Антон Емельянов, Сергей Савинов

Японская война. 1904

Глава 1

Тайное правило попаданцев: при появлении в другом времени погибший получает часть сил и умений того, кто его убил.

Санкт-Петербург, Россия, сегодня

Сегодня пятница, 9 февраля, а значит, мы снова собирались. Взрослые мужики, в бане, но без алкоголя, сидели и играли в реконструкцию сражений по правилам «Подземелий и Драконов». А что, очень ведь удобно! Показатели тех или иных отрядов сейчас не так уж и сложно оцифровать, мастер следит за общим ходом войны, ну а кубики добавляют элемент неожиданности, без которого никуда.

Сегодня у нас Первая мировая. Не в первый раз уже, но так только интереснее.

– Слава, твоя очередь, – позвал меня Мастер, и я выдвинул корпуса Самсонова и Ренненкампфа в Восточную Пруссию.

Да, в оригинале это не сработало, но сама идея-то хороша. Почти как е2-е4, которые ставят под удар центр поля и заставляют противника открываться, чтобы не допустить этого. Ну а дальше главное не зазеваться и не получить в ответ детский мат.

– Германия отвечает укреплением позиций у Гумбиненна и подготовкой 8-й армии Гинденбурга. – Сегодня за немцев играл Сашка Стрелков, только-только вернувшийся из Китая.

Десять лет его не было, с тех самых пор, как нас, еще совсем зеленых выпускников Военно-медицинской, накрыло «Градом» в Латакии. Помню, как пережимал ему руку и откачивал воздух из груди. Орал, что не дам сдохнуть – мы ведь с ним еще с садика вместе. Даже не сразу заметил, что самому досталось и… Так глупо вышло: небольшой осколок, все вытащили и обработали в тот же день, но где-то повредило нервы. В итоге руки дрожат, скальпель держать не получается – так и закончилась моя медицинская карьера.

– Франция все. Кто там дальше? – Гера предпочел скрыть свои действия за туманом войны. Он, кстати, не наш, не медицинский, а обычный армейский офицер. Таких со временем немало оказалось в компании, жаль, что нечасто получается собраться полным составом.

Боевые действия тем временем шли с переменным успехом. Я не смог закрепить успех в Пруссии, но и разбить себя не дал. Все-таки годы тренировок! Остальные тоже сохранили основные силы и пока не сильно отошли от оригинала, как это обычно и бывало в первый час. Ничего, скоро начнут раскрываться заготовленные сюрпризы, и станет интереснее. Вон, уже все передали Мастеру свои карточки с планами, пришла и моя очередь.

– Начинаю наступление на Австрийском фронте… – На самом деле я хотел не атаковать, а выманить армию Гинденбурга, и все зависело от того, купится Сашка или нет.

– Кстати, Слав, – пока повисла пауза, Гера вскинул свою чашку с чаем. – Слышали, что сегодня тебя официально взяли в Академию. Все пьем за нового профессора!

Меня принялись поздравлять.

– За профессора!

– За свою кафедру до сорока!

– За 5 лет в учаге, которые открыли двери в заведение получше!

– За парня, который никогда не бросал своих!

– За новые встречи в Африке!

Я слушал ребят, и в эти мгновения мне показалось, что даже вечно дрожащие пальцы начали меня слушаться. Только показалось.

– Спасибо, – я тоже поднял чашку. – Я, правда, еще не профессор и до своей кафедры, как до Китая, но… Обязательно прослежу, чтобы это изменилось!

– Обязательно! – Сашка присоединился последним, и его голос единственный прозвучал как будто фальшиво…

Когда мы закончили игру и начали расходиться, я ненадолго задержался, прихватив Сашку за рукав пальто. Да, мы очень давно не виделись, но что-то точно случилось, а так давно дружим… Если он рассчитывал, что я ничего не замечу и промолчу, то зря.

– Рассказывай, – приказал я, когда в предбаннике не осталось никого кроме нас.

– 90 баллов по TAS, проверялся в Бехтеревке на той неделе. На два больше, чем в прошлом месяце.

– Ты же писал в декабре, говорил, что держишься на границе 72! – выругался я. – Слишком быстро!

Сашка просто пожал плечами. Мол, да, у него алекситимия, но что такого. Единственный плюс болезни, из-за которой не испытываешь эмоций, в том, что она тебя не особо беспокоит. Мы так раньше шутили, но в глубине души всегда хотелось верить, что пронесет, получится разминуться. Но нет.

– Это из-за твоей работы в Китае? – спросил я. – Чем ты таким таинственным занимаешься, что даже намекнуть не можешь?

Сашка снова не успел ответить. Дверь в предбанник вылетела, словно пробка, и в небольшую комнату ворвались два боевика в шлемах, бронежилетах и без каких-либо опознавательных знаков. Короткие автоматы быстро начали поворачиваться в нашу сторону, но Сашка оказался еще быстрее. Из широкого рукава пальто выскочил пистолет, и четыре пули вонзились каждому из чужаков прямо в стык между шейной пластиной и шлемом.

Черт! Черт! Черт! Да что это творится!

– Ты спросил, чем я занимаюсь… Работаю наемным убийцей, – голос Сашки звучал все так же ровно, как и всегда. – Раньше не было поводов рассказывать. А теперь…

С улицы донесся топот множества ног. Сашка быстро склонился к ближайшему трупу, рядом с которым уже натекла красная липкая лужа, и бросил мне автомат. На нем тоже была кровь, но я никогда ее не боялся. Врач же, пусть и неудавшийся… Руки сами передернули затвор и проверили магазин. Словно мы снова на войне.

На самом деле у меня было много вопросов, но, когда к тебе врываются с оружием, даже дураку понятно, что сейчас не до них. Вдох-выдох, я вышел в центр комнаты, и в этот самый момент чужаки на машине снесли деревянный угол предбанника. В появившуюся дыру под прикрытием облака пыли ворвались новые боевики. Я успел увидеть, как еще два ствола начали поворачиваться в мою сторону, но так и не дошли до конца. Сашка оказался в разы быстрее: еще четыре выстрела, еще два трупа.

Кажется, он был очень хорошим наемным убийцей.

– Что дальше? – Мысленно я надеялся, что остальные наши не успели далеко уехать. А значит, и помощь позовут, и сами могут вмешаться.

– Дальше они уже будут знать, что их ждут. Значит, больше никакой спешки. Скорее всего, зальют все помещение газом и уже наверняка нас возьмут, – Сашка сменил обойму в пистолете и решительно двинулся ко мне.

– Связи нет… – Я проверил телефон: на нем не то что не было делений сети, он вообще не подавал признаков жизни. Действительно очень серьезные ребята.

– Прости, – я только услышал это слово и сразу дернулся, но Сашка оказался быстрее и успел воткнуть мне в шею шприц. Тело сразу повело.

– Что это?

– Поможет тебе заменить меня, – Сашка смотрел прямо перед собой.

– Где? – само вырвалось. Как будто это сейчас самый важный вопрос.

– В прошлом. Эти люди хотели отправить туда убийцу, меня, но я сбежал. Они считали, что смогут управлять мной словно роботом, вложить в голову свои мысли, но не учли кое-что важное. Да, я больше не могу чувствовать, но я всегда помнил – за мной должок. Да и в целом, разве это не смешно будет: в нужном месте и в нужное время окажется не убийца, а ты.

И это смешно? Я бы сейчас много чего мог сказать своему сошедшему с ума другу, но из-за вколотой гадости уже даже язык не шевелился. А тот пользовался случаем на полную.

– Доктор, наемник, учитель – мне показалось, что ты точно сломаешь все, что бы они ни хотели провернуть. Жаль, что из-за сыворотки ты не вспомнишь последний час, можно было бы дать тебе пару советов…

Сашка замер на полуслове, прислушиваясь к новым звукам с улицы, а потом быстро вскинул пистолет и разрядил его мне прямо в сердце. Подло… Лучше бы в голову бил, тогда я хотя бы ничего не почувствовал. А так тяжесть от невозможности пошевелиться сменилась болью, а потом сквозь темное марево я увидел, как к нам снова ворвались. На этот раз Сашка не успел выстрелить первым и упал прямо рядом со мной.

Темнота.

* * *

Два тела лежали на полу без движения, когда в серьезно пострадавшее помещение зашли два неприметных человека. Они как раз успели надеть специальные очки и увидеть, как серая дымка вырвалась из одного тела и начала затягиваться куда-то в пустоту.

– Доктора переносит, – заметил один из незнакомцев.

– Не только его, – добавил другой, вглядываясь в три ледяные искры, поднявшиеся из груди второго мертвеца. – Кажется, убийца решил не только сбежать от нас, но и расплатиться со старым другом.

Мгновение, и искры впитались в серую дымку и растворились вместе с ней.

– Значит, доктор окажется на месте с подарком. Даже с тремя подарками. Интересно, что именно ему досталось, и когда он об этом догадается?

Незнакомцы выждали еще минуту, а потом так же незаметно, как и пришли, исчезли из дома 9 дробь 2 по улице 1904 года.

* * *

– Вячеслав Григорьевич!

Молчу.

– Вячеслав Григорьевич!

Хотя чего молчу? Мое же имя.

– Вячеслав Григорьевич! Ну хватит, я же знаю, что вы бы не заснули в такой момент.

Открываю глаза. Неожиданно я оказался на лавочке в каком-то незнакомом коридоре, а надо мной склонилась дама в платье. Именно дама – такая монументальная, но при этом так ловко справляющаяся с каждым граммом своего тела, что ей это даже шло. Чуть позади офицер. Нет! Я каким-то образом опознал мундир – не военный, а гражданский. Я даже знаю имя этого молчуна: доктор Стелин.

Откуда?

– Вячеслав Григорьевич, – дама убедилась, что я открыл глаза, и продолжила ворковать: – Понимаю, что неправильно говорить подобные вещи офицеру после начала войны, но и молчать будет еще неправильнее. Я решила, что пора нам объясниться. Вам не стоит мне больше писать. Через два месяца мы с Виктором Семеновичем поженимся, и это станет совсем неприлично.

– Виктор Семенович? – на автомате переспросил я, а потом понял, что это тот самый доктор, который все так же молча следил за разговором со стороны.

– Да, его пригласили стать начальником одного из госпиталей Красного креста. Впрочем, вам это же неинтересно…

Дама упорхнула, скрипнув парой досок по пути, а до меня донесся новый голос.

– Тюфяк и тряпка!

Кажется, это в мой адрес… Обернулся. На меня с презрением смотрел хмурый офицер лет пятидесяти – кажется, штабс-капитан, если верить погонам. Наверно, оба разговора должны были меня задеть, но вместо этого я только пытался понять: что, черт подери, вообще происходит?

Почему тут все так странно одеты?! Почему я так странно одет?! О какой войне речь? Как я здесь очутился? И почему я больше не я – в огромном зеркале напротив отражалась совершенно чужая фигура. Лицо, мундир, движения – все было не моим. Я потер лоб, пытаясь сосредоточиться. Помню баню, как мы играли и… Дальше темнота, и вот я уже здесь.

– Вячеслав Григорьевич, заходите. Георгий Карлович ждет. – В раскрывшихся дубовых створках показался веснушчатый нос помощника командующего 1-м Сибирским корпусом генерала Штакельберга.

Информация всплывала постепенно, словно собравшиеся было упорхнуть воспоминания, которые неожиданно обнаружили, что еще кому-то нужны.

Я поднялся… Пока еще было ничего не понятно, но здравый смысл подсказывал, что кричать о странности ситуации было бы совершенно неуместно. Так что… Попробую делать то, что от меня ждут, а там разберемся… В кабинете у генерала стоял запах сигаретного дыма, и за этими облаками я не сразу заметил сидящего за столом крупного пожилого мужчину с щегольским пробором чуть ближе к правому виску.

– Ну что, Вячеслав Григорьевич, готовы снова послужить Отечеству? Помню вас, вы хорошо показали себя во время Боксерского восстания. Уверен, и сейчас проявите себя не хуже.

Комплимент? Кажется, не искренний. Но я все равно кивнул.

– Теперь к вашей просьбе, – генерал задумчиво подвинул поближе лист бумаги. – Понимаю, что вы бы хотели получить назначение в свой старый батальон, где вас все знают, но… Вы же давно просили меня о повышении. У себя полк предложить вам не могу, а вот у Михаила Ивановича во 2-м Сибирском есть место, и он как раз просил меня поделиться толковым офицером. Покажете себя и, уверен, сможете наконец вырасти в настоящие полковники.[1]

Штакельберг замолчал, ожидая моей реакции.

Я тоже молчал. Начавшаяся было паника сменилась ледяным спокойствием. Как будто чужим, но так было намного проще.

Итак, то, что я попал на Русско-японскую войну, уже понятно. Если «до» было Боксерское восстание, а «сейчас» передо мной сидит барон Штакельберг, формируются Сибирские полки и открываются госпитали Красного креста, то что еще это может быть? Также было очевидно и то, что на самом деле толковым офицером меня никто не считает. После того, как на меня смотрели та дамочка, врач и незнакомый капитан, вывод один: местный я – это обуза, от которой очень хотят избавиться. Но которая никуда не хочет убираться. И вроде бы я уже решил держаться старой линии и не высовываться, вот только…

В старом батальоне, где меня все знают, могут вылезти проблемы. В новом же просто начну все с чистого листа, да и повышение никогда лишним не будет. Полковник без всяких «под» в начале, свой полк, где будет не один, а сразу четыре батальона. Много? Это ведь не игрушки, а жизни людей… С другой стороны, войну я хоть немного, но видел, совсем уж глупых ошибок не допущу. А еще у меня будет свой штаб, командиры этих самых батальонов – еще четыре подполковника; ротные – целых шестнадцать капитанов. И ведь пока они все вместе вполне справляются и без моего участия.

Так что вряд ли я что-то испорчу. Скорее, с моими воспоминаниями об этой войне, с тем опытом, что был накоплен за век после нее – наоборот, принесу пользу. И я хочу этого. Не знаю, как я тут оказался, не знаю почему, но я хочу быть полезным! Всегда таким был, а тут… Возможность изменить один из самых позорных периодов в истории России – кто же от такого откажется.

– Есть, ваше превосходительство, – я вытянулся по струнке. И руку к фуражке приложил – кажется, поздновато, но от старого меня многого и не ждали.

– Вот и ладно, – Штакельберг заулыбался. – Тогда не тяните. Мы как раз собрали пополнение для полкового госпиталя, да и первые мобилизованные начали прибывать, так что захватите их с собой. На поезд, и вперед. 2-й Сибирский уже собирается у Фынхуанчена, прикроете реку Ялу. Чтобы из Кореи ни одна мышь не проскочила!

Значит, первое сухопутное сражение с японцами на этой войне…

А еще медики. Точно, судьба!

Россия и Япония, начало ХХ века

Прежде чем мы полностью погрузимся в историю, хочется в пару мазков нарисовать картину того, в каком виде Россия и Япония подходили к этой войне.

Век мира, прогресса и человеческого разума. Так родившиеся в XIX веке называли век двадцатый. И если кто-то поднимал тему возможной большой войны, то ему только понимающе улыбались в ответ и рассказывали, что теперь подобное уже невозможно. Точно не с теми ужасами и смертями, что могло принести современное оружие[2]. Тем не менее, когда в Капской колонии нашли алмазы, Британия без долгих раздумий объявила бурам войну. Естественно, не ради прибыли, а ради уничтожения рабовладельческого режима, но… Тут, смотря каким газетам мы будем верить.

Впрочем, оставим пока Африку и перенесемся в Азию, чтобы заранее изучить карту грядущих событий. Все мы читали про подвиг крейсера «Варяг», как его с «Корейцем» зажали в Чемульпо, и он не сдался, приняв свой последний бой. А что это за город такой Чемульпо? Вроде бы не слышно сейчас такого названия – и да, теперь это просто порт Сеула, столицы Южной Кореи. Опустимся чуть ниже, до самого края корейского полуострова, и тут будет еще одно знакомое название. Цусима – Цусимский пролив, но до него мы доберемся только через год. Теперь левее. Слева от Кореи есть еще один полуостров, Квантунский, и на самом его юге две бухты. Одна узкая, туда корабли могут зайти только во время прилива – это Порт-Артур. А вторая побольше, пошире – здесь Сергей Юльевич Витте строил и развивал коммерческий порт Дальний.

Вся эта территория была взята Россией в аренду у Китая на 25 лет – традиция, которой в то время не пренебрегала ни одна серьезная страна. Так с другой стороны Желтого моря стояли английский Вейхайвей и немецкий Циндао. Чуть южнее был французский Индокитай, а восточнее американские Филиппины… Но пока оставим наших и японских союзников в покое и вернемся к карте грядущей войны. В 1898 году Николай II принял решение о том, чтобы спрямить строящийся Транссиб через Маньчжурию. Так появился центральный город новой железной дороги – Харбин, от которого шло две ветки. Одна направо к Владивостоку, вторая вниз, через Мукден к тем самым Порт-Артуру и Дальнему.

Теперь, когда мы примерно представили, что где находится, можно вспомнить и про политику. В Японии в 1868 году прошла реставрация Мейдзи, когда власть от сегунов вернулась императору, а тот объявил в стране самую настоящую промышленную революцию. Вышло жестко, кроваво, но Япония подавила все восстания, расстреляла всех, кто был против, и справилась. А потом, следуя клятве пяти пунктов, начала старательно перенимать себе все лучшее, что видела в других странах. Увы, собственных ресурсов для такого развития у нее не было, поэтому вполне ожидаемо она обратила взор на ближайших соседей.

Захват Кореи, а потом и части Китая привели к вмешательству европейских держав. Россия, Франция и Германия надавили, и Японии пришлось отказаться от новых территорий. Корея осталась условно нейтральной, Ляодун с Квантунским полуостровом вернулся Китаю, но все же японцы получили огромную контрибуцию, и это позволило им начать подготовку к новому витку войны. Естественно, с Россией, которая, по общественному мнению Страны восходящего солнца, украла честную победу, а потом еще и сама обосновалось в их честно захваченном Порт-Артуре.

На китайские деньги Япония начала закупать самые современные корабли и, главное, строить под них инфраструктуру, чтобы в случае чего ремонтировать свои крейсеры, миноносцы и даже броненосцы в самые короткие сроки. Также ей удалось заключить соглашение с Англией. Не совсем союзное: англичане не обещали никакой прямой помощи, только проследить, чтобы в будущую войну не вмешивалась никакая третья сторона. И Япония продолжила готовиться, причем не только технически, но и морально.

Это может показаться странным, но все начальное образование того времени финансировалось даже не столько ради подготовки кадров, сколько чтобы эти кадры знали, за что они будут сражаться и умирать. И это сработало. Япония получила качественный флот, натаскала достаточное количество офицеров и, главное, подготовила нацию к мобилизации. Сто тысяч разворачивались за считаные месяцы, двести за полгода. За год можно было подтянуть до 400 тысяч второй очереди. Совсем не то, чего ожидала от своего небольшого и дикого соседа Российская империя.

Кстати, теперь можно и о ней. Иногда принято считать, что под рукой последнего Романова уже тогда все было прям катастрофически плохо, но сразу приведем пару цифр для понимания ситуации. Цифры в отличие от их интерпретации не лгут. Итак, золотой запас русского государственного банка на 1904 год составлял 882 миллиона рублей, ими было обеспечено 580 миллионов кредитных билетов. В Японии – тут для простоты счета стоит принять, что иена в то время была почти равна рублю – золотой запас составлял всего 112 миллионов, которые обеспечивали 198 миллионов кредитных билетов[3]. То есть не только объем, но и запас прочности в экономике был кардинально на разном уровне, однако это вовсе не означало, что проблем у России не было.

Они были, и имя им – Франция. С начала 1890-х, почти сразу как отошел от своих дел Бисмарк, Россия переключилась с союза с Германией на родину Наполеона. Сначала неуверенно, но точки соприкосновения были найдены, и на восток хлынули французские капиталы. Вроде бы неплохо. Как Япония совершила последнее перевооружение за счет китайских репараций и англо-американских кредитов, так Россия провела свою промышленную революцию за счет Франции. Но у всего была цена – и наша цена, это та стратегия, к которой мы оказались привязаны на долгие годы вперед.

Продуманный и расписанный генералом Обручевым план предполагал, что 80 процентов своей армии Россия должна держать на западной границе, чтобы в случае нападения Германии на Францию максимально быстро провести мобилизацию и сокрушить врага в спину. Многое приносилось в жертву необходимости и, главное, скорости этого удара. Восток же считался тихим задним двором империи, собственно, так и было долгое время, что позволяло России, несмотря на ее размеры, вести активную европейскую политику…

Но вот проснулась Япония, будущая война ни для кого не была сюрпризом, ее ждали еще с 1903 года, но, несмотря ни на что, ни один даже второстепенный западный полк не был переведен на восток. Почти до конца 1904-го все подкрепления, что отправлялись в Харбин, а оттуда в Мукден и дальше, были из второй очереди мобилизации, немного разбавленной добровольцами. То есть с одной стороны были взрослые мужчины с широким набором болячек, которым было что терять, да юноши с пылающими взглядами, которые считали, что они приехали на подвиг, а не окопы рыть… А с другой молодые и сильные японцы, которых тренировали лучшие немецкие инструкторы.

Да, несмотря на финансовую дружбу с Англией и Северо-Американскими Штатами, Япония считала, что в войне на суше стоит учиться именно у Германии. И именно в работах Мольтке и Шлихтинга японские генералы черпали свое вдохновение. Яростный натиск, широкий охват фронта, создание угрозы флангам и желательно тылу. Все при поддержке артиллерии: за каждым полком шла своя батарея пушек Арисаки[4], а сзади прикрывали сведенные в кулаки немецкие гаубицы, умеющие класть снаряды точно в цель прямо с закрытых позиций.

У России, впрочем, было чем ответить. Своя стратегическая школа: Леер и Куропаткин[5]. Своя артиллерия: новые трехдюймовки работали без отката, их не нужно было наводить на цель заново и поэтому они могли стрелять не 2–3, а 10–15 раз в минуту. А вот в чем мы точно отставали, так это в количестве подготовленных офицеров нижнего и среднего уровня. Первые полки, развернувшиеся, чтобы встретить врага в 1904 году, иногда имели до 40 процентов штата.

Но это только военные неприятности, были и гражданские. Конфликт между Николаем II и кабинетом министров, а также революционные настроения, в которые многие хотели бы вложиться. Уже ездил по Европе японский полковник Акаси, рассылая письма и надежных людей, чтобы собрать большую часть российской оппозиции на Парижскую конференцию. Ее итоги и уровень влияния на события 1905 года можно обсуждать, но отметим как факт. Эсеры во главе с Черновым и Азефом – приехали, «Союз освобождения» во главе с Милюковым и Струве – приехали, национальные партии – тоже были, РСДРП – отказались от участия.

И последнее… Раз уж главному герою достался не только полк, но и отряд медиков, расскажем пару слов про военно-полевую хирургию на начало войны. Первое, она точно была и точно шагнула далеко вперед со времен Ларрея, когда самым верным средством спасения жизней после сражения считалось провести как можно больше ампутаций.

Были прорывы. Идеи Пирогова о бережном лечении и сортировке раненых, развитие обезболивания или обработка инструментов паром Бергмана. Были и неудачи. Например, попытки переливания крови раз за разом заканчивались провалами. И ведь как давно люди пытались это сделать. Еще в Древнем Египте раненых поили кровью баранов, в средние века эту же кровь баранов пытались переливать прямо в вены. Естественно, неудачно. После даже родилась шутка, что для такого переливания нужно три барана. Тот, у кого возьмут кровь, тот, кому ее перельют, и тот, кто будет это делать. В XIX веке от баранов перешли к людям, но в 9 случаях из 10 пациенты все равно умирали, и никто не мог понять почему.

И вот в 1900 году Карл Ландштайнер открыл группы крови. Кажется, уже совсем близко, сейчас все изменится, но нет. Очень авторитетный после прошлых своих открытий Бергман сказал, что это чушь и невозможно, и ему поверили. Тем более, что после Англо-бурской войны это казалось не таким уж и важным. Переход армий на меньшие калибры винтовок, средняя дистанция боя, которую буры навязали англичанам, ну и сухой климат Южной Африки – все вместе это привело к тому, что большая часть ран, полученных на той последней большой войне, заживала при минимальной обработке и без всяких нагноений.

Единицы говорили, что это просто случайность, но большинство врачей начала XX века были оптимистами, и они дружно нарекли пулю гуманным оружием и приказали официально считать, что огнестрельное ранение по умолчанию теперь чистое и неинфицированное. Увы, микробы и бактерии не обращают внимания ни на мундиры, ни на авторитет тех, кто подписывает такие вот бумаги. До 1915 года, когда во всеуслышание будет сказано, что все, чему мы вас учили – это ошибка, оставалось 11 лет.

И вот… 9 февраля 1904 года японская эскадра напала на русский флот на внешнем рейде Порт-Артура: торпедная атака вывела из строя два из семи эскадренных броненосцев, «Ретвизан» и «Цесаревич», также досталось и крейсеру «Паллада». Все три корабля чудом не утонули, надолго встали на ремонт, и теперь сил русского флота стало недостаточно, чтобы помешать высадке японцев в Корее.

Война на суше оказалась неизбежна, а значит, можно начинать.

Глава 2

Харбин, Маньчжурия, 1904 год

Я вышел из дома генерала и неожиданно обнаружил, что очутился на вокзале. Не то чтобы генерал именно там и сидел, просто Харбин, казалось, целиком состоял из эшелонов. Куда ни посмотри, всюду вагоны – на основных путях, на запасных… И постоянно кто-то кричал и махал руками, пытаясь хоть немного управлять этим хаосом.

– Ну что, как хотели, останетесь в тылу с 1-м Сибирским? – Вслед за мной на улицу вышел тот самый штабс-капитан, обозвавший меня тряпкой.

Опять без всякого учета местного этикета и разницы в наших званиях. Неудивительно, что в свои пятьдесят он все еще в таком низком чине.

– А вы на фронт? – В этот момент я был готов поставить зуб на то, что судьба – та еще стерва.

– Конечно, – капитан гордо вскинул голову. – Уже сегодня уезжаю в 22-й стрелковый, буду ждать японцев в первых рядах на Ялу.

Так и есть! 22-й стрелковый – это мой новый полк, а этот капитан, получается, теперь тоже у меня в подчинении. Что ж, тогда он-то мне и поможет разобраться в особенностях моей репутации, а заодно и по городу проведет.

– Похвальный энтузиазм, – я на мгновение отвлекся на громкий гудок. Где-то к перрону подходил очередной паровоз. – Тогда позвольте и мне рассказать о своих планах. Как вы сказали, уже сегодня уезжаете в свой 22-й стрелковый? На реку Ялу-Цзян? Так я тоже!

– Не может быть…

– Может, – я широко улыбнулся. – А теперь, раз мы с этим разобрались, поможете своему начальнику разобраться и с другими местными делами?

Если честно, я не думал, что случайный, пусть и дерзкий штабс-капитан окажется в курсе всего, что должен знать полковник на моем месте, но новый знакомый удивил. Сначала уверенно составив план прогулки по Харбину с учетом посещения всех необходимых чиновников, а потом рассказав свою историю. Как оказалось, мы действительно пересекались раньше. В 1900 году во время подавления Боксерского восстания – местный я командовал ротой, а вот Александр Александрович Хорунженков щеголял погонами с двумя полосками.

– То есть вас разжаловали из полковников? – уточнил я.

– Не знаете? – Хорунженков искренне удивился, после чего просветил меня.

Про восстание ихэтуаней, то есть боксеров, я, конечно, слышал, но, как оказалось, не знал довольно много деталей… Китай уже несколько десятилетий рвали на части европейские страны, а тут еще несколько засушливых лет, наводнение, погубившее урожай во всей долине Хуанхэ. Голод стал последней каплей, и народ поднялся, собираясь в отряды и называя себя воинами справедливости. Или же цюань – кулаками. Ну, а дальше логическая цепочка: кулаки – бокс – восстание боксеров. Название, которое имеет мало отношения к реальности, но зато на страницах газет звучит понятно и красиво.

Восстание разрасталось и охватило столицу. Толпы людей под лозунгом «Китай для китайцев» окружили посольский квартал, и европейские державы организовали коалицию, чтобы защитить своих людей и вложения. Россия сначала пыталась держаться в стороне, сосредоточив войска только в охранной зоне железной дороги, но потом все же включилась на полную, и именно под командованием нашего генерала Линевича был взят и сожжен Пекин.

Очень быстро, очень эффектно и без всякой жалости.

– Я – офицер и выполнил приказ, но потом высказал генералу все, что о нем думаю. И да, я до сих пор считаю, что был прав, – Александр Александрович словно смотрел в пустоту перед собой. – Вы бы видели, сколько тогда погибло народу… И мы даже не взяли на себя ответственность, наоборот, выставили Китаю счет за поврежденное имущество и затраты на подавление восстания.

– Вам так жалко китайцев? – спросил я.

– Вы тоже не понимаете, – капитан махнул рукой.

– Так расскажите, – мне на самом деле было интересно.

– А все просто. В тот день мы могли сохранить, но потеряли Китай. Все те успехи, которых мы добились за десятилетия до этого, были растоптаны ради того, чтобы подчинить себе Маньчжурию. И то от контроля над ней потом пришлось отказаться, чтобы не злить наших якобы союзников из Европы.

– Все равно не понимаю… – Я обвел руками улицу. В Харбине было немало русских, но еще больше было китайцев. Грузчики, торговцы, простые горожане – они были везде, шевелились, работали, словно трудолюбивые муравьи. – Вот же он, Китай.

– Люди остались, а страна нет, – Хорунженков гнул свою линию. – Раньше у нас был союз с Китаем, когда мы могли решать вопросы вместе с Пекином: поддерживать его и рассчитывать на его поддержку. А после 1901-го мы всего лишь обсуждаем судьбу Китая. И не с ним, а с Германией, Англией и Японией. Понимаете разницу?

– Понимаю. Поэтому вы поругались с генералом? За это вас разжаловали?

– Если бы за это, было бы не так обидно, – Хорунженков даже смутился. – А так напился и дал паре человек в морду. В неудачное время, в неудачном месте и в неудачные морды.

– И с тех пор вы штабс-капитан?

– Разжаловали меня в рядовые, – на этот раз улыбка на лице офицера получилась злой. – Потом пришлось постараться, чтобы подрасти в чинах, но повезло, мир случился не сразу. А теперь еще и японцы подошли… Точно можно будет еще хотя бы пару раз отличиться для нормальной пенсии.

Я невольно поразился такому оптимизму. Когда-то читал «Войну и мир» и думал, что Федор Долохов, которого несколько раз отправляли в рядовые и который снова раз за разом получал офицерский чин – это просто придумка Льва Николаевича. Но нет, реальный человек, которых немало. И сейчас похожий реальный человек шел рядом со мной и уже молча бросал хмурые взгляды в мою сторону.

– Думаете, не помешаю ли я вашим планам? – спросил я.

– Наслышан о вашем самодурстве, – капитан не стал ничего скрывать. – Всех гоняете на следование уставам, медиков во время восстания заставляли по пять раз за день переставлять госпиталь, чтобы тот был точно в пяти километрах от первой линии. Или та ваша знаменитая атака, когда после прямого приказа вы вывели вперед только одну роту из четырех, ничего не добились и откатились назад… Повезло, что в прошлую войну китайцы не умели пользоваться подобными ошибками, но будут ли японцы к вам столь же благосклонны?

Да, и такие офицеры в это время тоже были.

– Я считаю, что японцы в разы опаснее. И что эта война будет очень тяжелой. Поэтому и мне, и вам тоже придется показать все, на что мы способны.

– Паникуете? Новая грань вашего таланта? И все же не стоит врага и переоценивать. У Японии есть опыт войны с Китаем – да, но у них нет опыта сражения с первоклассными европейскими армиями. Какое бы оружие ни закупили самураи, все проблемы оно не решит.

– И тут бы я с вами тоже согласился, но… Разве мы с вами первоклассные европейские войска? Даже основные части потянут разве что на второй класс, а те, что подъезжают на пополнение, и вовсе не выше третьего.

Хорунженков задумался, и в этот момент мы добрались до комплекса армейских складов. Десятки ангаров среди железнодорожных путей, между которыми сновали тысячи носильщиков, разгружая одни составы и нагружая другие. Я бы в этом хаосе потерялся, а вот капитан каким-то чудом не только сориентировался, но и мгновенно нашел нужного интенданта.

– 22-й стрелковый? – Тот сверился с какими-то своими бумагами. – У вас почти полный штат на месте, так что…

Интендант попытался раствориться, но тут уже я его удержал.

– Давайте все же пройдемся по всем пунктам. Оружие?

– С запасом для развертывания на месте.

– Снаряды, порох…

– В вашем полку нет артиллерии.

– А что может быть?

– Есть пулемет Максима, но я его вам не дам.

– Правильно, потому что дадите два, – я закусил удила.

– Не дам! – Интендант угрожающе завращал глазами, а у меня словно тумблер переключили, и остались только ледяное спокойствие и жажда крови.

– Не дадите? Приду к вам вечером домой и пущу пулю в лоб. Скажу, хунхузы! А даже если мне не поверят, вам разве легче будет?

Капитан Хорунженков в этот момент только рот открыл и, видимо, хотел что-то возразить, но его бунтарский дух победил дворянское воспитание. И правильно: пусть знает, что не только он умеет грубить.

– Как вы смеете мне угрожать? – Интендант тоже растерялся. Сейчас бы ему развернуться да уйти, и, ясное дело, не стал бы я его выслеживать. Ну ладно, выследил бы, но только чтобы морду набить. Но, кажется, повелитель складов и армейских припасов подумал совсем в другом направлении. – Вы из этих? Эсеров?

Кажется, он нашел для себя объяснение моему поведению и от этого еще больше испугался.

– Я из тех, кому нужно два пулемета. Для русской армии.

– Хорошо.

– И запас патронов.

– Будет.

– Что насчет зимней одежды?

– У вас есть по штату на месте…

– А у вас? – я на ходу прервал начавшего приходить в себя интенданта.

– Могу выделить тысячу шинелей.

– Еще нужны запасные клинья для палаток, пропитки и сапоги, – вмешался Хорунженков.

– Нужны, – согласился я, и интендант закивал.

– Все положат в ваши вагоны, только вам потесниться придется. Вещи я выделю, но вот расширить сам состав никак не получится. И так грузим каждый паровоз по максимуму.

– Хорошо, только пусть печки поставят, – согласился капитан.

– А теперь обсудим медицину, – продолжил я. – Что можете предложить по ней?

– Лекарства и перевязочный материал по норме отгружены вместе со штатом для вашего нового полевого госпиталя.

– А телеги для перевозки раненых? Носилки? Может быть, какая-то техника?

После моих вопросов интендант побледнел, но в итоге мы все равно договорились. Он остался цел, а мой полк получил штатные линейки – это такие медицинские повозки для раненых, – паровую машину для стерилизации, ледяную для аптеки и даже рентген-аппарат с генератором и запасом топлива. Последний полагался только на корпус, но во 2-м Сибирском его еще ни у кого не было, так что почему бы не начать с меня.

В общем, я остался доволен. Хорунженков тоже, хотя как бы я его ни расспрашивал «почему», он старательно уходил от ответа.

* * *

Штабс-капитан уже думал, кого попросить о переводе, когда полковник Макаров его удивил. Он-то всегда считал этого тридцатилетнего балбеса тряпкой – как можно быть офицером и не добиться уважения ни от своих солдат, ни от своих женщин? Но сегодня все было как-то не так… Сначала согласие отправиться на передовую, потом угрозы интенданту! А ведь окажись на месте того кто похрабрее, и можно было бы легко доиграться до каторги. Но во взгляде Вячеслава Григорьевича в тот момент мелькнул такой холод, что и сам капитан поверил – этот может убить. Более того, уже убивал и не раз. Вот интендант и сломался.

Впрочем, не это поразило штабс-капитана, а то, что старый Макаров выбил бы из поплывшего чиновника лучший офицерский припас, да и все, но новый о себе даже не подумал. Намеки на самовары, на нормальный пистолет вместо нагана или даже на настоящий английский стек – пропустил мимо ушей. Словно плевать ему на такие мелочи. Зато как на него смотрели будущие медики полка. Один врач, аптекарь, пять фельдшеров, шесть прикрепленных к ним носильщиков.

До них, оказывается, уже успели дойти слухи, кто будет ими командовать, но вместо самодура к ним пришел человек, который раздобыл все, что нужно для работы. А когда один из фельдшеров пожаловался, что не хватает индивидуальных перевязочных пакетов и первичных повязок, то не стал ругаться, а просто еще раз сходил к своему знакомому интенданту. И все появилось, даже с запасом.

Новенькие солдаты, почти двадцать человек, которые поехали с ними в двух забитых припасами отопленных товарных вагонах, еще не понимали, как им повезло. А вот Хорунженков думал, скажется ли эта житейская сноровка, неожиданно проснувшаяся в Макарове, еще и в военных делах. Или как озарение – прогорит и потухнет, оставив после себя только тяжелый смрад.

* * *

В вагоне воняло.

Печки, которые так заботливо затопил штабс-капитан, конечно, грели, но вот в дровах было много сырости и гнили, так что приходилось мириться с платой за здоровье. Именно за здоровье, потому что холод и сырость – это одни из наших главных врагов на войне. И пусть я не настоящий офицер, но уж проследить за тем, чтобы мои солдаты были здоровы, готовы к бою и не гибли из-за глупостей, которые так легко исправить, я точно смогу!

Вот и сейчас я сидел, рассматривая индивидуальный перевязочный пакет. Думал, что это более поздняя придумка, но, как оказалось, его разработал профессор Вельяминов еще в 1885 году, в 1887-м он поступил на оснащение армии, и вот, как признался мой новый знакомый интендант, на складах их сейчас больше трех миллионов. Поэтому я не стал скромничать и взял с запасом, не по одному на солдата, как положено по штату, а по пять. Война-то будет долгая, и даже этого еще окажется мало.

Продолжая размышлять, я разобрал один набор, чтобы изучить его получше. Пропитанная чем-то для защиты от влаги сумка, внутри бинт и ватные повязки. Все замотано и стерилизовано карболовым паром. Очень хорошо, а то попал бы лет на пятьдесят раньше, и пришлось бы пользоваться корпией. Кусочками надерганной ткани, мягкими, грязными и совершенно не выполняющими свою главную функцию.

– А что вы так смотрите на вату? – Ко мне подсел доктор Шевелев.

Руслан Олегович еще недавно держал свою практику в Тобольске, но вот попал в первый призыв и отправился на фронт.

– Удивляюсь… – честно признался я. – Сколько веков люди прикладывали к ранам все подряд, пока не нашелся человек, который задумался, а как правильно это должно работать. И вот теперь мы знаем, что повязка должна быть гигроскопична.

– Что? – доктор попробовал перевести латинские корни. – Влажность и наблюдение?

– Почти, – кивнул я. – Смысл повязки – высасывать и выводить из раны гной и грязь. Промокла, перестала – меняем.

– Кажется, я понял, вы читали книги Пирогова и Пелехина, – закивал он. – Но уже давно появилась более современная теория Бергмана. И тот же пакет Эсмарха, который скопировал наш Вельяминов, на ней и строится. Нужно не просто перевязать, чтобы повязка вытянула гной из раны, но, прежде всего, не допустить попадания в рану новой заразы. Некоторые для плотности рекомендуют, кстати, использовать как внешний слой саму сумку с ее плотными стенками, и я склоняюсь к тому, чтобы попробовать именно эту методику.

Доктор говорил медленно, словно сомневаясь, что я смогу его правильно понять.

А я думал о том, сколько людей погибнет в эту и следующую войны из-за таких вот окклюзионных повязок, которые фактически запирают рану. Нет, при ранении в грудь, когда нужно перекрыть лишний ток воздуха в легкие, спасение будет только в ней. И то нужно оставлять клапан… Но во всех остальных случаях такой подход только гарантированно приведет к сепсису, и ничему больше.

– Что ж, я вас услышал, и после завершения войны вы можете придерживаться любой теории, какой хотите, но в моем полку будем делать повязки по Пирогову. Никакого запечатывания, а еще…

В этот момент я закончил разматывать бинт. Почти два метра, и марлевые повязки с ватой лежали внутри него – то есть, чтобы на поле боя до них добраться, надо будет сначала все раскрутить, а потом еще и постараться не уронить… Тот еще подвиг под выстрелами или если ты истекаешь кровью.

Доктор попытался возмутиться, но в этот момент поезд резко затормозил… Штабс-капитан тут же подбежал к окну, что-то разглядывая, а потом разом прыгнул обратно и метнулся к козлам, где стояли наши винтовки.

– Ловите, Вячеслав Григорьевич, – кинул он мне мосинку, и в этот момент по стенкам вагона застучали пули.

– Хунхузы! Часть дороги разобрали! – долетел с улицы чей-то крик, а мои руки неожиданно твердо сжали деревянный приклад.

Словно и тысячи раз до этого, я поднял ствол, ловя баланс и проверяя линию прицела. И ведь никогда особо не увлекался огнестрелом, но откуда-то изнутри пришло понимание, что винтовка хорошая. Пуля крупная, внутри бездымный порох, которого положено гораздо больше, чем в современном оружии, так что попасть в цель будет совсем не сложно. Возможно, раз-другой промажу, пока пристреливаюсь, но потом…

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение, и в этот момент крики снаружи сменились дружным ура. Хунхузы поняли, что на нашем поезде перевозят не только грузы, но и солдат, и решили отступить от греха подальше. Такие они, эти «краснобородые»[6]: как и все бандиты, предпочитают добычу, которая не сможет ответить. И только я позволил себе выдохнуть, как рядом раздался стон. Это доктор Шевелев, успев вскочить, чтобы сделать что-то важное, словил пулю. И теперь из дырки посредине бедра тугими упругими толчками вырывались струи ярко-алой крови.

– Сейчас-сейчас, – один из фельдшеров первым пришел в себя и бросился к раненому, разрывая перевязочный пакет и пытаясь силой запихнуть в рану сразу все, что там было.

Тампонирование. Очень даже разумно.

– Бесполезно, – Шевелев безучастно посмотрел вниз, даже не пытаясь ничего сделать. Сразу понятно – шок. Не тот, когда ты чем-то удивлен, а когда организм попадает в стрессовые условия и врубает и вырубает все что только можно, чтобы выжить.

– Ничего, остановим кровь, и все будет хорошо, – фельдшер, еще совсем молодой парень, повторял одно и то же трясущимися губами.

– Бесполезно, – Шевелев словно лекцию читал. – Это артерия, бинтом кровь из нее не остановить. А даже если и сможете, то это ампутация… – тут он посмотрел на меня. – А как писал ваш любимый Пирогов, после ампутаций выше бедра не выживают. Это факт, подтвержденный всеми войнами XIX века.

Доктор умирал, а я стоял в ступоре, и меня трясло. Такой красивый был, умный, так храбро спорил с интендантами. Мечтал, что и как смогу изменить. А стоило случиться чему-то действительно серьезному, так снова? Руки дрожат, мозг трясется – ничего не можешь сделать, да, Славик? Я смотрел на доктора и видел того солдата из 2015-го, которому уже не смог помочь из-за отнявшихся рук… А кровь продолжала течь. Уже медленнее из-за неуклюжих действий того фельдшера, но все равно. В инструкциях Минздрава пишут, что оказать помощь после ранения в артерию нужно в течение минуты. Но это там, где есть антибиотики и переливание крови, а здесь? Пятнадцать секунд, и, пожалуй, все…

– Отче наш… – еще один фельдшер перекрестился и начал читать молитву.

И вот тут я не выдержал! Сдаваться? Сдаваться, когда человек еще жив? Когда я снова что-то могу сделать? Ведь могу же?

Не дождетесь!

– Жгут! – рявкнул я, и начавший молиться фельдшер вздрогнул. А потом сорвался с места и закопался в своих вещах.

Глава 3

Жопа, жопа, жопа! Это я не ругаюсь, это вбитый уже на уровне рефлексов алгоритм действий. У натовцев это march, у моих новых коллег в будущем кулак-барин, но для меня навсегда осталась только жопа. Это все, если что, аббревиатуры. Ж – жгут, О – обезбол, П – перевязка, А – авто для эвакуации. Все вместе – жопа.

– Вот! – Фельдшер тем временем вернулся, сжимая полутораметровую кожаную ленту.

Коротковато, но что есть.

Подсев к Шевелеву, я немного поднял раненую ногу. Мелочь, но мы сейчас будем полностью блокировать кровоток, и чем больше крови вернется к сердцу, тем лучше. Теперь прижать жгут – прямо через одежду, чтобы не повредить ткани. Один оборот, второй – на третий мне уже не хватало длины, но кровь остановилась. Бросив взгляд на часы, я, опять же, по привычке черкнул найденным в кармане карандашом время.

– Зачем? – выдохнул Шевелев, глядя на выведенные на коже цифры.

– Чтобы держать не больше часа, – ответил я. – Затянешь – нога начнет умирать. Поэтому будем следить за временем и каждый час ослаблять повязку, чтобы напитать ткани кислородом.

– Все равно бессмысленно!

– Ничего, продержим до Ляояна, – я вспомнил карту. – Там армейский госпиталь.

– Я же говорил, ампутация ноги так высоко – верная смерть.

– Так без ампутации! – я начал злиться. – Зашьют тебе артерию, и все.

– Зашьют? Кто?

И сказано это было с такой усмешкой и болью, что я как-то сразу все понял. В этом времени еще не только не умеют жгут накладывать – даже в начале Первой мировой шли споры, а не стоит ли вообще от него отказаться – но и до сосудистых швов тоже не добрались. Вернее, тот же Каррель открыл и показал свой шов еще в 1902-м, но вот до его признания еще лет десять. Про другие способы и говорить нет смысла.

Или есть? Я посмотрел на свои руки – они не дрожали.

– Вы знаете, что делать? – капитан Хорунженков, все это время удивленно следивший за моими действиями, не выдержал.

– Знаю, но… практики давно не было. Вообще не было, – поправился я. – А если я ошибусь, доктор умрет.

– Если вы ничего не сделаете, он точно умрет, – капитан пожал плечами. – Так что… С чем вам помочь?

И так просто он это сказал: если я – именно я – ничего не сделаю, он умрет. Тогда… Я окинул взглядом вагон – стерилизовать тут все перед операцией нереально, да и не нужно. Мы же стоим.

– На носилки его, те, что с ножками, и на улицу. Соберите вокруг них палатку и все внутри продезинфицируйте, – начал я, и народ засуетился. Вот и пригодилась паровая машина для карболовой кислоты.

– Ты! – я поймал за плечо фельдшера, что нашел жгут. – Как тебя зовут?

– Илья! Илья Генрихович Короленко!

– Короленко! – я кивнул. – Найди мне у кого-нибудь иглы для абдоминальных… для операций на желудке. Может, не у нас, а у кого-то в соседних вагонах будет.

– У меня есть, – успел подать голос Шевелев, которого как раз перекладывали на носилки.

Короленко тут же закопался в его вещи, нашел нужный футляр из красиво отделанного красного дерева, и я внимательно изучил его содержимое. Во-первых, иглы были уже хотя бы изогнутыми, а не прямыми. Хорошо! Во-вторых, толщина – даже не такая большая, как я опасался. Еще лучше! Значит, угадал, попросив набор именно для абдоминальных операций, которые в это время считались верхом науки. В-третьих, даже кончики игл были немного закругленными, чтобы не сильно травмировать ткани. Вообще прекрасно. Единственный минус – нитка отдельно, значит, придется ее продевать и делать проколы чуть шире, чем хотелось бы.

– Господин полковник, что тут происходит? – Кто-то из поездного начальства, отвечающий за охрану, заметил нашу активность и оперативно заявился наводить порядок. – Срочно прикажите своим людям вернуться в вагон. Пути восстановят меньше чем через два часа, и мы продолжим путь.

– Вот эти два часа мне и понадобятся, – я спрыгнул с края вагона, прямо на ходу погружаясь в пучину ледяного спокойствия. – И чем загонять людей в поезд, капитан, – я оценил погоны своего собеседника, – лучше поставьте вокруг посты и отправьте разъезды, чтобы нас снова не расстреляли как в тире. Или вы забыли, что положено делать в такой ситуации?

Незнакомый капитан несколько долгих секунд играл кадыком, словно раздумывая, подсказать мне, куда идти, или не стоит. Но почему-то не решился. Запоздало пришло понимание, что при железной дороге достаточно аристократов, которые в любом звании могут устроить неприятности. Но капитан промолчал: как будто увидел что-то еще более опасное и решил не ввязываться. Опасное… И ведь я никогда таким не был. И Макаров, в которого я попал, тоже. И откуда только лезет эта жажда крови, словно вместе с моим сознанием сюда попало что-то еще?

Капитан тем временем буркнул что-то себе под нос и убежал обратно к первым вагонам. Я же выкинул из головы все лишнее, подошел к уже возведенной палатке и скользнул внутрь, сразу же оказавшись в облаке карболового пара. Кто-то мог бы назвать его неприятным и смолистым, а вот мне он напомнил ароматы старого терпкого вина. Помыть руки, надеть повязку, и вот теперь можно и подойти к лежащему на поднятых носилках Шевелеву. Его ногу уже успели оттереть от лишней крови, и ничто не мешало прокручивать в памяти все детали предстоящей операции.

Первое: представить проекцию артерии. Я согнул поврежденную ногу в колене и чуть повернул наружу. Теперь второе: провести мысленную линию от середины паховой связки до коленной чашечки. Представил – разрез же пройдет на два сантиметра выше этой линии, только сначала…

– Усыпите его, – я повернулся к паре моих ассистентов из числа фельдшеров. – Что есть?

– Эфир, хлороформ и кокаин, – тут же выпалил Короленко.

Ничего себе, даже выбор имеется. Только от первого могут быть проблемы с бронхами, от второго с печенью, ну а третий… и вовсе оставим на самый крайний случай. Я прислушался к дыханию Шевелева – вроде бы чисто – значит, попробуем эфир. Короленко тут же достал неизвестный мне прибор, оказавшийся изобретением некоего Кловера, как раз для подачи эфирного газа. И всего через несколько минут глаза Шевелева закрылись, а дыхание успокоилось.

Я еще раз на всякий случай проверил рефлексы доктора – мозг не реагировал, можно было начинать.

– Следи за его состоянием. О любых изменениях пульса или дыхания сразу докладывай, – я отдал последнее указание и взялся за скальпель.

Вдох-выдох – руки не дрожали, и я решился. Надрез получился плавный, ровный, совсем как в учебнике. Еще и зрение работало на удивление четко, не нужно было даже склоняться над раной. Теперь два крюка, чтобы развести ее края, и можно увидеть вену и артерию. Сразу иногда не разобраться, что есть что, но тут работает простое правило. Вена ближе к срединной плоскости, а артерия – чуть дальше. Итак, аккуратно обходим вену, чтобы не мешалась, и вот наша больная. Была надежда, что ее просто задело, но нет. Пуля совсем перебила артерию – значит, шить придется по кругу. Долго, нельзя терять ни мгновения.

– Зажимы, – я указал, где мы перекроем артерию.

Теперь можно было и жгут снять. Но это задача фельдшера, а моя – обрезать бахрому в перебитом месте, подвести края артерии друг к другу. Повезло хотя бы в том, что не надо было ничего наращивать – такого на первой операции и врагу не пожелаешь. А теперь важный момент: как шить… Шов Карреля или Морозовой, когда все должно быть выполнено просто идеально, стык в стык – могу не потянуть. Тем более без атравматических игл все может оказаться зря. Тогда… Шов Соловьева с манжеткой – благо у меня в памяти почти на целый век запас всевозможных техник.

Я отметил по полтора сантиметра от края артерии в четырех местах и сделал первые стежки. В чем сложность шить сосуды – в том, что они круглые. Неудобно. И что придумал Каррель, что потом использовали все хирурги после него? Брать по очереди стежки-держалки и натягивать, выпрямляя таким образом часть стенки сосуда, по которой уже по прямой накладывать шов. По прямой, по растянутой ткани – даже студенты без опыта с таким могут справиться.

Только в моем случае я еще сначала загну край артерии, чтобы сделать манжетку внутренним слоем наружу, подведу к нему второй край – и вот теперь уже можно выпрямлять и закреплять все швом по кругу.

– Время? – спросил я куда-то в пустоту.

– Тридцать семь минут, – выдохнул кто-то.

Тридцать семь минут для одного шва многовато. Шучу. Для первого раза – более чем! Но то, что я закончил, еще не значит, что шов работает. Я снял первый зажим – сначала со стороны конечности, чтобы, когда пойдет кровь, ей сразу было куда уходить, – потом со стороны сердца. Кажется, держит, и нет кровопотери, а ведь именно она могла быть главной проблемой при шве по Соловьеву. Ну, еще тромбоз и возможное сужение сосуда, но тут проще – бедренная артерия довольно толстая.

Еще разок выдохнув, я принялся послойно ушивать рану. Все, что разрезал: мышцы, кожу… И вот кажется, что это уже такая мелочь, но расслабляться нельзя: оставишь случайно пустоту-карман, и все, вот тебе готовый рассадник для крови и гнили. Последний узел, теперь еще раз все обработать карболовой кислотой. Готово. Осталось наложить повязку из индивидуального пакета и молиться, чтобы внутрь не попала инфекция. Пока нет антибиотиков, это все, что я могу сделать.

– Шевелева обратно в вагон, тут прибраться! – Я стянул маску, огляделся по сторонам и с удивлением обнаружил, что на меня как-то странно смотрят.

– Короленко, вперед-вперед-вперед! – подтолкнул я фельдшера, и тот поспешил сорваться с места.

Увы, снаружи все не сильно отличалось. Другие фельдшеры, солдаты и даже обычно настороженный Хорунженков рассматривали меня словно какую-нибудь безрукую статую в музее.

– Капитан, объяснитесь, – наконец, не выдержал я.

– А мы просто никогда не видели полковников, которые бы врачей лечили, – неожиданно хмыкнул и успокоился Хорунженков. – Вот наоборот доводилось. А чтобы военный медика штопал – нет. И ведь у вас получилось, Вячеслав Григорьевич?

Кажется, впервые за все время капитан назвал меня на «вы».

– Получилось. Не факт, что и дальше все будет хорошо. Нужно ждать. Но получилось.

– А правда, что говорил доктор? Что нельзя такие раны лечить?

– Он говорил, что после ампутаций выше бедра не выживают, так мы и не резали ничего. Просто починили сосуд. Словно трубу с водой.

– Но как вы догадались? И как смогли? Вы же никогда такому не учились.

– А вот это неправда. Я учился, готовился к войне с Японией, о которой ведь каждый из нас знал уже давно, – вру, но а как тут еще объяснить мои способности? – Я готовился сражаться, готовился ко всему, что еще может пригодиться. Увы, без практики, поэтому, как сегодня, браться за операции я больше не буду. Разве что опять… Не будет выбора.

Тишина. Все молчали, и я тоже молчал, приходя в себя.

Внутри все еще потряхивало – от осознания того, что я смог. Что тело снова слушалось, и как слушалось. Движения были твердыми, четкими, резкими – я так даже в своей прошлой жизни никогда не мог двигаться. Возможно, из-за этого все и прошло так хорошо… Я наконец позволил себе расслабиться и несколько минут в тишине наблюдал, как солдаты разбирают палатку. Цельный покров распался на несколько клиньев, вернувшихся к своим владельцам. По отдельности – шинели, вместе – палатка. Ловко!

В спину подул ветер, и я понял, что весь промок. Надо будет переодеться, а то, если сейчас простыну, как же глупо это получится.

* * *

Штабс-капитан столкнулся с тайной. Он знавал полковника Макарова раньше, но как же сильно тот смог измениться. Отпустил Веру Николаевну… Сначала Хорунженков думал, что из-за слабости и нерешительности, но, как оказалось, у Макарова просто появилось то, что было гораздо важнее. Дело. Дело, к которому он готовился и теперь неожиданно стал не просто очередным бесполезным тюфяком, который только и может, что бессмысленно повторять приказы генерала, но и тем, за кем можно идти.

Вот он сделал что-то невероятное с ногой Шевелева, но не стал бахвалиться. Наоборот, признал, что только в начале пути. Это понравилось штабс-капитану. А вот солдатам больше приглянулась другая часть обещания: когда полковник дал слово, что если придется, то он снова возьмется за нож и сделает все, чтобы и их не дать утянуть на тот свет. По крайней мере, так они это услышали. И вроде бы мелочь… Но именно с таких мелочей порой и начинаются настоящие командиры.

Штабс-капитан успел застать Русско-турецкую 1878 года, ходил он и в азиатские походы, так что точно знал, как это бывает.

* * *

В Мукден мы приехали только на следующий день.

Хорошо, хоть без новых приключений обошлись. Только капитан добыл где-то у соседей похожую на сено траву и заварил из нее терпкий чай. После него все и уснули – кроме пары фельдшеров, которых я посадил по очереди присматривать за Шевелевым. И утром доктор пришел в себя. На вопросы отвечал складно, была температура, но вроде бы не слишком большая. В общем, пока шансы складывались в его пользу.

– Вячеслав Григорьевич, прошу, возьмите меня дальше с собой, – вместо вопросов, которые он уже успел задать своим сиделкам, Шевелев сразу перешел к делу. – Понимаю, что это не по уставу, но… Если будут осложнения, разве кто-то кроме вас сможет мне помочь?

Я тут же вспомнил, что нас сейчас ждет почти сто километров перехода до позиций у реки Ялу. Представил, как мы будем тащить человека после операции на ноге – тряска, жара днем, холод ночью…

– Вы не переживете дорогу, – я покачал головой. – Да и нет смысла рисковать. Если теперь что-то пойдет не так, то я уже не смогу помочь, а вам сейчас нужен покой и только покой.

– Значит, оставите… – взгляд доктора разом потускнел.

