Дэниел Абрахам

Клинок мечты

Daniel Abraham

Blade of Dream

Copyright © 2023 by Daniel Abraham

Cover illustration by Daniel Dociu

© Иванов Н., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Дизайн Елены Куликовой

Карта 7Narwen

* * *

Пролог

В течение единственной жизни человек способен побывать много кем: умильным мальцом в вышитой распашонке, уличным задирой при шпане с ножичками, любовником красивой девушки, мужем достойной женщины, заботливым родителем, мешальщиком на пивоварне, вдовцом, музыкантом и хворым попрошайкой, что выкашливает легкие за городской стеной. У этих личностей между собой нет ничего общего, кроме одного: все это один и тот же человек.

На свете бывают тайны, а в тайнах присутствует своя красота. И Китамар в этом смысле – город красивый.

Едва ль не на каждой улице Китамар предъявляет прохожим следы и останки тех городов, которыми прежде бывал. Стена, что когда-то оберегала рубеж молодого поселения, нынче стоит опешившим часовым-разиней между благородной Зеленой Горкой и площадью фонтанов у Камнерядья. Громадные бастионы Старых Ворот хмурятся на реку – стрельницы и бойницы стали нишами для фонарей, а народы, что штурмовали и обороняли их, нынче спят рядышком в былых оружейных, потому что там недорого берут за постой. Шестимостный Кахон был прежде границей между великим царством Ханч и диким, полукочевым Инлиском, если послушать одних. Либо же первой преградой на пути явившихся с запада остролицых ханчей, жестоких трусов, если эту историю поведали бы вам на другом берегу. А теперь река, истинное сердце города, и делит его, и объединяет.

Древние племена убивали друг друга, клянясь в вечной ненависти, чтобы потом закопать вражду и притвориться единым народом, гражданами одного города. Некогда Китамар провозгласил себя подвластным лишь одному истинному богу. Ну, может быть, трем. Или бессчетному их числу. Три сотни лет и более он был вольным городом, гордым и независимым, и правили им местные князья, а не какой-то там чужеземный король.

Однако сегодня князь умер.

Владычество Бирна а Саля было недолгим.

Не прошло и года с тех пор, как улицы переполняли бражники и вино, музыка и веселье, с отнюдь не малой долей безрассудных плотских утех, на празднике в честь венчания этого великого человека на княжество. Тогда от сейчас отделяли бурные месяцы, отмеченные дурными предзнаменованиями и жестокостью. Отделяла зима тревожных снов.

Сегодня, как только первый луч зари касается башен дворца на вершине холма, красные ворота отворяются перед похоронной процессией. Две одетые в лохмотья старухи ступают вперед и бьют в барабаны. Зашоренные вороные кони шагают за ними, а булыжный камень разносит цокот копыт. Вдоль всего пути их ожидают мужчины, женщины, дети, которые и есть Китамар. Они обожают такие спектакли со смертью, представления, полные скорби. И хотя мало кто говорит об этом вслух, надеются, что время холодной тьмы завершится и начнется что-нибудь новое. Лишь некоторые задают вопросы во всеуслышанье: «Как это произошло? Болезнь ли это, несчастный случай, убийство или божья кара?»

Отчего скончался Бирн а Саль?

Черный лакированный экипаж минует особняки и сады Зеленой Горки. Главы первых семейств стоят у парадных входов, словно готовые пригласить покойного к себе, будто тот вот-вот встанет. Слуги, дети и невоспитанная родня выглядывают из кустов и закоулков. Не почтило похороны лишь Братство Дарис. Тело едет в город, сперва на Камнерядье и далее на юг, по темным от сажи улицам Коптильни.

Кому повезло иметь на этом маршруте дома, те сдают внаем места у окон и даже на крышах. Пока катафалк ползет и трясется по мостовой, люди оттирают друг друга, чтобы взглянуть на покойника: чуть менее шести футов смердящей железом безжизненной плоти, что прежде была человеком. За дрогами следует высшая городская знать. Будущая княгиня Элейна а Саль едет подле отца в черном паланкине. На ней рваное тряпье и вместе с тем серебряная гривна на шее. Подбородок вздернут, лицо безо всякого выражения. Зрачки всего города впиваются в нее, пытаясь по наклону спины или сухости глаз прочесть, кто она – девчонка, едва ли в возрасте женщины, что тонет в отчаянии и безысходности, или душегубка, отцеубийца, что насилу сдерживает ликование.

Так или иначе, с завтрашнего дня править городом ей, и те же самые люди будут отплясывать на ее венчании на престол.

За ней шествуют приближенные старого князя. Мика Элл, придворный историк, в обсыпанной пеплом мантии. Сын старого Карсена, Халев, – наперсник и советник Бирна а Саля. Самаль Кинт, глава дворцовой стражи, несет затупленный меч. За ними другие, все в сером, ладони у всех в золе. Достигнув пределов Коптильни – желтого камня и черной известки, – они останавливаются. Навстречу выходит священник, распевая псалмы и бряцая кадилом со сладким ладаном. Проводится охранный обряд, дабы река не смыла душу усопшего. Сколь голодны эти воды, известно всем.

Обряд исполнен, похоронная процессия проходит по широким бульварам Притечья, мимо пивных заведений, мимо каналов, где плоскодонки стоят носом в корму, так часто, что на другую сторону канала дева перейдет, не намочив подола. Близится полдень, солнце раннего лета огибает в небе дугу медленнее, чем пару недель назад, а траурный экипаж только сворачивает на северо-восток, выходя на раздел между Речным Портом и Новорядьем. Над дрогами жужжат жирные, с ноготь, мухи, а кони шлепают их хвостами. Там, где появляется похоронное шествие, толпа густеет, испаряясь лишь после прохода свиты. Как только последний воин почетного караула сворачивает за угол, покидая Притечье, трактиры открываются вновь, за чугунными решетками по бокам заведений опять принимаются ставки. Разносчики с бывалым жонглерским умением катят по улице бочонки на ободах.

Процессия достигает Храма почти на закате. Черный Дворцовый Холм рассекает западный горизонт. Светятся разноцветные витражи храмовых окон. Темнота, словно разлитые чернила, прибирает улицы, прежде чем на высоких хорах над жертвенником гаснет последняя песнь, и тело Бирна а Саля, омытое скорбением подданных и молитвами духовенства, выносят на костер. Поджигать пахнущие маслом поленья должно княжне, но та стоит неподвижно, пока молодой Карсен, отцовский друг, не подходит и не принимает из ее рук факел.

Ночь между погребением старого князя и коронованием нового называется «гаутанна». Это древнее инлисское слово означает задержку на пике вдоха, когда легкие наиболее полны воздуха. Буквально переводится как «мгновение пустоты».

На одну ночь Китамар становится городом промеж миров и эпох. Он выпадает из собственной истории, становясь мгновением прошлого и одновременно началом чего-то нового. Скептики среди горожан – а Китамару досталась немалая доля добронравных безбожников – называют это обычаем и басней, в духе родного города, его стремлений и чаяний, его боязни и робости в час перемен. Возможно, они и правы, но улицы будто окутывает нечто мрачное и зловещее. В шелесте быстрой реки слышатся вроде слова. Скромные китамарские чудеса замирают, как почуявшая кота мышь. Стук подков по камням оглашается совсем не привычным эхом. Городские стражники в синих плащах неспешно наматывают положенные круги – либо приходят к выводу, что не беда, если в эту ночь не намотают их вовсе.

Под самым северным из четырех мостов Старых Ворот сидит, слушая бег воды, девушка. У нее круглое лицо, кудрявые волосы, а в кулаке зажат нож. Она ожидает встречи, которой страшится не меньше, чем жаждет.

За городом лежит южный тракт, где при свете дня воловьи гурты влачат против течения лодки. Сейчас он тих и безвиден, за исключением одного бородатого мужчины. Он сидит под белой березой, прислонившись спиною к коре. Стеклянная бусина в его руке была бы красной, хватай тут света, чтобы ее разглядеть.

В спальне с худыми стенками, над лавкой портного в Речном Порту, лежит на матрасе молодой человек. Правая рука у него забинтована, под тканью перевязки пульсирует рана. Он смотрит, как над коньками крыш восходит луна, с замиранием сердца прислушивается к шагам по скрипучим полам за дверью.

Зовут его Гаррет Лефт.

Часть первая

Разгар лета

По сути своей Китамар – это сплошные границы. Река отделяет старую ханчийскую крепость от инлисского поселения, завоеванного и поглощенного. Здания на северной стороне иных улиц – уже Камнерядье, тогда как на южной – еще Коптильня. Разделен и каждый квартал: богатые торговые залы Речного Порта, противоборствуя, высятся друг против друга; в каждом доме есть солнечная стена, за которой нежатся в тепле хозяева, и затененная, где стучит зубами прислуга. Везде разделы, различия, рознь – пока Китамаров не становится столько, сколько и жителей внутри его стен. Что ж, даже сердце разделено на камеры.

Из «Поучения о Целостности», руки Авита Церры, придворного философа князя Даоса а Саля

1

По северной стороне забора взбирался плющ. Широкие листья зеленели столь сочно, что при свете фонаря казались почти что черными. Камни источали дневной зной, а ветер навевал то, что в середине лета считалось прохладой. От него пахло рекой.

– Потом вышли еще пятеро, – продолжал дядя Канниша, Марсен, растопырив пальцы. – И вот мы – я, Фриджан Рид и Старый Кабан, а вокруг нас целая дюжина долгогорских бандюг, а другого патруля и не видать, свисти – не свисти.

Маур напряженно подался вперед, точно ребенок, а не взрослый мужчина, проживший уже пару десятков лет. Гаррет прихлебнул еще сидра, стараясь не шевелиться. Канниш, который недавно тоже обзавелся синим плащом городского стражника, хоть сейчас его и снял, сложил руки и откинулся к стене, словно, вступив в стражу, тоже стал участником дядиных историй.

Марсен вытянул руки вдоль спинки лавочки и покачал головой, предаваясь воспоминаниям. С сединой в бороде и на висках, он разменял вторую половину пятого десятка и носил мундир с непринужденностью многолетней привычки. Этот мундир настолько с ним сросся, что снять доломан, короткую куртку, как это делали парни, ему не приходило в голову даже в жару.

– Так и что, вы тогда получили поперек задниц? – спросил Маур.

– Нет, – ответил Марсен. – А могли бы. Запросто. Те, как один, были бойцами Тетки Шипихи, а она падка на кровь, срань инлисская. Служебные жетоны без разговоров делали нас мишенями. Но мы были в Долгогорье. Вы, ребята, в Долгогорье бывали?

– Только по пути в университет или театр, – отозвался Гаррет.

– Значится, нет. Если идете в Притечье, держитесь реки, чтобы туда попасть. Долгогорье – настоящий лабиринт. По тому, как дома у этих инлисков сгнивают и тут же пристраиваются новые, их улицы сдвигаются от недели к неделе, а новые постройки сооружают их тех же досок, что и старые. Это-то нас и спасло. – Он кивнул. Зная, что будет дальше, кивнул и Канниш. – Один хлыщ держал масляную лампу. Склянку в дерьмовой жестяной коробочке. На него я и попер. Сам-то он увернулся, но я метил вовсе не в тело. Никак нет. Я пробил и стекло, и жестянку, и все вокруг обдало маслом. Мой клинок тоже. Все лезвие. Малость смахивало на картинку из священных преданий. Боги с пламенными мечами. Но то был просто-напросто я да немного дешевого масла. – Он поднял правую руку, выставив большой палец. – Видите – обжегся.

Маур негромко присвистнул. Узловатый шрам был уродливо-бледным, но боль хозяину шрама, видимо, была нипочем.

– Суть в том, что пацаны Тетки Шипихи увидали огонь и запаниковали. Вообще, мать их, забыли про нас. Ломанулись за водой. Мы завалили и повязали половину из них, до того как те поняли, что происходит. А прочие разбежались. Тамошний сброд опасен, но дай им отпор – только пятки засверкают. Так все и было.

– А что с пожаром? – спросил Гаррет.

– Пока у нас руки дошли до огня, местные уже все потушили. Долгогорье знает – как займется пожар, его уже не остановишь. Во многих домах у них вырыты колодцы. Настоящей опасности не было. Зато каков отвлекающий маневр! В этом половина победы.

– Превзойти противника умом не менее убийственно, чем силой и скоростью, – заметил Канниш. – Даже, наверно, поболее. Так говорит капитан Сенит.

Дядя прищурился и посмотрел налево.

– Ага, так и говорит.

Из дома раздался женский голос. Матушка Канниша, хозяйка ночной таверны, громко желала кому-то из гостей доброй ночи. Гаррет часто сиживал дома у Канниша, с тех пор как оба и Маур карапузами играли в мечевой бой на хворостинах, и понимал намеки с первого слова. Остальные тоже. Они с Мауром натянули через голову сорочки, а Канниш снова набросил на плечи синий плащ. Ни он, ни дядя сейчас на смену не заступали, но форма была предметом гордости. Заявляла о том, кем Канниш стал, и о его месте среди горожан.

– Можем двинуть в пивную, – предложил Маур.

– Заманчиво, – отозвался Марсен, – но пора двигать в казарму.

– У меня утреннее дежурство, – сказал Канниш, – а дяде собирать пошлину на Притечных Воротах.

Маур постарался улыбнуться.

– Тогда в другой раз.

Вчетвером они прошли под каменной аркой и зашли в дом. Слуги разбирали остатки ужина, а родители Канниша стояли в главном коридоре возле двух своих взрослых дочерей. Гаррету с детских лет трудновато было воспринимать старших сестер друга иначе как источниками мучений и объектами подросткового любопытства, но теперь они выросли, превратились в женщин и готовы были полноценно принять на себя семейные и деловые обязанности. Старшая недавно объявила о помолвке с сыном магистрата, и этот ужин в ряду других был посвящен празднованию будущего союза.

Гаррет с подобающим уважением поблагодарил отца и мать семейства за гостеприимство, а те рассмеялись, обнимая его. Купеческие дома Китамара вели меж собой беспрестанные войны, но оружием этих войн служили оказание взаимных любезностей, браки по расчету и хладнокровная оценка любых ситуаций – как выжать из них преимущество, не нарушая закон. Обычно бескровные, бои были от этого не менее напряженными. Решение, принятое почти два десятилетия назад – позволить троим мальчуганам вместе играть в семейных двориках, – наверняка что-то подразумевало, так же как приглашение друзей Канниша сегодня на ужин. Так оно и происходило в Речном Порту. Все значило больше, чем казалось на первый взгляд.

Канниш с дядей повернули на юг, направляясь к своей казарме. Маур и Гаррет побрели на запад. Лето было в зените, и кобальтовый оттенок висел на горизонте долгими, тягучими часами. Дворцовый Холм располагался от них к юго-западу, Старые Ворота сверкали фонарями и лампами по всему левому склону, словно холм был головой, повернутой почти в профиль и увенчанной короной – дворцом князя Осая. Канниш служил в страже уже полгода, однако все равно было странно бродить этой теплой благоуханной ночью без него. Будто кого-то не хватало.

Поначалу оба не разговаривали, а лишь шагали по темным улицам, их башмаки стучали то в такт, то сбивали ритм. На небольшой площади у гильдии свечников Маур вскочил на низкую каменную ограду, шатаясь, как очень неумелый акробат. Дойдя до конца, он спрыгнул, а затем вздохнул:

– Слыхал про то, что князю Осаю нездоровится?

– Я слухам не верю. Людям нравится судачить о том, как все вот-вот рухнет.

Маур хмыкнул – возможно, в знак согласия или же просто так. И вздохнул.

– Я тоже вот собираюсь вступить.

– Куда вступить?

– В городскую стражу. К Марсену с Каннишем.

– Ого, – сказал Гаррет.

– Не надо.

– Чего не надо?

– Чувствовать себя преданным. Я не выбираю его из вас двоих.

– Я так и не считаю, – сказал Гаррет. И секунду спустя продолжил: – Ты же знаешь, все эти его стариковские байки – чушь? Насчет девиц, вешающихся на синих плащей, и как стража выигрывает любую стычку. Любитель покрасоваться.

– Знаю, конечно, только приспела пора решать, куда нам двигаться. Тебе-то легко. Ты старший, да и брат у тебя один. А у меня впереди шестеро. Отцу пришлось в том году вводить в компании новую должность, чтобы Меррин отчитывался напрямую ему, а не кому-то из других детей. Спас его достоинство. Братья и сестры уже не столько работают, сколько лелеют замыслы, как будут вести дела, когда родители умрут.

– Вечная борьба.

Маур кивнул, уставившись на луну. Он походил на грустного кролика.

– Во благо им и к моей пользе мне стоит выбрать другую дорожку. А стража всяко лучше, чем Храм.

Теперь они замедлили шаг. Близился угол, где их пути расходились, и Гаррет понял, что страшится расставания.

– Не хочешь день-деньской молиться богам и выскребать воск из подсвечников?

– Я не настолько верующий, – ответил Маур. – В страже хотя бы приключения случаются. И там не так унизительно, как бегать в семейном ремесле на подхвате. В общем, Канниш сказал, что в их смене освободилось местечко. Один старожил получил ножиком в брюхо, и пошло заражение.

– Тебе на удачу.

– Не язви.

– Не собираюсь, – сказал Гаррет. – Я просто… поздно уже, устал я.

Впереди вырос тот самый угол, и оба приостановились. Маур был ниже Гаррета почти на голову, у́же в плечах, с большими карими глазами, одним чуть выше другого. Одногодки – правда, Гаррет родился весной, а Маур осенью. И как это приключилось, что они больше не дети, что копошатся в грязи и подначивают друг друга лазить по крышам?

– Да уж, – сказал Маур.

– Ага, – ответил Гаррет.

Маур повернул на север. Его семья жила почти у городских стен. Гаррет побрел на юг, двигаясь по темным улицам. В Притечье или Новорядье одинокий ночной путник мог привлечь нежелательное внимание, а в Долгогорье он бы не сунулся даже с друзьями и при оружии. Он всего считаные разы переходил реку на Камнерядье и Коптильне, и то в знакомой с теми переулками компании. Но Речной Порт был ему домом не меньше, чем фамильный особняк, и эти улицы занимали место в его мироздании наравне с собственным садом.

Дом Лефт сделался составной частью Китамара, когда Китамар еще не был и городом. Так гласила легенда. В туманном прошлом, когда Кахон служил водной преградой между городами ханчей на западе и племенами охотников-инлисков с востока, один ханчийский генерал взял себе в любовницы купчиху. Их отпрыск, благородных кровей, но, увы, пятнавший генеральскую супругу, получил торговые и пошлинные привилегии, оставаясь под фамилией матери. Поэтому дом Лефт стал принадлежать наполовину купечеству, а на вторую, тайную, знати и сделался одним из семейств-основателей, которые добились независимости Китамара от окрестных городов. Не исключено, что все так и было.

Речной Порт, самый северный судоходный порт на Кахоне, был связующим звеном между пашнями и приморскими городами юга и более суровыми, дикими землями к востоку и северу. Здесь была ключевая стоянка на заснеженных трактах, что пролегали через морозные пустоши из Дальнего Кетиля, чтобы потом уйти к Медному Берегу на напоенном солнцем юге. Здесь начинался сплав, куда свозили кедры и неподатливые дубы с северных лесоповалов.

«Если хочешь получать устойчивый доход, – вечно повторял отец, – стань между какой-то вещью и людьми, которым она нужна». По разумению Гаррета, звучало это менее благородно, чем сказания о славной войне и запретной любви, однако обеспечивало пребывание семейства Лефт в нужных списках и теплых домах на протяжении поколений. А если дедушка Гаррета частенько заказывал накладные, так и не окупившиеся поставки, если отцовский замысел принимать доверительные вклады зарубила банкирская гильдия, если попытка матери возместить потери, переведя торговлю с леса и шерсти на более дорогой товар, сахар и квасцы, не обеспечила чаемой прибыли и она с весны пропадала по тайным деловым встречам…

Что ж, тем, кто не заглядывал в приватные семейные записи, об этом было неведомо. В любое время треть купеческих домов Китамара балансировали на грани краха, оперяясь при этом ярко, как певчие птицы, чтоб не давать никому и намека на проблемы. Дом Лефт переживал свои ненастья и ранее, выстоит и теперь. Так говорил отец Гаррета, и говорил убежденно.

Усадьба, где жили три последних их поколения, была достаточно большой, чтобы этим хвастаться. Она не подавляла всю улицу, как у семейств Димнас или Эмбрил, но особняк возвышался на четыре этажа, белых с голубыми ставнями – свойственных дому Лефт цветов. Первый этаж предназначался для ведения дел и приема гостей, второй был семейным, третий для слуг под бдительным оком домоправительницы, а на четвертом складывали старую мебель, архивы семейных записей и вели нескончаемый бой с мышами и голубями, возжелавшими там проживать.

Гаррет размеренно брел к своей кровати по залитой лунным светом улице, рассеянно зацепив пальцы за пояс и теряясь в глубине собственных мыслей. Ничего странного не бросалось ему в глаза вплоть до самых дверей.

Ставни были раскрыты, приглашая в ночной дом чуть более прохладный воздух. В окнах внизу сияли свечи. Гаррет сбил шаг. Так поздно можно было ожидать небольшое мерцание в комнате брата или в одном из окошек прислуги. Льющийся на улицу свет наверняка означал некое происшествие. Гаррет убедил себя, что его горло сжалось от радостного предвкушения и, что бы ни случилось, перемены предвещают нечто хорошее, а не очередной виток упадка.

Главный вход был закрыт, но засов не задвинули. Изнутри доносились голоса. Вначале отцовский, низкий, сдержанный, способный на режущий сарказм, практически не меняя тона. Он говорил мягко, и слов было не разобрать. Затем резко и лающе вступил дядя Роббсон: «Так что, выходит, прежнее направление не работает?» Затем снова отец. Гаррет тихонко закрыл за собой дверь. Третий голос прилетел неожиданно, как снежный буран в разгар лета.

– Матушка? – произнес Гаррет, уже входя в малый зал.

Она сидела возле решетки пустого камина, еще не сняв дорожного платья из кожи и грубого шелка. Собранные назад в строгий пучок волосы на висках уже были седыми. Отец Гаррета прислонился к передней стене, сложив на груди руки, а дядя Роббсон – с выпяченным подбородком и грудью колесом, как у бойцового петуха, – стоял посреди комнаты, взирая на отца с потемневшими от гнева щеками. Мать проигнорировала вспышку Роббсона со спокойствием, что воспитала в себе еще в годы юности, когда ей приходилось менять младшему брату пеленки. Вместо него она обратилась к Гаррету:

– Где ты сегодня был?

– У Канниша. Его родители устраивали ужин. Я не знал, что ты возвращаешься.

Мать похлопала дядю Роббсона по ноге и кивнула ему садиться. Тот подчинился. Отец остался стоять, с привычно умиротворенным лицом.

– А я не вернулась. Скажем, не совсем, – молвила мать. – Будем надеяться, никто не узнает, что я была в городе, а утром я снова уеду.

– Почему? – сказал Гаррет, немного пристыженный жалобным тоном ее голоса. Он – взрослый мужчина, а не бегающий за мамой мальчик.

– Ты знаешь нашу установку в таких вещах, – сказала мать, и Гаррет потупился на ботинки.

Для семьи установка была правилами, призванными удержать каждого от ошибок. Если установка велела передавать задолженность магистрату через пятьдесят дней, то даже ближайший друг не получал поблажки в виде пятьдесят первого. Если она касалась шифрования семейной переписки, то в тайнопись переводились самые обыденные домашние распоряжения. Если установка диктовала посвящать в секретные дела только их участников, тогда число людей, способных допустить утечку, никогда не превышало необходимого. Суждения, оценки могли колебаться под воздействием хмеля и страсти, но установка являлась незыблемой.

Вот почему мягкие и дружелюбные слова отца потрясли Гаррета больше крика:

– Будет тебе, Генна. Мне кажется, мы перед мальчиком в долгу, не так ли?

Чувства на лице матери оказались слишком сложны и пронеслись слишком быстро, чтобы их можно было прочитать. Она уставилась на пустое жерло камина, будто всматривалась в огонь.

– Дела обстоят… хуже, чем допустимо. За последние пять лет мы потеряли громадную долю капитала. Больше, чем в состоянии себе позволить.

– Понятно, – сказал Гаррет.

– Имеется план, как поправить положение, – продолжала она. – Не без риска, но если получится, то намного перекроет наши потери.

Гаррет почувствовал, как сердце бьется в груди, будто хочет срочно привлечь его внимание. Родители всегда крайне осторожно высказывались о деятельности дома до заключения каких-либо сделок. Так его учили. Узнавать же о событиях, чей исход был совершенно неясен… Что ж, то был шаткий краешек установки, и Гаррет ощутил себя ребенком при серьезном разговоре взрослых.

– Насколько все плохо?

– При неудаче, – сказал отец, – мы будем вынуждены продать склад.

Дядя Роббсон шлепнул себя по ноге, будто подобная речь заставила его нервничать.

– Ни при каких обстоятельствах. Если начнешь продавать то, что приносит деньги, ты уже проиграл. Все равно как фермеру молоть в муку материал для посева.

– Роббсон, – строго произнесла мать.

Ее взгляд перешел обратно на Гаррета. Непонятно, откуда в нем взялось столько непреклонной суровости. Она поднялась, подошла к двери и кивком пригласила Гаррета пойти следом. Двое старших мужчин остались на своих местах – Роббсон плотно сжал губы, а отец стоял с обычной бесстрастной улыбкой. Гаррет двинулся за матерью.

По короткому коридору они направились в столовую. Еще не дойдя до дверного проема, он услышал цоканье посуды. За столом в одиночку сидела инлисская девушка, точно служанка решила поиграть, вообразив себя сословьем повыше. Если бы кто-то нарисовал утрированную карикатуру на долгогорскую уличную крысу, то выглядела бы она так же: круглое лицо, темные глаза, кучеряшки. Однако девчонка не вскочила со стула и вообще не выказывала никакого подобающего прислуге стыда.

– Это Ирит, дочь Сау, – сказала мать, – и тебе вскоре предстоит на ней жениться.

2

Элейна аб-Денайя Найцис а Саль, единственная выжившая дочь Бирна а Саля и, в свои восемнадцать, последняя, самая младшая представительница их поредевшего рода, имела в своем распоряжении три спальные комнаты. Одна располагалась в ее покоях, в усадьбе отцовской семьи, обитая в зелень, с летними дверьми, набранными из кедровых планок по особому замыслу, чтобы пропускать внутрь воздух из сада. Вторая, в детской родового поместья Дома Аббасанн, где росла ее мать и по-прежнему жила бабушкина семья, была обставлена мебелью из светлого, напрочь затертого камня и украшена золотыми и розовыми гобеленами, а еще подушечками, вышедшими из моды за десяток лет до рождения Элейны.

Последняя спальня представляла собой простую келью в Братстве Кловис с койкой, умывальником и цветным окном, смотревшим на древнюю твердыню, что была дворцом князя. Во всех трех, какую ни выбери, и охрана, и слуги узнавали Элейну издали, беспрекословно встречали, располагали, устраивали, а она путешествовала между спальнями в зависимости от настроения, торжеств на Зеленой Горке и требований наставников.

Из всех трех мест она предпочитала отцовский дом и чаще всего ночевала именно там.

Так двоюродная сестра Теддан всегда знала, где ее найти.

– Элли! Ты проснулась? Вставай! Впусти меня.

Во сне Элейна стояла у примерочного зеркала, которое досаждало ей, показывая некий чужой образ. Она и поворачивалась, и косилась, пытаясь заставить зеркало отразить ее лицо, но углядеть себя удавалось лишь мельком. От стекла исходили глухие удары, словно отраженная девушка пыталась пробиться наружу.

– Элли, я знаю, ты там. У меня беда. Открой, пожалуйста!

Зеркало исчезло, как растаявшая на коже снежинка, и Элейна оказалась у себя в постели. Голова тяжела от сна. Вокруг высились собственные покои. Тускло рдела наполовину догоревшая ночная свеча. Вновь раздался стук в дверь, и Элейна спустила ноги с кровати. Стук был негромкий и быстрый. Вороватый. Вот подходящее слово. Вороватый стук. Она подошла к летним дверям, подняла задвижку и разомкнула створки. Теддан хлынула внутрь, как ливень. Без малого девятнадцатилетняя, старше Элейны почти ровно на год – с длинными волосами карамельного при лучшем освещении цвета и вечно лукавой мордашкой, напоминавшей о лисах и озорных привидениях. Элейна закрыла летние дверцы и щелкнула задвижкой. Проснулась молодая служанка и уставилась на посетительницу.

Теддан принялась стаскивать с себя одежду – плащ, платье и туфли – и все это совать в руки служанке. И заговорила, обращаясь к Элейне:

– Я пробыла здесь всю ночь. Вдвоем с тобой. Мы расчесывали друг дружке волосы, пели, сплетничали, ты пыталась научить меня стихотворчеству, а у меня ничего не складывалось. Спать легли вместе, и я никуда не отлучалась.

– Что происходит?

– Ничего, – сказала Теддан, раздетая уже догола, проходя в гардеробную Элейны. – Прямо сейчас мы спим. Обе. Да где, сучий хрен, лежат твои ночнушки? Тут темень, как в пещере.

Девочка-прислужница, инлиска по имени вроде как Рейя, перевела взгляд с Элейны на открытую дверь гардеробной и обратно, так тараща глаза, что казалось, они сейчас выпадут. Элейна вздохнула.

– Припрячь, – кивнула она на скинутые Теддан вещи. – Только сперва побрызгай лавандовым маслом.

– Да, госпожа, – проговорила инлиска и упорхнула.

Элейна зевнула и вошла в темноту, бывшую ее гардеробной комнатой. Из тени донесся шорох одежды.

– Мне стоит знать подробности?

– Да, – сказала Теддан. – О, Элли, любимая, ты захочешь узнать обо всем, вдоль и поперек, но сейчас… Тьфу, зараза. Идут.

Теддан вынырнула из темноты – уже в одной из ночных сорочек Элейны, – стиснула ей руку и поволокла обратно в постель. Элейна надвинула на обеих одеяло и положила голову на подушку. От дыхания Теддан разило спиртным, а волосы пропахли костром. И было что-то еще. Мускусный, животный запах, крепче, чем пот.

На этот раз стук донесся от парадных дверей в покои, и Элейна ждала, пока не услышала голос служанки, спрашивающий, кто там. Ответный голос был низким, мужским и знакомым.

– Подожди тут, – кротко сказала Элейна.

– Конечно, я жду, – сказала Теддан. – Я крепко сплю. Похоже? – Она театрально всхрапнула, и Элейна по новой выбралась из кровати.

Она сама набросила накидку, раз служанка удалилась, и побрела к главному входу. Там стоял начальник отцовской стражи, с фонарем в огромной лапище – он светил на бедную девушку, будто это она была в ответе за все прегрешения.

– Что происходит? – задала Элейна вопрос.

– Простите, что потревожил, – сказал он. – Пропала Теддан Аббасанн.

– Нет, не пропала. Она здесь. – Элейна махнула на кровать и неподвижную девушку под летним одеядом. – Всю ночь была со мной. Кто решил, что она потерялась?

Капитан стражи погдядел на нее, на кровать и обратно. Не поверил, но на самом деле она этого и не ждала. Расчет был не на правдивость, а на доводы за и против открытых обвинений во лжи. Элейна выдерживала момент. Служанка-инлиска шоркнула сзади, безуспешно пытаясь стать незаметной.

– Должно быть, она забыла предупредить своих, что собирается к вам, – произнес капитан.

– Легкомысленно с ее стороны, – сказала Элейна. – Пожалуйста, сообщите домашним, что она у меня и все хорошо. – Хоть эти слова правдивы. Настолько, насколько возможно с Теддан.

– Передам, – сказал он и посмотрел ей в глаза. – Прошу убедиться, что двери в летний сад заперты и прочны, сударыня. Один из охранников видел, как кто-то лез через кусты, – похоже, из тех, кому здесь не положено находиться. Не хотелось бы неожиданностей, верно?

– Никаких неожиданностей, – сказала Элейна, подразумевая «я с ней управлюсь», и кивок мужчины подтвердил, что он все понял.

Дверь за стражником закрылась. Элейна мотнула головой служанке отправляться в койку и залезла обратно на свою, уже занятую кровать.

– Купился. Поверить не могу, что он повелся. У мужчин в голове одна темень. – Теддан хихикнула и вздохнула. – Ох, зря тебя там не было, Элли. Надо было прийти.

– Где твое «там» оказалось сегодня?

– В одном цеху Речного Порта. У самой воды. Я добиралась прямиком на лодке. Так много народу! А парней с голой грудью больше, чем звезд на небе. И даже девчонок! – В полумраке свечи улыбка Теддан смотрелась аллегорией звериного удовольствия.

– В Речном Порту? Ты хочешь понести от какого-нибудь… торговца шерстью?

– Какого-нибудь сынка торговца шерстью с идеально выпуклой попкой, – сказала Теддан и развела руками, изображая в воздухе приемлемые для нее формы. А когда Элейна не засмеялась, добавила: – Да не будь ты ханжой.

– Я и не ханжа.

– Значит, это я потаскуха.

– Я не об этом вовсе, – сказала Элейна. – Я не хуже других ценю хорошую задницу. Только… Тебе нельзя постоянно куда-то бегать. Это опасно.

– Я надевала маску. Половина тех, кто там был, носили маски. Никто не знал, что это я. Не сердись.

Элейна прислонила руку к растрепанным, просоленным, закопченным волосам Теддан, и кузина, как ласковый котенок, вжалась головой ей в ладонь. Винные пары ее дыхания должны были казаться мерзким перегаром, но нет. Они воспринимались скорее экзотическими духами, которые Элейна держала у себя, но никогда не использовала. Чем-то прекрасным, но не для нее. Элейна убеждала себя, что грудь сдавливает лишь беспокойство и раздражение насчет Теддан, но понимала, что это не вся правда.

– Я за тебя переживаю, – сказала Элейна. – Только и всего.

– Я за тебя тоже. От нас так много хотят, да? – Голос кузины размяк и поплыл. – Они забирают у нас почти все, что мы есть, а потом еще и командуют, что делать с тем крохотным кусочком, который остался. А ты им веришь, родная. Страх пробирает, какая ты с ними доверчивая.

– Ты пьяная.

– А ты трезвая, и если бы только могла, я бы избавила тебя от всего этого. Я бы тебя спасла, ты же знаешь? – Из глаза Теддан выкатилась слеза, влага ярко блеснула при свече.

– Мы просто будем присматривать друг за дружкой.

– Всегда, – сказала Теддан, и Элейна почти сумела поверить, что та не лжет. – Навсегда.

Родственница улыбнулась, опускаясь на подушку. Вскоре Теддан уже легко и плавно сопела – ее дыхание так и не перешло в храп, и вскоре она затихла. Элейна лежала в полутьме, стараясь не ерзать, чтобы не потревожить ночную гостью. Сон возвратился неспешно, но на этот раз без сновидений.

Денайя Аббасанн принесла своему мужу, Бирну а Салю, троих детей. Первые два, мальчики-близнецы, умерли рано. Третья, Элейна, с трудом появилась на свет, и Денайя прожила недолго, успев почувствовать дыхание дочери и осенить дитя материнским благословением. Верней, такая история дошла до Элейны. Мать воспринималась ею исключительно со слов других. Изредка в мыслях удавалось вызвать образ женщины, немного похожей на нее саму, но старше, мудрее, счастливее. Но чаще у воображаемой женщины были темные волосы и глаза, колючий смех и постоянное, неизбывное недовольство Элейной и всем, за что бы та ни бралась. Мать представляла собой рассказ в ее голове, и в этом рассказе непременно упоминалась не слишком-то толковая дочь, поскольку именно того Элейна боялась.

После смерти Денайи Бирн решил повторно не жениться. Двоюродный дед Элейны, князь Осай а Саль, детей не нажил. Когда – если – Элейна обзаведется своими, те будут носителями крови а Саль, однако иного имени. Даже если отец все-таки женится вновь, Элейна следом за ним станет княгиней, а ее дети займут престол после нее, но уже не будут а Салями. Дом а Саль был самым могущественным в Китамаре и, по сути, уже увядал.

Но это не имело значения. Могущественные китамарские семейства делили и кровь, и постель, будто в необъятном глазу, сверхизысканном танце в бальном зале самой истории. Князь звался а Саль в течение четырех поколений, а два поколения до этого принадлежал Дому Рейос, а с полдюжину раз перед тем Дому Адрескат. Практически всякий раз, когда женщина занимала трон, менялось имя династии и город обновлялся хотя б по части родословной, если не каким иным образом. Такой вид перемен считался вполне допустимым.

Пять великих родов прежде были семью, двенадцатью и тремя – повинуясь дуновениям ветров судьбы. Порою гасла сила великих, и младшие дома – Эринден, а Лорья, Карсен, Мэллот, Фосс и дюжина других – ожидали возвышенья. Но Китамар был Китамаром, и через всю его историю, со дня основания до сегодняшнего утра, проходила нить, скреплявшая город воедино. На его престол не садился узурпатор, никогда. Ни один гражданский мятеж, сколь ни кровавый, не раскалывал власть и город. Если в ходе обучения сквозь слаженную симфонию прошлого до Элейны порой и долетал гул жестокости, то была лишь цена, которую они платили за мир.

Расслабленное, неподвижное лицо Теддан еще не отпустил сон, когда заря явила свои лучи промеж досточек летних дверей. Элейна смотрела на спящую, пока не уверилась, что сама не уснет, и тогда, не будя своенравной кузины, выскользнула из постели, а служанка в молчании обиходила ее и одела. Судя по тому, насколько глубоким был сон Теддан, им можно было хлопать в ладоши и распевать, но все же Элейна покинула свои покои очень тихо. Само поместье было широко и великолепно и позволяло принять по высшему разряду не меньше дюжины гостей, но сейчас тут были только она и отец. Гостевой дом годами стоял закрытым, южное и восточное крылья главного здания потрескались. Достаточно было северного крыла и прилегавших садов. Более чем достаточно.

Утреннюю пищу Элейна принимала в мшистом саду, устроившись под шелковым навесом, за столиком, оплетенным будто ненарочно вьюнками. Она пила охлажденную воду, сдобренную цитрусом, когда заметила экипаж. На карете были изображены эмблемы Братства Дарис, а стоящий сбоку мужчина носил цвета Дома Чаалат. Его лицо, будто залатанное паутиной шрамов от ужасных ожогов, все равно оставалось вполне симпатичным. По внешности, пусть не по имени, она его вспомнила. Более того, поняла, что означало его присутствие. Доев последние кусочки яйца с ячменной выпечкой, она махнула слугам убрать подносы и двинулась в сторону отцовских комнат. Приходилось делать вид, будто она не спешит, однако в горле рос ком напряжения.

Когда она достигла большого зала возле личной отцовской гостиной, то обнаружила выходящую оттуда отцовскую родственницу Андомаку Чаалат. Андомака улыбнулась своей бесцветной, добродушной улыбкой, но напряженность ее взгляда выражала озабоченность.

– Кузина, – молвила Андомака, – вы хорошо выглядите.

– Вы слишком милостивы ко мне. Я допоздна засиделась с подругой, – сказала Элейна и рассмеялась. – Похоже, дворцовая интрижка. А ваши дела идут хорошо?

Андомака замерла, как с ней иногда бывало, словно прислушивалась к музыке, которой не звучало ни для кого иного.

– Нет, – сказала она, затем поцеловала Элейну в щечку и пошла дальше.

Элейна направилась в гостиную. Сохранять безмятежный вид было больше незачем.

Бирн а Саль сидел на широком кожаном диване, разведя в стороны колени и свесив сложенные ладони. Помещение было до того просторным, что Элейна, пересеча половину зала, все равно чувствовала разделяющую их дистанцию. Отец чуточку приподнял голову, ровно настолько, чтобы ее видеть.

– Сюда приезжала Андомака, – сказала Элейна. Не в форме вопроса, но, по сути, задавая его.

– Не с родственным визитом. Она – верховная жрица Братства Дарис. Исполняет их таинства. Их и дядины.

– Мы не состоим в Дарис.

– Мы – нет, – согласился он, – но, по-видимому, у них существует обряд, который требует капельку крови ближайшей по родству персоны. – Он поднял руку. Виднелась красная царапинка на месте прокола. – Ответить отказом показалось мне грубостью.

– Исцеление?

– Заупокойная служба.

– Ох.

– Он еще не преставился, – сказал отец, опять опустив взгляд. – Но она сказала – умрет. Ему осталось недолго. – Бирн покачал головой. – Дедушка прожил до глубокой старости. Я думал, впереди ждут еще годы. Десятилетия. Я полагал…

Он оглядел гостиную, словно картину с изображением чего-то уже потерянного. Вот-вот он станет самым могущественным человеком в собственном городе, а выглядит как извозчик, потерявший любимого пса. Она знала, что отец скажет дальше, и пожелала, чтобы он промолчал. Хоть раз, хоть разок не заводил бы все ту же припевку.

– Хотел бы я, чтобы с нами была твоя мать.

– И я, – произнесла она, и отец, кажется, не заметил глухоты ее голоса.

– Впрочем, этого еще не случилось. Пока что нет. Андомака могла ошибиться. Он еще может выздороветь. Нет причин лишаться надежды.

В такой момент слово «надежда» прозвучало странно – по отношению к смерти матери, смерти двоюродного деда, той жизни, что ведет Элейна, и той, что будет ей уготована. Она поняла одно – отец отчаянно хотел, чтобы мир оказался не таким, какой есть, и это его желание приводило ее в бешенство. Все, что она собиралась ему рассказать про Теддан и ночное приключение, отпало, жалкое и ничтожное. Она смотрела, как отец опять погружается в свои мысли, не понимая, чего хочет сама – прижаться к нему или уйти.

Из-за спины донеслось осторожное постукиванье. Старик в одеянии домашнего лакея стоял в дверях. Она вскинула бровь, готовая спровадить слугу резким жестом, но отец был уже на ногах.

– Он здесь?

– Да, милорд а Саль, – ответил лакей. – Лорд Карсен в утреннем саду.

– Спасибо, – сказал отец, уже припустив быстрой походкой по коридору.

Но приостановился, похоже вспомнив про нее, сделал шаг назад. Отец поцеловал ее в лоб, как прежде, когда она была совсем маленькой, а после взял за руку. На миг показалось, что он сейчас заговорит, но отец только коротко сжал ее пальцы и тут же отпустил, возвращаясь к своему делу. Он суетливо выскочил прочь, оставляя ее одну в комнате. Долгую минуту Элейна стояла безмолвно, затем подошла и села на место родителя – разведя колени, свесив руки меж ними в той же принятой им позе отчаяния.

Отец не сегодня-завтра начнет свое княжеское правление. Он переедет во дворец, а поместье а Саль – здания, сады, фонтаны, семейный храм, библиотека, кухни, конюшни и все остальное – перейдет к ней. К ней одной. Словно одинокая семечка, дребезжащая в огромной сухой тыкве, она будет пытаться заполнить всю пустоту, что осталась после ухода родителей, пока не придет день, когда умрет и отец, и этот выхолощенный дом не освободится и от нее тоже.

Она представила свою мать – не настоящую, а призрак, который состряпала из рассказов других людей, – стоящую там, где стояла она, глядящую на нее, как она на отца.

«Разве ты ждала чего-то иного? – проговорила вымышленная мать. – Великая тайна высокого происхождения состоит в том, что оно дает тебе все на свете, потому что обходится тебе ценою всего».

Поздновато ты, доченька, это усваиваешь.

3

Кахон проистекал с севера, где его питали далекие ледники и скопления горных снегов. Тысячи ключей и ручьев находили друг друга, разрастались вширь и крепчали, когда сливались вместе, словно нити, сплетающиеся в веревку. Стоянки лесорубов подкидывали в течение бревна, но, кроме отдельных участков, русло было слишком мелким, а вода бурной для лодочных переходов. Последний порог расположился чуть севернее Китамара. Его утесы, ныне пониже, чем некогда, гложет неустанный поток. Пройдет вечность, прежде чем река перестроит под себя этот край, дабы течь ровно и гладко, но ее воды неспешны, терпеливы, могучи. Придет срок, и она одержит победу в противостоянии с сушей.

Да и пороги не единственное из мест, где Кахон проявлял свою бессознательную и вековечную волю. Излучина реки внутри Китамара тоже преображала город, хоть и слишком медленно для смертных глаз. Пирсы и доки Речного Порта как могли старались перебороть власть потока, но и землю, и камень смывало прочь толстыми слоями. Каждую пару поколений приходилось укреплять и достраивать волноломы. Своей дани, собранной с берегов и утесов, Кахон давал осесть в тихой воде, омывавшей юг Старых Ворот и восток Коптильни. Семена и почва, трава и палки, старые кости и утонувшая всячина – все это медленно сбивалось вместе на полоске дикой глуши в пределах городских стен, которая была названа Ильник.

В разгаре лета тут царили буйные заросли, как в любой из прибрежных рощ к югу. Мясисто-зеленая листва на деревьях, кустарник густой и непролазный, как плетеные стенки детской люльки. Старая инлиска привела стайку оборванной долгогорской детворы пошарить что-нибудь стоящее в прибитом к ильному берегу соре и пособирать под пологом веток дикую чернику. Натруженно вверх в сторону порта и назад по течению сплавлялись баржи; лодочники перекликались на своем бранном языке и перекидывались одними им в силу профессии понятными словечками, присущими этой части реки, – звонкоголосо и непостижимо, как птичья песнь. Река вкрадчиво бормотала мостам, что сбегали к Старым Воротам, и крутила водовороты на южной стороне склизских от водорослей опор. С отмелей Ильника пешеходы и повозки на мостах казались ожившими куколками: игрушечные стражники в пропотевших синих плащах взымали пошлины с игрушечных кучеров, пока миниатюрные кони и мулы отмахивались от невидимых мух.

Окружающий мир пах летом, зеленым, изобильным, почти без намека на осенний тлен и распад. Под сенью рощи, спиной к Старым Воротам, сидели двое, а поверхность воды мерцала, колыхаясь, перед ними. У мужчины топорщились выбеленные сединой волосы и с губ не сходило откровенное, насмешливое изумление. У круглолицей, курчавой, как инлиска, женщины скулу пересекал шрам, а один глаз молочно заплыл. Глядя на них, всякий подумал бы, что перед ним два человека.

– Оно уже хватилось клинка, – сказал мужчина.

– Поди еще когда хватилось.

– Жаль, меня там не было. Представляю, как хрыч подползает к своему алтарю, а там, кроме говна мышиного, ни хрена.

– Дорога минута, – сказала женщина.

– Не грызи себя поедом.

– Оно лишилось клинка. Я лишилась клинка. Если кто-то из нас остался в дураках, значит, дураки мы оба.

Мужчина придвинулся, щурясь на солнце, вспыхивавшее на водном просторе.

– Скажу в оправдание – вокруг тебя буквально одни бандиты и воры.

– Но это мои бандиты и воры. Коль собака кусает псаря, виноват всегда псарь.

– Отбраковывают, впрочем, собаку.

– Уже скоро, – сказала женщина. И тут же добавила: – Клинок стремится попасть назад, туда, где его ждут.

– Ясно. Ну что ж, я тоже кое-что призываю к себе. Правда, покамест не уверен, что именно, – но не он один умеет играть в такие игры.

– А еще в городе Шау.

– Серьезно?

– По-моему, да.

Мужчина помрачнел.

– Не сказать, что я в восторге, но это может сослужить нам пользу. В наши дни боги бродят по улицам. Вещи становятся непредсказуемыми. Но пока Бирн а Саль там, где ему положено быть, шанс у нас есть.

– Так близко мы не подбирались многие поколения, – сказала она. – Если ничего не получится…

– Получится.

Она повернулась к нему единственным ясным глазом:

– Ты в это веришь?

На краю воды один из детей заверещал и принялся рыть белесые наносы речного ила. Мужчина смотрел, как ребенок что-то поднял над головой. Продолговатый кусок металла. Речной мусор – драгоценный, поскольку у них не было и того.

Женщина встала и отряхнула грязь со штанов. Взор мужчины смягчился.

– Когда все закончится, – проговорил он, – и мы вдвоем снова…

– Когда все закончится, поглядим, будем ли мы сами еще ползать, – сказала она.

– Не говори так.

– Мрет все и вся. Боги умирают. А иначе чего мы тут делаем?

Ее лицу совсем не шла печальная улыбка. Женщина побрела прочь, уходя на юг краем рощи. И вскоре принялась насвистывать негромкую изощренную мелодию, принадлежавшую старому времени. Она шла вразвалку, и старушка с детворой сделали вид, будто ее не заметили.

На южной стороне Ильника земля сужалась, и над ровной гладью воды высился мост: желтый кирпич да черная известь. За десятилетия берег сместился, передвинув сваи, прежде вбитые в реке, на твердую почву, и вокруг темных пролетов наросли дикие травы. Женщина не пошла наверх, как делали прочие, и не отправилась навстречу лодкам, что плыли по реке. Вместо этого она постояла минутку, окидывая одним глазом воду и сушу, будто пролистывала книгу. А потом шагнула в тень под мостом и обратно уже не вышла.

Немногим позднее она поднялась к свету дня по каменным ступеням притечной пивной. Окошко для ставок прикрывала железная клетка, и женщина помедлила, взглянув на отметки мелом. Человек за кассой оцепенел, но взгляд не отвел. Через секунду кивнул.

– Тетка Шипиха, – бросил он на манер приветствия.

Женщина буркнула что-то в ответ, повернула на восток и побрела дальше.

4

И все-таки, вопреки всем стараниям, мать пробыла дома три дня. Она держалась подальше от окон, а отец не допускал гостей дальше передней, объясняя свое решение тем, что на слуг напала хворь и друзья могут зайти к ним на следующей неделе, когда дом очистится от возможной заразы. Суженую Гаррета разместили в одной из гостевых спален с видом на кухонное подворье, поэтому увидеть гостью с улицы было невозможно.

Эти дни прошли в закрытых обсуждениях. Иной раз на них присутствовали Гаррет и его младший брат Вэшш. Иногда один Гаррет наблюдал, как мать, отец и дядя Роббсон грызут друг друга в жарких спорах. А зачастую на совет не приглашали даже его. Замысел, на котором семья основывала свое будущее, был таким: они заключают союз с инлисским племенем, что кочевало по заснеженным трактам между Китамаром и Дальним Кетилем. Свадьба Ирит и Гаррета скрепит этот союз кровными узами. Будь все по-человечески, у них сперва народились бы дети, но баланс счетов не давал времени ждать. В качестве приданого инлиски проведут для своих новых китамарских родичей, Лефтов, зимний караван.

Зимние караваны были отчаянным, на грани безнадежности, предприятием. Восемь лет назад дом Кортан снарядил один такой – с десятью фургонами под началом опытного вожатого. Когда повозки, коней, товары и самого караванщика поглотил снежный буран, Кортаны распродали остатки имущества и ушли наниматься на службу к другим купцам. Их дом пал.

Но с караванщиком-инлиском, северными лошадками и средствами немногих избранных союзников-вкладчиков Лефты способны были удачно провернуть дельце, на котором запнулись Кортаны. Пряности, шелк, квасцы и лекарственные травы прибудут за месяцы до товара конкурентов. Семья сможет распоряжаться годовыми контрактами, развезти уже лежащие на складе товары и получить достаточно чистой прибыли, чтобы закрыть долги и вдобавок обеспечить вложения на следующий год.

И да, им приходилось тщательно выбирать, чьи средства привлекать себе в помощь. Дядя Роббсон хотел пригласить Окасо Дюрраля, но отец отказал ему. Мать настаивала на встрече с Берис а Лорья, и дядя Роббсон в лицо назвал ее идиоткой. Никто не берет денег у священников и знати в надежде оказаться с прибытком.

Когда, наконец распрощавшись, мать в плаще с капюшоном выскользнула из дома в утренний мрак, план был составлен только наполовину. Однако дядя Роббсон с отцом четко держали в уме предстоящие задачи и встречи. Этапы пути были намечены, установлены временные рамки. Сроки, когда необходимо собрать деньги, когда матери и ее поверенным в Дальнем Кетиле отправят заказы, и когда должен будет прибыть караван.

Среди этих дат и заданий имелся момент, когда Гаррету следовало предстать перед маленьким семейным алтарем в присутствии свидетеля-северянина, а нанятому дядей священнику было поручено соединить жизнь Гаррета и Ирит, дочери Сау, узами брака. Это было столь же весомо, как размещение закладной или уплата отчислений в гильдию лодочников. На повестке стоял деловой вопрос.

– Тебе придется с ней спать, – сказал Вэшш. – Сам понимаешь. Им нужны будут дети.

– Я знаю, – сказал Гаррет.

Вэшш появился на свет годом позже Гаррета, но порой казался гораздо моложе. У него были материнские глаза и скулы дяди Роббсона, и даже плечами он пожимал как мать.

– Думаешь, сумеешь выдержать?

– Что?

– Все твои дети будут наполовину инлисками. Выглядеть будут как Сэррия.

Гаррет бросил взгляд на дверь. Они сидели в малом зале. Никого не было слышно, но Сэррия – домоправительница и глава над прислугой – умела ступать тихонько, когда ей хотелось.

– Сэррия не полуинлиска.

– Она частично инлиска, – сказал Вэшш.

– Меньше, чем наполовину. На треть.

Вэшш сморщил нос.

– По-моему, там считается немного не так.

– Не знаю я, кто она, и мне все равно. Она – прислуга. А это… это Дом Лефт. Это наша семья. Ныне. И вовеки. Мы больше не будем ханчами.

– Перестанем быть, – подтвердил Вэшш.

– Я в этом особой беды не вижу, – сказал Гаррет. – Лично я. А вот другие не одобрят. И будут глядеть на нас сверху вниз.

– А подумай, каково ей. Породниться с семьей городских задохликов вроде нас. Мы даже коз сами не доим.

Должно быть, выражение лица Гаррета подсказало брату, что черта пройдена, потому что Вэшш примирительно вскинул руки. Что отразилось на его лице, Гаррет не разобрал. Возможно, жалость.

– Мы делаем то, что должны ради дела, – проговорил он.

– То, что должны, – эхом отозвался его брат.

– А поэтому… – Гаррет не знал, что еще сказать.

Встал из-за стола и вышел. От тяжести слегка ломило плечи и скулы. Девчонке – Ирит – не разрешалось покидать дом, то же относилось к ее пожилой сопровождающей, однако когда он вошел к ней в комнату, там оказалась одна только Сэррия. Она собирала в резной каменной вазе букет цветов с широкими лепестками. Заметив вошедшего Гаррета, экономка вскинула бровь, и появилось зловещее ощущение, будто она слышала, как юноша распространялся по поводу чистоты ее крови, даже находясь этажом ниже.

– Я искал ее, – произнес он.

Сэррия вновь занялась цветами, кивая на окно:

– Вы найдете ее за домом.

Гаррет подошел к окну. Ирит вместе со своей дуэньей сидела во дворе на каменной скамейке у грядок. Стояло позднее утро, солнце окрепло, и дневная знойная духота быстро копила злость. К полудню будет настоящая парилка. Ирит что-то перебирала руками. Возможно, сплетала тонкие кожаные шнурки. Он присмотрелся к кудрям ее волос, к широким скулам. Правую бровь пересекал шрам, будто кто-то стер кусочек кожи. Когда из-за забора донеслись звуки улицы – дребезжанье колес по булыжникам, голоса мужчин и женщин, – она подняла голову, осматриваясь, словно ждала обнаружить кого-то или что-то поблизости.

«Я стану твоим мужем до конца дней, – подумал Гаррет. – Буду засыпать – ты будешь со мной. Буду просыпаться – со мною ты. На каждом ужине, на каждом приеме, каждый день, навсегда». Эта мысль отскакивала от его сознания, как дождевая капля от натертой воском рогожи. Полная бессмыслица.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросила Сэррия.

– Нет, я всего лишь… Я думал провести… Не знаю, о чем я думал.

– Мне позвать ее?

– Нет, – сказал Гаррет. – Спущусь сам.

– Как будет угодно.

Когда он вышел во двор, Ирит замерла. Гаррет приближался к ней медленно, точно к собаке, что старался не спугнуть. Лицо Ирит было каменно-бесстрастным, пустым. Дуэнья, шамкая зубами, уставилась в никуда, одновременно и сидя здесь, и отсутствуя.

– Я хотел вас проведать, – медленно и с расстановкой обратился он к Ирит, кивками подчеркивая слова. – Может, вам что-то понадобилось.

Ирит единожды кивнула в ответ и быстро произнесла что-то неразборчивое.

– Прошу прощения, – сказал Гаррет. – Я не говорю по… эмм…

Наставница ухмыльнулась и крякнула, помотав седыми, заплетенными в косы волосами, будто он пошутил. У Ирит зарумянились щеки, и она сложила руки по бокам. Гаррет не понимал, что сказал не так, пока Ирит не продолжила, уже медленней, так что акцент не скрадывал слов:

– Спасибо, но у меня все есть.

– Да. Конечно. Вам… спасибо.

Дуэнья опять хохотнула, теперь сопровождая его отступление. Гаррет побрел в домашнюю прохладу. Где-то поодаль разговаривали дядя Роббсон с отцом. Вернее, разговаривал отец, а дядя восклицал – сердито и раздраженно.

Он нашел Сэррию в передней.

– Схожу на улицу.

– Считаете, это мудро?

– Меня что, взяли в плен в собственном доме, Сэррия? У меня есть друзья. Есть дела, которыми надо заняться. Их это не отменяет.

Немолодая женщина – возраста матери или, вопреки седине, чуть помоложе – поджала губы. К горлу Гаррета подкатили назойливые извинения, но он проглотил их. Чему бы там, внутри, ни взбрело набить его голову хлопковой ватой, проронить «простите» он ему не позволит.

– Понимаю.

– Спасибо, – сказал Гаррет. А затем добавил: – Ей нужен учитель.

– Сударь?

– Ирит. Ей нужен учитель. Кто-нибудь, чтобы помочь ей… вписаться. Нельзя выводить ее в общество такой, как сейчас. Нас это опозорит.

– Да, по отношению к ней это будет жестоко, – поддержала его Сэррия. – Но мне кажется, ваш отец не разрешит показывать ее постороннему гувернеру.

– Нам придется что-нибудь придумать, – сказал Гаррет.

– Разумеется. Я этим займусь.

Городской страже принадлежали три рассредоточенные по Китамару казармы. Одна, в Коптильне, плоское и вытянутое сооружение из серого кирпича, стояла над каналом, забитым пеплом и отходами кузниц. Та, что на Камнерядье, служила конюшней ханчийских войск еще в то времена, когда Китамар был заурядной переправой и излюбленной целью набегов кочевых инлисков.

Крупнейшая располагалась на южном краю Новорядья. Шириной почти в квартал, она включала в себя просторную земляную площадку для упражнений, которую предохраняли от зарастания сорняком дисциплинарные взыскания. Сами жилые казармы уходили ввысь тремя этажами побелки под серой слюдой. В конюшнях стояли телеги, которыми пользовались арестанты, когда конвойные с бичами в руках вывозили их на очистку улиц и, теоретически, их порочных душ.

Приказарменный двор будто осуждающим взором жреца смотрел на юг – на скверну Долгогорья, Притечья и заодно в сторону больницы, за стену. Под палящим летним солнцем раздетые по пояс стражи тренировались утром и пополудни. Меч и лук, хлыст и бой без оружия. Городская стража постоянно выставляла напоказ жестокость и силу, потому как вела войну, которой не суждено – невозможно – было закончиться. Страх, внушаемый синими плащами самому лихому китамарскому отребью, был таким же оружием, как их мечи и стрекала, и в конечном счете служил одному: стабильности.

А когда городской стражник не вышагивал по улицам, не взымал налоги и мзду, которую тратил на дрова и пищу, не упражнялся во дворе, то он частенько шел в баню.

– Что с тобой приключилось? – спросил Гаррет.

Маур поглядел на него из прохладной купальни, моргая, как мышонок. Во всю его грудь ядовито темнел синяк с красными крапинами поврежденной кожи.

– Ты про этот любовный засосик?

– Капитан Сенит решил продемонстрировать новые боевые приемы, – ответил Канниш. – А Маур вызвался добровольцем.

Общественную баню устилали желтые и зеленые плитки, и голоса гуляли по залам гулко, как в пещере. В мужском зале – а другого Гаррет не видел – стоял помостик с чашками питьевой воды и постоянный нерезкий запах мыла и тел. Зимой в горячем бассейне всегда было тесно – мужчины откисали, болтали и отогревались от холода. Летом народу было поменьше, в основном в отсеке с прохладной водой.

– Я бы выразился не так, – сказал Маур. – Меня поощрили показать мое ратное умение.

Гаррет скинул полотенце и окунулся в воду, присоединяясь к друзьям.

– И как прошло?

– Я показал свое ратное умение, – невозмутимо произнес Маур. – Капитан намекнул на имеющиеся перспективы в моем развитии.

– Хорошо хоть плоской гранью лезвия.

– Да, – отметил Маур. – Добрый поступок с его стороны.

– А ты чем занимался? – спросил Канниш, откидываясь спиной на плитку и вытянув руки в обе стороны, точно купальня была его личным троном. – Тебя не было несколько дней.

Гаррет наклонился поближе.

– Да ничем. Так, дома сидел.

– Врун из тебя никакой, – сказал Маур. – Реально убогий.

– Да уж, – произнес Гаррет. – У нас вообще жуткий бардак. Сейчас каждый день под папиной крышей все равно что отдых под ливнем, вдобавок все от меня чего-то хотят, а взамен получаешь шиш. А если я расскажу вам подробности, чего я страстно желаю, то нарушу семейную установку. Поэтому лучше я поторчу здесь, попялюсь на твою драную шкуру.

– Не так все и плохо, – сказал Маур. – По ощущениям легче, чем с виду.

– Одно другому не мешает, – произнес незнакомый голос. – Даже грызи она тебя до блевоты, все равно будет легче, чем с виду.

Человек, скользнувший в бассейн, выглядел юным и немного рыхловатым – с недооформившимся в бородке пушком. Канниш протянул руку, и новенький непринужденно, по-товарищески пожал ее и отпустил, а после вскинул подбородок на Гаррета:

– Кто такой?

– Гаррет Лефт, – сказал Канниш. – Наш старый друг. Гаррет, это Таннен. Он один из нас.

– Из вас?

– Ребят из патруля, – сказал Таннен. – Мы прикрываем друг другу спину.

– Разумно, – высказался Гаррет резче, чем собирался.

Маур придвинулся, глядя то на Гаррета, то на нового парня. Его озабоченность должна была казаться смешной, однако никто не смеялся.

– С Гарретом мы дружим целую вечность. В дальнейшем он станет главой купеческой компании. Дом Лефт – значительная сила на рынке.

– Ты чересчур великодушен, – сказал Гаррет. – Моя семья более-менее справляется с делами.

– Я великодушен, зато он – скромняга, – возразил Маур. – На самом деле их семья где-то между.

– Однако мне не хотелось бы задираться на уважаемого купца, – подал голос Таннен. – Обещаю, сделаю все, что в моих силах, чтобы Канниша с Мауром никто не зарезал. За исключением капитана. Против него я бессилен.

Он огляделся, ожидая смеха, и, не дождавшись, смутился. На минуту бассейн показался занятым чужой компанией. Не совершил ли Гаррет ошибку, придя сюда?

– Не то чтобы нам светили увлекательные приключения, – сказал Маур, разбавляя тишину. – Куда уж, пока… – Он указал на свою рану.

Канниш подхватил его фразу:

– Верно. Мы на пьяных обходах, пока капитан не удостоверится, что нам по-плечу…

– Хоть что-нибудь, – вставил Маур. – Пока не убедится, что меня не забьет молотком любая уличная шпана.

Слова на мгновенье зависли в воздухе, как брошенный мяч, а поймают его или нет, неизвестно. Гаррет почувствовал, как в груди что-то шевельнулось, и решил не обращать на это внимания.

– Пьяные обходы?

– Кажись, кто-то полюбил устраивать разгульные оргии, – сказал Канниш, – что не касается нас никоим боком, за исключением того, что посиделки происходят на чужих складах, пристанях и после них не любят убираться.

– Капитан думает, что это шайка богатенькой молодежи, у кого денег поболее, чем умишка, – вставил Таннен.

– Похоже, заманчиво было бы получить туда приглашение, – сказал Гаррет, чуточку расслабляясь.

– Раньше да, верно, – сказал Канниш. – Но теперь я дал присягу. Моя верность отныне принадлежит городу. Что означает задачу: найти тех, кто там безобразничает, и приволочь их за шиворот к магистрату. Не самая роскошная часть нашей работы, зато относительно мало шансов поймать заточку.

– Тебе надо сходить с нами.

Из другого помещения донеслось эхо всплеска, а затем гулкий хохот. Гаррет посмотрел на высокие узкие окна и синее небо за ними.

– Мне нельзя с вами в патруль. Я не служитель порядка.

– Для нас это служба в рабочее время, – сказал Канниш. – Для тебя – прогулка по более-менее привычным местам. Уставом это не возбраняется.

– К тому же ты не пожелаешь лучшей охраны. – Таннен откинулся назад и раскинул руки. – Тебя будет сопровождать городская стража.

Гаррет ухмыльнулся, желая, чтобы Таннен охранял кого угодно, только подальше от него. Однако тоска и отчужденность завели знакомство с новым товарищем. Он присоседился к Гаррету, и с этим надо было как-то мириться. Маур что-то буркнул под нос. В нетерепении или призывно.

– Я… – проронил Гаррет. – Я полагаю, в прогулке ничего предосудительного нет. Я только не хочу быть там, где меня не желают видеть. – Вдруг перед глазами встала, заслонив прочие мысли, внезапная картина. Ирит, дочь Сау, – ее суровые глаза, сердито сжатые губы. – Не хочу быть там, где мне не рады.

– С кем с кем, а с тобой всегда здорово, – сказал Канниш и плеснул водой на Таннена с Мауром. – Ты-то побашковитей этих двух. Хорошо бы разок для разнообразия пообщаться на умные темы.

Таннен заорал и плеснул в отместку, и вот они все уже почти что друзья. Гаррет погрузился в воду чуть ниже. Маур потрепал его по локтю.

– А теперь серьезно. С тобой все ладно?

Гаррет улыбнулся и мотнул головой, но сам на этот вопрос ответить был не в силах.

5

Недобрая новость просквозила по Зеленой Горке, как легкий бриз в предвестии грядущего шторма. Умирал князь Осай, и с ним умирала эпоха. И как перед всякой бурей, перед этим событием взлетало кружить воронье.

Несмотря на полумрак, гостиная нагрелась. Послеобеденный летний час жаловал лишь ленивые вздохи ветра, несущие еще больше жары, чем прохлады. Они сидели за наборным столиком, чью поверхность в красно-белую клетку отец с Халевом Карсоном иногда использовали в качестве игрового поля. Той игры Элейна не знала и сейчас играла в другую.

– Когда я на него наткнулась, подумала о вас, – сказала Беайя Рейос. С материнской и хорошо отработанной улыбкой.

Элейна провела пальцами по шитью. Оно едва ли превышало вширь ее составленные вместе ладони, но исполнение поражало искусностью. Шелк и лен складывались в миниатюрную карту Зеленой Горки. Поместья великих родов. Зелено-синим переливался акведук, проходивший от реки выше порога и далее вниз, в Коптильню. Элейне стало интересно, какого рода нитью его вышивали.

– Помните, когда вы были помладше, мы шили вместе? – спросила Беайя.

– Помню, – ответила Элейна, потому что правда вышла бы неловкой и грубой.

Вероятно, глава рода Рейос прежде приглашала Элейну в гости по случаю, но очень сомнительно, чтобы они хоть раз вышивали вдвоем. Скорее Элейне давали повозиться с иголкой в обществе дворецкого или гувернера, чтобы чем-то занять ее, пока отец встречался с другими взрослыми. Происхождение маленькой карты от тех занятий не более правдоподобно, чем рождение собакой птенца. Куда важнее притворный предлог.

– Я нежно любила вашу маму, – продолжала Беайя, возможно уловив, что подарок не пробудил желаемой ностальгии. – Замечательная была женщина. Все мы чем могли помогали несчастному Бирну растить вас после ее ухода.

Элейна улыбнулась, тогда как внутри нее что-то сжалось в клубок. Беайя огладила свою пергаментную щеку, будто потерялась в воспоминаниях. Вполне может быть. Как знала мать Элейны Беайя, самой дочери не узнать никогда. Кто готов утверждать, что этой сушеной груше не выпадало теплых минут с той, которая умерла при рождении Элейны? Но и нити карты, и нити памяти предназначались в качестве уз, пусть и непрочных, и не могли не вызвать негодования. Беайя Рейос не была первой, кто нанес Элейне визит, не первой с небольшими подарками в напоминание о знакомстве. Если бы Осай а Саль был здоров, если бы его правление обещало протянуться еще десяток лет или два, посетители бы к ней не ходили.

Но пока отец приближался ко дворцу, Элейна – старший и единственный ребенок – тоже менялась. Становилось труднее игнорировать факт, что день ее собственного взошествия вполне способен настать. Лихоманка приходит за власть имущими равно как и за голытьбой. Князья страдают от неизлечимых болезней, злосчастья и порчи, как и все остальные. И добрые отношения с девчонкой непременно окупятся, если она однажды станет в этом городе всем.

Беайя сжала кисть Элейны и утерла явно не видимую для той слезу. Пожилая дама даже не думала упоминать о том, что ее внуку Фортону шестнадцать – всего на два года меньше, чем Элейне. Не сегодня. Да и два года разницы между шестнадцатью и восемнадцатью поболе, нежели между восемнадцатью и двадцатью, когда он достигнет ее нынешнего возраста. Намекать на это сейчас будет бестактно, зато когда остынет погребальный костер Осая, а ее отец уверенно устроится во дворце… что ж, тогда все они будут жить в совсем другом мире.

Их прервала служанка, постучав в дверь, как и было обговорено Элейной. В глазах Беайи вспыхнуло и тут же сокрылось раздражение – пламя присыпал песок.

– К вам знахарка, леди а Саль, – возвестила девушка.

– Спасибо, – сказала Элейна, поднимаясь и пряча миниатюру в рукав. – Скажи ей, я уже иду.

Служанка, шагнув назад, удалилась. Беайя сморгнула, разыгрывая постановку смущенности и заботы:

– Врачевательница? Милая, я надеюсь, ничего серьезного?

Конечно, ничего. Элейна прерывала встречи с помощью воображаемой лекарши, чтобы не вызвать обиду, но теперь, похоже, время использовать…

– У меня чирей, – солгала она. – Такой неудобный. Красный, с ноготь, и зудит. Врач выдавливает его два раза в неделю. И он прямо… – Элейна наморщила нос и сдержанно указала вниз, на подол.

Отвращение во взгляде старой дамы сокрылось столь же стремительно, как до того раздражение. Пускай донесет этот образ до своего шестнадцатилетнего перспективного жениха.

– Как я вам сочувствую, – сказала старушка, вставая. – Надеюсь… искренне надеюсь, он скоро пройдет.

– Уверена, очень скоро, – сказала Элейна. – Но, увы, вы же понимаете. Мне необходимо…

– Конечно, конечно.

Когда дверь закрылась, Элейна снова плюхнулась в кресло. Уже подступало раскаяние. Это было мелочно, пошло и, наверно, превратится в придворную сплетню еще до того, как опустится ночь. Элейна не понимала, отчего так приятно было ставить старую даму в неудобное положение, но приятно все-таки было и это – низкий поступок.

Что-то заскреблось за окном, раздвигая снаружи плющ. Упитанный рыжий кот, один из мышеловов, которых держали слуги, ввалился в комнату.

– О, приветик, – сказала Элейна, протягивая руку коту. – Ты только что наткнулся на какую-то вещь, что напомнила тебе обо мне? Или совершенно невзначай тебе подумалось: «Ба, Элейна а Саль! Да как я мог до сих пор оставлять невозделанным садик нашей с ней дружбы?»

Кот слегка фыркнул и, мягко приблизившись к ее вытянутым пальцам, с опаской принюхался.

– В чем дело, сударь? Разве вы от меня не хотите что-либо? Однажды, знаете ли, я могу стать княгиней нашего города. А быть княгиней города куда лучше, чем быть просто мной.

Кот потянулся к ее руке, понюхал ладонь, а потом повернулся боком, милостиво соглашаясь на ласку. Шерсть у него была грубоватой и немного сальной. Элейна почесывала его искусанные блохами уши.

– По крайней мере, ты честен, – сказала она, когда кот замурлыкал.

Опять раздался стук, и вошла та же девушка. Элейна вопросительно подняла брови.

– Ваш отец хотел бы вас видеть, когда освободитесь. Он у себя в библиотеке, – сообщила служанка. – Он сказал, это не срочно.

Элейна встала. Котяра, видя, что ее внимание отвлечено, соскочил под солнечный луч и принялся вылизываться сам. Служанка собралась было его прогнать, но Элейна остановила ее.

– Он тут ничего не натворит, – сказала она. – Пускай остается.

На ее памяти библиотека служила в основном лишь видимостью. Здесь были книги и стояла полка для карт. Решетчатая подставка с дюжиной старинных свитков – ей не разрешали их разворачивать, вдруг потрескаются. По образу жизни отца библиотеки делались гостиными на те случаи, когда ему хотелось подчеркнуть свою образованность. Неоднократно она утаскивала томик, чтобы почитать в своих покоях, предаваясь неге, – как правило, увеселительные повести да пара эротических сборников с гравюрами, которые отец, прознай об их существовании, запер бы под замок.

Однако сегодня библиотека представляла собой рабочий кабинет. Развернутые на столе свитки в разошедшихся местах придавливали шлифованные камни. На прежде декоративных подставках стояли раскрытые книги. К стене прислонилась сланцевая доска с начертанными мелом каскадами цифр и уравнений. И точно воры при разработке преступного плана, лицом к лицу через стол стояли отец и Халев Карсон.

Оба были в рубашках с короткими рукавами, под мышками темнел пот. Волосы у Карсена были каштановыми и прямыми, а нос чуточку выдавался вперед. Он кивнул вошедшей Элейне, но не прервал обсуждения, которое вел с отцом.

– Но если вы понизите ставки одним…

Отец почесал лоб ладонью.

– Тогда того же захотят и другие. Но нельзя ли их снизить по-тихому? Мы ведь не усаживаем нашего юстициария за один стол с гайанским послом.

– Можно, если получится, – сказал Карсен. – Но скольким людям придется доверить тайну?

– Слишком многим, – вздохнул отец. – Ну ладно. И как же с этим справлялся Даос?

– Сначала почему бы вам не… – Карсен кивнул в сторону Элейны – присев на диван, она глядела в развернутый перед ней свиток.

Это был договор, изложенный на трех языках – распознать удалось только два. Копия, догадывалась она, одного из мирных соглашений между ханчами и инлисками на заре основания города. Древний, как эти пергамент и чернила, он все равно слишком свеж, чтобы быть оригиналом.

– Конечно, – молвил Бирн а Саль.

– Здоровья вам, кузина, – сказал Халев, тронув ее за плечо, прежде чем выйти в коридор.

– И вам, – ответила она, и Карсен закрыл за собой дверь.

Отец опять вздохнул и с долгим выдохом отодвинул назад свое кресло, глядя на пышную ниву книг и бумаг.

– Подарок богов, что Халев разбирается в этом бардаке. Я полжизни изучал все это и до сих пор чувствую, что понимаю едва ли треть.

– Все лучше, чем понимать только треть, а думать, будто владеете досконально, – заметила Элейна.

– И то правда. Нам помогли бы наработки дяди Осая, но ими он не поделится. А просить самому, по-моему, гадко. Где ты была, пока я безвылазно сидел с моим учителем?

– Блистала в лучах внезапной популярности.

– Ах вот оно что, – сказал отец. – Ну да. Боюсь, это неизбежная часть наших дел. Их не остановить. Чисто головоломка, правда? Никому нельзя доверять и вместе с тем кому-то необходимо довериться. У меня есть Халев. Мы знаем друг друга с младенчества. Сосали одну кормилицу, в одной руке он, в другой я. Но тебе буквально все, кого знаешь, знакомы с детских лет. Ведь ты все еще ребенок. Почти.

– Не сочту ваши слова за пренебрежение, – отозвалась Элейна.

– Ты милосердная дочь, – сказал Бирн. – Лучше, чем я заслуживаю.

Он опустил взгляд и стал разглаживать складки на брюках. Ткань шуршала под ладонями. Он себя на что-то настраивает. Элейна притихла, позволяя отцу собраться с мыслями. Еще немного подумав, он подыскал нужные слова:

– Я хотел у тебя кое-что спросить. Была одна мысль. Идея. Когда дядя Осай уйдет, ты будешь жить одна в… – Широким жестом он обвел все поместье. – Одному человеку нелегко справиться с такой громадой. И рано или поздно ты окажешься во дворце. Надеюсь, пройдет не один десяток лет, но… Не в один час, так в другой. Переезд неизбежен, и…

Он взмахнул рукой, как будто подчеркивая суть сказаного. По сути, об этом и были все ее мысли – картины устрашающего будущего, – но она хорошо знала отца и понимала, что главное впереди. Она наклонила голову и внимательно ждала. Плечи отца поникли, придавая ему вид побежденного.

– Твой родич по матери, Джоррег, ждет очередного ребенка. У его жены лишь три месяца сроку, но это означает пятого отпрыска в переполненном особняке Аббасанн. А у нас зря простаивает столько места.

– Да пусть забирают, – чуть ли не перебила его Элейна, будто речь велась не о ее доме.

Будто не прожила здесь всю жизнь. В этих садах, в этих залах она играла в детстве. В этом доме поселились родители после свадьбы. Здесь, в детской, умерли ее братья. Если все это безразлично отцу, то почему должно цениться ею? Что именно, собственно? Стены. Двери. Ковры. Ничто. Холодок в спине навевала не грусть, и то, что Элейна боялась жить тут одна, когда о передаче дома не было речи, сулило мало уюта.

– Не стоит отвечать сразу. Обдумай спокойно.

– Незачем, – сказала Элейна. – Дом должен перейти к ним. Мать обязательно одобрила бы этот шаг. К тому же так я останусь с вами.

Отец посмотрел на нее из-под бровей, как мальчишка, застуканный на краже сладостей. Это был желанный ему ответ.

– Если ты точно уверена. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– И я хочу себе счастья, – сказала она. – Но такова наша ноша. У меня есть все – и ничего своего.

– У тебя мудрый материнский ум, – сказал он. – Именно так она смотрела на все. С тобой и правда все хорошо?

– Прекрасно, – ответила она вполне убежденно, чтобы отец при желании поверил. И достаточно резко, чтобы он, если предпочтет, расслышал правду.

– Тогда решено. Пошлю весть. Негромкую, разумеется. Дяде Осаю не принесет добра созерцать, как мы потираем руки, загадывая наперед его последнего вздоха.

– Да, это подло, – промолвила Элейна.

Когда Элейна отыскала ее, Теддан отдыхала в садах Дома Аббасанн. Искусно взращенные деревья создавали озерцо тени вокруг гранитного фонтана, что вытекал непосредственно из акведука – холодная речная вода бесконечно плескала на камень. Льняное платье на Теддан прилипло к коже, над губой собрались капельки пота. Элейна села на парапет фонтана, расшнуровала сандалии и окунула ноги в воду. Знойный воздух казался загустевшим.

– И чего напрягаешься? – поинтересовалась Теддан. – При такой парилке и пальцем пошевелить тяжко.

– Я остужаюсь.

– Ты пришла сюда по жаре, чтобы остудиться после прогулки сюда по жаре? Какая-то бессмыслица.

Слуга-инлиск, мальчик с луноподобным лицом и вьющимися волосами, вышел из дома, но Элейна поймала его взгляд и покачала головой, и мальчишка не успел ничего ей предложить. Он опять исчез в здании, так же плавно, как появился. Элейна обмакнула в воду рукав, потом поднесла ко лбу и выжала ткань, как губку. Ручеек прохлады излился на шею, скрываясь за вырезом блузы.

– Знаешь, почему ты мне нравишься?

– Я твоя родственница.

– Каждый первый мой, мать его, родственник. Тут нечем хвалиться.

Теддан пристально посмотрела на нее.

– Чего? – бросила Элейна. – Так ведь оно и есть.

– Ну хорошо. Почему же ты предпочитаешь меня остальным? Дрожу в нетерпении узнать.

– Тебе от меня ничего не нужно.

– Мне постоянно от тебя что-нибудь нужно.

– Нет, – сказала Элейна. – Тебе просто постоянно что-нибудь нужно, а я иногда в этом тебе помогаю. Вот в чем разница.

Теддан, помедлив, кивнула:

– Думаешь? По мне, так звучит одинаково.

– Отец передает нашу усадьбу Джоррегу Аббасанну. Это будет преподнесено как акт княжеского великодушия.

– Ого, – вымолвила Теддан. – Прости, пожалуйста.

– Да мне без разницы. Все без разницы. Без особой.

Кузина пошевелилась, встала и пересела рядышком с Элейной. Та хотела к ней прильнуть, но Теддан первая положила голову ей на плечо. От сестры пахло лавандой и медом.

– Тогда к чему так усердно трудиться?

– Не знаю, – произнесла Элейна. Она поболтала босой ногой в воде, разглядывая брызги. Потом, нарочно резко, болтнула снова. – Лучше бы мне быть тобой.

– Милая, о нет. Не желай моей судьбы. Я в полном раздрае.

– Ты в своем личном раздрае. А я в чьем-то чужом, даже не знаю в чьем. Моего отца? Матери? Может, в раздрае всего этого города. Ты делаешь то, что хочешь. Я делаю что положено, и что взамен?

– Власть.

– Я ничего подобного не ощущаю.

– Ты недолюбливаешь власть, – сказала Теддан. – Ты считаешь ее поддельной. Поэтому от всей души любишь меня. Ведь я легко отыгрываю свое, как будто Теддан Аббасанн – это роль, а в жизни я развязная актриска из Притечья. Ты ревнуешь к моему таланту.

Элейна рассмеялась. Это было так по-дурацки, за исключением того, что задевало струнку истины. И потому звучало еще забавней.

– Тебе ведь не обязательно быть одной, – сказала Теддан. – Найди кого-то, кто будет с тобой дружить или согревать постель.

– Ничего не выйдет. Даже если такие найдутся, они не увидят меня. Будут видеть одну ее.

– Ее?

– Элейну а Саль, дочь следующего князя, и однажды воплощение самого Китамара. У меня ничего нет и не будет. Все получит она. Никто не смотрит на меня в одной с нею комнате. Даже я иногда в ней теряюсь. Напетого обо мне несоизмеримо больше меня самой.

– Неправда.

– Истинная причина моей любви в том, что ты умеешь меня обмануть.

Теддан отмахнулась.

– Я догадывалась о чем-то в этом духе. В следующий раз ты идешь со мной.

Элейна ерзнула, и Теддан выпрямилась. Губы Элейны слегка шевельнулись в улыбке, но она покачала головой:

– Нет. Совершенно исключено.

– Именно этого тебе не хватает! Я же уже объясняла. Все в масках. Никто не узнает тебя, наверняка не узнает. Не об этом ли ты только что говорила? Оно перед тобой – на твои слова откликнулись сами боги! Будет святотатственно не пойти.

– Это сборище пьяных купчиков, а ты играешь в опасные игры, опускаясь ниже своего положения.

– Так ведь в маске, – хихикнула Теддан. – Кажется, ты упустила этот момент. Подари себе хоть что-нибудь, пока можно. Потом, когда очутишься во дворце под охраной старого Кинта, лазейки не будет. И только память согреет тебя теплом в жестокую холодную зиму старческого слабоумия.

– Прекрати подначивать.

– Древняя княгиня Элейна а Саль восседала на ледяном троне, обреченная на тленное затворничество и… не знаю. Озноб? Пагубный колотун, и лишь греза о жаркой летней ночи безрассудства напоминала ей, что значило быть живой.

– Ах ты бестолочь, – расхохоталась Элейна. Теснота вокруг сердца ослабла. Улыбка наконец-то стала ощущаться улыбкой. – Я не попрусь в какой-то цех, полный незнакомцев и бочек вина. Такому не бывать.

– Понимаю.

– Я серьезно.

– Я знаю. И уважаю твой выбор.

Они посидели еще немного, прохладная вода булькала, струясь вокруг лодыжек Элейны. Наверху по деревьям прыгала белка, перескакивая с ветки на ветку на своем пути неизвестно откуда в неизвестно куда. Постройки усадьбы из тени казались ярче, точно белые кирпичи были слеплены из огня.

Элейна вздохнула.

– Ну, привет, – сказала она. – Ладно, схожу.

6

Дайвол Сенит, капитан городской стражи и смотритель Новорядских казарм, не принадлежал к числу набожных, но и не видел большой потери от того, что стелит соломку. Если Трех Матерей взаправду не существует, то от него убудут лишь крупицы ладана да считаные минуты за день, просиженные перед алтарем в кабинете. А если они все же есть, ему, очень даже возможно, улыбнется судьба.

Кабинет был небольшой. На северной стене растрескалась штукатурка, и он так и не собрался ее отремонтировать, хотя каждый раз глядел туда с раздражением. Имелось тут и маленькое оконце, сложенное из кусков стекла, с залитыми свинцом стыками. На цельный стеклянный лист не находилось бюджета. На столе лежал открытый журнал происшествий. Капитан водил по каждой записи пальцами.

НТ 3-я хищение Хаттин Каммер кожаные обрезки пер. маг. В третью смену патруль Наттана Торра задержал некоего Хаттина Каммера за кражу кожаных обрезков и передал на следствие магистрату. Исчерпывающий отчет о деле будет составлен службой магистратов, вне ведений Дайвола.

ЛЛ 2-я уклонение пошлин 2 с. 5 м. Во вторую смену патруль Ледри Ладдата взыскал два серебреника и пять медяков с народа, пытавшегося миновать уплату мостовых сборов. Это лишь пеня. Суммы пошлинных сборов заносились в другой журнал. Подати передавались во дворец. Пени оставались в части или в карманах взимающих их людей. Он перевел пальцы к следующей записи.

В течение нескольких минут Дайвол способен был вникнуть во все дела своих подчиненных за последние сутки. Если что-то привлечет его любопытство, то мог посодействовать лично. Когда б не тысяча других вопросов, требующих его времени и внимания. Управлять стражей города – даже частью – походило скорее на работу няньки с тремя дюжинами детишек, чем на служение карающей дланью правосудия. Хватает ли продуктов для общей кухни? Если нет, это его забота. Обучены ли новобранцы выступать представителями закона, а не просто бандюгами с опорой на магистратскую власть? Если нет, это его вина. Наточены ли мечи? Надежны ли камеры для задержанных? Довольны ли душеньки магистратов? Доходит ли до казарм их доля от текущей из дворца монеты? Вовремя ли выплачиваются пенсии? Поддался ли кто из состава искушению отщипнуть кусочек от пошлин себе в кошелек? Ему, ему и больше некому, выправлять любые огрехи или же, волевым решением, закрывать на них глаза.

Молодым он натопался в уличных дежурствах. В толпе замечал карманника, как кровь на платье невесты. Чуял подтесанные грани костей, покатав их в руке. Мог уболтать пьяного отойти от обрыва и в потасовке урезонить дюжину долгогорских разбойников. От него уже не требовалось выходить на улицы, высматривая неладное, но в иные дни он все равно шел. Ностальгия звала хлеще долга.

Раздался стук в дверь, и Дайвол вдруг осознал, что не может разобрать, о чем говорят последние строчки журнала происшествий. Он надавил большим и указательным пальцем на глаза, отгоняя усталость сильнее, чем требовалось.

– Чего?

Дверь отворилась, и внутрь заглянул Наттан Торр. Шрам на щеке оттягивал его губу, придавая бойцу вечно подтрунивающий вид, даже когда он был серьезен, но смешинка в глазах означала, что нынче ему и впрямь весело.

– Кой-чего, капитан. Марсен Уэллис привел человечка. Они сейчас в камере.

Сенит закрыл журнал происшествий и встал, подтягивая пояс.

– У меня ощущение, что ты чего-то недоговариваешь – ждешь потеху?

– Может, и так.

– Мне уже потешнее некуда. Выкладывай.

– Арестованный – вор, – сказал Торр.

– Ну? И что украдено?

– Он нам не говорит.

Сенит насупился:

– Кто не говорит?

– Арестант.

– А жертвой кражи кто стал?

– Задержанный нам и этого не говорит, – ответил Торр. – Сказал только, что ему нужно поговорить лично с вами.

Два протяженных вдоха Сенит молча смотрел Торру в глаза.

– Едрить твою мать. – Он схватил со стола служебный значок увеличенного размера и прицепил на пояс. – Уж лучше бы там отыскался повод для смеха.

Он прошествовал к лестнице и далее, в сторону блока камер. Из низких блестящих туч накрапывал дождик. Долго он не продлится, но хоть немного собьет жару. Если небо расчистится до темноты, в городе станет душно, как под горячим полотенцем на лице. На дворе пыхтели новобранцы. Старый Сааль показывал им приемы задержания. Как обездвижить человека, не причиняя ему вреда, как ушибить самую малость или изрядно. И как наверняка – чтобы тот больше не смог нормально ходить. Новое пополнение не было исключительно перспективным, но и не самым худшим на его веку. Среди них был племянник Марсена.

Марсен числился в страже добрых полтора десятка лет. Рассказывал легенды о себе он получше, чем в действительности служил, но умел откалывать сюрпризы и тогда, и сейчас. С капелькой любопытства, что скрывает Марсен под своим брюзжанием, Сенит спустился по каменным ступеням до арестантского блока.

Сама камера задержания была небольшой. Единственный источник света – тонкая полоска от восточной стены. Там было даже не окно – ряд кирпичей с несколькими пропущенными, достаточно высоко, чтобы трудно было незаметно просунуть что-нибудь между ними. Не сказать чтобы подопечные рьяно пытались. Люди, по опыту капитана Дайвола Сенита, были идиотами.

Марсен стоял, прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. Когда вошел Сенит, он немного выправил осанку. Другой человек в комнате, судя по его ребрам, недоедал, а судя по глазницам – голодал. Острые скулы, но ниже плеч спадали волнистые волосы и торчала аккуратная стриженая бородка. Щеки ханча. Волосы инлиска. Он носил холщовые рабочие штаны и жилет из желтого хлопка без пуговиц, но с крючками-застежками эбенового дерева. Когда он почесывал шею, Сенит заметил на левой руке мужчины наколотого паука.

– Капитан Сенит, – произнес Марсен.

– Боец, – с кивком отозвался Сенит. – Как я понимаю, здесь требуется мое присутствие? – Он сохранял выдержанный тон.

Арестованный не услышал в его голосе угрозы, в отличие от Марсена.

– Я патрулировал Притечье, сэр. Этот человек окликнул меня. Он хотел говорить с капитаном.

«А зачем сообщил?» – едва не сорвалось с языка Сенита, но капитан удержался. Слишком едко и колко, кроме того, не стоило обсуждать мужчину в желтом жилете, словно его тут нет. Это было бы слишком грубо, а грубость, она как соль. Легко добавить, трудно избавиться.

– Так, встреча свершилась. – Он повернулся к мужчине: – Я капитан городской стражи Сенит. Ты что-то хотел мне сообщить?