Захотелось пожалеть, но если жалость ведет к смерти – к черту ее. Оставив Шевелева в покое, я выпил кружку заново заваренного чая и принялся всматриваться в утренний туман, пытаясь разглядеть очертания Мукдена. Столица маньчжурской династии, что сейчас сидит на троне Китая, дом для сотен храмов и место веры для миллионов простых китайцев. Если у меня ничего не получится, то где-то через год тут случится последнее крупное сражение этой войны. И очередное поражение.

Неожиданно поезд остановился, так и не доехав до города. Я сначала подумал – опять беда, но нет, оказалось, просто очередная железнодорожная пробка. Несмотря на зимнее время и то, что из России в Маньчжурию проходило всего два с половиной эшелона в день, местные интенданты постоянно не успевали разгребать грузы вовремя. А что будет, когда потеплеет и заработает переправа через Байкал? А когда в сентябре запустят Кругобайкальскую железную дорогу?

Я увлекся и чуть не пропустил прибытие посланника от начальника 2-го Сибирского корпуса. К нам в вагон забрался подтянутый мужчина в яркой, недавно сшитой белой рубашке, сразу приметил меня и доложился:

– Штабс-капитан Клыков Никита Иванович, собирал в Мукдене пополнение для корпуса генерала Засулича, поступаю в ваше распоряжение!

Так я узнал сразу несколько новостей. Во-первых, мой 22-й стрелковый полк, как оказалось, должен был развернуться из двух батальонов мирного времени, но один из них был перенаправлен на формирование 31-го стрелкового и… Новичков у меня теперь выходило больше, чем у кого-либо. Начинаю подозревать, почему никто из самого 2-го Сибирского не захотел идти на эту должность,[7] и почему генералу пришлось обращаться за помощью на сторону. Ну и, во-вторых, прямо здесь и сейчас нас должно было стать почти на две сотни человек больше. Причем солдат из них была в лучшем случае половина, и я, изучая переданные мне списки, с трудом сдерживал ругательства.

А что, так в каждой армии?

– 10 мастеровых и 30 нестроевых, денщики, хлебопеки, конюхи… – я читал вслух. – А у нас есть прикрепленный отряд кавалерии?

Последняя мысль показалась даже интересной, но Клыков с подошедшим Хорунженковым тут же меня расстроили. Чисто теоретически нам должны были полагаться и пара казачьих сотен для разъездов, и пара батарей по 8 легких орудий, но наш полк был последним в списках, так что всего этого богатства нам не досталось. Бывает. Поэтому лошади оказались не строевыми, а обозными: то есть или клячи, или ветераны, для которых тащить повозки со скоростью пехоты уже подвиг.

– Зато количество нестроевых обещают довести до полного штата, все 240 человек, – попытался порадовать меня Клыков. И с одной стороны, я им всем найду применение, а с другой, кем тогда сражаться?

– 12 музыкантов, столько же старших музыкантов – такие бывают? – и капельмейстер к ним? – я продолжал чтение и подсчеты. – Аптечный фельдшер – это ладно. Ветеринар? Зачем?

– Следить за лошадьми и стадом для кухни, – меня снова вернули к суровой прозе жизни. Все верно, солдату каждый день положено давать мясо, а поэтому в целях правильного хранения и транспортировки пока это мясо бегает на своих четырех ножках.

– Пять писарей, священник с помощником… – я вздохнул, а потом заметил и кое-что интересное. – Саперная рота и команда связи в составе 2 самокатчиков и 4 телефонистов.

Тут мне тоже быстро объяснили, что к чему. Самокатчики в 1904-м – это велосипедисты, которых гоняли и просто для передачи сообщений, и чтобы кабели связи прокладывать. Мой нынешний командир, как оказалось, не очень любил все эти новшества, поэтому их никто и не прибрал к рукам раньше. Ну, а саперы… Их в это время использовали только для обороны, а генерал Засулич не собирался отсиживаться в кустах перед какими-то японцами.

Может, и не так мне с ним не повезло.

– Беру… – Перед глазами начали вырисовываться первые детали будущего сражения, и я довольно потер руки.

Глава 4

Сижу на крыльце, смотрю на рассвет. Красиво, хотя здесь, на юго-востоке Китая, он какой-то не такой, как дома.

Вчера мы сдали Шевелева в дивизионный госпиталь, а потом отправились готовить к ночевке выделенное нам здание. Вернее, всеми бытовыми вопросами занялись Хорунженков и Клыков, а я больше слушал, смотрел и запоминал. Все нормальные казармы в Мукдене были уже заняты, так что нам досталось несколько домов-фанз на окраине. Все они были повреждены еще во время прошлой войны и до сих пор не приведены в порядок, но мои капитаны не обращали внимание на такие мелочи. Просто отдали распоряжение нестроевым, и те вернулись с гаоляном. Оказалось, это что-то вроде нашей пшеницы, только в два с половиной метра в высоту. Из верхушек можно чай заварить, а низ-сено пошел на лежанки для солдат и на то, чтобы заложить крышу. Один из фельдфебелей притащил несколько ночников, заправленных бобовым маслом, и у нас даже стало уютно.

А утром начались сборы. Отделениями должны командовать младшие и старшие унтер-офицеры, но их у нас еще не было. Вернее, имелся один-единственный прапорщик Стасов, но и он умудрился простудиться, и мы отправили его вслед за Шевелевым в Мукденский госпиталь. Так что построение провели ефрейторы, они же под строгими взглядами Клыкова и Хорунженкова заставили каждого проверить сапоги, и не зря. Это в мирное время в русской армии всем их шьют индивидуально, а вот при мобилизации – раздают по размеру. И, как оказалось, большая часть солдат даже не умела определять, что подходит, а что нет.

Ходят, сапоги гуляют – кажется, ничего страшного. Но потом большой переход, и все, ноги в кровь.

– Пятку подними. Носок чувствуешь? В носок уперся? Нет? Следующий.

Заставив почти двадцать солдат поменять обувь, мы еще раз всех построили и на этот раз двинулись в путь. Первый переход у нас планировался короткий, до Ляояна, и уже оттуда мы свернем на юг – к Ялу и нашим позициям. Час перехода, короткий отдых, потом еще и еще. На обед будет большой перерыв, и снова несколько переходов. Я мотал на ус практику пеших маршей, дополняя то, что успел увидеть в свое время в будущем. Иногда даже задавал вопросы, надеясь, что они звучат не слишком подозрительно.

– Почему вы так подгоняете отстающих? – тихо спросил я Хорунженкова. – Все-таки первый переход. Если кто-то выбьется из сил, то у нас есть несколько телег – подхватим. Разве это так важно?

– А на все двести человек у нас будут места? – привычно ехидно ответил капитан.

– Почему на двести? – удивился я.

– Потому что стоит одному сесть и отстать от строя, как в тот же самый миг у всех остальных в головах поселится одна мысль. А почему ему можно, а мне нет? И вот уже кто-то другой даст слабину. А потом посыпятся и остальные, трезво рассудив: не будут же наказывать сразу всех. И вот мы потеряем уже несколько часов, придем в Ляоян затемно, и о нормальном отдыхе можно будет забыть. А завтра новый переход, и выступать нужно не позже половины шестого.

Я кивнул, невольно вспомнив последнее наступление Германии в Первую мировую. Кайзершлахт – Битва императора – или же наступление за мир, как они его назвали. Тогда немцам удалось прорвать фронт, а потом одна из армий за день прошла аж семьдесят километров… Прошла и после такого рывка на три дня выпала из войны, просто пытаясь опомниться и восстановиться. Так что ходить нужно уметь. Отдыхать нужно уметь. А спать… Без еды солдат может продержаться довольно долго, а всего одна ночь без нормального сна лишает его половины боеспособности. Две ночи – и он уже может быть опасен для своих.

Мы добрались до Ляояна еще засветло, времени подготовиться к нормальному отдыху было с запасом. Поэтому на следующий день все прошло по плану. До реки Ялу дошагали за четыре перехода, и здесь мы разделились. Все отправились дальше к нашей позиции напротив острова Кинтеито, ну а я должен был сначала заглянуть в ставку генерала Засулича. Нужно представиться, познакомиться и получить мудрые распоряжения от моего нового начальства.

Сразу меня не приняли, так что появилось время оглядеть наши позиции. Река Ялу отделяла Корею от Маньчжурии и протекала в низине, окруженная холмами и горами со всех сторон. Ширина у нее была около двухсот пятидесяти метров в самом широком месте. Внушительно, но даже невооруженным глазом было видно сразу несколько бродов, которые старательно, словно ученик, выполнивший домашнюю работу, прикрыл своим корпусом Засулич.

Вот только я помнил, что японцы в этой войне не стеснялись строить мосты и наводить понтоны для охвата фронта, так что будет ли это иметь значение в реальном сражении? Увы, я не помнил деталей того, что нас ждет, но и так в глаза бросалась еще одна важная часть рельефа. Три острова – Киурито, Секито и мой Кинтеито – пока их удерживают наши солдаты, ни о каких стационарных переправах японцам и думать нечего.

– Вячеслав Григорьевич, – меня позвали в большую палатку, в которой располагался штаб Засулича, а судя по стоящим в углах самоварам, еще и офицерское собрание.

Помимо меня генерал пригласил двух подполковников: видимо, половину из тех, что пойдут в мой полк. Впрочем, почти сразу же я понял, как сильно ошибался.

– Полковник, рад вас видеть во 2-м Сибирском, – генерал, похожий на доброго дедушку с широкой бородой, попытался изобразить улыбку, но было видно, что он не очень доволен ни ситуацией, ни своим местом. – Позвольте представить вам подполковников Павла Анастасовича Мелехова и Степана Сергеевича Шереметева. Павел Анастасович с нами давно, а вот Степан Сергеевич попросил перевода аж из Польши. Так что прошу любить и жаловать.

– Рад знакомству, – я кивнул новеньким, пытаясь оценить, кто мне достался.

Мелехов – крупный, кряжистый, с цепким бегающим взглядом – казался немного недовольным, но прятал это за маской ревнителя устава. Шереметев, наоборот, держался расслабленно, словно для этого высокого и худого как палка дворянина вся война была не более чем развлечением. Охотник за острыми ощущениями или за Георгием, чтобы потом хвастаться им в салонах Санкт-Петербурга?..

Мы закончили с приветствиями, и я тут же перешел к делу:

– Михаил Иванович, а остальные? – Я ведь помнил про штат полка: штабные должности, 4 подполковника, 16 капитанов…

– 22-й стрелковый формируется последним, так что придется подождать, пока новые офицеры прибудут с пополнениями. Впрочем, у вас шесть штабс-капитанов, даже восемь, учитывая тех, что приехали с вами. Уверен, вы справитесь.

Засулич не издевался, он ведь и сам по факту формировал весь корпус прямо на первой линии. Причем в довольно двусмысленной ситуации. Главнокомандующий Куропаткин отдал ему приказ стоять в обороне и в случае чего огрызаться и отходить. А наместник всего русского Дальнего Востока Алексеев, наоборот, хотел идти вперед, чтобы как можно раньше показать японцам их место и минимизировать экономические потери. И вот у Засулича было в два раза больше начальников, чем нужно, и в два раза меньше людей.

Не знаю, высказывался ли он сам об этом, но лично я молчать не собирался. Кажется, перенос во времени не очень хорошо сказался на моем характере. Скверный он стал.

– Это меньше половины от того, на что я рассчитывал, – выдал я.

– Что?

– Текущих сил полка недостаточно, чтобы выполнять поставленные передо мной задачи, – я повторил то же самое сухим казенным стилем.

– А я перед вами еще никакие задачи не ставил, – Засулич начал хмуриться, разом растеряв все свое хорошее настроение.

– Мне уже выделили участок реки, где нужно будет остановить врага…

– Враг пойдет по переправам, так что вам нечего бояться… – генерал ответил с такой уверенностью, что у меня даже мурашки по спине побежали. И когда же с таким апломбом он согласится признать, что японцы могут поступить не так, как он за них решил?

– Может, у вас получится выделить хоть что-то? – очень не хотелось продолжать, но уходить с пустыми руками хотелось еще меньше. – А то у меня ни артиллерии, ни даже казаков нет.

– Вся артиллерия сведена в дивизионные батареи для прикрытия бродов, – Засулич сначала отмахнулся, но потом задумался. – А вот насчет казаков… У меня тут прибыл один хорунжий из Иркутска. Тоже молодой, дерзкий, уже поспорил с генералом Мищенко. Думаю, Павел Иванович не обидится, если я выделю вам сотню с этим самым Врангелем[8].

Собственно, на этом наша беседа и закончилась. Меня никто даже слушать не стал, зато я стал обладателем одного из будущих белых генералов. А ведь и правда… Только сейчас вспомнил, что многие из них прошли через Русско-японскую, даже сражались вместе и вместе дружно отступали по Мукденской дороге в 1905-м… Судьба?

Я вышел на улицу, вдыхая воздух полной грудью. В палатке хоть и проветривали, но запах масляных ламп истребить было не так просто. Вслед за мной вышли оба подполковника, и мы двинулись к нашим позициям. Мелехов по пути рассказывал, как тут все устроено, Шереметев больше молчал, иногда морщась от грубых оборотов азиатского старожила, ну а я старался представить, как мне выстроить жизнь полка с учетом резко уменьшившихся сил.

* * *

Уже вечером Павел Анастасович Мелехов собрал офицеров своего батальона, чтобы поделиться новостями. А еще выговориться.

– Ну, что новый полковник? Даст нам жизни? – первым нарушил молчание капитан Сомов.

Старый служака. Когда-то они начинали вместе с Мелеховым, оба старшие в семьях георгиевских кавалеров, значит, имели право на платное гражданское и бесплатное военное образование. В общем, выбора, считай, и не было. Только вот у Сомова карьера так и замерла, а сам Мелехов почти добрался до полковничьих погон. Один шаг, и получил бы потомственное дворянство, но нет… Не поверили в него, не захотели отдавать даже неполный полк, предпочли спихнуть на чужака, чтобы в случае неудачи не потерять лица перед начальством.

– Пока непонятно, какой он… – после долгой паузы ответил Мелехов. – Я поговорил с новенькими, они вроде за него, но сомневаются… Оказывается, поезд полковника по пути обстреляли, ранили доктора, так он сам своими руками ему операцию и провел.

– И выжил доктор? – заинтересовался историей Шульгин, капитан второй роты. Когда-то он попал на подавление Боксерского восстания прямо из Восточного института, где учил китайский, думал, что разбирается в их культуре, но… Только на земле понял, как на самом деле был далек от всего этого во Владивостоке. Остался, прикипел и вот уже четвертый год тянул лямку.

– Неизвестно. Оставили в Мукдене. Кто-то говорит, что выздоровел, а кто-то рассказывает, что на самом деле доктор умер, и полковник просто решил это ото всех скрыть.

– Это было бы на него больше похоже, – поручик Славский где-то достал бутылку вина и с чувством поставил ее в центре стола.

Невероятный талант добывать недобываемое, которому Мелехов не мог найти никакого объяснения. Как и умению молодого аристократа влипать в неприятности.

– Что-то узнали? – спросил подполковник, как будто без особого интереса.

– Нашел нескольких солдат, что с ним раньше служили, так все они говорят одно. Макаров – трус, не то что его тезка адмирал. В бой никого не водил и даже, чтобы другим приказ отдать, мог часами собираться. Так что зря он сюда напросился… – Славский сделал слишком большой глоток и подавился. – Уверен, уже скоро его натура вылезет наружу, и генерал поймет, кто на самом деле должен нами командовать.

Подполковник покачал головой, но про себя порадовался словам Славского. Значит, не он один увидел истинную природу Макарова. Тот-то, может, и не плохой человек, операцию провел, наверное, жизнь спас кому-то. Вот только разве правильно офицеру столько о людях думать? Нельзя на войне солдата жалеть, ни своего, ни чужого! Убивать, конечно, просто так тоже неправильно, но без этого еще ни одно сражение не обошлось. А если начнешь изображать наседку, а не командира, если станешь только бегать от врага, то в итоге-то что? Только еще больше потеряешь!

* * *

Степан Сергеевич Шереметев не стал спешить в свой батальон. Все равно обычные офицеры сами по себе, он сам по себе, и незачем играть в равенство и братство. Каждый прекрасно понимает, что он прибыл сюда ненадолго – одно сражение, желательно победное, но это вовсе не обязательно, и можно обратно в Петербург. Туда, где только и течет настоящая жизнь, где на самом деле решаются судьбы империи.

Сегодня, как и всю последнюю неделю, Степан Сергеевич мог бы провести время с книгой, но новый полковник его заинтересовал. Даже не слухами об операции или показной аскезой, с которой он прибыл на Ялу, а тем, как держал себя с Засуличем. Словно не подчиненный, а равный, который считает, что они делают одно общее дело. Обычно такой юношеский максимализм не доживал до столь высоких званий, и Шереметев решил немного поболтать со своим новым командиром. Потратит зря время, а скорее всего так и будет – ничего страшного, но, возможно, из него все же получится интересная история.

Шереметев приметил полковника у своей палатки с блокнотом в руках и присел рядом.

– Вячеслав Григорьевич, а как вы думаете, зачем нам эта война? – Шереметев давно выработал для себя правило. Хочешь понять человека, спроси его о чем-то важном и посмотри, как глубоко он сумеет копнуть. Так и кругозор можно понять, и уровень интеллекта, и, что немаловажно, с кем этот человек общается.

– Зачем? – полковник не сразу отвлекся от своих мыслей. – Будет зависеть от того, выиграем мы или проиграем.

– Думаете, мы можем проиграть? Конечно, Япония удачно начала. Внезапная атака на Чемульпо, Порт-Артур, но что дальше? Решающего преимущества на море у нее нет даже сейчас. Скоро придет эскадра Вирениуса, и перевес будет на нашей стороне. А уж на суше… Что могут азиаты против нормальной армии?

Шереметев ждал, что же ответит полковник.

– Вы кое-что упустили, – Макаров вздохнул и отложил свой блокнот, взявшись за разговор всерьез. – Японцы не просто уничтожили «Варяга» и «Корейца», они провели операцию сразу на нескольких уровнях. Вы же знаете, что такое совет стационеров?

Шереметев кивнул. Дипломатия канонерок, как это называлось, сводилась к тому, что в портах нейтральных стран часто стояли корабли великих держав. Как напоминание об их силе и необходимости учета их интересов. Так, в Чемульпо за Кореей присматривали «канонерки» не только России, но еще Англии, Франции, Германии и Соединенных Штатов. Их капитаны как раз и составляли тот самый совет стационеров, где председателем обычно выбирали старшего по званию и по классу корабля.

И тут полковник был прав: англичане провернули интересную комбинацию. Незадолго до нападения они перевели в Чемульпо свой крейсер первого ранга, тем самым перехватив лидерство и возможность выдвигать вопросы на совет стационеров. Наши среагировали, срочно перегнав в Чемульпо «Варяг» с каперангом Рудневым на борту. У Англии не было времени менять корабли, но они поступили хитрее – просто повысили своего капитана. И когда японский транспорт начал высадку десанта в порту Чемульпо, тот как лидер стоянки не дал согласия на наведение порядка.

Возможно, кто-то другой смог бы нарушить правила, которыми столь явно играли наши враги, но капитан «Варяга» предпочел действовать благородно и поплатился. 9 февраля его заперли в порту – японцы привели на наши два корабля свои 8 миноносцев и 6 крейсеров, из которых один был броненосным… И опять же хитрость. Если бы Корея оставалась нейтральной, то другие стационеры должны были бы поддержать «Варяг». Вот только высаженный ранее десант, захватив город, объявил Корею японской территорией. И все другие капитаны дружно согласились, что теперь не имеют права принимать участие в этом исключительно русско-японском конфликте.

«Варяг» все равно попытался прорваться, не сумел и был затоплен. Красивая история, которую превратили в подвиг, что обычно так нужен в начале войны, но… Шереметев задумчиво слушал своего собеседника, который рассказывал ему примерно то, о чем он и сам думал. Но как? Шереметев-то знал все детали благодаря связям семьи, а этот откуда в курсе? Или русских офицеров неожиданно стали лучше учить?

– Что же касается Порт-Артура, – продолжал полковник, – то я понимаю, почему адмирал Старк не захотел держать корабли на внутреннем рейде. Боялся, что хватит одного удачно затопленного в фарватере брандера, и их запрут. Но подготовиться к минной атаке можно было и лучше.

– Я слышал, наши корабли использовали прожекторы, чтобы раньше заметить врага, – Шереметев неожиданно снова ощутил себя в столице, когда ты не только рассказываешь и объясняешь новости, но и можешь услышать что-то интересное.

– Ага, подсветили себя, чтобы японцы точно не промазали, – полковник даже выругался. – Неужели автору этой светлой идеи не пришла в голову мысль хоть раз выйти в море и проверить, как это смотрится со стороны? Впрочем, не скажу, что наши совсем ничего не делали. Идея патрулировать дальние подходы малыми кораблями была неплоха… Если бы наши миноносцы не были медленнее японцев! А то ведь они даже почти столкнулись и все равно пропустили 8 кораблей из 10.

Шереметев только кивнул, про такие подробности он даже не слышал.

– И как думаете, что будет дальше?

– Учитывая споры между Старком и адмиралом Макаровым о том, как правильно оборонять Порт-Артур, разве есть сомнения? Пост получит Степан Осипович. Вот только справится ли он?

– У вас есть сомнения?

– А у адмирала есть практический опыт сражений?

– Он командовал эскадрой.

– В мирное время.

– У нас будет прикрытие с земли, возможность обеспечить, пусть и не сразу, численное превосходство. Разве это не тупик для японского флота?

– Буду рад, если вы окажетесь правы, а пока… Армия генерала Куроки осваивает Корею. Сколько их будет к концу месяца с учетом пополнений? Тысяч сорок? А сколько у нас? Тысяч двадцать? Меньше. Даже с учетом того, что японцам придется потратиться на гарнизоны, соотношение будет в их пользу.

– То есть вы из тех, кто считает, что лучше было бы договориться с Японией о разделе сфер влияния? – Шереметев неожиданно осознал, на каких позициях стоит полковник. Мирный план, слухи о его медицинских талантах – портрет начал складываться.

– А вы думаете, что это не имеет смысла?

– А я уж было решил, что вы разбираетесь не только во флотских делах, но и в политике, – Шереметев не удержался от легкого укола, а потом поделился с полковником своими соображениями по ситуации. Возможно, в Санкт-Петербурге он бы не решился говорить столь откровенно, но здесь, на границе мира, почему бы и нет.

* * *

Я всегда думал, что Русско-японская война – это война между Россией и Японией. Подполковник Шереметев же мне на пальцах объяснил, что это всего лишь фон. Так, японцы действительно с 1903 года предлагали поделить сферы интересов и были готовы признать нашу Маньчжурию, но… Для новой войны они уже взяли в кредит больше двух своих годовых бюджетов. Нищая Корея никогда не смогла бы окупить эти деньги, так что война была неизбежна. Различались только стартовые условия: нужно ли было крутить всевозможные хитрости, чтобы высадить десант на континент, или же мы бы сами открыли им дорогу.

После этого Шереметев начал было говорить что-то о конфликте царя и министров, но быстро осекся и откланялся. Кажется, даже на сопках Маньчжурии были темы, о которых стоит молчать… После этого я еще долго сидел в тишине, прокручивая в голове все, что услышал. Война, под которую набрали кредитов и которой нельзя было избежать. И ведь пока японцы будут побеждать, им будут давать их еще и еще. А если мы сумеем их тут сдержать? Хотя бы раз. Дело ведь даже не в победе как таковой, а в поражении, которое само по себе может перекрыть кран финансовой подпитки.

Вот только я не настоящий офицер и даже медик ненастоящий. Но ничего, какие-то идеи я набросал, какие-то еще набросаю – и уже завтра начнем делать наш полк лучше. Чтобы армия Куроки, или кто там еще придет, только и смогла, что обломать о нас зубы.

Глава 5

Стою, мысленно матерюсь, слушая, как тут устроена медицинская служба, и сравниваю с тем, как все изменилось за последующий век. Проснувшись, я решил начать с того, в чем получше разбираюсь, и вот… Начал на свою голову.

– Таким образом, у нас есть четыре передовых перевязочных пункта, которые идут вместе с ротами, и где будут работать мои коллеги, – старший полковой доктор Игорь Иванович Слащев кивнул на своих более молодых товарищей, а потом гордо пошевелил длинными седыми усами. – Помимо них уже почти подготовили один главный перевязочный пункт, где буду находиться я сам. И как глава вашей медицинской службы хочу сразу сказать, что привезенное вами оборудование избыточно. Будет правильнее переправить его в дивизионные передвижные госпитали, а лучше в госпиталь корпуса. Поверьте, там по-настоящему опытные врачи, и они найдут всему этому применение гораздо разумнее, чем вы или даже я.

– То есть вы предлагаете отдать машины для дезинфекции и льда, рентген, а заодно и все наши полевые повозки в тыл? – я на всякий случай все же переспросил.

– Именно.

– Мне не доверяете? Или сами так боитесь ответственности? А может, просто пользоваться не умеете? – От моего вопроса доктор, уже уверившийся в легкой победе, даже замер.

– Это… Все не так!

– Если не умеете, я вас научу. Это не сложно.

– Да умею я!

– Тогда оборудование останется у нас, – я отмел все возражения.

– А что насчет медицинских препаратов? – старший аптекарь, Филипп Иванович Корф, неожиданно встрепенулся. – У нас с собой есть полковой запас бинтов, одежды для раненых, да и лекарств тоже. Это немало, но вдруг не хватит. Может, заберем хотя бы часть нашей доли с дивизионного склада?

– Ну, Филипп Иванович, ну что вы опять начинаете свое плюшничество! – Слащев тем временем успокоился и принялся довольно отчитывать погрустневшего аптекаря. – Все же рассчитано. Как будет нужно, нам подвезут все необходимое. А если сейчас все взять, а нам придется резко куда-то выдвигаться, как это с собой возить?

Битва хомяка и перестраховщика – и в этом сражении я точно на стороне первого. Особенно учитывая, что нам действительно понадобятся все возможные запасы.

– Считайте, что каждый солдат в полку будет ранен, – решил я. – И пусть на каждого у вас будет в достаточном количестве и перевязочного материала, и всего остального.

Невольно вспомнил расчеты Первой мировой. Под ее конец французы, идя в наступление, разворачивали за каждой дивизией госпиталь, превышающий ее по количеству коек ровно в два раза. Потому что знали: к обеду этой дивизии не станет уже в полном составе, и на ее место придет новая. А им нужно будет лечить тех, кто выживет и в первую волну, и во все следующие. У нас, надеюсь, до такого ужаса не дойдет…

– И все же я считаю, что это лишняя трата ресурсов, – Слащев долго терпел, но в итоге не выдержал. – Когда я работал в Красном кресте в Южной Африке, мы себе такого не позволяли.

И тут я впервые взглянул на доктора как на профессионала. Доброволец на Англо-бурской – это хороший опыт. Вот только над умением делать выводы ему бы поработать.

– Прекрасно, – я кое-что вспомнил. – Мне тоже попадались документы по той войне. И англичане писали, что в среднем каждый их солдат за то время прошел через госпиталь. Если брать гражданскую войну в Америке, то там и того больше: каждый солдат был в госпитале в среднем три раза. А какой у вас опыт?

– Такие цифры я не изучал, – доктор опять растерялся.

– Тогда до новых вводных будем ориентироваться на них, а потом уже начнем вносить корректировки.

Слащев сдался, и мы перешли к обсуждению остальной работы медицинской службы. Если честно, мне уже давно хотелось сказать «стоп» и начать все менять, но… Я ведь тоже не специалист – сколько у меня опыта? Так что старался слушать, пытаться понять. Про инфекции было даже интересно. Оказалось, доктора тут успели провести целую спецоперацию по приучению солдат к чаю, и когда те перестали пользоваться сырой водой, удалось до минимума свести болезни желудка и холеру. А вот с чем не получалось справиться, так это с сифилисом. Местные им болели, рядовые, несмотря на все угрозы и разъяснения, к ним бегали, и результат налицо. Иногда в прямом смысле слова.

Здесь мне сложно было что-то сказать. Учись я в свое время на обычного доктора – возможно, было бы по-другому, но буду думать… А пока мы снова перешли к полевой медицине. Слащев с другими докторами принялись рассказывать, как у них организована сортировка, как они отслеживают типы ранений и определяют судьбу пострадавших… И я все-таки не выдержал.

– Простите, я правильно понял, что вы собрались измерять пульс прямо на поле боя?

– Без этого не поставить верный диагноз, – Слащев вскинул голову, на этот раз твердо уверенный, что сумеет поставить меня на место. – Вы не доктор, поэтому вам не понять, насколько точный диагноз важен для лечения.

– Я не доктор, – согласился я и закрутил головой, – поэтому мы проверим…

Рядом как раз проходил один из капитанов Мелехова, и я подозвал его, чтобы тот подобрал нужных людей. А сам тем временем рассказал нашим врачам и фельдшерам, что мы будем делать.

– Суть простая. Сейчас капитан Шульгин приведет нам два десятка смышленых рядовых и одну свинью. Свинью режем и с помощью ее крови имитируем попадания пуль, разрывы снарядов и другие приятные мелочи. Солдат я лично проинструктирую, что с ними случилось, ваша же задача – обработать этот поток раненых, словно мы на поле боя. Количество людей, что вы поставите на эту задачу – на ваше усмотрение. Я же со своей стороны буду оценивать, сколько времени займет сортировка, и сколько ошибок вы при этом совершите.

– Вячеслав Григорьевич, это неправильно… – доктор попытался поспорить.

– У вас есть где-то пятнадцать минут, чтобы подготовиться и на деле доказать мне свою правоту. – Я постучал по часам, а потом отошел в сторону к группе солдат, которых как раз привел капитан Шульгин.

Тут, признаюсь, я немного недооценил задачу – пришлось потратить почти полчаса, чтобы объяснить рядовым, что именно от них требуется. Они до последнего не хотели верить, что господин полковник задумал именно такое невиданное дело. Зато сам капитан и присоединившийся к нему поручик Славский включились с настоящим интересом. И когда я дал сигнал начинать, так и вовсе отыграли самое настоящее представление.

Поручик тряс своей залитой свиной кровью рукой и завывал, словно самый настоящий волк, перетягивая на себя почти все внимание десятка фельдшеров, выделенных на дело Слащевым. Сам доктор хмурился, краснел и держался почти минуту, но потом не выдержал и криком напомнил своим, что, вообще-то, у них тут не один поручик на излечении. В итоге осмотр и сортировка с описанием, что делать дальше, заняли почти пятнадцать минут. Честно, даже быстрее, чем я ожидал.

А вот доктор Слащев, кажется, был готов провалиться под землю от стыда.

– Не думал… Не думал, что будет такой хаос, – раз за разом повторял он.

– Солдаты вон регулярно занимаются упражнениями, – заметил я. – Если и вы будете своих орлов гонять, уверен, они тоже довольно быстро набьют руку. Тут ведь дело не только в скорости, – я шел мимо раненых и остановился рядом с довольным Славским. – Возьмем поручика – что вы у него нашли?

– Скользящее ранение руки, – тихо ответил один из фельдшеров.

– Требует ли оно срочного вмешательства врача?

– Нет.

– А каким вы его осмотрели?

– Первым, – фельдшер покраснел вслед за своим начальством.

– Дальше, – я подошел к еще одному раненому. – Это рядовой Семенов – что с ним?

– Мы подходили, – зачастил уже другой фельдшер. – Он тихо сидел в углу и отказался отвечать на наши вопросы. А это вообще нечестно!

– Рядовой Семенов, какие у вас были инструкции? – я повернулся к солдату.

– Сидеть молча, если не подойдут в течение десяти минут, – солдат смущенно вернул часы капитану Шульгину. – Если подойдут раньше, сказать, что рядом был взрыв, теперь тошнит и кружится голова.

– Что это? – я посмотрел на фельдшера.

– Не знаю.

– Это контузия! – рявкнул я в ответ, на мгновение задумавшись о том, что открытие большей части последствий от воздействия взрывов и оружейного огня еще впереди. Ну да что теперь делать, будем опережать время. – Ударная волна поражает головной мозг и его функции. От удара о черепную коробку возможен отек, но с этим мы ничего не сделаем. А вот помочь человеку не захлебнуться рвотой – положить его на бок в устойчивую позу с подтянутым повыше коленом – это нам уже по силам. Кажется, мелочь, но такая мелочь, если не обратить на нее внимание, в отличие от царапины может стоить жизни! И ваша… Нет, наша общая главная задача сделать так, чтобы мы правильно распределили ресурсы и помогли всем, на кого нам хватит времени и сил.

– Разрешите, господин полковник? – капитан Шульгин, внимательно слушавший мою речь, вытянулся, чтобы задать вопрос.

– Разрешаю.

– Почему вы говорите, что мы должны помочь тем, на кого хватит времени? Почему не всем?

– Потому что, – я вздохнул, – у нас недостаточно врачей на каждого раненого. Чем раньше мы это признаем, тем быстрее начнем искать решение, что с этим делать. Так же важно понимать, что раненые появляются не в тылу в больнице, а на переднем крае, где стреляют, где ни на что нет времени, и все, что можно и нельзя, нужно делать быстро и не высовываясь. Поэтому правильная сортировка – это одна из важнейших частей работы медицинской части. Ведь в чем ее суть? Мы делим раненых на группы. Черная – те, кому не помочь, и если мы будем тратить на них время, то украдем его у тех, кого еще можно спасти. Красная – те, кто может умереть в течение часа и кем нужно заниматься в первую очередь. Желтая – те, чьи жизни пока не находятся под угрозой и, как бы больно им ни было, они должны подождать, пока врачи, количество которых ограничено, будут спасать их товарищей. И наконец зеленая группа – легкие раненые. Легкие – это не значит, что их не нужно лечить, но значит, что до госпиталя они смогут добраться самостоятельно. Естественно, не одни, соберем их в группу, человек 10–20, поставим сопровождающего и вперед. А медицинский транспорт сохраним для тех, кто на самом деле не сможет без него обойтись.

* * *

Игорь Иванович Слащев думал, что сегодня ему как обычно придется ставить нового офицера на место. Уже не раз бывало, что мундиры пытались его строить, рассчитывая загнать медицину в свои тугие армейские рамки, но быстро убеждались, что на самом деле ничего в ней не понимают. И, к счастью, им обычно хватало понимания, что ради блага своего и солдат стоит отойти в сторону.

Сегодня доктор Слащев впервые почувствовал себя на их месте. Сначала странные слухи о том, что новый полковник провел в прямо в поезде операцию на артерии. И пусть Игорю Ивановичу доводилось читать о подобных опытах, но рассчитывать, что кто-то в России оказался на острие науки, было невероятно. Особенно невероятно, что этим кем-то оказался военный… Поэтому он просто предпочел не поверить в эти сплетни. Точнее, он не верил сначала, но когда полковник Макаров устроил ему разнос с сортировкой раненых, появились сомнения. И ведь как придумал – не просто накричал или объяснил словами, а показал на деле и ткнул носом.

Игорь Иванович так разозлился, что был готов взорваться из-за любой мелочи, но тут полковник рассказал своему капитану про суть сортировки и… Это было так необычно. Новые слова, термины, но при этом все так просто и понятно. А потом Макаров и вовсе предложил повторить эксперимент. Только теперь уже доктор будет готовить раненых, а он в свою очередь проинструктирует фельдшеров. Мысль о том, что это глупые игры, мелькнула лишь на мгновение, уже через секунду доктор думал только о том, как теперь уже он макнет полковника носом в грязь.

И он постарался. Снова привлек поручика Славского, придумал каждому солдату свой уникальный случай и добавил пару хитростей. Если не догадаться задать правильный вопрос, то причину болезни легко можно было перепутать. А еще… Тут Игорь Иванович признавался сам себе, что поступает не очень честно, но очень уж ему хотелось победить – в общем, он добавил пару случаев, с которыми точно еще никто из его команды не сталкивался. Так что победа теперь была ему гарантирована.

– Вы готовы? – спросил полковник.

– Готовы, – доктор оглядел созданное им поле раненых.

– Тогда начинаем… – ответил его противник, и вперед выступил один-единственный фельдшер.

Новенький Короленко – Слащев задумался, насколько тот может быть хорош, но только тряхнул головой. Все его ловушки тому точно не обойти. Доктор был уверен в себе, но все равно с волнением следил за происходящим.

Короленко подошел к первому больному. Вопрос – он его даже не расслышал на расстоянии – ответ.

– Красная группа.

Второй раненый. Вопрос-ответ.

– Зеленая группа.

Рядом начал прыгать поручик. Вопрос – тот попытался увести разговор в сторону. У Игоря Ивановича даже вспыхнула надежда, но…

– Зеленая группа, – припечатал Короленко и продолжил свой поход.

Всего сортировка раненых заняла чуть больше минуты, и ошибся фельдшер только один раз. Причем и сам Игорь Иванович, если не кривить душой, в том случае мог бы допустить оплошность, столько всего там накрутил. Теперь должен был начаться разбор, но тут к полковнику прибежал еще один новенький, капитан Хорунженков, и доложил, что кто-то устроил дебош у его палатки.

В общем, полковник Макаров ушел заниматься своими делами, а доктор Слащев остался со своими. И он не собирался терять ни секунды, чтобы разобраться, что же именно тут произошло.

– Как? – подошел он к Короленко. – Что вам сказал полковник, как вы сделали все так быстро? И так… безошибочно?

– Он… – фельдшер выглядел смущенным. – Он сказал, что это называется простая сортировка. Если человек не дышит и не двигается – черная зона…

– Но ведь можно ошибиться! – тут же воскликнул кто-то из толпы. – Наша задача – нести христианское милосердие, но как можно отворачиваться от кого-то так быстро, даже не попытавшись ничего сделать?

– Я сказал полковнику примерно так же, – Короленко покраснел. – А он сказал, что это чушь.

– Что? – доктор Слащев открыл рот от удивления.

– Да! – с вызовом ответил Короленко. – Сказал, что милосердие он оставит господу богу, а наша задача – сделать так, чтобы как можно больше раненых выздоровели и как можно быстрее вернулись в строй.

В толпе тут же началось обсуждение этой крамольной мысли, и доктор Слащев должен был признать, что звучит она на диво разумно. Чувствовалась в ней, конечно, армейская грубость и прямота, но… Возможно – тут доктор чуть не подавился на вдохе от этой мысли – чего-то такого и не хватало на самом деле всей медицинской службе империи. А то любят в том же Красном кресте поговорить об абстрактном милосердии, а как до дела доходит – кто в лес, кто по дрова. Нет цели, а значит, нет и возможности договориться: а что не так, а что можно сделать лучше.

– Оставим споры. Что там дальше было в этой простой сортировке?

– Если дышит, но не может говорить или двигаться, то красная зона.

– Дальше.

– Если двигается, говорит, но не может ходить, то желтая…

– А почему такой акцент именно на возможности ходить?

– Потому что если может двигаться и ходить, то это зеленая. Этот пойдет дальше своим ходом, – победно улыбнулся Короленко. Похоже, он сам задал тот же вопрос в свое время и теперь доволен, что и другие попались в эту ловушку.

Фельдшеры начали бурно обсуждать услышанное, другие врачи, стараясь сохранить репутацию, держались в стороне, но и они нет-нет, да и вставляли слово-другое. Сам же Игорь Иванович твердо решил, что будет внедрять эту новую методику у себя. Да, в ней было немало дыр, особенно в сортировке желтых и красных больных, и тут фельдшерам на местах будет помогать только их опыт и насмотренность. Но уж больно убедительной получилась разница: 15 минут и 10 фельдшеров в одном случае, и 2 минуты и 1 фельдшер в другом. Небо и земля. Да и сам доктор, хоть и был весьма упрям, пользу дела всегда ставил на первое место.

Возможно, и остальные идеи полковника будут иметь смысл… По крайней мере, когда он освободится, нужно обязательно еще поговорить.

* * *

Я икнул прямо на ходу, замедлился, чтобы восстановить дыхание, а потом уже спокойно вышел к своей палатке, рядом с которой гарцевали и переругивались одиннадцать казаков. Их старший выделялся не только погонами. Сам вытянутый, голова тоже, словно старалась успеть за телом, и иссиня-черные щегольские усы. Вот, кажется, я и познакомился с начальником переведенной ко мне кавалерийской сотни.

Петр Николаевич Врангель или, покороче, фон Врангель. Фон – потому что барон, и сейчас с этим баронским апломбом мне и придется разбираться. Еще бы понять, чего он так взбеленился!

– Господин полковник! – один из ближайших казаков неожиданно бросил мне укороченную для кавалерийских частей мосинку. – Давайте стреляться! За то, что в грош не ставите русскую кавалерию!

В памяти неожиданно всплыло. Свои командиры, свои интенданты, даже свои инспекторы – кавалерия, как и флот, в это время была словно государство в государстве. И, кажется, когда Засулич предложил выделить мне личную сотню, это было не столько подачкой, сколько подставой.

– Ну что, господин полковник? Или боитесь? – Казак начал картинно поднимать свой карабин, и меня изнутри снова наполнила ледяная уверенность.

Как тогда с интендантом в поезде…

Ладонь, до этого сжимавшая шейку приклада словно дубинку, сменила хват: пальцы заняли каждый свое привычное и единственно правильное место. Мизинец полностью расслабился, чтобы не ходил локоть. Указательный лег на спусковой крючок точно краем первой фаланги, чтобы при нажатии винтовка даже не подумала шелохнуться… И откуда я все это знаю? Ни я сам, ни бывший Макаров никогда не были хорошими стрелками.

Откуда, черт побери?!

Глава 6

Стою, карабин смотрит чуть вперед, врангелевцы передо мной замерли. Кажется, никто не ожидал, что я пойду на обострение? Ну, побузили казаки, и что такого? А вот не дождетесь, я пойду до конца, потому что без нормальной кавалерии сожрут меня тут японцы, а вот с ней – появилась у меня пара идей, пока спал.

– Не шутите так, полковник! Мы сегодня на дело ходили, по нам корейцы стреляли, мы до крови жадные… – Казак, бросивший мне мосинку, поднял свой карабин немного повыше.

Я до последнего не верил, что до такого дойдет, но тут опять взяли верх неизвестно откуда появившиеся рефлексы. Мой карабин взлетел выше и быстрее – грохот выстрела, и деревянная ложа мосинки в руках шутника разлетелась на куски. Трехлинейная пуля, 7,62 миллиметра, еще и на таком малом расстоянии – это страшная штука, но когда стрелял, я словно видел, что и как будет дальше. Пуля в одну сторону, большая часть щепок приклада – в другую. Мелочь, конечно, достала и казака, и его коня, но это действительно была мелочь.

– Как это понимать, полковник? – Врангель поднял своего коня на дыбы.

– Ах ты, сволочь! – Еще один казак решил перейти от слов к делу.

Ну а я снова выстрелил. В магазине мосинки 5 патронов – минус еще один, осталось три. На этот раз замерли все. Если в первый раз мой выстрел еще могли принять за случайность, в том числе и я сам, то теперь уже второй разнесенный в щепки приклад прямо говорил о том, куда и как я стрелял.

– Кажется, мы неправильно друг друга поняли, – Врангель окинул взглядом свою банду, а потом спрыгнул с коня. – Забудем?

Он протянул мне руку.

По всем правилам то, что мы сейчас натворили, это трибунал. Вот только армия – это не только правила, это прежде всего толпа самых разных мужиков, которым нужно ужиться друг с другом. Я ведь уже видел такое в свое время. Хорошо, когда можно служить строго по уставу, но… Нам сейчас не служить, а воевать надо.

– Знаете, Петр Николаевич, – я внимательно посмотрел на Врангеля, – если бы сейчас было мирное время, вы бы вместе со своими людьми пошли под суд. Но сейчас война. И мне в моем полку нужны волкодавы с зубами, а не в строгом ошейнике. Понимаете?

– Рвать, но только по вашему приказу? – фон Врангель сразу понял, что к чему. А чего я хотел от барона?

– Только так, – я пожал протянутую руку. – А теперь идите. С генералом Мищенко я сам поговорю насчет вашего перевода, когда он вернется. Чтобы не было обид. И… – я задумался. – В 19:00 будьте готовы, возьму вас с собой на обход наших постов. Заодно и обсудим, чем вы на самом деле сможете помочь полку.

Мы несколько долгих секунд мерились с Врангелем рукопожатиями, пока довольный сотник[9] не отпустил мою ладонь. Кажется, договорились – я немного расслабился и тут же вспомнил одну странность, которую пропустил в самом начале.

– Подождите… Вы сказали, что по вам корейцы стреляли? Но откуда они взялись? И разве мы с ними воюем?

– Да это пограничники, – ответил тот самый казак, что кинул мне свой второй карабин. – Формально у них японцы уже столицу взяли, а они до сих пор играют в независимость. Мол, это нам решать, кто тут будет ходить. Нет, чтобы включить голову и вместе с нами вдарить по самураям!

Он только рукой махнул, недовольный менталитетом наших южных соседей. Хотя лично я не удивлюсь, если все эти независимые патрули на самом деле управляются из штаба армии Куроки. А что? Китайцев для шпионажа японцы используют, почему бы не припахать и корейцев. А вот чего Корее потом будет стоить эта оккупация, которая закончится только после Второй мировой, кто же о таком будет думать заранее.

– Надо бы этих корейцев захватить и допросить, кто у них главный, – задумался я вслух.

– Нельзя, – возразил Врангель. – Нейтралы же, так как мы их захват японцами не признаем. А как их брать в плен и спрашивать после такого?

– Те, кто стреляют в моих солдат, точно больше не нейтралы, – лично у меня по этому поводу никаких моральных дилемм не было. – Так что до вечера подумайте еще и над этим. Как будет лучше провернуть.

– Так точно, – Врангель ответил с усмешкой, но очень уж довольной она была.

– Господин полковник, разрешите попросить? – снова вмешался в разговор тот казак. Упорный и наглый, наверно, тоже какой-то «фон».

– Чего тебе?

– Винтовку верните, пожалуйста. А то одну сломали, вторую забрали, а у меня теперь денег не хватит, чтобы новую взять.

– У друзей одолжишь, – я только отмахнулся. – Или ты хочешь забрать у меня то, что я взял в бою?

Врангель усмехнулся еще злее и довольнее.

– Не хочет он! – барон треснул по плечу своего товарища. – До вечера, господин полковник.

– До вечера, – я попрощался и проводил взглядом удаляющуюся кавалькаду.

Вот и поговорили.

После общения с медиками и казаками мне нужно было подумать, и я уже при свете дня осмотрел и прошелся по нашим позициям. Вылезло несколько новых деталей. Во-первых, островов на реке оказалось не три – столько было только в лоб перед нашей позицией, а так вся Ялу словно бы состояла из заросших кусочков суши и огибающих их быстрых водных потоков. Во-вторых, на нашем левом фланге нашлась еще одна река. Айхэ впадала в Ялу, как бы прикрывая нас с этой стороны, вот только ощущение это было обманчивым. Даже я с высоты видел сразу несколько бродов, а сколько их на самом деле, где можно перевести хоть полк, хоть целую дивизию? Возможно, даже с артиллерией…

Итого линия фронта, где с корейской стороны стояла деревня Ыйджу, а с нашей – Тюренчен, составляла около 16 километров. Еще не меньше стоило бы держать под контролем вдоль Айхэ. Много на один наш корпус для того, чтобы рассчитывать всерьез остановить японцев. Впрочем, подкрепления подходили, и за месяц до начала боевых действий можно было рассчитывать набрать почти полные штаты. А главное, раскинуть нормально свои дозоры, чтобы точно знать, где и какой ждать атаки.

А то… С моей сопки были видны неглубокие окопы главных позиций и прикрытые лишь спереди батареи, стоящие к ним почти вплотную на открытой стороне холмов. А уж про какие-то посты с той стороны реки и вовсе речи не шло. Раз в несколько часов разъезд, и все… Впрочем, может, разведчики на то и разведчики, что их не так просто заметить, и на самом деле все хорошо? Мое настроение немного улучшилось, и я стал ждать вечерней инспекции даже с некоторой надеждой.

* * *

Зря!

В семь вечера я собрал своих подполковников, Врангеля, ну и Хорунженкова, так как именно вокруг его роты начинал формироваться новый батальон. Мы все вместе пошли осматривать наши передние позиции, и их просто не было!

– Почему? – не выдержал я, когда мы прошлись по полковому палаточному лагерю, осмотрели несколько линий окопов по пояс, а потом за выставленной прямо на нашем берегу линией часовых все и закончилось.

– По штату у нас не так много лопат, если вы про земляные работы, – заметил Мелехов. – Не знаю, как у Степана Сергеевича, но у нас выходило по одной лопате на пятнадцать человек.

– У нас так же, – согласился Шереметев. – Но будь их даже больше – мы же на передовой, Вячеслав Григорьевич. Как можно выматывать солдата работой, когда в любой момент, может, уже завтра, придется рисковать жизнью?

– Если вы не выматываете людей работой, то, может, вы учения каждый день проводите? – я начал злиться. – Так чем у вас солдаты занимаются? Мотают себе нервы, пьют чай да беседы ведут на завалинках?

– Да мы еще лагерь до конца не обустроили! – Шереметев покраснел, бросил быстрый взгляд на Врангеля с Хорунженковым, которые увидели это, и в итоге закипел еще больше. – Мы же командиры, кто как не мы должен думать о людях!

– Доктора мне вот рассказывали, что пришли на войну ради христианского милосердия. Вы – чтобы думать о людях! А кто воевать будет? Милосердие и думы – это хорошо, но если мы не подготовимся к будущим сражениям, то все это Чушь Петровна и не больше. Никто, умирая, не будет вам благодарен, что вы своей заботой не дали солдатам шанса выжить!

– Чушь Петровна! – Врангель хохотнул.

Хорунженков сдержался – ну да он и не барон. Мелехов, к моему удивлению, задумался, а вот Шереметев снова вспылил.

– Вы все правильно говорите, господин полковник. Вот только слова – это слова, а что делать-то нужно? До чего важного мы не сумели додуматься?

Кажется, он принял все на свой личный счет и теперь ждал ответа, чтобы понять, умею ли я только болтать или что-то дельное могу предложить. А я могу! Не зря думал, не зря вспоминал, что говорили и на что обращали внимание офицеры в мое время.

– Что делать? Для начала надо нарисовать карты. Всего, что вокруг нас, – я обвел рукой окрестности. – Замерить, зарисовать все сопки с указанием высоты, все дороги, все реки и ручьи. Опросить местных, проверить, ничего ли не пропустили. Добавить броды, лесные тропы…

– Зачем столько всего? – спросил Врангель, разом забыв про смешки.

– Чтобы, когда придет время отступать или наступать, мы не гадали, не полагались на удачу или господа бога, а выбирали лучший путь. А еще… Когда у нас будет карта, мы сможем не наугад, а по науке расположить свои позиции. Чтобы доставить больше всего проблем врагу, чтобы была возможность отводить раненых и подводить подкрепления, чтобы, когда у нас появится артиллерия, мы по уму нарезали ей сектора обстрела, чтобы мы контролировали каждый сантиметр этой земли, если хотим называть ее своей.

– А лопаты? – напомнил Мелехов.

– Реквизируем у корейцев и китайцев, вместе с транспортом. Нам ведь не только ямы выкопать нужно будет, но и прикрыть их. Вы же слышали, что японцы закупили у Германии гаубицы? Так что уже сейчас можете рассчитывать, что они будут не в лоб по нам бить, а закидывать бомбы сверху.

– Прикрывать окопы – это тоже немецкая тактика, – заметил Врангель.

– Вот ей против немецких же орудий мы и воспользуемся.

Мы еще несколько минут обсуждали с Шереметевым и Мелеховым детали. С чего начнем завтра, сколько людей будем привлекать на каждое направление, как выстроим смены. В итоге договорились, что Степан Сергеевич займется картами, благо он лучше понимал, что и как для этого сделать, а Павел Анастасович – общением с местными, добычей инструмента и началом работ по фронту. Там ведь копать в любом случае придется, так что лишним не будет.

– А мы вам зачем были нужны? – спросил Хорунженков, когда оба подполковника откланялись и ушли.

– А ваша рота с усилением от Петра Николаевича, – я кивнул на Врангеля, – будет заниматься дозорами на островах и той стороне.

– На островах стоят отряды 12-го стрелкового, – заметил Врангель.

– Что ж, тогда на островах положимся на товарищей, а с той стороны будем действовать сами.

– Генерал может быть недоволен нашей самодеятельностью, – Врангель еще сомневался.

– Значит, буду с ним разговаривать, – я пожал плечами. – Кстати, а что за черная кошка пробежала между вами и генералом Мищенко? Мне казалось, ваши, наоборот, его очень уважают.

– Уважают, но… – Врангель оборвал себя и тряхнул головой, показывая, что не желает о таком распространяться. Пусть – если это касалось дела, то я все равно узнаю. Если же нет, то и черт с ним.

С этими двумя в отличие от подполковников мы говорили гораздо дольше. С Хорунженковым обсуждали способы укрытия позиций и поведение солдат на них. С Врангелем – наоборот. Способы обнаружения и поиска интересных целей для нашей сотни. На первом этапе я рассчитывал, что они оба смогут помочь друг другу. Одни прячутся, другие ищут – так и руку набьют, и интереснее будет. А что касается целей… Были у меня надежды на расспросы слишком резвых корейцев. Выманить бы их только.

Когда я вернулся к себе, лагерь уже спал. Впрочем, меня как командира все равно ждал свежий чай из гаоляна и котелок с солдатской кухни. Еще одно дело, которым нужно будет заняться. Проверю завтра, как питаются рядовые, заодно пройдусь по припасам… Читал я как-то в будущем, что японцы стреляли в разы больше наших – вот и выясним, откуда у этой сплетни ноги растут.

* * *

Петр Николаевич Врангель думал о том, как переменчива порой судьба.

Как он решился отправиться на восток, как попал под руку полковнику Макарову. Сначала хорунжий посчитал это ссылкой и даже решил продавить новенького офицера, но тот оказался хорош. Как разнес карабины Семена и Мишека, а главное, в принципе не испугался это сделать. За таким человеком казаки были готовы идти. Причем в отличие от генерала Мищенко, который тоже был хорошим командиром, полковник, как оказалось, умел придумать немного больше, чем положено.

Взять его идею с секретами. Сначала Петр Николаевич считал это глупостью – ну, какой солдат сможет спрятаться от казака! И да, первые несколько дней, как бы глубоко ни закапывались секреты Хорунженкова, как бы они ни пытались укрыться ветками, наметанный глаз легко замечал чуть пожухлые листья, следы или неосторожные движения наблюдателей. Но потом, на четвертый день, во время очередного разъезда солдат выскочил у Врангеля за спиной. И ведь будь это враг – вот и не стало бы его больше.

– Покажи, как сидите тут? – попросил хорунжий и махнул своим, чтобы тоже все осмотрели и изучили. Правильно все же сказал полковник: если хорошо поработать, то и солдаты научатся прятаться, и они искать.

Рядовой отошел в сторону, и казак осмотрел окоп, который мог дать фору укреплениям на главном направлении. Глубокий, дно выстлано ветками, а потом еще и проложено стеблями гаоляна. Сверху все тоже прикрыто – причем солдаты не просто срезали и перетащили к себе кусты, а пересадили их, чтобы желтый цвет как можно дольше не проявлялся и не выдавал их. Следы в округе тоже были заметены, а для наблюдения или для стрельбы, если появится настоящий враг, выкопаны небольшие бойницы.

– Зачем подстилка внизу? – принялся расспрашивать Врангель.

– Это приказ полковника: он же медициной занимается, сказал, что без нее тут сыро будет, ноги начнут гнить, – солдат поежился. – А кому это надо? Так что мы дно прикрыли, а так еще и спать удобнее, теплее.

– Как спите? – Врангель оценил, что в окопе была позиция на трех наблюдателей.

– Нам выдали часы, и дальше по графику, – солдат явно повторял за кем-то умные слова. – 8 часов спишь, 16 часов в паре следишь за окрестностями. Два часа следишь, два часа отдыхаешь. Из окопа выходить нельзя. Для разминки после сна растираешь лицо, потом приседания, чтобы кровь разошлась по организму. Вот…

Солдат выдохнул, а потом с некоторым облегчением показал Врангелю специальную бумагу, где все это было расписано – для тех, кто умеет читать, и сразу же зарисовано – для тех, кто еще нет.

– Что ж, поздравляю, рядовой, – кивнул хорунжий. – Сейчас вы нас обошли, в следующий раз мы постараемся вас догнать. А пока в качестве признания вашей победы – мы тут фазана по пути подстрелили, можем отдать вам половину. Семен, поделись…

Врангель ждал благодарности, но солдат только головой замотал. С огорчением, но замотал. Как оказалось, полковник запретил в дозорах жечь даже малый огонь, а без него мясо не приготовить.

– Чем питаетесь? – спросил Врангель.

– Консервы, – солдат указал на небольшой склад в углу окопа. – А еще полковник приказал вяленого мяса в китайских специях наделать. Говорит, надо каждый час съедать по кусочку, чтобы быть счастливее.

– И что, становитесь счастливее? – заинтересовался Врангель.

– Знаете, ваше благородие, – солдат еще больше засмущался. – Вроде и просто еда, но, когда ешь, как будто и вправду день легче проходит.

Врангель хотел было усмехнуться, но сдержался. Если это на самом деле полковник придумал, то, может, оно и не глупость. Вместо этого он предложил рядовым заходить к ним, когда их смена закончится, тогда уже в лагере еще раз мясом поделятся. А сейчас… Помогли снова замаскировать позицию и двинулись дальше. И ведь проехали-то всего ничего, когда спереди, почти у самой реки, раздались выстрелы.

– Вперед! – Врангель хлестанул своего коня и резко свернул вправо.