Человек облизал губы. Молниеносным, как ящерица, движением. С ушлым и хитрым, но не особенно умным видом.

– Мне необходима защита.

– Ясно. Расскажи поподробней. От кого тебя необходимо защитить?

Человек посмотрел на него, потом на Марсена и обратно, что-то взвешивая в уме. Что бы его ни снедало, сейчас продумывать исход явно поздно. Сознавал он это сам или нет, но с выбранного пути ему уже не свернуть.

– Я своровал кое-что ценное.

– В самом деле?

– Но, – мужчина поднял палец, – своровал я у вора, поэтому разница есть.

На этом Сенит едва не закончил. Принимать чью-либо сторону в мелких склоках китамарского отребья интересовало его меньше всего. Этот малый уже признался в краже, и, даже не зная подробностей, Сениту нет смысла заморачиваться ради него с магистратом. Пару-тройку недель почистит город днем, поспит за решеткой ночью, а потом незадачливого олуха выпустят обратно на улицу и станет ясно, набрался ли тот ума вместе с опытом.

Вздумалось пошутить. А будет не до смеха.

Но… в блоке для заключенных прохладно, а Сенит подустал. Можно дать придурку еще веревки и поглядеть, не сплетет ли он из нее петлю.

– Ясно. Что за вещицу ты взял у вора?

Человек в желтом жилете пожал плечами.

– Нож.

– М-да, ножей там у вас полным-полно. Чем же примечателен этот? Он по-прежнему у тебя?

Человек усмехнулся, точно Сенит сморозил глупость.

– Я увел его, поскольку он понадобился кому-то другому. Нож продан, деньги потрачены. Три серебреника.

– Неплохо, – кивнув, произнес Дайвол. – Кругом выгода. Исключая то, что ты ищешь убежища под моим крылом. Что бы это значило?

– Клинок я украл у Тетки Шипихи, – сказал вор, рисуясь, словно преподносил конец анекдота. В каком-то смысле так оно и было.

– Ах вот оно что. Так тебе крышка настала?

Лицо мужчины осунулось. Марсен нервно переступил с ноги на ногу. Если все обернется тем, к чему шло, Сенит снимет его со старшего пьяно-ссаной смены, и над ним будет хохотать вся казарма. Марсен наверняка уже предвидит такую концовку.

– Она послала людей убить меня, – захныкал вор.

– Представляю, послала. А когда они исполнят приказ, мы найдем их и именем закона покараем. Можешь смело на это рассчитывать. Ну, здесь закончили.

Он повернулся к двери, и задержанный вскочил на ноги. Бросившись вперед, он ухватил Сенита за рукав. Сенит сместил свой вес, повел разворот от бедра и впечатал костяшки кулака прямо в переносицу вору. Хрящ хрустнул, как гравий под колесом, мужчину качнуло назад. Через секунду кровь придала желтому жилету новый, оригинальный цвет.

– Слушай сюда, говнюк, – зарычал Сенит. – Я знаю, что у тебя на уме. «Тетка Шипиха мне враг. При этом она и твой враг. Почему бы нам не стать приятелями, да?» Так вот, тут ты в корне не прав. Мой враг в этом городе – каждый самодовольный кусок дерьма, который мнит, будто, когда дело касается его, закон не в счет. Посади в ведро двух крыс, они подерутся. Это не делает одну из них моим, сука, домашним питомцем. Что до моих обязанностей, то если она упокоит тебя в реке, то только сбережет мне время и силы.

– Но ведь я могу вам помочь, – сквозь кровь залепетал мужчина. – Я помогу вам.

От мрачного оскала у Сенита свело челюсть.

– Как такой кошачий высер собрался помогать капитану городской стражи?

– Я готов ее отыскать, – сказал задержанный. На его губе набух и лопнул кровавый пузырь. – Я взял нож в туннелях. В ее потайном подземелье.

Сенит, разминая, растопырил ладонь и опять сжал в кулак.

– А ну повтори.

– Нож, который я вынес, не простой. Он хранился в ее туннелях. В ее покоях. – Голос у него натянулся, как тугая струна. – Я был в ее личной команде. Знаю все пути внутрь. Знаю знаки и жесты, которыми они пользуются. Я помогу вас туда провести.

У Сенита начали поднывать костяшки. И ему, по правде говоря, это ощущение нравилось. И еще. Тетка Шипиха. С таким именем потягаться не грех. Она отдавала приказы грабителям и убийцам так же, как капитан командовал своей стражей, и прочнее, чем он, властвовала над своей частью города. Способен ли этот отощавший, загнанный огузок открыть дверь к тому, чтобы ее изловить? А еще лучше – прикончить…

Он взглянул на Марсена – тот лишь вскинул брови. «Как прикажете, командир».

– Тащи мне стул и немного воды, – приказал он Марсену, а затем повернулся обратно к вору: – Начинай с самого начала, и мы поглядим, в чем тут суть.

7

Лето перезревало – дни становились короче, не давая продолжительных передышек от невыносимой жары. Каждые несколько дней собирались ураганные ливни – громады туч темнили высокое небо, омывались улицы и полдень наполнялся известковым паром. Листва тех немногих деревьев, которым повезло расти в садах или у речного берега, напиталась насыщенной зеленью, в предвестие грядущей желтизны и багрянца. Солнце ложилось на плечи непрошеной дланью.

Для непосвященных ремесленные улицы и цеха могли казаться полными повозок с товарами и туго набитых кошельков, навесы перекупщиков и счетные конторы – обильно заставленными журналами учета, контрактами, медовыми закусками и пивом. Гаррет видел то, на что его учили смотреть: неизменное прощупывание возможных выгод, медленно текущую в общепринятых рамках битву денег и времени, ликование над поверженным домом соперника или отчаяние собственного краха. Речной Порт рассекал часы света и тьмы, отмеряя взвешенное, продуманное насилие борца, гнущего ногу противнику, пока не хрустнет сустав. Такова коммерция, и она следует своим курсом, не зная жалости.

Невысказанное напряжение сквозило в Доме Лефт на каждом обеде, при каждом совместном молебне и в каждом деловом поручении. Гаррет чувствовал это, проснувшись с утра и до тех пор, пока не задувал вечером свечу. Даже скулы сводило.

В передней гостиной Вэшш сидел вместе с Ирит, дочерью Сау, над картой мира. Или существенной доли мира, как ни крути. Дуэнья юной инлиски посапывала в уголке, и лишь влажный проблеск из-под тяжелых век выдавал, что ее бдительность не дремлет даже в минуты отдыха.

– Нет, – сказал младший брат Гаррета, – город не похож на животное. Скорее он… как заводной механизм. – Мальчик соединил пальцы, имитируя шестерни. – Все подогнано ко всему, каждому зубчику свое время и место. Их сцепка придает вращение новым деталькам, а те – следующим, и так круглый год без конца.

Стоявший в тени Гаррет видел бороздившие ее лоб морщинки сосредоточенности.

– Мы подходим к концу летнего сезона, – продолжал Вэшш, указывая на карту. – Все товары, которые сейчас поступают, должны помочь нам пережить зиму. Соль с Медного Берега для мясников, чтобы не протухало мясо. Квасцы и красители для ткачей. Руду, уголь и дрова для топки зимой переработают в Коптильне – то везут сушей с востока или сплавляют по реке с северных лесопилок.

– Еще сахар, – сказала Ирит.

– Да, верно. Сахар мы завозим из Карама. У родственника по отцу есть права на большую посевную площадь в тех краях. Но Дом Реффон получает свой сахар из Имайи, а это чуточку ближе, поэтому у них конкурентное преимущество.

– Преимущество, – повторила Ирит. Ее густой акцент можно было намазывать на хлеб.

– Если мы сумеем доставить сахар раньше их, то сможем первыми закрыть договоры поставок и распродать излишки. Если вперед успеют они, то оставят нам лишь тех покупателей, которым не хватит их сахара, и, возможно, придется до весны хранить на складе непроданный остаток.

– И быть нам плохо.

– Ну, – Вэшш хихикнул, – нехорошо уж точно.

Гаррет тихонько отступил. Окна были открыты по всему дому, в надежде, что протянет сквозняк и немного охладит ночной сумрак. В иные вечера это срабатывало, но сегодня в прихожей было как в духовке у пекаря. Гаррет поднялся по главной лестнице, оставляя свою суженую внимать обучению, а сам подкрался к семейному кабинету. Это была узкая комната с зарешеченными окнами и замком на двери, что могли отпереть лишь родители и дядя Роббсон. Сейчас дверь была открыта, и, еще не заглядывая внутрь, по приглушенному бормотанию Гаррет понял, что там дядя Роббсон.

Он расположился за скромным письменным столом, спиной к окну. Перед ним лежали деловые записи, а в руке он держал небольшое стальное перо. К пробковой поверхности был пришпилен тонкий листок, и, не пододвигаясь, Гаррет распознал почерк матери и семейный шифр. Роббсон поднял глаза.

– Что нового? – спросил Гаррет.

Он шел на риск. До появления девушки его любопытство сдерживалось установкой. Но теперь статус старшего сына внутри и семьи, и компании изменился, и если он сам четко не знал на какой, то не спешили с определением и другие. Единственный способ выяснить, котируется ли он нынче в семье, был действовать будто так и есть и поглядеть, что из этого выйдет.

Роббсон, буркнув, опустил взгляд к письму. На два долгих вдоха Гаррет подумал, что это все сведения, какие ему предоставят.

Дядя прочистил горло, затем кашлянул.

– Намечаются затруднения.

Всплеск надежды в груди Гаррета был подобен заработавшему весной фонтану.

– Может, это и к лучшему. – Он старался хранить сдержанный тон.

– Как тебя понимать? – сердито громыхнул дядя.

– Выкарабкаться таким вот образом… будет для нас унизительно. Я не хочу, чтобы замысел провалился, но если все же сорвется и нам придется искать другой выход, быть может, в долгосрочной перспективе, это и к лучшему.

Роббсон отложил стальное перо, придвинулся на локтях и улыбнулся. Но теплоты в его глазах не было.

– Я позабыл, что тебя еще не отучили от соски. Когда я говорю «затруднения», то это значит, что сделка пока не закрыта. И только. Затруднения – это нормально. В них и есть наша работа. Иногда проблемы ставит другая сторона, иногда создаем мы сами, но затрудения есть всегда.

– Ох, я и не…

– Если бы существовал другой способ, твоя мать его бы нашла. Она поступает так, потому что это наилучший выход для компании и семьи, а значит, наилучший и для тебя. Прояви, мать твою, хоть немного признательности.

– Она даже не китамарская инлиска, – молвил Гаррет. – Она кетилийка. Никто не будет принимать ее всерьез. Все поймут, что это лишь сделка. Нас перестанут уважать.

– Уважать деньги не перестанут, – сказал Роббсон, возвращаясь к листку. – Деньги всегда в почете. В этой семье мы расхлебываем дерьмо, которым нас потчуют, и ты не благороднее прочих из нас.

– Я этого не говорил.

– Я занят работой.

Гаррет сделал шаг назад, по-театральному нарочито кивнул не заметившему того дяде и повернул обратно на лестницу. Надежда испарилась как не бывало, и он не мог придумать названия тому, что пришло ей на смену. Или же мог, но очень не хотел.

Сэррия стояла у главного входа с новенькой горничной. Когда Гаррет проходил мимо, глаза пожилой женщины встревоженно расширились:

– Что-то не так, сударь?

Он не ответил.

Сегодня Элейна остановилась в своей келье при Братстве Кловас. Вполне естественный для нее ночлег. Учителям и отцовской страже преподнесена легенда о том, где она. Слуги в Кловасе не привыкли к ее постоянному присутствию, поэтому, если Элейна уйдет, они не разнесут немедленную тревогу, а встречаться с Теддан в доме Аббасанн – напрашиваться на подозрения. По крайней мере, Элейна так полагала. Она присаживалась на койку, вставала и разглаживала платье, опять садилась, вставала, расхаживала. Казалось, будто на вершине дворца глядит с громады утеса Старых Ворот вниз на реку. То же головокружение, та же дурнота. Она ожидала, что найдется какая-то ее часть – может, эхо голоса воображаемой матери, – что велит ей остановиться. Но ничего подобного не находилось.

Теддан явилась за час до захода солнца. С собой она прихватила кожаную сумку. Ее шелковое платье окрашивали все цвета заката от красного до оранжевого и серого, покрывая тело, платье как бы многое обещало. Брови у Элейны поползли вверх от ошеломления пополам с восторгом. Теддан задрала подбородок и замерла, на мгновение представ в позе статуи некой богини плодородия. Когда же Элейна начала хохотать, кузина захохотала с ней вместе.

– Спятила, – сказала Элейна. – Тебя же запомнит любой.

– Все они запомнят кого-то, – возразила Теддан. – Не сыщут причин думать, будто это я. То есть догадки-то будут, но никаких доказательств. Остальное не имеет значения. На вот, накинь сверху… – Она двумя пальчиками указала на платье Элейны и подкинула на кушетку однотонный коричневый плащ.

Накидка прислуги, с глубоким капюшоном и длинноватым для ее ног подолом. Элейна завязала тесемки на груди, пока Теддан окутывала другим плащом свою блистательную красоту.

– Подействует? – спросила она.

– Никто не заметит служанку, кроме других слуг, а они знают, как не болтать лишнего. Вот увидишь.

«Увижу, – подумала Элейна. – Да, уж точно не откажусь».

Они выскользнули в заросший плющом переулок, миновав кухни братства. Элейна стала поворачивать на восток, к реке, но Теддан взяла ее под локоть и повлекла к западу.

– Куда это мы? На Камнерядье?

Теддан не отвечала. Кажется, улыбалась, но при надвинутых капюшонах наверняка не поймешь.

Акведук, отмечавший западный край Зеленой Горки, был построен века назад ради подвода свежей воды к селениям за Дворцовым Холмом, а также преградой набегам врага, давно с той поры покоренного. Широкий, точно канал, по краям он был мелок, значительно углубляясь на середине. Гранитные блоки, из которых его вырубили, законопатили смолой, которую обновляли раз в несколько лет, чтобы не просачивалась вода. У пешеходного мостка, перекинутого через акведук ближе всех к северной стене, Теддан приостановилась. Она достала из сумки две маски – черно-золотую и синюю с белым и протянула вторую Элейне.

– Здесь? – спросила та.

– И сейчас, – велела Теддан, устраивая черную с золотом на переносице.

Ткань покрыла скулы, спрятала рот, но для Элейны родственница осталась собой. Когда Элейна надела свою маску, Теддан сняла сандалии и ступила на мелководье у края канала.

– За мной. Не мешкать!

Элейна стащила обувь и плюхнулась следом. Вода оказалась прохладной, но не студеной. Зеленый камень проскальзывал под ногами, и она красочно вообразила, как спотыкается.

– Слишком скользко, – пожаловалась она.

– Вовсе нет, – бросила Теддан, уже двигаясь на север, к стене. – Ты только не падай.

Элейна последовала за ней, с каждым шагом выверяя, что ставит ногу твердо и ровно, прежде чем перенести на нее вес. Железная решетка в стене – через такой зарешеченный проход стража выводит узников выбирать из воды ветки и разный мусор – была раскрыта, и оттуда им приветливо махал молодой человек. Невысокий, с Элейну ростом, широкоплечий и с черными, густыми, вьющимися волосами.

– Кто это? – спросил он у Теддан, беря Элейну под руку.

– Родственница, – сказала Теддан.

Мужчина обратил свою улыбку к Элейне:

– Значит, родственница. Я Берр. Рад свести знакомство.

– Взаимно, – проговорила Элейна, ступая в тесную темноту.

Пролегавший в стене туннель позволял передвигаться лишь вереницей, и с Теддан впереди Элейна не видела другой стороны, пока не вышла наружу.

На север от них к небу вздымалась молодая поросль тонких, как пальцы, деревьев. За рощей в отдалении нескончаемым ревом ревела река, а после высился лес и золотистое с розовым отливом небо. Всего лишь минута – но теперь Китамар остался позади. Она очутилась за пределами родного города, и ощущение было даже приятнее, чем мечталось.

Берр, если так по-настоящему его звали, повел их по тропе через бурьян и кусты черники, росшие за городом, пока они не добрались до реки. На берегу сушилась небольшая лодка. Берр забрел в Кахон, толкая лодку, затем придержал, давая забраться Теддан. Элейна шагнула следом. Неустойчивая в потоке лодка под ней кренилась и вздрагивала.

– Куда сегодня? – спросила Теддан, когда взгромоздился и Берр.

– Уммон раздобыл ключи к корабельному сараю и достаточно серебра, чтобы продержать сторожа в пивной до рассвета.

– Притечье? – спросила Теддан, и Элейна чуточку забеспокоилась. Притечье – район посуровей, чем выбрала бы она, даже если им не придется разгуливать там по улицам.

– Речной Порт, – молвил Берр, выталкивая челн на стремнину.

Впереди показался и вскоре проворно приблизился северный китамарский мост. В угасающем свете Элейна различила кольца, где продевали цепи, перекрывавшие в военное время судоходство. Сейчас кольца висели без цепей.

Теддан вложила в ее ладонь что-то податливое. Кожаный мех с вином.

– Если покажется мутноватым – там для крепости кое-какие травки, – сказала Теддан, старательно подмигнув.

Что ж, подумала Элейна, откупоривая пробку, за тем она и пошла.

Ночь опускалась, но очень неспешно. Закат задержался за Старыми Воротами, поэтому фонари и свечи на закладах крутой дороги ко дворцу казались более яркой разновидностью звезд, а город – обычной темнотой, только погуще, чем лунно-седое небо. Вчетвером они шли во мраке. Маур и новенький чуть впереди, Канниш и Гаррет немного сзади, но никто не отдалялся, и они со всей очевидностью оставались единой группой. Трое из них носили синие плащи и короткие грубые мечи. С поясов свисали служебные бляхи наряду со свистками, готовыми призвать их новых сородичей. У Гаррета имелся в сапоге один ножик, а на поясе висел только кошелек.

– Об этом мне знать не положено, – сообщил Канниш. – Никому не положено, а тем, кто знает, не положено говорить.

– Но мы-то говорим? – заметил Гаррет.

– Да кто об этом только не говорит! Сплетничает вся казарма, точно мои сестры, когда позовут подружек с ночевкой. Раз его приволок дядя Марсен, то парни подходят ко мне – думают, будто я что-то знаю, раз мы семья.

– А ты знаешь?

– Ага. Только проболтаться будет стоить мне не только службы.

Канниш воздел подбородок, намекая, что преувеличивает. А может, и вообще врет. Гаррета аж проняло порывом дружеской приязни, и на миг он забыл тяжесть будущего, проживая этот миг в прошлом, мальчишкой.

– Не буду выпытывать. Не прощу себе, если ты потеряешь место.

Они прошли гильдию канатчиков и повернули на юго-запад, в сторону реки. Маур и Таннен разговаривали, но за их спинами Гаррет не мог разобраь о чем. Запах реки – пряный и чистый в сравнении с улицей – долетел вместе с прохладным ветром.

Падающая звезда сорвалась с небес, разделилась надвое и исчезла. Знамение, только Гаррет не знал, чего именно. Не вытерпев до следующего угла, Канниш не выдержал груза нарастающей тишины.

– Ну, маленько-то сказать я могу.

– Добро, – согласился Гаррет.

– То бишь в общих чертах. Не придется разглашать секретные сведения, и так ясно – игра нам предстоит рисковая.

– Необычный, судя по всему, замысел.

– С хитрым вывертом, будь спокоен, – произнес Канниш, вторя дядиному тону. – Насчет одного Марсен точно уверен – с Теткой Шипихой мы дружить не собираемся.

– Она взаправду такая дрянь?

– Я думаю, если капитан Сенит имел бы выбор покончить с ней и в этот миг умереть или жить полной, счастливой жизнью, зная, что она на свободе, то сразу бы вскрыл себе вены. Тетка Шипиха стоит за половиной всех преступлений, происходящих из Долгогорья. Вон, банда, которая спалила лавку Аммана Петтита, когда он им не заплатил. Они пришли от Тетки Шипихи. А тем разом три года назад десяток бойцов с мечами ограбили Храм – так они тоже были ее. Капитан Сенит вычислил, что она собирается отбить промысел у торговцев людьми. Выдавить их отсюда и хозяйничать уже самой.

– В Китамаре нет никаких торговцев людьми, – возразил Гаррет.

– Есть, – сказал Канниш и в этот раз не вскинул подбородок. Луна очертила вокруг его глаз пятна теней, и Гаррету стало зябко вовсе не от легкого ветерка. – Я тоже считал так, как ты, но они есть. По ночам в этом городе случаются такие вещи, что на закате мне охота прибить моих сестер гвоздями – чтоб только сидели за закрытой дверью. Знали бы люди то, что знает стража, вообще из дома бы не выходили.

Маур и Таннен свернули налево, на юг, вдоль реки. Если пройти достаточно далеко, то они окажутся в Притечье. Мимо прогромыхала арестантская телега, еще воняя дерьмом и дохлыми животными, которых осужденные уже повыбрасывали в реку. Люди на задней подножке телеги смотрели в никуда, как трупы, отупев от усталости. Возле извозчика сидел человек в синем, и на боку у него болталось кожаное погоняло – вроде набалдашника на конце ремешка. Направляясь обратно в острог, он окликнул Таннена с Мауром, и те приветливо отозвались.

– Город сожрет сам себя, коль перестанет точить на нас зубы, – произнес Канниш. – Как любил повторять дядя Марсен. Но теперь это я и сам вижу.

Они вышли на открытую площадь, где у воды встречались две дороги. У низкой каменной ограды примостился наливной колодец, а по бокам росли здания, как плечи нескладных мужчин и женщин. Маур вдруг остановился, и Таннен, прежде чем обернуться, сделал еще пару шагов. У Гаррета кольнуло в животе. Наверняка это россказни Канниша нагнали на него страху, но ночь ощушалась теперь немного прозрачней, немного ярче и немного острей.

Поравнявшись с Мауром, Канниш хмыкнул. Их невысокий товарищ держал голову слегка набок, подобно псу, услыхавшему подозрительный шорох, и ответил, будто Канниш задал вопрос:

– Вот корабельный сарай Оньяна Гримна.

Канниш взглянул в направлении реки. Корабельный сарай был большим и высоким, одним фасадом он выходил на улицу, а другим – к темной воде. На противоположном берегу возвышались Старые Ворота, точно сам город взирал на них сверху вниз. Или бог.

– Похоже на то, – сказал Канниш. – И чего?

– Я слышал голос, – сказал Маур. – И глянь на то окно. Оно завешано тряпкой, но…

– Там свет, – сказал Таннен и вытянул меч. Лунный луч блеснул на металле. – Там кто-то есть.

Канниш придержал Гаррета за предплечье.

– Жди нас здесь.

Наполовину недовольный, наполовину обрадованный, Гаррет присел на низкую каменную ограду, спиной к темноте. Он смотрел на лодочный сарай. Днем на этих самых камнях сидят портовики и погонщики, слуги с полными овощей и хлеба корзинами, и никто не чует никакого ужаса. Но в темноте все по-другому.

– Порядок, Маур, – сказал Канниш. – Мы справимся.

– Я пойду с вами, – сказал Гаррет.

Таннен повернулся с ухмылкой:

– Желаешь помочь – не стой на дороге.

– Лучше, если останешься. – Голос Маура дрожал.

Гаррет приложил ладони к камню ограды и с замиранием сердца наблюдал, как трое младших стражников рассредотачиваются и идут к лодочному сараю – и тому, что внутри.

Сарай был большим и высоким, как бальный зал, но на этом вся схожесть и оканчивалась. Заполненный водой шлюз занимал половину того, что сошло бы за танцевальный пол. Если громадные створки шлюза отпереть, то через Кахон можно было увидеть Старые Ворота, увенчаные Дворцовым Холмом, но вместо этого взгляд упирался в немереную ширь плотно подогнанной древесины и реку, струящуюся в нескольких дюймах внизу.

Полускрытую мраком крышу обтягивала паутина канатов, шкивов, цепей с подвесными мостками и старыми железными балками направляющих. Сверху в темноте висела плоскодонка, ее корпус был частично разъят, как у огромной недовыпотрошенной рыбины. Воздух пропах тут смоляным варом и лаком, а от смеси испарений с крепленым вином кружилась голова и слегка подташнивало.

Берр со товарищи затянули окна тканью, чтобы спрятать свет дюжины фонарей. Около двадцати человек сидели на лавках или болтали ногами в речной воде. В основном молодые парни возраста Берра, носившие штаны грузчиков из грубой холстины, как маскарадные костюмы. Некоторые, судя по комплекции, действительно занимались физическим трудом. Одна из женщин была в маске, три прочие – нет. Мужчины слонялись вокруг, хлопали друг друга по плечам, хохотали и притворялись, будто не зарятся на дам. Женщины в основном держались кучкой, порой одна-две отделялись от общего кружка, огибали зал и возвращались. За исключением Элейны. Она заняла место на хлипкой деревянной лестнице, что цеплялась к стене до темного верха. Не в гуще компании и не наособицу, а где-то с краю, где ей было вполне комфортно. Маска скрывала ее вежливую улыбку.

Теддан, разговаривая с очень высоким и особенно крепко сложенным мужчиной, глянула на нее через плечо. Элейна помахала кузине в ответ. Подразумевалось: «я в порядке, не обращай внимания», но Теддан дружески сжала здоровяку плечо и отошла. Разочарование на его лице было бы заметно даже с противоположного берега.

Теддан ступала с подкруточкой, показывая платье в наивыгоднейшем свете. Проходя мимо другого парня, она на ходу выхватила у него бутылку вина. Тот не протестовал.

Достигнув ступенек, Теддан растеклась возле Элейны, обвивая ее руками и кладя голову на плечо.

– Тебе скучно.

– Да нет, – сказала Элейна.

– Я описывала вечеринки чересчур притягательно, и ты разочаровалась.

Элейна чмокнула кузину в макушку.

– Со мной все прекрасно. Мне захотелось прийти и посмотреть. Я пришла. И смотрю.

– Не станет ли поинтереснее, если выпить? – предложила Теддан, протягивая бутылку.

Внутри черного стекла звонко плеснула жидкость.

Элейна покачала головой:

– Меня мутит и от того, что приняла по дороге.

– Но ты трезвая!

– Если чересчур протрезвею, обещаю – выпью. Не понимаю, как моя тошнота улучшит вам вечер, – сказала она и сама услыхала, как жестко прозвучали слова, а после заговорила помягче: – Я страшно изголодалась, но сама не догадываюсь, по чему именно. Я хочу, хочу отчаянно, а чего хочу – знать не знаю.

– Но не такого, как тут?

Элейна пожала плечами. Это было не то. Ни под каким видом. Она понимала царящую вокруг радость. Нарушить правила. Вкусить свободу. Но при этом приходилось терять самоконтроль, а в такой рукав ее руке ни за что не пролезть. Теддан могла очертя голову броситься в мир и уповать, что ее подхватит какой-нибудь бог. Элейне такой веры недоставало.

Но выразиться так обернулось бы грубостью, поэтому пришлось притворяться.

– Кто знает? До рассвета пока далеко.

Теддан сползла на ступеньку вниз и примостила голову на коленях Элейны.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я тоже хочу быть счастливой, – сказала она. А затем: – О боже, что там происходит?

У края шлюза образовался полукруг зрителей. Здоровый мужчина, от которого отошла Теддан, стоял спиной к воде и дергал себя за штаны.

– Это Эддик, – сказала Теддан. – Когда он чувствует себя обделенным, то лезет побороться.

Эддик успешно справился с досаждавшим узлом и выбрался из штанин. Элейна ощутила, как к щекам приливает румянец, а с ним заодно и смех. Обнаженный воздел над головой кулаки и заревел.

– Обожаю, когда он так делает, – сказала Теддан. – Красивый мужчина.

– Какой-то выбритый медведь.

Кто-то еще из молодежи начал стаскивать с себя одежду, и Элейна чуточку придвинулась, чтобы лучше видеть. Второй был тоньше и порыхлее, но упущенное животной природой восполнял куражом. Стоящие полукругом отступили, давая место намечаемой схватке. Эддика все эти приготовления, похоже, приводили в восторг довольно двусмысленным образом.

– Боже мой! – воскликнула Элейна. – Беру все назад. Это же смехотворно.

– Только бы он тебя не услышал. Ты ранишь его чувства, – хихикнула Теддан.

Элейна прежде видала голых мужчин, но всегда в обстановке представления или праздника. Ритуала со своими ожиданиями и правилами. Здесь было другое. Двое принялись кружить напротив друг друга, руки раскинуты, губы насмешливо сжаты. Элейна сперва пыталась не глазеть на них слишком пристально, но потом за этим себя и застигла и отпустила вожжи с концами. Она таращилась на нагие тела, на то, как с каждым шагом сотрясались их бедра. Насилие и уязвимость, а еще дикая странность этой минуты не давали отвести от парней взгляда. Невольно она клонилась все ближе.

Что-то произошло, какая-то не видимая ей техническая оплошность, и два борца напрыгнули друг на друга. Замолотили длинные руки, пытаясь закрепиться на телесах соперника. Эддик взвыл и сместил свой вес. Его противник низко нагнулся и – напрягая спину, ноги и ягодицы – попытался вытолкнуть крупного мужчину в шлюз и темную воду. И почти получилось. Сборище заулюлюкало.

– Кто-нибудь нас точно услышит, – сказала Теддан и будто напророчила – ее слова прорезал свист.

А после прогремел голос:

– Это городская стража! Первый, кто станет сопротивляться, получит в брюхо мечом!

Теддан выпалила непристойность и повернулась. На полу корабельного сарая гуляки превращались в неуправляемую толпу, хлынув сперва к одному выходу, затем к другому. Теддан подтолкнула Элейну, и вместе они пошли вверх по ступенькам, подальше от этого хаоса, в темноту.

Опять свистки. Элейна не угадала бы сколько, но больше двух. Наверху лестницы маленькая дощатая платформа давала доступ к цепям и канатам. Внизу два синих плаща городской стражи орали, обнажив клинки. Свистел теперь только один, но он призовет других, если те окажутся достаточно близко.

– Не беги. Тихо, – сказала Теддан. – Они нас не видят.

Элейна была искренне убеждена, что это неправда. Она продвигалась по голым доскам дюйм за дюймом, глядя вниз, на каменные плиты. Пыль и копоть заполнили воздух. Кто-то кричал. Кто-то надсадно вопил. Она медленно, долго вдыхала, выпуская воздух сквозь зубы. Расстояние от нее до пола сарая казалось куда большим, чем при взгляде снизу на потолок. Ниже ее некоторые беглецы спрыгивали с канатов, раскинув руки, словно стремились обнять землю. А она брела вперед, по чуть-чуть, убежденная, что новый шаг непременно ее опрокинет. И зашла достаточно далеко – под ней уже был шлюз. Черная с серебром вода мерцала в лучах фонарей.

– Ты что делаешь? – спросила громковато Теддан.

Кто-то из синих плащей посмотрел наверх:

– Эй! Вы, двое! А ну, к чертям, спускайтесь оттуда!

Элейна оглянулась. Теддан выпученно смотрела на нее из-под маски.

– За мной.

Элейна прыгнула, верней, попыталась. Слегка поскользнулась в конце и вывалилась в воздух. Река поднялась ей навстречу. Холод оглушил как пощечина, но она предвидела это. Заставила себя открыть глаза, отыскала сторону, где пляшущие тени окаймляли каменный бок шлюза. И где исчезали под речными воротами. Лягаясь ногами, расталкивая воду, она поплыла навстречу вольному течению и свободе. Широкие деревянные створки прошли над ней, и она оказалась снаружи, уже в настоящей реке. На мгновение даже возликовала.

А потом ее схватило течение.

Даже знойной летней порой глубинные потоки Кахона неумолимо несли с собой жестокий холод. Они накинулись на нее и потащили вниз. Что-то шлепнуло по лицу – угорь, мусор или водяное растение. Она перевернулась, почти теряя небо из виду, и сделала рывок к поверхности. Голова вынырнула к воздуху, но промокшая маска не давала вдохнуть. Элейна сорвала ее, опять пробилась наверх, колошматя ногами, и со всей мочи поплыла к берегу. Река играла с ней, поймав в широкий водоворот, – затягивала и отпускала, словно не слишком голодная кошка раздумывала, есть ли ей мышь.

Горели легкие, ступни и ладони наливались оцепенением. Мышцы рук и ног ломило от усталости. Крошечная, невозмутимая часть ее разума делала вывод: это убьет меня. Скоро меня не станет.

Теперь берег казался дальше, чем в самом начале. Желание отдохнуть, дать себе время подумать, осмыслить, как лучше выбраться, было искусительным – и смертельным. Элейна забарахталась, гребя несмотря на боль и свои мысли. То был сырой, животный страх, и она дала страху гнать себя вперед. Постепенно, с оговорками, всегда готовая передумать, река стала уступать.

Проявилась набережная, и Элейна уцепилась за край. Пальцы соскальзывали с мыльного от водорослей камня, но самое жестокое течение уже миновало. Вода милостиво решила не заглатывать жертву обратно. Элейна добралась до крутых ступеней и, перевалившись, выбралась на потертые, скользкие плиты. Только тогда она обернулась и поглядела на реку. Если Теддан сделала так, как призывала Элейна, то сейчас она там. Быть может, тонет. На грани гибели. Умирает. Страх стиснул сердце девушки клещами. Элейна подняла подол платья и побежала.

Река отнесла ее за несколько улиц от лодочного сарая, но луна и Старые Ворота давали ориентир. Босые ноги шлепали по булыжникам. Она не знала, где потеряла сандалии. В сарае будут синие плащи. Она возьмет их в помощь. Да, ее поймают. Да, предстоит унижение. Но это был единственный способ успеть добраться до Теддан.

Ее платье будто бы выкроили изо льда. Оно приставало к коже и беспощадно терло на бегу. Дыхание сделалось прерывистым – она рыдала то ли от боли, то ли от ужаса. Элейна обогнула последний угол.

Перед ней раскинулась открытая площадь с колодцем и низкой оградой. На ограде, вытянув ноги, сидит человек. Не синий плащ. Она проследила за его взором на ближнюю от сарая улицу. Трое синих плащей с мечами наголо выстроили ночных гуляк на коленях. Мелкорослый стражник по очереди подходил к каждому новому задержанному, вязал им запястья и сажал на общий поводок. Каждого из кутил поведут к магистрату. Каждого ожидает расплата по закону.

И в уголке группы плененных, свесив голову, размазав по лицу слезы, стояла Теддан. В сердце Элейны вступили в бой ужас и облегчение. Теддан в безопасности. Теддан схвачена. Теддан доживет до минуты, когда ее приволокут с позором к отцу и она пожалеет, что выжила.

Один из двух синих поздоровее глянул в сторону Элейны и наставил на нее меч, будто обвинительный перст:

– Эй! Ты! Стой, где стоишь! Именем князя!

Он тронулся к ней, отвлекаясь от выстроенных арестантов. Видимо, этого шанса Эддик и ждал. С ревом здоровяк вскочил на ноги, протаранил мелкого стражника и припустил к северу, по-прежнему величественно обнаженный. Работая бледными конечностями, он уносился в залитые луной улицы, словно изгнанный бог, и его стихающий крик был полон звериной радости. Начали вставать и другие задержанные, угрожая столпотворением. Подступавший к Элейне страж повернул обратно, и она поняла, что это ее шанс. Она тут же метнулась, перескочила низенькую ограду и прижалась к заборчику, точно опять превратилась в ту девочку, которая играла со своей няней в прятки.

Сидевший на ограде мужчина откинулся назад и взглянул на нее сверху вниз. Он оказался ее возраста или около того. Резко очерченные скулы, волосы совершенно непонятного при луне цвета. Крайнее изумление на лице в другой ситуации добавило бы ему симпатичности.

Она прикоснулась пальцем к губам – «тише», – а потом прижала к груди сложенные в мольбе о помощи ладони.

Когда зазвучали свистки, Гаррет встал и в волнении начал расхаживать. Расстояние от ограды колодца до корабельного сарая он готов был преодолеть за считаные секунды. Шум голосов усилился. Вскрикнула женщина. Чего бы там ни обнаружилось, Канниш с Мауром столкнулись с этим лицом к лицу, а он прячется в темноте, вместо того чтобы встать с ними в один ряд. Его пальцы постукивали по бедру, барабаня, словно капли во время ливня.

Два свистка смолкли, и никто не отозвался в ответ. В пределе слышимости других синих плащей не было. Так дело не пойдет. Оставаться на месте – слишком много они от него хотели.

Дверь лодочного сарая открылась. Наружу пролился свет. В проеме толклись силуэты, растворяясь на фоне друг друга, пока с мечом в руке не появился Канниш. Он взмахнул оружием, спиной к Гаррету – и тут наружу вышел молодой человек и встал на мостовой на колени. Потом еще один. Потом женщина в дорогущем с виду платье.

Из здания лаял голос Таннена, словно пес собирал в кучу стадо овец. Канниш оглянулся через плечо, щеки смялись в ухмылке. Салютуя Гаррету, поднял меч. Гаррет поклонился и сел обратно.

Пока Маур с Танненом выводили арестованных на улицу и ставили на колени, Гаррет наблюдал и ждал. Казалось, те никогда не кончатся, но вот показался последний, и Канниш запер дверь. Маур принялся вязать им руки, пока двое других прохаживались с мечами наголо, внушая задержанным покорность. Таннен что-то сказал, и друзья Гаррета рассмеялись.

С юга на площадь вбежала какая-то девушка, шлепая по дороге босыми ногами. Платье на ней было мокрым, в пятнах, а волосы прилипли к шее. Увидев арестованных, она, кажется, немного расслабилась. Возле ее глаз и рта проступили черточки страха, и Гаррету вспомнилось старое предание из детства. Про духов-русалок, которые живут в реке и манят мальчишек к себе на верную смерть.

– Эй ты! – заорал Таннен на эту новенькую. – Стой, где стоишь. Именем князя!

От толпы арестованных донесся рев, Таннен крутнулся обратно. Огромный и совершенно голый мужчина сшиб Маура на землю. Канниш метнулся вслед беглецу, но начали вставать остальные арестанты. Потерять одного – или всех. Таннен вломился в толпу коленопреклоненных, плашмя охаживая пытающихся подняться. Канниш потянул Маура, водружая товарища на ноги…

…и эта девчонка ринулась стрелой. Сперва Гаррету показалось, что она бежит на него, но девушка только срезала путь к ограде. Перемахнула через нее с грацией танцовщицы, укладываясь в тени на другой стороне. Гаррет отклонился назад – и встретил ее изумленный взгляд. Лунный свет серебрил изгибы лица, и Гаррет стал лучше понимать, каким образом духи утопленниц завлекают мальчишек в реку. Она поднесла палец к губам, потом сцепила ладони на груди, умоляя его пойти на пособничество.

– Да что, падла, с тобой за дела! – разорялся Таннен.

Маур уже стоял вертикально, но с кровавым пятном на лице, и стыдливо тупился на мостовую. Губы пошевелились, когда он пожал плечами, но Гаррет сказанного не услышал.

Сердитый Канниш шагнул между ними и что-то проронил Таннену. Маур опять начал связывать арестованных вместе, но Гаррет друга знал хорошо и видел по движениям и скованности лица, что Таннен его унизил. Сам Таннен пробормотал нечто невнятное, но, очевидно, матерное, и повернулся, обшаривая взглядом ночную улицу. Затем повелительно поднял меч в сторону Гаррета:

– Слышь! Куда делась деваха?

Соврать вышло проще простого. Он указал на юг:

– Назад, откуда появилась. Она хромала. Сильно. Ты ее, наверно, еще догонишь.

В темноте показалось, что досада и злость осветили Таннена изнутри.

– Канниш. Ты и тот, заканчивайте здесь сами. А я выслежу прыгучую сучку.

Канниш отрывисто кивнул и обратился к людям на коленях посреди улицы:

– Всех вас убить я не сумею, но клянусь всеми богами поднебесными, что зарублю первого, кто вздумает встать без моего разрешения.

Таннен побежал на юг с оружием наперевес, будто собирался прикончить девушку, как только ее настигнет. Будто нашел в ней грозного врага. Гаррет сел прямо, давая тому, что он только что сделал, улечься. Дышать ему было свободнее, чем в эти последние недели, и приходилось с трудом сдерживать ухмылку. Через пару секунд он покосился вбок и назад. Девушка по-прежнему таращилась на него. Лишь чуточку расслабилась, когда Гаррет улыбнулся. Он качнул головой, указывая подбородком. Она нахмурилась в замешательстве.

– Эгей, – позвал Гаррет. – Я, наверно, оставлю все это на вас двоих.

– Давай, – ответил Канниш. – Этой ночью другого зрелища все равно не дождешься. Не суйся в неприятности, ладно?

Гаррет встал и по-актерски развел руками. А затем повернулся к северу, не самому быстрому пути к дому, но друзья не обратили на это внимания. Поначалу он шел медленно, прислушиваясь к поспевавшему сзади шуршанию. Когда достиг конца оградки, то обернулся.

Маур приступил к связыванию второго ряда пленников, а Канниш пристально сторожил, не давая никому подниматься. Узкая улочка вела на восток от реки, в глубь кварталов.

– Идем со мной, – сказал он. – Я тебе пропасть не позволю.

И тронулся дальше в ночь, на секунду уже подумав, что остался один. Затем сзади засеменил шорох босых подошв по камням, и вот она уже рядом.

– Хорошо таким вечерком прогуляться, – молвил он.

Девица посмотрела на него так, словно Гаррет отрастил себе третью руку, а потом, через пару шагов, рассмеялась. Приятный у нее смех. Переливчатый и глубокий, он такого не ожидал.

– А еще лучше сидеть дома, – сказала она, – но об этом жалеть уже поздно.

– Я – Гаррет.

– Благодарю тебя, Гаррет, – сказала она, не открыв своего имени, да он и не настаивал.

Умом Элейна понимала, что кругом опасность, однако трудно было это прочувствовать сердцем. Да, она на чужом берегу реки, и домой дорога закрыта. Да, Теддан, одна знавшая, что Элейна сейчас не на безопасной Зеленой Горке, проведет ночь в узилище, а утром предстанет перед магистратом. И ничто, кроме доброты душевной, не удержит ее спасителя, пожелай он перерезать ей глотку и бросить труп в переулке. Она замерзла, она в чуждой стихии, и защитить ее, кроме собственной смекалки и удачи, некому.

Но все же она не утонула. Не познакомилась с не тем концом меча стражника. А брела ночными улицами Речного Порта вместе с мужчиной породы, какую Теддан назвала бы сынком продавца шерсти с отменной попкой. Ночь стояла теплая. Одежда и волосы подсыхали. В городе было тише и от луны светлей, чем ей сперва представлялось. И, не считая ступней, ободранных и стертых от хождения босиком по камням, ей было приятно. Более чем приятно. Как только паника улеглась, вокруг проступила своя, далекая от привычной красота.

Настанет день, и она будет править городом. Улицы, по которым сейчас она шла, были ее улицами. Они еще об этом не знали, но главное – их не знала она. И размышляла: а оказывался ли отец хотя бы однажды в Китамаре не под охраной? Увидел бы он хоть разок открытые, зовущие предутреннюю прохладу ставни или котов в промелькнувших полночных тенях. Это могло бы изменить его взгляды на город. Могло изменить и ее.

– Кто-нибудь из ваших знает Оньяна? – спросил Гаррет.

– Кого?

– Оньяна. Это его корабельный сарай.

– Ой. Не знаю. Может быть.

– Где же они достали ключи?

– Я не понимаю, как там все устроено. Это был мой первый раз на таком вечере. И последний.

– Не впечатлилась?

– Наоборот, еще как, – сказала она. – Не в положительном смысле.

Улыбка у него была легкой, но вместе с тем сожалеющей.

– А тебе он знаком? – спросила она. – Этот Оньян?

– Он женат на двоюродной сестре моей матери.

– Вот так совпадение!

– Да ничего особенного. Здесь каждый с кем-то как-нибудь связан. Не будь так, он состоял бы в каком-нибудь обществе с моим отцом. Или с дядей. Или они ходили бы к одному священнику. Или к гадалке. Все знают всех. Мы пытаемся друг друга подмять и при этом прикрываем друг другу спину.

Они свернули на восток. Здесь улица расширялась, а тени под навесами крылец и в ответвлениях переулков казались не такими уж темными. Кто-то даже оставил у стены деревянное кресло.

– Странные отношения, – заметила она. – Быть кому-то преданным, только не слишком.

– Такова коммерция. Каждый желает выиграть. Каждый желает большего могущества и влияния. И все при этом полагаются друг на друга. Если же все разом прекратят давать подряды определенному перевозчику или забирать товар с чьего-нибудь склада, то… Будь ты по уши завален гаддиванским шелком и омрешским красителем, что толку, если с тобой не торгуют?

– Сегодня вечером случилось нечто подобное?

Он воззрился на девушку.

– Ты знал стражников по именам, – пояснила она. – Ты одурачил их из-за того… что увидел в этом кое-что для себя?

Он притих довольно надолго, не рассердил ли его вопрос?

– Ты имеешь в виду – зачем я тебе помог?

– Да, я об этом.

– Ну, в первую очередь это было назло. Канниш и Маур мои друзья с незапамятных времен, но Таннен, тот, кто хотел тебя взять, посторонний мне человек. Он жестоко поступил с Мауром, и… мне он не нравится.

– Что ж, значит, я воскурю фимиам богу поступков назло. Такой, полагаю, должен найтись. Но когда этот Таннен ушел, твои друзья все еще были там.

– Да.

– И ты не указал им на меня.

– Хотел…

Ощутив некоторое беспокойство, Элейна подождала, пока он закончит мысль.

– Хотел кое-чего для себя? – задумчиво произнес он. – Я наслушался от них о всяких происшествиях и приключениях. По большей части это, конечно, выдумки, а остальное преувеличено, но я в любом случае был в стороне. Я не стражник.

– Почему же?

– Что?

– Твои друзья служат в страже. А ты почему нет?

– Никому из них не досталось места в семейном деле. Во всяком случае, настолько высокого, чтобы с гордостью его занять. Стража – неплохой для них выбор. А у меня всего один брат. На мне долг перед семьей… Я сказал что-то смешное?

– Нет, просто мне это очень знакомо.

Они прошли еще немного в молчании. Шаг в шаг.

– А они знают, что тебе тоскливо без них?

– Маур знает, – ответил он.

– А второй нет?

– Может, и он, кто разберет? Может, они обижаются, что мне не пришлось, как им, бросить все. Я не держу ответ ни перед магистратами, ни по цеховым контрактам. Я могу спать когда захочу, работать где понравится. Есть другую еду, не ту, что подают в казарменной кухне.

– Обзавестись женой, – подсказала девушка.

– Стражникам можно жениться. Можно снять комнату вне казармы. Только на собственный дом довольствия не хватает. Даже взятками никак не покрыть. Глупо, конечно, с моей стороны их ревновать… Но я, наверно, глупый и есть.

– Тогда воскурю и господу глупости.

– А твое мнение?

– Нет ничего дурного в том, чтобы желать тех вещей, на которые не притязают другие, – ответила незнакомка.

– Спасибо на добром слове, – ответил он, огибая углы очередной улицы. Пока они шли, луна уплывала. Не совсем далеко, но уже вполне заметно. – Мы почти прибыли.

– Прибыли?

– В дом моей семьи. Не думаю, что тебе захочется возвращаться обратно за реку без сапог.

– Откуда такая мысль, что я живу за рекой?

– Ты не с Речного Порта или Новорядья, иначе я б тебя знал. В слишком хорошем платье для Коптильни или Притечья, про Долгогорье уж молчу. Такая ткань и шитье? Это серьезные деньги. Стало быть – Камнерядье. Я прав?

– Да, – солгала она. – Чуть юго-западнее Зеленой Горки.

– Ловить любезного извозчика уже поздновато, получается долгий, долгий путь пешком. Таннен и прочие вряд ли станут тебя выискивать, но если все-таки да, то мосты будут под наблюдением.

– Мне нужно прикрыться. Со мной был плащ с плотным капюшоном, но…

– Разберемся, – сказал он, словно помогать красться домой через весь ночной пьяный город было самым обычным делом на свете.

Он дотронулся до ее руки и указал на низкий заборчик перед высоким, четырехэтажным особняком:

– Вот тут как раз место, где можно перемахнуть через забор. Следи за мной, я покажу, в чем фокус.

Он подбросил себя, переваливаясь на ту сторону того, что бы там, за изгородью, ни скрывалось. Она колебалась недолго и последовала его примеру.

За забор девушка перебралась изящно, но он все равно протянул ей руку опереться. Дом был не освещен. Первый этаж наверняка будет пуст, все слуги двумя пролетами выше. Ирит и ее дуэнья ночуют в гостевых комнатах, в западной части, напротив отцовского кабинета. Если подниматься по главной лестнице, то им надо будет миновать дверь Вэшша – по крайней мере, не дяди Роббсона.

– Интересные запахи, – сказала она. А затем, видя его лицо: – Тут хорошо пахнет.

– Травами для кухни.

– Ого, – сказала она.

– На Камнерядье нет огородных грядок?

– Уверена, есть, но мне не попадались.

Он нагнулся и принялся стягивать сапоги. Она придержала его за плечо, помогая сохранить равновесие.

– Мы должны идти тихо-тихо, – сказал он.

– Поняла.

Сапоги он оставил здесь же. Можно будеть забрать с утра. Дверь для слуг при свете дня была ярко-красной. Луна делала ее темнее. Осторожно он открыл дверь. Тихонечко скрипнуло. Он прислушался, не звучат ли голоса или шаги домочадцев. Дом безмолвствовал. Он завел девушку внутрь. Босиком, они едва слышно касались пола. В любое другое время это была бы полная тишина, но от опасности, что их обнаружат, по всем чувствам будто прошлись наждаком. Он медленно двинулся мимо синих дверей, ведущих в обеденный зал. Даже лунный свет здесь отсутствовал, и мрак царил безраздельно. Ладонь девушки нашла его ладонь, и, придерживая пальцы, он направлял гостью в ее пути по незнакомому дому.

У лестницы он еще замедлился, осторожно наступая на первую ступеньку, затем на вторую. Шагами показывая девушке высоту каждого подъема. Ушибить ногу сейчас было бы совершенно не к месту. Легкая дрожь ее дыхания и шелест одежды были сейчас самыми громкими звуками в целом мире.

На втором этаже окна, глядевшие на огород, впускали ручеек света, отчего Гаррет будто бы плыл под водой.

Деревянные полы были прочными и почти совсем не скрипели. Парочка прошла мимо двери Вэшша и немного далее по коридору. Достигнув входа в свою комнату, он ободряюще сжал ее пальцы, а затем отпустил. С одной рукой на дверной ручке, прижав вторую к деревянному полотну, чтобы заглушить любые звуки, он открыл дверь и ступил внутрь.

Ставни обоих окон были открыты, впуская лунный свет и ночную прохладу. Он представил, как выглядит в ее глазах обстановка. Кровать на четырех столбиках с сеткой от мух. Нарисованные на стенах цветы – сейчас скорее замысловатые тени. Письменный столик. Комната сына купца: не тесная, но небольшая и не убогая, но скромная. Здесь пахло мылом, что использовали уборщицы Серры, и улицей. Не так приятно, как в огороде.

Он закрыл за девушкой дверь и опустил задвижку. Она прошлась по комнате, трогая кончиками пальцев то одно, то другое – стену, стол, окно, мушиную сетку, – словно не могла определиться, настоящее ли все это или невероятный сон. Он присел на колени возле кровати и выдвинул встроенный ящик. Одежда была отутюжена, сложена и готова, недавно из прачечной. Он начал вытаскивать казавшееся наиболее подходящим. Любимую в прошлом рубашку, которую не передали Вэшшу в наследство. Пару коричневых брюк, для него немного коротковатых. Плащ, слишком плотный для лета, но зато с капюшоном.

Она склонилась над ним, задевая ухо рукавом, и прошептала:

– Что все это?

– Надеюсь, твоя маскировка.

– Моя?

– Они ищут необутую женщину в испорченном платье. А встретят, если повезет, молодого человека, спешащего по делам. Башмаки слишком велики, с этим ничего не поделать. Но можно подложить под низ ткани и потуже затянуть шнурки. Сильнее ноги ты уже не натрешь, – сказал он, похлопав ее по голой, черной после улицы ступне возле его колена. – Когда окажешься у себя, не пожалеешь хорошего мыла.

– Мне всего мыла на свете не хватит.

Он положил на кровать последнее из одежды.

– Примерь.

– Ладно, – сказала она. И спустя секунду: – Если не возражаешь…

– Да, да. Конечно.

Он отошел к окну, стал спиной к комнате и оглядел улицу. Привычные стены и крыши Речного Порта смотрелись нарисованными серо-синими красками. Оттуда, где стоял, он видел дюжины других окон, открытых в других комнатах, других домах. Никто оттуда на него не смотрел. Город так глубоко погрузился в сон, что с тем же успехом мог вымереть.

Сзади слышалось ее шевеление. Шорох ткани. Скрип кроватной рамы. Несколько натужный выдох. Он почувствовал, что его тело отзывается на присутствие ее наготы, и постарался увести мысли в иную сторону. Заложил руки за спину, обхватил правой ладонью левое запястье и впился ногтями, отвлекаясь на боль.

– Ты-то как? – спросила она.

– Прекрасно, – сказал он.

– В самом деле? – В голосе была дразнящая нотка.

– У меня выдалась странноватая ночь.

– Можешь поворачиваться. Скромность соблюдена.

Он сдвинулся, пытаясь казаться непринужденнее, чем себя ощущал. Она стояла у дальнего конца кровати. Испорченное платье лужицей валялось у ног. Девушка вытянула руки, показывая на них его рукава, на плечах его плащ, на ногах его башмаки.

– Ну вот. Как, сойду за мужчину?

Он попытался не засмеяться:

– Нет. Ни на секунду. Даже глядя с соседней улицы. Даже если стража ослепнет. Ты выглядишь женщиной, переодетой в мужика, и никем другим.

– Может, это не вызовет у них подозрений.

– Или же надо придумать другой план.

– Или так, – сказала она. – Только я не представляю какой.

Он оперся о стену, взвешивая положение.

– Моя семья в складчину с другими владеет конюшней. Всего в улице отсюда. Можем выйти с первым светом. Я скажу, что ты курьер, доставивший документы из Камнерядья, и теперь тебе нужно обратно. Поедешь назад с первой повозкой.

– С первым светом.

– Теперь уже недолго. Есть такие птицы, они начинают петь, пока на свет еще ни намека. Когда мы их услышим… – Он приумолк, встряхнул головой и продолжил: – Когда мы их услышим, будет пора выходить.

– И эта ночь закончится.

– Тебе будет не о чем жалеть.

Она немного помедлила, будто прислушивалась к чему-то, для него недоступному.

– Ты ведь и знать не знаешь, кто я такая.

– Ты девушка, которая влезла в корабельный сарай.

– Ни моего имени. Ни как я живу. Не представляешь, в поддержку или в тягость обошлось бы тебе знакомство со мной.

– Нет. Ничего из этого.

– А ты бы хотел?

– Хотел что?

– Узнать.

Он поглядел вниз. На свои ботинки на ее ногах.

– В моей жизни нет места никому наподобие тебя.

– Ты понятия не имеешь, наподобие кого я.

– Я знаю, кем бы хотел, чтобы ты оказалась. Но выяснить этого не дано.

– Я понимаю больше, чем ты полагаешь, – сказал она.

Вынимая ноги из башмаков, она шагнула и прильнула к нему. Зашелестела одежда.

У него занялось дыхание.

– Мне кажется, лучше тебе так не делать.

– Если не хочешь…

– Нет! Будь мертвым, и то бы хотел. Но моя семья… и я не…

– Тебе не попасть в мою жизнь, – сказала она, дыша теплом. – Мне не войти в твою. Все, что у нас есть, – сейчас, пока не запели птицы. Хотя бы это время может быть нашим?

Девушка положила голову ему на плечо. От волос пахло рекой. Она задвигалась, но вовсе не отстраняясь.

– Если ты, – начал он и тут же потерял мысль. – Если не прекратишь, то я напрочь перестану соображать.

И почувствовал, что она улыбнулась.

Сначала Гаррет не понял, что его разбудило, кроме одного – оно было громким. Он выплыл из сна – сбитый с толку и потерявшийся. В незабранное ставнями окно лился свет. С улицы влетал стук и скрежет тележных колес по булыжникам.

Девушка сидела рядом, натягивая его простыни, чтобы прикрыться. Лицо у нее было решительным и мрачным. Дядя Роббсон стоял в дверях – он был бледным от ярости. При виде его Гаррет вспомнил про крик. Вот что его разбудило.

– Что, – проговорил дядя Роббсон, – за дерьмо перед моими глазами?

У Гаррета сердце ушло в пятки.

– Наших птиц мы, похоже, проспали, – заметила девушка.

8

Гаррет был на год и семнадцать дней старше брата, что с самого начала предопределило, кто они друг для друга. Когда они соревновались, как делают братья, Вэшш проигрывал. Когда надевали лучшие одежды на встречи и праздники с людьми своего сословья, Вэшшу доставались вещи, ношенные Гарретом год назад. В основном перешитые или с поменянными пуговицами. Когда приходили учителя, в письме и счете Гаррет всегда немного, но обгонял. Гаррет раньше Вэшша начал смотреть за поступлением грузов вместе с отцом. Он первым запевал семейные молитвы, первым занял комнаты попросторней, первым стал присутствовать на заседаниях магистратов. Сколько Вэшш ни старался, как ни трудился, Гаррет вечно оказывался впереди. Не то чтобы Вэшш не выигрывал ничего – просто он куда больше проигрывал. И сверх того, оба знали: неизбежно, как лето уступит зимним холодам, так и Гаррет был и будет чуточку лучше во всем.

Вэшш большей частью научился принимать эту нелестную правду жизни. В мире бывают болезни, увечья, несчастные случаи и его брат. Терпение младшего к своему приниженному статусу обернулось в мрачное остроумие. Гаррет понимал: неправда, будто Вэшшу все нипочем. Просто брат научился не подавать виду, что это его заботит. Такова была установка, и для них она неплохо работала.

Как правило.

Однажды, когда Вэшшу было одиннадцать, а Гаррету двенадцать, кто-то подарил младшему гранат. По причинам, которых Гаррет не знал тогда и не понял впоследствии, Вэшш горячо гордился подарком. Он расхаживал с ним по улице, будто в руках у него был магический шар, сотворенный богами, а сам он вдруг сделался их избранником. Гаррет и еще двое-трое друзей придумали такую игру. Один из них – уже не помнилось кто – выдернул ненаглядный предмет из рук Вэшша, и старшие стали им перебрасываться. Вэшш бежал к тому, у кого был гранат, и визжал от страха, когда его подарок перелетал к другому. Не слишком-то и жестоко, бывает куда похлеще. Гаррет с приятелями потешались над страданием младшего, как все мальчишки со дня сотворения детства.

Гаррет первым услышал в криках Вэшша надрыв и почувствовал, что они зашли чересчур далеко. В следующий раз, когда гранат попал к нему, он протянул его младшему брату. Вэшш выхватил красный кожистый фрукт из ладони Гаррета, рванул его, разломив надвое, швырнул половинки на мостовую и начал топтать. Он вмял зерна в камни с такой силой, что алый сок заструился словно кровь. После Вэшш завопил подобно зверю. Гаррет навсегда запомнил тот крик, но больше ни разу не видел в глазах брата столь дикого, столь животного блеска. До нынешнего момента.

– О чем ты думал?

Вэшш перегнулся через стол с завтраком, опираясь на локти, словно готов был в шальном порыве броситься сквозь тарелки с рыбой и яйцами, как буйный гуляка в пивной.

– Все было не так, – сказал Гаррет.

Ирония заключалась в том, что отец избрал ту же тактику, что и он. Девушку, одетую в костюм служанки с капюшоном, дядя Роббсон повел на конюшню молча, скрежеща зубами от бешенства. План был прежний – отправить ее, будто самую обыденную посланницу, и надеяться, что никто ее не заметит либо не придаст значения. То, что Роббсон ушел час назад и пока не вернулся, означало и другие семейные поручения – он проверяет склады, вручает портовому распорядителю расписание лодок, уплачивает подъездный налог. Любые мелкие хлопоты послужат дяде предлогом побыть подальше от дома, пока он не уверит себя, что неразборчивость Гаррета не навлечет последствий, либо же просто не остынет. Отец уединился у себя в кабинете с дуэньей Ирит, проведя там уже большую часть утра. Где сейчас женщина, на которой предстояло жениться, Гаррет не знал, но к утренней трапезе она не явилась.

– Не так все было, – глумливо передразнил Вэшш. – Что ты хочешь этим сказать? Что вообще не думал? Ночь не располагала к размышлениям? Черт побери, в этом доме живет Ирит, а ты привел сюда шлюху!

– Она не шлюха.

Вэшш откачнулся от стола.

– Ой, значит, не профессионалка? Всего лишь начинающая уличная девка?

Гаррет ткнул ножом. Вареное яйцо истекло недоеденным желтком на тарелку.

– Не надо острить. У тебя плохо получается.

– Мать всеми силами старается заключить наш союз. Ирит здесь, чтобы выйти за тебя замуж. Она уже твоя жена – во всем, кроме свадебной церемонии. Каково тебе будет, коли она затащит в постель незнакомого мужика?

Гаррет перевел дух. От деланого спокойствия заламывало скулы. Он сцепился с Вэшшем взглядом, и лицо брата, самую незаметную, призрачную малость, подернулось. Заговорив, Гаррет раздельно произнес слова:

– Раздобудь ей кого-нибудь. И мы выясним.

Вэшш потемнел лицом. Он сорвал тарелку и швырнул ее в Гаррета. Но скорость и гнев возобладали над меткостью. Тарелка разлетелась об стену. Кусочек рыбы выпал и валялся теперь на столе – маленький, блестящий и донельзя нелепый.

– Ах, ребята, – сказал отец, заходя в зал столовой. На осколки он посмотрел как на нежданно раскрывшиеся и не слишком привлекательные бутоны. Вэшш сидел, засунув сжатые в кулаки руки меж коленей. – М-да. Я надеялся, что Гаррет уделит мне минутку.

– Да, отец, – произнес Гаррет, вставая.

– Прекрасно, прекрасно. И, Вэшш? Это был последний раз, когда ты упоминал об этом происшествии. И в доме, и вне его.

– Да, – шепотом выдавил Вэшш.

– Да?

– Да, сэр. – Голос Вэшша дрожал.

Повернувшись, отец неспешно побрел в коридор. Гаррет, снова как в детстве, тащился следом. Домашние коридоры сделались неестественно длинными, и очень кстати удалилась прислуга. По дороге в отцовский кабинет их сопровождала лишь тишина.

Сам кабинет был помещением скромным, с зеленым столом, бывшим некогда дверью, и простыми деревянными стульями того же цвета. Подвесные полки вдоль стен были полны бумаг и конторских книг. Окно впускало свежий воздух, а присверленная к стене железная решетка держала все крупнее мухи снаружи. Ящик из стали и меди хранил семейные шифры, или усердно это изображал. Гаррет был практически уверен, что тот, кто все-таки украдет их через все препоны, в итоге обнаружит на записях одну чепуху. Настоящие шифры были заперты в головах у родителей. Под Гарретом скрипнул стул.

– Хочешь чего-нибудь? Чашу вина?

– Нет. – Гаррет потупился на свои ботинки. – Спасибо.

– А я определенно хочу. А одному пить еще слишком рано.

Отец достал две простые глиняные чаши, а из-за стопки записей бутылку красного стекла. Он поставил одну чашу перед Гарретом, другую возле себя. С мелодичным цоканьем налил вино. Затем сел, отпил половину и вздохнул.

– Я справлялся насчет обычаев народа Ирит. Формального урона чести ей это не нанесло. Уже хорошо. Тем не менее мы должны уведомить о случившемся мать.

Гаррет приподнял чашу, помедлил и поставил ее обратно. Отец одобрительно буркнул и кивнул, точно соглашаясь с каким-то высказыванием сына.

– В моем понимании, мужчины переносят такие вещи легче, чем женщины, а вожак каравана, с которым мы вели переговоры, родственник мужского пола. Но лучше нам быть откровенными, как бы ни было стыдно.

Он выпил еще и продолжил:

– А как иначе! То, что мы скажем ей, обязано быть чистой правдой. Итак. Повторится ли это снова?

– Нет, – сказал Гаррет.

– Так утверждаешь ты или стыд? Стыд скажет то, что, по его мнению, мне понравится, и тогда я закончу разговор и тебя отпущу.

– Я… я считаю, что этого больше не произойдет, – сказал Гаррет. – Но я вовсе не ждал ничего подобного. Поэтому уверенным, пожалуй, быть не могу.

– Кто тебе эта девушка?

– Я не знаю ее. Не знаю даже имени.

– Она будет вести себя осмотрительно?

– Да.

– Потому что ты в это веришь или потому что действительно будет?

Гаррет поднес ко рту свою чашу. Вино было густым, терпким. После ночи короткого сна и чересчур обильных эмоций оно неохотно укладывалось в желудке.

– Она подчеркнула, что в ее жизни мне нет места, так же как в моей для нее. Так и сказала. Сама, без нажима. Она точно не станет…

Он махнул чашей, пытаясь выразить словами, что именно она не станет делать.

Отец не сразу прервал его старания:

– Ну что же, лучшего при данных обстоятельствах желать не приходится. Убираем ее за рамки нашего внимания и понадеемся, что там она и пребудет. Следовательно, осталось решить с тобой.

– Со мной?

– Ты ведь не споткнулся и не вывалился случайно из одежды, – мягко пожурил отец. – Ты плохо себя повел, и сам это знаешь. Но, опять же, отставим в сторону стыд и давай поговорим о самом поступке. О том, что ты от него приобрел.

– Я не знаю, как на это ответить.

– Я начну. Ты совершил его, поскольку злился на меня и на мать и сознавал, что нас это ранит. Или ты совершил его, поскольку не перевариваешь Ирит и нацелился сорвать этим брак. Или потому, что ты перед нею трусишь. Или это способ выделиться перед друзьями, чтобы они лучше к тебе относились и тебе не было бы так одиноко. Или у тебя зазудело и подвернулась подходящая девушка. В самом деле, причиной может быть все что угодно.

– Тогда какая разница?

– Вопрос в том, как с этим справиться, – сказал отец. – Мне не помочь тебе наладить контроль, пока ты не поймешь, к чему этот контроль приложить.

– Мне нужно только… – произнес Гаррет, сбился и помотал головой. Отец наполнил чаши заново. – Не люблю быть там, где мне не рады.

– Интересно подмечено. Ты подразумеваешь Ирит?

– Я не знаю ее. Не знаю, что она думает или чувствует. Сородичи прислали ее в Китамар в обмен на торговые привилегии, по той же причине ее берем мы. А я лицо сделки.

– И разве твоя доля ответственности в деле не велит получше ее узнать? Сэррия и Вэшш обучают ее. Вполне способен и ты.

– Не им предстоит оказаться на ее брачном ложе. А мне.

Отец вскинул голову:

– Вина? Ты пошел на это из-за чувства вины?

– Я на это пошел, чтобы побыть кем-то другим, не собой. Пожить другой жизнью, не той, что имею. Хоть немножко.

Отец вздохнул, откидываясь на стуле. Губ коснулась улыбка.

– Я помню, как поженились мы с матерью. У меня было схожее положение. Мои и ее родители усмотрели выгоду от нашего объединения. Имея на руках нашей пары оба договора с Карамом и общий склад, мы перестроили семейное предприятие в нечто куда более основательное.

– И ныне опять к тому же пришли.

– Против нас сработали некоторые другие обстоятельства, и за последние годы произошел спад. Но были два добрых десятка лет относительной стабильности. Это достойно восхищения.

– Значит, свадьба того стоила, – сказал Гаррет. – Ты и мама научились друг друга любить и построили семью – сумеем и мы с Ирит.

– Я так и не полюбил твою мать.

Гаррет далеко не сразу понял то, что сейчас услышал. Отец наблюдал, как медленно впитываются его слова, и под конец кивнул.

– Думаю, поначалу у нее была ко мне некоторая привязанность, даже влечение, – продолжил он. – Долго оно, конечно же, не продлилось. Мы поступили так, как должны были поступить. Теперь с нами ты. Твой брат. Дом укрепился на поколение вперед. Нас уважают. Это и есть победа.

– Я не… – начал Гаррет.

На улице кто-то вскрикнул. Отец проигнорировал и то и другое.

– Одно дело – видимость. Другое… не назвал бы его истиной. За внешним фасадом могут скрываться очень разные ситуации. Для города мы с Генной уважаемые супруги. Дом Лефт – отлаженный механизм предпринимательства, единый и мощный. Будь мы помельче, нас заклевали бы. Слабость – благоприятный шанс для других. Внутри же нашего дома, вдали от посторонних глаз, мы с Сэррией были любовниками… сколько уже, восемь лет?

Гаррет уставился на отца, как будто встретил этого человека впервые. Темные волосы переходили в седину на висках. Серебристо-черная щетина давала понять, что его утренний ритуал был сегодня нарушен. Глаза глядели кротко и сострадательно.

– Я и не знал.

– Тебе и не надо было знать. Теперь, по всей видимости, надо.

Он молча сидел, пока отец доканчивал свое вино, а после запечатал бутылку и поставил ее обратно в нишу за документами. Взял чашу Гаррета и тоже допил остатки, а потом поставил обе на край стола, чтобы позже их унесли слуги. Гаррет положил голову на ладони, борясь с чем-то вроде мигрени. Отец положил руку ему на плечо и ласково встряхнул. По ошибке это можно было принять за утешение.

– Тебе необходимы свои отдушины. Это нормально. Но ты должен думать о внешнем фасаде, мой мальчик, иначе опозоришь наш дом. Ведь ты же не опозоришь наш дом?

– Нет, папа.

– И я за это тебе признателен. Искренне.

Рука покинула его плечо. Закрылась дверь. Гаррет сидел в кабинете один, ожидая, что его мир как-то выправится сам собой. Его прошлое полностью поменялось. Поездки матери не означали ее любви к прелестям путешествий. Жернова гнева Роббсона ежедневно перемалывали свидетельства унижений его сестры. Железная дисциплина, которую Сэррия поддерживала среди слуг, нанимая новых и изгоняя бывших, не спрашивая ни у кого совета, соответствовала ее положению фактической хозяйки дома. Его семья оказалась совершенно не такой, как он думал, и Гаррет чувствовал себя дураком, раз доселе не задавал никаких вопросов. Любовь родителей была показной для внешнего мира, как у актеров на сцене в Притечье. Он не знал, почему это так глубоко его ранит, – разве только потому, что его водили за нос наряду с прочими горожанами.

Он поднялся, опираясь о стол. Обретя равновесие, вышел в коридор. Услыхал, как Вэшш с кем-то разговаривает в соседней комнате, и двинулся прочь. И про себя молился, чтобы Сэррии не оказалось у двери и он смог выйти из дома незамеченным. Боги, что присматривали за ним, похоже, смилостивились.

Улица сияла светом. Утро было в самом разгаре. Солнце разогнало ночной холодок, но ему никак не удавалось скрыть тот факт, что теплые дни скоро канут в Лету. По привычке Гаррет отмечал, что везут телеги и в какую сторону направляются. Пенька и джут держали путь на юг, к порту. Мешки зерна – излишки прошлого сезона – ехали на восток, до Храма, чтобы наполнить общее хранилище и заодно подчистить склады для урожая, что прибудет по жатве. Как и теряющие зелень листья, изменения торговых маршрутов безошибочно предсказывали смену времен года. Наступал конец лета.

Конец сразу многих вещей.

Мальчишка гонялся за псом, а тот бежал по улице на юг и оглядывался, чтобы его преследователь не слишком-то отставал. Стайка голубей поднялась и кружила в воздухе, пока, по незримому согласию, не выбрала новое место, куда приземлиться. Гаррет шагал вперед, сам не понимая куда. Не думая об этом. Не прошел и день после того, как вчера он отправился искать Канниша с Мауром. За все время с тех пор, как он встретил ту девушку, лег с нею в постель и пострадал от последствий, солнце еще не закатилось. Он толком не спал. Удивительно было бы, сохрани он ясность мыслей.

У стены гильдии свечников стояла деревянная лавочка. Медная табличка посвящала это здание какому-то незнакомому деятелю. Мимо пронесся Меррин Аллиат, по его бедру стучала кожаная сумка – останавливаться, чтоб поболтать, он не стал. Гаррет сел, с одинаковой пустотой пялясь на людей, собак, повозки и птиц. Такое чувство, будто сейчас он заплачет, вот только слез не было. Своего дядю он не замечал, пока тот не присел рядом.

– Мне сказали, ты ушел. Я решил проверить пивные.

– Пожалуй, пиво ничего не исправит.

– М-да, похоже, ты мудреешь. Снизошла, правда, мудрость поздновато, но лучше сейчас, чем никогда. – Роббсон сплел пальцы поверх колена, потом переместил на другое, потом упер руки в бока. – Я тихо посадил ее на повозку до Камнерядья. У Ларрела Панниша большой груз молотой муки для одного пекарского товарищества, хотя лишь богам известно, с чего им закупаться на этом берегу реки. В общем, если сперва они скинут груз, на Камнерядье дама будет к полудню. Подозрительной она никому не показалась.

– Хорошо, – сказал Гаррет. – Она что-нибудь сказала?

– Пошутила про сапоги извозчика. В остальном хранила молчание. С ее стороны самое разумное поведение.

– Да.

Роббсон притих. Оба сидели молча. Возникло чувство, что дядя чего-то ждет. Мимо прошли двое синих плащей, пересмеиваясь и изучая прохожих, но то не были Канниш с Мауром. Солнышко все припекало.

– Слыхал, что отец говорил с тобой, – произнес дядя Роббсон.

– Говорил.

– Стало быть, рассказал?

Гаррет не ответил. Ему и не требовалось. Роббсон чертыхнулся под нос.

– Она бы этого не захотела. Твоя мать всегда была прямо против того, чтобы впутывать вас с Вэшшем в их отношения. Не стоило и ему.

– Но вы знали?

– С первой минуты. Генна доверилась мне, когда их брак начал трещать по швам. И посвятила в решение, которое ей преподнес твой отец.

– Значит, это он так решил?

– Я бы наверняка на такое не решился. Я хотел его посадить на нож, а потом назвать это несчастным случаем. Но они договорились. Где-то должен лежать настоящий контракт, который они между собой составили. Этот мудак даже заставил ее поставить подпись, – сказал Роббсон, а затем как будто опомнился. – А ты как… в смысле, ты, должно быть, очень расстроен.

– Я – никак. Сейчас уж точно.

– Нам пора возвращаться домой.

– Нет. Я не согласен.

– На союз с Ирит? Ему придется состояться. Объединение сохранит наш дом, и, если Генна последние годы жрала все это дерьмо напрасно… Нет, мне этого не вынести.

– Это стало моим наказанием? – спросил Гаррет. – Он сказал правду, чтобы наказать меня?

– Ты его рассердил. – Роббсон откинулся назад и раскинул руки вдоль спинки скамейки. И устало закончил: – Твой отец, Гаррет, держит себя исключительно мягко. Но я еще никогда не встречал настолько жестоких людей.

9

– Тейден Адрескат, напротив, придерживалась совершенно иного мнения о природе богов, – произнес преподаватель. Новое лицо в вечном потоке ученых деятелей, омывавшем Элейну изо дня в день ради ее развития. Этот был пожилым мужчиной с копной жестких волос, отстоящих от головы, словно нимб. Звали его Горо. – Она строила теорию возникновения от обратного.

– Теорию…

– Возникновения, – подтвердил он.

Ставни гостиной были отворены в сад. Со своего места Элейна видела рыжего кота – тот крался среди высоких, ронявших лепестки цветов. Очень хотелось к нему, на волю. Но прошло уже пол-утра, и на игры не было свободного времени.

Элейна заранее подозревала, что день, который наступит после ее выхода с Теддан, окажется непредсказуем, и из предосторожности перенесла все ежедневные обязанности на потом. Конечно, по большей части предполагала сутки отсыпаться после гулянки. Жизнь показала, что она поступила мудрей, чем рассчитывала. Но было не так много возможностей втиснуть дополнительные часы в ее календарь, поэтому, наверстывая упущенное, она уже четвертый день беспрерывно общалась с учителями и служителями двора, священниками и знатоками этикета, членами семьи, друзьями и теми людьми, кто желал удостовериться в ее с ними знакомстве. На будущее. На всякий случай.

– Традиционный взгляд рассматривает богов подобно… природе, верно? – продолжил наставник. – Они существовали задолго до зарождения человечества и останутся пребывать, когда уйдет последний из нас. Таким образом, возникновение богов должно было произойти в далеком прошлом, при сотворении мира. А может, даже предшествуя его сотворению.

– Вполне естественно и разумно.

– Философия Тейден вывернула эту идею наоборот. Боги не существовали – не могли возникнуть – до того, как появились люди. Она приводила доводы, что источник происхождения богов – сами люди и тот коллективный дух, что создается людьми. Твои помыслы творят некое подобие течения в этом мире, а это течение, в свою очередь, увлекает за собой твои помыслы. Таким образом, когда в Обрядах Адрогина говорится «когда б избранник не призвал меня, я есмь», это буквальное описание истины. Она использовала инлисский термин «грайгор».

– Выходит, боги реальны в той степени, в какой устремлены к ним мысли верующих.

– Не обязательно, – сказал он с улыбкой, словно оценил не понятую ею шутку. – Это может быть община прихожан или артель работников, племя или целый народ. А может, что-то гораздо меньших размеров. Когда бы ни собрались, пускай даже лишь двое, третьим будет присутствовать дух. И сила этакой сущности – не конкретных людей, а того, кем они станут, когда вкупе сделаются чем-то большим – наделяет богов обличьем, и голосом, и влиянием на мир. Боги – это мысли, которым придана форма, а форма создает ритуалы, обряды, потоки силы и чудеса, что направляют наши мысли. Это образы – не нас, отдельных личностей, но духов-проводников и хранителей тех групп, которые из нас складываются.

Он описал круги указательными пальцами.

– Такое учение не могло возыметь успех, – сказала Элейна.

Лицо преподавателя спало.

– Да, она умерла в изгнании.

Когда Элейна пошла с Камнерядья пешком, в одеждах, позаимствованных у купеческой горничной, то только к середине дня попала на Зеленую Горку. Ее трясло. Усталость после почти бессонной ночи, веселье, и стыд, и странное, нарастающее пренебрежение своим проступком – все это бросало в дрожь. Ближайшие из ее покоев находились в доме Аббасанн, но там показываться было опасно, по крайней мере до тех пор, пока не прояснится, что с Теддан. Поэтому она побрела в Братство Кловас, к своей тамошней келье. Сменила одежду на собственную, а сброшенную передала служанке. Никто насчет этого ничего не сказал, а если и обсуждал, то втихомолку. Стоило отдать должное, подумала Элейна, их умению не замечать чреватые неприятностями вещи.

Она попыталась уснуть, но пока тянулся теплый и солнечный день, что-то внутри нее противилось отдыху. О чем бы она ни думала, ее разум упрямо пробирался к тому, что она совершила. Гаррет, так его звали. Вместо того чтобы забыться сном, она оживляла картины из памяти. Его робкую неуверенность, его колебания – и как он враз все это отбросил. Черты его лица, голод, бушевавший в нем – и в ней тоже. И утоление этого голода. А потом вдруг она обнаружила, что глаза ее открыты, рот широко ухмыляется, а дремота сбежала через маленькое оконце.

Спустя дни она решила вычеркнуть случившееся из списка забот. Была ночь, была опрометчивость – отныне же впереди у Элейны целая жизнь. Серьезная, важная, трудная и суровая. Она в тысячный раз непреклонно изгоняла Гаррета из памяти, а минутой позже опять воображала, как сталкивается с ним на каком-нибудь городском приеме. Или перехватывает его взгляд в толпе. Элейна порой представляла, как он опешит, узнав, кто она, и наслаждалась его будущим изумлением. А порой это навевало грусть. Она задумывалась, посещают ли его те же, откровенно плотские, картины воспоминаний, что бередили ее саму. Гадала, а хочет ли, чтоб посещали.

Ребячество с ее стороны.

Но такова была правда, и что с этим делать, она совершенно не понимала. С кем больше всего хотелось поговорить, так это с Теддан, но двоюродная сестра, как сообщили слуги, подхватила лихорадку и была слишком больна для приема гостей. Такая ложь легко покрывала все. Элейна посылала гонца и к магистратам, и в тюрьму, но о Теддан нигде не было слышно. Кто бы ни разбирался с ее арестом, действовал он разумно.

– Оставлю ее вам. – Учитель положил на стол книгу.

В красной кожаной обложке. Том оказался тяжелее, чем с виду, и тонкие страницы были мягкие, будто тряпочные. «О Природе Богов». Сомневаясь в своей убедительности, Элейна все же придала лицу благодарное выражение.

– Обсудим первый раздел на следующем занятии, – сказал пожилой учитель. – Если, конечно, позволят ваши обязанности.

– Жду с нетерпением, – сказала она.

Ложь, но, проговорив ее, Элейна мысленно дала зарок. Читать книгу, обсуждать книгу, заниматься – с учителем и самостоятельно. Ничто не понуждало ее учиться усерднее, чем напоминание, что ей это необязательно. При дворе было немалое число мужчин и женщин, избравших невежество из-за собственной лени. Неприятно осознавать, что она относится к кому-то с презрением, но что есть, то есть. И, видимо, это не единственный ее порок.

На мгновение здесь, рядом с ней, появился Гаррет. Его ладонь у нее на затылке. Его дыхание в ухе.

– Я заранее выделю время. На следующей неделе? – предложила Элейна.

– Будет чудесно. Благодарю, – сказал наставник, перегибаясь в поклоне.

Она подождала, пока он уйдет, и распахнула книгу на первой случайной странице.

Если боги изменчивы, тогда постоянство как таковое становится метрикой, по которой можно судить об их преуспевании. Доброта, справедливость, благородство, мудрость – все это вторично по отношению к грубому упорству. Тот бог, который отсекает от себя волю к переменам, остается, а тот, кто избирает другое качество, – любое другое качество, способное соперничать с основным, тем самым обрекает себя. Следует вывод, что бог, который выжил не изменившись, в сути своей аморален, звероват и жесток. И вышесказанное о богах мы также скажем о гильдиях, братствах, народах и людях: те, что непреходящи, неизбежно клонятся ко злу.

– Ну, теперь понятно, за что тебя изгнали, – проговорила Элейна, пока листала страницы, отыскивая начало и конец первого раздела. Оценила, на что себя обрекла. Не так уж плохо, как могло быть.

Она съела тарелочку жареной форели и сочное яблоко, затем отнесла красную книгу в покои, позвала служанку, чтобы помогла ей переодеться в свежее платье и подходящие туфли, и снова выдвинулась в поместье Аббасанн. Она шла уверенной походкой, держа голову прямо. Можно было взять экипаж, но ей хотелось, чтобы о ее миссии знали. Каждый день она наносила туда визит и получала отворот, благодаря чему каждый новый отказ давался им все труднее.

И действительно, этот день оказался победным. Придверник сопроводил ее в одну из северных гостиных внутри главного здания. Странновато. Элейна была членом семьи, и отношение к ней как к гостье, хоть и почетной, настораживало.

На Теддан было желтое льняное платье, а волосы собраны в пучок. За исключением легкого утомления вокруг глаз, не было ни намека на пережитое ею от мостовых Речного Порта по эту минуту. Когда Элейна вошла, она встала. Слуга удалился, закрыв за собою двери.

Теддан тут же подлетела, обвила Элейну руками, приподняла, оторвала от земли.

– Я-то думала, ты погибла! Будущая Китамарская княгиня на моих глазах бросилась в реку на верную смерть! Чтоб больше со мной такого не вытворяла!

– Прости, – сдавленно выдохнула Элейна. Продолжив, когда кузина поставила ее назад: – Идея оказалась не настолько хорошей, как я подумала. Даже с учетом того, что сработала.

– Или тебе крупно повезло, или за тобой приглядывали боги. А может, повезло именно в том, что приглядывали. Люди чуть ли не каждый день в реке тонут.

– И плавают тоже.

– Но не на том участке.

– Я уже поняла, – сказала Элейна, пожимая плечами. Она села, и Теддан с нею. – Прости, что я тебя бросила. Я не нарочно.

– Это единственное, что тебе оставалось, – сказала Теддан, отмахиваясь от пояснений. – Ты меня оттуда никак бы не вытащила. Это я виновата. Годы рисковой жизни наконец взыскали плату. Но ты должна рассказать мне, что приключилось! Куда ты пошла и как вернулась домой?

Элейна почувствовала, как внутри что-то освобождается, словно много дней задерживала дыхание и только сейчас появился шанс выдохнуть. Из нее вылилось все. Прятки за оградой, ночная прогулка, вторжение к Гаррету в дом, план возвращения и как ее обнаружили. Цельное повествование, которое шло как по писаному, точно одна из историй Теддан, только на этот раз рассказывала она сама.

Кузина упивалась подробностями, расцветая в восторге, и когда Элейна закончила, всплеснула руками, как ребенок на кукольном представлении.

– А потом что?

– А потом все, – сказала Элейна. – Я пришла назад, отдохнула, как смогла, и вернулась к обычной жизни.

– Повезло, что они тебя не раскрыли.

– Да с чего бы? Мы не коротаем вечера в одной компании. А если они видели меня на каком-нибудь мероприятии, то там я вряд ли была похожа на полуутопленницу.

– Смытые тени не изменят твоего разреза глаз, – сказав это, Теддан подсела ближе и взяла Элейну за руку. Голос упал до шепота: – Ты беременна?

– Нет, – сказала Элейна. – То есть, по-моему, нет. Неподходящие дни.

– Это еще ничего не значит, – сказала Теддан. – Мать говорила, что клала в свою постель отца всегда только за день до того, как пойдет кровь, – и вот они мы, шестеро.

– Может, в другое время она клала в постель кого-то еще, – сказала Элейна.

Теддан заразительно захохотала:

– А ты, я смотрю, в настроении. Вон какая бесстыдная.

Элейна почувствовала, как по шее растекается румянец.

– Что еще ты про него знаешь? – спросила Теддан. – Только не отговаривайся, будто не интересовалась его жизнью.

– Все равно ничего не выйдет. Нам выпало радостное мгновение, и теперь оно прошло.

– Это не ответ.

– Ну, может, немножко понаводила справки. Просто удостовериться, что в дальнейшем мне оно не аукнется.

– И?

– Он старший сын купеческого семейства. Дома Лефт.

– Будущее твоему бастарду светит всяко повеселей, чем сынку торговца шерстью. Уже неплохо.

– Его семья торгует сахаром, пряностями и квасцами. Отец его Маннон, мать – Генна. Ее брат Роббсон тоже в числе домочадцев. И есть младший сын по имени Вэжж или Вэшш. Запись смазалась.

– Вспоминаешь его.

– Да как-то странно. Как когда была маленькая, только потеряла молочные зубы. Помнишь, на что это было похоже? Больно, но вместе с тем притягательно. Оглядываюсь назад, и мне не то чтобы очень хочется все повторить, но и не сказать, что совсем неохота. Я просто размышляю об этом, а все остальное немного… – Она развела руками, не в силах подобрать недостающих слов.

– Он не покорил твоего сердца? Так и нельзя вручать сердце первому парню, с которым переспала. Первый нужен как пробный образец. Иначе где справедливость?

Подначка не подействовала на Элейну.

– Дело не в том. От этого, мне кажется, ничего бы не изменилось. Да в общем ничего не изменилось и так. Но среди повседневных дел, учебы, пикников в саду и частных приемов есть что-то, что… на меня не так тяжело давят обязанности, когда я могу просто постоять и вспомнить, что со мной было. Я читаю книгу о природе богов, а думаю о его постели.

– Воспоминания – это прекрасно, – молвила Теддан. – Вдобавок расстаться с ними тебя никто не заставит.

Элейна нахмурилась. Улыбочка Теддан стала натянутой, малость одеревенелой. Перемена была едва заметна. Волосы на загривке Элейны зашевелились.

– Что такое?

Теддан покачала головой и откинулась на диван:

– Ничего, Элли. Ничего такого, чего не следовало ожидать.

– Что с тобой было?

Теддан пожала плечами.

– Привели в служебную приемную магистратов. Всю ночь меня развлекали молодые очаровательные стражники. Они же по доброте послали весть отцу, за мной выслали карету и отвезли домой.

– То есть отец был страшно зол?

– Я готовлюсь стать послушницей в Храме, – сказала Теддан.

Воздух сделался разреженным. Улыбка Теддан теперь казалась печальной. Может, такой и была с момента прихода Элейны, просто она до сих пор не замечала.

– Послушницей?

– В течение трех дней я покину дом и встречусь со своим новым наставником. Его зовут Гименет, и я слышала, что он терпеливый, рассудительный и благочестивый человек, построивший карьеру, принимая… неуправляемых юношей и девушек и наставляя их на праведную стезю. Вот такая у меня будет жизнь. Ни замужества. Ни титула. Ни вызовов ко двору. Ни собственных детей. Я обещана Храму.

– И твоя мать согласилась на это?

– Она предлагала выдать мне кошелек с десятью серебреными пятаками и пригласительный билет на улицу. Отец хоть заботится, чтоб у меня осталась крыша над головой и еда. Все правильно. Меня предупреждали, увещевали, давали вторые шансы, а я по-прежнему какая есть. Нельзя сказать, будто я не знала, что этим все кончится.

– Лучше бы я там осталась, – сказала Элейна. – Меня бы не отправили в Храм. На твоем месте должна быть я.

– Я не настолько хорошая пловчиха. К этому дню мое тело уже бы выловили на Ильнике. Не взваливай все на себя. Это мой груз.

На минуту Элейна увидала, как воображаемая мать утвердительно раздвигает брови в знак одобрения участи Теддан. И отогнала эту мысль.

– Я поговорю с отцом. Он теперь в добрых отношениях с домом Аббасанн. Может быть, он сумеет внушить твоему отцу здравомыслие.

Поцелуй Теддан был быстрым и неожиданным. Элейна даже не сразу сообразила, что это.

– Ты добра ко мне, Элли. Добрее, чем я того заслуживаю.

Обе встрепенулись от раскатистого стука в дверь. Когда створка открылась, Элейна уже встала. Стражника она опознала – один из своих. На нем были отцовские цвета.

– Сударыня, – произнес тот с поклоном, затем вторично поклонился Теддан, без обращения. Элейна почувствовала, как сводит живот, словно при начале болезни. – За вами послал ваш отец.

– Где он?

– В вашем доме, сударыня. С ним молодой лорд Карсен. Они просят вас к ним присоединиться. Незамедлительно.

– Зачем? – спросила Теддан.

Охранник замешкался.

– Из-за князя Осая. Он скончался.

Часть вторая

Жатва

Когда двое людей сходятся в страсти – страсти любви, страсти вожделения, страсти ненависти, – нечто появляется на свет из их союза. Иногда это ребенок, иногда это дух, но что-то возникает всегда.