За эти дни они успели составить первые варианты карт окрестностей и теперь четко знали, где и как в случае чего можно срезать дорогу. Просека, овраг с хорошим галечным дном, они разогнали стаю каких-то мелких птиц и вылетели на сопку, с которой открывался вид на всю низину перед рекой.

Детали развернувшегося сражения быстро сложились в одну картину. Вон следы на берегу Ялу – это через Кинтеито на корейский берег переправился русский отряд. Судя по всему, ночью пограничники попытались построить новую засеку, наши захотели ее снести, но корейцы не разбежались. Наоборот, где-то достали почти два десятка тощих лошадок и теперь решительно гнали наших к реке.

– Если прижмут, могут и убить кого из солдат, – засопел Мишек.

– Если полезем, тут подходов нет – могут встретить пулями в лоб. Тогда уже у нас точно кого-то пристрелят, – возразил Семен.

Врангель думал. Сначала хотел выждать и ударить, когда враг ввяжется в бой – так их до последнего не заметят, а они спасут хоть кого-то. Но тут среди отступающих он увидел знакомый мундир – полковник! И куда он полез?! Хорунжий сам не заметил, как скомандовал атаку, но его опередили.

Едва отступающие скрылись за очередной сопкой, а корейцы вылетели вслед за ними на открытое место, из оврага выскочила телега с установленным на ней пулеметом. Резкий разворот по короткой дуге, и вот ствол смотрит прямо на врага.

– Что за?.. – Врангель остановился на скаку.

Корейцы тоже остановились. Не то чтобы они раньше не видели пулемет Максима, но залегший на телеге стрелок дал очередь прямо перед ними. И сразу стало понятно: или они бросят оружие, или их тут и положат в полном составе. Корейцы были готовы погибнуть в бою, но отправляться на убой не захотели. Двадцать семь пограничников спрыгнули с лошадей, и отряд полковника начал споро вязать поникших пленников.

– А ведь он давно об этом думал! – Врангель вспомнил, как генерал запретил полковнику прямо атаковать корейских пограничников.

И вот тот нашел способ, как обойти прямой приказ – после нападения на русский отряд его уже никто не осудит. Теперь полковник получит возможность хорошенько расспросить, откуда у пограничников такое рвение. А там, может, и интересная цель в глубине Кореи подвернется. Не может – точно подвернется. Будет дело! Врангель чувствовал это всеми фибрами своей души.

Глава 7

Я чувствовал, что чуть не сдох. Прям до самой печенки чувствовал. И ведь как глупо подставился. Началось все с моих неожиданных стрелковых талантов. Пошел в арсенал проверять, и правда, что ни возьми в руки – все как будто знакомо… А потом я заметил прихваченные еще из Харбина пулеметы, вспомнил, как местные стрелковые команды пристраивали их прямо по фронту словно пушки, и сразу родилась идея, как можно доработать их применение.

Мы ведь в чем больше всего будем уступать японцам? В маневре – и пулемет на тачанке сможет добавить мобильности и опасности моему полку. Собственно, с этими мыслями и отправились на тот берег. А там корейцы как раз засаду устроили – получилось прям сразу все наживую проверить. Капитан Клыков по моей команде начал отводить солдат, ну а я подвинул поручика Славского на телеге и аккуратно встретил наших южных соседей. Те оценили.

И Врангель, который случился рядом, тоже. Прискакал на помощь, запыхался даже, а потом начал бросать жадные взгляды на пулемет, видимо, прикидывая, как бы его к себе в отряд урвать. Вот такой он у нас барон – порой щедрый, а порой жадный до ужаса.

– Господи полковник, а почему вы не в мундире? – тут с вопросом вылез один из первых помощников Врангеля, Семен. Кстати, фамилия у этого Семена весьма характерная оказалась. Я, как узнал, чуть не рассмеялся от абсурдности ситуации.

– А чего интересуетесь, вахмистр Буденный[10]? – ответил я вопросом на вопрос.

– Так мы думали, вы среди рядовых, на помощь скакали, – бесхитростно выложил все Семен. И ведь на самом деле скакали, хотя могли и попасть под прямой вражеский огонь.

– Я оценил, – кивнул я. – Но, как вы меня заметили, так и враги будут замечать. Так что я планирую не выделяться. А мундир пока носит рядовой Степанов. На случай начальства. А то, пока враг не нагрянул, устав всегда побеждает здравый смысл.

Врангель хохотнул, ему нравилось мое чувство юмора. А дальше мы договорились: я пошел докладывать Засуличу, а казаки тем временем попробуют разговорить наших языков. Те уже словили на себе пару хищных взглядов и явно долго отмалчиваться не собирались. Даже начали уже что-то болтать, вот только…

– А у нас кто-то корейский знает?

– Нет, конечно, – жизнерадостно ответил Буденный.

– Это и не нужно, – добавил Врангель, который уже успел побывать на передке. – Говорят тут все по-разному, но иероглифы-то у них одни. Так что пригласим капитана Шульгина, он немного по-китайски понимает, вот и будем переписываться.

– Серьезно? Буквы одни, а звуки разные? – не поверил я.

– Не буквы, иероглифы, – поправил меня Врангель. – И как вы, господин полковник, думаете, с корейцами общаются японцы? Так тоже с помощью записок!

На этом мы и расстались. Я вернулся к себе, переоделся в парадное и отправился к ставке Засулича. По пути неожиданно задумался: а не родственник ли он той самой Вере Засулич, которая в 1878 году стреляла в петербургского губернатора Трепова? Ее потом еще суд присяжных оправдал, словно в пику вечным сплетням об азиатской тирании. Кстати, если да, то у нас тут получается интересное противостояние. С нашей стороны Засулич с такой вот родней, а с другой стороны Ивао Ояма – военный министр, главнокомандующий всей японской армией и заодно брат поднявшего Сацумское восстание Сайго Такамори.

– Опять что-то просить будете? – генерал Засулич встретил меня без особого энтузиазма.

– Разрешения ударить вглубь полуострова.

– Этим уже занимаются казаки Мищенко, что вы там будете делать с пехотой? – генерал вздохнул. – Или это вас Врангель надоумил? А то ведь он даже среди своих выделялся, слишком деятельный, но не думает о последствиях.

– А какие могут быть последствия? Кореи как самостоятельной страны больше нет, европейские страны признали это, когда не стали поддерживать «Варяг» в Чемульпо, так что с этой стороны осуждения бояться нечего. Ну, а с Японией мы воюем: чем им хуже, тем нам лучше. Мы тут захватили несколько их сторонников, у них есть информация о складах, где самураи собирают припасы для будущей кампании в Маньчжурии. Сожжем их – они, конечно, не передумают, но нам полегче будет.

С добытыми сведениями я решил немного приукрасить заранее. Но ради дела же!

– Звучит на удивление здраво, – Засулич поднялся из-за стола. – Вот только, как и Врангель, думали ли вы о последствиях, Вячеслав Григорьевич?

– Старался, но, видимо, не все учел. Расскажете? – я не стал спорить.

– Расскажу, иначе вы же не отстанете, – в очередной раз вздохнул генерал, а потом коротко обрисовал мне задумку нашего высшего командования на эту войну.

И она была, эта задумка! Иногда в будущем, когда я читал об этом времени, казалось, что мы просто проигрывали сражения из-за хаоса, глупости и отсутствия хоть какого-то плана – но все было. И даже выглядело разумно. Так, назначенный главнокомандующим маньчжурской армией Куропаткин прямо рассчитывал повторить стратегию Кутузова. Мы отступаем, мы огрызаемся, мы ждем, пока враг не выдохнется, а к нам по Транссибу не прибудет достаточно подкреплений, чтобы обеспечить численное и техническое превосходство. И уже только потом, собрав все свои силы в кулак, даем бой.

Красота же? Людей бережем! Да, теряем при этом землю, но… Когда японцы будут разгромлены, все вернется: и дома, и порты, и железные дороги. Что разрушат – построим заново, благо умеем. А вот возвращать мертвых с того света еще никто не научился.

– Звучит логично, – это было все, что я смог сказать.

Вроде бы и хочется добавить, что все это не сработает. Вот только я не знаю, почему и что окажется не учтено в этом плане.

– Вы все еще хотите отправиться в свой набег? – генерал смотрел на меня немного насмешливо.

И тут я кое-что понял.

– А ведь вы тоже хотите, чтобы я сходил на ту сторону, – понял я. – Несмотря на весь этот план, все равно хотите! Я прав?

– Правы ли вы? – Засулич отошел к окну. – Конечно, правы! Кто хочет сидеть в страхе перед какими-то дикарями? И я, и наместник Алексеев хотели бы как можно скорее с ними расправиться. Вот только у нас нет никакой точной информации с той стороны. Вернее, она есть, но уж слишком невероятная.

– Сколько? – я сразу понял, о чем речь.

– Восемьдесят тысяч. Разведка считает, что против нас собирается кулак почти в восемьдесят тысяч при двух сотнях орудий, и тогда наша миссия здесь становится самоубийственной.[11]

Я точно знал, что японцев будет меньше, но кто поверит словам. А вот полученной за линией фронта информации – вполне. Возможно, тогда Засулич обретет больше уверенности в себе, и части будут сопротивляться, а не отступать при первой же угрозе.

– Я добуду информацию, – пообещал я. – Но мне понадобятся еще две сотни лошадей.

– Не кавалерии? – усмехнулся генерал.

– Хватит только лошадей, запаса патронов из складов корпуса… – я не удержался. – И еще пару пулеметов можно?

– Пулеметы не дам. Нет у тебя людей, которые были бы обучены с ними обращаться, – сразу расстроил меня Засулич. – А все остальное… Бери. Когда планируешь выступить?

– Если ничего не случится, то сегодня в ночь и пойдем, – решил я.

– Добро, – генерал даже подошел и крепко сжал мне плечи. – Не подведи, полковник. Меня-то ладно, но вот своих людей – не вздумай.

И так он это сказал, что у меня по всей спине побежали мурашки. И правда, это не игра, не сон, за мои ошибки будут отвечать настоящие люди.

– Вы правы, выступим не сегодня, а через несколько дней. Сначала подготовимся, – решил я.

Засулич только усмехнулся и, больше ничего не сказав, вернулся за свой стол. И вроде бы нормальный мужик, о людях беспокоится, о деле думает, а в итоге так ничего толкового и не сделал. Как так получается?

* * *

Мы выехали только через четыре дня.

А все это время потратили на отработку маневров, которые, как мне кажется, могут в будущем спасти нам жизни. Заодно рядовые, для которых я и выпросил лошадей, немного научились держаться в седле.

– Как коровы сидят, – оценил навыки пехоты Буденный, которого Врангель с небольшим отрядом оставил рядом со мной.

Основные силы казаков шли чуть впереди, чтобы первыми заметить врага. Ну и, в случае если те нас опередят, именно у них было больше всего шансов откатиться из-под чужой атаки.

– Зато мы за сегодня пройдем 50 километров, – ответил я. – И за завтра еще столько же.

И это было очень важно, потому что корейцев мы не разговорили. Вернее, они выдали, что им заплатили за эту атаку: собрали по деревням, по которым они было разбежались, выдали оружие, но все это сделал один давно знакомый японский торговец. Где же при этом могли находиться части настоящей армии, они понятия не имели. И вот здесь я мог бы остановиться, благоразумно подождать точных новостей… Вот только разве не так же благоразумно сидел на Ялу Засулич, и к чему это привело?

Я хотел действовать, все наши хотели действовать! Ну, я и добавил в беседу с корейцами вопросы про все соседние деревни. Потом наложили их местоположение на реки, на Сеульскую дорогу, и точек, которые могли заинтересовать японцев, еще только подходящих к северным провинциям, оказалось не так уж и много. Выдержим темп по корейскому бездорожью – уже завтра доберемся до первой из них, а сегодня будем ночевать в поле. Если ничего не случится.

И не случилось. Остановились, отойдя в сторону от дороги и небольших корейских деревень, благо воду и еду взяли с собой, и на такие мелочи можно было не отвлекаться. Палатки поставили из шинелей, а потом я проследил, чтобы каждый укрылся на ночь стеганым одеялом. Еще одно удивительное открытие. Оказалось, что ватники, которые потом переберутся в Россию, первыми придумали и сделали китайцы. Я, как увидел, сначала обалдел, а потом заказал по той же технологии жутко теплые и легкие одеяла. Помогут не замерзнуть в походе и раненых, если что, согреют.

Четверть полковой казны спустил, но не жалею!

– А я на холоде лучше сплю, – попытался поспорить Хорунженков, отвечающий за нашу пешую сотню. – Зачем мне в эту теплынь залезать?

Было видно, что к нашему разговору прислушиваются сразу несколько солдат и казаков, так что уже через пару минут обо всем узнает и остальной отряд.

– А тут просто, – я ответил погромче, чтобы все расслышали. – Представь, что тебе нужно кому-то в морду дать. Ведь чем сильнее ты это сделаешь, тем лучше?

– Ясное дело.

– А еще вопрос. Бывает же, что ты устаешь?

– Бывает, – Хорунженков усмехнулся, уже поняв, к чему я веду.

– То есть мы только что на практике поняли, что сила нам нужна и что она кончается. Во сне мы эту силу восстанавливаем…

– И при чем тут одеяло?

– Если его нет, твое тело пытается греть твоя кровь. Хватит ей силы – проснешься. Не хватит – умрешь, – я еще больше повысил голос. – Наша кровь сильная, и когда мы здоровы, ее много на что может хватить, но… Если мы болеем, всегда надо укрываться. И если нам завтра кому-то бить морду, то лучше сохранить силу для нормальных ударов, а не чтобы себя ночью согревать.

Кажется, получилось. Со стороны донеслось несколько смешков, да и сам Хорунженков улыбнулся.

– Ты ведь специально? – уже шепотом сказал я. – И как я сразу не понял.

– Нормально все, Вячеслав Григорьевич, – только отмахнулся капитан. – Вы в чем-то получше соображать стали, но опыта общения с нижними чинами вам все же не хватает. Какое бы полезное дело вы ни придумали, нельзя просто приказать. Расскажите, объясните, уважайте тех, кто сражается вместе с вами, и тогда сможете стать настоящей силой.

Я только кивнул в ответ.

И ведь такие простые вещи сказал сейчас капитан. Да и я сам – никогда не собирался смотреть на других сверху вниз, а без опыта все равно чуть не наломал дров.

Проснулись мы в пять утра, стоило солнцу только показаться из-за краешка горизонта, быстро умылись и тут же двинулись дальше. Наша цель была совсем недалеко. Деревня Чонджу стояла на пересечении дорог, и именно ее мы планировали проверить первой. Потом, если не повезет, пойдем на юг к заливу Чанг-По, ну и дальше…

– Есть! Есть японцы! – всего через два часа дороги ко мне прискакал замыленный вестовой от Врангеля.

– Сколько?

– Мы насчитали тридцать человек, – затараторил еще совсем молодой парень. – Как вы сказали, не стали показываться. Отправили пластунов, они-то все и заметили.

– Прекрасно, – я оглядел всех. – Целое отделение в пустой деревне враг бы ставить не стал, так что там точно что-то есть. Нам остается только взять это и сделать все красиво.

– Работаем по плану? – уточнил Хорунженков.

И я кивнул. Ну да, не зря же мы задержались в лагере, отрабатывая в том числе и подобную ситуацию. Врангель ведь сейчас не просто наблюдает за деревней, но и рассылает отряды в стороны, чтобы перекрыть все ведущие к ней дороги. И чтобы не предупредил никто раньше времени, и чтобы не пропустить, если к врагу соберется подкрепление.

Ну, а Чонджу и ее защитниками займется пехота.

* * *

Капитан Хорунженков лично повел вперед 9 бойцов. Вместе их было 10 – ровно одно отделение, то есть минимальная тактическая единица, которая могла бы действовать самостоятельно. Чтобы вражеский командир смог поверить, будто сумеет с ними справиться.

– Окапывайся! – стоило им оказаться на открытом месте, как капитан сразу же отдал самый главный приказ.

Они заранее присмотрели издалека хорошую позицию, которую нужно было всего немного укрепить, добавив высоты и бойниц. И теперь можно было не бояться случайных пуль.

– Залп! – скомандовал капитан, когда на окраине деревни замелькали вражеские мундиры.

Один из японцев зашатался и упал. Естественно, попали не они, а засевший чуть дальше полковник Макаров… Хорунженков не понимал, как в том проснулся скрытый до этого талант к точной стрельбе, но факт есть факт. Полковник долго выбирал себе винтовку, долго пристреливал и что-то правил, но после этого он больше не мазал.

– Залп! – снова скомандовал капитан, и под прикрытием грохота их орудий полковник снял еще одного японца.

Потом те залегли, надеясь спрятаться от пуль, оказавшихся неожиданно меткими русских. Если бы это могло помочь – полковник-то стрелял совсем с другой стороны, и японцы оставались для него как на ладони. Третий, четвертый выстрел, и вражеский офицер сломался. Скомандовал выдвижение вперед двумя группами, чтобы взять противника в клещи[12], вот только стоило солдатам отдалиться от деревни, как в них влетели казаки Врангеля.

Левый отряд порубали, даже не замедлившись, а вот правый только окружили, взяв на мушку каждый своего противника. Полковнику очень хотелось захватить знающего хоть что-то языка, и вот у них почти получилось. Почти… Японец что-то проорал, его солдаты вскинули винтовки и тут же получили свои пули. В упор – это без шансов.

Полковник, впрочем, подбежал, проверил каждого – ничего.

Уже без сопротивления они зашли в деревню. По своим фанзам жались такие же бедные крестьяне, как и те, которых мы видели в Китае. Было видно, что им не особо нравились японцы, но и от нас ничего хорошего они не ждали. Странное, неприятное ощущение, как тогда в Пекине в 1900-м… Капитан поморщился, и в этот момент казаки радостно закричали. Им действительно попались японские припасы. Еда – огромный склад, забитый рисом, и поменьше, заваленный банками с английской тушенкой. А рядом с ними еще один длинный навес, и там все было заставлено ящиками с патронами и снарядами.

– И такое охраняли одним взводом? – полковник сразу подумал о главном. – Не верю! Срочно усилить патрули!

Врангель сразу же убежал, матерясь в предвкушении новой схватки, а Хорунженков внимательно посмотрел на своего командира.

– Что со складом делать будем?

– Вывезти не на чем, – тот думал вслух. – Остается только поджечь. Правда, от деревни ничего не останется. Капитан, проследите, чтобы все местные убрались подальше и… Пусть берут все, что могут унести с продовольственных складов. Им пригодится.

– Есть, – только и ответил Хорунженков.

Он сам не понимал почему, но ему казалось очень важным то, что они не станут для местных такими же врагами, как японцы. Важным, может быть, не для этой войны, а для будущего.

* * *

Мы оставили Чонджу под свист пуль и грохот 120-миллиметровых снарядов. Склад подожгли, устроив рядом огромный костер – и только выехали за пределы деревни, как пламя добралось до своей главной добычи. Особенно меня радовали взрывы снарядов для гаубицы – каждый из них, уничтоженный тут, в Корее, теперь не сможет убить ни одного русского солдата. И даже когда нас догнал Врангель с криками, что за нами идет целая дивизия, я все равно улыбался.

Хорошее же начало для первых боев сухопутной кампании вышло. И то ли еще будет!

Глава 8

Скачу, терплю ветер в лицо. Температура плюс десять: вроде бы не так и холодно, но тут такой ветрина. Иной раз выскочишь из-за сопки, и кажется, что очередной ледяной поток хочет содрать кожу с лица. А гаолян? Раньше я даже с умилением смотрел на эти огромные двухметровые стебли, которыми можно хоть дом утеплить, хоть чай заварить. А сейчас, когда мы скачем через этот бесконечный лес, и кажется, что вот-вот тебя выкинет из седла, единственное, что остается внутри, это желание разжечь костер поярче и спалить тут все к чертям.

Но нельзя. Ветер гуляет, и пожар легко может побежать вслед за нами, и тогда шансов выбраться просто не будет. А пока… Пусть за нами идет японский батальон, все в наших руках.

– Помнишь, как ты сказал, что там целая дивизия? – я снова подшутил над разом вспыхнувшим Врангелем.

У страха да неожиданности глаза велики, каждый мог ошибиться. Но пусть лучше он сейчас покраснеет, зато в следующий раз не будет нагонять панику. А то ведь в этой войне сколько ошибок и потерь случится как раз из-за таких вот неверных и поспешных докладов!

– Они же с кавалерией, – Врангель еще пытался оправдываться. – Знаешь, как несколько сотен коней выглядят со стороны, сколько пыли поднимают?

– Нет, – я улыбнулся. – Но теперь буду знать и буду использовать. Вдруг и нам надо будет кого-то попугать.

Японская пехота тем временем пылила где-то в двенадцати-пятнадцати километрах позади – расстояние трехчасового перехода. А вот мелкие японские лошадки вполне уверенно старались обойти нас с флангов. Если ничего не делать, где-то через час у них должно это получиться. А то и прямо с ходу ударят – тогда еще раньше.

– Пора! – кивнул я Врангелю, и тот сорвался с места, увлекая за собой казаков.

Всего сотня человек против сразу двух эскадронов. Они у японцев, конечно, неполные, но все равно полуторакратное преимущество на каждом фланге было за ними. Главное, чтобы Врангель не испугался, чтобы его люди пошли до конца.

Мы продолжали скакать, когда откуда-то из-за спины донесся треск выстрелов, а потом хруст дерева. Для подобных стычек у казаков были специальные пики, и вот сейчас именно они пошли в дело. Я ждал новых звуков, но из-за расстояния ничего не долетало, а потом из-за соседнего холма показалась взмыленная сотня. Не хватало двух лошадей, но их всадников успели подхватить свои же… Значит, пока идем чисто.

Я невольно выдохнул, заодно прочищая легкие. А теперь:

– Всем строиться!

– Строимся! – вслед за мной повторил Хорунженков.

– Строимся, братцы! – повторили ефрейторы.

В бою ведь как бывает: иногда нужно окапываться, а иногда – просто стрелять как можно быстрее и точнее. Оставив лошадей в стороне, солдаты выстроились в длинную тонкую линию и навели стволы мосинок на горизонт.

– Планки на тысячу четыреста шагов, – я оценил расстояние до холма, из-за которого должны были показаться японцы.

Можно было проверить дальномером, но при свете дня я прямо-таки печенкой чувствовал дистанцию… А вот и наши преследователи: вылетели вслед за ускользнувшими от них врангелевцами и налетели на наш залп. Потом еще один и еще. Когда в магазине пять патронов, стрелять быстро не так уж и сложно: главное, не экономить.

Японцы не выдержали и откатились назад, оставив на земле несколько десятков неподвижных тел. Размен: они отдали жизни, мы – время, и, мне кажется, сделка пока в нашу пользу.

– Продолжаем отступление!

По команде солдаты вернулись на лошадей, и мы продолжили движение.

* * *

Петр Николаевич Врангель устал, как никогда не уставал. Эта чертова тактика, которую вбивал в их головы полковник, заставляла что-то делать почти каждую секунду. Никакого отдыха, никаких пауз, словно весь мир сошел с ума, закружившись в бесконечную круговерть – но она работала! Врангель успел побывать в одном походе с отрядом Мищенко и видел разницу. В тот раз их было почти пять эскадронов, но при этом взять и поджечь даже одну укрепленную деревню у них не получилось. Не приспособлена кавалерия к тому, чтобы лезть на укрепления.

А вот пехота приспособлена. Да, они криво держались на конях, но уже даже Буденный перестал шутить по этому поводу. Солдаты дали казакам то важное ощущение, что, даже ввязавшись в самую дикую схватку, им будет куда отступить. Не десятки километров до Ялу, а один короткий переход, и вставшая плечом к плечу пехота собьет любую атаку. А если враг решит упорствовать, то уже он, Врангель, воспользуется моментом и ударит ему в тыл. То, что кавалерия любит и умеет делать лучше всего.

Так уже было: одной атакой они почти ополовинили вражеский правый фланг. А левый, попробовав навалиться в следующий раз, попал под огонь сразу двух пулеметов. Полковник давно искал подходящее место, и вот, сам подставившись под атаку, подвел полторы сотни японских кавалеристов под вылетевшие из распадка тачанки. И это было страшно… До этого Макаров иногда спрашивал Врангеля, а что тот будет делать, если пулемет окажется у врагов, и тот не понимал сути вопроса. А теперь понял.

Тяжелые пули, бившие с огромной скоростью, прошлись по атакующим японцам словно коса смерти. Выжило меньше трети, и они умчались назад с такой скоростью, что о каком-либо преследовании можно было забыть. Вылазка закончилась, они победили, можно было возвращаться.

– Домой? – Врангель подлетел к полковнику, но тот только молча смотрел вслед драпающим японцам.

– А может, добьем? – неожиданно предложил тот.

– Что? – выдохнул Врангель.

– Нас ведь просили добыть информацию о силах врага, – Макаров словно думал вслух. – А против нас батальон, которым командует какой-нибудь подполковник. Такой, если его взять, сможет на все вопросы ответить.

– Но нас всего две сотни! – воскликнул Хорунженков, который тоже с трудом выдерживал взятый полковником темп. – Японцев же даже без учета кавалерии в четыре раза больше! Только людей положим и не факт, что второй раз уйдем.

– Минусы понятны, – согласился полковник. – Но вот вы не верите в атаку, значит, и японцы ее не ждут. Тем более, они тоже выдохлись… Петр Николаевич, – он посмотрел Врангелю прямо в глаза, – смогут твои молодцы снять часовых в темноте? Да так, чтобы остальные не всполошились?

– Местность незнакомая… – задумался Врангель. – Но можно будет поспрашивать людей!

– Не получится, отойдете. Мы снова прикроем, – напомнил полковник.

И Врангель решился. Действительно, когда рядом свои, рискнуть и пойти до конца совсем не страшно.

– Сделаем.

– Прекрасно, – глаза полковника сверкнули, и его энтузиазм, словно лихоманка, передался всем остальным. – Тогда разделим силы следующим образом…

* * *

Японцы отступили и встали лагерем всего через четыре километра. Мы же сначала продолжили отход в сторону Ялу, вытягивая на себя возможных наблюдателей, а потом резко сменили направление движения. Я видел, что люди устали, но еще один бой был просто необходим… Уйди мы сейчас, и чувство недосказанности глодало бы каждого из нас, а так, если дожмем, появится очень хороший задел на будущее.

– Мы сбили разъезд японцев, никто не ушел, – доложил Буденный.

– Потери?

– Двое раненых, уже у фельдшеров.

Я кивнул – потом посмотрю сам, а сейчас продолжаем. Обходной маневр, уничтожение первой линии дозорных – пока тактическая внезапность была на нашей стороне. В этот момент из леса три раза сверкнули солнечные зайчики. Вечером они смотрелись довольно вызывающе, но, к счастью, все японцы должны были находиться с другой стороны от посылающего сигналы Врангеля.

– Часовые тоже сняты, – я обвел взглядом стоящих рядом офицеров. – Ну что, начинаем.

– С богом, – перекрестился Хорунженков, и я немного неуклюже повторил за ним. Сейчас это казалось таким уместным.

Пешая сотня выдвинулась на правый фланг, я же с двумя рядовыми двинулся на левый. У нас будет своя задача. Еще в лагере, проверяя свои умения стрелять, я долго думал, а можно ли найти этому внезапному таланту какое-то более широкое применение. Один снайпер способен убить немало врагов, но даже лучшему из лучших в одиночку не повлиять на исход боя. А если нас станет больше? С этими мыслями я и подобрал себе в команду двух новичков.

Первый, Мишек – это казак из отряда Врангеля. Поляк, гордый, сначала не хотел оставлять своих, но потом подумал, что служба под рукой целого полковника ничуть не хуже, и согласился. Второй, Фрол, был из сибирских, и это забавно. Вся наша маньчжурская армия так и формировалась: частично из поляков, частично из сибирских, такая вот имперская логистика. Так вот Фрол промышлял охотой где-то под Иркутском. Не любил распространяться, и лично я решил, что там было что-то не очень законное… Но, так или иначе, оружие эти двое чувствовали и понимали, и мне только оставалось переучить их работать на большой дистанции.

Оказалось, та еще головная боль. Я ведь стрелять умел, а объяснять – нет. Приходилось пробовать, искать закономерности, вспоминать какие-то общие слова из будущего. Баллистика пули, влияние ветра, погоды… Мне кажется, если бы я просто болтал, меня бы послали. А так, когда эти двое мазали, а я раз за разом клал пулю в цель за тысячу шагов, волей-неволей начинаешь верить. Стараться по-новому. И у них начало получаться! Вот еще вернемся, я попробую собрать прицелы из старых биноклей – вообще красота будет.

– Господин полковник… – начал было Фрол.

– По имени, – напомнил я. Нечего тут привлекать внимание возможных врагов «господами полковниками». – А лучше прямо говори, чтобы время зря не терять.

– Вячеслав Григорьевич, – упрямо остался при своем Фрол. – А как вы так стрелять научились?

– Нашел время, – фыркнул Мишек.

– Но правда, – не унимался Фрол. – Вы же полко… хм, командир. Зачем вам стрелять? А вы научились, вперед лезете. Для чего?

– А я не учился, – честно признался я. – Однажды проснулся и понял, что умею. А дальше можно было сделать вид, что ничего не случилось, и сидеть в штабах. А можно было пользу приносить.

– Но какая польза от того, что застрелите несколько врагов? Даже что мы этот батальон японцев победим? – Такие простые вроде бы вопросы…

– Если мы японцев победим, то они потом еще долго бояться нас будут. Не дожмут какой-то отряд, который могли бы дожать. Побегут, когда еще могли бы сражаться. Как турки – мы их столько били, что они потеряли веру в то, что могут побеждать. А вера в свои силы – это очень важно.

– И в бога, – напомнил Мишек.

– И в бога, – согласился я. – Так что мы сейчас сражаемся не просто за себя, а за всех наших. А я сам… У меня цель еще больше.

– Какая? – заинтересовался Фрол.

– Я верю, что дальше будет еще одна война. Большая, страшная… И чем лучше мы будем сражаться сейчас, чем большему сможем научиться – и солдаты, и генералы – тем больше жизней там, в будущем, мы сможем сохранить…

Мы подошли к краю поля из гаоляна, и я подал знак «тихо». Все, разговоры закончены, дальше уже может случиться все что угодно. Так что мы опустились на пузо и на вершину ближайшей сопки забрались уже по-пластунски: наметили маршрут, и дальше. Ползем, ползем… И с каждой минутой давящей тишины, когда я не имел ни малейшего представления, а что творится у остальных отрядов, становилось все понятнее, как же я ошибся. Разделил силы, гений! Полез на передовую! Придумал план, но что, если японцы не станут ему следовать? И чем я в таком случае буду лучше того же Засулича?

Неуверенность с каждым мгновением грызла все больше и больше, и даже представить не могу, каких усилий мне стоило не подавать виду. А потом мы забрались на очередную сопку, и японский лагерь раскинулся перед нами как на ладони. Все на своих местах, ничего не случилось… С каким же облегчением я выдохнул, а потом скомандовал своим готовить лежки: одну основную, одну запасную, если нас начнут искать, и третью, если придется отступать… Нет, не успели!

С другой стороны лагеря мелькнул солнечный зайчик. Значит, Хорунженков уже тоже на месте. Изначально я хотел забрать себе пару гелиографов из запасов корпуса, но интенданты зажали, пришлось пользоваться системой попроще. Фонарик да пара зеркал – ничего сложного, а в темноте видно очень далеко. Вторая вспышка – поручик Славский тоже был на позиции. Я мигнул и с нашей стороны. Один раз – подтверждение, второй – приказ начинать.

Фрол с Мишеком заняли свои места, стараясь выровнять дыхание, я же пока еще сидел с биноклем. И вот из гаоляна показался отряд Хорунженкова… Капитан предлагал накопить силы рядом с лагерем японцев да ударить в штыки, но даже в случае успеха это стоило бы нам слишком дорого. Да и надо привыкать к новым войнам. Рота вышла тихо, без криков и музыки. Как и ожидалось, при таком построении часть состава потерялась позади – то ли струсили, то ли просто растерялись. Ничего… Эта победа нам нужна в том числе и для того, чтобы такого больше не было.

Залп. Удар где-то семидесяти винтовок по спящему лагерю лишь ненамного запоздал за часовыми, лишь сейчас осознавшими, как близко оказался враг. Крики тревоги сменились криками боли и ужаса. Тем не менее, надо отдать должное японцам, они быстро пришли в себя и начали собираться. Старшие и младшие унтеры строили солдат, превращали толпу обратно в отделения, взводы и роты. И вот здесь сыграл второй наш удар. Прямо во фланг почти построившемуся батальону вылетели две тачанки и ударили из пулеметов.

А там и мы присоединились. Поручик Славский бил по толпе короткими очередями, мы же с Фролом и Мишеком отстреливали всех, кто пытался приблизиться к двум японским горным пушкам. Их не так быстро зарядить и повернуть в нужную сторону, но лучше, если про них вообще забудут. В свободные минуты мы заодно старались выбивать и вражеских унтеров, чтобы паника продолжалась как можно дольше. Неожиданно пулеметы замолчали… Ленты закончились – на мгновение все повисло в равновесии. Либо сейчас японцы бросятся вперед и постараются нас смести, либо… Снова ударил сначала один «Максим», а потом и второй – повезло, ничего не заклинило, новые ленты с первого раза встали на место. Японцы дрогнули и начали откатываться назад.

Они еще не бежали: то одно, то другое отделение палило куда-то в белый свет, просто в нашу сторону. Но они отходили, растягивая порядки. Отходили в том единственном направлении, где нас еще не было. Слишком предсказуемо, и, кажется, японский командир что-то понял. Выскочил в центр строя, что-то закричал. Я тут же вскинул бинокль и оценил его фуражку: желтая полоска с двумя линиями и звездой. Значит, офицер штабного уровня, наш пациент! Подстрелить бы его аккуратно, чтобы не мешался, но и не умер, вот только на таком расстоянии без оптики даже я не решусь.

Так что все дело за Врангелем… И только я о нем подумал, как в отступающих японцев врезалась казачья сотня. Первые ряды атаковали немногими сохранившимися пиками, а остальные сразу шли с шашками. Удары сыпались с огромной скоростью, лошади раскидывали любые попытки японцев сбить строй, а я отчетливо понял, почему даже с появлением огнестрельного оружия генералы больше века держались за плотные ряды. Да, так проще командовать, но это еще и единственный способ остановить добравшуюся до пехоты кавалерию.

Не успел, и даже одна сотня может разорвать в разы превосходящий ее отряд. И я видел это сейчас собственными глазами. Там, где стреляла пехота, где поработали мы и даже два пулемета, несмотря на ощущение страшной бойни, на земле осталась всего сотня тел. А вот там, где сейчас рубились казаки, мертвых врагов уже было гораздо больше. Страшная сила.

Я махнул своим, чтобы бежали следом, и со всех ног бросился к брошенной японской стоянке. Здесь нас подхватили тачанки, и уже на них мы подлетели к полю боя. Если Врангелю все же понадобится помощь и прикрытие… Не понадобилось. Остатки японцев уже побросали оружие, а штабного офицера скрутили и притащили ко мне.

– Вот, как вы и просили, господин полковник, добыли языка, – Врангель улыбался во все зубы.

– Победа! – Я вскинул руку вверх. После устроенного нами шума еще немного поорать было совсем не страшно.

– Победа! – закричали вместе со мной Врангель, Хорунженков и остальные офицеры.

– Ура! – дружно ответили солдаты, и вместе с этим криком словно вырвалось наружу какое-то неясное напряжение, сковывающее нас все это время.

А потом снова была работа. Разобрать поле боя. Прежде всего, найти всех наших раненых, потом собрать убитых. После точно так же мы занялись и японцами. На чистку ран и перевязку они пошли во вторую очередь, но без помощи никого не бросили. Никакого излишнего гуманизма – если бы пришлось отступать прямо сейчас, у меня бы рука не дрогнула. Но Врангель с Хорунженковым убедили дать день на отдых солдатам, так что время было.

А заодно мы и запасы японского батальона распотрошили и нашли немало интересного. И не только те два горных орудия, которые мы так старательно оберегали от износа ствола в самом начале боя.

Глава 9

Провожу ревизию нашей добычи, чувствую себя подпольным миллионером.

– Тут почти двести тысяч иен, – поручик Славский, поставленный на бухгалтерию, закончил подсчеты.

– Похоже, подвозили для выплаты жалования на передовой. Японцы в этом плане довольно щепетильны, – задумался Хорунженков.

– Двести тысяч – это же для целого корпуса, наверное, – вздохнул Буденный, пришедший вместе с Врангелем.

– У японцев нет корпусов, как у нас, – поправил я его. – Дивизии объединяются сразу в армии, что в свою очередь делает их более мобильными.

– Так, может, и нам корпуса не нужны? – сразу же загорелся Семен.

– Может, и не нужны, – согласился я. – С другой стороны, решительно можно действовать и на уровне корпуса, и тогда уже вражеским дивизиям не поздоровится, так что тут все зависит от нас самих.

– А что с деньгами будем делать? – напомнил Врангель.

С одной стороны, очень хотелось запустить лапу в такую кубышку, а то годовая зарплата полковника – тысяча рублей, поручика вроде Славского – сотня с хвостиком. А тут сразу двести тысяч, которые можно пустить на правое дело! С другой стороны, а какой пример я подам остальным, и что за полк у нас получится?

– Сдадим в казну, – решил я. – Всем солдатам выдадим по три рубля за храбрость, а все остальное сдадим.

– Жалко, – вздохнул Буденный.

– И даже трешку нельзя будет выдать, – заметил Хорунженков. – Обвинят в растрате, как пить дать, обвинят. Или, вы думаете, в армии интриг не бывает?

– Обвинят, оплачу из своего кармана, – я прикинул, что у местного Макарова было отложено почти две тысячи. – А солдат наградим, и лучше прямо сейчас, пока впечатления не остыли.

В общем, с деньгами решили, хотя все порой и бросали грустные взгляды на сундучок с валютой, и перешли к разбору остальной добычи.

– Смотрите, целая повозка лаптей, – поручик Славский похвастался своей находкой.

– Это не лапти, а китайские чуни, – поправил того Хорунженков. – Если не в строю, в них вполне удобно.

– Не в строю? Значит, не берем? – сразу понял Славский.

– Наоборот, – не согласился я. – На треть полка отложите. На передовой в них, конечно, ходить не будем, но вот в тылу, чтобы ноги хоть иногда отдыхали от сапог, такие чуни будут очень полезны, – тут я заметил еще несколько штук с высокими тканевыми голенищами. – А эти, Петр Николаевич, предлагаю взять вашим. В сапогах-то скрадывать врага, наверно, не очень удобно, а в таких шаг должен быть тихим.

– Попробуем, – кивнул Врангель.

После денег и обуви нам попался рис. У меня мелькнула мысль взять его с собой на всякий случай, но потом вспомнил, как у нас в лагере с питанием, и все желание таскать лишние тяжести разом пропало. И ведь изначально были у меня мысли, что придется голодать, но снабжение в 1904-м оказалось выше всяческих похвал. Четверть фунта мяса 6 дней в неделю, кроме одного постного! Сухари, тушенка, хлеб… Именно хлеб, настоящий! На каждый полк полагалась передвижная пекарня, которая за день готовила хлеба где-то на дивизию. Такими темпами свежие буханки доставались нашему полку каждые три дня.

Со стороны может показаться – ну, хлеб и хлеб, вон раньше сухари были, так какая разница. А я как врач скажу, какая: чтобы переварить сухарь, энергии уходит в разы больше, а от этого куча желудочных болезней вплоть до заворота кишок. И это не шутка: вон кто-то из солдат решил подкормить пленных японцев, так те с непривычки чуть не сдохли. Вернее, и сдохли бы, если бы я им промывание желудка не устроил. Так что сухарь – это оружие и стратегический запас, а с хлебом у нас во время стоянки почти больных-то и нет.

В общем, рис выкинули, освободив повозки для раненых и другой полезной добычи. Самой главной нашей прелестью стали две горные пушки «Арисака» образца 1898 года. Горные они, потому как готовили их с самого начала, чтобы, что логично, таскать по горам, которых в Корее и Маньчжурии более чем достаточно. И если обычную полевую пушку – хоть нашу, хоть ту же «Арисаку» – сдвинуть с места довольно непросто, то эти легко разбирались на четыре части, которые можно было тащить прямо на себе. Собственно, все в них было сделано в угоду мобильности. Короткий ствол, легкий поршневой затвор, полное отсутствие противооткатных устройств.

– Как часто такая стреляет? – спросил я у Хорунженкова.

– Около двух раз в минуту, ее ведь каждый раз нужно заново нацеливать, – без раздумий ответил тот.

– А наши? – заинтересовался Буденный.

– От 10 до 15 выстрелов в минуту, – теперь ответил уже Врангель.

– То есть японские сильно хуже? – Интерес будущего красного маршала к добыче резко упал.

– С одной стороны, да, – согласился я. – Вот только наши как поставили на позиции, так они и там и останутся. А пару таких «Арисак» будет тащить за собой каждый японский полк, чтобы в любой момент поддержать атаку пехоты. И когда с одной стороны ничего, а с другой даже плохонькая пушка, как думаешь, у кого шансы выше?

– А ведь она и низкая, такую легко спрятать, – Семен снова заинтересовался пушкой и принялся замерять ее высоту от земли. – Чуть больше половины аршина всего.

Я тоже обратил внимание – сантиметров сорок. Действительно, для такой оборудовать позицию можно за считаные минуты. И сколько потом уйдет времени, чтобы понять, откуда по тебе шрапнелью заряжают?

В общем, пушки мы в итоге оценили, разобрали и бережно загрузили на одну из повозок. А вот снаряды к ним решили не брать. Тут уже я принял волевое решение. Не знаю, кто был прав в будущем: те, кто уверяли, что шимоза совершенно не страшна, или те, кто рассказывал, что она могла рвануть даже от громкого голоса. Я решил, что потерять людей, перетаскивая и перевозя снаряды, которые у нас и свои есть, будет совсем глупо.

На следующий день мы дали всем по очереди отдохнуть, разобрали всю добычу, а потом двинулись назад. Не механизированная рота Второй мировой, но пешком никто не шел. Или на лошадях, или на телегах – мы покрывали километр за километром. Если по пути туда мы старались не попадаться местным на глаза, то теперь я не стеснялся прокладывать дорогу прямо через корейские деревни: пусть идут во все стороны слухи о победе русского оружия.

И слухи шли, а мы, окрыленные успехом, отмахали дорогу до Ялу – больше семидесяти километров – всего за один день. Уже в ночи нас встретил один из дозоров, передал сообщение на ту сторону, а там к нашему появлению целый комитет встречи устроили. Засулич, другие командиры полков. И я почему-то не заметил на их лицах особой радости. Скорее наоборот.

* * *

Куроки Тамэмото был в ярости.

Генерал Первой японской армии, что шла в наступление по Корее, рассчитывал совсем на другое начало войны. Рассчитывал… но боялся именно того, что случилось. Все-таки ему было уже 59 лет: он видел сожженную Британией Сацуму в 1863-м, видел, как кроваво и эффективно русские брали Пекин в 1900-м. Япония долго готовилась, чтобы бросить вызов настоящей европейской армии, которая веками не знала поражения на Востоке, сделала первый шаг, и сразу же такая ошибка. Тяжело, но разве это не повод стать еще сильнее?

Куроки поборол волнение и вышел к собравшимся с привычным каменным лицом. Взгляд скользнул по пустующим местам. Генералы дивизий и гвардии – Ниси, Иноуэ и Хасэгава – сейчас со своими войсками продолжают движение на север, зато вот штаб на месте в полном составе. Почти… Куроки церемонно кивнул своим главным помощникам. Начальник снабжения Курита, комендант Ватанабе, старший по инженерам Кодама, главный военврач Танегучи, начальник штаба Матсуиши. Обычно рядом с ним всегда был его помощник, майор Факуда, но не сегодня…

Взгляд Куроки на мгновение задержался на полковнике Хагино – начальнике разведывательного управления. То, что случилось два дня назад, в том числе и его вина, и генерал хотел убедиться, что тот это понимает. Увы, на лице полковника после семи лет в России словно застыла одна и та же холодная маска. Обычно она нравилась Куроки, заставляя верить, что тот перенял не только знания, но и саму суть северных варваров, но не сегодня…

– Все вы знаете, что случилось у Чонджу, – начал Куроки. – Враг изменил тактику: если раньше мы полагали, что окопавшаяся пехота сможет сдержать русских казаков, то теперь они доказали, что могут брать наши укрепления. Более того, они доказали, что могут разбить нас в поле! Полковник Хагино, уже удалось что-то узнать о том отряде?

– Сведения противоречивые, – начал тот. – Мы собрали отстрелянные гильзы на поле боя у Чонджу и севернее, где прошло полевое сражение, и благодаря этому смогли частично восстановить их тактику. Если коротко, то враг опередил нас в маневре, зажал со всех сторон и принудил сдаться. Вскрытие могил показало, что в плен было захвачено более трехсот человек, в том числе выехавший на передовую майор Факуда.

Все было еще хуже, чем казалось. Куроки с трудом удержался, чтобы не бросить взгляд в дальний угол, где стояли приглашенные на собрание иностранные наблюдатели. Можно было и придержать их на расстоянии, но что бы они тогда понаписали? Нет, Куроки был обязан показать всем, что ничего страшного не случилось.

– Что ж, – он кивнул Хагино, как раз закончившему доклад, – значит, нам повезло.

На мгновение в помещении повисла тишина. То самое удивление, на которое он и рассчитывал.

– Нам повезло, – продолжил Куроки, – что мы узнали о силе врага еще до первого серьезного боя. Мы готовились к тому, что увидели от русской армии в прошлую войну, но они успели стать сильнее. Подобное нельзя игнорировать, и на следующий бой каждый из нас, каждый из наших солдат должен будет выйти со всем уважением к врагу. Дать бой со всей серьезностью нашего разума и со всем жаром нашей души. Россия сильна, но тем серьезнее будет наша победа.

Каждый из офицеров решительно кивнул – то, чего и ждал Куроки. Но вот наблюдатели как будто не обратили на его речь никакого внимания, обсуждая что-то свое. И, кажется, они заметили его недовольный взгляд. Вот же позор.

– Прошу прощения, генерал, – Ян Стэндиш Гамильтон изобразил еле заметный поклон. – Я просто не удержался и сказал своему американскому коллеге, что у него появилась возможность повторить успех Луи Буссенара в Англо-бурскую.

– Прошу прощения? – Куроки все никак не мог привыкнуть к витиеватости европейской речи.

– Мой коллега Джон увлекается литературой, – пояснил Гамильтон. – А Луи Буссенар как раз после Англо-бурской написал своего «Капитана Сорви-голову».

– Про того французского парнишку, Жана Грандье, – вспомнил Куроки.

– Изначально тот капитан был буром, но кто же во Франции станет про такое читать, – снова улыбнулся Гамильтон. – Так вот из устроившего вам проблемы русского офицера тоже может получиться такой вот Casse-Cou, сорвиголова.

– Это… – Куроки на мгновение растерялся, не ожидал, что союзники вот так прямо посмеют хвалить врага. Но потом понял. – Спасибо за предсказание. Как Англия победила буров, так и Япония поставит на колени Россию, заставив признать нашу волю.

– И вы, наконец, заслуженно станете одной из великих держав, – тут же напомнил Гамильтон.

«Змея», – сказал про себя Куроки, но изобразил улыбку.

Джон – хотя ему было уже привычнее выбранное для книжных обложек имя Джек – смущенно промолчал, все-таки такое высокое общество ему было непривычно. Его коллега, американский капитан Макартур, как будто усмехнулся[13]. Немецкий и итальянский наблюдатели что-то строчили в своих блокнотах. Как обычно: делают вид, что им на все плевать, и просто ждут того единственного, что расставит все по своим местам, боя.

Ничего! Куроки был настоящим японцем и знал, что думать люди могут что угодно, а произвести впечатление можно по-разному. Сейчас он всех отпустит, но по пути к своим домам каждый из наблюдателей случайно увидит тренировочную атаку японской роты. Холм, где условно окопался враг, и атакующие его солдаты. Начнется все с полутора километров: именно с такой дистанции в Первой армии переходят с шага на перебежки.

Рывок на сто пятьдесят метров – прикрытие огнем остальных. Еще рывок и еще – солдаты все время находятся в движении, не давая врагу расслабиться и заставляя совершать ошибки. Перебежки по центру короче, по флангам длиннее. Весь маневр займет не больше пяти минут, и потом, собравшись уже в плотные ряды в двухстах метрах от врага, последний рывок. В штыковую! И пусть только глупцы верят, что японца могут испугать сталь или смерть. Пусть увидят. Пусть представят, а смогли бы их армии выдержать такую атаку, и задумаются.

А время того русского сорвиголовы еще придет!

* * *

Сначала нас встретили недовольные генералы, потом я заметил, что в отдалении строятся в боевой порядок роты 12-го стрелкового.

– Что происходит, Михаил Иванович? – крикнул я Засуличу.

– Объясните, полковник, откуда с вами столько японцев! – крикнул тот в ответ, и тут все встало на свои места.

Все-таки я взял с собой в поход всего две сотни, а тут мы вернулись, в ночи, и японцев с нами в два раза больше, чем нас самих. Кто угодно мог бы заподозрить неладное.

– Это пленные! – заорал я еще громче, чем раньше. Пусть весь лагерь слышит. – Мы разбили батальон японцев и пригласили в гости желающих посидеть в тылу на казенном пайке!

Так себе шутка. Но неожиданно я заметил, как после нее поморщился пленный японский офицер. Я ведь пытался его разговорить по дороге, но тот играл в немого гордеца, на бумажки с записками смотрел как на пустое место. А тут, гляди-ка, он, кажется, даже по-русски понимает. И обижается… У меня появилась идея.

Стоило во всем разобраться, как напряженность пропала, а Засулич так и вовсе обнял меня и назвал сынком. И это он еще всю нашу добычу не видел… Я сразу же пригласил генерала и остальных за собой, начав с денег. И двести тысяч, сложенные плотными пачками, произвели впечатление – цену иены тут все прекрасно знали. Потом я показал пушки, рассказал, как японцы планируют их использовать в бою, а после отдельно прошелся по запасу патронов, что мы нашли у самих солдат и в обозе.

– Смотрите, – я поднял одну сумку. – Тут 180 выстрелов, которые солдат таскает с собой всегда. Уже больше, чем у нас даже с увеличенной нормой. Но это еще не все, в обозе на каждого лежит еще по такому же запасу, который выдадут перед боем. То есть у каждого японского солдата будет при себе почти в два с половиной раза больше выстрелов, чем у нашего.

Это на самом деле была одна из серьезных проблем той войны, которые мне удалось вспомнить. У японцев было больше пуль, они больше и охотнее стреляли, а наши постоянно экономили, и это не могло не сказаться на потерях и моральном духе.

– Надо будет подумать над этим, – Засулич не хотел спешить с выводами. – Все-таки патроны немало весят, и лишние семь с половиной фунтов, которые придется постоянно носить с собой, могут принести больше вреда, чем пользы.

– Но еды-то у каждого на эти семь фунтов всегда есть, – я напомнил про запас сухарей, хлеба и тушенки, что полагался каждому солдату. С одной стороны, конечно, хорошо: армия следит, чтобы все были полны сил. С другой стороны, ну не за счет же боеприпасов!

– Нагрузка солдата определена уставом, – напомнил генерал. И вот что с ним делать?

– Тогда прошу разрешения увеличить у себя в полку количество носильщиков, – я решил не спорить, а пойти японским путем.

– Я ведь уже говорил… – начал было Засулич, но потом обвел взглядом пригнанный мной полон, добычу. И махнул рукой. – Ладно. Вроде бы медики говорили, что среди пополнения большой процент тех, кто негоден к строевой службе. Разрешаю увеличить штат носильщиков 22-го стрелкового полка на…

Он задумался, и я воспользовался моментом.

– В два раза? Проверить в бою, доложить об эффективности, чтобы потом принять решение, стоит ли это и остальным разрешить.

– Бог с тобой, – генерал устало улыбнулся, я крепко пожал ему руку и развернул в сторону еще одного сюрприза.

– Смотрите, японский подполковник, – радостно доложил я, указывая на пленного офицера.

– Майор, – Засулич лучше меня разбирался во вражеской форме. Ну, и еще сказалось то, что в нашей армии этих самых майоров еще в 1884 году отменили.

– Значит, майор, – согласился я. – Командовал вражеским батальоном, был взят в плен и случайно проговорился о численности вражеской армии.

Пленник тут же бросил на меня пронзительный взгляд – еще бы, если на самом деле он ничего мне не говорил.

– И сколько? – спросил генерал.

– К началу апреля планируют развернуть 1-ю армию Куроки до 42 тысяч. Что-то, конечно, останется в Корее, но большая часть повернет прямо на нас, – ответил я. Цифры, естественно, были из будущего.

– Что-то еще?

– Орудий будет около 80, из них часть – немецкие гаубицы. Вернее, японские, но они почти полностью скопировали Круппа, так что можно называть и так, и так.

– Еще?

– Кавалерии мало, буквально пара эскадронов. Лошадей своих у японцев нет, они пытаются закупить их по всему миру, но когда еще те приедут.

– И это он все рассказал тебе случайно? – Засулич не выдержал и кивнул на майора.

– Не случайно, – признался я. – На самом деле он считает, что я спас ему жизнь, и назвался моим слугой. Долг чести…

Брови генерала подпрыгнули от удивления.

Японский майор же не выдержал:

– Никакой я ему не слуга! Да, этот офицер разбил мой отряд и захватил меня, но моя честь принадлежит только императору!

– Ха! – я победно усмехнулся. – Так и думал, что он знает русский.

Повернулся к генералу, и тот как-то странно на меня посмотрел.

* * *

У Михаила Ивановича Засулича не было ни сил, ни желания разбираться в очередной шутке полковника Макарова, поэтому он просто попросил его объясниться. И тот все рассказал. Что подозревал японца, решил вывести его из себя, а заодно по его реакции проверить то, что успели рассказать простые солдаты.

– Учитывая, как он взвился, значит, все так и есть, – закончил Макаров.

И названные цифры действительно были похожи на правду. И скорость развертывания армии японцев, и их силы, да и реакция майора не оставляла сомнений. Вот только…

– Вы, полковник, могли показать мне пленника сразу, но предпочли сначала выпросить пополнение и только потом привести его сюда. Я правильно понимаю, что вы еще что-то хотите? – Засулич спросил в лоб и тоже не ошибся.

– Можно еще артиллерийскую батарею, я согласен даже на неполную, из шести пушек, – зачастил полковник. – Еще бы пару пулеметов, помните, мы обсуждали? Часов побольше, хочу выдать их всем унтерам. И бинокли, мне бы немного, пару десятков…

Засулич вздохнул. Вот иногда нормальный офицер, но стоит ему дорваться до возможности что-то заполучить, так, кажется, с тыловыми торговцами будет проще договориться. Но сегодня… заслужил.

– Составьте список, полковник, – решил Михаил Николаевич, – я посмотрю, что можно сделать.

Глава 10

Накручиваю себя, очень хочется отступить, забыть, ведь ничего не случилось, но нельзя…

Вчера, когда Засулич окончательно смирился с тем, что придется делиться, я заодно рассказал и про премии солдатам. Он даже спорить не стал: с ходу одобрил, а еще пообещал 20 «Георгиев» на участников похода и даже повышения командирам отрядов. Так, Врангель официально получил сотника, а Хорунженков – полноценного капитана. В общем, бюрократия в этот раз изобразила милую улыбку.

А вот разборки с моими солдатами, кто отстал и потерялся во время атаки на стоянку японского батальона, точно так просто не закончатся.

Вокруг как раз начал собираться народ. Офицеры в полном составе и пехота с казаками, что участвовали в походе на Чонджу. Я смотрел на лица: кто-то в предвкушении наград, кто-то отводит глаза. Что ж, будем действовать по порядку.

– Товарищи! – это слово уже начало обретать рабочий окрас, но и для членов боевого братства его еще тоже использовали.

Я выдохнул, успокаиваясь и обводя взглядом людей перед собой. Вот еще секунду назад волновался, а теперь внутри разлился привычный по боям холод, и осталось только одно – цель.

– Я хочу, чтобы вы поняли, с кем мы сражались, – чеканил я. – Японцы – это не какие-то бандиты или дикари, к которым мы привыкли на краю мира. Япония учится воевать и воюет по-новому уже почти сорок лет. Сначала внутри себя, потом с Кореей, с Китаем! И за все эти годы у них не было ни одного поражения. Сила, натиск, победа – всегда были на их стороне, и они надеялись, что и на этот раз смогут навязать противнику свою волю. Так вот знайте, что мы позавчера не просто разбили японцев, мы нанесли удар по их вере. Они отказались от своих предков, превратили императора из посланника бога в обычного смертного, и все ради того, чтобы поверить в себя. И мы показали им, какая это была ошибка. Вы показали! Спасибо вам! Ура!

Получилось немного не то, что задумывал изначально, но люди оценили. А когда я рассказал про награды и повышения их командиров, оценили еще больше. В общем, можно было переходить к самому главному.

– А теперь те, кто сражался вместе со своими братьями, могут идти отдыхать – этот день ваш. Но, а тех, кто во время атаки предпочел отсидеться за чужими спинами, попрошу остаться. С вами у меня будет отдельный разговор.

И я замолчал, давая людям сделать выбор. Кто-то двинулся в сторону, кто-то растерянно замер на месте. Я ждал и смотрел. Вот ко мне повернулся и попытался что-то сказать Мелехов – я молча остановил его, все потом. Вот девять человек, понуро склонив головы, замерли среди уходящих товарищей. Вот еще вдвое больше не выдержали и все-таки сорвались с места, стараясь затеряться в рядах остальных уходящих и отводя взгляды в сторону. И вот шестеро – эти шли, балагуря и болтая, словно ничего и не случилось. Словно не были они среди тех, кто позавчера не дошел до поля боя, а сегодня опять бросил своих же товарищей одних нести за это ответственность.

Привыкли, что такая невинная подлость в это время обычно остается без внимания командиров – но не сегодня и не у меня в полку! Я готовился к этому моменту: еще там, под Чонджу, Буденный проверил все винтовки. Владельцы тех, что не стреляли, были давно записаны и взяты на карандаш. И теперь, когда они пытались уйти, их аккуратно останавливали, выводили из толпы и возвращали назад. Каждого! И вот передо мной выстроились тридцать три человека, судьбу которых нужно было решить.

– Вячеслав Григорьевич, – на этот раз не выдержал Шереметев. – А вы уверены, что ваши люди остановили именно тех, кто, как вы сказали, не пошел в бой? И даже если так, то у вас нет права…

– Если бы мы взяли невиновных, разве бы их товарищи их не поддержали? Хоть одним словом? – ответил я вопросом на вопрос. – Но нет, остальные ушли и, как лично мне показалось, большинство даже было довольно тем, что каждый получит по заслугам.

– И что вы хотите делать?

Я улыбнулся, а потом повернулся к собравшимся.

– Вы все знаете, почему вас остановили…

– Я не сбегал из боя, это ошибка! – один из наглых не выдержал и начал спорить. Не только наглый, но и глупый.

– Я тоже не сбегал, просто потерялся, а потом сражение уже кончилось! – А вот его товарищ оказался поумнее. Я постарался запомнить это лицо: вытянутое, с ранней лысиной и короткими черными усиками.

– Сбегать от боя, сбегать от ответственности – это не красит русского солдата, – я покачал головой. – Те, кому хватило смелости остаться и признать свою ошибку – вам я дам выбор, как именно вы будете ее искупать. Те же, кто попытался снова сбежать, такого выбора не получат.

– А что за выбор? – на этот раз голос подал один из первой группы. Наверное, самый молодой, казалось, ему не было еще и двадцати, и над губой красовались не усы, а еле заметный рыжий пушок.

– Все остальные будут заниматься чисткой отхожих мест до появления японцев. Потом пойдут в атаку в первых рядах, рискнут жизнью и кровью смоют свою ошибку. Вы же можете выбрать: только чистка нужников или же только отряд смертников. И не надо ничего говорить. Те, кто на туалеты – подходите к капитану Шульгину, он встроит вас в график. Те же, кто захочет проливать кровь, к капитану Хорунженкову, он займется подготовкой штурмовиков и будет рад так быстро откликнувшимся добровольцам.

Я замолчал в ожидании, и все решилось меньше чем за минуту. Вся первая девятка выбрала кровь – не подвели. Теперь бы натаскать их получше, чтобы пережили первый бой, и вообще хорошо будет.

– Ну, а остальных прямо сейчас – на нужники, – помахал я Шульгину, который начал строить беглецов. – И не жадничайте! Если остальным полкам будет нужна помощь с их дерьмом, предлагайте наших молодцов. Время до появления японца есть, пусть поработают!

Где-то через минуту все рядовые разошлись, и я повернулся к своим подполковникам. То, что они сегодня увидели, было ведь представлением не только для солдат. Я однажды стал свидетелем подобной сцены в будущем и вот решил повторить.

– Понимаете, почему я поступил именно так? – посмотрел я на Шереметева и Мелехова.

– Не верите в солдат, считаете, что они и в следующем бою тоже подведут, – Шереметев ответил с кривой усмешкой. – Разрешите начистоту?

– Разрешаю, – согласился я, немного растерявшись.

В будущем, когда Гера устраивал подобные разборки, ему никакие вопросы не задавали…

– Вы сейчас похожи на одного из генералов прошлого, которые считали, что солдаты – это просто пешки на поле боя, – с ходу припечатал меня Шереметев. – Вам плевать на них как на людей, вы видите в них инструмент, который должен принести победу и ничего больше. Вот только наступил двадцатый век, люди уже не готовы жить как раньше! Возможно, вы еще не понимаете этого…

Да уж, совсем не на такое продолжение разговора я рассчитывал. С другой стороны, в словах столичного подполковника был смысл. Будущая революция, ожидания людей – можно ли это игнорировать?

– Знаете, что кричали солдаты на прошлой Русско-турецкой, когда их бросали на пушки Плевны? Они кричали, что офицеры их предали! – неожиданно вместо меня заговорил Мелехов.

– Что вы имеете в виду? – Шереметев надменно поджал губу.

– Я имею в виду, что все эти свободы, о которых говорят в столицах, имеют смысл там, за полем боя. А здесь у нас важна только жизнь. Солдаты идут за офицерами, пока верят, что мы ведем их к победе. Пропадет эта вера, и мы даже роту в бой не поднимем. Так что правильно вы все делаете, Вячеслав Григорьевич. Пока рядом с вами враг бежит, ваша правда будет главнее. Солдаты поддержат, я поддержу, а вот дома, когда вернемся, там будет уже совсем другая история.

Слова Мелехова прозвучали одновременно как одобрение и как угроза, но ему удалось заставить задуматься и меня, и Шереметева. Впрочем, мы еще не договорили.

– Что ж, если все сказали, что хотели, я тоже закончу свою мысль, – продолжил я. – Почему провинившимся достались именно кровь и нужники? А тут все просто. Мы, все мы, до этого никогда не сражались вместе, и только сейчас создаем правила и традиции именно для нашего полка. То, что для людей должно быть важнее уставов и привычек, то, что должно засесть у них в головах… Бегство – это не хитрый маневр и смекалка, а предательство. Те, кто подставляют товарищей, будут заниматься дерьмом. А правильный способ вернуть доверие товарищей – это рискнуть ради них жизнью. Понимаете?

Вот теперь я закончил. Мелехову с Шереметевым добавилось, над чем поразмышлять, но это вовсе не значило, что у нас есть время только для этого. Да, мы немного помолчали, но только пока шли до нашей линии укреплений, которую осматривали и дорабатывали каждый день.

– Очень хорошо, – я оценил глубокие окопы, вырытые неровными линиями, чтобы резкие изгибы могли защитить от случайно залетевших снарядов. С сухим дном и укреплениями спереди это были даже не окопы, а стрелковые позиции, соединенные переходами.

– Вторую линию начнем на днях… – Мелехов принялся было докладывать, но я его остановил.

– А это что такое? – я указал на несколько мест, прикрытых тонкими бревнышками и присыпанных сверху гомеопатическим количеством земли.

– Блиндаж. Как у немцев, – осторожно ответил Мелехов. – Вы же хотели прикрытие сверху.

– Будем проверять, выдержит ли это прикрытие падение снаряда сверху? – сразу предложил я.

– Не будем, – Мелехов не стал спорить дальше. Вот прям он сегодня удивляет меня в хорошем смысле слова. – Сколько нужно сделать?

– От прямого попадания тяжелой гаубицы мы все равно не защитимся, так что… – я прикинул, что мне когда-то доводилось видеть на фотографиях времен Первой мировой. – Бревна хотя бы сантиметров двадцать положите и сверху земли пару метров.

– Хотя бы? – переспросил Мелехов.

– Именно, – кивнул я. – Если вы не хотите предавать своих солдат, помните?.. Тогда будем готовиться к сражению по-настоящему.

После этого мы еще обсудили результаты работы картографических отрядов с Шереметевым, перешли к практическим стрельбам, и я вспомнил, что во время похода думал над возможностью переделки биноклей в прицелы. Благо Засулич расщедрился, и запасы для экспериментов у меня появились. Вот только теперь, наверно, уже только завтра.

* * *

Рядовой Аникин вернулся из расположения 12-го стрелкового уже под самый вечер.

– Ну как, достал? – ефрейтор Гусин встретил его прямо у палатки.

– Достал, – Аникин гордо вытащил из-под зимней шинели журнал Гвардейского экономического общества.

Гусин степенно принял добычу и начал рассматривать страницы с картинками. Несколько видов водки, тушенка, одежда – все по вполне разумным ценам, не то, что у тыловых перекупщиков. У тех даже за десять рублей порой ничего не найти, а тут, если все отделение скинется, хватит и на стол, и на новые сапоги[14]. Главное, чтобы капитан Сомов пошел навстречу и все заказал. Но да в Мелеховском батальоне офицеры всегда старались идти навстречу солдатам. Если, конечно, новый полковник гайки не прикрутит.

– Что думаете? – спросил Аникин, укутываясь в теплое китайское одеяло.

– Если будем делать свое дело, не прикрутит, – Гусин только плечами пожал.

– Мне он тоже показался нормальным, – Якуб поправил угольки под котелком с чаем. – А то я, когда увидел, каким гоголем ходит Панчик… Он еще, гад, хвастался, как не лез на рожон, а награду получил как все. Аж морду ему захотелось набить.

– Кто бы еще кому набил, – отозвался молодой Ивась, которому в глубине души нравилась спесивость и какая-то барская гордость наглого поляка из соседнего взвода.

– Никто никому ничего не набьет, – успокоил всех Гусин. – И лично я считаю, что те, кто сбежал от боя, получили по заслугам. А то одни пропустят свидание с пулей, и кто тогда из вас отправится на него вместо трусов?

– Панчик не трус, – не сдавался Ивась. – Помните, как он на прошлой войне сражался? Один против десяти китайцев вышел, один из своего взвода уцелел!

– И я вот теперь задумался, а действительно ли были те китайцы, – усмехнулся Аникин, и Ивась покраснел. – Или и тогда он сбежал, прикрывшись своими.

– А даже если и сбежал? – Ивась вскочил на ноги и сжал кулаки. – Это ведь не наша война, не наша земля. Братцы, вы вот никогда не думали, а что мы здесь делаем? И почему чужой полковник за нас решает судьбу своего, одного из нас?

– Не наша война? – Гусин тяжело вздохнул. – То не мне судить, как и не мне останавливать тех, кто захочет бросить винтовку и хоть в бега податься. Но! – ефрейтор с тихого спокойного голоса перешел на рев. – Если кто-то решил сбежать в бою, то это не мудрость, а предательство, правильно полковник сказал. Ты вот, Ивась, хоть и читаешь нам Плеханова, да агитируешь за всякое, но остался. Встал в одну линию и пошел против японца, один к десяти. А Панчик спрятался за спины. За наши спины, за таких же солдат. Так какой он мне после этого свой?

Разговор как-то сам собой затих, да и не было ни у кого особых сил болтать. Ночь не такая и длинная, а на завтра готовились новые работы и учения. И пусть внутри порой поднималось раздражение, что они пашут, а другие полки отдыхают, но солдаты видели, как разительно отличаются их позиции от всех остальных, и это придавало им сил и злой решимости.

* * *

Сижу, порчу бинокль и старый скальпель. Бинокль жалко, скальпель – нет. Он еще со времен Крымской, с деревянной ручкой, то есть продезинфицировать его в принципе невозможно. Зато лезвие тонкое, самое то, чтобы нагреть на огне и прожечь крепления для будущего перекрестья прицела. Кстати, изначально я думал, что разметку можно будет сделать прямо на одной из линз – ничего подобного. В таком случае прицел просто расползался на пол-окуляра, перекрывая обзор.

А вот если перекрестие расположить самостоятельно чуть дальше второй линзы, то уже все работало, нужно было учесть только две сложности. Очень тонкий материал для перекрестья и правильное расстояние, чтобы сфокусировать его в бесконечность. Решение, как ни странно, нашлось очень быстро. Разочаровавшись в местной проволоке, которой не было нужной толщины, я неожиданно увидел свое отражение и просто перешел на волосы.

Мои, увы, оказались, слишком толстыми, у первого попавшегося мне под руку Врангеля – слишком ломкими, а вот у Буденного – и тонкими, и крепкими. Они прошли все тестовые испытания, когда я, закрепив их на горлышке фляги с помощью смолы, побросал ее, потряс и даже выстрелил с нее пару раз, прижав дулом мосинки. Впрочем, меня по-прежнему мучили сомнения, и тут еще капитан Хорунженков добавил дров.

– Если нужна крепкая, тонкая и прочная нить, может, шелк взять? – предложил он.

И я чуть не выругался – решение было таким простым и очевидным. В общем, первое перекрестье для прицела я сделал из шелка. Плавил разрезы для нитей, углубляя их на доли миллиметра и проверяя, пока изображение не окажется в фокусе. Старый я никогда бы не справился с такой тонкой работой, а вот новый… Мои руки делали точно то, что приказывал им мозг, и это было невероятно удобно. Казалось, я могу гораздо больше!

А вот шелк – нет. Я провел новые испытания, на этот раз добавив воздействие сырости, и нить начала расползаться. Тоже не панацея. Пришлось вернуться к срезанным у Буденного волосам, и я заодно решил замахнуться на прицельную сетку. Естественно, ее я тоже не делал раньше, но видел в свое время, и суть там предельно проста. Зная размер цели, ты заодно можешь рассчитать и расстояние для нее. В будущем все это моментально отрисовывается в реальном времени, я же за неимением микроэлектроники поступил проще.

Заставил Фрола с Мишеком побегать на дистанции от ста метров до двух километров, а потом отметил их размеры на сетке. Первое деление на человека ростом метр семьдесят пять – ровно столько я заложил на среднего японца – на расстоянии в километр восемьсот. Это была максимальная дистанция, на которой пуля сохраняла убойную силу, но стрелять я на нее вряд ли буду. С учетом баллистики, чтобы попасть так далеко, мне нужно было целиться в точку почти на двадцать сантиметров выше, то есть за пределами поля моего прицела. И тут либо ждать, пока появятся линзы получше, либо полагаться на удачу и крепкую руку.

Второе деление отмечало человека на тысяче двухстах метрах – это прописанная в японских уставах дистанция для уверенного огневого поражения. У нас, кстати, тысяча метров – вот еще одна причина, почему в этой войне русский солдат чаще всего начинал стрелять вторым. Ну да, если я натаскаю своих снайперов, мы еще посмотрим, кто кого… Дальше деления шли кучнее – 1000, 800, 600, 400 и 200 метров. В теории, если такой прицел правильно настроить, а винтовку пристрелять, любой солдат сможет поразить врага, просто скорректировав прицел по нужной метке.

Закончив наклеивать волосы, я собрал монокуляр обратно, проверил… Выругался. Волосы, даже волосы Буденного, все же не подходили – с учетом увеличения было видно их чешуйки, и это сбивало.

– Мяу…

Я резко повернулся на звук. Это оказался кот, прикупленный кем-то из солдат еще в Мукдене. Доверчивый новобранец рассчитывал, что пушистый зверь, как и было обещано, станет охотиться на грызунов, но, учитывая, как этого толстяка закармливали, тратить время на подобные глупости тот не собирался.

– Кис-кис, – поманил я кота.

Полный игнор.

– Мистер Ван, можно вас ради дела? – попросил я снова, откуда-то вспомнив про важность окраса для китайских котов. Ван – это черные пятна на голове и хвосте, по местному поверью – шлем и копье, чтобы сражаться со злыми духами.

Кот уловил что-то новое в моем голосе и подошел, я несколько минут погладил его, а потом принялся с энтузиазмом проверять засыпавшие меня белые и черные волосы. Даже без увеличения было видно, что они плотнее человеческих, но я все же проверил все на линзе. И никаких чешуек. При этом на растяжение и тряску они реагировали гораздо лучше шелка. Кажется, с финальным материалом для перекрестий я определился.

Потом еще целый день ушел, чтобы выточить систему креплений. Фрол и Мишек, помогавшие мне в работе, предлагали приделать прицел намертво, но я хотел, чтобы в случае чего его всегда можно было снять. Поэтому сначала мы сделали планку, потом крепления для нее и прицела, и, наконец, винты, чтобы настроить его под каждую конкретную винтовку. Вот теперь можно было постепенно переходить к практике. Стреляли, разбирали полеты пуль и того, что могло на них повлиять. Сегодня я еще рассказывал про параллакс.

– Отодвиньтесь от прицела. Видите, что вместе с вашим положением как будто меняется положение и самой цели? Хотя, как вы знаете, дерево точно не двигается.

Ох, сколько мне приходилось сидеть по ночам, подбирая наглядные и простые примеры, чтобы днем как бы между делом провести очередной урок на полчаса.

– Невероятно, – Мишек двигал винтовку туда-сюда. – И ведь сколько стреляли, а раньше ни разу не замечал.

В моем времени многие не обращали внимание на этот эффект в фотоаппаратах, а кто-то, наоборот, мог устраивать настоящие игры разума, развлекаясь с фокусным расстоянием.

– И зачем нам это знать? – Фрол предпочитал более конкретные вопросы.

– Чтобы стать с винтовкой единым целым, вы должны понимать, как она работает, – я перешел к самой сути урока. – И как изображение меняется, когда движетесь вы, так же оно по-разному выглядит и для вас через окуляр прицела, и для пули, вылетающей из ствола.

– Но мы же попадаем! – удивился Мишек.

– Потому что пристреливали винтовки наживую, уже с учетом этого эффекта. Но если вам когда-то придется заниматься подготовкой оружия с нуля – нужно учитывать.

– Думаете, мы сами сможем сделать что-то подобное? – Фрол отвел взгляд.

– Делать вам, скорее всего, не придется, а вот обучать других – точно да. Уже скоро я планирую выдать каждому из вас по отделению, и вы должны суметь ответить на вопросы ваших подчиненных. Почему один попал, почему другой нет, почему все именно так, как вы учите, почему нужно вас слушать. А то… Вспомните, как вы смотрели на меня в первые дни. Хотели бы вы пойти в бой, зная, что вас прикрывают ребята, похожие на старых вас, которые все будут делать по-своему?

Мишек и Фрол переглянулись, вздрогнули, а потом мы все разом отвлеклись на суету у бродов. Я вскочил на ноги, чтобы разглядеть, что там происходит, и… Судя по огромному количеству лошадей и всадников, это вернулся из очередного рейда генерал Мищенко. И не с пустыми руками. Я видел вереницы захваченных телег, половину из которых занимали мешки и ящики с добычей, а другую половину… Покрытые повязками и кровью тела. Раненые!

– Мишек, беги к нашим медикам, пусть выдвигаются к берегу в полной выкладке. Фрол, а ты – к Врангелю и Хорунженкову. Пусть усиливают дозоры на той стороне, чтобы никто не смог к нам неожиданно подобраться.

Вот такое вот нерациональное использование снайперов, но что делать. Я проводил парней взглядом и на мгновение задумался… Не хотелось рисковать, снова проводя операции без полного понимания местных особенностей и ограничений, но, если на кону будет чья-то жизнь, в стороне не останусь. Как и обещал! Заглянув к себе, я прихватил сумку с медицинским инструментом, доставшимся мне от доктора Шевелева, а потом двинулся вниз.

Понадобится или нет, но я буду готов.

Глава 11

– Господин полковник, вы уже слышали? – меня нагнал доктор Слащев. – Больше трехсот раненых, наши захватили японский арсенал, а те его подорвали почти в последний момент.

– Как близко был взрыв? – я невольно представил три сотни пострадавших с тяжелыми ожогами, и в этом времени подобный диагноз – это приговор.

– Точно не знаю, но многих посекло, – доложил Слащев, и я выдохнул. Посекло – это хорошо, значит, взрыв был не так уж и близко. – Повезло, что именно сейчас к нам приехал с инспекцией Роман Романович Вреден, корпусный хирург из 3-го Сибирского. А то у нас-то своего нет, а так – всех, кого можно, вытянем.

Я ничего не ответил, потому что знал имя нашего гостя даже не из исторических книжек, а еще из Медицинской академии. Роман Романович Вреден – несмотря на фамилию – оказался крайне полезен для отечественной медицины. Изучение шока, новые виды полостных операций, а главное, он был тем, кто вторым после Пирогова написал «Практическое руководство по военно-полевой хирургии». В общем, личность.

Мы тем временем добрались до медицинского лагеря, который раскинулся прямо на берегу Ялу. Тревожно защемило в груди – такая беспечность. К счастью, рота Хорунженкова и сотня Врангеля уже переходили на ту сторону, и стало немного полегче.

– А, Вячеслав Григорьевич! – меня заметил Засулич, тоже спустившийся вниз. – Что же это вы своих людей гоняете на виду у остальных? Чуть панику не устроили.

– Мы слишком близко к берегу, опасаюсь нападения, – признался я.

– Не забывайте, что вы не один. Павел Иванович тоже отправил разъезды, – Засулич покачал головой, но дальше ругаться не стал. – Понимаю ваши опасения, но доктора сказали, что, если начать прямо сейчас, мы сможем спасти гораздо больше людей.

Я только кивнул: ничего, завтра дам Врангелю и Хорунженкову отдохнуть, а сегодня пусть лучше мы перебдим. Я добрался до палаток, где бесконечным потоком шли операции. Доктора из других полков, мои – все работали в поте лица, но, кажется, ситуация была действительно под контролем. Черных раненых не было, красных разобрали, остальные тоже дождутся своей очереди. Тем не менее я все-таки предложил свою помощь, и меня чуть не послали, причем тот самый Роман Романович, но потом он неожиданно замер.

– А вы ведь тот самый полковник, что оперировал доктора Шевелева? – спросил Вреден.

– Так точно, – кивнул я.

– Я хотел с вами поговорить. Удивительно хорошо у вас все получилось, причем без какого-либо опыта… Но насколько серьезным было повреждение артерии, что вы смогли справиться? Впрочем, все потом.

– Если тут тоже есть повреждение артерий, я могу помочь, – напомнил я.

– К счастью, ничего настолько опасного, – доктор покачал головой. – По крайней мере, у наших, мы справимся. А вот японцев посекло серьезно…

Мне еще раз напомнили, что я прежде всего военный, и русского солдата мне не доверят. Наверно, можно было просто уйти, но у меня в голове засели слова про японцев. Прошелся по лагерю и действительно нашел их. Десять человек. Трое в ожогах – этим я ничем не помогу. Еще пятерым повредило кости, но крови было мало, значит, дождутся, пока придет и их очередь. А вот еще двое… Их тела походили на одну большую рану, и здесь счет уже шел на минуты.

Можно было бросить – никакой жалости к врагу у меня не было. Тем более к врагу, который, судя по его состоянию, и устроил этот взрыв. С другой стороны, Вреден правильно сказал, что у меня нет опыта. А где его нарабатывать, как не на раненых? И если к своим меня не пускают, сойдут и чужие.

– Ты! – я выглянул из палатки, и взгляд тут же зацепился за Корфа. Аптекарь прибежал вместе с остальными, но именно сейчас оказался не нужен и стоял, не зная, что дальше делать.

– Что? – Филипп Иванович подобрался, словно что-то почувствовав.

– Мне в эту палатку нужна дезинфекция и крепкие руки в помощь, справитесь?

– Я?.. Справлюсь! – Корф не стал долго сомневаться.

– Тогда вперед.

Мы подготовили место к операции всего за несколько минут. В больнице за такое отношение бы уволили, а на поле боя даже в будущем все бывало и хуже.

– С кого начнем? – спросил Корф.

– С него, – я выбрал японца побледнее, у которого было зажато под мышкой что-то железное.

И ведь как чувствовал – осколок задел его в одном из самых неприятных мест. Жгут не наложишь, даже если бы японец знал, как это правильно делать. Зато ему хватило какого-то звериного чутья, чтобы найти гранату и сдавить ее под мышкой, пережимая артерию. Повезло, что, даже потеряв сознание, он не ослабил руку, а то опять досталось бы всем, кто мог находиться рядом.

– Ого, шомпольная граната Мартина Хейла, – Корф неожиданно показал себя знатоком не только травок и порошков.

– Шомпольная – это что, ей стрелять можно? – Я надел на японца маску с хлороформом. Немного времени было, и чтобы не накручивать себя, лучше хоть немного отвлечься.

– Обычно ее бросают, – ответил Корф, – но да, если есть специальный шток, то можно и выстрелить. Эта, кстати, хорошая, ударная, а я слышал, что у японцев есть и простые. Там роль стабилизатора играет ручка – дернешь ее неудачно, и все, сразу взрыв.

– А вы хорошо разбираетесь во всем этом, – заметил я.

– Так довелось работать в Мексике, – Корф тут же пустился в воспоминания. – С Красным крестом ездил туда опыта набираться. Так англичане как раз у себя эту гранату не приняли, зато мексиканцам начали продавать. А теперь вот и до японцев очередь дошла.

Я в очередной раз столкнулся с тем, как было принято работать в это время. Где-то идет война, и русский Красный крест сразу посылал свою миссию, чтобы врачи смогли наработать практику, которой никогда не получить в мирное время. Как когда-то говорил мой отец: настоящим военным медиком человека делает не диплом, а первые двести операций в поле. И ведь схема работала… Да, прогнать через эту систему всех не получалось, но и тех, кто успел набраться опыта, хватало, чтобы процесс лечения шел. И без всякого мессии из будущего русские медики справлялись.

Ну, а я, выждав положенное время, взялся за японца. Первым делом вытащил гранату, а дальше пришлось работать уже на скорость и стараясь не обращать внимание на снова начавшую течь кровь. Ловлю поток… Итак, отвел руку в сторону под прямым углом – Корф подсуетился и тут же подставил под нее столик. Теперь мысленно прочертить линию между передней и средней третями мышечной впадины. Впрочем, тут обычно можно просто ориентироваться по границе роста волос – так проще и быстрее.

Дальше разрез – мне хватит 8 сантиметров до границы грудной клетки. И вот первая сложность – это клювовидно-плечевая мышца: надо аккуратно вскрыть ее и отвести в сторону. Вторая сложность: задняя стенка влагалища мышцы – это заодно передняя стенка влагалища сосудисто-нервного пучка. Перебитая артерия прямо под нервом, и здесь важно не задеть ничего лишнего.

Я выдохнул, развел края раны и начал действовать. Подкрыльцовую вену и кожные нервы плеча и предплечья нужно отвести внутрь, а срединный нерв наружу – очередность, проверенная поколениями. Сколько уже прошло времени, сколько крови потерял японец? Кажется, целая вечность, но я стараюсь работать так быстро, как могу. Наконец-то у меня получилось добраться до артерии. Теперь выделить ее из клетчатки, подцепить похожей на загнутый вязальный крючок иглой Дешана и можно зажимать. Само наложение швов после того, как я с таким трудом докопался до цели, показалось даже простым. Что уж говорить про зашивание.

В итоге закончили, обработали рану карболовой кислотой, и я уже хотел было двигаться ко второму своему пациенту, но…

– Он умер, – остановил меня Корф.

Я раздраженно тряхнул головой, и тут…

– Иночи о скуу[15], – первый японец каким-то чудом очнулся и, прежде чем снова потерять сознание, долго и внимательно, словно запоминая, смотрел мне прямо в глаза.

– Что он сказал? – поинтересовался я у Корфа, вдруг знает.

Увы, аптекарь только пожал плечами, и больше мы ничего обсудить не успели, когда в палатку влетел Вреден, которому кто-то успел нажаловаться на мою самодеятельность.

– Что вы тут делали? – он начал яростно вращать глазами, словно впадая в боевой раж.

Только еще разборок мне тут не хватало. Не дав доктору разойтись, я первым делом показал ему гранату, а потом, дождавшись, когда тот побледнеет, ткнул пальцем в Корфа. Пусть уже аптекарь отвечает на остальные вопросы, а я – к себе. В конце концов, кое-кто не врач, а военный, может себе позволить. А если у кого-то другого в итоге останутся вопросы, то с ними можно будет подождать и до завтра.

* * *

На следующий день мы с Вреденом так и не поговорили. Его нагнало сообщение о скором прибытии Куропаткина, и доктор был вынужден прямо утром поспешить в Мукден. Мы же остались разбираться с привнесенным в нашу спокойную жизнь хаосом. Оказалось, Мищенко вчера налетел на какую-то артиллерийскую часть и вместо того, чтобы не рисковать своим отрядом, как он обычно делал, в лучших традициях Гражданской войны с ходу и без разведки полез сразу на врага.

Как по секрету рассказал поручик Славский, успех моего отряда был воспринят кавалерией как вызов, и уступать без боя они не собирались. Поэтому их атака и была так безрассудна, но повезло. Прорвались, уничтожили целую батарею пушек, посекли несколько сотен солдат, и, если бы не взрыв боеприпасов, вообще не было бы никаких вопросов. А так Мищенко все еще считал, что должен меня догонять.

Вроде бы мелочь, но я неожиданно понял одно важное отличие от той истории. Там русская армия ушла из Кореи почти без боя, потеряв контакт с врагом и не имея ни малейшего представления, что тот может и будет делать. А здесь… Мы не упускали его ни на миг. Карта Кореи и ближайших окрестностей регулярно обновлялась, и чем дальше, тем отчетливее становилось видно движение главных японских сил. Три дивизии накатывались на Ялу, чтобы собраться здесь в один крепкий кулак и пробить нашу оборону.

Я долго думал, а можем ли мы что-то сделать. Не силами корпуса – потому что Засулич, несмотря на некоторые успехи, не станет меня слушать – а силами полка. А потом мой снайперский взвод сдал мне первые зачеты, я наконец-то получил свои новые пулеметы и запас снарядов для трофейных горных пушек. С последними, впрочем, все оказалось не так просто. Я-то думал, что у нас с японцами один калибр, но нет. У них 75 миллиметров, а у нас 76,2 – ровно 3 дюйма, и это большая разница!

Выручили интенданты, у которых нашелся запас снарядов еще со времен испытания аналогов Шнейдеровской пушки. Как оказалось, во время боксерского восстания Артиллерийское управление проводило испытания легкой пушки собственного производства. Победило творение Путиловского завода, та самая 3-дюймовка, ставшая основным полевым орудием русской армии. Но помимо нее были тогда и другие пушки, в том числе и с оригинальным калибром в 75 миллиметров.

В общем, небольшой запас снарядов я добыл, и пора было отправляться в новую вылазку.

* * *

Трясусь на коне, стараюсь не прикусить язык. Стрелять я как-то научился, начал восстанавливать навыки хирурга, а вот лошади – точно не мое. Меня подкинуло на очередной кочке, и я отбил последнюю живую мышцу на заднице, а эта зараза только ехидно заржала. Обычно мы двигались немного медленнее, но сегодня вместе с нами за Ялу отправилась еще и конница Мищенко, так что, пока мы держались вместе, надо было держать и темп.

– Не боитесь, Вячеслав Григорьевич? – Мищенко первым нарушил неловкое молчание. – Все-таки вы в самый дальний тыл собрались. Если окружат…

– Мне кажется, страх окружения немного преувеличен, – возразил я. – Не всегда же обход заканчивается Седаном. Да, неприятно, но если враг будет пытаться остановить нас рыхлыми порядками, а мы ударим одним кулаком, то разве они нас сдержат?

– А огневой мешок?

– Так сколько им понадобится времени, чтобы подтянуть пушки, а мы на месте сидеть не будем. Это я понимаю точно, – ответил я, а потом позволил себе помечтать. – Но вы только представьте: японцы считают, что мы где-то на двести километров севернее, а тут видят наши флаги прямо у стен Согёна[16].

– Хотите взять западную столицу?

– Я не настолько наивен, – я улыбнулся. – Но вот пройтись по всей провинции Пхенан-Намдо – почему нет. Немного нарушим коммуникации – станет уже легче.

На самом деле мне еще хотелось собрать информацию по японскому снабжению, но тут уже как повезет, и вслух про это я говорить не стал.

– Да, хорошее дело, – мечтательно кивнул Мищенко. – Мы ведь тоже…

А потом рассказал мне такое, от чего все мои представления о войне немного перевернулись. Я ведь все это время считал, что наши просто оставили Корею без боя. И когда появился тут и узнал, что в последний месяц у Мищенко даже не было походов за ленточку, почти уверился в этой мысли… Но тут оказалось, что я не учел такую мелочь, как ледоход. Казаки успели погулять на той стороне еще до него, а потом были вынуждены сделать паузу, пока ледяные заторы не растаяли и не прошли дальше. Но даже так Мищенко успел сжечь большую часть северных корейских деревень, чтобы заставить японцев растянуть коммуникации.

Разумно, хотя и сурово. А еще я теперь понимаю, почему на нас местные смотрят волками. И тот мой жест с раздачей еды в Чонджу был каплей в море, которая вряд ли что-то изменит.

– Что ж, полковник, удачи! – Мы доехали до перекрестка, и Мищенко крепко пожал мне руку. – И берегите моих ребят!

Он кивнул в сторону Врангеля. Тот делал вид, что не обращает внимания на своего бывшего командира, и ехал в стороне, гордо вскинув подбородок. Ну, чисто дети.

– И вам удачи, генерал!

Я немного выждал, провожая взглядом сорвавшиеся с места эскадроны Забайкальской казачьей бригады. На мой взгляд, Мищенко прихватил с собой уж слишком много припасов – за ним ехало не меньше сотни повозок, растянувшихся на несколько километров. Впрочем, не он один сейчас такой. Взять тех же японских солдат, что мы видели: они тоже, казалось, решили захватить с собой половину родины. И если против удвоенного запаса патронов я ничего не имею, то все остальное… Шинель, сверху шуба, чуть ниже свернутое одеяло, мешок, полотнище палатки, запасные башмаки, корзинка с рисом, котелок… Да, в отличие от русской армии у Японии еще не было полевых кухонь, и солдаты готовили каждый на себя. В общем, на этом фоне Мищенко казался чуть ли не аскетом, ну а я…

У нас из обоза было только четыре телеги, и то только потому, что мы разместили на них пулеметы. Ну и на случай эвакуации возможных раненых. А все остальное везли на конях: один основной, один запасной. Врангель шутил, что мы теперь словно монголы, ну, а почему нет? Те умели ходить далеко и быстро. Мы тоже тренировались в лагере, и вот пришло время практики.

– Здесь, – я указал место, где мы должны были сойти с Сеульской дороги.

Дальше двинулись уже напрямик. Порядок тот же, что и раньше. Пехота идет чуть позади, казаки – впереди, следят за окрестностями. Я специально выбрал путь через равнины, где всадник всегда выше пешего, а значит, и заметит того раньше. И вот за первый день у нас добавилось несколько пленных корейцев. Разъезды заметили их, связали, а потом закинули на телеги. Охотники они, как говорили, или нет – в любом случае отпускать их раньше времени мы не собирались.

Под самый вечер мы добрались до берегов реки. Я и раньше, отслеживая метки на карте, примерно понимал, где мы находимся, но сейчас окончательно успокоился. Единственная крупная река на нашем пути – это Туманган, значит, сегодня мы прошли больше пятидесяти километров. При том, что хорошим пешим переходом считается 25 километров! Все-таки лошади для быстрой переброски пехоты, пока нет машин – это сила.

А если и завтра все будет так же тихо, то шансы, что японцы сумеют нас перехватить до выхода на их коммуникации начнут стремиться к нулю.

* * *

Ян Гамильтон вместе с американскими наблюдателями сегодня присоединился к отряду капитана Акари. Тому было приказано набрать не меньше двухсот корейских носильщиков-кули для полкового обоза, и вот они отправились в рейд по окрестным деревням. Японии была нужна живая сила, чтобы гонять по жилам армии ее кровь: снаряды и рис. Англичанин улыбнулся красивой метафоре и повернулся к своим спутникам.

– Капитан, – посмотрел он на вечно хмурого Макартура, – а вы как думаете, почему русским удалась та их атака при Чонджу? Что стало главной причиной успеха?

– Скорость, – ответ американца оказался неожиданным.

– Но почему она?

– А вы не изучали русских полководцев прошлого? Я вот, как увидел детали того боя, сразу вспомнил Александра Васильевича Суворова.

– Мне кажется, это совсем другая эпоха, – возразил Гамильтон. – Притом, если бы русские победили за счет резкого рывка и удара штыками, то их потери были бы гораздо больше.

– О, я сейчас совсем не про штыки, а про переходы. Ведь в чем была главная сила Суворова? Рымник, Измаил, Альпы – он каждый раз умудрялся собрать свои главные силы там, где они были нужны. Преодолеть такие расстояния за такое короткое время, что другим это казалось невозможным. И чем это отличается от современной маневренной войны, которую так пропагандируют германцы? На мой взгляд, они только дополняют друг друга, и то, что кто-то в России смог понять это и вывести на новый уровень, говорит о том, что эту страну не стоит недооценивать.

Гамильтон задумался. Лично ему казалось, что при равенстве в оружии преимущество в этой войне должно закрепиться за японцами. Русские слишком мирные в душе[17], чтобы быть хорошими солдатами, а вот недавние дикари всегда преклонялись перед войной, она и раньше была частью их культуры и философии.

Именно об этом он постоянно писал в своих письмах домой, но… Если американец прав?

– Смотрите! – всех отвлек голос Джека. – Вы видите тот отряд, что старается зайти к нам со стороны Согёна? Разве это не русские?

Японский капитан, до этого упорно делавший вид, что не понимает по-английски, резко обернулся, а потом с криками принялся строить своих. Значит, действительно русские, но что они делают так далеко от линии фронта? И это не конница, пехота… Гамильтон не удержался и еще раз посмотрел на усмехающегося Макартура.

Глава 12

Я шагал вместе с отрядом капитана Хорунженкова, стараясь не пропустить ни одного маневра врага. Пока все по плану… Увидели русскую пехоту в тылу, да еще и отрезающую их от города – запаниковали и бросились туда же со всех ног. Даже строй не удержали.

– Везет вам, полковник, – идущий рядом со мной Хорунженков облегченно выдохнул. – И знаете, больше я с вами в такие вылазки ходить не буду. Найдите, в конце концов, кого-то помоложе. А у меня план до пенсии дожить, вы же не забыли?

– Как будто ты уступишь такое место кому-то молодому, – я только рассмеялся. Несмотря на опасности приближающегося боя, настроение было хорошим.

– Держим дистанцию! – Хорунженков вместо ответа только еще раз проорал главный приказ.

Дистанция – это два километра, чтобы не попасть раньше времени даже под случайный огонь. Тем временем свежие, не страдавшие три дня в седлах японцы начали нас опережать. Еще десять минут, и они даже перекрыли дорогу к Согёну. Раньше, чем хотелось бы. Тут бы вражескому капитану окопаться, оставить арьергард, чтобы прикрыть основные силы, но, точно не зная, сколько нас, он предпочел и дальше отступать в полном составе.

Скорость изначального рывка потеряла всякий смысл, даже хуже – его порядки еще больше растянулись, и когда во фланг колонны заехали пулеметы на тачанках, некому было сосредоточить на них огонь. Косые линии пуль сначала подняли пыль, а потом пересекли ряды японцев, добавляя на синие мундиры яркие красные пятна. К чести японцев, они не побежали, а попытались все-таки зарыться в землю, начали отвечать, и Славскому даже пришлось отвести «Максимы». Но тут подтянулась наша пехота и, главное, мой снайперский взвод.

Мы залегли на тысяче двухстах метрах от линии японцев, а потом медленно и аккуратно начали снимать вражеских офицеров. Я попадал всегда, остальные где-то один раз из пяти, но даже так ряды японцев редели довольно быстро. И скоро не осталось никого, кто мог бы удержать солдат от какого-то резкого, но крайне неудачного решения.

– Банзай! – я не успел увидеть, кто первым из японцев вскочил на ноги, но следом поднялись и остальные.

От изначальных двух сотен человек осталось чуть больше половины, и шансов пробежать разделяющий нас километр по открытой местности у них просто не было. Даже если бы не оказалось казаков Врангеля, которые ударили им в спину всего через пару минут. Но они оказались и ударили. Разгром получился полный.

– Потери? – я первым делом прошелся по нашим командирам.

– Семь раненых, все легкие, – доложил Хорунженков.

– Один, в бедро зацепило, – Врангель поморщился.[18]

Понимаю его, когда бой закончился так чисто, даже один раненый – это неприятно. Тем более в бедро, тем более с повреждением кости. Ну, хотя бы его жизни ничего не угрожало. Я дождался, пока всех пострадавших погрузят на одну из захваченных у японцев телег – вот и мой обоз начал разрастаться. А потом пошел смотреть пленных: сами японцы предпочли сражаться до конца, зато мы захватили аж трех джентльменов во вполне себе европейских костюмах.

Точно, японцы же таскали за собой наблюдателей, чтобы те не забывали делиться со своими столицами соображениями о величии Страны восходящего солнца. А я смогу найти им применение с пользой для России?..

– Полковник Вячеслав Григорьевич Макаров, – представился я на английском.

– Ян Гамильтон, – кивнул в ответ чопорный британец.

– Капитан Макартур и мистер Лондон, – американский военный представился за двоих. – Надеемся, вы понимаете, что мы здесь не участники конфликта, и вам придется нас отпустить?

Ого, какие люди!

– Не раньше, чем вы вернетесь вместе со мной на Ялу, – несмотря на удивление, я сразу обозначил, что делиться лишней информацией с японцами здесь и сейчас не буду.

Вот только вопрос, а стоит, в целом, их отпускать? Лондона жалко – я вырос на его рассказах о Смоке Беллью – а вот всех остальных ни капли. Если наблюдатели вернутся к японцам, то информация о нашей тактике, численности, да вообще обо всем, уйдет на сторону за считаные часы. А нужно ли мне это? На первый взгляд, нет, но если вспомнить, что сражением у Ялу война не закончится, то… Все выглядело уже не так однозначно.

Я принял решение.

* * *

Ян Гамильтон неожиданно почувствовал, что его жизнь повисла на волоске. Почти как тогда, когда их отряд в Южной Африке попал в засаду буров, и его спасло только чудо. А сейчас…

– Семен, – неожиданно русский полковник, буравивший их взглядом убийцы, позвал одного из своих казаков. – Выдели людей, чтобы присмотреть за нашими гостями.

И все. Оставил и ушел, словно ничего необычного не случилось. Ни разбитая почти без потерь японская рота, ни захваченные иностранцы.

– Странный он… – Макартур в отличие от британца не знал русского и так ничего и не понял.

– Он ведь думал, убить нас или нет, – а вот писатель оказался проницательнее. – Но разве это нормально?

– Нормально, – Макартур нахмурился, но почти сразу улыбнулся. – Мы же сейчас на стороне желтых, так что я бы на его месте тоже рассмотрел этот вариант. Тем более, когда рядом только свои, а возиться с нами – это лишние проблемы.

– Но почему тогда он передумал? – покачал головой Лондон. – Разве что… Он же сказал, что отпустит нас после Ялу. Именно после! А что, если именно тогда рассказанное нами, наоборот, будет играть на пользу уже ему? Это же тот самый сорвиголова, устроивший чудо у Чонджу, я правильно понимаю?

Гамильтон хотел сначала поспорить, но потом все встало на свои места.

Здесь и сейчас русские не хотят, чтобы информация ушла к врагам, а после Ялу готовы отпустить их на все четыре стороны. То есть этот полковник считает, что русские победят… Нет, даже такой сорвиголова должен понимать соотношение сил. Значит, он просто уверен, что победа будет стоить японцам слишком дорого. И тогда информация от наблюдателей, что все это не случайность, что дальше будет только тяжелее, может усугубить кризис.

И если сам он мог бы и промолчать ради дела, то американцы точно не будут сдерживаться.

– Возможно, – заговорил Гамильтон, – полковник еще и не доживет до Ялу.

– А что тут сложного? – удивился Лондон. – Он же победил, пора отступать.

– Ха! – Макартур хрипло расхохотался. – Кажется, дорогой Джек, вы не поняли нашего гостеприимного хозяина. Такие, как он, просто так отступать не будут.

– Вы думаете, он решится атаковать Согён?

– А почему нет? Отряд капитана Акари уничтожен, все остальные крупные силы генерала Куроки уже ушли на север. Думаете, несколько разрозненных взводов, усиленных ветеранами и морскими командами, смогут его остановить?

– Но ведь он этого не знает! – не согласился Лондон. – А если затянуть, то японцы подтянут силы из других городов, и все…

– Вот и посмотрим, – настроение Макартура стало еще лучше. – Разве мы не за тем приехали на эту войну?.. Но лично я не сомневаюсь в этом русском сорвиголове.

* * *

Перед тем, как двигаться дальше, я собрал своих офицеров на небольшой совет.

– Уходим? – тут же спросил Хорунженков. – Вячеслав Григорьевич, я напомню, что мне бы до пенсии дожить.

– А как же слава, о которой вы мечтали?

– К черту славу! – отмахнулся капитан. – За мирные годы успел подзабыть, как я не люблю воевать. К счастью, эти воспоминания так легко освежить.

– И тем не менее предлагаю проверить, насколько хорошо враг прикрывает Согён.

– Но вы же хотели сначала просто пройтись по деревням рядом! – напомнил Врангель, он тоже еще сомневался.

– Кто же знал, что враг выведет такую толпу за ворота, – я пожал плечами. – А столица провинции, тем более так близко от моря… Уверен, здесь на складах можно найти много интересного.

– Снова деньги? – глаза поручика Славского блеснули.

– Не думаю, что кто-то будет держать большой их запас в тылу, – я покачал головой. – Но вот подсказки о планах врага и как его лучше бить – это да.

Все разом поскучнели, их воображение рисовало гораздо более притягательные цели, но и мой план был признан разумным. А действовать решили просто. Казаки растянули свои силы вокруг города, осматривая и выискивая возможные засады. Ну, а пехоту я разделил на две части. Одна оделась в японскую форму и начала отступать в сторону города, другая осталась в нашей и стала ее преследовать. Вышло удачно. Оставшиеся защитники подтянулись на земляной вал вокруг Согёна, чтобы прикрыть своих.

Спасибо дистанции и поднятой нами пыли: враги не могли разглядеть ни крупные фигуры сибиряков в крошечных для них японских мундирах, ни следы крови после пуль и шашек. А потом наши «японцы» и вовсе закопались в землю, обозначая себя только синими фуражками да огнем в сторону «преследователей». Естественно, они били выше наших голов. Защитники из крепости тоже мазали – эти уже не специально, просто расстояние было слишком большим. Но не для моих снайперов, которые под прикрытием этой хаотичной перестрелки одного за другим сняли всех настоящих японцев. Почти полсотни человек, которые могли доставить проблем в случае городских боев, были расстреляны издалека всего за час.

– Они ведь даже не поняли, что проиграли, а уже погибли, – заметил Макартур, когда наблюдателей мимо меня перевели на новую стоянку уже внутри Согёна.

Я ничего не ответил – жалеть врага, который пришел на войну? Еще чего. Вместо этого я сосредоточился на деле: выделил половину кавалерии в патрули, а остальных вместе с пехотой отправил на зачистку и проверку города. В итоге до вечера отдохнуть так и не получилось, зато мы нашли немало интересного. Сначала меня позвали на площадку у реки Тэдонган, где за огромными штабелями древесины обнаружился склад тележек с колесами под будущие вагоны.

– Выходит, они рассчитывают использовать нашу железную дорогу? – спросил присоединившийся ко мне Хорунженков. Несмотря на все разговоры про пенсию, он и не думал отлынивать от работы и носился по городу не меньше меня.

– Рассчитывают, но неправильно это делают, – я подошел к колесам, прикинул их ширину, и точно. – У нас колея шире. Японцы заказали колеса в Англии или еще где-то в Европе, и теперь им придется тратить время на перекладку рельсов. Ну или ждать нового заказа из Америки, у тех ширина как у нас.

– Но почему они в Корее этим занимаются? Разве не проще было бы перегнать сразу целые вагоны?

– Уверен, часть они перегонят целиком, – кивнул я. – Но… В Японии не так много дерева, зато много долгов, так что, где можно, они стараются экономить, вот и решили часть сборки перекинуть на Корею. Наверняка еще и пустили на это дело наш русский лес.

Невольно вспомнил безобразовские концессии в Корее, которые, несмотря на военную составляющую, этим самым лесом тоже занимались.

– Ворюги! – сделал свой вывод Хорунженков. – Сожжем тут все?

Я лишь кивнул: одна эта шалость окупала все возможные потери в этом походе, и то ли еще будет. Вот только последующие новости оказались не такими приятными. На выходе из портового района меня перехватил Буденный, доложив, что на юге заметили крупный отряд японцев. Как я и думал, весточка о нас ушла, и у Куроки оказалось достаточно сил в тылу, чтобы попытаться нас выдавить, не отвлекая никого с передовой. Жаль…

– Сколько их? – на всякий случай спросил я.

– Около тысячи.

– Пара батальонов?

– Сводный батальон. Собрали немного пехоты, артиллерии и кавалерии, – ответил Буденный.

А я задумался. Сводные части – это одна из вредных привычек этого времени. Появилась срочная задача, и командование надергивает отряды под нее из самых разных мест, ставит какого-то офицера пошустрее и отправляет вперед. Из плюсов – силы чуть больше, чем в обычном соединении. Из минусов – сводным соединениям по умолчанию не хватает слаженности. Вот как в сводном корпусе у Засулича или у этого неизвестного японского командира. Можно было бы попробовать воспользоваться этим, тем более что один раз нам уже удалось разобрать вражеский батальон. Вот только тогда врагов все-таки было поменьше, нас не ждали, там не было артиллерии… Нет, новый бой точно не стоил риска, и я уже почти отдал приказ готовиться к отступлению, когда меня с ошарашенным лицом нашел поручик Славский.

Я не ожидал чего-то особенно интересного в городских кварталах, поэтому и отправил его туда, но японцы смогли удивить.

– Там пленники, – Славский шел и размахивал руками. – Два десятка казаков – это из лесных поселений, кто не успел отступить. А остальные – женщины и дети, больше трехсот человек! Японцы держали их в ангарах на южной окраине.

Твою мать! Я выругался сначала про себя, потом вслух, потом еще раз про себя, но уже не сдерживаясь. Гражданские! Три сотни! И я ведь слышал в свое время, что после Мукдена японцы захватили и обычных людей, живущих в городе, включив их в подсчет пленных. Потом отпустили, но сам факт. Выходит, традиция не на пустом месте появилась.

– В каком они состоянии? – я постарался успокоиться.

– Ослабли, почти у всех вши. Им давали мыться, но только в обычной воде, а от этого пользы немного. Сейчас их осматривают фельдшеры, потом доложат точно, но что теперь делать?

Очень хороший вопрос. Быстро уйти от подходящих японцев, как мы бы сделали это без неожиданного пополнения, теперь не выйдет. Вернее, выйдет, если оставить пленных здесь. Да, неприятно, но есть ли у нас хоть крошечный шанс им помочь? А то, если ввязаться в бой, японцы ведь не отпустят. Вцепятся как бульдоги и будут висеть, подтягивая все новые и новые резервы. А попытаться решить все быстро – значит, рискнуть вообще всем. Стоят ли несколько сотен человек того, что я не попытаюсь потом спасти уже сотни тысяч здесь, в Маньчжурии, и миллионы через десять лет в Первую мировую?

Что-то холодное внутри меня было уверено, что это правильно – простая же математика. Но другая часть… Она напоминала, что я получил в этом времени. Снова твердые руки и возможность лечить людей, офицерские погоны и возможность спасать жизни – что это, как не второй шанс? А если так, то разве можно после такого отворачиваться от тех, кому нужна моя помощь! Да, будет тяжело, да, возможно, мы все умрем – так мы же военные, разве не в этом смысл, чтобы любой ценой защищать тех, кто на нас полагается?

– Мне нужны будут музыканты, – решил я. – Кажется, мы их переводили в носильщики? Пора вернуть. А еще… Срочно пошлите людей во дворец местного наместника и найдите карты. Хоть местные, хоть со времен Корё или даже империи Тан.

– Есть! – Буденный даже не стал тратить время на вопросы. Все-таки хороший из него командир растет!

* * *

Семену Михайловичу Буденному был уже 21 год, и он считал себя вполне взрослым. Раньше считал… Сегодня, когда узнал про пленников, которых нужно вытаскивать, и про подходящие японские войска, которые не дадут этого сделать, он растерялся. А вот полковник нет – вот кто по-настоящему взрослый. Сразу что-то придумал и принялся отдавать приказы. Семен не сразу понял, что к чему, но решил не лезть с вопросами, а сначала просто посмотреть и попробовать понять. И действительно, очень скоро все встало на свои места.

Капельмейстер Доронин на первых порах пытался играть в обиженного родственника, но после разговора с полковником быстро погрузился в дело. Собрал своих музыкантов, проверил инструменты, которые нашли прямо в городе, а потом они построились рядом с одним из японских складов и начали играть.

Боже, царя храни… Слова и мелодия звучали немного дико на пустынных улицах чужого Согёна, но так продолжалось всего пару минут. Потом корейцы начали выглядывать в окна, затем в двери, наконец, словно вспомнив, что они не просто крестьяне, а потомки древней империи Корё, расправляли плечи и шли спрашивать, что тут происходит. А это была раздача еды. Полковник приказал ничего не объяснять, но каждый, кто подходил, получал по 4 фунта риса. Быстро появилась очередь, а потом один краснощекий толстяк попробовал подпеть музыкантам. Семен не раз такое видел, человек просто пытался спрятать страх, но старший на раздаче выдал ему двойную порцию.

Опять же по приказу полковника, без всяких объяснений. Очередь заволновалась, и скоро еще один кореец попробовал запеть. Тонко, фальшиво, смешно, но… Ему тоже достались не 4, а 8 фунтов риса. И толпа сразу все поняла: с этого момента вся площадь тихо, но увлеченно пела гимн. Раз за разом, одни и те же слова. Это казалось немного зловещим, но… Буденный почувствовал, как у него открывается второе дыхание. Страх растворился, и не только у него. Все солдаты, на которых раньше давил этот город, эти чужие люди и новости о пленниках, ради которых придется умереть, словно проснулись.

Снова начали раздаваться смешки, снова появились улыбки, а потом Семена нашел посыльный полковника. Тому достали карту окрестностей, и для хорунжего нашлась отдельная задача.

* * *

Современных карт у корейцев не оказалось, зато нашелся свиток на китайском. Казалось, какая разница, если обозначения одинаковые? А большая! Мне ведь нужен не просто план окрестностей, а еще и высоты, чтобы понять, можно вывести кого-то из города незаметно или нет. И… Неожиданно оказалось, что я знаю китайский. То ли бывший хозяин тела постарался, то ли… Я вспомнил про неожиданно обретенные способности к стрельбе: что, если и китайский язык окажется из той же оперы?

Впрочем, сейчас подобные мелочи были последним, что меня волновало. Расстелив карту, занявшую весь стол в доме сбежавшего местного губернатора, я еще раз прикинул план. Какие у нас вводные? Уйти без боя не получится – факт. В лоб нам не победить – тоже факт. Значит, надо навязывать бой на своих условиях, использовать по максимуму то, что японцы будут нацелены на город, обходить их, создавать угрозу окружения. Именно угрозу, потому что сил для реального окружения у нас нет.

Но вот если враг поверит, если засуетится… Тогда правильный удар может все изменить. Я, конечно, не Мольтке, которого сейчас в этом плане больше всего уважают, но из всех обсуждений в будущем я вывел для себя главное правило: бей там, где тебя не ждут. И не сдерживайся!

Глава 13

Глаза красные. Это солдатам я дал отоспаться по полночи – другую половину они копали укрепления на входе в город – а вот для себя и других офицеров у меня такой роскоши не нашлось. Буденный еще затемно вывел из города всех наших запасных лошадей и погнал их на восток – ему нужно было сделать самый большой крюк. Мы с Врангелем выехали чуть позже – наш путь пролегал на другой берег реки Тэдонган: там по старой дороге к порту Нампо мы могли обойти подходящие силы японцев, а потом зайти к ним с тыла, со стороны гробницы короля Джумонга. Если Хорунженков продержится…

Чертов капитан – ездил мне по ушам, что хочет на пенсию, а как пришло время решать, кто останется изображать наших в городе, так сразу и вызвался. И ведь даже возразить ему было нечего… Врангель нужен казакам, я – стрелкам, а оставить кого-то меньшего чем капитан на столь самоубийственную миссию было бы глупостью. Ну, не выдержали бы случайные люди такое напряжение. Я ведь забрал с собой почти все силы… У Хорунженкова только одно отделение, горные пушки, которые мы почти целиком закопали в землю, да пулеметы, которые я, подумав, тоже решил оставить. Слишком важно было, чтобы город не взяли с наскока и чтобы в то же время у меня под рукой осталось достаточно людей для атаки…

Позади ударили первые выстрелы. Только бы техника не подвела, только бы спасенные казаки, которых я отрядил на поднос снарядов, не струсили. Время шло, а пушки продолжали бить – значит, наши еще живы. Вот к грохоту батарей присоединился перестук пулеметов, а мы только нашли переправу на левый берег. До выхода на позиции еще не меньше получаса. Идеально, чтобы враг успел увлечься, но только в том случае, если наши выстоят.

* * *

– Ждем, братцы! Ждем! – капитан Хорунженков ходил по окопу за горными пушками и сам поверить не мог, что такое происходит.

Их ведь всего десять человек! Просидевшие больше месяца на голодном пайке помощники не в счет, таскают снаряды, и то ладно. А против них целая тысяча: лошади гарцуют, пехота строится в колонны под прикрытием стрелковых цепей. Все по уму… Особенно пушки, которые бьют по выкопанным за ночь укреплениям уже десять минут, заставляя вжиматься в землю.

Очень хотелось ответить, но тогда японцы не успокоятся, пока не подавят их, а полковник приказал… Хоть умри, а кровь врагу пустить надо. Вот Хорунженков и ждал.

– Господин капитан, может, пора? – ефрейтор Жирков растирал по лицу комья налипшей грязи. Да уж, распутица сейчас, не приведи господь. С другой стороны, японец будет бежать не так быстро.

Капитан улыбнулся, потому что именно в этот момент вражеский командир двинул своих вперед. Перебежками, сначала длинными, потом все короче и короче. В небольшой ложбинке перед воротами скопилась уже почти целая рота. Они еще не понимали, почему перед ними окопы, но из них до сих пор не донеслось ни одного выстрела. Крик! Японцы побежали вперед, и капитан махнул рукой, раскрывая сразу все свои орудия. Две пушки ударили шрапнелью – на землю упало почти два десятка человек. А потом заработали и пулеметы: вынесенные немного вперед, они строчили прямо по флангам вражеского отряда, вбивая в землю целые ряды японцев. Страшное дело!