Из личного дневника Ульриса Каона, придворного историка князя Даоса а Саля

10

В древние времена, когда Китамар еще не был тем, чем стал впоследствии, дворец тоже еще не был дворцом. Ханчийский форт возвели на вершине крупного скалистого взгорья, поскольку там находилась самая высокая точка, на какую можно было опереться. То, как дворец глядел сверху вниз, точно магистрат на судилище, могло казаться величием, но рождалось оно из насилия и страха. Расположение первой ханчийской крепи было выбрано за способность обороняться против набегов инлисских кочевников, чьи нынешние потомки перебивались скудным пропитанием и теплом в Долгогорье. Крутые, с загибами, тропы Старых Ворот отваживали нападавших смолой и камнями. На более пологом западном склоне для неласковой встречи врага имелись валы и канал. Поскольку форт был местом безопасным, здесь и сложилось средоточие власти. Поскольку здесь сложилось средоточие власти, тут выстроили дворец, первородную песчинку черной жемчужины – Китамара.

Как гласили летописи, здесь проживали многие поколения князей, они умирали и сменялись детьми, либо же сестрами или братьями, либо племянниками или племянницами, и каждый питал искреннее почтение к старине, исконности и ко дворцу, каким он был всегда. Как говорили жрецы, знахари и приверженцы всего мистического, эта неизменность являла собой нечто странное и зловещее, точно непреходящее кровотечение после укола о розовый шип. Как говорил Лемель Таррит, местечко унылое, зато работа надежная, а глубже он не заглядывал.

Его царством внутри царства были кухни. Широкие сланцевые столешницы предназначались под рубленую дичь, что подавали к трапезе когорты воинов, но не менее успешно годилась она и для придворного угощения. В просторных печах хватало жара, чтобы испечь походный хлеб для пятисот бывалых бойцов, но и с печеньем они справлялись прекрасно. Тут же был и укорененный в гранитной плоти холма ледник, некогда оберегавший тела павших, пока искали священника, что спасет их души и отпустит грехи. Этот самый ледник сегодня прекрасно хранил яблоки с абрикосами от праздника Жатвы до самого Десятидневья.

Если грозные тени истории алчно сгущались в суровых стенах дворца, то Лемель был не таков, чтобы замечать их. Его заботил более насущный и прозаический голод: своего маленького войска поваров и поварят, пекарей, мясников, колбасников, подавателей и мальчишек-поломоев с ведрами разведенного щелока. И сегодня, при старом князе на погребальном костре и новом, торжественно выезжающем в город, внимание мастера было сосредоточено на полом восковом быке.

Одна из кухарок стояла с несчастным видом у восковой скорлупы. Ее покрасневшие, раздраженные ладони были в волосках щетины, что покрывали лишь половину бока фальшивого быка.

Лемель взмахнул рукой.

– Нет, дело так не пойдет, – сказал он. – Дай-ка мне парочку.

Она на коленях полезла под стол, пошарила и вытащила ящичек, заполненный бычьей шерстью. При свете лампы щетинки переливались. Окон на кухнях никогда не было. Лемель легонько потрусил коробку, чтобы выровнять щетинки, потом вынул рядок большим и указательным пальцами и закатал волоски в восковую тушу.

– Ты их впихиваешь, будто настоящие, верно? – поинтересовался он. – Но это излишне. Мы создаем видимость. Фокус в том, что расставлять их надо пореже, чтобы между ними хватало места воткнуть еще. Тебе не нужна четкая линия. Да, нелегко представить миру случайным то, что создавалось нарочно. Здесь и начинается искусство.

Кухарка подошла поближе и стала смотреть. Она была новенькой, дочкой конюха – давнего знакомого Лемеля, что работал при дворцовом стойле. Хорошенькая и совсем юная, и когда она наклонилась над ним, мастер почувствовал необходимость отвлечься.

– Попробуй сама, – сказал он, вручая коробку и отступая на шаг.

Кухарка обратилась к воску, взяла щепоть щетинок, держа так же, как он, и большим пальцем прилепила их к фальшивой плоти. Негромко, довольно хмыкнула.

– Так гораздо лучше, – сказала она.

– Есть другие приемы, которые нам понадобятся, когда придется замазывать стыки, но это будет не раньше вечера, – проговорил он. – И полный шерстяной покров нам не нужен. Зверюга должна будет как бы пропечься на медленном огне, прежде чем попадет на стол. Лишь бы шкура выглядела натурально. Немного шероховато. Вот и все, что требуется.

Восковой бык был всегдашним любимцем, завершая грандиозные пиры или празднества. Лемель думал подать его после выноса тяжелых блюд – говядины, оленины и уток в сметане. Двор будет сыт, пьян и готов к яркой и запоминающейся перемене блюд. Вместо же этого повар вынесет то, что покажется цельной бычьей тушей, жаренной на вертеле. Волна пренебрежительного недовольства пробежит по тем, кто не знает секрета, – и радостного предвкушения по тем, кто знает. Как только быка подвесят у всех на виду, самый здоровый и сильный из кухонной челяди – Лемель выберет кто – выступит вперед с огромной секирой и разрубит животное надвое. И то, чем они начинят полый воск, высыпется наружу. Свежие фрукты, мешочки с ягодами или, как уже было, цветастые каменные шары, оказавшиеся на поверку сосудами с шербетом. Что-нибудь красочное и не портящееся от удара о древний камень палаты для пиршества. Лемель всегда выжидал пару лет, прежде чем снова повторял свой маленький розыгрыш, а порой взаправду жарил быка и подавал на том же вертеле, чтобы подстегнуть интерес придворных.

Быть главным поваром китамарского князя означало играть в долгую игру.

– Господин князь идет, – сообщил ему подмастерье Джеррит, сын хлебопека, но мог шепнуть и кто угодно на кухне.

Существовали правила насчет княжеских посещений. Лемель слыхал от охотника про породу птиц, что выставляют часовых, пока кормятся на земле, и если кто из них запоет, то встрепенется вся стая. На кухнях примерно то же самое. Лемель отвернулся от быка и занятой им девушки и быстро пошагал мимо длинных столов, отодвигая в сторону полдюжины других поваров и кухарок. Его взгляд порхал по всем столешницам и полкам, по каждому мешку. На кухнях случались такие вещи, которых никто из пирующих вельмож в жизни не видел. Он уже поднабрался уверенности в себе, когда внутрь ступил Самаль Кинт, а за ним новый князь.

Все на кухне, кроме гостей, преклонили колено и склонили головы.

Лемель знал Кинта уже почти десяток лет. То была глыба серого камня в образе человека, что никогда сверх меры не ел, не пил и не смеялся. Лемель уважал его, как один мастер своего дела другого, но близки они не были. Кинт носил алый плащ дворцового стражника, золотую бляху своей должности и меч с единственным рубином на кожаном навершии, напоминавшем Лемелю вишенку в бренди. Новый князь хлопнул в ладоши.

– Пожалуйста, встаньте. Возвращайтесь к делам. Не хочу никого прерывать.

Почти неохотно персонал кухни поднялся. Князь Осай заходил к поварам лишь изредка, зато, когда являлся, весь состав замирал, смотря в пол, пока владыка вел свои разговоры, и не вставал до его ухода. Так они сожгли несколько куриц, зато неукоснительно соблюли этикет. От мысли о работе на глазах у князя веяло богохульством. Но не подчиниться его словам было еще хуже. Лемель сделал движение, и кухня вернулась к жизни.

Бирна а Саля он, конечно же, видел прежде. На Зеленой Горке Лемель кормил всех и каждого по крайней мере четырежды в год. Бирн был почти последним из дома а Саль, не считая его дочери и отщепившихся дальних родственников, проживавших за городом. Он не любил мягкие сыры, а вино предпочитал сухое, но с привкусом, какой иные назвали бы грубым. Теперь он надел корону. В первый раз и на всю оставшуюся жизнь. Корона ему шла, но видеть ее на ком-то кроме Осая казалось необычайно странным.

– Господин князь, – обратился Лемель. – Мои соболезнования по поводу вашего дяди.

– Да, – сказал Бирн. – Мы слишком рано его потеряли.

Лемель не мог разобрать, старо или молодо выглядел князь. Он был, конечно же, моложе Осая. И совсем с другим носом. У Осая нос был длинный и по-орлиному изогнут. Что придавало ему авторитетный облик. Бирн был для этого слишком хорош собой. Но в бороде его проглядывала белизна, которой Лемель не помнил.

– Отведыватели мои. – Кинт, кажется, продолжал их беседу. – Мастер Лемель допускает их до каждой стадии готовки. Ничто не попадет на ваш стол, пока полдюжины людей не удостоверятся, что яда нет.

– Это хорошо, – произнес Бирн с кивком, вызвавшим у Лемеля догадку, что до этих пор князь не считался с вероятностью отравления. – Я высоко ценю ваши усилия в этом вопросе. И ваши, мастер Лемель.

– Повелитель, – отозвался Лемель, ныряя в краткий, но подобострастный поклон. – Кухня приспособится к любому вашему желанию. Я очень горжусь моими подчиненными и уверяю вас, что вы будете гордиться ими не меньше.

– Да, спасибо, – сказал князь. – Вы готовите на вечер трюк с быком?

Лемель проследил за княжеским взором туда, где кухарка яростно всаживала щетинки в воск. И почувствовал легкий щипок раздражения от того, что сюрприз для князя сорвался, но сделал хорошую мину:

– Разумеется, мой господин.

– Хорошо. Обожаю его. Помню, как-то слыхал, что Бейярд Рейос проделал то же самое, только с чучелом любовника первой жены вместо быка. Но предполагаю, что это не совсем правдивая история, как считаете?

Лемель льстиво улыбнулся, пытаясь угадать, риторический ли это вопрос.

– Если вы пройдете сюда, милорд, – сказал Кинт, показывая на дверь во двор, – то далее будут конюшни, если вам угодно.

– Да, благодарю. Прекрасно.

Двое мужчин вышли на пополуденный свет. Лемеля, как и других дворцовых начальников, уведомили о княжеском распорядке. После коронования владыка проведет день, объезжая город, потом короткий полдник с сытным луковым супом, свежим хлебом и сыром. Далее тур по дворцу и подворьям в сопровождении Кинта. По его окончании князя переоденут для пиршества. Четырнадцать перемен со знатнейшими главами домов – высшие из высших Китамара готовы приветствовать новую эпоху, понимая и ожидая при этом, что она будет очень похожа на старую.

Лемель снова приступил к работе, однако не так живо, как ожидал от себя. Мешало что-то в этом новом а Сале. Лемель всегда трудился под одним лишь Осаем, но слышал рассказы о князе Айрисе, бывшем до него, и Даосе а Сале – еще раньше. Китамаром правили холодные, сдержанные мужчины и женщины. Они обладали властным величием. Осай был способен выразить пренебрежение, не тратя слов и не поведя бровью. Бирн а Саль казался совершенно другим.

Но, возможно, лишь потому, что сегодня день его венчанья на княжество. Любому понадобится время, чтобы свыкнуться с новой ролью. Похоже, для князей это столь же справедливо, сколь для кухарок.

– Так это был он?

Лемель повернулся. Уолсон, главный пекарь-кондитер, стоял рядом, рассеянно почесывая лиловое родимое пятно от щеки до шеи.

– Новый князь, – подтвердил Лемель. – Да будет долгим его правление.

– Говорят, он из братства Кловас.

– Я тоже об этом слышал.

– Значит, мы реже будем видеть этого залатанного хмыря из Дарис. Вечно тут шастал с заданиями от князя и ихней жрицы.

– Мне Трегарро нравится. А тебе нет, потому что он иностранец и не полюбил твои коржики.

– Отменные коржики так-то.

Лемель хлопнул пекаря по плечу:

– Ну, стало быть, тебе повезло. Если князь Бирн а Саль не переменит враз свои духовные пристрастия, то взамен тут будет шастать другой назойливый хмырь – из братства Кловас.

Пекарь расхохотался. Лемель собрался возвратиться к восковому быку – они уже выбивались из отведенного на подготовку пира времени, а впереди еще сложная работа со стыками – но голос кондитера притормозил его:

– Ты не переживаешь?

– О чем?

– У этого, нового, есть свой дом. Свои лакеи. Свои повара. Если он выберет их, нам всем придется искать работу.

– Не бывать этому, – сказал Лемель. – Новый князь всегда оставляет прежних слуг и работников. Среди высших советников еще могут быть небольшие сдвиги, но отлаженная дворцовая машинерия? Ее не трогают никогда. Это сила традиции, понимаешь?

Летописцы, скорее всего, одобрили бы слова главного повара, услышь они его речь. Приверженцы же всего мистического, жрецы и знахари могли бы подумать, что причина кроется совсем не в этом.

11

Это был последний раз, когда Элейна бродила по дому, в котором выросла, и другого раза не будет. Даже если она навестит потом эти здания, сады и фонтаны, они не отзовутся прощальным эхом Дома а Саль. Здесь расцветет вторая усадьба кипучей орды, плодовитого Дома Аббасанн. Поколения свадеб, новорожденных, кормилиц и воспитателей наполняли род ее матери, пока не переполнили, пролились через край и смыли с лица земли тот уголок жизненного пространства, который Элейна звала своим. Элейна, но не они.

Выходящая в сад спальня. Гостиная с деревянными ставнями в виде двух резных драконов, что переплетались, когда Элейна закрывала ставни. Домашний алтарь перед изваяниями владыки Каута и владычицы Эр, на которых ни у нее, ни у отца никогда не находилось лишней минуты. Все это принадлежало самолично Китамару, а ей дозволялось временно пользоваться, и вот это время вышло.

– Элейна! – воскликнула Димния, семеня навстречу через широкий атриум северного крыла. – Я и не знала, что вы здесь. Им надо было меня предупредить.

Жена Джоррега Аббасанна носила фамилию Чаалат до того, как брак сменил ее принадлежность к дому. В ее коже виднелась бледность, порой проступавшая в их роду, но не столь выраженная, как у Дюррана или Андомаки Чаалат. Она встревоженно улыбалась, а сзади на толстых коротких ножках несся ребенок того возраста, когда другие только начинают ходить, большая голова с жиденькими локонами подскакивала на бегу.

– Я попросила вас не беспокоить, – сказала Элейна, когда сперва мать, а потом дитя приблизились к ней. – Я просто зашла еще разок поглядеть на комнаты, которые занимала. На всякий случай, вдруг чего просмотрели.

– Конечно, конечно, – сказала Димния, подсаживая ребенка на бедро.

– У вас нету няньки для малыша? – спросила Элейна, подтрунивая, но вместе с тем говоря вполне серьезно.

– Нянек переоценивают, – поделилась Димния. – Нет, неправда. Няньки – дар божий, но я люблю возиться с ними сама. Особенно когда детки маленькие.

Они вместе прогуливались по знакомым до боли коридорам, ныне обставленным совершенно неизвестными картинами и скульптурами. Димния указала слугам приделать желтые ленты по краям всех ставень, и даже эта незначительная мелочь изменила природу домового пространства сильней, чем могла представить Элейна.

– Вы с отцом были к нам так добры, – сказала Димния. – Словами не описать, как желанно было получить наконец дом и назвать его своим. – Она слегка скривилась на мгновение ока – вероятно, из страха, что сболтнула что-то не то.

– Ничего страшного, – сказала Элейна, когда они повернули в проход к ее спальне. – Скажу вам правду. Вначале я думала, что здорово разозлюсь. Покинуть это место? Я полагала, что почувствую себя так, будто лишилась родного дома.

– Значит, оказалось, что это не так?

– Не так, – соврала Элейна.

Правда была в том, что она как раз и чувствовала, что лишилась дома. Но, что удивительно, не придавала этому никакого значения. Какая-то ее часть нежданно-негаданно оказалась готова к такому повороту событий.

Кровати, где она спала, больше не было, на ее месте стояли две поменьше. Сквозь открытые настежь садовые двери ветерок нагонял плотный запах поздних цветов и свежесть с легчайшим намеком на осеннюю прохладу. Полки украшали деревянные модельки: насосы, катапульты – и хитроумное устройство, приводящее в движение ноги деревянного человечка. Красный промельк за катапультой привлек взгляд Элейны, и она выудила оттуда книгу. «О Природе Богов».

– Вот что я искала.

– Да уж, хорошо, что мы нашли ее, прежде чем маленький Джерр разодрал бы ее на части, чтобы поглядеть, как она устроена. Насчет этого он – сущий кошмар.

За домом, в саду, мальчишка лет двенадцати колыхал в воздухе петушиное перо. Рыжий кот сжался, готовый к прыжку, с сосредоточенностью охотника следя за кончиком пера.

– Вашему отцу пришлось переехать. У него не было выбора, – сказала Димния. – Но вы выбирали. Этот дом мог остаться вашим. Хочу, чтоб вы знали, как я признательна вам за щедрость.

Элейна покачала головой.

– Я была готова к чему-то новому. Даже жаждала. Просто не знала об этом, пока оно не произошло.

На миг она представила стоящую с ними мать. Не настоящую женшину, а сотканный ею самой образ. На сей раз призрак не был ни сердит, ни презрителен, но погружен в раздумья. Что тоже было чудно.

Похороны Осая а Саля прошли почти неделю назад. Ужасный день – шествовать за стариковским трупом по улицам, чтобы весь Китамар стал свидетелем его смерти. Отец пешком проделал весь путь от Дворцового холма до Храма. Элейна присутствовала на первой части шествия, но, когда процессия двинулась через Камнерядье и Коптильню, она спустилась по Старым Воротам и пересекла один из тамошних мостов. К Храму ее могла привести не единственная дорога, и она избрала ту, что слегка касалась Речного Порта, точно рукавом задевала кого-то идущего рядом. Никаких знакомых лиц она не увидела, к своему среднему между облегчением и разочарованьем чувству.

На погребальном кострище проводились последние церемонии. Андомака Чаалат, как верховная жрица братства Дарис, торила свою бледную и шаткую стезю через обряды, забирая имя, носимое Осаем при жизни, и отдавая взамен посмертный знак, который станет его именем в последующем, неведомом таинстве. Она выглядела опустошенной – и без того бледная, кожа посерела, как пепел, от измождения и скорби, глаза кровавила краснота рыданий или бессонницы. Элейна задумалась, насколько близки они были с прежним князем.

Бирн а Саль запалил последний жертвенник, Осай а Саль, двоюродный дядя Элейны и единственный правитель, которого она вообще знала, начал долгое путешествие к золе и воспоминаниям. Элейна сохраняла торжественное лицо, но, по правде, половину церемонии выискивала в толпе Теддан.

Ночь отец провел в Храме в очистительных ритуалах, то есть, как описывал позже, сидел в горячей купальне, пока старики распевали над ним псалмы, и спал, когда полагалось погрузиться в молитвенный транс. Элейна же вернулась в свои покои – в дом бабушки. Келья в Братстве Кловас казалась на тот момент чересчур аскетичной, а простор отцовского, предназначенного в скорый дар дома, устрашал ее. Поэтому она выбрала суету, кутерьму и многолюдство дома Аббасанн, пусть и не совсем полного без Теддан.

Спала она, однако, плохо. Ее посещали странные грезы, резкие и тревожные, и – за неимением лучшего слова – скользкие, масляные. Элейна была рада проснуться.

Вышли они еще до полного восхода солнца, пропетляли обратно в Храм, дабы присутствовать на увенчании ее отца короной. В притворе Храма люди теснились плечом к плечу, напирали, чтобы воочию узреть главный момент. Элейна стояла достаточно близко и заметила мелькнувшую тень неуверенности, когда отец впервые вставал на ноги китамарским князем. И помнила холодок собственного страха. Помнила, как задумалась: не взвалил ли отец на себя больше, чем способен был вынести? А разве был выбор? Судьба, история, случайности рождений – или, переиначивая высокопарно, воля богов – вручили город Бирну а Салю, и не в его власти отказываться от дара.

Остаток дня являлся полным радости зеркальным отражением угрюмого похоронного шествия. На улицах торжествовало веселье, повсюду устраивались гулянья. Добрую часть дня отец провел глядя на люд, отные подвластный ему в жизни и смерти, и народ восторженно приветствовал его на всем пути.

Отец сделался большим, чем был. Или же затерялся в повествовании более масштабном, чем человеческая личность. Тот Бирн а Саль, что порой прескверно наигрывал на флейте, когда считал, что никто его не слышит. Тот Бирн а Саль, что до сих пор запинался, пытаясь обратиться к ней по имени матери. Тот, кто кашлял и бранился по утрам. Тот, кого поглотило княжение над Китамаром. Элейна возмущалась собой, но гадала, провел ли он хоть один вечер с женщиной, не знавшей его имени, и надеялась, что все-таки провел.

Дворцовые сады выглядели словно площадка для спортивных упражнений, с редко налепленными поверх цветами и кустиками – потому как такой площадкой они и являлись. Элейна, вновь с неуместной книгой в руках, гуляла среди цветов, подставив щеки полуденному солнцу, и с изумлением отмечала, что в целом многим довольна. Старик в жилетке садовника тихонько брел позади, поливая из жестяного ведра буйный на излете лета кустарник.

Потребовался весь первый день, чтобы понять, отчего дворцовая территория кажется такой необычной и обособленной. Элейна знала, что находится в центре города, самом, насколько это возможно, сердце Китамара, однако здесь казался чужим даже воздух, словно солнечный свет падал с иных небес. Она будто плыла в неизвестном море. И все потому, что всю ее жизнь, где бы в Китамаре она ни бродила, от Храма до Коптильни и Речного Порта, ей задавала ориентир возвышающаяся тень Дворцового Холма. Своим размером и обликом гора показывала Элейне, в какой она части города, тем самым обозначая отведенное ей место в мире.

Теперь же Дворцовый Холм исчез. Ступая по нему, она уже не попадала под его сень, не видела его громады, а значит, надо было искать новые способы отличать север от востока, а юг от запада. Этого она не предвидела, и сюрприз оказался прекрасным.

Из сада она зашла в коридор с низкими толстыми стенами, что поглощали звук и источали безмолвие. Переселившись сюда, во дворец, она каждый день безотчетно гуляла по его залам и галереям, забредала в комнаты, которыми не пользовались годами, поднималась по узким лестницам в кладовые, где древние воины-ханчи хранили оружие, лекарства и солонину – припасы для войн, чьи победы и поражения отгремели допреж того, как этот город стал городом. И благодаря прогулкам она уже знала, как срезать путь из садов в княжеские палаты отца по дорожке между конюшен и жилищами слуг, вместо того чтобы идти в обход через главные коридоры. И чувствовала легкое самодовольство.

Палаты князя были врезаны в куда более древнее сооружение. Четкая линия на камне высокой приемной залы показывала уровень прежнего, более низкого потолка. Полы с былых времен несли контуры старых стен, убранных, чтобы соорудить просторные покои. Здесь стояли шелковые диваны, красовались светлые гобелены, камин выглядел так, словно мог вместить половину дерева и измотать весь дворец жарой в самую лютую зимнюю ночь, – но размах и великолепие этих чертогов были великолепием застарелых шрамов и прошлого.

Три человека были тут, в зале, когда Элейна миновала придверную стражу в красных плащах. Одним был Самаль Кинт, глава дворцовой охраны. Другой была пожилая женщина с коротко стриженными седыми волосами и непреходящей любознательностью на лице. Мика Элл, придворный историк и летописец. И последним был, конечно же, отец.

– Я не нашла нужных записей, мой господин, – сказала Мика Элл. – И, говоря начистоту, не припомню, чтобы натыкалась на упоминания об этом, пока читала. А прочла я много. Этот двор – вся моя жизнь.

– Что-то обязательно должно вам попасться, – сказал отец. – Пожалуйста, продолжайте поиски.

Историк поклонилась и отошла, танцующе, будто разучила эти движения в молодости и часто практиковалась. Элейна уловила отцовский взгляд и вопросительно приподняла бровь.

– Дядин личный кабинет, – пояснил отец. – Теперь мой кабинет. Но я не могу туда попасть.

– Не хватает ключа? – спросила Элейна.

– Не хватает замка. Лишь громадная железная дверь с тысячью кованых украшений, что могли б прикрывать скважину, вот только прячут они одну пустоту. Бьюсь над ними уже два дня.

– Не стоит ли отложить, господин? – спросил Кинт. – Или желаете, чтобы каменщики приступили к делу?

– Передайте Халеву, что ждать смысла нет. Пусть распорядится, чтоб начинали.

Кинт кивнул, повернулся и удалился такой походкой, словно собирался здорово испортить кому-то денек и был очень этому рад. Элейна проследила, как он проходит под аркой и исчезает из виду.

– Какой-то он чудной, нет? – высказала она свое мнение.

– Полагаю, они с дядей были близки. Насколько кто-то мог быть дяде близок. Тот тоже был чудаком. Моя мать говорила, что престол меняет человека. Не знаю, правда это или нет, но судя по всему, что я слышал, с ним все обстояло именно так.

Отец медленно повернулся, обводя жестом палату, а подразумевая дворец:

– Я как будто поселился в мертвом теле Осая. Все это было его, а теперь должно перейти ко мне. Но я ничего не чувствую здесь своим. Съешь чего-нибудь? В одной из гостиных накрыли на стол.

– Можно, – сказала она, а отец улыбнулся и подал ей руку.

Она сцепила с ним локоть, и они преодолели пролет гранитных ступеней, прошли вдоль короткого закопченного коридора и попали в на удивление скромную гостиную, с единственным окном, глядевшим на юг. Там был светлый деревянный столик, а на нем серебряный поднос с виноградом и сыром. Элейна села напротив отца. Где-то в отдалении молот ударил о камень.

– Вы проламываете стену? – спросила она, отщипывая с грозди виноградину.

– Стена тоньше той дурацкой двери, – выругался он. – Мы с Халевом все это время готовились принимать управление. Я составил список дел, которыми предполагал заняться в первый день, как получу корону. А вместо этого почти неделю торчу, как проклятый, перед дверью.

И он рассмеялся, и Элейна засмеялась вместе с ним. И раскусила виноградину, и внутри та была сочной, сладкой и замечательно спелой.

Отец кивнул:

– Понимаю. Сам думал, что они малость недозреют. Но праздник урожая ближе, чем кажется. Раз дядя при смерти, я отчего-то считал, будто время приостановится. Во всяком случае, замедлит ход. Даст нам отдышаться. Но вышло так, что день – все тот же день, хоть коронации, хоть нет.

– Вам нездоровится?

– Я в полном порядке. Я раздосадован. Раздавлен. А как по-другому? Я ж князь всего Китамара! – Он взял еще ломтик сыра. – Все наладится. Мне надо только потверже встать на ноги. Жаль, что рядом нет твоей матери. Она в этом лучше соображала.

– Вы по-прежнему по ней скучаете?

– Порой да. Не так отчаянно, как сразу после ее ухода, но… Я ее любил. Она была…

– Я знаю, – сказала Элейна, пренебрегая фактом, что не знала ничего. Не могла знать. – Можно спросить? На что было похоже, когда вы встретились? Я слышала рассказы про свадьбу и ее жизнь замужем, но до этого?

– Как я ее отбил у другого?

– Вы ее отбили?

– Старый скандал! Рассказать?

Элейна отщипнула еще две виноградинки и передала одну отцу.

– Правда настоящий скандал? Тогда рассказывайте скорее.

– Когда у нас закрутилось, она уже была помолвлена. Сговорена выйти замуж за Раддета а Джименталя. А когда мы вместе были на празднике…

– На празднике? На каком-то обычном празднике?

– Мы праздновали первую оттепель у Даоса Адреската. Халев тоже там был. Твоя мать появилась поздно, вместе с родственницей… Маргет. Маргет Фосс. Она носила зеленое, а в том году была мода на желтый. Ее это не беспокоило. Она знала, в чем выглядит хорошо. Я ее, конечно же, знал. Все были друг с другом знакомы. Но она не… между нею и мной ничего подобного не было. Мы пошли в сад, смотреть воздушного змея, которого смастерил Даос, и твоя мать поскользнулась. А я поймал ее за руку. И…

– И?

– И было всякое, чем отцы с дочерями не делятся. Было целое море ярости и раненых чувств. В один момент мне пришлось драться с Реддитом, чтобы успокоить его ущемленную честь, но, к счастью, мы взяли затупленные мечи…

– Но как было с ней? На что это было похоже?

Его лицо смягчилось, будто на минуту был позабыт целый год тревоги.

– Я бы рассказал тебе, коли мог. Твоя мама была потрясающей, уж мне ли не знать, ведь это я был ею потрясен, – сказал он. – Так и на этот раз?

– Что?

– С тобой.

– Я не знаю, о чем вы, – проговорила Элейна, однако во рту растеклась горечь паники.

– Мы пустили под откос всю твою жизнь. Наш дом. Твою подругу, которая стала послушницей. Вообще все. Тебя это не омрачило. Ты не выказывала недовольства. А я люблю тебя, дочка, люблю больше всех на этом свете, но ты умеешь занудить лошадь до смерти, если приспичит. Так что-то такое было? Есть кто-то, кто…

– Нет, – сказала Элейна. – Разумеется, нет.

– Почему «разумеется»? Ты человек. Живой человек. То, что чувствовали мы с твоей матерью, не прекратилось после того, как мы это почувствовали, ничуть не угасло, впервые запав нам в души. Это естественно. И нормально. – Он махнул рукой. – Может быть, неизбежно. Расскажи.

На миг она увидела Гаррета в его комнате, силуэт его тела на фоне лунного окна.

– Никого нет, – произнесла она с улыбкой.

– Разреши спросить кого.

– Кто такой никто? – уточнила она и запустила в него виноградинкой.

– Хм, да – кто твой никто? Не стесняйся. В том наслаждение жизни. Та часть, что делает остальное достойным, чтобы им заниматься. Порою наш мир темен и искры в нем воистину прекрасны. А мне по сердцу, когда ты счастлива.

– Не надо из-за меня грустить.

– А я грущу?

– Похоже, что собирались.

– Собирался. Ты права. Так кто он?

Элейна посмотрела в окно. С юга под ними должна расстилаться Коптильня, черной, нечистотной змеей, в которую превращался канал, протекая мимо кузнечных цехов. За нею городская стена, а еще дальше лес. Отсюда, где она сидит, видно одно только небо.

– Бывает всякое, – сказала она, – чем дочери с отцами не делятся.

Бирн а Саль хлопнул в ладоши и захохотал:

– Хорошо! Обратила мое оружье против меня. Заслуженный укол.

Элейна склонила голову, прикрывая румянец, и тут в дверь мягко постучали. Халев Карсен заглянул в комнату. Его волосы покрывала седина каменной пыли.

– Простите, что упустил шутку, – начал он. – Но, Бирн?

Отец кивнул, собрался с мыслями и поднялся.

– Ну что ж, если я не в силах шагнуть в дверь, тогда я прокрадусь сквозь стену, как крыса. Скажи им, что крысиный князь будет через минуту.

– Не стану, – сказал Карсен и снова вышел.

– Ладно, – сказал отец. – Пожалуй, мне пора. Надеюсь, мы сумеем открыть эту чертову дверь изнутри и мне не придется заставлять их ставить новую.

– Можно учредить новый обычай, – посоветовала Элейна. – Каждый новый князь пробивает в стенах свою дыру.

– Здание, целиком сооруженное из дверей. Хорошая мысль. Я обмозгую. – Он ступил к дверям, потом задержался, собираясь что-то сказать.

– Не надо грусти, – сказала Элейна.

– Отставить грусть, – согласился он. – Но на минуту давай серьезно, ага? Если можешь стать счастливой, действуй. В подарок тебе счастье не преподнесут. Даже если это кого-то заденет, а заденет наверняка. Дело того стоит. А мне, кроме шуток, приятно, когда ты счастлива.

Ночью Элейна отчего-то проснулась. Ее комнаты во дворце были даже меньше кельи в братстве Кловас. На миг показалось, что очертания фигуры возле постели принадлежали ночной служанке, но здесь служанка спала в отдельной каморке и дверь была закрыта. Единственный свет в покоях мерцал из прохода в коридор. Она села, и человечьи очертания отшатнулись назад.

– Прости, – сказал отец. – Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя будить.

– Что-то не так?

– Ничего, ничего, – сказал он, но натянутым, тонким голосом.

Он сел в изножье кровати. Сонная вязкость слабела, и она рассмотрела его более отчетливо. Даже при тусклом свете он выглядел побледневшим. У рта натянулась напряженная складка, ее не было прежде.

– Когда ты только родилась… – сказал он. – После того, как умерла мать. Я просыпался посреди ночи, в уверенности, что ты перестала дышать. Убежденный в этом. Я лежал на кровати и решал, должен ли узреть худшее прямо сейчас или подождать, и пусть моя жизнь рухнет опять только утром. Подождать не получалось ни разу. Надо было всегда проверить воочию. Сначала туда, где ночная нянька держала для меня бокал с вином – я частенько к нему захаживал. А с тобой было все превосходно. Как всегда, замечательно. – Он огляделся во мраке. – Наверно, старая привычка.

– Что-то нехорошее было у него в кабинете? Вы что-то нашли?

– Ни о чем таком не волнуйся, – сказал он. – Я позабочусь об этом.

– О чем позаботитесь?

Он встал, положил руку на живот, будто проверял, на месте ли кошелек. Кивнул в ее сторону, но не ей.

– Не волнуйся. Прости, что разбудил тебя. Все будет хорошо.

По тому, как он это произнес, Элейна поняла: не будет.

12

Гаррет проснулся, скрежеща зубами. Челюсти сводило до самых висков. Трескотня переговаривавшихся в коридоре слуг казалась громче обычной, но так скорее всего было от накрывшей его головной боли. Солнце распирало щели ставен, и Гаррет закрыл глаза, прячась от дневного света и желая погрузиться в сон еще хотя бы на пару минут.

Но его усилие оказалось напрасным.

Когда оно окончательно не оправдалось, Гаррет встал, взял из-под кровати ночной горшок и мочился, пока из мочевого пузыря не вытекло все до последней капли. За дверью стояла миска с чистой водой и куском ткани. Гаррет внес ее внутрь, поставил на письменный стол и стал умываться – словно омывая труп.

Когда пришла пора надеть рубашку, он замер над своей любимой сорочкой. Над той, что пусть и на краткий миг, но надевала она. Он затолкал рубашку на дно ящика, а потом вынул другую – поновее и не столь памятную.

В коридоре Сэррия подметала широкой метлой пол, пока мальчишка развешивал на крючках свежий розмарин. Дверь в спальню Вэшша была открыта, брат уже спустился завтракать. Гаррет посмотрел на любовницу отца, женщину, заправлявшую домашним хозяйством в отсутствие, да и в присутствии матери. Все равно что смотреть на огонь. Она взглянула в ответ, улыбнувшись. Вероятно, с тем же выражением лица, что обычно. Самодовольной она показалась лишь из-за перемен в нем самом. А может, была самодовольной всегда, просто раньше он никогда этого не замечал.

– Все хорошо? – спросила она.

– Прекрасно, – ответил он. – Славный денек.

За столом отец, дядя Роббсон и Вэшш поедали свежий хлеб с растительным маслом и солью, ягоды в мисочках и пили кофе. Каждый дюйм стола, не занятый тарелкой, плошкой или кружкой, устилали бумаги. Договоры за целый год были разложены от первой до последней страницы. Каждый контракт, каждое письмо, каждое соглашение о вкладе. Полное состояние их семьи в сургуче и чернилах вместо серебра и шелков. Вот истинное волшебство. Громадные склады зерна и тканей, возы соли и квасцов. Сундуки с медью, серебром и золотом. Все это с легкостью уменьшалось до одной строчки шифра и выкладывалось на стол.

Отец, расстегнувши жилет и засучив рукава, держал в руке лист бумаги. Дядя Роббсон стоял позади него и, наклонившись над плечом, указывал хлебной коркой:

– Вот здесь счет на оплату.

– Разве мы не раскидываем его в долях с Кальдоном и Ситтом?

– Они возместят нам, когда заберут свой товар. Но оплату портовому смотрителю вносим полностью мы.

– Но по итогу мы в прибыли?

Дядя Роббсон буркнул что-то более-менее утвердительное. Гаррет сел, взял миску с ягодами, потом откинулся назад, отрывая от пола передние ножки стула. Отец на него покосился.

– Хорошо спалось? – спокойно произнес он.

– Неплохо, – отозвался Гаррет, постаравшись придать голосу дружеский оттенок. Резкость произвела бы впечатление, что он – проигравшая сторона. – Есть известия от матери?

– Нет, пока нет, но я бы и не ждал новостей. До первых, скорее всего, морозов. Но в промежутке от теперь до тогда нам предстоит уйма дел. Я бы хотел, чтобы ты, если можно, проверил склад.

Роббсон застыл на месте.

Отец моргнул, глядя на него:

– Ты ведь не против, Роббсон? Я подумал, будет лучше, если люди увидят, как Гаррет работает на благо семьи. Это смягчит трения, когда разлетятся новости о женитьбе.

– Где Ирит? – спросил Гаррет. – Не должна ли она изучать тонкости семейного ремесла?

Отец пожал плечами, взвешивая в руке документ.

– Когда станем одной семьей, почему бы и нет?

– Разве она еще недостаточно с нами сблизилась?

– Церемонии бракосочетания еще не было. И даже когда это свершится, разумнее будет не выдвигать ее на первые роли. Когда все увидят, что мы женили нашего сына на северянке-инлиске, то недолго думая начнут вычислять, что мы с этого поимели. О чем наши братья и сестры по гильдиям не заподозрят, того и высчитать не смогут.

– Я тоже должен идти, – сказал Вэшш. – На склад.

– Нет. Ты займешься Паттаном Адрестином. Есть письма, и нам необходимо их прочитать. Сегодня.

– Да, сэр, – ответил Вэшш.

Деловая жизнь семьи колебалась подобно маятнику, и жатва была одной из высших точек его хода. Противоположной ей была оттепель, когда по Кахону начинали пробираться первые баржи – вверх, с юга, или вниз, если они зимовали в городе. Разыгрывалась гонка – прием заказов, заключение сделок, расстановка доски перед великой партией. Упорная борьба за исполнение всех контрактов, угроза уплаты гильдиям или дворцу неустоек, что могли смести начисто всю годовую прибыль, сложные танцы, чтобы сборщик налогов был счастлив, но не через меру.

В другие годы такая кипучая деятельность приводила Гаррета в восторг. Гуляя по улицам, он чувствал, будто весь город ожил. Будто телеги и доставщики были кровью, циркулирующей по булыжным венам. На юге города вырастали в человеческий рост кули с зерном, а корзины ягод и фруктов сочились сладостью на пыльные дороги. На севере же речное движение превращалось в едва ли обузданный хаос. Дюжины лодок мчались, чтобы занять места под кранами, а портовые смотрители посылали на воду ялики синих плащей – поддерживать порядок угрозами расправы и конфискации. Двери склада Лефтов были открыты – повозки катились к воде и обратно, стремясь поскорей доставить под крышу все то, что выдержит зимние месяцы, а шкиперам на определенные суда то, что потом поплывет на юг, а еще все накладные и подписанные квитанции – все шло своим чередом.

Обычно такое зрелище будоражило. Последний отрезок эстафеты, что вознесет иные семьи почти до особняков Зеленой Горки, а прочих сбросит так низко, что гордым купцам придется идти в услужение своим соперникам, спать на койках слуг вместе с горничными, садовниками и поварами. Это еще и предвестие – вскоре листьям терять свою зелень, а быстрым водам темнеть вместе с опаданием листвы. И наступать льду, и холоду, и покою, пока не придет следующая весна и не начнется новое состязание. Прежде Гаррет черпал в этом радость. И пока еще помнил, каково это – радоваться.

Главный кладовщик был здоровенным бычиной в человеческом обличье, на голову выше Гаррета. Изо рта у него торчал серый, будто помеченный, зуб. Отзывался он на имя Клоп, полученное, как полагал Гаррет, не при рождении.

– В каждом мешке недовес, – сообщил, качая головой, Клоп. – Помаленьку, зато во всех. Я сказал, что он, коли хочет, может заносить их на склад, но черта я лысого подпишу, пока ты или твой батя не выясните, в чем дело.

– Наверняка он разомлел от этих слов.

– Орал он на меня долго, – ухмыльнулся Клоп. – А под конец отправился к портовому распорядителю, приговаривая, что с меня взыщут за простой.

– Ты правильно сделал, – сказал Гаррет. – Ознакомь-ка с весом мешков.

– Хочешь взять магистратские весы? За ними сейчас очередь.

– Пока сойдут и наши. Если я договорюсь с ним по мешку за каждые…

– Восемь.

– Восемь? Настолько легкие? Ладно. Добавочный мешок за каждые восемь недовеса, и мы не выкладываем это дело перед гильдией.

Клоп кивнул, затем повернулся назад к огромному жужжащему рою рабочих на складе и высвистал трель настолько замысловатую, что Гаррету в ней послышались слова. Трое работников оторвались от своих занятий и побрели к ним. Клоп шагнул им навстречу, а Гаррет сложил неподписанный договор в карман и, отступив от столпотворения на складе, оказался перед столпотворением на улице.

Погонщики кричали, размахивали хлыстами, а утомленные мулы ждали, когда перед ними расчистится путь. Мужчины, женщины и дети протискивались в просветы между телег, а собаки проскальзывали промеж ног идущих людей. Девушка в линялом ситце устроилась сверху на ограде и продавала пирожки с курятиной и ягнятиной текущим у ее ног толпам. Дорогу до конторы распорядителя Гаррет знал не хуже коридора в собственном доме. Он влился в людской поток, прижимаясь в сторону, между повозкой с лимонами и грубой облицовкой гильдейского дома кожевников.

Сзади кто-то взвизгнул от ярости или от боли, и, оглянувшись, Гаррет увидал женщину – обхватив ногу под коленом, она сидела прямо посреди улицы. Сквозь пальцы сочилась кровь, а дама непристойно бранила молодого юношу в цветах Дома Удорма. Скорее всего, излишне поспешного, недостаточно внимательного курьера. Отрывистый свист остановил суету и очистил проход для двух неторопливых синих плащей.

Двух неторопливых, хорошо знакомых синих плащей.

Гаррет помедлил. Установка велела сперва закончить семейное дело. Будет время отыскать Канниша с Мауром, когда утрясется вопрос с недовешенным товаром. Разворот и шаг в сторону друзей был не слишком крамольным бунтом, но Гаррету понравилось возникшее при этом ощущение.

– Как содранный с него штраф поможет мне? – сердито вопрошала у Канниша поранившаяся женщина, глядя, как курьер просачивается прочь сквозь давку.

– Научит его в следующий раз быть осторожнее, – ответил Канниш.

– Дали бы мне палку на две минуты, и он у меня научился бы осторожности на всю жизнь.

Маур поймал взгляд Гаррета и приветственно мотнул подбородком. Канниш протянул женщине руку, но она не приняла ее и встала сама.

– Вам помочь добраться туда, где за вами присмотрят? – спросил Канниш.

– А не то оштрафуете и меня за то, что пачкаю кровью улицу? – отбрила она стражников и похромала к реке.

Как только женщина исчезла, Канниш захохотал. Вокруг опять засуетилось уличное движение, но синие плащи и медные служебные бляхи образовывали вокруг себя островок посреди этого хаоса.

– Где ты все прятался? – спросил Маур, хлопая Гаррета по плечу.

– Извините, – сказал Гаррет. – Дома постоянно важные дела. На сколько вы его штрафанули?

– Этого? – спросил Канниш, указывая в направлении скрывшегося курьера. – Четыре медных. Хватит на пивко да вкусную рыбку.

– Небось для вашего капитана.

– Не, такую мелочь мы оставляем себе, – сказал Маур. – Вот взыскивать налоги и сборы – собачья работа. Те должны сойтись до гроша, а не то вмешается дворцовая стража. Но патрули живут на самообеспечении. Так было заведено всегда.

– Приятная работенка.

– Побуждает оставаться начеку, – сказал Маур. – На задании не поспишь, коль задание кормит тебя обедом.

– И все же, серьезно, – вступил Канниш, – где ты все-таки был? Я тебя не видел с…

– С лодочного сарая, – закончил Маур.

Нежданно и мощно Гаррета тряхнуло чувство вины. Совесть от того, что избегал друзей, мучительно вгрызлась в нарыв той ночи, той девушки и последствий их встречи. Желанию сменить тему противиться было нельзя.

– Парни, только между нами, но меня женят.

– Тягостна доля управлять успешным предпринимательским домом, – раздувая щеки, промолвил Канниш.

– Издевайтесь, коли охота, а мне оно как соль на рану.

– И кто суженая? – спросил Маур.

– Не могу рассказать. Простите. Установка. Где Таннен?

– Покинул нас, – сказал Маур.

– Боги. Сожалею. Что с ним случилось?

– Да не умер, – сказал Канниш. – Просто ушел. Капитан Сенит вышвырнул его из стражи. Мы должны были ходить вместе и держаться кварталов, которые хорошо знаем. Ага, но на дне коронации он принял на грудь. В одиночку поперся в Притечье, и там у него украли кошелек и значок стражника.

– Ничего себе! – воскликнул Гаррет.

– То еще полбеды. Он погнался за воровкой в Долгогорье. Капитан сказал, что ему крупно повезло оттуда выйти. В любом случае его уволили. Слышал, он подыскивал работу на складах.

Гаррет сочувственно хмыкнул, но часть его получила нездоровое удовольствие. Этого новенького он не любил и не будет скучать по его компании.

– Ты заходи, – сказал Маур, и у Гаррета возникло чувство, будто друг прочитал его мысли. – Здорово будет с тобой повидаться.

– Зайду. Обязательно. Не сегодня – мы едем на ужин. Но скоро.

– Хорошо, что пересеклись. Ты ушел до того, как в лодочном сарае все кончилось. Лучшую часть пропустил.

Гаррет не сумел спрятать ухмылку, но превратил ее в нечто иное.

– Как вышло – все равно сходить тогда с вами стоило. Но вино за ваш счет.

– Естественно. Только сперва мы тебя оштрафуем.

– За что?

– Придумаем, – сказал Канниш и обнял его.

На миг все трое опять стали прежними пацанами, вздумавшими поиграть во взрослую жизнь. Гаррет не предполагал, что на душе может стать легче.

Он повернулся и пошагал на встречу с портовым смотрителем и сегодняшними проблемами, но мысли его разделились. Часть его пересчитывала потери товара, разрабатывала требования, которые он предъявит, и учитывала все переданные сведения. Но другая его часть опять очутилась в том лодочном сарае и гуляла под луной по улицам с незнакомкой. Он слышал предания о духах, что обитали в Кахоне, и исподволь, ненароком сплел историю, где она оказалась одной из них. Диким умертвием, на ночь принявшим людское обличье. Он чувствовал запах реки от ее волос.

Забавно, ребячески, но какая разница? Теперь про нее можно сочинить любую легенду. Она ушла и никогда не вернется.

От конторских зданий смотрителя до ближней площади выстроилась целая очередь. Податели жалоб, лодочники, представители гильдий и бесприютные работяги в поисках найма. Он прошелся вдоль очереди, пока не увидел искомую физиономию.

– Эй, – сказал он, вытаскивая договор и угрожающе им потрясая. – Нам с вами надо потолковать.

Этим вечером выдался роскошный закат: багровый, золотой и серый. Ужин с Терезой Суинарт, ее семейством и челядью проходил под открытым небом. Огроменная каменная башня храма чернела на фоне сияния, незначительно малая по сравнению с невыразимой ширью небес.

– Жалко, Генны сейчас с нами нет, – сказала Тереза Суинарт. – Я по ней соскучилась.

Длина двух столов позволяла усесться двум десяткам людей за каждым, и сейчас свободных мест не было. Подготовленные факелы ждали, когда померкнет солнце. Воздух уже тронуло дуновенье осенней прохлады. Гаррет сидел рядом с отцом. Дядя Роббсон – слишком далеко, даже словом не перекинуться, но, кажется, он вступил в дебаты с другими гостями, наставив на кого-то куриную ножку, подчеркивая тем самым свою точку зрения. Вэшш был за другим столом, юноша среди детей. Гаррет нутром чуял унижение брата, но поделать ничего не мог. Этикет есть этикет. Правила есть правила.

Установка есть установка.

– А ты, Гаррет, – сказала Тереза и поманила слугу налить вина. – Тебя я не видела с осени прошлого года. Ты вырос и стал таким милым, аж съесть хочется.

Его отец хихикнул, и Гаррету стало болезненно ясно, что оба главы семей флиртуют друг с другом посредством него. От их обычного поведения это не отличалось, но сейчас он понимал, что движет отцом. То, что раньше воспринималось невинным, больше таким не будет.

– Скорее горьким, как кофе, – парировал Гаррет. – Ты найдешь себе повкуснее.

– И поскромнее, – поддразнила она.

Негромко жужжа крылышками, спикировала стрекоза. Гаррет смотрел, как она мчится, пока не унеслась со двора прочь.

– Ешь, – тихонько, чтоб больше никто не услышал, произнес отец. – Невежливо столько оставлять на тарелке.

– Я не голоден.

– А я и не прошу.

– Слушаюсь, – сказал Гаррет и поднес нож с насаженной курочкой ко рту. Пожевал, пока она не стала безвкусной, а потом запил вином.

– С Бирном а Салем во дворце город может существенно измениться, – высказалась Тереза.

Гаррет не уделял достаточно внимания окружающим, чтобы уловить нить беседы.

Отец засмеялся, придвинулся вперед и пальцами коснулся руки хозяйки.

– Ох, Тереза, вы неисправимая оптимистка. Бирн а Саль будет править в том же ключе, как и Осай, а перед ним Айрис, а до него Даос.

– Пожалуй, вы правы, – согласилась собеседница, и Гаррет встал с места, не соображая, что его к этому подвигло.

Отец успокаивающе поглядел на него. Другие за столом повернулись в их сторону. Гаррет нацепил улыбку, которая появилась легче, чем он ожидал. Чем ему бы хотелось.

– По-моему, я выпил несколько более, чем рассчитывал, – скзал он. – Вы меня простите, если я отойду сделать важное заявление?

– Не знаю, надо ли об этом так объявлять, – хихикнул отец, – но пожалуйста, как пожелаешь.

Гаррет кивнул хозяйке и пошел внутрь дома. Отмахнулся от слуги, попытавшегося отвести его в уборную, прошагал через все жилище и вышел за дверь. Их ожидала карета, на которой семья и приехала, но Гаррет прошел мимо. От дома Суинарт до его собственного дорога выдалась долгой, но небыстрая прогулка его вполне устраивала. Пройдясь, он высвободил засевшую меж ребер бурю. Злось, стыд и что-то еще. Голод. Тоску. Сожаление.

Вокруг пала ночь. Серебрилась луна, и воздух овевал его щеки прохладой. По мере того как он шел, его рассудок постепенно успокаивался. Медленно. Очень медленно. Добравшись до дома, он почувствовал, как ноют мускулы, но сам он был трезв и собран, впервые с тех пор, как мать привела Ирит в их дом.

Сэррия открыла дверь на стук, вглядываясь в темноту в поисках остальных. Гаррет, ничего ей не сообщив, шагнул мимо в глубину дома. Отзвуки разговора на инлисском притягивали его, точно свет – мотылька. Ирит и ее дуэнья сидели вдвоем в обеденном зале, коротали время за карточной игрой. Когда она увидела Гаррета, выражение ее лица было непроницаемым, словно лицо ее было вылеплено из глины.

Гаррет кивнул дуэнье, выдвинул стул и сел так, чтобы направить на девушку все внимание. Она бесстрастно поглядела в ответ. Видимо, готовая ко всему.

– Я не люблю вас и, кажется, к вам не привыкну, – сказал Гаррет. – В этом нет вашей вины. На самом деле, думаю… думаю, что влюблен в другую. И более того, по-моему, в этом доме творится что-то неправильное. Не из-за вас. Вы ни с чем подобным не связаны. Ничего плохого не сделали. Но я не могу на вас жениться. И хочу, чтоб вы знали – вы ни при чем. Вы молодец, и без меня все у вас будет хорошо, клянусь.

Ирит, дочь Сау, вскинула голову и нахмурилась.

– Я вас совершенно не знаю. С чего мне скорбеть? – ответила она с гораздо меньшим, чем прежде, акцентом. Ее наставница только расхохоталась.

13

– Черт меня побери, – пробормотал капитан Сенит.

На другой стороне улицы и пятью домами дальше маячила женщина. Та самая. Низкорослая, с коротко стриженными темными волосами, что казались еще короче, потому что вились тугими завитками. Круглое лицо со шрамом. Она задержалась у деревянной постройки. По бокам двери висели красные полотна с инлисскими письменами, ему их было не постичь. Когда женщина быстро оглянулась через плечо, капитан перестал присматриваться, однако взора не отвел. Отвернись, и вернее всего себя выдашь. Лучше смотреть прямо на цель; приняв безразличный ко всему вид.

Место тут было неспокойным, не совсем Новорядье, не сказать что Храм, не вполне Долгогорье, но от всего понемногу. Улицы здесь шире были и грязнее. На архитектурном языке нет подходящего названия – деревянные, каменные, штукатуренные стены громоздились в кучу, нельзя было сказать о едином стиле улицы. Движение не походило на давку главных дорог возле ворот или порта. Определенно не место, где захочется погулять после заката. Да и вообще бывать здесь, если на то пошло. Что означало любимый рассадник мерзости для Тетки Шипихи и ее гнид.

Он не был в синем. А в старых холщовых штанах и рубахе рабочего, с пятном на боку, мог сделаться вообще кем угодно. Во всяком случае, на это надеялся. Меч явно был бы не к месту, поэтому пришлось обойтись ножом, сунутым за голенище и заткнутым за пояс свистком. На всякий случай. В руке он держал лишь кусок тушеной курятины, притворяясь, что ест. Помаленьку откусывал, каждые несколько минут, и долго жевал, чтобы прохожие сами составили представление, чем он занимается.

Дверь отворилась, и та женщина – да зови ее как есть: Тетка, мразь, Шипиха – заскочила внутрь. Сенит посмотрел на закрывающуюся дверь и присел подождать. По сути, лишь упражняясь в терпении. Он уже понимал, что обратно она не появится.

Уже неделями они со своей лучшей четверкой подбирают крошки, которые им бросает плетущая сети воровка. Дешевая мясная лавка в Притечье. Лоток старьевщика на Новорядье. Дверь в долгогорском переулке. Подземный лаз возле набережной Кахона. Опорные точки на паутине. Двери в подземный Китамар, совершенно незнакомый тем, кто живет тут днем.

Из дома вышел высокий мужчина, а за ним три женщины. Они не были похожи на шлюх, как и на наемных головорезов. Он не мог определить, на что смотрит, но сделал вид, что зрелище нагнало на него скуку. Они повернули на юг, в настоящее Долгогорье. В зону обитания врага. Ну да, само собой. Он не собирался за ними следить. Еще рано.

Он выкинул остатки курятины, сунул клок ткани за пояс и тронулся назад, до казармы. Капитан угрюмо скалился на весь мир, однако в душе танцевал. Он увидел во плоти Тетку Шипиху, и та не узнала ни его, ни про то, чем он занимался. Поцелуй новой возлюбленной не породил бы таких сладостных чувств.

Не то чтобы у него была возлюбленная. И больше не будет. Родившийся в Китамаре, Дайвол Сенит был сыном женщины, полюбившей стражника. Они с матерью жили на Новорядье севернее Храма, в двух комнатах дома почти у городской стены. Отец служил синим плащом. Детство Сенит провел, играя в погони за убийцами и ворами. Мечами их были палки, хлыстами – стебли травы. Отец, когда появлялся, смеялся над этими наивными играми, но вместе с тем и был горд. То было ясно по его улыбке и по тому, как он подзывал к себе сына. Человеком он был не последним, имел высокое положение в страже. А еще его уважали.

Как оказалось, настолько, что приняли в дворцовую стражу. Синий плащ сменился на красный. Сенит сошел с ума от восторга, когда об этом услышал. И не понял, отчего плачет мать. Тогда, сразу.

С жалованьем стало получше. Увеличилось количество еды в доме, приросла третья комната. Но дворец был дальше от Новорядья – за рекой, на Дворцовом Холме. Он видел, как мать томится и чахнет. Не до горестного конца, но, когда отец стал приходить все реже, реже и реже, Сенит усвоил суровый урок. В заботах стражника хватало места на что-то одно – либо Китамар, либо семью. Главенствовало всегда или одно или другое, а менее важное оставалось далеко позади.

Когда он сам пришел вступать в стражу, он помнил об этом. Не забывал ни на день. У него были любовные увлечения, но никаких браков, никаких детей – ничего, что потом пришлось бы забросить ради работы. И работа платила ему взаимностью. Любовь бывает непостоянной. Страсть способна угаснуть. Но всегда найдется существо, хватающее то, что ему не принадлежит. Какое-нибудь ничтожество, притворяющееся человеком, что возомнит себя способным отнять, сломать или сжечь нажитое другими. И Сениту, и его сотоварищам наверняка предоставится способ свершить какое-никакое, а правосудие, хорошим людям в защиту, а плохим в устрашение. Работа стража порядка неизбывна, как воздух, и вечна, как камень. Она придавала смысл его дням, и Сенит не любил и вряд ли когда-то полюбит кого-то больше, чем ее.

Он дошел до казармы где-то к полудню. Перед стойлами стоял экипаж притеченского отряда. При виде коляски капитан Сенит ухмыльнулся и чуть быстрее прошел к себе в кабинет.

Капитан Паввис был худым, с усами, не подходившими его лицу. Про себя Сенит считал его щеголем, которому не хватает полагающейся серьезности. Но Коптильню он держал в порядке, и оба искренне друг другу нравились, невзирая на разницу в подходах и замашках.

– Без мундира? – поинтересовался Паввис. – Или наконец решился признать, что забрался наверх не по чину? Ничего, таскать мочу за медяк дело ничуть не зазорное. Ты с этим здорово справишься.

– Да нет, Паввис, просто иду от твоей матушки. Она женщина ненасытная, и я подумал, лучше снять плащ, пока она не порвала его, когда набросится и начнет меня скорей раздевать.

– Да, в последние годы зрение подводит ее, тут ты прав.

Дайвол расхохотался и присел к алтарю Трех Матерей, бессознательно приветствовав их почтительным знаком. Паввис уселся за письменный стол.

– Что происходит, раз ты меня вызвал?

– Что ты знаешь о Тетке Шипихе?

Паввис пожал плечами:

– Инлисский жупел. Предположительно меняет облик и чинит непотребства, особенно нам. Дарует блага своим людям и через хрен кидает наших.

– Из того, что я слышал, раз в жизни каждый инлиск вправе загадать ей одно желание. И до конца дней жалеть, что она его выполнит. Шепелиха…

– Взяла себе это имя, кем бы там ни была. Все Долгогорье лижет ей пятки, потому что не различает, где она, а где народные сказки. И ей уже несколько лет удается шлепать тебя по заду.

– А если я скажу тебе, что есть контрабандный ход с моего берега реки на твой?

Паввис захихикал, но, когда Сенит его не поддержал, посерьезнел:

– Подземный ход контрабандистов под рекой?

– Над. Внутри моста между Притечьем и Коптильней.

– Ага, рассказывай. Я что, вчера родился?

– Да я серьезно, – молвил Дайвол.

Не вставая, он наклонился и вытащил из-под журнала происшествий свиток пергамента. Бережно развернул. Ворота и стены, переулки, улицы и площади Китамара предстали перед ним, выполненные чернилами. Вид на город глазами богов. Он проследил свой маршрут, отыскивая угол, где стоит дверь с красными полотнищами.

– Подай-ка перо, – попросил он, и Паввис не возражал. Обведя на карте кружочек, Сенит сказал: – Есть источник, который ткнул мне пальцем на то, как эта тварь перемещается по городу. Существует подземная сеть. Улицы, здания, фонтаны. Все последние недели я отслеживал и отмечал. Внутрь забраться я не могу, но знаю, где искать входы и выходы.

Он передал карту, и Паввис расстелил ее у себя на коленях. Кружочки тут и там выглядели как капельки дождя на пруду. Брови Паввиса поползли вверх.

– Да это… Сенит, это же второй город!

– Так и есть. И это только то, что отметил я. Сердцевина наверняка в Долгогорье, но гниль распространяется дальше. Уверен, туннели есть и в Новорядье, и под Храмом. Сообщают о подземных стоках и тележках на рельсах, как в шахте. Контрабандных дорогах, выходящих за городские стены. О своеобразной обратке Храма, для древних инлисских культов. Может, все это ересь, а может, и нет. И бьюсь об заклад, по мою сторону от воды оно не заканчивается. Если есть здесь, то есть и под твоею казармой.

– Да уж, богам ведомо, сколько в свое время было разрыто на Старых Воротах, – произнес Паввис и тут же нахмурился, сообразив, что только что сказал.

– В точку. Эта сволочь, может статься, подкапывается от Коптильни прямиком под Дворцовый Холм.

– А это значит – Кинт. Если суть такова, он должен ознакомиться с делом.

Сенит пожал плечами, и Паввис вернул ему карту.

– Тебе я показал свои наработки, потому что ты – человек надежный. Я тебе доверяю. Кинт же с самого начала вел себя непонятно. Я б не отпускал его от себя дальше чем на плевок. Но скажу ему, потому что ты прав, придется так поступить. Но не раньше, чем проблема решится.

– «Решится»? Что ты подразумеваешь?

– Тетку Шипиху в цепях или мертвую. Или и то и то сразу. Разгром ее подпольных сетей. Ее денежки у нас в сундуках. Минус, естественно, причитающееся дворцу.

– Естественно.

– Предстоит опасное дело. И проделать его надобно тихо. Чтобы об этом плане не пронюхал никто, пока мы не выступим.

Паввис побарабанил средним пальцем по карте:

– Кто в курсе этого?

– Слишком многие. Мой человек, который привлек источник. Это Марсен Уэллис. Он был в страже, еще когда не научился хрен вынимать, чтобы пописать, и знает город, но он выпендрежник. Любит похвастать. И к нам недавно присоединился его племянник. Не уверен, что в семейном кругу Марсен не поделится важной новостью. Но это уже моя забота.

– Значит, надо предполагать, что наружу уйдет слух, будто кто-то говорил с нами о Тетке Шипихе.

– Но не содержание разговора и не то, что мы отыскали самостоятельно. Я нуждаюсь в твоей помощи.

Паввис кивнул, но сам себе. Сенит разве что только не слышал его отчетливую мысль: «Как бы и мне встретиться с твоим источником?»

Сенит поднялся. Паввис двинулся следом на выход.

Камера была сырой и тесной. Перед этим в ней запирали через меру напившихся или слишком буйных, чтобы их выпускать, но недостаточно согрешивших, чтоб озадачивать магистрата. Последнюю неделю здесь гостил всего один постоялец. Его желтый жилет пропал, замененный на шерстяной плащ и хлопковый халат. Когда бандит пожаловался, что его не водят к цирюльнику, Сенит послал к нему отрядного стригаля. Теперь тот выглядел будто новобранец, совершивший глупый поступок и за это наказанный.

– Это капитан Паввис, – сказал Сенит, как только они вошли. Узник, шаркая, встал. – Я хочу, чтоб ты рассказал ему все то, что поведал мне.

– Нельзя меня здесь держать. Вам полагается защищать меня.

– И я защищаю. Посмотри на себя – живой.

– Мне здесь хреновей, чем на каторге.

Дайвол вздохнул:

– Хочешь уйти – всегда пожалуйста. Я бы не советовал, пока не закую в цепи Тетку Шипиху, но выход в город вон там. Живи на воле, как тебе нравится. Только будь добр, расскажи капитану то же, что и мне.

Было видно, как мужчину раздирает внутренняя борьба. На секунду Сенит подумал, что отребье это вот-вот заплачет.

– Я только… я всего-то взял нож, – сказал он.

После они неторопливо брели назад, до рабочего кабинета капитана. Полуденная жара еще не отступила, но ночью должно было похолодать. На площадке для упражнений Берен Ломас вколачивал принципы мечевого боя добрым двум дюжинам служивых. Среди них были новички, но присутствовали и ветераны службы. Что ж, музыканты играют гаммы. Лодочники вяжут узлы. А стражников натаскивают в навыках, потребных, чтоб кого-то убить и самим не быть убитыми.

Продолжись занятия после ухода Паввиса, Сенит встал бы в строй повторять приемы вместе с другими. Молодежи придется понять, что такова и будет отныне их жизнь. Уяснить, какие перед ними ставятся требования.

– Он подонок, – сказал Паввис. – Если ты отдашь его магистрату…

– Право слово, на свете легче б жилось, если б его мамаша поработала рукой в ночь его зачатия. Но магистрату я его не сдам.

– Ты на него положился. Форменное безумие.

– Я нашел человека, которому, по его словам, был продан краденый нож. Тело покупателя выловили из реки.

Через минуту Паввис проговорил:

– Думаешь, Тетка Шипиха…

– Вернула себе клинок. Полагаю, так. Если б мой друг вышел на волю, не дожил бы до утра. Он как косточка в мясе, и сам об этом знает. Ему нет смысла водить меня за нос, и я не прошу тебя работать с ним. Я прошу тебя поработать со мной.

– Мне надо подумать.

– Не только подумать. Взглянуть своими глазами. Пройдись по Ильнику вдоль моста. Посмотри на опоры. И найдешь там потайной туннель.

– Верю, – сказал Паввис. – Но схожу и посмотрю сам.

– Другого я от тебя и не ждал.

Два капитана пожали руки и расстались. В целом, подумал Сенит, все прошло неплохо. Он беспокоился не столько о том, что Паввис откажется помогать, сколько о мучениях в жерновах политики, если придется нести дело Кинту и дворцовой страже раньше срока.

Возвращаясь в штаб, капитан увидел человека, сидящего там на пороге. Молодой парень, но уже не подросток. Навскидку где-то в конце второго десятка или раннем начале третьего. Выраженные черты ханча и мягкость, говорящая об обеспеченной жизни. Капитан Сенит заложил большие пальцы за пояс, подбоченился и медленно пошел навстречу. Позади него Берен пролаял команду голосом, сверкнувшим, как искра, и бойцы, которых он натаскивал, отозвались пламенным выкриком. Молодой мужчина на ступеньках заметил его и поднялся на ноги, с уважением на лице. Он знал, кто такой Сенит, даже без мундира.

– Кажется, ты ошибся адресом, сынок, – сказал Сенит.

– Нет, сэр. Я надеялся, что смогу поговорить с вами, сэр.

– О чем же?

– Меня зовут Гаррет Лефт, сэр. Я вырос вместе с Каннишем Уэллисом и Мауром Кондолом.

– Я не буду вменять тебе это в вину. И что с ними?

Гаррет Лефт прижал руки к бокам и почтительно опустил взгляд.

– Я слышал, что случилось с Танненом Гехартом. И надеялся, что у вас будет место для новобранца.

14

– Долго, очень долго во дворец не въезжал новый князь. А новая семья еще дольше, – молвила Эрендиш Рейос, прогуливаясь бок о бок с Элейной. – Как вам после переезда?

Это был очень вежливый способ узнать, какого черта у них творится.

Поместье Рейос было одним из самых северных на Зеленой Горке, и Элейна гостила у них множество раз. Приемы, праздники, похороны, фестивали жатвы, Длинные Ночи, первые оттепели. Эрендиш была старше Элейны всего на год, в прошлом они делили учителей и духовных наставников. Элейна не сказать, что любила, и не сказать, что недолюбливала эту молодую леди. В свою очередь, мнение той об Элейне тоже никак не проявлялось. Восхищение то или ненависть, отличить было нельзя.

– Занятно, – ответила Элейна таким же образом, как отвечала уже сотню раз. Та же интонация, те же слова. Заученный ответ. – Дворец просто дышит историей. А вы знали, что площадь внутри его стен больше всей вместе взятой Зеленой Горки? Все древнейшие сооружения Китамара стоят там.

Она покачала головой, точно изображая трепетание, и Эрендиш кивнула, словно соглашаясь. У нее не было возможности задать по-настоящему интересующий вопрос, разве что в очевидной форме, а очевидность – имя грубости.

Правда была в том, что Элейна на этот вопрос не ответит, даже если очень захочет. Она не менее всех и поболее большинства жаждала разобраться в происходящем.

Днем, следующим за полночным явлением отца, ей объявили, что всех представителей знати обязывают собраться во дворце. Каждому древнему роду, равно как каждому братству, предписывалось направить одного из своих на совет в личных палатах князя. Ошеломляющий приказ.

Никто не знал, ради чего созывается столь огромное собрание. А сам князь дни напролет просиживал в рабочем кабинете с Халевом Карсоном и не мог либо не хотел отвечать на вопросы. Даже на ее. Когда она просилась повидаться с отцом, слуги передавали ей обещания, перетекавшие в извинения, по мере того как их не сдерживали.

А затем, также без малейших объяснений или предвестий, все отменили. При дворе, как пламя на сухом кустарнике, вспыхнули пересуды. Бирн а Саль собрался отречься или объявить о женитьбе. Слег с тем же недугом, что свел в могилу Осая. Готовится объявить войну, только кто б догадался кому.

Те считаные разы, когда Элейна с ним виделась, отец был бледен и изможден. А когда она спрашивала его, в чем дело, он только отмахивался. Будто, притворившись, что дела идут хорошо, и впрямь мог их поправить.

– Жаль, что вы не сможете остаться на обед, – сказала ее спутница. – Я знаю, как отцу нравится ваше общество.

– Мне бы очень хотелось, – солгала Элейна. – Но я встречаюсь с верховным жрецом, и только на поездку туда уйдет несколько часов.

– Моя благодарность за то, что нам удалось увидеться, как бы то ни было, – сказала Эрендиш, когда они завернули за угол.

Справа стояла конюшня семейства Рейос, и Элейну, как и предполагалось, ждала ее карета. Она попрощалась с Эрендиш – не слишком коротко, чтобы не нанести обиду, не слишко долго, дабы не тратить времени, которого нет, – и, приняв помощь лакея, взобралась на сиденье. Кони беспокойно пофыркивали, однако кучер держал поводья с бывалой непринужденностью.

Она проверила сиденье. Красная книга была на месте, как и написанная ею записка. Элейна постучала по панели над головой, кучер свесился к ней. Он был средних лет, с добродушным, открытым лицом.

– Готова, – сказала она.

– Да, госпожа. Мы можем поехать тремя путями. Самый ближний – к северному мосту и на тот берег. Более быстрый – срезаем через Дворцовый Холм к Старым Воротам и дальше по склону, но катиться вниз я иной раз волнуюсь. Лошади начинают капризничать. Им лучше подниматься в гору. Или я могу взять на юг через Камнерядье и Коптильню, пересечем южный мост и вверх Притечья на Новорядье.

– Это мне, похоже, не по пути.

– Понимаю, госпожа. Но некоторым нравится проводить время в покое. Само собой, как вам будет угодно.

Если смотреть под таким углом, то южная дорога была не лишена привлекательности. Учитывая, что внезапный всплеск выходов в общество и возобновлений прошлых знакомств казался довольно неприятным, еще когда князь Осай занедужил, то его смерть и коронование отца удвоили поток встреч с лихвой. А новая загадка, даже при косвенном вовлечении Элейны, удвоила его снова. На таком фоне мысль о часах одиночества, когда рядом лишь кучер и улица, сулила блаженный отдых.

– На север, – скомандовала она, и возница с поклоном задвинул панель.

Карета вздрогнула, пробуксовала и влилась в размеренный, цокающий дорожный ритм. Элейна обнаружила, что поглаживает красную книгу, точно успокаивает кошку. Обвела пальцем буквы – «О Природе Богов» – и в сотый раз попыталась определиться, не глупо ли ей прокладывать дорожку к Теддан таким вот способом.

Она толком не понимала, как вышло, что ее распутная изгнанная кузина стала одним из считаных людей, которым она доверяла. Но имелись темы бесед, уместные с Теддан и немыслимые с другими людьми, а голова у Элейны сейчас была словно ватная. С отцовского лица, в ночь его появления, мысли перескакивали к личному кабинету Осая, к Гаррету Лефту, к тысяче глаз, изучавших ее при дворе, и так без конца, не задерживаясь на чем-то одном, чтобы это осмыслить. Ей подумалось, что если удастся поговорить с Теддан, поведать о жизни во дворце, то, возможно, звук собственной речи скорее приблизит ее к пониманию, нежели мысли.

Они достигли моста, и Элейна придвинулась, чтобы выглянуть в окошко двери экипажа. Вода сегодня стояла широкая и темная, словно вино. На юге виднелось, как река расширяется в заливчик и пристани Речного Порта, точно клещи на собаке, облепили лодки и ялики. Наклонившись ближе, Элейна увидела вздымающийся вдалеке Храм, он нависал над крышами юго-западной части Китамара.

Со времени постройки Храм служил многим богам. Его устои складывались из неуступчивого камня Дворцового Холма и Камнерядья. Ханчийский по замыслу, ханчийский по материалам, он возвышался над деревянными ларьками Новорядья и деревянными хибарами Долгогорья, утверждая скорее власть, нежели благочестие. Храм был отражением Дворцового Холма, монументом покорения ханчами инлисских прошлых веков и рубежом китамарских пределов. Городская стена местами сливалась со стенами территории Храма, словно межой между Китамаром и внешним миром являлся сам бог, которому тут служат.

Здесь хранили излишек зерна, что поддерживал в городе жизнь в голодный год и уберегал бедноту от смерти в любое время. Здесь ковали постоянное пополнение жреческой братии надзирать за духовными нуждами города. Храм стоял между жизнью и смертью, одной эрой и следующей, как маяк перед морем инлисских крыш.

Проезжая Речной Порт, Элейна высматривала, не попадутся ли знакомые улицы и лица. Нехорошо, конечно, но от греховного удовольствия нельзя было удержаться. Однажды промелькнула улица, по которой она, похоже, шла той ночью, но карета проехала дальше, не дав порыться в памяти и уверенно сравнить. В Новорядье движение было плотным. Жатва близко. Элейна уже едва ли не пожалела, что не взяла эскорт красных плащей расчищать дорогу. Но больше глаз означало больше глаз, подкуп кучера и то казался слишком дерзким поступком. Чтобы без особой задержки освободился путь, хватит знатного вида экипажа и любезного хлыста возницы.

Когда домишки и торговые ряды уступили церквушкам, свечным лавкам и купеческим усыпальницам, Элейна почувствовала, как нарастает напряжение в плечах и в глубине желудка. Непонятно, что страшнее – если ее выходка провалится или же преуспеет.

Когда они прибыли к воротам Храма, Элейна собралась с духом. Сходя с подножки, она оглянулась на запад, на Дворцовый Холм. Старые Ворота представали прямо напротив, будто на нее взирал сам скалистый склон. Вот почему Храм стоял именно здесь. Связь между дворцом и прихрамовыми угодьями делалась очевидной. Будто два человека глядят друг на друга через реку.

Кучер встал рядом, и она вынула записку из страниц книги и вложила в его ладони.

– Только ей. Никому другому.

– Да, моя госпожа. Сделаю все, что смогу, – сказал он. И подпортил торжественность, слегка подмигнув в конце.

Верховный жрец был тем человеком, кто возложил княжескую корону на отцовскую голову, а перед тем руководил огненным погребением князя Осая. Вытянутое лицо, зато с удивительно веселыми глазами, и мелкая дрожь в левой руке, на которую Элейна, как и сам жрец, не обращала внимания.

Гостиная, где они оказались, была небольшой, но роскошной. Стены покрывала обивка редких древесных пород, а если кресла были сделаны не из чистого золота, то лишь потому, что этот слишком мягкий металл не выдерживал человеческого веса, но все равно могли похвалиться почти прозрачной конструкцией. Тут же лежали и шелковые с парчовой нитью подушки. Алтарь в углу был цельным куском малахита, вырезанным так, чтобы формой походить на дым или воду – или на все сразу. Существовали комнаты на Зеленой Горке и во дворце, способные помериться с этим богатством, но превзойти – очень вряд ли.

– Наслаждение видеть вас, леди а Саль, – сказал священник. – Нам так редко наносят будничные визиты из дворца. Я понимаю, конечно. Мы – двуединая душа города, но прогулка получается долгой, не так ли?

– Так и есть, но и поездка в карете тоже не коротка, – улыбнулась она.

– Чему я обязан этой чести?

По правде, она хотела лишь потянуть время, пока кучер не найдет Теддан и не сунет ей записку. Сколько это могло занять, она не знала, но лучше потянуть время подольше. Она показала книгу.

– Я натолкнулась на некоторые теологические заметки и нашла их смущающими, – сказала она. – Я надеялась, что вы сможете помочь в разъяснении.

– О, – сказал священник, принимая книгу и раскрывая страницы. – На самом деле все просто. Тейден Адрескат обезумела, как вы знаете. Она потеряла мужа и ребенка, когда по городу пронеслась лихорадка, и вот… – Он положил книгу и изобразил, будто облупливает яйцо. – Прискорбно, поскольку она была весьма умной женщиной и превосходным ученым. Но увы, утратила правоту суждений.

Он пожал плечами, и Элейна придвинулась.

– Но ее труды должны были обладать некой значимостью? Я слышала, что она умерла в изгнании.

– Ее сослали за угрозы убить князя. Тогда правил Даос а Саль. Ее обуяла идея, будто он самозванец. Расстройство кровообращения, как я понимаю. Уверен, ее ереси вызвали бы немало последствий, восприми их люди всерьез. Излагала она их слогом изысканным. Своего рода была поэтессой. Я могу вам помочь еще в чем-нибудь?

– Возможно, вы могли бы указать мне, в чем именно она ошибалась, – попросила Элейна, сама сознавая, что жалобно скулит.

Жрец выглядел озадаченно, но не сердился.

– Если желаете. Разумеется. Смотрите, она провела разделяющую черту между богами и сверхъестественным. Сверхъестественное, утверждала она, простирается над богами, хотя отзывалась о нем как о «более реальном». Также она называла его «абсолютом», который, как она отмечала, прибегая к большим натяжкам, лежит вне нравственной морали и даже нашего осмысленного осознания. Она писала, будто основы мироздания зиждятся на великой тайне и даже боги о ее разгадке знают не больше, чем мы. По сути, она помещала богов, как мы их знаем – Трех Матерей, Урубуса, Шау и прочих – в нас. Внутрь людей.

Он начал увлекаться беседой, подчеркивая слова жестами здоровой правой руки. С Элейны немного спало напряжение.

– Она говорила, что наши помыслы вызывают некие образы, облеченные в некие формы. И эти формы – то, что мы с вами называем богами. Не сверхъестественные в действительности, а скорее выражения чаяний верующих, которые их призвали. «Призвали» неверное слово. Она писала «эграйгор». По-инлисски означает «отраженный свет». Мы фокусируем и отражаем частицы себя в мысль, что обретает форму и силу. И этому, говорила она, мы молимся, на него уповаем, и оно же отвечает на наши молитвы.

– То есть мы разговариваем сами с собой?

– Нет-нет. Мы разговариваем с чем-то исходящим из нас, но пребывающим вовне. Складывается система, и мы – ее часть. Она определяет природу воплощаемого бога. Отсюда какое-нибудь братство, поклоняясь своему богу, созидает и призывает его своим самым же поклонением. И такой бог есть отражение – эграйгор – этих людей в данное время. Вот поэтому боги могут меняться, как меняются сообщества их приверженцев. Они искажаются и принимают различные облики. Один бог может слиться с другим, если соединяются сами сообщества. Все это очень абстрактно и, на мой взгляд, служит лишь самооправданием. – Он сложил руки на животе, видимо закрывая тему.

– А эти отражения обладают силой? – спросила Элейна, сама вздрогнув от этой мысли. Не важно, лишь бы вернуть его в прежнее русло. Занять разговором. – Вы сказали, что они отвечают молитвам?

– Она в это верила. Но, как я уже сказал, это попахивает безумством. Боги вечны, и мы почитаем, чествуем и страшимся их.

Жрец улыбнулся и кивнул сам себе, довольный собственным ответом. Элейна вздохнула. Оставалось надеяться, что кучеру повезло. Она попыталась сделать последний рывок:

– Вот почему Храм посвящен всем богам?

– Да-да, так и есть. Здесь молятся всем богам без исключения. Что в определенном смысле значит – никому из них. – Несмотря на блаженную улыбку, слова его оказались неожиданностью.

– Я не понимаю. Если мы привечаем любого бога, любое течение, как получается, что никого из них здесь нет?

– Мы мыслим широко и открыто, поэтому места здесь хватит всем, – распахивая объятия, возвестил жрец. – Но у Храма не только духовная задача. Мы скрепляем воедино наш город. И вот мы объявим, что отные рады только Трем Матерям. Или одному Адрогину. Или Владыке Кауту с Владычицей Эр. Тогда весь городской люд, что останется обойден, окажется чуточку менее китамарским. Народ разделится, понимаете?

– Поэтому для вас желанны все.

– Поэтому для нас все – это мы, – сказал верховный жрец, и глаза его показались не столь уж веселыми, какими были. – Люди поговаривают, что по улицам расхаживают боги, и так оно и есть. Но все они в одной упряжке. Храм собирает вместе различные верования и свивает их в единую веру, и вера эта – Китамар. Нить, что связывает нас вместе.

Его улыбка смотрелась уже менее дружеской. Будто дало знать нечто наболевшее, на что он прежде закрывал глаза.

– По-моему, это очень мудро, – сказала Элейна.

– Это необходимо, – ответил жрец, затем встряхнул головой и вернулся к прежней манере. Элейну посетило чувство, будто произошло что-то необычное, только в точности непонятно что. – Но в самом деле Тейден Адрескат куда уместнее почитать за поэтичность, нежели за глубину теологических прозрений, не так ли?

– Большое спасибо, – проговорила Элейна. – Не передать, сколько мыслей вы привели в порядок в моей голове.

Он взмахом руки показал ей, что не стоит благодарностей. После чего состоялся обмен парой любезностей, а затем послушница – к сожалению, не Теддан – провела Элейну назад к воротам. Карета ждала ее, с нею и кучер. Солнце садилось, багряный свет очерчивал силуэтами Старые Ворота и Дворцовый Холм. Похоже, сам город накинул черный плащ и повернулся к ней спиной.

Когда она забралась на сиденье, на подушечке лежала та же записка. Элейна откинула панель, сверху высунулся кучер.

– Значит, не повезло? – сказала она.

– Еще как повезло, – сказал он. – И было время на ответ. Поедем домой через Старые Ворота или госпожа предпочитает другой путь?

– Да, конечно, – сказала она, берясь за письмо. – Как будет лучше.

Написанное ее рукой заполняло весь лист, но только с одной стороны. Перевернув его, она увидела почерк Теддан: широкие, угловатые буквы, далеко не строгих форм. Размашистые и податливые и никогда не в уровень строчки. Элейна усмехнулась, еще не успев прочесть первое предложение.

«Милая Элли! Конечно же, ты должна меня найти и ВСЕ РАССКАЗАТЬ. Время согласуем через одного приходского смотрителя, зовут его Хараль Моун. Он служит на раздаче зерна беднякам – с ним будет легко пообщаться, не вызвав подозрений, и у него просто ОГРОМЕННЫЙ ХЕР. Здесь так здорово, Элли, словами не передашь. Оказывается, жрецы тоже люди! Все так прогнило, что горчит во рту. Люблю тебя. Скучаю. Схожу с ума при мысли тебя увидеть. Поскорей. Поскорей. Поскорей!»

Послание она подписала своим именем и озорным непристойным рисунком.

Домой карета мчалась под хохот Элейны. Пока колеса не запетляли по бесконечным виражам на Старых Воротах, она и не догадалась, что умудрилась-таки забыть книгу.

15

– Башку прикрывай! – крикнул Берен.

Гаррет с трудом вытолкнул меч кверху, и Берен с силой врезал ему по ребрам, сшибая в грязь. Боль впыхнула и расцвела вдоль всего бока, никак не получалось нормально вдохнуть. Бывалый стражник подошел вплотную и поставил сапог ему на грудь, придавливая к земле. Гаррет бросил попытки подняться. Грязь приятно холодила голую спину.

– Вот урок на сегодня, – сказал старый боец, взирая на остальных стражников на площадке. – Когда дерешься, следи за стойкой противника и его правой рукой. Вот все, что вам нужно знать. Все остальное – обман и отвлекающий маневр. Понятно?

Остальные проревели: «Так точно, сэр!», и Гаррет выдавил эти слова вместе со всеми. Сапог прекратил нажим, и Берен протянул руку. Гаррет принял ее, ожидая, что сейчас его бросят через двор или скрутят в одну из поз задержания, которым Берен также учил. Когда опытный стражник лишь поднял его на ноги, новичок был ему признателен.

– Успехи не за горами, – сказал Берен. – Теперь втягивай жопу обратно в мундир. Ты на дежурстве.

– Так точно, – сказал Гаррет и, повернувшись к казарме, перешел на бег. Хромающей трусцой, лучше не получалось.

Синие плащи захохотали над его движениями, но он обучился достаточно, чтобы лучшим образом ответить – ухмылкой и нарочитым поклоном.

Его комната в казарме была чуточку больше, чем дома, тут стояло шесть коек, и каждая со своим шкафчиком. Маур и Канниш ждали его, переодевшись в форму. Остальные три койки принадлежали ветеранам стражи – мужикам в возрасте отца Гаррета, со шрамами на руках и мрачными шутками. Служили в страже и женщины, хоть их было и меньше – они занимали собственные спальные комнаты.

– Давай, мы опаздываем, – сказал Канниш.

Гаррет кивнул, ответить не хватало воздуха. Лишь прислонился к койке, стащил холщовые портки и бросил их Мауру.

– Офигенный выйдет синяк, – сказал Маур, указывая на кровяные точки вдоль бока Гаррета. – Но нет сомнений, что с болью к тебе придет и глубокая мудрость.

– Не припомню упоминаний про мудрость в бане, когда капитан чуть не разрубил тебя пополам, – сказал Гаррет, натягивая свежие брюки и рубашку, а поверх них синюю накидку. Кожу щипало от пота, и ткань так и норовила прилипнуть.

– Совсем другое дело, – сказал Маур. – Тогда болело у меня. Увидеть философский посыл куда проще, если при этом страдания выпадают на долю другого.

– Звучит философски, но противоречиво. Где мой пояс?

Канниш бросил ему коричневый кожаный пояс, и Гаррет, поймав его одной рукой, застегнул на талии, прицепил поверх ножны и служебный значок. Пока он натягивал сапоги, усталость клонила на койку – к тоненькой подушке и шерстяному, наждачно-грубому одеялу. Пуховая перина и шелковые простыни сейчас уже не привлекали так, как раньше.

– Уже опоздали, – сказал Канниш.

– Вот так оно бывает, – сказал Маур. – Дай человеку послужить на вшивый месяц дольше тебя, так он начнет тебя строить, будто сам чем-то лучше.

– Тебя-то лучше, – сказал Канниш. – Я много месяцев занимался до твоего прихода.

Гаррет встал. Мир вокруг него вдруг поплыл, но только на миг. Он сдернул со стены свой меч, вложил в ножны и сказал:

– Чего это вы двое тут разболтались? Разве мы уже никуда не спешим?

Уже прошло больше недели, как Гаррет принес присягу служить городу и исполнять его законы. У других на вступление приходили родственники и друзья, поздравляя и празднуя. У Гаррета присутствовали только он, капитан да еще Маур, Канниш и дядя Канниша в качестве свидетелей. И после Гаррет не пошел домой. Просто занял выделенную ему койку и заснул. С утра он написал отцу с матерью, рассказав в записке о своем поступке, и дал уличному мальчишке медяк за доставку письма домой. Когда мальчуган вернулся, то сказал, что женщина, по описанию похожая на Сэррию, получила записку и прочитала. Обратного сообщения не отправила. С тех пор каждый день он ждал ответа от отца, дяди Роббсона или Вэшша. Но письма не приходило.

С тех же пор все стало казаться будто ненастоящим. Вставал он до рассвета, ел в казарме полусносный завтрак из вареной крупы и мясной требухи, терпел любую черную работу и неприятные обязанности, которые выпадали ему как самому зеленому новобранцу, а после его день расслаивался на тренировки, лекции от помощника магистрата о законах, коим опорой он должен был являться, и, под конец, на городские дежурства.

Удивляло, что Гаррета так быстро выпустили на улицу. Впрочем, он разбирался в законах и обычаях Китамара не хуже любого, жившего здесь с самого первого вдоха. Иные законы были писаными, иные – нет, и городская стража стояла на защите их всех. Чувствовал ли он, что принимает участие в затянувшемся розыгрыше вместе с друзьями, носил ли синий плащ и бляху словно карнавальный костюм, ожидал ли отчасти, что забава закончится и деловые обязанности в рамках семейной установки отзовут его домой – все равно, проживая день от первого света и глубоко затемно, он вел себя так, будто все по-настоящему. И покамест никто не объявил ему об обратном. Осенняя страда была в разгаре, и улицы полнились людьми. Деревья и плющ расставались с летней зеленью, и светлые часы укорачивались с каждым днем. В середине дня еще было жарко, однако ночи уже неприятно скалились холодом. А может, виной тому было тонкое одеяло.

Как старший в патруле, предписание от капитана получал Канниш, и сегодня они выдвинулись на север. На восточной половине Китамара четверо ворот: северные, Храмовые, больничные ворота на юге и бечевник у реки. С наплывом телег из сельской местности, груженных сезонным урожаем, в ворота было ни пройти ни проехать. Голоса, конское ржание, блеянье овец, ведомых на скотобойни, нытье и вопли нищих, как и карманников, работающих в толпе, – все вместе складывалось в непередаваемую музыку большого города. У этих ворот Гаррет бывал сотню раз, не меньше, толкался в будничном хаосе, стремясь попасть на рынок или на праздник. Он привык пробивать себе путь, держась одной рукой за кошелек, а второй расталкивая людей, пихавших в ответ, ведь им надо было тоже пройти.

В этот раз было все не так. Толпа редела перед ними, словно туман. Пересекаясь со стражей взглядами, мужчины и женщины улыбались – одни боязливо, другие нет – либо отворачивались, точно им резко становилось стыдно. Гаррет, Канниш и Маур больше собою не были. Они превратились в лик и длань города, а народ либо уважал Китамар, либо боялся.

Дядя Канниша стоял у ворот с тремя другими стражами. Гаррет их знал, но лишь внешне. Никто из них не был его соседом по койке. Марсен приметил подходивших и кивнул, затем подал знак остановиться катящей в город повозке. Тягловый вол всхрапнул и наклонил голову.

– Пересменка, – объявил Марсен. – Идите, парни, чего-нибудь съешьте. Я желторотиков не обижу.

Трое других стражников рассмеялись и погрузились в толпу уверенной походкой людей, топающих по собственному коридору. Гаррет с той же уверенностью попытался просто стоять на месте, но сам себе казался нелепым.

– Вы уже знаете, как тут все проходит, – сказал Марсен.

– Он не знает, – сообщил Маур, указывая пальцем на Гаррета. – Первый раз в мытарях.

Промелькнувшее раздражение уступило место ухмылке.

– Верно замечено, – произнес Марсен. – Пошлину высчитываю я. И собираю я. Деньги кладутся сюда… – Он указал на железный ящик с прорезью. – Вы втроем не смыкаете глаз. Кто-то пытается проскочить – останавливаете. Кто-то пытается воровать – стащить с телеги яблоко, сорвать с пояса кошелек, – вы вмешиваетесь. Кто-то затевает драку – вы пресекаете. Кто-то хочет быть мудаком через меру – у меня есть веревка, и в конце дня мы ведем таких к магистрату и прививаем им благородный труд – соскребать дерьмо и дохлятину со славных улиц нашего Китамара. Если кому-то взбредет в голову желание спереть наш дневной сбор, свистите, чтоб и мертвый вскочил, и постарайтесь прикончить хоть парочку, пока вас не зарежут.