Вот только враг оказался не лыком шит – всего два десятка, но они добежали до их позиций. Знали, что только впереди есть спасение, и поэтому шли до конца. Сами маленькие, но их штыки вовсе не казались игрушечными. Хорунженков встретил ближайшего японца, а потом повел свой десяток в последний бой. Они будут стоять до конца, как он и обещал полковнику.

* * *

Джек следил за боем с башни ратуши или как тут, в Азии, назывались дома, где жил губернатор. За ними присматривал всего один солдат, и при желании вполне можно было сбежать, но… Кто же станет заниматься подобными глупостями, когда перед тобой открывается такой вид? Джек видел, как русский отряд перед воротами встретил японцев огнем в упор: те потом чуть не взяли их в штыки, но недавние пленники, помогавшие со снарядами, не остались в стороне. Тоже бросились в бой и вместе доломали врага.

– И ведь японский командир даже не подозревает, что перед ним не главные русские силы, – рядом сидел задумчивый Макартур. – Впрочем, и я бы тоже не подозревал.

Капитан вытащил припрятанный бинокль и начал вглядываться куда-то влево. Джек сначала не понял, что его так заинтересовало, а потом увидел. Пылевое облако – это заходящая с фланга кавалерия. Вот только странно, он же своими глазами видел, что русские ушли в другую сторону, за реку. Может быть, японское подкрепление? Нет… Японский командир никого не ждал и начал перестроение своих частей, готовясь отражать атаку сразу с двух направлений.

Даже пушки, продолжившие было обстрел города, повернул в сторону нового врага.

И тут же, словно только этого и ждали, со стороны могилы короля Джумонга донеслись звуки русского марша. Пока только звуки и странные вспышки света.

– Я понял! Видишь солнечные зайчики? – Макартур довольно ударил кулаком по стене. – Они используют зеркала или гелиографы для быстрой передачи сообщений. Причем вспышек много, значит, шифруют, и обмануть, поставив своего человека с солнечной машинкой, не получится.

Капитан все никак не мог избавиться от мысли, как бы он сражался с этим сорвиголовой. А Джек просто ждал продолжения. Двести солдат – он видел силы русских – против тысячи. Смогут ли они победить?.. Японцы тем временем продолжали перестроение, выдвинув в сторону новой опасности две роты. Добавить глубины своим позициям – это было разумно. А вот что задумали русские, было совершенно непонятно.

– Ха! – неожиданно Макартур усмехнулся. – Ты посмотри, как тот отряд кавалерии широко идет! И при этом никакого строя! Знаешь, что это значит?

– Низкий уровень подготовки?

– Нет! Русские отправили туда запасных лошадей, и сейчас их перегоняют как стадо всего несколько человек. Отвлекают внимание! Вот только надолго ли их хватит?

Японцы тем временем тоже что-то заподозрили, начали новые перестроения, и именно в этот момент без спешки и под звуки марша у них за спиной показались русские линии. Впервые с начала боя это была не иллюзия присутствия, а живые солдаты.

– Почему они не ударили сразу? – задумался Джек.

– Не подобраться, – ответил Макартур. – Как бы сорвиголова ни запутал японцев, совсем уж за идиотов он их не держит.

– Прошу прощения, господа, немного задержался, – наверх тем временем забрался Гамильтон.

– Где вы были? – спросил Джек, покосившись на приставленного к ним казака.

– Спустился пониже, послушать улицы, – ответил англичанин. – Вы ведь знаете, как японцы готовились к этой войне, в том числе и на территории Кореи. Так что даже в мирном городе оставались их агенты, и было ожидаемо, если бы они попробовали собрать народ и ударить русским в спину.

– И как?

– Они попробовали, но после вчерашнего их никто не стал слушать.

– Настолько благодарны за рис?

– Настолько верят в русских, – неожиданно ответил Гамильтон. – Те вчерашние песни, что они горланили всей толпой. Вроде бы глупость, но это словно сделало русских и корейцев одним целым. Думаю, ненадолго, но сегодня им точно не стоит беспокоиться за тыл. А что на поле боя?

– Полковник заставил японского майора думать, что держит крупные силы в городе, а сам обошел его и теперь играет роль передового отряда какого-то нового соединения. И вот мы ждем, поверит ли японец.

– А чего ему не поверить? – Гамильтон покачал головой. – Враг уже оказался в тылу, где его не должно быть, а значит, вообще все возможно. Так что, хоть угрозы окружения и нет, японцы будут думать и действовать, исходя из того, что она есть.

– И тогда им остается только прорываться, – Макартур снова довольно хохотнул. – Но неужели они на самом деле…

Он не договорил, потому что именно в этот момент японские артиллеристы подорвали свои шесть пушек. В прорыв их не взять, оставлять врагу – и того глупее, так что это решение могло показаться даже разумным. Но точно не тому, кто следил за боем со стороны.

– Невероятно! Заставил самих лишить себя артиллерии, но что дальше? – спросил Джек. – Японцев же все равно больше, и они просто сомнут русских, особенно учитывая, что те оставили в городе свои пулеметы и пушки.

– Не сомнут, – не согласился Гамильтон. – Видишь, они строятся в колонны, значит, это именно прорыв. Идут вперед, соглашаясь с потерями, только бы вырваться на открытое место. Они даже не будут пытаться сражаться. Разве что потом, когда поймут, что никакого подкрепления больше нет.

– Если будет кому сражаться, – добавил Макартур, снова вытаскивая бинокль. Он не собирался пропустить ни одного мгновения этого боя.

* * *

Пока все шло по плану. Заставили врага нервничать и пойти на прорыв. Как ни странно, самым сложным оказалось удержать наших, чтобы не стояли до конца, а, наоборот, отошли в сторону, давая японцам пробиться на свободу… Выглядело это не очень по-героически, зато мы смогли лишние пять минут почти без сопротивления выкашивать вражеские ряды. Больше всего опасений было из-за их кавалерии, которая могла раскрыть наши настоящие силы, но японцам просто не хватило опыта. А еще мои снайперы снимали в первую очередь именно всадников.

В общем, разменялись. У нас 5 двухсотых и 17 трехсотых, у японцев – минус вся кавалерия, минус вся артиллерия и минус половина пехоты. Казалось, что их еще оставалось достаточно, чтобы дать нам бой, но это только в теории. Поднять солдат после такого поражения дано не каждому. Да и без прикрытия они бы теперь стали легкой добычей для моих казаков и тачанок. В общем, сражение у Согёна мы закончили, вернулись в город, и я официально объявил отдых до завтра. Несмотря на эйфорию, нашим тоже нужно было прийти в себя, выспаться, в конце концов. А утром – назад. Причем нужно было понимать, что с учетом освобожденных пленных наша скорость сильно замедлится. Тут, если выжмем хотя бы стандартные 25 километров за сутки, уже хорошо.

– В общем, предлагаю исходить из того, что скрытно обратно нам не пройти, – я оглядел свой собравшийся штаб.

На этот раз к уже привычным Хорунженкову, Славскому, Врангелю и Буденному добавились ефрейторы и командир нашей артиллерийской двойки. Все показали себя в бою, и я надеялся, что вместе мы найдем выход и из этой ситуации.

– Можно попробовать воспользоваться тем, что генералу Куроки теперь придется возвращать часть войск с передовой, – предложил Врангель.

– Как именно?

– Пропустим, пройдем за ними…

– Это при условии, что мы их заметим, а они нас нет. И да, еще нужно будет угадать, из какой дивизии японцы выдернут подкрепления. Слишком много будет зависеть от удачи.

– А если попробовать пойти туда, куда ударил генерал Мищенко? – предложил Буденный. – Если у него получилось…

– То там теперь кишмя кишит японцами, которые укрепляют место прорыва, – покачал головой Хорунженков. – А если нет, то и тем более нечего туда соваться.

– А если сделать большой крюк? Через восток Кореи? – предложил поручик Славский.

– Карты тех мест у нас, конечно, появились, – задумался я. – Обычно там никто не ходит, потому что если тут дороги плохие, то там их просто нет. Нет и деревень, негде взять припасы для большого отряда. Но мы могли бы собрать обоз со всем необходимым, вот только с таким крюком переход займет не меньше трех недель.

А дальше я уже крутил мысли только у себя в голове. С одной стороны, стратегия «обойди врага» выглядела наиболее разумной, с другой – стоит нам хоть немного задержаться, а надо понимать, что это точно случится, и мы пропускаем сражение при Ялу. Японцы ударят до нашего возвращения, и тогда вся моя подготовка, все идеи пойдут коту под хвост. Но какие есть еще варианты?..

В комнату через приоткрытое окно залетел порыв соленого морского ветра.

– А что вы думаете насчет моря? – предложил я вслух. – В порту Нампо точно найдется пара японских кораблей. Вдали от берега мы, конечно, потеряемся, но, если держаться рядом, добраться до Ялу должно быть не так уж и сложно.

– В море хозяйничают японцы, – напомнил Хорунженков.

– А какова вероятность, что они решат поискать русские корабли у побережья Кореи? Нет, им надо держать Порт-Артур, Владивосток, подходы к Японии. Шансы, что мы кого-то встретим на море именно здесь, гораздо ниже, чем на суше.

– Нам придется захватить порт, – напомнил капитан.

– Не думаю, что там много солдат.

– И я хотел бы дожить до пенсии.

– Я никогда об этом не забуду.

– Тогда… Надо найти кого-то из местных, кто знает побережье, – Хорунженков тяжело вздохнул. – И будем отступать.

– Отступать вперед, – пошутил Врангель, почти на сорок лет опередив с этой шуткой Эрвина Роммеля.

* * *

С портом все получилось даже проще, чем я думал. Тот неизвестный японский майор, что попытался выбить нас из Согёна, выгреб из Нампо все резервы, так что мы заняли его без каких-либо проблем. С захватом корабля было чуть сложнее. В порту оказался только один пароход – не очень большой, где-то на пару тысяч тонн, еще китайской постройки. К счастью, его капитан считал, что если держаться подальше от берега, то до него не доберутся. Зря, люди Врангеля на десятке лодок тихо подгребли к нему перед рассветом и взяли на абордаж.

Даже не дали японцам заглушить машину, так что нам после погрузки на борт только и оставалось, что подкидывать в топку уголь, крутить руль на север да иногда отходить подальше от берега по совету Юбина. Так звали рыбака, которого нашел Хорунженков, чтобы тот помог нам обойти мелкие места. И он оказался не единственным корейцем, что собрался с нами. Когда мы уходили, к нам вышло почти пятьсот жителей Согёна, готовых оставить свой дом и попытать счастья в России.

– Надо было их оставить, – рядом со мной хмурился Врангель. – Набились, как селедки, лошади волнуются. И еще этот запах…

Вот тут я был с ним согласен – местные набрали с собой рыбы на несколько дней, и пахла она весьма специфически. Не сюрстремминг, но рвотные позывы у обладателей неподготовленных желудков вызывала.

– Если они решили жить в России, если готовы плыть словно негры на кораблях Джона Хокинса, то пусть живут, – не согласился со своим командиром Буденный. Мне кажется, это из-за того, что вахмистр простыл и с заложенным носом не осознавал всех особенностей наших попутчиков.

Впрочем, шучу, на самом деле я тоже нервничаю из-за того, сколько нас теперь. Корейцы набились в трюм, на нижнюю и верхнюю палубу, забив своими телами и скромными пожитками все что только можно. Большинство стояли, места, чтобы присесть не было даже для женщин или детей. Действительно, словно на корабле работорговцев. К счастью, плыть нам не так уж и долго.

– Согласен, ситуация не самая приятная. Для всех из нас, – добавил я, – но нам нужны рабочие руки, чтобы успеть укрепить позиции на Ялу. Все, кого мы взяли, согласились отработать поездку, так что это не столько благотворительность, сколько честная сделка.

– А мне интересно, почему они вам так легко поверили, – добавил Врангель. – Все же знают, что азиаты всегда себе на уме, а тут готовы сорваться с места со случайным человеком.

– Мне кажется, это потому, что они увидели, как мы защищаем своих гражданских, – предположил Буденный.

– Или потому, что мы победили столько японцев, – поручик Славский уже успел немного отдохнуть и мечтал о новых подвигах.

– Или среди них есть японец, который решил обеспечить себе легенду и пробраться к нам в тыл, – Врангель не собирался отказываться от своих подозрений.

Впрочем, он зря волнуется. Все равно корейцев без присмотра мы не оставим, так что передать что-либо ценное своим у них не получится… В этот момент Юбин замахал руками, показывая, что нужно будет опять сделать крюк от берега, и я передал приказ стоящему на руле ефрейтору Жиркову. Поворот получился довольно резким, но корабль неплохо держал волну, так что обошлось без последствий. Вот только я все равно решил не отвлекаться и дальше до самого вечера не отходил от мостика «Императрицы Цы Си». Да, именно так я решил назвать этот корабль, что мог снова вернуться на родную китайскую землю. И теперь два иероглифа, неровно выведенные белой краской, красовались на нашем правом борту.

Шли мы не очень быстро – приборы показывали около десяти узлов, что примерно равнялось 18 километрам в час. Дальше несложная математика: от Нампо до Ялу с учетом поворотов береговой линии около двухсот километров. Дольше, чем по суше, но корабль не нуждался в отдыхе. Единственное, я решил не рисковать, и пару самых темных часов мы провели стоя на якоре в одной из небольших диких бухт. А чуть рассвело – снова вперед, и где-то к полудню мы дошли до устья Ялу.

Здесь уже Юбин ничем не мог помочь – как он рассказал, в Ялу-Цзян много песка, поэтому отмели постоянно переезжают с места на место. Но нам это было совсем не важно, я просто нацелил нос «Цы Си» вперед, завернул к левому берегу, ну, а когда мы все-таки сели на мель, скомандовал высадку. Да, пришлось повозиться, но людей у нас хватало, работали все дружно, и мы даже успели построиться, когда на нас выехал дежурный разъезд правого фланга. Засулич держал тут людей на случай высадки японского десанта.

А тут вместо него – мы. Сказать, что народ удивился, увидев такую толпу, значит, ничего не сказать. В лагере нас тоже встречали с размахом: растерянные лица, остановленная работа, и снова Засулич с офицерами приехал проверять, что мы на этот раз привезли на хвосте.

* * *

Очень задумчиво смотрю на генерала, тот же смотрит на меня даже с некоторой опаской. Кажется, кто-то догадывается, что я опять буду не только рассказывать, но и просить.

– Генерал Мищенко еще не вернулся, – неожиданно поделился со мной Засулич.

И это действительно была не очень хорошая новость. Мы выезжали вместе, но генерал не собирался гулять по дальним тылам: у него была задача вступить в контакт с передними отрядами японской армии и вернуться. А его все не было! Неужели враг оказался ближе, чем мы все могли подумать?

Глава 14

Молчу, смотрю на генерала преданными глазами, жду мудрых указаний и не менее мудрых вопросов.

– Сложно с тобой, Вячеслав Григорьевич, – Засулич вздохнул, так и не дождавшись реакции на слова про Мищенко.

– А что тут сказать? Вернутся они, я уверен! Но если нужно, готов послезавтра отправиться в новый поиск, проверить ситуацию.

– Погоди, не спеши, – Засулич только рукой махнул. – Давай сначала с тобой разберемся. Докладывай, как ты ушел с двумя сотнями, а вернулся почти с тысячей.

Следующие полчаса я рассказывал о нашей вылазке, и внезапно генерала заинтересовало совсем не то, о чем я думал. Да, за победы меня похвалили, даже пообещали дать Анну 2-й степени (3-я и 4-я у меня уже были), открывая тем самым возможность получать уже Владимира… Но главное, что заинтересовало Засулича – это люди.

– Значит, корейцы желают отходить на наши земли – это чудесно. А что с пленными? Вы же осмотрели их по пути?

– Вши, обморожения, истощения.

– Японцы их пытали? – нахмурился Засулич.

– Нет, думаю, они просто не умеют содержать столько людей в одном месте. Да и нашим опыта не хватило, там же никого из офицеров не оказалось. Впрочем… – тут я задумался. – Наверно, кто-то все же за порядком присматривал. Больным выделяли теплые вещи, еду тоже делили. И хоть многие плохи, никто не умер.

– И не умрет?

– Ну, мы уже два дня как начали увеличивать им порции, – доложил я. – Болеющие простудами и инфекциями отделены от остальных, их в ближайшее время переведут в полковой госпиталь. Что же касается вшей, то все наши пока разбили отдельную стоянку и на основные позиции не вернутся, пока не пройдут через бани.

Тут я на мгновение еще раз задумался об армейском быте в русской армии при Куропаткине. Как главнокомандующий он, конечно, не блистал, но вот по обеспечению так с ходу и не вспомнишь, а где и когда было лучше. По питанию, по гигиене, по количеству врачей, которых собирают для помощи фронту…

После пленников и корейцев мы с Засуличем обсудили судьбу иностранных наблюдателей. К счастью, у генерала не было перед ними никакого пиетета, так что он легко согласился на мою просьбу пока оставить их при полке. И, наконец, пришло время самого главного.

– Чего хочешь? – Михаил Иванович посмотрел на меня исподлобья.

– Артиллерию мне так и не дали.

– Завтра направлю.

– Вторую конную сотню?

– Люди есть, а вот командира – не знаю.

– Повысьте моего Буденного до хорунжего, он справится.

– Не угробит людей?

– Не угробит.

– Добро. Что еще?

– Поручику Славскому нужно дать штабс-капитана. Он у меня четыре пулеметные команды в ежовых рукавицах держит, надо соответствовать.

– Хорошо, – Засулич взглядом предложил продолжать.

– А капитана Хорунженкова я бы поставил на третий батальон…

– Новое повышение ему не дам, недавно только капитана ему присвоили, – казалось, генерал на самом деле расстроен, что вынужден отказать.

– Он врага сдержал у Согёна, один против тысячи.

– Хоть против всей армии. Даже если подпишу, дальше приказ все равно не уйдет.

– Ладно, – я сменил тему. – Тут привезенные корейцы будут мне укрепления копать. Разрешите и остальным частям помочь.

– А это лишнее, – на этот раз Засулич отбрил меня уже без всякой жалости. И ведь так всегда: пока в своем хозяйстве что-то делаю, он старается не мешаться, а вот стоит попытаться подняться на уровень выше – сразу дает по рукам.

– Тогда дайте людей, довести штат полка до полного.

– Все новые пополнения и так идут к тебе.

– Можно забрать пленных казаков, если захотят?

– Пусть так.

– А офицеры новые когда приедут?

– Должны в следующем месяце.

Значит, уже после сражения. Я кивнул и задумался, а надо ли мне что-то еще? Надо, конечно, но как полковнику мне это никто не даст. Так что нечего и воздух сотрясать. Делаем, что можно, и ждем новых возможностей заявить о себе.

– Тогда, наверное, все, – вздохнул я.

* * *

Генерал Засулич искренне удивился, когда полковник после таких успехов не стал требовать ничего нереального. Почти все было строго по делу, и это давало надежду, что они в итоге найдут общий язык. Если еще и японца удержат… Михаил Николаевич представил, как рад будет наместник Алексеев, когда он ему доложит о решивших переехать корейцах. Люди в Маньчжурии – это одна из главных ценностей, и если простой человек начал тянуться именно на земли России, что это, как не доказательство правильности их пути? А еще рабочие для полей, для будущих фабрик и заводов.

Если это правильно подать, благодарность наместника – второго после царя в этой части России – будет велика. Полковник, что взять с обычного военного, этого даже не понял. Как не обратил особого внимания на того, кто навел порядок среди его пленников. А вот Засулича это заинтересовало: кому такое под силу и кто при этом не пожелал бы показываться военным на глаза? Генерал решил лично проверить свои подозрения и, оставив свитских и прихватив вместо них пару обычных солдат, отправился к баням, где сейчас и собрались все новенькие.

Взгляд генерала скользил по лицам. Казаки, крестьяне, их семьи – тут все было понятно, но вот среди пятен темной загорелой кожи показалось одно чуть более светлое. Девушка с короткими, криво обрезанными волосами под парня – но генерала такой мелочью было не обмануть. Еще и этот взгляд: загнанного, больного, но смертельно опасного хищника, он не раз видел его у своей сестры Веры еще до ее первой ссылки.

– Как вас зовут? – генерал подошел к девушке.

– Вера, – та вскинула лицо с болезненным горящим румянцем. Вот же! И имя, как у нее.

– Это же вы пытались навести порядок, пока вас держали в плену? – продолжил Засулич.

– Насколько это возможно, не все слушались, – девушка отвела взгляд.

– Вы дворянка, – он не спрашивал, утверждал.

– Отец был дворянином.

– Что вы делали в Корее?

Девушка промолчала, по-прежнему не поднимая глаз. Генерал вздохнул: все понятно. Значит, поехала, как это принято у молодых революционеров, в народ, пропагандировать свои идеи. И если вернется домой, то ведь продолжит, так ничего и не поняв… Возможно, если он не помог сестре, то сумеет что-то сделать хотя бы для этой Веры.

– Хорошо, можете не говорить, – вздохнул генерал. – Также вы можете вернуться вместе с остальными в Харбин или сразу в большую Россию. Вас начнут переправлять вместе со следующим интендантским обозом. Но… На передовой всегда нужны медсестры, те, кто не боится крови. Если хотите вернуть долг тем, кто вас спас, то я отдам распоряжение, и вас будут ждать в медицинской части.

Сказав все, что хотел, генерал развернулся и ушел. Захочет эта юная бунтарка его услышать, дело ей найдется, а там, может, и в голове какие умные мысли появятся. Нет – он сделал все, что мог. Генерал невольно покачал головой и снова сосредоточился на главном. Если Мищенко так долго нет, значит, его бригаду связали боем, значит, японец скоро покажется…

* * *

После нервной вылазки хотелось хорошенько отдохнуть, но на душе было что-то тревожно. Вот я и гулял до самой ночи по лагерю: посмотрел, как устроились наши, проверил корейцев и бывших пленников. Оставались только наблюдатели-иностранцы, и я почти дошел до их палатки, когда приметил еле заметную искру на краю обрыва. Подошел поближе…

– Джек, а вы случайно не сбежать решили? – я узнал американца.

Тот резко обернулся, в глазах мелькнул страх, а потом я приметил грязную липкую массу, которую он почти забил в свою трубку. В памяти невольно всплыло, что писатель дожил всего до 41 года и умер в том числе из-за наркотиков. И не здесь ли, рядом с Китаем, он подсел на опиум?

– Где достали? – Первым делом мне нужно было убедиться, что во всем этом не замешан кто-то из моих солдат.

– В Сеуле… – немного потерянно ответил тот. – Взял на всякий случай, и… Знаете, иногда так хочется забыться.

Не знаю, что там у Джека случилось дома, но это сейчас было и не важно. Я протянул руку, забрав сначала трубку, а потом и все остальные запасы.

– Знаете, почему мне не хочется забываться? – Я посмотрел в глаза писателю.

– Потому что вы сильный, а я слабый? – тот криво усмехнулся. – Вы дворянин, а я – простой парень с рабочих окраин, который рос без отца.

– И часто вы себя жалеете?

Американец замер, словно получив пощечину.

– Если вы пришли меня оскорблять, то даже мое положение не дает вам такого права.

– Я пришел по другой причине, но раз уж вы мне попались… – я развел руками. – Я не хочу забываться, потому что у меня есть дело, которое важнее даже моей жизни. И вам, если у вас есть хоть капля желания исправить свою, я хочу предложить что-то похожее.

– Предлагаете мне вступить в русскую армию? Не думаю, что это возможно.

– Не думаю, что это невозможно, но вы правы, это было бы неуместно. Вы – писатель и еще, как я понимаю, социалист?

Джек с вызовом кивнул.

– Меня это устраивает, – махнул я рукой. – Знаете, чего не хватает этой войне? Честного человека, который знаком с пером и запишет все, как было на самом деле. Не для Токио или Санкт-Петербурга, не для Лондона или Вашингтона, а правду. Про простых офицеров, про простых солдат. Я готов обещать, что со мной вы пройдете через все жернова этой войны. А вы готовы ли стать моим полковым летописцем?

– Как Немирович-Данченко был летописцем Белого генерала? Мечтаете о славе Скобелева? – Джек понял меня по-своему.

– Можете сравнивать себя с кем угодно.

– Вы будете решать, что пойдет в печать?

– Боже упаси, – я махнул рукой. – Готов читать ваши тексты уже только в газетах. Два условия: посылать их надо будет не только в Америку, но и в Россию. Остальные страны – на ваше усмотрение. И второе – никакого опиума.

– Это… – американец растерялся. – Слышал, что в России много пьют, думаю, водка меня устроит.

– Разрешаю вам пить только со мной, – я подвел черту. – Только учтите, я пью редко, только после побед.

– Значит, сегодня можно?

– А разве сегодня мы победили?

– Вы разбили больше тысячи японцев, сожгли склады, угнали корабль – разве это не победа?

– Для солдат – может быть, мне же хотелось бы чего-то большего, – я улыбнулся и оставил американца одного. Пусть думает. Не знаю, получится ли у него взять себя в руки, но шанс я ему дал, как когда-то получил его сам, оказавшись в этом времени… А дальше все будет зависеть уже от него.

Я почти зашел к себе в палатку, когда уловил там еле заметное движение теней. Сердце сразу забилось быстрее. Первым желанием было просто выстрелить сквозь тканевую стенку и решить проблему с ночным гостем раз и навсегда. К счастью, мне удалось взять жажду крови под контроль. Мертвецы ведь не разговаривают.

– Выходи. Дернешься, пристрелю, – предупредил я тень и принялся считать про себя до пяти.

К сожалению, тень сумела меня удивить – прыгнула прямо сквозь прорезанную до этого стенку палатки, скатилась куда-то в темноту и исчезла без следа. Не знаю, кто это был и чего хотел, но после этого я на практике убедился, что у нас в лагере не армия, а какой-то проходной двор. Тех, кто ходил в поход, я все-таки пощадил, а вот весь остальной офицерский состав, начиная от подполковников Шереметева и Мелехова и заканчивая новеньким поручиком Зубцовским, я гонял до самого утра.

Мы пересмотрели схемы патрулирования, добавили секретов и, кажется, немного перестарались. Потому что, когда ко мне с утра решил заглянуть начштаба нашей дивизии, полковник Илья Зурабович Одишелидзе, он оказался совсем не готов, что ефрейтор Уткин откажется его пропускать. Илья Зурабович орал и угрожал, но настороженный за ночь Уткин только крепче сжимал палец на спусковом крючке. И если бы не подполковник Шереметев, успевший первым прибежать к месту происшествия, то все могло бы закончиться еще печальнее.

Но и так, когда я подошел к месту разборок, Шереметев и Одишелидзе уже тоже начали переходить на повышенные тона.

– 221-й пункт Устава полевой службы, утвержденный Его Императорским Величеством в 1901-м году, прямо и четко гласит: да, часовой может не отдавать честь вышестоящему начальству, но он все равно обязан подойти и доложить обстановку, тем более что я отдал прямой приказ, – Илья Зурабович давил, полагаясь на свой бюрократический опыт, но не на того напал.

– Пункт 208 Устава полевой службы, утвержденного Его Императорским Величеством в 1901-м, не менее прямо говорит, что начальник, выделивший сторожевой отряд, должен отдать ему распоряжения. И полковник Макаров опять же прямо сказал: никого не пускать на территорию полка без выделенного сопровождающего. Вот вы, Илья Зурабович, дослушали до того, что вам сопровождающий положен?

– Это не важно… – полковник немного смутился, но тут же для бодрости снова перешел на крик. – Главное, что это за полк, где подобным образом относятся к старшим по званию?! И будьте уверены, я позабочусь, чтобы все виновные понесли за это наказание!

– Предлагаю обсудить это вместе с тем делом, с которым вы к нам заглянули. – Я подошел поближе, пытаясь понять, что же принесло к нам штабного офицера.

– Дело? – Одишелидзе на мгновение сбился, но все же продолжил: – Генерал Засулич попросил меня заглянуть к вам – мол, у полковника Макарова есть важные замечания по обороне нашей позиции. Что ж, судя по тому, что я увидел, ничего дельного тут нет и быть не может…

Он развернулся, собираясь уходить.

– Стоять! – Я еле узнал свой голос, столько в нем было льда и жажды крови.

– Угрожаете? – Полковник замер, но и все.

– Вы сказали, что все виновные понесут наказание, – я продолжил: – Что ж, тогда я вас тоже предупрежу. О ваших ошибках при планировании обороны тоже будет доложено. Одно дело, проиграть бой, потому что враг будет сильнее, и совсем другое дело – проиграть из-за собственного упрямства. Мы ведь проходили вчера через весь лагерь – пушки на передней линии до сих пор ничем не прикрыты…

* * *

– Что ж, если наш враг тоже так подумает, то тем хуже для него, – Одишелидзе ответил с усмешкой и, больше ничего не слушая, ушел обратно в штаб.

Он понимал, что перегнул палку в общении с полковником Макаровым – все-таки тот неплохо себя показал и мог скоро вырасти в звании. А с такими людьми лучше дружить. С другой стороны, у Ильи Зурабовича тоже была репутация, и появилась она не на пустом месте. Взять те же батареи на ближайшем к Ялу склоне. Да, Одишелидзе понимал, что им придется несладко, но русские офицеры знают свое дело и даже под вражеским огнем смогут встретить первые атаки врага. А уже потом, вскрыв японские огневые точки, он сможет выдвинуть и все остальные придержанные в тылу пушки.

Все просто: иногда, чтобы победить, нужно жертвовать малым. Но простым солдафонам вроде пехотного полковника, которые за всю жизнь видели только свое юнкерское да дикое приграничье империи, далеко до такого. Вон они даже не знают, что на Пасху в Порт-Артуре был потоплен на мине броненосец «Петропавловск» вместе с самим адмиралом Макаровым. Да, тем самым настоящим Макаровым, а не этим его местным однофамильцем. И вот флот временно принял под свое командование наместник Алексеев, японцы уже вовсю думают о высадке на Ляодунский полуостров, и только наш сводный корпус сдерживает их от самых резких решений.

И кто-то считает, что в такой обстановке я буду тратить время на разговоры? Зря! Пусть полковник сколько угодно злится, но, придет время, и даже ему придется признать мою правоту. А там уже можно будет и нормально поговорить. Одишелидзе усмехнулся, представив, куда может вознестись его карьера, если японцы попадутся в его ловушку.

* * *

Сайго вернулся в госпиталь еще вечером, но до самого утра его не оставляла тревога, что кто-то мог заметить его исчезновение. Но время шло, его рану под мышкой осмотрели точно так же, как во все дни до этого – разве что доктор, красуясь перед новой медсестрой, лично сменил повязку и поцокал языком, глядя на вновь проступившую кровь.

Сайго следил за всем этим с каменным лицом, продолжая делать вид, что не понимает по-русски. Все мысли в этот момент были во вчерашнем дне, когда он выбрался из госпиталя, чтобы найти вылечившего его полковника. Сначала Сайго хотел просто сказать спасибо и уйти к своим, но потом случайно услышал разговор Макарова с американцем. Как полковник предложил тому самому создать себе новую судьбу. Само по себе это было странно, не больше, но потом Сайго подслушал еще и разговор двух других иностранцев. Как насмешливо они говорили о его родине…

Боль с обидой пронзили сердце, но и это не смогло его сломить. В отличие от беседы двух самых обычных солдат, только сегодня вернувшихся из нового похода вместе с полковником. Русские опять разбили целый батальон, словно смеясь в лицо всей той подготовке, всем тем жертвам, на которые пришлось пойти Японии ради создания новой армии. А потом они повторили слова Макарова про его родину, сказанные еще там, перед боем. Тот хвалил японцев, но в то же время грустил из-за того, что ради новой силы они отказались от старых себя, от предков, от императора.

Для кого-то другого это могло так и остаться словами, но Сайго всегда помнил, что хоть его фамилия сейчас и пишется как Ненашигуша – четыре иероглифа, означающие «безродный», но на самом деле ему через отца достались имя и кровь семьи Такамори. Семьи, что бросила вызов сначала сегуну, а потом и самому императору… Сайго не знал, что теперь думать, и решил поговорить с полковником лично. Увы, тот оказался спор на расправу: заметил, чуть не пристрелил. Причем с такой же легкостью, с которой до этого вытащил с того света.

Нет, вчера он поспешил. Если и приходить к полковнику Макарову на разговор, то сначала Сайго должен сам решить, что он хочет сказать, что услышать, что предложить. Только тогда и его будет иметь смысл слушать, только тогда он будет достоин крови отца, от которого ему пришлось отказаться. Сегодня его мундир обычного рядового армии микадо, даже не надетый, одним своим существованием жал ему как никогда раньше.

Глава 15

Полдня ходил и шипел словно змея, все из-за того штабного полковника. И ведь могли же нормально поговорить, но как это сделать, если на тебя смотрят как на вошь? Одна польза от этой встречи все же была. Даже две. Я задумался, а не забыл ли о чем-либо сам, вот так же глядя на поле боя всезнающим взглядом. А еще прошелся по лагерю и проверил, нет ли других перекочевавших еще из старых уставов глупостей, которые давно стоило бы пересмотреть.

И ведь нашел. Для начала форма – до этого я уже как-то привык к белым рубашкам у всех новоприбывших, а тут глянул незамыленным глазом и всех отправил на перекраску. А то будут сидеть, приманивая вражеских стрелков светлыми пятнами на груди. Потом решил проверить нанесенные на карту дороги, и новый сюрприз.

– И как это понимать, Степан Сергеевич? – спросил я у сопровождающего меня Шереметева.

– Развезло, – искренне удивился тот, поднимая вместе с сапогом огромный ком глины и грязи.

– Ясно, что развезло, но почему мы об этом не подумали? – я огляделся по сторонам, пытаясь осознать, как еще недавно целая сеть вполне себе проходимых троп превратилась в болото.

– Сам не понимаю, – Шереметев почесал затылок и тут же смутился такого простого жеста. – Все подкрепления идут по Пекинской дороге, там более-менее сухо, вот мы и не проверили, что в других местах все может пойти не так. Но разве это такая большая проблема? Главное, хотя бы один путь для отступления остался. А даст бог, и вовсе продержимся тут, пока Куропаткин не пришлет подкрепление.

– Одна дорога и много дорог – это две совершенно разные ситуации, – я попробовал объяснить истину, которая станет очевидной только после Второй мировой. – Если сейчас мы оказались завязаны на одну нить Пекинской дороги, то мы уязвимы. Причем даже не тем, что ее перережут, а тем, что враг может это сделать. Выдвинет он даже одну роту в обход, и нам надо будет выделять две, чтобы прикрыть себе спину. Без выбора, делать это или нет! Понимаете?

– Как сделали вы под Согёном, когда японский майор был вынужден раздергивать силы на угрозы, которых не было?

– Которые были возможны и которые я обозначил, – уточнил я. – Он просто не мог не реагировать на возможность окружения, когда поверил в нее. Другое дело, что мог и не поверить, но мы сейчас не об этом.

– То есть вопрос в том, есть ли у нас выбор или враг может гарантированно просчитывать нас на несколько шагов вперед, – задумался Шереметев. – А ведь с одной дорогой ему еще и артиллерию будет проще подтягивать, зная, что мы не свернем в сторону, и даже без разведки заливая огнем все горки у нас на пути.

– Почему горки? – теперь уже мне стало интересно.

– Так по склонам вперед всегда медленнее идти. А если обозы или батареи столпятся в таком месте, за раз можно сотни людей накрыть.

– Тогда… – я принял решение. – Берите корейцев, что я привел, и ставьте их на засыпку и укрепление еще хотя бы двух троп вдоль Айхэ. Отдельно проработайте эти самые подъемы.

В итоге договорились, Шереметев снова погрузился в логистику, а я нашел Мелехова и продолжил осмотр передовых позиций. До этого меня интересовала, прежде всего, глубина укреплений да высота насыпи над блиндажами. На этот раз я решил проверить сектора обстрела и неожиданно обнаружил, что вся наша чудесная фортификация игнорировала возможность накопления сил врага прямо под нами[19].

– Павел Анастасович, но почему? – спросил я у Мелехова.

– Так а зачем? – тот не видел в этом никакой проблемы. – Если решим прикрывать, то нужно выдвигать фланги, а без прикрытия артиллерии их будет слишком просто взять. Да и скопятся под нами японцы, и что? Не в штыковую же они пойдут?

– А вы сомневаетесь? Храбрости им не занимать, – ответил я, жалея, что ни разу не взял ни одного из своих подполковников на ту сторону Ялу. – Впрочем, ваши слова насчет ослабленных флангов тоже важны. А что, если поставить батарею сильно правее или левее и стрелять параллельно фронту?

– Так левее Айхэ, – остудил меня Мелехов. – А правее позиции генерал-майора Кашталинского, вряд ли он нас пустит к себе. Да и разве не проще будет сразу с ним договориться, чтобы он и прикрыл нас по фронту? Обычно так и делают.

Кажется, теперь я окончательно понял задумку штаба Засулича, вот только они совершенно не учли опыт Англо-бурской и даже Гражданской войны в Штатах.

– Есть у меня подозрения, что наши батареи не переживут начало боя, – ответил я вслух. – Японцы ведь все силы вперед двинут и просто сметут все, что попробует ответить. Будь наших больше, можно было бы рассчитывать на честную артиллерийскую дуэль, а так – сметут!

– А что бы вы сделали? – спросил Мелехов.

– То, что мы будем делать у себя. Раз наша артиллерия слабее вражеской, то ее не будет на первой линии, но, когда придет время, то мы устроим японцам битву при Геттисберге.

– Вы имеете в виду Капс-Хилл? Атаку Пикетта? Когда три дивизии пошли на северян, думая, что подавили вражескую артиллерию, а та встретила их в лоб? – Мелехов задумался. – Это может сработать, но наши артиллеристы будут смертниками.

– Как и все мы.

– Но так не выигрывают сражения. В отличие от американцев у нас не будет резервов, чтобы добить даже потерявшего много сил врага.

– Но так выигрывают войны, когда враг начинает бояться даже тени.

В итоге каждый из нас остался при своем мнении, а с позициями решили поступить проще. Пушечную засаду я все же не рискнул ставить так близко к врагу – слишком велики были шансы, что ее раскроют. Время артиллерии еще придет. А здесь хватило и саперов, которые заминировали все подступы перед нашими позициями. И более того, я нашел на складах проволоку – еще не колючую, но и так из нее получилось создать неплохую полосу препятствий. Вбили бревна, натянули, прикрыли кустарником – уверен, выбравшихся на наш берег японцев будет ждать не самый приятный сюрприз.

А потом было последнее нововведение, на которое я решился перед будущим боем – запретил стрелять залпами.

– Но, ваше высокоблагородие! – возмутился Хорунженков, которому я первому рассказал о своей идее во время тренировочных стрельб. – Как можно отказываться от опыта, которому сотни лет?

– А винтовки с пятью патронами в магазине у нас тоже сотни лет? – возразил я. – Я же вижу, что когда солдаты стреляют залпами, то отсечка идет по самому медленному. То есть беглым огнем мы смогли бы выпустить в полтора раза больше пуль. И это не говоря о том, что все вместе они стреляют в направлении врага, а по одному солдаты хотя бы могли пытаться целиться.

– Ваше высокоблагородие, – капитан, как и всегда, когда был не согласен, обращался ко мне предельно формально, – это ваши снайперы могут попадать с большой дистанции, им беглый огонь удобен и полезен. А обычный солдат, если будет стрелять и постоянно мазать, то очень быстро потеряет уверенность в себе. Залп же, даже не очень точный, обязательно кого-то да заденет. Уже успех, и людям попроще.

Я на мгновение подумал, что в словах капитана есть смысл, но потом тряхнул головой.

– Нам же не только боевой дух важен. А тут простая математика: больше пуль, прицельнее огонь, враг станет чаще падать. Неужели это вдохновит солдат меньше, чем залпы?

– Вячеслав Григорьевич, – Хорунженков смягчился и заговорил уже совсем другим тоном. – Вы иногда как будто впервые решили увидеть, чем живут нижние чины. Все же знают, если стрелять по отдельности, то минимум треть строя не будет этого делать. Может быть, где-то в середине кампании эти цифры изменятся, но в первом большом бою многие заробеют… Тут как в переходе: сначала один не стреляет, потом те, кто рядом, потом затихает вся рота.

– То есть дело не в военной составляющей, а в морали? – я задумался.

Могу ли я воодушевить своих солдат так, чтобы каждый из них пошел в бой до конца? Интересная задача… В этот момент с той стороны Ялу донесся топот, а потом сквозь пелену дождя показались возвращающиеся эскадроны Мищенко. Его рейд тоже закончился, и, судя по большому количеству красных повязок, которые я вижу даже на другом берегу – совсем не так удачно, как хотелось бы.

Следующий час казачья бригада переправлялась через реку и расползалась по лагерю, я же на всякий случай дошел до дивизионного госпиталя. Вдруг понадобится моя помощь… К несчастью – вернее, совсем наоборот – хирурги пока справлялись, да и тяжелых случаев не было. Я было даже обрадовался, но потом понял, что таких раненых казаки просто не смогли довезти. Как будет еще нескоро писать Вишневский, если после операций выживает меньше семидесяти процентов больных – значит хирурги плохо работают. Если после операций выживает больше восьмидесяти процентов – значит плохо работают носильщики, которые просто вовремя не доставляют тяжелых с поля боя.

Я прошелся по рядам раненых и неожиданно обнаружил, что внимание командного состава для многих оказалось совсем не пустой формальностью. Мы даже перекинулись парой слов с одним урядником. Я поблагодарил его за службу, а тот рассказал, как они чуть было не снесли вражеский отряд, но те успели подтянуть артиллерию. Не менее важным, чем пригляд старших чинов, оказался и фактор красоты. Каждый второй казак следил за милыми медсестрами, порхающими вокруг, и продолжал бороться даже из последних сил.

И опять фактор морали.

Размышляя о том, что мне с ней делать для своих стрелков, я задержался и тоже невольно переключился на девушек в белых передниках. Действительно красиво, особенно когда чувствуешь, что тебе на самом деле хотят помочь. Это ведь врачей, фельдшеров или санитаров в армию собирали по призыву, а вот сестры милосердия – эти уже все по своей воле. Кто-то ехал с воинскими эшелонами, кто-то своим ходом, а кто-то… Одна из сестер неожиданно показалась мне знакомой: точно, она же была среди вытащенных нами из Согёна пленников.

Молодая девушка с резкими бледными чертами лица работала и тихо напевала какую-то незнакомую мне грустную мелодию. И в этот момент меня словно накрыло: музыка один раз уже помогла мне, так, может, и здесь проблемы с моралью мы сумеем решить с ее помощью?

– Спасибо, – поблагодарил я ничего не понявшую незнакомку и убежал. Мне срочно нужно было найти капельмейстера Доронина и кое-что с ним обсудить.

* * *

Степан Сергеевич Шереметев лежал на первой линии укреплений, вжимаясь в землю вместе со своими солдатами.

Японцы уже несколько дней собирали ударный кулак на том берегу Ялу. Столкнувшийся с ними Мищенко уверял Засулича, что они сначала подошли не такими уж большими силами. Он призывал атаковать врага, пока преимущество на нашей стороне; полковник Макаров тоже с жаром поддержал эту идею, но старый генерал не захотел рисковать. Как он сказал, все это может быть хитрым планом, чтобы выманить нас вперед и высадить десант в устье Ялу.

Смысл в этих словах был. Так, Шереметев понимал, почему им не выделяют больше сил, даже зная, что у врага численное преимущество. А все просто. Двинет Куропаткин вперед слишком много дивизий, японцы тут же высадятся где-нибудь под Инкоу, отрежут их от метрополии, и что делать? Все-таки быстро проигравший флот подложил сухопутной армии большую свинью, заставляя постоянно раздергивать свои силы, в то время как японцы могли раз за разом бить крепко сжатым кулаком.

Впрочем, они готовились к тому, чтобы отбить этот кулак. Например, выкопанные по приказу Макарова укрепления придавали уверенности. На других участках фронта все было сильно проще. Даже в плане дисциплины. Так, солдаты 3-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии Кашталинского постоянно висели на вершинах холмов, порой целыми ротами, пытаясь рассмотреть наконец-то добравшегося до них врага. На их же участке все крепко знали свое место и пока даже не роптали.

– Степан Сергеевич, – тихо сказал штабс-капитан Клыков, с которым подполковник сошелся в последнее время. Молодой офицер умел держать дистанцию, когда нужно, и это подкупало. – Японцы уже шесть мостов на нашем участке навели, неужели командование не понимает, что тут и будет удар? Почему нас не усилят?

– Все они понимают, – проворчал Шереметев. – Но верят, что мы сдержим врага, пока генерал не подведет резервы. А если повезет, и враг завязнет да подставится под удар, то и вовсе хорошо будет.

– А ну как нас сметут? Как на островах? – капитан напомнил, как ночью японцы скинули передовые отряды с Кинтеито.

Сидевшие там дозоры заметили идущие с корейского берега лодки, дали по ним пару залпов, но и все. Дальше отошли без боя. Клыков считал, что такие позиции можно было и дольше держать, если нормально укрепиться. И подполковник был с ним согласен: если именно нормально укрепиться. А тут, кажется, кроме них никто о такой мелочи и не думал.

– Саперы идут… – капитан первым заметил лодку с японцами, замеряющими глубины с этой стороны островов. Как будто им это уже давно не известно.

– Заманивают, – покачал головой Шереметев.

Они не раз обсуждали с Макаровым возможное начало этого боя, и в итоге он согласился с доводами полковника. Впрочем, сейчас они все и узнают… Кто-то из артиллеристов не выдержал: сначала одна батарея заговорила по дерзкой лодке, потом еще одна, заодно пройдясь по скрытым листвой позициям на островах. Мгновение казалось, что на этом все и закончится, но тут заработали японские гаубицы.

– Как и говорил Макаров, – Клыков повторил мысли Шереметева. – Двадцать штук! И они нас ждали.

Несмотря на неравенство сил, оба офицера все равно до последнего надеялись на чудо. Русские пушки били быстро, гораздо быстрее врага, но они даже не смогли нащупать его скрытые в лесах позиции. А тяжелые гаубицы просто забрасывали тяжелые гранаты по примеченным наблюдателями квадратам. Одну за другой, и всего через пять минут все ближайшие батареи, показавшие себя, оказались уничтожены. И тут же сигнал: передовые японские роты начали разворачиваться и двигаться вперед.

– Время? – первым делом Шереметев зафиксировал начало атаки и сверил часы.

– Шесть ноль-одна.

– Узнаешь знамена, кто против нас? – подполковник попытался оценить силы врага.

– Кажется, это гвардейцы… – Клыков разглядел знаки на форме.

– Значит, точно направление главного удара.

Шереметев несколько раз выдохнул, успокаиваясь. Это не первый его бой, он готов – тем более, все закончится, и наконец можно будет вернуться. К черту Макарова с его хитрыми стратегиями, к черту японцев, его ждет Амалия Павловна, его ждет гвардия – настоящая, а не эта дикарская пародия.

Солдаты 3-й стрелковой, стоящие на первой линии, открыли огонь по врагу. Залп, залп… Как же мало падает японцев. А вот вражеская артиллерия сосредоточилась уже на окопах, и винтовочный огонь тоже начал стихать. На мгновение над позициями повисла тишина, и сквозь нее до Шереметева донеслись звуки полкового оркестра. Это Макаров выделил Доронину и его трубачам целый блиндаж, и вот они начали играть.

Новую мелодию. Шереметев прислушался, пытаясь разобрать слова. Комбат… Батяня… За нами Россия, Москва, Петроград!..

– Что это? – Шереметев почувствовал, как по спине бегут мурашки. Особенно его зацепил Петроград вместо Санкт-Петербурга – новое слово казалось одновременно чужим и таким правильным.[20]

– Песня, – доложил Клыков, который обычно и делился с нелюдимым подполковником всеми слухами. – Ее написал сам Макаров, говорят, когда еще батальоном командовал. Потому и «комбат» – звучит непривычно, рвано, словно удар затвора, но так по-настоящему.

Шереметев продолжал слушать. Огонь, батарея! Огонь, батальон! И опять про комбата, который не прятался за спины своих солдат. А ведь это он, Шереметев, сейчас этот самый «комбат». И солдаты его батальона нет-нет, но начали поворачивать головы в его сторону. А потом подпевать. Сначала тихо, потом все громче. Про него!.. Столица, о которой он еще недавно мечтал, разом стала такой далекой и неважной.

– Ждем, братцы! – заорал Шереметев. Сам, не как обычно через своих капитанов. – Ждем!.. Огонь!

Так вышло, что именно в этот момент в песне тоже прозвучало «огонь», и ни один солдат не дрогнул, выпуская пулю за пулей в сторону врага.

* * *

Всего трясет. Сегодня умрет очень много людей, и сегодня я узнаю, а смог ли я что-то изменить. Не просто в случайной вылазке, а в чем-то большем.

Какие выводы я пока сделал для себя: японцы очень методичны. Они разворачивали свои позиции, готовясь к бою, целых четыре дня. И это уже после того, как подтянули все свои войска. Еще они не стали менять свой план на бой: несмотря на то, что наступление в итоге задержалось на сутки, несмотря на явно укрепленные позиции на нашем фланге, генерал Куроки решил ударить там же, где и в моей истории. Там же, где было решено бить еще в Токио.

Вот заговорили винтовки сидящего ближе к реке батальона Шереметева – вроде бы быстро и точно получилось. Я, если честно, опасался, что чопорный подполковник может потерять контакт с солдатами, но тот справился. Встретил гвардейскую дивизию Хасэгавы метким огнем, а когда на них обратили внимание вражеские батареи, успел вовремя откатиться назад. Японцы пошли вперед – батальон Шереметева вернулся и снова встретил их. Пулями – прямо по морде! Во второй раз получилось даже удачнее: враг был ближе, мосинки били точнее, а еще мне со снайперами удалось выбить почти всех унтер-офицеров в передних рядах.

На мгновение показалось, что мы даже сможем выдержать первый натиск, но в этот момент передовой отряд Кашталинского снесли с Тигрового острова. Тигрового, потому что его очертания напоминали растянувшегося в прыжке хищника. Но мне быстро стало не до поэтичных образов… Прорвав фронт, японская гвардия ударила по нам сразу с двух сторон, быстро приближаясь к нашей собственной линии укреплений. И, словно бы этого могло показаться мало, Куроки ввел в бой еще одну дивизию.

12-я пехотная Иноуэ Хикару шла вперед прямо под летящими по нашим окопам снарядами. И она не просто била в лоб как гвардия, а сразу забирала правее, чтобы обойти наш фланг и выйти в тыл. Вот каков оказался план Куроки: собрать в одном месте две трети своей армии, пробить фронт и за счет гвардии обеспечить себе обходной маневр. Ловко, особенно учитывая, что со времен Наполеона все привыкли – где гвардия, там будет главный удар. Мои офицеры так тоже в этом не сомневались.

Вот только мы еще поборемся!

Глава 16

Дышу, не дышу – стреляю – снова можно вздохнуть. Какие-нибудь крутые спецы на пальцах объяснят, что стрелять точно можно в любом положении, но я за время тренировок со своим снайперским взводом вывел вполне определенное правило. Вдох сложно зафиксировать, а вот на полном выдохе тело словно само замирает. Грудь, руки – все в одном положении. Дальше, если правильно навестись, нажать на спуск, чтобы ни одна лишняя мышца даже не подумала пошевелиться – пуля полетит точно в цель.

– Новый прицел! – рявкнул я, когда от сильной отдачи сетка слетела с креплений. Редко, но порой бывает и так: все-таки смола – не самый лучший вариант клея.

– Новый прицел, – мой второй номер передал приказ дальше.

– Прицел Буденного для полковника! – А вот команда добралась и до отряда снабжения, держащегося чуть дальше первой линии.

Прицел Буденного – анекдот, конечно. Я ведь в итоге для сетки использовал кошачьи волосы, человеческие не подошли, но пара человек запомнили, кто первым поделился со мной своей шевелюрой. И все – правда ушла в народ. Я посмеиваюсь, Семен иногда краснеет, но прицел Буденного – это теперь вещь.

Пользуясь свободной минутой, я заодно сменил место лежки. Иногда японские батареи пытались нащупать, откуда по их первым рядам идет такой меткий огонь, но мы заранее подготовились, чтобы не дать им и шанса. Еще выстрел. Смена лежки – еще и еще. Стреляя, я заодно осматривал вражеские позиции вблизи и искал следы готовности к прорыву.

Первый-то натиск мы сдержали. Проволока на столбах оказалась неожиданным сюрпризом, особенно, когда японцы осознали, что позиции перед ней хорошенько простреливаются укрывшимися в окопах солдатами. Они попробовали прорваться массой, но тут пошли в дело заложенные саперами заряды. Человек пятьдесят положили – меньше, чем хотелось бы, но, главное, атакующий порыв сорвали.

Казалось, сражение на какие-то минуты замерло в равновесии, и непонятно было, что случится раньше. Враг все-таки прорвет наши позиции, или же Засулич сможет подтянуть артиллерию и резервы. А то ведь… Я только сейчас осознал, что японцы не просто так маневрировали эти дни. Да, в итоге ударили по явно укрепленным позициям, но и нас тут оказалось не двадцать тысяч – все силы Засулича – а всего лишь около восьми. Мы, шесть тысяч генерал-майора Кашталинского, да запасные. Мищенко где-то далеко на правом фланге, основные силы – в резерве. Ждут, куда склонится бой, вместо того, чтобы самим рискнуть, но подтолкнуть его в нужную сторону.

– Ваше высокоблагородие, генерал Кашталинский трубит атаку, – предупредил меня поручик Зубцовский, поставленный следить за крупными передвижениями, которые я сам мог бы упустить.

Вот и началось. Я оставил винтовку, передал командование взводом Мишеку и аккуратно выглянул с нашей наблюдательной позиции на вершине сопки. Действительно, Кашталинский решил, что сражению не хватает напора с нашей стороны, и двинул вперед 11-й стрелковый полк. Те как раз не участвовали в маневрах последних дней и были готовы к бою, вот только… А в чем задумка? Сбросить японцев? Но без подошедшей своей артиллерии это будет стоить очень дорого. В крайнем случае, если результат важнее цены, тогда стоило бы выделить под это больше сил.

– Полковник Макаров! – на наши позиции влетел посланник из ставки. – Приказ от генерала на отступление!

– Почему? – я невольно бросил взгляд на стрелки «Павла Буре»[21]. Час до полудня, мы сдерживаем врага с шести утра. Не идеально, но сдерживаем. Если после такого отступить, отдать без боя еще крепкие позиции, представляю, какой раздрай будет в душе не только у меня, но и у каждого из солдат. Действительно, как недавно сказал Мелехов, так недолго и до криков «офицеры предали» дойти.

– Вас обходят. 12-я дивизия Иноуэ в любой момент может прорваться и оказаться у вас в тылу. Полковник Лайминг прикроет отступление!

Вот, значит, зачем Кашталинский выдвинул резерв. Не ради атаки, а ради отступления. И тут, конечно, нужно признать, что за всю эту войну, даже после самых страшных поражений, японцам ни разу не удалось окружить русскую армию и устроить разгром. Мы не могли победить, но мы и не проигрывали: отходили, собирались и готовились дать новый бой. В теории даже звучит неплохо, но в реальности бесконечное бегство формирует и определенный склад мышления. Готовность проиграть, даже болезненное ожидание, когда же это, наконец, случится.

А еще… Я заметил, куда именно заходит 11-й Восточно-Сибирский стрелковый Её Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Фёдоровны, мать ее, полк – точно в стык между замершими позициями японской гвардии и дивизии Иноуэ. Вместо встречного боя получился прорыв – вот только что будет, если сибиряков сейчас не поддержать? Да их же просто возьмут в огневой мешок с двух сторон!

– Передайте генералу, что 22-й стрелковый тоже останется прикрывать отступление, – я принял решение.

– Это нарушение приказа, – незнакомый офицер хотел было продолжить, но я подошел, ухватил его за плечи и повернул к полю боя.

– Видишь, что творится? – я дождался кивка. – Тогда возвращайся и передай то, что я сказал. Мы тоже задержимся и прикроем отступление.

После этого времени на разговоры больше не было. Мелькнула было мысль, а стоит ли рисковать своими ради того, чтобы помочь тем, кто сам о себе не позаботился, и тут же исчезла. Считаться буду на рынке, а тут с нашей стороны все свои. Тем более что маневр с ограниченным встречным ударом мы готовили.

В это время 11-й стрелковый, пользуясь тем, что временно оказался чуть ли не в тылу у врага, попытался взять японцев в штыки. Те ушли от боя, а потом в сторону оказавшихся в ловушке сибиряков начали поворачиваться как раз переправленные через Ялу легкие горные пушки. Сразу же навал, но полковник Лайминг тоже захватил с собой пару орудий и даже пулеметы. Место и время для встречного огня было выбрано не самое лучшее, но этого хватило, чтобы немного задержать врага. А потом полковник упал, и малейшие надежды, что 11-й стрелковый все-таки сможет сам выбраться из окружения, растаяли как дым.

– Господин полковник, 2-й батальон готов к выполнению задачи, – доложил Мелехов, когда я добрался до передних позиций. Спасибо заранее прокопанным траншеям, сделать это можно было, даже не кланяясь вражеским пулям.

– Не боитесь, Павел Анастасович? – я на мгновение промедлил с приказом. Все-таки столько солдат сегодня не вернутся живыми.

– Жду боя! – оскалился Мелехов, а потом неожиданно искренне добавил: – И повезло, что вы честный офицер, Вячеслав Григорьевич!

– Честный? – я удивился.

– Не боитесь отправить солдат в бой! Не на смерть, как некоторые, – Мелехов еле различимо тряхнул головой в сторону 11-го стрелкового. – Они, конечно, храбрецы, но… Зачем столько ждали, зачем в итоге послали так мало, почему не подготовили позиции? Раньше я чувствовал это, но не мог сформулировать. Теперь могу и поэтому говорю спасибо!

– Хорошей охоты, подполковник! – я не стал спорить и просто крепко пожал руку Мелехову.

– Действительно, хорошей охоты! – тот хохотнул, а потом пошел в первые ряды своего батальона.

Мои и так невеликие силы расползались во все стороны. Сдержим натиск, сможем собраться обратно в ближайшие пару часов – значит, еще повоюем. Если же нет, боюсь, японцы просто разобьют нас по частям. Но и выбора нет. Капитан Хорунженков и казаки работают на левом фланге по пытающемуся обойти нас Иноуэ. Японцев больше, но на марше их порядки растягиваются, а именно такие цели весь месяц бил мой летучий отряд по ту сторону Ялу. Центральные позиции держит батальон Шереметева, раньше ему помогал Мелехов, но теперь у того своя задача.

Пора! Музыка стала громче – трубачи и барабанщики Доронина выкладывались на полную, наполняя решимостью сжавших кулаки и зубы солдат. По спине побежали мурашки: что бы ни говорил и ни думал Мелехов, как же страшно вот так отдавать последний приказ, принимать ответственность за чужие смерти. Сигнал выдвигаться, и четыре роты разошлись по заранее разведанным балкам, подтягиваясь к вражеским позициям. Заметят раньше времени? Не заметят?

Повезло. Кашталинский сделал еще один ход, решив поддержать 11-й стрелковый артиллерией. Я видел, что генерал-майор пытался подтянуть больше пушек, но превратившиеся в грязь дороги убили задумку на корню. В каждую трехдюймовку впрягались по 16 человек, но даже так скорость передвижения была ничтожной. Что уж говорить, когда дело доходило до того, чтобы поднять пушки поближе к вершинам сопок. То, что хотя бы одна батарея в итоге оказалась на позиции, уже чудо… и еще одна боль.

Новая русская трехдюймовка, выпускавшаяся на Путиловском с 1902 года, могла бить на восемь километров, но при этом сейчас стреляла только на четыре. Почему? А потому что не было никакого запаса фугасных снарядов. Шрапнели – пожалуйста, но она летит только на четыре километра. В общем, даже шанса добраться до вражеских пушек у командира батареи не было, и он попытался сосредоточить огонь на пехоте. Целых семь минут 8 пушек выплевывали снаряды в сторону японских колонн. Примерно по 10 выстрелов в минуту – не лучший результат, но и точно не худший.

560 разрывов, каждый выплюнул под полсотни стальных шаров… Где-нибудь на полях под Плевной от вражеского полка остались бы одни ошметки. Здесь же, в изрезанной сопками и оврагами Маньчжурии, где так легко прятаться, получилось задеть разве что под сотню японцев. И то половина из них только ранены.

– Проклятье! – выругался я, когда нашу батарею нащупали вражеские гаубицы и за считаные минуты вывели из строя сначала артиллеристов, а потом и тех, кто попытался утащить пушки назад.

Тем не менее эта короткая, но яростная перестрелка дала нам так необходимое время. Отряд Мелехова подобрался на расстояние удара. Двести метров – кажется, что это довольно много, но только если твои солдаты бегут к врагу. Для защищающихся все происходит в мгновение ока: успеть осознать, что нужно делать, развернуться, дать слаженный залп – не каждый на это способен. Возможно, лучшая английская пехота и справилась бы, японцы же просто не успели. Еще и пару командиров, попытавшихся что-то изменить, сняли прикрывающие атаку снайперы, а потом четыре сотни солдат ворвались во вражеские ряды.

Первым делом отсекли прислугу горных пушек, которые еще недавно без каких-либо опасений накрывали 11-й стрелковый. У тех, кажется, не осталось офицеров, способных принять командование, но Мелехов заорал так, что даже чужие солдаты послушались и начали отходить в нашу сторону. Если дойдут, то мы в два раза усилим свой центр… Японцы попытались им помешать: заняли сопку чуть в стороне и прикрыли огнем остатки окопавшегося батальона, разделяющего наши отряды.

Все на мгновение повисло на волоске, но посреди 11-го полка неожиданно поднялась массивная фигура в черном балахоне. Священник? Я не разобрал, что именно он прокричал, прежде чем чья-то пуля пронзила ему грудь, но этого хватило. Над полем взлетело яростное ура, и солдаты, словно забыв про обстрел с фланга, штыками вынесли последнюю преграду перед собой и вырвались на открытое пространство[22]. Мелехов мог бы попробовать поставить их себе в помощь, но без командиров пользы от потерявших строй солдат было немного. Разумно… Я бросил последний взгляд назад, где небольшой арьергард срезал попытки японцев ворваться в наши ряды, а потом быстрым шагом пошел навстречу 11-му стрелковому.

Чем быстрее получится привести их в чувство и переформировать, тем быстрее из обузы они превратятся во что-то полезное.

– Старший? – Я встречал остатки отходящего полка. Они шли, разбившись по ротам, так что это было даже не сложно.

– Капитан Умеров, – ответил покрытый кровью незнакомый офицер.

– Видите 52-ю сопку? – указал я на одну из вершин в тылу.

– Так точно.

– Тогда отправляйте туда раненых с сопровождением. Сами же развернулись и в наши окопы. Поступите в распоряжение к подполковнику Шереметеву.

– Есть!

Этот капитан оказался нормальным, попадались и другие. Один поручик, оказавшийся старшим после смерти всех остальных офицеров в своей роте, пытался спорить, что я не имею права ему приказывать. Я чуть не растерялся, но помогла поднявшаяся волна холода. Вместе с ней как обычно пришли спокойствие и уверенность: подошел к скандалисту, врезал так, что тот рухнул на землю, а потом обвел взглядом остальных.

– Кажется, у поручика шок, включите его в группу раненых. А теперь кто у вас новый старший?

– Я, старший унтер Василевский, – вперед после короткой паузы вышел молодой парень с испариной на лице.

– На этот бой считай себя подпоручиком, Василевский, – я повысил парня сразу на три ступени. Ох, и сожрут меня потом за это. – А теперь берите своих и занимайте вторую линию окопов. Можете рассчитывать на полчаса, чтобы привести себя в порядок. А потом готовьтесь прикрывать наше отступление. Капитан Клыков на месте поставит вам конкретные задачи.

И так рота за ротой. Самых нервных к Шереметеву в центр, чтобы ни мгновения не сидели без дела, а заодно вспомнили, что и враг может умирать. Самых бодрых – на левый фланг к Хорунженкову, ему пригодится свежая кровь. Роты, где было много раненых, шли в запас: небольшой отдых, и они обязательно себя покажут. Еще одну оставил рядом с собой: когда отряд Мелехова отступил и занял свои позиции, именно они прикрыли их в последний момент, давая возможность перевести дыхание.

Сколько времени прошло? Уже полдень – значит, еще час продержались, хорошо!

* * *

Рядовой Кунаев вытер пот на коротких рыжих усах до того, как тот заледенел. 2-е мая сегодня, но рядом с рекой и морем даже сейчас такое не редкость.

– Живые! Живые, мать вашу! – рядом, запрокинув голову назад, орал Панчик.

Наглый поляк до последнего не верил, что полковник сдержит свое слово и включит их в отряд смертников. Не верил, когда чистил выгребные ямы, не верил, когда всех гоняли с утра и до ночи, не давая ни одной свободной минуты, не верил, когда подполковник Мелехов построил штрафников перед строем и указал цель. Вражеская батарея – то, что будут прикрывать любой ценой, то, где сдохнуть проще, чем чихнуть.

Панчик тогда и чихнул, попытался еще раз упереться, но Мелехов, словно набравшись у полковника злой решимости, и не подумал миндальничать…

– Как думаешь, а нас на самом деле бы пристрелили? – спросил у Панчика один из его подельников.

– Шереметев бы не смог, а Мелехов – этот кровавый пес и не почесался, когда ему дали приказ. А Макаров его отдал, – Панчик сплюнул.

Эйфория от того, что они выжили даже в этой сумасшедшей атаке, начала спадать. Бой еще не закончился, им еще пришлось не раз пострелять и походить под вражескими снарядами, но больше впереди всех их штрафной отряд уже не пускали. И более того, когда они отошли назад под прикрытие рот 11-го стрелкового, задержавшихся, чтобы вернуть должок, там же их встречал и хмурый полковник. Макаров словно специально дожидался их отряда смертников, чтобы пройтись по нему своими глазами убийцы.

– Хотели нас прикончить, ваше высокоблагородие? А мы – вот! Выжили самому черту вопреки! – дерзко крикнул ему Панчик.

На мгновение показалось, что сейчас Макаров снова запишет их в штрафники, но тот только ухмыльнулся.

– После того, что сделали, прощаю, рядовой, – он подошел к ним вплотную. – Обычно за взятые орудия дают медаль, но то обычным солдатам. Вы же заслужили нечто большее: прощение.

– От вас? – Кунаев сам не заметил, как подал голос. Словно и в него вселился дерзкий дух.

– При чем тут я? – искренне удивился полковник. – От ваших товарищей, которых вы предали под Чонджу, но тут искупили тот случай кровью. Добро пожаловать обратно в 22-й стрелковый, солдаты.

И он прошелся сквозь строй, пожимая каждому руку.

А потом снова был бой. Кунаев сначала думал, что раз они спасли чужой полк, то теперь вместе отступят, но нет. Засели на позициях: чуть больше двух тысяч против десяти, и держались. Рядовой иногда слышал разговоры, что надо бы уходить, но потом мимо пролетал полковник – словно черный ворон в своем не застегнутом развевающемся крыльями мундире – и голоса сами собой затихали. То ли от страха, то ли от понимания того, что именно Макаров подготовил их к этому бою. Притом так, что японцы кровью умываются.

Лезли вперед – их встречали. Начинали бить пушками – основные силы откатывались назад, под защиту укреплений второй линии. Пушки затихали – и они возвращались, снова встречая атаки японцев. Те попробовали хитрить, идя вперед прямо под градом своих же снарядов, и снова сюрприз. Часть взводов всегда оставалась на месте, скрываясь в блиндажах. Кунаев сидел рядом с одним таким: полуметровые бревна, целый холм земли сверху – даже когда вражеский снаряд попал точно в него, это перекрытие треснуло, но выдержало.

Японцы злились, их атаки становились все яростнее, но и наши чувствовали себя все увереннее. Так, бойцы из 11-го стрелкового сначала терялись во время маневров, но потом их все сложнее и сложнее было отличить от своих. А еще музыка… Трубы и барабаны, казалось, потонули в шуме сражения, но, когда они в итоге на самом деле замолчали, рядовой на мгновение опешил. Что случилось?..

Додумать крамольную мысль ему никто не дал. Уже кричал их фельдфебель, командуя очередность отхода на вторые позиции. Кажется, даже стальной полковник решил, что пора уже и честь знать. Но отпустят ли их теперь японцы? После того, сколько крови у них попили?..

Глава 17

Нос заложило от запаха сигарет. Многие солдаты дымили прямо на переходе, затягиваясь земским табачком. Земским, потому что его покупали для армии земские общины по всей стране, а потом высылали, прикладывая к посылкам молитвы и пожелания победы. Я невольно задумался, сколько же военное министерство сэкономило, не включив табак в обязательное довольствие. Впрочем, тут ведь не только в экономии дело. Еще и единение общества, а сам табак… Да, не самая здоровая привычка, но, если честно, пусть солдаты лучше курят, чем мотают себе нервы и срываются. Война все-таки.

С 52-й сопки три раза мигнул солнечный зайчик. Значит, госпиталь и обоз успели отойти, и тогда нам тоже можно начинать двигаться назад. А то, несмотря на все старания и подготовку, японские гаубицы уже начали понемногу разносить даже закрытые позиции, да и генерал-майор Кашталинский отвел свои силы, открывая наш правый фланг. Вряд ли, конечно, Куроки решил отказаться от давления на основные силы Засулича и пустит 2-ю дивизию Ниси только чтобы нас окружить, но все же. Лучше не доводить до соблазна.

Как написано в уставе, отступление должно проводиться исключительно шагом, а то бег уж слишком легко переходит в хаос. Так мы и сделали. Сначала я скомандовал отход частям 11-го стрелкового, а то они в наших позициях не очень ориентируются. Потом пришла очередь уставшего батальона Мелехова, и последним отходил Шереметев. Столичный франт сегодня выглядел непохожим сам на себя: глаза навыкате, рот, кажется, застыл в крике. Сам принимает решения, сам командует, и солдаты слушают его не как раньше, только потому что должны, а с уважением.

– Вячеслав Григорьевич, знаете, что общего между вами и княжной Гагариной? – Шереметев неожиданно решил пошутить.

– И что?

– Что с ней сойдешься, что с вами – мужики начинают уважать, – Шереметев сам скаламбурил, сам посмеялся и тут же снова погрузился в командование батальоном.

Я отходил вместе с ним одним из последних. Прощальный взгляд на оставленные позиции – жалко, но они выполнили свою задачу. Японцы показались на вершине еще недавно наших сопок лишь через двадцать минут, к этому времени я уже дошел до нашей второй линии. Короткая перестрелка, которая осталась за нами благодаря снайперам, и снова отход. Эта позиция готовилась на случай прорыва первой, чтобы было куда быстро отойти. Но у скорости был и минус: 52-я сопка все еще находилась в зоне обстрела вражеской артиллерии. Уже на краю, но все же: японцы тоже оказались не лыком шиты и успели подтащить часть своих батарей прямо на острова посреди Ялу.

Поэтому и мы откатывались еще немного назад, чтобы Иноуэ и Хасэгаве пришлось атаковать нас только пехотой, разве что при поддержке немногочисленных горных орудий.

– Не идут, ваше высокоблагородие, – рядом со мной нервничал капитан Афанасьев, командир все-таки переданной полку полноценной батареи.

– Ждем, – я постарался успокоиться.

– Пять минут прошло, а все еще никого нет, – Афанасьев вытер пот со лба.

Да, иногда затишье бывает хуже бури, а враг порой ведет себя совсем не так, как ты от него ждешь. Я вот был уверен, что японцы вцепятся в нас и постараются не отпустить, но вражеские командиры словно были готовы удовлетвориться взятой переправой.[23]

– Тогда работаем прямо отсюда, – я принял решение.

В идеале я надеялся, что враг вылезет на открытое место, и тут-то мы его и проредим прямой наводкой. Увы, битва при Геттисберге у нас не получалась, а если тянуть, то уже японцы провернут свой Седан. То есть как Мольтке во Франко-прусскую, окружат врага, возьмут в тиски и поставят перед выбором. Или сдача, или уничтожение.

Афанасьев оставил меня и принялся быстро раздавать приказы своим артиллеристам. К этому варианту мы тоже готовились. Да, у нас, как и во всем корпусе, нет фугасов – знал бы, захватил бы тогда при Чонджу даже японские с шимозой. Да, шрапнель будет лететь всего на 4 километра, и от нее довольно легко укрыться. Но мы постарались это предусмотреть! Во-первых, наша позиция выбрана и пристреляна таким образом, чтобы даже с закрытыми глазами поражать нужные точки. Во-вторых, мы немного поработали со снарядами.

Тут ведь как оказалось. В русском снаряде в 1904 году было аж 2 взрывателя. Один на время, установленный по умолчанию на 16 секунд, чтобы взрыв и разлет шрапнели случился прямо над головами противника. И второй – контактный. Этот обычно вообще не использовался, но именно на него я и решил сделать ставку. В теории-то первый действительно казался лучше, но я уже на практике успел убедиться, что среди сопок эта теория не работала. Разрыв чуть раньше или чуть дальше позиций врага, и шрапнель поражает все что угодно, кроме самих японцев.

– Огонь! – рявкнул Афанасьев, и я не удержался, взбежал на самый верх нашей сопки, чтобы своими глазами оценить результаты.

Взрыватели в двух из восьми снарядов в принципе не сработали – бывает, технология там не самая совершенная. Зато остальные прошлись довольно удачно: запустили шрапнель вдоль поверхности земли, где от нее сложнее спрятаться, и, главное, добавили к ней еще и ударную волну. Еще, еще и еще! Артиллеристы работали словно заведенные, посылая снаряд за снарядом – норматив пятнадцать выстрелов в минуту был все ближе.

– Они же так за десять минут тысячу снарядов выпустят, – выдохнул кто-то из молодых офицеров.

– Даже чуть больше, – гордо сказал я, а потом вздохнул, глядя, как тают все выделенные нам огневые припасы. Полковые и даже корпусные. Я утащил сюда все, что только можно и нельзя, но, как оказалось, на удачной позиции в современной войне для артиллерии и три тысячи – не такое большое число.

Невольно представил, что будет твориться на душе у наших чиновников, когда они об этом узнают. А то ведь по итогам войн XIX века общий запас в миллион снарядов на всю Россию считался даже излишним. И тут мы: одной батареей за полчаса тратим треть процента от того, чего должно было хватить на год всей армии. Всей! На всех фронтах! Эх, нам бы еще столько же! Впрочем, нет – и так стволы уже почти плавятся, порой нужно уметь остановиться.

– И что дальше, ваше высокоблагородие? – оглохший, но счастливый Афанасьев, покачиваясь, отошел от орудий. – Отступаем?

И это опять же было самым правильным и разумным. Не знаю, из каких сил сейчас держатся Хорунженков и Врангель, прикрывая наш левый фланг, но… Я нашел взглядом Доронина, тоже почувствовавшего момент и замершего словно охотничья собака.

– Отступать? Нет! Командуйте общее наступление! Посмотрим, окажутся ли японцы к нему готовы!

* * *

Семен тяжело дышал – непростой день выдался, но пока они держались. Он, Врангель, Хорунженков. Держались только потому, что успели сработаться за время походов на ту сторону Ялу. Да и полковник с ними тоже не зря занимался. Например, раньше Семен, увидев врага, просто скомандовал бы либо атаку, либо отступление. Сейчас же он первым делом брал бинокль Буденного – вот же глупое прозвище прицепилось – замерял дистанцию и считал.

Как говорил Макаров? Ты знаешь расстояние до врага, ты знаешь его скорость – на коне, в строю, пешком, неважно – ты все знаешь! Так зачем лезть наобум, если можно посчитать? Где враг окажется в нужное тебе время – не наугад, а с точностью до десятка метров. Где будешь ты. С какой скоростью нужно вести отряд вперед, когда можно шагом, а когда нужно любой ценой переходить на галоп. И он считал, и он думал. Мозги порой кипели, но и результат был налицо. Семен атаковал врага именно тогда, когда он этого хотел!

Именно благодаря такому подходу уже скоро они начали действовать с Врангелем каждый по отдельности: растягивали внимание, уводили в сторону, а стоило врагу увлечься, и его поджидала сотня Хорунженкова или тачанки Славского. Бывший поручик тоже наловчился с ними работать: один раз, когда японцев было особенно много, и даже атака со всех сторон их не смутила, он чуть не влетел в их строй, чтобы ни одна пуля не пропадала даром. Тогда они выстояли: отправили в сторону госпиталя почти тридцать человек, но выстояли.

Сейчас же, кажется, все. Вражескому командиру надоело ждать, пока хоть одна из отправленных вперед рот проложит ему путь. Ну или он просто понял, сколько на самом деле человек ему противостоит. Так или иначе японцы двинулись на прорыв почти всей массой: несколько тысяч человек, с орудиями, летучими отрядами. Японские лошади были мелкими и медленными, но даже их хватало, чтобы присматривать за окрестностями.

– Отходим или дадим бой? – хрипло спросил Врангель, который вместе с Семеном подъехал на позиции пехотной сотни.

– Полковник не давал приказа на отход, – Хорунженков просто пожал плечами. – А раз нет, значит, рассчитывает на нас.

– Если погибнем, тоже ничем ему не поможем, – возразил Семен.

– Если будем погибать, – Врангель отвел взгляд, – значит, хоть немного, но задержим врага. А там и весточку можно послать.

Буденный выругался. Это что же получается, как будто только он один сейчас боится? Так ведь не в этом дело!

– Люди устали! – конь под Семеном, словно почувствовав его ярость, начал всхрапывать. – Позиции не укреплены. Что мы выиграем?

На этот раз выругался Врангель: от души, что даже рука к шашке потянулась. Вот только сделать никто ничего не успел. Где-то вдали заговорила подготовленная на третьей позиции батарея Афанасьева, а значит…

– Полчаса, – выдохнул Хорунженков то, что оба казака и так знали. – Там снарядов на полчаса, и их мы просто обязаны выиграть.

Едва это было сказано, как вся ярость испарилась. Спорить больше было не из-за чего: про пушки, про то, сколько их прикрывать, знал каждый. Разве что Семен иногда косился на запад, словно опасаясь, что японские гаубицы все-таки дотянутся до спрятанной полковником батареи. Но нет: тот все рассчитал правильно.

А они втроем тем временем накидывали план. Хорунженков разместил свою сотню в Чингоу: глиняные стены были не лучшим укрытием от пушек, зато вполне заменяли окопы при ружейном огне. Слева от деревни их прикрывала Айхэ, позицию справа заняли Семен с Врангелем. Успели, считай, за пару минут до того, как на передней сопке показались японцы. Они могли бы собрать побольше сил, а то и артиллерии дождаться, но, кажется, вражеский командир тоже понимал, что нужно спешить.

Рывок – японцы ударили по всему фронту, рассчитывая продавить массой. И русская кавалерия никак не могла помочь. Буденный выругался. Пространство открытое, с их стороны выставили охранение – поведешь своих в лоб, и все только зря полягут. Но Хорунженков и сам справился. Его люди били быстро, точно, а когда враг оказался совсем рядом, то на переднюю линию вылетели тачанки Славского. Вот только на этот раз дерзкому поручику не повезло – слишком близко были японцы, слишком хорошо их командиры уже представляли, что означают несущиеся к линии фронта телеги. Их встретили метким огнем, и не меньше половины пулеметной команды выбыло из строя.

– Петр Николаевич, – Семен подъехал поближе к Врангелю. – Не выдержат наши второго натиска.

– Что предлагаешь? – Врангель мог напомнить сейчас, что еще недавно Буденный хотел избежать боя, но не стал.

– Надо помочь, – выдохнул Семен. – На коне нас ждут, но если спешиться… Не хуже пулеметов сможем встретить японца.

– Добро, – кивнул Врангель, а потом скинул с себя все лишнее и, проскакав вдоль строя в одной своей черной черкеске, повел всех за собой.

– За ним! – крикнул Буденный своим. – За Черным Бароном!

Прозвище родилось словно само собой, но прозвучало так естественно. Две казачьи сотни влились на улицы Чингоу, скрываясь от глаз наблюдателей, а потом уже на своих двоих подтянулись к тонкой линии солдат Хорунженкова. Редкий огонь сразу стал плотнее, но и японцы словно обезумели и лезли дальше.

Сметут? Мысли мелькали в голове Семена, когда он, укрывшись за полуразрушенной стеной фанзы и вытирая с лица чью-то кровь, перезаряжал свою укороченную мосинку. Почти как ту, что когда-то забрал у него полковник… Знал ли Буденный тогда, что уже через месяц будет за того помирать? И если бы знал, согласился бы все изменить?.. Семен только усмехнулся в ответ подлым мыслям, а потом высунулся наружу в поисках новой цели.

Вовремя! Японцы как раз собрались перед деревней, готовясь к рывку и в штыки… И тут неожиданно где-то вдали заиграл сигнал отхода. Семен сначала не понял, когда почти взявшие их за горло солдаты 12-й дивизии начали отходить назад. Без бега, шагом, готовясь встретить удар, если кто-то рискнет атаковать их в спину… Но они уходили!

– Победа! – заорал кто-то.

– Ура, братцы! – Семен сам не заметил, как вскочил на ноги, и начал палить в воздух.

* * *

Враждующие стороны могут спорить, но с давних пор есть важнейший критерий победы – за кем осталось поле боя, тот и прав. Вот и сейчас оказался такой момент… Японцы решили отойти, чтобы перегруппироваться, и мы могли спокойно откатиться вслед за остальными частями корпуса Засулича, но… Мы могли и занять снова освободившиеся позиции на нашем берегу Ялу. Готовы ли мы при этом к продолжению боя? Точно нет. Но в то же время, зуб готов дать, и японцы к нему тоже не готовы.

И это не просто вера. В нашей истории после каждого крупного сражения врагу приходилось тратить немало времени, чтобы привести себя в порядок. Что, с одной стороны, делает им честь – значит, сражались на полную до последнего предела силы. С другой стороны, вот оно – прямое доказательство того, что передо мной не хитрый маневр японцев, а жизненная необходимость.

– Ваше высокоблагородие, – поручик Зубцовский прибыл с левого фланга. – Световой сигнал отряду Хорунженкова передал. Они подтвердили получение: начинают медленно двигаться вслед за отходящими частями Иноуэ.

– Отдельная команда для Буденного?

– Тоже подтвердили!

Я кивнул. Хорошо: значит, одна конная сотня переходит на правый фланг и проследит за 2-й дивизией Ниси. Те вроде бы отошли и заняли позицию в устье Ялу рядом с брошенной «Императрицей Ци Си». Забавно, делают вид, что их в случае чего может прикрыть флот Того. И от кого, спрашивается, тут потребуется такая поддержка?

– И что дальше? – Афанасьев раздал команды по переносу батареи на запасную позицию и подъехал к моей ставке, которую я снова разбил на первой линии наших укреплений. Эх, как же тут все побило всего за один день.

Вслед за капитаном подтянулись и подкопченные в бою Мелехов с Шереметевым.

– Почему мы не отходим? – бой закончился, и в голосе Степана Сергеевича снова начали проскальзывать снисходительные столичные нотки. – Солдаты уже сделали больше, чем от нас ждали. Больше, чем в принципе было возможно. Может, хватит рисковать их жизнями просто так?

– А вы что думаете? – я не стал отвечать, а просто посмотрел на второго подполковника.

– Я? – Мелехов усмехнулся. – Беспокоиться за жизни – это хорошо, но я еще и слушаю, что говорят солдаты. Они ведь тоже все понимают! Достоим до вечера – победа наша. Как когда-то Кутузов выстоял под Бородино и отошел не под натиском Наполеона во время боя, а уже ночью. Потому что сам так решил.

– За нами не Москва, – напомнил Шереметев.

– Но мы все равно русские, – не согласился Мелехов. – А вам бы стоило меньше читать, что пишут всякие Толстые и Горькие про простого солдата, и больше самому с ними общаться.

– Хватит, – переход на личности был уже лишним, и я остановил спор.

Повисла тяжелая пауза, а потом Афанасьев задал самый главный вопрос:

– Так мы до полуночи или… Завтра еще один бой?

– Учитывая, что у нас кончились снаряды, – я еле заметно улыбнулся, – до полуночи… Впрочем, если кто-то из других полков решит вернуться, то появятся варианты. А пока – стоим! И… разрешаю наслаждаться бессильной яростью врага. Отдых нам еще не положен, а вот ее – мы уже заслужили.

* * *

Генерал Куроки задумчиво смотрел на другой берег Ялу.

Как же странно началась эта война. С одной стороны, его армия оказалась быстрее, сильнее, лучше подготовлена, чем большая часть русских войск. С другой стороны, даже одного грамотного командира с той стороны хватило, чтобы те же самые солдаты, еще недавно беспорядочно отступавшие, словно пробудились ото сна.

– Какой потенциал… – сказал Куроки сам себе под нос.

– Прошу простить меня за провал, – подошедший генерал Иноуэ церемонно поклонился.

– Почему не получился обход? – Куроки только головой мотнул, не время. За своих людей он ответит сам и перед генералом Ояма, и перед принцами Катиширикава и Куни.

– Враг действовал непривычно, – ответил Иноуэ. – Маневрировал и сражался прямо на ходу. Пехота на лошадях, конница на своих двоих.

– Понятно, – Куроки задумался. Сначала на их берегу, теперь здесь…

– А что случилось по центру? Почему не удалось прорваться? – воспользовавшись паузой, Иноуэ повернулся к как раз подошедшему Хасэгаве.

– Центр-то мы прорвали, – ответил тот. – Там окопы, как и доносила разведка, были пустой формальностью. Зато потом левый фланг русских перетянул на себя все внимание. Проволочные укрепления, окопы полного профиля, укрытые в том числе и сверху. Я успел посмотреть, пока мы были на том берегу – даже гаубицы не могли взять их с одного выстрела.

– Но все равно, там же был только один полк, – не понимал Иноуэ. – Никаких маневров, просто закопались в землю…

– Маневры как раз были, – не согласился Хасэгава. – Они отходили при обстреле, возвращались при первых попытках натиска, хорошо использовали фланги. Взять хотя бы ту вылазку, когда они выбили из окружения другой полк. А уж та их спрятанная батарея…

Генерал замолчал, вместе с ним молчали и остальные.

Если до этого скорострельным русским пушкам никак не удавалось проявить себя, то теперь… Враг сыграл партию как по нотам. Дал оторваться от своего прикрытия, собраться на конкретных плацдармах – сейчас-то Куроки понимал, что равнины между сопками первой линии, где они готовились к штурму новых позиций, были давно пристреляны. Им дали там собраться! Трезво, цинично, без шансов! А потом просто взяли кровавую дань. По самым скромным оценкам, за эти полчаса он потерял почти полторы тысячи человек, половину от всех потерь в этом сражении. И, главное, так быстро! Даже самые храбрые японские солдаты были поражены и утратили волю к победе – ведь душа, как и тело, тоже может уставать.

И теперь требовалось время, чтобы его армия подготовилась к новой атаке.

Глава 18

Новая атака? Куроки крутил эту мысль, рассматривая то с одной стороны, то с другой. А, впрочем, понадобится ли она?

– Мы можем навести мосты через Айхэ или использовать те, что было построены напротив левого фланга, – Хасэгава с Иноуэ уже начали обсуждать продолжение боя. И с каждым словом Куроки все отчетливей понимал, что его сомнения не случайны.

– Его не будет, – выдохнул Куроки.

– Что?

– Нового боя не будет. Русские ночью уйдут.

– Что?

– Они сделали что хотели. Победили, а теперь отойдут, чтобы сберечь людей.

– Но почему тогда они не ушли сразу?

– Чтобы каждый наш солдат хорошенько запомнил, кто нас победил. Чтобы этот день, это отступление, эти холодные воды Ялу навсегда остались в нашей памяти.

– Но сражаться сил у них нет? Так, может, собьем их? – глаза обычно спокойного Хасэгавы загорелись.

– Вы сможете поднять своих солдат в бой? – Куроки задал вопрос, на который уже знал ответ.

Хасэгава вспыхнул, но потом отвел взгляд в сторону.

– Не надо злиться, – Куроки продолжал смотреть на другой берег, словно пытаясь найти взглядом вражеского командира. – Нам сегодня преподали очень ценный урок. И лично я буду за него благодарен: выучу его, стану сильнее, и в следующий раз посмотрим, на чьей стороне окажется победа.

– Но наши союзники… – замялся генерал гвардии. – Нам же говорили, что поражения могут отвернуть их от нас.

– А официально мы и не проиграем. Всех журналистов и наблюдателей пустите на поле боя завтра. Мы ведь взяли переправу, вышли в Маньчжурию, так разве это поражение? Нет, и для всех мы будем придерживаться именно этой позиции.

На следующий день все было именно так, как он и предсказал. Русские отошли… Спокойно, аккуратно, забрав не только все свои припасы, но и целые пушки из подбитых на центральной позиции батарей. Подло, конечно, красть чужие трофеи, но… Душу Куроки грели новости с юга. Армия Оку начала высадку в Бицзыво, и именно он прикрыл ему тыл, давая возможность сосредоточиться только на Порт-Артуре. Теперь нужно взять крепость, и вся война уже не будет напрасной. Главное, сдержать удар, когда русские попробуют прорвать окружение. Немного страшно… Но может ли их армия быть одинаково хороша и в защите, и в атаке?

Нет, новое сражение точно будет легче. Тем более, общее командование, не только в штабе, но и на земле, принимает Ивао Ояма, и уж он-то без всяких сомнений сможет просчитать все русские хитрости… Их страну часто представляют медведем, но, возможно, им больше бы подошел иероглиф «ко», лисица.

– Тайсё, рады снова вас видеть, – к генералу с вежливым поклоном подошли потерянные в Согёне иностранные наблюдатели, Гамильтон и Макартур. Кажется, русские решили оставить ему хоть какой-то подарок.

Правда, подарок-то был с гнильцой. Если до этого у генерала была надежда сохранить в тайне некоторые повороты вчерашнего сражения, то теперь все детали точно уйдут в Лондон и на ту сторону Тихого океана. Второе даже хуже. Как Куроки знал из слухов, новые кредиты Япония рассчитывала получить именно от американских банкиров. И пусть пока Якоб Шифф настроен к ним очень доброжелательно, все может разом измениться, если шансы на возвращение инвестиций начнут уменьшаться.

– Полковник Макаров, прежде чем оставить нас, – продолжал тем временем Гамильтон, – просил передать вам, что восхищен силой и духом японского солдата. Он обещает, что в свою очередь передаст все детали своему командованию, и что ни один русский офицер больше не будет вас недооценивать.

Куроки пришлось приложить все силы, чтобы сохранить лицо. Все-таки не зря он думал о лисе – его враг опять показал себя. Сначала намекнул, что случайная гибель слишком информированных и неудобных наблюдателей не останется незамеченной. Как он сказал – передаст все детали… А потом удар про недооценку его сил. И ведь действительно звучит как признание, но в то же время и как угроза. Дальше будет хуже. Возможно, из этих образов родилось бы хорошее хайку.

– Спасибо за сообщение, – Куроки уже хотел было оставить англичанина с американцем, когда последний неожиданно хмыкнул.

– Мой коллега посчитал неуместным говорить это сразу, но вы ведь все равно изучите следы и все поймете…

– Что вы имеете в виду? – уточнил генерал.

– Последний русский полк, что вас так задержал, ушел не на север, а на запад.

Американец замер, вглядываясь в лицо Куроки. Было понятно, что ему очень хочется увидеть замешательство союзника, но генералу хватило опыта удержать себя в руках. На запад – это в сторону высаживающихся частей генерала Оку. На запад – это в сторону его собственных тылов, которые окажутся под ударом, если он, как и было задумано, просто двинется вперед. Один маневр, и сразу столько направлений под ударом.

– Спасибо за информацию, – Куроки изобразил короткий благодарственный поклон и замер, ожидая, пока гости уйдут. Теперь… Ему снова нужно было думать, что же делать дальше.

* * *

Шевелю ногами, стараясь не думать, насколько я стер их за эти дни.

Прошло полчаса, как мы отступили от японцев после Ялу. Изначально я думал, что главной проблемой на этом марше будет 11-й стрелковый, который мы подхватили без лошадей, без обозов и без большей части выбитых в бою офицеров. Я уже представлял, сколько лиха придется хлебнуть с солдатами, когда схлынет горячка боя, но… Потом мы догнали подводы полкового госпиталя, который до последнего принимал наших раненых, и вот тут я понял, что такое настоящее отчаяние.

Что такое 40 тысяч навалившихся на тебя японцев? Мелочи, с которыми вполне можно жить. А вот три сотни раненых, из которых не меньше пятидесяти тяжелых, это совсем другое.

– Операции же не проведены? – спросил я Слащева.

– Не у всех, – старший доктор вытер пот со лба. – Мы постарались стабилизировать тяжелых, сестры чистят раны, и шансы, что они доживут до Ляояна… есть.

В полевой медицине есть такое понятие – золотой час. Час после получения ранения, когда наиболее высоки шансы спасти человека. А тут… Мало того, что мы потеряли этот час, так еще и собираемся пропустить всех раненых через пять дней дороги и тряски. Говорить в такой ситуации «шансы есть» – это почти то же самое, что «на все воля божья». Я целую минуту стоял, глядя в пустоту…

Вот еще одна проблема поражения и отсутствия нормальных дорог. Из-за второго госпитали приходится держать довольно близко к линии столкновения, а из-за первого, когда медики отходят вместе с войсками, просто некому вовремя оказывать помощь. А ведь после боев-то эта помощь больше всего и нужна.

– Поворачиваем налево, – я принял решение, и приказ словно по электрической цепи начал расползаться от отряда к отряду.

Удивительно, но уже через пять минут вся наша растянувшаяся армада стала синхронно сходить с пекинской дороги на маленькие западные тропы. А я принялся ждать офицеров, чтобы донести до них последние изменения.

– Семен, – встретил я Буденного, который первым примчался с левого фланга. – Ты уже водил своих со стороны Ляодунского полуострова, скачи вперед и направляй головные отряды. Чтобы держали направление, чтобы не потерялись. Если где-то будут узкие места или слишком плохая дорога, разделяй на разные колонны.

– Что происходит? – Следующим прискакал Врангель. Наша кавалерия быстрее всех.

– Надо выиграть два дня, чтобы наши раненые не умерли в пути, – ответил я.

– Но почему мы уходим в сторону? – Вот и Шереметев с Мелеховым подтянулись.

– Сейчас японцы высаживают армию в Бицзыво для атаки на Порт-Артур. Отходя в эту сторону, мы создаем угрозу, которую им нельзя будет игнорировать. Два дня мы будем маневрировать, оттягивая на себя Куроки, два дня появятся у наших раненых, чтобы их прооперировали и они получили шанс пережить дорогу.

– То есть армия идет на запад, а госпиталь отходит на север, а потом встает в надежде, что японцы даже не подумают туда сунуться? – уточнил Врангель.

– Малые отряды возможны, – согласился я. – Поэтому ваша сотня их прикроет.

– Полковник, – Слащев вскинулся. – Но разве это правильно? Нет, я согласен, что раненых нужно лечить. Но если мы в итоге потеряем еще больше людей, кому станет лучше?

– Во-первых, – я поднял палец, – мне хочется, чтобы солдаты знали: их не бросят. Русские своих не бросают! Во-вторых, мы будем маневрировать, не сражаться. Понимаете?

Мелехов с Шереметевым переглянулись.

– Русские своих не бросают? – повторил Врангель. – А мне нравится. И, наверное, нам не стоит терять время.

– Вам в любом случае уходить в ту сторону, а с остальными мы еще все обсудим.

Слащев попытался еще что-то сказать, но барон подхватил его под руку и чуть ли не унес к госпиталю и казакам, которые начали готовиться к новому маневру. Я чувствовал, что люди на пределе, но и сделать самый простой выбор, повернув к Ляояну, просто не мог. Наверное, прав Мелехов, не может врач или тот, кто жалеет людей, быть правильным офицером, но… Сейчас уже ничего не изменить, и единственное, что мне остается, это, приняв решение, быть сильным до самого конца.

* * *

Степан Сергеевич Шереметев искренне не понимал Макарова. Как можно жалеть раненых и в то же время загонять живых. Тем более, тех, кто сражался и сдержал японцев в таком невероятном бою. Да здесь хоть каждому можно давать если не орден, то медаль. И тут, пока все отвлеклись на уходящего Слащева, до него донесся разговор слышавших все солдат.

– Настоящий полковник, – усмехался старый ефрейтор, который, судя по длине и седине усов, прошел не только через Китайскую и Турецкие войны, но как бы еще и Крымскую не застал.

– Почему? – спросил молодой. – Нам отдых полагался, а тут шагать и как бы еще не сражаться.

– Шагать – да, но ты вот о чем подумай. Когда тебя ранят, тебе приятно будет знать, что тебя не бросят? Что весь полк будет тебя прикрывать?

– Ну, приятно.

– А теперь подумай: зная, что раны не так страшны, как все будут сражаться?

– Хорошо будут, но… Ведь и мне нужно тогда… Соответствовать?

– Нужно, – согласился старый. – И это сложно. Но ты вспомни, как было раньше и как сейчас. Лучше попотеть с хорошим командиром, чем отдыхать с плохим, а потом сгинуть в первом же бою.

– Тем более, – неожиданно вспомнил молодой, – если что, полковник ведь тоже скальпель возьмет. Вытащит даже с того света…

Солдаты еще говорили, но дальше Шереметев слушать уже не мог. Макаров вытащил карты – ту, что они сами рисовали, и те, китайские, что он притащил из похода. По ним, сравнивая местность и дороги, они и прокладывали маршруты. Для основных сил, для патрулей – чтобы и японцев в тонусе держать, и дистанцию сохранить.

Рисовали, обсуждали, план начал приобретать реальные черты. Что-то добавили подтянувшиеся с опозданием Хорунженков и Афанасьев. А потом Шереметев понял кое-что важное.

– Полковник, – он поймал взгляд Макарова. – А ведь с этими маневрами мы и сами сумеем справиться.

– Если поставлю вас главным, возьмете на себя ответственность за жизнь каждого? – просто спросил тот.

– Возьму. На два дня, – решительно кивнул Шереметев. – А вы тогда в это время догоните госпиталь и покажете то, что можете только вы.

– Я? – удивился Макаров, такого он точно не ожидал.

– А что? – Шереметев обвел всех взглядом. – Мы тут тоже фактически нарушаем приказ. Нам сказали отступать, а мы…

– Мы отступаем, только по-своему, – поднял указательный палец полковник.

– Вот и вы по-своему помогите госпиталю, – решительно рубанул Шереметев. – Слащев не сказал, но он хотел просить вас о помощи. Там есть сложные случаи, которые ему не вытащить, а вы – вдруг сможете. И солдаты, они ведь тоже верят в вас.

– Мы справимся, – вслед за Шереметевым кивнул Мелехов. – Я обычно считаю, что это не дело для военного – жизни спасать. Но вы сможете.

– Солдаты сражались за нас, теперь мы сразимся за них, так правильно, – подвел черту Хорунженков. Старый бунтарь словно обрел вторую молодость.

– Тогда… – Макаров задумался. – Действуйте, но… Шлите гонцов хотя бы.

Он улыбнулся, потом крепко обнял каждого и крикнул поручика Зубцовского, чтобы тот готовил его лошадь.

* * *

Когда мои офицеры решили отправить меня в госпиталь, внутри словно несколько человек схлестнулись. Старый Макаров боялся, что его подчиненные возьмут в привычку и дальше им командовать. Холодная рациональная часть меня сомневалась, что Шереметев и остальные вытянут все маневры на должном уровне… Но все это оказалось такой мелочью на фоне настоящей искренней радости от осознания, что мои командиры не просто выполняют приказы, но еще не боятся думать и действовать сами.

А такое дорого стоит. За такое нужно держаться всеми руками и ногами!

На крыльях этой волны я догнал госпитальный обоз и прямо на ходу начал погружаться в детали будущих операций. Слащев попытался было поднять вопрос правильности моего вмешательства, но в итоге сам себя и остановил. Люди были важнее правил. А потом, найдя подходящее место, мы разбили лагерь и принялись за операции.

Легкие случаи брали на себя обычные врачи. Сложные – Слащев. То, что казалось безнадежным – я. Никакого волшебства. Около десяти человек уже умерли, не выдержав пути. Еще пятерым, с повреждениями внутренних органов, мы просто не могли помочь. Но вот с остальными… Я штопал сосуды, и на этот раз не молча и втихаря, а в открытую и заодно объясняя технологию свободным врачам. Поначалу выходило немного скомканно, но потом втянулся и сбился только раз, когда мне под скальпель попал поручик Славский. Было непривычно видеть обычно такого живого командира моей пулеметной команды бледной неподвижной куклой. Но я справился. Взял себя в руки, провел операцию, и на этом повреждения сосудов закончились.

Можно было остановиться, но меня больше никто не прогонял, а я сам понимал, что могу принести пользу, и не собирался уходить. Диагностика, извлечение пуль, даже ампутации, когда некоторые раздробленные конечности было просто не спасти. И последнее – это тоже совсем не так просто, как может показаться. Просто отпилил, а потом замотал бинтом? Хрена с два. Для начала независимо от формы рассечения мягких тканей надо создать избыток кожи, чтобы края можно было сшить без натяжения. В памяти как на экзамене в меде вспыхивали цифры. Длина запаса – это одна треть от диаметра окружности, плюс еще половинка на сократимость кожи.

Но это так – просто способ организации работы.

– Самое главное в ампутации, как и в любых других операциях, это цель, – так уж повелось, что теперь во время операций я еще и говорил. – Вот вы, доктор Пиняев, что думаете, зачем мы отрезаем людям ноги и руки?

– Ампутации нужны, чтобы спасти жизни, – ответил молодой медик из Владивостока, выкатив глаза от усердия. В мирной жизни ему после выпуска доводилось работать только ассистентом, и теперь он искреннее верил, что армия – это не просто обязанность, но и шанс чего-то добиться в жизни.

– Может, для кого-то ваш ответ и был бы правильным, – я покачал головой. – Но как врач вы обязаны думать о более практичных вещах. Первое, вам нужно сделать операцию так, чтобы культя была конусообразной или цилиндрической, тогда солдату будет проще сделать протез. И второе: чтобы солдат смог этим протезом пользоваться, нам нужно, чтобы мышцы сохранили свои функции, и культя могла двигаться. Понимаете?

– То есть сшиваем, стараясь, чтобы появилась возможность их нового прикрепления к кости.

– Хорошо. А если в целом так же посмотреть на всю операцию?

– Тогда… Наша цель – это не просто спасти человека, а, прежде всего, сохранить ему возможность жить дальше?

– Именно! Если других вариантов не будет, то да, просто спасем жизнь. Но если можно, надо не просто бездумно резать, нужно помнить, для кого мы это делаем.

Я говорил и продолжал обрабатывать рану. Вены и артерии перевязал заранее, сейчас пришел черед мелких сосудов, а заодно и нервных каналов. Их обрезаем на 5–6 сантиметров выше конца кости, чтобы исключить срастания с рубцом, иначе… Обрекать кого-то на бесконечную боль – это последнее, чего мне бы хотелось.

Мы начали оперировать утром и закончили только глубокой ночью. Все, кого мы могли спасти, были спасены. Теперь нам нужны были хотя бы сутки покоя, чтобы солдаты пришли в себя и смогли пережить транспортировку. Получится ли?.. Другие доктора нервничали, а вот я почему-то верил в своих офицеров и солдат. Точно получится! Я постарался переключиться на что-то другое, и взгляд невольно остановился на докторе Слащеве.

Он принял мою помощь, согласился с моими методиками, но теперь неотрывно следил за своими пациентами, фиксируя все детали в записной книжке. Что характерно: больше всего сомнений у него вызвали не швы или методы ампутации, а мое требование держать раны открытыми. Обрабатывая палатки с больными и следя за допуском посторонних, я не боялся новых заражений. А на открытой ране проще было следить за возможным загноением, да и просто насыщение тканей кислородом ускоряло процесс заживления и снижало риск того же столбняка.

В это время еще не было известно, но столбняк обретает свои патогенные свойства, только когда в ткань не попадает кислород. С ним бактерии могут жить в нас годами, и ничего страшного. А потом – например, прилетает пуля. Сама рана кажется нестрашной, вот только пуля – это не только дырка в теле, но еще и ударная волна, которая разрушает все вокруг, закупоривает сосуды, лишая ткани того самого кислорода. И вуаля, встречайте его величество столбняк. В XIX веке эту проблему, еще не осознав ее сути, догадались лечить иссечением ткани вокруг ран, но этого не всегда было достаточно. А до сывороток, которые могли бы кардинально все изменить, было еще далеко.

Тем не менее пока мы справлялись и так. Новые методы даже в течение одного дня показывали лучший, чем раньше, результат, и многие полковые врачи брали их на вооружение. Если раньше мы словно не слышали друг друга – военные отдельно, медики отдельно – то теперь стена начала крошиться, и появились дыры, через которые мы смогли разглядеть, что на самом деле сражаемся на одной стороне.

– Вы хорошо поработали, доктор, – пожал я руку Слащеву. – Я спать. И будите меня, только если кто-то начнет умирать.

– А если японцы?

– Если японцы, то Врангель их просто порубит, ничего страшного, – я дошел до своей кровати, споткнулся и упал.

Появилось страстное желание так и уснуть, но я взял себя в руки. Пытаться отдохнуть в верхней одежде – это бесполезная затея. Толстые швы, складки – они гарантированно передавят часть малых, а то и больших сосудов, и все. Весь отдых, считай, насмарку, сколько в таком виде ни полежишь, потом все равно встанешь разбитым. Так что, хочешь отдыхать, делай это правильно.

Я поднялся, стянул одежду и только после этого позволил себе отключиться.

Глава 19

Утро встретило щебетом птиц. Я не специалист, но Врангель, поймавший меня сразу у выхода из палатки, радостно просветил, кто тут водится. На фоне сосен и дубов порхали щеглы, зимородки и кукушки. В вышине кружилось несколько ястребов, а прямо в лагере бесстрашно прыгали туда-сюда десятки вездесущих воробьев.

Я словно впервые увидел всю эту природу, а еще огромные уходящие вдаль поля. Возле железной дороги, вдоль которой я путешествовал раньше, и особенно в горах на границе с Кореей это было не так заметно. Но здесь им не было конца, и я неожиданно осознал, зачем России нужна эта самая Маньчжурия.

– Смотрите, какая тут земля жирная, – я присел, пропуская черные комья сквозь пальцы. – Представляете, что будет, когда достроят железную дорогу, и этот хлеб отправится в Россию?

– А у нас не хватает хлеба? – задумался Врангель.

– Кубанская, Черноморская, Таврическая губернии – там хватает. Но в остальной России климат так себе. Помните голод 1891 года?

– Больше двадцати губерний пострадали…

– Но это я далеко копнул, недавно же, в 1902-м, тоже был неурожай, и даже сейчас его последствия гуляют по стране. Цены выросли, запасов не хватает. А с Маньчжурией – будет голод на западе, восток прикроет. Будет голод на востоке, придет очередь запада.

– Если хозяева этого не хлеба не решат, что лучше продать его за границу, – неожиданно зло ответил Врангель, смутился и тут же перешел к делу: – Тут вестовой прискакал от Семена. У них пока все хорошо – японцы вытянулись за ними, дистанцию держат… Но если у вас есть вопросы, то я его задержал, чтобы вы сами все могли спросить.

– Не нужно, – я покачал головой. – Раз хорошо, значит, хорошо. Ждем.

И мы ждали. Раненые постепенно приходили в себя, нестроевые чины готовили места для транспортировки, отряд Врангеля патрулировал окрестности. Но японцы пока были сосредоточены на нашем главном отряде, уходящем вглубь их возможного тыла. Я даже задумался, а не получится ли на самом деле превратить этот удар из возможной опасности в реальную, но… Слишком рискованно, слишком мало шансов, да и отдых был просто необходим солдатам, которые так долго находились в постоянном движении.

Пошел второй день, мы со Слащевым осмотрели раненых и приняли решение, что теперь на самом деле можно выдвигаться. Потом мы ждали посланника от остальных наших частей, строили маршруты отхода, чтобы как можно дольше сохранять угрозу удара по разным направлениям и в то же время начать движение в сторону Ляояна. А после и нам пришлось включиться в ритм постоянного движения. Переходы, отдых, переходы.

Через пять дней нас встретили явно не ожидавшие нашего возвращения знакомые по Ялу казаки Мищенко. До Ляояна оставалось всего ничего. Тогда я собрал всех своих офицеров и приказал построить солдат. Мы возвращались домой, мы возвращались с победой, а значит, должны были сделать это как положено.

– Доронин! – мой крик разлетелся во все стороны. – Вы же помните, к чему мы готовились?

– Конечно, господин полковник! – Капельмейстер засиял и принялся гонять своих музыкантов вместе с остальными.

Начали мы с полкового марша – в это время у каждого он был свой. Сначала сыграли наш, потом 11-го стрелкового, и наконец, как раз когда мы приблизились к первым позициям нашей армии, Доронин бахнул «Господ офицеров». Может быть, не идеальная песня, но очень уж хорошо получилось ее переделать. За Россию, за империю, до конца! Люди прониклись, а когда все хором выводили «офицеры и дворяне, пусть империя сияет», поручик Славский, сидевший вместе с выздоравливающими ранеными, даже прослезился.

Не знаю, как это выглядело со стороны. Чванство? Ненужная суета? Возможно, так думал кто-то из идущих рядом или же встречающих нас растерянными взглядами офицеров и солдат. Но я просто представлял на нашем месте легион, вернувшийся в Рим с победой. Тех, кто заслужил свою минуту славы и триумфа. И эта уверенность вместе с песней расползалась во все стороны: наши, чужие солдаты – все начинали улыбаться. Кто-то пел, кто-то хлопал, кто-то выдыхал, неожиданно осознавая, что впервые с начала этой войны случилось что-то хорошее.

* * *

Полковник Одишелидзе искренне переживал. Битва на Ялу пошла совсем не так, как он ожидал: пушки застряли, корпус отступил и фактически попал под переформирование. Генерал Засулич был фактически понижен до командира дивизии, его собственная судьба и вовсе оказалась под вопросом, и было совершенно непонятно, что делать. Когда в одном месте столкнулись такие фигуры, как наместник Алексеев и бывший военный министр, а ныне главнокомандующий армией Куропаткин, все обычные способы решения проблем как-то разом перестали работать.

Вот и сейчас Одишелидзе почти удалось подобраться к этой парочке, последние несколько дней только и делающей, что делящей полномочия, но что дальше – у полковника пока не было ни малейшей идеи.

– И все же я считаю, что запрет Витгефту выводить корабли из Порт-Артура – это ошибка, – Куропаткин продолжал какой-то их с наместником спор.

– Вы не были на месте после смерти адмирала Макарова, – возражал Алексеев, и тут сила была на его стороне. Именно он приехал в осажденный город после трагедии «Петропавловска», когда флот потерял на минном заграждении своего командира. – Мало того, что Степана Осиповича не стало, так у нас за короткое время без боя выбыл из строя уже второй эскадренный броненосец! На стороне японцев разом оказались и инициатива, и преимущество в силе. Потеряй мы еще хоть один корабль, и они бы получили возможность использовать флот для полной поддержки операций на суше.

– Они и так ее получили, – Куропаткин словно думал о чем-то своем. – Когда флот боится даже просто показаться в открытом море, его сдерживающий фактор уменьшается каждый день. Ничего удивительного, что японцы перестали бояться и начали высаживать новые силы.

– Именно что начали, – не сдавался Алексеев. – Пока их мало, мы должны ударить и деблокировать Порт-Артур с суши. С моря его не взять, и тогда все усилия Японии разом потеряют смысл.

– Корпус Засулича не смог сдержать Куроки, – Куропаткин пожал плечами. – Теперь между нами минимум сорок тысяч корейской армии. И новые части, которые японские корабли подвозят каждый день.

– А я просил дать Засуличу больше сил, – наместник тут же напомнил о прошлых спорах.

– И я помню, что отвечал вам. Без контроля моря мы должны были держать в стороне крупный кулак, чтобы японцы не попытались этот корпус обойти.

– Допустим! – наместник продолжал давить. – Но сейчас, когда две армии высаживаются на Ляодунском полуострове, им больше некого двинуть нам в тыл. Разве не время нанести удар?

– Вы же знаете мой план, – Куропаткин оставался спокоен. – Зачем сражаться в поле, если можно встретить врага на подготовленных позициях? Мы будем отходить, оттягивая на себя силы японцев, и собирать свои. Они будут стачивать себя на наших укреплениях и становиться слабее. Мы же – наоборот. И вот тогда придет время боя. Чтобы победить с минимальными потерями. И чтобы после этой победы нам хватило сил воспользоваться ее плодами. Вы же понимаете, что если мы сейчас сточим в ноль свои с японцами армии, то это в итоге станет поражением для России.

– Я слышал: Николай проводит консультации с Францией и Германией, чтобы те подтвердили, что не будут начинать те или иные боевые действия до завершения конфликта.

– Именно – проводит! – Куропаткин поднял указательный палец. – Но пока соглашений нет, и наши западные соседи не просто так медлят ставить под ними подписи. Война на западе – вот главная опасность…

– И все же я считаю, что наши успехи заставят соседей держать себя в руках лучше, чем любые бумаги…

Алексеев не договорил, потому что до их слуха долетели солдатские крики. Одишелидзе тоже отвлекся от странно притягательного разговора на совершенно невероятном для него уровне и неожиданно понял, что помимо гомона слышит еще и странную мелодию. Она уже давно звучала, но до этого ни он, ни кто-либо из свиты наместника и главнокомандующего просто не обращали на нее внимания.

– Что это? – Куропаткин повернулся к своему адъютанту, и Одишелидзе понял, что ошибся.

Это он замер, а вот поручик Огинский успел все заметить и, предвосхищая вопрос генерала, все заранее разузнал. Умный, зараза… Одишелидзе понял, что завидует. Впрочем, не зря, наверно, ходят слухи, что Огинские ведут свой род чуть ли не от Рюрика.

– Полковник Макаров привел своих солдат с Ялу, – доложил поручик.

– Макаров? – удивился Алексеев.

– Не родственник, – тут же понял суть вопроса Огинский.

– Точно, – наместник, кажется, что-то вспомнил. – На него еще медики после Китайского восстания жалобы писали. И генерал Штакельберг даже лично заходил, просил перевести его куда-то подальше.

– То есть репутация у полковника не очень, – задумался Куропаткин. – Но к чему тогда этот фарс с музыкальным возвращением? И я тоже его вспомнил. Генерал Засулич докладывал, что тот не выполнил приказ, не сумел вовремя вывести своих людей из окружения. И после этого он решил вот так вернуться? Решил, что фанфары смогут скрыть его вину?

Одишелидзе неожиданно понял, что оба начальника очень хотели на ком-нибудь сорваться после разговора друг с другом. И очень хорошо, что лично он догадался не спешить со своими вопросами. А вот Макаров… Кажется, его звезда закатилась, даже не успев подняться. Ну да сам виноват. Репутация – это то, над чем офицеры работают с первого дня в армии, и нельзя даже настоящим подвигом перевернуть мнение о себе.