– Такого уже годами не было, – сказал Маур. – Я узнавал.

– Возникнут вопросы, задавайте по ходу работы, – сказал дядя Канниша, потом повернулся к ожидавшему волу, и началась дежурная смена.

По первости Гаррет пытался следить за всеми и каждым. За крестьянскими детьми, что тащили мешки с бобами на плечах, потому как были слишком бедны для мула. За женщиной в желтом плаще, что стояла в стороне от толпы и наблюдала, как люди, телеги и мулы входят в открытые ворота, словно кого-то ждала и с каждой неудачей все сильнее расстраивалась. За пацаном-инлиском с гнилым зубом, который клянчил работу у каждой повозки, чей груз мог потребовать дополнительную пару рук. Все это выматывало.

Солнце сияло высоко, грело жарко, и улица провоняла илом, овощами и давкой немытых тел. У Гаррета болели ребра, стоило поглубже вдохнуть, и заламывало спину. Потный плащ клеился к коже, и когда кто-либо подходил близко, он вспоминал случай с Танненом, открывший для него место, и клал руку на служебный значок.

Солнце продвинулось на ладонь или две по своей небесной дуге, когда Марсен притормозил широкую упряжь с двумя мулами и горкой свеклы, не отмытой от породившей ее почвы. Он не спеша прошелся до Гаррета и положил руку ему на плечо.

– Сильно так не усердствуй, – сказал старший.

– Сэр?

– Ты пялишься на всех и каждого, словно на головоломку, которую обязательно надо решить. Так оно не работает. Лишь размывает твое внимание. Подмечай, что само подмечается, а когда что-нибудь выбьется из ряда, вот тогда смотри в оба.

– Попробую, – сказал Гаррет.

– Присмотрись к парням. Наблатыкаешься.

Так он и сделал. Казалось, Канниш и Маур не делали почти вообще ничего, но, пользуясь путеводным советом Марсена, он разглядел, что это не совсем так. С виду бесцельно, их пара прогуливалась среди напиравшей толпы, но всегда возле плотного пятачка в устье ворот. Они оглядывались, ни во что конкретно не всматриваясь. Гаррет попробовал им подражать. Толпа постепенно перестала быть людьми, мулами, тачками и мешками. Она обернулась чем-то живым, как зверь, и текучим, как река, и Гаррет осознал, что может двигаться сквозь нее, словно пролистывать контракт ради только общего ощущения от сделки.

И более того, он понял, что ищет одно, определенное лицо. Это было, конечно же, глупо. Камнерядье находилось за рекой и у противоположной стены. Никаких причин встретить здесь ту, особенную улыбку или горящие лисьи глаза. Но ведь не было причин и встречать ее прежде, а она появилась. Иногда случается невозможное. Она была где-то в городе. Наверно, с любимым. С мужем, насколько он понимал. Кем бы она ни была, где бы ни ходила, она ясно дала понять, что в ее мире ему нет места, и все же он искал, все же надеялся.

– Не так уж и плохо? – Мимо прошествовал Канниш.

– Поприятней, чем та часть, когда меня бьют, – сказал Гаррет.

– Там тоже втянешься, – сказал Канниш, и тут случилось что-то неправильное слева от Гаррета. Он бы не смог это выразить, за исключением того, что на секунду движение толпы сделалось каким-то не тем.

– Эй! – крикнул он, и инлисский пацан с гнилым зубом – тот, что с полудня искал работу, да так и не нашел, – рванул прочь. Гаррет разом бросился за ним в круговерть улиц. Паренек оказался быстрым и юрким, проскальзывал между прохожими, менял направление, пытался исчезнуть. Но каждый раз, когда он оглядывался, проверяя, удалось ли ему, то натыкался на упорный взгляд Гаррета.

У Гаррета горели от напряжения ноги, дыхание волей-неволей приобрело ритм – глубокий вдох на два шага, выдох на третий. Зато боль в боку рассосалась, и по ощущениям он готов был гнаться до самого Долгогорья, если мальчишка не споткнется раньше. Где-то позади кричал Канниш, и кто-то дул в свисток. Пацан опять оглянулся, и на лице его рисовалось отчаяние.

До небольшой площади с наливным колодцем они добежали, считай, одновременно. Гаррет тянулся на ходу – вот его рука приблизилась к спине паренька еще на дюйм. Потом еще.

Он стиснул в кулаке рубашку малого и дернул вниз. Пацан споткнулся, попытался выпрямиться, ноги разъехались, и он повалился на камни. Гаррет встал над ним, сжав кулаки.

– Ты какого черта себе надумал? – заорал он. – Я, сука, городской дозорный! От нас бегать не смей. Надо делать, как мы велим!

Мальчишка уже хныкал, Гаррет не уловил его бормотаний, кроме основной мысли – «не бейте меня», – пронизавшей всю речь, как припев. У него кровоточили коленки – содрал кожу о грязные булыжники. Рука сжимала неброский кожаный кошелек. Гаррет отобрал добычу.

– Не твое ведь, – сказал он. – А стало твоим?

– Простите, – между всхлипов выдавил паренек. – Не надо мне было. Я целый день не ел.

– Встань, – сказал Гаррет. – Побежишь снова – поймаю.

– Я боюсь, что вы меня изобьете, сэр. Простите, простите, сэр. Я так хотел есть.

– Вставай.

Парень неохотно поднялся. Начала собираться толпа, образуя круг, точно они разыгрывали короткую пьеску. Если мальчишка улепетнет, его схватят. Гаррет оглядел паренька, потом выудил еще один кошелек у него из-за пояса. Постарей и потрепанней, но внутри зазвенело, когда стражник его встряхнул.

– Не ел весь день? – протянул Гаррет. – Что ж ты сейчас-то брешешь?

Немая ярость промелькнула в глазах мальчишки, когда Гаррет открыл второй кошелек и высыпал на ладонь пять медных монет.

– Этого более чем достаточно, чтобы купить хлеба и пива, – сказал Гаррет и бросил кошелек обратно.

Рот паренька округлился от бешенства.

– Вам нельзя так делать. Это же мои деньги.

– Это штраф за воровство. Или предпочтешь навестить магистрата и будущую неделю мести дерьмо с улиц? Если тебе лучше так, то я верну монеты.

Он протянул пять медяков, и вокруг захохотала толпа. Мальчишка-инлиск затолкал опустевший кошелек обратно за пояс и повернулся, чтобы уйти.

– Эй! – гаркнул Гаррет. – А куда это ты направляешься?

– Я думал, вы не потащите меня к магистрату.

– Не потащу, но сейчас ты пойдешь со мной к воротам, и мы найдем того, у кого ты это взял. И когда вернешь обратно, сможешь искренне извиниться.

Пацан попытался отойти в сторону, но кто-то из толпы толкнул его назад. Всеобщий смех стал злее, и спешный подсчет шансов за и против проступил на лбу воришки так ясно, словно был начертан семейным шифром. Гаррет подступил к парню, жестом приглашая идти первым, словно пропускал кого-то перед собой в дверь.

– Да ей наверняка и деньги-то не нужны, – сказал юный инлиск. – Такой-то толстухе!

– Наверняка, – сказал Гаррет. – Но сходим-ка убедимся.

Они тронулись назад к северным воротам, паренек прихрамывал с каждым шагом. Горячка погони прошла, и ребра Гаррета с радостью сообщили ему, насколько ценят недавнюю заботу.

Кровь вдруг застыла у Гаррета в жилах, прежде чем он осознал почему. Там, среди толпы, чуть позади, стоял его отец. Стоял, слегка склонив голову вправо. С мягкой и доброй улыбкой. На миг их взгляды пересеклись.

Не говоря ни слова, отец повернулся, аккуратно сплюнул на землю и зашагал прочь.

16

Поблизости от Большого Храма, сквозь окрестные улицы, как грибы, проросли храмы помельче. Часовня, посвященная пророку Онайе, с вызолоченным крыльцом. Алтарь Маммата, с нитями бисера на дверях, запахом воскурений и застарелой крови. Старые боги инлисков и ханчей; боги приглашенные, к удовольствию купцов чужих вероисповеданий; новые боги, восставшие из молвы и слухов, будто издревле ждавшие, когда их образы и качества отчеканят в словах. Здешние жрецы, монахи и самопроизведенные в сан прелаты жили не сказать, что лучше нищей братии, так же как и умирали. Их боги возвышались и падали, в зависимости от того, кого им удавалось утешить, хорошо ли они объясняли бытие, насколько искусно подбирали твердые факты мира и вплетали их в нечто отдаленно похожее на справедливый ход вещей.

Элейна знала о существовании этих меньших храмов, но ни в одном еще не была. Ее духовный голод с лихвой окормляли наставники, дежурные таинства Братства Кловас, да выставленная по случаю иконка в домовой нише. Входить в храм, о котором говорил Хараль Моун, было весьма непривычно. Темный и низкий деревянный потолок, неприкрытые балки прокоптились дочерна за десятки лет свечного дыма. Грязно-желтые стены, голые доски пола, колотые в местах, где их протирало множество ног. На главной стене от пола до потолка протянулась фреска Владыки Кауфа и Владычицы Эр. У мужской фигуры вокруг стилизованной головы сиял белый нимб. У женщины нимб был черным.

Когда Элейна прошла вперед, ей навстречу выбежал удивленный храмовый священник. Видать, не очень-то часто его алтарчик посещала высшая знать Китамара. Элейна поклонилась в ответ и, прежде чем он успел что-нибудь предложить, склонив голову, уселась на протертый молитвенный коврик. Закрыв глаза, она слышала лишь, как неуверенно шаркал туда-сюда священник, пока, сраженный ее набожностью, он не удалился.

Донеслась другая поступь, поуверенней и легче. Знакомая. Элейна открыла глаза, и Теддан бесцеремонно плюхнулась рядом, будто этот храм был ее личным садом. Ее волосы были стрижены коротко, в ноготь, и торчали на голове неровными пучками. Носила она однотонную серую рясу, подпоясывалась ношеным кожаным поясом. Но каким-то образом добилась того, что этот аскетичный наряд казался источающим сладострастие, как раскрытая постель.

– Элли, – произнесла она, улыбаясь, с ямочками на щеках.

– Теддан, – ответила Элейна и, прильнув, обвила руками двоюродную сестру.

Она уже позабыла, какими приятными, теплыми, искренними и настоящими бывают объятия. Оказалось, удержаться от слез было непросто.

– Ох, ну-ка нет, – сказала Теддан. – Отставить. Не распускать нюни. Ты обещала мне интриги и тайны, а не мокрые глазоньки.

– Будут, обещаю. Только дай мне минутку понаслаждаться твоей компанией. Ты как, уже развратила весь Храм?

Теддан, наклонив голову, молитвенно сомкнула ладони.

– Я лишь училась быть скромно признательной богам за порочность и распутство, коими они меня наделили. – Она опустила руки и привалилась к стене. – Если честно, здесь я могу заиметь больше любовников, чем на Зеленой Горке за целую жизнь. Там слишком беспокоятся о всякой ерунде.

– Поосторожней. Добром это не кончится.

– Возможно. – На Теддан набежала тень. – Но и делай я все, что мне говорят, разве была б обеспечена доброй концовкой? Нет, жизнь устроена по-другому. Так лучше уж пусть меня карают за то, что я была собой.

– Только скажи, что не верховного жреца.

Теддан захохотала, и тень рассеялась.

– Его? Нет. Даже если захочет, пожалуй, откажусь. Он чересчур заумный. Но про себя я все знаю и так. Давай рассказывай про тебя. Я слышала, твой отец потерял рассудок?

– Я не знаю, что с ним происходит. Что-то непонятное.

Бирна а Саля, китамарского князя, нелегко было найти. Последний раз Элейна разговаривала с отцом через две ночи после ее визита к верховному жрецу. Она провела тот день, усердно занимаясь с учителями и готовясь к грандиозному представлению, грядущему фестивалю урожая. И утомилась, но спать не хотелось и близко, от звезд ли, от ветра или от завихрений собственных мыслей.

Дворцовый Холм был куда большим, чем поселением ее, отца, их бесчисленной охраны и слуг. Здесь, за мрачностью древних стен, располагалась сокровищница, а также чертоги, где благородные роды собирались на Длинную Ночь и Десятидневье, летнее солнцестояние и солнцеворот, фестивали посева и жатвы. Здесь были палаты для почетных гостей и послов. Консерватория, где музыканты и постановщики могли попытаться позабавить князя, или послов, или других почетных лиц, если того требовали обстоятельства. Здесь были кладовые с достаточным запасом пищи, чистой воды и вина, чтоб можно было запереть алые врата и целый год никого не впускать и не выпускать. А венчала дворец широкая крыша с видом вниз на Старые Ворота, реку и восточную половину города, а еще видом вверх на необъятную звездную чашу небес.

Дни еще были теплыми, но по ночам осень сдавала позиции. Зимний холод еще не утвердился настолько, чтобы приводить с собой заморозки, но Элейна чуяла их приход. А еще дворцовые стены хранили свой холод, который не сломить никакому лету. А еще ветер. На такой высоте никакая преграда не прикрывала Дворцовый Холм ни с одной стороны. Откуда б ни надвинулось ненастье, оно обрушивалось на ближайшую часть дворца, и старые камни шумно гудели в такт непогоде – когда не свистели и не завывали.

Элейна шла впотьмах, не утруждаясь свечой или лампой. Месяц был более половины полон, слуги и стража носили с собой фонари или факелы, и, застегнувшись потуже, под надежной защитой, она не ждала ничего опасного от темноты.

На отца она набрела, не ища его и не ожидая встретить. Он сидел в одной из гостиных, один. На серебряной тарелке, поставленной на низкий столик, лежали остатки рыбы, бледные косточки ловили свет масляной лампы. Сверкали в нем. Отец смотрел в никуда. Таращился перед собой, как в наваждении.

– Тоже не спится? – заговорила она, и отец встрепенулся.

На мгновение он казался неподдельно напуганным, но затем быстро осветился улыбкой, точно дверь, закрывшись, отсекла какое-то непотребство.

– Похоже, да. Пожалуй, надо поспать, но… день выдался такой длинный. Столько всего переделать…

– Много еще?

– Налоговые отчеты. Прошения. Обращения. Обжалования постановлений магистратов. Кажется, я мог бы проводить над бумагами каждый час бодрствования, и все равно на завтра их становилось бы еще больше.

Элейна присела напротив. Вид у отца был бледный, но, может, это лишь свет в сочетании с тьмой.

– Как там княжеский кабинет? Комната, полная дверей?

– От той комнаты, – произнес он, – вышло меньше пользы, чем я надеялся.

– Неразбериха и беспорядок?

Отец покачал головой, и взор его опять уткнулся в прежнее ничто. Сплетя пальцы, он обхватил колено.

– Оно оказалось не тем, чем я полагал. Дядя Осай был не тем, кем я его считал.

Элейна откинулась назад. Не зная, что на это сказать, она позволила говорить за себя тишине. Отец ерзнул, борясь с какой-то мыслью или чувством. Прожилки белизны в его бороде вслед за рыбьими косточками поймали луч света.

– Я все размышляю… думаю, не обезумел ли он.

– Обезумел?

– Надеюсь, что так.

– Что вы там нашли?

Его взгляд опять обратился к дочери. Опять та же улыбка.

– Не знаю. Мы с Халевом все пытаемся вычленить из этого смысл. Бояться его, по сути, нечего, даже если он… даже если он не был тем, кем я его считал.

Стук в дверь был мягок, однако заставил обоих вздрогнуть. Самаль Кинт в красном плаще, кровавом при свете свечи, вошел и поклонился:

– Вы просили отыскать вас, князь.

– Да, – сказал Бирн а Саль и три раза повторил: – Да, да, да. – Он встал, вытирая руки о плащ. Ткань затемнили пятнышки рыбьего жира. – Все хорошо, – обратился он к дочери. – Я – князь. И ты в свой черед однажды будешь княгиней. И все будет превосходно.

Склонив голову, он быстро вышел. Командир дворцовой стражи последовал за ним, оставляя Элейну одну над тарелкой с костями.

– Значит, Кинт? – уточнила Теддан. – Он оборвал рассказ из-за того, что Кинт вошел в комнату? Я к тому, что если князь Осай сошел с ума, то начальник его личной стражи об этом бы знал.

Элейна в безысходности воздела руки.

– Ладно, и что сказал тебе отец при вашей следующей встрече?

– С тех пор мы не были наедине, – ответила Элейна. – Но что-то в том кабинете его точно пугает. Я только не знаю что.

– Может, Осай пытал невинных девушек, чтобы утолить свою похоть, – заметила Теддан. – Такое иногда случается. Я читала.

– Мысль ничуть не хуже моих. Честно, я б на это даже надеялась. Раз он умер, значит, и его наклонности умерли вместе с ним. Но отец? Он не был взбудоражен. То есть отчасти был, но далеко не только. Его не отпускал страх. Ведь ты же не станешь бояться того, что уже перестало происходить?

Заглянул священник, увидел двух беседующих женщин и снова убрался. Теддан подвинулась к стене.

– Тебе предстоит выяснить, в чем заключалась зловещая тайна Осая, – сказала она. – Что поможет, так это то, что все тебя будут бояться.

– Меня?

– А то как же. Ты – дочь князя. Когда он умрет – годы спустя, дряхлым и во сне, – проговорила Теддан, складывая пальцы в отваживающий беду знак. – Но когда-нибудь это случится, и ты станешь Китамаром. Стоит этим воспользоваться. Я бы переговорила с историком. Как там ее, Мика Элл?

– Она-то при чем?

– Она историк. Осай умер. Если она не проявляет интереса к ушедшим, то выбрала себе странное занятие. А еще… Осай состоял в Братстве Дарис, правильно?

– Состоял.

– А это – Андамака Чаалат. Она там верховная жрица. Ее тебе тоже надо окучить.

– А Кинт? – спросила Элейна. – С ним мне тоже переговорить?

– Я бы не стала. Если в твоем новом доме сгущается что-то мрачное и опасное, он замешан в этом наверняка. Человек, у которого ключи ко всему. Да! Все ключи у него. Тебе надо запирать на засов свою спальню. Изнутри. Безопасности ради.

Элейна захотела фыркнуть и объявить кузине, что она переигрывает, но не смогла вымолвить это вслух.

– Посмотрим, на что меня хватит.

– И веди себя осторожно, – напутствовала Теддан. – Я взаперти тут в обители. Не сумею с мечом в руке прийти на выручку в последнюю минуту.

– Я не прошу. Но благодарна за твое желание.

– Ты меня заинтриговала. Чудесно, чудесно. Ты поспешишь разузнать все, что можно, а потом вернешься со сведениями ко мне. Я буду твоим секретным дневничком. Но только… – Теддан взяла ее под руку.

– Ты про что? – произнесла Элейна.

– Да про все это. Так оно на самом деле и есть или все крутится вокруг паренька?

– Паренька?

– Твоего тайного купеческого любовника по имени Гартен.

– Гаррет. Гаррет Лефт.

– Его.

Элейна ткнула в коленку Теддан, точно воспитывала нашкодившего щенка.

– Его я больше не видела. Это, что сейчас происходит, куда важнее, чем… то.

– О том же и я. Не думай, не осуждаю. Но иногда, когда у нас на сердце тоска, мы тянемся к ненастоящему, чтобы отвлечься. Когда на Линнею перестал обращать внимание Морсон, она на месяц убедила себя, что ее посещает потусторонний дух, но все мы знали, что это лишь опустело пространство, которое раньше занимал другой человек.

– Ты сама сказала, что Осай забавы ради пытал юных девушек.

– Сочинила. Мне ску-ушно. Я хочу, чтобы произошло нечто потрясное, но не настолько, чтоб тебя ранить. Он ведь тебе снился, скажи? – вопросила Теддан, а когда Элейна замешкалась, сжала ее ладони. – Ты по нему сохнешь.

– Он – приятное воспоминание, – сказала Элейна. – Очень приятное. Но воспоминание, и только.

– Сама знаешь, я была в твоей шкуре. И не раз. Для меня это привычней домашнего обихода. Поначалу все расцветает теплом и красками, целый мир становится лучше – но вскоре тускнеет. Ты понимаешь, о чем я. А потом появляется желание вернуть это чувство назад. Восполнить его, порой подхватив взамен что первое подвернется.

– С ним мне не обрести ничего лучше того, что уже имею. Он это понял. Мы поняли оба. Я не выдумываю ничего из-за Гаррета.

Свет мигнул, дверной проем заслонила чья-то фигура. Настойчивый шепот: «Тедди, нам пора назад. Срочно». Элейна обернулась через плечо. Приходской жрец Харал Моун был широколицым рыхлым человеком. Досада в его глазах вызвала у Элейны сочувствие. Она любила Теддан, но не завидовала никому увлеченному кузиной до безумия. Теддан нехотя поднялась, Элейна тоже встала. Прощальное объятие было коротким, но зато более крепким.

– Я знаю, дело серьезное, – сказала Теддан. – Вижу, как ты напугана. Не серчай за мои расспросы.

– Я никогда на тебя долго не злилась, – сказала Элейна; на этом родственница была такова, с ней и якобы одаренный священник.

Элейна вновь уселась на молитвенный коврик, подождать, пока Теддан не удалится на безопасное расстояние, чтобы их не увидели вместе на улице. Как ни странно, разум ее прояснился. Да, во дворце было что-то не так. Но Теддан верно заметила – она была княжной, а в будущем станет княгиней. Есть люди, с которыми можно поговорить, вопросы, которые можно задать. И, вполне вероятно, если действовать осмотрительно, самой побывать в личном кабинете Осая. Когда она вернется во дворец, то начнет собственное расследование.

Со стены на нее смотрели нарисованные боги – стилизованные, абстрактные, нечеловеческие лица. Она почувствовала укол вины за то, что оскверняет их храм своим мошенничеством. Когда снова выглянул священник, она поманила его подойти.

– Моя… госпожа моя, – выдавил он. – Это… это столь высокая честь.

– Для меня честь не меньше. Прошу, вы позволите мне оставить пожертвование? Из глубокого почтения. – Она кивнула на фреску.

Святоша согнулся едва не пополам, принимая серебреники из ее кошелька, и пообещал поминать ее имя в заздравных молебнах. Стоило ли надеяться, что богов задобрить так же легко?

У входных дверей она повернулась, думая с порога поклониться богам еще разок, напоследок. Пустяковый жест почитания, однако сам обычай был неплохим.

Память сыграла шутку или рассеянность, но женское изображение – Владычицы Эр с темным нимбом, – кажется, изменилось. Тень самой Элейны и переливы света на стенах создали ложное впечатление движения, и ошибочно помнилось, что рука богини была вытянута вдоль тела, хотя вот же она – приподнята, ладонь развернута к коврику, будто в прощании.

Или, наоборот, в приветствии.

17

Начать стоит с того, что Финрар вовсе не был обязан здесь оказаться. Его заданием было доставить сахар из Карама, выше по реке, до семейных владений чуть севернее Эверенхома. После чего полагалось поменяться с Виврин и забрать из Китамара на юг последний летний груз – меха, железный скарб и оружие. Только Виврин опять забеременела, и вопреки его веским примерам того, как на реке родилось множество прекрасных людей, бабушка сказала «нет». Она сказала, что река голодна и никакой новорожденный не выйдет там без помех. Явная придирка, потому что родной отец Финрара сделал свой первый вдох на плоскодонке возле Имайи. Но несмотря на все это, Виврин не повезла сахар дальше на север, значит, понадобилась замена. Финрар ею и стал.

Северная река – не его участок пути. Он не знал ее так хорошо, как на юге. Не любил. Но подал лодку к буксирной линии, а погонщики быков подцепили ее к своим зверюгам, и Финрар начал вторую половину своего долгого путешествия. Когда он вернется, надо будет все равно везти груз на юг, да еще придется выплачивать неустойку за опоздание, спасибо Виврин с Бабулей.

Когда они достигли Китамара, он понадеялся пришвартоваться у южных пирсов, за городской стеной, но портовый смотритель сказал «нет». Сахар предназначался в Речной Порт, поэтому ему пришлось плыть под мостами, лавировать в толчее лодок, занимать место в очереди и ждать.

Вот он вместе со своей маленькой командой и ждал, держась севернее третьего моста, тогда как Кахон пытался смыть их назад до Карама, а три дюжины лодок вокруг ползли на буксирах дальше на север либо плавно скользили на юг. Ялики распорядителя сновали между судов, человек в цветах Китамара выкрикивал приказы и тыкал пальцем на разные участки береговой линии. Над водой отчетливо слышался громкий скрип портовых кранов. Финрар, как пес в конуре, мерил палубу – три шага в одну сторону, три в другую. Громадное поселение на утесе, прозванное здешними Старыми Воротами, свысока глазело на лодку. Лодочнику не хотелось ни в пивную, ни к девушкам. Он жаждал лишь завершить наконец доставку и покинуть Китамар.

Один из яликов направился к нему, и Финрар подошел к борту. Стражник был крепко сложен, носил бороду с птичье гнездо и синий плащ.

– Чего перевозишь? – пролаял мужчина среди стоящего гвалта и шума воды.

– Это для Дома Лефт! – проорал в ответ Финрар.

Мужчина показал на бочки, выстроенные на палубе:

– Что там? Чего везете?

– Сахар.

Бородач помотал головой и повернул назад.

– Эй! – окрикнул Финрар. – Куда нам идти-то?

Мужчина не ответил, торопясь добраться до новой лодки из ожидающих на реке. Финрар опять принялся мерить настил, быстро, сердито, но все теми же тремя шагами. Минуты утекли очередным часом. Сзади подошел Уссман.

– С такой скоростью мы простоим тут целую ночь.

– На весла.

Уссман расширил глаза.

– Погребем вверх по реке?

– Нет, – сказал Финрар, указывая на каменный надолб там, где река встречалась с мостом. – Просто пришвартуемся к набережной. Я собираюсь прогуляться до смотрителя, плюхнуться задницей на его стол и сидеть, пока мы не отчалим с этой чертовой карусели.

– Ты говоришь, мы делаем, – пожал плечами Уссман.

Через пять минут они выпутались из лодочного скопления. На первый взгляд, все шло нормально. Путь к причалу был ясен, несмотря на суету на воде, дорогу к портовому смотрителю наверняка нетрудно будет найти, и хоть какое движение, само по себе, пусть немного, но приглушало досаду.

Огибая очередную баржу-лесовоз, он увидел еще одну лодку – плоскодонку, до того загруженную, что вода грозила захлестнуть палубу. Оба судна стремились к одной и той же расчищенной полоске воды. Друг другу навстречу.

– Эй! Ты! Отворачивай! – закричал и замахал Финрар. – Отворачивай!

Лодка дала крен – Уссман тоже заметил угрозу. Тетка на встречной палубе с красным от злости лицом заорала на него, отмахиваясь, точно от мухи, которую можно шугануть и прогнать.

– Я поворачиваю! – выкрикнул Финрар. – Ты тоже давай!

Он оглянулся туда, где кучка людей остановилась поглазеть на мосту. Головы – как у птиц на ветке, все повернуты в одну сторону.

– Уссман!

– Вижу.

На чужой лодке показались двое мужиков, они вынесли шесты. Суда сближались, все ближе и ближе, и мужики выставили шесты, оттолкнуть Финрара, если удастся. Он надеялся, что им удастся.

– Откуда ты ваще такой? – орала женщина. – Куда лезешь?

– Сама сделай хоть что-нибудь! – гаркнул он.

Шесты коснулись обшивки его лодки, и мужики уперлись покрепче. Их толкало назад по палубе, но держались речники стойко. Столкновения не предотвратили, однако сильно замедлили. Обе лодки неотвратимо сходились вместе, вот уже сблизились так, что Финрар мог разглядеть родинки на шее визгливой бабы. Удар проявился низким скрежетом, будто великан гнул и выворачивал дерево. Финрар пошатнулся, а увеличившаяся толпа на мосту одобрительно загалдела.

Его лодка, отскочив, восстановила направление, а вторая под углом отвалила к мосту, на юг – с другой женщиной у борта, поднявшей руки в непристойном жесте.

– Да пошло бы оно все… – проговорил лодочник. И уже громче: – Давай к тому причалу.

– Сильно досталось? – спросил Уссман.

– Не пойму. Наверно, не очень. – И Финрар уповал на это почти до самого берега.

Хлопок под ногами он почувствовал быстрей, чем услышал. Сердце ухнуло на дно.

– У нас беда! – крикнул он, но все было уже очевидно.

Вода взметнулась на палубу, словно река поднялась, чтобы их проглотить. Моментом плескало уже по лодыжки. Речной холод здорово кусался.

– Этот причал маловат, – высказался Уссман. – Если не встанем на сушу, потеряем груз. Вверх мы проходили через одно место, я помню там песчаную косу.

– Ты нас на мель посадишь!

– Лучше так, чем потонуть.

Финрар заозирался, проглядывая поверхность воды в пределах видимости. В поисках чуда.

– Тогда поворачивай.

Лодка дала крен и мелко встряхнулась. Вода дошла Финрару до колен, и надежда на то, что они дотянут до безопасной высадки, развеялась. К ним устремились два портовых ялика, весла резво взбивали воду. Финрар стоял на носу тонущей лодки, пытаясь придумать, как он объяснит бабушке, что случилось, и отчаяние захлестывало его, словно волны.

Добрых полчаса течение оставалось спокойным.

У Гаррета ломило мышцы, но уже меньше. Он измотался, но уже не так. С ним в пивной сидели Канниш, и Маур, и еще многие. Хеллат Кассен, Фриджан Рид и Старый Кабан – все матерые стражники. Эббит, который был синим плащом, но словил топором в стопу и нынче заправлял этим заведением. Еще дюжина прочих – внутри и снаружи пивной. Мужчины и несколько женщин, положившие свою жизнь на то, чтобы Китамар функционировал так, как ему полагалось.

Главный зал был широк и приземист, а в комнатах наверху жило семейство, что обеспечивало приток хлеба и пива с дешевыми, жгуче перченными колбасками. Открытые ставни смотрели на угол тонувшей в синеве и золоте сумерек улицы, а если бриз и нес скорее холод, чем свежесть, ему было все равно не пробиться сквозь хлевную теплоту скученных тел на скамьях и жар закопченных ламп. Сторожевой пес – бойцовый, с широкой башкой и бугристой холкой – бродил среди толкучки, принимая почесывания между криво обрезанных ушей и склабясь.

– И я такой говорю: отворяй двери именем князя, или я твое очко отворю именем стражи, – сказал Берен, тот самый, что незадолго до этого изукрашивал синяками Гаррету ребра. – И готовлюсь принять жаждущего крови мудака два на два. Опосля всех воплей и криков я рассчитывал, что щас выскочит громила-полумедведь, никак не меньше, смекаешь? И вот открывается дверь, а там девчонка-недомерок. Не толще, вон, ноги Гаррета.

Остальные с ухмылками поглядели на Гаррета.

– Оказалось, они с ее парнем разнообразили интимные наслаждения, вот только жена его об этом не знала. И девка ждала, чтобы он успел свалить через черный ход.

Хеллат Кассен поднял могучую руку.

– Куда я, собственно, и заглянул. Долбачина попался, пока натягивал сапоги.

– Почем им обошелся штраф? – спросил Гаррет.

Хеллат пожал плечами.

– Какую цену взять за любовь? Я предупредил его в следующий раз не пугать соседей.

Все засмеялись, и повар вынес очередное блюдо с хлебом, повидлом и луком. Разговоры велись здесь в определенном ритме. Кто-нибудь заводил рассказ, и прочие беседы стихали, а послушав до конца, их подхватывали снова. Гаррет и раньше слыхал эти байки от Марсена, только переработанные, с дядей Канниша в главной роли. И подозревал, что если задержится в страже надолго, то однажды начнет рассказывать их и сам. Возможно, даже будет верить, что действительно принимал в них участие.

Сторожевой пес привалился к потухшему очагу и начал вылизываться с непристойным упоением. Маур поднял руку, заказывая новое пиво. По Гаррету обширно разливалось приятное тепло от компании старых друзей, а с ними и новых. Временами он тосковал по семье и дому, но временами и нет. И определить, какое из этих двух его «я» ближе к истинному, не удавалось.

А были еще времена, когда он размышлял, не попроситься ли ему перевестись на Камнерядье. И представлял, как прохаживается среди неизвестных мужчин и женщин, узнает новые улицы, площади, переулки. И, может быть, ненароком, во всем этом чуждом и не своем, находит ту знакомую кривоватую улыбку.

– Надвигается что-то серьезное, – сказал Канниш. – Капитан встречался с начальниками других казарм.

– Может, они обговаривали довольствие, – возразил Маур. – Или искали способы еще больше экономить на нашей еде.

– Не думаю, – сказал Канниш, пододвигаясь так, чтобы его слова достигли Гаррета с Мауром, а далее утонули в общем гомоне. – По-моему, он готовится нахлобучить Тетку Шипиху.

Маур аж протрезвел.

– Такая ноша не всем по плечу.

– И я слыхал, что в грязных приемчиках теткины негодяи поднаторели, нам не чета, – сказал Канниш. – Если капитан позовет добровольцев на какое-нибудь…

Канниш заговорщицки пошевелил бровями, но Гаррет все же не понял его идеи – должны ли они втроем воспользоваться шансом или уйти в сторонку? Открылась уличная дверь, и походкой вразвалку вошел дядя Роббсон, выпячивая грудь, будто нарывался на драку. Даже такой новичок, как Гаррет, заметил неброскую реакцию остальных. Быстрый обмен взглядами, ухмылка, отказ от теплых приветствий вошедшего с улицы. Гаррета смутила странная смесь стыда при появлении дяди и покровительственной ответственности за родственника. Он только вставал на ноги, когда дядя Роббсон, углядев, бросился к нему.

Берен зацепил Гаррета, будто мимоходом, направляясь по своим делам, и шепнул: «Скажи словечко, если надо надрать ему зад, пока он не разошелся».

– Малыш! – гаркнул Роббсон своим обычным лающим голосом, но Гаррет воспринимал его ушами других стражников и уловил изрядную оскорбительную долю.

– Дядя, – легкой ноткой отозвался Гаррет.

– Нам надо поговорить.

Гаррет вытащил кошелек, нагреб монет с лихвой на оплату выпитого и съеденного и сыпанул Мауру.

– Отдашь за меня, ладно?

– Добро, – ответил Маур.

Гаррет кивнул на дверь и резко двинулся к выходу, отставшему дяде пришлось поспешать.

На улицы Новорядья сошли сумерки. Ближние проезды сделались единой темно-синей тенью. Дворцовый Холм на западе пока только терял свою красно-золотую окраску, тускнея до серого. Гаррет замедлил шаг и прогулочной походкой побрел рядом с догнавшим его Роббсоном.

– Ты должен вернуться, – начал тот. – Твой мятеж мне понятен. И, скажу искренне, за это я тебя уважаю. Я уже не один десяток лет не видывал, чтобы твой отец от кого-то так хватил по зубам, и это свидетельствует о тебе лучшим образом. Ты настоял на своем. А теперь ты нужен семье.

– Это не мятеж. Я сделал выбор. Принес присягу.

– Есть сотня способов выйти из стражи, стоит только захотеть. Мы восполним капитану потерю. – С дюжину шагов они прошли молча. – Слыхал про сахар?

– Слышал, что потонула лодка. Наша была?

– Наша.

Между прошлым шагом и следующим у Гаррета сместился мысленный взор. Он как будто стоял в конторе отца и перед ним были разложены учетные книги. Гаррет синий плащ сделался опять купеческим сыном, по крайней мере на эту минуту.

– А мы не можем закупиться у других, чтобы добрать недостачу? У Винанта и у Гастара есть договоры с Имайей.

– Мы предложили обоим отгрузить нам излишки в каких угодно количествах. Но даже если наберем достаточно сахара, чтобы избежать неустоек по контрактам, торговать придется в убыток. Прежде план твоей матери был нашей самой перспективной надеждой. А теперь остался единственной. Вот почему ты должен вернуться домой.

Мальчишка лет восьми, не больше, выбежал справа из переулка. Сгустившаяся ночь обесцвечивала его, выкрасив во все серое. Его выкрики резко оборвались, когда он увидел Гаррета, и попятился прочь с глазами, полными одновременно уважения и страха. Дальше по дороге у открытой пекарни стояла женщина, распродавая со скидкой остаток сегодняшних хлебов. С ней перешучивались полдюжины мозолистых мужиков в замызганных куртках. Крестьяне, пришедшие в город с урожаем, устраивали себе маленький праздник. Гаррету захотелось, чтобы они попытались удрать с ее хлебом или деньгами – просто чтобы дать повод оборвать это тягостное мгновение.

– Мне надо над этим подумать.

– Не о чем думать, – произнес Роббсон. – Генна надеется всей душой, что мы вытянем китамарскую часть сделки. Она слишком многое сделала, слишком многим пожертвовала, чтобы нам не приложить какие ни есть наши чертовы силы, лишь бы только оно заработало.

– Я сказал, что подумаю, – сказал Гаррет.

– Ладно. Переспи с этой думкой. А потом по собственной, едрить, доброй воле поспеши назад и женись на девушке. Потому как если не женишься, мы потеряем ее доверие. А с утратой доверия зимний караван пойдет прахом. А если зимний караван пойдет прахом, то у тебя больше не будет дома и спешить назад будет некуда.

18

Подобно Зеленой Горке и Китамару вообще, дворец гудел приготовлениями к фестивалю жатвы. Годами ранее вовлеченность в эту суету не обошла бы Элейну. Особенно в детстве, когда отец устраивал торжество уже из самих приготовлений. Надо было заказывать костюмы, принимать решения, какую еду и вино выносить гостям, обходящим родовые особняки и братства, подыскивать танцоров, художников и поэтов. Жатва была временем признательности за пищу, благодаря которой город переживет очередную зиму, очередную весну. А также временем похвальбы – сколько снеди твоя семья способна раздать и какое чудесное представление сумеет поставить. Когда Элейне было лет восемь, она решила – лишь боги ведают почему, – что им необходим настоящий дракон. Отец нанял ваятеля из Коптильни отлить каркас из железных ребер на сцепке, в двадцать пять футов от носа до хвоста, и труппу танцоров – посадить внутрь. На спину громадного чудища специально для дочери приладили металлическую сидушку, и она скакала на драконе взад-вперед по улицам Зеленой Горки, пока не пресытилась весельем.

В этом году, первом его правления, отец строил повозку – непомерной величины. Видом она должна быть подобна гордому паруснику, и верховные жрецы братств поплывут на ней через город. Четверо суток, пока собирали эту громаду, на дворе у конюшен трудились плотники, сгружались штабеля древесины и бочки с краской. Гигантские колеса насаживали на оси из цельных стволов, окованных металлом, и до Элейны пару раз доносились споры о том, какой маршрут должна избрать великая колесница, дабы на поворотах не застревать между домов и деревьев.

Если бы слово «дом» по-прежнему означало поместье а Саль, то кто-нибудь из своих обязательно бы подметил, насколько нынче мал ее предпраздничный вклад. Но домом теперь стал дворец, поэтому прошлое обнулилось. Ничто в ее поведении не показалось бы странным, поскольку ничего привычного еще не сложилось. Она могла сделаться любой вариацией себя, и никто бы не заподозрил неладного, за исключеньем, возможно, отца, но тот был слишком погружен в заботы, чтобы это заметить.

Вот так она оказалась вольна поступать на свое усмотрение.

Халев Карсен сидел в одной из библиотек, перед ним на подставке был открыт древний том. Когда Элейна вошла, Карсен поднял глаза – угрюмясь, пока не увидел, кто это. И чуть не расцвел с облегчением.

– Доброе утро, – произнес он.

Подход к Карсену она продумывала заранее. На ее памяти Халев всегда был ближайшим отцовским товарищем: вместе с ними обедал и ночевал в их усадьбе, когда нездоровье собственного отца гнало его из дому. Старый Карсен уже пять лет посейчас блуждал в сумрачных грезах и наваждениях. Худшими из вечеров она слышала, с какой заботой отец пытался утешить друга. Тот сблизился с их семьей, как родной.

Привлеченный молчанием Элейны, Халев оглядел ее.

– Что вы там обнаружили? – спросила она.

Халев опустил голову и отвернулся от книги. Длинный орлиный нос придавал ему сходство с некой унылой птицей. Он не стал садиться, но отошел и оперся о стену.

– Мы обнаружили лишь книги Осая. Дневники. Заметки. Наблюдения и придворную переписку. Его, и Ариса перед ним, и Даоса перед этим, и так, насколько могу судить, до самого основания города.

Элейна молчала, сложив ладони.

– Нашлись кое-какие вещи, в которых содержалось… вам вовсе незачем о том волноваться.

– Там было что-то плохое?

– Некоторые вещи, связанные с Осаем, и книги, довольно странные книги.

– В каком смысле?

– Мы не раскрыли их смысл. Пока, – сказал он. – Сожалею, что он приходил к вам. Должно быть, вас это серьезно обеспокоило.

– Беспокоило б куда меньше, расскажи вы мне об этом.

Халев развел руками, выражая безысходность.

– Если б я знал, непременно. Я не постиг предмет наших поисков, но мы ведем их. А когда выясним, что все это значит, то первой расскажем вам. До тех пор пусть оно вам не докучает. Возможно, все это шум из ничего. Даже скорее всего. А если за ним что-то кроется, мы справимся, не переживайте.

– Над отцом нависла угроза? – спросила Элейна. – Надо мной?

– Все, кто писал те заметки, покойники, – сказал он с окончательностью, подразумевавшей завершение разговора.

– Престол китамарского князя меняет людей, – сказала Мика Элл. – Так было всегда.

– Стало быть, вы знали моего двоюродного дедушку?

– На мой взгляд, никто хорошо не знал князя Осая, но уделять ему внимание было моей обязанностью. Я наблюдала за его действиями и видела их яснее прочих, тех, кто не был ему лично близок. Но его сердце? Сердце есть сердце. Что с ним поделать?

Покои придворного историка размещались возле северного края дворца, почти у древней стены, что однажды не позволила инлисским налетчикам нахлынуть в крепостцу на верхушке здешнего холма. Эта женщина сама могла быть тому ровесницей. Кожа ее приобрела бумажную дряблость глубокой старости, и лишь глаза горели живо и ярко. Элейна еще ни разу не сидела с ней рядом, а сейчас вдруг поняла, что летописица нравится ей поболе многих придворных.

– У него было много любовниц? – задала Элейна вопрос. – Я знаю, он был женат, но в браке бездетен.

– А иначе вас бы тут не было. Жили бы в своем старом поместье и не стояли в очереди на правление собственным городом, – проговорила летописица, подливая чаю им в чашки. – Боюсь, в любви Осай не ведал удачи. Женился на Ульке а Джименталь, двенадцать лет вместе. У бедняжки регулы приходили чаще восхода солнца. Когда она скончалась, князь намеревался жениться на Каррин Фосс – скандальненько, она ведь не великого рода, – но и это обернулось ничем. А как насчет вашего отца? Есть ли причина, по которой он не женится вновь?

Элейна откинулась в кресле.

– Хм, – сказала она.

– У него, как будущего князя, обязаны были быть свои интересы. Женщины, ищущие выгодного союза, даже если их сердца не бились в едином порыве. – Летописица отпила чаю. – Мужчины по-особому ведут себя с теми, кого с ними связывают сексуальные узы, и от них ничем подобным не веяло. А по вам?

Элейна почувствовала прилив румянца и рассмеялась, чтоб его скрыть.

– По мне тоже. Но я и не рассматривала всерьез этот вопрос.

– А сами? Вы давно уже в возрасте замужества, и сейчас ваше положение точь-в-точь как тогда у отца. Вы ведь с кем-то встречались, верно?

– Я… да, наверное.

Довольная, дама-историк шире приоткрыла глаза. Улыбнулась, лучась одобрением и поддержкой. В мысли вторглось, как стоял Гаррет Лефт, глядя в окно на город, и как она раздевалась за его спиной. Элейна отогнала воспоминание.

– Хотела сказать, что при дворе нет недостатка в мужчинах, готовых составить партию, – пояснила, пожалуй чересчур торопливо, Элейна.

– И тем оно рано иль поздно и кончится. Но основные династические линии уже туго сплелись между собой. Если какая-нибудь Рейос или а Джименталь не выкроит часочек с дворецким или портным, великие семейства будут как те породистые кони, которых близкородственно доскрещивали до хрупких ног и расшатанных суставов.

Элейна поймала себя на том, что долго потягивает чай ради повода не заговаривать. Летописица тоже ушла в свои мысли, и некоторое время обе молчали.

– Вот почему я влюблена в свой труд, – наконец произнесла Мика Элл. – История – она же все! Производство зерна и реформы – точнее, отсутствие реформ – придают облик нашему городу и жизням его горожан. Так же, как громкие заявления и постановки на политических подмостках. Но у событий есть и подспудная, более человеческая сторона, согласны? Судьба целого рода может измениться, когда кто-то с кем-то ляжет в постель. Ревность разжигает и большую войну, и малую склоку. И правит бал случай. Абелин Рейос был непревзойденным искусником, такого еще не видел двор. В двадцать лет он подавился косточкой. Устройства, которые он мог бы изобрести, останься жить, изменили бы само естество нашего города, но увы.

– Я и не слышала о нем, – сказала Элейна.

– Его время никак не соприкоснулось бы с вашим. Он жил как раз передо мной, а мои годы уходят изрядно вдаль. Но вы интересовались двоюродным дедом? Кто были его любовницы?

– Я лишь… Здесь, во дворце, я начала полагать, что недостаточно хорошо его знала.

– Осай был обворожительным мужчиной. Таким смешным в юные годы. Однажды он написал пьесу, и ее поставили при университете в Притечье. Он даже сам сыграл роль, под личиной. Айрис потом бесился в ярости. Но пришел день, и Осай сел на престол, а та его часть характера… Вскоре после его вокняжения они с братом – вашим дедушкой – размолвились. И теперь, думая об этом, я вспоминаю слух о том, что Осай перед смертью Айриса крутил с кем-то тайную любовь и точно так же вскоре размолвился. – После этих слов взор Мики Элл изменился. Улыбка увяла в нечто вроде мрачной гримасы. – Но вот настали новые дни, а ваш отец по-прежнему близок с мальчишкой Старого Карсена.

– Они все время были близки, – сказала Элейна. – Знали друг друга целую вечность.

– Странная штука эта вечность. Знаете, я считаю, история похожа на… поединок. Своего рода схватку. У вас есть клинок, у того парня свой, но, по сути, дело-то не в мечах? Дело в образе действий. Неизменных навыках. Как он, к примеру, перед ударом всякий раз отклоняется влево. Или как после выпада прикрывает глаза. Все, что делаю я, то есть мы – я ведь ни в коем случае не единственная ученица исторической науки, – фехтуем в паре с этим миром. Разглядываем последовательности и пытаемся понять, что они значат. – Она улыбнулась. – И когда образ действий резко меняется, это всегда интересно.

– Полагаю, согласна.

– Есть вещи, подвластные нам, а есть те, с которыми приходится мириться всю жизнь. Тем интереснее разобраться, какие из них какие.

По Элейне пробежал внезапный озноб, не имевший ничего обшего с температурой в комнате.

Элейна не осознавала, насколько дворец стал ее подавлять, пока не шагнула за его территорию. Идти пешком от расположения дворца до Братства Дарис было вовсе не долго. Строгости этикета требовали, чтобы она избавила встречных на улице от поклонов, взяв ручную коляску или паланкин. Она же шагала в плаще с достаточно глухим капюшоном, и любой попавшийся прохожий мог честно притвориться, будто ее не узнал.

Улицы были полны. Все в Китамаре красочно вырядилось ко дню урожая. Не только Дворцовый Холм с Зеленой Горкой, но и Камнерядье с Коптильней, Речной Порт, Новорядье и Притечье. Большинство декораций, что ехали на возах и водружались на стены зданий – тканые и кожаные полотнища, гирлянды из шелковых, а то и настоящих роз, подвесные площадки, где певцам, как небесным соловушкам, сидеть три долгие ночи, – предназначались Зеленой Горке. А повозки с флагами и цветными фонариками катились от дворца к реке и дальше – на тот берег, Камнерядье с Коптильней, либо к северному мосту в Речной Порт. Катились, катились, катились – как будто над Дворцовым Холмом опрокинули кубок с вином и повсюду текло нынче красное.

Братство Дарис владело одним из трех крупнейших поместий. И хотя дедушка перевел родовые обряды под сень Братства Кловас, Элейна дюжины раз гостила у Дарис на званых сборах. В основном на пирах, но также нескольких духовных действах, которые братство устраивало на радость детям. Она до сих пор помнила охоту на золотые желуди в этом же дворике, где сейчас они сидели с двоюродной сестрой Андомакой.

Андомака Чаалат была поразительно бледной дамой и всегда казалась стоящей немного в сторонке от мирской суеты, словно мамаша, что наблюдает за возней несмышленышей в детской. Позволяет озорничать, забавляется этим сама, но в то же время озабочена своими взрослыми мыслями и вряд ли ими поделится.

Они сидели под широким тканым праздничным навесом, натянутым между кольцами на стене и железным помостом. Растяжка закрывала солнце обеим, а если в тени и витал холодок, то была небольшая плата за столь уютное общение. Под конец было непросто склонить беседу к покойному князю и его загадочным изысканиям. Но Элейна все равно подняла эту тему.

– Теперь, поселившись во дворце, – начала она, – я стала считать, что плоховато знала князя Осая, а должна бы. Знаете, каково там? Такое чувство, будто там он везде и во всем.

– Вам не по себе, словно незваной пришелице в чужой дом, – кивая, подхватила Андомака. – Будто вам там не место.

– Глупо ведь, правда?

Адномака улыбнулась, отчасти мечтательно.

– Вы чувствуете, что вы чувствуете. Никто не осудит ваше сердце, за исключением вас. А также, предположим, богов.

– Я разговаривала с Микой Элл. Придворной летописицей. По ее словам, княжение резко меняет людей.

– В самом деле? Что ж, она очень проницательная женщина. Полагаю, так оно и должно быть, разве нет? Город подобен телу, и все мы его части. Если, проснувшись с утра, палец руки поймет, что он на ноге, то неудивительно, что почувствует себя странно.

– Вы хорошо знали Осая?

– Да, – ответила Андомака. – Надеюсь, знаю по-прежнему.

– Был ли он счастлив?

– Хм, – пробормотала, обратившись внутрь себя, Андомака. А через минуту покачала головой. – Я задумалась вот о чем. Моя родственница, дочь князя, в будущем княгиня сама, приходит посидеть со мной и спрашивает, был ли старый князь счастлив. Правитель бывший, правитель нынешний и правитель грядуший. И с ними я, которой также грозил бы дворец, если бы вы оступились.

– Да-да?

– И я задумалась, что бы это означало, пригрезься мне в снах.

Пролетела птичка, комок бурых перьев – взвился и канул в небе. Из верхнего окна на них поглядел мужчина. Начальник стражи Андомаки. Тот, обгорелый. Он отступил назад в комнату, точно рыба, скользнувшая в мутную глубь пруда.

– По-моему, это значило бы, что я боюсь, – проговорила Андомака, и ее внимание вернулось к Элейне. – Вы чем-то напуганы?

Элейна попробовала улыбнуться, попробовала засмеяться, но ей не хватило сил. Поэтому она придвинулась ближе, сомкнула ладони. На глаза наползли слезы, и бледная родственница положила руку ей на плечо.

– Получается, да, – произнесла Андомака. – Дело в вашем отце? С ним что-то случилось?

С резким смешком Элейна откашлялась. Ради этого она сюда и пришла, но сейчас над ее сердцем довлели не Осай, не странные книги и не отцовская обеспокоенность. Вокруг пели птицы, как жаль, что не тихие.

– Нет, кое-что случилось со мной, – сказала девушка. – Как вы справляетесь, когда вам приходит на ум, что, возможно, лучшее из того, что вам суждено, уже в прошлом?

– Вы молоды, – сказала Андомака.

– Оттого еще хуже. Что, если за всю вашу жизнь подлинно вашей была лишь одна минута, а остальное принадлежит другим? Вы обязаны думать о них и быть такой, как положено. А после? – Элейна улыбнулась, и с ее века соскользнула предательская слезинка. – Когда эта минута прошла? Как долго можно прожить воспоминанием?

«Оно дает тебе все на свете, потому что обходится тебе ценою всего, – пришло ей на ум. – Не жди от него любви, не жди справедливости».

Андомака свела свои почти невидимые брови и мягко коснулась головой лба Элейны. Теплее объятий. Только стыд от того, что она уже и так плачет, помог Элейне сдерживаться и не хлюпать носом. Столь горестная тоска оказалась для нее потрясением. Она-то думала, будто счастлива. И верно, была. Вот только ничего не гложет больней, чем ушедшая радость.

Андомака сделала глубокий, медленный вдох, затем еще. Элейна подхватила намек, задышав в такт дыханию женщины. В себя, затем задержка на пике вдоха, высвобождение и снова пауза, когда внутри ничего. После нескольких повторов она осознала, что понемногу успокаивается.

– Молодость ужасна, – сказала Андомака. – В иные дни быть молодым – это как сбрасывать кожу. Даже сам воздух болезненно жалит.

Элейна вытерла слезы рукавом платья.

– Со временем становится легче?

– Иногда. Некоторым людям. Иногда обстоятельства складываются сами собой. Но я удивлюсь, коли женщина ваших лет станет женщиной лет моих и избежит на этом пути мгновений искренней радости.

– Кажется, мне пока только хуже.

Андомака вздохнула:

– Если бы вы нашли выход, то перестали б отчаиваться. Когда впереди просвет, то какой бы сильной ни была боль, ей не сломить нас, не так ли?

– Простите. Я, наверно, несу глупости.

– Нет, – сказала бледнолицая женщина. – Вовсе нет. Отчаяние, и радость, и становление той, которой предстоит быть. Это серьезный труд. Я польщена тем, что вы обратились ко мне. Знайте, я здесь, когда и что бы вам ни понадобилось.

– Спасибо, – сказала Элейна. И потом, уже тише: – Спасибо.

19

Когда подоспело время, Гаррета не спросили, согласен ли он вызваться добровольцем. Никого из новеньких не спросили.

За два дня до фестиваля жатвы Гаррет готовился выйти в очередной патруль. Каждый новый день заметно укорачивался, и ночами по-особому холодало – такого не ощущалось с весны. Это была первая смена, когда Гаррет не охранял привратный пункт сборов и не взымал подати на мосту, а заступал на дежурство со Старым Вепрем и дядей Канниша Марсеном. Маур уже предупредил друга, что тому стоит ждать подколов и издевательств от служивых, поэтому сперва Гаррет подумал, что Геллат над ним смеется.

– Твой обход отменили, – сказал ему Геллат.

– Само собой, – согласился Гаррет, продолжая зашнуровывать сапоги.

– Нет, серьезно. Сегодня ты здесь на весь день. И капитан ждет тебя на строевой площадке. Поживей.

Гаррет закончил с сапогами, отчасти веря, что на выходе Марсен со Старым Вепрем будут тыкать пальцами и ухохатываться над его досадой, но по двору и в самом деле расхаживал капитан. При нем было с полдюжины новобранцев, и к их собранию сбегались другие. Гаррет заметил какую-то странность, но не понимал, что к чему, пока не подошел ближе. Капитан Сенит не был в обычном синем. На блекло-соломенную сорочку он надел коричневый плащ. Когда Гаррет протолкнулся к Каннишу с Мауром, то разглядел под сорочкой тонкую кольчугу, а на бедре командира – короткие ножны.

– Итак, слушайте, – сказал капитан, когда прибыл последний новенький. – Всего, что будет сегодня, на самом деле не будет. Я разослал по мостам и воротам неполные группы. А вы дежурите здесь. Будете контролировать весь, мать его, город с этого берега реки.

У главного входа Берен со Старым Вепрем со смехом раскуривали трубку. Из ноздрей Старого Вепря выходил дымок, точно внутри его головы работала кузня. На них тоже не было синих плащей и пристегнутых блях. Гаррет переступал с ноги на ногу.

– Когда отбудем, командование примет Марсен Уэллис. Выполняйте его приказы. Если случится что-то требующее вмешательства, то бишь пожар, мятеж или нападение, мать ее, вражеской армии, – Марсен решит, кто из вас, недотеп, этим займется. Старайтесь изо всех сил. Если к моему возвращению Китамар не выгорит по самую кромку воды, значит, вы потрудились сносно.

– Что намечается? – спросил Маур от имени всех.

От ухмылки капитан Сенит даже помолодел.

– Совместная операция. Не забивайте головы, детки. Мы вернемся до заката, – сказал он и махнул рукой расходиться.

Гаррет развернулся и в растерянности поспешил в казарму.

– Вот так, – сказал Маур. – Мы сказали «берем Тетку Шипиху». Мы делаем.

– Они делают, – поправил Канниш. – А пока они в деле, мы сидим, и всего делов. И дядя Марсен тоже. Дерьмово. Это ведь он все это начал. Должен был и заканчивать.

– Заканчивать, как ты понимаешь, придется дракой в тесных кварталах с теми друзьями, кто назубок знает местность и рад валить синих плащей, – молвил Маур. – Если кому одалживал деньги, лучше стряси их назад, пока наши не ушли. Кое с кем мы больше не увидимся.

Группками по двое-трое опытные бойцы выходили на улицу. Неопытному глазу все это могло показаться обыденным. Гаррет разбирался достаточно и видел, что каждая отбывка была упорядоченной, скоординированной и подчиненной определенному замыслу, слишком ответственному, чтобы его туда посвятили. Клинки, что брали стражники, были короткими, зверовато-устрашающими – скорее тесаки, чем мечи. Намечалась работа с близкой дистанции. Он представил себя бегущим по темному подземному ходу. Почувствовал облегчение, что не ему сегодня быть там, внизу, и устыдился этого чувства.

Когда ушли последние, Марсен созвал новичков во двор, проводить учения. К тому времени наступило позднее утро, но солнце не особенно припекало, и Марсен, похоже, скорее старался придать казарме видимость будничной работы, нежели вымещать досаду на молодых стражниках. Мудрое решение. Если люди Тетки Шипихи следят за ними, то казармы будут казаться почти столь же многолюдными, как и обычно. Будет меньше причин задумываться, куда все подевались, а значит, меньше причин бить тревогу. Не хотелось размышлять о том, насколько внезапная атака подземного города отличалась бы от упрежденной Теткой Шипихой заранее.

– Гаррет Лефт! – крикнул Марсен.

Гаррет прервал упражнение и подбежал к исполняющему обязанности командира.

– Сэр?

– Кое-кто хочет с тобой переговорить. Не задерживайся, – сказал Марсен и кивнул в сторону ворот, где в ожидании стоял Вэшш.

Дайвол Сенит выступил на улицы Китамара, словно вышел на поле битвы. Трудно было не выпячивать грудь от гордости. Своих лучших людей он отправил к нанесенным на карту проходам. Без доскональных сведений, где пролегают туннели Шипихи, пришлось довольствоваться предположениями, но предположениями обоснованными. Над планом они корпели втроем с Паввисом и Лауфином. Обещалась крупнейшая из единовременных, согласованная акция всей городской стражи. К ночи Тетка Шипиха и те, кто под ней ходит, окажутся или за решеткой, или в реке – для капитана большой разницы не было.

Перекресток, где он засек Шипиху, мало изменился с того дня. Та же дверь, та же красная ткань. Но там, где раньше виднелись полупустые улицы, теперь вовсю развозили по домам вино, хлеб и фрукты ручные тележки. Трое его людей развешивали к празднику урожая цветные фонарики, пока местная дама с круглым инлисским лицом и инлисскими кудрями критиковала их деятельность. Берен и Наттан Торр прямо на булыжниках резались в кости и передавали друг другу мех с выпивкой. К ним на корточки подсела девочка со скучающим видом.

Сенит приткнулся к стенке за спиной Берена, оттуда он мог казаться зрителем игры и без помех просматривать нужную дверь.

– Эй, малявка, – позвал он, и девочка подняла взгляд. – Ты мой гонец?

Она кивнула.

– Знаешь, что делать?

– Когда вы скажете, я пойду на площадь к лавке Джеммы Кортон, и человек в красной куртке даст мне серебреник.

Сенит кивнул:

– Суть уяснила.

На каждые из таких внешне невинных дверей и ворот он поставил своих людей с приданными бегунками. По его слову гонцы ринутся сквозь город, а с прибытием одного с места будут готовы сорваться еще двое-трое. По его расчетам, даже если придется перебираться за реку, он сможет подать сигнал к штурму отсюда до западной стены Камнерядья в пределах часа. И две трети потайных точек входа стража возьмет огнем и мечом. А у оставшейся трети его воины подождут в засаде, пока крысы не начнут разбегаться. Его мучила жажда – но не воды и не выпивки.

Через силу капитан заставил себя не пялиться на проем. По другую сторону двери мерещилась Тетка Шипиха.

– Парни, – обратился он, когда Наттан Торр бросил три игральные кости, притворяясь проигравшим, – если дело кончится скверно, для меня было честью служить городу вместе с вами.

– Не кончится, – возразил Берен. – Мы вздернем гадов на их кишках, и пусть коты жрут то, что оттуда попадает.

– Оставь чуток магистратам, а то они обидятся, что мы порезвились без них, – посоветовал Наттан Торр.

На минуту Сенит ощутил всеохватную любовь к своей страже. Не только к этим двум бойцам, а вообще ко всем.

– Тебя как звать, мелкая?

Девочка уставилась на него:

– Мира.

– Ну так что, Мира? Отчего бы тебе не сбегать и не заработать себе немножко серебра?

Любым другим днем в здешнем обеденном зале пил и ел бы личный состав, подкрепляясь перед обходом или возвращаясь с дежурства. Сейчас все крючки на восточной стенке были увешаны брезентовыми накидками – патрульные надевали их в промозглые дни. Из хододного очага вычистили золу. Гаррет присел на потертую лавку, а его брат стоял, сцепляя и разжимая ладони, как всегда, когда злился. От окружающей пустоты помещение казалось огромным, а пространство, разделявшее братьев, непреодолимым.

Вэшш глубоко вдохнул, словно стоял на краю моста и набирался смелости прыгнуть. У Гаррета заныли скулы, и он только что осознал, что не стискивал зубы уже несколько дней. А то и недель. А то и с уходом из дома.

– Как домашние дела? – наконец спросил он, отчасти сжалившись над братом.

– Напряженно, – ответил Вэшш. – Сварливо. – Он неосознанно махнул правой рукой – так порой делала мать. – Твой уход спутал дела.

– Знаю, – сказал Гаррет. – За это прошу прощения.

– Дядя Роббсон передал, что с тобой разговаривал. Про баржу с сахаром.

На тренировочном дворе кто-то крикнул о начале поединков. Стук деревянных учебных мечей деранул уши.

– Было такое, – произнес Гаррет.

– Они хотят, чтоб ты вернулся, – сам себе кивнув, сказал Вэшш. – И я пришел сюда и… Ведь правда, ты же спишь в одной комнате с пятью другими мужиками. А твоего довольствия едва хватает на прокорм, а уж никак не на отдельный дом или свое дело.

– Меня устраивает, – сказал Гаррет. – Суть не в оплате.

– Я обучаю Ирит. Объясняю ей, какой в действительности Китамар, каково ей будет здесь жить. Она не та, что ты думал. На самом деле она совсем другая.

Вэшш на него не смотрел. Глаза брата перебегали с окна на очаг, еще на пол. Куда угодно, но не на Гаррета. Его рот тонко сжался, раньше так бывало, когда младшего тошнило. А Гаррет чувствовал лишь усталость.

– Да, ты прав, – сказал он, но Вэшш продолжал, не обращая внимания:

– Ирит забавная. Этого не понять, не проведя с нею какое-то время, но она знает толк в колючих шуточках. И совсем одинока. Ей столько пришлось оставить, чтобы поехать сюда, а мы ни о чем ее даже не спрашивали. Ни о чем не знали. – Вэшш опустился на лавку напротив, уперев локти в колени.

– Согласен, и тут ты прав, – сказал Гаррет. – Наверняка со временем я бы хорошенько ее узнал. И не сомневаюсь, что она – замечательный человек.

– Дома не знают, что я у тебя. Не говори им, что я приходил. Ладно?

– Я понимаю, ты хочешь меня вернуть. Своим уходом я подвел всю семью. Груз на моей совести, и, поверь, мне его не сбросить. Но есть по-настоящему я, а есть тот, кем вы меня хотели бы видеть. И эти двое между собой не стыкуются.

– Не знаю, чего хочу я, – сказал Вэшш и впервые, как пришел, посмотрел в глаза Гаррету. – Впрочем, неправда. Я гляжу на тебя и вижу, какую ты совершаешь ошибку. Нет, дай закончить. Мне ясно – ты скучаешь по друзьям, хочешь остаться кем был, когда был мальчишкой. Еще ты осаживаешь отца, чтобы он не указывал, как тебе жить. Ты поступаешь наперекор, и сейчас тебе жалеть не о чем, но через пять лет? Десять? Двадцать? Ты будешь кем-то вроде дядьки Канниша, который хвастается случившимся не с ним и строит из себя героя эпохи, хотя на самом деле простой наемник, кому повезло сесть на жалованье из наших налогов. Для тебя я хочу лучшего. Хочу, чтоб ты жил как заслуживаешь, а не этакой жизнью. Но… но если ты вернешься, не обещаю, что останусь я.

Гаррет словно ослышался или не до конца разобрал сказанное. Он понимал слова, но осмысленно сложить их вместе не мог.

– Я не выдержу смотреть на вашу с ней свадьбу, – сказал Вэшш. – Думаю, это меня убьет. Поэтому я не знаю, что делать.

Гаррет наклонился вперед, его поза так походила на позу брата, что вместе они сидели как бы по обе стороны какого-то странного зеркала.

– Ты ее любишь.

– Я ей не говорил. Никому не говорил. Но когда ты ушел, я страшно обрадовался. И устрашился того, что обрадовался. Подумал, может, это мой шанс. Тем, кто женится на ней, буду я, у нас получится с караваном, дом будет спасен, а я… я буду с ней. Потом отец и Роббсон начали строить планы, как вернуть тебя назад, и я испугался. И мне так жаль, что я не желаю твоего возвращения, ведь я очень хочу, чтобы ты жил дома! – Он не обратил внимания на побежавшую по щеке слезу. – Я рвусь на части, брат. Сражаюсь сам с собой – и с тобой тоже.

Будто ему в ответ, шум и крики с тренировочной площадки переменились. Стук деревяшки о деревяшку уступил лязгу настоящей стали. А затем свисткам, возвещавшим тревогу.

Гаррет вскочил и кинулся к двери, еще не понимая, что делает. Гул крови в ушах почти оглушал. На поясе висел короткий меч, и он обхватил ладонью навершие.

– В чем дело? – успел проговорить Вэшш.

– Будь тут, – бросил ему Гаррет.

К двери с красным полотнищем Сенит подошел первым. Он не стал задерживаться, чтобы постучаться или окликнуть, а прошагал по прямой через суетливую улицу, на ходу вытаскивая клинок, и врезал с ноги по краю двери, где должна находиться защелка. Доска раскололась под сапогом, но понадобился второй удар, чтобы дверь распахнулась. На улице еще не опомнились от странности происходящего, как он вломился внутрь, готовый к драке.

Внутреннее помещение деревянного здания когда-то претерпело пожар. Голые косяки и балки давно обуглились, крошась в пепел. Сквозь дыры в крыше падали лучи света, а пол был покрыт сором и голубиным пометом. Сенит быстро двинулся вперед, скаля зубы, с клинком наготове. Но впереди никого не оказалось.

– Ладно, – сказал он. – Где-то здесь есть ход вниз. Давайте-ка найдем его.

Он пошел дальше, следуя за отпечатками ног в пыли и дерьме. Они привели его на задворки постройки, затем вправо и пропадали из вида без определенного направления. Будто люди потолклись в этом месте, покружили, а потом повернули туда, откуда пришли.

– Вот оно, здесь, – сказал Сенит, топнув по полу и вслушавшись в отзвук удара.

Позади него Старый Кабан поддел плохо пригнанную половицу. Сенет указал, чтобы ему помогли остальные. За несколько минут они проделали новую дыру, ведущую в узкий подпол. Самым худым из них был Дауд Беллинг, он и просочился вниз, в темноту, зажав зубами кинжал. Как только он скрылся, Сенит присел у отверстия.

– Ищи потайные ступеньки или старый колодец. Как найдешь, постучи рядом в пол, и мы отыщем дорогу вниз – или проделаем сами.

Тишина длилась дольше, чем ему бы хотелось, хорошо, хоть слышался шорох и царапанье, пока Дауд лазил под полом. Когда высунулась его голова, оказалось, что стражник весь обсыпан пылью.

– Внизу ничего, капитан, – сказал он. – Одна грязь.

– Не может быть!

– Под этим домом нет никакого прохода, сэр. Открытая щель под лагами. Тут только грязь и крысиный помет.

– Расширьте эту дыру, мать вашу! Я сам найду его, – заявил Сенит. Однако внутри него уже поселился страх.

Нападавшие не набрасывались с наскока. Иначе было бы не так страшно. На площадке для упражнений и еще у конюшни они спокойно шли вперед. Числом с дюжину, может, больше. Гаррет вытащил меч. На площадке началась возня: трое стражников спешно откатывались назад – на них наседали пятеро чужаков. У конюшни обнажили клинки четверо – двое в синих плащах и двое пришлых в грубо выделанной коже. Позади казармы и с улицы дули в свистки.

Казалось, что враги были везде. «Они нас всех убьют», – подумал Гаррет. И следом: «Они убьют Вэшша». Он повернулся в одну сторону, потом в другую, ища место, где принять бой, не оказавшись в подавляющем меньшинстве.

– Эй! – крикнул он испуганно и агрессивно. – Эй, валите отсюда нахрен!

И, будто в ответ, голос Маура, высокий, с переливами паники, позвал из-за кухонь:

– Сюда! Ко мне!

Гаррет побежал – вприскачку, будто между одним шагом и следующим мог перемахнуть целую улицу. Присяга и угроза кровопролития распирали его изнутри, пока не пришло ощущение, будто вся целиком казарма – составная часть его тела. Будто какой-то дух или мелкий божок снизошел на него, привнося уверенность и силу, превышавшие его собственные.

Обогнув угол здания, он увидел окруженного Маура. Два инлиска и ханчийская женщина, все с выставленными клинками, загнали друга на середину открытого пятачка, где стражники развешивали сушиться форменные плащи и одеяла. Разбойники обходили его по кругу, как волки пса, безжалостно и терпеливо, а Маур вертелся, страясь защититься разом со всех сторон.

Гаррет не замедлил бег, но изменил встречный угол, изготовился к сшибке, налетая всем телом. Ханчийка заметила его краем глаза, но не рассчитала скорость, отдергиваясь назад, когда он был уже вплотную. Гаррет с усилием рубанул, метя в ногу, откинул блокирующий меч назад и прочертил неглубокий порез под коленом. Инерция пронесла его мимо, но самую малость. Он повернулся, жаля с быстротой мысли. Уколы, устремленные в лицо, в ногу, в живот, на чистой ярости и приливе духа вместо тактики, заставили противницу дрогнуть и попятиться.

На тренировке Берен говорил, что бой выигрывает более сообразительный, но сейчас Гаррет не рассуждал. Огненное бешенство окрылило его, и сама мысль, что в следующую пару секунд он может погибнуть, казалась нестоящей и слабой отмазкой. Не то чтобы неверной, но исчезающе маловажной. Он обрушил три взмаха, так быстро, как только сумел, и в третий раз ханчийка вскрикнула, спотыкаясь. Движение справа увело его танец в сторону, прочь от гибельного удара, и тот, что покрупней из инлисков, рассек воздух, где он только что стоял. За плечом нового врага Маур улучшил позицию и наседал на меньшего инлиска нацеленными, выверенными выпадами. Гаррет заорал, и голос показался ему громче, чем могло быть по-настоящему. Противник сместился, разворачивая его от женщины, которая воспользовалась возможностью – бросила меч и побежала.

– Полез в мой дом, гнида, – выговорил Гаррет, подчеркивая каждое слово выпадами клинка в глаза инлиска. – Напал на моих братьев. Жить тебе, сука, в падлу!

Холодно-сосредоточенный Маур быстро зыркнул на них. Как только противник Гаррета перешел к контрудару, Маур отпрыгнул от своего врага – расчетливо, вне досягаемости – и метнул меч. Вращаясь, лезвие стукнуло в плечо и отвлекло бандита как раз вовремя, чтобы новый удар Гаррета достал его глотку.

Гаррет до этого не убивал людей. Никого еще по-настоящему не избивал и не ранил. Острие проникло сквозь неподатливый хрящ кадыка с хрустом, не похожим на все другие ощущения. Лишь легкая дрожь передалась от клинка рукояти, от кисти предплечью, но Гаррет знал – то пришла смерть. Человек отскочил, стукнув по клинку Гаррета в запоздалом парировании. Кровь полилась по его шее, и глаза съезжали то влево, то вправо, словно он искал, куда бы удрать. Маур скользнул вокруг, подцепляя меч, выроненный ханчийкой. Раненый замахнулся на Гаррета, и тот подивился силе удара.

В следующем сил было меньше.

Мужчина упал на колени, с устремленно-гневным выражением попытался выдавить новый вдох. На горле булькнула кровь.

– Даю намек, – сказал Маур задушевным тоном. – Не пора ли тебе восвояси?

Последний из троих волчар, теперь внезапно один и в меньшинстве, повернулся и побежал. Раненый попытался привстать – и не сумел. Уткнулся коленями в камни, над которыми натягивали бельевые веревки, и так на коленях и умер.

– Что за херня творится, Маур? – Снизошедшая на Гаррета блаженная ярость спадала, и он почувствовал, как трепещет тело, словно сотрясается окружающий мир, а он один стоит неподвижно.

– Это была западня, – сказал Маур. – Они выманили из нашей казармы всех опытных стражей, чтобы добраться до нас.

– Зачем? До нас – это до кого?

Они глядели друг на друга, казалось, долгую минуту, а скорее всего, короче вдоха.

– Только не это, – проговорил Гаррет и припустил к арестантскому подвалу.

Маур наступал сзади на пятки.

Перед отпертой дверью камеры расположились трое, и никто из них не служил в страже. Гаррет потянул меч, сейчас походя на мышь, бряцающую зубочисткой.

– Убирайтесь отсюда. Проваливайте!

Маур взял трофейное оружие на изготовку, и тут из двери шагнула женщина. Она была инлиской с черными, коротко стриженными волосами и шрамом под молочно-белым глазом. И руки, и рукава были в крови по самые локти.

– Что вы сделали? – спросил Гаррет.

Тетка Шипиха прикинула его на вес как рыбак, оценивая, оставить ли малька или выбросить в реку.

– Он обокрал меня. Он продал врагам мои тайны. Он преступил наши законы, – сказала она. – А я верю в законы, а как же?

Шипиха пошагала на выход, не оглядываясь даже мельком. Трое телохранителей отступали вместе с ней, не спуская глаз с Маура и Гаррета, готовые пустить мечи в ход. Острие клинка Маура медленно никло, пока не коснулось шершавой плитки.

Как только налетчики скрылись, Гаррет вошел в камеру посмотреть, что сталось с заключенным. Это была ужасная смерть.

Проверенные, опытные бойцы прибывали назад до полудня. Некоторые торопились, не иначе как успеть на уже оконченный бой. Другие тащились медленно, издалека. Их выставляли аж до больницы за городскою стеной, и возвращались они с тихой злобой артели, выложившейся до конца, но все равно получившей выговор за недоделки.

Вэшш выбрался из общего зала на побоище с выкаченными глазами и щеками цвета пепла. Гаррет видел, как тот уходит, но на прощанье не обмолвился словом. Хитросплетения Дома Лефт нынче, похоже, просели в значимости, и до младшего брата это тоже, наверно, дошло.

Четверо стражей погибло при обороне, и пятеро получили раны. Полегло трое врагов, включая того, кого прикончил Гаррет. А также узника. Вора. Человека, обокравшего Тетку Шипиху и поплатившегося за это.

Капитан Сенит прибыл почти что последним, уже на закате. Принял рапорт Марсена Уэллиса: имена павших, повреждения, причиненные казарме, – цену за нанесенный врагу урон. Слушал невозмутимо, будто обыкновенным днем пролистывал сводки происшествий. Выслушав до конца, лишь кивнул и отдал приказ – с завтрашнего утра патрули несут службу в обычном режиме.

Зашел к себе в кабинет и вернулся пару минут спустя с охапкой карт и фонарем. На глазах у стражников положил свою ношу на середину учебного поля, опрыскал карты горючим маслом и запалил.

Дым восставал столпом мрака, достигая невидимых глазу воздушных течений, и навсегда пропадал в вышине.

20

– Ну и чего тебе удалось от них добиться? – спросила Теддан, прильнув как ребенок в предвкушении кусочка медовых сот.

На этот раз они встретились в самом Храме. Каменная громада вставала над окрестностями, где сейчас кипел праздник жатвы. Беднота Долгогорья и Новорядья выстраивалась в очереди, растянутые на кварталы, чтобы принять китамарскую благотворительность, и все жрецы, служки и послушники были заняты по горло, поддерживая порядок. Несмотря на то что Элейна с Теддан сидели, поджав ноги, в подсобном сарайчике между собственно Храмом и городской стеной, шум голосов походил на бурю в безветрие.

– Сама не пойму, – сказала Элейна. – Халев сообщил больше всех, но ясно дал понять, что всего, что знает, не расскажет.

– Соизволил, – сказала Теддан, отметая его взмахом ладони. – А другие?

– Не скажу, насколько Андомака Чаалат по правде знала Осая. Она, конечно, во главе Братства Дарис, в Дарис состоял и Осай, только неизвестно, насколько он был набожным.

– Она подтвердила, что он был отстраненным? Странным?

– Она сказала, что знала его неплохо, и надеется, что по-прежнему знает, но потом мы ненароком погрузились в другие темы. Она… она мне понравилась. С ней легко общаться, она тебя слушает – и смотрит на мир удивительным образом. Будто разглядывает каждую вещь с разных сторон.

– Она следующая в престолонаследии, – напомнила Теддан. – Если вы с отцом подхватите скоропостижную лихорадку, Китамаром станет она.

– Думаю, ее это не волнует.

Теддан покачала головой:

– Столь лакомый кусок не может не волновать. Может, она голодна и алчет его, может, переела и страшится его, но взволнована наверняка. Будь уверена.

Элейна облокотилась о стопку ящиков. Внутри что-то звякнуло, вроде оловянной посуды.

– Историк – чудная старушка. Все говорила, толковала о разном. В тот момент мне казалось, что она отвечала на мои вопросы, но теперь, полагаю, старушка больше вызнала от меня, чем наоборот. Уходя от нее, я не стала лучше разбираться в Осае, чем до прихода. Известно, что князь держал необычные книги, точно имел любовниц и женился, но у него не было детей.

– Да уж, это наверняка не к добру, – заметила Теддан. – Женатые бездетные мужчины – исконные сосуды зла.

– Издеваешся? Брось. Я сюда за этим приперлась?

– Что насчет Кинта?

– Ты сама сказала его не расспрашивать. И что я должна забаррикадировать дверь спальни, на случай если он покусится убить меня во сне.

– Это я так сказала? Что ж, пожалуй, изрекла мудрость. Но раз больше никого и ничего нет, может, и настала пора рискнуть.

– А может, я гоняюсь впотьмах. Все как один говорят, что княжение совершенно меняет человека. Может, в этом-то все и дело. Отец открывает для себя новую жизнь, и она явно не та, что он ожидал. Люди, которых он знал, хранили секреты. Мир не совсем таков, каким казался.

– И ты, хоть и не вплотную, тоже со всем этим сталкиваешься. Сплошные огорчения и никаких объяснений, – проговорила Теддан. – Возможно, и так. Однако если за проявленный интерес кто-то попытается тебя убить, то ты будешь твердо знать, что за этим скрывается нечто большее.

– Обнадеживает.

– Теперь моя очередь, – заявила Теддан, и Элейна устроилась поудобнее и почти час слушала о склоках, кознях и происках среди общины Храма.

О том, кто из священников проводит предназначенные для служб в городе часы, занимаясь развратом, кто на еретических сборищах, а кто сбагривает краденый реликварий сообщникам в Притечье и Долгогорье. О противоречивых интересах и обязательствах, о страстях – духовных и отнюдь, о войнах, ведущихся чужими руками во имя богов. Теддан ткала полотно из коварства, благородства и волшебства, не менее яркое, чем жизнь на Дворцовом Холме. А когда закончила, Элейне давно было пора уходить.

Ее карета ждала на улице, и она поспешила к экипажу, поглубже надвинув капюшон. Хотя не так много народу вне пределов Храма способно было узнать ее в лицо.

– Обратная поездка, миледи, может затянуться, – предупредил кучер. – Улицы забиты. Без расчистки пути дворцовой охраной…

– Я должна вернуться во дворец к сумеркам, – сказала она. – Ведь нам ради этого не придется никого давить?

– Не придется, – хихикнул он.

Он закрыл дверцу кареты, и Элейна защелкнула изнутри задвижку. Не то чтобы боялась, но сегодня был третий, последний день фестиваля жатвы. В Китамаре сейчас очень много людей, которые выпили очень много вина и очень мало спали. Послышался скребущий шорох – кучер занял свое место, отдал коням вкрадчивую команду, и карета качнулась под ней, начиная длинное путешествие по Новорядью, чтобы потом пересечь мост до Старых Ворот и далее головокружительным подъемом подъехать к дому.

Грохот колес по булыжникам звучал самобытной барабанной музыкой на протяжении почти пяти улиц, пока они не наткнулись на людское скопление и вынуждены были замедлиться.

Фестиваль урожая был подведением годового итога. Празднованием проделанной работы и общим сплочением перед долгими холодными ночами, что не замедлят прийти. Когда вернется весна, все уже позабудут, каково это, когда жарко, и какой была река, когда ее нельзя было перейти по льду, и то, что деревья когда-то были зелеными. Одно дело о чем-то знать, совсем другое – испытывать. Она смогла бы представить, как удлиняется день, как все теплей светит солнце, но среди темноты и холода это все равно что разучить песню, но не петь самому. Коль это верно для нее, то верным будет для каждого жителя.

Проплывавшие, пока кучер лавировал среди улиц, лица были веселы, жизнерадостны и легки, но в ее воображении сквозь них проступала тень ужаса. Женщины носили венки из ярких осенних листьев – золотистых, желтых, багряных. Не зеленых. Осознание того, что придется вынести людям с наступлением покамест грозящей зимы, лишь распаляло всеобщий задор и разгул. Последний танец, последняя выпивка, последний поцелуй перед началом долгого срока.

А ведь многое в Китамаре, думала она, достойно любви. Ее город мог быть тусклым, холодным и равнодушным, но она проезжала мимо домов, где на крыльце разливали дымящийся суп полными мисками любому прохожему. Смотрела, как отцы катают детей на плечах, чтобы малышам открылся вид на море такого же, как они, гуляющего люда. Ей пришлось остановиться на площади, где встречались пять дорог, и ждать, пока не кончится грандиозная пляска – пары в своих самых нарядных одеждах вертелись слаженно в такт, а старик с бородой по живот вел их напевом и мелодично отстукивал ритм.

Новорядье не было ни богатейшим, ни самым убогим китамарским районом. Плясавшие на площади жители не боролись за выживание и не стремились превзойти соседей размахом действа или показной роскошью. Они просто сообща воспользовались минутой и разделили между собой обычай, пищу и этот день, чтобы напомнить друг другу о том, что прошел еще один год, а они по-прежнему здесь и по-прежнему заодно. Всколыхнулось воспоминание. О природе богов. О сотворении некой сущности, когда люди собираются вместе. Глядя на окончание уличного танца в хохоте и объятиях, стоило пожелать, чтобы боги именно так и создавались в действительности. Стоило на это надеяться.

После того как проезд освободился, кучер повел лошадей по боковым малолюдным улицам, маршрутом более дальним по сравнению с обычным, но сегодня более быстрым. Карета напевно гудела сообразно покрытию мостовых, покачиваясь на поворотах. Цокот упряжки складывался в гипнотический узор, плавно погружая в череду разрозненных образов. На ум пришла песенка, которую она разучивала с учителем в детстве. Затем вид из окна кельи в Братстве Кловас. Слова верховного жреца про богов, что бродят по улицам, только с хомутами на шее, как кони, что тянут ее экипаж. Взнузданные извозчиком города – прежде им был ее двоюродный дедушка, а ныне – отец. В полудреме она вообразила великанское создание, восседавшее на Дворцовом Холме, покачивая ногами над склоном Старых Ворот, в руке его хлыст…

Заорал кучер, и карета с треском остановилась. Сонливость унесло как рукой, и Элейна выглянула из окна. Они встали на мосту между Новорядьем и Старыми Воротами. Высота экипажа позволяла увидеть набегающий на нее от порта Кахон. Темные, с золотистыми переливами воды. Она потянулась, чтобы раскрыть люк, когда донесся приглушенный голос кучера, но обращенный не к ней:

– Что ты тут вытворяешь?

– Взымаю мостовой сбор, – отвечал спереди мужской голос. – Вот что мы тут вытворяем. Или вы, уважаемый, пересекаете мост в первый раз?

– Ты карету-то видишь? Видишь, что на боку? Это дворцовый экипаж. Я везу Элейну а Саль. Дочь князя а Саля. Сборы, которые вы взымаете, поверь, идут прямо в ее карман. У нас освобождение от пошлин.

Возникла пауза. Короткое негромкое обсуждение.

– Мне не было об этом известно, – сказал мужчина.

– Тебя, уважаемый, ставят на мост в первый раз? – поинтересовался возница.

– Прошу прощения. Проезжайте.

Встряхнувшись, карета тронулась вперед, когда вдруг между двумя ударами сердца она сообразила, чей это голос. И бросилась к люку.

– Останови коней! Стой!

Карета снова содрогнулась и встала. Успев проехать корпуса три. Элейна открыла дверь и высунулась наружу. Трое синих плащей, которых они миновали, в ужасе таращились на нее. Двое из них, вполне возможно, были тогда у лодочного сарая. Третий там присутствовал точно.

Она спустилась с порожка, сойдя на дорожную кладку. Сердце будто катилось с горы, но ее поступь оставалась спокойной и ровной. Гаррет был в плаще стражника, с мечом на боку и служебным жетоном на поясе. Элейна ясно увидела то, что он ее узнал. Двое других преклонили колени, и более мелкий потянул Гаррета за полу, чтобы тот тоже не мешкал. Вместо этого он сделал шаг ей навстречу, и оба остановились и замерли. Он стоял так близко, что она могла бы коснуться его руки – могла, но не стала.

– Новое занятие? – заговорила она.

Он бросил неуверенный взгляд за ее плечо, будто ждал, что настоящая княжна вот-вот покажется из кареты, потом перевел глаза обратно. Смущения оказалось мало, чтобы утопить в нем улыбку.

– Ага. В жизни случается всякое. Долгая вышла история.

Она вскинула бровь, одаривая его полуухмылкой:

– Я бы не прочь однажды ее послушать.

Разок кивнув, она повернулась к карете и поднялась внутрь. Здесь, на мосту, был какой-то разреженный воздух – она все никак не могла отдышаться. Шире открыла створку люка, произнесла: «Можем ехать», еще не присев на сиденье. Карета, тронувшись, застучала. Элейна приложила ладони к щекам. Теплые. И немного побаливали от несходящей ухмылки.

Она нашла его. Снова увидела. Теперь он знает, кто она.

Постепенно ухмылка пожухла, радость угасла, а ее место заняло нечто непредвиденное и печальное.

Теперь он знает, кто она.

Гаррет привалился к каменной ограде и медленно сполз на булыжную кладку. В его голове шумел ветер. Карета докатилась до дальнего берега, а там свернула на дорогу, что приведет ее к Старым Воротам. К вершине Дворцового Холма.

Он уткнулся головою в колени.

– Гаррет? – окликнул друга Канниш. – Что это сейчас было?

Часть третья

Зима

Как город без страстей – совсем не город, так и на вожделении едином он не зиждется. Желание, ревность, торжество, досада, ярость, прощение, надежда. Жар материнской любви. Нужда ребенка в домашней пище. Тоска мужчины по женщине, по другу или по прошлому, что уже не вернуть. Без всей этой тысячи жажд, коими мучимы безыскусные, рожденные страдать наши души, любой город – лишь нагромождение древесины и камня.

Из сборника записок Анайи а Джименталь, придворного стихотворца Даоса а Саля

21

В этом году первый снег выпал рано. Щедрые горсти белых хлопьев посыпались с тускло-седого неба, столь низкого – что, казалось, рукой дотянешься. Снег пошел с первым лучом зари, и к середине утра улицы возле Дома Лефт заискрились блестками. Снег лег на крыши и увеличил на дюйм идеальной воздушной белизны садовый забор. Все в Китамаре, бывшее жестким и темным, враз сделалось светлее и мягче. Края теней утратили резкость, город, казалось, осел сам в себя, словно забравшаяся под одеяло кошка. Тут и там виднелись пятнышки света, окружившая их белизна делала ранее незримо присутствовавшее ныне отчетливо видимым. Блеклый багрянец опавшего листа, желтизна торговой вывески, коричневая густота щенячьей шерстки впервые открыли для себя снегопад.

И пусть все звуки остались звуками – движение лошадей и собак, телег и людей, – снег приглушал их. Вэшш, стоя на крыльце дома и рассматривая нагрянувшую вдруг зиму, вообразил себя отделенным от всего мира. Будто его дом, его уголок тепла оторвался от Китамара и стоял теперь на какой-то иной улице, с теми же ориентирами и соседями, на том же месте на карте, но в неведомых краях, где повсюду морозно пахло сосновой живицей и дымом.

Вэшш Лефт надел сегодня черную куртку с высоким воротом и серебряными пуговицами, начищенными до равного снегу блеска. К груди он приколол вечнозеленую хвойную веточку. Его дыхание клубилось на холоде.

Ниже по улице навстречу спешил человек в черном. Прохожие встречали его поклонами, к волосам мужчины цеплялись снежинки. Вэшш сделал шаг навстречу, как будто мог приблизить шедшего силой воли.

Когда священник достиг крыльца, нос и щеки у него раскраснелись от холода. Кожаный плащ, предохранявший от влаги, блестко чернел растаявшим снегом. Широкая улыбка сияла на всю улицу.

– Вэшш Лефт! – воскликнул он. – Ах, какой для тебя настал день! А вообще-то для нас обоих. Я помню еще твое вступление в веру.

– С тех пор я чуточку лучше ознакомился с церковными службами, – сказал Вэшш. – Большое вам спасибо, что взялись за это.

– Признателен вам за такую возможность.

На пороге появился отец, маня их внутрь:

– Прошу вас. Проходите, оба. Нет резона возбуждать пересуды, не так ли?

Вэшш со священником ступили под теплый кров. В каждом очаге и жаровне горел огонь, светили лампы, и их сияние казалось масляным после белизны снега. Отец закрыл дверь и задвинул засов, пока Сэррия помогала жрецу снять плащ. Под верхней одеждой священник носил синюю, расшитую золотом форму, а на шее – серебряную с самоцветами гривну, припасенную для главных обрядов: рождения, смерти и свадьбы. Отец Вэшша даже дернулся при виде талисмана, но настолько коротко и слабо, что от священника это полностью ускользнуло.

– Как я рад, что ты смог прийти, – сказал отец. – Ты ведь понимаешь, что это необходимо держать в строжайшем секрете. Во всяком случае, первое время. Любые публичные церемонии должны состояться не сейчас, а позже. Это очень важно.

– Знаю, Маннон. Можешь на меня положиться. Не скажу никому ни слова.

– Прекрасно, прекрасно, – сказал отец, но Вэшш расслышал озабоченность в голосе. – Пока не начали, почему бы не отведать бокальчик горячего вина? Сэррия сварила нам котелок.

– Так вот откуда этот аромат! Что ж, не вижу тому препятствий.

Отец спровадил священника вглубь дома, лишь раз обернувшись со взглядом, говорящим: «Не переживай, я все устрою». Вэшш сходил к главному входу и еще раз проверил запор на двери.

Столовая лишилась стола и стульев, на их место установили алтарь. Широкий и низкий, с изваянием Рейека-Ано, бога согласия и торговли. И, по некоторым верованиям, лжи. Перед ним стояла Ирит, осматривая бога с тихим лукавством. Она надела свадебное платье темно-синего и ярко-белого цветов, пусть здесь и не было никого, перед кем стоило блеснуть роскошью ткани. Вэшш придвинулся сбоку, чувствуя рядом ее дыхание, ее тело, как будто его восприятие резко обострилось.

– У вас тоже есть Рейек-Ано? На севере? – спросил Вэшш.

– Нет, – сказала Ирит. – Тут у вас много богов. Для меня непривычно. Ты веришь в этого?

– Он покровитель нашего дома и нашей гильдии. Что? Чего тут смешного?

– Я спросила, веришь ли ты, а ты показал мне табличку. Странный ответ. Ты веришь, что он слушает твои молитвы? Двигает для тебя мир?

Вэшш пожал плечами.

– Наподобие как уверен, что солнце взойдет поутру, а в зерне заведутся мыши, если их не ловить? Так, наверное, нет. Скорее это похоже на договоренность.

– Ты заключаешь с богом контракт?

– Я заключаю контракт с окружающими людьми, по которому мы договариваемся во что-то верить. В Китамаре есть сотни богов, и у каждого найдется последователь. Или даже община. Но чересчур крепко верить в кого-то из них… ну, невежливо, что ли.

– Невежливо?

– Если кто-то слишком благочестив или чрезмерно превозносит своих домашних богов, то начинает казаться, будто он утверждает, что его путь более правильный, чем у других. Конечно, такие люди все равно есть, но остальные явно их недолюбливают. А для тебя все это не так?

Она повернулась к нему:

– А к свадьбам вы так же относитесь? Не до конца по-настоящему? Да, но не слишком? – И не успел он ответить, продолжила: – Я не отсюда. Просто хочу понять.

– Хм, да уж… На самом деле ответов тут несколько, – сказал он, но проговаривая слова, уже знал, что искренний только один.

Ее дуэнья шагнула в комнату и произнесла что-то на родном языке, похожее на, если он правильно разобрал: «Мыши промокли, а огонь у котов». Довольно бессмысленно, и скорее всего, он ошибся, если только сказанное не было поговоркой.

Ирит затрясла ладонью, как делала, когда не знала или не могла вспомнить нужного слова, потом рассмеялась над своим неудобством и сказала:

– Прости.

Он смотрел, как она выходит из комнаты. Дуэнья, задержавшись в проеме, наставила на Вэшша все четыре пальца своей ладони и быстро ими замахала, подразумевая успокоительный жест. Что даже подействовало, но самую малость. В течение следующего часа, пока отец обхаживал священника, Вэшш метался по дому, как собака в новой конуре. Он мечтал, чтобы мать вернулась в город на свадьбу. И смог бы присутствовать Гаррет. И чтобы все состоялось в Храме, а не обошлось наспех поставленным алтарем и домашней церемонией. Но притом понимал необходимость этих мер, ставших сегодняшней установкой.

Отец нашел его сидящим у камина в гостиной с сосновым поленцем, готовым отправиться в пламя. Вэшш поднял глаза, и рот его был сухим, как пустыня.

– Можем начинать, полагаю, – сказал отец.

Вэшш потянулся к очагу и осторожно положил поленце на раскаленные, светящиеся угли. Пламя разом облизнуло грубую кору, и деревяшка, тонко зашипев, загорелась. Он встал, глядя в огонь, пытаясь обрести хоть что-нибудь, способное унять трепыхающееся в груди сердце. Там сменяли друг друга восторг и страх, вина и надежда, и ничто из этого не желало замереть хотя бы на один разделявший удары миг.

– Вэшш, – проговорил отец. – Пора.

Непреклонность в голосе означала боязнь, что Вэшш может взять пример с Гаррета. Вырваться вдруг из дома и помчаться по улицам навстречу свободе. Он любил отца, но порой задумывался, насколько они действительно друг друга знали.

Группа собравшихся перед алтарем была плачевно мала. Жрец и Ирит. Дядя Роббсон, мрачный в своей парадной одежде, и Сэррия – та улыбалась, встав на место хозяйки дома. Дуэнья с отцом тоже заняли свои места. На этом все.

Священник прикрыл глаза, поднимая руки.

– Мы призываем тебя, Рейек-Ано, и духов владений твоих за пределами мира. Стань же свидетелем союза сей пары, твоих слуг в сей час, в доме сием.

Вэшш бывал раньше на свадьбах, и пусть эта была скромной, на ней проводили более-менее тот же по форме обряд. Взывание к богам. Благословение обеих семей – в этом случае представленных отцом и наставницей Ирит. Вдыхание дыма и омовение рук друг другу. Когда он наблюдал, как исполняют свадебные обряды другие пары, те казались ему значимыми и проникновенными. По крайней мере, осмысленными. Сейчас же нельзя было не вообразить, какими эти обычаи кажутся Ирит. Набором слов и действий, составленных по порядку и не содержащих в себе ничего, кроме выполнения условий контракта. Если он еще питал неуверенность по поводу своих намерений и планов, то эта выхолощенная свадьба положила сомнениям конец.

Через полчаса с его появления в зале священник соединил их с Ирит руки вместе и поставил новобрачных лицом к лицу, нагоняя дым взмахами, будто гладил кошку. Они поженились. Теперь у него есть жена. А у нее – муж. У Роббсона, матери и отца есть зимний караван и надежда на то, что их дом вновь обретет опору. Он искал в глазах Ирит какие-то чувства – изумление, злость, страх, удовольствие, что-нибудь. Хоть что-нибудь. Ее улыбка была скромной и вежливой, а когда обряд завершился, Ирит ничуть не пыталась удержать его пальцы в ладони.

Отец с дуэньей подписали брачные обязательства, а жрец и Сэррия поставили свидетельские отметки.

– Убедитесь, что даты разборчивы, – сказал отец. – Очень важно, чтобы даты были четкими.

– Маннон, старый приятель, – сказал священник. – Сегодня день, исполненный счастья. – Будто слова помогут приблизить желаемое к правде.

– Так и есть, – сказал отец. – А когда нас вызовут к магистрату разбирать, по гильдейским ли правилам прибыл наш караван, мы будем счастливы, коли сумеем ответить ясно и однозначно.

Если глаза священника и выдавали капельку боли, если сокровенная суть ритуала малость подешевела, если праздник любви, и согласия, и всего, что при этом подразумевалось, немного потеснила проверка – во всех ли копиях брачного договора совпадает текст, проставлены даты и подписи, – свадьба все равно состоялась. Отец посыпал песком чернильные росчерки и, похоже, впервые за эти недели немного расслабился.

– Вот так, – проговорил он. – Честь по чести. Отнесу их себе в контору. Один для нас, один для семьи дорогой нашей Ирит, один до востребования в хранилище Храма. А пока Сэррия приготовила нам скромное угощение. Прошу, не дожидайтесь меня.

Еду выставили в малой гостиной, так как столовую отвели под алтарь. Ветчина, говядина и батат. Обжареный шпинат со сливками. Кровяной пирог. Все плотное и сытное, и огонек в очаге коптил как раз, чтобы приправить кушанья дымком. Дядя Роббсон со жрецом болтали о пустяках. Сэррия принесла Ирит и ее дуэнье лимонной воды, когда тем уже хватило вина. Отец пришел к середине застолья с кожаными, опечатанными воском футлярами – один свиток он вручил священнику, второй – дуэнье Ирит. И приступил к еде с достаточным аппетитом, чтобы окончить трапезу вместе со всеми.

Снег продолжал идти, правда, немного потише, когда Вэшш с Роббсоном провожали священника. Сэррия подала ему кожаный плащ, и Вэшш подметил, что жрец снял с шеи серебряную гривну, прежде чем выйти на улицу. Вечерело – облака начали тускнеть. Что было серым, понемногу темнело.

Двери закрылись. Вместо разговоров и песен зазвучали указания Сэррии – слуги разбирали алтарь на хранение и возвращали столовой привычное назначение. На менее засекреченной свадьбе звенели бы речи, дарили подарки, а дружки Вэшша устраивали бы розыгрыши – над ним, Ирит и их домашними, а потом заглаживали ущерб кошельками со звонкой монетой. Кругом бы царило вино, веселье и пляски до самой поздней ночи. А у них все уже кончилось. И дома, кроме семьи, никого. Ирит спрячут от города до прибытия каравана.

Кажется, дядя Роббсон почувствовал угнетенность племянника.

– Не соблаговолите ли с вашей дамой присоединиться ко мне на партию в карты? – предложил он с натужной жизнерадостностью.

– Вообще-то я надеялся, мы проведем минутку наедине, если нет возражений.

Дядя Роббсон покраснел и закашлялся:

– Конечно, конечно. Я тогда… ахх… ты… ну да.

Ирит нашлась в кухонном коридоре, разговаривала со своей наставницей текучим разливом слогов, слишком быстрым, чтобы ему разгадать их. Дуэнья в слезах целовала руки своей подопечной. Вэшшу не требовалось знание языка, чтобы понять – это прощание. Старшая женщина собралась уезжать, назад на далекий север, к своему народу и матери Вэшша, везя подтверждение, что эта часть сделки исполнена. А значит, больше нету нужды и в дуэнье. Он заставил себя подождать, пока они закончат, и только потом приблизился к своей жене.

– Я кое-что приготовил и теперь хочу тебе показать, – сказал он.

Ирит кивнула, беря его за руку. Он повел ее по лестнице до комнат семьи и дальше по коридору к спальне, предназначавшейся им. Когда она увидела, что у него получилось, то вытаращила глаза.

Постель покрывало яркое стеганое одеяло из сотни разных лоскутов, пригнанных в затейливый узор. На полу он выложил круг из камней, имитируя очаг, внутри него горели четыре светильника. Над пламенем висел жестяной котелок, а рядом стоял серебряный кубок. Ирит медленно вошла в комнату. Он не мог понять, пришла ли она в восторг или обижена – или чувствовала нечто совсем другое.

Когда она провела рукой по лоскутному одеялу, он произнес:

– Это куски ткани нашей семейной одежды. Деда с бабушкой. Дяди. Родителей. И брата. Я взял одну из его старых рубашек. Я не шил его своими руками. Хорошо бы не вышло, а я хотел, чтобы оно осталось надолго. У тебя. Оно твое.

Ирит потеребила швы.

– Добротно. Ты выбрал хорошего портного.

Она подступила к фальшивому костру, присмотрелась, затем подняла глаза на Вэшша. Озорная улыбочка тронула губы. Он присел у камней, а Ирит расположилась напротив, с прямой спиной и открытым взглядом, словно пол был ей естественней и удобней любого кресла. Вэшш налил в кубок из котелка темно-бурого чаю. Отвар приятно пах, как вскопанная земля. Его руки подрагивали.

– Прости, не нашел ни провидца, ни песчаного жителя.

– Ты слышал про песчаных жителей?

– Разузнал, – ответил Вэшш. – Есть еще кое-что, и я хочу тебе об этом сказать, ладно?

Ирит выставила руку ладонью вверх, давая ему разрешение. Вэшш поглубже вдохнул и медленно выпустил воздух. До того все это казалось превосходной идеей, когда же момент настал, он почувствовал себя дурачком. Сдери с себя кожу, он не обнажился бы перед ней сильней, чем сейчас.

– Я думал о том, каково было бы у меня на душе, поселись я у твоего народа, – начал он. – Даже если все там оказалось бы замечательным и чудесным… я бы переживал потерю. Ощущал себя… принесенным в жертву. Изгнанным. Ясно чувствовал, что я не дома. И представляю, что ты сейчас чувствуешь примерно то же.

Он замолчал, на тот случай, если она захочет что-то сказать. Надеясь, может быть, что она его перебьет. Но она ждала, и Вэшш продолжил:

– Мы с тобой делаем все, что можем, ради наших семей. И я надеюсь, свадьба принесет благо и вашему, и моему народу, но все это там, снаружи. Алтарь из кладовки, деловые успехи, контракты. Тут, внутри, этого нет. А ведь мы, по идее, должны что-то делать еще и здесь.

Ее брови поползли вверх, и он почувствовал, что тоже заухмылялся.

– В мыслях это звучало не так прямолинейно, но вот что я хочу сказать. Я не хочу, чтобы все ограничилось тем алтарем внизу. Я и представить не мог, что женюсь на инлисской женщине, потому что никогда не видел себя инлиском. И не был им, но теперь отчасти стал. У меня появилась семья на севере, а раньше ее у меня не было. А ты не китамарка, но все-таки стала ею, потому что здесь теперь и твоя семья. И мы не вписываемся в заведенный миропорядок. Мы – нечто новое. Даже если другие уже делали что-то подобное, с ними происходило не так. Они не были нами.

Его речь теперь текла гораздо свободней. Он по-прежнему ощущал себя таким же вывернутым наизнанку, неприкрытым, беззащитным перед Ирит. Но знал, что хотел донести, и сердцем понимал, что она его слушает.

– Ты спрашивала, не похожа ли женитьба на наших богов. Взаправду, но не слишком по-настоящему. Для нас такого я не хочу. Я представляю, насколько тебе тоскливо одной. В каком одиночестве ты жила. И хочу поселиться в этом одиночестве вместе с тобой. Хочу, чтобы мы оба оказались в новом месте, не в том, где мы родились, и были там только вдвоем.

Она покосилась на кубок в его руке. Он поднес чашу к губам и выпил. Чай был составной, торфяной с цветочно-ароматным послевкусием. Он передал кубок ей, и она отпила следом.

– Хорошее было напутствие, – сказала Ирит, опуская кубок. – Ты бы мог стать жрецом.

– Мне отдали кровать брата. Чуть дальше по коридору. Не буду… не обязательно нам…

Она отодвинулась, рот подернулся мрачной усмешкой.

– Ты не хочешь меня?

– Нет же, хочу. Но я не хочу, чтобы меня тебе навязали. А когда будешь готова…

Она взмахнула рукой, язычки пламени вздрогнули.

– Неправильно делаешь.

– Что?

– Вот это. Ты так хорошо начинал, а теперь это вдруг. Да, понимаю, твой брат. Он меня не хотел. И ладно. Ты говоришь «хочу», приготовил все тут, чтобы меня соблазнить, а сам не просишь. Говоришь – выбор мой, говоришь, будет как захочу. Но не спрашиваешь, чего я хочу, и не просишь того, что хочешь сам. К чему такое начало? Давай еще раз.

– Если ты не готова… если не любишь меня…

– Мы обручились. Ты очень мне нравишься. С тобой приятно общаться, ты красивый, ты милый и умный. Ты неплохо все понимаешь. Я рада соединиться с тобой. Любовь придет позже. А пока ты – плоть, и кровь, и кость. Проси то, чего хочешь.

Вэшш молчал. Чувствуя, как не стремительно, но мощно бьется сердце.

– Можно, ты будешь моей? – попросил он.

– Да, – сказала она и задула светильники.

22

Рожа Старого Кабана сплющилась широкой, недовольной гримасой.

– Чего это тебя вдруг потянуло к этим слащавым рохлям?

Гаррет попробовал обычную отговорку, словно спрашивал из праздного любопытства:

– Я во дворце ни разу не был. У них там собственная стража – интересно узнать, как там все устроено.

Они брели по узкой улочке Новорядья. Старый Кабан с Гарретом впереди, Маур и Фриджан Рид сзади. Ветерок покусывал холодом, на дорогу намерз лед – местами, не покрытыми серым снегом. С непривычки трудней было переносить холод. Когда кровь городских артерий загустеет в глубинах зимы, точно такой же воздух будет казаться теплым объятием. Нынче, когда едва прошла жатва и жила еще память о лете, народ кутался в шерстяные зипуны и кафтаны, обвязывался шарфами и проносился по улицам с красными от мороза носами и щеками. Даже когда по дымчатому, белесому небу катилось солнце, ему как будто бы не терпелось найти поскорее укрытие на ночь.

Старый Кабан пожал плечами:

– Довольно сносная служба, коль тебе такое подходит. Просто будет другая казарма, с новым капитаном. Разница в том, что внизу мы обязаны что-то действительно делать, а там по распорядку дежурств ты будешь только отгонять бедняков с господской дороги, ходить будто с палкой в заднице и ссать на нас свысока.

– У нас бывают переводы туда-сюда?

– Ты что, серьезно захотел служить наверху?

В этом вопросе Гаррет расслышал жужжание, словно на него навострился шершень.

– Нет. Но я не прочь своими глазами посмотреть на дворец.

Они подошли к невысокому зданию. Железные скобы на стенах показывали места крепления козырька в базарные дни, но сейчас под ними тянулись только длинные полосы ржавчины. Небольшие оконца были забраны ставнями, а дверь покрашена в желтый, что, вероятно, означало праздничное настроение. Сбоку к дому, как отмирающая лоза, цеплялся длинный лестничный подъем. Старый Кабан вскинул палец – «обсудим мысль позже». Фриджан Рид и Маур подступили с боков – четверка бойцов вместо двух двоек.

– Городская стража! – выкрикнул Старый Кабан. – Отворить, именем князя. – Со словом «князя» его сапог раскрошил кусок рамы и вышиб дверной запор.

Он шагнул в темень, вытаскивая клинок. Гаррет за ним, с мечом наготове.

Внутри лавка портного была унылой и тесной. Свет втекал лишь в щели по краям ставень. Рулоны ткани на длинном столе, а также бобины ниток и длинные отрезки плетеной кожи готовы были превратиться в плащи, рубахи и платья, но пахло в лавке прокисшим вином и пылью. Худой ханч, чьи волосы отступили уже от макушки, ковылял вниз по худой лестнице, бешено кривя рот. Если он и заметил клинки мечей, то виду не подавал.

– Что происходит? В мою лавку нельзя так вламываться! Я плачу налоги. Соблюдаю предписания.

– На этот раз дело в другом, Джози, – сказал Фриджан Рид.

На ступеньках сдвинулась тень. Кто-то подслушивал наверху, загородив телом свет. Гаррет переглянулся с Мауром, и оба встали на изготовку – встречать того, кто бросится вниз, пока бойцы постарше занимаются основным делом.

– Ты снимаешь стружку с монет, – сказал Старый Кабан.

– С чего вы взяли?

– Магистрату поступили жалобы от десятерых человек за последние три недели, – с ухмылкой поведал Старый Кабан. – Недокидывать справедливую долю в копилку налогов – нехорошо. Но соскребать края с серебряной башки старика Осая? Это граничит со святотатством.

– Божечки на струночке, – заверещал лысоватый – Джози. – Ну ладно. Не признаю, что это так, но какая сумма уберет вас, паскуд, подальше отсюда?

– Эту улицу мы уже прошли, – сказал Старый Кабан.

В один удар сердца выражение лица Джози переменилось:

– Меня нельзя забирать в тюрьму. Некому будет заниматься лавкой.

Наверху лестницы раздался вопль. В комнату слетела, скатилась женщина. Она была в простом хлопковом халате с пятном на левой половине груди. Растопырила пальцы, как когти, и Гаррет уже приготовился отбиваться. Однако она проскочила между ним и Мауром и напрыгнула на Джози.

– Ты же сказал, что с этим покончил! – завопила она, впиваясь когтями в мужчину. – Ты сказал, что перестал, когда расплатился с долгами! Обещал!

Обхватив за талию, Маур оттащил нападавшую от жертвы. Гаррет вложил клинок в ножны и поймал даму за руки. Она извивалась как змея, пока он пытался применить нужную хватку, чтобы ее обездвижить.

– Я ничего не делал, – сказал Джози, прикладывая руку к царапинам на щеке. – Я перестал. Я не вру.

– Ты вечно мне врешь! – крикнула женщина.

Гаррет сделал захват, подломил локоть предплечьем и приткнул ее к стене. Он по опыту знал, как это больно, когда его брали вот так, но ее явно терзала боль куда глубже. Она не отбивалась, только обмякла и выгнула шею, чтобы смотреть на Джози. Показать ему свои слезы и гнев.

– Жалею, что вообще тебя встретила. Жалею, что вообще тебя знаю.

– Любимая, нет! – воскликнул Джози, и Старый Кабан вывернул ему руку, и Джози, ойкнув, упал на колени.

– Не бейте его, – огрызнулась женщина. – Не вздумайте, едрить вас, его бить.

– Йен, мы при исполнении, – сказал Фриджан Рид. – Мы не обижать вас пришли. – Он подал знак Гаррету отпустить ее. Казалось, женщина забыла о нем, как только перестала его касаться.

– Он пойдет сам. Зачем ты его вяжешь? – Она стукнула кулаком в плечо Старому Кабану. Все выглядело так, словно воробей наскакивал на вола.

– Рид? – окликнул Старый Кабан, выталкивая задержаннного к порогу.

Связанный мужчина заплакал.

Фриджан Рид взял женщину за плечи. И заговорил неожиданно мягким голосом:

– Не лезь на рожон. Пусть делает то, что должен, а ты отойди.

– Это из-за тебя! – заорала она. – Зачем ты так со мной поступаешь? Это нечестно.

– Джози по новой начал стачивать монеты, – сказал Фриджан Рид. – Мы здесь только по этой причине. Никакого умысла тут нет.

– Вы двое! – рявнул Старый Кабан Мауру с Гарретом. – Пошли.

Он толкнул связанного арестанта вперед. Гаррет посмотрел на Маура, и оба двинулись вслед. Когда Гаррет оглянулся, рука Фриджана Рида обнимала женщину, а она всхлипывала, уткнувшись стражнику в плечо. Джози шел с опущенной головой и пустыми глазами пялился в мостовую.

– Они, выходит, друг друга знают? – спросил Маур.

– Йен и Фриджан в молодости съели вместе корочку хлеба, – сказал Старый Кабан. – Когда приходится давать Джози укорот, он отправляется с нами помогать с Йен.

– Помогать… – произнес Гаррет, гадая о смысле этого слова. – Он возвращается с нами?

– Догонит, не дойдем до магистрата, – сказал Старый Кабан. – Они не трахаются, если ты про это подумал. Насчет друг друга они давным-давно с этим покончили. Но он желает ей добра, а то в расстройстве она не соображает и может наломать дров. Лучше действовать так.

Задержанный чуточку шевельнул головой, но не оглянулся.

– Если б не вы, с ней бы точно ничего не случилось.

Старый Кабан взял за веревку, опутывавшую руки мужчины, и дернул назад, как ослиные вожжи. Ноги выскользнули из-под Джози, и арестант приземлился задницей на заметенные снегом булыжники.

– Твоя баба плачет у другого мужика на руках, потому что ты жадный мудак, – произнес Старый Кабан, выговаривая каждое слово четко и громко, чтобы фразу разнесло по всей улице. Сперва с глухим стуком откинулись ставни, потом из одного окна выглянула темноволосая голова, а из другого – седая. Джози застонал от горя и унижения.

– Пошли, – сказал Маур. – Я помогу тебе встать. Закончим, все перемелется и пройдет, угу?

Гаррет подошел к другому плечу лысого. Старый Кабан отставить не приказал, и вдвоем они вскинули задержанного на ноги. Куртки на Джози не было, и на холоде у него потекло из носу. Кабан щелкнул веревкой, как возница, посылающий упряжку рысью, и Джози поплелся дальше.

– Как часто он попадает в такие переделки? – поинтересовался Гаррет, пока они шли.

– Как эта? Раз в год или два, если дотянет. Потом огребает штраф или его волокут к магистрату, и некоторое время он живет честной жизнью. Впрочем, недолго.

– Тогда к чему мы утруждаемся? – спросил Маур.

– Не ради него, смекаешь? Джози родился гнилым и тупоголовым, и никто не в силах сделать его умнее и тверже, чем отведено богами. Дело в тех подонках, которые глазеют из окон и попадаются нам по пути. Они все секут и понимают, что быть гнилым и тупорылым влетает недешево.

– И потому живут честно, – промолвил Гаррет.

– Может, честно, может, нет, – ответил Старый Кабан. – Но прикинь, каково было бы, уразумей они, что за скотство не придется расплачиваться? А еще люди рады зрелищу. Все любят смотреть, как наказывают других. От этого им кажется, что они не совсем пропащие, раз не их волокут за веревку. Или, на худой конец, достаточно сообразительные, коль не попались. Потеха обществу и прививка нравственности. Вот ради чего наш труд. – Старый Кабан хихикнул собственной шутке, но Гаррет задумался, не ерунда ли все сказанное. Маур таращился в небо. Когда Старый Кабан заговорил снова, его дыхание белело, как пар: – Я могу для тебя кое-что провернуть.

– Провернуть?

– Я знаю ребят на Дворцовом Холме. Если хочешь отдежурить денек у Самаля Кинта, могу устроить.

Сзади Маур негромко, гортанно угукнул – как человек, нашедший то, что искал.

– Буду признателен, – сказал Гаррет старшему, без внимания к знающей ухмылке приятеля. – Если получится.

– У меня-то? Получится. Никаких проблем. Но услуга за услугу, и твоя вперед. Так будет правильней. Выбирай. Отдашь мне свой сбор за неделю или отдежуришь за меня на говновозке.

– Как сам скажешь.

Старый Кабан сощурился на зимнее небо, точно ждал оттуда знамения.

– Тогда говновозка. Там у меня в очереди четыре наряда. Они твои. И свою работу ты тоже будешь выполнять как положено. Мы не меняемся. Справедливо?

– Я выйду на смены.

Старый Кабан усмехнулся и потрепал его за плечо:

– А куда ж ты, нафиг, денешься.

Справа, из проема, вышла старуха и злобно воззрилась на проходящего арестанта. Она скрестила руки и выпятила подбородок, как мальчишка, лезущий в драку.

– Если твоих рук дело, Мэг, я об этом узнаю! – гаркнул ей Джози, и Старый Кабан пнул его в копчик.

Джози опрокинулся на дорогу, падая на колени. Старый Кабан с размаху ухватил его сзади за рубашку и потащил, не сбиваясь с шага.

– Не Мэг виновата, что ты нарушаешь закон, – наставительно сказал он. – Не обвиняй ее в том, что сам натворил.

– Ты мне ногой врезал.

– Не выкрикивал бы угрозы, не врезал бы. Это правонарушение, чтоб ты знал. Стой твои деньги дороже ссанины, я бы взял с тебя штраф. А теперь порезвей, не то замерзнешь, не дойдя до тюрьмы.

Джози храбро попытался ускориться, и Старый Кабан погнал его вперед. Маур прислонился к Гаррету, говоря тихо, чтоб не расслышал старший:

– Если семейная установка велит молчать, я ее уважу. Лишь бы капитан не узнал, что ты используешь положение в страже для помощи своему дому. Он насчет этого обидчив.

– Я что, дал понять, будто использую?

– Нет, но всем известно, что у твоих родителей были трудные годы. А ты, по случаю, на короткой ноге с дочерью князя. А еще ты собирался жениться на ком-то, кого нельзя называть. Совершенно безотносительно прочего.

Гаррет не отвечал. Правда состояла в том, что пока Маур и Канниш верили, будто Элейна а Саль познакомилась с ним в ходе каких-то махинаций Дома Лефт, он не стремился разубеждать их. Фальшивое прикрытие было правдоподобнее истины.

Когда Маур понял, что не услышит ответа, он вздохнул:

– Когда тебе разрешат рассказать нам, к чему это все, я куплю навынос доброго пива.

Говновозка служила транспортом не только говну. Животные, раздавленные телегами, замерзшие ночью, подохшие от болезни в переулках и тупиках, тоже попадали на ее борт. Но промеж лошадей, собак, котов и людей повозку наполняло дерьмо.

Гаррет ехал впереди, возле погонщика, древнего деда по прозванию Скорей, который отдал страже всю жизнь, а сюда перешел, когда невмоготу стало коленям. Кобыла была крупным, выносливым зверем, спину ее укрывала от холода шерстяная попона.

С четверкой заключенных Гаррет был тут единственным полноправным синим плащом. Будь подопечных шестеро, с ним бы отправился еще кто-то. У осужденных имелись тупые деревянные лопаты, а Гаррету, помимо короткого меча, выдали кожаный кнут с широким язычком на конце, чтобы больше жалить, чем рассекать. Кнут предназначался для подбадривания тех, кого не особенно вдохновляла уборка улиц. А меч убеждал их не пытаться ответить.

Листок бумаги, перо со стальным наконечником и коробка камедевых чернил сегодня придавали своеобразный настрой как Гаррету, так и в целом этому дню.

«С наших предрассветных птиц прошло уже много времени. Теперь я понимаю, что случилось тогда и почему я не видел тебя с тех пор. Но я надеюсь…»

– Едрить меня в сраку! Что там такое?

Гаррет сунул бумагу в карман и закрыл чернильный прибор. Слишком позднилось, чтобы назвать это время рассветом. Дворцовый Холм сиял на солнце, но Речной Порт пока лежал в тени. Телега выкатилась из тюрьмы еще до первых лучей, и у Гаррета от морозца покраснели костяшки и занемели ноги. С ним ехали два инлиска-мужчины, одна женщина и ханч, хромой и без переднего зуба. Этот сейчас и кричал.

– Что там? – выкрикнул Гаррет, выпрямляясь в телеге.

Ханч показал на бугорок в темноте, где стена гильдии кожевников смыкалась с землей. Гаррет спрыгнул на улицу и подошел. Мелкий зверек был мертв, черный нос торчал из сугроба обледенелого снега.

– Похож на лису, – сказал Гаррет.

– А если она зараженная? Неохота мне трогать чумную.

Трое инлисских арестантов наблюдали с утонченным молчанием. Гаррет отобрал у него деревянную лопату, поставил штык под трупик и дважды стукнул ногой. Затвердевшая на морозе лиса выскочила из ледяной хватки зимы. Гаррет взмахнул лопатой, запуская зверюшку на телегу, куда она и приземлилась с глухим ударом.

– Вот, – сказал он, передавая лопату обратно. – Не по нраву работа, прекращай драться с соседями. А теперь за дело, а то провозимся тут до ночи.

Ханч мрачно насупился, но вернулся к улице, ища глазами на мостовой новый ком мерзлых нечистот.

– Слишком ты мягкий, – сказал возчик, когда Гаррет присел обратно. – Надо было отходить его кнутом, пока бы он сам все не сделал. Прослывешь мягкотелым, так они тебе на шею сядут.

– Всегда будет следующий раз, – произнес Гаррет, выуживая из кармана и распрямляя на коленке бумагу. Чернила размазались, но лишь немного. Буквы остались разборчивы.

«Но я надеюсь, твой интерес переменами в моей жизни был искренним. В нашу первую встречу ты пришла ко мне. На этот раз к тебе приду я».

С возрастающей неуверенностью он перечитал написанное. Он хотел передать, что думал о ней с той, их общей, ночи; что после того, как прошли те сумрачные прекрасные часы, снова и снова желал в них вернуться. Будь она служанкой с Камнерядья – даже дочкой дворян средней руки, – так бы прямо и написал. Но он сочинял послание княжне и не знал, как полагается его составлять. Он скомкал листок и забросил его в дерьмо за спиной.

Телега медленно поворачивала к северу, следуя узкой улочкой под окнами комнат прислуги Дома Реффон. Снег пятнали небольшие черные катышки и потеки желтизны. В какой-то иной жизни он захаживал сюда на ужин с родителями. Баал Реффон промышлял пряностями и северными квасцами. Один из тех людей, кого похоронит их зимний караван, если сработает правильно.

– Тормози здесь, – сказал Гаррет. – Это займет немало времени.

Один инлиск что-то сказал. Другой захохотал.

– Эй! – пролаял Гаррет. – Шевелись. Вам приятней не станет, когда дерьмо потеплеет на солнце.

– Как прикажете, – сказал хохотавший.

Гаррет вынул из кармана новый огрызок бумаги, жалея, что небольшой письменный стол в его комнате сейчас далеко. Было бы легче отыскать нужные слова, будь он наедине с собой, воображая ее рядом. Он бы представил, что в таком случае скажет ей вслух, а потом просто записал слова на бумаге. Здесь же он мог выразить только: «Я надеюсь, что мы наполним и опорожним в реку телегу до того, как степлеет и она начнет вонять, а потом я полдня просижу в бане, пока все не смою, и уже начинаю задумываться: неужели бить каторжан-говночистов – мой лучший жизненный выбор?»

Солнце оседлало коньки крыш. Прикосновение его лучей согревало. Гаррет закрыл глаза, воображая не Элейну а Саль, а девушку из его комнаты, девушку с улицы, с запахом реки в волосах. Припомнил, как она разговаривала. Как держала себя. Подспудные веселье и грусть, окутывавшие ее, как аромат духов.

«Я скучаю по тебе. Я едва тебя знаю, но ты открыла мне так много обо мне самом. Не встреть тебя, я жил бы совсем другой жизнью. Лучшей или худшей, но иной. Ты изменила меня, и мне тебя не хватает, и я не прошу у богов времен и эпох ничего, кроме возможности снова тебя увидеть. На этот раз я сам приду к тебе, если сумею найти дорогу».

Тут уже получше. Гораздо лучше. Гаррет задумался о том, какие ему придется оказывать услуги, чтобы эту записку доставили.

– Эй, – заныл ханч. – Эти засранцы филонят. Я не собираюсь все тут один убирать.

Возчик пожал плечами:

– Можешь не любить свою работу, сынок, но выполнять обязан.

– Похоже, денек сегодня будет очень длинный и неприятный.

– Могло быть и хуже, – проговорил старик. – Коль ты б оказался из тех, кому это нравится.

– И то правда, – сказал Гаррет, берясь за кнут. Хлестнул разок для пробы и опять полез с телеги.

23

Неделю за неделей Элейна следила за охраной личного отцовского кабинета, ожидая прорехи в бдительности. Но люди Самаля Кинта были ответственными. Лаз, прорытый отцом в каменной плоти дворца, охранялся от зари до зари, и, судя по всему, вахта продлится, пока дожди не сточат горы до подземных корней. По сведениям Хараля Мауна, Теддан попалась на чем-то нескромном и не сможет тишком общаться с Элейной, пока не выйдет срок наказания. Гаррет, вступивший, видимо, в городскую стражу, не появлялся с того вечера, когда они встретились на мосту, и нельзя было сказать, к разочарованию это или, наоборот, облегчению. Часы выстраивались в дни без перемен, продвижений или новых открытий.

Но один вечер изменил все. В один вечер Элейна потеряла сон. Перед Длинной Ночью она поднялась поутру с налитыми кровью глазами и синевой глазниц. Словно избитая. Обычаи Кловас призывали провести этот день в созерцании ушедшего года и молить духов предков о наставлениях в нарождающемся. Элейна же потратила пол-утра, пытаясь прикрыть худшие следы бессонницы кремами и чаем.

Искушение отменить обязанности чуть не взяло верх: утренний завтрак с Бель а Джименталь, праздничную службу в особняке Рейосов с Дакке и Майарал Рейос, Андомаку Чаалат и, уже в сумерках, застольный пир с отцом и дюжиной глав великих родов. Решение не отменять планов вызвала безотчетная боязнь, будто изменив распорядок дня, Элейна каким-то образом выдаст себя, а частично страх перед одиночеством. Ей не хотелось находиться на людях, но быть с собой хотелось и того меньше. Поэтому сначала были рыба и яйца под красным соусом в солярии Джименталь, потом молитва и самопознание в семейной часовне Рейос, а теперь чай с лимоном в дворцовой светлице.

Из всех обязанностей эта была наименее противной. С Андомакой Чаалат время текло легко, а беседы были приятными. Элейна знала ее не настолько хорошо, как знала Теддан, но могла расположить себя к общению на личные темы. Почти призрачная бледность делала родственницу похожей на снег и лед, застывшие в образе женщины. Тепло камина и бодрость лимонного чая шептали успокоительную ложь о том, что зима не всесильна. А может, так говорила усталость. Поначалу Элейна хотела почерпнуть из беседы еще немного об Осае и Братстве Дарис. Основы, которые могли бы дать пищу догадкам о находке отца и природе безумия Осая. Теперь же она уже не знала, чего хочет.

– Спасибо, что вы пришли, – сказала Элейна. – Понимаю, в это время все очень заняты.

– Я только рада отвлечься, – сказала Андомака. – И не кривила душой, когда обещала быть здесь, как только понадоблюсь. Сестра, вас что-то тревожит?

Элейна помедлила в нерешительности.

Ее тянуло сказать – и она почти произнесла это вслух – вот что: «Слыхали вы хоть раз про нить Китамара?»

Прошлая ночь выдалась ветреной. На Дворцовом Холме таковыми казались все ночи, словно сама земля подбросила дворец к небесам выше воздушных змеев. Грохали ставни, по коридорам и залам гудели струи сквозняка, точно голоса забывших улечься покойников.

Элейна по своему обыкновению гуляла, отыскивала неизведанные пути в доме величиною с городской квартал, открывая для себя ниши и тайники, источившие эти постройки. Подвал у северной стены, заставленный музыкальными инструментами – скрипками, лютнями и даже огромной арфой из тикового дерева, – покрытыми пылью и плесенью. Запертые палаты врачевателя, заброшенные несколько поколений назад, напоминали о себе лишь рисунками и схемами человеческих тел, линиями энергий и жизненных токов, проведенных выцветшими зелеными чернилами на стенах. Чулан, набитый банками лекарских диковин, залитых, для сохранности, соленым бренди – четырехрукий зародыш, голова ягненка, пара тонкопалых кистей. Кладовая с широкими запыленными кругами сыра – от них шел зрелый, чудесный и сытный аромат.

Постепенно она начинала любить Дворцовый Холм – не вопреки его причудливым закоулкам и необычному прошлому, а благодаря им. Здешние сооружения были словно стихи на уже немного понятном ей языке.

Новый проход в княжеский кабинет располагался ближе к концу темного туннеля. Дверь, которую Халев Карсен велел вставить в рубец на каменной плоти дворца, была из бронзы и дуба, с тяжелым засовом и замком – и только у отца был ключ. Охрана сторожила ее и днем и ночью. Элейна проходила мимо достаточно часто, чтобы ее появление считали обыденным, как наличие мышей, и каждый раз надеялась, что какой-нибудь счастливый случай откроет перед ней путь. Но такого пока не случалось.

При этом старая дверь стояла до сих пор крепко запертой – головоломкой без решения. Элейна останавливалась и перед ней, ощупывая сложно подогнанную ковку, уповая отыскать какую-нибудь защелку или замочную скважину, но не находила. Решетчатая отделка двери была затейливой, красивой и неприступной. Надо думать, ее отливали еще в далеком прошлом. Похоже, фигурки металлического узора являли собой старинное предание.

Воин с мечами в обеих руках и волчьей шкурой через плечо представал сразу в нескольких местах. В одном он стоял над мертвым или умирающим человеком. В другом явно сражался с чем-то с виду напоминавшим гигантского зяблика. Он стоял и на носу лодки, и у жерла пещеры, и перед алтарем неизвестного храма – Элейна никогда такого не видела. Драконы и чудища взлетали ввысь с одного бока двери, деревья, ангелы и обнаженные люди спускались с другого. Как работа художника, это было непостижимо. Как загадка – нерешаемо. За прошедшие недели Элейна убедилась, что нажимала на каждый драконий глаз, тянула за меч каждого героя, просовывала мизинец в выемки под всеми фигурками и декорациями.

Сегодня вечером она приложила к двери ладонь плашмя – и та подалась. На минуту Элейна растерялась, показалось, будто сдвинулась сама стена. Легче было поверить в розыгрыш собственного воображения, но, когда она надавила снова – чуточку тверже, – дверь беззвучно сдвинулась внутрь. Она была ужасно тяжелой, и приоткрыть щель, чтобы пройти, стоило сил, но Элейна справилась и скользнула во тьму на другой стороне.

Шла она медленно. Сочившихся сзади остатков света едва хватило показать очертания широкого стола с какими-то нагромождениями. Скамьи. И фонаря на ближнем краю столешницы. Его силуэт был различим безошибочно, как и запах масла. Несколько секунд она нащупывала кремневый запал у основания. Занялось ровное и сильное пламя. Комнату залил свет.

Ее внутреннее пространство было ограниченным почти до тесноты. Стены от пола до потолка покрывали полки. Корешки книг были рассредоточены по разделам. Две полки старинных пожелтевших пергаментов, сшитых толстыми черными нитками. Полка больших фолиантов, обвязанных шнуровкой. Полстены ветхой кожи, шелушащейся и осыпающейся с томов, которые должна была защищать. На другой стене более сохранные переплеты коричневой кожи, далее красной, далее глянцево-черной, свежей, словно неделю назад выделанной дубильщиком.

Ни одна обложка не была ничем помечена. На корешках ничто не отличало одну книгу от другой. Их были тысячи, и пустоты на полках хватило бы на тысячу впридачу. Это казалось обзором истории ремесла переплетчика со старейших, самых ранних форм до современности. В стопках на большом столе лежало еще с дюжину надерганных из разных эпох.

Элейна взяла одну в руки. Страницы были покрыты красивым летящим почерком, прописные линии ровные и одинаковые. Вышколенные. Листая страницы, она находила чертежи и наброски. Архитектурные планы башни. Сложную схему в зеленых и алых чернилах, обозначенную религиозными символами. Рисунок женского торса по бедра – без головы и конечностей. Она выбрала страницу наугад и стала читать.

«Как таковая, река – это сила. Исходный проток, что отделился от русла, был, несомненно, счастливой случайностью. Началось бы все, что свершилось впоследствии, не нуждайся мы в свежей воде? Обдумывая тонкости, с которых все зарождалось, я будто гляжу вниз с утеса огромной высоты. Такого не должно повториться. Выводы: больше каналов на инлисском берегу – ритуальное загрязнение течения – больше мостов? – искусственное углубление дна для контроля размытия? Посоветоваться с Каббианом».

Она не знала, что это может значить, но чертеж сбоку текста изображал Кахон. Тема авторских забот – Китамар. Она захлопнула книгу и открыла другую. Тот же красивый вышколенный почерк.

«Не мир и не война, но смесь того и другого. Достаточно насилия, голода, отчаяния, нищеты, дабы народ тосковал по безопасности, но не чрезмерно, чтобы они не взялись за дело сами. Невзгоды – лекарственный препарат для порядка, и их недостаток столь же вреден, сколь и избыток.

Я был слишком снисходителен».

Нахмурившись, Элейна закрыла и этот том. Дощечку корешка обтягивала материя, нити которой начали расползаться. Не догадаться о возрасте книги, но она много старше первой. Элейна осмотрела стол. Одна из старейших на вид книг с загнутыми и обрезанными страницами, прошнурованными нитками сквозь дыры от шила, стояла чуть дальше ее досягаемости. Элейна обошла стол, и тень заскользила по сумрачным стенам, будто вела ее, а сама она лишь подчинялась. С хрустом пергамента она открыла книгу. Края бумаги пожухли до такой степени, что было тяжело различать последние буквы строк.

Элейну вдруг охватил озноб, только не сразу стало понятно, чем вызванный. Она положила древнюю книгу рядом с более новыми, сравнивая страницы.

Почерк был тем же самым. Их должны были разделять века, но та же самая рука выводила значки на листах. Красиво выписанные буквы. Одинаковые линии. Другие страницы, в прочих книгах, были написаны одной и той же рукой. Элейна отпрянула, будто неожиданно дотронулась до змеи. Ужас протянул к ее горлу костлявые пальцы.

Когда она повернулась назад к железной двери, то увидела завитки и линии, высеченные на камне и залитые золотом. Они складывались в староханчийские руны. Этот язык она учила только в ранней юности, но кое-что из прошлого знания ее еще не покинуло. Вдоль одной стены было начертано что-то вроде «КОНЕЦ ВСЕХ КОНЦОВ». Или, быть может, «СМЕРТЬ СМЕРТИ». С противоположной стороны – «БОГ ПРЕВЫШЕ БОГОВ». А на камне над дверью – «НИТЬ КИТАМАРА НЕ ОБОРВЕТСЯ». Она не знала, почему древние слова на мертвом языке показались ей шепотом угрозы, но обстояло все именно так.

Откуда-то сзади донесся живой голос, издалека, но знакомый. Халев Карсен говорил напряженно, на грани гнева: «Какие у нас возможности?» Голос Самаля Кинта она знала не так хорошо, но практически не сомневалась, что отвечавший мужчина был им. «К югу от канала Камнерядья – любые, но Зеленая Горка варится в собственном соку. Закон там не писан, если только вы не готовы пролить кое-чью весьма благородную кровь». «Пока нет», – сказал Карсен. Его голос был уже ближе.

Элейна задула лампу, и комната окунулась в черноту более кромешную, чем тогда, когда глаза приспосабливались к освещению. Она надеялась, что идет в сторону железной двери, перекатывая ноги с пятки на носок, чтоб не издать ни звука. Край огромной двери выделялся в темноте разве что угольной линией. Элейна вытянула руки, осязая путь вслепую. Ее пальцы дотронулись до железа, и она выскочила в коридор.

Она попробовала закрыть дверь за собой, но не было ручки, и было страшно, что та издаст скрип или шорох, который привлек бы внимание. Ощущение, что нарушаешь запрет, приходишь туда, где не положено появляться, видишь то, чего видеть нельзя, против воли охватило Элейну и всецело подчинило себе. Она развернулась и пошла прочь, поскорей и потише. Почти природный лабиринт палат и коридоров, двориков и кладовых, что ранее ее очаровывал, теперь воспринимался угрозой. Ее не отпускало чувство, будто она в утробе непомерно злобного существа. Дворец знал о ней, и ничего не хотелось более, чем оказаться в своих покоях, крепко запереться и зажечь все свечи, чтобы спровадить мрак.

«Осай был не тем, кем я его считал». Так сказал ей отец. «Я думаю, не обезумел ли он?

Надеюсь, что так».

Сейчас эти слова звучали странно. Как роковое знамение. Элейна пошла быстрей, склонив голову, словно пыталась не попасться взору дворца. Будто желала сделаться для него незаметной. Ей хотелось бежать.

Возможно, это своего рода блажь, необычное увлечение дедушки. Книги выглядели старинными. Наверно, старинными и были, но это не значит, что записи в них одного возраста с пергаментом.

Может, Осай находил их чистыми и годами корпел, заполняя страницу за страницей. Журналы и повседневные записи, уходящие на первый взгляд в глубь эпох, но на деле написанные в течение нескольких десятилетий жизни одного человека. Возможно ли это? Способны ли те тыщи томов оказаться произведением единственной жизни? А если да, то откуда ему хватало времени на что-то другое?

Либо это такая традиция? Некий вид княжеского письма, где каждое поколение обучают одинаковому написанию букв и расстановке промежутков, пока не добьются идеального сходства. Неотличимого от ушедших ранее мужчин и женщин. Но если это и было так, то ей об этом никто не рассказывал. Как и ее отцу.

Если бы существовало разумное объяснение этому, отец его бы уже нашел. А раз такового не имелось, то оставались только намеки – зловещие и тревожные.

Она добралась до своих личных комнат с облегчением рыбки, сорвавшейся с крючка обратно в родимый пруд. В камине уже горел огонек, в покоях пахло дымком и жженой живицей. Инлисская горничная вошла из смежной комнаты с вежливым, услужливым и отработанным выражением лица.

– Могу помочь, госпожа?

– Нет, – сказала Элейна, затем: – Я буду ужинать здесь. Можешь принести мне еду?

– Конечно. Что предпочитаете, что бы я заказала на кухне?

– На их усмотрение, – ответила Элейна.

– Да, госпожа, – сказала инлиска, а затем протянула сложенный кусок бумаги. – Пришло. Кто-то из стражи сказал, что это для вас.

– Что там?

Девушка покачала головой:

– Я буквы не разумею. Это для вас.

Элейна взяла листок двумя пальцами. Подождала, пока горничная удалится, а потом развернула.

«Я скучаю по тебе. Я едва тебя знаю, но ты открыла мне так много обо мне самом».

Элейна села на обтянутый шелком табурет у огня и прочла послание полностью. Затем перечитала.

«На этот раз я сам приду к тебе, если сумею найти дорогу».

Ей захотелось почувствовать радость, или душевный подъем, или хоть какое-то удовольствие, но лишь страх и ужас наслаивались внутри неодолимыми пластами. Бесконечными, бездонными.

– Я только рада отвлечься. И не кривила душой, когда обещала быть здесь, как только понадоблюсь вам. Сестра, вас что-то тревожит?

Элейна нерешительно молчала. Андомака была духовником князя Осая в Братстве Дарис. Знала его лучше Элейны, даже лучше ее отца. Было ли ей известно о тех книгах записей? Известно ли ей, что значат фразы, выбитые в камне? «Все, кто писал те заметки, покойники». Так сказал Халев Карсен. Жаль, на этот раз он не произнес ничего весомее, чем «Пока нет». Он что-то планировал. Или чего-то страшился.

– Вы плакали? – участливо спросила Андомака.

– Стало непросто с тех пор, как мы въехали во дворец. Отец постоянно занят, и… он расстроен. Все это изматывает его, полагаю.

Андомака уселась в кресло поглубже. Приглашающе улыбнулась.

– Я должна кое с чем порвать, – сказала Элейна и, услышав сама, поняла, что говорит правду. – Есть человек, с которым я… я поддерживала связь. И больше поддерживать не могу.

– Связь?

– Он был… – «Он был единственным, кто видел меня. Меня, не ее, не княжну. Не отражение, которому достается все и ничего». – Необычайным. Для меня – необыкновенным.

– Есть ли у него имя?

– Я – княжна. А он – городской стражник, – насмешливо бросила Элейна, хотя чувствовала отнюдь не презрение. – Он синий плащ. Разве может знакомство со мной привести его к чему-то хорошему? А меня? Вместе нам не бывать, а притворяться иначе будет жестоко, ведь так? По отношению к нему, ко мне, к нам обоим? Не стоило перед ним открываться. Надо было остановиться. Я повела себя бездумно.

Слова изливались наружу, страхи и скорбь, про которую она и не подозревала. Если б она могла уснуть, если б можно было поговорить с Теддан. С Гарретом. С отцом. Ее распирало, и ум отдавал отчет хорошо, в половине сказанного – надрывных чувств, клокотавших в животе, в горле, в опустошенном, свободном сердце.

И, выплескивая одну тайну, она освобождала место внутри под другую. Андомака слушала, издавая порой сочувственный шумок для поддержки, но Элейну унесло далеко.

Перед собой она видела изумленного Гаррета в форменном плаще стражника на мосту между Старыми Воротами и Новорядьем. И другого – в ночь первой встречи, встретившего ее взгляд, пока она пряталась за заборчиком. «Идем со мной. Я тебе пропасть не позволю». Она уже и вправду рыдала.

– Он попросил меня пойти, и я пошла, – проговорила Элейна.

И он всерьез хотел сделать как обещал, только ничего бы не вышло. Им суждено было пропасть. По крайней мере, будь они вместе. Кто-нибудь прежде давал обещание проще и обреченнее?

Что-то неладное во дворце. Нечто плохое в самой сердцевине Китамара. С этим сплелись записки Осая, руны на стене и то, что открылось отцу – и напугало его. Но что это такое – она не догадывалась. Гаррет не даст ей пропасть с тем же успехом, как и Элейна знает, как его защитить. Или от чего его защищать.

– В его казармы?

– Нет. В дом его семьи, в Речной Порт, – сказала она. Пустота в груди углублялась. – Я не знаю, как дальше быть.

Бледная женщина замолчала. За это время, казалось, прошла целая жизнь.

– Слушайтесь сердца. Оно лучший наставник, чем я. – Андомака взяла ее за руку, нежно пожала, а затем удалилась, оставляя Элейну вместе с комнатой, очагом и чашкой чая, остывшего, пока текли слезы. Она закрыла глаза, и под веками защипало.

«НИТЬ КИТАМАРА НЕ ОБОРВЕТСЯ», – золотыми рунами заявляла стена. Город превозможет любые преграды, так предрекала надпись, а все, что мягче, добрее, живее и радостнее, оставит болтаться раздавленным у себя за кормой.

Включая Гаррета и его неслышных птиц.

Включая ее саму.

24

– На Камнерядье чума, – молвил Эббит.

Взор капитана Сенита на миг поплыл, отыскивая хозяина корчмы, но голос не растерял твердости.

– И что?

– Кинт послал своих парней перекрывать улицы. Карантин. Как я слыхал – приказ князя.

– Что ж, разумно, – заметил Сенит.

Корчма затворила на зиму ставни. Там, где прежде на улицу были распахнуты, казалось, сами стены, нынче виднелось лишь глухое старое дерево с набитыми в щели клоками шерсти, чтоб законопатиться от ветра. И то спасало лишь отчасти. Ночами доброго морозного шквала ветер все равно крепко чувствовался внутри. Сегодня было, однако, не так уж и плохо. По крайней мере, в этом отношении.

С Длинной Ночи прошло семь дней, еще через два наступит Десятидневье. Значение этих празднеств зависело от того, сколько времени и сбережений готовы были пустить по ветру люди. Вот Притечье, Долгогорье, больница. Они кивнули проходящей мимо Длинной Ночи, а поутру снова впрягли задницы в работу. Речной же Порт провел тогда грандиозное празднество, чей отголосок несется к десятому дню. Гильдии и торговые дома выставляют напоказ свое богатсво и щедрость, подавая самое дешевое мясо и пиво, разбавленное до пределов, в каких оно еще может сойти за сносное. А Зеленая Горка и дворец впали в ежегодную оргию самопоздравлений, которая продлится еще не один день, и знатные дамы и господа, попадав на шелковые диваны, будут изнемогать под тяжестью вина, выпитого на протяжении пиршеств.

По ходу этого стража будет заниматься тем, чем и всегда: оберегать добрых людей Китамара от участи быть ограбленными, изнасилованными и убитыми друг другом сверх обычного, путем ниспослания небесных кар на уже совершивших эти проступки. На этой службе отгулов не бывает.

Через зал проковылял Эббит с метлой и тряпкой, хранящий столики в той степени чистоты, какой в принципе можно было добиться. С запахом переперченного мяса и подогретого вина в корчме казалось теплей, чем на самом деле. Огонь в очаге превращал доброе дерево в золу и пепел, поедая полено за поленом, и так без конца. Сенит смотрел, как играет, переливается пламя. На дальней скамейке, на полдороге к свинскому опьянению, друг друга чествовали Линтон Коур, Марсен Уэллис и Марсенов желторотый племянник. То ли новенький малый не понимал шуток, которые над ним отпускали, то ли имел здравый смысл на них не серчать. У очага дремал Эббитов пес, подергивая широким крупом и рылом, когда во сне гнался за кроликом. Сенит выпил шестое, а может, седьмое пиво за эту ночь. И не чувствовал себя пьяным.

Эббит протопал обратно, с жестяным блюдом в руке, присел на лавочку напротив Сенита и подвинул к нему достойную ужина порцию колбасы с зернистой горчицей.

– На пожрать не уговаривай, – сказал Дивол.

– С тебя за колбасу не возьму, – сказал Эббит.

– Я не в богадельню пришел.

– А я и не говорю. Просто с ней пиво будет меньше похоже на мочу.

Сенит посмурнел.

– Твое же пиво, чего его хаешь?

– Было мое, пока ты его не пил.

– Говорю, мне твоя сраная жратва не нужна, – разозлился Сенит.

– Я понял.

Сенит опять перевел внимание на огонь, но хозяин заведения не уходил. Просто тихо сидел наедине со своими мыслями, пока Сенита это окончательно не пробрало.

– У меня все замечательно, Эббит. Перестань вести себя как мамаша.

– А похоже, что я сую тебе титьку?

– Ты че, малышом меня обозвал?

Эббит пожал плечами. Ярость, засевшая у Сенита в брюхе, сейчас полыхнула ярче пламени в очаге. От угрюмого оскала свело скулы. Он плюхнул локти на стол и придвинулся вперед, вскидывая подбородок.

– Ты, – сказал он, – увечный старый пердун, который был по уши рад в тот день лишиться пальцев. Ты вечно ныл и жалобился, пока носил синее, если что для начала – уж я-то отлично помню. Поэтому возьми-ка ты свое мнение, свое брехливое сочувствие, свою колбасу из мандятины и свое ссаное пиво – и засунь поглубже себе в залупу!

Эббит потянул шею влево, потом вправо, как боец перед поединком.

– А ты – взрослый мужик. Капитан самой крупной казармы в городе. Ты глава стражи, пример, которому следуют остальные. В Китамаре закон – это ты. Ты решаешь, кто отправится к магистрату, а кто на дно реки, кому назначить штраф, кому предупреждение, а кого просто не трогать. И все синие плащи на этом берегу равняются на тебя, когда хотят знать, какими им надо быть.

– Пошел ты на хер.

– Пошел ты сам на хер, дристун слюнявый, – бодро ответил Эббит. – И жри давай колбасу. Ты как приперся, кроме пива внутрь ничего не запихивал.

Сенит отмахнулся. Этот вечер мог продолжиться и так или эдак, и он сомневался, какое развитие предпочтительней.

– Помнишь капитана Сольта? – спросил Эббит. – Его, старичка, еще оставила Чокнутая Перрин, когда стала начальницей Камнерядской казармы.

– Помню. Рябой такой.

– Когда мне отчекрыжили ногу, я валялся в больнице на юге, и травник пытался выдавить из меня мертвую кровь, пока я еще не сгнил. Капитан Сольт пришел меня проведать. Сам знаешь, как я тогда пал духом. Конец карьеры в страже и никакого понятия, что со мной будет дальше, если это самое «дальше» вообще будет. А он и сам-то едва мог ходить, до того дряхлый. До сих пор не пойму, ковылял ли он всю дорогу от казармы ногами или его кто-то донес. Но появился. Сел у моей постели с таким вот лицом. И говорит знаешь чего?

– Сейчас от тебя и услышу.

– Рассказываю. Он говорит: «Да уж, говно». И все. Все, что он сказал. Проперся через весь город, постоял рядом, пока я созерцал свое убиенное будущее, сказал: «Да уж, говно» – и пошкандыбал домой. Знать не знаю, к чему это он, разве только…

Сенит покачал головой. Затем против воли захихикал. Улыбочка Эббита казалась даже застенчивой. Чуть погодя Сенит пальцами подхватил колбасу, размашисто макнул в горчицу. С мяса сошел жар кухонного противня, но наперченное, с солью, оно казалось горячее, чем было.

– Отмудохала она меня, Эббит. А я, вишь, хотел увековечить мое имя. Чтобы дети ихних детей повторяли предания о том, как капитан Сенит свалил Тетку Шипиху. О подземном разбойничьем городе, который я превратил в могилу для самых отпетых негодяев Китамара.

– Ты, видать, много чего себе надумал про это свое предание.

– Да. И в этом я виноват. Размечтался – и в тот же миг уже проиграл. Подарил себе надежду и начал жить так, словно эта надежда уже сбылась.

– Понимаю тебя.

– Проигрывают все, постоянно. Поэтому-то добиться успеха ни хрена не просто. Я бы выдержал поражение, не забреди в мечтании слишком далеко, туда, где победа уже свершилась. Знаешь, они надо мной ржут. Мои люди. Бойцы Паввиса. Небось и сучий Самаль Кинт уссывается надо мной из своих заоблачных высей. А с чего бы нет-то?

– Хотеть чего-то опасно, – заметил Эббит. – Но какой без этого была бы жизнь? Кто ничего не хочет? Такие на свете есть?

– Она выставила меня дураком.

– А кто не дурак? Кто добирается с повитухина кресла до могилы, не теряя достоинства? Какую награду вручают боги тому, кто не был ни к чему так привязан, чтобы потом не скорбеть о потере? Оглядись вокруг, капитан. На всех, кто над тобой смеется, кто стыдливо отворачивается, угу? Ведь перед каждым из них маячит миг прошлого, когда с ним произошло то же самое. Гонка, на которой он пришел последним. Предмет воздыханий, который его отверг. Мгновение славы, за которым он бросился и, преодолев все преграды, оказался с пустыми руками. Мы все дураки. Поголовно. Поэтому дураков и не терпим. Они напоминают, как мы были беззащитны перед этим миром, а это нам очень трудно простить.

– Че-то ты подзадержался в трактирщиках. Разглагольствуешь, бляха-муха, как проповедник.

– Вредная часть моей работы, – сказал Эббит. – Короче, ты нам нужен обратно.

Сенит откусил колбасы. За другим столиком Марсен опять втюхивал кому-то историю про героического себя. Племянник с восхищением в глазах его слушал. Один Линтон Коур поглядывал снисходительно, точно мужик, женатый так давно, что все дурные заскоки супруги превратились в милые чудачества. Однаждый малый поймет, что его дядька – хвастун и брехливый притворщик. Но Сенит надеялся, что Канниш при этом также не потеряет из виду, что дядя – хороший человек и надежный стражник.

В казарме служили люди одного с ним племени. Они любили и ненавидели, поддерживали и подсиживали друг друга, как в настоящей семье. От этого падение на их глазах и ударило его настолько болезненно.

– Не знаю, сколько во мне еще осталось, – сказал Сенит.

– Тогда нанимайся работать ко мне.

– Ну-ка нахер! Раз я ушел – то ушел. Сяду на южный кораблик и подыщу по себе достойный труд. Не эту твою херовину.

– Говоришь одно, а сам-то скучаешь. Твои уже плюнули на то, что случилось, а забудут скорей, чем тебе бы хотелось. Коли не можешь управлять казармой, здесь тебе место найдется. А коли можешь, то лучше уж управляй. Добро?

– Добро, – сказал Сенит.

Эббит поднял с лавки свое дородное тело и потопал за свежим пивом для остальных посетителей. Если чуточку и хромал, если обрубленная ступня и побаливала, то совершенно не подавал виду.

25

Стояло позднее утро Десятидневья, и Гаррет вымотался и продрог. Между собственными уличными дежурствами и подменой Старого Кабана на говновозках не оставалось времени ни на что, кроме сна и работы. Если бы он воссоединился с семьей, то избавился бы от недосыпа, качественно питался и помогал управляться с делами дома. Каждое утро просыпался бы в удобной кровати, в комнате, избавленной от пятерых соседей. Разнилась бы каждая жизненная мелочь, и многие из них были бы куда приятней и не настолько опасными.

Порой он пытался скучать по тому человеку, каким был, и жизни, какую вел, но память о том, кем он был и как жил, потускнела гораздо сильнее, чем под воздействием прошедшего времени. Он помнил, как был Гарретом Лефтом, который пил с отцом чай и с дядей Роббсоном ел в столовой рыбу. Помнил, как Сэррия приносила его одежду из прачечной и укладывала в выдвижной ящик под кроватью. По-прежнему мог закрыть глаза и проделать путь от главного входа в отцовский дом до кладовок на чердаке, сосчитав каждый шаг и ступеньку. Это не забывалось. Суть была в непосредственности его теперешней жизни, в той простоте, в какой существовал Гаррет Лефт, рядовой городской стражник.

И усталость тому способствовала.

Телега везла десять пивных бидонов от пивоваров Притечья. Ее тянули два приветливых ослика, выдыхавших белые клубы даже на полуденном солнце, – один с темной шерстью, другой со светло-коричневой, а в остальном практически одинаковых. Их поступь вверх по склону Старых Ворот кренила телегу вперед, и Гаррет задумывался, что будет, если телега отцепится от упряжки, и как далеко он укатится, прежде чем разобьется.

– Тебе понравится Рас, – сказал Старый Кабан, примостившийся между бидонами. – Человек он хороший.

Гаррет кивнул, глядя вверх. Стены Дворцового Холма были совсем близко, возвышаясь так, словно он был кирпичом в их основании. Он попытался вообразить, каково это, преодолеть броском путь на гору и штурмовать крепость у вершины. Прошли века, а в Кахоне, наверно, до сих пор лежат кости тех, кто рискнул попробовать.

Возчик вывел ослов на последний участок дороги. Мостившие ее камни были треснутыми, расшатанными, древними, за гранью воображения Гаррета, стесанными ветром, дождем и самой историей. Двое стражей в красных плащах стояли по бокам железных ворот, а слуга в черном пальто с костяными застежками взмахом пригласил телегу въезжать. Прогромыхав через короткий туннель, они оказались во дворике. Вокруг громоздился дворец – отдельный город. Окна были заужены и без стекол. Стены, камень с известкой, излучали глубинный холод. Гаррет этого не предвидел и был рад, что захватил перчатки и шарф. Над ними дыбилось громадное сооружение, башня глядела вниз, как каменный часовой, и небеса казались очень близкими рядом с ее вершиной.

Ослики повернули налево, без понукания возчика подходя к широким деревянным дверям. Когда они остановились, Старый Кабан спрыгнул на землю, а за ним и Гаррет. Старый Кабан упер руки в бока и огляделся, пытаясь некоторой бесцеремонностью скрыть все равно видную долю благоговения. Дворцовый Холм был колыбелью Китамара, и воздух ощущался здесь по-другому. Тоньше и резче. В Новорядье или Речном Порту здания были зданиями, а улицы – улицами. Дворец не представлял собой настоящий квартал с домами и улицами, не являлся и единственным домом с садами и двориками, но отчасти включал в себя и то и другое. Когда Гаррет смотрел на него, ему казалось, что дворец смотрит на человека в ответ.

Слуга с костяными застежками подошел, как раз когда отворилась деревянная дверь. Возница протянул бумаги, и слуга начал проверять груз, отмечая все, что привезли. На Гаррета и Старого Кабана никто даже не глядел, пока из проема не вышел некий тощага в мундире дворцовой стражи, мотнув в знак приветствия подбородком.

– Свиненок, – сказал тощий.

Старый Кабан ухмыльнулся. Двое мужчин крепко обнялись, хлопая друг друга по плечам, потом, не расцепив до конца руки, повернулись к Гаррету.

– Это что, новое тело? – спросил тощий.

– Вишь, как низко пала городская охрана, – согласился Старый Кабан. – Гаррет Лефт. А этот унылый куль дерьма – Рас Файрсон. До завтра он – бог, а ты его преданный почитатель. Опозоришь меня, и все говновозки, на которых ты служил эти недели, покажутся тебе мечтою. Мы друг друга поняли?

– Так точно, – салютуя, вытянулся Гаррет.

– Умеет жопу лизать, – сказал Рас. – Далеко пойдет.

Последний бидон сошел с телеги, слуга, вращая, затащил его внутрь. Возчик тронул ослов хлыстом, и упряжка начала широкий разворот навстречу железным воротам. Старый Кабан припустил возле бортика, а потом забросил себя на ложе телеги.

Рас оглядел Гаррета снизу доверху, а после, мотнув головой, пригласил следовать за ним. Вместе они спустились к развилке узких затемненных коридоров.

– Пир Десятидневья начнется через пару часов. Ты здесь отчасти поэтому. Вот твое задание на вечер: ничего не делай! Совершенно ничего.

– Не понял, – сказал Гаррет.

– Внизу, в городе, стражник – это закон. Здесь, наверху, ты – декорация к празднику. Твоя работа – беречь вельможных господ, а пуще всех князя и его семью от инлисских налетчиков и головорезов, а здесь никого из них нету. Поэтому твои обязанности на вечер – ходить по присутственным залам, сурово выглядеть и ни черта, ничегошеньки не делать. Если дверь закрыта, не открываешь. Если занавеска опущена, на отодвигаешь и не глядишь. Если видишь, как кто-то что-то притыривает, отмечаешь, кто и что взял, и докладываешь мне в конце смены.

– А если я вижу, что кого-то до смерти избивают? – Гаррет старался, чтобы это прозвучало шуткой.

– Идешь докладывать мне, а я разберусь, – сказал Рас. – Кого-то мы останавливаем, а кого-то нет, а тебе за одну ночь разницу между ними не усвоить. Если увидишь, что подавальщица бросается с ножом в руке на самого князя, заслоняешь его и кричишь «караул!». Правила города здесь никакие не правила. Знать вытворяет такое, за что лавочника отволокли бы к магистрату, но если вмешаешься, накажут тебя. Что означает – наказывать буду я. Что в свою очередь означает – не вздумай!

Рас свернул в просторную, но низкую палату с двумя глухими окнами, тесными, как стрельницы. На дальней стене с крючков свисали красные плащи. Рас оглядел Гаррета сверху донизу, потом взял один плащ и бросил ему.

– Этот должен примерно подойти. Перчатки оставь здесь, а шарф, если надо, держи под плащом. Дворцовая стража аксессуаров не носит, но пока в залах безлюдно, там может быть холодно. Если кто спросит о тебе, отвечай, что прикомандирован капитаном Сенитом.

– Прикомандирован капитаном Сенитом, – эхом отозвался Гаррет, стягивая свой плащ и начиная облачаться в красное.

Толстая ткань попахивала затхлостью. Неужели они держат нестираные плащи специально для таких, как он, городских стражников, как напоминание, что им здесь вообще-то не место? По большому счету не важно. Он попал туда, где будет она, и парой лишних унижений не подавится, если надо. Когда плащ оказался на нем, Рас еще раз все осмотрел, подтянул сзади и в рукавах, будто от этого менее топорщились складки.

– Сойдет, – объявил дворцовый охранник. – Идем со мной. Покажу, куда тебе можно ходить. Добро пожаловать во дворец. Просьба не привыкать.

Пиршество началось рано; дамы и господа в платьях, сорочках и камзолах лучшего покроя и тканей, чем видывал Гаррет, прибыли и расположились как дома. Толстые и мрачные стены украсили цветы и знамена, фонари и гирлянды. Гаррет поймал себя на том, что наскоро подсчитывает стоимость всего, чего лицезреет, пока торжественно ступал по залам и коридорам. Сумма вышла настолько огромная, что он прогнал расчет заново, чтобы сверить итоги.

В главном чертоге полыхала жаровня, такая длинная, подумал он, что годится жечь дерево целиком. Музыканты с барабанами, флейтами и мандолинами негромко наигрывали в нишах, словно являясь частью обстановки. Жонглеры развлекали остановившихся посмотреть и, не роняя стеклянных и серебряных мячей, отвешивали поклоны, когда тем наскучивало. Чародеи и заклинатели творили маленькие чудеса, вызывая огонь, или бабочек, или отрезки шелковой ткани, шептавшие зрителям их судьбу, а может, то были порождения ловких рук. Порхали слуги, чтобы напитки и яства на столах ни на миг не переставали поражать самое малое ошеломляющим изобилием. Среди прочих Гаррет брел, как во сне.

Когда он был маленьким, мать читала ему сказку про эльфийский базар, где все было прекрасным и высшей пробы, с корзинами, сплетенными из серебра и лучей солнца. По-настоящему, правда, запомнилось только, как он перепугался и не мог спать, после того как торговец-эльф превратил родителей в мушек, но ощущение великолепия и нездешности было тем самым. Гаррет сиживал на лучших пирах и представлениях, какие только могли предложить гильдии Речного Порта, но то были лишь жалкие отголоски сегодняшнего. В красной форме его не узнавал никто из слуг, увеселителей или гостей. Другие охранники, видимо, понимали, что Гаррет не их братии, но терпели. Не пришлось даже объясняться, что он прикомандирован. Он был невидимкой. Невидимкой на эльфийском базаре.

Когда захотелось есть, он пошел вслед за слугами на кухню, где его ждала миска говяжьего супа и твердый хлебец, который можно было туда макать. Сравнительно с россыпями благоухающих деликатесов в гостевых залах трапеза казалась бы унылой и скудной, но Гаррет в жизни не ел еще такой вкусноты.

И куда бы ни шел, везде искал глазами ее. Дважды среди толпы замечал промельк – ямочку на щеке, изгиб плеча, – что запускал сердце вскачь, но то оказывалась не она. Гаррет представлял себе пир примерно знакомых ему величин и масштабов. Он, конечно, знал, что во дворец стечется вся Зеленая Горка, но и помыслить не мог, что это значит. Воображение не справлялось. Он думал, что, оказавшись на празднике, наверняка ее разыщет. А то, что он мог провести тут весь вечер и просто по случайности с ней ни разу не пересечься, до этого совсем не приходило на ум, а теперь наполняло его ужасом.

Рас указывал, что Гаррет не должен вести обход за пределом чертогов, где собирались пирующие, но что, если у них разделение по рангу? Что, если сюда были приглашены менее значимые дома, а где-то есть еще более роскошное, более вычурное место, где князь со своей дочерью принимают поклонение и лесть от еще более прославленной знати? Чем дольше он бродил по залам и коридорам, тем вероятнее ему это казалось. Неделя его пахоты на сдвоенных сменах пропадет зря. Разочарование распирало горло, словно камень.

Он начал примечать другие места, куда утекала прислуга и гости, – узкую лесенку наверх; пару медных дверей, едва приоткрывшихся, пропуская пару-тройку людей; гобеленовые шторы, за которыми слышались мужские голоса. Все это были места, которые Рас ему не показывал. Места, куда ему вход воспрещен.

Сперва он прошел сквозь медные двери. Новый зал был с дальнего конца заполнен артистами и акробатами в до того тонких, обтягивающих костюмах, что те казались голыми. На него они не обращали внимания, подготавливая спектакль к окончанию празднества. По другую сторону гобеленовой шторы за зеленым столом сидели восемь мужчин, а сверху клубился дым. В серьезной игре без проблеска веселья из рук в руки переходили красные кости и золотые монеты. Двое сидевших взглянули на Гаррета с бесстрастным, как у ящерицы, выражением лица, а остальные не сделали и этого.

Узкие ступеньки вели на крышу дворца. Трещал костер, пытаясь своим светом и жаром разогнать небесную тьму и холод. В каменном саду стояли статуэтки богов и людей, а также абстрактные формы, призванные лишь отдавать дань тонкому умению скульптора. Рыжие беспокойные языки пламени и ровный холодный свет луны оживляли и одушевляли все это. Пара дюжин юнцов и юниц слонялись вокруг с бокалами горячего вина в руках. Красные плащи и дуэньи держались по краям их группы, присутствуя и не присутствуя одновременно.

Он увидел ее до того, как она на него взглянула. Элейна а Саль была в желтой с синим накидке, волосы убраны назад серебряной сеточкой. Она не улыбалась, не разговаривала ни с кем. Окружавшей ее толпы с тем же успехом могло и не быть. Глаза ее были устремлены на огонь, и в них читалась тоска. Гаррет остановился и только смотрел. Тяжесть в груди и горле превратилась в ощутимую боль. В этот миг он бы клятвенно принес ей остаток своей жизни, лишь бы это подарило ей хоть мимолетную радость.

И, словно призванная его вниманием, княжна повернула голову. Лишь чуточку расширились зрачки в узнавании. Затем она отвернулась от огня и неспешно выдвинулась из толпы, прогуливаясь к восточному краю крыши. Он подождал минуту – столько, сколько смог вынести, – прежде чем приблизился к ней.

– Что ты здесь делаешь? – проговорила она, дыхание вырвалось столбиком лунного света.

Ее взор с нажимом прикоснулся к нему, затем обратился на распростертый под ними город.

– Пришел увидеть тебя. Не получил приглашения на праздник, поэтому как смог, так пробрался. – Шутка показалась ему зачерствелой. Девушка не засмеялась. – Я пытался отправить тебе письмо. Вернее, записку, но…

– Я ее прочла.

– А-а.

Костер освещал каменный сад за их спинами. Впереди обрыв Старых Ворот ниспадал в Кахон. В темную воду, скрытую бледным льдом. Огни Новорядья, Речного Порта, Храма, Притечья и Долгогорья раскинулись вдаль перед ними. Среди огней был его старый дом, где по-прежнему жили Вэшш, отец и дядя Роббсон. И были казармы, где сейчас уже спали Канниш и Маур. Храм глядел в ответ тенью с восточного края, фонари на его верху горели свечками на венце. Лампы, огни, клубы пара казались теплым отражением звезд. Гаррет ясно осознавал, какое расстояние разделяет сейчас его и Элейну. В такую даль не протянется ни один город.

Он заложил руки за спину.

– Что-то пошло не так? – спросил он.

Ее смешок был безрадостным и бесцветным.

– Что, думаешь, я могу на это ответить?

– Поделиться тем, что не так?

– Жалею, что выпрыгнула тогда из кареты. Не подумала. Сглупила. А еще жалею, что я не та девушка, которая была тогда в твоей комнате.

– Я не прошу тебя вернуть мне ту ночь, – сказал Гаррет. – Я просто хотел тебя снова увидеть.

– И поблагодарить за перемены в твоей жизни? Узнать, не могла бы я поменять ее обратно?

Она говорила зло, но не сказать чтобы злилась именно на него. Слова ее скорее были похожи на страх, отчаяние или боль, что выплеснулись на него, поскольку никого другого не было рядом. Но понимание не давало подсказок, как ему на это ответить и правильно ли он поступил, оказавшись здесь.

– На самом деле мою жизнь изменила не ты. А я сам. Ты дала такую возможность, но выбор был мой, и я о нем не жалею. Я здесь, потому что снова хотел с тобой повидаться.

– Ты меня знать не знаешь.

Тяжесть в груди никуда не исчезла, но природа ее поменялась, словно летний зеленый лист скукожился и потемнел.

– М-да… что ж, некоторое время назад мне выпал случай провести очень приятный вечер с молодой девушкой. Она была храброй и слегка безрассудной. И забавной. И почему-то без обуви, и… Я не знаю. Мне она нравилась. Ты говоришь, здесь ее нет. Она – никакая не ты. Я в это верю, но не совсем. Я немножко знаю тебя. Не всю тебя, но кусочек. И не думаю, что этот кусочек тебя суждено узнать многим.

Элейна а Саль, дочь и наследница Китамарского князя, опустила глаза.

Гаррет продолжил:

– По-моему, главное из того, что случилось тогда, это то, что ты была ею. Одной лишь ею. И мне она очень понравилась. Мне нравится этот кусочек тебя.

– И ты был бы рад опять меня трахнуть.

– Ну, лгать я не собираюсь. – Она покосилась неверяще и разъяренно. И, возможно, немного со смехом. На это он и понадеялся и пожал плечами. – Тогда было здорово. Такая прекрасная ты… Отлично было. Но если нет, то нет. Мне хочется узнать, какая ты. Мы говорили тогда о совсем другом и договаривались о другом. Но я ничего не могу с этим поделать.

Она вся дрожала.

– Взгляни на нас. Взгляни, где мы. Кто мы. Ничем хорошим это не кончится. В моем окружении ты пропадешь, и я пропаду, если буду рядом с тобою. Я не смогу тебя защитить, ты только меня отвлекаешь. Тебе пора домой.

«Но ты же сказала, что не прочь послушать мою историю» – этот довод и еще сотня бросились ему в голову. Все они безнадежны. Все лишь причинят боль. Лунный свет знакомо залил щеку девушки. У нее был правильный разрез глаз, Гаррет не объяснил бы, что это значит, кроме того, что так и обязаны выглядеть все на свете глаза. Ее губы сжались чуточку тоньше.

– Хорошо, – сказал он. – Если понадоблюсь, как меня найти, знаешь. Выполню любой твой приказ, буквально. Куда деваться, присягу давал. – Она рассмеялась, тихонько и коротко, но рассмеялась. Он даже не осмеливался в это поверить. Вынул из-под плаща свой шарф и протянул ей: – Тебе, кажется, холодно.

Она приняла шарф и повязала вокруг шеи. Когда он прикоснулся к ее запястью, взяла его за руку. Мгновение они постояли молча, затем, оглянувшись через плечо, она отодвинулась.

– Умоляю, – сказала она. – Уйди.

Повернувшись, он пошел назад к огню и пляске теней. Мимо шагнула какая-то бледная женщина, и он отвел взгляд, как отводил от всех остальных. Он всего лишь охранник, декорация праздника, и дурачок, удачно влюбившийся в девушку, которой не нужен, и все равно тосковавший по ней. Сегодня ночью он никто. Лунное сияние, бледное, как разбавленное молоко, ниспадало на все вокруг – и цельное, и разбитое.

26

Она не смотрела вслед уходящему. Она поступила так, как должна была поступить, и чувствовала себя словно в миг между ударом и вспышкой боли. Зарылась руками в шарф и тут же пожалела, что согласилась его взять. От шарфа пахло Гарретом.

Тяжко и больно, но так было необходимо.

К ней подошла упоенная грезами старшая родственница. Элейна задумалась, какой вывод сделала бы Андомака из зловещих Осаевых книг. Если бы во сне пришла в потайную комнату князя и обнаружила целые века страниц, исписанных одной и той же жуткой рукой, – на что бы ей мог намекать такой сон? Наверно, на то, что князь Китамара не человек. Что этот титул обширней и продолжительней, нежели люди, его временные обладатели. А также и то, что отдавать себя его величию отвратительно и обречено на утраты. Что сила, и право, и высший из рангов дают тебе все, поскольку все у тебя забирают. Для этого ей не нужны были сны. Она уже знала об этом и так.

Тишина между ними чересчур затянулась. Элейне пришлось ее нарушить:

– Андомака.

– Элейна, – откликнулась кузина. – Как ваше сердце?

Дурацкий вопрос. Единственный имеющий смысл.

– Бывало и лучше. Я уже…

«Я рассталась с кое-чем ценным, но так, чтобы потом притвориться, будто бы добровольно. Кое-что отвергла сама, чтобы потом его у меня не отняли. Я уберегла его. Молю, чтобы уберегла».

Она стиснула челюсти, не давая словам вырваться из горла, но их выплеснули наружу предательские глаза.

Андомака взяла сестру за руку.

– Все хорошо. Что бы ни стряслось, все будет хорошо.

Это скромное сопереживание оказалось непосильным. Элейна, повернувшись к родственнице, считай, упала ей на руки.

– Это глупо. Я не должна… Я должна быть счастлива.

– Отчего?

– Оттого, что свободна.

Кузина прищурилась.

– Вы порвали с…

– Да. Любой другой исход подверг бы его опасности.

Проговоренное вслух становится истинным. Она защитила себя от него и его от себя, ведь так? Их общую ночь, минутку вне времени, вне течения жизни обоих, не осквернит никакая грязь последующих событий. Элейна не исковеркает его судьбу. Не станет причиной перемен к худу. И Гаррет не угодит в силки, уготованные ей при рождении.

Стоя рука об руку, двоюродные сестры молчали. Андомака вздохнула. Наверно, ненароком ушла в себя, вспоминая какой-то миг собственной жизни. Кого-то, кого знала тогда, а теперь уже нет. Утраты неизбежны у каждого. Элейна растроганно сжала ее ладонь.

– Спасибо.

Мысль Андомаки вернулась в действительность, и, как могла бы, наверное, мать, она поцеловала Элейну в лоб.

– Вы уверены, что поступили правильно?

– Я – княжна. Что мне еще было делать?

– Вы не стали бы первой имевшей любовника, – произнесла Андомака, а потом рассмеялась. – Помимо жены, Осай делил постель и с другими женщинами. Об этом известно всем.

– Не сравнивайте.

– Потому что он был мужчиной?

– Да. Я в ином положении.

– Ином. Но не безвыходном.

Андомака положила ладонь на плечо Элейны, заставив отвернуться от бездны над городом, и заглянула в глаза. Такой глубины в зрачках родственницы Элейна не ожидала увидеть и не могла объяснить. Андомака заговорила с напором, едва ль не сердито:

– Свою жизнь мы посвящаем нашему городу, вы и я. За город мы выходим замуж. Городу мы приносим детей. Вручаем ему нашу семью и нашу кровь. Для нас это жертвенное призвание и наш долг. Но это не все, что есть мы. Вы должны сами брать удовольствия от жизни. Никто вам их не подарит. – Она приостановилась, собираясь с мыслями. – Как его имя?

– Я не… – пролепетала Элейна. – Мне никак…

«Нельзя, – подумала она. – Как мне произнести его имя, когда он еще так близко? Если я заговорю о нем, мне придется о нем подумать, а если подумаю – как я это переживу?»

– Назовите его.

– Гаррет, – сказала Элейна, понимая, что обречена.

Все превосходные соображения насчет защиты и безопасного расстояния, насчет того, что нельзя смешивать разные стороны жизни, страх перед необъяснимыми книгами, завуалированные угрозы Карсена и молчание отца, все рухнуло наземь, как порванный воздушный змей.

– Ступайте к своему Гаррету. Не как Элейна а Саль, княжна и наследница. Ступайте как женщина к мужчине. Покажите, на что в вашей жизни ему разрешается притязать, а на что – нет. И откройте в нем то, что вам послужит опорой.

Ее слова вливались в рот, словно вино. В горле от них распускалось то же тепло, так же расслаблялись спина, живот и шея. Сказала бы то же самое мать, коль была бы жива?

– Вы… А у вас?.. – выговорила Элейна. – Я имею в виду, вы сами?..

Глаза Андомаки подернулись. Тяготой воспоминаний, может быть сожалений.

– Я тоже женщина.

– Элейна!

Гаркнувший ее имя голос был как вторжение в сон. Элейне стало немного не по себе – совестно или стыдно, будто ее застигли за каким-то сугубо интимным занятием. Проступая темным контуром на фоне огня, к ним направлялся Халев Карсен. Он казался не совсем во плоти, скорей тенью. Лицо его угрюмил страх или же нечто более глубокое, то, чего Элейне не удалось до конца прочитать.

– Кинт вас повсюду искал.

«Зачем?» – пронеслось в голове. Она сделала что-то не то? Из-за Гаррета? Тех книг? Им известно, что она их подслушала?

– Простите, – сказала она, не понимая, за что ее прощать.

– Пожалуйста, срочно посетите отца, – сказал Халев, будто отдал приказ: «Выполняйте!»

Элейна кивнула и двинулась к костру, на лестницу и в глубь громады дворца. Дышала она мелко и часто. Ей надо делать как велено, найти отца, узнать, что ему нужно, чем она может помочь. Найти Самаля Кинта и выяснить, чем вызвано его внимание.

Ни того, ни другого она делать не собиралась.

В ее воображении Гаррет отпал от нее, как брошенная в реку монетка. Она буквально видела, как он удаляется по склону Старых Ворот либо минует красный въезд и растворяется в тени Зеленой Горки, а может, на бессчетных улочках Камнерядья, выйдя из белых ворот. Она помчалась в главный чертог, перепрыгивая по две ступеньки, и мысли ее мчались впереди. Дворцовые стражи стоят у всех выходных дверей, в каждом дворике. Он мог отправиться восвояси любым из полудюжины проходов и коридоров.

В великом зале голоса шумели грозовым шквалом. Сотня разговоров налетали, сталкивались, отдаваясь эхом от камня древних стен, тонули друг в друге, так что любой желавший, чтобы его расслышали, волей-неволей говорил громче. Кровь бурлила в жилах, Элейна оглядывалась, ища подсказки, в какую сторону он мог уйти. Бейя Рейос прижалась к Хардиду Маллоту, чтобы мужчина мог прокричать ей в ухо какой-то свой рассказ. Каннина Чаалат, слегка пошатываясь и со стеклянными от вина глазами, шла под ручку с Баразином а Джименталь в одну из боковых галерей. На пути Элейны закружилась инлисская танцовщица, превращая алый шелковый шарф во всполох пламени из бумажных роз, затем откатилась назад. В горле Элейны застрял раздражительный рык. Димния Аббасанн поймала ее взгляд и, маня рукой, встала с сиденья у противоположной стены, видно решив пробиться сквозь толпу знатных тел и поговорить с Элейной именно тогда, когда нет времени на разговоры.

Недели ночных скитаний сослужили хорошую службу. Элейна кивнула Димнии, двинувшись словно навстречу, а сама проскользнула в боковое ответвление, а оттуда в коридор, ведущий мимо кухонь на юг. Вдали от пира разноголосица быстро затихла. Она выбежала во двор, под открытое небо. Здесь в ожидании стояли кареты. Кони в упряжках цокали копытами и фыркали густым бледным паром. Ждали приказов слуги всех великих домов и большинства меньших. Осматриваясь, печатала шаг и пара дворцовых охранников. Резко холодил воздух, и Гаррета нигде не было.

«Ты просила его уйти, и он ушел, – назидательно произнесла воображаемая мать. – Чего еще ты ждала от него?»

Она подошла к одному из дворцовых. Широколицему мужчине с проседью в волосах. Он отвесил поклон.

– Здесь был один стражник, – начала она. – Из ваших, но не обычных. Новенький. Он уже ушел?

– Здесь не проходило никого, кроме нас, миледи, – ответил тот.

Она постояла еще минуту, желая, чтоб Гаррет соткался из тени. Когда этого не случилось, повернула обратно.

При приближении к главному залу до нее донеслись отзвуки пения. Не чистые, звонкие голоса придворных артистов, но рокот и рев гостей, затянувших старую ханчийскую песню под аккомпанемент единственного барабана. Хор шумел весельем. Счастливым праздником. Нет причин, почему от пения она должна была испытать еще большее одиночество, – однако же испытала.

Проще всего сейчас было уйти к себе в покои, но этого ей ничуть не хотелось. Опять тишина, уединение, растущее чувство бессилия и ужаса. С этой неопределенностью, со страхом она жаждала покончить больше всего. Но не в силах была вообразить, каким образом.

Присоединяться к пиру тоже совсем не хотелось. Не хотелось встречаться ни с Кинтом, ни с отцом. Не хотелось отвечать Андомаке, как все прошло. Сто человек, ждущих ее визита, чтобы увидеть ее и быть ею замеченными, заранее доводили Элейну до изнурения.

Глаз привлекла вспышка красного. Еще один стражник обходил галерею, вытянув руки по швам. Какой-то миг он казался очень похожим на Гаррета. И следующий миг тоже. Она застыла. Песня кончилась волною хохота и хлопков, над которой взвился голос отца, но слова вязли и тонули в общем гомоне. Она шагнула настречу этому стражнику – навстречу Гаррету, – почти сама того не желая. Ее скорее тянуло – или она падала. Подняв взгляд, Гаррет принял замкнутый вид, приветствуя княжну формальным кивком, будто они незнакомы.

– Ты еще здесь, – проговорила она.

Он всплеснул руками, оправдываясь:

– Полагается отстоять смену. Иначе мне крепко влетит.

У нее вырвался смех – единственным теплым пятнышком посреди этой гиблой зимы. Сначала она нисколько не сомневалась, что, отослав его, совершила правильный поступок, а теперь, не преуспев, почувствовала огромное облегчение. Где-то на галереях женский голос затянул новую песню, мотив поддержал барабан. Голоса грянули, как ледоход по весне.

Гаррет оглянулся через плечо, будто должен был куда-то вернуться. Она взяла его за рукав, повернулась и пошла, волоча его за собой, как куклу на нитке. Сопротивление продлилось недолго.

В уме Элейны заранее наметилась дорога через дворец. Если все ее похождения послужат лишь этой одной минуте, то множество долгих часов было потрачено ничуть не напрасно. Она сняла с крюка фонарь и повела молодого человека по заброшенной лестнице для прислуги вниз, к старым кухням, давно перестроенным под кладовые. Кровати и кресла, столы и молитвенные изваяния полузабытых богов, покрытые толстой рогожей от мышей, пыли и времени, маячили золотом в тусклом свете. Единственные отпечатки в пыли были ее собственными, с прошлых ночных исследований. Гаррет высвободил рукав и вложил свою руку в ее две. Широкая ладонь с теплыми сильными пальцами могла обхватить их обе. Элейна нашла боковое ответвление и вновь повела его вниз. Стены здесь были тверже, не сложены из кирпича, но вырублены в природном камне утеса. Холодное дуновение сквозняка влекло ее все дальше.

Маленькое помещение строилось для обороны. Из его незабранных окон солдат былой эпохи мог запускать стрелы, камни, масло или дерьмо в захватчиков, поднимающихся по тропинкам Старых Ворот. В углу окна вороны свили гнездо – из сучков, палочек, соломы и одной линялой зеленой ленты. Сейчас птиц не было. Вообще никого, только они вдвоем.

Фонарь она поставила на мощный каменный подоконник. Снизу, с реки, он будет смотреться звездой, засиявшей с пустого пятна небес. Воздух пропах мхом, холодом и мускусом улетевших птиц. Точно сокрытый в центре города клочок леса. Элейна прислонилась к стене, раздумывая, с чего начать. Было столько всего, чем она уже не надеялась с ним поделиться.

Губы Гаррета на ее губах оказались неожиданностью, но не потрясением. Шорох одежды был громче посвиста сквозняка. От Гаррета пахло дымом, и мылом, и чем-то еще, неопознанным и приятным. Она почувствовала, как мысли сносит в сторону, и слегка отстранила его ладонью. Его сопротивление продлилось недолго. С грустной улыбкой, словно принося извинения, он отступил.

– Я только… – проговорил он. – Если ты снова скажешь мне уйти, то я подумал…

– Надвигается что-то страшное, – сказала она. – Нет, наверно, что-то страшное уже здесь, но я не знаю, что это.

Гаррет посерьезнел:

– Тебе грозит беда?

– Не знаю. Возможно. Отец от меня что-то скрывает, и я не понимаю причин. Я нашла книги в кабинете князя Осая, но что они эначат, не разберусь. Халев Карсен и Кинт обсуждали кровопролитие на Зеленой Горке, и я не знаю к чему. Тут нет никого, кому можно довериться.

Гаррет облокотился о подоконник подле пламеневшего огонька. Спиной к звездному небу и городу. Силуэт мужчины в окне, как образ в повторявшемся сновидении.

– Начни тогда сначала, – сказал он.

– Я не хочу тебя в это втягивать. Не хочу, чтоб ты из-за меня пострадал.

– И я не хочу, но мир большой. Случается много разного. Словами ты не причинишь мне вреда, а дальше доверь мне выбирать за себя. По отношению к тебе я поступлю точно так же. И у нас все получится.

– Тебе не из-за чего страдать благородством. Мы не влюбленная пара. Не вздумай, заслоняя меня, кидаться на нож, если вдруг сочтешь, что обязан. Я не та дама.

Гаррет выставил ладонь, прося тишины. Его взор был устремлен к ней, и в спокойных глазах не было страха.

– Ты поселилась во мне, – сказал он. – Как видно, немножко меня тоже в тебе поселилось, чему я, откровенно, по уши рад. К тому и вернемся. Не важно, кто мы такие и кем еще станем, – сейчас мы вместе подумаем над твоей бедой. Я буду верен тебе, как никому на свете, и никому не выдам твоих секретов. У меня на этот счет крайне ясная установка.

– Я даже не знаю, люблю ли я или только в тебе нуждаюсь, – сказала она. – Не полагайся на меня вслепую, этого мне не надо.

– Суть вот в чем. Я боготворю воздух, которым ты дышишь. Мои худшие сны – те, что манят пробуждением рядом с тобой, ведь наяву все иначе. И пожелай ты иного, мне все равно ничего не поправить. Не я совершил этот выбор. Таков достался расклад. Но что бы мы ни делали, кем бы ни были – все сладится, пока мы остаемся сами собой. В миру мы будем исполнять свои обязанности; наедине будем нами и больше никем. Годится?

Элейна задумчиво сложила руки. Пламя фонаря вздрогнуло, а затем вытянулось высоко и ровно. Она услышала голос вихрастого учителя, как если бы тот сейчас сидел с ними: «Это может быть община прихожан или артель работников, племя или целый народ. Может быть что-то гораздо меньших размеров». Что ж, меньше того, что у них, уже не бывает.

– Когда отец надел корону, личный кабинет князя Осая запирала железная дверь, и ни у кого не оказалось ключа. Никто поначалу не придал этому значения…

27

Зимние холода ощущались так, будто солнце вовсе не дает никакого тепла, – пока Гаррету не пришлось изрядно проторчать в тени. Тогда стало еще холоднее. Улица, где расположились стражники, пересекала Притечье чуть севернее университета и восточнее общественной сцены, где в теплое время ставились пьесы и акробатические представления. Марсен и Хеллат Кассен пошли вперед – брать человека из Новорядья за убийство соседского ребенка. Дом, где он прятался, принадлежал его брату, который, собственно, и сдал капитану Сениту место пребывания негодяя. Гаррет и Маур оставались на улице, на случай если убийца сбежит.

Мысли Гаррета пребывали не здесь.

– У тебя точно все нормально? – по новой задал вопрос Маур и скорчил рожу. – Знаю, никак не заткнусь. Но у меня оно из головы никак не идет.

– У меня все прекрасно. Честно.

– Потому что ты без конца шевелишь губами. Будто с кем-то разговариваешь.

– Я и разговариваю. С тобой, вот сейчас.

– Я не про то. Ты так делаешь, когда перетираешь в голове что-то, что тебя беспокоит.

– Да ну?

– А еще когда тебе не идет карта. Отсюда так часто проигрываешь.

– И ты в первый раз мне обмолвился?

Маур пожал плечами:

– Иногда ведь и мне проигрываешь.

Черные вороны пронеслись над ними по белесому небу, каркая друг на дружку, а может, и на что земное. На дальнем конце улицы девчонка толкала тележку, останавливалась у дверей и предлагала за деньги пшено с курятиной в тряпичных мешочках. Гаррет крепко сжал кулаки, расслабил и снова сжал, пытаясь разогнать онемение.

– Кто делает книги? – спросил он.

Маур сморгнул.

– Делает книги?

– Переплетает. Гильдия портных, потому что шьют корешки? Дубильщики – из-за кожи?

– Некоторые переплетают в ткань, – заметил Маур.

– По способу изготовления бумага немного похожа на войлок, но налоги-то на нее иные?

– По-моему, когда-то было братство изготовителей бумаги, но потом оно влилось в одну из более крупных гильдий, – сказал Маур. – Зачем тебе это надо?

– Хочу узнать, как выяснить, когда была изготовлена книга. Например, летопись. Есть ли надежный способ отличить действительно старый том от переплетенного в том же стиле, только недавно.

– Странное увлечение, – сказал Маур, и воздух рассек свист. Затем повторный.

Грохнула, распахиваясь, задняя дверь, и оттуда выкатился огромный мужчина. Косматый, с растрепанной звериной шевелюрой, с тускло-серым, длиною в предплечье, мечом.

– Эй! – заорал Маур, вытаскивая свой меч, и мужик заскользил по камню и льдинам, ища путь к бегству.

Гаррет уже мчался за ним. Голые пятки убийцы шлепали по снегу. Если он повернет на юг, к воротам, и попробует убежать из города, его схватят, но беглец устремился к северу, в Долгогорье. Если успеет к инлисскому кварталу, Марсен и Хеллат могут и не перехватить его. Гаррет опустил голову и побежал быстрее. Сзади Маур все кричал беглецу: «Стой!» Как будто хоть один останавливался.

Дыхание разогрелось, и Гаррет впал в прочувствованный, протяжный ритм загонщика дичи. Позабыл о холоде. Пока убийца юлил, притворяясь, что свернет в переулок, а в последний момент закладывал вираж, Гаррета осенило, что еще год назад он не мог так бегать. Месяцы на тренировочном дворе закалили и тело, и ум. Тот, впереди, был в отчаянии, вооружен, привычен к насилию, а Гаррет мчался за ним, вместо того чтобы спешить прочь. Он сорвал с пояса свисток, сунул в зубы и дал волю выдоху, оповещая о себе других стражников. Убийца обернулся, щеря зубы в животном страхе и злобе.

Гаррет заметил, как напряглась спина мужчины, и понял, что тот предпочел бегству схватку, еще до того, как развернулся. К чести мерзавца, остановка его была внезапной и превосходно исполненной. Тусклый клинок убийцы метнулся к горлу Гаррета, до того как стражник переборол свою инерцию. Рука Гаррета спарировала без участия хозяина, он выплюнул свисток.

Мужик раскинул руки, занес меч высоко сбоку, намекая на рубящий удар. В голове Гаррета капитан Сенит произнес: «Это повадка человека, который больше любит пугать противника, чем по-настоящему драться. Гребаный, сука, танцор».

– Даю последний шанс, – сказал Гаррет и, прежде чем убийца смог ответить, нырнул в выпад, низкий и мощный.

Почувствовал, как меч проскреб по голени, а сам уже отпрыгивал назад. Убийца ойкнул и рубанул, но отставив оружие так далеко в сторону, с тем же успехом мог отгонять им мух. Кровь из порезанной ноги пролилась на дорогу. Пошел пар.

Ярость в глазах убийцы сменилась испугом. Где-то неподалеку пыхтел и ухал, как играющий в мяч мальчуган, Марсен. Убийца собрался для последнего, отчаянного броска. Гаррет ждал. Когда началась атака, он пригнулся под неистовым взмахом, пнул противника под колено и, когда тот подкосился и рухнул, наскочил на него. Серый клинок отлетел прочь. Гаррет приставил кончик меча к скуле убийцы, как раз под ухом, прежде чем мужик – теперь уже задержанный – оперся на руки.

– Валяй, – сказал Гаррет. – Продолжай отбиваться. Сэкономишь нам время.

Перекошенный рот мужика был провалом в недра животного бешенства.

– Думаешь, победил? Я тебя еще урою. Я труп мамаши твоей обоссу.

– Отлично сработано, – сказал Марсен и врезал убийце с ноги.

Мужик запищал, извиваясь. Доковылял трусцой Маур, шатаясь, но уже пободрее, чем до вступления в стражу.

– Хеллат? – спросил Гаррет.

– Этот его зацепил, – сказал Марсен.

– Ого. Вот это была ошибка.

– Он будет о ней сожалеть. Недолго, – сказал Марсен и плюхнулся на задержанного всем весом, выкручивая, чтоб связать, руки.

– Ну что, братишка? Магистратская тюряга или зашьем тебе пару камешков в одежку да вырубим полынью во льду?

– Писари, – между одышкой выдавил Маур. – Это писари. Гильдия, которая прибрала книгоделов.

– О! – сказал Гаррет. – Обоснованно. У них до сих пор цеховой зал на Камнерядье?

– Последнее, что слыхал, – да. – С этими словами Маур сбивчиво пнул убийцу в бок. – Но как умер Тонкий Тиммонс, могли переехать. Это он требовал оставить гильдию где была.

Марсен поднял ворчливо-снисходительный взгляд на обоих:

– Не будут ли господа столь любезны, чтоб минутку, е-мое, поработать?

– Извиняюсь, – сказал Маур и стал на колено – держать арестованного за плечи, пока Марсен скручивал ему запястья и локти.

Кровь на льду и на штанине убийцы красочно пылала, словно превращенная зимой в праздничное украшение. Гаррет отбросил ногой уличные испражнения и подумал, что будет, если в рану негодяя проникнет зараза. Иногда магистраты стремились сохранить осужденным жизнь до назначенной городом казни, а иногда позволяли природе брать свое. Любой исход его устраивал.

После Десятой Ночи Гаррет раздвоился. Его жизнь оказалась разделена на две грани – соприкасающиеся, как человек и его тень, но совсем разные. Он был синим плащом, другом Канниша с Мауром, служил у капитана Сенита. И, отдельно и тайно, приходился не пойми кем девушке, которую встречал трижды в жизни, зато почти каждую ночь видел во снах. Ее подстерегали опасности, а его мучил голод – не только по физической близости, хотя и по ней в том числе, но и по звуку голоса, завитку улыбки, по мрачной язвительности, скользившей под ее шутками, как река подо льдом.

Больше половины той ночи они разговаривали – разговаривали, и все. О превратностях дворцовой жизни, о том, как Элейна потеряла свой прежний дом, потеряла мать и едва не потеряла подругу Теддан. Под конец оба слишком устали и сидели молча, облокотясь друг на друга. И не было ночи великолепней – кроме проведенной в первый раз с нею вместе.

То, что ей грозила опасность, не давало покоя, словно песок в простынях. Он не знал отдыха и, чем бы ни занимался, думал о ней, думал, что ему предпринять, как с нею сблизиться и избавить от бед. Как увидеться, как вдохнуть глоток ее воздуха – Гаррет грыз эту головоломку, и не с кем было ему поделиться. Углубляясь, он обратился к подробностям дела: как переплетают книги? Как сопоставить почерк с рукописцем? Что известно гильдиям о князе Осае? Что говорят о Бирне а Сале в народе? Хоть какие-то сведения. Все, что угодно. И все это взвалено на плечи его одного, за исключением того, что и она несла эту ношу.

Третья же его жизнь – сына главы купеческого дома, брата женатого человека и деверя его инлисской супруги – Гаррета едва ли затрагивала. За считаные месяцы та жизнь казалась уже слишком далекой, чтобы хоть как-то влиять на его настоящее.

Они пересекли широкую улицу. Справа нависал Храм, словно гора, несокрушимый и крепкий. Гаррет замедлил шаг. Поймал взгляд Марсена:

– В оконцовке я тебе нужен?

Бывалый стражник пожал плечами:

– В остатке самые почести – тем, кто конвоирует этакого подонка в узилище. Не хочешь сам, нам с мелким достанется больше славы.

– Забирайте, – сказал Гаррет и повернул на восток. – Подкинете мне немного славы в следующий раз.

– Куда ты? – окликнул вслед Маур, но Гаррет лишь отмахнулся.

Солнце уже не так быстро двигалось по небу, как пару недель назад. Дни тянулись навстречу чаемой весенней поре, но морозы лютовали самые жестокие. Отдирать ото льда и мерзлого камня придется не только тушки лисиц и собак. И сейчас некоторые из обреченных на гибель от холода выстаивали в благотворительной очереди. Они жались к стене, зарываясь в лохмотья и безнадегу. Обезумевшие наполовину или же полностью, истощенные, со слезящимися глазами от жажды вина или чего покрепче, да и просто невезучие – все они раз в день приходили в храм за горсточкой пищи. Недостаточной, чтобы выжить, а лишь замедляющей приход смерти. Из милости немилосердного бога. Они шарахались в сторону, когда Гаррет проходил мимо. Он старался не смотреть им в глаза, на случай коль вдруг его взор отпугнет их от уготованного скудного подаяния.

Очередь кончалась открытой дверью. Запах разваренного пшена и ячменя облаком пара несло на улицу. Гаррет протолкнулся вперед, и никто в очереди не возразил. Внутри обездоленные набивались плечом к плечу вокруг трех узких столов, поглощая жижу из жестяных мисочек. Когда один доедал, приходской смотритель выпроваживал этого мужчину, а может, женщину или ребенка, на мороз и заводил на свободное место следующего во главе очереди. Гаррет не думал, что до захода солнца им удастся накормить всех.

Один из смотрителей был широколицым мужчиной со всклокоченной шапкой волос и пухлым подбородком. Его жреческая ряса была груботканой и бурой, однако под ней он носил шерстяную фуфайку.

– Вы Хараль, – произнес Гаррет.

– Благословляю, брат мой, – сказал человек с пухлым подбородком. – Мы чем-то можем помочь страже?

– Вы – Хараль, друг Теддан?

Его потрясенных глаз оказалось более чем достаточно. Такие же глаза бывали у дюжины арестуемых, когда Гаррет входил в их двери. Вина разговаривает на собственном языке.

– Мне всего лишь надо, чтобы вы передали послание, хорошо?

– Да, конечно, – вымолвил Хараль.

– Ее подруге. Той, которая наносит визиты.

– Я знаю, о ком вы, – осторожно произнес жрец.

– Можете передать послание ей?

– Попробую. Сделаю все, что смогу. – Хараль кивал, будто сам с собой соглашался. – Может потребоваться время. Я не хочу проблем, сударь.

Гаррет положил руку на плечо священника.

– Никакой я не сударь. Я Гаррет Лефт из городской стражи, и мы с тобой в одной лодке.

Хараль улыбнулся не сразу, зато по-настоящему. Даже с учетом всего услышанного про Теддан Гаррет недопонимал до конца, что Хараль в нее влюблен. Теперь это стало прозрачней свежей воды. Двое придурков ввязались незнамо куда – та еще парочка, не считая их женщин.

28

Элейна а Саль велела своему кучеру надеть простую одежду и взяла чужую коляску, ничем не напоминающую о Зеленой Горке и тем более о дворце. Возницу она остановила на скромной улочке к северо-востоку от Дома Лефт так, словно прибыв со стороны, противоположной дворцу, она надежней выдаст себя за другую. Плащ она взяла из запасов, бывших в пользовании слуг. От старости ткань позеленела, окантовка на подоле износилась, а достаточно глубокий капюшон позволял скрыть лицо. Выбирая его, Элейна думала, что плащ не будет выделяться на улицах Речного Порта. Теперь, идя по ним, она в этом засомневалась.

Мороз был колюч, но людей с улицы толком и не выгнал. Жгучие зимние холода не прервали потока хлопот, торговых поручений и привычных Речному Порту дел. И даже не замедлили, судя по тому, что виделось Элейне из-под капюшона. По улице громыхали телеги с деревянными ящиками. Впереди пересекли дорогу два мужика в толстых кожаных куртках, перекрикивая друг друга насчет компенсационной выплаты за потерянный работником палец на ноге. Мимо впритирку прошла немолодая инлиска с плетеной корзиной, и Элейна даже не подозревала о присутствии женщины, пока та не отбросила на нее тень.

Элейна заступила за уголок выемки в стене туда, где когда-то раньше стояла статуя. Затем немного оттянула капюшон и быстро оглядела улицу, вполне себе ожидая, что сейчас услышит, как выкликают ее имя. Но это играли нервы. На улице никто на нее внимания не обращал. Еще одно существо в городе, где таких же полно. Никто не рассчитывал встретить здесь княжну – никто ее и не видел. Для них она обычная ханчийка в старомодном плаще. Элейна на ходу скинула капюшон, разрешив холоду покусывать ее за уши, но миновав всего несколько дверей, надвинула обратно.

Еще пара улиц отделяла ее от Дома Лефт и забора, через который она перемахнула в ту ночь – полжизни назад. Дом притягивал ее, как земля притягивает падающий камень.

– Не торопись, – сказала она себе. – Поспешишь – будешь сильней выделяться. – Но все равно торопилась.

Дни после Десятой Ночи проходили для нее как-то странно. Поговорив с Гарретом, рассказав ему обо всех тревожных вещах, случившихся после того, как отец открыл кабинет Осая, ей стало так легко, что удивительно, насколько плохо ей было. То же самое она рассказывала и Теддан, но Гаррет и ее кузина слушали вовсе не одинаково. Теддан воспринимала все сказанное проницательно и заботливо, но ее тщательное внимание напоминало ответственную работу. Гаррет же пил слова Элейны, словно те были влагой, а он умирал от жажды. И задавал вопросы, никогда не пришедшие бы Теддан на ум. Кто поставил железную дверь? Была ли она отлита единым куском или выкована по частям, а потом собрана? На каких полках стояли зловещие книги – на новых или старинных? Ведь кто-то их изготовил, и если узнать кто и когда, это кое-что да прояснит. Вопросы купца, просеивающие сквозь сито мелких подробностей выводы, которые она могла упустить.

Он подарил ей взгляд под другим углом. Пусть не дававший пока ответа на загадку, но были основания полагать, что направление взято верное.

Они проговорили весь остаток той ночи, а празднование, пиршество и придворные козни катились мимо без них. Когда небо за окошком кладовки взамен черноты начала заливать темная серость, Гаррету пришлось уйти из опаски пропустить перекличку под конец дежурства. Она проводила его так далеко, как могла, без риска попасться постороннему взору, а потом и чуточку дальше. Прежде чем отвернуться, Гаррет подержал ее за руку, а Элейна смотрела, как он пропадает в коридоре, ведущем во внутренний двор.

После этого она возвратилась в свои покои, велела ночной горничной сократить, насколько возможно, приготовления к постели и провалилась в сон, глубже которого не помнила с первого дня во дворце. Последующие дни нельзя было назвать легкими. Ни Халев, ни отец больше не появлялись, тайна книг и покойного князя не отпускала, но Элейне удавалось переносить эти дни существенно проще. Она постоянно ловила себя на мыслях о том, чем занимается Гаррет, что он мог обнаружить и как его снова увидеть. Потом пришло сообщение из Храма, и с того часа она ежедневно обдумывала этот поход, этот миг. Заверяла себя, что главное здесь – польза расследованию, и порой – не всегда – даже сама в это верила.

Она прошла мимо крыльца Дома Лефт, горло стянуло ясностью осознания – сейчас сердитый Гарретов дядя обрушит на нее громы и молнии. Она практически чувствовала на плече его руку – вот-вот эта рука направит ее к конюшне и далее, в новую унизительную поездку в бричке на тот берег реки. В своем воображении она на сей раз не проглотила обиду, а открыла себя, и этот напыщенный, чванливый мужчина враз сдулся у нее на глазах. Идиотская фантазия скорее навредила бы, чем помогла, но так или иначе, насладившись ею, Элейна оказалась за углом у поворота в проулок – и ничего подобного не случилось.

Она беспокоилась, узнает ли место, где лезла через забор. Это было много месяцев назад, да еще и в темноте. Но стоило сдернуть капюшон, и полоска камня с известкой оказалась настолько знакомой, что подумалось, не снилась ли ей эта кромка. Она положила руку, как показывал Гаррет, но все же замешкалась и обернулась. По главной улице то и дело ходили люди. Дальше по переулку тоже кто-то стоял, но те, похоже, не уделяли ей никакого внимания. Ждать, пока все уйдут, было бы подозрительней, чем перелазить, однако ей пришлось перебороть чувство опасности. Опасности чего? Стыда? Позора? Или попасться и потерять шанс увидеться с Гарретом? Она – Элейна а Саль, дочь и наследница князя. Что, в конце концов, настолько плохого может с ней здесь случиться?

Она поставила сапожок на неприметную приступку, подтянулась и перебралась. При свете дня двор дома выглядел более открыто и голо, чем ей запомнилось. Задняя дверь была заперта, и Гаррет стоял там, где его не увидят, коли ее отворят. На нем был обычный некрашеный плащ. Не синий городского стражника и не красный Дворцового Холма. Он ухмыльнулся, и она почувствовала, как ухмыльнулась в ответ. Он указал на дверь и жестом призвал к тишине. Быстро и не высовываясь, она прошла через двор, проскользнула в домашнее тепло и, вслушиваясь, замерла. Где-то неподалеку кто-то ходил. Гаррет, похоже, узнал скрип шагов и неслышно покрался вдоль прихожей в другую, в сравнении с ее прошлым визитом, сторону дома. Ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Лестница, куда он ее привел, оказалась настолько узкой, что плечи Элейны задевали обе стенки одновременно, и такой крутой, что могла быть и приставной. Старое дерево почернело от долгого использования, но было очень твердым и почти не скрипело. Она поднималась за Гарретом сперва молча, потом едва сдерживая сумасшедший, бурлящий смех.

– Что мы делаем? – прошептала она, когда они ступили на пару досок, до того тонких, что назвать их опорой граничило с милосердием.

– Там собрание гильдии. Родители и Вэшш будут заняты, а слуги без острой необходимости этой лестницей не пользуются.

– Кто бы стал в здравом уме? Это же ужасно.

– Осталось немножко. Идем.

Она продвигалась вверх вплотную за Гарретом, пока тот не уперся в люк, толчком откидывая крышку. А затем, повернувшись, помог ей влезть на полутемный чердак. Среди ящиков, сундуков и старой накрытой мебели трудно было располагаться с удобством. Свет проникал сюда только в щели по краям ставень. Зато воздух был на удивление теплым, и с улицы долетали лишь приглушенные звуки. Стучали телеги, да ворковали голуби. Вспомнился закуток, в котором они с Гарретом провели Десятую Ночь, – этот чердак словно стал его продолжением. Очередное укромное место на очередной час, что удалось улучить. Если смотреть с такой стороны, обстановка на чердаке казалась тоскливой. Но, может, вместе с тем и прекрасной.

– Мы тут прятались в детстве, – сказал Гаррет. – С Мауром и Каннишем. Когда хотели сбежать от наших сестер и братьев, то заскакивали сюда, рассказывали истории и играли. – Он передернул плечами, отводя воспоминания, которых ей не разделить. – Ты-то как?

– Раздосадована, – сказала она. – Растеряна. Препятствия на каждом шагу. В общем, не хуже обычного за последнее время.

– Пусть так. Не хуже, это, по крайней мере, не хуже. Не знаю, поможет ли, но я поговорил тут с людьми. Вот, взгляни.

Он присел, опускаясь на пол, поджал под себя ноги, и на минуту она увидала того мальчишку, когда-то сидевшего на этом же месте. Когда она устроилась рядом, Гаррет вынул из-под плаща охапку листов бумаги, раскладывая их на полу. Листы покрывали узоры, а также зарисовки книжных корешков и переплетов с накорябанными пояснениями и чернильными кляксами. Гаррет покосился на нее, наполовину горделиво, наполовину застенчиво.

– Как оказалось, у производства книг своя большая история, – сказал он. – Есть три главных различия: подбиты ли страницы просто одна к другой или по частям сложены вдвое, а уже эти части сшиты между собой; стежки прямые или крест-накрест, как вот здесь; и какая нитка – шелковая или нет. Если сойдутся все признаки, то… книга может быть старой, а может – подделкой под старину. А если нет, ты будешь точно знать, что ее изготовили недавно, но кто-то хотел придать ей древний вид.

– И ты обо всем этом узнал?

– Спрашивал, – сказал он. – Сказал мастеру гильдии, что есть разбирательство насчет налогов – взаправду ли книга старинная. Стоило только завести речь, и в цеху меня завалили подробностями.

– Не знаю, смогу ли пробраться в кабинет еще раз.

– Но если сумеешь, зайдешь подготовленной, – молвил он спокойно и убежденно, и Элейна ему поверила.

Может, она и правда будет готова, если представится возможность туда вернуться. Хотелось бы так думать.

Она прильнула к Гаррету щекою к плечу и поглядела на страницы. От юноши пахло солью и мускусом.

– Ну ладно, – сказала она. – Показывай, на что мне смотреть.

Более получаса он этим и занимался. А потом, еще какое-то время, оба занимались совсем другими вещами.

Капитан Сенит стоял у стола в полном облачении стражника и толстой вязаной шапке из серой шерсти с длинными, закрывающими уши боками. Каждый его выдох превращался в маленькое белое облачко. На алтаре Трех Матерей еще горел комок благовоний, и холодом пах даже дым. Замерзшим пальцем капитан пролистывал журнал происшествий. Воровство, воровство, разбой, уклонение от налогов, подлог, убийство, воровство. Неустанное биение худших китамарских пороков, такое же, предположил он, как везде, где в стенах города соберется достаточно много человеческих особей. Сводка грехов, более точная и исчерпывающая, чем любые перечни, составляемые жрецами и храмами.

Мясник в Новорядье обнаружил, что шурин портит его изделия. Женщина в Притечье боится, что раздельно живущий муж замыслил против нее недоброе. Управляющий складом в Речном Порту недосчитывается товара. Три трупа найдены под северным мостом, где бродяги искали укрытие от стужи и не нашли. Глядя на эту ипостась Китамара, легко позабыть, что существуют и другие. Город не состоял целиком из преступлений, насилия и жестокости, то была лишь его часть, находящаяся в его, капитана, ведении. Сенит минуту помедлил, воображая другую книгу происшествий, которая отслеживает все хорошие, добрые и милосердные поступки, имевшие место внутри городских стен. Забавная мысль, потому как ничего подобного нет и не будет. Что прекрасно в отношении событий с хорошим концом, это то, что вследствие них не надо ничего делать.

В животе заурчало. Утреннее солнце уже выплеснулось на площадку для упражнений, а он еще не принял утренней пищи. Голод свербил, и капитан немного посмаковал его. Он бы не стал таким, как сейчас, не наслаждайся немножечко неудобствами. Он дозаполнит журнал, потом, наверно, проинспектирует койки в казармах. А когда закончит, позволительно будет и поесть.

Стук в дверь был тверд, но негромок. Он перевернул ладонь, припечатывая страницу, словно хотел пригвоздить слова к бумаге, и откликнулся. Вошел Марсен Уэллис.

– Вы хотели меня видеть, капитан?

– Да. С тремя новенькими щенятами ты работал? – Марсен скрестил руки и кивнул. Сенит продолжил: – Что о них думаешь?

Марсен секунду подумал и заговорил:

– По-моему, у Канниша есть задатки стать серьезным стражником, но это, само собой, мое мнение. Спросите кого-нибудь другого, если вам нужен непредвзятый взгляд. Маур толковый. Видит вещи, которые остальные порой упускают. Звон стали у него не в крови.

– Не каждый стражник обязан быть бойцовым псом.

– Так точно. Если надо подыскать того, кто тщательно обмозгует дело, Маур сгодится. Не уверен только, что с радостью доверю ему в бою мою спину. Вот все, что скажу.

– А Лефт?

Марсен мешкал довольно долго – это даже заинтриговало капитана. А потом с извинением пожал плечами, и Сениту показалось, что ветеран извиняется не перед ним.

– Он хорош. Никто не скажет, будто он плох. Всегда является, когда его вызывают. Вполне отважен. Знает, как обращаться с клинком, не хуже любого с его опытом и тренировками. Просто иногда бывает, что он думает о чем-то другом, понимаете?

– Отвлекается от работы.

– Да не в том даже дело, – сказал Марсен. – Упрекнуть его не в чем. Он четко следит за своими обязанностями. Только когда их выполняет, такое чувство, будто он одновременно занят чем-то еще.

Сенит пару вдохов переваривал услышанное. Потом выдал:

– Может, пришло время натянуть ему поводок. Спустить с небес.

– Возможно, – сказал Марсен без убежденности в голосе. – Что-то припасли для него?

– На том берегу реки неприятности. Чума тревожит народ, и Паввис просит выделить людей помочь с карантином.

Марсен просел лицом:

– С карантином?

– Парни Кинта натянули веревки и несут вахту. Паввис подыскивает на свой берег несколько дополнительных патрулей, чтобы высвободить своих и послать их на Камнерядье. Показать отребью, как мы к этому серьезно относимся.

Марсен притих. Сенит знал все, о чем тот молчал. Что брать землю за Кахоном, пусть временно, скорее всего означало отвечать за нее и позже, а они и так донельзя растянуты по районам. Гонять патрули для чужой казармы означало также поднять лапки вверх. Подразумевало, будто они согласны, что у Паввиса есть более важные заботы, чем рыскать по улицам, а у Сенита нет. А еще что провал с Теткой Шипихой опозорил и Паввиса, а это неплохой способ скостить должок, если не расквитаться. Отправка же новеньких в небольшом числе сбережет казарме Сенита некоторое достоинство. И не отдалит старых стражников еще больше от капитана. Гаррет, Канниш и Маур, может, даже и не поймут, что над ними поиздевались.

Марсен поскреб ухо, шевеля губами, как будто вел разговор сам с собой. Сенит снова оперся о стол, ткнув палец в последнюю прочтенную запись. Марсен зыркнул на него, затем опустил взгляд.

– Я не знаю, сэр. То есть я понимаю, что жрать дерьмо нам придется. Но… может, в таком случае лучше взять ложку побольше, и пусть эти гниды думают, что оно нам по вкусу.

– Давай, продолжай.

Марсен привалился поближе, глаза его посуровели.

– Тот план не сработал, но все же план у нас был. Другие казармы держат по четверти города. У нас же целая половина, и посредине нашей земли Долгогорье, как нарыв, который никогда не прорвет. Мы увидели шанс и приняли бой с этой стервой и да, вышли из него с разбитой харей. Но это не значит, что мы были не правы, вступая в драку.

– Мы обсуждаем помощь при карантине, Уэллис. Не надо переусердствовать.

– Дайте времени до полудня. Я сколочу такую патрульную роту, что Паввис решит, будто мы отбираем Коптильню силой.

Сенит прикусил улыбку, однако под его камзолом наконец-то начало разливаться тепло.

– Если так хочешь, запрещать не стану.

Марсен вытянулся смирно, и капитан отпустил его кивком. Когда дверь закрылась, Сенит несколько секунд постоял в тишине, позволяя себе побыть довольным. Не слишком долго и не особо проникновенно – так, на минутку. Догорая, воскурения засияли оранжевым и угасли до серого пепла. Дым истончился, а затем совсем исчез. Сенит вернулся к отмеченной пальцем строчке. Бездомный украл курицу и был схвачен, разведя в переулке костер для готовки. Некий мужик чересчур глубоко заглянул в бутылку, и потребовалась помощь выпроводить его на улицу из пивной. Полдюжины других слабостей и неудач правосудия. Он дошел до конца, не найдя ничего стоящего его внимания, и закрыл журнал.

По трезвом размышлении, может, в конце концов, лучше съесть тарелку пюре с яйцами, а уж потом идти инспектировать койки.

29

Короткие и сумрачные зимние дни понемногу росли, но сокрушающий холод не отступал. Замерзшая река опустила мостовые сборы на дно, ee пучину покрывал лед, твердый как камень. Празднования Длинной Ночи превратились в воспоминания. Обещание оттепели осталось одним обещанием. Город ужимался, отползая от холода, словно втягивающаяся в раковину улитка. Однако не до конца. Народ катался по реке на коньках, скользя через белую ширь ради простого счастья подвигаться. На площадях выставляли железные печурки и крохотные горнила, предназначенные подогревать сидр и вино по три медяка за кружку.

В иной год Гаррет проспал бы допоздна и проснулся бы в комнате, где не стоял запах тел других мужчин. Пообедал бы за семейным столом у огня, что Сэррия или кто из ее подчиненных зажгла еще то того, как он спустится по ступенькам. Семейные обязанности привели бы его на склад или на встречу с дружественными купцами либо вообще оставили не у дел, пока отец, мать и дядя Роббсон совещаются с магистратами и мастерами цехов – молодость и установка пока что воспрещали ему путь туда. Сейчас примерно такую жизнь ведет Вэшш, а Гаррет волочится на обход до рассвета, после же торчит в бане, пока пар не вернет костям тепло, либо упражняется с Береном, Наттаном Торром, Каннишем или Мауром, истекая потом вопреки морозу. Удобства его прежней жизни не были позабыты, но и как-то не вполне вспоминались. Он словно помнил, что некогда ему жилось покомфортней, но не мог вызвать в памяти непосредственно те ощущения. Знал, что раньше спал на мягкой кровати с тремя перинами, но к окончанию дня не мечтал о прежней постели. Помнил, что ел разнообразные блюда, приготовленные опытным поваром, но сейчас голод падал ниц перед наваристой похлебкой из старых горшков, в которой было больше соли, чем вкуса, а достойно набитый живот действовал убедительнее любых ароматов из прошлого.

Когда он не думал о повседневной работе, то думал об Элейне а Саль. Иногда об угрозах и загадках, что она ворошит во дворце, а порой просто об удивительном факте ее существования, но никогда не расставаясь с мыслью о том, как бы вновь проделать к ней путь, пускай хотя б ненадолго.

Временами казалось, будто все теперь так и будет. Он нашел свое место, и ничего не придется менять.

Возвращаясь с утреннего патрулирования, Гаррет понял по походке Канниша, что что-то неладно: широкие шаги, плечи раскачиваются, но твердо прижаты локти и ладони сложены в кулаки. Посуровевшим, острым лицом приятеля можно было резать стекло. Он шагал по тренировочному полю в сторону Маура с Гарретом, направляясь к ним явно неспроста. Что-то его сильно расстроило, и Гаррет искренне полагал, что тот собирается облегчить душу, высказав друзьям, в чем беда, – до того, как его кулак долетел до цели.

Мир зазвенел. Тренировочная площадка как-то умудрилась наскочить на Гаррета сзади. Ледяная грязь подтолкнула в спину, словно подначивала идти вперед, только стать было некуда. Отбитая челюсть гудела, а сверху плыли небеса. Маур держал, оттаскивая красного, разъяренного Канниша, который что-то выкрикивал насчет перца.

С полдюжины стражей постарше добежали до них, когда Гаррет обрел под ногами опору. Но не равновесие. Канниш опять рванулся к нему, выставив кулаки. В глазах его стояли слезы ненависти.

– Ты знал! Ты все это время знал! – проорал он. – Мои сестры разорены!

«Ого! – подумал Гаррет. – Караван все-таки прибыл».

Капитан Сенит стоял. Гаррет и Канниш сидели. Железная жаровенка давала достаточно дыма, чтоб у Гаррета ныла голова, и достаточно тепла, чтоб не казалось, будто комнату вырубили во льду. Капитан скрестил на груди руки, скривив рот мазком нетерпения и брезгливости.

– Мои сестры везут горошковый перец с Медного Берега будущим летом, – объяснял Канниш. – Если рынок будет уже насыщен, они понесут большие убытки. А они очень рассчитывали на эти деньги.

Капитан провел по глазам ладонью.

– Имело ли место нарушение закона?

– Да, – сказал Канниш в тот же миг, когда Гаррет ответил:

– Нет.

Выпятив челюсть, друг повернулся к Гаррету:

– Зимние караваны должны согласовываться гильдиями, и до получения одобрения на их грузы составляется опись. Ты смошенничал, и магистраты взыщут каждую, мать твою, монету, которую ты с этого поимел.

– Внутри семьи торговать не возбраняется, – возразил Гаррет.

– И чо, эти полудурки с Дальнего Кетиля теперь твои родственнички? Они же инлиски. И даже не китамарские инлиски!

– По браку, – сказал Гаррет.

Лицо Канниша побелело. Теперь он понял, чего хотел избежать Гаррет, вступая в стражу. Он не предавал их дружбу на самом деле, нет. Он следовал семейной установке, как поступил бы любой другой из их сословия. Но правда и то, что семья Канниша пострадает, и Гаррет не мог подавить в себе стыд.

Капитан хлопнул в ладоши.

– Прошу прощения! – рявкнул он. – Я неверно выразился. Позвольте еще раз. Имело ли место событие, вследствие которого потребуется протащить кого-нибудь по улице в цепях?

Оба молчали.

– Думаю, нет, – сказал капитан. – Так что за дела с вами обоими? Вы больше не они. Вы – это мы. Вы знаете об этом. Стража не принимает ничьих сторон, а если вы все-таки принимаете, то, может, вы и не стража?

Канниш покосился на Гаррета. Злость прошла, и на ее месте обосновалась одна безысходность. Гаррет опустил голову. Капитан продолжал:

– Мы – не Дом Лефт, не Дом Уэллис, не Дом Сенит, коли на то уж пошло. Мы – стражи города. Мы охраняем улицы от воров, от убийц, насильников и работорговцев. Если ваше дело этого не касается, тогда это не моя забота, а раз это не моя забота, то тогда и не ваша. Гильдии понесут вопрос на разбор магистратам, и мне об этом известно не интереса ради, а только потому, что это тоже моя работа. Вы еще зеленые! До сих пор считаете, что вы – и эти и те, но это не так. Я ожидал, что хоть ты, Уэллис, это поймешь. Может, твой дядя не так хорошо тебя научил, как я надеялся.

– Простите, капитан, – сказал Канниш. – Я… я был…

– Вот это, нафиг, точно, что был. Забудь про линейную роту. Теперь ты на говновозке весь день, каждый день, покуда я не скажу обратного.

– Да, сэр, – сказал Канниш.

– А теперь оба, выме…

– Прошу разрешить присоединиться к нему, сэр, – сказал Гаррет.

Капитан Сенит остановился, упер взгляд в Гаррета и приподнял бровь:

– Ты же понял, что он наказан за попытку свернуть тебе башку?

Горло Гаррета пересохло в пыль. Перед тем как заговорить, он дважды сглотнул, но это не особенно помогло.

– Если стража отныне наша семья, то, значит, стража – наша семья. Разрешите присоединиться к нему.

– Некоторым людям нравится говновозка, – сказал капитан. – Бывают на свете поганые извращенцы. Ты из тех извращенцев, Лефт?

– Никак нет, сэр. Я ее ненавижу. Но…

– Но, – сказал капитан, чуть ли не улыбаясь. – Замечательно. Вы оба сняты с линейной роты. Когда вернется ближайшая телега, будьте готовы. Следующий выход ваш.

Оба вытянулись смирно, потом молча вышли и побрели в казарму. У дверей их кубрика Маур прекратил вышагивать туда-сюда и остановился.

– Я думал, это все князь, – сказал Канниш. – Все знают, что у вашей семьи неудачи в делах. Все считают, что вы что-то придумаете и выберетесь наверх. Когда на мосту оказалось, что тебя знает сама княжна, я решил, что дело как-то связано с Дворцовым Холмом. Но ведь это не так?

– Нет, – сказал Гаррет. – Все это только зимний караван.

Они шли в тишине, пока Канниш не пробормотал: «Твою мать!»

Маур пошел с ними внести изменения в расписание дежурств. Ближайшая говновозка отбыла поздно утром, задержавшись из-за сломанной оси, так что даже если Фриджан и Убриал Коук будут нахлестывать сидельцев всю смену, еще час она не вернется. Добраться до Камнерядья, на ту сторону реки и обратно, не хватит времени, даже если Гаррет возьмет казенную лошадь. Но найдутся дела и поблизости. Он дал Мауру пару монет из кошелька – хватит по тарелке рыбы и чашке горячего вина для него с Каннишем, – а сам отправился на восток, к Храму, с посланием, которое должно уйти на верхушку Дворцового Холма.

Бывали минуты – тем чаще, чем старше она становилась, – когда она целыми днями не виделась с отцом иначе чем мимоходом. Тогда они делили на двоих особняк на Зеленой Горке. Теперь же в их распоряжении обнесенный стенами квартал, полный стражи и слуг, высших сановников, придворных и всей человеческой машинерии города, которым он должен руководить. Уже не удивляло, что могла пройти неделя и Элейна не видела отцовских глаз, и даже когда встречалась с ним, то они редко обменивались взглядами, если вообще такое бывало хоть раз наедине. Она просыпалась по ночам в тревоге за него, за город и весь этот свет, но утром, разыскивая отца, узнавала, что князь встречается с какими-нибудь городскими чиновниками, или совещается с Халевом Карсеном, или спит и его нельзя беспокоить.

Поэтому, когда она пришла на галерейку, где обыкновенно привыкла завтракать, и обнаружила, что он сидит там, то это оказалось сюрпризом.

Отец расположился у окна, которым поначалу и привлекло это место. Окно источало холод, но свет был красив и неярок. Десятилетия надуваемой ветром песчаной крошки размыли прозрачность стекла, и дворик, куда выходило окно, смотрелся ненастоящим – будто под водой или в сновидении. Под решеткой камина горел огонь, и каменная плоть комнаты хранила жар, даже когда поленья обращались в золу. Как повсюду во дворце, эта плоть была крепка, темна и гнетуща, но из всех открытых Элейной мест это угнетало слабее остальных.

Сидя на стуле, отец разглядывал заиндевелое стекло. Он не казался больным, но постаревшим и выдохшимся. Даже при неярком свете возле глаз и рта проявлялись новые морщинки. Вена у виска пролегала более выпукло, чем ей запомнилось в последнюю их встречу. В нем была какая-то пасмурность – душевная не менее, чем физическая. При виде отца Элейне стало больно на сердце, но она тут же прикрылась улыбкой.

Сперва показалось, что он ее почти не замечает. Его взор скользил по комнате, лишь мельком задерживаясь на дочери. Затем, точно сообразив, кто перед ним, он остановил взгляд на ней и приветливо поднял руку.

– Ах, мое дорогое дитя, – сказал он, и темнота в его тоне могла оказаться и горечью, и злостью.

– Все ли у тебя хорошо? За последние недели ты едва ли раз говорил со мной.

– Едва ли я вообще был. – Он поглядел назад, в окно, если не на само стекло. «Может, он выпил?» – гадала Элейна. Она осмотрела галерею, нашла подставку для ног, подтащила к нему и села, облокотившись о его колено, словно опять была девочкой, а он лишь ее папой и больше никем. Распиравшая горло жалость знала, что это неправда. Она – взрослая женщина, а отец куда больше, чем просто отец.

– Что здесь творится? – спросила она.

– Ты о чем?

– Что на самом деле тут происходит?

Она почувствовала, как отец напряженно сжался, а затем медленно, будто через силу, обмяк.

– Происходит необъятное множество разных событий. Одни постоянно перетекают в другие. Вот и все. Я очень занят. Полагаю, этого стоило ждать заранее, но ничего, со временем станет легче.

– Ты правда так думаешь?

– Не знаю, – вздохнул он. – Я люблю тебя. Я любил твою мать любовью выше звезд на небе. И думал, что все знал про нас. Про то, каков наш мир. Как он устроен. Но я ничего не понимал. – Он замолчал и притих.

Когда она подняла голову, лицо его было каменным, со взглядом, обращенным вовнутрь. Она испугалась, что не услышит больше ни слова, но отец заговорил:

– Этот город – чудовище.

– Что такое книги Осая? – Она даже не собиралась спрашивать, и когда вопрос прозвучал, осознала, что слишком далеко забралась.

Внезапная улыбка отца показалась запертой дверью. Он взлохматил ей волосы, как часто делал в детстве.

– Ничего, о чем стоит тебе волноваться. Причуда чудного правителя. Мой дядя был необычнее, чем я думал. Вот и все. Мне надо… Пожалуй, я…

Он встал и огладил на себе халат. Улыбнулся окну с той же ровной, как маска, снисходительностью, с какой обращался к ней. Затем улыбнулся камину. Затем стене. И вышел, не закончив своей мысли. Элейна дважды сглотнула, разминая стянутое горло. Завтрак, который она собиралась съесть, теперь нисколечки не притягивал. Заполнившая ее тревога не оставила места хлебу.

Небеса снаружи были низкими и неспокойными. Дождь не лил, но влага собиралась в жидкий туман, напоминающий ледяную морось. Плитки во дворике потемнели и сделались скользкими. Карета уже ждала Элейну, а кучер поглаживал упряжных коней, успокаивающе с ними воркуя. Княжна приостановилась и оглянулась, отчасти надеясь, что отец выйдет следом за ней. Но ждала она лишь мгновение.

– Погодка намечается еще та, – сказал кучер.

– Опять будет снегопад, – согласилась Элейна.

– Дождь, скорее всего, но оттого не легче. Старик никогда не позволял нам в такую слякоть ехать вниз по Старым Воротам. Приходилось загибать крюк в обход.

Она услышала вопрос в его словах, но внимание привлекло другое.

– Вы знали князя Осая?

– А кто же его не знал? – сказал кучер. – Он был нашим князем.

– И какое у вас о нем было мнение?

– Никакое. Я делал, что мне говорили.

«И что же вам говорили?» – подумала она, но озвучивать слова не было смысла. Он всмотрелась сквозь мглу в темнеющие очертания стен, словно из их углов и пересечений под пристальным взглядом мог проступить ее двоюродный дедушка. Нахлынуло знакомое ощущение, будто сам дворец глядит на нее, и Элейна вздрогнула. Там, совсем рядом, все как один, от последней судомойки до капитана дворцовой охраны и придворного летописца, прислуживали Осаю до того, как стали прислуживать ее отцу. Странно, что только сейчас до нее дошла мысль, что служить прежнему князю не обязательно означает перейти в услужение новому. Как долго человек мог прожить в некоем месте, пока оно – стены, окна, галереи, двери, сады – не станет его продолжением? И сколь многое от него продолжит существовать в таком месте, когда самого человека не станет?

– Госпожа?

– Мы поедем по Старым Воротам, – распорядилась она.

– В Храм?

– Нет, – сказала она. – В другое место.

Имелись разные способы повлиять на решение магистратов. При разногласиях споры разрешались публично, и заинтересованным сторонам – участникам, поверенным цехов и гильдий, городским чиновникам – дозволялось выступать на усмотрение представителей власти. Здесь присутствовала доля театра. В принципе закон не должно было касаться то, кому рукоплещут, а кого освистывают, но магистраты были людьми, а люди подвержены колебаниям. Кто присутствовал на заседании лично, каких союзников, покровителей и протеже собрали тяжущиеся, насколько воодушевленно те оглашали поддержку их доводов или осмеивали оппонентов, было для служителей закона критически важным. Это сообщало судьям о настроениях в городе, о значимости вердикта для разных кругов и как не спутать стезю умиротворения с той, что приведет к бунту.

Именно поэтому практика брать на судебные прения всех домочадцев – от главы дома до последнего слуги – была столь распространенной, что вокруг нее существовал целый жанр шуток и анекдотов. Гаррет знал, что поскольку от признания зимнего каравана законным зависит так много, то отец заберет на суд всех, кого только сможет. Всех, кроме Гаррета.

Он скользнул через огородный забор и открыл дверь для слуг трюком, которому наловчился еще мальчишкой. Внутри дома стояла тишина. Тонкий аромат лимонного масла, которым Сэррия заставляла пользоваться горничных, вернул потоки воспоминаний, запертых до этого момента в неведении. Воспоминаний о том, как, будучи ростом не выше стола, он заснул на полу, пока мать напевала что-то в соседней комнате. О служанке – по имени Кайла? Кавва? – работавшей у них летом, когда Гаррету стукнуло четырнадцать, и о развившейся в нем обреченной тоске по ней. О Вэшше, когда братишка, шумно топая по коридорам, изображал генерала, ведущего армию в бой, пока Гаррет с юными Каннишем и Мауром пытались не обращать на него внимания.

То, что эти мгновения ушли, наполняло их сладостью. Даже бывшее тогда неприятным, раздражающим или дурацким покрылось патиной светлой печали, потому как больше никогда не случится. Однажды Вэшш в последний раз влез и испортил Гаррету его более старшую, замысловатую игру – и никто из них не думал тогда, что тот раз будет последним. Не вернуть ни задремавшего на солнышке мальчика, ни легкий напев его мамы. Служанка со звонким смехом и немного неправильным прикусом, на которую он тщательно старался не пялиться, получила другую работу в другом доме и, вероятно, уже обзавелась собственным мужем с детьми.

Все на свете вырастает и уходит. Любое принятое решение закрывает остальные пути, что были б открыты, выбери ты иначе. Включая все прочие жизни, в которых это место по-прежнему оставалось бы для Гаррета домом.

Он зашагал наверх, подмечая мелкие изменения. Кто-то – Ирит? А может, Сэррия? – развесил на стенах вазочки с торчащими веточками сосны и розмарина. Гобелен, висевший в коридоре возле родительских комнат, пропал, а его место заняла картина с лошадью. На двери его бывшей спальни красовалась царапина, которой до этого не было.

Его кровать по-прежнему стояла на месте. И письменный стол. Кто-то разрисовал стены цветами. После череды месяцев в общей казарме комната показалась ему больше обычных размеров. Такое обилие личного пространства выглядело едва ли не нелепой роскошью. Но в воздухе пахло дождем и пылью. Запахи комнаты, где никто не живет.

Зимние ставни были подняты, рамы, заклеенные бумагой, пропускали свет, оставляя холодный воздух снаружи. Он открыл их, и знакомый вид предстал ему уже не таким знакомым. Дворцовый Холм пропал, задавленный тучей. Весь мир умалился и отяжелел, город затаился в преддверии бури, как человек в ожидании нападения. Когда Гаррет стоял здесь в прошлый раз, он еще никого не убил.

Услыхав ее шаги, он закрыл окно. В комнате потемнело, но лишь самую малость. Она распахнула дверь и замерла, не ступая внутрь. На ней был темный плащ, а под ним светлое платье. В этой одежде она казалась тоньше, чем прежде, будто со времени Десятой Ночи мир умалил и ее. Улыбка на ее губах была какой-то сложной, Гаррет не смог ее разгадать.

– Я не был уверен, что ты… – начал он.

Она шагнула в комнату, словно слова разбили заклятие, закрыла за собой дверь и отстегнула плащ, роняя его на пол.

– Ну, слава богам, ты здесь. Иначе я стала бы взломщицей. – Смех в ее голосе был натужным.

Гаррет попытался собраться с мыслями, но не успел до того, как она придвинулась к нему, а потом соображать стало совсем тяжело.

– Прости, я не придумал, как нам увидеться скорее, чем… – начал он.

– Не надо, – сказала она.

Ее кулачок уперся ему в копчик, сминая между пальцами рубаху. Ткань рванулась вверх. Воздух захолодил спину. Он хотел заговорить, но она прижалась ртом к его рту. Ее волосы были мокрыми под ладонью. Он слегка повернул ее голову, на шее натянулись канатики мускулов. Руки зашарили у него на поясе. У бедра наткнулись на меч и остановились.

Тревога, вспыхнувшая внутри него, пронзительная, как свист, нашла выход в плотском отклике его тела. Он ослабил, но не разомкнул объятья и, сдерживаясь, подождал. Пробиравшая ее дрожь не имела ничего общего со страстью.

– А можно мы?.. – проговорила она. – Обязательно ли?..

– Нас только двое. Нас никто ничем не обязывает.

Она отступила. Ее губы оказались тверды и безрадостны. Глаза метались, точно искали что-то, пока она расхаживала по комнате.

– Прости. Мне так жаль. Это просто унизительно. Я думала, что… Дело не в том, будто я не хочу…

– Все хорошо. Это вообще ерунда.

Она встретилась с ним взглядом, вскинула брови, потупилась, потом взглянула опять. Он немного подумал и пожал плечами.

– Такое бывает, – сказал он. – Не обращай внимания на пустяки.

– Не угодничай.

– Да я только хотел… – Он поднял руки, сдаваясь. – Воообще не понимаю, в чем суть.

Она присела на край кровати.

– Сегодня я столкнулась с отцом. И попросила рассказать мне, что происходит. Спросила про книги, и он ничего не сказал. Карсену известно все, а меня отшивают. – Ее голос запел, как скрипичная струна, чистая, высокая и прекрасная, но до боли туго натянутая. – Ненавижу дворец. Ненавижу княжение. Еще капля, и возненавижу весь город.

– Понимаю.

– Как? Как тебе это понять, когда я живу во всем этом и то ничегошеньки не понимаю сама? Тебе хочется, чтобы мне стало легче, чтобы я успокоилась. Это мило. На самом деле. Но понимание тут ни при чем.

– Ладно, не понимаю, однако стараюсь понять. И стараюсь прикрыть тебе спину. Я помогу чем смогу.

– Как сострадательно. Или преданно? Или почтительно? Не знаю, какое слово правильное. На что мне полагается рассчитывать?

– Хотелось бы доброты и признательности, – ответил он. – То есть если ты в состоянии их в себе пробудить.

Она закрыла глаза. Как будто бы сожалея, но Гаррет не был в этом уверен.

– Не очень… У меня не очень-то получается.

– Ты несешь тяжкий груз, – сказал Гаррет.

– Боже, ну надо же, какой ты услужливый, понимающий и безупречный! Ты хоть раз в жизни злился?

– Ага, сейчас вот, к примеру.

– На меня?

– На тебя. – Слова зависли в воздухе как дым, поскольку были правдой. – Веришь ты мне или нет, но кое-что я все-таки понимаю. Ты совершенно не та, кем была всего год назад. Ты барахтаешься на стремнине, и вода слишком глубока, чтобы встать. То же самое и со мной. Для меня это одно и то же.

– Для нас одного и того же не существует. Не бывает на свете. Мы – разные.

– Я не о том.

– Понимаю, – сказала она, и в словах ее звучала скорбь. Она протянула руку. Пальцы, касаясь его кожи, приносили ему извинение. Он сделал шаг к ней. – Я понимаю, – повторила она уже мягче.

Послышался какой-то шепот, столь несомненный, сколь и невероятный. Женский голос – и прямо за дверью. Элейна подняла голову. Она тоже его услыхала.

– Что это? – произнес Гаррет. У него было время вытащить меч.

Дверь распахнулась настежь. У двоих налетчиков, ввалившихся в комнату, оружие было на изготовку. Ханчийский головорез с короткой стрижкой и сальными темными волосами держал меч так, что, похоже, умел обращаться с оружием. Молодая инлиска с дубинкой со свинцовым набалдашником скалила зубы как крыса. Гаррет оценил дистанцию, и его наполнила осязаемая, звериная жажда убить обоих злодеев, пока они не причинили вреда Элейне.

Парень-ханч сделал выпад, хлеща от запястья клинком – Гаррету в ребра. Отбить было легко, и Гаррет дал инерции пронести его вперед, как натаскивал Берен, чтобы оказаться внутри защиты врага. Надо было кончать побыстрее. С двумя против одного непросто. Будь здесь лишь он, сумел бы высмотреть слабости в их обороне. Его же слабостью была Элейна.

Она встала с кровати с гневным лицом, будто жестокое нападение не так оскорбило ее, как вторжение в личную жизнь. Инлиска взмахнула дубинкой, и не было способа предотвратить этот взмах. При ударе раздался треск раздробленной кости. Элейна пошатнулась, упала.

Гаррет почувствовал, как бессловесно орет, пока мечник-ханч пытается отодвинуться на подходящее расстояние. Хотелось броситься к Элейне, но лучшая защита – сократить число врагов, поэтому пора убить этого, и немедленно. Потом инлиску, потом всех прочих в этом доме, в городе, во всем мире. Его боковой был плотным, скругленным. Не откатись ханч назад, его располосовало бы как ветчину, выкроив кусок мяса. Но даже так Гаррет почувствовал, что ужалил противника.

Глаза под сальной копной трезво окинули обстановку. Справа от Гаррета инлисская девушка занесла дубину, готовясь разбить череп Элейны, но, когда грянул удар, Элейна уже вскочила и двигалась. Ханч быстро проследил за ней взглядом, и Гаррет ткнул ему в лицо, отгоняя подальше. Если он прижмет подонка к стене, откуда нельзя отпрыгнуть назад, с ним будет кончено.

– Это она. Не дай ей уйти! – крикнул налетчик, но Элейна была почти у двери. Инлиска попыталась схватить и оттащить ее обратно, но та сумела вырваться. Элейна исчезла за дверью, и инлисская убийца устремилась за ней, визжа на ходу. Гаррет рубил твердо и быстро, пять тяжелых ударов, его меч трепетал, лязгая о гарду противника. Пятый прошел. Кровь оросила бок парня, заалела на его плече. Теперь в его глазах появился отблеск страха.

– Пора уходить, – сказал ханч. – Пока она не размазала по полу мозги твоей девки. На меня у тебя нету времени.

Гаррет понимал, что нельзя отвлекаться, но все же замешкался. Противник нанес низкий укол, пытаясь порезать ступню или голень. Гаррет отпорхнул назад. Он знал, что в него попали, но еще не чувствовал боли.

– Я окажу тебе услугу. Отпускаю тебя, – сказал парень. – Останешься, и ей не жить.

С левой рукой было, кажется, совсем худо. Элейна достигла узкой лестницы, и тут разбойница врезалась в нее. Обе кучей грохнулись вниз по деревянным ступенькам, и боль, вспыхнув, пронзила плечо и шею, как грозовую тучу молния. Она распласталась на каменном полу прихожей. Когда невольно потянулась, пытаясь встать, кость скрежетнула о кость. Неловко поднявшись на ноги, она припустила в сторону огорода, забора, улицы, любого прохожего, кто мог бы помочь.

Девушка-инлиска не отставала как тень, рыча от усилий. Они вместе оказались на грядках голой земли и грязного снега. Смотреть за низкий край каменного забора было все равно что из-под воды на поверхность. Спасение, дыхание, воздух – рядом, рукой подать. Элейна нырнула туда и лишь в последнюю секунду инстинктивно отдернулась назад. Дубинка инлиски снесла камень, где иначе была бы спина Элейны. Пришлось, спотыкаясь, отступить. Рука к этому времени уже обвисла, жжение в плече и шее походило на огонь без пламени. Позади завопил мужской голос, и образ Гаррета с клинком в горле промелькнул перед ней адским видением. Девка-инлиска, выжидая, поудобней перехватила дубинку. Они взглянули друг на дружку. Девчушка была совсем юной. На четыре, может, пять лет моложе Элейны. Еще не взрослая. Едва ли подросток. И казалась испуганной.

Рассудок Элейны двоился и путался. Рана оказалась хуже, чем она посчитала. Раньше она видела охотничьих псов, случайно стоптанных лошадьми, как они пытались встать, даже с перебитым хребтом. Так она сейчас себя ощущала. Если повернется спиной, девчонка убьет ее, а дорога вперед перекрыта. Словно головоломка, которую невозможно решить. Грохотал гром – видимо, некий бог прочищал горло.

Страх – был ли то страх? – в глазах инлиски дрогнул, дал трещину, распадаясь, превращаясь в решение, которое Элейна не в силах была оценить. Свинцовое оголовье дубинки опустилось к земле. Девчонка шагнула в сторону. Путь на улицу был открыт.

Когда разбойница заговорила, в голосе слышался четкий, ударный акцент Долгогорья:

– Чего ты ждешь? Беги!

Еще одного приглашения Элейне не требовалось. Она побежала.

Улица казалась слишком обыкновенной, чтобы быть настоящей. Телеги и мулы. Мужчина в красном кафтане с волосами, заплетенными в старомодную косу. Элейна, пока шла, пыталась держать руку так, будто та цела. Ее кучер был на конюшне. Той самой, куда она ходила тогда поутру, в чужой жизни, – вместе с дядей Гаррета и тучей разочарования. Лишь бы суметь дотуда добраться…

«Это она».

Она споткнулась. Покачнувшись, восстановила равновесие. Мужчина в красном кафтане с вялым любопытством поглядел на нее. Она отвернулась.

Тот разбойник с мечом. Он крикнул: «Это она. Не дай ей уйти!» Они не влезли в чужой дом грабежа ради. Они явились за ней. Они знали, что она будет там. Привезший ее кучер представлял, куда направляется княжна, хотя бы примерно. Мог ли он кому-то про нее рассказать? Продать ее – кому? Или быть верным до конца – но тайне, что скрывалась за дверью библиотеки князя Осая?

Ужас при этой мысли немного прочистил ей разум. Она повернула обратно, нашла перекресток, двинулась туда. Части ее хотелось идти назад к Гаррету или звать стражу. Мог ли в покушении участвовавать кто-то из стражи? Не обмолвился ли Гаррет кому-то из них – другу или верному соратнику, – где и когда с нею встретится? Боль превращалась в онемение, а то было еще хуже. Необходимо найти спасительный уголок. Безопасных мест не было. Она шла по улицам своего города, города ее отца, города двоюродного деда, как беженка в незнакомой стране.

Рядом с ней что-то шлепнуло о камень, резко и быстро. Темное пятно на булыжнике. Потом второе. Ливневая буря началась. Она насквозь промокнет. Хуже того, будет выглядеть подозрительно. Девушка с переломом, в дорогом платье без плаща бродит по городу, словно призрак.

Надо скорее на что-то решаться. Она только не знала на что.

– Останешься, и ей не жить.

Гаррет сместился влево, направляя клинок на врага. Пол пятнали полосы крови. Темноволосый парень скривился в улыбке.

– Если кого это утешит, денек выдался и для меня неважнецким. Иди. Я здесь обожду, пока не уйдешь, потом свалю и заштопаюсь. Все мы выживем и сразимся в другой раз. Даже она. Заметано?

Гаррет повернулся к двери, образы Элейны полнили его разум, как дым при пожаре. Он сдалал пару шагов, и тут ханч кинулся на него. Гаррет успел повернуться, чтобы отразить клинок, скорей оттолкнул, чем парировал. Плечо ханча въехало ему в ребра, и оба врезались в стену, мечи покатились по половицам. В руке налетчика возник нож, метнувшийся к глотке Гаррета, но тот успел, выворачивая, перехватить запястье противника. Ему едва дышалось. Полузастенчивая улыбочка парня превратилась в оскал борющегося за жизнь зверя. Гаррет пытался вспомнить, чему его учил Берен, что втолковывал капитан Сенит. Часы в пыли у барака начисто вылетели из головы.

Но тело, однако, помнило.

Он вывернул запястье разбойника, потянул на себя и заблокировал локоть. Когда Гаррет развернется, парню придется двинуться вместе с ним или сломать себе руку. Любой исход – выигрыш, но человек повернулся с криком отчаяния и боли и бросился на письменный стол. Гаррет ударил его сбоку под колено, втыкая ногу с приятным ощущением скрежета. Бандит попытался вытянуть руку с ножом, извиваясь, как рыба. Гаррет поскользнулся в крови. Если б не все внимание на противнике, на ноже – удержался бы на ногах. А так все что мог – усилить хватку и утянуть врага с собой на пол.

Оба рухнули тяжело, и парень издал кашель или смешок, а может, неожиданный вздох сожаления. Гаррет оттолкнулся, дотягиваясь до выпавшего меча, и враг не пытался ему помешать. Нож исчез. Только рукоять была здесь, торча под углом из его груди в том месте, каким парень упал на лезвие. Гаррет схватил свой клинок и попытался встать, но боль, что простреливала бок с каждым вдохом, слепила его. Он согнулся, выставив перед собой меч.

Разбойник стиснул челюсти и, с трудом перевалившись, встал. Сжал кулаки, готовый продолжать схватку. Гаррет покачал головой:

– Ты проиграл. Брось сопротивляться… хитрец. Пожалей раны.

Парень двинул боковым, метя окровавленным кулаком Гаррету в левое ухо, и у того не нашлось в руке сил, чтобы остановить его. Удар будто был нанесен мягкой подушкой. Человек снова поднял кулаки, но тут же упал на колени и осел на пол. Под ним растеклась кровавая лужа, и отодвинуть от крови лицо он не пытался. Гаррет еще раз попробовал встать. Бежать невозможно. Он не поможет Элейне, не успеет никак. Он выронил меч и стал ощупывать пояс, пока не нашарил свисток. С ощущением, что теряет последние силы, откинул раму, высунулся из окна и дул тревогу, пока не провалился в забытье.

К тому времени, как капитан Сенит прибыл к дому, начался плотный ледяной дождь. Фриджан Рид и трое из его патруля расставили вокруг железные столбики и отгородили дом канатами. Не было никакого следа ни Элейны, ни девчонки-инлиски. Несмотря на мерзкую погоду, на улице собралась толпа. У Дома Лефт что-то произошло, и все будут гадать, как это связано с зимним караваном. Люди ни за что не поверят, что два этих события могут пересечься по чистой случайности. Гаррет из опыта знал, что до наступления ночи появится сотня разных толкований случившегося и все они будут ошибочны.

– Мне было бы полезно понять, что ты тут делал, – сказал капитан.

Гаррет покачал головой:

– Не могу объяснить.

Капитан поджал губы и неторопливо кивнул:

– С уважением отношусь к мнению, будто у тебя есть выбор. Но позволь перефразировать. Выкладывай, потому что ты стражник, а я твой капитан и задал тебе, едрить твою мать, вопрос, ясно?

Гаррет оглядел малый зал, будто ответ мог лежать где-то здесь. Ребра уже не так сильно болели, если глубоко не вдыхать, и из пореза на ноге перестала течь кровь. Капитан Сенит безмолвно нависал над ним, словно оползень, еще не начавший сход.

– Я встречался с девушкой, – сказал Гаррет.

– С кем?

– С дочерью князя.

Угрюмая гримаса капитана усилилась.

– Ты в самом деле думаешь, что сейчас лучшее время поржать?

До того как он успел возразить, вошел Хеллат Кассен, неся с собой дуновение холодного, мокрого ветра.

– Капитан. Владелец дома вас спрашивает.

– Наверху осмотрели все нужное?

Хеллат кивнул.

– Тогда выносите труп, – распорядился капитан Сенит. И снова повернулся к Гаррету: – Идти можешь?

– Отсюда? Да.

Начальник выдавил улыбку, почитай искреннюю, и кивнул на главный вход. Гаррет собрал свою решимость, встал и побрел на крыльцо. Он твердил себе, что с Элейной все хорошо, что она убежала и добралась до Дворцового Холма, но ком в животе означал, что он в это не верит. Чем скорее все здесь закончится, тем скорее он сможет отсюда убраться и найти ее. Воображению являлись картины самого худшего: вот Элейна в переулке, и этот же самый дождь размывает ее кровь по камням, или провалилась под лед, и темные воды реки волочат ее тело к морю, или заперта в клетке работорговца. Он не знал, будут ли у него силы выйти на поиски, но в любом случае собирался их начать. Ему не отдохнуть, пока он не отыщет ее или не свалится.

Отец стоял под дождем. У родителя посинели губы, зачесанные назад волосы липли к голове, но он стоял так спокойно, словно все еще выступал перед магистратом, словно считаться с дождем и холодом было ниже его достоинства. На шаг позади стояла Сэррия с бешеными глазами. Вэшш держал кем-то выданное покрывало, натянув его над собой и Ирит, несмотря на то что оно совсем промокло. Девушка плакала, но похоже, больше оттого, что измучилась, чем от горя.

– Ах, Гаррет, – сказал отец с фальшивой кротостью. – Я потрясен. Я думал, что в страже тебе достаточно платят, чтобы ты, подобрав на улице девку, снимал отдельную комнату.

Капитан Сенит закашлялся, прикрывая смешок. Сквозь страх, усталость и боль Гаррет почувствовал вскипающую ярость.

– Ты в самом деле хочешь обсудить дурные привычки родных именно здесь?

Хеллат и Берен появились на крыльце, волоча тележку. На ней лежал мертвец, чье лицо запеклось полузасохшей кровью. Они подтащили труп к отцу, и Хеллат ополоснул кровь. Вэшш отодвинулся, вздрогнув, но отец наклонился поближе, помедлил и покачал головой:

– Нет. Этот мне незнаком.

Капитан Сенит дал отмашку, и стражники убрали труп.

– Сделайте с него слепок и положите в хранилище, ага? – приказал он, вглядываясь в льющий дождь. – Вот что тут, сдается мне, было. На вашего сына напал приступ тоски по семейному очагу. Зная, что никого дома нет, он остановился и зашел сюда понюхать отцветшие, так сказать, маргаритки. И всполошил этот мешок с костьми, который грабил в этот момент ваш дом. Одно привело к другому, и правосудие пало на мерзавца до срока.

– Вы и впрямь так полагаете? – спросил отец.

– Именно так. – Улыбку капитана вполне можно было принять за доброжелательную. – К вашему счастью. Я бы сказал, что у вас перед сыном долг благодарности.

– Спасибо тебе, Гаррет, – пропел отец. – Уверен, вся семья не забудет, чем мы тебе обязаны.

– Ой, да мать же ж вашу, – перебил Вэшш. – Ты-то живой? Он тебя ранил?

– Я бодряком, – сказал Гаррет. – Только в моей старой спальне бардак.

– Посоветовал бы соль с холодной водой, – сказал капитан Сенит. – Смешать в кашицу. Убирает кровь только так.

– Теперь мне можно войти в мой собственный дом? – пробурчал отец.

Капитан Сенит махнул на двери, и отец с Сэррией прошествовали внутрь. Стражники уже снимали веревки и запихивали железные столбики в фургон. Толпа поредела, но покамест не рассосалась. Народ сомневался, что представление окончено. Вэшш прислонил ладонь к бедру Ирит, приглашая в дом, но девушка не пошла.

– Мама и Роббсон? – спросил Гаррет.

– В гильдии, заканчивают с документами, – сказал Вэшш. – Мы выиграли. Караван оправдан и чист.

Вопреки всему, Гаррет заулыбался:

– Поздравляю. Обоих вас. Приятно слышать. Только, пожалуйста, не надо стоять под дождем. Перемерзнете. Мы все перемерзнем.

Вэшш кивнул, но вместо того чтобы войти в дом, обхватил руками Гаррета в крепком сыром объятии. Больно было до жути, но Гаррет не отстранился.

В последний раз, когда непотребное поведение Теддан пресекла анахоретка из женской часовни, ей в наказание налысо выбрили голову. Намереваясь, как предполагала она, таким образом унизить негодницу. Отняли все ее прелестные локоны, как будто ее женственность крылась в них. И это оказалось обворожительно. Поначалу ее скальп почти онемел. Теддан то и дело водила ладонью по гладкой голой коже ради одной новизны ощущения. Затем, когда чудесные темные волосы начали заново отрастать, ее ждала сотня приятных сюрпризов: можно было сушить голову, вытирая ее всего двумя пальцами; одеяло не соскальзывало, когда укрываешься с головой; храмовые сквозняки дарили прохладу ее обновленной коже. Даже обряжаясь в бесформенную суконную накидку, она чувствовала себя немножечко обнаженной.

Анахоретка сказала, что Теддан родилась бесстыдницей, и, судя по тому, как та выразилась, предполагалось, что это плохо. Уединившись, Теддан с ней согласилась, правда в совершенно ином ключе.

И если выбритый череп был предназначен снизить ее сексуальную привлекательность для священников, то с этим тоже не справился.

Она была в общей молельне, выковыривала воск из подставок для свечей, когда ее нашел Хараль. Он притворился, будто обследует икону у алтаря – в данный момент Шау Дваждырожденного, хотя день назад это были Три Матери, – и Теддан притворилась, что не замечает его. Какая-то беда сутулила ему плечи. Как только он убедился, что в молельне больше никого нет, то сразу подошел к ней:

– Тебе нужно пойти со мной. Срочно, сейчас.

– У меня нет выбора? Мне такое не по душе. Думаю, останусь я лучше здесь и доделаю свою работу.

Она считала важным, чтобы друзья и товарищи по играм понимали, что им можно за так, а на что надо просить разрешения. Обычно Хараль себе такого не позволял.

Он взял ее за запястье.

– Не о том речь. Твоя подруга. Она у нас в чулане. Что-то случилось.

– Едрить-колотить, – ругнулась Теддан, вознося извиняющийся взгляд богу о двух телах.

Прицепила ножик для чистки на подол своей юбки и повернулась к служебной двери. Свечам придется решать свои проблемы самим.

В чулане царил мрак и пахло землей, но зато было сухо. Дождь оглушительно барабанил по крыше. Элейна притулилась у задней стены, наполовину забившись за метлы и ящики с мылом и ваксой. Кожа ее была бледной, и девушку так нещадно трясло, что Теддан сперва подумала на притворство.

– Элли! – воскликнула она, подныривая рядышком. – Что такое? Что с тобой приключилось?

– Мне здесь нельзя оставаться. За мной идет охота. – Слова тряслись и выскальзывали. От тревоги у Теддан заныло горло.

– Кто на тебя охотится, Элли? Кто же?

– Мой кучер – думаю, из-за Осая. Или… или не знаю. Их было двое. Тот, с мечом, напал на Гаррета, – проговорила кузина. Голос прерывался на каждом слове. Она укачивала руку, и плечо было вывернуто под неестественным углом. На шее проступил синяк, темный, кровавый. Теддан слегка дотронулась до ее ключицы, и Элейна дернулась. – Оставаться нельзя. Я должна идти.

– Уйдешь – и умрешь, – сказала Теддан. – Ты ранена. Наверно, сломана кость, или что похуже. Ты выберешься на дождь, проползешь ярдов сто, и холод тебя прикончит. Я тебя уберегу. Мы поместим тебя в одно место, о котором не знает даже твой кучер. Ты будешь в безопасности.

– Не буду.

Теддан взяла в ладони щеки кузины и наставила ее глаза на свои. Когда убедилась, что Элейна видит ее, произнесла:

– Я за тебя отвечаю.

Она скорее ощутила тоненький всхлип, чем услышала. Рот Элейны обвис, и подруга начала рыдать, как обессиленный, убитый горем ребенок. Теддан принялась снимать с кузины одежду, разоблачая ее догола, пока промокшая ткань не высосала последние остатки тепла. Элейна вяло попыталась ее оттолкнуть.

Хараль стыдливо отвел взор в сторону.

– Я схожу за лекарем.

– Не за лекарем, – сказала Теддан, стаскивая с себя юбку и оборачивая ее вокруг обеих как одеяло. Она подсунула ноги к ногам израненной сестры, сплетаясь с ее телом. От Элейны холодило, словно от трупа. – А сходишь за четырьмя толстыми одеялами и еще возьмешь железную жаровню из кельи Нуаля и корзинку трав, которые анахоретка выдает сестрам от спазмов. Зеленую, не красную.

Хараль кивнул. Теддан притянула к себе Элейну, стараясь прижаться к замерзшей девушке как можно большим участком кожи. Элейна замурлыкала, тихонечко, как котенок. Слабость ее голоска затопила Теддан черной тоской.

– А когда закончишь, разыщи ее парня. У меня к нему будут вопросы.

30

Уже утром, после долгой и страшной ночи, Гаррет добрался до церковного придела. Это была небольшая пристройка к подножию Храма с дверью, выходившей на улицу. Придел, как и многих его близнецов, соорудили по заказу какой-то семьи, гильдии или братства в знак благочестия много поколений назад. Годовые взносы в Храм были терпимы, и позор неисполнения обязательств перед лицом богов хранил такие места причастными духовных служб, даже когда первоначальный подвижнический пыл сходил на нет. Данное помещение возвели вокруг алтаря, высеченного из гранита в виде двойного завитка святой бесконечности, а в плиточные полы были врезаны осколки гигантской жемчужины. На алтаре горела масляная лампа, но не в честь определенного ритуала, а как простой светильник. На полу была раскатана постель с покрывалом зеленой шерсти.

Элейна лежала, свернувшись, на боку, положив голову на свернутое одеяло. Лицо ее перекосилось от боли. На опухшей шее горели мерзкие синяки. Но все равно при виде его девушка улыбнулась.

– Живой, – проговорила она.

Гаррет сел рядом. Он хотел покачать в руках ее голову, убаюкать раны. Она, видя его порыв, чуть отодвинулась. Подала руку, и они сплелись пальцами.

– Ты тоже, – произнес он.

– Уверен? Мне как-то не ахти.

– Время и отдых поправят и не такое, – сказал он с большей убежденностью, нежели чувствовал.

– Жаль, что у меня ни того, ни другого нет, – сухо сказала она. Добавляя: – Разбойница меня отпустила. Могла легко убить – и отпустила.

– Почему?

Элейна качнула головой, но тут же прекратила.

– Не знаю. Однако должна быть причина. Я не знаю, кто эти двое. А твой что?

– Не отпустил меня, – сказал Гаррет. – И я его тоже не отпустил. Он мертв, и моя семья теперь сердится на меня чуточку больше, чем раньше.

– Прости.

Он даже ошалел от такой нелепости. Сама княжна, раненая, скрывающаяся, живущая под угрозой, приносит извинения за то, что его отец осерчал. Бритая девушка – Теддан – присела на переднюю скамью, уперев локти в колени.

– Они правда охотились за ней?

– Да, – ответил Гаррет. – И знали, где мы должны были быть.

– Кучер, – сказала Элейна. – По-моему, это кучер. Если только ты никому не рассказывал.

– Сказать – не сказывал, но некоторых людей, с кем служу, я знаю всю жизнь. Они могли догадаться сами. Правда, честно не думаю, что они здесь как-то замешаны.

– Может, даже ненарочно, – сказала Теддан. – Слухи разносят все. Сплетня в пивной, заинтересованное ушко, больше ничего и не требуется.

– Или в казарме, – вставил Гаррет. – Не всяк синий плащ безукоризненно честен.

– За мной могли следить от дворца, – сказала Элейна.

Теддан негромко с раздражением фыркнула:

– Знаете, а ведь главный подозреваемый – это я! Я помогала вам устраивать встречи. Я знала, кто вы такие и где бываете. Если у кого-то было все, чтобы сдать вас врагу, так это у меня.

– Вот только это не ты, – сказала Элейна.

– Ну, мне-то это известно, а вот тебе нет, Элли. Откуда? То, что покамест тут нет орудующих ножами убийц, – весомый аргумент в мою пользу, но если в Храме есть уши и я распустила язык, тогда приходить сюда безрассудно. Ты должна научиться быть более осторожной.

Элейна засмеялась, потом сморщилась, но правда в словах девушки встала в глотке Гаррета камнем. Облегчение видеть Элейну живой уже рассеивалось, как прекрасный сон, а за ним скалил клыки кошмар.

– Тебе нельзя назад на Дворцовый Холм, – сказал он.

Элейна издала протестующий звук, усаживаясь спиной к пыльному алтарю.

– Он прав. Где-то в своих похождениях ты наверняка задала правильные вопросы, – сказала Теддан. – А основные вопросы ты задавала там, наверху.

– Я могу пойти к Кинту. Или послать к нему отца.

– Предполагая, что за этим стоит не он.

– Кинт мог убить меня в любое время.

– Только тогда бы возникли вопросы, отчего ты умерла под его охраной, – сказал Гаррет. – А сгинь ты в Речном Порту, на него никто бы не посмотрел. Дождаться часа за пределами дворца – неплохая тактика. А если покушался именно он и потерпел неудачу, то расчеты его могли сбиться. В следующий раз он может не быть таким осторожным.

– Ей нельзя оставаться здесь, – молвила Теддан. – То есть я не гоню тебя, Элли. Но долго у нас тебя прятать не выйдет, и жрецы не станут хранить секреты ценою жизни. Даже если никто из них не подкуплен впрямую, в целом они достаточно продажны, чтобы эта новость широко разнеслась.

Когда Элейна заговорила, голос ее был суров и мрачен:

– Мы не знаем, кто подослал убийц. Куда бы мы ни пошли, мы можем прийти прямо им в руки. Безопасных мест нет нигде.

– Твой отец – князь, – сказала Теддан, что означало: «В его власти найти способ тебя уберечь».

– Мой отец – человек, – сказала Элейна, что означало: «Он тоже смертен». – Мне необходимо уехать из города. – Она шевельнулась, поперхнувшись от боли, и опять прислонилась к алтарю, будто подыскивая доводы против собственной мысли. – Что насчет твоего зимнего каравана? Они не подчиняются городу.

– Всем известные новые союзники моей семьи? Если б я охотился на тебя, там бы высматривал в первую очередь, – ответил Гаррет. – Дай мне день. В любом случае тебе необходим отдых. Я что-нибудь подыщу.

Он был уверен, что она станет спорить, но Элейна уже прикрыла глаза.

– Только один, – согласилась она, вновь опускаясь на разложенную постель. – Мне как раз полегчает.

Теддан похлопала Гаррета по плечу, кивая в глубь придела. Он стал отказываться, но глаза Элейны оставались закрыты. Гаррет поцеловал ее в щеку, затем вторая девушка вывела его наружу. Дверь придела открывалась в захудалый, побитый зимой садик. За садовым забором восточная городская стена – край Китамара – тянулась как темная линия горизонта. Клумбы с бурыми палочками, что по весне распустят листки, сейчас сковывал лед. Низкие облака катились по блеклому небу, словно буря заездила их, выжав досуха. Пробирал холод. Гаррет закашлялся, и боль пронизала ребра, словно его пырнули ножом.

– Жар? – спросил он.

– Приходит-уходит, – сказала Теддан. – Кость торчит неправильно. Ей нельзя путешествовать.

– Понимаю.

– Точно? – молвила Теддан. – Ей необходим отдых и врач.

– Сделаю все, что смогу.

Женщина сложила руки и сумрачно взглянула на небо.

– Есть разговор – нам с тобою надо бы пообщаться.

– Насчет чего?

– Я не знаю тебя, но знаю мужчин и женщин. Отдаю отчет, в чем мы заодно, а в чем нет. Рассмотрим вариант, при котором ты просто искал радости и тепла, а получил больше, чем надеялся, на свою шею. Если сожалеешь о сделанном выборе, я тебя не виню.

– Не думаю, что…

– Нет уж, дай закончу. Моя двоюродная сестра – трудная женщина. Она груба и сердита, а когда на нее найдет, умеет застрять колючкой в заднице как никто другой. У нее мало друзей, а с теми, что есть, она не всегда знает, как обходиться. Но она была добра ко мне, когда все от меня отвернулись. Понимаешь меня? Она была рада мне. А никто другой не был.

– Понимаю, – сказал Гаррет.

– Такие вещи, как то, что между вами, вспыхивают и исчезают. Не хочу сказать, что ты обязан жить и умереть с ней бок о бок, но если я хоть раз узнаю, что ты был без нужды к ней жесток, то потрачу остаток своих дней, чтоб уничтожить остаток твоих.

Он немного отступил, вызывающе вскинув голову. Когда он был совсем маленьким, мать читала то ли ему, то ли Вэшшу книжку, где была нарисована мышь в воинских доспехах, смело представшая перед полчищем злобных крыс. Воспоминание вызвало в нем улыбку.

– Я не знал, каков ее род, когда познакомился с ней, – сказал он. – Мне нравится она сама. Мне нравится то, каким бываю я, когда мы одни.

Вызов во взоре Теддан сменился чем-то более насущным, более вдумчивым.

– Чем ради нее ты согласен пожертвовать?

– Чего ты хочешь?

Теддан посмотрела ему в глаза, негромко, удовлетворенно хмыкнула и двинулась обратно к Храму. Гаррет поплотнее закутался в плащ и повернул на запад. От ходьбы ломило в боку, как, впрочем, и от всего остального. Так он хотя бы мог считать, будто боль предсказуема.

Ветер дул не сильно, но был противно промозглым. Уши занемели, а из носа потекло. Старик со старым мулом громыхал перед ним по улице в раздолбанной повозке, потом повернул на юг. Гаррет уже почти соблазнился пойти за ним, и пусть извилистые, тесные улочки Долгогорья перебьют движение воздуха. Ворона глумилась над ним, каркая с конька крыши.

Где-то далеко впереди, за еще застывшим Кахоном, наверху ската Старых Ворот, люди начинают осознавать, что княжна куда-то пропала. Среди них есть те, кто беспокоится о ней самой либо о ee роли для жизни города, а могут быть и такие, кто подослал к ней убийц, и Гаррет не имел ни малейшего представления, как отличить одних от других. Элейне нельзя находиться там, где она сейчас. Нельзя возвращаться туда, откуда пришла. Нельзя и бежать из города. Он вспомнил мертвеца, произнесшего «останешься, и ей не жить». Но она уже умерла, несмотря ни на что, и все тропинки к спасению, до которых он мог добрести, любые надежды, в какие пробовал вдохнуть жизнь, заметали сугробами кинжально-острые китамарские вьюги. Он не ведал – и ведать не мог, – кто и где были их враги. Нет и союзников, кому можно было довериться…

Исподволь он замедлил шаги. Обнаружил, что стоит посреди улицы, обхватив руками бок, и пялится на грязную, обледенелую мостовую, словно читает ответ, начертанный на шкуре этого города. Он поглядел назад, на Храм, потом на юг, в сторону Долгогорья. «Чем ради нее ты согласен пожертвовать?» Он глубже натянул рукава на руки, пытаясь наскрести крупицы тепла, и повернул туда, где когда-то был его дом.

Когда он добрался туда, солнце уже перевалило за полдень. Уличный лед истончался, трескался, разъедался. Гаррет подошел к некогда своей двери и постучал два раза. Дышал учащенно, но не оттого, что переусердствовал. Дверь открылась, являя Сэррию, и Гаррет пронаблюдал, как при виде него с управляющей, словно маска, спадает любезность.

– Вы в этот дом не войдете, – сказала Сэррия. Стоя со скрещенными на груди руками, она сверкала взглядом, как недалеко ушедшая гроза. – Не прошло и дня, как вы снова унизили эту семью. И дня. Ждете распростертых объятий? Вы, должно быть, спятили!

– Я не с вами пришел повидаться, – сказал Гаррет.

– Ваш отец на складе. Разыщите его там, если он готов с вами разговаривать.

– Я пришел к моей сестре.

В глазах Сэррии мелькнуло недоумение, но только на миг. Возникшая взамен него настороженность была вполне заслуженной. Гаррет выждал секунду, затем продолжил:

– Если хотите, я постою на улице, пока говорю с ней, меня это устроит, но тогда все соседи задумаются, зачем это я приходил.

Сомнение вступило в бой с раздражением, и раздражение победило. Домоправительница отступила, отрывисто махнув ему заходить.

– Подождете в малом зале. Если она не захочет с вами говорить…

– То я уйду. Чинить раздор я не буду.

Сэррия прошла в дом вместе с ним, точно с новым гостем, которому требовалось показать дорогу, а после, удалившись, закрыла за собой дверь. Гаррет тихо досчитал до двадцати, потом вышел в коридор, назад к главной лестнице, ведущей на семейный этаж. Спускающиеся ему навстречу шаги принадлежали матери.

Она похудела с последней их встречи летом. Волосы прибавили седого налета, но зато казались гуще и не такими прилизанными, будто житье на севере придало ей немного природной дикости. Мать замедлила шаг, потом остановилась. С ее первого отъезда прошел почти год. Он сам – совершенно другой человек по сравнению с тем, каким был. Вполне возможно, и она тоже стала совсем другой женщиной.

– Нам с тобой надо поговорить, – произнесла мать.

– Сейчас, наверно, неподходящее время. У меня срочное дело к Ирит, – сказал он. – Бьюсь об заклад, Сэррия послала за отцом, и как только он придет, сразу вышвырнет меня отсюда.

Мать задумалась, но лишь на миг.

– Сноха в моей гостиной вместе с Вэшшем, – сказала она и продолжила спуск по ступенькам. Гаррет преодолел остаток пролета по две за раз.

Ирит и Вэшш расположились по обе стороны угла низкого столика, читая наклонно лежащий перед ними контракт. Гаррет выдвинул стул и сел напротив Ирит. Он не помнил, чтобы прежде та была такой же спокойной или довольной, какой казалась сейчас. Ее волосы были заплетены назад, скорее на китамарский, чем на северный манер, а платье имело изогнутый вырез, безошибочно отсылавший к инлисской одежде. Гаррета немного пробрало осознание того, что она красива.

– Гаррет? – заговорил Вэшш. – Ты по делу?

– Вынужден просить об огромной услуге, отчасти весьма опасной, – которой я не заслуживаю.

– Все, что скажешь, – промолвил Вэшш.

– Спасибо за доброту, но услуга не от тебя.

Ирит вскинула брови, отодвигая контракт. Бумага зашелестела о дерево. Акцент, когда девушка заговорила, был сочным, но не настолько, как раньше.

– И что же требуется от меня, но не от моего мужа?

– Мне нужно, чтобы ты походатайствовала за меня. Изложила мое дело.

– Кому?

– Моему врагу.

Ирит шагала по Долгогорью с непоколебимостью, которую Гаррет в себе так и не нашел. То ли дело было в том, что ее лицо и волосы так ловко сочетались с внешностью китамарских инлисков, то ли деревянные здания и узкие улицы скорее походили на ее дом, чем известка и камень Речного Порта, или – вероятней всего, по его мнению, – девушка просто не представляла, какой опасности подвергается. В чем бы ни состояла причина, он следовал за ней, надев на себя коричневый плащ, и, пряча лицо под капюшоном, прочесывал взглядом окна, двери и повороты, готовый к неприятностям.

Любопытные взоры Ирит встречала улыбкой и приветствием на неизвестном Гаррету языке. Иногда она приостанавливалась и что-то спрашивала у прохожего сплошной трелью слогов, которую он был не в силах разбить на отдельные слова. В большинстве случаев собеседники качали головой или приносили извинения более-менее знакомыми Гаррету фразами. Но дважды старые люди с запинкой, но отвечали на том же щелкающем, быстролетном наречии. Жутковато было видеть ее настолько своей в его родном городе, притом там, где сам он чувствовал себя посторонним.

После полудня тучи сгустились. В воздухе пахло дождем, дерьмом и гнилью. С неба падали крохотные комочки, не снег и не град, но среднее от обоих. Ирит величественно не обращала на стужу внимания, пока белые хлопья не украсили ее волосы, как мелкие жемчужинки. Уже почти стемнело, и вот она остановилась у крыльца с ярко-желтым полотном над входом. На ткань были нанесены инлисские символы, и Ирит постучала в дверь, стоя в ожидании. Древний дед, с руками как палочки и редкими клоками не покинувших череп волос, приоткрыл дверь, пристально всматриваясь в гостью.

Ирит заговорила на своем наречии, и дед выпучил глаза. И обратился к ней на том же языке, причем бегло. Ирит улыбнулась, указала на себя, потом на Гаррета, произнеся что-то в ответ. Старик покачал головой – не отказывая, но в восхищении. Минуту или больше они вдвоем гоняли туда-сюда трели фраз, и нотки теплоты и приязни говорили о многом, даже не знающему, о чем у них речь. Ирит задала какой-то вопрос, и лицо старика внезапно окуталось недоверием. Его ответ был краток и резок. Ирит опять указала на Гаррета, и дед неуверенно пригляделся к нему. На миг они замолчали, затем дед показал на улицу, что-то еще добавил и согнул ладонь в некоем жесте. Ирит поклонилась ему, а потом, прильнув, поцеловала в щеку, прежде чем повернуться на юг и уйти. Гаррету пришлось поспевать за ней рысью.

– Неужто сработало? – спросил он.

– Как придем, узнаем.

Они пробирались извилистой, узкой улицей. Проходя мимо окон, Гаррет ощущал давление пристальных взглядов. Синий плащ-одиночка в Долгогорье сам бы напрашивался на неприятности, но он не был синим плащом. Не сейчас.

Ирит свернула в переулок с домами, возведенными скорее из тени, чем из дерева. Ее шаги приобрели некоторую робость, и она разок оглянулась, словно желала воочию убедиться, что он идет следом. У Гаррета ныло между лопаток не хуже, чем в челюсти. Ирит подошла к двери с треснутой деревянной ручкой и петлями с внутренней стороны.

– Ты точно на это решился? – спросила она. – Сейчас мы можем уйти, но обратной дороги не будет.

– У меня вариантов нет, – ответил он.

Ирит замысловато стукнула в дверь и завела речь на своем языке – то ли на час, то ли на пару секунд. Сердце Гаррета колотилось о ребра, и он перебарывал себя, чтоб не хвататься за рукоять. Закончив, девушка извлекла монету из кошелька, перегнулась через слякоть и грязь и пропихнула деньги под дверь.

Ничего не случилось.

Ирит выпрямилась, вытирая руки о плащ, и пригляделась к одному концу переулка, потом к другому.

– Что сейчас происходит? – спросил Гаррет.

– Нам ответят. Может быть, скоро, может, попозже. Подождем здесь или вернемся в…

Дверь отворилась. Показавшийся мужчина был инлиском, широким в плечах и с твердым взором. Он взглянул на Ирит, потом на Гаррета, потом опять на девушку.

– Оставайтесь здесь, – произнес он и вернулся, закрывая за собой дверь.

– Можешь идти, – сказал Гаррет. – С этой частью я справлюсь один.

– Я уже объясняла, братец. Сейчас не время отходить в сторонку, как вообще-то и после. Что началось, дойдет до конца.

Гаррет сделал глубокий вдох, скрестил руки и пожалел, что идея явиться сюда пришла ему в голову. Над ними быстро темнела полоска бледного неба. Отзвуки ветра, напевавшего и насвистывавшего в полете сквозь город, были громче и свирепее того тоненького дуновения, что чувствовалось в переулке. Холод сочился в ноги и пальцы рук до тех пор, пока Гаррету не пришлось начать двигаться, чтобы вернуть чувствительность. Ирит казалась невозмутимой, но, может быть, то была лишь покорность судьбе. Когда жребий брошен, бессмысленно срываться на крик.

Дверь отворилась снова, и на улицу вышел тот же мужчина. У следовавшей за ним инлиски на одной скуле был длинный шрам и один глаз с молочным бельмом. Она носила бесцветные холщовые штаны и рубашку, а поверх рабочий жилет. Ее волосы были черны и топорщились коротким ежиком. На этот раз ее руки были чисты от крови.

Ирит повалилась на колени, склоняя голову. Удар сердца спустя Гаррет последовал ее примеру.

– Вставай, дитя, – сказала Ирит Тетка Шипиха. – Внимаю тебе.

Ирит встала, как ей было сказано. Гаррет пытался сообразить, как будет двигаться, если здоровяк попытается силой утащить ее в дверь. Или Тетка Шипиха захочет сделать ей больно.

– Спасибо за то, что услышали меня.

Тетка Шипиха махнула рукой, будто отгоняла овода.

– Я поразилась, обнаружив в Китамаре дочь Севера. Ты пришла с караваном?

– Караван пришел ко мне и моему мужу. И моей новой семье в Речном Порту.

– Замыслы внутри замыслов внутри замыслов, – проговорила Тетка Шипиха и улыбнулась. – Итак, у тебя есть право просить у меня. Нет, погоди. Уиллиф сказал, что у тебя раненая женщина и ты хочешь, чтобы я о ней позаботилась, защитила от врагов и отпустила свободной, не причиняя вреда, когда ты за нею вернешься или когда она сама того пожелает. Так и есть?

– Верно.

– Но ведь на самом деле эта просьба не от тебя. А от него. Ты тратишь свое право крови на ханчийского паренька?

Ирит посмотрела на Гаррета, все еще стоящего на коленях.

– Он брат моего мужа, а значит, и мой брат.

– Поэтому ты обязана слушаться его слов? Жиденький супчик, дитя.

– Я возвращаю ему свой долг, – сказала Ирит.

– Твой долг? – заинтересовалась Тетка Шипиха. – И чем же ты ему, такому, обязана?

– Он спас меня от дурного замужества.

Тетка Шипиха изумленно хмыкнула и повернулась к Гаррету. Ее здоровый глаз встретился с его взглядом, прищуриваясь.

– Я тебя знаю. Откуда я знаю тебя?

– Мы встречались, – сказал Гаррет. – Ты пояснила мне, насколько уважаешь правила.

Ее глаза расширились, и на губах заиграла жестокая усмешка. Ноющую спину Гаррета заломило по-настоящему.

– Мальчик в синем плаще. Ты убил одного из моей команды.

– При всем уважении, он пытался зарезать моего друга, когда я ему помешал.

– И тем не менее просишь меня принять ту женщину. Почему?

– От отчаяния, – признался Гаррет. – Этот выход показала мне ты и тот, кто тебя обокрал. Он пришел к нам, потому что сознавал, что мы – не ты. Против женщины, о которой идет речь, действуют какие-то силы. Я не ведаю, чья воля за ними стоит, но точно знаю, что не твоя. Получается, что у тебя единственное безопасное для нее место.

– Коли так, ей и правда жить недолго. Как ее звать?

Гаррет покачал головой.

– Ты согласна на эти условия?

– Я могу убить вас прямо сейчас, не сходя с места.

– Можешь, – согласился он. – Но так и не будешь знать ее имени.

Примерно вечность Тетка Шипиха поглядывала на него, блуждая мыслями где-то еще. Как будто прислушивалась к музыке, которой, кроме нее, никому не было слышно. Он взяла монетку, просунутую Ирит под дверь, и вложила ее обратно в ладонь девушки.

– Этого мало. Деньгами не купить, даже дочери Севера.

У Гаррета пересохло во рту.

– Тогда чем? – спросил он.

– Будешь мне должен услугу, – сказала Тетка Шипиха, уставив на него единственный глаз. – Всего лишь одну, но без вопросов и колебаний, когда я стребую ее оказать. Чего бы я ни просила, когда б ни попросила об этом. Вот такая цена.

– По рукам, – выпалил Гаррет.

Тетка Шипиха улыбнулась почти что с жалостью.

– Так прямо сразу? Да, все мы порой дураки. – Она снова обратилась к Ирит: – Договорились, дочка. Я возьму ее, присмотрю, оберегу ото всех и отпущу на волю безо всяких уловок, когда ты потребуешь либо когда она сама попросится уйти. А теперь рассказывай, как моим людям ее отыскать.

31

Во сне Элейна вытаскивала из-под кожи червяков. Она высматривала их у себя на шее с такого угла, под которым вне сна и без зеркала не взглянуть. Она пробовала их выщипнуть, при этом кожа подавалась под пальцами, будто земля. Черви были толще простых дождевых и желтее. Кольца их тел были твердыми, как будто они начали отращивать панцири, но пока получалось так себе. Поймав очередного, Элейна вытягивала его постепенно, ощущая, как покидающий ее плоть червь прекращает буравить ее шею. Боль вспыхивала ярко, сменяясь дрожью облегчения, как бывает, когда выдавливаешь прыщ. Умирающего червя она клала в ряд с другими собранными на грядках ее ран и тянулась вытаскивать следующего. При этом Элейна осознавала, что должна кривиться от отвращения, но согласно логике сна чувствовала лишь, как телу становится все приятнее.

Она поймала еще одного и откуда-то знала, что этот – последний. Как только она извлекла его, ее глаза открылись.

По ощущениям, в голове прояснилось, впервые после нападения в Доме Лефт. Плечо и шея ныли, но без той дергающей боли. Инлиска средних лет сидела у ее койки с зеленой шкатулкой в руках. Свет давала пара свечей в стеклянном коробе на столе. Элейна не сразу вспомнила, где она и как сюда попала.

– Еще греет? – спросила женщина.

Элейна до этого слышала ее имя. Эрья.

– Да, – произнесла Элейна, дотягиваясь до плеча и шеи. Там был намотан толстый бинт, и под ним чувствовалось тепло.

– Жар пока остался, но гниение мы убрали. Насчет припарки не волнуйся. Вечером приду и поменяю, как закончу работать. До тех пор пей побольше воды, пока моча совсем не очистится, и как можно больше спи.

Элейна кивнула, ощущение трущего скрежета под кожей оказалось не таким сильным. Оно не исчезло, но ощутимо уменьшилось.

Пока Эрья собирала содержимое шкатулки, пододвигала к постели бочонок с водой и готовилась уйти, Элейна вытянулась на спине.

– Мне приснилось, будто у меня под кожей червяки. И я вытаскивала их по одному. Не знаю, что этот сон означает.

– Обычный сон, – сказала Эрья. – Не значат сны ни черта.

Ее комната была небольшой. Стены сложены из обожженного кирпича со вставленными через промежутки железными крючьями толщиной с ее запястье. Каменный пол покрывал свежий тростник, койка – грубая холстина на раме из дерева и железа. Выходила Эрья через кирпичную арку, без двери и даже без занавески, намекавшей бы на личное пространство, – только поперек на высоте талии была натянута железная цепь. Мир Элейны состоял нынче из этой комнаты, широкого, но низкого коридора за ней и укромной ванной, где холодная вода поступала из трубы в стене и сливалась через пол – одно устройство служило одновременно уборной и душем. Порой из глубины залов доносилось эхо чьих-то голосов.

Она сознавала, что ей следовало бояться, но поначалу на глубокие переживания не было сил, а по ходу того, как один бессолнечный день перетекал в другой, пропало и всякое понимание, неделю она здесь или месяц, Элейна почти что свыклась со своим положением. Ее могли убить, но не убили. Стоило предположить, что им этого не хотелось.

Воспоминания о своем появлении в этих тайных покоях были отрывочными. Она помнила, как лежала в церковном приделе, боль в шее и плече ползла вверх по спирали, а лихорадка размывала границу между дремотой и бредовым кошмаром. Мужской голос отвечал ей что-то про Гаррета. После же цепь событий прерывалась. Помнилось, как ее несли на открытых носилках и капли дождя стучали по лицу. Ей было одновременно и холодно, и очень жарко. Она запомнила, как кто-то кричал, и темный переулок с потайной лестницей, ведущей вниз, в землю. Еще там была ее мать, облаченная в старомодный саван, как на древней гравюре. Отсюда Элейна вывела умозаключение, что этим отрывкам можно было доверять не во всем.

В себя она пришла здесь, на койке, в этой комнате, и Эрья обрабатывала ее сломанное плечо. Эрья и Тетка Шипиха.

Для начала она попыталась сесть. По сравнению с тем, что было раньше, она, несомненно, окрепла. Руку не удалось поднять выше чем до плеча, но все равно это лучше, чем было. При ней не было зеркала, посмотреть, изменился ли кровоподтек на шее, так же как и возможности определить, сколько она уже тут, в подземелье. Наверняка несколько дней, но сколько – было за пределами разумения. Вокруг стояла тишина, и Элейна заставила себя подняться и пересечь комнату в длину десять раз, а потом двадцать. На тридцати ее затрясло, вынуждая сесть обратно на койку. Холст под ней скрипнул, словно приглашая прилечь. Ей надо выздороветь, надо суметь пробраться к отцу и рассказать ему, что случилось. Надо предупредить его. Даже сейчас, в измождении, ее сознание не было затуманено чрез меру. Это вселяло надежду.

Она легла, подложив под голову здоровую руку вместо подушки. Глаза закрылись, и не возникало никаких позывов к движению. Малейшее шевеление требовало уймы усилий, а оставаться в покое было так замечательно и уютно. Ей придется объяснить отцу все, что случилось. Что также включало вечер в лодочном сарае, вылазку в кабинет Осая, появление Гаррета на Десятой Ночи и их встречу в Доме Лефт. Она уже начала свой рассказ, сидя в саду старого поместья – того, что они отдали, – а отец перебирал цепочку, и звенья звякали у него между пальцами.

Раздался мужской голос, но не во сне. Элейна смутно осознала двоих людей, тихо стоявших под аркой. Почувствовала на себе их внимание, не вполне отдавая отчет, кто они такие. Мужчины повернули обратно, оставляя покачиваться железную цепь. Элейна зажмурила глаза, желая вернуться в сон. Но тот не приходил. Вместо этого ее ум обострился, а дремота рассеялась. Она заставила себя полностью проснуться. Когда она садилась, плечо заболело сильнее. Припарка теряла целебное действие. Однако у нее получилось встать. Получилось пойти. Она слышала голоса двух людей и знала обоих.

Двигаясь как можно тише, она опустила железную цепь, свою дверь, и проследовала на звук в коридор, а оттуда в проход, в который раньше не углублялась. Женщина разговаривала с мужчиной, и тот ей отвечал.

– …я тебе говорила, что она придет ко мне, – произнесла женщина.

Тетка Шипиха. Инлисская криминальная владычица, с которой Гаррет, так уж сложилось, договорился о безопасном укрытии для Элейны. Элейна двинулась вниз по темной галерее в сторону звучащего голоса.

Когда заговорил мужчина, Элейна поняла, что знает его, только не могла сообразить откуда. Пока не достигла конца прохода и не увидала все своими глазами.

– И была права. Это определенно она. Терпеть не могу оставлять такие вещи на произвол судьбы. У меня от этого все свербит, – сказал учитель Элейны.

Они находились в небольшом помещении, заставленном ящиками с отметками на языке Имайи и большими бочками пива. Тетка Шипиха откинулась к стене вместе со стулом, чьи передние ножки на пару дюймов оторвались от земли. Она чистила апельсин, и в воздухе пахло цедрой, а еще плесенью. Учитель Элейны – жесткие белые вихры, вечно смешливые глаза и рваные, как у дикаря, лохмотья – задумчиво мерил шагами просторную часть подземной палаты, то оказываясь под светом единственой свечи, то покидая его. Элейна прижалась к стене, вверяя теням ее прятать.

– Точно так же мы и узнали о мальчике с Медного Берега, – сказала Шипиха. – К тебе пришла его мать. И девочка Шау, одна из них.

– И что, мне должно это нравиться? – ответил учитель. – Я думал, ее побудит вмешаться книга.

– Ты думал, что юная женщина посреди тысячи перемен в ее жизни сосредоточится на постижении науки, – сказала Тетка Шипиха. – Она ее вообще открывала?

Мужчина хихикнул:

– Да уж, когда ты так говоришь, это кажется немного наивным. Но зато она здесь. Это хорошо.

– Да, но оттепель почти наступила, а это вот плохо. Времени нет. Нам придется убить Карсена.

– Не обязательно. Оно не знает, кто он такой, а если даже и выяснит, на что это повлияет? Любое доказательство, которое оно предоставит, выплеснет наружу и его тайны.

Тетка Шипиха уронила виток кожуры на пол.

– Оно должно было быть мертво. Нить Китамара должна была оборваться, а нож должен был храниться сейчас у меня. Наш замысел провалился.

«Нить Китамара». Элейна поперхнулась воздухом, когда женщина произнесла эти слова, но, кажется, никто из них ее не заметил. Побуждение податься вперед, чтобы лучше их видеть и слышать, сражалось в ее голове с внутренним голосом, советовавшим бежать.

– Пока что не провалился, – сказал мужчина. – Остались бусинки на доске. Но все пошло не так гладко, как я надеялся.

– Если проиграем сейчас, то века будем ждать новый шанс. Если дождемся.

Учитель остановился. При свече он выглядел совсем старым. Если не сказать большего – испуганным.

– Я знаю, – сказал он.

Оба смолкли и встали друг перед другом: мужчина с вихрастой копной белых волос, женщина с почти выбритым пушком черных. И в это мгновение Элейна поняла, кого и что сейчас видит перед собой.

Страх был таким, как будто ее смыло в реку. Она отступила назад, осторожно перенося вес с носка на пятку, внезапно остолбенев от того, что ее услышат. Шипиха что-то сказала, но до Элейны сейчас доносился лишь грохот мятущейся крови в ушах. Ей хотелось бежать, но этого делать не стоило. Бегство от стаи волков только накличет погоню. Дыхание стало прерывистым, мелкой дрожью задрожали ладони. Тяжесть камня и кирпича превратилась в гробницу. Такой спертый воздух нельзя было даже вдохнуть.

Она добралась до своей жалкой комнатки, села на койку, сжав перед собой ладони, как ребенок в молитве. Заставила себя отдышаться. Здоровой рукой стянула бинты с плеча и шеи, стерла с себя густую пахучую припарку, бросила на пол. Поврежденная кожа казалась новой и огрубевшей. Ее тело тряслось, очевидно от страха, потому как другие чувства были сейчас совершенно бессмысленны. Наверняка это страх, и не важно, насколько он был похожим на гнев.

Прошло некоторое время, прежде чем пришла эта женщина. Так называемая Тетка Шипиха. Она несла жестяную тарелку рыбы с горошком в одной руке и стеклянную бутылку с водой в другой. Ее молочный глаз таращился в никуда, покуда живой отыскивал Элейну.

– Ну! – сказала Тетка Шипиха. – Смотрите-ка, кто у нас наконец оклемался!

– Я хочу уйти, – сказала Элейна, отчетливо произнося каждый слог.

Тетка Шипиха пожала плечами и поставила еду и воду на койку около правой ноги Элейны.

– Я поклялась отпустить тебя, когда ты захочешь уйти. Если сейчас, то сейчас. Но я бы тебе не советовала. У тебя серьезные раны, стоило бы еще подлечиться. И ты так и не знаешь, кто подослал бандитов, что пытались тебя убить.

– Но вы знаете. Знаете же, да?

Инлиска улыбнулась. Шрамы исказили выражение лица в нечто нераспознаваемое.

– У меня есть догадка. Моя догадка в том, что тебе лучше сидеть на месте.

– Но вы отпустите меня? Если я сейчас встану и выйду на улицу, вы и ваши люди не будете мне препятствовать?

– Как сказала, так и сделаю.

Они глядели друг на дружку, пока тишина, словно дым, не заполнила комнату целиком. Тетка Шипиха сложила на груди руки, губы вытянулись в намеке на хмурый оскал.

– Вы не женщина, – сказала Элейна.

Тетка Шипиха рассмеялась.

– Если ты просишь показать кое-что личное, то сперва нам желательно познакомиться друг с дружкой получше.

– Вы – богиня. Вы – Владычица Эр. А тот, другой, – Владыка Каут. Вы не люди, вы нечто иное. Это так?

Хмурь на лице Тетки Шипихи разгладилась. Она не ответила, а значит, не стала отрицать ничего.

Элейна кивнула отчасти себе, отчасти тому существу, что сидело рядом в образе женщины.

– Что такое нить Китамара, – спросила она, – и как она связана с моей семьей?

Часть четвертая

Весенние бури

Китамар совсем не такой, каким вы его представляете, поскольку и мир не то, что вы о нем думаете, и мы не те, какими вы видите нас. Если вы хоть немного любили меня, поверьте! Бегите из города, пока остается надежда и время. У нас не хватит сил противостоять богам.

Из недоставленного письма Тейдан Адрескат Даосу а Салю в преддверие его коронования

32

Много, много поколений назад жил человек, и звали его не Каут. И жила женщина, чье имя было не Эр. В то время, когда они жили, еще не было письменности. Не было ни ферм, ни городов, ни кованой стали, но были люди, а люди не слишком-то и меняются. И вот эти мужчина и женщина оказались вместе. Они любили друг друга. Были друг другу верны. Они узнавали друг друга все лучше и лучше. Дух их взаимного понимания был крайне глубок, и люди вокруг стали это замечать.

Это были вы? Вы и тот, второй?

Потерпи. Я не просто так рассказываю тебе об этом. Они чтили друг друга, те двое. И чтили союз между ними как нечто самоценное, оттого их союз стал прочнее. Самостоятельнее. Стал большим, нежели те двое в отдельности. Когда они состарились и одряхлели, к ним приходили молодые люди и спрашивали, как бы и им подыскать для себя кого-то и сотворить новую связь наподобие той, что была у этих двоих, и они старались помогать как могли. Теми тайнами, что можно было поведать людям, они делились открыто. Те, что нельзя произносить вслух, они оборачивали в притчи, как рисовый пирог оборачивают в зеленый лист, чтобы он не черствел, пока не появится кто-то, кому он пойдет впрок. Когда старики умерли, то люди, такие же, как те, кто приходил за советом, продолжали идти. И оставляли скромные подношения в память двух обычных людей, которые хорошо справились с кое-чем трудным, и надеялись, что это поможет им сделать то же. Порою и впрямь помогало.

Несколько поколений спустя сказание о тех двоих было спутано с летописным враньем о двух племенах, которые попытались скрепить мир, сыграв свадьбу, и эти люди получили имена Владыка Каут и Владычица Эр, только то не были их имена. Он был Кассон Коальдана, а она была Кассонаи аб Уерматот. За века эти имена забылись.

А притчи менялись и разрастались, и люди присваивали их себе, приспосабливая к другим событиям своей истории. Каждый раз, снова и снова, люди просили помощи у тех двоих и черпали ответы из сновидений. То, что случалось лишь благодаря совпадению, стало трактоваться как послания, будто Владыка Каут и Владычица Эр участвовали в мирских делах. Меняли мир. Появились небольшие молельни, и некоторые люди начали видеть мимолетные образы этих двоих, смекаешь? Замечали их, как будто те взаправду бывали там, – поэтому-то они там и являлись. Сперва изредка, затем все чаще.

Искорка, что начиналась как нечто между двумя простыми людьми – особенное для них, такое, что до конца не мог понять никто другой, – обросла слоями поверх слоев намалеванных на ней преданий, верований и чудес. Маленький дух рос, как жемчужина. Начался воспеваться новый круг легенд о королеве-воительнице и влюбленном поэте с их именами и отголосками их обычаев. Наших обычаев. Мы делались крепче, сильнее, стали способны влиять на людей и стечения обстоятельств, на саму глину основ этого мира, пока наконец Владыка Каут и Владычица Эр не шагнули на свет кушать медовые коврижки и замышлять преступления, в утешение угнетенным и на горе угнетателям. Мы приняли облик отмщения, жертвования и волшебства. Мира, но вместе с тем и войны. То, что мы есть, начиналось с любви двух людей.

И то, что мы совершали с любовью, нить Китамара вершила от голода.

Тетка Шипиха, или Владычица Эр, или кто она по правде была, сидела спиною к стене, вытянув ногу, а другую подогнула под себя и поверх свесила руку. Взор ее был направлен на что-то для Элейны незримое – воспоминание, видение или сожаление о прошлом.

Элейна не могла объяснить, что именно в собеседнице казалось нечеловеческим. Она неоднократно видела Тетку Шипиху, хотя всякий раз сквозь лихорадочный бред. И уверяла себя, что поняла бы или заметила это, даже не вспомни церковную фреску с первого посещения Теддан, даже не помяни Тетка Шипиха с вихрастым учителем книгу ересей, даже не сложись все так, как есть.

– Девчонка Адрескат не понимала всего, но впитала достаточно, чтоб разобраться в том, что творилось. Это ее не спасло.

Мы все начинаемся. Вот наш секрет. Происходит событие, миг, встреча или что-то такое, что не дает нам опять раствориться в воздухе. Возьми любой район. К примеру, Коптильню. Или Новорядье. Помотри на весь люд, бредущий сквозь жизнь. Кто-то срывает злобу на первом встречном. Кто-то влюбляется. Кто-то скорбит по покойным. Мелочи, но и они творят негромкое эхо. В них есть своя полнота. Твоя мать умерла, рожая тебя, но был миг, когда одним воздухом дышали вы обе. Пусть этот миг был краток, как у бегуна, передающего эстафетную палку. Но то был не обычный отрезок времени, неотличимый от прочих, ни для нее, ни для тебя. А особенный.

– Я не хочу обсуждать мою мать.

– А будешь, коли хочешь понять меня. Когда ты и она были вместе, там тоже присутствовал дух. Пусть небольшой. Слабенький и слепой, как новорожденный котенок, не сознающий ни себя, ни тебя, ни ее – но был. Он по-прежнему есть. Он влияет на то, как ты живешь, какой вспоминаешь ее. Какие остатки от нее еще скажутся на истории мира.

Она обратила здоровый глаз на Элейну и немного придвинулась.

– Такое происходит с каждым. По улицам бродят боги, и большинство – несоизмеримо подавляющее большинство – растает, как снег в лучах солнца. Но горстка останется. Если бы все звезды небесные были богами, то только одна из них могла бы воздействовать на мир так, чтобы становиться при этом немного сильнее, немного приспособленней к пище, расти и быть более значимой для многих людей. Вот так случилось и с этой. С нитью. Родился город, и малюсенькое божество, навряд ли крупнее простого тщеславия, появилось на свет. Тогда оно очень хотело есть. Хочет и до сих пор.

– Что ему надо от меня и моего отца?

– То же самое, что от каждого князя, правившего этим городом. Плоть, чтоб в ней жить, и подход к твоим детям, чтоб их съесть, как покончит с тобой, – сказала Тетка Шипиха. – Боги в этом мире запросто могут приткнуться куда угодно. В песню. В обмен взглядами. В речь, произнесенную вслед за тем, как написавший ее человек был убит за свои слова. Выбирай любую отраву. Богом способна стать любая падаль, если позволить ей разлагаться достаточно долго. Китамар начался с города.

Элейна велела сердцу утихнуть, а дыханию успокоиться. Страх сделался только хуже оттого, что некуда было бежать, не с кем было сражаться. Она сжала кулаки, пока костяшки не побелели.

– Я найду способ остановить его.

– Как пытаемся и мы, уже не первое поколение. Нынче мы близки к успеху как никогда, но эта поганая тварь в своем деле здорово поднаторела, а дело ее – выживать. Я думала, что оно мертво, но оно возродилось. Я чую его шкурой, как хватку на моей шее.

Элейна качнула головой, вспоминая когда-то сказанное при ней: «Храм собирает вместе различные верования и свивает их в одно вервие, и это вервие – Китамар».

– Значит, оно поедает и вас. Тем же путем, каким многочисленные обычаи, верования и изводы сложились во Владыку Каута и Владычицу Эр – в нынешних вас. Оно превращает вас всех в свои составляющие.

– Ты очень умна.

– Мне рассказывал верховный жрец Храма. Только раньше я не понимала, что он имеет в виду.

– Да, его воля вбирает нас всех. Мы отбиваемся как можем. Обитаем в наименее близких, наименее подобных ему частях города. Долгогорье по-прежнему хранит обычай оставаться собой вопреки китамарской власти. Ильник вообще дикая глухомань. Мы – загнанные в угол крысы, и каждое новое поколение было и будет чуточку меньше мы и чуточку больше оно. Если только мы не сломим его могущество. А пока с этим у нас как-то не очень. По-моему, оно побеждает.

Элейна не собиралась вскакивать на ноги. И осознала, что делает, уже стоя на полу.

– Вы хотите сказать мне, что оно – мой отец? Когда я с ним разговаривала, с кем я?..

Тетка Шипиха усмехнулась:

– Это мы все-таки сумели предотвратить. Но твари полагалось быть мертвой и угасать, а это не так. Где-то здесь, в городе, оно носит человечье лицо, и я не представляю чье. Даже если узнаю, пойми, оно умирало и прежде. Твой отец вовсе не в безопасности, так же как и ты, однако дело тут обстоит немного сложнее, чем кажется.

– Выведите меня на улицу. Мне надо спешить.

– Предупредить папу? Он знает. От тебя скрывал. Ой, да не смотри ты так на меня. Сдается, он думал, что раз тебе невдомек, то ты не сможешь случайно спугнуть эту гадину. Сделать себя угрозой в ее понимании. Отец встал между тобой и ее клыками.

Тетка Шипиха нахмурилась и смерила Элейну взглядом, будто женщина, выбиравшая на базарном лотке самое крупное яблоко.

– Что?

– Однако его маневр не сработал, – задумчиво произнесла богиня. – Китамар не захотел оставлять тебя там, где может использовать. Ему нужно смахнуть тебя с доски.

– Это не так утешительно, как вы думаете.

– Выходит, оно вычислило кое-что, до чего, я надеялась, не догадается, – вставая, произнесла Тетка Шипиха. – Раз оно осознанно решило тебя убить, значит, обогнало нас дальше, чем я считала. Нехорошо. А с оттепелью на носу… надо мне было сообразить насчет этого раньше.

– Почему вы хотите убить Халева Карсена? Он что, приспешник этой нити?

Богиня сосредоточила взор на Элейне, и девушке на мгновение показалось, что она глядит на полуденное солнце. Элейна дернулась, глаза слепило нечто, что не было светом. Ее ноги подкосились. Она опустилась обратно на койку. Лучащийся гнев исходил от Тетки Шипихи волнами, но голос оставался ровным и сдержанным.

– Такого рода вопрос прекрасно объясняет, почему отец держал тебя в неведении. Подслушивать хозяев дома – дурной тон, не забудь, от реки тебя спасает лишь мое гостеприимство.

– Простите, – сказала Элейна. Того требовали страх и инстинкт. Но пересилив себя, она подняла голову, встречая гибельный взор Тетки Шипихи. – Но да или нет?

Тетка Шипиха покачала головой, но Элейна не разобрала, имелось ли в виду «Нет, не приспешник» или «Нет, я тебе не отвечу».

– Отдыхай, котенок. Ты не так сильна, как тебе кажется.

На этих словах глаза Элейны закрылись. Она почувствовала, как укладывается на койку, словно это происходило где-то далеко-далеко, и даже когда холст поддержал ее тело, она продолжила падать. Глубокий сон без сновидений снизошел на нее.

Когда чья-то рука потрепала ее за щеку, возникло чувство, будто прошла уйма времени. Мысли медленно собирались вновь. Элейна увидела сидящую на стуле возле койки женщину с открытой зеленой шкатулкой на коленях.

– Эрья?

– Посмотри на себя. Пропотела насквозь! Спала как звереныш, – отозвалась та. – И сорвала мою припарку.

– Правда? Извините. Мне что-то снилось. Там была Тетка Шипиха и… мой прежний учитель?

– Опять ты про свои сны. Сядь, если получится. Надо бы тебя осмотреть.

Элейна пошевелилась. Она была до дрожи слаба, но вместе с тем присутствовала здоровая ясность. Как у пловца, уставшего, но выбравшегося на спасительный берег. Она повернула голову в одну сторону, потом в другую, осторожно напрягая мышцы и сухожилия, готовая к сопротивлению плоти. Сильная боль отступила, тело лишь только поскрипывало, как выделанная кожа. Старшая женщина удивленно вытаращила глаза и наклонилась поближе, щупая раненое плечо кончиками пальцев. Их давление порождало неприятные ощущения, но без той, воющей боли.

– Надо же, как быстро на тебе заживает. Давай-ка проверим пульс.

Элена протянула запястья, и женщина взялась за них, кладя пальцы на обе жилки. Закрыла глаза, чтобы прочувствовать ритм и напор крови Элейны. Ее внимание привлекла какая-то отметина. Темный кружок на левом предплечье, которого прежде там не было, и такое же, только бледное, его отражение на правом.

Эрья, удовлетворенно кивнув, отпустила запястья и вновь полезла в шкатулку. Элейна потерла эти отметины, но они глубоко въелись в кожу. Что-то они ей напоминали, что-то не совсем определенное. Фигурки на алтаре? Дразнящее воспоминание маячило совсем рядом, но рассеялось как мираж, стоило ей приблизиться к нему вплотную.

Она выставила руки перед Эрьей.

– А вот это… Что это такое?

Эрья без особого интереса взглянула и пожала плечами:

– На тебе благословение.

– На мне?

– Ага. К тебе прикоснулись боги, – сказала Эрья, и выражение ее голоса очень походило на жалость.

33

С первой оттепелью город переменился. Так бывало каждый год, и каждый год перемена ухитрялась происходить неожиданно. Наступило утро, и оно показалось совсем не таким, как в предыдущие дни. Тот же мороз – даже кусачий, – но с неким предвестьем, будто весь мир сделал вдох, набрав воздуха. Солнце чуть крепче поднажало на город, и после полудня послышался звук, не раздававшийся в Китамаре уже месяцами. Взамен снежной немой тишины или губительного рева ледяного дождя город забормотал сам себе на языке талой воды. Снег, что домовладельцы безуспешно счищали с крыш, начал ронять на булыжники улиц звонкие капельки. Мелкие каменные стоки, прежде покрытые снегом и льдом, зажурчали, как ручейки, устремляясь навстречу Кахону. В проездах и переулках неделями скрытый под снегом мусор с дерьмом вышел наружу уликою старых прегрешений, и стража ходила по улицам, взымая штрафы с любого, кто недостаточно быстро очищал свой внутренний двор.

Зяблики – алые, желтые, синие и оранжевые, – пропавшие с той поры, как воронье спустилось на город прибирать остатки урожая, появились вновь как по мановению уличного фокусника. Немногочисленные деревья, упорно пробивавшие себе путь к свету, чуточку дальше вытягивали свои ветви со смиренными, поникшими листями и намечающимися зелеными бугорками, что потом станут почками, потом цветами, а потом сливами, яблоками или вишнями, если только поздние заморозки не нагрянут и не убьют их.

И за всем этим, точно заметавшийся во сне великан, стонала река. Каждый год люди – обычно дети да глупые юнцы – доверялись пористому льду больше, чем тот заслуживал. Каждый год лишний раз пропускали мимо ушей бормотанье реки те, кто думал, что смогут хотя бы разок еще сходить на тот берег, не уплачивая мостовых сборов. Всяк знал, что воды ее голодны. Когда под такими вот ходоками ломался лед и они пропадали навеки, для их семей это всегда было потрясением и неожиданностью.

Для Гаррета эту пору городского годового цикла наполнили воспоминания о подсчете потерь на складах, об осмотре кораблей, которые во время зимовки в китамарских сараях проходили починку или хотя бы избегали участи быть раздавленными мощью льда. О весенних салатах из сухофруктов и свежих трав, что Сэррия выращивала на подоконниках, собирая ранний урожай. О родителях, устраивавших дома ужины с деловыми партнерами и посещавших собрания гильдий вместе с соперниками. Скоро должны будут наступить именины Вэшша, а немного спустя и его самого. Воспоминания были яркими, живыми и самую малость тоскливыми, потому что теперь они были только воспоминаниями.

От них душе должно было становиться легче.

Они казались улыбкой, прячущей удар ножа.

– В Притечье чтоб у меня смотрел в оба, – сказал Старый Кабан, на этот раз не ему. – Там стоит сцена и есть университет, пивоварни, каналы, но тебя они не должны одурачить. По своей сути Притечье – прихорошившаяся сестренка Долгогорья. Не вздумай довериться ей.

Карриг единожды кивнул, устремляя бдительный взор на другую строну улицы, как будто за углами домов могло скрываться войско головорезов. Он опустил ладонь на навершие меча, вероятно стараясь, чтобы движение выглядело непроизвольным. Старый Кабан притворно зевнул, отклоняясь новичку за спину, чтобы Карриг не видел, как он подмигивает Гаррету. Гаррет выдавил улыбку.

Карриг вступил в стражу недавно. Из того, что Гаррет слыхал, он был отпрыском родни капитана Паввиса и искал место в жизни за пределами семейного дома в Коптильне. Широкоплечий, с мозолистыми руками того, кто сызмальства занимался кузнечным делом, он вместе с тем казался моложе своих лет. Гаррет не знал, говорит ли это больше о Карриге или о том, кем и чем стал он сам.

Сегодня выдался утренний обход, и они втроем до зари ушли из казармы. Конкретно установленного маршрута или расписания, конечно же, не было. Если бы таковой существовал, грабители и карманники прознали бы об этом и планировали бы выходы с его учетом. Поэтому они выбрали общее направление, примерное время и предоставили вести себя самому городу.

На восточном берегу реки было двое южных ворот, и этим утром патрульные двигались по границе между Притечьем и Долгогорьем в направлении юго-восточного въезда, шагая посередине улицы, и редкое движение само обходило их стороной. Позади них солнце зацепилось за вершину Дворцового Холма, затем подтянулось, переваливая зенит, и залило светом улицы. Достигнув ворот, они на время остановились переговорить с отрядом, собиравшим взносы, и показать им новобранца. Затем, когда Старый Кабан решил, что пора, повернули в Притечье. Там побродили мимо дешевых построек и еще заснеженных университетских дворов, где пока было слишком рано для преподавателей или учеников. Когда же их патруль добрался до больничных ворот, Гаррет предположил, что оттуда они повернут на север, по деревянным пешеходным настилам через каналы, и к полудню вернутся в казарму. Каждый пройденный шаг приближал Гаррета к окончанию дневных обязанностей и началу намеченной к выполнению работы.

– Подтянулись, – сказал Старый Кабан, когда они ступили на небольшую площадь, где подле наливного колодца сходились три улицы.

Он кивнул подбородком на запад. За полудюжиной дверей от них два извозчика остановили упряжки и переговаривались с напряженностью, похожей на прелюдию к драке.

– Карриг. Сходи-ка плесни водицы на тот костерок, будь любезен.

– Я один? – спросил новенький.

Старый Кабан подмигнул:

– Ты справишься. Да и вообще, мы с Гарретом хотим посплетничать про тебя у тебя за спиной.

Улыбочка Каррига означала, что он не понял, шутит ли старший. Не имея выбора, он выдвинулся к извозчикам, точно ребенок, играющий в стражника. Странно, что еще недавно Гаррет был в его роли, и каким же зеленым уже кажется ему новый парень.

– С тобой все хорошо, Лефт?

– Так мы и правда хотим посплетничать у него за спиной? Я подумал, ты его просто подкалываешь.

– Одно другому не мешает, – сказал Старый Кабан. – Но вопрос поставлен. С тобой все хорошо? Потому как ты кажешься… нетерпеливым.

Пробрал холодок страха. Чуствуя себя разоблаченным, он прикрылся смешком:

– Прости. Я немного не в духе. Ребра заживают, но постанывают до сих пор.

– Треснутые ребра дело длительное. Только и всего?

– Еще с нетерпением жду получки, вот как-то так. Извини, если из меня дурной собеседник.

– Нет, послушай. Сегодня первый выход с нашим новым щенком, очень важно дать ему почувствовать, что эти улицы – наши улицы. Когда мы проходим здесь, мы у себя дома и казарма лишь одна его комната. Вообще, делай как знаешь, но я не хочу, чтобы он решил, будто обход – это такая обрыдлая скука, которую надо отбыть и поскорее закончить, понимаешь?

– Я тебя услышал, – ответил Гаррет.

– Не сомневался, не сомневался. А вот и наш герой-покоритель. Карриг, родной, о чем была та склока и сколько ты с них получил?

Они двинулись дальше, пересекая Притечье, – смотрели по сторонам и показывались на глаза местным как воплощенное правосудие. Или если не правосудие, то хотя бы закон. Гаррет подставил щеки холодному дуновению и солнцу, жалить и согревать теплом, и представил себя обычным синим плащом, не разделенным на две половины. Пока стражники добирались назад до казармы, он заставил себя шутить и хохотать вместе со Старым Кабаном, настраивая новобранца на непринужденный лад и вместе с тем беря на заметку его повадку. Он узнал знакомый подход. Не так много месяцев назад те же ухватки применяли к нему.

– Тебе надо идти упражняться, – сказал Старый Кабан, когда они ступили во двор. – Берен будет отрабатывать собранность.

– Собранность? – переспросил Карриг. И спохватился: – Так точно. Выполняю.

Пока новичок месил лед и жижу на тренировочной площадке, Гаррет со Старым Кабаном подошли к кабинету капитана Сенита. До них успели вернуться еще два патруля, но синих плащей нигде не валялось. Гаррет заметил Канниша с Мауром, стоящих, наклонив друг к другу голову, у дверей зала собраний.

– Я тоже заметил, – сказал Старый Кабан. – Что-то случилось.

– Есть идеи что?

– Если есть повод для нашего беспокойства, нам скажут.

В кабинете на столике Сенита, как и каждую неделю, был открыт сейф. Капитан отсчитал деньги Старому Кабану, а затем Гаррету, прежде чем помрачнеть, глядя мимо них на вход.

– С вами был еще третий – или его не было?

– Отправил на тренировку, – с ухмылкой сказал Старый Кабан. – Посчитал, немного глупости из него выбить не повредит.

– Вернуть, – сказал капитан, и улыбка Старого Кабана увяла. – Встречаемся в общем зале, вместе со всеми. Есть безотлагательный разговор.

В камине зала собраний горел огонь, но это уже был излишек. От набившихся в помещение и так стояла духота. Все утренние патрули были уже в расположении, а полуденные еще не успели выйти. На час, не сознавая того, Китамар лишился управления. Все его стражи собрались в казарме, подозрительно переглядываясь друг с другом. Канниш и Маур стояли бок о бок у вешалок восточной стены, и Гаррет попытался к ним пролезть, но толпа была плотной, и капитан Сенит вошел где-то на половине его пути.

Капитан сделал знак закрыть за ним дверь. Запах мужских тел и дыхания заполнил комнату. Капитан Сенит взмахнул рукой, и вокруг него образовалось немного свободного места. Подцепив лодыжкой, он подволок к себе одну из скамеек и взошел на нее, оглядывая всех сверху – маяк над морем голов.

– У нас проблемы, – сказал он. – И первая проблема, которую вам, говнюкам, надо исправить, заключается в том, что вы должны заткнуть себе рот. Насколько я понимаю, затишье все одно ненадолго, но если кто из этой казармы начнет об этом трещать и я узнаю его имечко, то он пожалеет, что его мамаша не умерла в раннем детстве. Уяснили?

Он хлестнул подчиненных свирепым взглядом. В желудок Гаррета будто от души сыпанули песку.

– Итак, – сказал капитан. – Мне пришла весть от Самаля Кинта. Княжна Элейна а Саль пропала. Она пропала не сказать, что вчера, но дворец решил насчет этого поиграть в недотрогу. Теперь их осенило, что мы можем принести пользу, вот мы и слышим о происшествии только сейчас.

Гаррет бросил взгляд на восточную стену. Оба, и Канниш, и Маур, смотрели на него. Он качнул головой, потом отвернулся, молясь, чтобы они стояли тихо.

– Согласно ее кучеру княжна на регулярной основе принимала духовные наставления в Храме, то есть проводила на нашем берегу много времени. В день пропажи ей захотелось высадиться в Речном Порту. Когда княжна не вернулась в карету, возница посчитал, что она отправилась домой своим ходом, и поехал назад на Дворцовый Холм – таковы, во всяком случае, его слова. Если он наврал, Кинт даст нам об этом знать. Если нет, значит, она потерялась… – капитан указал на пол у себя под ногами, – …прямо, мать вашу, здесь.

Зал выдохнул одновременно, словно все стражники стали вдруг одним существом. Страх извивался у Гаррета в животе, и он старался не дать ему пролезть на лицо.

– Она взрослая дама. Наверняка неизвестно, произошло ли несчастье. Она могла запереться с какой-нибудь набожной проповедницей, призывая Безликого наполнить ее святым духом. Могла спрятаться в спальне с мальчонкой и бутылкой вина. Либо таки случилось то, до чего нам есть дело. Поэтому от сего момента до того, как я дам отбой, ваш первый приказ – искать любые следы наследницы китамарского престола. А второй приказ – в сраную тряпку молчать о том, чем вы занимаетесь. Если вдруг сверх того останется время – исполняйте закон. Вопросы?

Взгляды Канниша с Мауром наваливались на спину Гаррета точно груз, но он держался невозмутимо, пока капитан Сенит, сойдя со скамейки, чеканным шагом не покинул комнату. Тишину прорвало, как лед на реке, сотни голосов оглушительно заскрипели все разом. Канниш и Маур уже пробирались к нему. Не отпускали замечаний и не задавали вопросов. В этом не было необходимости.

– Я тут получил довольствие, – сказа Гаррет. – Может, кабинку в бане, на троих? Я плачу.

Отдельные комнаты располагались вдоль северной стены общего банного помещения, их вода по протокам соединялась с большими бассейнами, словно каналы Притечья и Коптильни, словно вид на город во сне. Купальня была вырублена из гранита, гладкая по бокам и шершавая на каменных скамьях под поверхностью воды. Каменка в углу могла поддать пару или куриться пахучими травами, но сейчас стояла остывшая. Гаррет избрал это место не за уют, а ради уединения, которое предоставляли удаленность от открытого зала и постоянное воркованье воды.

Канниш и Маур уселись напротив. Месяцы службы в страже здорово их изменили. Он припоминал этих двоих ребятишками, игравшими мечами из отломанных веток. Вспомнил и тогдашнего Марсена, дядю Канниша, синего плаща с историями о жестокостях и приключениях. Нынче ребята стали такими, как тот был тогда, мужиками. Даже Маур налился мускулами и огрубел под солнцем и ветром. Однако Гаррет не ощущал себя ни мудрее, ни старше.

– Насчет княжны, – начал Канниш. – Ты об этом что-нибудь знаешь?

– Знаю, – промолвил Гаррет. – Не все, но… Вам придется поклясться, что это останется между нами.

Оба кивнули, Канниш свирепо, а Маур с задумчивой хмурью, но кивнули. Гаррет подался вперед, сцепив ладони под слоем теплой воды.

– Это тянется с той поры, когда я еще не служил в страже, – произнес он.

Он начал с ночи, когда они ворвались в лодочный сарай Оньяна Гримна, но потом понял, что надо отойти еще назад и объяснить про Ирит, караван и все те вещи, занимавшие тогда его ум. Когда рассказ дошел до той части, где Гаррет помог девушке от них ускользнуть, лицо Канниша замкнулось, но он не перебивал. Кажется, в глазах Маура сверкнуло недоверие, когда Гаррет рассказывал про ночь, которую они с девушкой, оказавшейся Элейной а Саль, провели вместе, и как это перечеркнуло внутри него свадьбу с Ирит, но сомнение угасло, когда он напомнил им про встречу на мосту, когда узнал наконец, кто она такая. Не дежурь друзья тогда вместе и не увидь ее собственными глазами, они, скорее всего, наплевали бы на все сказанное как на дурную похвальбу или безумие.

Они знали, что Гаррет брал себе смены Старого Кабана в обмен на отработку в Десятую Ночь на Дворцовом Холме, и когда повествование дошло до рассказа Элейны – про Осая, странные книги, злоумышления Карсена против знати Зеленой Горки и необъяснимое поведение отца – Маур вскинул голову и поджал губы. Канниш оставался бесстрастным.

– Помните день, когда на меня напали в доме семьи? Она была там со мной. Они охотились на нее.

– Кто они? – произнес Маур впервые за все время.

– Я не знаю. Точно те двое, что вломились к нам, – но кто-то же их послал, и я не знаю кто и откуда они знали, где нас искать. Ее ранили, тяжело, но она скрылась.

– И ты знаешь, где она, – сказал Канниш.

У Гаррета не запечатлелось в уме предупреждение в его голосе.

– Она вне опасности. Настолько, насколько это возможно, то есть более-менее. Будь у нее больше сил, она могла бы покинуть город, но я договорился, чтобы ее спрятали и выходили. Кто бы ни покушался на нее, он ее не найдет. – Он не смог вынудить себя назвать имя Тетки Шипихи, никак, даже сейчас. – Нам нужно выяснить, кто были те наемники. Кто их послал.

– Нам? – отметил Канниш.

Маур на него покосился, и Гаррет почувствовал первый признак тревоги.

– Кроме вас, я никому не верю.

– Что тебе надо сделать, – сказал Канниш, – так это отправиться прямиком в казарму и обо всем этом рассказать капитану.

– В заговоре может участвовать кто-то из стражи. Не помню, говорил ли я в тот день, куда собираюсь идти. Что-то прогнило на Дворцовом Холме, и если оно укоренилось и здесь…

– Тогда его с корнем выдерет капитан, – сказал Канниш. – Мы – стража. Мы – синие плащи, по крайней мере я. Насчет тебя я уже ни фига не уверен. Зачем ты вообще к нам вступил? Только чтоб не жениться? Ты с самого начала сидел на двух стульях. Тебе положено представлять закон Китамара, а ты в свои смены морочишь голову старыми книгами, ловчишь, как пролезть на дежурство в дворцовую стражу и как встретиться с этой девушкой – а с нею, прошу заметить, тебе никак невозможно быть вместе. На службе ты коротаешь время, пока не придет срок вернуться к тому, что для тебя намного важнее.

– Напрасно ты так, – сказал Гаррет.

– Прямо сейчас вся казарма носится по городу, разыскивает девицу, а тебе уже известно, где она. И все усилия, потраченные на ее поиски, не будут приложены ни к чему полезному. Сколько народу из-за тебя лишится добра? Скольких ограбят, изобьют, потому что капитан все силы бросил на это задание? Неужели кого-то убьют по ходу того, что ты мог бы пресечь, просто поверив нам? Может, по-твоему, работа стражника – не шибко ответственное занятие, но мне сдается ровно наоборот, ты меня понял?

– Если стража нечиста на руку…

– А может, нечиста на руку девчонка. Ты об этом подумал? Может, проблема в ней и это ты напялил шоры и скачешь, не разбирая дороги.

Канниш повернулся к Мауру, словно ища поддержки, но невысокий приятель глубоко погрузился в собственные раздумья. Канниш хлестнул по воде.

– Ты доложишь обо всем капитану, потому что он – капитан, а мы стражники, и именно так это все и работает, – сказал Канниш. – А если не ты, скажу я.

Канниш поднялся из купальни, схватил полотенце и быстрым шагом вышел вон с искаженным гневом лицом. Гаррет повернулся к Мауру, паника стояла как камень в горле.

– Придется голову поломать, – сказал Маур. – Тот, кого ты убил. С него ведь сняли посмертный слепок? Надо это проверить.

34

Лицо было отпечатано в дешевом гипсе и слабо напоминало Гаррету убитого им человека. Смерть или слепок смазали его рот и глаза. Бывалые стражники рассказывали об изменениях, что творит вода над утопленниками, – река просачивается внутрь плоти, раздувает лица и пальцы, приносит отеки ступням и ладоням, углубляет глазницы так, что даже самые близкие не всегда бывают уверены, что перед ними их родственник. Сейчас не совсем такой случай, но суть одинакова. Что вода, что глина преображают мертвое тело в нечто подобное, схожее, но все же иное. Не в того самого человека.

Высотой стен и расположением перегородок казарма на Камнерядье являла взору прошлую жизнь конюшен. Общий зал был высок и просторен, с огромными бревенчатыми балками, почерневшими от дыма и времени, будто обуглившимися. Южная стена оказалась одними громадными воротами, что открывались навстречу ветру и слабому запаху прачечной, а порой оставались закрытыми. Каменный пол по-прежнему продавливали колеи от колес экипажей, что накатывались десятилетиями. С задней стороны печки для обогрева проходила вертикальная линия из кирпича другого цвета, отметкой места, где раньше стояла давно забытая стенка. Гаррет и Маур сидели за низким дубовым столом, с которого глядело на них лицо мертвеца, будто дерево было водой и в ней тонул человек.

Сидевшая с ними женщина имела широкие плечи и скулы. Свой синий плащ и служебный жетон она носила словно мясник, натянувший на себя кожаный фартук – инструмент кровавого ремесла. Двумя красными заскорузлыми пальцами она взяла маску, повертела в одну сторону, потом в другую. Гаррет под столом ущипнул себя за запястье, пытаясь сдержать нетерпение.

– Из Речного Порта, а точнее? – спросила она.

– Из Дома Лефт, – сказал Маур.

– Не знаю таких, – сказал женщина. – Впрочем, что, если… Есть такой тип по имени Уллин, он не показывался долгое время. Вечно в неприятностях, а иногда за нужную плату становится неприятностью для других. В промежутках между бабами ночует в ночлежном бараке.

– Значит, он пропал? – спросил Гаррет.

Женщина пожала могучими плечами:

– Я его не видала, а это земля моего патруля. Вообще ему не впервой отлучаться на несколько недель по каким-то своим делишкам, а потом прибегать обратно, точно коту бродячему, но у вашего подходящая форма ушей, да и нос тоже похож. Рот не такой, но наверняка судить трудно. Кожа – вещь мягкая. Под давлением гипса меняет облик. Нос и уши, вот на что надо смотреть на посмертных слепках.

Маур кивнул, и Гаррету стало ясно, что его друг детства отложил это открытие про запас.

– Есть ли кто-то, с кем этот Уллин постоянно работал? Кто-то, кто мог послать его в Речной Порт? Может, со связями на Зеленой Горке?

– Смотря кого спрашивать. Ходил слух, что его отец из рода Аббасанн, а мать была служанкой, которую выперли, когда о ней прознала жена, но, может, все это чушь. Если охота нанять разбойника, их вокруг сотни. По большей части достойные люди, только сидят на мели, а работа грязной не бывает. Уллин никогда не тырил по мелочам, вроде «хватай и беги» на базаре. Однако деньги у него постоянно водились. Не слишком удивлюсь, если у него был регулярный источник дохода. Один раз я слыхала, как он говорил про залатанного человека, мне еще тогда показалось, будто его нанимали неоднократно.

– Залатанного человека? – переспросил Гаррет.

– Если только это Уллин. – Она цокнула слепком о стол. – Я уже вам сказала. Трудно понять. Можете еще справиться в казарме Коптильни.

– Они нас сюда и направили, – сказал Маур. – Вообще-то, именно к вам. Сказали, что если у кого и есть перечень местных разбойников, так это у вас.

Невольно польщенная, дородная женщина ответила улыбкой.

– Буду держать ухо востро. Если повстречаю его или услышу, как кто-то оплакивает безвременно ушедшего Уллина, отправлю весточку. Маур Кондол, верно запомнила?

– Если понадобится пособить вам к востоку от реки, с меня должок, – сказал Маур.

При упоминании о должке Гаррет напрягся, но ни женщина, ни Маур не подали виду, даже если и заметили. Она поднялась и потопала к выходу, а Маур завернул гипсовый слепок обратно в тряпицу и положил назад в сумку. Гаррет встал, немного прошелся, потом прислонился к столу, почти садясь на него.

– И что думаешь?

– Думаю, что она думает, что это Уллин, – отозвался Маур. – И это уже интересно.

– Да?

– Это укладывается в версию о том, что они охотились на… – Маур осекся до того, как имя сорвалось с его губ. – Что они охотились на нее. Если бандита нанимают с другого конца города, значит, не хотят, чтобы его легко опознали. Основы стратегического мышления.

– А что с той инлиской?

– Тебе она незнакома. Даже если она не с Камнерядья, ставлю недельную получку, что и не из Речного Порта. – Маур подавил зевок. – Нам пора возвращаться. Мне во второй половине заступать на обход.

Из казармы на Новорядье друзья выехали задолго до рассвета, и восточный горизонт чернел точно так же, как западный. Они взяли на конюшне коляску – конюх отмаргивался ото сна, а пара лошадей лучились многострадальным терпением. На улицах, почитай ночных, лишь местами попадались огоньки фонарей и свечей, долетал смех ребятни и девиц, несущих воду из колодцев и небольших фонтанов. Мост, соединявший Притечье с Коптильней, был пуст, чего в общем-то никогда не бывало – негаснущие кузни к западу от воды сейчас смотрели на голую мостовую.

Скромную казарму Коптильни они достигли одновременно с зарей, и Дворцовый Холм засиял золотом перед огромным голубым небом. Гаррет всю жизнь прожил в Речном Порту. Коптильня с Притечьем по большому счету для него были просто словами. Проезжать по площадям и улицам, откуда Дворцовый Холм смотрелся необычайно низким, а его склон пологим, вдобавок не с той стороны окоема, казалось путешествием в чужой иноземный город.

День разгорался, и улицы заполнились быстро. Экипажи, телеги, прохожие, псы затыкали им путь, Мауру с Гарретом приходилось останавливаться и ждать либо вставать на сиденье возницы и грозить штрафами, если для городской стражи не очистят дорогу. Теплый ветер уже начал взбрыкивать, поднимать на поверхности реки волны, бегущие с востока на запад, вопреки течению в глубине. Мост обратно в Притечье оказался забит, осаживая всякое движение. Будь он свободен, как ночью, они бы добрались до своей казармы за пару часов. А так обоим стало понятно, что вовремя Мауру на обход не успеть.

Гаррет был уверен, что тихий, задумчивый облик маскирует раздражение Маура и страх последствий опоздания на обход, но невысокий стражник неожиданно заговорил:

– Как считаешь, ты ее правда любишь?

Гаррет подался вперед, сосредоточенно уставившись между ушей медленно бредущей лошади.

– Да. Думаю, правда.

– Ну и как, на что оно похоже?

Гаррет пожал плечами:

– Влюбиться в девушку?

– Ага.

– Ты же сам был влюблен. В то лето, с Даннией Ферриш?

– Мне она нравилась, – признался Маур. – Красотка, как мне казалось. Похоже, и я ей был по душе, у нас был приятный, местами неряшливый секс. Но когда она со мной порвала, я почувствовал себя… нормально? Делал вид, будто горюю и лишился сна, потому что все себя так ведут, когда подобное оканчивается, но правда была в том, что я вполне себе высыпался.

– А когда начиналось?

– Да и начиналось вообще-то так же. А как оно у тебя? Просто желание или что-то совсем другое?

Впереди них какой-то возчик начал ругаться с каретой, следовавшей навстречу. Гаррет не разбирал слов, но тон был вполне задиристый. Он мог бы спрыгнуть с коляски и сбегать туда, чтобы прервать перебранку, но то был бы лишь способ уйти от ответа.

– Другое. Желание, конечно, тоже. В числе прочего. Но главное, когда я с ней, когда в комнате нас только двое, то комната становится совсем другим местом. Как будто все остальное – спектакль, где нам выдают роли, и город – сцена, куда мы выходим произносить реплики, а когда мы с ней закрываем дверь, то больше в этом представлении не участвуем. Тогда мы – только мы, и никто иной. В другом городе, где живут только двое. И это прекрасное место. Мне там хорошо.

– Почему? Я имею в виду, из-за чего то место лучше, чем… – Маур обвел рукой мост, воду, причалы, и лодки, и здания, тянущиеся слева от них. Обвел Китамар.

Впереди кучер остановил карету и уже сошел на желтый кирпич моста, указывая на свою упряжь. Другие повозки начали объезжать сцепившихся, но не спеша, всем хотелось поглазеть.

– Проще. Чище. Мне нравится быть тем, кто я там. А она… Не знаю, как описать. Она превосходна? Нет, она совершенна, она то, кем и с кем должен стремиться быть каждый. Колючая. Даже иногда грубоватая – и печальная. Печальна по-своему, сама она этого не замечает. Но я замечаю.

– И хочешь развеять ее печаль.

– Да, – сказал Гаррет. И сразу возразил: – Нет. Она не подавлена, не понура. Просто она вот такая, и это попадает в лад с тем, какой я. Или мне только так кажется. Или кажется, что так должно быть. Она… важна мне.

Подняв руку, Маур дал Гаррету знак подождать. Высунулся и заорал:

– Городская стража! А ну оба взяли оглобли и освободили проезд, не то обрадуетесь, коль отделаетесь штрафом. Слышь, нефиг на меня так смотреть! Я тебе задницу поперек развальцую! – Он опять сел на место и кивнул, будто ничего не случилось. На мосту драчуны бросили схватку, понукая своих коней снова тронуться. – Настолько попадать в лад с другим человеком? Сомневаюсь, что у меня был такой опыт.

– Никогда?

– Похоже на то. То есть я любил многих. Люблю вас с Каннишем, моих сестер и братьев. Родителей. Говорил, что любил Даннию Ферриш, но теперь мне кажется, что я использовал неверное слово. – На коляску налетел порыв ветра и тут же сгинул. – Твое чувство оторванности от этого города мне знакомо. Вот только представить не могу, чтобы в том мире я оказался с кем-то еще. Просто в голове не укладывается.

– Извини.

– Не за что. У меня был дядя, который не различал зеленый и синий. Он говорил, что это один и тот же цвет, и мне всегда было интересно, что он видит, поднося к небу лист. Все того цвета, что я назвал бы зеленым, или сплошь синее, а может, совсем иное вообще. Примерно так же и тут. Мне любопытно, насколько различен мир для тебя, ну а я такой, какой есть.

Они достигли восточной отмели и повернули лошадей на север, широкой дорогой через Притечье. Полуденное движение было плотным и на улицах, и на каналах. Пивовары грузили бочки, снаряжая плоскодонки на другой берег, или волоком выше в порт, или сплавиться, минуя мост, до южных городков и селений.

Телеги подвозили мешки ячменя и пшеницы, а выезжали с толченой кашицей свиньям на корм для ферм за городской стеной. Толстушка-инлиска, продававшая с тележки рыбу с острым рисом в кульках из вощеной бумаги, отвернулась, когда Гаррет посмотрел на нее. Всего лишь мелочь, мгновенный страх незнакомки, заметившей его плащ и значок, не успев разглядеть его самого. Ветер крепчал – растрепывал рукава и прижимал к боку плащ. Под его шум было тяжело говорить. Маур следил, чтобы лошади шли резвым шагом, но улицы ограничивали скорость. Гаррет получил возможность оглядеться, отметить выражения на лицах людей, мимо которых они проезжали, и ему показалось, что та толстушка не единственная, кто при нем боязливо вздрагивал, только хуже всех это скрывала. Ханчийский малец, лет восьми за плечами, гонялся по улице за кошкой, но поспешно удрал, увидав Гаррета. Пожилая инлисская женщина остановилась на углу и не поднимала глаз, пока они не проедут, поэтому Гаррет лучше разглядел ее красный платок на голове, чем лицо. Некоторые улыбались, но в их улыбках тоже дрожало волнение, и, хотя путь стражников часто упирался в заторы, другие упряжки, колесные тачки и пешеходы как могли уступали и расчищали проезд. Подступило забытое, подспудное воспоминание, как на говновозке он дал подопечному хлыста за медлительность.

«Могло быть и хуже. Коль ты б оказался из тех, кому это нравится».

Маур доехал до поворота, и лошади завели их на узкую улицу, чьи деревянные дома и извилистая протяженность напомнили ему о Долгогорье. Волнообразная застройка была призвана противостоять напору и шуму ветра.

– Думаешь, Канниш меня сдал? – спросил Гаррет.

– Поэтому-то я и хотел отбыть пораньше, – сказал Маур. – Не знаю, серьезно ли он или за него говорило бешенство.

– Я не нарочно его взбесил. Я только… Я… У меня нет уверенности, что под нашей охраной с ней ничего не случится. Я верю тебе и верю ему, но есть кто-то…

– Погоди. Ты думаешь, он поэтому разозлился?

Маур натянул поводья, и лошади остановились. Подковы клацнули о булыжники, и светленькая кобыла вздохнула, словно с досады. Маур поерзал на сиденье, подтянул ногу и свесил руку на колено – отдохнуть. И заговорил спокойно и мягко, отчего делалось только хуже:

– Мы были новичками на службе. Сенит дал нам это поручение с издевкой, чтобы поставить на место, а мы умудрились превратить насмешку в успех. Если бы в том лодочном сарае мы схватили княжну, об этом бы никто не узнал и это мы держали бы рот на замке жестом любезности Дворцовому Холму. Канниш, Таннен и я. А вместо того мы поймали мелкую дворянку, до которой никому не было дела, да дюжину пьяных придурков, чьи опозоренные семьи спасибо нам не сказали. С наследницей, добытой на одном из первых обходов, мы были бы лучше, чем молодцы, но мы ее упустили, поскольку ты ее от нас увел.

– Да просто этот Таннен…

– Таннен цеплялся ко мне, думая, что я самый слабый, – сказал Маур. – Такого склада он человек, и таких, как он, полно в страже. Они со службой попали в лад. И есть еще такие, как Канниш, кто посвящает страже всю жизнь и себя без остатка, потому как, кроме этого, у них мало что есть. Они тоже со службой в ладу. Канниш сиял от радости, когда вступил ты, потому что это значило, что ты будешь одним из нас и будешь с ним по-прежнему вместе. Вчера ты признался ему, что ты нас предал, и даже не понял, о чем говоришь.

Гаррет почувствовал, будто эти слова дали ему под дых. Маур улыбался – мягко и скорбно.

– Полная жопа, – сказал Гаррет.

– Да ничего, – сказал Маур. – Просто пойми, что Канниш должен немного погоревать. Не думаю, что он и в самом деле доложит капитану. Надеюсь, нет. Не то позднее он будет жалеть об этом сильнее всех. Правда, в данный момент это может его и не удержать, если понимаешь, о чем я.

Маур вновь тронул лошадей, щелкнув поводьями. Коляска накренилась. Ветер свистел и взвывал, но не мог достать их здесь, в низине улиц. Телега с железным ломом и костью остановилась, не успев пересечь им путь, серая кляча казалась угрюмой и утомленной. Мужик замахал стражникам проезжать, уступая дорогу голосом сажи и гравия, и заулыбался, будто старался заслужить их хорошее мнение.

– А мы с тобой? – спросил Гаррет. – В лад попадаем?

– Я не попадаю вообще никуда, – сказал Маур. – Выбиваюсь из ритма.

Лошадей не надо было заводить в стойла. Они довольно неплохо знали, куда им идти, и на последнем отрезке Маур предоставил упряжке свободу действий. Пока коляска подъезжала, ветер вскидывал обрывки соломы, взвинчивая их в воздух и снова роняя. Навстречу вышел седоватый сутулый конюх, при виде него лошади заржали от удовольствия. Как только коляска остановилась, Гаррет слез с облучка. В тени стойла возле кормушки, скрестив руки, стоял Канниш. Теперь, зная, что подмечать, Гаррет по развороту плеч и напряженной челюсти воочию убедился, насколько товарищу больно.

Выйдя вперед, Канниш приветствовал Маура кивком. Тот приблизился, и оказалось, что все трое встали плечом к плечу. При взгляде на это со стороны отчего-то взгрустнулось.

– Тот, кто натравил на вас бандитов, в страже не служит, – сказал Канниш.

– Понимаю, ты веришь в них, – сказал Гаррет. – В нас. Ты искренне в нас веришь, но…

Канниш обрубил его фразу нетерпеливым взмахом.

– Ты меня не слушаешь. Стража тут ни при чем. Те злодеи не знали точно, кто ты такой. Они выследили девушку и вызнали, как тебя зовут, но на тебя самого у них не было наводки.

– О чем ты говоришь?

Канниш натянуто улыбнулся:

– Не вам одним захотелось позадавать вопросы в свободное время.

35

В камере, куда обычно запирали задержанных, сидела Сэррия. Он узнал ее блузку – из толстого льна со скромной вышивкой на воротнике. Юбка и плетеные сандалии ясно, как слова, сказали ему, что экономка направлялась на рынок. Однако кожаной котомки, в которой обычно она носила свежее мясо, травы и яйца, с ней не было. Гаррет задумался, куда делась сумка. Возможно, Канниш позволил Сэррии передать продукты другим слугам, прежде чем увести с собой, либо отправил сумку с каким-нибудь бездомным, который приберет еду к рукам с тем же успехом, что и доставит, либо что-то еще. Угрызения совести обрушились на Гаррета неожиданно, как и последовавшая затем ностальгия. Когда-то он делил с этой женщиной кров, жил в достаточной близости от нее, чтобы до сих пор помнить одежду, в которой она выходила на рынок. Будто ощутил запах еды из детства и на миг сделался тем мальчишкой, каким когда-то был и больше не будет.

Поначалу она казалась взволнованной, может, даже напуганной. Миг узнавания отразился у нее на лице. Глаза успокоились, подбородок вздернулся, и небольшая усмешка прижала губы к зубам. Осознание, что в дело вовлечен он, придало смысл и неудобству, и растерянности, и унижению.

Последним вошел Маур, закрывая за собой дверь и задвигая засов. Они втроем – стражники в городской синей форме – стояли перед ее табуретом, и Гаррет не мог отбросить воспоминания, как те же трое стояли на ее кухне, выпрашивая сласти или хлеба с фруктами, когда они были маленькими, а ее волосы еще не тронула седина.

Канниш, сложив руки, кивнул на Гаррета с Мауром:

– Повторите им то, что рассказали мне. О девушке.

Сэррия вздохнула и покачала головой. Гаррет успел задаться вопросом, какие подробности его встреч с Элейной сейчас вытащат на свет, прежде чем Сэррия заговорила.

– Инлисской девушке? В ней не было ничего особенного. Проста, как бумага. Все пыталась скрыть это дело, только совсем неумело.

– Что скрыть? – спросил Гаррет.

– Свой живот, – молвила Сэррия голосом, не содержащим ничего, кроме презрения. – Он еще не выпячивался, но я-то знаю, как держится девка, когда в ней бьется не одно ее сердце. И это после того, как вы так обошлись с барышней Ирит! Сгодится по-быстрому потискаться в переулке, но слишком низкого звания для брачного ложа?

Гаррет раскинул руки, готовый заявить о своей невиновности, но Канниш встал между ними.

– Вы сказали, что инлиска пришла к вам в дом в поисках Гаррета.

– Да. Я посоветовала ей заглянуть сюда. Он выбрал сам что хотел, и его неурядицы больше не наши. Отныне и впредь. Я отправила ее в казарму.

Канниш и Маур разом вскинули брови. В груди Гаррета разгоралась паника.

– Этого не… Я никогда…

– Когда это произошло? – спросил Канниш.

– Я вам уже говорила.

– Расскажите снова, когда это было.

– В середине зимы. Вскоре после прибытия каравана. Я не отметила дату. Не было причин.

– Как ее звали? – спросил Гаррет.

Сэррия выкашляла смешок.

– Я не спрашивала, и мне все равно. Сколько таких еще к нам придет? Она была молоденькая, если это сузит вам поиск.

– Как она назвала его, когда спрашивала? – продолжал Канниш.

– По имени.

– Его полному имени? Гаррет Лефт? Или только по первому?

Презрение Сэррии распространилось на Канниша.

– Это важное обстоятельство? Она постучала к нам в дверь, разыскивая кого-то еще? А вдруг у нас в шкафу сидит другой юный мастер Гаррет? Это смехотворно, и не надо морочить мне голову. Хватит уже. Я немедленно ухожу домой.

Экономка начала вставать, но подошел Маур и, выставив ладонь, мягко усадил ее обратно.

– Пока еще рано, подождите, пожалуйста, – сказал он.

– Мне добавить нечего, – сказала Сэррия. – В чем бы ни были ваши затруднения, я вам помочь не в силах, да и не стала бы, даже если б могла.

– Еще пара минут. – Улыбка Маура обезоруживала, и Сэррия впала в раздраженное молчание.

Канниш оттянул засов, и трое стражей вышли на ветреный двор.

– Такой девушки не было, – сказал Гаррет. – Я не встречался ни с кем. То есть кроме нее. Никаких…

Канниш скрестил руки и прислонился к двери.

– Их было двое. Один молодой мужчина, ханч, по описанию похож на того, кого ты убил, с ним эта инлисская девушка. Каждый раз, когда они выходили, меняли легенду. То они задолжали юному мастеру Гаррету денег, то он припас для них торбу пшеницы. Или просил их зайти и посмотреть лошадь. Я отыскал полдюжины жителей, которым нанесли такие визиты, и ставлю недельные подати, всех я не обошел.

– Юный мастер Гаррет, – медленно произнес Маур, точно в первый раз выговаривал эти слова.

– Именно. Только одно имя и то, что он не старик. Когда им отвечали, что они ошиблись домом, те непременно извинялись и шли дальше. Кроме последнего раза, когда наткнулись на нее и им велели убираться.

Маур поводил глазами, будто читал письмена ветра, и на губах прорезалась ухмылка.

– Все здешние знают, кто такой Гаррет. Ради него нет смысла переворачивать весь Речной Порт.

– Думаю, они знали еще, что он стражник, но сюда не заявлялись. Их интересовал дом его семьи. Его родное жилище.

– Где я собирался встретиться с… – продолжил Гаррет.

– Той, о ком мы знаем. И вот я к чему. – Канниш повернулся к Гаррету. – Те двое знали то, чего не знал ни один стражник, и не знали того, что было известно нам всем. Кто, получается, их послал? Не наш сослуживец.

Гаррет сделал глубокий, дрожащий вдох.

– Тогда кто это был?

– В душе не представляю, – сказал Канниш, – но есть верный способ выяснить. И обеспечить ее неприкосновенность. И прекратить напрасно тратить усилия стражи. Я пойду к капитану. Теперь ты понял, что ему можно доверять. Значит, нет причин от него все утаивать, да?

Идея без утайки поделиться этой историей с капитаном Сенитом походила на взгляд за край пропасти, но единственный довод против, который отыскал Гаррет, был его собственный страх. Канниш был прав. Тот, кто желал смерти Элейне, стражником не был. Гаррет через силу кивнул.

Канниш развернулся, и Гаррет поймал его за локоть, прежде чем приятель ушел. Отсверк гнева в глазах Канниша можно было списать на воображение. А можно было и не списывать.

– Извини.

– Да ничего. Ты просто переборщил с осторожностью.

– Не только за это. За все. Я себя бездумно вел.

Канниш поднял глаза, всматриваясь в воздух.

– Скажи это Таннену, – бросил он. И через мгновенье добавил: – Не переживай. Все в порядке. – Сухость в голосе означала, что это не так и вряд ли изменится.

Гаррет отпустил его руку, и друг, знакомый с детства, пошагал прочь. Резануло живот – то могли повлечь десяток причин, возможно все разом, но одна точно – эхо разочарования Канниша. На другой стороне двора Берен натаскивал дюжину бойцов на приемы обезоруживания. Старый Кабан вышел вразвалку из зала собраний вместе с женщиной, которую Гаррет не опознал, смеявшейся над чем-то сказанным и вдруг посерьезневшей. Вихрь швырнул в глаза Гаррета колючие песчинки, и он попробовал стереть боль тыльной стороной ладони. Маур смотрел вдаль.

– Я пойду… – Гаррет указал на дверь камеры.

– Ага, – согласился Маур. – Подожду здесь. Если понадоблюсь, зови.

– Ты решил прогулять свой обход?

– Похоже на то, – сказал Маур.

Гаррет приоткрыл дверь и вошел назад в камеру. Щелкнув ручкой, натолкнулся на холодный взгляд Сэррии. Засов не стал трогать. Стоять рядом с экономкой одному, без Канниша с Мауром или любого другого стражника, воспринималось совсем по-иному. На Гаррете был синий плащ, висел меч и служебная бляха. Они были настоящими, принятыми им по праву присяги, но ощущались как карнавальный костюм. Он скрестил на груди руки, и это тоже вышло неловко.

– К вашему сведению, они хорошо справляются с делом, – сказала Сэррия. – Ваш брат и его жена. Они молодцы. Магистрат принял их сторону. Все договоры признали правомочными. Сейчас дом держится прочней, чем когда-либо за последний десяток лет.

– Приятно слышать.

– Да ну? Я думала, вы расстроитесь.

– Прошу, Сэррия, я не хочу…

– По отношению к семье вы не выказывали ничего, кроме оскорбительного неуважения. Ваш отец выстроил для вас будущее. Хорошую жизнь. А вы убежали в тот самый момент, когда он просил вас хоть чем-то ради этого поступиться. Не захотели сделать для близких то, что отец делал для вас каждый день, с вашего появления на свет. Каждый божий день.

Этим словам полагалось причинить ему боль. Богам ведомо, с Гаррета сейчас содрана вся защита. Вместо этого она ткнулась в него как щенок, в первый раз пробующий свои силы. Он посмотрел на Сэррию, видя перед собой не ту женщину, что заведовала хозяйством его дома, и не отцовскую любовницу, но просто сидящего перед ним человека. Отпечаток возраста в морщинах, седину в волосах, негодование, придавшее цвет щекам и кривившее рот.

– Ваш отец хороший человек, Гаррет Лефт. Он добрый и заботился о вас, а вы в его доме вели себя как в борделе.

«Вообще-то не я трахал прислугу», – подумал он, но не сказал это вслух. Пустые слова. Не наполненные никаким пылом.

Каково это, быть тайной любовницей могущественного человека? Сколько уж лет Сэррия ласкает тело отца и делит с ним ночи, а потом влачит дни в услужении, исключенная из его дел, нежеланная за обеденным столом, не ровня ему во всех отношениях? Горечь, проступавшая в ней, отразила годы напоминаний о ее приниженном положении. И грудь Гаррета распирал вовсе не гнев, то была жалость. К той, что привязана всем сердцем к возлюбленному, но не войдет в его жизнь никем, разве только служанкой.

Если так поставить вопрос, то ее судьба мало чем отличается от его.

– Хорошо ли он к вам относится? Скажите, по крайней мере, что он вас любит.

– Конечно, любит, – отрезала она. – Можете ненавидеть меня сколько влезет. Можете ненавидеть отца, изобретать, как его опозорить, сбежав поиграться в стражника. Все это не важно. Я люблю его, а он любит меня, и такой широкой души, как у него, у вас вовек не будет.

– Не любит, – кротко произнес Гаррет. – В действительности он жесток. Весьма жесток.

– Вымойте свой язык от вранья. Маннон лучший, добрейший человек, кого я только встречала. Вы и в подметки ему не годитесь.

– Ну и ладно, – сказал Гаррет. Смятенный взгляд Сэррии нельзя было вынести. – Как скажете, я вам верю. Вы его знаете лучше, чем я.

– Роббсон с этой женщиной вечно пытались его ущемить. Я была вам большей матерью, чем она за всю свою жизнь. Это я следила, чтоб вы были накормлены, постираны, и мазала ваши ссадины мазью. Назовете это обязанностями прислуги? Называйте, все вы так меня называете, но то, что делают матери, делала я. На деле ею была я. – Слова теперь лились из нее как вода из пробитой бочки. В глазах застыл ужас того, что она проговаривает такое вслух, но начав, ей, похоже, было не удержаться. – Он был и будет со мной. Сейчас мы такие, как есть перед миром, потому что так надо, но раз дело спасено от разорения, раз в ней пропала нужда…

Она захлопнула рот, с усилием сжимая побледневшие губы.

– То он бросит мою мать и женится на вас, – продолжил Гаррет. – Надеюсь, вы правы. Надеюсь, он так и сделает. – К своему удивлению, Гаррет осознал, что и вправду на это надеется.

Лицо Сэррии, омрачившись на миг, ясно дало понять, что она не верит в его искренность. А может быть, и в отцовскую.

– Вы всегда были добры ко мне. Это правда, – сказал Гаррет, и тут, щелкнув, позади распахнулась дверь.

Капитан Сенит шагнул внутрь неспешно, заткнув большие пальцы за пояс, с угрюмой гримасой, оттянувшей уголки рта к подбородку. За ним вошел Канниш, в хвосте маячил Маур.

– Лефт, – произнес капитан, потом повернулся к Сэррии: – Сударыня, приношу извинения за ожидание. Канниш Уэллис попросил меня поговорить с вами о какой-то инлиске, которую охмурил этот бесстыдник. Что вы можете мне рассказать?

Сэррия собралась с духом, промокнула слезы и поведала свою историю заново, не повышая голоса и не поднимая взгляда. Когда закончила, капитан открыл перед ней дверь. Она вышла, вжав голову в плечи и подняв руки перед собой, словно пыталась заслониться от удара.

Капитан взял ее табурет, отволок на свободное место к стене и уселся, откидываясь спиной на камень, так что две ноги стула зависли в воздухе.

– Уэллис, – начал он, – здесь и сейчас ты объяснишь, почему мне не должно быть плевать на эту даму, ее историю и с кем там забавляется Лефт после отбоя.

– Уместные вопросы, сэр, – согласился Канниш и поведал все то, что был должен сказать.

Он мог бы начать с того, как Элейна а Саль вместе с Гарретом провели его возле лодочного сарая, но об этом он промолчал. Он двигался в обратном порядке, выкраивая как можно больше оправданий для молчания Гаррета, до того, как падет неизбежная кара. Такой доброты и преданности Гаррет не ждал и уж наверняка не заслуживал. Он чувствовал, как колотится его сердце, все сильней, быстрей трепещет за ребрами, пока Канниш подбирается к главному факту – его связи с княжной. И после, когда этот факт был открыт.

Гримаса капитана смягчалась и постепенно сошла. Сильнее пугало сменившее ее спокойствие. Сенит опустился с табуретом, со скрежетом вминая в пол все четыре ножки, и сейчас сидел чуточку подавшись вперед, слушая Канниша с напряженностью единоборца на ножах.

– Элейна а Саль потерялась в день, когда Гаррет убил того разбойника в своем доме, – закончил Канниш, – потому что там она и была. Она и была той, на которую устроили покушение.

Бездонная тишина. Через секунду капитан Сенит скосился глазами – одними глазами – на Гаррета. Гаррет кивнул. Все так и было.

Когда начальник заговорил, каждое его слово вырывалось по отдельности, точно бусины в ожерелье, с небольшими затишьями между ними:

– Ты не подумал, что умней было бы сказать мне об этом сразу?

– Но я и сказал, – ответил Гаррет. – Вы спросили меня, кто была та девушка, и я ответил, кто она. Но вы посчитали, что я смеюсь, а потом подошел мой отец, и появилась мысль о том, кто мог бы… откуда им стало известно… – Замявшись, он уставился в пол. Довольно долгое время самый громкий звук издавал гудевший в двери сквозняк.

– Где она? – спросил капитан Сенит.

– Она в безопасности.

– Я че, твою мать, интересуюсь, не опасно ли ей? Где она, Лефт?

Гаррет представил, как говорит: «Я передал ее Тетке Шипихе», и что бы за этим последовало.

– Я не знаю. Так сделано нарочно. Если инлиска и ее друзья меня найдут, то могут замучить до смерти, но мне им нечего будет сказать. Но я могу отозвать ее к нам. – «Надеюсь, что смогу отозвать ее к нам».

– Чертов Кинт со своей дворцовой возней, – пробормотал капитан, потом побарабанил пальцами по колену. – Ладно. Кто еще об этом знает?

– Двое человек в Храме, – сказал Гаррет. – Друзья Элейны. Они будут молчать.

– Еще бы не будут, – бросил капитан с небрежной усмешкой. Его мысли устремились дальше. – Вы втроем напяливаете гражданскую одежду. Через полчаса от этой минуты отправляетесь возвращать девицу. Я приставлю еще полдюжины незаметно вас страховать, на непредвиденный случай, и еще столько, сколько насоберу в казарме, будут на расстоянии свистка.

– Мне придется идти в Долгогорье, – сказал Гаррет.

Угрюмая мина опять вернулась к командиру.

– Там у меня связной, – пояснил Гаррет.

– У тебя связь с Долгогорьем?

– Через семью.

Капитан немного помозговал.

– Будем действовать как сумеем. Разжигать восстание меня не прельщает, но… Ни с кем не болтать, ясно? Делайте все необходимое, чтобы доставить ее до казармы, а потом поглядим, чья возьмет.

– А как же дворец? – спросил Маур. Он в первый раз открыл рот после прихода капитана.

– Кто-то пытался убить княжну. Ихнему мешку с крысами я не доверил бы имя матери, коль посчитал бы, что кто-то готов из него выжать денег.

– Я, знаете, считаю так же, – вставил Гаррет немного поспешно. – Сначала я должен убедиться, что с ней ничего не случится. Прежде чем кому-то говорить, надо выяснить, с кем можно говорить без риска.

– Не так же.

– Но…

– То ты, а то я, – сказал капитан Сенит. – Большая разница.

Кто-то заколотил в дверь – неистово и внезапно. Все встрепенулись, даже сам капитан. Затем он, положив руку на эфес меча, встал.

– Кто там?

– Это я, капитан, – донесся приглушенный голос Берена.

– Я кое-чем занят.

– Тогда отложите ваше занятие. По-моему, назрели неприятности.

Капитан буркнул:

– Мне казалось, парочка у нас уже есть. – И направился наружу.

Гаррет сразу за ним. Те бойцы, кого гоняли во дворе, стояли не двигаясь, без рубашек, с деревянными мечами для упражнений в руках. Другие люди – горстка посторонних прохожих – толклись на улице и, прикрывая глаза ладонями, пялились на запад, в сторону Старых Ворот. Гаррет подумал, что они разглядывают Старые Ворота или венчавший их Дворцовый Холм. Он не сообразил глянуть выше, пока не заговорил Маур:

– Это же никакое не облако?

По бичуемой ветрами синеве расплывался серовато-белесый столб – более разреженный на вершине, он густел книзу, исчезая за широкими стенами дворца. Дым. Что-то горело. Что-то крупное.

– Это дворец? – спросил Канниш.

– Дворец или Зеленая Горка, – оценил Гаррет. – Ни хрена себе. На вид здоровенный.

– Ясно, отставить. Новый план, – сказал капитан Сенит, затем, поднеся руки ко рту, закричал: – Так, все засранцы берут клинки и шагают за мной! Кто не со мной, когда я досчитаю до десяти, будет месяц кататься на говновозке. Один! Два!

Стражники рассыпались по казарме, командир тронул Гаррета за плечо:

– Мы ее забираем. Забираем сейчас же, и забираем силой. Я не знаю, какого черта тут замышлялось, но оно, похоже, уже происходит.

36

Она вполне могла бы считаться заживо погребенной. Приходили и уходили дни – вернее, приходилось подразумевать их ход – без единого луча солнца. Ее время отмерялось промежутками сна и питания, визитами Эрьи и Тетки Шипихи, мазями, горячащими плоть, и мазями успокаивающими. Плечо еще постанывало время от времени, но настолько слабее прежнего, что сразу можно было и не понять, болит оно или нет. Когда Элейна спала, то видела живые, буйные сны. И чуяла, как меняется, хоть не смогла бы сказать, от чего и к чему ведут перемены. Знала только, что какая-то ее часть изголодалась по ним.

Эрья не разговаривала о надземном мире. Ее заботило лишь выздоровление Элейны, и, как правило, она оставалась довольна тем, как оно протекает. Первые несколько раз она помогла Элейне принимать ванну, и, хотя Элейну часто навещали в ее интимные моменты, она по-прежнему стеснялась своей наготы перед Эрьей. Как только плечо стало действовать посвободней и помощь уже не требовалась, она от нее отказалась. Эрья скрыла изумление, но не слишком удачно.

Тетка Шипиха, напротив, приносила новости о Китамаре и об отце Элейны. Моровое поветрие на Камнерядье, похоже, затухало, не перекинувшись на остальной город. Гильдия железноделов, насобирав в складчину средств, будет тралить канал, проходящий через Коптильню. Бирн а Саль отменил уже третий день общественных приемов, и дворцовая стража рассеялась по городу в поисках пропавшей наследницы. Дом Аббасанн борется за право возглавить предстоящие летние игры. Женщина с молочным глазом подкидывала кусочки сплетен и поясняла подробности, как будто швыряла в стену пригоршню гальки – стукнул один камушек, потом еще один или два, а потом загремела дюжина событий разом. Возникало ощущение, что Элейну как-то испытывают, только ей было невдомек, с какой целью.

Она только лишь доела миску говяжьей похлебки с клецками, как хозяйка прибыла вновь. Сначала Элейна обрадовалась компании, предвкушая очередную весть с белого света. Но вместо этого Тетка Шипиха бросила ей сверток кожи и ткани.

– Время принарядиться, – объявила Тетка Шипиха.

Связка распалась на пару холщово-кожаных брюк, теплую рубаху, сапоги и пояс с тонким кинжалом в потрепанных ножнах. Первой мыслью Элейны было, что кто-то идет и ее перепрячут среди разбойников и наемных бандитов, населявших здешние переходы.

– Необычно все было, – сказала княгиня китамарских преступников. – Верю, ты вспомнишь меня добрым словом, когда опять будешь спать на шелковой перине.

– Вы отсылаете меня? – заговорила Элейна. – Но это вроде должно быть по моей просьбе.

– Твоей или его, – сказала Тетка Шипиха. – Он здесь.

– Гаррет?

– И, назовем это так, его почетная охрана. Одевайся. Пройдет глаже, если ты будешь выглядеть как один из моих людей. Почти.

Элейна хотела спросить, что должно пройти глаже, но уже скидывала ночную рубашку и натягивала новые вещи. Гаррет здесь. Он что-то узнал про убийц. Или о том, почему убийцы ее отпустили. Или что-то еще в самом деле, потому что пришел, и осознание этого потянуло ее наверх, под открытое небо, больше всего на свете. Она мысленно повторяла себе, что радостная, возбужденная дрожь накатила на нее от одного лишь предчувствия скорых новостей, что он ей принес, но не могла убедить себя в этом. Гаррет здесь, и даже если дела еще не поправились, то улучшились непременно. Улучшатся наверняка.

Дорога по полутемным кирпичным галереям была короче, чем ожидалось. При всех ее несчетных часах в подземелье путь наверх занимал меньше двух минут. Тетка Шипиха провела ее вверх по стертым сапогами ступеням, потом вниз, вдоль короткого коридора, и, наконец, к двери, которую громадный, в оспинах шрамов сторож с волнением на лице отомкнул перед ними.

Свет ослепил Элейну. Она споткнулась, но Тетка Шипиха поймала ее под локоть и удержала прямо. Укол в ключице пришелся лишь слабеньким отголоском прежней раны. Пока глаза приспосабливались к сиянию, ей слышалось, как вполголоса перешептываются мужчины. Незнакомый голос пробормотал непристойное ругательство, но с таким восторгом, словно то были слова молитвы.

Медленней, чем ее устраивало, начали складываться очертания предметов. Относительно темное пятно перед ней оказалось деревянным забором. Невыносимая белизна над головой предстала грязноватой голубизной затянутого дымкой неба. Из света собрались, принимая объем, форму и плоть, люди в синих плащах городских стражников. Их было около дюжины, и впереди стоял Гаррет, рядом с крупным мужчиной, носящим чрезмерно большой значок, – капитаном казармы.

Элейна встречалась с ним прежде. Сенит, вспомнила она его имя, и тут Гаррет сделал шаг ей навстречу. Погрузиться в его объятия не требовало никаких сил, все равно что упасть. Любые мысли об осмотрительности, своем высоком положении или предупреждении слухов вымело ветром, несущимся над переулком. Она прильнула головой к изгибу его плеча и шеи и вдыхала его, словно духи.

– Мне тебя не хватало, – проурчал он. – Я так переживал, что она тебя не отпустит.

За спиной Элейны хихикнула Тетка Шипиха:

– Я играю строго по правилам.

– Сказала бы ты, будь иначе, ага, – встрял капитан, с лязгом насилия в тоне. – Репутация правдолюба – первое средство лжеца.

Витавшая напряженность перекинулась Элейне, и она отступила от Гаррета. Все как один стражи стояли спокойно, все были готовы проливать кровь. На другом конце переулка несколько крепких инлисков злыми взглядами наблюдали за происходящим, положив ладони на рукояти мечей. Тетка Шипиха стояла в преддверии подвластного ей мира и улыбалась легко и беспечно, но ее непринужденность грозила тревогой сильней, чем все собравшиеся мужчины.

Элейна заступила между капитаном и Шипихой, словно вышла на сцену.

– Капитан, что здесь происходит?

– Ничего хорошего, – бросил здоровяк.

Знакомый с виду молоденький синий плащ, прочистив горло, отвесил легкий поклон в сторону Элейны:

– Простите, пожалуйста, но до того, как на вас напали в доме Лефт, не случалось ли вам упоминать при ком-то Гаррета по имени? Исключительно по первому имени? Без фамилии?

– Сейчас не время, Маур, – буркнул капитан, но Гаррет поймал ее взгляд и кивнул.

– Я… – Она обхватила голову руками. Ветер шелестел и нашептывал. – Кажется, при моей двоюродной сестре? Андомаке?

– Андомака Чаалат, – произнес названный Мауром стражник, – следующая в очереди престолонаследия. Это переворот.

– Да, ты охеренно умен, – сказал капитан. – Мы все впечатлены твоими способностями. А теперь заткни хайло. Миледи, вот что вам необходимо сделать прямо сейчас: отправиться ко мне под охрану моих бойцов. – Он сцепился глазами с Теткой Шипихой. – И чтоб никто не смел и моргнуть, пока она туда добирается.

Тетка Шипиха вздохнула и надменно бросила:

– Когда б я хотела ей смерти, она б уже умерла.

Элейна непроизвольно сделала шаг, затем остановилась.

– Какой еще переворот? Что происходит?

– Мы точно не знаем, – ответил Гаррет. – Там пожар. Может, во дворце, может, на Зеленой Горке. Но твоя сестра была той, кто желал твоей смерти.

Элейна почувствовала напряженную работу мысли, не осознавая, что обдумывает. Все равно что слышать треск огня в смежной комнате, чуять за дверью его жар. На задворках сознания все бурлило, и не было понимания почему. Не было поначалу.

– Нить Китамара не оборвется.

– Я не знаю, что это значит, – сказал Гаррет.

– Барышня, – проскрежетал зубами капитан. – Если это то, на что похоже, тогда вы в опасности. Необходимо доставить вас в тысячекратно более защищенное место, чем то, где вы стоите сейчас. Прошу вас, идемте со мной.

Она повернулась, почти против воли. Женщина с порезанным лицом и молочным глазом глядела на нее почти что сочувственно. Внезапно и мощно нахлынуло воспоминание о том, как она падала в реку, боролась, чтоб всплыть на поверхность, пока не кончится воздух. Она отдавала себе отчет, что данный момент опасен не меньше того.

Элейна развернулась к капитану:

– Ваша обязанность защищать не меня, вы должны защищать город. Сейчас город – это мой отец. Мы идем во дворец.

– Хорошо, прекрасно, – сказал он. – Тогда пойдемте. Достанем экипажи. Лошадей. Давайте уже выдвигаться.

– Улицы и мосты забиты толпой, – заметила Тетка Шипиха. – Ползти наверх Старых Ворот пауком? Вы и до темноты не успеете.

– Не суй свой хлебальник! – рявкнул капитан, но Тетка Шипиха лишь улыбалась.

Элейна обернулась к ней и до сих пор открытому дверному проему. Гаррет согревал теплом ее бок, и от того тепла было радостно.

– Есть и другие пути, – сказала Тетка Шипиха. – Мне с вами идти заказано. Я впряжена в иную соху. Но я открою дорогу, коли у вас хватит смелости.

Женщина отступила влево. Деревянная дверь была распахнута, и темнота за ней казалась кромешней, чем при подъеме Элейны на выход.

– Ни хрена себе ловушка! – воскликнул капитан. – Миледи, надо поскорей уходить от этой бандитки и из этого места. Вам повезло выйти наружу живой. Второй раз вам не выбраться.

Синие плащи подобрались, растекаясь по переулку, как кошка, стелящаяся по земле перед броском. На дальнем конце прохаживались, следя за обстановкой, инлиски. Ближе не подступали. Покамест. Предчувствие насилия заполняло трепещущий воздух, как дым.

Когда Тетка Шипиха заговорила вновь, то неотрывно смотрела на Элейну, однако слова ее предназначались капитану:

– Услышь меня, Дайвол. Мы не соратники, и в дружбе нам не бывать, но сегодня твои враги те же, что и мои. Не стану обещать, что ты и твои люди доживете до завтрашнего утра, но даю тебе слово, что не я буду той, кто убьет вас.

– Иди ты, – ответил капитан.

Элейна повернулась к Гаррету, но, дошло до нее, вовсе не за советом. Она костьми чуяла, что ее час настал и он принадлежит только ей. Гаррет мог стать для нее лишь одним – тихим местом, безветренным садом. Глаза его были мягкими и потерянными, в точности как она сама. И он выглядел старше, чем в ту, их первую, ночь. Или нет. Неверное слово. Выглядел измученным и беззащитным. Так смотрел на нее, как, должно быть, смотрела она, когда река еще не высохла в ее волосах, а сандалии утонули с концами. Он сделал тяжкий, громадный вдох, собираясь заговорить, и Элейна наперед знала, что если он сейчас скажет, что она должна делать – прикажет ей, – то надломится что-то ценное.

– Что я должен делать? – спросил он, и буря в голове улеглась.

– Идем со мной, – сказала она. – Я тебе пропасть не позволю.

Элейна аб-Дения Найцис а Саль подошла к Тетке Шипихе, гордо подняв голову и расправив плечи. Улыбка женщины могла означать что угодно.

– Свободный проход во дворец для меня и моих людей. Вы даете мне слово?

– Да, – сказала Тетка Шипиха.

– По рукам. Капитан! Ведите бойцов. – Она шагнула во тьму, не озираясь, прислушались ли к команде.

Эрья ждала в коридоре с прикрытым фонарем и неприкрытым удивлением на лице. Донесшиеся шаги за спиной принадлежали Гаррету. Элейна признала их, не оглядываясь.

– Значит, сюда, – сказала Эрья, но Элейна выжидательно вскинула палец.

Зазвучали новые шаги. Позади затопали сапоги, застучали по бедрам ножны. Стража. Элейна кивнула, и Эрья повернулась, поднимая фонарь, и повела их вперед и вниз. Кирпичные стены раздались вширь. Они миновали декоративные ниши, в которых Элейна узнала боевые стрельницы. После треплющего ветра наверху подземелье казалось неестественно тихим. Возможно, таким оно и было.

Они миновали наклонный спуск, шириной с улицу, прошли затемненные галереи и залы. Из теней за ними следили инлисские лица, бесстрастно, удивленно или с возмущением. Подземный невидимый город, этот опрокинутый Китамар, принимал их появление. Капитан стражи бормотал что-то под нос, единственную фразу, повторяя ее снова и снова. Ей показалось, то было «Сука, а я ведь знал», но о чем точно речь, она не догадывалась. Стены из кирпича сменились на валуны и старые деревянные подпорки. Воздух загустел, насытился сыростью. Запах реки накатывал волнами, пока Эрья вела их вперед.

Ход открывался в широкое помещение, высотою со склад, где вращались и скрипели громаднейшие колеса, приводимые в движение толстым ремнем – вроде бы из плетеной кожи, что начинался, а потом и терялся, в черном зеве туннеля. Пятеро – трое мужчин, две женщины, все круглолицые, кудрявые инлиски, – волокли к устью туннеля приземистые и мощные сани с колесиками на полозьях.

– Забирайтесь, – сказала Эрья.

– Что это такое? – спросил невысокий стражник – Маур – с очарованием и страхом.

– Царь-туннель всея контрабанды, – ответил ему капитан.

– Залезайте или идите под рекой пешком до конца, – сказала Эрья. – Сани не скоро вернутся. – Чей-то возглас сожаления раскатился под рекой эхом.

Элейна взошла на сани. Они были сделаны из широких дубовых планок, состарившихся почти дочерна, с бледными царапинами и зарубками, обнажавшими обновленную древесину. Стражники сгрудились возле нее, как мальчишки, в первый раз забравшиеся на плот.

Эрья вручила Элейне фонарь.

– На той стороне вас отведут к лестнице. Не бегите, подъем долгий и площадок для отдыха мало. Но вас доставят туда, куда нужно.

– Спасибо вам, – сказала Элейна. – За все.

– Рассчитайся со мной, – сказала инлиска. – Победи.

Последний стражник занял место на запятках. Когда Элейна подняла фонарь, свет разлился перед ней по туннелю, теряясь в его темном чреве. Гаррет, чтобы стоять потверже, положил руку на бортик саней.

Капитан стражи навис над Элейной с другой стороны.

– Придет день, я вернусь. И все здесь вымету поганой метлой. Остерегайтесь и ждите!

– Давайте переживем сперва день сегодняшний, – сказала ему Элейна.

Мрачная гримаса поколебалась, и нечто вроде безрадостной, но улыбки, пришло ей на смену.

– Это вы верно подметили.

– Держитесь! – крикнул один из инлисков. – Трогаемся жестко. Может, лучше присядьте, чтобы не вывалиться.

Позади стражники сжались за обшивкой из потемневшего дуба. Она схватилась одной рукой за облучок, держа во второй фонарь, пока подручные Тетки Шипихи подсоединяли к ремню привод с передка саней – огромный железный крюк, толще человека в плечах. С проворством давнего навыка крюк прицепили к тягловому ремню, и сани встали на дыбы. Тайные хоромы, Эрья и восточная половина Китамара остались позади, словно Элейну полным галопом понесла упряжка коней. Колеса лязгали и тряслись под настилом. Скорость ураганом разметала ей волосы. Туннель стремительно сматывался назад, древесина и камень, странные синие и зеленоватые арки, не разобрать, слишком быстро сани проносились под ними.

И под гремящие колеса, под свист ремня воздух наполнял мягкий, но куда более глубокий гул, точно выдох божества – длиною в вечность. Кахон бежал над нею по своему ложу, обширный и подавляющий тяжестью, точно город. Гаррет глядел на мчащийся мимо потолок. Бешеный страх в его глазах отражал ее собственный.

– Как думаешь, что случится, если оно вдруг протечет? – спросил он.

– Ничего хорошего, – сказала она.

– Ага, похоже на то.

Элейна выпустила сани, доверяя своему равновесию, и переложила фонарь в левую руку. Отыскала ладонь Гаррета, и, фигурой на носу корабля, они встали бок о бок, уплывая во тьму.

37

Братство Дарис выгорало.

Общий храм и храм внутренний, палаты, залы, кладовые, кельи, конюшни. Все охватило пламя. Над Зеленой Горкой воздух наполнился запахом гари – как и над Дворцовым Холмом с Камнерядьем. Дым окрашивал рдяным оттенком солнечные лучи. Цепочки мужчин и женщин подтаскивали воду с канала, поливали соседние здания в надежде, что пожар не разойдется по городу.

Чудовище, звавшее себя нитью Китамара, сейчас шло пешком, облаченное во плоть, что отняло у Андомаки Чаалат. В его женском животе стоял ком, от страха подкатывала тошнота – кстати, всегда немного разная у каждого нового тела. Скрывая испуг, оно держало голову прямо и поджимало ладонями одежду по бокам, натягивая так, чтобы платье не вздувалось под ветром. Его пояс, а самое главное, его клинок пропал.

Имелось полдюжины величественных особняков, которыми владели различные духовные братства, но именно Дарис было его приютом и домом, убежищем, где можно было укрыться, если во дворце произойдут неприятности. Что-то крайне неприятное нынче произошло во дворце, в самом братстве, а теперь и на этой улице, где враги выследили его, обокрали и, совершенно непредвиденно, вновь лишили несокрушимой брони.

Неужели оно зазналось? Неужели плоть тайного отпрыска, в которой оно прежде пряталось, отравила его свойственной молодости слепотой к риску? Или после Андомаки Чаалат остались не одни кости и кровь, но также предрассудки и побуждения бледной жрицы? Хотелось бы верить, что оплошность оно совершило самостоятельно – ибо тогда в его власти будет ее исправить.

– Миледи, – с удивлением в голосе произнес главный повар дворцовой кухни.

– Лемель Таррит, – отозвалась нить Китамара. Существо помнило, как тот мыл тарелки еще поваренком. И сейчас глядело на него уже третьей парой глаз. – Прости за вторжение, но я надеялась отыскать своего поверенного Трегарро. Ты не видел его?

– Нет, простите, госпожа. У нас здесь не много народу. Я всех отослал на пожар. Вы не пострадали? Давайте заварю вам успокаивающий чай?

Оно ласково улыбнулось, качнув белесой головой. Трегарро был слишком умелым убийцей, чтобы оказаться замеченным на подходе. Он был лучшим союзником и доверенным слугой Андомаки, но нить отправила его убить Бирна а Саля. Верного человека хотелось вернуть, хотелось, чтоб рядом был кто-то понимающий ситуацию с правильной стороны. Но Трегарро – выпущенная стрела. Отозвать его назад уже невозможно.

– Будем надеяться, что он выбрался из пожара, – сказало оно, зная об этом заранее.

Если в настоящее время подручного нет во дворце, значит, он уже бежал, приведя в действие свой замысел. Смерть князя. Лемель утешительно дотронулся до руки нити. По-человечьи мягко и ласково и вместе с тем не совсем скромно. Нить Китамара одарила его тихой улыбкой губ Андомаки и направилась в галереи и переходы, возведенные ею века тому назад. Точно лавирующая против течения рыба, оно двигалось вглубь, тогда как стражники, слуги и придворные потоком выплескивались на улицу бороться с пожаром. Дым проникал в полутемные коридоры, оседая копотью на толстых стенах того, что прежде было его личной крепостью. И оставалось ею. И будет ею и впредь.

Китамар проплыл по темным и замкнутым залам, вниз по спиральной лестнице, в дверь, что не отпиралась уже поколение, что открывалась в тайную часовню, где некогда общался с духами князь Даос а Саль. Оно подошло к серебряному алтарю, потускневшему почти до черноты, и уселось, задрав ноги на жертвенник. Страх препятствовал мыслям, но думать было необходимо. Необходимо было выстроить план.

Кинжал пропал, а с ним пропал и обряд, позволявший созданию соскальзывать с окоема небытия в богатые пищей заводи людской плоти. Если сейчас оно погибнет, то кто будет его спасать? Везде враги. Если опять оступиться, то великая долгая партия будет окончена. Эту мысль оно от себя оттолкнуло. Не было времени почивать на неудачах.

Удары лишь двух сердец мешали ему занять дворец и встать во главе города. Князя нечистых кровей и его дочки. Бирн а Саль уже скончался или был при смерти. Элейна а Саль пряталась. Итак, вот она, текущая цель. Найти девчонку и уничтожить… Но клинок все равно потерян. Оно поглядело наверх, на слои паутины и пыли, вспоминая времена, когда здешние плиты были вычищены и опрятны. Глубь недр и подземный холод дворца ощущались им своей плотью. Оно стремилось к спокойствию, искало надежный способ снова стать цельным и жить в безопасном мире. И поглощать все, что ему необходимо будет поглотить. Не положить конец голоду, но страстно лелеять и пестовать его томление.

Все когда-то случалось впервые. Во времена до клинка, до воды и до крови, когда оно – маленькое и слабое, как головастик, – впервые нашло лазейку в живую плоть этого города. Это было так давно, и оно было таким юным, настолько крошечным в сравнении с тем, во что развилось с тех пор, что нетрудно было об этом забыть. Но все же существовал и другой способ. Даже если Андомака погибнет. Даже если на место покойного папаши сядет Элейна а Саль, выход найдется. Да, он будет стоить великих потерь – памяти, силы и корней глубокого прошлого. Даже, до какой-то степени, осознания им самого себя. То будет первый раз, что уже был, город будет основан заново внутри него самого. Новое начало с забытой исходной точки, с нового рода, которому уготовано править городом следующую тысячу лет.

То, чего удалось добиться ему с Андомакой, Осаем, Айрисом, Даосом, не будет отброшено полностью. Нить вновь истончится до тихого голоска, тонкого воздействия, наущения, что сможет нахлестывать Элейну а Саль изнутри, подвигая туда, куда ему будет нужно ее направить. Многоступенчатые планы громоздились в его сознании наряду со старыми воспоминаниями, точно проблески детства в преклонном возрасте. Опять умалиться в таком масштабе – чудовищное поражение, сдача позиций до самых основ. При этом понадобится сделать еще кое-что, но это выполнимо.

Вполне выполнимо.

Нить Китамара встала, ее разум уже проложил дальнейший путь по дворцу. Врагам удалось много больше, чем она вначале себе представляла, но едва ли на свете существовало что-то опаснее раненого бога.

Время в подземелье вело себя очень странно. Путешествие под городом наверняка заняло не один час, но сколько, Гаррет понять не мог. Два часа казались равно вероятны четырем или восьми, а может, часы эти отлетели сюда во тьму из чьей-то другой жизни и присно брели в вечном мраке, сопровождаясь обрывками памяти, призрачными, словно мираж.

В темноте вырастали ступени, порой вырубленные в природном граните, порой сооруженные из досок и бревен. Путь наверх не складывался из понятных стежков, но ткался сперва в одном направлении, потом в другом, то завязываясь узлом восходящей спирали, то слегка выпрямляясь пролетом на пять-шесть ступеней. Это напоминало ходы, что протачивали в трухлявой древесине термиты и черви. Воздух был неподвижен, пах плесенью и столетиями застоя. Примерно каждую сотню ярдов в стенах открывались ниши, где источали ржавчину древние железные механизмы. Гаррет не мог представить их назначение, как не мог и вообразить события, при которых их устанавливали. Фонарь в руке Элейны выдувал скромный пузырек света в необъятной, кромешно-извилистой тьме. И думать не хотелось, что будет, если погаснет это яркое пятнышко.

Следом маршировали стражники, печатая шаг в твердом, покатистом ритме. Маур, Канниш и его дядя Марсен. Старый Кабан и Фриджан Рид. Берен и Наттан Торр и другие, ожидавшие на сегодня обычных упражнений с мечом вместо такого похода. Никто не разговаривал, и окружавшая тяжесть почвы и камня съедала эхо их поступи. С ними Гаррету было уверенней на душе. Как будто затея становилась не слишком уж и безумной, раз никто не пошел в отказ.

Переход напоминал усиленный бросок на склон Старых Ворот, и это чувствовалось с каждым шагом. Трудно – да, болезненно – да, но не хуже дополнительной пробежки, которую Берен отмерял в наказание для медлительных. До вступления в стражу Гаррет не одолел бы этот подъем. Не смог бы и Маур. Возможно, получилось бы у Канниша – но выжало бы его досуха. А теперь, несмотря на тяжелый день с приближением самого худшего, такие препятствия не останавливали друзей. Элейна не тренировалась день-деньской на площадке для упражнений. Ей наверняка труднее было идти наверх, но и она не замедляла шагов, и Гаррет не думал дать ей подобного совета.

Лестница опять повернула, на этот раз изворачиваясь вправо широким отвесным витком, что далее выравнивался в коридор. Воздух здесь пах по-другому. Элейна тоже это почуяла, но замешкалась только на миг, а потом плавно двинулась дальше. Широкая дверь, сделанная из пропитанной маслом сосны, возвышаясь, выступила из стены. Когда княжна замерла перед ней, Гаррет приложил к полотну обе руки и толкнул. Дерево прогнулось, и на секунду Гаррет подумал, что дверь заперта или рассохлась за многие годы. А потом она слегка подалась.

Капитан Сенит подступил сбоку, упирая свои ладони возле Гарретовых.

– На счет «три», – приказал старший и отсчитал.

Дверь визгливо заскрежетала. Уступая, дерево впивалось Гаррету в пальцы, но в конце концов сдалось. Перед ними открылась комната чернее ночи, и Элейна вошла туда, высоко держа фонарь. Гаррета внесло в проем толкотней тел бойцов, стремившихся не остаться в полной темноте. Обитые кожей сундуки жались по каменным стенам. Невысокие деревянные полки, заваленные кулями, коробами и глиняными кувшинами, заполняли середину помещения, походившего на заброшенную лавку с разнообразными диковинками и безделушками. Стража – в том числе таращивший глаза Маур и пытавшийся изобразить невозмутимость Канниш – разбрелась по комнате, придерживая оголовья мечей. На лице каждого ясно читалось, что они угодили в ночной кошмар.

– Я знаю, где мы, – сказала Элейна. – Это южная часть дворца. Прямо над нами должна быть старая оружейная.

– Там будет Кинт, – сказал капитан Сенит.

– Могу сходить к нему, – предложил Старый Кабан. – Я знаю многих в красном, и он не откажется со мной говорить.

– Вопрос не в этом, – сказал капитан, в упор глядя на Элейну.

Та поджала губы и задумчиво опустила взгляд.

А вскоре покачала головой:

– Нам можно доверять только себе. Себе и моему отцу. Других привлечем только тогда, когда убедимся, что они на нашей стороне.

– Дюжина нас против всей дворцовой охраны, – молвил Берен. – Не особенно честная драка.

– Возьмем тренировочные мечи, – утешил Фриджан Рид.

– Отставить болтать! – гаркнул капитан, затем обратился к Элейне: – Как найти вашего отца?

– Не знаю. Скорее всего, в его покоях или в кабинете. Но если на него напали…

– Марсен. Возьмешь Рида, Берена и его отделение. Отыщете княжеские покои. Если он там, то княжна послала вас его охранять, и вы ни на шаг от него не отойдете, покуда я вам не прикажу. Если это будет значить воткнуть нож в наших алых собратьев – постарайтесь не начинать первыми.

– Вас понял, – сказал Марсен. В слабых лучах фонаря его лицо посерело, как пепел.

– Прочие со мной и владычицей. Испробуем кабинет. Мы знать не знаем, во что влезаем, кто наш друг, а кто враг, но цель проста. Найти князя. Обеспечить его безопасность. А если наткнетесь на Андомаку Чаалат – посадить ее под замок. Если окажет сопротивление…

Капитан Сенит застрял с открытым ртом, сообразив, что сейчас едва не сказал.

– Убить, – закончила за него Элейна.

– Уяснили? Убить, – подтвердил капитан, правда, с меньшей уверенностью, чем вначале. – Леди, будьте нашей провожатой, пока не окажемся под ясным небом.

– Сюда, – сказала Элейна, направляясь к дальнему краю кладовой.

Гаррет тронулся следом, но капитан Сенит придержал его за локоть, сжав до боли крепко.

– Лефт, ты со мной. Одно из двух – или я своими глазами увижу, как тебе вспорят брюхо, или мы с тобой серьезно побеседуем, когда все это закончится.

– Я делал то, что должен был, – сказал Гаррет, и капитан отпустил его, буркнув:

– Ты делал то, что захотел сам.

Элейна вела их по коридорам между кряжистых стен, через мрачные, темные комнаты с уверенностью, порожденной неделями ее скитаний по этим закоулкам. Когда они вышли на воздух, стойко пахло дымом, но можно было дышать не задыхаясь. Языки пламени не мелькали в окнах и притворах дверей, чего боялась Элейна. Пожар не проник во дворец, хотя и полыхал где-то рядом. Солнце побагровело от дыма.

Кратчайший путь в потайной кабинет Осая требовал пройти сквозь столовую для прислуги, где часто бывала дворцовая стража. С Гарретом, двумя его друзьями, капитаном и еще дюжиной синих плащей она будет выглядеть вторгнувшейся захватчицей. «Я – княжна, – мысленно произнесла она. – Посторонитесь и пропустите нас». Она повторяла эти слова, покуда звон фразы не слился воедино с ритмом ее поступи. В одно целое с ней самой, направленное строго на цель и натянутое, как тетива. «Я – княжна. Посторонитесь и пропустите нас». Ее тело устало, Элейна это чувствовала, но будто бы издали. Страх и предвкушение схватки, как теплый ветер, влекли ее ввысь.

– Дальше может оказаться непросто, – сказала она перед последним поворотом к залу.

– Все обойдется, – молвил Гаррет в тот самый миг, когда капитан отозвался:

– Вас понял.

Ответ Гаррета в большей степни обнадеживал ее.

Зал был широк, низок и темен. Копоть горящего очага за века слишком глубоко въелась в стены, чтобы можно было отскоблить ее начисто. Середину палаты занимали массивные деревянные столы и скамьи, места между ними как раз хватало, чтобы слугам заносить блюда с едой и бочата вина и пива. Сиденья были пусты. Элейна сбилась с шага.

– Что такое? – спросил Гаррет.

– Здесь всегда кто-то был, – сказала она. – Чуется мне, не к добру это.

– А мне кажется, нам повезло, – сказал приятель Гаррета, Канниш.

Элейна не разобралась: то ли в его голосе прозвучала неуютная настороженность, то ли ей померещилось. Она встряхнулась и решительно двинулась дальше. Кабинет находился в двух зданиях и одном пологом лестничном спуске от них. Уже почти добрались.

Однако.

Взгляд уловил чье-то движение, и Элейна невольно вскрикнула. Девочка-горничная, тонколицая и с кучеряшками – инлиска настолько же, насколько ханчийка, – дернулась обратно за угол, прежде чем ступила в палату. Ее взгляд пронесся по стражникам, задержался на Элейне, и она поклонилась.

– Миледи, – сказала она. – Я так рада снова вас видеть. Всех страшно обеспокоило ваше исчезновение. Что я могу для вас сделать?

– Где все?

– На пожаре, миледи.

– Каком пожаре?

Горничная подняла озадаченный взгляд. Как будто Элейна поинтересовалась, вверху или внизу находятся небеса.

– У Дарис.

– Братство Дарис горит?

– В основном сгорело. Запылало сегодня утром. Из канала таскают воду уже много часов. Помогают все из дворца и ближних поместий. Рейос. А Джименталь. Воду ведрами передают наверх. По трем разным цепочкам. Час назад рухнуло одно здание, а другие… опустошены пламенем. Я сама вернулась только потому, что мастеру Аллисину нужны чистые перевязки – одна девушка сильно обгорела.

– А мой отец? Ты знаешь, где он?

– Нет. Простите.

– Тогда ступай, – сказала Элейна. – Мне ничего не надо. Иди по своим делам.

Девочка опять поклонилась, повернулась уходить, но помедлила.

– Хорошо, что вы вернулись, миледи, – выпалила она и поспешила прочь.

У Гаррета расширились зрачки.

– Это ее дом. Андомаки Чаалат. Подожгла бы она свою усадьбу, чтобы отвлечь внимание?

– Если так, то она умалишенная дура, – сказал капитан. – Но, с другой стороны, с дураками мне сталкиваться не впервой.

– Или у нас есть союзники, о которых мы сами не знаем, – заметила Элейна. – Предстоящего нам это никак не меняет. За мной.

Пустые проходы, и между строений, и внутри них, теперь казались более зловещими. Элейну встревожил какой-то звук, слишком отдаленный, чтобы понять его источник. Шорох, потрескиванье, словно крысы вгрызаются в дерево. Разум попытался сотворить из него разноголосье пламени, пожирающего Братство Дарис либо перекинувшегося на другие здания Зеленой Горки или на сам дворец, однако дым не густел. Тревожные крики не оглашали округу, только чувствовался этот негромкий жутковатый шум.

Составная железная дверь – дверь Осая – стояла закрытой. Элейна навалилась на нее – как будто на стену. Не было и намека на то, что дверь подалась ей однажды или уступит еще хоть раз снова.

– Попробуем протаранить, – предложил капитан.

– Есть другой вход, – сказала Элейна. – Я только надеялась, что…

Она потеряла нить сказанного – взгляд уткнулся в железные фигурки на кованой решетке. В мужчину с двумя мечами, в волчьей шкуре. Умлиш, так его звали. Он сражался с огромной птицей, эмблемой инлисских военных вождей. Он возвышался, попирая свою душу-тень, и он же внимал посвящению у алтаря. То были сценки основания города. Рождение Китамара, выкованное в железе, не подвластном вековой ржавчине. Даже восставшие звериные твари и павшие ангелы символизировали поворот от одной эпохи к следующей, знаменуя собой облики обновленного города. Все это прежде от нее было скрыто. А теперь стало прозрачным, как качественное стекло. Кованая скульптура была поэмой без языка, и от нее захватывало дух.

«Откуда ты это знаешь? – спросила она себя, неосознанно потирая щекочущие запястья. – Раньше фигурки не говорили тебе ни о чем, не то что сейчас. Как ты про все это узнала?»

– Элейна?

Гаррет оказался возле нее. При виде него ей сразу стало гораздо легче. Но он, разумеется, и так все время был рядом. Она прислонилась к двери спиной, ладонями сжала виски. Чувство потерянности в пространстве понемногу спадало.

– Тебе не плохо? – спросил он.

– Ничего. Все этот шум. То и дело отвлекает.

Гаррет нахмурился:

– Какой шум?

– Вроде… – Она показала кулак, изобразив, будто перетирает пригоршню камешков. – А ты не слышишь?

Нахмурившись, Гаррет навострил уши:

– Не пойму. Может, немного.

– Я ничего не слышу, – сообщил Маур.

Капитан положил руку ей на плечо.

– Надо двигаться дальше. Расскажите, как найти тот второй вход, и я оставлю с вами телохранителя.

Она сбросила руку стражника. Звучание стало более громким, в нем пробивался ритм, точно медленно нарастали и оседали волны. Было ощущение, что она вблизи чего-то необъятного, словно кружилась голова при взгляде с крыши дворца вниз, на ширь над городом. Или вверх, на небесный простор. Она сглотнула.

– Сюда, чуть подальше по коридору.

Казалось, она шла, преодолевая сопротивление воздуха, как будто брела по дну реки – воздух внезапно уплотнился, точно вода. За ней двигались ее люди, и возникало чувство, будто отряд возрос. Будто к ним присоединился кто-то еще. Попробовав сосчитать, она не обнаружила никого, кроме тех, кого взял с собой капитан, когда разделил силы стражи, но вне пересчета определенно могла сказать, что их было больше. Похоже, мир обрел куда большую глубину, чем ему полагалось.

Ступая по темному коридору, она привела свое войско к новой двери, проходу, проделанному по воле отца, и была готова к стычке с его охраной, готова взломать замок или разбить решетку, если потребуется.

На плитах лежали двое дворцовых стражей в красный плащах, их глаза таращились в никуда. Дверь была распахнута, внутри вспыхивал мерцающий свет. Изливавшийся оттуда шум подавлял теперь все, она едва слышала, что говорит капитан:

– Оружие к бою, парни. По моей команде.

Гаррет сомкнул кулак на рукояти меча. Капитан Сенит двинулся первым, входя в мерцающий проем с оскаленными зубами – нечто среднее между насмешкой и угрозой. Гаррет не отставал от него, затем Канниш, Маур и Старый Кабан. Элейна был где-то позади них, но все его внимание притягивал непонятный свет. Тот звук, о котором говорила Элейна, сейчас шелестел где-то на краю слуха. Шуршание, перестук, словно шел проливной дождь или вскипал котелок. Что-то разрушительное и полное мощи.

В комнате, куда они вошли, царил хаос. В беспорядке валялись книги, раскрытые, порванные, на полу бушевала целая метель из страниц. Помещение тесно смыкалось, едва нашлось бы места замахнуться мечом. Сверкали врезанные в камень золотые руны, но Гаррет не понимал, что они значат. Что-то вихрилось в этом пространстве, лютое, точно буря, но воздух оставался спокоен. В центре комнаты находились двое людей. На ногах стояла бледная женщина в препоясанной куском веревки рясе, ее лицо искажала не одна только ярость. Вторым, перед ней на коленях, изо рта текла кровь и блуждал рассеянный взор, был Халев Карсен.

– Эй! – гаркнул капитан Сенит. – Шаг назад от этого человека и подними руки!

Бледная женщина обернулась, и позади нее Карсен грохнулся на пол, будто держался лишь на одном ее взгляде. Глаза женщины, перескакивая с одного вошедшего на другого, были матово-белесыми, как у рыбы. Мрачно скривившись, она обнажила, кажется, слишком много зубов. Гаррет услышал, как где-то, будто бы в полумиле отсюда, Маур шепнул: «Это была плохая идея».

Капитан Сенит медленно двинулся к женщине, выставив перед собой меч. Маур со Старым Кабаном двинулись за ним, Гаррет тоже не отставал, но пол будто бы накренился. Пара шагов вперед походила на подъем на крутую горку. Капитан поскользнулся на выдранных страницах, припал на одно колено, клинок вывернулся в сторону пола, точно стал вдруг слишком тяжелым. За ним замер Канниш, его грудь работала словно мехи: два шага в сторону бледной женщины были тяжелей всего пути через прорытый под Китамаром город.

Сзади донесся голос Элейны, прорезаясь сквозь бурлящий рев, словно они существовали в разных мирах:

– Где мой отец?

Нет, попытался вымолвить Гаррет. Не показывай ей, что ты здесь. Беги. Беги без остановки. И не останавливайся.

Но было уже слишком поздно.

Взор этих странных рыбьих глаз сдвинулся, и оттесняющее назад давление немного спало. Канниш опустился на колени, а капитан один раз одышливо кашлянул. Когда бледная женщина отыскала среди них Элейну, то улыбнулась. Это было кошмарно.

– О чем вы спрашиваете меня, дорогая сестра? – процедила Андомака сквозь зубы.

– Где… – сказала Элейна и остановилась набрать воздуха, – …где мой отец? Что ты с ним сделала?

Бледная женщина с издевательской невинностью развела руками:

– Вы чем-то обеспокоены? Расскажите обо всем вашей родственнице Андомаке!

– Нет! – попытался выкрикнуть Гаррет, только вышло тише невнятного шепотка.

Ревущий, орущий, обжигающий и вгрызающийся шум молотил повсюду, и в грохоте его звучали определенные линии. Тоненькие черные нитки, что соединяли существо на середине комнаты с каждым из них. Со всем вообще. Не паутиной, но струнами марионетки, что являлась этим городом и всеми живущими в нем. Он почувствовал в глазах что-то влажное и думал, что плачет, пока не дотронулся до щеки и не отвел багровые пальцы. Он услыхал перед собой шаги Элейны настречу зверю в человеческой плоти, и чувство утраты проняло его шире и глубже небес.

Элейна прошла мимо него с прямой осанкой и расправленными плечами. Маур, заверещав от усилий, превозмогая все, бросился на ее опережение с высоко воздетым мечом, чтоб хотя бы в падении дотянуться до цели. Андомака Чаалат не повела в его сторону и бровью, когда Маур рухнул. Он не пытался выставить руки, и голова его треснулась в пол со звуком упавшей дыни. Сзади раздался стон кого-то из бойцов, всего в нескольких шагах и одновременно дальше городских стен. Эту маленькую комнату Гаррет способен был пересечь с тем же успехом, что и перелететь.

Элейна встала перед богом-чудовищем, ее лицо скривилось от боли. Сердце Гаррета неистово колотилось, изнывало, кололо.

И вдруг, внезапно, появилась еще одна нить. Такая маленькая, тонкая и нежная, он едва не проглядел ее. Алая и невесомая, как паутинка, она пробегала между ним и Элейной, тихонько сокращаясь в такт его сердцу.

Тварь в образе женщины протянула руку, обвивая пальцами подбородок Элейны. «Что мне с тобой теперь делать?» Но Гаррет сосредоточил себя лишь на одной алой нити, и, оказалось, она позволяет ему идти вперед. Совсем по чуть-чуть. Сбавляет невидимый ураган, толкавший его назад, а может, придает сил противостоять этой буре. Не разобрать. Он и не разбирался.

Гаррет собрал все свои силы. Затекли мускулы. В глазах плыло от крови и слез. Нутряная, страшная тошнота подкатывала к горлу. Но он ни на что не обращал внимания.

Элейна закричала от боли, и вокруг ее головы сгустилась темнота, не исходившая от бледной женщины. Сознание Гаррета окутала светлая яркость, засиявшая в нем крохотной свечкой. Далекой звездой. Эта яркость издала вопль: «Давай!»

– Башку прикрывай! – проорал Гаррет, делая выпад.

Зверь повернулся, поднимая руку в защите, но чересчур высоко. Гаррет вонзил острие в мягкую плоть между ребрами, вгоняя меч глубже и глубже, пока тот не застрял.

Существо в образе женщины выпустило Элейну, та отступила назад, шатаясь, как пьяная. Оно обхватило руку Гаррета своими двумя, прикосновение словно ужалило. Темные глаза твари уперлись в него, и он скорее вообразил, чем увидел, ярость на ее едва ли человеческом лице. Оно давило, сжимая, и наконец в кисти Гаррета что-то треснуло, раскрошилось. Гаррет швырнул свое тело вбок, из последних сил в падении выкручивая рукоять. Рука расцвела дикой болью, и меч провернулся, расширяя рану. При ударе об пол яркое свечение в голове мигнуло и потухло с концами. Дворцовый воздух обрушился на него, придавливая, как сапог на шее.

Он смутно осознавал, что видит неподалеку ногу Элейны. Кожаный сапожок, что она носила, имел сзади шов, немного натирал, оставляя на голени пятно раздражения. Он потянул туда свою сломанную руку, прислоняясь на миг к ее коже, мягким волоскам на лодыжке, к ее теплоте. Приласкал шорохом кончиков пальцев, неслышным среди многоголосого шума. Единственный, не больше дюйма, кусочек его тела прикоснулся к ней, неся память о прежнем – диком, вольном и прекрасном мгновении.

Этого было достаточно.

Гаррет закрыл глаза и провалился во тьму.

Нить Китамара износила до смерти достаточно тел, чтобы понять знакомое ей чувство. Синий плащ не должен был до нее дотянуться, но каким-то образом смог. По невезению или некоему недосмотру – и теперь время жизни, которую существо вело как Андомака Чаалат, отмерялось минутами. Взять и выкинуть такое прекрасное тело. На ветер выбросить все эти годы, труды и усилия.

Кровь фонтаном хлестала из его бока, заливая книги такой густой краснотой, что казалась черной. Уничтожала вековые рукописи с его словами, мыслями и прозрениями кровью обычной женщины. Боль была глубокой, насыщенной и сильной. А позади нее гнездился страх. А позади страха – голод. Неутолимая нужда. Нескончаемое, неодолимое желание все большей и большей жизни.

Элейна а Саль, дважды фальшивая наследница престола, пришла в себя и взглянула на мужчину, вцепившегося ей в ногу. Она не произнесла его имя, но хватило ужаса и потрясения. Ее любовник из городской стражи. Ненаглядный Гаррет. Ей стоило умереть тогда у него на руках и избавить всех от неприятностей. От напрасных трат. От неизмеримого размаха того, что нити Китамара придется отстраивать заново благодаря этой ветреной дурочке и ее кукушонку-подкидышу папе. Так ничтожно и жалко, что оно едва не рассмеялось, но от смеха боль только усилилась.

Оно выпростало свою волю наружу. Не столь, как прежде, могучую, но достаточную. Не было необходимости вкладывать в нее большее. Элейна а Саль качнулась назад и посмотрела существу в глаза. Был ли при этом в ней ужас? Ему показалось, что да. По вкусу это походило на кровь.

Кровь.

И оно оказалось здесь. Без клинка, без воды и без крови. Без чьего-либо имени или посмертного знака. Без ничего, кроме воли и голода, что и создали его в самом начале. И здесь была его твердая почва. Основа. До того, как возвысились стены, до того, как раствор и камень отсекли эту землю от неба и ветра, здесь было то самое место. Подобно старику, припомнившему вкус персика, который он ел, еще не научившись ходить, оно узнало эту ночь, эти звезды. Падение инлисков. Победу ханчей.

Растущая луна стояла тогда в первой четверти. Послеполуденный дождь остудил траву, еще оплетавшую в те времена вершину холма. Враги сошлись тогда вместе под мирным знаменем, одновременно служившим и флагом капитуляции, и основали тот город, каким потом ему суждено было стать. Оно почти смотрело в их лица, почти слышало их голоса, их наречия, что после сотрут время и приходящие в этот мир поколения.

Китамар был рожден на этой земле, здесь он и переродится. Стража, простершаяся ниц в смертных муках, будет свидетелем его возрождения, но не поймет того, что увидит. Элейна а Саль со своими милыми глазками и дерзким ртом понесет новый город в себе, как ленточного червя.

Что-то перекатилось у него в животе, низко и глубоко. Последовавшая волна боли вернула его в настоящий момент с осознанием, что моменты эти сочтены. Оно шагнуло вперед, под ногами осенними листьями зашуршали книги. Элейна а Саль напряглась для отпора в драке, которой не будет, и оно положило руку девушке на плечо.

Труднее всего было себя распустить. За века оно сделалось слишком большим для выполнения стоящей сейчас перед ним задачи. Его мощь, простор, глубина, все, чем оно овладело, удерживало его, не давало сделать еще один переход. Опершись на девушку, оно высвобождало себя. Оно отпустило от себя городские стены, бывшие его кожей. Улицы и кварталы Храма, Притечья и Долгогорья. А с ними и негаснущие огни Коптильни, и вечно суетливую, болтливую толкотню Новорядья и Речного Порта. Оно ощупало Ильник, никогда полностью ему не принадлежавший. Но от той доли, что была его, отказалось. Душа Китамара вымывалась наружу, оставляя за собой не город, но дерево, камни, еду и дерьмо. Все нужные, составные кусочки, но без оживлявшего его духа. Оставляло труп великого города. Нить сокращалась.

Отпали улицы Камнерядья, до сих пор отчасти повторявшие тропинки, проложенные некогда пастухами на зеленых выгонах. Зеленая Горка, где впервые вне стен древней ханчийской крепости натянули навесы нищие пропойцы. Старые Ворота с лабиринтом боевых ходов и отзвуками былых жестоких схваток. Нить Китамара давала всему этому отпадать, пока вокруг не остался один лишь дворец, ее первый город, защита от разбойных племен, укрепление в глухих землях. Тело Андомаки полыхало, сияло болью, и ее раны источали теперь не только кровь. Выползла, захваченная потоком, петля кишок. Мерзкая вонь испражнений мешалась с запахом железа и соли.

Нить Китамара сделалась крошечной, как комарик. Малюсенькой, как спора. Тоненькой, легкой, плывущей – невещественной и неубиваемой, словно идея, предание, обрывок песенки, что застрял в голове и никак не уходит.

Как только подкосилось тело, оно выпустило и его и понеслось через воздушный океан между разодранным трупом Андомаки Чаалат и сияющей, свежей плотью, что звала себя Элейной а Саль. От него почти ничего не осталось. Лишь позыв приземлиться в теплом и мягком рассудке, предвкушение бледных корней, которые оно запустит в это мыслящее мясо.

Оно вошло в Элейну как заразная болезнь. Как чума слишком ранней порой, когда нет еще никакой лихорадки. Оно растеклось внутри…

И что-то отбросило его назад. Что-то вызывавшее образ худощавой женщины, похожей на Элейну а Саль старших лет. Или темноволосой инлиски с незрячим глазом. Или девицы, чье имя оно когда-то помнило и забыло, полной жизни и сулившей новую жизнь.

Нить Китамара, оголенная в пустоте мира, истлевала чем-то, что не было светом, угасая во что-то, что не является тенью. Она до того истончала, до того умалилась, что потребовалась каждая частица остатков ее лучей и сплетений, только чтобы подумать:

«Кто ты?»

«Не твоя, – пришел ответ. – Я та, кто не будет твоей».

Но нить Китамара уже оборвалась.

Элейна а Саль лежала на чем-то каменном. Спине было холодно. Под головой не было подушки, хотя кто-то набросил поверх нее одеяло. Поворачивая голову набок, она слышала, как в волосах трутся песчинки. Засохла пропитанная кровью одежда. Все это вместе было куда удобнее любой кровати на ее памяти.

Громадные черные балки, что поддерживали потолок, казались высокими, словно луна в ночном небе. От нее самой пахло уксусом, медом, дымом и кровью. В зале звенели голоса и шаги, скрипели носилки с пострадавшими, и в лоханях плескалась вода, которой промывали раны. Звучало все это наверняка громко, но другой, более мощный, свирепый шум пропал, от чего эта свистопляска воспринималась терпимо. Она бы спокойно спала, если бы не так утомилась.

– Ох! – воскликнул женский голос, и он показался знакомым.

Элейна открыла глаза, не помня, как закрывала, – перед ней стояла старушка-историк. Мика Элл. Странно было ее здесь видеть.

Пожилая дама огляделась, словно хотела найти кого-то, кто мог бы помочь в такой неожиданный миг, потом раздумала и присела на колени возле Элейны. Улыбка ее казалась искренней, хоть и слегка робкой.

– Я не знала, что вы вернулись, – сказала она. – Вот эти. Все эти люди. Они… то есть вы – пострадали, сражаясь с огнем на пожаре?

Вопрос, похоже, требовал ответа, и Элейна приподнялась на локтях, чтобы посмотреть по сторонам. Мужчины в синих плащах стражи лежали на полу палаты бок о бок, у некоторых из глаз и ушей шла кровь. Капитан. Тот, кого зовут Канниш. И там, под одеялом, тяжело вздымалась и оседала грудь, и темнели налитые синяками закрытые глаза Гаррета.

– Да, – сказала Элейна. – Так и случилось. Пожар.

– Вы очень храбрая, – сказала ученая, и слова у нее, похоже, закончились. Она поперебирала руками у пояса и вновь огляделась. – Найду кого-нибудь, чтобы перенести вас в ваши покои, хорошо?

– Не надо, – сказала Элейна. – Мне тут отлично.

Мика Элл отрицательно помотала головой, словно Элейна дала неверный ответ учительнице:

– Никаких затруднений. Я сейчас…

Элейна с трудом перевалилась и села. Болело все, от кожи до сухожилий. При движении мешала, трескаясь, запекшаяся кровь. Без глубокого удивления она заметила, что отметки на ее запястьях исчезли.

– У меня тут важные дела. Тем не менее спасибо вам.

– Конечно. Да, да, конечно. – Мика Элл опять поднялась, отвесила поклон и почти уже повернулась спиной. Но затем прервалась: – И все-таки с возвращением! Вас не хватало.

Когда она ушла, Элейна, подождав, собралась с силами и встала. Идти было легче, чем ожидалось, и рассудок, похоже, приходил в порядок, расставляя все по своим местам. Всего несколько шагов до Гаррета, и она почувствовала себя куда более бодрой. Куда больше собой. Как только она улеглась рядом, глаза молодого человека открылись. Смутившись, он осмотрелся вокруг.

– Кто-то забинтовал тебе руку, – заметила она.

– Кто-то мне ее разодрал. – Он вытянул левую, нетронутую конечность. – Эта цела. А где все?

Элейна переплела с ним пальцы.

– Кажется, здесь. Ветер стих, – сказала она, и голос ее надломился.

Она пустила слезу, не сознавая, с чего ей плакать, кроме того, что была переполнена до краев, и всему распиравшему изнутри – страху и облегчению, смущению, ликованию и скорби – надо было выйти наружу, и тело само выбрало такой выход. Она склонила голову, прикрывая глаза, и Гаррет приподнялся, подвигаясь ближе.

– Не бойся, – прошептал он, вливая в ухо живительное тепло своего дыхания.

«Веду себя глупо. Мы победили. Я дома. Нет причин плакать. Не нужно».

– Выпусти из себя. Все хорошо. Здесь можно.

А больше ничего и не требовалось. Что-то отворилось у Элейны в груди, она всхлипнула и, стиснув в кулачках синий плащ, прижалась к Гаррету, словно опять стала ребенком, а он няней, что ее утешала. От слез сперва щипало глаза, потом их стало так много, что они сами смывали себя с век. Когда она подняла голову, другие в зале старательно на нее не смотрели. Они с Гарретом лежали среди толпы, и оказалось, что ей не стыдно ни капельки. Слишком она измучилась, чтобы стыдиться.

В самый тяжкий миг горе, или усталость, или иное безымянное, саднящее чувство подхватило ее, нахлынув с широтой океана, растворяя ее в забытьи. А затем, медленно, постепенно, буря прошла. Она судорожно дышала, прислонившись к Гаррету. Он гладил ее волосы здоровой рукой и мягко нашептывал, словно лелеял домашнего зверька. Элейна чувствовала себя внутри полой, в лучшем из смыслов. Пустота не болит.

Когда она отсела, глаза Гаррета покраснели и сделались влажными, как у нее самой. Элейна и не замечала, что он тоже плакал с ней вместе.

– Странноватый выдался день, да? – произнес он.

– Пожалуй, стоит некоторое время передохнуть, прежде чем повторим его по новой. – Гаррет засмеялся – тепло и вкусно.

Захотелось его поцеловать, только сначала надо было поднакопить сил.

Голос, раздавшийся сзади, был знаком ей не хуже собственного имени, но все равно она не сразу поняла, кто это.

– Прошу простить меня, Элейна. Мне необходимо с вами поговорить.

Халев Карсен стоял почти вплотную у нее за спиной. Кожа его была серой и восковой. Он даже немного пошатывался.

– Ничего, – сказал Гаррет, только не Халеву. Ей. – Со мной полный порядок. Буду здесь, если понадоблюсь.

Элейна высвободилась. Халев подал руку, чтобы помочь ей встать, но она не стала принимать помощь. Не то, похоже, опрокинула бы его самого. Она встала, бедро постанывало, но не так сильно, чтобы постоянно о себе напоминать. Повернувшись, Халев двинулся на север, покинул палату с пострадавшими и ступил в тесную темноту древних коридоров. В направлении отцовских покоев.

– Что такое? – спросила она.

– Не здесь.

– Что-то случилось с отцом?

Халев долго не издавал ни звука, казалось, и не ответит. Однако потом произнес:

– Разговор предстоит скверный.

К тому времени, как капитан Сенит собрал всех у конюшни, солнце закатилось за дворцовые стены. Небо еще ярко синело над головой, хотя на востоке переходило в индиговый сумрак. Вскоре сквозь дымное марево и высокие розоватые облака проступят первые звезды. К подножию Старых Ворот стражники спустятся уже в темноте.

Маур лежал в повозке, мертвенно недвижимый. Синяки окаймляли его глаза чернотой, торчал отвратительно раздутый нос. Веки его были опущены. Рядом сидели Канниш и Старый Кабан, а Гаррет облокотился о борт телеги, поглядывая внутрь.

– Хорошим человеком он был, – сказал Канниш.

– Погиб, исполняя присягу, – кивнув, согласился Старый Кабан.

– Пошли вы, – простонал Маур.

– Как он бросился на злобную даму! – продолжил Старый Кабан, благочестиво воздев очи. – Нам всем было известно, что ей подвластны древние, темные чары. Но храбрый маленький Маур подумал: а что, если я подбегу по-настоящему быстро? Должно же сработать.

– Могло, – сказал Маур. – Я хотел проверить.

Впереди Марсен вскарабкался на сундучок возницы, однако вожжи в руки не брал.

– Когда бежишь по-настоящему быстро, обретаешь настоящую духовную мощь. Любой священник не даст соврать. Достигнуть Бога, говорят они, можно, только помчавшись на него со всех ног.

– Чем отличается мой поступок от прыжка Гаррета?

– У него получилось выиграть, – смеясь, ответил Канниш.

Маур не отверз глаза, но приподнял руки, простирая ладони к богам в мольбе вытерпеть всю эту болтовню. Двор покрывала тень, каменные стены отдавали обратно дневную жару. Дворцовые стражники в красном вернулись с ожогами на локтях и ладонях, сажей и копотью на плащах. Всех переполняли задор и хохот. Кто-то притащил два толстых бочонка с пивом, и дворцовые слуги подносили чаши любому желающему. То было веселье и радость от едва миновавшей угрозы. В первые часы восхода солнца каждый из здесь собравшихся встал против ужасного бедствия. И они выжили, и всех пьянил этот факт не меньше, чем пиво.

Гаррет оглянулся на темнеющие каменные здания, крепкие и коренастые, надеясь, что среди прочих лиц увидит одно, особенное, но Элейну позвали уже несколько часов назад. Как бы ему ни хотелось ее увидеть, поговорить, обнять – здесь был дворец, она была дочерью князя, а он самое большее – стражником. Существовали обязанности, требующие ее внимания не удовольствия ради. Так уж предписано вертеться этому миру.

На другой стороне двора капитан Сенит стоял рядом с Самалем Кинтом. Оба улыбались, хотя и по-разному. Кинт накренился вперед, словно на чем-то настаивая. Сенит отодвигался, наслаждаясь своим отказом от чего бы то ни было. Улыбка самого Гаррета потускнела.

– Минуту, парни, – сказал он. – Сейчас вернусь.

Он отошел и побрел по двору, оттягивая пояс большими пальцами. Молодой юноша в накидке слуги предложил ему чашу пива. Он отхлебнул одним глотком половину, желая, чтоб оно было покрепче. Кинт покосился на приближающегося стражника, но капитан Сенит не повернул головы.

– Как только мы это вычислили, то извлекли ее из рыбины и привезли домой.

– Воздушной, значит, рыбы, – сказал Кинт.

– Ага, – подтвердил капитан Сенит с осязаемо притворной невинностью. – На Медном Берегу на таких все время катаются. Внутри у них есть пузырь, в который прямо из воды накачивается пригодный воздух, а ты погоняешь ее изнутри, как будто правишь мулом. Бог знает, сколько времени бедная девочка плавала то вверх, то вниз возле порта, надеясь обратить на себя хоть чье-то внимание.

– И безо всякой связи с Андомакой Чаалат, – сказал Кинт.

– Счастливое совпадение. Я ожидал вас, но чуял, что вы слишком заняты, швыряя грязь с лопаты на угли. Какого хрена тебе неймется, Лефт?

– Нужно поговорить, сэр.

Капитан Сенит, перекатив могучую голову, воззрился на него, потом пожал плечами.

– Ну ладно. Простите, Самаль, детвора кличет, угу?

Кинт поднял, салютуя, кружку пива и пошел прочь, качая головой. Капитан Сенит споро двинулся по дорожке, ведущей вниз, к Старым Воротам. Гаррету пришлось ускориться, чтоб не отстать.

– Воздушная рыба, сэр?

– Это была третья история, которую я ему рассказал. Если повезет, то, когда всплывет настоящая правда, он подумает, что это я запустил очередную лапшу. По сравнению с которой, надо сказать, воздушная рыба не так уж невероятна. Что у тебя на уме?

Гаррет сглотнул, и через железные ворота, а затем короткий туннель они вышли к началу дороги, что закладывала петли до самого Кахона, далеко внизу.

– Я хочу, чтоб вы знали, как много значит для меня стража. Вы взяли меня к себе, когда мне было больше некуда идти и нечем зарабатывать. Теперь я знаю город так, как никогда не знал прежде.

– Но, – подал голос капитан.

– Когда я передавал Элейну а Саль Тетке Шипихе, то заключил сделку. Я должен буду оказать Тетке Шипихе одну услугу. И… по-моему, нельзя, чтобы я расплачивался с ней и при этом был стражником.

Капитан Сенит вздохнул и поглядел на восточную половину города. Отсюда ясно выделялась тень Дворцового Холма и Старых Ворот, что вытягивалась за реку до Новорядья и Долгогорья. Храм и Речной Порт еще купались в свете заходящего солнца, и к югу сияла золотом полоска Притечья. Китамар был таким, каким его видят птицы. Высота делала город прекрасным, чужим и просторным.

Капитан закинул свои лапищи на Гаррета, разминая ему плечи, как пекарь месит залежалое тесто. И заговорил с добродушием и теплотой в голосе:

– Сынок, я понимаю, что пацаны твоих лет нечасто слушают других, но хочу, чтоб ты попытался, ладно? Ты сдал китамарскую княжну самому худшему инлисскому главарю из всех. Ты предал меня и моих людей настолько основательно, насколько это возможно. Тише, тише, тише. Сейчас время слушать. Не говорить. Мысль о том, что у тебя по-прежнему есть место в моей казарме, чтобы от него отказаться, – самая сладко-наивная вещь за сегодняшний день. Ты – не стражник. Ты никогда не был стражником. Ты избалованный купченок, сопляк, который взбрыкнул – ведь ему, видите ли, не понравилось, что от него хочет семья. Ты пришел к нам только потому, что раньше в стражу вступили твои друзья, а своих мыслей у тебя не было ни одной.

– Не думаю, что это…

– Да я ломтика говна не дам за то, что ты там думаешь, Лефт. Я старше тебя, я умнее тебя, и я повидал, как приходят и уходят ребята получше тебя. Ты сунул ножик в Чаалат, значит, ты герой дня, но дни проходят. Единственная причина, по которой ты этим вечером не плаваешь с кирпичами в мешке, только в том, что ты чутка пообжимался с самой могущественной женщиной нашего города. Но как только мы перейдем вон тот мост, ты для меня будешь очередным гнилым засранцем. Отныне главной заботой у тебя будет не попадаться мне на глаза. Если наши дорожки пересекутся опять, твой труп никто не найдет. Уяснил?

– Уяснил.

Капитан Сенит похлопал его пару раз по спине, развернулся и, насвистывая радостную песенку, пошагал обратно ко дворцу, повозке и стражникам в синем или же красном. Гаррет стоял и молчал. Попытался себя застыдить, и это ему удалось немножко. Облегчение преобладало. Он подобрал горстку щебня и стал швырять вниз с крутого склона холма, чтобы не попадать по дороге. Цок, цок, цоканье при отскоках звучало по-своему красиво. Отчасти ему хотелось просто уйти, раствориться в городе и больше не видеть своих друзей, зная, что его время вместе с ними прошло. Но это будет подло по отношению к Каннишу с Мауром, а он уже налицемерил им на целую жизнь. Он кинул последний камешек и, когда тот затих, повернул назад.

Только зайдя на двор, он понял, что что-то случилось. Больше не звучал смех, исчезли улыбки. Люди по-прежнему держали пивные бокалы, но никто не пил. Он подошел к повозке, где все еще сидел Канниш, но уже с осунувшимся, серым лицом.

– Эй, в чем дело? – спросил Гаррет.

– Наш князь умер.

38

– Снаружи к дому пристроена лестница – можешь приходить-уходить когда захочешь, даже когда лавка закрыта, – сказала Йен. – Наверху есть еще кладовая, только иногда там ночует мой двоюродный брат. Нечасто, я предупрежу тебя, если что. Восемь медяков в начале недели. Один серебреник с завтраками и обедами, но учти, я готовлю, что мы едим сами, просто буду делать немного побольше. Заказов не принимаю.

– Не привык к разносолам, – сказал Гаррет.

Комната над лавкой портного была поменьше спальни, где он рос, но всяко больше койки в казарме. Он не знал, что именно она ему напоминала. В какой-то момент за деревянной обивкой перестали следить, и серые подтеки наглядно показывали нанесенный временем урон, пусть даже стены когда-то смазывали пропиткой. На кровати лежал потрепанный, зато чистый матрас. В окошке открывался не самый плохой вид на восточные крыши. Две табуретки, стол, а на нем цветочный горшочек с ростками душицы. Йен осматривала все это вместе с ним, то и дело кивая, будто могла заразить своим одобрением Гаррета.

А он полагал, что, заселяясь сюда, раскраснеется от стыда, потонет в унижении, поскольку лишился должности в страже. Как и в семейном деле до этого. Однако, на удивление, комната полюбилась ему с первого взгляда, и он не мог понять, почему так скоро и крепко, пока не сообразил, что эта спальня первая, которая окажется целиком в его распоряжении. Не отца и не капитана. Пока он исправно вносит плату, эти загаженные стены и покоробленный пол будут его. Гаррет понятия не имел, что столь жадно это воспримет.

Он сел за стол и отсчитал из кошелька восемь монеток. Все они несли на себе лик князя Осая. Бирн а Саль и года не был правителем. Если монеты с его отпечатком успели выйти, то были совсем новыми и Гаррету не попадались.

– Фриджан Рид сказал, что ты человек добрый, иначе я бы не согласилась, – сказала Йен, забирая монеты. – Знаешь, моего мужа пока нету в городе. Дверь в конце прихожей…

– Пусть стоит запертой. Ничего. Там на улице ведь есть фонтан с водой? За шерстяной лавкой с сиреневым крыльцом?

– Я беру воду немного подальше. Через два квартала на север стоит колодец. Ходить дольше, но у воды из фонтана странный вкус.

– Ничего, можно и туда дойти, – сказал Гаррет. – Трудный выдался год, и я просто хочу провести немного времени сам с собой.

Йен взвесила деньги в ладони, потом со звоном ссыпала в карман.

– Пойдешь смотреть похоронное шествие?

– Нет. Одно уже видел. Такого зрелища хватает навсегда.

Йен кивнула, обвела предоставляющим жестом комнату и вышла во внутреннюю дверь. Засов скрежетнул на место, отделяя нового жильца от прочего дома. Шаги хозяйки постепенно стихли. Неловко орудуя левой рукой, Гаррет задвинул засов и на своей половине.

Все его нынешнее имущество лежало в одной сумке. Две смены одежды, притыренный кинжал – подарок Маура «для самозащиты», – желтый мешочек со сбережениями на службе, кожаная фляжка и прокипяченный хлопковый бинт. Он вынул на стол два последних предмета, потом придвинул ночной горшок.

Медленно, осторожно развязал раненую руку.

Кисть страшно распухла вокруг сустава указательного пальца, три широких, глубоких пореза показывали, куда впивалась Андомака Чаалат своими ногтями. Одна ранка начала затягиваться, но две поблескивали, оголенно зияя. На бинтах было меньше крови, чем в прошлую перевязку. Когда он открыл фляжку, комната наполнилась запахом спиртного и трав. А когда Гаррет полил открытые порезы, руку пронзительно защипало.

Он немного просушил кисть, прежде чем обернуть ее чистой тканью. Действуя одной рукой, он сумел намотать лишь похабно неровный комок и, не успев затянуть узел зубами, услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Разумеется, не Элейна, но сердце все равно екнуло. От наружной двери донесся предупредительный стук, а затем совершенно нежданный голос.

– Доброго дня, – проговорил дядя Роббсон. – Есть здесь кто-нибудь? Мы ищем Гаррета Лефта.

– Здесь, – откликнулся Гаррет. – Не заперто. Заходите.

Проскребла лестничная дверь, и скрипнули половицы в прихожей. Первой вошла мать, за ней дядя Роббсон. Ее распущенные волосы переплетались вольно и дико, широкая юбка и льняная кофта сидели на ней как доспех. Мать с ходу окинула комнату взглядом и присела на кровать, поджав ногу. Сердитая физиономия Роббсона напоминала старого товарища, заглянувшего без предупреждения в гости. Кивнув, Гаррет указал ему на свободный табурет.

– Дежурный в казарме сообщил, что ты живешь здесь, – усевшись, сказал Роббсон.

– Это в силе всего десять минут, но в общем да.

– М-да… Ладно. У нас есть кое-что, что надо с тобой обсудить. Предложение.

– Я тоже рад вас видеть, – сказал Гаррет. – Рад, что вы здоровы.

Роббсон ворчливо крякнул, но мать улыбнулась.

– Канниш рассказал нам, что ты порвал со стражей, – подхватила она. – Какие бы ни были обстоятельства, возможно, ты выбрал удачное время. Вэшш уезжает.

– Уезжает?

– Молодая жена тянет его на природу.

– Ирит считает, что ему лучше съездить на север и лично встретиться с ее семьей, – продолжила мать. – Караван был сильным ходом. Наши обязательства он закрыл. Но мог бы также проложить путь к очень доходному будущему.

– Плюс ко всему их несколько месяцев не будет дома, – вставил Роббсон.

– Разумно, – отозвался Гаррет. – Но я не вижу, что тут общего со мной.

– Нам нужен смотритель за складом, – сказала мать. – Мы с твоим отцом думаем, что полезно иметь на этой должности того, кто уже знаком перевозчикам.

Гаррет откинулся на табуретке, прислоняясь спиной к стене. Деньги нужны, поэтому часть его уже скакнула вперед при мысли об этой работе. Кладовщик будет получать более чем достаточно на съем такой комнаты и достойную жизнь. Но другая его часть, услыхав предложение, отшатнулась назад.

Роббсон снял с пояса не слишком толстый кожаный кошелек и положил на стол.

– Это не возвращение домой, да ты обратно и не захочешь. С отцом у тебя напряженные отношения, но напрямую вам видеться не обязательно. Будешь отправлять мне ежедневно отчеты, и все.

Гаррет оценил кошелек, потом подумал о стопке монет в сумке и как мало недель они ему обеспечат.

– Пожалуй, я против. – Дядя Роббсон побагровел и свел скулы, когда Гаррет подвинул кошелек обратно. – Не желаю никого оскорбить, но, по-моему, я должен найти свою стезю. Принимать же в подарок…

– Брат по тебе скучает, – молвила мать. – И я.

– Он счастлив?

Ее глаза смягчились.

– Да.

– Даю день, – сказал дядя Роббсон. – Если образумишься, пришлешь весточку. Ну а после мне придется нанять кого-то еще.

– Понимаю, – сказал Гаррет. – Спасибо, что подумали обо мне. В самом деле спасибо.

Роббсон встал, расправил камзол и подал матери руку.

– Иди, наверно, вперед, Роббсон, – попросила она. – Я задержусь.

– Генна…

– Пожалуйста, – проговорила она, но повелительным тоном.

Дядя Роббсон взял кошелек, снова повесил на пояс и повернулся к двери. Пол скрипнул под весом, а потом его ноги твердо и не спеша затопали вниз по лестнице. Мать молча подождала, пока он выйдет, потом разогнулась, в два шага перемахнула комнату и села на табурет, освобожденный братом. Проведенное на севере время осмуглило и огрубило ей кожу. Белые пряди в волосах приводили на ум нарисованных в книжках львов. Мать показала на его поврежденную кисть, и Гаррет подвинул к ней руку.

– Я надеялась поговорить с тобой, когда вернусь, – сказала она, начиная разматывать его неуклюжую перевязку. – Твой отец рассказал тебе о наших с ним уступках друг другу.

– Это было очень давно, – сказал Гаррет. – Я уже не тот человек, что тогда.

– Я не видела причин посвящать тебя или Вэшша в эту часть нашей жизни, но раз отец сообщил уже сам, полагаю, стоит присмотреться к этому с разных сторон. – Она накинула петлю ленты себе на руку, осматривая ткань. – Поначалу я ведь и вправду любила Маннона. Хуже всего приходилось в те годы, когда я пыталась все это преодолеть. Передо мной все время висел идеальный образ того, кем мужчина и женщина – муж и жена – должны быть друг для друга, и я страдала от того, что мы под этот образ никак не подходим. Твой отец – ужасный муж. И, насколько я вижу, для хорошего любовника он тоже слишком жесток.

– Сэррия счастливой не кажется.

– Он не дал ей счастья, – подтвердила мать, и последний виток бинта отошел, рука теперь была ничем не прикрыта. Сочувственно охнув, мать повернула его запястье вверх, а потом вниз, пока изучала раны. – Но лучшего делового партнера нельзя и желать. Он уважает меня. Да, смейся, смейся, понимаю. Но я месяцами путешествую, и он не жалуется. Мне не нужно его разрешение подписывать договоры от имени нашей семьи. Любые мои решения он поддерживает без оговорок. Он знает мой образ мыслей и доверяет суждениям в денежных вопросах. А я в делах доверяю ему. Я шла на риск, и расчет часто не окупался, но он никогда не оборачивал этого против меня. Когда он не согласен с моими действиями, то мы спорим с глазу на глаз, а перед магистратами, гильдиями и другими купцами он отстаивает мой выбор так же страстно, как собственный. Не считая вас с братом, он – главный человек в моей жизни, и с ним я вольна устраивать себе такую жизнь, какой я, чего греха таить, довольна. Да, мы не два сердца, бьющиеся воедино, но так никто от нас того и не требует.

Она стянула распухшие костяшки и вопросительно посмотрела на Гаррета. Тот покачал головой. Боль была, но не сказать, что невыносимая. Мать начала бережно наматывать ткань, потуже, чем получилось у него, поскольку действовала двумя руками.

– Оно досталось Вэшшу, – сказал Гаррет. – Ведь так?

– Что именно?

– То, чего хотела ты.

Мать коротко, но вместе с тем тепло рассмеялась:

– Наверно. Думаю, да. Те двое, похоже, искренни в наслаждении друг другом. Иногда я даже завидую, но не настолько, чтобы не радоваться их счастью. Не слишком туго?

– В самый раз.

– Наши мечты – вот что нас режет и ранит. Ты загодя лелеешь мечту о том, как должно быть, но в действительности оказывается по-другому, и тогда тебе больно. Тут нет вины внешнего мира. Тут только твоя вина. Наша. Моя. Но когда перестаешь цепляться за грезы и видишь возможное в настоящем… то открываешь особый, честный взгляд на жизнь, которому ни твои упования, ни чужие примеры, ни брачные клятвы тебя не научат. Находишь такой способ быть вместе, какой людям, помимо вас двоих, ни за что не понять, даже если захочется объяснить. И это правильно. Посторонним этого и не нужно. Мы сложнее и глубже мечтаний, которые нам преподносят, – если позволим себе быть такими, как есть. Мы умеем хранить верность иначе.

Она напоследок подоткнула кончик бинта. Перевязка сидела крепко и плотно, не пережимая пальцы до посинения. Он попытался сомкнуть кулак – суставы двигались болезненно и отечно, зато впервые столь ровно.

– Так лучше. Спасибо, – поблагодарил он.

– Ты же мой сын. Я рада, что ты позволил себе помочь.

– Я не пойду работать на склад.

– Я знаю.

Она дотронулась до его щеки, улыбнулась, а потом ушла. Гаррет остался сидеть за столом, глядя на улицу.

Он не видел, как похоронное шествие несло в Храм тело Бирна а Саля, но понял, что процессия прошла, после того как люди опять стали появляться на улице. Тогда он спустился по лестнице. Торговля в Новорядье в основном была закрыта, но тут и там предприимчивые лоточники вешали вывески. Гаррет потратил пару монет из остатка на миску курятины и ячменную кашу, съел все это, сидя на каменной лавке, потом купил на утро полбуханки хлеба с яблоками. И еще заплатил мальчишке, чтобы тот передал послание в Храм, Харалю Моуну.

Пока солнце закатывалось за Дворцовый Холм, он размышлял, не сходить ли в пивную, а может, в баню, но загляделся на чародейку на перекрестке – та наколдовывала огненные шарики и заставляла их плясать вокруг пальцев. Он положил в ее коробку для подаяний монетку, потому что поступить иначе было бы безобразием, а потом еще одну, на счастье.

У инлисков есть собственное название для ночи между погребением старого князя и увенчанием нового. «Гаутанна». Предполагается, что в это время рубежи между обыденным миром – кирпича и камня, воды и деревьев – и чудесным – богов и духов – наиболее преодолимы. Он что-то не припоминал, чтобы ночь после похорон князя Осая особо отличалась от остальных. Однако с приходом сумерек ощущение, будто по улицам бродят боги, начало нарастать. В ветре, стучавшем ставнями и завывавшем в трубах над Новорядьем, слышались слова. Город, казалось, замер на грани между испугом и безудержным, своевольным разгулом. А может, допускал Гаррет, на этой грани находился лишь он сам.

Темнота надвигалась медленнее, чем он ожидал. С улиц доносились разные голоса. Две собаки перебрехивались или играли, пока не заорал какой-то мужик, и лай вдали стих. Тишина лишь казалась безмолвной, потому что он давно привык к толкучке казармы. А до того – к постоянному присутствию родственников и слуг. Йен могла сидеть внизу, в своей лавке, а могла отлучиться в город по делам. В любом случае это первая ночь в его жизни, когда он по-настоящему, совершенно один.

Он не сообразил купить свечу или лампу, поэтому сумрак ничто не тревожило. В темноте он разделся и лег на матрас, хотя спать не хотелось. Раненая рука глухо пульсировала под перевязкой. Поскрипывало и бормотало про себя деревянное здание, каждый отзвук казался громче, потому что был внове. Мимо промчал экипаж, не замедляясь, процокали копыта, прогрохотали колеса. Он пытался представить, где Элейна сейчас и чем занимается. Вдруг она, погруженная, скорее всего, в городские дела, нечаянно задумается о нем. Он намечтал себе, будто слышит ее шаги по половицам прихожей. Пустая блажь, корыстная и едва ли правдоподобная, но и от этого сердце по-прежнему млело и замирало в груди.

В раме его окошка над коньками крыш встала луна. Бледный молочный свет придавал комнате мягкость. Разум Гаррета странствовал, перебирая одну мысль за другой, точно перескакивал по пузырькам на воде. Какую работу ему удастся найти; как Вэшш поладит с народом Ирит; где сейчас патрулируют Маур, Канниш, Старый Кабан и Фриджан Рид, если в эту зловещую ночь междукняжия не дежурят в казарме; от чего умер Бирн а Саль и могли ли они его спасти. Мысли перебивали одна другую, пока неуправляемый разум не понес его в глухие дебри. Образ Андомаки Чаалат с голодными, гибельными, рыбьими глазами восстал перед ним, и Гаррет оттолкнул его прочь воспоминанием о тоненькой красной ниточке между собой и Элейной.

Стали собираться ночные грезы, уводя обычные мысли в незнакомый край, открывая воспоминания о вещах, которых точно никогда не бывало. Он поплыл вдаль по спокойной реке уютного сна. Мир потускнел и погас.

Стук в дверь вырвал его, вздрогнувшего, из дремоты – сердце молотило о ребра со скоростью барабанщика. Он потянулся перебинтованной рукой за кинжалом и умудрился выронить его, грохнув об пол.

– Кто там? – спросил он у кромешной черноты.

– А сколько народа ты пригласил? – ответила Элейна а Саль.

Когда он открыл, перед дверью стояла только она. Свисали неуложенные волосы, а плащ из простой шерсти был полностью обесцвечен луной.

– Ты одна?

– Внизу в карете охранник. Ему меня ждать не впервой.

Гаррет посторонился. Плащ шелестел на ней мягче листьев. Когда девушка заговорила опять, голос сипел от утомления:

– Прости, я виновата. Мне не нравится, что из-за меня ты потерял должность.

– Потерял непредвзято. Я и правда слабо соответствовал службе.

– Все равно, они должны… – начала она, и он прервал ее.

Ее губы были сладкими, словно Элейна только что лакомилась карамелью. Ее дыхание приятно грело кожу под подбородком. Они стояли в темноте, прижимаясь друг к другу, словно два пьяницы у трактира. От ее волос пахло дымом и ладаном.

– Я буду… – произнесла она, сбилась и снова вернулась. – Я буду пользоваться тобой этой ночью.

– Что соизволите, повелительница…

– Нет. Давай без этого. Даже не шути так. Я не хочу быть ею, когда я с тобой.

– И не будешь. Ты – это лишь ты. А я – это я.

– Вот так будет куда лучше. Ты ведь согласен?

– Да, – сказал он. Почувствовал, как она кивнула. Провел рукой. Она замерла, напряглась и с выдохом обмякла. – Значит, нас только двое и больше на свете никого нет? Покажи мне, какая ты, когда мною пользуешься.

Они лежали в кровати, прижимаясь друг к другу. Он водил пальцами по ее коже чуть ниже ребер, чувствуя щекотные мурашки. Луна отползла в сторону, и свет выделял лишь небольшой квадрат на полу у стола.

– Обнаженная ты прекрасна, – проговорил он.

– Ты тоже, – сказала она. – Обзавелся бы свечками. Или лампой.

– Думал о том же, – сказал он. А следом: – У тебя там все хорошо?

– А мы такие темы обсуждаем? Разве это не против правил?

– Не против, – сказал он. – Я не желаю знать, как обстоят дела у княгини нашего города. Я спрашиваю про тебя. Видишь разницу?

– Да, разница есть.

– Вечером ты была на отцовских похоронах. Такое кого хочешь подкосит.

Она довольно долго молчала. Его левая рука прошуршала по нежному бедру, и девушка перевернулась, прижимаясь теснее.

– Мне грустно. Еще я злюсь, но это сложный вопрос. Есть вещи, о которых не стану тебе рассказывать. Знаю, это нечестно, но…

– Такова установка, – сказал он. – Это я хорошо понимаю. Все мое детство строилось вокруг установки что можно, а чего нельзя. Но и у установок есть пределы.

– Есть ли? Как же оно работает?

Она поерзала на нем, слегка ущипнула, и он хихикнул.

– Так оно не работает. Если хочешь, чтобы я мыслил связно.

– Хорошо. Проявим сдержанность.

– Что нужно для дела, то относится к делу, а ты управляешь сейчас целым городом. Это меня не волнует. Тут я в стороне. Но как живется тебе? Вот это волнует очень. Если тебе страшно, мне будет страшно вместе с тобой. Если ты устала, я помогу тебе отдохнуть. Ты сама куда больше, чем роли, которые вынуждена играть.

– Очень заманчивая мысль.

– Так оно и есть.

Она взяла его здоровую руку, направляя ее куда нужно. Глаза отчетливо светились в почти кромешном мраке.

– Да? – спросила она.

– Да, – откликнулся он. – Но сначала еще одно. Какой бы ни был ответ, меня он устроит, но спросить я обязан.

– Прямо сейчас?

– Сейчас, – сказал он. – Той, нашей первой, ночью ты сказала, что в твоей жизни нет места мне, а я сказал, что в моей нет места кому-то вроде тебя. А сейчас для нас с тобой все стало стократ сложнее. Завтра ты будешь Китамарской княгиней, а я пойду искать работу.

– Знаю, – сказала она.

– Это у нас напоследок?

Она оперлась на локоть. Волосы рассыпались по лицу, и он отвел их назад, убирая за ухо.

– Напоследок?

– Ночь пройдет, – зашептал он, – и мы друг с другом закончили?

Тишина, что потребовалась ей на ответ, длилась один только вдох. Длилась целую жизнь.

– Нет, – ответила она уверенно и спокойно. – Не закончили.

39

– Я беременна.

Элейна, не успев до конца застегнуть ожерелье из белого карамского золота с черными жемчугами Медного Берега, остановилась.

– Ты – что?

– Беременна, – еще раз произнесла Теддан.

Она носила парчовое платье того же покроя и исполнения, что и ее монашеская ряса. Специально ради коронования, причем контраст между скромным фасоном и роскошеством ткани казался невероятным. Когда она приподняла бока платья, стягивая их назад, чтобы обозначить контуры тела, чуть ниже ее пупка появилось маленькое закругление, которого не было раньше. Элейна окинула взглядом пространство молельни. Со стен и небольшого вертепа у дверей глядели дюжины статуэток богов, но других послушников или жрецов внутри не было. Все равно заговорила она только шепотом:

– Что собираешься делать?

Теддан отпустила платье, и ткань опала обычными складками.

– Рожать ребенка, Элли. Беременность это и означает.

Где-то за сплошными стенами церквушки вставало солнце, омывая ранним светом китамарские улицы, двери и окна. Пепельное полотно, служившее убранством на пути черной повозки, меняли на яркие ленты и флаги. Вслед за унынием приходит радость. С цветов, которыми усыпали вчерашний похоронный ход, еще не облетели лепестки, а мир, по мнению многих, уже изменился. Честно говоря, с этим Элейна не спорила, но все равно чувствовала себя взбудораженной.

Может, день начинался бы легче, если бы ей удалось поспать хоть часок. Обряд и обычай требовали, чтобы заступающий князь проводил последнюю ночь своей свободы в покаянии и очищаюших душу молитвах. Так поступил и отец – хотя, по ее мнению, на нем это вряд ли как-то сказалось, помимо ночевки в другом доме. Если оглянуться на прошлые поколения, этот обряд обретал подспудный смысл – для существа, державшего городской престол. Некое своего рода упрочение связи, сплочение с недавно захваченным телом, что прочий город принимал за благочестивую набожность.

С тех пор как Халев поведал ей про открытия, сделанные в тайной библиотеке, Элейна стала по-другому объяснять себе многие вещи. Заинтересованность Андомаки Чаалат. Суть того, как княжеский трон менял садившихся на него мужчин и женщин. Приверженность владык одним и тем же дворцовым чиновникам и слугам вместо проверенных домочадцев из семейных поместий. Тысячи мелочей и привычек, которые раньше она считала само собой разумеющимися, если замечала вообще, враз приобрели зловещий облик. Поэтому-то ее не особенно мучила совесть их нарушать. Особенно тот обычай, следуя которому она коротала бы вечер в Храме и не поехала к Гаррету Лефту.

Она уже жалела, что не осталась у него по сей час. Элейну омыли в ароматных водах – наверняка знаменуя тем нечто важное, – служанки заплели косы серебряной и золотой нитью, облачили в платье гаддиванского шелка с кружевной вышивкой тысячи часов изготовления, но сейчас ее занимало одно – сколько времени она вместо этого могла бы проспать, развалившись голышом на дешевом матрасе в Речном Порту.

Она вообразила, как просыпается в поздний час, когда солнце переливается через трухлявый подоконник, делит на двоих с Гарретом яблочный хлеб с водой, а потом выходит из дома – а может, и нет. Взамен, однако, ее возведут в величайшее звание, каким способен наделить ее город, и доверят власть над жизнью и смертью всех его граждан. Как бы не чокнуться.

– Я знаю, что такое беременность. Не слыхала только, что духовным послушницам разрешают посещать молебны с карапузами на руках. Разве тебе не положено целомудрие? Или это чудо-дитя, ниспосланное молитвой по воле богов?

– Хараль милый мужчинка. Но нет. Не бог, – пожав плечами, молвила Теддан. – Меня вышвырнут пинками. Его тоже. Мы с ним уже обсуждали. Наверно, поедем заведем хозяйство в деревне. У отца к западу от города с дюжину ферм. Не в собственности, но ими управляют свои купцы, крутят деньги в обмен на услуги, и наоборот. Продажность и взятки, что их прекрасней? В любом случае Хараль вырос на хуторе и знает, как там хозяйничать, а я, наверно, стану простецкой пышечкой-фермершей и доброй матерью.

– В самом деле?

Элейна вернулась к ожерелью, расправляя его на шее, и Теддан наклонилась, чтобы помочь застегнуть.

– Да, в самом деле. Странно как это звучит. Я люблю чувственность, Элли. Все думают, будто я без ума от сношения с мужчинами, так и есть, но это потому, что действо это столь насыщенно, столь полно чувств. По-моему, на селе будет примерно так же. По-иному, конечно, но в том-то и удовольствие. На этих полях я еще не бывала, и может, подоспело время по ним побродить. Не представляю, как вы можете всю жизнь обитать внутри собственной головы, не вылезая даже на поверхность кожи.

Элейна оценила себя в зеркало. Под глазами немного темнело, но это лишь признак усталости. Немного подкрасить, и она будет чудесной, образцовой княгиней.

– Я не всегда обитала внутри головы.

– Под моим влиянием.

Элейна застыла.

– Вот ты… – сказала она. – Ладно, так и есть.

– Значит, поговоришь с моим папой? – Теддан расплылась преувеличенной улыбкой – зубастой, полной надежд и фальшиво-невинной.

Элейна не удержалась от смеха:

– Ага, как займу трон, немедленно поставлю под удар свой авторитет и престиж, уламывая твоего отца предоставить дважды опозорившей его дочурке третий шанс на полудостойную жизнь.

– Я не зря в тебя верила! Я люблю тебя, Элли.

– И я тебя люблю, – сказала Элейна и, серьезно глядя Теддан в глаза, повторила: – И я тебя.

На мгновение маска легкомыслия соскользнула с Теддан, и взгляды обеих женщин встретились. В глазах и уголках рта своей родственницы Элейна прочитала тревогу, сожаление и непокорство. Цену, что общество взимает за право наперекор правилам быть собой, и силу эту цену платить.

И не догадывалась, что кузина увидела в ней, но Теддан сказала сама:

– Не знаю, радоваться мне за тебя или печалиться.

– Беру оба, – сказала Элейна, и позади нее открылась дверь.

Две другие послушницы, с куда более длинными, чем у Теддан, волосами, с поклоном внесли полдюжины пар туфель, чтобы новая княгиня выбрала обувь для обряда у главного алтаря. За ними еще три послушницы, уже с красками для лица и перчатками, коли она захочет надеть перчатки. Теддан отошла, освобождая место для грандиозного представления, что зовется властью.

Элейна сдалась на милость распорядка. Слуги, послушницы и жрицы порхали вокруг нее возбужденно, как вспугнутые птицы. Потом настанет черед величественной церемонии при дворе, а затем и на публике. Очереди поздравительных встреч с главами великих домов, всеми теми, кто посещал ее только вчера, выражая свои соболезнования. Объезд города, если она пожелает его совершить, либо возвращение во дворец, принадлежащий отныне ей. А после того недели, месяцы и годы кропотливой, изматывающей работы на износ – того, что Гаррет зовет «установкой». Ее кошмара тех месяцев, когда престол занимал отец. Теперь на его месте она – значит, ей будет еще хуже. Но пока ей примеряли разные туфли, разные серьги, наносили всевозможные теплые оттенки на щеки и губы, страх, как ни странно, уменьшился.

Стало заметно, что возвышение уже не так подавляло ее, как прежде. Ее второе «я», Элейна а Саль, перед которой расшаркивается двор, а знакомые кичатся близостью, та, что взросла поверх нее и вокруг, точно панцирь рака, сейчас была сильнее прежнего. Но у нее есть Теддан, ее подруга, и Гаррет, ее любовник. Есть Халев Карсен, хотя до сих пор непривычно было думать о нем в каком-то качестве, – Халев Карсен, ее советник. Трое людей, которые знают, какая она взаправду, а какая нет. И их ей достаточно. Их и еще отца.

Думать об отце она пока еще не готова.

– Нам надо поторопиться, госпожа, – сказала девушка с красками для лица. – Мы же не хотим, чтобы вы шли к алтарю с не до конца подведенными глазами.

– Ни в коем случае, – согласилась Элейна.

Достаточно было троих, но их ведь не только трое. Пусть с другими она больше не будет встречаться, но была Эрья, бандитка и лекарка. Тетка Шипиха, которую Элейне официально полагалось выследить, схватить и казнить за все преступления. Была мать, скорее сказка, нежели воспоминание. Обычно та представлялась сумрачным ангелом, глядящим на дочку с неодобрением и недовольством. Теперь же ее образ казался иным. Разве Элейна аб-Денайя Найцис а Саль, вторая в новой линии князей Китамара, заслуживала презрения? Вообразив ту женщину здесь, под затененными сводами потолка, среди слуг, богов и святых, Элейна видела на лице матери только гордость. В конце концов, ее дочь не сумел убить даже бог.

– Умоляю, госпожа. Постарайтесь не улыбаться. Я уже почти закончила.

– А знаете, – сказала Элейна, останавливая руку девушки, – я довольно-таки устала. Хотелось бы чашечку чая. Можете сходить попросить мне одну?

Глаза той расширились от растерянности и расстройства. Она забегала взглядом от подносика с пудрой телесных тонов на дверь и вновь на лицо Элейны.

– Да, – вымолвила послушница. – Конечно.

Как только она умчалась с новым заданием, Элейна всплеснула руками на прочую бойкую суету вокруг.

– Собственно, не будете ли вы любезны оставить меня в покое всего на пару минут? Как только принесут чай, мы закончим.

Они недоуменно помедлили и тихо шмыгнули вон, закрыв за собой двери. Элейна откинулась в кресле, с богами наедине. Она различила Ланниса с кошачьей головой и золотыми зрачками. Адрогина с повязкой на глазах и мечом. Трех Матерей, собранных вместе в одном углу. Владыку Каута и Владычицу Эр в другом. Дваждырожденного Шау и абстрактный символ Безликого. Под ровным светом свечей и ламп великое множество богов и святых икон – однако без Китамара. Китамар – город, сорвавшийся с узды богования. Первый раз со дня основания Китамар был свободен. И, как его княгиня, пусть на свой ограниченный, ущемленный манер, свободной была и она.

Главная тайна высокого происхождения заключается в том, что оно не дает тебе всего на свете, но вместе с тем и не требует от тебя всего без остатка.

Открылась дверь, но вместо прислуги с чаем вошел, заламывая руки, сам верховный жрец. Она вспомнила, как сидела в его кабинете, когда в первый раз приехала к Теддан. Сейчас он сильно подрастерял прежнюю уверенность.

– Повелительница а Саль, ваш город ждет вас!

– Ждет, – подтвердила она. – Пускай подождет еще полчаса.

Так заканчивается вторая книга о Китамаре, где любовь стойко терпит все, как сорняк, проросший меж кирпича и булыжника.

Благодарности

Прежде всего я бы хотел поблагодарить Джейну Франк, мою соратницу в первом строительстве Китамара. Без ее преданности и увлеченности весь этот проект был бы совершенно другим.

Также хотел бы поблагодарить Денни Бэрора и Хизер Бэрор-Шапиро из «Бэрор Интернейшенал» за то, что прикрывали мне спину, всю команду «Орбит» (в особенности святое терпение и дальновидность Брэдли Энглерта и Тима Холмана) и мой «малый совет» – Тай Фрэнк, Кэмерон Харли, Паоло Бачигалупи, Кэрри Вонн и Рамиз Наам, – служивший мне утешением в темные времена. И более чем всегда спасибо моей семье за любовь, поддержку и периодическое вмешательство, когда я немного сходил с рельсов.

Любые огрехи и несостыковки повествования принадлежат исключительно мне.

Content

Дэниел Абрахам
Клинок мечты

Пролог

Часть первая Разгар лета

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая Жатва

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть третья Зима

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Часть четвертая Весенние бури

32

33

34

35

36

37

38

39

Благодарности