Полковник усмехнулся и, постаравшись все так же держаться подальше, двинулся за Куропаткиным и Алексеевым, которые решили лично встретить Макарова и воздать ему по заслугам.

* * *

Чем дольше мы шагали сквозь наши позиции перед Ляояном, тем больше у меня появлялось вопросов. После Ялу я было решил, что русская армия просто не умеет окапываться, а стоит с этой проблемой разобраться, и будущая победа у нас в кармане. Но сейчас… Я видел бесконечные ряды окопов. В полный профиль, где-то с блиндажами и капонирами, ряды проволоки перед ними. Причем не обычной, как мы ставили у себя, а настоящей, колючей – оказывается, в это время была уже и такая. Настоящие укрепления, со скрытыми позициями артиллерии – вместе это больше напоминало позиции с картин и фотографий времен Первой мировой, чем все, что я видел до этого.

И как с такими тылами можно было проиграть? Я искренне не понимал, крутил головой, вглядываясь в лица встречающих нас солдат, офицеров и нестроевых чинов. Рядовые в большинстве своем легко подхватывали нашу победную волну, офицеры – хуже, часть и вовсе кривилась, причем почему-то именно заметив мою физиономию. Ну, а рабочие, наши и китайские, привлеченные для постройки укреплений – этим, казалось, было плевать вообще на все, что происходило вокруг.

Единственное, что немного выбилось из этого серого ряда: когда мы прошли линию укреплений и добрались до границы города, то из красного двухэтажного дома высыпала толпа девушек. В ярких платьях, с красными нарумяненными щеками, они выделялись ярким кричащим пятном.

– Это же то, о чем я думаю? – тихо спросил я у едущего рядом Хорунженкова.

– Юкаку, – согласно кивнул тот.

– Что?

– По-местному двор развлечений. Там есть девушки попроще, есть и образованные – для господ офицеров, – пояснил капитан.

Я еще раз пробежался взглядом по машущим солдатам девицам – ловко они, теперь сюда половина полка точно заглянет. Я уже почти было отвернулся, когда среди русских и китайских лиц невольно заметил одно выделяющееся. Тоже азиатка, но линии скул и носа более резкие, будто высеченные из камня, и косметика словно старалась не выровнять цвет кожи, а наоборот, подчеркнуть ее недостатки.

Впрочем, через мгновение впереди показалась группа высокопоставленных офицеров, и странная девушка разом вылетела из головы. Итак, наше появление заметили, теперь осталось правильно доложить обо всех наших достижениях, и можно отдыхать. Солдаты явно тоже это поняли и начали выкладываться на полную: песня и музыка стали громче, шаг четче, движения резче. И вот так, словно единый механизм, мы прошли последние метры.

Сигнал остановки, все замерли, а я, приметив генеральские погоны на одном из встречающих, поехал докладываться.

– Полковник Макаров, вернулся с позиции у Тюренчена. Атаку японцев отбили, отошли ночью, готовы к новым распоряжениям, – я спрыгнул с коня и вытянулся во фрунт. Мелькнула мысль, что по уставу докладывать нужно было совсем по-другому, но… Что-то наш марш и меня воодушевил. Вот и не удержался.

– Полковник… – генерал начал было что-то говорить и тут же сбился. – Что значит отбили атаку японцев? Засулич же докладывал, что был вынужден отступить, чтобы не допустить окружения.

– Враг нанес отвлекающий удар гвардией, а потом попытался обойти нас 12-й дивизией Иноуэ, – я заодно обратил внимание на одну из общих тактик Японии на этой войне: использовать гвардию для отвлекающего маневра. – Мы смогли устоять, и в итоге в районе пяти часов вечера враг отвел свои войска за Ялу.

– Каким образом вы смогли их сдержать? – задал вопрос еще один генерал, присоединившийся к разговору. Вернее, адмирал, если судить по мундиру.

– Ваше высокопревосходительство, – я вежливо склонил голову, сделав единственный возможный вывод о том, кто так неожиданно попался мне на пути. – Все просто, мы укрепили позиции. Отходили, когда враг начинал огневую подготовку, и встречали его, когда тот лез вперед.

– И все? – наместник Алексеев мне явно не поверил.

– Еще была надежда устроить японцам битву при Геттисберге – придержали нашу батарею за пределами работы их гаубиц, а потом вдарили на все собранные три тысячи снарядов.

– Сколько? – первый генерал закашлялся. – Сколько у вас было пушек? И сколько вы стреляли?

– Полчаса, восемь пушек, никакой контрбатарейной стрельбы, работали только по пехоте. И знаете, ваше превосходительство, – теперь я признал и Куропаткина, – что-то мне подсказывает, что дальше мы будем тратить этих снарядов только больше. И мы сами, и японцы!

Следующие десять минут из меня вытрясали все детали сражения на Ялу, потом подробности нашего отхода, особенно заинтересовавшись слухами о высадке при Бицзыво. Оказывается, наша ставка об этом только догадывалась и точную информацию еще ожидала. Правда, мне словно до последнего не хотели верить.

– Откуда тут 11-й полк? – продолжал пытать меня Куропаткин.

– Помогли им отступить, а потом они помогли нам удерживать японцев.

– Вы говорили, что у вас восемь пушек, но я вижу почти два десятка.

– А это мы смогли забрать с собой часть разбомбленных японцами батарей 6-й дивизии. Раз уж поле боя осталось за нами, то грех было не воспользоваться случаем.

И, кажется, именно пушки окончательно переломили ситуацию. В это время, когда брошенное оружие считалось не очередным расходником, а уроном чести не меньшим, чем потеря знамени – это была серьезная добыча. И пусть очень многие в свитах Куропаткина и Алексеева продолжали смотреть на меня с сомнением, сами генералы весьма воодушевились.

Более того, раз уж приехали, они решили лично поблагодарить солдат за храбрость, за упорство, за беспримерный подвиг – это я цитирую. Все остались очень довольны. И солдаты – признанием заслуг, и генералы – бравым видом и слаженным ответом, несмотря на сражения и переходы. Ну, и я, когда после отъезда высокого начальства меня нашли сразу два адъютанта и передали приглашения на личную беседу от каждого из них. Повезло, хоть на разное время, а то вот был бы конфуз. А так… Встречи с двумя самыми влиятельными людьми в русской Маньчжурии могут очень сильно мне помочь.

В общем, возвращение в Ляоян можно считать успешным.

* * *

Сайго Такамори уже окончательно пришел в себя, но продолжал держаться за госпиталь русской армии. Здравый смысл подсказывал, что стоит ему показать, как он стоит на ногах, и отношение к бывшему японскому солдату сразу изменится. А так… Он лежал, смотрел на город, встречающий вернувшийся с победой полк, и думал, что в чем-то русские не сильно отличаются от них, японцев. Они тоже умеют ценить правильные вещи: не только деньги, но и честь со славой.

Молодой японец скользил взглядом по улицам, невольно запоминая лица тех, кто предпочел остаться в стороне от праздника. Некоторые офицеры, большинство из которых носили отличительные знаки 1-го Сибирского корпуса, несколько важных господ в дорогих костюмах, дама со стайкой фрейлин в сшитом на заказ переднике Красного креста. А еще… Сайго чуть не вздрогнул, когда среди вышедших на улицу сотрудниц юкаку узнал свою сестру.

До него доходили слухи, что Казуэ принесла клятву верности дяде и ушла на службу в японскую разведку, отказавшись от семьи, но кто же знал, что они в итоге встретятся вот так. Проклятье или судьба?

Глава 20

Алексей Николаевич Куропаткин знал, что для многих в империи он так и остался штабистом генерала Скобелева. Злые языки обсуждали, как он может подвести страну, впервые встав во главе армии лично, вот только это было совсем не так. Еще в 1879-м Куропаткин лично командовал стрелковой бригадой и смог на практике увидеть множество проблем, с которыми потом боролся на посту военного министра.

И вот, когда по его приказу к нему пришел полковник Макаров, Куропаткин первым делом задал ему очень важный для себя вопрос.

– Что вы знаете об Ахал-Текинской экспедиции? – генерал сидел за массивным столом в своем штабном вагоне.

– Вы же тогда командовали авангардом Кульджинского отряда? – Макаров сначала растерялся и даже без разрешения присел на стул для гостей. – И ведь хорошо командовали. Прошли 500 километров… То есть верст по пустыне всего за 18 дней, смогли сохранить отряд, его боеспособность и потом участвовали в штурме Геок-Тепе в первых рядах, в итоге замирив и присоединив к России Туркестан. Я ничего не пропустил?

– Все верно, – Куропаткин был приятно удивлен тем, что не самые известные детали не самой великой военной кампании стали достоянием общественности. – Что ж, тогда вы должны понимать, что именно заинтересовало меня в ваших действиях во время сражения с японцами.

Макаров снова растерялся. Куропаткин улыбнулся про себя: все-таки этому полковнику еще катастрофически не хватало опыта.

– Я про маневры, – пояснил он вслух. – До меня и раньше доходили слухи о вашей работе за ленточкой, но вы смогли показать, что движение может и должно быть в том числе и прямо во время боя. Очень интересное открытие, которое теперь кажется таким очевидным.

– Все же двадцатый век. Время, когда армии строились напротив друг друга и шли в лоб, прошло, – пошутил Макаров. – Тем более, учитывая, какие преимущества может дать всего лишь угроза концентрации сил не там, где враг этого ожидал, грех таким не пользоваться.

– Верно.

– Вот только есть и минусы, – неожиданно заметил Макаров. – То, с чем я столкнулся на практике, и что точно могут использовать против нас уже японцы.

– Рассказывайте, – Куропаткин махнул рукой заглянувшему адъютанту, чтобы тот подготовил самовар с чаем. Днем он поддался моменту, пригласив полковника, потом пожалел об этом и решил лишь формально обменяться парой фраз, но этот человек оказался гораздо интереснее, чем большинство обычных полевых офицеров.

– Первое, – Макаров начал загибать пальцы. – Маневры во время боя может использовать и враг, нужно быть к этому готовым. Второе, враг способен не только использовать маневры сам, но и провоцировать нас на то, что нужно ему. Третье, провоцируя врага, можно не только заставить его ухудшить позицию, но и вымотать свои силы.

Если до этого все было очевидно, то вот тут Куропаткин был не согласен.

– Мне кажется, вы недооцениваете выносливость русского солдата, – заметил он. – И я как никто другой понимаю, насколько она важна, и поэтому снабжение русской армии одно из лучших в мире. Количество калорий в день, мясные порции, разнообразие еды, удобство экипировки, быта – все это изучалось и улучшалось, так что смею надеяться, что хотя бы день-два солдаты смогут выкладываться на полную.

– Четыре дня, – Макаров как раз загнул четвертый палец. – Сражение на Ялу шло четыре дня, притом силы наших и японцев были относительно небольшими. А что будет, когда размеры армий подрастут до сотни или пары сотен тысяч?

– Я еще не читал детальные отчеты, но мне казалось, что генерал Засулич говорил, будто все решилось за один день.

– Один день горячей фазы, но до этого было три дня маневров и работы артиллерии. Три дня подготовки, которую мы проиграли, не сумев разгадать и прикрыть направление главного удара.

– Вы прикрыли.

– У меня был один полк, я заставил врага заплатить за успех, но для настоящей победы нужно все же больше солдат. Технологии могут шагать вперед, вот только слова Наполеона пока еще никто не опроверг.

– Войны выигрывают большие батальоны, – Куропаткин усмехнулся.

Полковник определенно ему нравился: его настрой, его идеи, то, что во многом они с ним были похожи. Верили в эшелонированную оборону, маневр и продуманность деталей, когда еще до боя нужно решить не только как давить врага в случае победы, но и как отступать в случае поражения. В то же время было в Макарове и что-то от Скобелева. Не детали и расчет, а ярость и рывок, которых, как честно признавался сам себе Куропаткин, ему лично не хватало.

Макаров ждал новых вопросов.

Куропаткин же задумался о том, что именно такой человек может ему пригодиться. Алексеев ведь не успокоится: наместник порой плевать хотел на стратегию и требовал скорейшего деблокирования Порт-Артура. Какое-то время он еще потерпит, но через месяц-два в любом случае придется кого-то двигать в сторону Квантуна, и почему бы не рассмотреть на эту роль Макарова.

Лирика и воспоминания – это, конечно, прекрасно, но главное, этот человек вполне смог бы стать тем инструментом, который позволит Алексею Николаевичу добиться всех его целей. Не только победить на востоке, не только предотвратить риск войны на западе, но и… выполнить просьбу уважаемых людей, чтобы партия царя не получила за счет этого слишком много власти.

* * *

Евгений Иванович Алексеев стал наместником Его Императорского Величества на Дальнем Востоке летом прошлого года, а вообще он на Квантун приехал еще в 1899-м. Как раз успел поучаствовать в подавлении Боксерского восстания, и, наверно, в те дни он окончательно осознал, что это место можно подчинить только силой. Не жестокостью, а именно силой державы, которая должна была притянуть и поглотить новые земли.

Поэтому он и активно включился в работу Безобразовских концессий в Корее, и искренне поддержал императора в его готовности следовать заветам прадеда. Место, где был раз поднят русский флаг, больше он опускаться не должен.

– Полковник Макаров прибыл по вашему приказанию, – доложил старый слуга, который прошел с наместником сквозь годы и три кругосветных путешествия.

– Проводите его ко мне, – кивнул Евгений Иванович, думая, как выстроить этот разговор.

С одной стороны, Макаров заинтересовал его еще когда генерал Засулич доложил о завербованных им корейцах: умение поставить себя с малыми народами говорило бывалому путешественнику о многом. С другой стороны, полковник был, прежде всего, военным, а значит, по умолчанию входил в орбиту Куропаткина и тех лиц, что представлял бывший военный министр. Впрочем, могло ли это говорить о личных политических взглядах Макарова? Вовсе нет…

Алексеев решил начать издалека.

– Что вы знаете о Ходынской трагедии, полковник? – спросил он, разжигая трубку и приглашая своего гостя пройти на балкон, с которого открывался вид на Ляоян.

– Коронация, больше тысячи смертей, трагедия… – осторожно ответил Макаров.

– Не стесняйтесь, говорите все, – подтолкнул его Алексеев, заинтересовавшись, испугается полковник или нет.

– Личная ошибка царя, которая принесла ему прозвище Кровавый, – его гость не испугался.

– Почему личная? – Алексеев ждал. – Раз мог царь лично предотвратить все эти смерти?

– Не мог, – согласился Макаров. – Но он точно мог объявить траур, а не идти в тот же вечер на прием к французскому послу и танцевать там три часа. Знаете, что писали об этом? Между русским и французским народами в тот день царь выбрал чужой.

– Вот с этого я и хотел начать наш разговор, – лицо Алексеева окаменело. – Трагедия, которая унесла больше тысячи жизней в мирный праздничный день, в итоге становится предметом интриг между ветвями дома Романовых.

– Что? – Макаров задумался.

– Та версия, которую вы рассказали, продвигалась Михайловичами, потомками Александра Михайловича.

– Сына Михаила Николаевича? Младшего брата Александра II?

– Все верно, атака на Александровичей, основную ветвь семьи, попытка снести с Москвы Сергея Александровича и ослабить личные позиции Николая II, – наместник чувствовал, что Макаров с непривычки поплыл, потерявшись в именах августейшей фамилии, но ему было важно, чтобы тот сам дошел до нужной идеи.

– Я понимаю, что борьба за власть была, есть и будет, – наконец, заговорил полковник, – но… Разве это отменяет личное решение Николая отправиться на французский прием?

– А вы вспомните, какие у нас были отношения с французами в то время.

– Если вы про союзный договор, – полковник показал неожиданную осведомленность, – то его заключил еще Александр III, и вряд ли французы бы сильно обиделись, если бы царь пропустил один-единственный прием по такому поводу.

– Все же заметно, что вы редко бываете в столице: вы много слышали, но не знаете всего, – Алексеев покачал головой. – Договор, заключенный еще при Александре Александровиче, был секретным, даже наследник узнал о нем только после коронации и должен был его перезаключить. А теперь представьте момент…

Алексеев поделился своими личными воспоминаниями. Набравшая силу Пруссия, ищущая нового врага, отброшенный от власти Бисмарк, который раньше сдерживал ее амбиции на востоке, смена династии и единственный сильный союзник, который не спешит подтверждать договоренности о взаимной поддержке в случае войны. В итоге это был выбор не между трауром и весельем, а между силой и слабостью, которая легко могла закончиться большой войной.

– Это… ваши впечатления, – Макаров не спешил принимать точку зрения наместника, – но действительно ли все было так, мы не знаем.

– И тем не менее, – подвел черту Алексеев, – вы теперь знаете и эту точку зрения. Знаете, что в Петербурге с первого дня царствования Николая II идет борьба за власть, за ресурсы. Семья, разбившаяся на кланы. Министры, которые думают больше о личных интересах и амбициях, чем о благе страны. России, чтобы пройти через этот шторм, нужна сильная власть. Нужен царь-победитель, который сможет приструнить тех, кто позволяет лишнее. Нужны новые земли, которые пойдут тем, кто его поддержит. Нужна сильная страна, которая должна быть важнее денег или власти.

– И чего вы хотите от меня? – полковник правильно понял суть.

Он не поддержал вслух идеи, что ему озвучили, но в то же время он и не отказался от них. Не стал картинно отворачиваться в сторону, как большинство офицеров, двулично заявляющих, что никогда не будут лезть в политику. Словно одна эта фраза уже не является поддержкой тех, кто старается держать их в стороне от принятия решений.

– Чтобы вы помогли мне победить, – принял решение наместник. – Я думаю предложить вашу кандидатуру на место командира нового сводного корпуса, который пробьет блокаду Порт-Артура. Генерал Засулич получит новый отряд, а усиленный 2-й Сибирский достанется вам. Справитесь?

– Так точно, – полковник не сомневался, и это был правильный ответ.

* * *

Разговоры с Куропаткиным и Алексеевым заставили меня знатно попотеть. Первый больше расспрашивал о боевых действиях, и, надеюсь, мне удалось заставить его задуматься. По крайней мере, большую часть ошибок, допущенных Куропаткиным в моей истории, я перечислил. Алексеев же больше говорил сам, почему-то решив втянуть меня в политику. И не сказать, чтобы ему совсем не удалось меня зацепить. Если посмотреть на Русско-японскую как на продолжение политических интриг, когда целью каждой из сторон было не столько победить, сколько упрочить свои позиции в Санкт-Петербурге, многие странности начинали выглядеть совсем по-другому.

Меняет ли это что-то для меня? Нет! Наоборот, теперь грядущие трагедии Первой мировой и Гражданской казались только неизбежнее. И мое желание избежать их или хотя бы сгладить становилось только сильнее.

– Господин полковник, – сияющий Буденный перехватил меня на полпути к нашей стоянке. – А мы отмечаем! Присоединяйтесь!

Только сейчас я заметил, что Семен не один, а командует десятком казаков, на каждого из которых было загружено по два ящика алкоголя. Умеют люди праздновать. Впрочем… Я пригляделся к этикеткам: мадера, марсала, какое-то местное красное вино – все было довольно дешевым. А тут еще до носа долетел запах недавно открытой банки сардин, и стало понятно, что и на столе у нас все будет не менее бюджетно.

Вроде бы и мелочь – но с победой мы вернулись или нет? И не меня ли недавно пытались завербовать весьма небедные люди? Так пусть их расположение увижу не только я, но и весь полк.

– За мной! – я решительно развернулся и, оставив казаков у входа, отправился обратно в занятый наместником дом.

Там меня никто уже не ждал, но и останавливать не стали. Вечер, народу мало, а на карауле те же солдаты, что меня видели меньше получаса назад. Проскользнув по уже знакомому коридору, я постучал в дверь и аккуратно ее приоткрыл. Алексеев уже закончил курить и сейчас сидел за столом, закопавшись в бумаги. Работал, складка на лбу еле заметно шевелилась, словно следуя изгибам мысли начальства.

– Разрешите, – я еще раз постучал, чтобы меня точно заметили.

– Макаров? – наместник искренне удивился. – Вы зачем?

– Я… – сначала хотел вывернуть все по-хитрому, но, глядя на заработавшегося Алексеева, передумал. – Я, когда вы намекнули о повышении и важной задаче, не решился чего сразу просить, чтобы не показаться слишком жадным. Но вы, если что, спросите у генерала Засулича, я всегда все в дело пускаю.

– Ближе к сути, – наместник начал раздражаться.

– Насчет обеспечения моего корпуса я вас еще отдельно попрошу, – я не поддался и продолжил гнуть свою линию. – А пока можно выдать 22-му стрелковому немного шампанского и жареной курочки, чтобы отметить возвращение?

– И вы, полковник, сами о таком просите? Меня?

– Так вы тут единственный, кого я знаю. А солдаты с офицерами хорошо себя показали, хочется наградить.

– В счет вашего ордена? – Алексеев смерил меня взглядом. Нашел чем пугать.

– В счет. Я согласен на медаль, – от удачно вставленной цитаты на губах появилась улыбка.

Наместник несколько долгих мгновений буравил меня взглядом, но потом только рукой махнул. Не в том смысле, что пошел вон, а позвал адъютанта и отправил его вместе со мной на кухню. Кажется, шампанским меня решили угостить из собственных запасов наместника. Там же мне выделили под сотню ощипанных куриных тушек, которые споро раскидали по мешкам, а потом выдали моим ошарашенным казакам.

– Ваше высокоблагородие, – шепотом уточнил Буденный, когда мы отошли от дома наместника. – Вы что, у самого Алексеева шампанское попросили?

– Ну да, – я пожал плечами. – Он нас хвалил, и я решил, что помимо слов нашему полку пригодится еще и что-то вещественное.

– Но шампанское… – Семен искренне недоумевал. – Оно в столице по пять с половиной рублей за бутылку идет, а тут, в Маньчжурии, и вовсе дешевле тридцати никто не отдаст. А вы двадцать ящиков взяли!

– Не взяли, а обменяли, – я напомнил, что из-за нехватки рук наша дешевая мадера осталась у Алексеева.

– Тем более, – Буденный икнул, а потом принялся старательно считать, сколько же денег нам, считай, выделили на это празднество.

Я тоже считал. 20 ящиков, в них по 12 бутылок, каждая по 30 рублей – 7 тысяч 200 рублей. При том, что зарплата полковника еле-еле дотягивала до 300 рублей в месяц, выходило, что Алексеев фактически выдал мое жалование за два года вперед. В обычное время, когда бы во всем разобрались, мне бы точно попало. А сейчас – уверен, наместнику будет не до того.

– Празднуем! – крикнул я, когда мы дошли до выделенных нам домов-фанз, где, несмотря на позднее время, гудел весь полк. Конечно, офицеры были отдельно, солдаты отдельно, но сегодня гуляли все. За победу, за то, что вернулись.

Особенно радовался Джек Лондон: увидев, с чем я заявился на вечеринку, американец решил, что теперь-то мы точно выпьем, но я его расстроил. Рано! Впрочем, в другом писатель мне сразу пригодился. 18 ящиков я оставил офицерам, но два закинул на его тощие плечи, и мы пошли к солдатам. От роты к роте – я всматривался в лица, которые запомнились во время сражения, подходил, благодарил и одну за другой раздаривал французские бутылки.

– Вряд ли они оценят, с непривычки шаманское – это та еще кислятина, – заметил Лондон, когда я полностью избавил его от груза и сжал в руках последнюю бутылку.

– Тут ведь дело не во вкусе. Главное, внимание, – я как раз приметил группу бывших штрафников, которые все еще держались немного наособицу от остальных. – Спасибо за службу, – я протянул шампанское молодому парню с рыжими усами. Именно он, опередив на полшага остальных, первым добежал до японских пушек во время контратаки Мелехова.

– Спасибо, господин полковник, – парень сначала растерялся, но быстро вытянулся по струнке, как положено.

– Вольно и… Поделись с остальными, вы все заслужили, – я оставил штрафников, проводивших меня странными взглядами, и направился обратно к офицерам. Теперь надо было и им сказать пару добрых слов.

Глава 21

Задумчиво смотрю на ящики с мадерой. Я как-то пропустил, когда мои бравые офицеры смогли их вернуть из дома наместника.

– Не пропадать же добру, а там их все равно пить никто не будет, – заметил мой взгляд покачивающийся Хорунженков.

– Дамы! – громогласно возвестил Врангель, вводя в наш круг десять весело щебечущих девиц из юкаку.

Я после такого собрался было уйти, но сотник успел предупредить, что это не для блуда, а просто для хорошей компании. И действительно, девушки с улыбками и смехом разошлись между офицерами, и вечеринка словно обрела второе дыхание. Я сам не заметил, как тоже втянулся и даже не сразу сообразил, как объясняю правила старых добрых «Подземелий». Перебравшись на второй этаж выделенного для офицеров дома, мы прямо на полу начертили карту, а потом одна из девушек принялась рассказывать про какое-то китайское восстание, которое мы быстро и разыграли.

– Это было еще во времена династии Мин… – говорила та самая красотка с резкими породистыми чертами лица, которую я приметил еще во время поездки по городу.

– Может быть, что-то более современное возьмем? – нетрезво предложил Врангель.

– Мне было бы приятно, если бы вы попробовали именно восстание мандаринового наместника, – девушка не сдалась и даже выдала детальный расклад по войскам каждой стороны.

Ее русский был не идеален, но понять не составляло труда. Все-таки русская Маньчжурия не зря была именно русской, и каждый, кто старался иметь дела с Россией, понемногу учил язык.

– Тогда победитель должен получить приз, – я поднял ставки.

– Только если победитель будет не тот, кому это положено судьбой, – приняла девушка.

В общем, мы решили, что после такого отступать было бы уроном для офицерской чести.

Семен сыграл за императора, я – за главного бунтовщика, Врангель оказался моим братом, переметнувшимся на сторону центральной власти. Хорунженкову, Шереметеву, Мелехову и Афанасьеву достались роли тех или иных генералов. Вышло неплохо. Сначала меня зажимали со всех сторон, но я сумел отступить в сторону порта и захватил стоящие там корабли. Девушка, задававшая историю, сначала пыталась спорить, что их там не было, но у меня нашелся неотразимый аргумент. Мы захватили не китайские, а английские суда – эти-то везде найдутся – а потом высадились в тылу всех вражеских армий прямо у императорского дворца.

– Победа! – немного неискренне порадовалась за меня девушка.

– Теперь награда, – напомнил я.

– Что вы хотите?

– Имя. Ваше имя.

– Дун Мэй. Зимняя слива. Но вы же его и так знаете, – девушка опустила взгляд в пол.

– Настоящее имя, – я же смотрел прямо на нее.

– Казуэ, рисуется вот так, – девушка изобразила в пыли два иероглифа и тут же их стерла.

– Молодая веточка, – я, впрочем, успел их прочитать и перевести.

Было совершенно непонятно, почему девушка так хотела его скрыть. Казуэ лично на мой слух звучало ничуть не хуже, чем Дун Мэй, но это ее дело. Мое же… Взгляд устремился на часы: стрелки уже перевалили за три ночи, и я решил, что пора заканчивать. Завтра и мне, и другим офицерам нужно будет заняться обустройством полка, а послезавтра можно будет вернуться и к тренировкам.

Новые сражения уже близко, и мы должны быть к ним готовы.

* * *

Казуэ Такамори хотелось выцарапать себе глаза за слабость. Как можно было допустить столько ошибок и всего за один вечер! Первая ошибка была, когда она вышла лично посмотреть на русского офицера, сдержавшего японскую армию. Вторая – когда решила проверить, а что бы тот делал, оказавшись на месте ее отца. Странная западная игра в войну позволила довольно точно воссоздать детали не китайского, как она сказала, а японского восстания на Сацуме.

Казуэ знала, что у восставших не было и единого шанса, однако полковник Макаров так не считал. Его решения были дерзкими, но именно они в итоге принесли победу. И девушка не сказала бы, что кто-то ему поддавался. Наоборот, его офицеры очень хотели победить, но этот человек даже в мелочах умудрялся думать не так, как другие. Вот зачем он попросил в качестве награды ее настоящее имя? И ведь так смотрел при этом, что, казалось, соврешь и тут же лишишься остатков чести, которой и так уже совсем немного.

Девушка собралась уже было ложиться, когда натянутый на окно бычий пузырь пробил завернутый в бумагу камень. Угроза? Послание? Девушка развернула тонкий лист рисовой бумаги и с удивлением прочитала выведенные там строки.

Нам нужно поговорить. Сайго.

Это казалось странным и невероятным, но точки в углах некоторых иероглифов – их старый семейный код – без всяких сомнений говорили, что ей действительно написал брат. Что он тут делает? Что ему нужно? У Казуэ появилась одна безумная догадка, но она решила не спешить. Подошла к другому целому окну, подышала на него, вывела пальцем ответ и на пару секунд подсветила свечой. В полной темноте для того, кто ждет, этого будет более чем достаточно.

* * *

Утренний Ляоян словно оказался совершенно другим городом. Вчера днем было не до того, вечером – все уже скрыли тени, но сегодня… Я шел по улицам и видел тысячи спешащих по своим делам китайцев. Где-то за последней линией фанз продолжали расти укрепления, а тут все жили обычной жизнью. О войне говорили разве что редкие патрули и цветастые листовки, расклеенные на углах.

Я подошел поближе, чтобы оценить достижения местной пропаганды. В глаза сразу бросилось: «Русский матрос отрубил японцу нос». Рядом был еще один характерный плакат с целым придуманным героем, который кочевал из одного сюжета в другой. На этом Вася Флотский прикуривал от вражеского снаряда и бросал его обратно. С одной стороны, зная результат войны, смотрелось глупо, как и множество фраз про «косоглазых» и «желтых макак». С другой стороны, нельзя было не отметить цельности кампании, которая смогла целый год продержать тыл и общество в относительной стабильности.

Дальше мой взгляд добрался до газет, и здесь меня ждали несколько новых афоризмов, явно заготовленных для хождения в народ кем-то еще в Санкт-Петербурге… Японцем и акула подавится. Японец правды не скажет, зато хорошо соврет. На то и японец в Азии, чтобы европеец не дремал. И новый пласт картинок. Здесь уже не было Васи, но была Россия в образе Афины Паллады и Япония в виде карлика в военном мундире, который пытался забраться за взрослый стол.

– Что думаете, господин полковник? Вам не кажется, что подобное пренебрежение к врагу может дорого стоить? – неожиданно рядом со мной пристроился Джек Лондон.

Писатель выглядел запыхавшимся: видимо, ему пришлось побегать по Ляояну, прежде чем получилось встать на мой след. Интересно, что ему нужно сегодня?

– Полностью согласен, – кивнул я. – Но что-то мне подсказывает, что судить пропаганду только с одной стороны будет неправильно. Например, в военном плане эти листы будут вредны. В экономическом – добавят стабильности. В международном…

Я посмотрел на Лондона, словно предлагая продолжить.

– Если посмотреть с этой стороны, то… – он задумался. – То такие публикации служат как будто бы предложением к переговорам для ваших западных соседей.

– Тоже так думаю, – кивнул я. – А еще мне кажется, что Вячеслав Константинович Плеве решил заодно усилить связь между Россией и Европой на уровне обычных людей. А то ведь ни мы, ни они никогда не считали себя единым целым. От походов тевтонских рыцарей и Сигизмунда польского до Карла шведского и Наполеона слишком часто мы оказывались по разные стороны поля боя. А тут такой повод.

– А ведь и правда, – как будто даже удивился Лондон. – Я ведь читал европейские газеты, и там многие сочувствуют России, желают вам победы. Даже у нас в Америке и в Лондоне, несмотря на союз с Японией и кое-какую поддержку их в прессе, все равно нет-нет, но проходят статьи и в вашу пользу. Кем бы ни был этот Плеве, которого вы упомянули, – писатель показал, что совершенно не интересуется нашей политической жизнью, – но он выглядит умным человеком. Заметить волну, оседлать ее… Даже интересно, что у него в итоге получится.

– Другой человек вряд ли бы смог стать министром внутренних дел империи, – улыбнулся я, задумавшись, а чего действительно смог бы добиться Плеве, если бы его не взорвали следующим летом. Или этим? Я не помнил точной даты и, погрузившись в мысли, выпал из разговора.

– Так как, вы поможете мне? – только похлопывание Лондона по плечу вывело меня из раздумий.

– Простите, отвлекся. С чем? – переспросил я.

– С отправкой моих записок о последнем сражении, – повторил писатель. – У меня не так много денег, а посылка с одним из капитанов в Америку и Лондон, чтобы с гарантией, будет стоить недешево. Про телеграф я и вовсе молчу. Наша сделка же еще в силе?

Он с подозрением посмотрел на меня. Я перевел взгляд на скрученную стопку листов, вытащенную писателем из внутреннего кармана костюма.

– А почему не хотите предложить ваши записки местным журналистам? – наконец спросил я, вспомнив целые стаи работников пера и печатной машинки, которых уже успел заметить во время прогулки по городу.

– А зачем они им? – Лондон погрустнел. – Переписать пару слов в свои заметки? Это они с радостью, но вы же хотите большего?

– А переправить их за свой счет они не могут?

– У меня есть некоторая репутация, но ее точно будет недостаточно для такого интереса.

– Это мы еще посмотрим, – я махнул Лондону рукой, чтобы тот шел за мной.

Ляоян, несмотря на важность расположения, был все же не очень большим: просто разросшаяся до неприличных размеров железнодорожная станция. Поэтому первый же торговец подсказал направление, а потом до нужного дома мы дошли буквально за пять минут. Деревянный двухэтажный сарай, чем-то напоминающий американские салуны, был опутан проводами и окутан табачным дымом. Стало неуютно, но я уверенно зашел внутрь.

– И что дальше? – чем дальше, тем больше Лондон нервничал.

– Сейчас… – я несколько минут всматривался в толпу снующих туда-сюда журналистов, выискивая нужные мне лица.

– Хотите попробовать продать записки гигантам вроде «Таймс» или «Ворлд»? Их так просто не провести.

– Значит, проведем сложно, – я закончил подготовку, а потом уверенно двинулся вперед.

Прежде всего выцепил парня с символикой «Рейтер» – эти ребята работали уже больше 50 лет, зарабатывая на телеграфных рассылках срочных новостей. Вот я и договорился, что мы включим в ближайшую новости о записках Джека Лондона, который подготовил их в первых рядах русской армии. Будет спрос, появятся и предложения о печати, поэтому я и решил начать с первого, а не сразу со второго.

Мужчина по имени Берт Ройтер сначала попытался от меня отвязаться, но кто же его отпустит. В итоге договорились, пожали друг другу руки, и я пошел дальше. Следующей моей целью стал англичанин, только я выбрал не важных дядек, работающих на газеты метрополии, а молодого парня, купленного Japan Times. Самих-то японцев к нам не пустят, а вот англоязычный корреспондент для англоязычной японской газеты – почему бы и нет.

– Передайте вашим нанимателям, – с ходу предложил я, – что писатель Джек Лондон готов продать вашим газетам детальные записки о сражении на Ялу.

– Зачем им это? – парень сначала растерялся, но тут же сурово насупил брови.

– Думаете, японские читатели не захотят узнать не короткую сводку, а все-все детали о первом сражении своей армии? Успешном для них, хочу заметить, так что вряд ли эти статьи зарежет цензура.

– Возможно…

– Тогда я бы хотел через вас передать это сообщение еще и в «Асахи Симбун». И, возможно, вы сотрудничаете с кем-то еще.

– «Токио Симбун» и «Акахата».

Второе название оказалось довольно неожиданным, потому что в отличие от остальных официальных газет эта являлась рупором японской коммунистической партии и должна была появиться только в 20-х годах. Впрочем, лидер социалистов Сэн Катаяма как раз вернулся из Соединенных Штатов и начал разворачивать свою деятельность, так что… Вполне возможно, что первые попытки открыть свою газету он начал уже сейчас.

– Им тоже предложите. За копиями можно будет обратиться к Джеку Лондону. Он лично уже завтра все подготовит, – я посмотрел на своего спутника, и тот поспешил кивнуть.

После передачи сообщения японцам я заодно заглянул и к отечественным журналистам. До Ляояна из Мукдена и Харбина их добралось не так много, но я быстро познакомился с представителями «Русского слова», «Будильника» и недавно открытых «Весов» Брюсова. Увы, крупные журналы не были заинтересованы в большом англоязычном материале, а у небольших газет не было для него места. Я уже было хотел заканчивать, решив, что хватит нам для начала и того, что уже сделано…

Но тут к нам с Лондоном неожиданно подошел уверенный в себе мужчина, представившийся как Константин Чернецкий. Несмотря на суровый вид, который больше бы подошел убийце, чем журналисту – я словно чувствовал между нами что-то общее – мужчина много и искренне говорил. Рассказал, как трудился в «Рабочей мысли» в 1901-м, за что был сослан в Вологду, а оттуда решил отправиться сюда, чтобы на передовой приносить пользу Родине.

– И что вы хотите предложить? – я перешел к сути.

– Я представляю «Русские ведомости», – Чернецкий назвал одну из крупнейших московских газет. – Мы печатаем в том числе и литературные произведения. В этом месяце, правда, вряд ли что получится: нынешний редактор довольно консервативен. Но я слышал, что в ближайшее время редакция должна перейти к партии кадетов. И тогда любые заметки о войне будет ждать совсем другой прием. А даже если возникнут проблемы с цензурой, всегда можно будет привлечь самого господина Милюкова. И я уверен: мы продавим правду, какой бы неудобной она ни была.

– И что, уже есть интересные материалы? – полюбопытствовал я.

Чернецкий сразу заулыбался и, видимо, окончательно записав нас с Джеком в союзники, принялся показывать листы с заметками. Наверху оказался набросок какого-то Вересаева, где тот описывал, как пленного японца привели на помывку. Начал вчитываться и… «Боже мой, как он мылся. С блаженством, с вдохновением. Капли сверкали на крепком бронзовом теле…» Я тряхнул головой и удивленно поднял взгляд на журналиста. Это точно не любовный роман?

– Очень хороший рассказ, – поделился тот своим мнением. – Во-первых, господин Вересаев не только писатель, но и врач. Во-вторых, противопоставляя грязного русского солдата даже пленному японцу, автор показывает ту бездну саморазрушения, из которой никак не может выбраться наш народ.

Я мог бы много сказать про ту же чистоту. Нет, японцы тоже мылись, но на полковые бани, как у нас, у них просто не хватило ни денег, ни привычки. В итоге случаи заражения вшами с нашей стороны были единичными. У них – серьезной проблемой. И я ничего не имею против художественных образов, но не перевирать же ради них реальную картину.

После зарисовки про японца мне показали еще несколько страниц, где оказались наброски уже гораздо более известных Толстого и Горького. Лев Николаевич, который в последние годы стал ярым пацифистом, написал статью под громким названием «Одумайтесь». В ней оба народа, русский и японский, были показаны одинаково обманутыми не нужной никому войной. А вот Горький был гораздо более резким. В его «Жалобах» русские солдаты показывались пессимистами и анархистами, а японцы в противовес организованными, сознательными и бодрыми. «Народ – легкий, снаряжение – хорошее, а главнейшее – свои места, все насквозь они тут знают… Разве с ними совладаешь?»[24]

И опять у меня было много вопросов. И главный из них – а с каких это пор Корея и Китай стали для японцев своей землей? Впрочем, если записки Лондона появятся в окружении подобных статей и рассказов, то даже и лучше. Тогда их прочитают и те, кто в другой ситуации не стал бы даже смотреть в сторону «правительственной писульки», а уж в том, что среди революционеров есть думающие люди, способные приносить пользу России, я не сомневался.

– Рассчитываю на вас, – закончив читать, я пожал Чернецкому руку и под сползшей перчаткой неожиданно заметил следы от химических ожогов на запястье.

Подозрительно. С другой стороны, такие ожоги могут быть и от вполне безобидных опытов, а не только от чего-то опасного вроде взрывчатки. Тем не менее странного корреспондента я взял на заметку.

– Удивительно, как получается, – задумался Лондон, когда мы покинули выделенный журналистам дом. – Вы просите меня, социалиста и иностранца, написать патриотическую статью об этой войне. Не надо… – он остановил мои возражения. – Я же не дурак, все понимаю. Тем более, даже без ваших желаний то, что я увидел, то, что написал, получилось… весьма патриотично. И при этом ваши правые журналы и газеты, которые живут на деньги царя и министра внутренних дел, не хотят это печатать. А вот оппозиция и революционеры, наоборот, готовы пустить в дело что угодно, словно само упоминание этой войны звучит как приговор. Думаете, они просто не понимают, что все не так плохо, как им хочется верить?

– Честно, не знаю, – признался я. – Возможно, нас с вами еще и завернут, но… Черная метка от кадетов и эсеров сможет открыть другие двери.

– Вы верите в конкуренцию?..

– Я верю в маневры, которые возможны не только на поле боя.

Мы еще какое-то время болтали, когда на меня неожиданно вылетел встревоженный Хорунженков. Если бы мы были на передовой, я бы сказал, что рядом появились японцы, а тут…

– Буденный и Врангель ходят по всему Ляояну, занимают деньги, – капитан принялся вводить меня в курс дела.

– Зачем?

– Вчерашние девушки из юкаку. Изначально договаривались, что мы заплатим за них по 10 рублей за участие в празднике, но с утра нам выставили счет на 120 рублей за каждую[25].

– А эти цены… Они нормальные?

– В Харбине или Владивостоке цена 4 рубля. 10 на передовой – многовато, но объяснимо. А вот сто двадцать… – капитан не договорил, но и так понятно, что отдавать по месячной зарплате офицера за один вечер – это много. При этом та же офицерская честь просто не позволяла про этот долг забыть, что было бы гораздо проще.

Глава 22

Печатаю шаг. Каждый все длиннее, резче и злее. Кажется, когда я доберусь до юкаку, кого-то будет ждать разгром. В прямом смысле слова. А будут знать, как связываться с русскими полковниками. Ишь, решили, что раз к ним зашли Буденный и Врангель, которые еще даже новые погоны не надели, то можно ощипывать начинающих офицеров как липку…

– Вячеслав Григорьевич, – Хорунженков неожиданно придержал меня за руку, – а вы не слишком торопитесь?

– Что? – я грозно повернулся к капитану. Уж с его-то мятежным прошлым я точно ждал поддержки, а не осуждения.

– Знаете, что я понял еще в последнюю Русско-турецкую? – Хорунженков продолжил как ни в чем не бывало. – Что солдаты должны видеть злость командира только в том случае, если он злится на них.

– Что?! – вот теперь я окончательно растерялся. – Хотите сказать, что орать на своих – хорошо, а на чужих – плохо?

– Я не это говорил, – в голосе капитана добавилось хитрых ноток. – А лучше вы сами вспомните: когда командир злится на вас, да за дело, то все просто и понятно. Да, неприятно, но бывает. А вот когда он злится на врага, просто на кого-то рядом, то как это выглядит? Словно он упустил ситуацию, перестал ее контролировать, и тогда солдат вместо того, чтобы делать то, что должен, начинает волноваться, а не полетело ли вообще все вокруг к чертям собачьим.

Хорунженков замолчал, ожидая новых вопросов. Но их не было.

Вернее, были, и я мог бы еще часок-другой с ним из принципа поспорить, но зачем, если все правильно он сказал. По факту получилась интерпретация шутки про бегающих генералов. В мирное время – смешно, в военное – страшно, и никогда – грозно и величественно. Желание ворваться и силой разобраться с держателями двора развлечений разом сошло на нет.

– И что будем делать? – Хорунженков, тем не менее, не сомневался, что проблему с разорением своих казаков я все равно буду решать.

– Делать… – в голове крутились самые разные мысли. И вот… – Точно! Александр Александрович, поставим на место собак диких! Но вам для начала нужно будет кое-куда съездить.

* * *

Казуэ Накамори не выспалась. Сначала работа с полком Макарова, потом странное письмо от брата, встреча с которым захватила все ее мысли. В итоге она пролежала в кровати до самого обеда, благо никому не хватило наглости, чтобы вытащить из постели ту, кто на самом деле руководил юкаку и обеспечивал девушек заказами и деньгами. Потянувшись, Казуэ неожиданно услышала доносящиеся снизу крики Дун Фэй, массивной китаянки, изображавшей их старшую для клиентов и прочих гостей.

Ругается? Казуэ решила не затягивать с подъемом. Умылась побыстрее, накинула самое простое платье и аккуратно спустилась по краю лестницы, чтобы ее до последнего не было видно со стороны входа. Зря, наверно… Несмотря на нехорошие предчувствия, девушка была уверена, что все уже закончилось. Так было всегда: Дун Фэй решала любые проблемы. Но не сегодня – скандал только начинался, и, кажется, хорошо, что Казуэ успела вовремя.

Итак, диспозиция. Взгляд девушки пробежался по расстановке действующих лиц. Дун Фэй с двумя охранниками стояла в центре – вроде бы и главная, но в то же время и под ударом со всех сторон. У дверей юкаку стоял незнакомый китаец: уже старый, но его волосы были еще достаточно крепки, чтобы заплетать их в косу. И последний – в дорогом клиентском кресле сидел полковник Макаров. Единственный не на ногах, словно еще раз показывая, кто тут все решает.

– Итак, вы высказали, почему считаете, что находитесь в своем праве требовать с моих людей так много денег. Также я услышал ваше предложение жаловаться наместнику, если я с чем-то не согласен, – тихо заговорил полковник. Слишком тихо, чтобы его можно было расслышать без проблем, и всем в комнате невольно пришлось замереть, чтобы не пропустить ни слова. – И тут не буду спорить, вы действительно вправе выставить любую цену.

Полковник бросил на стол пачку ассигнаций. Казуэ на взгляд оценила высоту стопки пятидесятирублевок с портретами Николая I – больше тысячи. Кажется, с Дун Фэй придется серьезно поговорить. Деньги лишними не бывают, но брать больше ста рублей за человека – однажды это может привести к проблемам. К счастью, не сегодня… Казуэ позволила себе выдохнуть. Повезло, что даже хорошие командиры порой теряются в обычных жизненных ситуациях. Тут, главное, соблюсти баланс: чтобы такие, как Макаров, не решили неожиданно, что и в тылу они тоже на войне.

– Спасибо за любовь к нашим бабушкам, – вежливо поклонилась Дун Фэй.

Казуэ еле слышно хихикнула. Старуха часто использовала неправильные русские слова, чтобы смущать своих собеседников, когда нужно. При этом ничего не придумывала лично: многие китайцы, не очень хорошо говорящие по-русски, использовали слово «бабушка» для обозначения всех женщин. Европейцам не понять, но так просто звучало красивее для утонченного азиатского уха.

Теперь девушка была уверена, что полковник точно уйдет, и останется только разобраться с тем самым китайцем. Кто же он?

– Спасибо за компанию, мои люди остались довольны. Также как офицер я не вижу возможности привлекать к этой ситуации свое начальство, – Макаров продолжал сидеть, откинувшись на спинку кресла. – Тем не менее, хочу предупредить, что считаю заявленную вами цену чрезмерной, и раз вы не готовы это признать даже после моего личного появления, то буду считать это еще и оскорблением.

Казуэ напряглась. Дун Фэй же попыталась сохранить лицо.

– Мы не мошенники. Не нужно нам угрожать.

– Я не угрожаю, я рассказываю, как ведут дела у нас, в империи, – продолжал полковник. – Когда армии что-то нужно, и не важно, что это, девушки или снаряды для пушек, армия ищет поставщиков и проводит конкурс. Для того, чтобы получить лучшее качество и лучшую цену. То же самое армия делает, если уже выбранный поставщик попутал берега. Теперь, думаю, вы понимаете, зачем я пригласил сюда Мин Тао из Танчжуанцзы.

– В одном городе может быть только один двор развлечений, – Дун Фэй все поняла, но не сдалась.

– Если вы не согласны и считаете, что я не имел права приглашать сюда Мин Тао, то можете жаловаться наместнику, – Макаров вернул Дун Фэй ее же аргумент.

И ведь очевидно же: как полковник не хочет показаться слабым и мелочным перед генералами, так и хозяйка двора развлечений совсем не хочет лишнего внимания.

– Мы готовы пересмотреть вчерашнюю цену, если вы измените свое решение, – Дун Фэй попыталась торговаться, и это было ошибкой. Казуэ чуть не выругалась, а полковник и вовсе еле заметно покачал головой.

– Вы меня неправильно поняли, – он поднялся со своего места. – Вы уже нанесли мне оскорбление, и это не изменить. Поэтому Мин Тао будет работать в Ляояне, и я привел его не чтобы торговаться, а чтобы вы знали, почему у вас появился конкурент и кто прикроет ему спину.

Макаров простоял на месте буквально три секунды. Слишком мало, чтобы Дун Фэй успела что-то сообразить, но вот сама Казуэ была гораздо быстрее. Им нанесли удар и спросили, хотят ли они продолжать – обидно, но ответ тут был только один. Буквально спорхнув с лестницы, девушка подскочила к полковнику и с поклоном вложила ему в руку вынутые до этого ассигнации. Все до единой.

– Мы услышали ваши слова об оскорблении, мы принимаем, что ничего нельзя изменить, но все равно хотим принести извинения.

Передав деньги, Казуэ медленно опустилась на колени и сложила руки перед собой. Левая ладонь на правый кулак, как и положено женщине. А теперь так же медленно опуститься и коснуться лбом пола. Каждое движение выверено и точно – это не случайный порыв, а один из девяти видов китайских поклонов. Ци Шоу – самый торжественный и почтительный из них. Сделаешь такой быстро, и его можно будет спутать с Дунь Шоу, который показывает не почтение, а траур. Совсем не то, что Казуэ было нужно. Именно ей! Потому что вряд ли белый человек сможет понять такие тонкости.

Тем не менее полковник замер, а потом, когда девушка подняла взгляд, положил правую ладонь на левый кулак. Мужской жест. Немного приподнял сжатые вместе руки. И совершил легкий поклон. Казуэ удивленно расширила глаза: это определенно была не случайность. На ритуальный Ци Шоу ей ответили не менее ритуальным Цзо И. Было немного обидно, что при этом полковник выбрал жест, который используют для ответа простолюдинам, но он определенно принял ее извинения.

Казуэ оставалась на коленях, пока Макаров не вышел из юкаку, прихватив за собой не менее удивленного Мин Тао. Только после этого девушка поднялась, а потом со всей силы залепила пощечину Дун Фэй. Старуха рухнула на землю, прижимая ладонь к щеке, но даже не подумала защищаться. Она знала свое место, Казуэ знала свое, но вот в чем девушка сомневалась… А знает ли она место Макарова, и знает ли его он сам?

* * *

Проблему с деньгами удалось разрешить довольно просто. Хорунженков поездил по округе, благо деревень вокруг Ляояна было достаточно, и уже через пару часов вернулся с хозяином еще одного юкаку. Обеспечив таким образом наказание для обнаглевших дамочек, я провел переговоры и даже смог сохранить деньги. Единственное, что смутило – это вылезшие непонятно откуда воспоминания о китайских ритуалах. Но в итоге они тоже легли в общую канву, позволив закрепить сделку еще на одном уровне.

В общем, с последствиями вечеринки я разобрался. Шереметев с Мелеховым тем временем закончили обустройство выделенных нам фанз, и я со спокойной совестью объявил о начале подготовки к новому походу. И после недавней вечеринки у меня появились планы, как по-новому мы это будем делать! Прежде всего, я устроил учения, но не чтобы вымотать людей, которые еще не до конца пришли в себя, а чтобы зафиксировать их результаты. Скорость переходов, слаженность перестроений, точность стрельбы – и все это как в рамках батальонов, так и поротно, и даже повзводно.

Зачем все это? А потому что я нашел точку входа, через которую мы будем становиться лучшим полком, а потом и корпусом русской армии. Военные игры, где мои офицеры будут опираться на реальные показатели своих отрядов. Чтобы потом в настоящем бою каждый лучше понимал, какие возможны варианты в каждой конкретной ситуации, на что на самом деле способны его солдаты, вместо того чтобы в лоб посылать их на пушки и пулеметы, а еще… Чтобы был стимул эти показатели поднимать. Пересдавать те же нормативы и удивлять соперников по играм новыми возможностями своих отрядов.

Но это в теории. На практике же… Все сразу стало получаться немного не так. Во-первых, сами изначальные маневры: вместо половины дня они заняли целых два. Пересдачи с учетом этого пришлось тоже подвинуть до раза в неделю. Во-вторых, моя личная загрузка. Помимо подготовки плана учений и будущих игр мне приходилось заниматься и технической частью.

Например, та же прицельная сетка на бинокли. Сначала хотел привлечь китайских часовщиков к процессу, и тогда бы полк получил все, что нужно, за пару дней. Но тут же появился вопрос: а не уйдет ли технология на сторону? И ответ был – уйдет, как пить дать уйдет. И заказать только сетки отдельно, чтобы мастера ничего не поняли, тоже бы не получилось. Из-за разницы размеров корпусов и самих линз приходилось каждую пару настраивать вручную, то есть с проверкой расстояния. А с такими вводными как тут хоть что-то сохранить в тайне? В общем, пришлось, как и раньше, клеить все самим.

Дальше пулеметы. У нас их изначально было четыре, один разнесли японцы, еще когда зацепили вместе с ним поручика Славского. Три мы нашли во время отступления на позициях 6-й дивизии. Итого 6 машинок, из которых половина оказалась без кожухов водяного охлаждения и с колесами, словно у пушек времен Наполеона. Пришлось недостающее искать, лишнее снимать, заодно я впервые задумался, а как мы воду наливаем в кожух и не мешает ли стрелять вырывающийся из-за нагрева пар. Как оказалось, с трудом и мешает.

Изначально для наливания воды планировалось использовать специальные холщовые ведра с краником. Скажу честно, идея выглядела – огонь. Легко носить, места занимает мало, но… Только если рядом есть источник воды, а еще если эта штука не успела сгнить где-то на складе. В общем, не наш случай, и нужно было искать другое решение. Как раньше – заставлять людей наливать воду из своих фляг я не собирался. И вот тут-то китайские мастера как раз и пригодились.

Доверить жестянщикам сделать 12 канистр – половина запасные – можно было без особых опасений. Потом уже у наших интендантов нашел шланги, по два на пулемет. Один для того, чтобы заливать воду в кожух по принципу сообщающихся сосудов. Поднял канистру со шлангом повыше, втянул немного воздуха, и дальше вода сама пошла – не нужно больше играть в снайпера, заливая тонкую струйку под вражеским огнем. Второй же шланг на основе рассказов о Второй мировой я приспособил для отвода пара: от пулемета и обратно в канистру. Так можно будет и часть воды по второму разу использовать, и сам пар мешаться не будет.

Испытания подтвердили теорию, и до конца недели доработанные тачанки были приняты на вооружение. Бинокли с сеткой тоже появились у всего командного состава вплоть до поручиков. Единственное, что пока вызывало опасения, это подозрительное молчание Куропаткина и Алексеева. После тех наших встреч большие начальники словно куда-то исчезли, и невольно приходилось думать, а не пропали ли вместе с ними и наши договоренности. Но тут я ничего поделать не мог и, засунув волнение куда подальше, объявил начало первого игрового сражения.

Я как ведущий играл за японцев, остальные наши должны были провести тот самый прорыв осады Порт-Артура.

* * *

– Первый батальон закрепляется по центру, – Шереметев подвинул фишки своих отрядов. – Окапываемся, снайперский взвод начинает беглый огонь.

– Враг выдвигает батарею горных орудий, чтобы накрыть вас, – я оценил, что подполковник выбрал позицию так, чтобы сопки прикрывали его от уже показавшей себя артиллерии японцев.

– Наводим батарею Афанасьева на засветившие себя орудия. – Шереметев сделал следующий ход.

– Второй батальон начинает движение вперед. – Мелехов поддержал активность по центру. При этом попробовал повторить маневр тех же японцев у Ялу: отвлекающий удар основными силами и быстрый обход еще дальше по флангу. Для этого он использовал посаженную на коней роту Хорунженкова при поддержке пулеметов.

– Кавалерия обходит правый фланг. – Врангель начал свое движение.

И в целом все выглядело очень разумно и согласованно, но… Слишком академично.

– Удар по центру, – я подвинул вперед свои фишки, обозначающие собранные в кулак сто десять орудий, а потом отправил на прорыв целую дивизию, после чего у центральных позиций моих офицеров не осталось и шанса.

– Это нечестно! – не выдержал Шереметев, за которым было общее командование. – Почему, несмотря на угрозу обхода, вы совершенно ничего не стали делать с флангами?

– Я уже говорил, – у меня на губах мелькнула улыбка. – Опасность окружения преувеличена. Если обход ничем не подкреплен, а я на сильных позициях, то не вижу причин дергаться раньше времени. Тем более, как вы заметили, когда я прорвал центр, мы фактически совершили размен.

– То есть своим маневром вы уравновесили позиции, и если бы мы продолжили, то могли бы еще потягаться, – задумался Шереметев, невольно жалея, что вместо этого сразу же скомандовал отход.

– Все верно. Если бы вы не отступили, шансы оставались бы до последнего, но тут как в рулетке. Чем дальше, чем выше ставки, тем больше в итоге можно проиграть. Сейчас вы точно спасли половину своих сил. Идя же до последнего, могли потерять вообще все.

– Второй раунд! – Шереметев решительно рубанул рукой.

– Только теперь я главный, – тут же заявил о себе Мелехов.

Я кивнул, все силы отвели на изначальные позиции. И понеслась…

– Выдвигаю первый батальон по центру, – не стал тянуть подполковник.

Учтя показанную солдатами Шереметева скорость во время сдачи нормативов и расстояние до заявленной точки, я мысленно посчитал и зафиксировал необходимое на маневр время.

– Семь минут, – ответил я как мастер, а потом уже как командир японцев добавил встречный ход: – Накрываю позиции дивизионом гаубиц: учитывая заявленную точность на такой дистанции, потери батальона достигают 15 процентов. Ваши действия?

– Вячеслав Григорьевич, но в тот раз у японцев не было гаубиц на этой позиции!

– В тот раз подполковник Шереметев сказал, что проводит разведку, и я их не ставил. Вы же решили поспешить и…

– Отходим назад, – буркнул Мелехов.

Снова быстрые подсчеты. Скорость маневров, показанная первым батальоном, уже пройденная по открытой местности дистанция…

– Потери 30 процентов, если бросите раненых. Или потери 40 процентов, если потратите время, чтобы их вытащить, – предложил я на выбор.

– Заберут носильщики, – мотнул головой подполковник.

– Не вижу по ним сданных нормативов, – я усмехнулся. – 30 процентов потери при отступлении, еще 5 процентов из-за задержки.

– Какой задержки?

– Вы же двинули вперед носильщиков, заняли дороги встречным движением, – я пожал плечами, а потом напомнил свод правил. – И в любом случае потери больше 30 процентов, так что соединение на полчаса лишается возможности активно участвовать в боевых действиях. А японцы выдвигают вперед гвардию…

В итоге Мелехов все-таки собрался, встретил гвардейские части ударами с флангов, но пропустил обход и в итоге тоже был вынужден отступить. После этого я дал попробовать себя в роли полковника Хорунженкову. Этот старался действовать осторожно, словно назло всем слухам о своей горячности и поспешности. В итоге не допустил явных ошибок, но из-за численного преимущества японцев тоже был сметен.

– Но почему не сработал мой обход на левом фланге? – все же одну хитрость Александр Александрович закладывал и искренне расстроился, когда она не помогла.

– Вы считали, что будете быстрее японцев, но они вас обошли, – я показал карточку, где заранее прописал нормативы дивизии генерала Иноуэ.

– Это точно быстрее, чем они двигались при Ялу, – нахмурился Хорунженков.

– Я накинул им 20 процентов сверху. Исходя из того, что они будут тренироваться, слаживаться и тоже постараются стать лучше. А теперь… Новый раунд!

Я гонял своих офицеров до самой ночи, так и не дав им ни разу победить. Ушли все злые и неразговорчивые, но это сейчас… Самое главное будет утром: когда они проспятся, успокоятся, немного все обдумают и примут решение для себя самих. Злиться на меня дальше или же попробовать что-то сделать.

Глава 23

Сижу в кровати, думаю, злиться ли мне самому, что в мирное время разбудили в пять утра, или же радоваться, что все мои офицеры сделали правильный выбор. Наверно, все же второе. Я тихо подошел к окну, глядя, как все участники вчерашних баталий выводят своих солдат на учения. Главное, чтобы они и до них смогли донести, ради чего мы стараемся… Мимо как раз проходили бывшие члены штрафного отряда, и я невольно прислушался к их разговору.

– Гордыню тешат, – рядовой Панчик сплюнул на ходу и тут же вытянулся, заметив взгляд кого-то из вездесущих поручиков.

– Что? – удивился рыжий Кунаев, которого я награждал за захват японской батареи. – При чем тут гордыня и тренировки? На Ялу, например, сколько жизней спасли, потому что каждый знал, что ему нужно делать.

– Там спасли, потому что выбора не было, – Панчик снова сплюнул. – Но сейчас-то выбор есть, а полковник вместо того, чтобы с остальными ровно стоять, все пытается выделиться. И гоняет нас не просто так, а чтобы за нашу кровь для себя награды и чины получить.

– Думаешь, где больше солдат гибнет – в трусливых тыловых полках или в геройских, идущих на врага в первую очередь? – Незнакомый чернявый парень, следующий за Панчиком словно шакал, быстро закивал.

– Может быть, в одном сражении трусов и меньше погибнет. А за всю войну? – рыжий Кунаев упрямо нахмурился. – Вот когда по тебе пушки бьют, как можно выжить? Только вперед прорвавшись. Так и тут! Трусов зажмут да расстреляют издалека. А тех, кто побегут, еще и вырежут словно баранов.

– Это если герои не прикроют нам спину, умерев первыми, – хохотнул Панчик.

Солдаты ушли дальше, а я задумался. Если послушать Панчика и его прихлебателей – ведь сволочи же, которым спину нельзя доверить. Вот только в атаку на японцев они все равно пошли и сражались, когда было нужно и сколько нужно. И тот же рыжий, который кажется на их фоне белой вороной, это запомнил. Ему предлагали уйти обратно в старую роту, но нет, держится за тех, с кем кровь проливал. И те опять же это чувствуют: смеются, ржут, но прикрывают своего.

Свой – такое странное слово, за которым так много стоит. Вот раньше всегда думал, что свой – это тот, кто думает с тобой одинаково. Ведь как бывает: с кем-то родился рядом, с кем-то рос, с кем-то служил – а потом поговорили по душам, и понимаешь, что вы разные. Чужие… А эти ходят, ругаются, спорят и все равно держатся друг за друга. Почему они все равно свои?

Ответов на все эти вопросы у меня не было, но одно я решил точно. Быстро сполоснул лицо, смолотил принесенную денщиком тарелку каши и кусок свежей булки, накинул мундир и выскочил на улицу. Мои солдаты идут в тренировочный поход, вот и я с ними схожу. Ближе всех оказался отряд Хорунженкова, так что я догнал капитана и попросил его до возвращения считать меня просто одним из его солдат.

– Тогда… – Александр Александрович на мгновение задумался. – Рядовой Макаров, а где же ваша фляга?

Капитан с довольной улыбкой проследил, чтобы я получил в обозе все, что полагается солдату, сам тоже нагрузился, а потом скомандовал выступление. По городу, разгоняя утреннюю хандру и вчерашних выпивох, мы прошагали с песней. Дальше уже шли, экономя дыхание, и я с какой-то новой стороны взглянул на своих солдат. Многие в возрасте, но все подтянутые, уверенные в себе. Никаких белых рубашек, все уже давно покрашено в желто-зеленую охру, вещевые мешки с жесткой кожаной спинкой – такую подтянешь поясным ремнем, и груз кажется легче. Впрочем, главный показатель маньчжурского старожила – это фляга с чаем из гаоляна, чтобы никаких кишечных инфекций. И обязательно замотать ее в ткань, чтобы тепло держала чуть лучше и не стучала по ляжкам во время ходьбы.

Хорунженков задал хороший темп: и быстрый, и держать его было не так сложно. Учитывая, что народ подобрался опытный, перерывы делали уже не каждый час, а всего один раз, ровно посередине дистанции. Зато никаких полумер, когда падаешь на землю в чем был – Хорунженков вместе с ефрейторами прошелся по отряду и проследил, чтобы каждый скинул вещмешок и сапоги, давая телу полноценный отдых. Получилось удачно, за выделенные полчаса все успели восстановиться, еще и нестроевые чины чай погрели, и каждый смог обновить свои запасы. В общем, в обратный путь выступили даже с большей охотой, чем раньше.

– Ну что, Вячеслав Григорьевич, – когда впереди уже показались окраины Ляояна, Хорунженков немного отстал и пристроился рядом со мной, – обгоним мы теперь дивизию Иноуэ в новой игре?

– В дневном переходе точно обгоните, – согласился я.

– А если несколько дней будут идти маневры? – заподозрил неладное капитан.

– В таком случае нужно будет учитывать вашу скорость с обозом, – я улыбнулся. – А его я сегодня с нами не видел.

– Чай был, – буркнул Хорунженков.

– И это была шикарная идея, солдаты оценили. Я тоже, – после моих слов капитан чуть расслабился. – Вот только десяток нестроевых и одна неполная кухня – это не весь обоз. Помнишь же, как после Ялу мы отходили, и хвост обозных растягивался даже больше, чем боевые части.

– Значит, по-вашему, нестроевых тоже нужно гонять, – задумался Хорунженков. – А ведь это посложнее будет. Солдаты-то хоть понимают, ради чего стараются, а эти… Им бы лишь время отбыть да подальше от пуль и снарядов держаться.

– Странно, – я покачал головой. – А я вот помню, как носильщики под этими самыми пулями и снарядами носили раненых на Ялу. Знаешь, сколько людей выжило из-за того, что они не испугались, а сразу же дотащили кого можно до госпиталя?

– Много, – капитан почесал затылок, а потом улыбнулся. – И ведь точно. Сейчас-то в нестроевых много добровольцев, кого до обычных солдат не допустили, но желание-то дело делать никуда не пропало. Вовремя вы об этом подумали, Вячеслав Григорьевич! А то ведь увидели бы, что на них внимание не обращают, не ждут ничего, и пропала бы искра. Но теперь-то нет, никуда не денутся, сделаем мы из них настоящих вояк.

Хорунженков ничуть не стеснялся идущих рядом солдат, говорил во весь голос, но никого его слова не смущали. Наоборот, народ начал посмеиваться, радуясь, что какой-то Васька теперь не сможет спать до обеда, а Порфирий Петрович поймет, в чем разница между его книжками и реальной жизнью. Офицеры, солдаты, нестроевые – если все будем работать как один, то точно с любыми проблемами справимся!

Я дошел до расположения полка в хорошем настроении, и этим тут же воспользовался подполковник Мелехов, предложив провести вечер в офицерском собрании. По слухам, которыми он со мной доверительно поделился, сегодня в Ляоян прибывала новая миссия Красного креста, и генерал Куропаткин согласился выделить шампанское из собственных запасов, чтобы поддержать настрой своих офицеров.

– Мы – одна из немногих частей, что уже сражались, – Павел Анастасович гордо подкрутил ус. – Надо напомнить о себе.

– Может быть, наконец, пополнение дадут, – задумался я.

– Или пушек дадут, – замечтался Афанасьев.

– Или просто дадут, – фыркнул Шереметев. – Не ждите слишком многого от приема, который проводят не из чувства прекрасного, а из долга. На таких не бывает чудес, и никакая княжна Гагарина, ни даже ее жалкая копия из какого-то местного городка не снизойдут до нас, чтобы скрасить компанию. Их уровень – генерал-майоры, не меньше. А наш – Кабанихи, которые приехали на войну, как на охоту, чтобы напоить и спеленать себе будущего мужа…

Подполковник еще долго рассуждал, закончив речь очередным упоминанием княжны Гагариной. Даже стало интересно, что это за дама такая, раз ей столько внимания… Впрочем, все эти метания не помешали Шереметеву сбегать за парадным мундиром и первому как главному старожилу и столичному франту повести нас на прием.

* * *

В мае в Маньчжурии вечера уже теплые, так что собрание решили провести не в помещении, а на открытом воздухе. Просто подготовили площадку, поставили шатры, и в целом вышло довольно мило. Без лишнего пафоса, но как напоминание о том, что может получить каждый, дослужившись хотя бы до капитана. Я про дворянство: за капитана – личное, за полковника – уже потомственное. Этот социальный лифт работал уже больше века: не идеально, со скрипом, но работал.

– Посторонись, – подвинув меня плечом, вперед протолкался незнакомый молодой свитский с небольшим носом и большими залысинами.

– Конечно, – вежливо ответил я и не двинулся с места.

Свитский чуть не расплескал сжатые в обеих руках бокалы и окатил меня презрительным взглядом маленьких крысиных глазок. Возможно, он бы и сказал что-то, но мой вежливый ответ, кажется, сбил его с толку. В итоге крысеныш мысленно махнул на меня рукой и продолжил свой путь. Даже понимаю его: я разглядел красивую девушку лет двадцати со светлыми кудряшками, к которой он направлялся. Невольно мелькнуло в голове, что такой совсем не место на войне, но… Если человек не красоваться приехал, а реальным делом занимается, то как он выглядит, не так и важно.

Я закрутил головой, пытаясь найти взглядом Куропаткина или Алексеева, и уже почти было прошел дальше, когда меня остановил женский вскрик. Потом звук пощечины. Когда я обернулся, то Крысеныш алел красной щекой перед тяжело дышащей Кудряшкой. Я на мгновение задумался, как с ее-то пережатой талией у нее получается вбирать в себя столько воздуха. А потом неожиданно осознал, что никто не спешит заступаться за девушку, и это было очень странно. Даже невозможно, чтобы в русской армии, в окружении офицеров, все так долго думали, прежде чем заступиться за девичью честь.

– Борис Владимирович, имейте в виду, я буду жаловаться Алексею Николаевичу! – Кудряшка поняла, что помощи ждать неоткуда, и сама взялась за дело. Храбрая чертовка.

Очень храбрая… Я неожиданно осознал, что знаю человека перед ней и знаю, почему все молчат. Борис Владимирович, сын Владимира Александровича, младшего брата Александра III и дяди нынешнего царя. За сто лет без дворцовых переворотов царская семья довольно сильно разрослась, и очень многие великие князья поверили, что не только самодержец, но и они сами выше любого закона.

Я вспомнил, что читал про этот эпизод в будущем. Девушка действительно пожалуется Куропаткину, генерал сделает замечание Крысенышу, тот возмутится, спрятавшись за титул великого князя, а на приказ «руки по швам» выхватит пистолет и выстрелит в генерала. И ладно бы хоть после этого он получил по заслугам, но Куропаткин испугается. Дважды: первый раз, когда запросит приказ у царя, что делать с его родственником, а второй – когда на ответ «поступать по закону» просто комиссует того и вышлет из армии.

– Делайте что хотите, – Борис Владимирович тем временем отмахнулся от пустых угроз и даже наклонился поближе, чтобы сказать что-то только самой Кудряшке.

– Бесит, – выдохнул я в пустоту, а потом пошел вперед. – Бесит, что ты сражаешься за Родину, за империю, а великие князья позорят страну и принижают твой подвиг.

– Что ты сказал? – Крысеныш резво развернулся в мою сторону.

– Что большой титул – это не только права, но еще и большая ответственность. Забудете про это, и будут вас называть не по имени-отчеству, а выберут какое-нибудь серое пищащее прозвище и…

Я не договорил. Кажется, даже намека на крысу хватило, чтобы великий князь вышел из себя и выхватил пистолет. А ведь я до последнего надеялся, что ему до стрессов после больших сражений, которые еще не случились, хватит силы воли, чтобы удержать себя в руках.

– Вы забываете, что говорите с великим князем! – черное дуло смотрело мне прямо между глаз, и чем дольше меня пугали смертью, тем холоднее становилось внутри.

– Вы забываете, что говорите с офицером! – Я выхватил свой пистолет.

Гораздо быстрее, чем Борис Владимирович. И тот осознал, что случилось, только когда и сам оказался в сантиметре от вороненого ствола. Крысеныш разом вспотел, но тут повисшую паузу нарушил крик Куропаткина. Генералу доложили, что происходит, и он поспешил вмешаться.

* * *

– Надо было, как со мной, рукоять пистолета ему отстрелить, – возмущался Буденный, когда после разбора полетов нас отправили обратно в полк.

– Пистолет меньше винтовки, – признался я. – Задело бы Крысеныша осколками, могли бы вообще выпереть из армии. А он не стоит того, чтобы вас бросать.

– Вот это правильно, – сразу согласился Буденный.

– Но даже так – вы подняли оружие на члена императорской фамилии, такое просто не могли оставить без последствий, – Шереметев лучше других понимал ситуацию. – Что вам сказал генерал, когда отводил в сторону?

– Он сказал, что Крысеныш не хочет огласки, боится, что это подорвет позиции его отца.

– А кто его отец? – задумался Буденный.

– Владимир Александрович – сенатор, член Госсовета, но таких много. А вот то, что он главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, дает ему настоящую власть, – снова пояснил Шереметев.

Я же вспомнил еще пару деталей.

– А еще он один из тех, кто до последнего стоял и будет стоять за запрет отправлять гвардию к нам.

– Пытается превратить нормальные войска в преторианцев времен упадка Византии, когда те вместо того, чтобы приносить победы на поле боя, больше занимались кутежом и защитой трона от народного гнева, – Шереметев все никак не мог успокоиться. – Так все же, Вячеслав Григорьевич, что вам сказали?

– Что прорывом блокады Порт-Артура буду командовать не я, вместо меня назначили полковника Одишелидзе, если вы помните такого.

– Тот, из-за кого на Ялу мы потеряли почти всю артиллерию? – выругался Афанасьев.

– Но он всего лишь полковник, как ему могли доверить корпус? – нахмурился Мелехов. – Ладно вам, вы себя героем показали, но он-то…

– За грамотное планирование обороны, в результате которого наш полк смог себя проявить, полковника повысили до генерал-майора, – вздохнул я.

– Покровителя, значит, нашел, – Мелехов грозно свел брови. – А мы теперь будем ему подчиняться?

– Будем, – кивнул я. – Более того, Одишелидзе уже рассказал мне основные детали своего плана наступления.

– И что он задумал? – державшийся до этого в стороне Хорунженков разом подобрался.

– Наш полк идет впереди: задача – вытянуть на себя силы врага, окопаться и сдерживать их, пока наш новый генерал не решит, что пришло время для его собственного главного удара.

– Вот же сволочь! – капитан выругался. – Он ведь до последнего будет тянуть! И как бы все ни вышло… Если мы отступим, то мы же и будем виноваты в невыполнении плана. Если выстоим, то он нанесет главный удар и заберет себе все лавры.

– Значит, он хоть что-то да умеет планировать, – я невольно фыркнул.

– Полковник! – хором возмутились все мои офицеры.

– На самом деле все не так плохо, – я собрался и начал прокручивать варианты, как можно выбраться из неприятностей, в которые нас загнали. – Да, нас вроде бы отправляют на убой, но в то же время мы получаем и свободу маневра. Впереди всей армии мы сможем действовать, как сами того захотим, и уже только от нас самих будет зависеть, сумеем ли мы придумать, как добиться победы.

– Одним полком против дивизии? – выдохнул Шереметев.

– Скорее целой армии, но… – я поднял палец. – Но вы ведь помните, что сделали японцы на Ялу? Маневрировали и получили преимущество на нужном участке. Неужели мы не сможем провернуть что-то подобное?

– Одним полком? – снова спросил Шереметев.

– Одним полком, – решительно ответил я. – Кстати, подполковник, а что вы весь вечер ходите словно пришибленный? Ладно в меня пистолетом тыкали, но с вами-то что?

– Княжна… – Шереметев неожиданно смутился.

– Какая княжна?

– Та девушка, которую я не решился защитить, а вы… смогли! Это княжна Гагарина, а я упустил свой шанс.

Значит, вот как зовут Кудряшку. И, кажется, я понял. Когда есть что-то, во что ты почти не верил, но это потом проходит так близко от тебя, а ты не успел ничего сделать… Так и до депрессии с апатией и дофаминовой ямой недалеко.

– Обещаю, – я решительно рубанул рукой. – Если все постараемся и победим японцев, то устрою вам, Степан Сергеевич, свидание с княжной. Но дальше уже сами!

– А я что получу? – сразу же подобрался Мелехов.

– У вас ведь дамы сердца еще нет? Тогда повышение.

– А я? – включился в игру Афанасьев.

– А вы уже сейчас пишите статью про новые реалии того, сколько нужно боеприпасов в современном бою, – решил я. – Обещаю, что ваш труд напечатают и у нас, и за границей. Станете новым гуру артиллерии.

– Кем?

– Специалистом.

– Мне что пообещаете? – Хорунженков ждал продолжения.

– Вам? Отпущу на пенсию!

Капитан после такого аж слов не нашел и только беззвучно открывал рот, напоминая выброшенную на берег рыбу. Накрывшее нас напряжение наконец-то пропало, и все дружно расхохотались. А дальше мы уже нормально обсуждали и новые неприятности, и новые сражения. Да, будет сложнее, чем я думал… Но разве вторая невозможная победа не даст мне ту самую славу и авторитет, которые помогут что-то изменить?

* * *

Сайго Такамори выбрал именно эту ночь, чтобы лично поговорить с полковником. Он думал сначала выяснить планы сестры, но та попросила перенести встречу, и тогда он решил не терять время. Поблагодарить, задать вопросы, которые в последние дни все больше мучали молодого японца, но… Именно в эту ночь полковник Макаров и не подумал ложиться спать. Как вернулся с собрания, так сразу и закрылся со своими офицерами.

Ничего. Сайго решил, что один день ничего не изменит, и тихо прокрался обратно в госпиталь. Его отсутствия опять никто не заметил, русские порой такие наивные… Японец позволил себе еле заметную улыбку, и именно в этот момент обнаружил, что на его кровати кто-то есть. Девушка. Та, что появилась в госпитале после одного из набегов полковника на Корейский полуостров. И вот она сидела на его месте, смотрела ему прямо в глаза и довольно улыбалась.

– Что вы хотите? – Сайго сразу понял, куда свернет этот разговор, и не стал притворяться.

– Убей полковника Макарова, – девушка тоже сказала все в лоб. И такого молодой Такамори точно не ожидал.

Глава 24

– Что ты сказала? – Сайго смотрел на убийцу в халате медсестры.

– Убей Макарова.

– Он спас мне жизнь.

– Он – враг твоего императора. Я помогу!

– Он спас и тебе жизнь, – Сайго ничего не понимал.

– Моя жизнь не так много стоит, – девушка дернула плечом. – А вот то, что он мешает моей Родине – это факт.

– Мешает? Разве он не хороший офицер, который, наоборот, помогает?

– Ты не понимаешь, – девушка вскочила с кровати и начала ходить из стороны в сторону. – Ты же знаешь русский, может быть, читал Тургенева, «Му-Му»?

– История о собаке, которую утопил глухонемой мужик? – Сайго читал, хотя так и не смог понять странную русскую книгу.

– Это не о собаке, а о человеке, – девушка начала говорить быстрее. – О человеке, который готов убить лучшего друга, чтобы выполнить приказ своей хозяйки. Ему больно, ему плохо, но он даже подумать не может о том, чтобы его нарушить. Даже не возразить прямо, а просто увезти собаку куда подальше.

– И к чему это? – Сайго невольно задумался, а похож ли он сам на такого человека, который готов предать себя в самом главном, чтобы не предать хозяина даже в мелочи.

– Это книга, которая когда-то помогла мне понять, в каком состоянии находится русский народ. Он не просит о помощи, потому что не умеет просить. И те, у кого есть сердце, должны сами сделать все, чтобы исправить эту ситуацию. Понимаешь?

Сайго и вправду все понимал. Он уже слышал о русских революционерах, которые готовы были пойти на любые жертвы ради своих идеалов. Они следовали своему кодексу, который лично он не мог понять, но так же другие не могли понять и кодекс его предков, которому, несмотря на все запреты, старался следовать Такамори.

– Вы считаете, что победы полковника дадут царскому режиму новые силы?

– Он еще только начинает свой путь, но он очень опасен. Я чувствую! Опасен и для моего дела, и для дела вашего императора. Поэтому сделайте то, что должны! Убейте Макарова!

Сайго молчал. Он опять думал о человеке, которому приказали убить друга, и тот не смог ослушаться. Полковник не был ему другом, поэтому он в итоге согласился, а девушка с греческим именем Вера через каких-то своих друзей устроила его в обоз 22-го стрелкового полка. Тот как раз готовился к новому выступлению, и Сайго в роли китайца снова пойдет вместе с ними.

* * *

После неудачной вечеринки мне пришлось немало побегать, чтобы наша следующая миссия не оказалась чистым самоубийством. Несмотря на то, что я храбрился перед другими, внутри у меня такой уверенности не было. По крайней мере, пока я не сделал все, что только можно, чтобы повысить наши шансы на успех.

Итак, первым делом я увеличил количество снайперских взводов до четырех. Как показала практика при Ялу, японцы не очень спешат сближаться, поэтому будем пользоваться этим на полную. Это решение выбило у меня все ближайшие вечера на подготовку новых прицелов. Но одних снайперов для выживания нам будет мало. Поэтому вторым делом я отправился к генералу Одишелидзе.

– Полковник Макаров, – тот поприветствовал меня без особого энтузиазма. – Если вы хотите попросить отвести ваш полк с передовой, то не стоит. Мне нужен отряд прорыва, и вы подходите для этого лучше всего.

– Я бы поспорил насчет того, что жертвовать одним из полков – это хороший план…

– Это не вам решать! План утвержден генералом Куропаткиным, и вам придется выполнить приказ.

– Собственно, я насчет этого и пришел, – я широко улыбнулся, а потом с такой же широкой улыбкой перешел от нормального разговора к шантажу.

И почему-то это оказалось совсем не так сложно, как могло показаться – надо было просто решиться, а потом я на пальцах объяснил бывшему полковнику варианты. Первый – он меня посылает, я отказываюсь вести свой полк на убой, он разбирается, как не оправдал доверие начальства.

– А второй вариант? – Одишелидзе напряженно засопел, но оказался выше таких мелких обид.

– Второй – вы дадите мне дополнительные силы, чтобы я смог выполнить ваш приказ. Мне нужны пушки и люди!

– Кавалерию не дам, – сразу припечатал Одишелидзе. – Сейчас все конные части используются для патрулирования железной дороги, чтобы не дать японцам ничего с ней сделать.

– То есть у нас есть кавалерия, которой нет у японцев, но мы ее не используем, а держим в тылу просто на всякий случай?

– Не вам после поспешных решений вчера вечером спорить со стратегией генерала. Но просто представьте, что было бы, если бы японцы смогли перерезать линию снабжения!

– Запасы еды и снарядов у нас на несколько дней – восстановили бы, – я пожал плечами. – А вы представьте, что сделали бы корпуса Самсонова и Ренненкампфа, если бы мы пробили им дорогу в тыл японцам!

Забавно, что именно эти двое, что начнут русскую кампанию в Первой мировой, здесь тоже работают вместе. И тоже не очень удачно.

– Оставьте свои фантазии, – Одишелидзе покраснел. – Кавалерию вам в любом случае если и просить, то не у меня.

– Тогда пушки!

– Новые скорострельные не дам. Без них во второй линии все теряет смысл, – снова заупрямился Одишелидзе, а я неожиданно понял, что он ведь пытается воплотить в жизнь точно то же самое, что у него так и не получилось при Ялу.

– А ведь вы тогда оставили нас и 6-ю дивизию против японцев не случайно, – я посмотрел прямо в глаза бывшему полковнику. – Тоже хотели их выманить и расстрелять, только не рассчитали с грязью и силой японских гаубиц!

– А разве вы, Вячеслав Григорьевич, в итоге сделали не то же самое? – Одишелидзе оскалился. – Тоже выманили японцев, тоже расстреляли их. Воспользовались моим планом, а теперь упрекаете?!

– В отличие от вас я сам стоял на первой линии и сам сдерживал первый удар, выманивая врага, – мы несколько секунд молчали, а потом я напомнил: – Пушки!

– Могу оставить вам ту батарею, что вы вывели с Ялу.

– Она и так наша, – я понял, что Одишелидзе так просто не сдастся. К счастью, я пришел сюда подготовленным. – Если не пушки, меня устроят мортиры.

– Вы имеете в виду 6-дюймовые мортиры образца 1886 года? – Одишелидзе задумался.

– Мортирные полки недавно как раз свели в дивизионы, мне бы одного и хватило, – осторожно предложил я.

В мортирных полках было по две батареи, в каждой по шесть пушек, итого я просил довольно много, но… Кажется, сам Одишелидзе был не особо заинтересован в старых орудиях. А зря, между прочим. Мортира Энгельгардта – это не какая-то кустарщина, а совместное производство Обуховского завода и Круппа, еще когда у немцев был Бисмарк, и мы с Германией считались союзниками. Да, мортира медленнее новых пушек, да – тяжелее, зато она бьет навесом и у нее есть фугасные снаряды, что в сопках Маньчжурии дорогого стоит.

– Вы получите свой дивизион, но после этого пообещаете никогда не поднимать вопросов о моей чести и роли в сражении на Ялу, – Одишелидзе изобразил искусителя.

– Еще с нами останется 11-й стрелковый, мы с ними неплохо сработались. И по рукам, – я протянул вперед раскрытую ладонь.

Бывший полковник долго смотрел на нее, потом стянул белоснежную перчатку и ответил на рукопожатие. Карьерист, но не сволочь, а иногда и этого бывает достаточно.

Следующим этапом подготовки к походу стал госпиталь. Мортиры помогут мне решить некоторые задачи издалека, что сократит количество раненых. А вот господа врачи должны будут сделать так, чтобы те раненые, без которых все-таки не обойдется, как можно скорее вернулись в строй. Я довольно быстро нашел в медицинской части доктора Слащева, а рядом с ним неожиданно обнаружил и доктора Шевелева. Моего первого пациента в этом времени.

– Как нога? – я сразу оценил, что тот обходится без костылей, но все равно хотелось узнать больше деталей.

– Слушается, – Шевелев радостно улыбнулся. – Знаете, до последнего не верил, что все получится. Казалось, вот завтра или послезавтра обязательно случится какая-нибудь гадость, но нет. Кровь бежит по жилам, тромбов нет, мышцы слушаются. Вы волшебник, полковник!

– Я еще только учусь, – буркнул я, немного смутившись от энтузиазма старого знакомого.

А тот тем временем продолжал:

– Доктор Слащев рассказал, что вы не только проводили еще такие операции, но и научили им ваших полковых врачей. Но этого мало! Надо писать статьи! Нужно делиться опытом со всей Россией – это же такое открытие!

– Я уже говорил, это не мое изобретение, я просто использовал шов, описанный в работах Алексиса Карреля.

– Вот и прекрасно, – Шевелев ни капли не смутился. – Он написал, вы попробовали. Теперь ваша очередь писать статью о практике, о сложностях, о решениях. Вы понимаете?

– Я напишу, – решил я. – Но при одном условии.

– Вы собираетесь ставить условия, когда на кону жизни? – нахмурился Шевелев, а вот Слащев успел получше меня узнать.

– Кажется, то, о чем хочет попросить Вячеслав Григорьевич, тоже поможет спасать жизни. Я прав?

Я кивнул.

Все верно, именно для спасения жизней мне и нужна помощь. И ведь сначала думал над чем-то сложным. Рассматривал варианты получения гепарина, чтобы избежать тромбоза при операциях. Учитывая, что его делают из внутренних органов крупного рогатого скота, это казалось не особо сложным, но… Точный способ я не помнил, а проводить сложные исследования в действующей армии – это явный тупик.

Дальше были идеи про выход на гормоны: тот же адреналин должны были открыть уже в этом десятилетии, а это очень важная возможность прибить излишне активные аллергические и воспалительные реакции. Очень полезно и опять же слишком сложно. Точно не для полевой лаборатории. А так, конечно бы, я не отказался и от дексаметазона при любом пулевом, и от пропофола, когда дойдет до операции. Увы, приходилось быть реалистом, но, к счастью, даже реалисты нынче что-то да могли.

– Вы же слышали про исследования Карла Ландштайнера про группы крови? – начал я. – Если мы сможем их выделить на практике, сделать запасы для переливаний, то сколько жизней сумеем спасти!

– Как выделять? – тут же деловито спросил Слащев.

– Для этого используют антигены, но нам их не выделить, так что… Почему бы не смешивать кровь между собой? – предложил я. – Когда мы выделим контрольные образцы, то по реакции с ними сможем приписывать любую новую кровь к той или иной группе.

– Долго, возможны ложные реакции, ну и крови много уйдет, – задумался Слащев.

– У доктора Вредена есть центрифуга Мишера, – обрубил все сомнения Шевелев. – Он сейчас все равно нуклеинами не занимается, так что я одолжу, и исследования можно будет сделать на приличном уровне. Тут вопрос в другом – как все это хранить.

Я не отвечал, пораженно замерев. Вот кто бы знал, что тут уже есть центрифуга – надо будет потом обязательно осмотреть ее, и если скорости хватит… У меня дух захватило от открывающихся возможностей. Это же сразу можно будет делать сепарирование крови: кровяные тельца отдельно, плазму отдельно. А плазма в свою очередь дает выход на восстановление иммунитета, лечение аутоиммунных заболеваний и той же сердечной недостаточности.

Сколько всего можно сделать!

– Доставайте центрифугу, будем пробовать, – я от воодушевления бахнул кулаком по стене. – А что касается хранения, видел я присланный кем-то из предводителей уездного дворянства вагон-рефрижератор. Его пока особо не используют, а нам для крови как раз пригодится. Там не так много и надо: плюс 2 – плюс 6 градусов, и хватит.

– Если вам его дадут… – засомневался Шевелев.

– Дадут, – я в отличие от доктора не сомневался.

Если военными припасами в Маньчжурии полностью заведовал Куропаткин, и тут приходилось действовать осторожно, то вот насчет транспорта можно было договориться и с наместником. А Алексеев мне не откажет! По крайней мере, не когда я его главный инструмент и надежда для снятия блокады с Порт-Артура. Собственно, после госпиталя я и отправился к уже знакомому дому, где всего через два часа меня согласились принять.

Надоело бегать, но полковника ноги кормят.

– Не скажу, что рад вас видеть, Вячеслав Григорьевич, – поприветствовал меня Алексеев. – С нашей последней встречи вы стали гораздо менее полезным.

Не очень приятно, зато искренне.

– И тем не менее я буду принимать участие в новом походе, – возразил я вслух. – Причем именно мой полк должен будет проложить дорогу всему корпусу. Справлюсь – у других будет шанс, нет – считай, и всем остальным нечего будет делать.

– И чего вы хотите? – прищурился Алексеев, а потом неожиданно пошутил: – Снова шампанского?

– На этот раз кое-что гораздо более дорогое, – признался я. – Десять километров декавильки, несколько вагонов с паровозом, в том числе морозильный.

Декавилька – это одна из первых военно-полевых дорог. Чтобы проще представить, можно вспомнить рельсы из детских наборов, которые соединяются друг с другом и укладываются куда угодно без всякой насыпи – тут та же система. Впервые подобные дороги использовали еще в 1881 году, причем одновременно в России и Франции. У нас генерал Скобелев проложил ее для подвоза продовольствия и снарядов во время Ахал-Текинской кампании, ну а французы построили такую же в Тунисе. Причем возили не только экипировку, но даже и орудия.

– Во-первых, декавильки у нас нет, – наместник сплел руки перед собой.

– Есть! Я все проверил у интендантов лично, прежде чем прийти.

– Еще раз повторю: путей Поля Декавиля у нас нет, но есть их переработанная версия – военно-полевая дорога Тахтарева.

– Большая разница?

– Больше ширина, шпалы не деревянные, а железные, так что может держать больше нагрузки, почти 9 тонн. Очень наши артиллеристы просили.

– Так тем лучше, мне как раз должны еще дивизион мортир выдать, не придется ломать голову, как довезти до позиций.

Мои аппетиты разом подросли.

– Колея тахтаревки почти в два раза уже стандартной дороги, нужно будет переделывать вагоны.

– Переделаем! Как я сказал, нам не так много надо, возьмем что-то из застрявшего на запасных путях, до чего у интендантов руки не доходят. Нам еще и спасибо скажут.

– Не скажут и не отдадут.

– Это если я буду просить. А вам стоит только слово замолвить.

– Куропаткина не боитесь? Что зло затаит из-за того, что за его спиной дела ведете?

– А он меня и так не особо любит, – я пожал плечами. – А еще… Он сам военно-полевую дорогу строил в 1881-м, так что вряд ли он обидится. Скорее, наоборот, хоть какой-то общий язык найдем.

– Ладно, будут вам 10 километров дороги и вагоны, – Алексеев треснул рукой по столу. – Паровозы не обещаю, если что, лошадьми будете возить, но вот вагоны дам.

– А и справимся, – я заулыбался. – Японцы вон свои составы вообще китайцами таскают. Запрягут по сотне человек на вагон, и вперед.

– Словно бурлаки? – Алексеев задумался. Возможно, прикидывал, а не пустить ли в ход ту же грубую ручную силу хотя бы на перевалочных станциях. – Но вы меня не отвлекайте. Лучше расскажите, для чего вам вагоны нужны.

Я и рассказал. Про вагон для перевозки крови, про еще два для мортир – учитывая их вес, меньше никак не получалось. И, главное, про санитарный эшелон.

– Понимаете, – объяснял я, – очень много раненых у нас погибает, потому что их просто не успевают доставить с поля боя до операционной. А из тех, кого успевают, половине еще от тряски раны разбередят. Представьте, у человека ранение в живот, ему покой нужен, а его по кочкам трясут! А тут мы эшелон подгоним прямо к передовой! Грузим раненых на месте и максимально мягко и быстро улетаем в тыл! Еще и самые срочные раны можно будет перевязать прямо в процессе.

– Не делает так никто, – наместник почесал подбородок.

– Так тем больше чести для России, что мы первые начнем. Разве нет?

Я протянул ладонь, предлагая закрепить сделку, и наместник через мгновение сжал ее своей огромной медвежьей лапой. Вот и договорились! Осталась самая малость: успеть все подготовить, собрать разрозненные детали в единый план да сделать так, чтобы ни японцы, ни свои не смогли мне помешать.

* * *

Мы готовились к предстоящей операции каждый день, а потом под конец месяца пришли новости о сражении у Цзиньчжоу. Самое узкое место, отделяющее Квантунский полуостров от Ляодунского, было захвачено. Что обидно, почти без боя. При том, что у защитников Порт-Артура было почти 40 тысяч солдат, при том, что прямо рядом с Цзиньчжоу находился генерал Фок с 18 тысячами его 4-й Восточно-Сибирской дивизии, саму оборону города вели всего три с половиной тысячи полковника Третьякова.

Три с половиной тысячи против целой армии Оку с прорвой осадных орудий. 20 мая они отбили три штурма, и только через пять дней японцы все же смогли прорваться в Цзиньчжоу, и полк отступил, оставив позицию. У нас в Ляояне многие рассматривали это как геройство, я же больше думал о том, как наши сами загоняют себя в угол. Потеряли такое место для обороны, открыли дорогу к коммерческому порту Дальний, который японцы и взяли через три дня, получив возможность подвозить припасы почти прямо под стены Порт-Артура. Ну, какое это геройство? Поражение, как есть поражение.

В моей истории после этого сбивать блокаду с Квантуна отправили 1-й Сибирский генерала Штакельберга. И даже полностью укомплектованный, крепко сбитый корпус ничего не смог добиться. Есть ли шанс у нас? Я не стал отвечать даже сам себе. Вместо этого махнул рукой и рявкнул:

– Запевай!

И роты сводного 22-го стрелкового полка 2-го Сибирского корпуса дружно грянули уже привычное «За Россию, за империю, до конца…». Конечно, у нас есть шанс! А если еще и у Семена получится, то вообще все хорошо будет. Я повернулся и посмотрел на север – куда-то в ту сторону еще час назад ускакал Буденный, выполняя мой тайный приказ.

Глава 25

Стою перед самой вершиной сопки, ловлю запах пороха и что-то еще… Такое знакомое. Точно, это же петрихор – особый землистый запах, который можно ощутить после дождя. Невольно вспомнилось: петра – камень, ихор – кровь богов. А вот с чем таким важным этот запах связан, почему-то ускользало.

Да и плевать! Не до того! Пользуясь тем, что опережаем японцев, мы выгрузились на станции Вафангоу еще четыре дня назад, после этого прошли вперед, закрепившись чуть дальше, у Чудзятуня, и сразу же еще южнее, у Мяогоу. Вторая позиция была вдали от основной ветки Мукден – Порт-Артур, но именно туда мы проложили нашу военно-полевую дорогу и перетащили весь запас полевых мортир. Учитывая обычное желание русской армии держаться главными силами за линии снабжения – уже одно это могло стать неплохим сюрпризом для японцев.

Насколько я помнил, после взятия Дальнего японские силы разделились. 3-я армия под командованием генерала Ноги доформировывалась на месте и должна была заняться осадой главной нашей крепости, Порт-Артура. 2-я же армия Оку в полном составе двинулась нам навстречу. Вернее, не столько нам, сколько 2-му Сибирскому, но сейчас именно от нас зависело то, как эта встреча пройдет. И первое изменение в положенный ход вещей мы уже внесли. Отправленные вперед две сотни Врангеля вместе с тачанками встретили не ожидавших такого быстрого появления наших сил японцев еще на пятьдесят километров южнее.

По донесениям сотника, они смогли подловить на марше целых две колонны и только после этого отступили, заставив врага и понести потери, и замедлиться, даря нам время на подготовку позиций. День, два – передовые отряды японцев подошли только на третий, попытавшись с ходу ворваться на укрепления у Чудзятуня. Но кто же их пустит! Мы хорошо окопались, и беглый огонь из винтовок и идущих сразу за пехотным строем горных пушек не нанес особого вреда. Наши же снайперы еще издалека выбили офицеров, и насевшие было на нас японцы не выдержали плотного огня и отошли.

– Слишком легко, – рядом нервничал Шереметев. Настолько, что даже перестал шутить о княжне Гагариной, а это показатель.

– Пока нас не воспринимали всерьез, – я был с ним категорически не согласен. – Так что еще рано думать, легко или сложно.

Следующие четыре часа нас снова утюжили артиллерией, потом еще один натиск.

– Полковник Третьяков одним полком сдерживал Оку пять дней! – орал я, как только взрывы начали стихать. – Докажите, что мы не хуже! Встретьте японцев как положено!

И снова мы ждали. На попытки навязать артиллерийскую дуэль не реагировали, а вот на обмен винтовочным огнем на предельных дистанциях радостно соглашались. Кажется, японцы считали, что у них здесь будет преимущество, но это заблуждение продержалось только первые несколько часов. Потом даже до самых упертых дошло, что здесь что-то не так, но мои четыре снайперских взвода уже успели записать на себя по сотне врагов.

Где-то на правом фланге пылили казаки Врангеля, тоже поддерживая врагов в тонусе, не давая им расслабиться ни на мгновение.

– Посланник от сотника, – доложил Мелехов, когда я доехал до его позиций, – говорит, что японцев собралось уже около дивизии. И первые тяжелые орудия показались.

– Ждем, – кивнул я. Пока все шло по плану.

Мы ждали целый день. За это время японцы подготовили позиции для гаубиц, и новый обстрел существенно повредил окопы передней линии. Новый натиск – на этот раз, чтобы выдержать, пришлось ввести в бой резервы 11-го стрелкового и раскрыть одну из батарей Афанасьева. Мы не тратили ни одного снаряда на вражеские пушки: вся шрапнель до последнего зернышка летела в скопившуюся для удара пехоту. Японцы попробовали заставить капитана замолчать, но и свои орудия мы тоже неплохо закопали. Десять минут, восемь пушек – мы выпустили почти тысячу снарядов, выкосив все ударные силы, подобравшиеся к нам на дистанцию удара. Жаль, что позицию батареи раскрыли, и пары орудий мы лишились, но оно того стоило.

День медленно тянулся к своему окончанию, но японцы словно временно решили оставить нас в покое.

– Не обойдут? – снова начал волноваться Шереметев.

– Сегодня не должны, – Мелехов искренне гордился удержанными позициями.

– А вот завтра… – я не продолжил, но и так было понятно.

Завтра нам попробуют устроить Седан – обойдут с флангов, пользуясь численным преимуществом, которое еще немного подросло вместе с подходом новых частей, и постараются прижать к Вафангоу.

– Странно, что сегодня не рискнули, – задумался капитан Шульгин, заменивший поручика Славского на тачанках. Ну да, он же не участвовал в играх и продумывании стратегии боя.

– Наоборот, ничего странного, – пояснил за всех Хорунженков. – Сначала логичнее было сбить нас в лоб – не будешь же обходить каждый попавшийся на пути отряд. Потом, поняв, что нас тут не меньше полка, японцы были вынуждены ждать подкреплений, чтобы сил хватило и на обход, и на то, чтобы сдержать нас на месте.

– А их атаки? – задумался Шульгин.

– Приятный бонус, – я улыбнулся.

В итоге до вечера японцы так и не отважились на новый штурм, решив добивать нас завтра уже наверняка. Ну, а ночью мы снялись с места и сами начали движение на восток в сторону уже готовых позиций у Мяогоу. И здесь мы оказались на развилке. Если враг станет обходить наши старые позиции по левому флангу, то мы просто разминемся. Им достанется почти беззащитная станция Вафангоу, мы же получим выход на оперативный простор. Но если они решат ударить через правый фланг, то мы снова заставим их растянуть силы и на этот раз не будем сдерживать артиллерию с самого начала.

На что бы я сам поставил? В глубине души хотелось более легкого первого варианта, но на самом деле я не сомневался, что японцы выберут второй. Все-таки слева от наших позиций шла железная дорога, именно там мы по идее должны были лучше укрепиться, а значит, и бить нужно будет с другой стороны.

* * *

– 5-я пехотная… – утро я встречал на командирской сопке чуть слева от Мяогоу с биноклем в руках.

И я же первым заметил подходящие японские части. Спасибо острому зрению, которое пришло вместе с твердой рукой, теперь я мог без проблем рассмотреть на чужих мундирах знаки тех или иных полков. Что ж, 5-я дивизия – это почти треть армии Оку, больше десяти тысяч человек. Больше, чем по нашим расчетам японцы могли отправить в обход, но уже ничего не изменить.

– Трубите сигнал атаки! – приказал я.

Еще одна часть плана. После нашего вчерашнего сидения у Чудзятуня враг должен был поверить, что и сейчас его будет ждать то же самое. И он поверил: я видел идущие в походном строю колонны, и даже дисциплинированные японцы не смогут сразу перестроиться врассыпную.

Вражеские командиры прекрасно ориентировались в сигналах русской армии и все-таки попытались это сделать, но это тоже было неплохо. Занервничав сами, они заставили нервничать и своих солдат, а заодно подставились перед уже занявшими позиции снайперами. Воспользовавшись суетой из-за неожиданных перестроений и потери командования, наши успели подобраться как можно ближе к врагу… Не без потерь. Идущему по центру отряду Шереметева досталось сильнее всех – от огня винтовок и пары горных пушек он потерял не меньше пятидесяти человек, но сделал то, что должен был. Довел своих, сохранил боевой дух и, главное, смог отвлечь внимание от двух других отрядов, подбиравшихся с флангов.

– Готовность 30 секунд! – Из-за дождливой погоды световые сигналы было видно не очень далеко, так что мне пришлось воспользоваться одной из немногих сигнальных ракет.

Красное пламя вспыхнуло в небе над сопками, и ровно через десять секунд гулко рявкнули 24 мортиры. Мой дивизион старых, но очень мощных пушек, заранее пристрелянных и расставленных так, чтобы ничто не мешало им вести огонь. Вес снаряда – 34 килограмма. По сравнению с шестью у обычной пушки – небо и земля. И этот был не шрапнельным, а нормальным фугасным! Засыпав позиции японцев, мы не только посекли кого-то осколками, но еще больше просто оглушили и разбросали во все стороны. Потом перезарядка 30 секунд – быстрее никак – и еще один залп.

Я хотел устроить битву у Геттисберга, и я ее все-таки устроил. От первых рядов японцев почти ничего не осталось, и именно тогда на их позиции ворвались наши солдаты. Прошли как штык сквозь масло по только начатым окопам, потом встретили ничего не понимающие дальние колонны. Японцев еще было в разы больше, чем нас, но удачно разыгранное начало боя фактически позволило оказаться у них в тылу. Мимо пехоты проскакали казаки, пользуясь моментом и еще дальше заходя в японские тылы и устраивая хаос с помощью прыгающих за ними по кочкам тачанок.

Пехота тоже не отставала. Рывок, еще рывок! Я шел в прорыв вместе со всеми остальными, понимая, что ничего еще не кончено. Впереди были разворачивающиеся японские батареи, позади – медленно приходящие в себя фланги 5-й дивизии. Новая развилка: мы могли воспользоваться моментом и оторваться от японцев, отступить к мортирам и по декавильке отойти к Вафангоу или же… Удерживать место прорыва и ждать кавалерию.

Ясное дело, не от бывшего полковника Одишелидзе.

Сейчас я рассчитывал и верил совсем в другого человека.

* * *

Семен понимал, что ему досталась задача, важнее которой у него никогда не было и, возможно, не будет. Хотя полковник Макаров и верил в него, но сам хорунжий не питал иллюзий, зная, что в царской армии есть невидимые границы, которые без нужной семьи за спиной просто невозможно преодолеть. Но сейчас именно от него зависела будущая победа.

Он выехал из Ляояна вместе со всеми остальными, но его путь лежал совсем в другую сторону. Полковник написал письмо, а потом и лично рассказал Семену, что ему нужно сделать. Найти Отдельную Забайкальскую казачью бригаду, которая сейчас стоит в резерве и готовится встречать возможный десант со стороны Инкоу. Найти и убедить Павла Ивановича Мищенко воспользоваться размытостью приказа и близостью зоны ответственности, чтобы нанести удар вместе со Вторым Сибирским!

Семен мысленно прокручивал возможные детали будущей беседы, когда неожиданно услышал, как его окликнули. Обернулся – следом за ним скакал десяток недавних добровольцев, записанных в нестроевые части их полка. Казак было замедлился, но потом, словно что-то почувствовав, наоборот, пришпорил коня и дал ходу. В тот же миг кто-то из скачущих за ним людей не выдержал и вытащил пистолет. Семен на всякий случай пригнулся поближе к шее коня: на таком расстоянии и так попасть почти невозможно, но береженого бог бережет.

Грохот выстрела, пуля прошла мимо, а лошадь казака уносила его все дальше и дальше от преследователей. Он понимал, что им его не догнать, но даже так они сумели все испортить, заставили Семена свернуть в сторону, пропуская ближайшую деревню, и теперь только от удачи зависело, сможет ли он угадать, куда именно пошла дальше бригада Мищенко. Нет! Буденный встряхнулся – никакой удачи!

Полковник же не зря учил его думать, анализировать, предсказывать то, что будут делать другие. Семен мысленно представил карту окрестностей, отсеял малые деревни, те, что стояли в стороне от крупных дорог или где было слишком много сопок и гор, где лошади так легко сломать ногу. И после этого вариантов, где мог бы остановиться Мищенко с конной бригадой, оказалось не так и много. Можно было даже не идти точно по его следам, а срезать. Раз уж он все равно сошел с пути.

Семен снова обернулся, проверяя, что все еще следующие за ним неизвестные убийцы уже превратились в крошечные еле заметные точки, а потом начал забирать вправо. Можно было запутать следы, но Буденный хотел сейчас не только добраться до своей цели, а еще и не дать преследователям себя упустить. А то, если потеряются, как он потом их поймает и допросит? Сейчас-то рисковать нельзя, зато потом… Семен тряхнул головой, прогоняя лишние мысли. Сначала дело, сначала выполнить приказ, помочь полковнику Макарову, спасти битву у Вафангоу. Он сможет!

Казак так часто оглядывался, что чуть не пропустил момент, когда впереди появился еще один отряд. Тоже около десятка человек, и пусть это могли оказаться вполне случайные люди, Семен не сомневался. Эти тоже за ним. Неизвестный враг оказался умен: он знал, куда едет Буденный, он тоже просчитал маршрут и теперь собирался взять казака в клещи. Рука Семена скользнула к седлу, где был приторочен его укороченный карабин Мосина и шашка.

Мирно пройти не получилось, но он и не обычный гонец!

* * *

Чэнь Бохай не хотел связываться с заказом на русского казака, но иногда есть просьбы, на которые просто нельзя ответить отказом. Получив сообщение от своего человека на телеграфе, в нужный час он выдвинулся вперед, прихватив с собой одну из прикормленных банд хунхузов.

– Повезло, – Лю Ши Ши первым заметил их цель.

«Приносящий победу» – слишком громкое имя для бандита, и… Бохай в отличие от него не отказался, если бы они прокатились зря.

– Если что, сразу стреляйте, – напомнил он вслух.

– Но ты же говорил, если возьмем живым, то заплатят больше, – сразу возразил Лю.

Бохай тут же пожалел, что выдал хунхузам все детали: теперь, почуяв запах денег, они стали совсем неуправляемыми.

– Заплатят. Но лучше не рисковать.

– Никакого риска. Русские не любят первыми брать оружие, так что просто подъедем, заговорим зубы и оглушим.

Лю был уверен в своих силах, и все действительно так и вышло. Казак, сначала тянувший руку к своему карабину, не увидев ничего опасного, успокоился. Даже больше: когда хунхузы замахали руками, якобы передавая привет от его товарищей, он совсем расслабился и подъехал почти вплотную. Бохай не мог не оценить коварства бандитов: они знали, кого ищет казак, и использовали это, чтобы его же и подманить. Словно дикого зверя: опасного, но глупого.

Взгляд Бохая скользнул по всаднику и остановился на его коне. Какой же он большой – у них в Азии таких лошадей не было. Мышцы так и ходят. Бохай настолько увлекся мыслями, как бы заполучить такого коня именно себе, и в этот самый момент казак резко сжал пятки, и обученный скакун прыгнул прямо в середину их строя. Никто не успел даже среагировать, когда в первый раз свистнула шашка. Голова Лю Ши Ши полетела на землю, тут же затерявшись в стеблях подросшего гаоляна.

Следом досталось Ао, первому помощнику Лю – казак словно звериным чутьем выцепил своих самых главных врагов. Еще один взмах: шашка рассекала тулупы и длинные китайские косы, несмотря на вплетенные в них стальные нити. Еще замах: движения казака всегда словно на мгновение опережали любые попытки его остановить… Дурень, решивший достать пистолет, лишился руки. И это стало последней каплей.

Хунхузы, несмотря на численное преимущество, просто не выдержали и погнали своих лошадей прочь. Вот только… Останься они на месте, возможно, у них еще был бы шанс, а так казак словно хищник очень быстро нагнал их и одного за другим отправил к предкам. Как же наивно было пытаться убежать от такого коня. Бохай остался один и, когда залитый кровью казак оказался с ним лицом к лицу, лишился и последних остатков воли.

– Имя, – выдохнул убийца, и Бохаю не оставалось ничего другого, кроме как рассказать все, что он знал.

Конец 1 книги

Примечания

1

Мы были удивлены, но, когда читали самые разные мемуары, не раз сталкивались с такими вот торгами, когда офицеры и их начальство решали, куда кто получит назначение.

2

Знакомо, правда?

3

Спойлер. Расходы на войну у Японии в итоге составили 1280 миллионов иен, то есть на порядок больше, чем у нее было. Из этой суммы больше 800 миллионов ей под немалые для того времени 9 процентов дали Англия и США. Россия же, наоборот, пожертвовав немного курсом кредитного рубля, даже нарастила свои золотые запасы на 200 с хвостиком миллионов.

4

Это нет тот Арисаки, что сделал японцам винтовку, другой. У них вся семья что-то изобретала.

5

И если читать сами книжки, что они писали, так там даже не подкопаешься. Все очень разумно, жаль, что на практике вышло по-другому.

6

Краснобородые – это дословный перевод слова «хунхузы». Есть разные теории, почему изначально их начали называть именно так, но в 1904-м хунхузы – это просто любые бандиты.

7

Главный герой ошибается. 2-й Сибирский – это сводный корпус, который надергали по всей армии под конкретную задачу. В то время такое любили.

8

Он действительно одним из первых прибыл на поля Русско-японской, быстро проявил себя и начал расти в званиях. А вот сложится ли у него с главным героем, кто знает.

9

Формально сотник – это следующая ступень после хорунжего. Но у нас недобор офицерских чинов, и, раз Врангель уже сотней командует (почти как главный герой полком), то неофициально можно и сотником назвать.

10

Будущий красный маршал действительно служил на Русско-японской с января 1904 года. Немного не там, но когда главный герой согласился отправиться во 2-й Сибирский, то и в целом схема наполнения этого сводного по своей сути корпуса немного изменилась. Так что, возможно, еще кого-то знакомого скоро встретим.

11

Проблемы с разведкой в начале войны были у обеих сторон. И да, часто силы противника могли увеличиться (или уменьшиться, тоже бывало) даже в два раза относительно реальных.

12

Когда изучали тактику японцев в эту войну, обратили внимание: они почти никогда не оставляли резервов и всех бросали в бой. В нашей истории это часто помогало им, давая преимущество на первой линии. Тут же вышло немного по-другому.

13

Немного представим гостей японцев. Гамильтон – будущий английский генерал, автор провалившейся попытки захватить у Турции Дарданеллы. Макартур – будущий американский генерал, вы, скорее всего, его знаете как того, кто принимал капитуляцию Японии в 1945-м. Ну, а Джон Гриффит Чейни, более известный как Джек Лондон, наверное, и не нуждается в представлении.

14

Да, заказы по каталогам появились уже тогда. А Гвардейское общество, когда-то начавшееся с 25 тысяч вклада Александра III, через какое-то время превратится в тот самый Военторг, о котором вы уже, наверно, слышали.

15

Что-то на японском. Главный герой его не знает, так что и мы с вами пока останемся в неведении.

16

Будущий Пхеньян, столица Северной Кореи.

17

Отдельно отметим. Ян Стэндиш Гамильтон действительно именно так и писал в своих заметках о Русско-японской войне.

18

При перестрелке на пределе дальности винтовок примерно такие потери в среднем и были у обеих сторон.

19

В реальности так же вышло. Батарея и полк на холме, а по врагам, собирающимся у его подножия, стрелять не получается.

20

Петроградом Санкт-Петербург начнут называть только с 1914-го на волне антигерманских настроений в начале Первой мировой.

21

Вместе с «Тиссо» и «Генрихом Каном» – официальные часы русской армии.

22

Именно так в нашей истории 11-й стрелковый в итоге и вырывался из окружения. Тогда, конечно, потерь было больше, но хотим отметить, что они все равно смогли.

23

Так было и в нашей истории. Японцы захватили русские позиции, а потом сделали паузу почти на 4 часа. То ли физически выдохлись, то ли морально, то ли японские командиры оказались недостаточно решительны, чтобы взять на себя ответственность за продолжение преследования… Мы точно не знаем, но пауза была, факт.

24

Рассказы в нашей истории были напечатаны после войны, но мы решили допустить, что их черновики могли появиться и раньше.

25

Реальные подставы, которые часто устраивали в тылу вернувшимся с передовой офицерам.

Content

Антон Емельянов, Сергей Савинов
Японская война. 1904

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания