Сверхкомплектные звенья

Повести и рассказы

Печатается с разрешения Станислава Дробышевского, автора дилогии «Достающее звено»

© Авторы, 2025

© Дизайн обложки и форзацев: Александр Пашук, 2025

© Оформление: ООО «Феникс», 2025

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock AI Generator / Shutterstock / Fotodom.ru

* * *

Вдохновлено научным трудом Станислава Дробышевского «Достающее звено»

От редакции

Идея этого сборника родилась под влиянием знаменитой дилогии С. В. Дробышевского «Достающее звено» (за разрешение использовать цитаты из которой мы Станиславу Владимировичу очень благодарны).

Фантастика долго и справедливо боролась за право быть самой собой: художественной литературой, а не «служанкой науки». Но теперь, когда победа в этой борьбе давно уже одержана, когда все признают, что фантастика не обязана популяризировать научные достижения и, условно выражаясь, «звать молодежь в вузы»… Теперь, когда ясно, что у фантастики много ликов, когда даже в той ее разновидности, которая сохраняет название научной фантастики, считается абсолютно допустимым действовать полностью без оглядки на достижения современной науки. Более того, это отсутствие оглядки превратилось из допустимого в предпочтительное, почти обязательное. Теперь, когда среди интеллектуалов, когда-то бывших «людьми Понедельника» (по Стругацким), иррационализм гораздо более моден, чем научный подход. В общем, теперь возникают определенные сомнения, не слишком ли далеко зашла эта борьба и не чересчур ли сокрушительной оказалась победа.

Наверно, этим и объясняется обратный процесс, явственно обозначившийся в последние… да нет, уже довольно многие годы. То есть от фантастики по-прежнему никто не требует популяризировать науку, но тиражи ее существенно упали по сравнению с высокой научно-популярной, познавательной литературой. И, что еще заметнее, в этом же направлении сместился интерес той читательской страты, которая всегда считалась (и вправду была!) главной целевой аудиторией фантастики.

Для детей и внуков «людей Понедельника» научно-познавательные серии сейчас гораздо более значимы, чем городское или традиционное фэнтези, космоопера, попаданческие альтернативы (что там еще у нас, фантастов, в активном фонде? Да не так-то и много!). Тем более что высокая популяризация сейчас сплошь и рядом характеризуется отличным литературным языком, а по смелости и оригинальности задаваемых вопросов совершенно точно не уступает фантастике.

И в этом ряду «Достающее звено», безусловно, один из лидеров. Моделирование несбывшихся вариантов. Пропущенные развилки. Взгляд в будущее. И прочие «минутки фантазии», складывающиеся в часы, годы, эпохи.

Короче говоря, пришло время познакомить читателя с антологией эволюционной фантастики. Не все звенья в эволюции нашего вида и других видов, нашего мира и других миров, нашего времени, прошлого и будущего – так вот, не все эти звенья пока что являются достающими. Некоторые из них пребывают и вне комплекта, научного или фантастического.

«Эх, какой сюжет для фэнтези! – воскликнул С. В. Дробышевский по поводу одной из несбывшихся (по крайней мере, в нашем мире) эволюционных моделей. – Где вы, писатели и графоманы?!» Графоманов в этом сборнике вы совершенно точно не увидите, а вот фантастам (не обязательно мастерам фэнтези: в современной фантастике направлений никак не меньше, чем в науке!) такой полет мысли на самом-то деле по душе.

Вызов брошен – вызов принят! Но на сей раз этот вызов предполагает не противостояние, а сотрудничество.

Не будем больше злоупотреблять терпением наших читателей. Вперед!

Григорий Панченко

Почти мы

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Цитаты

«В поведении троллей есть несколько ярких черт: они жадны, грубы, вспыльчивы, часто скандалят, ругаются и дерутся – как с людьми, так и между собой, громко и дико ревут. Уплощенная лобная доля неандертальцев и значительное число травм, в том числе на лице и ребрах, позволяют предположить довольно слабый сознательный контроль над эмоциями. Особо часто упоминается, что тролли по любому поводу бросают огромные камни. Мощная мускулатура неандертальцев вполне подходит для этого занятия. Кстати, иногда в сказках упоминаются каменные топоры троллей».

* * *

«…Каждый антрополог глубоко (или даже не очень глубоко) в душе мечтает, чтобы “дикие люди” оказались реальностью. Каждый хочет первым добежать до вожделенного экземпляра, буде его найдут или поймают. Любой грезит о сенсации и своем авторстве в описании уникального вида. Скучно же годами изучать то, что ни от кого не скрыто. Все самое интересное по верхам уже изучено, остались лишь самые сложные и занудные темы, дешевую славу снискать трудно. Где ты – реликтовый гоминоид?..»

* * *

«По оценкам генетиков, до 1,2 млн лет назад эффективная численность популяции людей могла быть всего 18,5–26 тысяч человек. Это сопоставимо со значениями современных шимпанзе – 21 тысяча – и горилл – 25 тысяч, то есть крайне мало для крупных и медленно размножающихся приматов. Некоторые антропологи считают, что человечество пережило катастрофическое сокращение численности около 2 млн лет назад. Но именно “эффект бутылочного горлышка” мог быть причиной появления рода Homo – более крупного, мозговитого и умелого. Человечеству могло в очередной раз повезти: в тяжелую годину выжили только самые одаренные, именно они стали прародителями новых поколений. Посредственные гены бездарного серого большинства больше не растворяли в себе выдающихся талантов, отчего весь вид устремился к прогрессу и невиданным успехам. Так ли оно было? Надо еще немало поработать, чтобы ответить на этот вопрос…»[1].

Олег Дивов. Храбр

Открылась низкая дверца, в подвал дохнуло морозом.

– Давай, выходи, – позвали снаружи.

В тесном узилище кто-то заворочался, кряхтя и сопя.

– Да выходи уже!

Из подвала в ответ рыкнули, глухо и недобро.

– У тебя медведь там? – на дворе хохотнули.

– Хуже медведя… Эй! Ну выходи скорее, князь тебя хочет.

Сквозь дверцу полезло нечто бурое и мохнатое.

– Ой, е! – только и сказал шутник. Раздались быстрые удаляющиеся шаги.

– Гы! – отозвался стражник.

Нечто выкарабкалось из подвала, распрямилось во весь рост и оказалось человеческим существом. Нечеловеческих размеров – выше стражника на голову и вполовину шире плечами. Густая бурая грива и нечесаная борода скрывали лицо, вперед из буйных зарослей торчал крупный облупившийся нос. Существо куталось в медвежьи шкуры, свисавшие до пят. Внизу из-под шкур виднелись громадные ступни, замотанные в какие-то тряпки. А на уровне груди – кисть руки, страшная, с неестественно длинными пальцами. В руке существо держало огромные сапоги.

– Живой! – удовлетворенно заключил стражник и оглянулся.

Скрипя утоптанным снегом, по двору шел, переваливаясь как утка, князь.

Существо, не нагибаясь, поставило сапоги наземь. Расчесало пятерней волосы на физиономии. Задрало голову к небу и прищурилось на утреннее солнышко. Со свистом втянуло ноздрями воздух. Закашлялось, сплюнуло на снег, утерлось.

– Ты князю не перечь, – посоветовал стражник.

Существо опять сплюнуло, уже прицельно.

– Чего он? – спросил князь, подходя.

– Ничего. – Стражник низко склонился в поклоне. – Живой, здоровый.

Князь встал перед узником, сложил руки на толстом животе и покачался с носка на пятку. Дышал он тяжело, ему было трудно носить лишний вес.

– Иди, – сказал князь стражнику. Тот поспешно удалился, на ходу отряхивая рукав и недовольно шипя.

Князь буравил существо взглядом. Существо молчало, хлюпая носом. Некоторое время на дворе были слышны только одышка князя и сопение узника.

– Ну? – спросил князь.

Существо закашлялось.

– Образумился?

Существо перестало кашлять, далеко сплюнуло в сторону и что-то нечленораздельно буркнуло.

– Вижу, образумился.

Существо приглушенно взрыкнуло.

– А ты не балуй, – посоветовал князь. – Чтоб ты знал: я зла не держу на тебя. Ну покуролесил, с кем не бывает.

Существо то ли хрюкнуло, то ли хмыкнуло. Опять запустило пятерню в волосы, отдернуло свалявшуюся челку, на князя уставились сверху вниз острые и злые серые глаза.

– Ишь, зарос… – сказал князь почти ласково. – Зверюга. Слушай, ты нужен. Послужи-ка, ага?

Существо, нависая над князем, фыркнуло так, что тот попятился.

– Затея предстоит трудная и опасная. – Князь утерся рукавом. – Плеваться ты хорош, вижу. Припомни теперь, что умеешь драться.

Существо полезло рукой под шкуру и принялось там шумно скрестись.

– Кроме тебя этого не сможет никто, – сказал князь.

Существо на миг перестало чесаться и поглядело на князя с некоторым любопытством.

– А за мной не пропадет, сам знаешь, – добавил князь. – Сделаешь – проси чего хочешь. И уж пир тебе почестен закатим будь здоров.

Существо засунуло руку под шкуру глубже, пытаясь достать до спины.

– На пиру со мной рядом сидеть будешь, – пообещал князь. – Повторяю: зла на тебя не держу. Справишься – все станет по-прежнему. Не справишься… Нет, лучше бы справился! Возьмешь на подмогу самых опытных, из старшей дружины, Добрыня распорядится. Только помощи тебе от них особой не будет, я думаю… Твое это дело, понял?

Существо почесало-таки спину, запахнулось в шкуру плотнее, захрипело горлом, кашлянуло и вдруг пробасило вполне членораздельно:

– В баню бы…

– Значит, договорились… Илья. – Князь осторожно потрепал существо по шкуре, повернулся и заковылял обратно к терему, на ходу отряхивая рукав.

Существо по имени Илья шумно харкнуло ему вслед. Князь оглянулся через плечо. Илья помотал головой, давая понять, что это просто так, с отвычки от чистого воздуха. Князь ухмыльнулся криво и ушел.

Илья поднял с земли сапоги и взвесил их в руке, будто примериваясь, не зашибить ли кого. Он стоял посреди двора совсем один – только в отдалении, возле теремного крыльца да у ворот, переминались с ноги на ногу подмерзшие стражники.

– Доброго утра, брат крестовый, – раздалось сзади.

– И тебе, – прогудел Илья, не оборачиваясь. Помахивая сапогами, он медленно зашагал к воротам.

– Баня готова, иди парься, – сказал, нагоняя Илью, высокий широкоплечий боярин, варяг на первый взгляд. Почти такой же крупный, как Илья, только в его огромности не было ничего столь угрожающе-нечеловечьего. Из-под распахнутой длиннополой шубы греческого кроя виднелась алая варяжская рубаха, шитая золотом.

– Оружие твое и броня здесь, я решил, так сохраннее будет. Микола сыт и одет, Бурка на княжьей конюшне вполне обихожена, скучает только.

Илья остановился. Поставил сапоги на снег. Воткнул два пальца в бороду, дунул и издал оглушительный свист, резкий, с железным оттенком. Стражники у ворот подпрыгнули. Издалека донеслось в ответ негромкое кобылье ржание.

– Вот-вот, – сказал боярин, ковыряя пальцем в ухе. – Очень похоже. Только он свистит так, что кровь стынет в жилах.

Илья оглянулся на боярина и вопросительно шевельнул бородой.

– Да завелся тут… Разбойник. У Девятидубья. Вышел из леса на дорогу. Громадный, соловой масти. И ладно бы один. Семья целая.

Илья поднял сапоги и продолжил свой мерный шаг со двора. Впереди засуетились стражники, отворяя ворота.

– Зима лютая, – сказал боярин. – Плохая зима. Думаю, в этом дело. Им в лесу жрать нечего, вот и полезли к дороге кормиться. А там как назло место узкое. Они сначала на дороге разбойничали, ели коней, побили людишек человек пять. Дорога сразу встала, ни туда ни сюда. А потом… Потом они съели Девятидубье.

Илья остановился снова. Встал и боярин.

– Князь послал в Девятидубье дружину малую, – сказал он. – Без толку. Этот разбойник пугает свистом коней, а когда пеший к нему приблизится, он и человека глушит. Не выносят, бегут человечки. Те, которых ему лень догнать и задрать. Распробовал белое мясо, полюбил его, нечисть такая… Тварь.

Илья молчал, о чем-то думая.

– Прогони его, Ульф, – попросил боярин. – Кроме тебя некому.

– Я убью его, Торбьёрн, – сказал Илья.

* * *

В тереме у слюдяного окошка стоял пожилой грек в дорогой сутане и тянул шею, силясь рассмотреть двоих великанов, беседующих у ворот.

– Значит, это и есть Ульф Урманин?

– Теперь его зовут Илья, – сказал князь.

– Ну и чудище… Откуда он такой взялся?

Князь что-то согнал с рукава щелчком.

– Родители Ильи пришли на Русь через Холмогоры – это все, что я знаю. Мать уже была в тягости. Можно догадаться, что случилось, но… Там, откуда он родом, о таком не говорят.

Грек внимательно посмотрел на князя.

– А здесь говорят? – спросил он.

– Здесь таких убивают сразу после рождения. Иногда вместе с матерью.

– Это правильно, – сказал грек.

Князь задумчиво почесал толстую шею.

– Так и следует поступать, – сказал грек.

Князь отвернулся и тоскливо зевнул.

– Давайте о наших делах, – предложил он. – Отправитесь в Ростов завтра. Вас сопроводят четверо храбров, они полностью в вашем распоряжении. И достаточно сильная дружина, чтобы… Чтобы все было хорошо.

– Добрыня?.. – грек мотнул головой в сторону окна.

– Добрыня нужен мне здесь. Послушайте, Ростов все-таки не Новгород.

– Да, но преподобного Федора ростовчане хотели убить.

– Хотели. Не убили ведь.

Грек снова посмотрел за окно.

– Не понимаю, – сказал он. – Вон какое чудовище – и то крестилось.

– Это как раз ничего не значит. Илья все-таки урманин. Урмане считают, что на каждой земле свои боги и надо поклоняться местным, а то они спокойно жить не дадут.

Грек неприязненно скривился.

– Народ здесь не против Христа, – сказал князь. – Ни ростовчане, ни даже новгородцы не были против. Дело не в вере. Они просто всегда упираются, такая у них природа. На Руси если надо что-то быстро устроить, приходится отдавать указы дубиной. Иначе с тобой согласятся очень не скоро. Поверьте, я знаю. Это особенный народ, преподобный Леонтий. Недаром он так дружен с варягами.

– Если дело не в вере, – едва заметно усмехнулся грек, – зачем вы приказали свергнутых идолов протолкнуть через речные пороги?

– Как зачем… – Князь недоуменно поднял брови. – Боялся, что застрянут.

– Ну-ну. – Грек усмехнулся уже в открытую.

– Все будет хорошо, – сказал князь. – Кстати, я внял вашему совету и поговорил с летописцем. Он… Осознал свою задачу. Ему не впервой.

– Вы мудры, князь. – Грек слегка поклонился.

– М-да… Однако же я попросил бы вас, преподобный Леонтий… О некоторой осмотрительности там, в Ростове.

– Вы сами противоречите себе. То про дубину, то про осмотрительность.

– Мне кажется, преподобный Федор был чересчур настойчив. Здесь уважают крепкую руку, пока она совсем не взяла за горло.

– Не поймите меня неправильно, князь… Вы поэтому так нянчитесь со своим Ильей? Я слышал, он злоумышлял против вас.

– Ничего он не злоумышлял. Просто слегка побуянил. И он не мой Илья. Он свой Илья. Приходит и уходит. Если захочет совсем уйти со службы… Нет, я не обрадуюсь, потому что Добрыня расстроится. Добрыня его любит.

Грек опять глядел во двор. Князь горой трудно дышащего мяса надвинулся на сухонького лощеного епископа и поверх его плеча уставился в окно. На дворе стражники распахнули ворота настежь перед огромным воеводой и громадным храбром. Храбр, опасно размахивая сапогами, что-то рассказывал воеводе, а тот кивал, на ходу отряхивая рукав.

– Ворота – из уважения, конечно? – спросил грек.

– А как же, – подтвердил князь. – Все равно эти двое не пролезут через калитку. Поди таких не уважь.

Грек покачал головой.

– Добрыня великий муж, – сказал он. – Но это чудище…

– Да, Илья не знатен, он, в общем-то, никто, – проговорил князь жестко. – И много себе позволяет.

– Тогда почему…

– Поэтому я его наказываю, – перебил князь. – Но он как ребенок. Они все – храбры – как дети. Поэтому я их прощаю. И прощенные они служат еще лучше. Попробуйте и вы так с ростовчанами.

– Бог простит, – сказал грек и перекрестился.

– Ну-ну. – Князь хмыкнул. – Преподобный Федор то же самое говорил.

* * *

Обычно храбр держал трех коней: прогонного, тяглового и для сечи. И свиту человек пять-шесть, когда холопов, когда из смердов. Но Илья, у которого все было не по-человечески, выделялся даже тут. И ездил он, и дрался на огромной кобыле Бурке, а оружие и пожитки сопровождали его на телеге, которой правил молодой Микола по прозвищу Подсокольник, единственный нынче челядин Урманина. Лет пятнадцать назад Илья привез на Соколиный Хутор крошечный пищащий сверток – сказал, нашел на обочине у разграбленного обоза. Бросил хуторскому старосте гривну серебра, выпил одним глотком кувшин медовухи и уехал. Староста потом долго бродил по двору с этой гривной, баюкая ее как младенца, хуторяне опасались даже, не тронулся ли он умом, но обошлось.

А еще лет через десять или одиннадцать явился на киевскую заставу мальчишка, пробрался к Илье в шатер и сказал: «Здравствуй, храбр». «И чего?» – спросил Илья. – «Да я Микола, ты меня под Соколиным нашел». – «И чего?» – повторил Илья. «Да ничего», – сказал Микола и пошел заниматься хозяйством. Холопы вытолкали его взашей, но мальчишка оказался настырный и кусачий. Еще через год Илья отпустил холопов без выкупа, а Микола остался.

Теперь это был не по годам крепкий и не по годам же деловитый парубок, ревниво оберегавший своего храбра от любых посягательств услужить. Микола не крутился вокруг Ильи ужом, но всегда оказывался там, где надо было подать-принести, наточить-начистить, сготовить и постелить. Он же был у храбра за казначея и скупо выдавал ему деньги на развлечения. Ограбить Миколу, когда Илья отправлялся в загул, никто даже не пытался – связываться с оруженосцем «самого Урманина» глупцов не было. К тому же парубок на редкость остервенело для такого молодого орудовал булавой и топором. На смертный бой он еще не годился, конечно, но из шутейных схваток с другими оруженосцами киевской дружины неизменно выходил победителем. Илью не раз уговаривали продать мальчишку, подарить или проиграть, но Урманин только фыркал. А на вопрос, что он будет делать, если парня захочет взять к себе князь, ответил как отрезал: не захочет.

Сейчас Микола ехал на санях по узкой киевской улочке. Перед ним тяжело бухала копытами немногочисленная охрана Добрыни, а где-то совсем впереди застилали свет два великана. Могучая Бурка и крупный белый жеребец заняли всю дорогу, а их всадники едва не задевали плечами стены и скаты крыш.

Добрыня пребывал в задумчивости, что-то считая про себя, шевеля губами, загибая пальцы. Ни дать ни взять купец, сводящий убыль с прибылью. Богатый варяжский гость – это надо было знать, что по крови Добрыня природный древлянин, а то и не догадаешься. Он плотно запахнулся в шубу, надвинул шапку на глаза, и только по небрежной роскоши одежды да выбивающейся из-под шапки светлой гриве понятно было, что не торговый это человек, ох не торговый.

Илья, напротив, глядел беззаботно. Напарившийся в бане, дочиста отмытый, сытый и чуть-чуть пьяный, с подстриженной и расчесанной бородой, он ехал как на праздник. На плечах его красовался алый зимний плащ с меховой оторочкой, длинные темные волосы стягивала золотая повязка. Поперек седла лежал боевой топор, отделанный серебром.

Добрыня все загибал пальцы и с каждым пересчетом грустнел. Он выглядел моложе своих пятидесяти лет. Жизнь не наложила на его лицо той меты, которой припечатывает обычно пробившихся к власти коварством и убийством. Добрыня пребывал отнюдь не в мире с человечеством, но зато в мире с собой. Он никого и ничего не боялся. И он все еще был очень красив.

Илья, напротив, был страшен. Не столько уродлив, сколько именно страшен. Звероватость его облика переходила грань, за которой уже не виден мужчина-хищник, так привлекающий женщин, а начинается просто зверь. Крупная голова Ильи была утоплена в непомерно широкие плечи, могучие руки казались несуразно длинны, толстые крепкие ноги – быку впору. А сколько кожи пошло на его сапоги и перчатки, боязно было подумать.

Легкая улыбка, с которой он сейчас озирался по сторонам, пугала. Так мог бы скалиться матерый волчище, надвигаясь на человека. И выражение лица, и клыки были у Ильи как раз.

Он вдруг о чем-то спросил Добрыню.

– А? – отозвался тот, продолжая считать на пальцах.

– Где Дрочило?

– Ушел дрочить, – сказал Добрыня.

Илья раздраженно шмыгнул носом.

– Из младшей дружины многие ушли, – сказал Добрыня.

Подумал и добавил:

– И многие уйдут.

– Дрочило мне пригодился бы. На это дело. Он сильный.

– Сильных много, – отрезал Добрыня. – Только храбров мало среди них.

Илья снова шмыгнул носом и вдруг стремительным ударом топора срубил с крыши здоровенную сосульку. Поймал ее и принялся сосать.

– Оттепель была? – невнятно полюбопытствовал он. – А я и не заметил. Проспал.

– Два, от силы три дня. Потом снова прихватило, теперь в полях толстый наст. Снег осел, но сверху корка чуть не в палец. Такая, что кони режут ноги. Учти.

Илья отбросил сосульку.

– Мне тут на ум пришло…

– Да ну?!

– Волхв из Девятидубья говорил, что Перун очень злопамятный бог, – сообщил Илья, не замечая насмешки.

Добрыня тяжело вздохнул и широко, напоказ, перекрестился.

За его спиной перекрестились охранники. Позади, на санях, Микола спрятал в варежку улыбку.

– Я так просто, – объяснил Илья и тоже перекрестился.

– Христос милостив, – сказал Добрыня. – Он не оставит нас в беде.

Теперь перекрестились все.

– Меду бы, – сказал Илья.

* * *

Киевская старшая дружина, вернее, та ее часть, что еще могла и хотела драться, летом стояла лагерем на берегу Днепра, а зимой перебиралась в город. Лагерь называли заставой, видно, в память о тех временах, когда старшие дружинники были младшими и сиживали на настоящих заставах. Кто-то сказал – и пошло: застава. И просторный городской дом, служивший дружине местом сбора, тоже именовали так.

Городская застава появилась не случайно. Во время о́но старшая дружина решала свои дела в княжьем тереме. Сборища заканчивались пирушками, и всем было очень весело, особенно князю. Но с годами князь посерьезнел. Былого пьяницу и жизнелюба, державшего без числа наложниц и гулявшего месяцами, стали все более увлекать хозяйственные вопросы. Дружина, которая тоже заматерела и топорами уже махала редко, а в основном отдавала указания, сначала обрадовалась. Но вскоре загрустила. Князь оказался слишком дотошен. Ему хотелось разъяснить до последней косточки самый незначительный предмет. Из-за княжьей въедливости случалась ругань по мелочам, а замирившись, бояре привычно упивались до сваливания под лавки. Выходило как-то глупо и не по-государственному, хотя все очень старались.

Наконец сообразили поделить вопросы на достойные внимания князя и несложные, повседневные. Для обсуждения последних выгоняли младшую дружину из детинца – пускай гуляет, ей полезно – и садились толковать там. Но это выглядело не слишком уважительно к младшим, и сам детинец располагался близковато к княжьему терему, и вообще, стоял в нем чересчур отчетливый воинский дух.

Бояре, покряхтев да посетовав, скинулись по-братски – и на месте небогатого постоялого двора возникла «городская застава». Полезная и удобная во многих отношениях затея. Оставалось это объяснить самому князю. Тот покричал немного, потопал ногами, а когда остыл, сказал: «Ладно, теперь я хотя бы знаю, куда за вами посылать, если война или поговорить надо».

Строго говоря, дружина никогда не собиралась на заставе целиком. Половина храбров пропадала в разъездах по княжьим владениям, многие отправлялись на дальние рубежи, а то и за них. Безвылазно сидели в городе лишь те, кто отвечал за его охрану и созыв киевского ополчения. У прочих витязей была одна постоянная задача: чтобы в закрепленных за ними городках и селениях не шалили и исправно платили дань. А вот задач внезапных, неожиданных случалось множество. Только уезжая на полюдье, храбр знал, где он будет завтра. С заставы его могли сорвать в любой миг и послать туда, не знаю куда. Обычно – навстречу опасности.

Вчера, например, на заставе устроили прощальную дружинникам, сопровождающим епископа Леонтия в Ростов. Этот епископ был уже второй – преподобного Федора ростовчане из города вышибли, спасибо, не зашибли. Подвыпившие храбры грозились смутьянов «примучить». Правда, многоопытный Самсон Колыбанович сказал, что можно без кровопролития: просто надо по дороге свернуть к капищу и принести жертвы старым богам, чтобы не дурили народ. На Самсона поглядели косо, но совет взяли в память. Вдруг прав бывалый. Перед крещением Киева никто с идолами не договаривался, сковырнули – и в реку, а потом киевлян в эту реку пришлось загонять, кого намеками, а кого и пинками.

Сегодня на заставе собралось храбров дюжины две. Ждали воеводу. Когда на улице раздался знакомый шум спешивающейся конницы, сели за столы. Отворилась дверь, храбры встали.

Вместо Добрыни в залу вошел Илья.

Раздался дружный хохот.

– По здорову ли, братья?! – рявкнул Илья.

«Братья» ответили, что очень даже по здорову, и снова уселись.

Самсон Колыбанович оглядел Илью, празднично разодетого с ног до головы, и спросил:

– Ты собрался на альтинг в Тингвеллир?

– Я всегда так хожу, – ответил Илья.

И положил топор на стол.

– Глядите, какой vikingr, – сказал Колыбанович. – Только воды боится, а так прямо как настоящий.

– Это кто воды боится?! – возмутился Илья.

– А почему ты ее тогда не пьешь?

«Братья» зашлись от смеха и принялись в восторге колотить по столам кулаками. Илья угодил к князю в поруб по пьяному делу, а ведь говорили ему, что пора с меда перейти на холодную водичку.

– Да, – сказал Илья кротко. – Меду бы.

– Меду потом, – раздалось сзади.

Храбры вскочили.

– Садитесь, княжьи мужи, садитесь. – Добрыня прошел на главное место, отодвинул по пути Илью, покосился на топор и сказал:

– Убери со стола. Это не едят.

И под радостный стук кулаков по доскам сел, очень довольный собой.

– Все меня обижают, – буркнул Илья, чем вызвал новый приступ хохота. Забрал топор и полез через лавку.

Добрыня положил шапку на стол, снял перчатки и взъерошил обеими руками светлую гриву, отчего стал еще моложе на вид.

– Други мои, – начал он, – нынче затея предстоит трудная, люду она не под силу, младшим тоже, короче говоря, для вас затея. Для старых и опытных. Великий князь наш и благодетель назначил славного Илью Урманина главным на этот подвиг. В Девятидубье целая орава нечисти, и Илье нужна подмога. Кто вызовется, тот пойдет. Но я скажу вот что. Не рвитесь в драку очертя голову, если раньше не бились с нечистью. Это случай особый, тут нужен опыт. Бывает, видел йотуна только издали, а тебя по сию пору от одного воспоминания рвет. А есть и такие, кто уверяет, что голыми руками открутит йотуну ятра. Ни тех ни других я на Девятидубье не зову. Мы уже посылали туда… Некоторых любителей побахвалиться. Они чудом принесли назад собственные ятра.

Воцарилось молчание.

– И еще надо понимать, – добавил воевода. – Челяди с собой берите сколько угодно, если она вам не дорога. Не разбежится, так погибнет. Самим придется драться. Только самим.

Все смотрели в стол, лишь Илья да воевода шарили глазами по лицам.

– А ведь Дрочило завалил волота, – вспомнил Самсон Колыбанович.

– В чем смысл затеи, – сказал Добрыня, будто не расслышав храбра. – Отогнать эту дрянь от дороги. В городе стоят обозы, и когда их накопится много, они пойдут вперед. Гости друг друга подзуживают, да и время их не терпит. Чем это кончится, я не ведаю, потому что охрана у обозов от людей да от волков. Против семьи йотунов, уже отведавших человечины, она устоит навряд ли. А нечисть с дороги не уйдет по доброй воле, человек для нее самая легкая добыча. И самая вкусная. Такое дело…

– Можно? – спросил Лука, из братьев Петровичей. И, получив утвердительный кивок, продолжил: – Сколько их там? Говорили, пять.

– Не меньше пяти. Один старый, при нем наверняка баба. Эти двое страшнее всего. И молодые. Готовьтесь к тому, что может оказаться больше пяти.

– Девятидубье стоит над Смородинным бродом, – встрял Колыбанович. – Это который раньше Смердяным звали. Потому что речка Смердянка – вонючая она, из болот вытекает. А позже ее Смородинкой назвали, ведь противно на Смердянке-то жить, даже если ты взаправду смерд, хе-хе… Я хорошо помню.

– Да ну? – буркнул воевода, поднимая глаза к потолку.

– Оттуда рукой подать до Карачева. Что Девятидубье, что Карачев – старые поселения вятичей…

– Были вятичи, стали русь, – перебил Добрыня. – Ты к чему клонишь?

– Вятичи – лесовики, добытчики всякого зверя. Повадки волотов должны знать. Не сподручнее ли им разобраться?

Воевода от раздражения тихо зарычал:

– Ты когда был в Девятидубье последний раз, Самсон?.. Ты запамятовал, наверное. Там рядом священная роща, прости господи, – Добрыня перекрестился, за столом зашевелились, следуя его примеру. – В роще на поляне раньше стояли идолы. И рожи у них были страхолюдные на редкость, прямо удивлялись все проезжие, до чего гадкие рожи. Припоминаешь?

– Хм…

– Клыкастые такие, злые. Не только упыри да берегини, чтоб их черт побрал – все рожи до единой! А ничего удивительного. По памяти резали!

Раздались возгласы изумления.

– Ты прав, Самсон, вятичи знали повадки йотунов, – сказал Добрыня. – Лучше всех знали. Мне тут Илья напомнил: тамошний волхв угрожал нам, кричал, пока его не прибили, что Перун злопамятный бог…

Озадаченные храбры переглядывались, бормотали, кто-то сдавленно хохотнул, иные схватились за головы. Только Илья спокойно глядел на воеводу, да братья Петровичи шепотом совещались.

– …Конечно, злопамятный! Вятичи под теми девятью дубами приносили в жертву холопов, а когда и своих, какие похуже.

– Ты хочешь сказать… – пробормотал смущенный Колыбанович.

– Научили своего Перуна жрать человечину, а нам теперь разбираться! Вот что я хочу сказать! Думаешь, я не пробовал двинуть на Девятидубье ополчение из Карачева? Ха! Гонец вернулся третьего дня с синяками во всю морду. Отважные вятичи скорее поссорятся с Киевом, чем пойдут на йотунов.

Колыбанович зычно крякнул, расчесал пятерней бороду, одернул ворот кафтана и глубокомысленно молвил:

– Да уж!

– Не о том говорим сейчас. – Добрыня ударил по столу ладонью, глухо звякнув тяжелыми перстнями. – Кто где жил и чего натворил в прошлом, неважно. Нынче великий князь наш и благодетель – хозяин той земли. Мы проторили торговый путь напрямую через нее. Теперь это земля Киева и забота Киева. Русь за все в ответе, что случится там.

– Ну… Тогда наших бы поспрошать звероловов да добытчиков.

– Бесполезно, – отмахнулся Добрыня. – Кто лесом кормится, тот боится нечисти как огня. Это же не горные йотуны, а лесные. Мы для них природные враги. Такой как увидит человека, сразу прет на него, чтобы выгнать со своих угодий. Ну и бежит человечек, если жизнь дорога. Все, что добытчики знают о йотунах, – как страшно те умеют свистеть.

– А Дрочило? – предложил Колыбанович.

– Самсон! Чего ты пристал ко мне?! – загремел воевода. – Задрочили уже со своим Дрочилой! Кто он тебе, этот Дрочило? Родственник?! Нашли тоже храбра, бестолочь да нищебродину! Нахапал золота – и поминай как звали! Храбр дерется в любое время дня и ночи за князя, за Киев, за Русь! За братьев своих дерется! Не бывает такого витязя, чтобы выходил на сечу, только когда ему охота прибить кого! Ну придавил ваш Дрочило печенега-поединщика, а кто после гнал их рать от Киева? Вы гнали! Забыли?!

– Да я хотел сказать, что он же волота…

– Дрочило завалил молодого, – прогудел Илья. – Одного. Летом.

Все посмотрели на Урманина.

– Одного молодого любой из нас может завалить, – сказал Илья. – Молодые, они вроде тех мелких, что зимой по хуторам запечными живут. Вороватые, однако безвредные. И летом они сытые, а значит, не злые. Труднее со старыми. Намного труднее. Но если не в одиночку, то справиться можно. Вон, Петровичи берегиню поймали же. Коли не врут.

– Кто врет? – Василий Петрович слегка приподнялся на лавке.

– Извини, присказка такая, – объяснил Илья.

– Помощникам по пять гривен за голову нечисти, – объявил Добрыня. – С Ильей расчет особый, а помощникам – так. Если не добудете голов, тогда на всех десятая доля с каждого воза, что пересечет Смородинный брод до весны. Но и вам придется там стоять, оборонять дорогу и переправу. И доля только с непотравленных возов. Если хоть один человек в обозе пострадает, доли никакой вообще.

– …Те молодые, которые у Девятидубья, – продолжил думать вслух Илья, – эти, конечно, смелые. Полакомились человечинкой, обнаглели. А раз они грабили обозы, значит научились стаей нападать, по-волчьи. Это очень худо. Да…

И замолчал.

Дружинники сопели и украдкой переглядывались. Добрыня во главе стола рассматривал свои перстни.

– Стая – очень худо, – повторил Илья.

– Ты мне дружину не запугивай! – Колыбанович громко хлопнул в ладоши. – А давайте все туда двинем! Цепью и вдоль дороги.

– Без толку, – сказал Добрыня. – Это все уже было сто лет назад далеко отсюда. Йотуны хитрые, отбегут в глушь, переждут облаву, потом вернутся. Их вызывать надо на себя, нечисть такую. Как медведя, выманивать – и на рожон. Ну, кто пойдет?

Дружина молчала. Тут мало кто сталкивался с лесными чудищами. Витязи редко забирались глубоко в лес, не было надобности. И зверя они добывали больше в полях. Все, конечно, о нечисти слышали, но живьем видели ее немногие, и то сильно издали. Только Петровичи хвастались, будто однажды по молодости поймали на глухой речке берегиню. И Урманин, болтали, чуть ли не дружен был с черным горным волотом, до того могучим, что даже имя у него свое было – Святогор. Но Илья знакомством никогда не хвалился. Даже не рассказывал, сколько ни упрашивали.

А что Добрыня зубами скрежещет, говоря про йотунов, это ясно. Он несколько лет прожил в Странах Датского Языка, обваряжился, даром что с лица чистый варяг. А у тамошних ненависть к волотам в крови. И желание рубить их под корень тоже.

Земли там мало, вот почему. И делить ее приходится не только промеж людей.

Тут земли много. Очень много. Тут всего вдоволь.

Тут и волотам хватило бы места, если б не забаловали.

Выходит, рубить придется.

Илья Урманин, наверное, знает, как именно их рубят. Покажет, научит. Но все одно боязно.

– Ну, чего ждем? – спросил Самсон Колыбанович, переживая за нерешительность дружины.

– Пять гривен – это вира за то, что назвал боярскую жену шлюхой, – заметил Лука Петрович.

– Вот наколотишь побольше йотунов и обзывайся сколько хочешь! – предложил Добрыня.

Послышались смешки, Колыбанович мелко затрясся и прикрыл рот ладонью, Илья мечтательно закатил глаза.

– Это еще и вира за жизнь смерда, – напомнил Лука. – В Девятидубье было людей дюжины три, да староста…

– Бессмысленный подсчет. Их жизни ничьи. Девятидубье вольное село, – отрезал воевода.

– Будь оно вотчинное, не пострадало бы так. И брод оказался бы защищен, и дорога на несколько верст в обе стороны.

– Возможно. – Добрыня равнодушно кивнул.

Василий Петрович придвинулся к брату и зашептал ему на ухо. Добрыня ждал.

– Встала-то не просто дорога, а самый что ни на есть путь из варяг в греки! – заявил Лука.

– Какие еще греки зимой?! – возразил Добрыня, не любивший преувеличений.

– Греки – летом. Но путь серьезный! И затея серьезная предстоит!

– И чего теперь – подарить вам Девятидубье со Смородинным бродом?!

– Не откажемся.

– Стая – это хуже некуда, – сообщил в пространство Илья. – Заходит со всех сторон. Булавой махать упаришься. А другое оружие не годится против них…

– Помолчи, – сказал ему Лука Петрович.

– А?

– Мы тут думаем, если ты не заметил.

Илья встал:

– Спать пойду.

– Я тебя не отпускал, – заметил Добрыня.

– Завтра, как рассветет, я отправляюсь к Смородинному броду, – сказал Илья поверх голов, ни к кому не обращаясь. – Ходу мне туда неделю. Встану на нашем берегу, там заночую. Утром перейду реку. Значит, кто через неделю к утру будет у реки, тот со мной. А кто не со мной, тому – прощайте, братья. Авось свидимся.

– Тебе-то что пообещали? – бросил Лука.

Илья перегнулся через стол и совершенно по-звериному показал братьям Петровичам зубы.

– Меня. Князь. Попросил, – произнес он раздельно.

Издали поклонился Добрыне и ушел наверх, громко скрипя лестницей.

* * *

Городская киевская застава как была изначально постоялым двором, так им и служила – проезжим витязям или киевским, не имеющим своего жилья. Причиной бездомности чаще была молодая бедность, но храбры не бедовали подолгу, они либо гибли, либо богатели. А вот Илья всегда ночевал и столовался на заставе. Ему это казалось удобнее. Он мог уехать на любой срок, и его скудно обставленная комната оставалась за ним. Илья назначил заставу своим домом. И когда дружине надоело смеяться над такой причудой великого, но заметно придурковатого храбра, это просто признали как есть. Сказать, что Илья поселился тут на всем готовом из жадности, не поворачивался язык. Щедрость Урманина была общеизвестна, ее кое-как ограничивал лишь хозяйственный Микола. Для Ильи деньги мало значили, он мерил жизненный успех только личной честью. В этом смысле Урманин был куда более vikingr, чем его предки. Еще он любил приодеться как можно ярче, носить напоказ богато украшенное оружие и делать подарки. Шумные попойки устраивал редко. Сам, конечно, выпивал, но пиры закатывал лишь по серьезным поводам.

Боялся попасть в историю.

Он проснулся до восхода солнца. Сразу встал – переход от сна к бодрствованию был у него мгновенным. Сходил на гумно, умылся, оделся в дорожное. Обстоятельно позавтракал. Собрался было на конюшню, где Микола уже седлал Бурку, но вдруг навострил уши. И вышел на улицу.

Подъехал всадник на белом коне.

– Тебя невозможно застать врасплох, – сказал Добрыня.

– Я услышал, – объяснил Илья.

– Заезжай за Петровичами. Они пойдут с тобой.

– Выторговали Девятидубье?

– Вот им, – воевода показал кукиш, – а не Девятидубье. Но до дюжины гривен доторговались, купцы.

Илья покачал головой.

– Выбирать не из кого, – вздохнул Добрыня. – Остальные боятся, что не вынесут свиста йотуна. А эти двое – им хоть кол на голове теши, хоть колоколом по уху бей. Тупые как ступа. Нравится это тебе или не нравится, а помочь они могут. Стреляют оба метко, дерутся смело. Берегиню поймали опять-таки…

– Если не врут.

– …И челяди у них полно, – закончил Добрыня. – Будет кому дрова рубить. Ты же станешь жечь костры всю первую ночь, верно?

– Зачем рубить, домишко какой раскатаем на дрова… А откуда ты знаешь про костры?

– Все это уже было, – сказал Добрыня. – Сто лет назад в другом краю. А может, больше чем сто. Думаешь, асы воевали с йотунами в Странах Датского Языка? Зачем? Асам йотуны не мешали. Человеки с ними воевали, друг мой. Твои предки. Везде, где начинают рубить и корчевать леса, навстречу человеку из лесов выходят их прежние хозяева. Орки, йотуны, одноноги, лешие, упыри… Какая разница. Твой приятель Святогор просто был не лесной, вот он и не пытался убить тебя. Горному йотуну нечего делить с человеком. Наоборот, человек ему забавен. Как что-то похожее.

Илья едва заметно кивнул.

Добрыня оглянулся на охрану, та послушно отъехала подальше.

– Я, знаешь, чего опасаюсь? – Добрыня чуть наклонился с коня, Илья шагнул ближе. – Этот случай у Девятидубья только начало. Русь все глубже заходит в леса. Мне докладывают, люди натыкаются на волотов тут и там. Где-то лешие и берегини отпугивают вальщиков и корчевщиков, а где-то пытаются нападать. Убитых пока нет, но поломанные уже есть. И одну бабу летом украли, а нескольких просто так… Покрыли и отпустили. Догадываешься, что сделали с несчастными бабами их родичи?

Лицо Ильи заметно вытянулось.

– Сам понимаешь, если йотуны будут убивать смердов, рано или поздно они попробуют человечину, как этот Соловый разбойник у Девятидубья. И обучат своих детей. И тогда начнется… Думаю, мы должны упредить их. Обязаны.

– Упредить как? – только и спросил Илья.

– Как волков. Ряды загонщиков. Побольше шума. И вперед. Если не вывести под корень, то хотя бы загнать в самую глушь. А иначе еще пара таких же суровых зим, и нас ждет куда более страшная бойня, чем сто лет назад в другом краю.

Илья стоял, потупившись, широко расставив ноги и заложив руки за пояс. Он в такой позе обычно размышлял.

– А еще хуже другое, – сказал Добрыня. – Мы держим важные торговые пути. Значит, на Руси должно быть надежно и безопасно. Мы признали Христа, чтобы стать как все. Чтобы нас понимали и уважали. Чтобы опасались нашей воинской доблести, а не нас самих, нехристей страшных. Теперь на Русь рекой течет золото. Киев уже сейчас хорош, а станет краше, чем Константинополь. Василевсы будут завидовать нам. Скоро через Русь пойдут такие богатые обозы, каких мы не можем и вообразить. Теперь угадай, сильно ли нас зауважают, услыхав, что вокруг Киева йотуны хозяйничают, как у себя в лесу? Что нечисть может насесть на дорогу и остановить торговый путь? Да мы тогда полными ничтожествами предстанем. Сам подумай.

Илья подумал и сказал:

– Подумал.

– Страны Датского Языка до сих пор не могут принять христианство. Мы и в этом их обогнали. Мы вообще обгоняем всех. У нас много леса, земли, люда, и мы самые лучшие. И тут – йотуны. Тьфу.

– Да, – сказал Илья. – Я понимаю.

– Это не просто мои мысли, Ульф. Считай, это тебе говорит князь. Отруби разбойнику голову и привези в Киев. Положи начало большому делу во имя будущей Руси.

Илья поразмыслил немного и сообщил:

– Я возьму солового живьем, Торбьёрн. Так будет хорошо. Тогда никто больше не станет их бояться.

– Незачем, – отмахнулся Добрыня. – Слишком трудно.

Илья пожал плечами. Выходило это у него жутковато: не плечи шли вверх, а голова ныряла вниз.

– Если хочется поймать кого-то, прикажи Петровичам. Они на берегине научились, ха-ха… А ты мне нужен живой и здоровый! – заявил Добрыня строго. – Тебе еще найдется, чем заняться. Ты не Дрочило, хвала богам, прости господи!

– Дрочило сильный, – вспомнил Илья.

На Илью посмотрели так, что он поспешно опустил глаза.

– Желаю тебе удачи, – сказал Добрыня. – К слову, я только сейчас понял… Никак не идут из головы эти йотуны. Ты ведь не рассказывал, что стало с женщиной Святогора.

Илья чуть склонил голову набок:

– Тебе это надо знать?

– Не надо. Ну, прощай, если что.

Добрыня развернул коня.

– Мне пришлось убить ее, – сказал Илья тихонько. – А девку я не тронул. Она, может, по сию пору живет в горах одна.

– Я так и знал, – отозвался Добрыня, не оглядываясь.

* * *

Дорога была широко раскатана, и Илья пустил Бурку рядом с санями. Огромная кобыла мерно топала, опустив голову, будто спала на ходу. Илья уверял, что Бурка именно спит на ходу, а он от ее убаюкивающей поступи тоже задремывает иногда. И поэтому они вдвоем, бывает, проламывают заборы, цепляют углы и сносят ворота, а вовсе не потому, что у них склонность все ломать.

Сейчас Илья вовсе не дремал. Напротив, он то и дело крутил в воздухе топором, зачем-то доставал из-за пояса любимую плетку-семихвостку, разматывал ее, сматывал и втыкал обратно. Пару раз он даже соскочил наземь и пробежал небольшое расстояние, а потом запрыгнул в седло. Бурка при этом продолжала ход, словно ей было совершенно все равно, где ее всадник. Может, и правда спала.

Позади в седлах мерзли, кутаясь в длинные шубы, братья Петровичи.

– Ишь, выделывается, – буркнул Лука, глядя в спину Урманина, который опять вертел топором над головой. – Старый, а как молодой.

– Молодой и есть, – сказал Василий. – Чисто дитя. Все, что нажил, в одних санях помещается.

– Дитя-то дитя, а ты его меч видел? Который в тех санях? Князю впору меч.

– М-да, – согласился Василий. – Только он с мечом управляется еле-еле. Я намного лучше.

– А зачем ему? Он тебя и без меча уделает. Дерево сломает и треснет по репе.

– Ты чего такой злой сегодня? – удивился Василий.

– Вчера торговался плохо, – объяснил Лука.

– А-а…

Илья, который весь разговор прекрасно слышал, растянул губы в медвежьей ухмылке.

– Дядя, а дядя, – подал из саней голос Микола.

Он всегда так просто называл своего храбра, чем заметно смущал окружающих.

– Ну?

– Я вот думаю… А отчего у нас варяги правят? Как это вышло?

Позади захохотали Петровичи.

Илья оглянулся и вопросительно двинул бородой.

– Мы просто так, – объяснил Лука.

– Вы просто так замерзнете, братья, – сказал Илья. – Заиндевели уже. Вы бы пошевелились для сугреву. Вот как я.

– Успеем еще… Пошевелиться.

– Ну-ну.

Илья сел прямо и надолго задумался.

– А почему варяги правят? – спросил он наконец.

Петровичи расхохотались опять. Хорошо, от души.

– У великого князя нашего и благодетеля дедушка был кто? Варяг, – сказал Микола. – Я знать хочу, с чего все началось.

– А-а… – понял Илья. – Ну это просто. Ну ты представь…

И опять надолго задумался.

Микола ждал. Шумно дышали кони, под копытами и полозьями скрипел утоптанный снег. Позади негромко перекрикивалась челядь Петровичей. Там целый обоз шел, саней пять.

– Вот, – сказал Илья. – Представь. Ты одет в холстину, оружие твое – простая дубина. И вдруг приходят какие-то в кольчугах и с топорами. Ты смотришь и думаешь – ого! Хорошие кольчуги. Хорошие топоры. А эти спрашивают: кому платишь дань? Ты отвечаешь: ну хазарам. Эти говорят: ничего подобного. Хазарам больше не даешь, нам даешь. Ты спрашиваешь: а что скажут хазары? Эти говорят: ничего не скажут. И все. И они садятся у тебя дома. И берут с тебя дань. А хазары за данью не идут почему-то. Будто и не было их никогда, хазар. Вот… А эти, в кольчугах и с топорами, сидят. И ты видишь, что они уже говорят по-твоему все до единого и богов твоих уважают. И один дочку твою в жены просит, сам муж видный, богатый… А хазар нет и нет. И вообще никого нет. Ну, может, придет кто-нибудь, но эти его хрясь топором – и он уходит сразу. Вот… И все хорошо. И предводитель у этих настоящий конунг. И никакие они уже не эти, а свои. И конунг – свой. Мир, порядок, достаток, живи и радуйся. Ну?..

– Что, дядя?

– Представил? Ну так оно и было. Просто давно. Еще до дедушки князя нашего. Мы ж с варягами соседи. Они не могли не прийти. Посмотреть, как у нас тут дела.

Микола сдвинул шапку на глаза и почесал в затылке.

– А мы, значит, с дубинами бегали? – спросил он неодобрительно.

– Зато у нас дубины были – во! – Илья развел руки в стороны. – Нас все боялись. Особенно греки.

– Зачем мы тогда платили хазарам?

– Ну знаешь… – Илья опустил руки и ссутулился.

– А хазары – они жидовины, – подсказал сзади Лука Петрович.

Микола оглянулся.

– Обдурили нас, – объяснил Лука. – Жидовины хитрые, ты знай, почти как греки.

– Во! – обрадовался Илья. – А мы народ простодушный, мирный и тихий.

– Кто бы говорил, – ввернул Лука. – Слышь, Илья, ты меня извини, брат, но все было по-другому. Новгород сам призвал варягов. С того и пошло.

– М-да? – хмыкнул Илья.

– В Новгороде поднялась смута. Не как обычно там бывает, а долгая смута. И на вече решили, раз сами не справляются, надо призвать князя. И отправили к варягам послов. Сказали, земля наша велика и обильна, порядка только нет. Придите и владейте нами. И пришел конунг Рёрик. Вот откуда началась Русская земля, какой мы ее знаем.

– М-да? – повторил Илья. – И далеко Новгород за варягами ходил? До самой Ладоги небось?

– Я тебе рассказываю, как про это в летописи! – обиделся Лука. – Сам не видел, но говорят. У новгородцев монах сидит и пишет. И до него монах сидел и писал. И у нас, вон, тоже пишет. Князь к нему ходит иногда, смотрит, чтобы лишнего не выдумал.

– В летописи, значит…

– Ты чего? – не понял Лука.

– Ну, раз в летописи, тогда коне-ечно, – протянул Илья.

Перекинул ногу через шею Бурки, спрыгнул и убежал вперед. Бегал он смешно, на полусогнутых и широко раскинув руки, будто ему тяжело держать равновесие – да, пожалуй, так и было. Быстро вернулся, одним движением закинул себя обратно в седло.

– Ты не согласен? – спросил Лука.

– Не-а, – ответил Илья просто.

И крутанул над головой топором.

– Ну, – сказал Лука, – ты нынче главный, брат.

Илья обернулся.

– Я главный, да, – согласился он. – Но еще я природный урманин. Если ты забыл, брат. Мне ли не знать, как приходят варяги. И зачем. А летописи… Их человеки составляют. Василий!!!

– А?! – встрепенулся младший Петрович, испуганно выныривая из шубы.

– Не спи, с коня свалишься! – сказал ему Лука.

– Да ну вас всех, – отозвался Василий и снова уткнулся носом в пушистый воротник.

– Вот и поговори с ним, – пожаловался Лука.

– Отстают твои, – заметил Илья.

Лука посмотрел назад. Обоз за его спиной и правда растянулся.

– Не отставать! – рявкнул Лука. – Подобрались, живо!

– Раскричались… – донеслось из шубы.

– Ох, хлебну я с вами горя… – пробормотал Илья. – Микола!

– Что, дядя?

– Давай с саней. Топай рядом, грейся.

Парубок, недовольно бурча, соскользнул на дорогу и пошел, держа в одной руке вожжи.

– Чего греться-то, если кругом поля. Я понимаю, в лесу…

– Шевели руками, – сказал Илья строго. – Ты должен быть всегда готов. А в поле особенно. Я вот однажды ехал полем. Высоко сижу, далеко гляжу, бояться нечего… Эх.

И замолчал, исчерпав запас красноречия на сегодня.

Белое поле казалось бескрайним, что на восход, что на закат.

* * *

Насколько Илья любил приодеться для города, настолько же просто он облачался в поход. Короткая, чуть ниже пояса куртка с широкими рукавами, свободные удобные штаны, круглая шапка с наушниками – ничего лишнего и стесняющего движения. Все было шито добротно из очень дорогого материала, но выглядело скромнее некуда. Обычный походный цвет у Ильи был коричневый, однако на этот раз он надел все серое, видимо, с каким-то умыслом.

Братья Петровичи, укутанные в длиннополые, богато отделанные шубы, пошитые по греческому образцу, казались рядом с Ильей настоящими боярами.

Зато и задубели они в своей чересчур теплой одежде настолько, что вечером у костра не сразу отогрелись. Василию даже есть поначалу было неудобно, мясо падало из рук.

– Наказание ты мое, – сказал ему Лука.

– А я говорил, – напомнил Илья, – шевелиться надо.

– Нашевелился уже, – прогудел из шубы Василий. – По молодости. Туда беги, сюда иди, того бей, этого не трожь… Скоро опять драться. Дайте хоть сегодня пожить спокойно.

– Да кто ж тебе мешает… Я?

– Нет, ты не мешаешь, – быстро сказал Василий. – Ты никому не мешаешь никогда.

Закутался плотнее и придвинулся к огню.

Когда все поели, Лука Петрович завел важный разговор.

– Илюша, а Илюша, – начал он ласково. – Как бить-то нечисть будем?

– Ты же берегиню поймал, коли не врешь, – Илья хитро прищурился.

– Да ну тебя, – сказал Лука. – Поймал – не прибил. И давно это было. Она раков искала под корягами у берега, зазевалась, а тут мы. Глядим, баба голая волосатая ковыряется на мелководье, лопочет что-то. Думали, просто дура местная. Сразу и не поняли. Руки ей заломали да по морде надавали. Морда страшная… Отпустили потом.

– Когда потом?

– Ну… Потом.

– Одно слово, бояре. – Илья неодобрительно покачал головой. Заметно было, что он Луке не верит.

– Да какие мы бояре.

– Будете.

– Это, конечно, вероятно. Так что же, Илюша?

– Василий! – позвал Илья.

– Ась?!

– Отниму шубу, – пообещал Лука брату. – Сколько можно спать?

– Ну-ка отними!

– Смотрите. – Илья встал. – Старый волот дерется так.

Илья чуть присел, немного развел в стороны руки и оскалился. Братья Петровичи запахнулись в шубы, будто отгораживаясь, их челядь ступила от костра в тень. И лишь Микола Подсокольник подался вперед, поедая глазами своего «дядю». Приняв звериную боевую стойку, Илья заметно переменился. Теперь он был похож на кого угодно, только не на человека.

– Когда волот прет на тебя, он не сворачивает, идет прямо. И делает так. – Илья схватил воображаемого противника обеими руками, притиснул к груди. – Считай, ты уже весь поломанный. И тогда он зубами рвет.

Илья несколько раз с лязгом куснул воздух. Получилось убедительно.

– Если ты на волота сам выскочил, он может тебя отбросить. – Илья руками толкнул перед собой. – Полетишь кубарем. Тогда сжимайся в комок и катись по земле. А не то шмякнешься – дух вон. Волот напрыгнет и загрызет.

Петровичи, застывшие истуканами внутри своих теплых шуб, дружно поежились.

– Бойтесь захвата. Пальцы у волотов очень сильные. Если тварь вцепится в руку, считай, она сломана. И оружие должно быть обязательно с темляком. А то вырвет, и в тебя же швырнет.

– Меч-то не вырвет, – бросил Василий пренебрежительно.

– Еще как вырвет. Останется без пальцев, а ты – без меча. Тут он тебя здоровой рукой и пристукнет.

– Ну-ну…

– Рогатина?.. – деловито спросил Лука. – У нас есть.

Илья задумался.

– Нет, – решил он. – И хотелось бы, и боязно. Волот не медведь, у того лапы намного короче. А этого насадишь на рогатину аж по самый перехват, тут он тебя и достанет. Рубить лезвием тоже неудобно, вдруг уловит копье за древко. Ты уясни, брат Лука, волот в драке либо отбивает тебя подальше, либо цапает и дергает к себе. За что поймает, за то и тянет. Даже щитом закрываться нельзя: ухватит волот край щита – не стряхнешь. И чего тогда делать?

– Уяснил…

– И есть у них особенный удар, смотрите, – Илья подобрал руку к груди, отвел назад локоть. – Кулаками они не бьют, не умеют. А бьют вот этим местом. Не ладонью, а ниже. Х-ха-а!

Длиннопалая кисть стремительно метнулась вперед и ударила воздух основанием ладони.

В темноте кто-то громко шмякнулся оземь.

– Ты чего?! – удивился Илья.

– С перепугу, – отозвался холоп Петровичей.

– И чем он особенный, удар этот? – Лука недоверчиво хмыкнул.

– Да есть мысль у меня… Думается, из-за него слухи ходят, что волоты – нечисть.

– Объясни.

– Ну представь. Ты лешему в лесу наступил на лапу сослепу, он тебя – х-ха-а!.. – стукнул и убежал. У тебя, может, и синяка не останется. А на самом деле от этого удара внутри что-то сдвинулось. Ты пришел домой, рассказал, кого в лесу встретил. А наутро взял да помер. Значит, лешак на тебя порчу нагнал. Так-то.

– По-твоему, выходит, они… Не нечисть? – спросил Лука осторожно.

Илья присел к костру.

– Да мне все равно, – сказал он. – Кто человечину ест, по-любому нечисть. Меня Соловый этот смущает. Лесные-то больше серые или бурые, а то почти зеленые. Откуда он приперся, да еще с семьей…

– Но как же насчет порчи?

– Кто берегиню поймал и по морде ей?.. А до сих пор живой.

– Молодая была. Неопытная, – уверенно сказал Лука.

– Ну так увидишь волота – зашиби его сразу, пока не успел порчу навести. Делов-то. Оружие против них – булава. Топором с одного удара не завалишь, а еще застрянет, останешься без топора. Про рогатины да копья говорено уже. Меч… Не знаю. Лучше всего булава. Пляши вокруг, не давай себя достать, а сам бей, бей, бей. Напролом, чтоб хрустело. Волот будет отступать задом. Поколотишь его как следует – повернется бежать. Тогда сразу промеж лопаток или, если допрыгнешь, по затылку. С первого удара промазал – не догонишь, учти.

– А стрелой?..

– Не в лесу же. И одной стрелы не хватит, разве что в глаз. А от Девятидубья до края леса всего ничего. Когда волот из чащи выскочит… Знаешь, а на один выстрел хватит времени. Только я ж тебя помню, ты с луком быстро управляешься, наверняка захочешь второй стрелой угостить волота. Не успеешь, даже не пробуй. Как выстрелишь, бросай лук – и за булаву.

– Ясно, – сказал Лука. – Эх, если бы не порча…

Илья издал странный звук, то ли вздохнул, то ли рыкнул.

– Вот этим ударом, какой я показал, Святогор убил моего коня. Сразу убил, безо всякой порчи. А потом меня свалил. Чуть дух не вышиб, я еле-еле раздышался. Но вроде не порченый хожу.

– А как ты с ним… Вообще? – спросил Лука. – Встретился как?

Илья сунул руку под куртку и задумчиво поскреб там.

– Да стыдно признаться. Я на него конем наехал. Среди бела дня. Он спал в малиннике. Спустился с гор ягодкой полакомиться. И тут, как нарочно, мне, дураку, малины захотелось. А ветер дул в мою сторону – не учуяли ни конь, ни я. Сказывают, я искал Святогора, – не верь. Просто случай.

Илья поскребся снова и добавил:

– Повезло, что он меня свалил. Полез бы я драться, не знаю, чем бы кончилось. А так… Взял он храбра в полон.

Воцарилось молчание.

– А потом? – не выдержал Василий.

Лука крепко ткнул брата локтем в бок.

– Спать пора, – сказал Илья.

* * *

Девятидубье было когда-то большим селом, но год от года усыхало и съеживалось. Как ни странно, причиной тому стало оживление торгового пути. Издревле местные кормили проезжих и устраивали на ночлег, помогали ходить через брод. Когда обозы потянулись чередой, это прибыльное дело заняло столько люда, что почти все население Девятидубья превратилось в обслугу постоялого двора. Конечно, весной село пахало-сеяло, летом собирало ягоды-грибы, осенью било зверя, но основой его благосостояния давно уже стало удачное расположение. Селяне научились ловко чинить упряжь и даже кузницу завели ради гостей. Обозы приходили в Девятидубье к вечеру. Киевские переправлялись через речку и становились ночевать, а новгородские двигали через брод с утра. Брод был мелкий, замостить его никому даже не приходило в голову.

Будь село вотчинным, имей строгого хозяина, оно бы наверняка разрослось. А род не боярин, силком не удержит, гвоздем к месту не приколотит. Обозы так и звали за собой молодежь, манили в дальний путь к неведомым краям. Уходили с обозами по-всякому: кто рядился купцам в услужение, кто просто шел следом за подводами счастья искать. И к этой зиме Девятидубье насчитывало три дюжины людей с семьями – ровно столько, чтобы прокормить себя и обслужить гостей. Были местные сыты и одеты, держали скотину, но чувствовалось – доживает село в вольном состоянии последние деньки. Киевляне давно к Девятидубью присматривались, даже не имея в виду карачевских или еще каких, себе его хотели. С решением затягивали, потому что проку от Девятидубья было, по сути, немного. Местный род жил своим умом, исправно платил дань, верно знал, кому кланяться. Разве что крестился трудно – вблизи стояло древнее капище, да волхв попался непонятливый. Киевляне сшибли идолов, примучили волхва – и все стало тихо-мирно. Здесь не имело смысла держать воинов, и глупо казалось на такое разумное село тратить даже самого бестолкового тиуна. Девятидубье было на виду и вроде как в порядке. Ну загибалось потихоньку, но медленно. Все будто чего-то ждали на его счет.

Вот, дождались.

Примерно за версту до реки Илья поднял руку и крикнул вполголоса:

– Стой!

Спрыгнул с кобылы, бросил поводья Миколе, обернулся к Петровичам.

– Вы давайте тут, – сказал он. – Обустраивайтесь на ночь. А я схожу вперед, послушаю.

И, не дожидаясь ответа, ушел по дороге.

– Ты до темноты вернись! – крикнул Лука вслед.

Илья махнул топором, давая знать, что понял.

– Вернется? – спросил брата Василий.

– Булаву-то не взял, – объяснил Лука. – И лук оставил. Послушает, как на том берегу, – вернется.

– Ох, знаю я его. Зашибет там кого походя – и дюжины гривен как не бывало…

Неподалеку рассмеялся Микола.

– Подсокольник! – Лука погрозил ему пальцем. – Не балуй. Денежка счет любит, ты знай.

– Я-то знаю, – сказал Микола. – Это дядя Илья не знает. Он если кого зашибет, голову вам отдаст, верно говорю.

– Хороший дядя, – буркнул Василий.

Позади челядь утаптывала снег, тащила из саней растопку. Звонко ударили топоры по мерзлому дереву.

Илья был уже далеко впереди, ноги сами несли его к реке, а если честно, подальше от стука топоров. От братьев Петровичей, думающих, что самые хитрые, от их шумной, бестолковой челяди и даже от Миколы. Илья не задумывался, что будет после, какая беда ждет в Девятидубье, просто сейчас ему наконец-то впервые за эту неделю было хорошо. Временами Илья страшно уставал от человеческого общества. Мог вдруг сорваться, исчезнуть из города, и пока все думали, что храбр отправился искать приключений, незатейливо жить в лесу. Микола Подсокольник переживал уходы своего «дяди» чуть не плача. Злился князь. Не одобряли бояре. А вот Добрыня никогда не ругал Илью за его внезапные исчезновения. Случалось, даже оправдывал, говорил, будто услал на дело храбра. Добрыня был единственный, кто понимал.

Если бы Илью спросили, что его так выводит из себя в человеках, он бы, наверное, ответил: нежелание видеть и слышать. Сам он мог до бесконечности всматриваться в бегущую воду, заслушивался шелестом листвы. С умилением подсматривал за тем, как белка собирает припас на зиму или птаха носит веточки в гнездо. Илья не чувствовал какого-то особого сродства с природой: он удивлялся, отчего другие равнодушны к ней. Прежде чем валить дерево, следовало объяснить дереву зачем. Перед убийством зверя – мысленно попросить у него прощения. Раньше все так делали. Теперь – нет. Жизнь необратимо менялась прямо на глазах, а с ней изменился и русский человек, что варяг, что славянин. Начал много говорить о «душе» и «грехе», но стал глух и слеп ко всему, чего нельзя положить в кошель или спрятать в погреб. Это было глупо, но понятно, вполне в человеческом естестве. Русь властно ломала под себя окоём, от ее могучей поступи заметно прогибалась земля. Шесть тысяч варягов заслать на службу в Константинополь – раз плюнуть. Греки пожалели сестру Василевса в жены нашему князю – осадим Херсонес, сами бабу пришлют. Печенеги, разбойное племя – теперь друзья и наемники. От хазар и кучки дерьма не осталось, их стольный град Итиль мало что сожгли, так еще перепахали и засыпали солью – знай наших, жидовня. Булгары не рыпаются. Вечно буйный Новгород тих и смирен. А над Киевом сияют купола новеньких церквей. И по пути из варяг в греки идут обозы нескончаемым потоком…

Стой. Сейчас не идут.

Илья навострил уши. Потянул носом воздух. Впереди, на высоком берегу, виднелось мертвое – ни дымка – Девятидубье. Брошенное село, из которого спаслось не больше дюжины баб с детишками, а людей вообще ни одного. Бежало из села гораздо больше, санным путем на Карачев, но их перехватили по дороге.

Кто он, редкой соловой масти волот-убийца, непуганый, дерзкий? Ничего общего с черным увальнем Святогором. У того ведь тоже была семья – баба и дочь. Но Святогор сидел в неприступном ущелье, собирал корешки да орехи, в долину спускался не человечков шугать, а поесть вкусненького. Святогора волновало одно: из-за уединенности житья вот-вот прервался бы его род. На все остальное старый черный с проседью великан плевать хотел.

А этот?

Илья осторожно приблизился к реке. Снегопада давно не было, дорога осталась плотно наезженной, и только отсутствие свежих следов выдавало ее заброшенность. Илья сошел бы с дороги – чувствовал себя посреди нее чересчур заметным, будто голым, – но не хотел скрипеть настом. Он весь обратился в слух.

Тот берег был мертв. Вот они, девять высоких дубов священной рощи, за ними смешанный подлесок, дальше темная плотная чаща. Прямо на берегу – низенькие баньки, избушки, сараюшки, вкопанные почти до крыш, бревна на три-четыре от земли. Хорошо виден постоялый двор, отстроенный по варяжскому образцу, длинный такой домина с примыкающей к нему кладовой. И ни души.

Неужто ушли разбойники? Вернее, дальше пошли. Соловый с родом явно кочевал. Добрыня ошибался, ругая местных, что они «приучили своего Перуна жрать человечину». Ну, может, не совсем ошибался, но его обвинение касалось давно минувших дней. Просто у Добрыни была своя правда и своя тревога. Отпрыск древлянского князя, он в детстве наслушался историй о страшных тварях, с которыми сталкивался его народ. А еще больше узнал о них, когда гостевал в Странах Датского Языка: недаром звал леших да берегинь йотунами. Добрыня всегда старался предугадывать будущее и опережать грядущие угрозы. Одной из таких угроз он считал йотунов. Воевода давно ждал чего-то вроде нападения на Девятидубье. Но пускай тут он угадал, это вовсе не значило, что вятичи сами накликали Солового себе на головы.

Нет, Соловый был не здешний, он просто шел мимо. То ли свои его погнали, то ли голодно стало на родине. Волот двинулся искать новое место и по пути очень не вовремя застрял в вятичских лесах зимовать. Иначе Илья не мог объяснить его появление у Девятидубья и человекоедство. Вынужденное человекоедство, конечно. Соловому нужно было кормить баб и детей.

Что его, впрочем, не прощало. Илье тоже случалось голодать в дальнем походе, однако он-то не съел никого, даже коней не кушал, хотя и наступал самый край.

Илья стряхнул с бороды сосульки, повернулся было идти, но застыл на месте. Далеко-далеко в глубине чащи ему почудилось движение и неразборчивое лопотание. Кто-то там возился, бурча себе под нос. Храбр склонил голову, ловя звук.

Когда волот не прячется, не боится, что услышат его, он всегда лопочет неразбериху. Бур-бур-бур. Словно пробует говорить.

Илья перебросил топор в левую руку. Набрал побольше воздуха и дунул в два пальца – с переливом и железным скрежетом. Свист отразился от высокого берега и эхом запрыгал по сумеречному небу.

В лесу ухнуло. Как бы хлопнуло негромко. А потом в ответ свистнуло так, что Илья аж присел. Это был уже не железный скрежет, это сталь прошлась по стали, до холода в сердце и мурашек по спине.

– Ага-а!!! – воскликнул Илья.

Бросил топор под ноги и принялся гулко барабанить кулачищами по груди, завывая и взрыкивая. Прыгая на месте. Строя зверские рожи.

– Угу-гу-у!!! Ага-га-а!!!

Это не был вызов на бой. Илья просто обозначил: я пришел и мне не страшно.

Говоря по чести, страшно было. Сначала. Жуткий свист с того берега ударил прямо в душу, понятно стало, отчего так легко сдалось Девятидубье и бежала малая дружина. Но уже через миг-другой, распалившись как следует, Илья почувствовал себя привычно уверенным. Потом злым. А потом страшнее всех на свете. С Ильей всегда так было перед серьезной битвой: сначала легкий страх, а потом боевая ярость. Надо только уметь эту ярость вызвать.

Теперь он был готов драться.

Храбр на своем берегу прыгал и махал кулаками, рыча, плюясь, выкрикивая ругательства. Из-за реки в ответ свистнули еще разок и притихли то ли выжидающе, то ли озадаченно.

Илья закашлялся. Сплюнул. Подобрал топор. Погрозил невидимому противнику кулаком. Повернулся и зашагал по дороге обратно. Он услышал достаточно. Возились-то в лесу, а свистели почти с берега, из священной рощи. Никуда Соловый не ушел, он ждал, что добыча сама придет к нему.

Дождался.

Все было совершенно ясно. Илья точно знал, как поступать дальше, какие отдавать приказания, чего опасаться, о чем не думать. А еще поорать да посвистать от души было очень приятно. В городе себе такого не позволишь, народ пугается. Илья однажды шумнул на ярмарке потехи ради – зарекся. Ладно мужчины разбежались и попрятались, кому они нужны. Бабы потом от храбра шарахались, вот что обидно, даже самые жадные и сговорчивые. А ему как раз в поход надо было. Глупо вышло.

А хорошо нынче повеселился. И слыхать тут далеко.

Илья представил, какие ошалелые рожи будут у братьев Петровичей, когда он вернется, и захохотал.

* * *

Встали затемно, наскребли по обочинам снегу обтереться, слегка перекусили, натянули тетивы, облачились в боевое. Не спеша подъехали к Смородинке. Через реку пошли, когда совсем рассвело. Первым шагал Илья, лениво помахивая булавой, сзади и по сторонам Петровичи, оба при длинных луках с наложенными на тетиву стрелами. Челядь и Миколу оставили на другом берегу. Челядь не возражала, Миколу храбр убедил подзатыльником.

На льду валялись останки нескольких коней – обрывки шкур да кости. Никаких следов вокруг не было, казалось, объеденную животину пошвыряли с берега вниз частями.

– Границу выложили, – буркнул Илья. – Ну-ну.

Петровичи шли в кольчугах и шлемах, Илья надел лишь толстую боевую куртку, обшитую железными пластинками. «Вдруг придется бегать-прыгать, – объяснил он. – А вы стреляете лучше меня, вам и луки в руки. Если кто высунется, сразу валите его, я булавой добью».

Никто не высунулся. Троица без приключений взобралась на высокий берег, миновала еще одну россыпь конских костей и остановилась.

В старые времена Девятидубье было огорожено тыном, но уже при отце нынешнего князя тын снесли – обороняться стало не от кого, а ограда мешала разворачиваться обозам. Остались только ворота, то есть два столба с перекладиной, обозначавшие въезд на постоялый двор. Сейчас ровно посреди ворот темнело пятно на неглубоком снегу, и в нем – вмерзшая человеческая голова.

Петровичи медленно поворачивались из стороны в сторону, держа луки на изготовку. Широкие остро заточенные срезни – наконечники стрел на зверя и незащищенного врага – высматривали цель.

Илья все поигрывал булавой.

– Ты бы свистнул, а? – шепотом предложил Лука.

– Здесь никого нет.

Илья подошел к воротам, посмотрел на голову.

– Оторвали, – сказал он. – М-да… Убирайте луки, братья. Пойдем в избах смотреть.

– Говоришь же, нет никого.

– Все равно посмотреть надо.

– Ну так свистни. Если кто есть, вылезет сразу.

Илья недовольно фыркнул.

– Волоты ушли в лес, – объяснил он. – Спят, ждут ночи. Думают, мы тут поселимся, а они ночью придут. Зачем их тревожить сейчас? Нам много чего сделать надо, не хочу, чтобы мешали.

Петровичи неохотно попрятали стрелы, сняли тетивы и убрали луки в налучья за спину. Василий подошел к Илье и уставился на оторванную голову.

– На старосту похож. Ишь как, будто по чину прямо в воротах бросили. Старосту здешнего помнишь?

– Не-а, – сказал Илья. – Они для меня все на одно лицо, старосты эти, тиуны… Вот девка тут была светленькая… Подавала на дворе. Забыл, как звали.

– Ксана? Она не только подавала. Она еще и давала.

Илья неприязненно покосился на Василия:

– Откуда знаешь?

– Так мне и давала.

Илья тяжело вздохнул. Василий поспешил объясниться:

– Я этот грешок потом замолил. И свечку поставил.

Илья вздохнул еще горше.

– За каждый раз, – добавил Василий.

Илья ловчее перехватил булаву, обогнул ворота и неспешно двинулся к постоялому двору.

Лука подошел к брату.

– Ты полегче с этим, – буркнул он. – Илья баб страсть как уважает. Прямо трясется весь, если кто бабу обидит. А они его не особенно любят. Боятся.

– А я виноват?..

Василий недовольно засопел. Он привык считать себя отважным, сильным, красивым и удачливым. Меньше всего его трогали чужие трудности с бабами, а увещевания старшего брата злили. Лука – тоже сильный, красивый, везучий и смелый – с возрастом стал занудой и все чаще прятался за чужие спины. С таким братцем в руководителях прославиться трудно. А Василий очень хотел именно прославиться. Денег и челяди у Петровичей и так было полно. Не хватало громких воинских подвигов. За братьями числились ратные успехи, но только в составе дружины, в общем строю. Не то.

– Все равно ты Илью не зли попусту. Он сейчас главный. Мало ли…

– Добрыня его по головке не погладит, если нас тут прибьют, – понял намек по-своему Василий. – А князь, тот просто шкуру спустит.

– Ты лучше подумай, что будет с нами, если тут его, Урманина, прибьют, – посоветовал Лука угрожающе.

– Ну мы скажем…

– Ничего мы сказать не успеем! – зашипел Лука. – И шкуру спустят – с нас. Нечисть спустит! Илья сам наполовину урманский йотун, не знаешь, что ли. Поэтому его ни порча не берет, ни волшба ихняя. Поэтому он их чует издали. Пока Илья жив, мы против нечисти сила. А если с ним чего случится, бросай все и беги за реку. Срубленных голов я видел достаточно на своем веку. А вот оторванных… Понял?

– Вы чего там шепчетесь, братья? – позвал Илья. – Сюда идите. Тут есть на что посмотреть.

Распахнутая дверь постоялого двора не была повреждена. Ее открыли изнутри. Мерзлая утоптанная земля вокруг двери чернела застывшей кровью.

– Ловко придумано, – Илья ткнул булавой вверх. На крыше была широкая дыра с рваными краями.

– Один-два зашли через крышу, и народ сам на улицу выскочил. А остальные ждали тут, – понял Лука.

– Точно.

– Не вижу кострищ, – Лука огляделся. – Удивительно. Как еще отпугивать нечисть по ночам?

– Здесь не держали оборону, – сказал Илья. – Только прятались. Мне так кажется. Днем высовывались, наверное, а ночью все набивались на двор и сидели, дрожали.

– Почему?

– Страшно было, вот почему.

– Расспросить бы тех баб, что добежали до Карачева.

– Мы уже довольно знаем, – отрезал Илья. – Ну, полезли внутрь.

Внутри все было поломано и перевернуто вверх дном. Не уцелело на первый взгляд ни единой лавки. Открытая дверь и дыра в крыше давали достаточно света, чтобы понять, насколько заляпаны кровью стены и пол. Кое-где валялись обрывки одежды. Прямо над дверью торчал из бревна глубоко вбитый широкий лесорубный топор.

– Промазал смерд… – сказал Василий. – Жаль.

Он попробовал вырвать топор. Не получилось.

– Отойди от двери, свет застишь, – буркнул Лука, щуря глаза. – Тела где? Ни огрызка не видать.

– Утащили к лесу, сожрали там. – Илья ушел в глубь двора и сразу потонул в сумраке. – Посмотрю-ка кладовую. Не ходите за мной, вам темно будет, угостите еще по затылку сослепу…

– Не очень-то и хотелось, – сообщил Лука.

– В кладовую или по затылку? – съехидничал Василий, лениво дергая топор.

– Надо было огня взять, – сказал Лука. Подошел к брату, отодвинул его от двери, взялся за рукоятку топора и легко выдернул его из бревна.

– Силен, – оценил Василий.

Тихонько свистнул Илья. Братья поспешили к нему.

Невысокая кладовая, пристроенная ко двору вдоль стены, оказалась наполовину забита сеном. Под застрехой виднелись узкие щели, через которые скупо пробивались солнечные лучи. На полу валялись ломаные полки, битые горшки, обрывки берестяных туесков, какая-то ветхая драная мешковина, части конской упряжи.

– Осмотритесь, – сказал Илья. – Ночью здесь будете. В сено зароетесь, хорошо переночуете. Только спите по очереди, я проверю. И следите за этими щелями под крышей.

– Ты главный, – отозвался Лука.

– О вас же забочусь. Пошли отсюда, избушки смотреть. Василий, ступай к реке, помаши нашим, чтобы подтягивались. Только не кричи. Да, голову эту оторванную спрячь куда-нибудь.

Жилища местного люда, убогие полуземлянки, оказались в разной степени разорены, но как-то вяло, не по драке. Судя по всему, сначала избушки были поспешно брошены, а потом в них возился некто большой и неповоротливый.

– Ты прав, – сказал Лука. – Все прятались на постоялом дворе. А куда им было деваться… Но ведь это случилось не в один день. И не в одну ночь. Их тут неделю ели, если не больше…

Он стоял на улице, глядя в сторону девяти дубов священной рощи. Рядом встал Илья, уперев руки в бока. Лука Петрович сразу показался высоким, но очень тонким, каким вовсе не был.

– Почему местные не бежали все сразу? Кто-то ведь попытался… – думал вслух Лука. – Не догадались, что будет? Или так держались за свою волю? Не хотели звать дружину на помощь, боялись попасть в вотчинники? А? Не понимаю.

– Они были сильно напуганы, – сказал Илья.

– Я, знаешь, тоже иногда пугаюсь, – сообщил Лука доверительно. – Но не дурею от страха, а выход ищу.

– Вот поэтому ты храбр, а они… Просто люди.

Лука горделиво надулся и выпятил бороду.

На берегу фыркали кони и вполголоса переругивалась челядь.

– Займись кострами, – попросил Илья. – Дырку в крыше надо заделать по-быстрому. Так… По-моему, все. И проследи, чтобы сильно не шумели.

– Ты пробовал развалить дом без шума? Хотя бы такой маленький?

Илья почесал в затылке.

– Вот пускай твои и попробуют, – сказал он после некоторого раздумья. – А ты проследи.

– Ну-ну… Костры как часто класть?

– Как можно чаще. На две дюжины шагов, не дальше. И нужен запас дров на вторую ночь.

– Мы так все село раскатаем, – заметил Лука неодобрительно. – Один двор с кладовой останется.

– И хорошо. Меньше места оборонять проще.

– Жалко… – протянул Лука.

– Твое село, что ли?

Лука рассмеялся.

– Ну ты даешь, Урманин. Как сказанешь – и возразить нечего. Поддел меня, поддел…

– А кто говорил, что я глупый? – Илья хитро прищурил один глаз.

– Я не говорил!

– Ты говорил, – сказал Илья. – Но это было давно.

* * *

Булава у Ильи была в руку длиной, не его руку, конечно, а простую человеческую. Навершием служил железный куб с тупыми шипами на четырех сторонах. Надежное оружие, совсем простое, и не скажешь, что знаменитого храбра. Давным-давно по молодой глупости Илья заказал себе булаву много длиннее и тяжелее обычного, которую выкинул после первого же серьезного боя. Эта дура могла размазать врага в кровавую юшку с одного попадания, от нее не было спасу ни щитом, ни броней. Но, увы, булава-великанша таскала Илью за собой, закручивала, вынуждала приноравливаться к своему весу, рассчитывать все движения на несколько ходов вперед. А Илья привык быть самым быстрым, действовать по наитию, бить в слабое место, едва оно откроется, уходить из-под удара, когда противник уже уверен, что тебе конец. Да, Урманин представлял собой очень большую цель. И в пешем бою его ноги перемещали огромное тело не так споро, как хотелось бы. Зато Илья почти не чувствовал веса оружия и брони. В двух кольчугах, шлеме, с топором и булавой, он мог вертеться на месте ловчее всех. И даже иногда невысоко подпрыгивать. Еще очень помогала длина рук. И, наконец, Илье было достаточно ударить человека один раз. Ударить чем угодно. Недаром Лука Петрович сказал брату: «А он дерево сломает и тебя по репе треснет…» Лука однажды это видел.

Сейчас пальцы Урманина стиснули рукоятку булавы так, будто хотели сломать ее.

Илья стоял посреди священной рощи, уставившись пустыми глазами на Перуна. Это был совсем новенький идол, наспех вытесанный, неглубоко вкопанный, измазанный кровью.

Здесь вообще кровью было измазано все. И повсюду валялись начисто обглоданные кости. Илья догадывался, почему на девяти дубах не висят кишки, – их подъели.

В лес уходили следы, множество следов. От ног и от волочащихся тел. Прямо рядом с сапогом Урманина в окровавленном снегу отпечаталась ступня, похожая на человечью. Почти вдвое больше, чем безразмерная нога Ильи.

Перун скалился Илье в глаза. Перуна вырубили топором и быстро дорезали ножом. У Перуна были клыки волота, остроконечные уши волота, круглые маленькие глаза волота, растопыренные ноздри волота. Пока его не окропили кровью, свежеобтесанное бревно было светлым, почти золотистым.

Перун был Соловым.

…При свете дня, когда нажравшаяся человечины нечисть отсыпалась в чаще, сюда пришли люди. Выдолбили в мерзлой земле яму. Воткнули идола. Спели ему, сплясали перед ним, вознесли к нему мольбу. А потом? Перерезали горло ребенку? Бросили к ногам Перуна шкуру и на ней быстро по очереди вошли в дрожащую от холода девку, после чего срубили ей, уже бесчувственной, голову – может, тем самым топором? Или в таких случаях положено отдавать девку Перуну непорченой? Значит, сразу топором по шее? Все это не могло помочь никак. Могло только подарить людям надежду. И они надеялись. До следующей ночи…

Илья медленно обошел священную рощу. Слишком много следов, все затоптано. Такое же месиво на пути от рощи к селу – не поймешь, кто куда и когда бежал. Но, похоже, в самый разгар кровавого жертвоприношения из леса выскочила нечисть, вся до последней мелкой тварюки, и напала на молящихся. И разметала в кровавые ошметки. И съела. Илья подумал: это было справедливо.

Они могли биться и умереть достойно. Могли после первых же смертей бежать, не по опасной узкой дороге в Карачев, а за реку, к далекому Киеву. Боялись, волоты настигнут их? Наверное. Но они могли сделать хоть что-то! Не сдаваться.

А они взяли и пали на колени перед божеством.

И божество покарало их за слабость.

Илья вернулся к Перуну. Еще раз посмотрел на него пристально.

– Нет, ты не Бог, – сказал он идолу.

Повесил булаву на пояс. Развязал пару ремешков, стягивающих куртку у шеи. Сунул руку под рубаху, нащупал там крест, а рядом с ним кожаный мешочек. Достал что-то из мешочка и показал Перуну.

– Гляди.

На ладони Урманина лежал маленький кусочек железа в виде буквы Т.

– Увидел?

Илья спрятал железку обратно на шею, застегнул куртку и снова взял оружие в руки. Мгновение он стоял перед идолом, словно раздумывая, не врезать ли ему булавой по оскаленной морде.

– Теперь ты знаешь, что будет, – сказал Илья.

Круто повернулся и ушел к селу.

Из Девятидубья донесся сдержанный грохот. Там пытались без лишнего шума раскатать избу.

* * *

Малая дружина не добилась в Девятидубье ничего, кроме позора, но дала уяснить важное. Нечисть не хотела идти за Смородинку. Только пара молодых рыже-бурых тварей выскочила на лед, преследуя отступающее воинство, но сразу встала. Обычно волоты не боялись рек, наоборот, они любили воду, хорошо плавали и ныряли, а зеленые лешаки так вообще жили на болотах, в самой топи, питаясь лягушками и змеями. Отогнать от реки берегиню надо было постараться. Да никто, пожалуй, и не пробовал, если оставить братьев Петровичей, которые непонятно чего с берегиней учудили – по пьяни небось.

Раз отпрыски Солового встали на реке, а потом еще пошвыряли на лед объедки коней, обозначив так границу, значит глава рода не считал землю за Смородинкой своими охотничьими угодьями. Видимо, он с самого начала двигался на восход, туда, где леса гуще, дичи больше, селений меньше. Не застрянь он у Девятидубья да не оголодай вконец, никто бы его и не заметил.

По большому счету все эти «если бы да кабы» Илью не заботили. Ему надо было уберечь то, что он пренебрежительно называл «обоз»: сани, коней, челядь Петровичей, Миколу. Дабы строптивый парубок не дергался, его назначили над челядью временно главным. А то прискачет, неровен час, на подмогу, тут и конец ему.

Миколе приказали до захода солнца убраться с обозом на пару верст за реку, встать по возможности в открытом месте, обложиться кострами и сидеть тихо до особого распоряжения.

– А если тут у вас что? – неуверенно спросил Микола.

Он нашел в снегу у реки оброненный кем-то из дружинников меч и с тех пор очень волновался. Когда дружина, пусть даже не младшая киевская, а вовсе малая, с бору по сосенке, удирает, теряя оружие, тут заволнуешься.

– А если что, я тебе свистну, – пообещал Илья.

Как и предсказывал Лука Петрович, от Девятидубья мало чего осталось, когда его раскатали на требуемое количество дров. Только баньки у реки не тронули, да кузницу Лука не позволил ломать, маленькую, тоже над самой рекой, наверняка переделанную из бани.

– Железо из кузни грузите в сани, – распорядился он. – Пригодится в хозяйстве.

Подгоняемая страхом челядь разметывала избушки и кладовки с невероятной скоростью.

– Истинно говорят: ломать не строить! – только и сказал Василий.

– Вот вы, значит, как можете трудиться на самом деле, – добавил Лука. – Вернемся домой, высеку всех скопом и каждого по отдельности. Лентяи!

Постоялый двор обнесли кольцом высоких, в рост человека костров, готовых к немедленной растопке. От костра к костру бродил Лука и вздыхал. Стало ясно, что хоть Петровичу и отказали, а в мечтах он все равно видел Девятидубье своей вотчиной.

Пока обоз собирался, витязи сели подкрепиться. На ночь и утро Микола сделал каждому по два куска жареного мяса, завернутого в толстые лепешки. Для питья отыскал пару уцелевших кадушек и наполнил их водой из проруби.

– Хозяйственный какой, – оценил Василий. – Болтает только много. Микола, а Микола! Бросай своего дядю, иди ко мне. Не пожалеешь. Делать ничего не надо, мне и так четверо штаны подают. Когда осмотришься, ключником тебя поставлю.

– Я в холопы не пойду. Да у вас и терем-то не свой, – ляпнул Микола.

Василий залился краской и поднял было кулак, но передумал.

– И правда болтает много, – согласился Илья. – Пороть его некому.

– Ты ему дядя, ты и выпори… – прошипел Василий.

– Домой вернемся если, выпорю, – пообещал Илья.

И незаметно подмигнул Миколе.

Смеркалось. Илья на прощанье огладил Бурку, что-то шепнул ей на ухо, и обоз ушел за реку. Хмурый и сосредоточенный Микола ехал последним. «Потому что я главный, а опасность сзади», – объяснил он.

– И правда добрый парубок, – сказал Лука. – Не бывать ему ключником. В дружинники глядит. Слышь, Урманин! Не отпускай его. А то он так много о себе мнит, что непременно молодым погибнет.

– Не бухти, – попросил Илья. Он стоял у растопочного костра, глядел в сторону леса, склонив голову набок, и даже вроде шевелил ушами.

Петровичи послушно замерли. Освоившись в Девятидубье, они заметно осмелели, но сейчас приближалась ночь.

– Учуяли нас, – сказал Илья. – Днем еще учуяли, но через сон. А теперь просыпаются. Берите головни, братья. Палите, и расходимся по местам.

Костры вспыхнули быстро, постоялый двор опоясался кольцом пламени. Стало очень светло внутри кольца, и непроглядная темень застила мир за его пределами. Илья обошел всю огненную стену, придирчиво ее разглядывая, и остался доволен.

– До утра ни одна тварь не сунется.

По задумке Ильи, твари должны были всю ночь шастать вокруг двора и к утру сдуреть от злости. Кто-то наверняка уйдет в лес дрыхнуть на голодное брюхо. А те, что останутся, будут в самый раз для битья – усталые, отупевшие, рвущиеся к добыче любой ценой.

– А утром мы их поодиночке…

И тут из-за костров свистнули.

Лука и Василий выронили головни, присели и зажали уши.

– Привыкайте, братья, – посоветовал Илья, болезненно морща лоб. – Это еще легонько. Вот сейчас…

Новый посвист был похож скорее на хлопок, словно кто-то, ростом до неба, звонко ударил в ладоши. Василий со стоном упал на одно колено. Лука мотал головой. Даже Илья чуть пригнулся.

Ударило по ушам вновь так, что загудело в голове.

– В дом! – крикнул Илья.

Следующий удар они перенесли легче, его ослабили бревна.

– Убью! – прохрипел Василий. – Убью тварь, зажарю и съем!!!

– Молодец! – Илья шлепнул было Василия по плечу, но тот вовремя отшатнулся.

– И так всю ночь?! – простонал Лука.

– Нет. Устанет. Соловый хоть и нечисть, а тоже живой.

Жжжжах! Свист стал выше, теперь он не бил, он резал.

Илья присел на лавку. Здесь успели навести порядок, хоть и наспех, соорудили даже подобие стола на козлах. Тлели лучины, как раз пора было их переменить.

– Стрельнуть, что ли? – буркнул Василий, потирая ладонями уши. – На звук. Я умею. Понять бы, откуда он… Будто отовсюду.

Посвист стал еще резче, потом рассыпался, окружая постоялый двор.

– Будто отовсюду… – повторил Василий.

Илья взял пригоршню свежей лучины со стола, поворошил в пальцах, отложил.

– Лезьте в кладовую, – сказал он. – Возьмите сена или тряпок каких, в жгуты скрутите, заткните уши. И ждите утра. Скоро нечисть утомится, будет ходить кругом молча. Когда прогорят костры, полезет сюда. Ко мне через дверь, к вам через щели под застрехой.

– А вдруг опять крышу проломят?

– Нет. Если дырка есть, нечисть всегда идет в дырку. Тут-то мы ее и встретим. Полдела сделано, братья. Нам теперь не уйти отсюда. Им – тоже.

Илья усмехнулся и положил на стол булаву.

* * *

Нечисть всю ночь бродила вокруг двора, не решаясь пересечь огненное кольцо. Волоты свистели и улюлюкали, рычали, визжали на разные голоса. Потом начали уставать и злиться. На это Илья и рассчитывал. В самое свое время – темное – нечисть оказалась от добычи отрезана. Ближе к утру волоты озверели настолько, что подрались между собой. Потом самые крупные убрались в лес несолоно хлебавши. А молодь затаилась неподалеку, лишь иногда выдавая себя гулкими вздохами и лопотанием.

Илья ночью не присел ни на миг. В углу лежал меховой плащ, можно было прикорнуть вполглаза без боязни замерзнуть. Но храбр не стал разводить огонь в каменке и лучинам дал погаснуть. Бродил по темному двору из угла в угол – опасался, что матерая тварь, может, сам Соловый, наберется духу пробежать между кострами. А еще слушал, очень внимательно слушал. И принюхивался.

На слух выходило, что волотов действительно пятеро. Двое старых, двое средних, один мелкий. Как эта ватага учинила такой страшный разбой и обратила в бегство дружину, удивляться не приходилось: даже Петровичи, тугоухие и начисто лишенные воображения, терпели посвист Солового с трудом. И то их воодушевляло присутствие Ильи. Без него отважные храбры мигом намазали бы салом пятки. Выдержать сатанинское пенье волотьего хора было выше человеческих сил.

И в драке один на один даже самая мелкая тварь легко убила бы безоружного человека. Еще проще ей погубить коня – прыг на шею, да за горло зубами. Илья невольно поежился, вспомнив о любимой Бурке, вечно сонной на вид. Кобыла была уже в годах, скоро надо искать ей замену, а где еще такую громилу взять, они не часто родятся… Бурка с хорошего разгона затоптала бы в кровавый блин даже старого волота, но прыжок на шею был для нее верной смертью. И хотя к своему разбойничьему свисту Илья кобылу приучил, кто знает, как бы она себя повела, рыкни на нее Соловый.

Нет, ни простой дружинник, ни самый хорошо обученный боевой конь не годились против волотов. Добрыня знал, кого сюда посылать. И недаром князь с ним согласился.

Начало светать. Костры почти догорели. Илья встал в угол и весь обратился в слух. Вот потрескивают угли. Вот дышит во сне один из Петровичей, второй не спит, хорошо. А нечисть? Неужто вся ушла?

Шорох. Еле слышный шорох за стеной кладовой. Нет, не за стеной – по стене.

Бац!!! И в ответ звериный визг.

Илья схватил лук, одним движением надел тетиву и выскочил со двора, по ходу накладывая стрелу. За Петровичей он не волновался. Если Лука приложил кого кистенем в лоб, там беспокоиться не о чем.

Костры едва тлели. Вблизи чужаков не было кроме того, что влез на конюшню. Илья отбежал шагов десять, развернулся и встал к лесу грудью, высматривая, вынюхивая, выслушивая нечисть.

Из кладовой доносились глухие тяжелые удары. Каждый удар сопровождался тонким бабьим взвизгиванием.

Илья опустил лук. Похоже, остальная нечисть убралась глубоко в лес – спать. Ну один волот – уже добыча. Дюжина гривен Петровичам, да и себе какая-никакая радость от выполненного дела.

Бить в кладовой перестали, теперь оттуда слышалась какая-то странная возня. Потом раздалось негромкое утробное подвывание. Будто бы женское. Илья недоуменно поднял брови. Снял тетиву, убрал в кошель на поясе. И поспешил к Петровичам.

– Вы… Вы чего?! – только и вымолвил он, пробравшись в кладовую и увидев, что там творится.

Наружную стену кладовой поддерживали нетолстые столбы. Теперь на этих столбах было распято кожаными ремнями тело – с виду человечье, только заросшее пегой шерстью. И Василий Петрович пристроился к нему промеж широко раздернутых ног.

– Девку поймали! – радостно сообщил Лука.

Илья молча взял Василия за шиворот и отодвинул в сторону.

Это была совсем молодая самка. Длинные, ниже плеч волосы на голове, прямая челка над бровями, мягкая шерстка на едва различимой груди. Ростом мохнатая «девка» была со взрослого мужчину.

– На разведку пришла, – объяснил Лука. – Залезла тихонько, огляделась, тут я ее и угостил гирькой промежду глаз… Хорошо, здесь кто-то упряжь забыл. Пригодилось вязать.

«Девка» была ни дать ни взять именно девка, только руки-ноги очень длинные, да еще нечеловечье лицо. Заостренные уши, низкий лоб, вывернутые ноздри, скошенный подбородок, огромная пасть, усеянная крепкими зубками, – предусмотрительные братья пропустили между зубов вожжу, и сейчас «девка» грызла ее, тихонько всхлипывая. Глаза были закрыты, выше переносицы под шерстью вздувался громадный желвак: сюда Лука угодил гирькой. Человека такой удар не прибил бы, так оглушил. А эта жила и даже сопротивлялась.

– И чего вы с ней?.. – хмуро спросил Илья.

– Девка же, – просто сказал Василий, придерживая обеими руками спадающие штаны.

– Нельзя! – не думая выпалил Илья. Очень резко, неожиданно даже для себя.

– Ты чего? – удивился Василий, боком тесня Илью.

– Да как же можно…

– Мало они наших баб воруют?! – рявкнул Василий. – Сколько угодно! Вот мы сейчас им за это… Отомстим!

Илья угрожающе рыкнул. В ответ еле слышно – мешала вожжа в зубах – залопотала «девка». Василий перестал толкаться, перевел удивленный взгляд с «девки» на Илью и обратно.

– Одумайтесь, братья! – потребовал Илья. – Это же… Это же…

– Девка, – напомнил Лука. – Ну страшная, а чего? И не таких случалось. Дай повеселиться храбрам. Разве жалко?

Илья ссутулился больше обычного, чувствуя себя непривычно беспомощным. Это была добыча Петровичей, и они могли делать с ней что хотели. За Ильей оставалось, конечно, право главного, вплоть до присвоения добычи, но в старшей дружине вопросы так не решались никогда. Одно дело руководство в сече, тут попробуй Илью ослушайся, сразу пошел из дружины вон. А вот дележ чего поймали – совсем другой разговор.

Сейчас Илья дорого дал бы, окажись с ним вместо Петровичей пара младших дружинников. Однако тех «девка» помяла бы едва не до смерти, а опытные и крепкие Петровичи ее скрутили вмиг. От них еще будет толк в драке с волотами. Но нельзя же так!..

– Нельзя же так… – буркнул Илья. Они с Василием осторожно толкались, легонько, чтоб не до драки. Василий лез к «девке», а Илья ему мешал.

Лука мягко положил руку Илье на плечо.

– Слышь, друг хороший, – сказал он. – Ты не понял. Это же приманка для остальных! Мы ее слегка того-сего, она помычит, попищит, родичи ейные в лесу услышат и опять сюда прибегут.

Илья дернул плечом, сбрасывая руку. Обернулся к Луке.

– Плохо так. Нехорошо.

– Она ведь не человек, – заметил Лука, вкрадчиво заглядывая Илье в глаза. – Она вообще не разбери-поймешь.

– Тем более!

– Неделю без бабы, – пожаловался Василий у Ильи за спиной. – Тут и козу огуляешь.

– Лучше уж козу… А порчи не опасаетесь? – вспомнил Илья. Его медленно выпирали из кладовой, и он понятия не имел, что делать. Не бить же этих чудаков.

– Не-а, – сказал Лука. – Я еще ночью догадался, когда слушал их вопли. Ты прав, нету от них порчи. Только пугать умеют. А теперь, как мы насовали этой в рыло, так я вообще их не боюсь.

– Раз не боишься, значит можно еть? – Илья презрительно фыркнул.

– Надо еть, Илюша. Надо. И чтобы за наших баб отомстить, и чтобы совсем не бояться.

Василий таки отпихнул Илью и опять пристроился к «девке». Та пискнула.

Илья протянул длинную руку и оттащил Василия.

– Да что ж ты непонятный такой! – возмутился тот. – Чего тебе надо?

– Неправильно это, – объяснил Илья. – Нельзя силой. Лучше добейте.

Он бы и сам добил несчастную, да Василий ее заслонял. И уж больно не по делу было ссориться с братьями сейчас.

Внутри у Ильи все клокотало. Он не думал и не хотел думать о том, сколько человек истребила «девка». Сколько поела. Попадись она ему за разбоем, он бы сплющил ей черепушку в один удар. Но сейчас «девка» была для Ильи всего лишь поверженным врагом. Беспомощным существом, жестоко избитым, болтающимся в подвешенном состоянии ногами врозь. Храбр не испытывал к ней ничего, кроме жалости. И то, что Петровичи хотели с «девкой» сделать, Илья воспринимал как надругательство.

Отчасти еще и надругательство самих Петровичей над своим человеческим естеством. Мало ли кого топчут волоты. Это еще не повод «мстить» им таким же образом.

– Ну стойте! – почти взмолился Илья.

– Ты главный. – Лука кивнул. – Мы ждем. Слу-ушай, может, ты свою долю хочешь? Имеешь право. Давай, вставляй. Первому храбру – первое место!

Илья от изумления схватился за голову. Василий, воспользовавшись этим, тут же просочился к добыче.

– Да как можно совокупляться с… ними! Что же вы над собой-то творите, братья?! Нельзя!

«Ибо сказано: два будут одна плоть», – выскочили из глубин памяти слова, подслушанные в церкви. Правда, это относилось к блудницам. И никому не мешало совокупляться. Но ведь с бабами! Да и блудниц на Руси не бывало отродясь, дал бабе денег в благодарность или подарил чего – не блудница же она после этого. Говорили, в Греции блудниц полно. Недаром книга Библия, принесенная на Русь греками, так их ругала.

– Скажешь, мало волоты наших баб потоптали? – спросил Лука. – Слыхал небось, что с такими бабами после делают? Всем селом в одну дырку – и на плаху. Остынь, Илюша.

Василий, недовольно ворча, пристраивался к «девке», раздвигал ей шерсть в паху, то и дело оглядываясь через плечо на Илью – не сцапает ли снова.

– Мы ведь ее сразу прибьем, когда закончим, – сказал Лука. – Так какая разница, кто она и что. Шел бы ты, Илюша. Дай развлечься.

Илья стоял в замешательстве, хлопая глазами.

– Да вы просто звери какие-то! – выпалил он.

Лука недобро прищурился.

– Ты нашего не замай, – с поддельной ласковостью проговорил он. – Я понимаю, тебе неприятно. Ты же сам… Не просто так на свет народился. Верно?

Илья отшатнулся.

А через миг бросился из кладовой вон, так задев плечом Луку Петровича, что тот упал.

Позади сдавленно взвизгнула «девка».

* * *

На постоялом дворе Илья метнулся к кадушке с водой, плеснул в лицо, отпил через край, еще плеснул. Схватил огромный свой меховой плащ на шелковой лазоревой подкладке, ценой как обе шубы Петровичей, укутался им по самые глаза и рухнул в угол.

Ему хотелось стать очень маленьким и незаметным.

В кладовой «девка» стонала и выла так, будто ее не насиловали, а по живому резали. Илья заткнул уши, но не помогло. Он ощущал чужие страдания нутром. Да, «девка» пролезла в кладовую убивать. Но не для удовольствия, ради еды. А Петровичи глумились над ней, просто чтобы потешиться. Какая там месть! Какая приманка для волотов! Петровичам надо было доказать себе, что они сильные и смелые. Они для этого и берегиню толстозадую огуляли когда-то. Заради удали молодецкой.

Неизвестно, как себя чувствовала берегиня, а вот «девку» не тешило сношение с храбрами киевской дружины. «Девка» чуяла, что ее скоро забьют булавой. А еще Илья, к несчастью, дал понять, что у нее тут есть защитник. И звала она на помощь не столько родичей из леса, сколько его, Илью.

С ним она легла бы, кстати. Сама, охотно… Илью от этой мысли аж передернуло.

Привязалась бы накрепко. Стала бы преданной домашней скотиной. Охотилась бы для него, а если надо, и убивала. Расчесывала ему волосы… Страхолюдина и человекоедка.

Илья пару раз стукнулся затылком о стену. Не полегчало. Некстати он вспомнил, как за ним ухаживала иссиня-черная дочка Святогора. А папаша издали любовался и довольно хрюкал.

Вот за это он не смог убить ее, страшную: она его любила.

С виду зверь, а все равно баба.

Волоты, лешаки, одноноги – женская часть всей этой нечисти считалась невероятно похотливой, издревле ходили слухи о том, что русалки волшбой приманивали к себе парней и залюбливали до смерти.

Все сказания и байки предостерегали мужчин от связей с нечистью. Во-первых, разыгравшаяся берегиня легко могла свернуть шею незадачливому любовнику. Во-вторых, подумать боязно, кого она потом родит.

Боязно подумать.

Илья заскрипел зубами.

Его родила мама.

Он с раннего детства знал, что не такой, как все. Иногда ему кричали в спину: эй, отродье однонога! Тогда Ульф догонял и бил. Легонько, чтоб не насмерть. Это научил отец. Сказал, обязательно бей любого, кто возвысит на тебя голос или поднимет руку. Но только вполсилы. Ибо пока ты мал, за совершенное тобой смертоубийство отвечать будут родители. Понял, Ульфи-Вульфи? Скажи им, что ты оборотень, что можешь перекинуться в волка. Пусть боятся.

Дети не верили, что Ульф оборотень. Сколько ни рычал по-звериному – дети пугались, но потом снова задирали его. Чтобы побороться. С ним любили бороться, хотя он всегда побеждал. К нему вообще тянулась всякая живая тварь. Тянулась с опаской, иногда преодолевая злобу, но все равно лезла, не понимая, то ли загрызть, то ли облизать с ног до головы. Ульф был странен и этим притягивал. Его ненавидели собаки – он научился так смотреть на них, что сами ползли на брюхе целоваться. Шарахались кони – он стал говорить с ними, и к Ульфу взревновали все окрестные жеребцы.

Отродье однонога. Ульф спросил отца, что это значит. «Значит, ты могуч, как йотун, – сказал отец, – и хватит об этом».

«Ульфи-Вульфи, звереныш мой», – говорила мама, и мальчик чувствовал: ей отчего-то больно.

Когда Ульф вырос и стал воином, то догадался, почему было так больно маме. Но он спрятал эту догадку в самый дальний уголок памяти. Иначе, стоило только вспомнить, его скручивало в дугу от жалости к маме, отцу, себе, и слезы хлестали из глаз. А жалость быстро переходила в ненависть – к маме, отцу, себе… Нет, это было совсем не нужно. Ульф Урманин и так оказался слишком одинок и неприкаян на этом свете, чтобы жить во злобе.

А к йотунам он был равнодушен. Волки да медведи тоже жить мешают. Подумаешь, йотуны.

Но как же он их ненавидел!..

Илья вскочил, сбросив плащ на пол, снова отпил ледяной воды. Глупцы Петровичи разбередили ему душу. Голова раскалывалась от бешенства. На постоялом дворе вдруг стало тесно и нечем дышать. Илья сжал ладонями виски и, пошатываясь, шагнул через порог.

Он брел куда-то, ничего не видя и не слыша вокруг, закрывшись от всего мира, чтобы в своей безумной ненависти не перевернуть его.

Да идите вы все со своими Петровичами, князьями, вольными селами, йотунами, киевским столом, греческими священниками, варяжскими гостями, торговыми обозами… Как вы живете?! На что вы похожи?! Чего вы хотите?! И за что вы так мучаете меня?!!

Илья остановился, только когда почуял впереди опасность. Протер слезящиеся глаза. И обрадовался.

Он пересек линию костров и подошел вплотную к священной роще.

Из рощи на него наступала, рыча и скаля зубы, огромная волосатая тварь.

Бабища с ужасной звериной мордой. Выше Ильи почти на голову, в плечах как он, а ниже спины – как полтора Ильи. Пегая с проседью. Мамаша.

У супруги Солового были необъятные бедра, огромные груди свисали до пупа, тяжело мотаясь при каждом шаге. Маленькие красноватые глазки, казалось, полыхали огнем. На ходу мамаша переваливалась как гусыня, но приближалась очень быстро. Еще немного и сгребла бы Илью длиннющими лапами.

Илья чуть присел и рыкнул, вызывая на бой.

Мамаша прижала уши, разинула пасть и завизжала.

Илья временно оглох. Успел подумать, что разозленная медведица не такая страшила, пожалуй.

А старая самка прыгнула на него.

Илья бежал со двора так поспешно, что оставил там булаву. Из оружия с ним были только непременный засапожный нож да любимая плетка-семихвостка за поясом, давний подарок Добрыни.

И вот этой плетью Илья хлестнул, рубанул мамашу с разворота поперек ее болтающихся грудей. Семь ремней с узелками, в каждый из которых был зашит кусок свинца, глубоко вспахали живую плоть и улетели дальше, потянув за собой алые струи, ярко-алые в свете колючего зимнего солнца.

Самка вскрикнула так, что Илья расслышал этот вопль даже сквозь набившуюся в уши глухую тишину. Телом расслышал. Он уже завершил свой отскок-разворот и прочно встал на обе ноги рядом с тропинкой, а самка бежала сквозь то место, где Илья только что был. Руками она обхватила себя, пытаясь зажать раны. И, кажется, сильно клонилась вперед. Вот-вот упала бы.

Короткая, чуть шире ладони Ильи, рукоять семихвостки была вита из тех же сыромятных ремней, но внутри прятался железный стержень. Наружу выглядывал полукруглый, как шляпка гриба, ударный наконечник. Илья шагнул мамаше за спину, изо всех сил подпрыгнул и с размаху врезал железкой под острый затылок, туда, где едва угадывалась шея.

В руку отдалось хрустом. Огромная баба медленно повалилась мордой вниз, безвольно уронив руки вдоль туловища. Снег под тушей сразу набух кровью.

Илья осмотрелся. Потряс головой. Он по-прежнему не слышал почти ничего. Но остро чувствовал неприятный буравящий взгляд из леса. За Ильей наблюдали – опасливо, нерешительно. Кажется, его начали бояться. Он слишком легко одержал победу.

От села шли на подмогу Петровичи, опять со своими луками, мелкими шажками, испуганно полуприсев, нелепо тыча стрелами во все стороны. Илья высоко поднял руку, давая знак: стой. Дождался, пока его увидят, и показал – назад. Петровичи тут же убрались, как ему почудилось, с радостью. У них наверняка заложило уши и тряслись поджилки.

Вдогон Петровичам из глубины леса понесся свист-скрежет. Все такой же противный, но уже не очень страшный.

Мертвая баба на тропинке сучила ногами. От нее одуряюще несло зверем. Молодая так не пахла.

Илья взмахнул плеткой, стряхивая кровь. Глядел в сторону леса и ждал, когда пройдет звон в ушах, сменивший глухую пустоту. Звенело аж до боли. Что-то будет, когда он сойдется вплотную с Соловым. Не стать бы до скончания веку тугоухим. С другой стороны, вылез бы Соловый прямо сейчас. И пускай старый волот гораздо быстрей да ловчей своей бабы, умнее ее, наконец. Зато он тоже чувствует боль. Пару раз попасть семихвосткой… Хорошо бы по морде, чтобы прикрыл ее лапами и стал вовсе беззащитен хоть на миг. Соловый всего лишь несчастная тварь, он не виноват, что такой. Убить его быстро. Прикончить. И домой.

Илья свистнул. Потом зарычал.

Лес не отозвался. Только ел храбра злыми глазами. Илья повернулся к лесу спиной, уставился на бабу. Та уже не сучила ногами. Под ней разливались пятна, большое красное и небольшое желтое.

Илья сплюнул и медленно пошел к селу.

Никто не выскочил из леса ему вслед. Это было плохо. Значит, твари вправду напуганы. Но к ночи осмелеют. Явятся, уткнутся в стену огня – а дальше? Поди догадайся, что им придет на ум. Возьмут, да просто ломанутся вперед с голодухи все сразу. Кого в дверях пришибешь, а кто и в дом пролезет. Как Илья ни хорохорился, а сражаться с матерым волотом на тесном постоялом дворе ему не улыбалось. В драке нос к носу любой неверный шаг может стать последним. Судя по размерам мамаши, Соловый вовсе чудовище. Если ему удастся облапить храбра, прижать к груди, Илья хрустнет и треснет. И Петровичи не спасут, втроем они только помешают друг другу, биться надо один на один.

Нет, Илья не боялся всего этого, он знал, что так или иначе справится. Но после встречи с «девкой» и ее мамашей пропал былой охотничий задор. Храбр за последние годы подзабыл, какие они – волоты, сколь причудливо в них перемешаны человечье и звериное начало. И как странно в нем самом, Илье Урманине, уживаются глубокая жалость и лютая ненависть к ним.

Теперь вспомнил. И сразу захотелось кончить дело скорее – холодно, расчетливо. Нынче же.

Всех убить и все забыть.

Как вытащить тварей из леса засветло?..

Братья стояли бок о бок, поджидая Илью. Рожи у Петровичей оказались виноватые и пристыженные.

– Ну, Илюша… – сказал Лука.

– Чего? – Илья потряс головой, будто ему в ухо попала вода.

– Ну… И ну.

Илья оглянулся. Дохлую бабу на тропинке отсюда было видно.

– Значит, ты! – он ткнул плеткой в Луку, тот заметно подался назад. – Давай руби бабе голову, отрабатывай свою дюжину гривен. Василий!

– Я! Не кричи так.

– Сам кричишь. Это мы оглохли малость, ничего, пройдет. Становись с луком вон туда, следи за лесом, если кто высунется, стреляй.

– Да!

Илья поковырял в ухе пальцем.

– Девку прибили? – вспомнил он.

– Да!

– Врете… – Илья вздохнул. – Ну зачем? Думали бы, кому врать. Ладно, делайте что сказано.

Он зашел на двор, жадно напился. Покопался в дорожной сумке, достал грязноватую тряпицу и принялся оттирать семихвостку от крови.

Издалека донесся стук топора. Илья удовлетворенно кивнул. Привычный острый слух возвращался к нему. Это было хорошо.

* * *

«Девка» так и висела на стене, распятая, уже молча. Когда Илья приблизился, открыла глаза и уставилась тупым звериным взглядом.

– Сейчас все кончится, – сказал Илья.

И сунул ей нож под левую грудь.

«Девка» всхлипнула, дернулась и умерла.

– Что ж вы такое, а? – пробормотал Илья, вытирая лезвие ножа о мягкую пегую шерсть. – И похожи на нас вроде, и другие совсем…

Даже сейчас, когда конечности «девки» безвольно повисли, было видно, как сильно оттопырены большие пальцы на ее ногах, а на руках, наоборот, плотно прижаты. Волоты не могли складывать кисть в кулак, палки и камни брали только всей пятерней внахлест. Правда, это не делало их менее ловкими и смертоносными.

– И чего вы лезете к нам? – спросил Илья. – Поубиваем ведь. Жили бы себе и жили… Эх.

Появился Лука, слегка забрызганный красным. Под мышкой у него была корзина с отрубленной головой «мамаши», в руке тот самый лесорубный топор.

– Тяжело рубить, шеи почти не видно, – пожаловался он. – Кровищей изгваздался весь. Сказать Василию, чтобы звал наших костры выкладывать?

– Нет.

– …И перекусить не мешало бы.

– Нет, – повторил Илья. – Мы закончим все сегодня. Прямо сейчас. Давай отвязывай эту.

– Сегодня закончить хорошо бы. А как? Напугал ты их, Илюша, сильно напугал.

– Жрать им от этого меньше не хочется, – сказал Илья и вышел.

Повесил на плечо тулу со стрелами, достал из поясного кошеля тетиву, придирчиво осмотрел – по зиме за ней требовался глаз да глаз. Взял лук. В отличие от длинных луков Петровичей, этот был короткий, удобный для стрельбы из седла. Тяжелый, мощный, сработанный из турьих рогов, с очень толстой рукоятью – под могучую лапищу Урманина. Конечно, Илья тратил меньше сил на выстрел, чем простой человек, и ему легче было выцеливать, но какой-то особенной меткостью он не отличался. Зато бил дальше всех и крепче – уж если попадал, только брызги летели.

Илья шагнул было со двора, но в дверях остановился. Сдвинул шапку на лоб, поскреб в затылке. Тяжело вздохнул. Он кое-что запамятовал.

– Лука!

– Ась?

– Девку отвязываешь? Ремни порезать успел?

– Пока один только… Нельзя было? – Голос у Петровича оказался заранее виноватый, прямо холопский голос. Сильно на Луку повлияло то, как Урманин в два удара разделался с «мамашей».

– Остальные не режь. Сверни их и вожжи заодно, кинь тут на стол. Пригодятся.

– Как скажешь, Илюша. Задумал чего?

– Да так… Обещал Добрыне и едва не забыл.

– М-да… Сомневаюсь я, что воеводе нужна старая драная упряжь, – буркнул Лука.

Илья в ответ только усмехнулся.

– Обезглавишь девку – тащи ее сюда, – бросил он через плечо и вышел со двора.

Василий Петрович стоял у линии костров, глядя в сторону рощи, где валялась дохлая баба. Илья подкрался сзади бесшумно и кашлянул. Василий на миг слегка присел, но сразу выпрямился и, сохраняя достоинство, сказал, не оглядываясь:

– Близко лежит баба. Пока светло, не выйдут они к ней.

– Сам знаю.

Илья достал из тулы стрелу, поглядел на черешок наконечника, оклеенный поверх обмотки тонкой берестой, оценил взглядом оперение. Сунул обратно в тулу, так, чтобы ловчее было достать именно эту. Несколько раз натянул и плавно отпустил тетиву, разогревая лук.

– Пора звать людишек, – напомнил Василий. – Не успеют костры выложить.

– Забудь, – теперь Илья разглядывал Василия, так же, как только что стрелу. Как оружие. Нашел, что кольчуга и шлем сидят на витязе ловко, а темляк булавы легко снимется с ремня, но сам не соскочит. Василий надел еще и меч, ну ему виднее, он умелый мечник.

– Жрать охота, – сказал Василий и протяжно зевнул.

В кладовой Лука стучал топором. Вскоре появился, волоча за ногу мохнатое тело.

– И у этой шеи нет почти! – сообщил он зло.

– Пойдем, – сказал Илья просто и двинулся вперед.

Храбры подошли к священной роще и остановились на краю огромной красной лужи, натекшей из обезглавленной «мамаши».

– Ух ты! – негромко воскликнул Василий. Он еще не видел Перуна.

– Ага, – сказал Лука. – Так-то.

Братья дружно сплюнули в сторону идола и перекрестились.

– Нечего креститься, – буркнул Илья. – Это не Бог. Так, деревяшка.

– Вижу, что идол, – сказал Лука. И тут же спросил: – А кто это, если не прежний бог?

– Мне кажется… Нет, не знаю. Но по морде он у меня еще получит.

– …И за дело получит, – добавил Василий, оглядывая поляну. – Слушай, ну и кровавое месиво тут было! Волоты их прямо здесь били, когда те приносили жертву, так? Глупцы. На что они надеялись?

– На свою глупость, – ответил Илья. – Они ничего не соображали от страха. Человечки глупеют со страху, тебе ли не знать, храбр. Мало что ли их гонял?

– Да уж было! – Василий приосанился.

Илья легонько усмехнулся в бороду. Киевские дружинники тщеславны, лучший способ воодушевить их – напомнить, что они не такие, как все. Не глупеют от страха, а звереют. На Руси, где совсем недавно каждый мужчина был воин, да и сейчас не всякого смерда запросто уделаешь, заслужить славу храбра особенно почетно.

– Ну тогда убирай лук, хватай бабу! – сказал Илья.

Баба успела слегка примерзнуть, братьям пришлось сильно дернуть ее за обе ноги, чтобы с хрустом сдвинуть. Они проволокли ее несколько шагов, и Лука вопросительно оглянулся на Илью.

– Только вдвоем, тяжела больно. Это каков же у нее мужик?

– Солов шерстью и здоров человечину жрать. Увидим скоро.

Илья прислушался. В лесу было тихо – вряд ли кто-то сразу выскочит.

Он сунул лук в налучье, ухватил «девку» одной рукой за обе лодыжки сразу и зашагал к лесу. Позади братья волокли бабу, пыхтя и бормоча под нос разные слова.

Проходя мимо Перуна, Илья дал ему крепкого пинка. Идол со стоном покосился.

Петровичи на идола дружно харкнули.

Илья никогда не рушил языческих святынь. Прежняя вера русов не задевала и не оскорбляла его. Она была не так уж проста, кстати. И совсем не глупа. Она смыкалась с другими верованиями теснее, чем могло показаться на первый взгляд. Отец Ульфа чтил бога Тора, чьим славянским отражением был Перун. И христианское имя самого Ильи было в честь громовержца. При желании он мог бы увязать в уме: Тор-Перун-Илия, как все близко! Но вот этому уродскому Перуну-Соловому он с удовольствием врезал и от имени Тора, чей знак носил на шее, и от Илии, чей христианский крест висел там же.

Волоча безголовые тела, они вышли из рощи и встали у кромки леса. Под крайними деревьями слегка намело, в одном из сугробов отпечатался жуткий разлапистый след.

– Вот так ножка… – протянул Василий. – Страшнее медведя.

– Ага. – Лука кивнул. – Не хотел бы я с ее хозяином повстречаться…

И осекся.

– …А придется, – заключил Василий.

– Бросай ношу, затыкай уши! – скомандовал Илья.

И звонко с переливом свистнул.

Они вернулись в рощу. По́ходя Илья еще раз наподдал идолу. Тот снова взвизгнул мерзлой деревяшкой и едва не упал: вкопали его еле-еле.

Илья огляделся. Пожевал бороду и увел братьев дальше, за дубы.

– Так, – сказал он. – В самый раз. Тут будем. Тащите сюда шубы свои, ляжете на них. И сбрую возьми, Лука. И будем ждать.

– А если нечисть не выйдет из леса засветло?

– Выйдет, – пообещал Илья.

Другого ответа у него просто не было – что делать, если волоты не клюнут на приманку, он пока не придумал.

Братья отправились к развалинам села, Илья прошелся от дуба к дубу. Да, он выбрал правильное место. Не близко к приманке и не слишком далеко. Ветра нет, Соловый не найдет засаду верхним чутьем. А царапнуть его стрелой отсюда – милое дело.

Не убить бы ненароком…

Он насторожился. Есть! В лесу что-то происходило. Лес отозвался на призыв храбра. Там ходили осторожно от дерева к дереву, принюхиваясь и прислушиваясь. Илья встал за дубом, потянул из-за спины лук и выругался. Всегда так с этими Петровичами: когда надо, их нет, а когда не надо – вот они, и никакого спасу! Еще сейчас прибегут, тяжело дыша, громко топая и бряцая железом, спугнут добычу.

– Дядя! – позвали от села почти шепотом.

Илья едва удержался, чтобы не взреветь от злобы. Показал рукой Миколе: конец тебе, парень. И Петровичам: идите в засаду как можно тише. Чуть выглянул из-за дуба. Волоты приближались, они могли появиться в любой миг, а Илья еще ничего не успел никому объяснить.

Микола принес ремни и вожжи.

– Зачем ты здесь?! – прошипел Илья.

– Испугался. Ты все не зовешь, не зовешь… Я и прибежал взглянуть, как ты тут. Подумал…

– Думать не твое дело! Ляг за дерево и чтоб не высунулся! У-у, я тебя! Выпорю потом.

– Как скажешь, дядя, – согласился Микола.

Подошли взъерошенные Петровичи. Без шуб.

– Сам не выпорешь наглеца, я его выпорю! – шепнул Василий. – Мало того что старших не слушает, еще и распоряжаться вздумал! Не так идешь, не то берешь… Вот этими самыми вожжами надеру по мягкому, ей-ей!

– Вожжи для волота.

– Чего?..

– Слушайте, братья. Я попробую Солового взять живьем. Ваша забота – малые его. А он мой. Если сам под булаву подставится, не бейте по голове.

– Ну-у, Илюша… – протянул Лука. – Ну и ну.

– Вы малых старайтесь застрелить насмерть, а я Солового подраню слегка, чтобы разозлился и в драку полез. Теперь становитесь за тот дуб. И тихо! Посматривайте на меня, ждите, когда лук подниму, стрелять будем все вдруг. Ну, с Богом!

Братья перекрестились и убрались на место. Им затея Урманина совершенно не нравилась, это было видно.

Только Микола глядел на Илью восхищенными глазами.

Как всегда.

* * *

В молодости Соловый был, наверное, золотистым. С шерстью длинной и мягкой, волнистой, как у козла. Один грек рассказывал Илье, будто много веков назад воины его народа ходили в Колхиду добывать прекрасные золотые шкуры. Удавалось это только самым отважным и сильным.

Еще бы.

Соловый не шагнул из леса, он вытек. Одним длинным мягким движением. Остановился, повел ноздрями, принюхиваясь.

Илья оценил рост волота, размах плеч. И похолодел.

Нет, он не испугался. Но у него просто не было под рукой ничего, чем можно зашибить это… Это.

На всякий случай Урманин перекрестился и мысленно пообещал Господу, что будет хорошо себя вести.

Вслед за Соловым выпрыгнули его сыновья. Бурый и рыжий. Тоже крупные, но не так пугающе. Ну немного побольше Ильи. Ничего страшного. А вот старый волот превосходил храбра на две с лишним головы вверх, да вширь едва не вдвое. Подумать было боязно, насколько он тяжел и силен. Ужас волосатый цвета свежеободранного дерева.

В глаза Илье бросился Перун, и храбр пожалел, что не вломил идолу лишний раз. Вылитый Соловый.

За соседним дубом страдали Петровичи. Их слегка трясло. Илья старался не замечать этого. Его радовало уже то, что не слышно Миколы. Парубок, едва углядев волота, замер, не дыша. Предвкушал зрелище, как это чудо лесное будут бить.

А действительно, как?!

Соловый медленно пошел вперед, к лежащим на снегу телам. Рыжий и бурый обогнали его, забегали вокруг безголовых, раздалось негромкое лопотание. Соловый присел на корточки рядом с «мамашей», потыкал ее пальцем. Взял за руку, поднял, уронил. Он тоже что-то бормотал себе под нос: бур-бур-бур. Потормошил «девку». И вдруг заскулил высоким голосом, будто оплакивал погибших, едва не по-человечьи.

У Ильи невольно сжалось сердце. Опять он увидел перед собой не врага, а просто разнесчастную тварь.

И тут рыжий и бурый, которые до этого мельтешили, замерли. Время!

Илья вскинул лук. Ощутил такое же движение Петровичей и спустил тетиву.

Три стрелы ушли к целям разом.

Рыжему попало в грудину, он даже не пошатнулся, только изумленно уставился на торчащее из себя древко.

Бурому угодило куда-то в бок, и он упал.

Соловый в последний миг то ли услышал засаду, то ли почуял: он дернулся с невероятной для такой туши скоростью и вместо плеча, куда шла стрела, принял ее мордой.

Илье показалось, стрела отлетела от головы Солового кувырком.

Раздался жуткий, невообразимый рев.

А в ответ – не менее дикий боевой клич.

Это выскочил из-за дуба храбр Илья Урманин, на бегу продевая руку в темляк булавы.

Навстречу ему, размахивая одной когтистой лапой, а второй зажимая окровавленную морду, быстро ковылял Соловый.

Рыжий выдернул стрелу из груди, тут в воздухе прожужжало, и еще одна прошла мимо, а другая вонзились ему в руку. Рыжий попятился. Зато вскочил бурый, которого только поцарапало, и кинулся вслед Соловому.

Стоял ужасный шум. Кричали все: и нечисть, и люди. А потом раздался треск и хруст. Это Илья врезался в Перуна.

Храбр поскользнулся, но сумел устоять. Выпустил булаву. Подхватил в падении резное бревно, проволок его одним концом по снегу, взвалил на плечо и бросился вперед, убыстряя бег, разгоняя Перуна, глядящего Соловому в грудь.

Позади тяжело бухали сапогами Петровичи. Микола, завладевший чьим-то луком, всадил еще стрелу в рыжего.

Соловый пер на Илью. Вблизи старый волот оказался еще больше, гораздо больше, чем хотелось бы. Зато не промахнешься.

Так быстро Илья не бегал в жизни. Он несся по прямой, ловя миг, когда надо начать заваливаться вперед, чтобы голова Перуна угодила Соловому точно под ребра. Илья не мог остановиться, не мог наклонить бревно раньше или позже, от храбра уже ничего не зависело. Он просто бежал, исходя криком, как бегут на плотно сомкнутый вражий строй. Одна радость – бурый не успевал обогнать старого и помешать сшибке. И Петровичи были рядом. И булава не пропала, болталась на темляке, колотила по локтю.

Такие вещи очень радуют, когда оплошность стоит жизни.

Соловый оскалился и раскинул в стороны лапы, готовя смертельное объятие.

И тут бревно врезалось в него.

Раздался глухой тяжелый удар, и все куда-то полетели.

Потом Илья лежал на спине, глядя в небо.

В небе кувыркалось бревно.

Рядом кого-то били.

И кто-то страшно рычал.

Грохнулся оземь Перун.

Илья перевернулся, встал на четвереньки. Неподалеку валялся Соловый. Дышал вроде. Петровичи дрались с бурым. Тот отчаянно скакал, плюясь и взрыкивая, наседая на братьев, но Василий ловко отшибал его булавой, а Лука с безопасного расстояния долбил бурого кистенем.

Илья вскочил, подобрал идола, с натугой замахнулся и приложил Солового бревном поперек живота. Поверженный великан тяжело охнул и безвольно растекся по земле. Илья пригляделся и только сейчас понял, что старый волот окривел. Стрела прошла по морде вскользь и распахала глаз острым лезвием срезня.

Петровичи теснили бурого. Эта тварь оказалась на диво упорной и собиралась драться до конца. Василий держал булаву уже в левой руке: за правую бурый прихватил его. Всего-то сжал пальцы.

А впереди была широкая спина рыжего. Тот бежал к лесу. Слишком быстро для раненого всерьез.

Упустить рыжего Илья не имел права. Такой уговор – стоять у Девятидубья, пока не изничтожена вся семейка. Сейчас тварь скроется в лесу, и ищи потом, свищи. Но Илья никак не успевал догнать этого хитреца. Бросился вслед и понял: опоздал!

Рыжий мог еще сто раз сдохнуть от голода и потери крови. А мог не сдохнуть, вернуться к дороге, по новой взяться за разбой… Илье некогда было думать об этом, да и незачем.

Он просто сделал первое, что пришло в голову. Чего не делал раньше никогда. Сорвал с руки темляк и изо всех сил швырнул булаву рыжему в спину.

Булава, тяжело вращаясь, догнала тварь на самом краю леса. Шарахнула промеж лопаток и сшибла – в подлесок мордой.

Илья выдернул из сапога нож и, чувствуя, как подгибаются усталые ноги, побежал добивать.

Позади все рычал бурый. Вот же крепкий попался боец.

Рыжий зашевелился. Сел. Пошарил вокруг, поднял булаву, встал в рост. Он держал оружие неловко, но оно удлиняло его руку, и без того слишком длинную. А если волот, очухавшись, кинет булаву обратно? Палки они бросают метко.

Ничего не соображая, стараясь просто выиграть хотя бы миг, Илья перехватил нож за лезвие и запустил им рыжему в морду.

Нож угодил волоту рукояткой прямо в нос. Рыжий взвизгнул, пошатнулся, выронил булаву и схватился за ушибленное место. Больше он сделать ничего не успел, потому что Илья с разбега боднул его головой в живот, уронил и припечатал собой к земле.

Раздался лязг, скрежет, вой – рыжий укусил Илью за плечо и обломал зубы о железную обшивку куртки. Крепкие пальцы скользнули по бокам, волот думал привычно сжать врага до хруста, да не на того напал. Илья врезал кулаком в скошенный подбородок, рванулся назад, сел волоту на грудь и ударил сверху вниз основанием ладони в переносицу. Один раз.

У рыжего закатились глаза и отвалилась челюсть. Он больше не пытался схватить храбра: не мог.

Илья встал, подобрал булаву и почти без замаха тюкнул рыжего в висок. Хрустнуло, волот дернулся. Илья огляделся, высмотрел нож, сунул за голенище сапога и тяжелым шагом двинулся назад к роще.

Бурый валялся мертвый, вниз мордой. На спине его сидел Василий Петрович и баюкал поврежденную руку.

Соловый тоже лежал на груди, как-то его перевернули, хорошо, не надорвались. Рядом суетился Лука: вязал.

Микола был уже у села, только пятки сверкали, бежал за подмогой.

– Нет, не сломал вроде… – ответил Василий на немой вопрос Ильи. – Эх, надо было мечом его. Располосовал бы.

– У меча две рабочих стороны, а у булавы все, – буркнул Илья.

– У бревна тоже все стороны рабочие, – хмуро сказал Василий. – Но я не обучен им биться. Тебе, брат, надо по праздникам на торжище выступать. С Дрочилой на пару. Показывать бой бревном. А то чего все на кулаках да на кулаках…

Илья хмыкнул и пошел смотреть Солового.

– А лучше младшую дружину обучи, там много таких… – простонал ему в спину Василий. – Кому бревно в руки само просится. И будут русы непобедимы. Как придет ворог, раскатаем свои терема по бревнышку – хрясь! – и нету ворога. А мы из бревнышек обратно терема – и дальше жить. Удобно. Главное, дешево. Только оружейники по миру пойдут, да и ладно…

Илья склонился над Соловым, разглядывая путы.

– Хорошо, Лука. Ловко.

– Ты на Василия не сердись, больно ему очень. Он поругается и перестанет, – сказал Лука негромко.

– Верно рука не сломана?

– Вроде нет. Синяки будут страшные. У этой твари пальцы хуже клещей кузнечных… Надо же, а, повязали волота. Как ты его долбанул, а он все дышит.

– Недолго ему дышать, до Киева только. Покажем князю – и голову с плеч. Топор не забудь, – Илья невесело хохотнул. – Полезный топор оказался. Уффф…

Илья обессиленно уселся рядом с Соловым. Волот трудно дышал, в пустой глазнице при каждом вдохе слабо пузырилась кровь.

– Топор, да… – Лука огляделся. – Пойду за топором. Надо же, добыли волота, и какого. Если б сам не видел, не поверил бы. Добыли, а, Илюша?

– Ага, – Илья устало кивнул. – Ночуем здесь. Распорядись. Утром домой. Все.

Сказал и откинулся на спину, прямо на промерзшую землю, едва присыпанную снегом.

* * *

Старого волота грузили на сани вшестером – едва пупки не развязались. Примотали накрепко. Поводили вокруг кобылу, чтобы заранее привыкала. Кобыла чуть не сдурела, ее долго успокаивали.

Соловый лежал, вращая здоровым глазом, тяжело дышал и иногда постанывал. Ему пропустили через пасть вожжи, как раньше «девке».

Лука принес корзину с отрубленными головами и грохнул ее Соловому в ноги. Великан дернулся, сани заскрипели.

– Не сдохнет доро́гой? – спросил Лука. – А хотя бы и сдох!

– Я обещал привезти живого. Буду кормить, – буркнул Илья.

– Не надо. Развяжешь пасть, а он свистнет, весь обоз перепугает. Кони понесут, сани перевернутся… Воды в рот налить еще туда-сюда…

Соловый пытался ворочаться, ему хотелось приподняться, увидеть головы своих родичей, так он их только чуял.

– Я подумаю, – Илья взял из саней корзину и протянул ее Луке.

– Чего это ты?

– Не надо попусту его мучить.

– А ему человеков есть можно было?! – крикнул издали Василий.

– Ты не понимаешь? – спросил Илья.

– Волот дергаться будет, сани расшатает, – объяснил Лука брату, принимая корзину.

– Нет, – сказал Илья тихонько. – Не в этом дело. Никого мучить без причины нельзя. Кто бы он ни был.

Лука фыркнул и унес корзину.

Илья стоял у саней потупившись, ссутулясь, заткнув руки за пояс, – думал. Соловый буравил его глазом.

– Ишь, жалеет… сородича, – донеслось издали.

Илья медленно обернулся. И так же медленно пошел на Василия.

Будь это не Урманин, челядь Петровичей сразу похватала бы кистени да топоры. Челядин защищает хозяина от любого, кто не знатнее, – это можно и нужно.

Но сейчас все застыли. А некоторые подались назад.

– Сказать, чтобы принесли тебе бревно? – спросил Василий едко.

Знал, что Урманин не тронет раненого.

Илья отодвинул Василия плечом и скрылся на постоялом дворе.

Он был мрачен весь вечер. Избегал разговора. Когда братья принялись вспоминать в подробностях бой с нечистью, сразу ушел в облюбованный угол двора, замотался в плащ и лег. Проснулся чуть свет, вышел к Соловому и долго стоял рядом.

– Жалеет тварюку, чует родную кровь, – сказал Василий.

Лука на правах старшего брата отвесил Василию подзатыльник.

Обоз собрался быстро, заминка возникла только с кобылой, что должна была тащить сани Солового, – та мотала головой и пыталась брыкаться. Ее сначала уговаривали, потом начали бить, но все без толку.

– Хватит, – сказал Илья.

– Чего хватит? – недовольно спросил Лука.

– Я сам поведу сани. Впрягу Бурку, справится как-нибудь.

– Ну… Значит, трогаемся?

– Погодите.

Илья сдвинул шапку на лоб так, что не видно стало глаз. Впрочем, глядел он все равно под ноги.

– Прикажи своим, пусть дрова, что остались, несут в рощу. Надо хворосту наломать побольше, сложить погребальный костер. Оставьте, чем запалить, и уходите за реку, я догоню.

Петровичи стояли перед ним, открыв рты.

– Ты не заболел? – полюбопытствовал Василий.

– Зачем? – поддержал его Лука. – Брось падаль волкам.

– Это мое, – отозвался Илья глухо.

Лука горестно покачал головой, но все-таки обернулся и махнул челяди: выполнять.

– Они разбойники и нечисть, да, – сказал Илья негромко, будто с собой говорил. – Сами вроде не человеки, да еще и человекоеды. Зато мы – храбры. И победили в честном бою. Поймите это, братья. Разве трудно понять? Если мы храбры – должны поступать по чести. Не о том Добрыня напоминал?

– Делать тебе нечего! – Василий сплюнул, едва не попав Илье на сапог, и ушел к обозу.

Лука переминался с ноги на ногу. Хотел что-то сказать, но не решался.

– Я должен тебе дюжину гривен? – спросил Илья, по-прежнему не поднимая глаз. – Не хватило одной головы?

– Да о чем разговор, Илюша. Забудь. Нас в Киеве такой почет ожидает, по сравнению с которым любое золото – ничто. Сам знаешь. А я вот чего хотел… Ты это… Не подумай только, будто мы не заодно с тобой. Василий, он горячий. Остынет, все поймет. Ты главный – как скажешь, так и будет, хочешь, вместе костер запалим.

– Не надо. А гривны ты получишь. Как только князь позволит Солового казнить, я срублю волоту голову и отдам тебе – проси с Добрыни по уговору.

– Благодарствую, – Лука едва заметно поклонился. – Скажи только, зачем тащить это чудище в Киев живьем? Так Добрыня выдумал? Между нами, брат, напрасно ты с ним всегда соглашаешься.

– А как еще? – удивился Илья.

– А как тот же Дрочило. Вроде простолюдин, а хитрее бояр оказался: сделал что мог, денежку хапнул – и на сторону. И не заставишь его волотов ловить, ибо это выше сил человечьих. Мы же едва не сгинули тут! Кабы не твое бревно, задрал бы нас Соловый! Добрыня разве знал, насколько эта тварь велика? Нет, он просто сказал тебе: поймай! А ты и рад стараться.

– И чего не постараться? – Илья заметно обиделся. – Добрыня, он же всю Русь обустроил! Ему надо – значит надо! Ну да, бревно… Да отстаньте вы от меня с этим бревном. Завидно?

– А если завтра воевода прикажет зверя мамута поймать за два хвоста и привести в Киев князю на потеху? Сразу говорю: я в этом не помощник! Хватит с меня зверей!

– Разве мамуты не вымерли? – Илья в изумлении поднял глаза на Луку.

– Эти, – Лука показал на сани с волотом, – тоже большая редкость по нынешним временам. Однако на нас с тобой хватило, и как нарочно самый здоровый попался. Вот я и говорю…

– Да, здоровый, – перебил Илья. – Больше Святогора. Тот был толстый и веселый. А этот гадость какая-то. Мерзость. Вот и надо везти его в Киев, пусть все увидят. Пусть знают, что самая жуткая тварь не выстоит против княжьих мужей.

– А-а… – протянул Лука глубокомысленно. – В назидание, значит. Это умно. Мудр Добрыня, ничего не скажешь.

Илья отвернулся, пряча улыбку в бороду.

– А все-таки вам завидно, – буркнул он. – Насчет бревна-то!

Обоз ушел за реку, Илья удалился в рощу, на высоком берегу у разоренного села остался Микола с конями да Соловый. Молодая кобыленка парубка всхрапывала и била копытом, Бурка принюхалась к волоту, недовольно чихнула и сделала вид, что стоя заснула.

Соловый сипло дышал на санях.

Микола придерживал кобыл под уздцы. Булаву он повесил на руку – в случае чего сразу прыгнуть и размозжить великану голову, пока тот не разорвал путы. Миколе было страшновато, и он опасался, что Соловый это чует. А кто заметил твой страх, тот не преминет им воспользоваться и напасть.

Но Соловый не пытался дергаться. Волот, кажется, смирился с тем, что его победили и повязали.

В роще Илья шумно ворочал тяжести. Наверное, даже ему, силачу, непросто оказалось закинуть на костер тяжеленную «мамашу».

Так и было. Сейчас взопревший храбр, отдуваясь и обмахиваясь шапкой, стоял перед высокой кучей дров, с которой свешивались мохнатые руки и ноги. Весело горел растопочный костерок, оставалось только пройти с головней, поджигая хворост. Но Илья медлил.

Он повернулся, глянул в сторону берега, где стояла одинокая кузница, и направился к ней.

– Все хорошо, дядя? – окликнул Микола.

– Хорошо. Я сейчас.

Пригибаясь, Илья протиснулся в кузницу. Внутри она была разорена, словно тут не челядь Петровичей шарила, а резвилась стая волотов. Здесь не могло остаться ничего железного, однако… Илья повел носом, будто принюхиваясь. Шагнул вперед, уверенно протянул руку вверх и вытащил откуда-то из-под крыши тяжелый кузнечный молот. Довольно хмыкнул. Пропихался наружу и зашагал обратно в рощу.

Он прошел мимо костра, миновал крайние дубы и остановился на месте побоища. У его ног валялся оскаленной мордой кверху Перун.

Покопавшись одной рукой за воротом, Илья достал знак в виде буквы Т и показал его идолу.

– Помнишь? – спросил он. – Это Мьелльнир, молот Тора.

Убрал значок на место, взвесил в руке новообретенное оружие.

– А это просто молот.

Наступил одной ногой на бревно, чтобы не подпрыгнуло, – и с плеча треснул молотом Перуна в зубы.

– Потому что ты не бог.

Он бил, пока от морды идола не осталось ничего. Взял размочаленное бревно под мышку и уволок к костру. Вскоре из рощи потянуло дымом.

У постоялого двора Микола озадаченно поглядел на молот в руке храбра, но вопросов задавать не стал.

Илья тоже посмотрел на молот и, со словами «это надо оставить здесь», кинул его в ворота. Молот упал точно на то место, где лежала раньше оторванная голова. А Илья сказал просто:

– Вот и все. Давай я твою подержу, а ты Бурку запрягай.

Когда они спускались к реке, над разоренным Девятидубьем висел запах жженой шерсти и горелого мяса.

На санях, ведомых Ильей, тихо скулил Соловый.

* * *

Несмотря на довесок в виде пленного волота, обоз шел довольно ходко. Кони привыкли к Соловому, не подававшему особых признаков жизни. Челядь сначала все оглядывалась на великана, потом он надоел.

Илья занимался пленником сам. Поил водой, менял под ним обмоченное сено, на короткое время ослаблял путы, чтобы Соловый мог самую малость пошевелить членами, – Илья знал, как быстро отмирают связанные руки-ноги. Потом он осмелился размотать волоту пасть и скормить ему немного мяса. Соловый вяло жевал. Свистеть не пытался, только лопотал, глядя на Илью тусклым глазом.

– Не бурчи, все равно не понимаю, – сказал Илья.

– А Святогора понимал? – спросил Микола, стоявший рядом с булавой наготове.

– Нет. Но он мне руками показывал.

– Ты скучаешь по нему, дядя?

Илья задумчиво посмотрел на Миколу.

– Разве?

– Ну… Ты так говоришь о нем, будто он был особенный волот. Не бил людей, не разбойничал на дороге. Да?

Илья своеобычно пожал плечами, то есть нырнул головой в плечи.

– Забудь, Микола. Нам все равно не ужиться на одной земле. Люди дали Святогору имя не просто так, а со страху. Он, может, два-три раза в год спускался в долину, никого не трогал, а его все равно боялись. Кого боятся, того прибьют рано или поздно.

– Но он ведь был не злой волот, а, дядя?

Илья хмыкнул:

– По-своему, племяш. По-своему.

И принялся заматывать Соловому пасть. Тот не сопротивлялся.

На половине дороги их встретил княжий гонец. Удостоверился, что все живы, посмотрел на Солового и упал с коня. Возможно, сам не рухнул бы – конь помог. Насилу поймали.

– Передай, чтобы готовили встречу! – важно заявил Лука Петрович, когда гонца почистили от снега и водрузили обратно в седло. – Всю нечисть извели, да самого Солового разбойника живьем взяли! То-то будет потеха великому князю нашему и благодетелю да стольному граду Киеву!

– Ага… – ответил гонец и ускакал, даже не подумав остаться с обозом ночевать, хотя солнце уже садилось.

То ли с перепугу, то ли по природной быстроте коня, гонец обернулся быстро. За два дня пути до Киева обоз разъехался с малой дружиной.

– Приказ великого князя нашего и благодетеля – пройти всю дорогу до Карачева, – объяснил старший. – Чтобы гостям спокойнее было.

– Это мудро, – сказал Лука. – Заодно кости уберете от Девятидубья, их там много валяется. И голова старосты… Илюша! А куда мы дели голову?!

– Так у тебя в корзине!.. – отозвался из хвоста обоза Илья, то ли не расслышав, то ли думая о своем.

– Да не ту голову! Старосты голову!

– Не помню! Брата спроси!

– Я ее выбросил, – процедил Василий. – Сказали выбросить, я и выбросил. Нашли тоже уборщика.

– Да и ну ее к лешему!

– Вот именно. К лешему, волоту, йотуну…

Старший дружины, который уже познакомился с Соловым и был теперь довольно бледен, поспешил с витязями распрощаться. Прощайте, мол, головорезы.

– Ну да, мы такие, – согласился Василий.

– А в Киеве встречу готовят?! – крикнул Лука вслед дружине, сильно забравшей от дороги в поле, как можно дальше от саней с волотом.

– В колокола бьют! Скоро услышите! Весь город пьяный!

– Это хорошо. Придем в Киев, от ворот напрямки через торжище двинем, – решил Лука. – И людей потешим, и Дрочило там поблизости дрочит. Увидит нас, с зависти помрет.

С предпоследних саней обернулся назад Микола.

– Дядя, чего им дался этот Дрочило? – спросил он негромко.

– Завидуют, – ответил Илья.

– Так он же простолюдин. Сидит, дрочит.

– Именно. Сидит, дрочит, на всех плюет. С ним договариваться надо. Ему не прикажешь, можно только подрядить. Вот братьям и завидно.

Микола задумался. По большому счету, между безродным Дрочилой, который дрочил проволоку на кольчуги, и княжьим мужем Ильей Урманином не виделось особой разницы. Они даже внешне были похожи, только Дрочило коренастей и грубее. Однажды, когда к Киеву подступило войско печенегов, возникла нужда в поединщике для зачина сечи. Печенеги выставили такого необхватного степняка, что киевская дружина загрустила: самые могучие свои оказались, как назло, в разъездах. Тут-то и вспомнили молодца, дравшегося по праздникам на торжище. Пошли, уговорили. Дрочило вышел за городскую стену, разорвал степняка голыми руками и ушел обратно. Воодушевленные русы печенегов разбили наголову. Дрочиле после этого прямая дорога была в дружину, а там как повезет. Князь его озолотил, воевода позвал служить. Дрочило служить пришел… и ушел. Сказал, привык быть вольным. Чем княжьих мужей обидел донельзя, всех, от младших дружинников до бояр. И случайно пробудил в них лютую неуправляемую зависть. Как бы намекнул на их добровольное рабство при киевском столе. Княжьи мужи холопами отродясь не были, никогда даже во временное холопство не подавались, но… Им требовался князь. Они могли сместить его и выдвинуть нового из своих, да хоть призвать варяжского конунга или польского круля, однако без князя им было никуда. Сущая правда, и она резала глаза.

На наглеца затаили нешуточную злобу. Не стань Дрочило знаменит на весь Киев и окрестности своим подвигом, угодить бы ему из людей в смерды мигом. А то и в холопы. Уж придумали бы, как скрутить чересчур вольного в бараний рог. Но такое самоуправство возмутило бы весь город.

Илья, в отличие от прочих храбров, к поступку Дрочилы отнесся равнодушно. Может, потому что сам ценил волю превыше всего. Но все-таки он верой и правдой служил Руси: стоило Илью позвать, тут же приходил. И никогда не отказывался. Недаром он состоял в близкой дружбе с воеводой, у самого князя был в доверии. Перечил князю, даже говорил ему поносные слова. За что бывал заточен в поруб. Однако поруб тот был на княжьем дворе, и волокли туда Урманина гридни. Не всякого потащат в холодную собственные телохранители великого князя Киевского и всея Руси!

И не всякого оттуда быстро выпустят.

Илье завидовали, да еще как! Дружина не прощала Урманину ничего: ни близости к Добрыне и князю, ни показной независимости, ни показного же небрежения богатством, ни высокомерия, прорывавшегося временами. В ответ над Ильей подшучивали, шпыняли за простоту. В дружинных песнях и сказаниях нарочно подчеркивали грубую силу Урманина, но как бы невзначай забывали ловкость в обращении с оружием и воинскую смекалку. Неприличный витязю «бой бревном» вскоре должен был попасть на самые острые языки, и никто не вспомнил бы, зачем бой случился. Многие не понимали Ильи, а некоторые втихую презирали. Наконец, кое-кого смущало и пугало его загадочное происхождение. В Странах Датского Языка к этому относились проще, чем на Руси, но недаром отец Урманина покинул родину с беременной женой. Не иначе там назревала расправа. Отважный воин, настоящий vikingr, Торвальд Урманин воспитал сына неустрашимым бойцом. Но лучше бы этот сын был как-то почеловечнее обличием. На что Илье тоже по злобе намекали, когда туманно, а когда и прозрачно.

Нет, жизнь при киевском столе не казалась Урманину чистым медом, и было достаточно желающих подбросить в этот мед свежего дегтя.

Но при всем при том Илья был свой. И свой человек, и свой урманин. Он мог водить малую дружину, его беспрекословно слушались в бою. Князь сам, а не через воеводу, отдавал ему поручения. Только по собственному нежеланию владеть чем-то серьезным Урманин не обзавелся вотчиной. И лишь по мягкости души, удивительной в столь зверообразном существе, Илья до сих пор не был выгодно женат. Поговаривали, что Микола Подсокольник – отпрыск Урманина, но парубок не особенно походил на «дядю», да и кто непризнанных считал, кому они нужны.

Если бы Илья хотел, у него было бы все. И сидел бы он на совете очень близко к князю. Старый опытный витязь, знаменитый храбр, мужчина в расцвете сил. При условии, что запас удачи Урманина не исчерпается, он мог быстро наверстать упущенное.

Особенно теперь, когда в телеге лежал плененный Соловый разбойник.

Громадные разлапистые ступни волота торчали между оглоблями.

* * *

Киев встречал победителей ослепительным блеском солнца на куполах церквей и оглушительным колокольным звоном. Вдоль дороги выстроилось самостийное становище: костры, сани, гул множества голосов и топот сотен ног. Это подтянулись глазеть окрестные смерды, бездельные по зиме. А возле городских ворот плотно толпились люди.

Обоз вошел в становище и утонул в нем. Смерды понаехали с бабами и детьми: пускай им тоже будет о чем вспомнить. Зеваки высыпали на дорогу и лезли под копыта, впереди Лука кого-то звонко хлестнул плетью.

– Кажи волота!!! – ревела толпа.

– Расступись! – надсаживался Лука. – Обезумели?!

Василий ехал, гордо подбоченясь и задрав нос. Ему все это нравилось.

Обоз замедлял ход, теснимый с боков. Смерды подступали к саням вплотную, пытаясь высмотреть, где же везут пленника. Раздался визг: наехали полозом на ногу. В середине обоза уже намечалась драка, там один любопытный получил в ухо и не постеснялся ответить.

– Кажи волота!!!

Кого-то дернули с саней и пинали ногами, челядь полезла разнимать, взметнулись кулаки, полетели на дорогу шапки. Впереди Лука, вовсю работая плетью, разворачивал коня идти на подмогу.

– Назад! Расступись! Зашибу!

Микола встревоженно оглянулся на Илью и снял с пояса гирьку на длинном ремне – отмахиваться, если толпа вовсе сдуреет.

– Волота!!! Кажи волота!!!

Вдруг над дорогой пронесся свист. Отчаянно-резкий, перекрывший и рокот толпы, и колокольный звон. А за ним другой: обдирающий ухо, страшный. Толпа отхлынула на обочину. И тут подал голос Соловый.

Будто гром ударил с ясного зимнего неба. Хлопнуло, ухнуло и заскрежетало.

Толпу разметало. Она бросилась врассыпную от дороги прочь и залегла. Только перепуганные кони, одни распряженные, а какие и в оглоблях, удирали вдаль.

Обоз унесло аж к самим воротам, где он, распахав надвое плотные ряды встречающего люда, чудом никого не задавив, вломился в город.

И только двое саней неспешно ехали по дороге. Микола перебрался на спину кобыле и зажимал ей уши руками. Следом мерно топала Бурка, с заметно выпученными глазами и свисающими из ушей тряпками. А Илья сидел в санях задом наперед, у Солового на груди, и бешено свистал ему прямо в морду. Волот извивался под храбром, раскачивал сани и отвечал.

Колокольный звон отчего-то стих.

Над дорогой грохотало и бухало, не хватало только молний.

Илья перестал свистеть, выдернул пальцы из ушей, заткнул Соловому пасть и приподнялся на санях. Огляделся по сторонам.

– А вот кому волота!!! – взревел он. – Подходи, кто не обосрался!!!

Желающих не нашлось.

Из города вырвался богато одетый всадник на белом коне. Проскакал по дороге, спрыгнул у саней и, не обращая внимания на Солового, сгреб Илью в медвежьи объятья.

– Вернулся, Ульф. Вернулся, брат. Живой.

– Я привез тебе разбойника, Торбьёрн. Я же обещал.

– Вижу, – Добрыня одной рукой поймал за повод своего жеребца, рвущегося от саней в поле. – Помнится, я говорил: не надо. Хватило бы и головы.

– Надо, – твердо сказал Илья. – Пускай князь его казнит.

– Великий князь наш и благодетель несколько раздосадован. Ты со своим йотуном испортил ему праздничную обедню.

– Сильно испортил? – осторожно спросил Илья.

– Звонари удрали со звонницы. Ну и… – воевода рассмеялся. – Ой, не могу… Мы в Десятинной церкви стояли, там слышны были одни колокола. Вдруг перестали, значит, пора службу начинать…

– Ну чего, чего?

– Отец Феофил только рот открыл – и тут за стеной ка-ак грохнет!

– И?..

– Упал с амвона.

– Ай, как нехорошо.

Добрыня, все еще посмеиваясь, оглядел Солового.

– Таких больших не бывает, – заявил он. – И масть удивительная. Сразу видно, не местный, пришлый издалека. Надо содрать шкуру и сохранить, а то время пройдет, и никто не поверит. Запамятуют с перепугу.

Соловый, будто почуяв, о ком говорят, фыркнул.

– Но! – прикрикнул воевода. – И как ты его?..

– Бревном зашиб. Теперь в дружине смеяться будут. Петровичи уже смеются, – наябедничал Илья.

– Я им посмеюсь! – пообещал Добрыня.

– Не надо, Петровичи хорошо помогли.

Добрыня прищурился:

– И сколько йотунов они побили?

Илья спрятал глаза:

– Двух.

– Самых малых и глупых?

– Нет-нет! – запротестовал Илья. – Один был такой быстрый, что братья его вдвоем насилу уложили!

Добрыня расхохотался в голос.

Подъехала охрана воеводы, заключила сани в кольцо, одерживая взволнованных коней.

– Вот, учитесь, – сказал Добрыня. – Какое чудище Илья Урманин добыл. Не брала разбойника ни сталь, ни кость, и тогда храбр победил его по-нашему, по-русски! Зашиб бревном!

При упоминании бревна Илья передернулся.

– И детям расскажите, и внукам, если доживете, на что способна храбрая Русь, – продолжал Добрыня. – Ну, тронулись. И держите строй. Никого к саням не подпускать, если только я не позволю. Микола!

– Я! – парубок залился румянцем. К нему еще никогда не обращался никакой воевода, а тут главный на Руси сам позвал, да по имени.

– Сзади.

Добрыня выехал сначала вперед, но там ему показалось скучно, он вернулся к саням Ильи, смиряя попытки коня убраться от Солового подальше.

– Воеводе тут не по чину, – заметил Илья.

– Ха! Сегодня тебе по чину первым ехать… Сам тебе хвалу вознесу перед всем стольным градом, понял? Заслужил, храбр.

Илья смущенно потупился.

Добрыня все поглядывал на Солового.

– А хорошая могла бы выйти шуба! – сказал он наконец. – Если эту шерсть отмыть как следует, почти золотая будет. Длинная, мягкая, прямо как у откормленного козла.

– Мне Денис сказывал: греки раньше таких Соловых добывали. В Колхиду за ними ходили. И звали их шкуры – золотое руно.

– Какой Денис? Бродячий монах, Дионисий? Ну до чего же греки врать горазды, прости господи! Золотое руно! В золотое руно верю. В то, что греки его добывали, не верю. Тогда бы они нас били, а не мы их!

– Однако все священники у нас греки, – ввернул Илья. – А не наоборот. Во! Придумал. Я про золотое руно отца Феофила спрошу.

– Священники будут свои, дай срок. Пока ты на Солового ходил, великий князь наш и благодетель основал в Киеве духовное училище для нарочитой чади. Выпестуем святых отцов! Самых лучших! А отца Феофила спрашивать про йотунов бесполезно, у него один ответ: в Греции все есть…

Последние слова Добрыни потонули в рукоплесканиях и приветственных возгласах люда: въехали в городские ворота.

Киев встречал победителей шумом, гамом, веселыми нетрезвыми лицами. Сразу за воротами отдельно от толпы кучковались гости. Ради них Добрыня остановился – пусть вдоволь насмотрятся на разбойника, из-за которого пришлось ждать открытия торгового пути. Пусть осознают, запомнят и другим расскажут, как страшна была угроза и как ловко расправилась с ней киевская дружина.

– Путь свободен! – провозгласил Добрыня. – Разбойник схвачен! И это сделал киевский храбр Илья!

– Только не надо про бревно… – шептал Илья, будто заклиная воеводу.

Соловый дрыгался, урчал, сопел и пытался сквозь вожжу в зубах плеваться. Ему было страшно.

К саням подошел варяжский гость, весь в золоте, со шрамом на щеке и переломанным носом. Из-под плаща выглядывала рукоятка дорогого меча. Бывалый vikingr, подавшийся в торговцы ради долгой жизни. Варяг снял с пояса меру для ткани и хладнокровно, как будто перед ним был товар, промерил Солового с ног до макушки. Покачал головой, уважительно зыркнул на Урманина.

– Я… расскажу… всем… в Тунсберге… – донеслись до Ильи слова на языке его детства. – Ты… воин… равного… нет.

– Благодарю… тебя… – выдавил Илья, чувствуя, что краснеет.

– Расскажи всем, Велунд! – крикнул Добрыня. – Пусть знают, какие храбры служат Киеву! Эй! Тронулись!

Неподалеку толклись братья Петровичи, растерянные и злые. Сунулись было к воеводе, распихивая конями толпу, но стража деловито оттерла братьев.

– Эй! – позвал Илья. – Петровичей забыли!

– Лука! – рявкнул Добрыня, не оборачиваясь.

– Здесь мы! – обрадовался тот.

– Сзади!

Петровичи, одинаково поджав губы от обиды, кое-как втерлись между санями Ильи и Миколы. Добрыня коротко оглянулся. Похоже, ему доставило бы удовольствие повторить «Сзади!» и загнать братьев в самый хвост, но он только криво ухмыльнулся.

Маленький обоз со знаменитым воеводой во главе и знатной охраной по бокам свернул к княжьему терему. А вокруг бурлил и восторгался Киев. Илья знал, что здесь много разного народу, но не видел раньше, сколько именно. На улицы повысыпали все от мала до велика и стояли плечом к плечу, не чинясь, вольные и холопы, дружинники и люд, бабы, дети, христиане, магометане, жиды… Сегодня они были вместе, едины как никогда.

– Радуйся, Киев! – Добрыня сорвал шапку и метнул ее в небо.

Казалось, в ответ вскричал весь город, и сотни головных уборов полетели вверх. Илья порадовался, что после давешнего пересвиста с Соловым плохо слышит.

Воевода протянул руку, шапка упала в нее.

– Илья Урманин! Храбр!

– Храбр!!! – выдохнул город.

Илья понял, что снова краснеет.

Из толпы выдвинулся очень высокий и широкий муж, раскинул в стороны могучие ручищи и громыхнул во всю глотку:

– Иль-я! Ур-ма-нин!!!

– Ур-ма-нин!!! Ур-ма-нин!!! – отозвался город и захлопал в ладоши.

Илья украдкой показал заводиле кулак, тот довольно осклабился и помахал в ответ. Добрыня подметил этот обмен любезностями, углядел заводилу, нахмурил бровь и отвернулся.

Позади умирали от зависти братья Петровичи.

* * *

На дворе было не протолкнуться от бояр. У княжьего терема собралась дружина старшая, митрополит с приближенными, некоторые из младших храбров, особо зазванные гости, зажиточные горожане – и все это празднично разодетое сборище бродило по двору, здоровалось, шепталось на ухо и болтало в голос, обменивалось дружескими тумаками, решало важные дела и просто сплетничало. Великим успехом пользовался рассказ братьев Петровичей про «бой бревном», его повторяли трижды под дикий хохот.

Сам почестен пир накрывали в тереме. Чтобы общество не грустило в ожидании, на дворе устроили длинные столы, заставленные блюдами и кувшинами. Вино здесь было лучшее греческое и мед не вареный, каким потчевали в харчевнях, а ставленный, многолетней выдержки. Кто-то уже основательно подкрепился – из-под стола виднелись расшитые красные сапоги.

Только посреди двора оставалось свободное место, куда никто не стремился: здесь стояли сани с пленником, окруженные четверкой гридней, бдительно следивших, чтобы подгулявший боярин не сунул волоту руку в зубы. Но это было зря. Поначалу на Солового дивились, в него плевали и обещали спустить шкуру живьем за человекоедство, а потом он надоел.

Волот лежал, полумертвый от голода и страха, закрыв единственный глаз, и почти не дышал. То ли учуял близкий конец, то ли ему тоже все надоели.

Илья Урманин пришел на двор последним. На нем был алый плащ, лазоревая рубаха с богатой золотой вышивкой и широченные штаны зеленого шелка. Чисто мытые волосы отброшены назад и перехвачены серебряной повязкой. По случаю праздника Илья отказался от топора – из-под плаща торчала рукоять меча, искрящаяся драгоценными камнями.

Стража на воротах, в обычные дни норовившая Илью обнюхать, теперь вытянулась в струнку и ела храбра преданными глазами.

На Илью тут же набросились с поздравлениями, сунули в руку кувшин меду. Хлопали по плечу, обнимали, лобызали и клялись в вечной любви. Илья отвечал медвежьей ухмылкой, однако сегодня никто не пугался ее.

Митрополит сам подошел к нему. Илья тут же хлебнул из кувшина – для смелости. Он стеснялся этого тощего маленького грека, хотя и звал его запросто отцом Феофилом, каковую вольность тот милостиво прощал. За добродушной участливостью митрополита крылась недюжинная сила. Святой отец был оборотист в делах, из него получился бы ловкий купец и жестокий воевода. Церковь Богородицы недаром звалась Десятинной: митрополит выпросил на ее содержание десятину всех доходов князя от имений и городов. Нынешнее двоеверие, когда Киев вроде сплошь крещен, но отъедь чуток – идолы стоят, Феофил пообещал выжечь. И выжигал-таки, иногда целыми селами. А однажды случилась ругань у него с Добрыней по любопытному поводу. До воеводы дошел слух, мол, монахи-летописцы корябают в своих книгах не то, что было. Например, по новгородским записям выходило, будто этот буйный город принял христианство тихо и мирно. «Да я же там чуть не помер! – кричал Добрыня. – Неделю потом отлеживался! А Путята запил! Огнем и мечом крестили Новгород! Правду надо писать!» – «Мы пишем ради вечности, – спокойно отвечал митрополит. – Для вечности такая правда всего лишь суета. Она не нужна». Пресек ругань князь. Сказал воеводе, что летопись книга серьезная, нечего ее засорять подробностями – крестился Новгород, вот и хорошо. И не надо так кричать. Добрыня в сердцах только плюнул. Обиделся, что его подвиг во славу Христа не отражен достойным образом. На вечность-то он не замахивался.

Илья был проще, он вообще не думал, что скажут о нем потомки. И уж попасть в летопись не рассчитывал точно. Ему просто было как-то грустно, что верить приказывают, а поклоняться заставляют, да еще и пишут об этом небылицы в книгах. Он этого не понимал, но признавал: раз надо – значит надо. Креститься ему посоветовал Добрыня еще в первую встречу. С годами Илья убедился, Добрыня худого не советует…

Поцеловав митрополиту руку, получив благословение и выслушав ласковые слова – Феофил говорил по-русски очень чисто, не как другие отцы-греки, – Илья, осмелев, ткнул пальцем в Солового и спросил:

– А в Греции волоты есть?

– В Греции все есть, – ответил митрополит, не задумываясь.

– Надо сходить к вам, пару Соловых йотунов прибить мне на шубу, – сказал Добрыня, появляясь сзади. И буркнул Илье на ухо: «А я тебе говорил…»

Митрополит усмехнулся:

– У нас они зовутся паны. Но их истребляли, и теперь они живут только высоко в горах. Думаю, их очень мало. И я не стал бы носить такую шубу, сын мой. А вдруг это существо – человеческое?

Добрыня опешил.

– Это? – переспросил он, показывая за спину. – Да он же чистый демон. Сожрал целое село.

– Он вполне может происходить от того же корня, что и все мы.

– От Адама?! Поглядел бы я на того Адама…

– Человеческие существа очень разнятся, сын мой. Давно наши мудрецы озадачены вопросом, как относиться к этим… панам. И склоняются к тому, что создания сии более человеки, чем нет. Погляди сам: две ноги, две руки…

– Да что же теперь – крестить его?! – воскликнул Добрыня.

Голос воеводы прозвенел в наступившей внезапно тишине: весь двор кланялся. Добрыня и Илья спешно повернулись к терему и тоже склонили головы.

Князь был весел, а правду сказать – навеселе.

– О чем спор? – спросил он, неся грузное тело прямо на Илью. – Всегда где мой Урманин, там спор. Верный мой Урманин. Дай я тебя поцелую. Вот! И вот! Всем глядеть, как я его целую! Вот! Ну храбр! Я на тебя надеялся, я знал! Это ж надо какую ты мне приволок… зверюгу.

– Церковь сомневается, что зверюгу, – пожаловался Добрыня.

– А кого? – удивился князь. – Пойдем смотреть.

Приобняв Илью и увлекая его за собой, князь двинулся к саням.

– Видел уже, – шепотом сообщил он. – Но еще посмотрю. Так положено, чтобы при всех. Да и лишний раз не вредно.

Соловый глаз не открыл, дышать глубже не стал, валялся на санях грудой мяса и шерсти.

– А отец Феофил так напугался, что с амвона упал! – прошептал князь и тонко захихикал. – Илюша, пускай волот еще свистнет! И вообще, покажи его. Представь. Чтобы крепче запомнили, кого бояться.

– Не надо бояться! – возразил Илья.

– Глупый. Меня бояться, меня! И тебя.

– А-а… Ну я попробую, – согласился Илья.

– Помогайте ему, – велел князь гридням.

Солового общими усилиями отвязали от саней и усадили на них. Илья освободил ему пасть. Волот мучительно закашлялся.

– Ишь ты, прямо по-человечески, – заметил князь. – Вот же тварь.

Поднять великана, чтобы все оценили его вышину, не смогли: ноги, видно, совсем отнялись, Соловый падал. Но даже сидя он был ростом с Илью. А уж шириной…

Илья тихонько свистнул. Волот приоткрыл глаз и вдруг глянул на своего мучителя с такой бешеной злобой, что Илья едва не попятился. И свистнул еще.

– Затыкай уши, княже.

Князь послушно сунул руки под шапку.

Соловый опять закашлялся, сплюнул, негромко ухнул, глухо, но так, что эхо прокатилось по крышам.

– Давай-давай! – прикрикнул князь.

Илья свистнул как надо, по-лешачьи. И Соловый не выдержал, ответил.

Волот издал дикий вопль, от которого вскочил даже пьяный под столом и полопались окна в тереме. Бояре полезли на забор, в страхе отшатнулись гридни, а митрополит упал на ровном месте.

Соловый визжал и улюлюкал. Он пытался вскочить с саней и попереть на Илью. Но рухнул на колени и так остался стоять, раскачиваясь и мотая головой. С его мясистых губ летела пена. Теперь он только шипел.

– Слыхали? – спросил князь, оглядываясь. – Эй, а куда вы все?..

Посмотрел, как поднимают митрополита, и вроде бы остался доволен. Щелкнул пальцами, чтобы поднесли вина. Жадно выпил.

Подошел Добрыня.

– Теперь голову с плеч – и кончено дело, – сказал воевода. – Довольно тварь бессловесную мучить, веселиться пора.

Илья согласно кивнул.

– Прямо не знаю, – пробормотал князь, утираясь рукавом.

Илья и Добрыня, разом повернув головы, недоуменно уставились на него.

– Ну да, кричит, – объяснил князь. – И на черта похож. А на человека тоже похож. Разъясни, отец Феофил.

Митрополит был уже тут как тут.

– Трудный вопрос, сын мой. Я как раз говорил храбрам: существо это может вести свой род от одного с нами корня. От первого человека, созданного Господом. Мы все очень разные: ваша кожа бела, а моя смугла. А сколько удивительного народу приходилось мне встречать: и шестипалых, и волосатых, знал даже одного мальчика с хвостиком… И вот еще пример: бывало ли, чтобы ослица или коза понесла от человека?

– С этим мы боремся! – строго заявил Добрыня.

– …А от панов женщины беременеют.

Илья потупился и шевельнул бородой, закусил губу.

– Повторяю: что теперь, крестить эту тварь?! – воскликнул Добрыня.

– Не знаю, – уклончиво ответил митрополит.

– Так он – кто? – захотел прямого ответа князь, тыча пальцем в Солового.

– Не знаю. Но есть мнение, что пан, йотун, леший, орк – как его ни называй – просто дикий человек.

Добрыня оглянулся на безучастного волота.

– Дикий человек?! – рявкнул воевода, наливаясь кровью. – Да это я дикий человек!!! На, погляди! Это мы с Урманином дикие! Хочешь, покажем, какие?!

– Полегче, а? – буркнул князь.

Толпа приглашенных, держась в отдалении, колыхалась. Никто не понимал, о чем спор. И кажется, сам князь не вполне сознавал, чего ему надо.

– Чего тебе надо? – резко спросил Добрыня.

Князь виновато поглядел на воеводу и совсем по-детски, как в те времена, когда Добрыня был ему дядькой, сказал:

– Боюсь греха.

Добрыня воспринял княжий ответ тоже не по-взрослому. Схватился за голову и, бормоча: «Ох, только не это опять, что угодно, только не это…», ушел к столам. Перед ним испуганно расступались.

Митрополит старательно отворачивался от князя, чуя, какую невкусную кашу заварил своими рассуждениями. Князь уже отказывался казнить разбойников, говоря, что это не по-христиански. Находило на него временами, чем дальше, тем чаще, особенно под медом.

Он не метил в святые, просто был далеко не молод, устал, и многочисленные прошлые грехи, пускай усердно замоленные, его тяготили. А грехи за ним числились не простые – страшные, княжьи. Бог ему, может, простил, зато сам он год от года все больше мучился и новых грехов боялся.

Особенно под медом.

Толпа встревоженно перешептывалась.

Добрыня жадно пил вино, запрокинув кувшин.

Князь мучился.

Митрополит страдал.

Озадаченный Илья чесал в затылке.

Соловый все стоял на коленях, пуская слюни.

И тут до Ильи дошло, что творится.

– Ага, – сказал он. – Ну раз так… Ладно.

Он шагнул к Соловому, знаком показал гридням, чтобы отодвинулись. Взялся за меч. И легонько свистнул волоту.

Соловый чуть приподнял голову, чтобы посмотреть на храбра. Шея волота от этого почти не вытянулась, слишком мало ее было, шеи. Снести голову Солового в один удар Илья не смог бы.

– Ты что?! – возопил князь. – Ты!!!

Илья рубанул слева направо, продернул лезвие на себя – Соловый, хрипло захлебываясь, начал падать, – взмахнул мечом и ударил вновь, справа. Тяжелая голова волота сползла ему под ноги, а тело, выхлестывая кровь, медленно завалилось на бок и гулко рухнуло.

Мертвая тишина стояла на дворе, только князь хрипел и сипел не хуже волота в бессильной злобе.

Илья нагнулся, обтер меч о желтоватую шерсть, убрал в ножны. Поднял голову Солового, поклонился князю и пошел в толпу, кого-то высматривая.

Лука Петрович попятился от него, забрызганного кровью, выставив перед собой руки.

– Я ведь обещал, – сказал Илья, бросая голову Луке.

– Да что же это?! – вскричал в отдалении князь. – Да как посмел! Без моего позволения!

Илья подошел к столу, взял кувшин и осушил до дна в два глотка. Утерся. Подмигнул Добрыне.

– Ну ты силен, брат крестовый, – сказал тот.

Илья схватил кувшин побольше, сунул его под мышку и, раздвигая плечом бояр, направился к забору.

– …И обедню испортил! – разорялся князь. – Да ты кто?! Что себе позволяешь?! Эй! Взять его! И в поруб! На хлеб и воду! Не-на-ви-жу!!!

Илья прыгнул, одной рукой подтянул себя на забор. Посмотрел, как лениво – зная, что не успеют, – бегут к нему гридни и стража. Прислушался к сдержанному одобрительному хохоту знати.

– Куда?! – кричал ему князь, топая ногами.

Илья, сидя на заборе, отхлебнул из кувшина.

– Я вернусь! – пообещал он.

Спрыгнул на другую сторону и был таков.

Потом Илью видели в городе.

Его носил на руках люд.

Григорий Панченко. Одни

Первую из пихтовых веток человек сдвинул осторожно, приподнимая и поворачивая ее наружу, чтоб снегом не обсыпаться. Со второй уже легче получилось.

Это было, как выломиться из-под сугроба: снег, шедший с полуночи и прекратившийся лишь недавно, укрыл их ночлежную лежку целиком, даже зелень пихтарника, наверно, со стороны не разглядеть. Впрочем, под совьим солнцем вся зелень сера. Да и некому тут разглядывать.

Он всей грудью втянул воздух – сейчас особенно сладкий. Полностью сдвинул с головы капюшон верхней кухлянки, слегка оттянул назад капюшон нижней, открывая лоб и щеки. Кожей лица поймал, ощупал ветерок: тот был легок, игрив, задувал без злости.

Человек опустил руку внутрь ночлежника, нащупал у изголовья мерную стрелу, лежавшую отдельно от прочих, торчмя погрузил ее в снег. Прежде чем костяное острие ткнулось во вчерашний наст, черенок прошел сквозь свежевыпавшую мякоть почти до оперения.

Поверхность не была совсем уж нетронутой: снегопад едва успел завершиться, как мыши, прокопав в рыхлой толще новые ходы, устроили по снегу пробежки. В одном месте цепочка мышиных следов обрывалась приметным росчерком – небольшая сова подхватила выскочившего из норки грызуна, чуть тронув снежную гладь кончиками маховых перьев. А вот тут мышковала ласка: парные отпечатки ее лап на прыжке, потом еще прыжок, третий прыжок, более длинный, и пятнышко крови на чуть взрытом снегу.

Почти вплотную к их лежке. Ну для подснежной мелочи людское присутствие – не угроза.

Дотянувшись до пятнышка, человек осторожно размял его в пальцах. Кровь замерзла не натвердо.

Теперь он многое знал о грядущем дне и о том пути, который они с напарником сейчас выберут.

– Ы?

Напарник молчал.

– Ы?

По-прежнему ни звука. То есть звуки-то были: могучий храп. Но к этому привыкаешь, как и к запаху, перестаешь замечать – раз уж вы много ночей подряд делите на двоих тесноту зимних лежек.

Прозвание напарника было Мирэгды, но оно никогда не звучало полностью, это им обоим получилось бы в тягость. Что ж, не вышло зайти с темени – попробуем со стороны пяток.

– Мир? – по-прежнему нет ответа. – Мирэг?

Храп сменился жалобным стоном.

Вот и ладно. А сам он, значит, до следующей темноты – Хятак, а не Хятакчэн. Их тут только двое среди зверей и зимы, так что надо свои прозвания держать в один вес.

– Вставай, лежебока.

Мирэг снова застонал высоким голосом, точно женщина, девочка даже. Он понимал, что все равно вот-вот ему предстоит покинуть уют ночлежника и выбираться на мороз, но цеплялся за последние мгновения полусна, как волк на копье цепляется за остатки жизни.

– Вставай-вставай-вставай. Это летом будешь в путь отправляться с первыми лучами, а сейчас нам по совьему солнышку надо выйти. Иначе до темноты не успеем. По Верхней гряде, потом направо до Костра, да еще к Пристенному лесу – ого! Да еще на ночлег там устроиться. И по пути все время смотреть, смотреть, смотреть вокруг. Это даже если делать ничего не придется. Ну, просыпайся!

Долгим хныкающим стоном Мирэг выразил свое отношение к пути по Верхней гряде, к «смотреть, смотреть, смотреть» и вообще к самой мысли подниматься в совье время.

Хятак решительно сел, тем самым обрушив несколько пихтовых ветвей. Теперь он уже не старался избежать того, чтобы снежная осыпь не попадала внутрь лежки, – наоборот, будто случайно направлял ее холодные ручейки напарнику под бок или на спину.

Быстро умылся снегом. Прожевал кусок вяленой оленины, запил водой, за ночь натаявшей в кожаном мешочке. Вновь наполнил его, горстью черпая снег подальше от следов мышей и мышеловов, завязал, сунул под верхнюю кухлянку. Немного задумался над снегоступами, но все же выбрал медвежьи лапы, а вороньи сунул в заплечную котомку. Туда же и остальной их скарб уложил, безжалостно выдернув мягкую шкуру из-под головы Мирэга. А когда сбросил с пня торец большого копья, этой ночью послужившего коньковой жердью, на напарника обвалились последние из ветвей кровли – и тому, хныкай не хныкай, поневоле пришлось вставать.

Все еще поскуливая, он в два глотка выхлебал свою долю талой воды, чавкая, расправился с мясом. И уныло посмотрел на котомку: это была его ноша.

– Ты хоть бы морду умыл, – строго сказал Хятак. Он уже стоял на медвежьих лапах, с луком на одном плече, колчаном за другим, а больше ничего ему на себе тащить не полагалось.

Мирэг, отвернувшись, угрюмо буркнул. Но все же послушался: зачерпнул огромными ладонями снег, с силой протер лицо. Лишь после этого проснувшись по-настоящему, ухнул, загоготал, лихо подпрыгнул на половину своего роста и одним движением взбросил котомку на спину.

* * *

На Верхнюю гряду они поднялись, когда восточный край неба чуть заметно зазеленел сквозь черноту. К тому времени, как его подсветила белая полоса, проделали уже немалый путь.

Хятак на снегоступах был проворен: и все так говорили, и, главное, он сам это знал про себя. Но сейчас ему оставалось только любоваться тем, как идет его напарник без всяких снегоступов: длинный могучий шаг, длинная могучая нога, глубоко входит в снег, находит там опору, выдергивается легко, точно мерная стрела, не увязая, еще на движении вверх стряхивая остатки снежной мякоти, и снова шаг… Цепочкой, по-волчьи, тянутся следы, без развала, словно Мирэг ступает на прочерченную поверх белой глади полосу, тщательно следя за тем, чтобы ни носком, ни пяткой не выйти за пределы линии…

Даже на посох-копье не опирается, держит его в руке свободно. А его ведь, этот посох, не каждая ладонь охватит! Они сегодня под ним вдвоем ночевали, прислонив к древку пихтовый лапник.

Хятак завистливо вздохнул, признавая: в такой ходьбе он рядом с напарником – все равно что кочевой олень рядом с редким здесь зверем по имени лось. И тут же упрекнул себя: каждый силен в своем. Из них двоих он старший, а что до ходьбы, так он ведь и в зоркости за Мирэгом первенство признает, во всяком случае сейчас, до восхода ястребиного солнца. Старшинству это не помеха и не отмена!

Вновь упрекнул себя: до́лжно ли кичиться своим старшинством, раз уж они тут вдвоем, одни, за много дней снегоступной ходьбы от своих… Учитель такой похвальбы, даже мысленной, точно бы не одобрила.

И тут он, как в древесный ствол, чуть не ткнулся в спину резко остановившегося Мирэга.

«Что?» – спросил беззвучно, знаком руки, одновременно сдвигая лук с плеча.

«Впереди-справа», – также знаком ответил напарник. Потом, сообразив, что ястреб на небе еще недостаточно сменил сову и, стало быть, Хятак по-прежнему полуслеп, указал своим огромным копьем на неглубокий распадок, пересекавший их путь.

Да уж. Помяни ровную цепочку волчьего следа – и он тут как тут.

Стая, впрочем, была слишком велика, чтобы оставить одну цепочку, хотя звери стремились держаться один за другим, нос в хвост. Шестнадцать их. Или – Хятак присмотрелся внимательней, прошел вдоль волчьей тропки с полсотни шагов, – может быть, все же на одного-двух поменьше. Впрочем, особого значения это не имело: главное, матерых – пятеро, а переярков при них уж пусть будет, сколько есть. Хотя переярки крупные, выросли в сытости…

Под нижнюю кухлянку словно кто-то впихнул кусок льда, скользнувший от шеи вниз вдоль всей спины. Такой стаи вполне хватило бы на них обоих. Пусть не сейчас, когда они, бодрствующие, готовы ко всему, что до́лжно, но посреди ночи…

Как раз тогда эта стая здесь и прошла.

Да нет, вздор. На десятки дней хода вокруг волки знают и признают силу человека. А совсем уж чужая стая (что она просто чужая, сомнений мало: этой зимой Хятак ее прежде не видел, а главное, не представлял, из каких взрослых зверей такая пятерка могла составиться – вроде все в округе были на виду) вряд ли могла сюда дойти в целости, слишком уж много волчьих владений ей бы пришлось пронизать. Уж молодняк точно в целости не сохранила бы.

Другое дело, что чужаки, пусть даже ближние и верховенство человека признающие, тоже порой могут себя неправильно повести…

Мирэг мрачно смотрел на следы, принюхивался, брезгливо поджимая верхнюю губу.

– Хозяева… – со вздохом пояснил ему Хятак.

Тот угрюмо буркнул что-то, взмахнул копьем-посохом.

– Само собой, верю. – Хятак улыбнулся. – Ты, силач, вот как припустишь за ними прямо сейчас, да как догонишь, да как порвешь в клочья всех-всех, прямо руками, тебе даже копье не понадобится – разве же я сомневаюсь? Просто они хозяева младшие, а мы-то старшие. Вот мы и приглянем, чтобы они не обижали гостей.

Снова последовало недовольное бурчание и грозный взмах, но Мирэг уже смирился, уже шел вдоль гребня – туда же, куда они направлялись прежде, чем их путь пересекла волчья тропа.

– Может, они все-таки самовольничать не станут, – теперь, когда почти совсем уже рассвело, Хятак держался впереди, говорил, оглядываясь через плечо. – Вон у нас тут два стада кочевых оленей бродит – что нам, жалко? Или, может, на Одноухого с его женами наткнутся, он тоже те стада имеет в виду… Ну так тут нам тем более вмешиваться незачем, правда?

Мирэг согласно кивнул. Из его взгляда понемногу исчезало недовольство.

* * *

Незадолго до полудня они вышли к тому месту, где Хятак загодя наметил дневную остановку. До той поры с гребня увидели многое и многих. Волчью стаю – нет, да и семья Одноухого им на глаза не попалась, но удалось рассмотреть место, где прайд устроил ночное пиршество: судя по всему, не кого-то из кочевых оленей там задрали, а большерогого. Оба напарника одинаково нахмурились, но Одноухий – он ведь тоже гость, так что ему можно. Зато пришлые волки, если они действительно решили поохотиться по эту сторону гряды, вскоре поймут, что сделали совершенно неправильный выбор. Прайд на своих охотничьих землях соперничества не терпит.

Издали видели пасущихся бизонов, за ними, расширяя борозду, держался табунок лошадей. Конечно, бизоны мордой пашут снег глубже, чем лошади копытят, но вообще-то табуну в эту пору и самому прокормиться по силам. Стар, что ли, жеребец у них, мало взрослых кобыл, много годовичков? Нет, очень хорош жеребец (он их издали заметил, повел головой в сторону гряды, всмотрелся, принюхался), кобыл шесть, молодняк не сплошь годовички, трехлеток даже больше.

Тогда чего же табун стремится жаться поближе к сильному стаду, неужели стая-заброда так всех успела перетревожить?

Может, она тут все же не одна?

Если так, с волками вскоре надо будет что-то делать: «гостевое» мясо – не про них. Это ведь только говорится, что, мол, как повстречаются они с прайдом, то и закончена их охота. На самом-то деле могут долго таких встреч избегать, а потом вдруг возьмет да покроется настом и этот снег, тогда львам волков вообще не выловить чуть ли не до самой оттепели. А к тому времени многое может случиться…

Все это Хятак вслух говорил напарнику, пока они шли по гребню. Мирэг порой с сомнением хмыкал, но больше соглашался. Вдруг сделал знак молчания, подбежал к плоско нависающей над откосом скале, опасно перегнулся через ее край, всматриваясь…

«Что?» – Хятак сразу оказался рядом, но столь далеко свеситься он не мог.

Вместо ответа напарник все так же молча приложил палец к носу.

Тут зверь внизу зашевелился, сделал несколько шагов и сразу стал виден.

– Да не так, а так, дурень! – наставительно произнес Хятак, взял Мирэга за руку и передвинул его палец с кончика носа на середину лба. – Лоборог, не носорог. Одинец, старина Горболобый. И чего от него таиться, спрашиваю я тебя?

Напарник понуро уставился себе под ноги. Таиться и в самом деле было незачем, во всяком случае здесь и сейчас, Мирэг отлично понимал это, но ничего не мог с собой поделать.

– Гость! – точно маленькому, проговорил ему Хятэг, указывая на лоборога. – Ты понял? Го-ость!

Замолчал, поймав себя на том, что говорит как Учитель. Даже ее голосом.

– Го-о-сть… – виновато признал напарник. И, сумев превозмочь себя, выпрямился во весь рост, развел плечи, лихо, оглушительно свистнул… Но тут же, содрогаясь крупной дрожью, зажмурил глаза, да еще вдобавок прикрыл их ладонью.

Далеко под ними, у подножья гряды, огромный зверь, услышав свист, яростно крутнулся на месте, вскинул торчмя непомерный рог, будто насаживая на него врага. Счастье еще, что Мирэг этого не видел, а то гонись потом за ним…

Снежный покров старина Горболобый вспарывал так, что куда там любому бизону. Но никто из зверей помельче не держался за ним, даже в отдалении.

– Ладно, пошли отсюда, – смилостивился Хятэг.

Он, конечно, знал, что творится с напарником. Пять лет назад, когда Горболобый уже был стареющим одинцом, столь же злым, как сейчас, а Мирэг, доведись ему встать пятками по обе стороны основания его рога, макушкой ну никак не дотянулся бы до острия, они друг с другом повстречались. Лоборог о той встрече, наверно, забыл уже на следующий день, а вот Мирэг запомнил навсегда. Он при всей тогдашней юности уже был ловок, могуч и преисполнен веселого убеждения, что нет в тундростепи зверя, в одиночку опасного для него: если кого за загривок не поднять, то от такого всегда можно увернуться, плясать вокруг него, дразнить, теребить его шерсть, пока тот, неуклюжий, глупый, не признает наконец свое поражение.

Старина Горболобый его в этом разубедил. Одним движением.

Телесно Мирэг почти не пострадал: острие рога его миновало, а упал, высоко подброшенный, он тоже очень удачно, ни единой косточки не сломав. Но отвагу пришлось возвращать долго, уверенность и веселье тоже. Учитель с ним возилась года полтора, в итоге сумела отыскать все утерянное, собрать воедино… Вот только при встрече с Горболобым это заново рассыпа́лось. Лишь с ним одним: других роголобов, почти столь же сильных и куда более проворных, Мирэг бесстрашно обтанцовывал, вихрем крутился вокруг, дергал за хвост, запрыгивал на хребет…

Хятак думал, что до привальной рощи они так и будут идти молча, угрюмо, избегая смотреть друг на друга. Но Мирэг вдруг обернулся на него смущенно, и оба тут же растянули губы в улыбке.

Поэтому в рощицу, где им предстояло остановиться на полуденный отдых, напарники вошли смеясь.

Носорогов они по пути, кстати, тоже увидели, двоих, но вдалеке. И столь редкого здесь лося.

Владык что-то не было. Возможно, они ближе к Правому кряжу сейчас держатся.

* * *

Смешанная поросль надежно закрывала бы от ветра, однако его и так не было. А солнце грело так, что сильнее уж не станет.

Хятак сбросил верхнюю кухлянку на снег, а на нижней ворот уже был расшнурован. Мигом выполз из нее, а значит, и из остальной одежды разом: нижняя кухлянка сшита со штанами, те – с внутренними унтами. Тут же вывернул все это наизнанку и резко, с хлопком, встряхнул. На миг, как в тумане, скрылся в осыпи оленьего меха, уносящей пот и грязь: для того нательные одеяния и шьют из пыжиковых шкурок, волос которых ломок.

Бросился в рыхлый снег, словно в воду, забарахтался в нем, растираясь и покрикивая. Лишь когда сделалось совсем невмоготу, стал на верхнюю малицу босыми ногами, еще раз встряхнул нижнее одеяние, снова вывернул его шерстью внутрь и, отчаянно стуча зубами, натянул на себя.

Мирэг за всем этим следил крайне неодобрительно. Даже обнял себя руками за плечи, словно ему вдруг стало зябче, чем прежде.

– На девушек, небось, смотреть слаще было? – подзадорил его Хятак, все еще зубом на зуб не попадая.

Напарник потупился: было дело, получил он от Учителя нагоняй за то, что подглядывал за купающимися в снегу девушками. Но тут же поднял взгляд и ухмыльнулся, должно быть, вспомнив, что убегали они тогда с визгом скорее веселым, чем испуганным.

– И тебе не помешало бы, грязнуля, – усмехнулся в ответ ему Хятак, уже одолев зубной цокот. – А то как в начале зимы натянул оленью шкуру, так и до весны ее собираешься проносить, не снимая, да?

Мирэг удивленно мигнул: он совершенно не видел в таком беды.

– Вот я заставлю тебя в снегу искупаться, дурень ленивый, вот заставлю! И шкуру сменить заставлю тоже. Что за нож у тебя в котомке, видел? Вот то-то!

– Но-ож… – Мирэг приуныл. Он знал, для чего предназначен этот яшмовый клинок шириной в пол-ладони, и, конечно, помнил о нем первый день после выхода… Второй день помнил тоже, может, даже третий… Но сейчас-то их пути шел четвертый день!

– Ну-ка, давай сюда котомку. Не бойся, шкуру менять прямо сейчас не будем – придется мне тебя нюхать еще ночевку-другую… Но не больше, понял? А вот делом займемся, самое время.

При словах о шкуре напарник пренебрежительно фыркнул. Он и так понимал, переодеваться его сейчас не заставят – просто не во что. И насчет дела тоже все понимал, сразу отправился туда, где загодя высмотрел пару сухих валежин. Хятак, уже полностью одетый, тем временем аккуратно срезал с давно мертвого ствола толстой березы кольцо бересты. Взглядом оценил, сколько там еще осталось: надо ли отыскивать новое дерево? Пока нет, коры хватит на тех, кто пройдет за ними, и еще, пожалуй, дважды. А вот по весне в любом случае придется.

Раз так, он еще полкольца бересты срезал. Просто на всякий случай.

Вернулся Мирэг, вывалил на снег охапку веток: смотри, мол! Хятак будто бы и не смотрел, отобрал две охапки, совсем тоненьких и чуть потолще, при этом напарника вовсю хвалил, самые толстые сучья отдал ему еще раз переломить, напомнив, что щепу следует собрать тоже. Пока тот занимался этим, украдкой все же оценил получившиеся вязанки: Мирэг, как ему ни объясняй, бывало, прихватывал сухостой с лишайником, путая, что для дыма, что для огня.

Но на сей раз он не ошибся ни разу. И когда снова вернулся, принеся охапку зеленого лапника, – тоже.

Хятак горячо похвалил его, и когда Мирэг с замаслившимся от удовольствия лицом сделал знак высекания огня, тут же согласился, хотя и потаил при этом вздох. Искровая наука напарнику давалась даже хуже, чем сбор правильной растопки: как возьмет в руки кресало – кажется, что в ноги он его взял…

Но то ли день выпал особенно удачный, то ли прошлая учеба впрок пошла – все у Мирэга получилось. Правда, оставалось неясным, удалось бы ему расшнуровать три завязки вложенных друг в друга дегтярных мешочков – такую тонкую работу Хятак напарнику не доверил, да и нужды не было, костерок они ведь раскладывали пробный. Оба отлично помнили, что настоящий огонь на их пути жгут, чтобы призвать помощь и ни для чего больше.

Едва лишь закурился первый дымок, Мирэг, опередив напарника, тут же сгреб громадными ладонями чуть ли не полсугроба снега и вывалил на тлеющую растопку. Хятак ахал и восхищался до тех самых пор, пока младший напарник сам не вспомнил, что все-таки надо продолжать путь.

Ну если честно, Хятак как старший этого никогда и не забывал.

* * *

Белая сова, сидящая на Костре, смотрела на них, подходящих по гребню, и долго отказывалась взлетать. Лишь шагах в десяти неохотно взмахнула широкими крыльями, снялась со сруба.

Всякий знает, что для нее и ястребиное время – свое, потому Мирэг удивленно покосился на старшего напарника, отчего-то глядевшего вслед птице с особым вниманием. Хятак, быстро скинув рукавицы и снегоступы, взобрался на Костер, ковырнул ногтем пятно совиного помета на верхнем бревне и только после этого беспечно махнул рукой, рассмеялся.

Сам костровой сруб сложен надежно, его обновлять до весны не потребуется. Хятак счистил снег над дымовой прослойкой, поворошил хвою – ну, в общем, можно бы все так и оставить… Но просто для спокойствия он часть лапника перестелил, заменил на принесенный с собой.

До нутра сруба, сооруженного хитро и умело, снег не добрался. Оно было в полном порядке: хоть прямо сейчас пускай в него искру. Но его обновляли всегда, и, конечно, сегодняшний раз не станет исключением.

Огневое дело не любит суеты. Под внимательным взглядом напарника Хятак расправил пласт бересты, собрал на его середину щепки и нежнейшие из сухих веток. Прежде чем задвинуть все это в самую глубь, осторожно развязал дегтярные мешочки, капнул на зародыш будущего огня древесную смолу.

Мирэг издал неопределенный звук.

– А вот надо, – не оборачиваясь, ответил ему старший напарник. – Сам знаешь…

Тут вдруг задумался, что же именно знает и понимает младший. Что Костер надо уметь возжечь со считанных ударов кремня, даже в пургу или под свирепым ливнем, даже падая с ног от усталости, даже истекая кровью? Навряд ли Мирэг умеет сохранить такое в памяти. Особенно если учесть, что все это известно ему лишь по рассказам: не только на его памяти Костры тут не загорались, этого и вовсе никто не видал. Даже Учитель.

Дегтя оставалось еще много, потому все три мешочка, один за другим, Хятак зашнуровал очень тщательно. Мирэг опять что-то произнес за его спиной.

– Надо, – повторил Хятак, следя за тем, чтобы ни одна капля не попала на пальцы. – Хватит того, что от тебя в ночлежной лежке не продохнуть. Хочешь, чтоб еще и я вонял? Хочешь, да, грязнуля?

С запозданием он понял: возглас напарника прозвучал ощутимо издали и может вовсе не относиться к тому, насколько надежно шнур охватывает горловину внешнего мешочка. Резко вскочил.

Хятак, стоя уже в нескольких шагах от Костра, указывал посохом-копьем вниз по склону.

* * *

Осыпь, должно быть, сошла еще ночью, но оба придавленных олененка оставались живы. Оленуха металась у подножья гряды, отчаявшаяся и бессильная. По следам было видно, за весь день она ни разу не попыталась копытить снег, не до еды ей было.

– Гостья! Гостья! – кричал Хятак, торопливо спускаясь. Теперь на нем были лапы ворона, по тому снегу, что в низине, так сподручней. – Помни: гостья!!!

Мирэгу-то это напомнить можно, только вот оленухе не объяснишь, что они идут с добром. Она из большерогих, то есть вообще-то без рогов, в эту пору у них и самец безрог, но олень страшен копытами. А бессильна оленуха была лишь перед камнями, накрывшими ее детей: так-то у нее сил даже больше, чем у самого рослого самца зверя под названием лось. И материнской ярости отчаяние не помеха. Скорее наоборот.

Для олененка внизу осыпи надежды почти не оставалось, тем не менее Хятак поспешил именно к нему, чтобы в случае чего помочь напарнику. Не глядя откинул меховой клапан с той половины колчана, где были стрелы на крупного зверя: гости гостями, но если придется делать смертельный выбор, то ясно, в чью пользу.

Сумел бы он такое сказать в глаза Учителю? Да.

Мирэг, подбегая, с размаху швырнул большерогой под ноги котомку – только снег столбом взметнулся. Неустрашенная оленуха поднялась на дыбы, ударила, будто ткнула, передними копытами. Мирэг прыжком уклонился. Затем посох шумно прорезал воздух – поперечным движением, как бы воздвигнув между ними деревянную стену. Большерогая, вздыбившаяся было повторно, опустилась на все четыре.

Снег им обоим был глубже колен, они плясали в нем, кружа, стремясь нащупать утоптанное место.

Хятак понял, что может какое-то время не следить за ними, и поспешил к олененку. Тот, завидев приближающегося человека, рванулся сильно – может, он не безнадежен!

– Тихо, тихо, дурачок, – Хятак сходу пал боком на припорошенный снегом валун, умело схватил олененка за храп и ухо, прижал к земле, обездвижил. – Сейчас посмотрим, как тебе помочь…

Тот, рожденный этой весной, уже был потяжелее кочевого оленя, ростом тоже больше, а косточки по-подростковому голенастых ног хрупковаты. Вот сейчас покалечится, вырываясь!

Чтобы отвалить камень, потребовалась бы сила Мирэга, но младший напарник не мог ни на что отвлечься. Оборотив посох-копье острием прочь от большерогой, он сделал тычковый выпад древком – рукоять глухо стукнула, ударив меж глаз. Оленуха, как раз снова намеревавшаяся встать на дыбы, потеряла равновесие. Мирэг, издав ликующий вопль, мгновенно оказался рядом. Отшвырнул посох, зажал ей шею под мышкой, сноровисто перехватил, надавил плечом сверху, так высок был – и вот он уже лежит рядом с ней, поваленной, как Хятак рядом с ее детенышем.

«Гостья!» – хотел было крикнуть Хятак, но вовремя осекся, поняв, до чего же глубокую и несправедливую обиду мог сейчас нанести.

– Умница! – вместо этого восхищенно крикнул он. – Молодец! Соты ты мои медовые, морошка спелая!

Мирэг вновь завопил от восторга. Однако на самом деле радоваться было еще рано: помочь старшему он по-прежнему не мог, а олененок продолжает брыкаться, и валун неподъемен, и…

Хятак, продолжая удерживать олененка, вдвинулся в щель между камнями, уперся коленями и спиной, нажал так, что мышцы без малого затрещали – и застрявшее заднее копытце высвободилось. Надо бы ощупать, цела ли бабка, но на это уже рук не хватило. Впрочем, когда олененок рванулся к матери (а мог бы и человека потоптать: тот, отпуская его, в эти мгновения оказался совершенно беспомощен), стало ясно, что он почти не хромает.

Ох, гора с плеч…

– Отпускай! И осторожней там…

На сей раз Мирэг рявкнул покровительственно: не слабосильным наставлять в таких делах его, могучего и опытного! Ловко отскочил от большерогой так, чтобы наступить на древко, миг – и подхваченный пальцами ноги посох взметнулся в воздух. Держа его перед собой как дубину, Мирэг попятился, побежал спиной вперед: на снегоступах за ним и лицом вперед не угнаться бы. Допятившись до котомки, ее тоже цепко ухватил пальцами босой стопы, подбросил, поймал свободной рукой, левой угрожающе взмахнув посохом.

Но большерогая не думала его преследовать, она видела бегущего ей навстречу детеныша, и это для нее заслонило все.

Хятак уже был рядом со вторым олененком. Его матери они тут могли не опасаться: столь высоко по осыпи ей ходу не было.

– Берись-ка, – скомандовал он, указывая напарнику на край камня. Теперь вдвоем они этого зверенка быстро освободят, даже будет возможность осмотреть его, прежде чем выпустить. Впрочем, уже сейчас видно, что он не пострадал: вон как боек.

– Да берись же! Что это с тобой?

Мирэг неподвижно стоял, уронив огромные руки вдоль тела. Через несколько мгновений он все же повиновался: взялся за камень, осторожно приподнял, отодвинул. И тут руки опустились уже у Хятака.

Олененок держал уши торчком, бодро скреб по наледи передними копытцами, он мог и должен был оказаться невредим или почти невредим, но задние ноги, скрытые до поры под глыбой, оставались неподвижны.

– Давай, – кивнул Хятак, глядя в глаза вопросительно смотрящему на него напарнику.

Гостей мало. Их надо беречь. И ладони Мирэга легли на шею искалеченного зверя с последним бережением, а потом резко повернули ему голову, так что бережение оказалось скорым.

Хятак вздохнул. Сожалеть ни о чем не приходилось. Зато для оленухи все ясно: двое хищников склонились над ее детенышем там, где она не может его защитить, и делают… то, что делают хищники с олененком, когда мать не может защитить его. Но другой детеныш каким-то чудом сумел вырваться из их лап. Вот его-то она теперь защитит. Для начала хотя бы уведет прочь.

– Заодно и переоденешься, – Хятак измерил взглядом сначала тушу олененка, потом Мирэга.

– Го-ость? – удивился тот.

– Уже нет, – Хятак, отвернувшись, полез в котомку за ножом. Тем самым, широколезвийным.

Свежевать тушу он вовсе не собирался, знал: Мирэг с кочевого оленя или иного, равного по размерам зверя шкуру сдирает чулком, как с зайца, ни в чем кроме собственных рук для этого не нуждаясь. Но этот чулок, зацело, мездрой вниз, напяленный на тело так, чтобы прикрыть его от ключиц до середины бедер, – он неизбежно ссыхается, твердеет. Особенно если носить его не день и не два…

Так в лютейшие месяцы носят оленью шкуру его дикие родичи, которых называют мирэгды, «широкоплечие», как медведя называют «косолапым», а мамонта – «Владыкой», выделяя верховенство голосом и мыслью. А во все остальные месяцы мирэгды голышом ходят, в своей собственной шерсти.

Мирэг с людьми живет всю жизнь, его, осиротевшего грудничка, Учитель из лесу за пазухой принесла, так он мал тогда был. Откуда только это взялось: никто ему не показывал, как свежесодранную кожу на себя натягивать, наоборот, пытались от такого отучивать. Без толку.

Недовольно бормоча, он уселся на корточки, чтобы старшему напарнику легче было дотянуться ему до уровня ключиц. Тот с некоторым трудом нащупал край шкуры, скрытый собственной шерстью Мирэга, оттянул его, надпорол яшмовым лезвием, повел линию разреза вниз… Хотел до самого подола ее продлить, но успел лишь до груди: младший напарник, ухватившись за шкуру по обе стороны от прореза, одним движением с треском разорвал ее во всю длину, громко вскрикнув при этом, как бывает, когда комок застывшей смолы из волос выдираешь.

Разговор о купании еще был ему памятен, поэтому, не дожидаясь, когда Хятак прикажет, младший тут же окунулся в снег, будто в ручей. Забарахтался, заплескался, отмывая шерсть и кожу. Начал как подневольную обязанность, но неожиданно вошел во вкус: ухал и стонал от наслаждения, не от холода. Он, подобно всем мирэгды, был достаточно мохнат, чтобы и без оленьих шкур зиму пережить, ну, может, только в самую морозную пору безвылазно в логовище отсиживаясь.

Даже с сожалением потянулся за новой шкурой (Хятак к тому времени все же подправил ее свежевальным ножом, убрал лишнее), однако куда денешься – «чулок» следует натягивать на себя поскорее, пока мездра еще теплая. Ну и вообще пора спешить, чтобы задолго до темноты оказаться у подножия Правого кряжа, где должны пастись Владыки.

Теперь подниматься нет выгоды, они с Хятаком вдоль гряды низом пойдут.

* * *

Владык напарники действительно нашли там. Но еще прежде им довелось увидеть старину Горболобого.

Даже не так…

Сначала Мирэг напрягся, будто закаменел, и Хятак, проследив за его взглядом, различил сквозь стволы голого осинника огромную черную тушу. Сам он тоже замер: тут, далеко от гряды, дело и вправду могло обернуться совсем не весело, причем для них обоих.

Рощица вокруг была чахлая, так что первым делом Хятак рыскнул туда-сюда глазами в поисках деревьев, которые способны выдержать натиск единорогого великана. Тот, к счастью, их пока не заметил: стоял неподвижно по брюхо в снегу, и голова его целиком под снег ушла – похоже, дорылся до чего-то особо лакомого, ни на что вокруг внимания не обращал. А и вправду, о чем ему беспокоиться? Врагов вокруг себя старина Горболобый видит только по злонравию своему, на самом деле никто на него покуситься не осмелится, сами Владыки предпочитают стороной обходить, даже матери-вожаки. Могучий Пять Шагов нашел бы, что противопоставить рогу Горболобого, но они при встречах друг с другом всегда держались уважительно…

– Там… – высоким голосом произнес Мирэг, указывая рукой на лоборога. Хятак от неожиданности чуть не подпрыгнул, прижал было к губам палец и вдруг понял, произошло что-то совсем особенное. – Та-ам…

Труднее всего увидеть то, чего нет, а оно должно быть. Как бы глубоко огромный зверь ни погрузил в снег голову и шею, свой рог он полностью скрыть не мог бы, тот должен был вытарчивать по меньшей мере на треть длины. Но не было видно рога.

И, наверно, самой головы не было тоже. А красное, струящееся из обрубка шеи, вытекало в глубь снежной толщи, и лишь теперь оно начало добираться до поверхности…

– Не к нему! – прошептал Хятак. Он не очень понял, что случилось, и еще меньше этому поверил, но твердо знал, что сейчас нужно делать. – К Владыкам!

Гостей надо беречь. И каждый из хозяев знает, каких именно гостей надо беречь больше всех.

Тяжело дыша, они пронеслись сквозь рощу – и замерли, успокоенные: Владыки паслись по ту ее сторону на открытой пустоши. Даже сам Пять Шагов был тут: ну так ведь время свадеб, самцы сейчас навещают маточное стадо.

Он, правда, не пасся: прилег на брюхо головой в сторону рощи, должно быть, издали услыхав бег напарников и несколько этим озадачившись.

Да и стадо, широко растянувшееся по пустоши, кажется, не очень-то паслось. То есть молодняк и младшие матери да детеныши вокруг них тоже резвились совсем не встревоженно. А вот вожаки, обе, стояли, подняв хоботы, и смотрели в ту же сторону, куда уставился самец. И были куда более… ну, может, не обеспокоены, но удивлены, нежели он. Странно, ведь до них топот из рощи никак не мог донестись.

На голове Пяти Шагов сидят белые совы, две слева, одна справа, и вот они-то не встревожены совсем. Ну та, на Костре, тоже была не пуглива. Хятак тогда даже подумал…

Необычно как-то они сидят, у основания бивней. Добычу удобней высматривать с макушки головы, ну, с холки.

В этот миг третья сова перелетела к первым двум, и они вдруг очень слаженно рассредоточились вдоль огромной дуги бивня. А потом произошло нечто даже не странное, но страшное: бивень мягко скользнул вперед, лег на снег. Из дыры, открывшейся возле его основания, высочилось красное, потекло по рыжей шерсти…

Совы, таким же слаженным движением вспорхнув, переместились к правому бивню.

Все это время громадный зверь лежал не шевелясь. Но лишь теперь оба напарника разом осознали, что он мертв – умер точно такой же смертью, как старина Горболобый.

А еще они с непростительным запозданием поняли, что совы не совы, и заснеженный холмик чуть в стороне от туши Пяти Шагов никакой не холмик.

Людей, сколь ни странно, рассмотрели еще позже: очень уж не ждали их тут увидеть. Семеро, точнее, пять и двое: сразу видна разница, и видно, что двое тут главные, а остальные – при них. Скорее всего, в холмике, который не холмик, тоже есть еще кто-нибудь.

Неожиданные одежды. И совсем неожиданные здесь предметы в руках.

Трудно сказать, что в таких случаях можно сделать или что нужно сделать. Но Мирэг закричал, закричал страшно, оглушительно, подпрыгнул едва ли не на высоту своего роста, угрожающе замахал руками – поэтому все «можно» и «нужно» определились сами собой.

Особенно после того, как один из чужаков повернулся на крик, не опуская того, что держал в руках, и прямо над головой Мирэга, только что приземлившегося после прыжка, ширкнула бесшумная молния.

Хятак стоял столбиком, точно евражка возле норки, уже все понимая, но до сих пор не веря. Мирэг дернул его за ноги, повалил. Через миг молодое деревце позади звонко хрустнуло под ударом второй молнии.

* * *

– Та-ам, – Мирэг ткнул пальцем вверх по склону.

– Ты что, с ума сошел? – прошипел Хятак.

Напарник ничего не ответил, но повторил прежний жест.

– Тогда беги ты. Быстрее получится.

Мирэг только фыркнул. Выставил перед собой руки, пошевелил огромными волосатыми пальцами – чуть более неуклюже, чем мог бы, но он ведь и хотел показать неуклюжесть.

– Ну мы же пробовали сегодня! – голос Хятака теперь звучал умоляюще. – Все ты сможешь!

Мирэг снова фыркнул.

Он, конечно, был прав. Там, на гребне – Костер: не тот, мимо которого они сегодня прошли, следующий. Но до Костра мало добежать, надо суметь высечь огонь…

– Зато я тебя сумею прикрыть, – Хятак, не сдаваясь, показал лук. – А ты меня – нет.

И тут же лицо его изменилось, он вскинул лук, а стрела уже была на тетиве. Белая сова, показавшаяся в просвете между деревьями, дрогнула крыльями, когда в ее тело хрустко, даже со звоном ударил наконечник, предназначенный для крупного зверя, однако не упала. Но Хятак умел стрелять так, что его стрелы догоняли друг друга, и вторая стрела вонзилась рядом с первой. Это для совы оказалось уже слишком: она кувыркнулась в полете и не успела выпрямиться, прежде чем задела крылом древесный ствол. Упала, как ничего живое или даже убитое не падает, искря, разваливаясь на куски.

Потом они снова бежали, петляя, зайцами перескакивали через бурелом, горностаями просачивались там, где не перескочить, бизонами проламывались, когда не просочиться было. Поглядывали вверх: у этих незваных оставалась еще одна сова. Первую Хятак сбил сразу, они, наверно, вообще не думали, что такое возможно, вторую – вот сейчас. А третья где-то летает, высматривает…

– Там, – твердо сказал Мирэг. Теперь даже указывать не стал.

И положил руку на лук.

– Не сумеешь же… – безнадежно сказал Хятак, впрочем, уже снимая колчан. Стрел там осталось меньше половины, зверобойных из них – лишь четыре.

Гонятся же за ними шестеро: Хятак умудрился подбить не только сову, чужаки вначале все поверить не умели, что его оружие может им хоть как-то угрожать. Но уже верят и больше не подставятся. Даже ему.

Они опасные бойцы, но никакие следопыты. Однако белая птица держится где-то над рощей, а роща невелика.

Теперь фырканье Мирэга означало: «Значит, стрелять, говоришь, не сумею, а искру высечь – так „все ты сможешь“?» Но ведь и в самом деле они оба знали, пустить огонь в костровое нутро Мирэгу, может, и удалось бы, а вот стрелять…

Даже из своего привычного, подобранного под его рост и силу лука (сделали ему такой) стрелы он умудрялся посылать… ну, куда-то в направлении цели. Более-менее. Если повезет.

Но он был прав.

– Прошу тебя, – Хятак схватил присевшего на корточки напарника за плечи, притянул к себе, получалось, чуть ли не обнял, по-настоящему обнять взрослого мирэгды рук не хватит, – прошу тебя, не… Не дерись с ними. Ну, пока сможешь. Поводи их за собой, пытайся отманить куда-нибудь вот туда (он кивнул в направлении, противоположном тому, откуда за краем рощи будет виден склон, по которому ему предстоит взбегать), но в схватку не лезь. Пока сможешь…

Молча и бережно Мирэг обнял Хятака. Ему-то длины рук хватило с большим запасом.

Оба они понимали, что без схватки обойтись получится недолго.

* * *

Склон был крут, и на половине подъема, когда под ногами камни стали ощущаться сильнее, чем снег, Хятак сбросил медвежьи лапы. Теперь главное было не оступиться, иначе он подведет всех: обе их жизни и жизни гостей пропадут напрасно.

Сейчас он двигался скорее размеренно, чем быстро, удерживая себя от бега, как Мирэга жаждал удержать от вступления в бой. Добравшись до нависающего над склоном скального козырька, подтянулся на руках, едва не сорвавшись в последний миг (сердце дрогнуло: «Подвел!», но пальцы удержались), лег грудью на каменный уступ, последним усилием вытащил себя на вершину холма и перекатился от края.

Побежал. Теперь важнее скорости уже не оставалось ничего.

Лишь возле самого Костра остановился, заставил себя выровнять дыхание, даже рукавицы на кровоточащие оледеневшие пальцы натянул, хотя их вот-вот предстояло снова сбросить. Огонь и вправду не терпит суеты.

Нутро этого Костра никто сегодня не подновлял, но оно было готово принять в себя искру. А лапник наверху готов породить дым.

Искру Хятак добыл с третьего удара. Едва лишь затеплился дымок, осторожно приподнял бересту, загибая края внутрь и осторожно раздувая огонь. Самое время было добавить дегтя, но Хятак вдруг обнаружил, что пальцы перестали его слушаться.

Чувствуя себя не умелее Мирэга, он все-таки сумел удержать бересту в стиснутых ладонях, как держат живую птицу: бережно, чтобы не поранить, и крепко, чтобы не улетела. И лишь когда огонь разгорелся по-настоящему, перенес его в костровое нутро.

Сухие ветки занялись мгновенно, но Хятак еще долго продолжал удерживать растопку голой рукой. Только когда окрепшее пламя по-настоящему забушевало, он отскочил от кострового сруба и со стоном сунул обожженную ладонь в сугроб.

В голове шумело от боли. О Мирэге он думать себе запретил.

Черные клубы дыма устремились в небо, и сразу же, словно бы ниоткуда, к ним стремительно потянулись белые полосы.

* * *

Сквозь рощу чужаков удалось провести дважды. Больше это не получится, но теперь они и вправду ближе к противоположной ее стороне – далеко от гребня, на котором высится костровой сруб. Это хорошо.

Копье было давно истрачено, впустую, сквозь заросли: никого не задел, но дал понять, что добыча все еще кусается. Так что гнались за ним по-прежнему шестеро, а за старшим, значит, никто. Это тоже хорошо.

Старший просил: «Не дерись с ними, пока сможешь». Он смог долго. И старший, и Учитель его похвалят.

От человеческого взгляда, особенно не следопытского, любой мирэгды даже зимой укроется так, что в десяти шагах пройдешь – не заметишь. Но проклятая сова-которая-не-сова висела над прогалиной, взгляд ее, Мирэг это хорошо знал, куда острей человеческого. И то, что она видит, сразу становится известно ее хозяевам – это Мирэг тоже знал.

Сквозь пригнутые снегом ветки ее взгляд сверху все же не проникнет настолько, чтобы понять, двое там затаились или только один.

Мирэг осторожно сместился влево, выбирая место, где он по-прежнему останется прикрыт чащобой сверху, но спереди ему ничего не помешает. Потянулся за стрелой через плечо, как то делал старший, не достал. Пришлось снимать через плечо весь колчан, это тоже получилось плохо: оборвал перевязь, рассыпал стрелы. Ладно, все равно колчан ему больше не понадобится. А лук через другое плечо вышло снять удачно, тетива уцелела.

Осторожно воткнул стрелы в снег до середины древок хвостовиками вверх: четыре прямо перед собой, остальные по бокам. Подумал, вспомнил, достал одну из этих четырех, наложил на тетиву – не с первой попытки.

Сегодня все получится лучше, чем всегда. Ведь получилось же с огнем! И получилось водить за собой чужаков дольше, чем сам старший ожидал!

Прямо сейчас получится. Вот они идут, точнее, плывут над снегом, стоя на своих досках. Все… все шестеро? Нет! Трое!

Где же остальные?!

Они не поверили. Или даже точно узнали через глаза совы-которая-не-сова, выходит, более зоркой, чем Мирэг надеялся: он здесь один.

Половина чужаков движется прямо на него, в рост, не оберегаясь: им известно, где он засел, известно, что старшего с ним нет, значит, стрелы в них не полетят. Да и уверены они в своем оружии, которое куда мощней любого лука.

А оставшаяся половина, конечно, ищет старшего. Могла еще не найти, если чужаки разделились только что. Могла не найти!

Мирэг разжал пальцы – и тетива хлестнула его по запястью. Выдернул из снега вторую зверобойную стрелу, мгновенно натянул лук снова. Третью! Последнюю! Одну из птичьих! Вторую птичью!

Готов был стрелять и дальше, но лопнула тетива, все-таки не под его пальцы сплетенная.

Все произошло так быстро, что и старший едва ли намного бы опередил, а уж с такой силой точно стрелять не смог. Над прогалиной словно буранный вихрь пронесся.

Мирэг выскочил из своего укрытия и с бешеным ревом бросился вперед: руки его были пусты, но если добежит, никакое оружие ему не потребуется. Добежать, впрочем, не чаял. Видел, что две опустевшие доски плавно покачиваются в воздухе, а третья, встав торчмя, неуправляемо устремилась куда-то. Но знал: по меньшей мере один чужак остался невредим и, конечно, успеет изготовиться к бою.

Ударило в бедро и почти сразу в плечо, развернуло, бросило на снег. Но Мирэг увидел: кто-то из чужаков (двое остались целы, даже не один) в ужасе кричит, указывает куда-то над вершинами деревьев… словно оттуда может надвигаться опасность большая, чем разъяренный мирэгды…

* * *

Все еще не думая о напарнике, Хятакчэн подошел к краю обрыва, стал открыто, не пригибаясь. Обожженную руку держал на отлете.

Один из браконьеров как раз скользил вверх по склону, стоя на волновой доске: смотрел он на рощу, поэтому дымовой столб заметил с задержкой, но едва заметив, заложил крутой вираж и понесся прочь. Глупо, никуда ему не уйти. И всем остальным тоже. Дроны наводятся со спутника.

О Мирэге не думать еще удавалось, но уже совсем из последних сил. Поэтому Хятакчэн усиленно думал о правилах, предписывающих работать в Дриасовых парках лишь с использованием методов глубокого погружения. И о том, что бы он, будь его воля, сделал с теми, кто эти правила разработал.

Ничего бы не сделал – сам из их числа. И Учитель, Жанна Осиповна, тоже всегда была сторонницей этих методов. Но сейчас думать о таком было горько.

Снизу, держась в десятке метров над поверхностью, приближался белый глайдер. Плавно завернув, повис прямо перед Хятакчэном. Бесшумно поднялась дверь и в проеме показалось знакомое веснушчатое лицо.

– Живой! – не спросил, а сразу ответил Серега и указал себе за спину на огромное тело, втиснутое между сидениями. – Впятером еле затащили.

– Держи! – кто-то из спасателей через плечо Сергея передал аптечку. – Или нет, лучше залазь внутрь, я сам обработаю.

Боль стихла почти сразу, но вздохнуть с облегчением не получалось. Хятакчэн смотрел на неподвижное тело Мирэга, в нескольких местах перехваченное белыми лентами биоповязок.

Мирэг тихонько застонал и приоткрыл глаза. К тому, что видит перед собой напарника, отнесся как к должному, а вот на повязки покосился с величайшим удивлением: «Белое как снег, но не холодное?»

– Потерпи, дружище, – Хятакчэн положил ему на плечо здоровую руку. – Снег будет совсем скоро.

Не вполне мы

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Цитаты

«Древесные предки живут в нас. Показательно, что при опасности человек не зарывается в землю, не прячется в палой листве, не ныряет в воду. Половина охотничьих баек – про то, как охотник, встретившись в лесу с медведем/кабаном/волком, запрыгнул на высоченную (или не очень) елку, без памяти взлетел на ее верхушку, а потом не знал, как спуститься».

* * *

«…Переход к двуногости был хотя и не предопределенным, но логичным следствием всей предыдущей истории. Обратный же путь на деревья мы еще успеем реализовать, когда кончатся нефть и газ».

* * *

«Интересно, что в эволюции павианов прослеживается универсальная тенденция к увеличению головного мозга. Хотя темпы такого роста не слишком высоки, он вполне достоверен и происходил тогда же, когда в Африке жили австралопитеки, причем у последних мозг увеличивался едва ли не меньшими темпами. Таким образом, павианы вполне могли бы обогнать двуногих конкурентов и развиться в собственное парачеловечество, если бы… Вероятно, причиной остановки прогресса послужила чрезмерная «бюрократизация» в обществе павианов, их повышенная агрессивность, жесткая иерархичность и приверженность строгому распорядку и субординации».

* * *

«Наш путь через дебри эволюции приматов подошел к последнему кустистому ответвлению, от коего доныне сохранилась лишь одна зеленеющая ветка и две откровенно засыхающие. Прочитав про зелень, кое-кто наверняка подумал о себе любимом, но, увы, вряд ли среди читателей сей книги есть гиббоны, а в виду имелись именно они».

* * *

«С XIX века до наших дней появляются упорные слухи о существовании гибридов между шимпанзе и гориллами, обычно их называют коолокамба, иногда соко, коула-нгуйя, н'гуи-мун или чего. Действительно, описано довольно много живых особей и черепов с промежуточными признаками. Показательно, что таковые происходят только из областей, где водятся и гориллы, и шимпанзе».

* * *

«Коли уж зашла речь о метисации, никак нельзя забыть опыты Ильи Ивановича Иванова – выдающегося отечественного биолога. В 1926 г. он пытался скрестить шимпанзе и человека, но безуспешно. Аналогичные эксперименты, кстати, планировались и в Италии, но там их запретил папа римский. По этому поводу существует множество домыслов и баек, но действительность банальна: гибриды не получаются. Очевидно, главной виной всему разница в количестве хромосом – у шимпанзе на одну пару больше. Правда, разным подвидам домовой мускусной землеройки Suncus murinus не мешает даже разница в пять пар хромосом (от 15 до 20), а бабочкам горошковым беляночкам Leptidea sinapis – и вовсе в пятьдесят (от 56 до 106)! Есть и другие примеры видов с разным числом хромосом. Да оно и понятно, если бы различие в числе хромосом было совершенно непреодолимым барьером, то у всех живых существ с половым размножением было бы одно и то же их количество – как у первопредка. Но человек отличается от шимпанзе не только числом хромосом, но и их строением. И. И. Иванов не мог знать этого в 1926 г., но без его работ червь сомнения – может ли быть метис? – поныне точил бы нас. Впрочем, он и так точит некоторых недоверчивых граждан (“ученые скрывают!!!”)».

* * *

«Представим на минутку, какую бы цивилизацию могли бы создать гигантопитеки, продлись их изоляция еще подольше. Скажем, если бы люди по некой причине не добрались до Азии, например, Гималаи доходили бы до Индийского океана с одной стороны и до сибирской тундры – с другой. Наземный образ жизни и питание бамбуком располагает к прямохождению и использованию рук как рук, а не ног. Даже панды активно перебирают передними лапами ветви бамбука, а гигантопитекам сам отбор велел! Выход в саванны был бы облегчен уже имеющейся наземностью и защищенностью от хищников, переход к питанию мясом неудивителен для крупного примата (вон панды перешли же от мяса к бамбуку, почему бы гигантопитекам не сделать наоборот?), а отсюда и до орудийной деятельности недалеко. И вот из гигантопитеков возникают гигантропы – трех-четырехметровые разумные полувегетарианцы, не гнушающиеся мясом (особенно женщины, ведь, как уже говорилось выше, у их ближайших родственников суматранских орангутанов охотятся только самки), но предпочитающие в качестве гарнира бамбук любому укропу и кресс-салату. Родство с орангутанами, огромные размеры и азиатские флюиды способствуют гармоничности и доброте гигантропов. Они мало спорят, все проблемы улаживают посиделками, а в крайнем случае просто вколачивают противника кулаком в землю – и все дела, без всяких зверств. Гигантропы склонны к философии и изящным наукам, они быстро постигают дао, изобретают письменность, мудрые книги из бамбуковых дощечек заполняют библиотеки. Дивны сооружения гигантропов: сказочная силища позволяет им ворочать мегалиты на зависть египтянам и ацтекам. Куда там пирамидам и стоунхенджам! Ангкор-Ват – хутор средних размеров для властелинов Азии. Гигантропы изобретают земледелие, долины и горы Индокитая и Китая покрываются плантациями сортового бамбука, особо сочного и быстрорастущего. Огромный размер гигантропов способствует успешному освоению северных широт, отважные первопроходцы преодолевают Берингию и заселяют обе Америки. Гигантские ленивцы и броненосцы приручаются ими в качестве домашнего скота и верховых животных.

Эх, какой сюжет для фэнтези! Где вы, писатели и графоманы?!»

Евгений Лукин. «Грязное животное»: опыт мимистики

К сожалению, для нас стало весьма проблематичным ясное представление о том, что такое животное и что такое разумное существо.

Хосе Ортега-и-Гассет

Пророчество пугает нас лишь до тех пор, пока не сбудется. Какой, скажите, смысл бояться апокалипсиса, если он уже состоялся?

В известном рассказе американского фантаста герой в неистовстве расстреливает из револьвера четырех лабораторных обезьян. Их, насколько мне помнится, посадили за пишущие машинки, чтобы проверить некоторые положения теории вероятности, а обезьяны принялись печатать набело произведения классиков.

Разумеется, речь в рассказе шла не о творчестве и даже не о разуме, поскольку, повторяю, шедевры мировой литературы печатались подопытными приматами в готовом виде, без черновиков, однако наши с вами тайные предчувствия обогатились в итоге еще одним каприччио в духе Гойи: обезьяна за пишущей машинкой.

Наиболее внятно эти предчувствия были озвучены Кириллом Еськовым в его известном интервью: «Не знаю, сумеет ли когда-нибудь компьютер написать роман, но уж что роман, надиктованный шимпанзе, появится раньше – голову даю на отруб».

В устах позитивиста Еськова пророчество прозвучало с грубоватым задором, и все же вряд ли Кирилл Юрьевич мог предположить, что, во-первых, событие уже на пороге, а во-вторых, обернется для многих очередным разочарованием.

Как говаривал Ежи Лец, не следует ожидать слишком многого от конца света.

* * *

Не я первый усомнился в подлинности истории, приведенной в послесловии ко второму изданию романа Мими «Грязное животное». Вообще должен заметить, что после непредумышленной травли-раскрутки, учиненной бесчисленными рецензентами, трудно оказаться в чем-либо первым. А уж когда в скандал вмешались профессиональные литераторы, привлеченные возможностью мимоходом уязвить друг друга, возникла, на мой взгляд, необходимость ввести новый термин – «мимистика» (по образцу соляристики Станислава Лема).

Первыми усомнившимися, если не ошибаюсь, были автор статьи «Мими де Габриак» Мария Галина и язвительнейший Эдуард Геворкян («Левой задней рукой»).

История такова: пять лет назад (то есть в то самое время, когда Кирилл Еськов отвечал на вопросы интервьюера) шкиперу Петру Величко, работавшему по контракту в одной из африканских стран, был продан за бутылку рома детеныш шимпанзе, самочка по кличке Мими. Спустя полтора месяца срок контракта истек, и российский гастарбайтер, уступив штурвал своей баржи преемнику-молдаванину, отбыл на родину, в Нижний Чир. Мими он прихватил с собой, и это едва не стоило шимпанзенку жизни, а шкиперу – свободы, поскольку обезьянку он попытался провезти тайком, без санитарного сертификата, минуя таможенный контроль.

Не обязательно быть литературоведом, чтобы в памяти немедленно всплыли незабвенные строки из «Моей родословной» Александра Сергеевича Пушкина:

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки к шкиперу попал.

Имя и фамилия бывшего владельца Мими также наводит на мысль об откровенной мистификации, однако беда в том, что экс-шкипер Петр Величко действительно проживает в Нижнем Чире и даже удостоился статьи в одной из волгоградских газет.

Когда корреспондент (мой хороший знакомый) предложил сопроводить его и затем прокомментировать сенсационный материал, я согласился. Петра Алексеевича мы застали под хмельком в компании двух юристов, убеждавших хозяина подать в суд на издательство и нынешних опекунов Мими. Историю с продажей шимпанзенка он подтвердил, настаивая, впрочем, что расплатился за обезьянку местной валютой. Надо полагать, бутылка рома была придумана автором послесловия, так сказать, для полноты совпадения.

Собственно, сути дела это нисколько не меняет. В конце концов биографические справки, прилагаемые к очередной книге любого раскрученного автора, тоже во многом приукрашены.

Несмотря на уговоры адвокатов (спиртное принесли именно они), перспектива судебной тяжбы ничуть не привлекала Петра Величко. Да, позиция опекунов смотрелась соблазнительно шаткой (чиновник, от которого зависела судьба конфискованного животного, как выяснилось, приходился этологу Ираклию Концевому дальним родственником), однако в результате разбирательства могло воскреснуть дело об отсутствии санитарного сертификата, попытке контрабанды и, что уж совсем неприятно, взятки должностному лицу.

Вернемся, однако, к пространному послесловию. Очутившись в вольере для конфиската, непривычная к суровому российскому климату Мими простудилась и едва не отдала богу душу. Тогда-то и появились в ее жизни супруги Концевые, уже вырастившие к тому времени в домашних условиях двух шимпанзе: самца Ахилла и самку Клару. Не берусь судить о научной ценности проводимых супругами опытов по обучению обезьян языку жестов, но, насколько я понимаю, это было нечто аналогичное экспериментам, начавшимся на Западе примерно полвека назад. Единственное отличие – наши приматы осваивали не американский ASL, а русскую азбуку глухонемых, что дает повод говорить о несколько ином менталитете. Той же точки зрения придерживается и Аркадий Рух, особо отмечая при этом повышенный уровень духовности шимпанзе, воспитанных в православной среде.

Попав в компанию двух взрослых обезьян, подросток Мими, естественно, оказалась на низшей ступени иерархии и заработала в итоге серьезный комплекс неполноценности. Известно, что обученные шимпанзе презирают необученных сородичей. Несмотря на стремительные успехи Мими в освоении упрощенного языка глухонемых, Ахилл и Клара продолжали относиться к ней свысока. Жест, означающий «грязное животное», стал кошмаром всей ее дальнейшей жизни.

Изворачиваясь и хитря, Мими быстро заработала репутацию отъявленной лгуньи. Кстати, способность обезьян обманывать людей и друг друга достаточно хорошо изучена. Позволю себе привести для примера перевод с ASL диалога между исследователем и шимпанзе Люси, чьи экскременты были обнаружены посреди комнаты.

Роджер: Что это?

Люси: Люси не знает.

Роджер: Ты знаешь. Что это?

Люси: Грязь, грязь.

Роджер: Чья грязь, грязь?

Люси: Сью.

Роджер: Нет, не Сью. Чья грязь?

Люси: Роджера.

Роджер: Нет, не Роджера. Чья грязь?

Люси: Грязь Люси, Люси. Прости Люси.

Однако коренное отличие вранья Мими от вранья Люси заключалось в том, что с его помощью юная шимпанзе пыталась не избежать наказания, а повысить свой статус среди себе подобных. Кстати, обычный детский способ самоутверждения.

Однажды Элеонора Концевая стала свидетельницей необычной сцены: Клара и Ахилл неподвижно сидели в углу, завороженно глядя на стоящую посреди комнаты и возбужденно жестикулирующую Мими. Впоследствии подобные эпизоды стали повторяться регулярно и все были отсняты на видеокамеру. Поскольку многие знаки изобретались рассказчицей на ходу, кое-что требовало детальной расшифровки.

К сожалению, у Элеоноры Концевой, как сказано в послесловии, два высших образования, причем первое из них филологическое. Именно этим, а вовсе не последующей редактурой, объясняется чрезмерная, на мой взгляд, гладкость перевода.

Специализированное издательство сочло материал излишне сенсационным и недостоверным с научной точки зрения, тем более что супруги Концевые успели к тому времени прослыть среди коллег не то чтобы шарлатанами, но во всяком случае лицами, более склонными к дешевым эффектам, нежели к строгой беспристрастности настоящих исследователей.

После долгих мытарств текст очутился в редакции фантастики издательства АСТ и вскоре был опубликован по недосмотру в серии «Звездный лабиринт» практически без правок. Было сохранено даже рабочее название, не имевшее, кстати, никакого отношения к содержанию («грязными животными» Мими именует всех, кто ей не нравится). Единственное вмешательство редакторов якобы заключалось в том, что, сочтя приложенное к тексту объяснение Элеоноры Концевой неуклюжим авторским вывертом и претензией на оригинальность, они его попросту сократили. Именно это обстоятельство помешало массовому читателю заподозрить, что речь в книге идет, возможно, и не о людях.

* * *

Первые отзывы были кратки и сдержанны. В рецензии, подписанной двумя известными фамилиями, отмечался неумело, но лихо закрученный сюжет, стремительность действия, калейдоскопичность событий и обилие единоборств. К явным недостаткам был отнесен небрежный язык (излагая события от первого лица, Мими постоянно говорит о себе в третьем – эту особенность авторской речи Элеонора Концевая сохранила). Подводя черту, рецензенты-соавторы признали дебют весьма средним, но выразили надежду, что начинающему фантасту удастся уберечься от низвержения в мэйнстрим, признаки чего якобы уже имеются.

Месяц спустя вышла обзорная статья «В предчувствии девятого вала», где Мими неожиданно была объявлена первым представителем нарождающейся «восьмой волны» русской фантастики. В то время как авторы предыдущей «седьмой волны» исповедовали, по словам критика, психологически напряженную прозу, интеллектуализм и равнодушие к социальным проблемам, отличительными чертами новой генерации фантастов несомненно должны были стать возврат к широкой аудитории, ужесточение борьбы добра со злом и жесткий экшн.

Кому-то может показаться удивительным, что искушенный критик допустил столь досадную промашку, но, как выяснилось впоследствии, во-первых, промашка была умышленной, во-вторых, не была промашкой.

* * *

Данная статья задумывалась как беглый обзор критических мнений, и все же следует сказать хотя бы несколько слов о самом романе. Собственно, романа как такового нет, однако то же самое обвинение можно предъявить большинству современных романов. Мы имеем дело с тем загадочным случаем, когда читательская любовь прямо пропорциональна количеству литературных огрехов. Явление довольно распространенное. Написана книга бездарно, прочитана – гениально.

Начнем с заглавия. Как было упомянуто выше, содержания оно не отражает. Явление опять-таки хорошо знакомое специалистам. Киноведы не раз отмечали странную закономерность: чем несуразнее название, тем популярнее фильм («Место встречи изменить нельзя», «Семнадцать мгновений весны»). И напротив, полное соответствие заголовка теме и идее произведения тут же отзывается равнодушием потребителя.

Мне кажется, Эдуард Геворкян в своей скорбно-ядовитой статье «Левой задней рукой» несколько поспешил ужаснуться ошибке широкого читателя, увидевшего в персонажах романа себе подобных. Во-первых, мне, например, до сих пор трудно понять, кого живописала сама Мими. Сложность, повторяю, в том, что поколение, выбравшее вольер, причисляет себя не к обезьянам, а именно к роду людскому. Во-вторых, прошли те времена, когда пропасть между человеком и зверем казалась бездонной и непреодолимой. Аргумент философа Владимира Соловьева («Не имея никакой возможности утверждать стыдливость у животных, натуралисты известного направления принуждены отрицать ее у человека»), возможно, звучал убедительно в девятнадцатом веке, но в наши дни способен вызвать лишь грустную улыбку. В-третьих, литература, в отличие от того же кино, дает читателю больший простор фантазии. Не зря ведь в дневниках Венедикта Ерофеева сплошь и рядом встречаются выписки из справочника по собаководству, где лишь упоминание породы дает нам возможность определить, о ком идет речь: о собаке или же о ком-то из нас.

Содержание романа откровенно заимствовано и представляет собою вольный пересказ фильма «Волкодав» – любимого фильма всех трех шимпанзе, обитающих в доме супругов Концевых. Приматы вообще любят смотреть телевизор, отдавая предпочтение кинокартинам, где люди контактируют с обезьянами («Тарзан», «Борьба за огонь»). Не берусь судить, почему им в данном случае приглянулся именно «Волкодав». Возможно, все дело в сильной бородатости отдельных киноактеров, что дало четвероруким зрителям повод к отождествлению себя с исполнителями. Возможно, сыграло роль и качество поединков. Известно, что шимпанзе, пожалуй, самые свирепые представители человекообразных. Будь роман «Грязное животное» надиктован растительноядной гориллой, он бы наверняка вышел куда менее кровожадным.

Думаю, однако, речи о плагиате заводить не стоит. Не говоря уже о том, что несовершенство российского законодательства в области защиты авторских прав давно стало притчей во языцех, – применительно к фантастике данный вопрос зачастую теряет смысл. Перелицовка и дописка чужих произведений в этой области литературы считаются не грехом, а доблестью, ярчайшим примером чему служат питерские сборники «Время учеников» (составитель и автор проекта А. Чертков). На таком фоне, согласитесь, простодушный поступок Мими кажется невинной детской шалостью (тем более что, по словам этологов, интеллект обученного шимпанзе примерно равен интеллекту пятилетнего ребенка).

Оксана Дрябина в статье «Вершина постмодернизма» путем текстологического анализа убедительно доказывает наличие как минимум трех этапов возникновения романа. Книга Марии Семеновой «Волкодав» была переведена на язык кинематографии, затем сам фильм подвергся переложению на язык жестов и в итоге дошел до нас в словесном пересказе Элеоноры Концевой. Даже если все три переложения были выполнены тщательно и добросовестно, что могло уцелеть в итоге от первоначального варианта? Вдобавок, как заметил некий анонимный рецензент в газете, название которой я запамятовал, возможно, имелся и четвертый (предварительный) этап, поскольку исходный роман подозрительно схож по сюжету с американским фильмом «Телохранитель».

Новеллизация экранизации новеллизации, пропущенная через азбуку глухонемых. Копия копии. Симулякр. Седьмая вода на киселе.

Все это, честно говоря, напоминает, с одной стороны, историю находки «Велесовой книги», с другой – предисловие Умберто Эко к его незабвенному роману «Имя розы».

Далее Оксана Дрябина развивает идеи Деррида об исчезновении автора и (уж не знаю, в какой связи) поминает добром «Школу Ефремова» и ВТО МПФ.

Поначалу, то есть до раскрытия псевдонима (хотя можно ли говорить о раскрытии псевдонима, если шимпанзе действительно зовут Мими?), особенно много нареканий вызвало построение романа. Циклическое развитие действия, квалифицированное в первых рецензиях как авторская неумелость, и бесконечное воскрешение отрицательного героя, с которым неизменно расправляется Мими, были затем приняты на вооружение постмодернистами, объявлены литературным приемом и даже объяснены опосредованным влиянием Ницше и Платона. Со временем, однако, выяснилось, что однообразие эпизодов мнимое и что на самом деле это один и тот же эпизод фильма, многократно пересказанный Мими. Просто каждый раз она вносила в историю очередную отсебятину, почему и возникло ошибочное впечатление, будто это не одна, а несколько последовательно изложенных историй.

* * *

Не могу согласиться с утверждением, что изначально имелся злонамеренный русофобский план раскрутить роман любой ценой, дабы потом объявить во всеуслышание, будто текст его принадлежит шимпанзе. В том-то и дело, что первое издание не предварялось никакой рекламной кампанией: никто не расклеивал постеров в вагонах метро, никто не расточал дифирамбов с экрана телевизора. Роман был издан в общей серии, снабжен обычной цветастой обложкой (опять-таки не имеющей отношения к содержанию), и тем не менее пробный тираж разлетелся за неделю. Да и в течение пары месяцев после выхода книги пресса продолжала хранить по ее поводу молчание, если, конечно, не считать двух приведенных выше заметок и одного упоминания в «Книжном обозрении».

Приписать авторство иному лицу или явлению – весьма распространенный в наши дни пиаровский прием. Совсем недавно жертвой его пал профессор Родос, выступивший с резкой критикой дарвинизма в одном из журналов РАН. Оппоненты профессора, побрезговав возражать по сути (ее еще поди найди!), попросту объявили, что никакого Родоса нет в природе, а статья синтезирована на компьютере из нескольких материалов, и это-де видно невооруженным глазом. В итоге бедному профессору до сих пор приходится доказывать, что он не программа.

Или вспомним для сравнения публичное признание Сергея Синякина в том, что за него пишут рабы-таджики. Живут в вагончике за городом, паспорта отобрал, кормит «Анакомом», один из таджиков немного знает по-русски – вот он-то и переводит. Хотя следует признать, мало кто поверил этой байке: Сергей Николаевич известный мистификатор, в чем неоднократно убеждались изловленные им рецидивисты.

Или взять, к примеру, жестокую шутку еще одного бывшего сотрудника органов Романа Злотникова, сообщившего по секрету наивной журналисточке, будто сам он не написал ни единой книги, а тексты за него выдает устаревшая, но достаточно мощная ЭВМ, изначально предназначавшаяся для борьбы с американскими силами ПРО, ныне же брошенная на литературный фронт (пропаганда имперской идеологии). А поскольку операция эта требовала наличия автора, командование выдвинуло полковника Злотникова на должность писателя в связи с безупречным послужным списком и импозантной внешностью. Наиболее достоверно прозвучала жалоба Романа Валерьевича на то, что устаревшая программа печатает произведение одним невероятно длинным словом, без пробелов и, разумеется, без знаков препинания, в связи с чем ему, полковнику Злотникову, долго потом приходится доводить рукопись до кондиции.

Ничего похожего в истории Мими мы не наблюдаем. Пусть даже Элеонора Концевая (а именно она подписывала договор, присвоив себе кличку своей обезьяны в качестве псевдонима) обдумала все заранее, однако творение своей питомицы этолог пропихнула в печать тайком, без какого-либо эпатажа, и вряд ли могла предполагать, что книга станет бестселлером. Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда.

Тем не менее так случилось. Допечатка следовала за допечаткой, у автора неминуемо должны были появиться последователи и подражатели.

* * *

Приходится с сожалением отметить, что впоследствии критики повели себя излишне эмоционально, в то время как феномен Мими по-прежнему ждет серьезного анализа. Ближе всех, на мой взгляд, к разгадке приблизился Алан Кубатиев, предположив в своей статье «Нечестное зерцало», что произошло двойное отождествление: сначала Мими вообразила себя человеком, после чего широкий читатель вообразил себя Мими.

Боязнь зеркала свойственна сейчас публике как никогда. Показывайте нам что угодно, кроме нас самих. Возможно, виной тому переоценка моральных ценностей, последовавшая за крушением тоталитаризма. Самое оскорбительное из трехбуквенных слов – лох (то есть тот, кого обманывают, грабят и убивают). Никто не хочет быть лохом, все хотят быть крутыми (то есть теми, кто обманывает, грабит и убивает). Поэтому, как только главный герой начинает укладывать трупы нехороших парней направо и налево, читатель чувствует себя сопричастным справедливому кровопролитию и в полной мере ощущает свою крутизну. При этом, однако, следует как можно дальше держаться от зеркала, ибо отражается в нем, как ни крути, нечто предательски лохообразное.

Наиболее точно, причем за несколько лет до появления Мими, проблему обозначил Дмитрий Володихин. Со свойственной ему тонкой иронией он примерил маску философствующего обывателя и объявил от его лица, что может представить себя на месте любого главного героя, за исключением «даоса с кружкой пива» (то есть того же философствующего обывателя).

У шимпанзе очень плохо с модальностью. Все эти «должен-рад-готов-обязан» сливаются у них воедино, а возможность совершения поступка равна самому поступку. Люди могут лишь завидовать такой цельности характера. Поэтому Мими, прямодушно расправляющаяся с очередным (а на самом деле, одним и тем же) «грязным животным», оказалась идеальной героиней. Именно такой она воображала себя в своих обезьяньих грезах, именно таким хотел бы вообразить себя и широкий читатель – существо, как правило, никогда никого не убивавшее и потому глубоко ущербное.

Не убил ни одного душмана,

не бомбил ни одного Кабула…

Так теперь мучительно и больно

за бесцельно прожитые годы!

Как выразился Ортега-и-Гассет, «метафора вообще не имела бы смысла, если бы за ней не стоял инстинкт, побуждающий человека избегать всего реального».

Кстати, об Ортеге-и-Гассете. Его призыв перейти от скользящего чтения «к погружению в крохотную бездну каждого слова», будь он воспринят массами, наверняка привел бы к разорению большинства издательств. Нынешнее восприятие так называемой художественной прозы – это именно головокружительное скольжение по строчкам, и если вдруг в тексте внезапно возникнет мысль, она породит те же последствия, что и выбоина во льду на пути конькобежца. Недаром же Василий Владимирский с тревогой задавал вопрос: «Не помешает ли это получать простое и незатейливое удовольствие от чтения?»

Не буду повторять навязшие в зубах остроты относительно многострадальной Дарьи Донцовой, у которой якобы объявился грозный конкурент. Скажу только, что и другие авторы неоднократно пытались избавиться от столь мешающих читателю остатков логики, хотя в полной мере это удалось одной Мими.

Два изложенных обстоятельства явились, на мой взгляд, основными составляющими коммерческого успеха, но, повторяю, вопрос требует более детального изучения.

* * *

Существует еще одно соображение на этот счет, кажется, пропущенное критиками. Я имею в виду проблему отрицательного героя. Если не думать о людях плохо, станет очень страшно. Поэтому отсутствие трупов в тексте – первый признак уныния и безнадежности. Произведения такого рода решительно отторгаются массовым читателем, мало того, вызывают в нем чувство глубокого отвращения. Получается, раз некого убить, значит, во всем виноват ты сам (поскольку отождествляешь себя с главным героем). Рискну предположить, что постоянно уничтожаемое «грязное животное» вызвало у большинства (разумеется, на подсознательном уровне) образ конкурента, соседа или, скажем, нелюбимого политического деятеля.

Проще говоря, пресловутый образ врага.

* * *

Итак, в течение первых трех месяцев со дня выхода книги пресса по сути безмолвствовала, а роман, если верить рейтингам, шел нарасхват. Все изменилось в тот день, когда центральная газета поместила на первой странице фотографию Мими во всей ее красе, сопроводив портрет скандальным заголовком.

И грянула бумажная буря.

Причина понятна: разумным мы называем существо, входящее в нашу тусовку. Пока шимпанзе, сидя в своих вольерах, обменивались жестами и по-разному складывали пальцы, все это напоминало зооцирк и сильных возражений не вызывало. Однако стоило Мими войти в обойму публикуемых авторов, ситуация обрела иные черты.

Первыми откликнулись ученые-креационисты. С пеной у рта они яростно отрицали саму возможность существования литератора-шимпанзе, квалифицируя случившееся как очередную вылазку безбожных дарвинистов масонского толка и поминая недавний казус с профессором Родосом. На супругов Концевых было подано несколько судебных исков. Речь шла ни много ни мало об оскорблении национального и религиозного достоинств.

Все процессы были Концевыми выиграны. Адвокаты представили вниманию суда видеозаписи жестикулирующей Мими, и хотя приглашенные обвиняющей стороной глухонемые специалисты единогласно заявили через переводчика, что знаки, производимые шимпанзе, в большинстве своем не имеют смысла, их утверждение удалось парировать, во-первых, ссылкой на склонность рассказчицы к придумыванию неологизмов, а во-вторых, свидетельством нескольких литературоведов, что и в самом романе смысла, честно сказать, маловато.

Но самую дурную услугу истцам оказала непомерная популярность «Грязного животного». Представьте, большинство читающей публики по сей день убеждено, будто процесс был затеян мерзавцами, стремящимися опорочить всенародно любимого автора. Невероятно, однако многие поклонники романа до сих пор считают Мими человеком. Этому отчасти способствовала и гибкая политика издательства, продолжающего тиражировать книгу в первоначальном виде, но в то же время выпустив ее параллельно и в элитной серии – с портретом автора и послесловием Элеоноры Концевой. Фанаты Мими расценили случившееся как провокацию и подделку: в редакцию фантастики пошли возмущенные письма, где читатели требовали привлечь к ответственности производителей контрафактной книжной продукции, вдобавок пиратски использующих логотип АСТ. Как будто издательство могло подать в суд на самое себя!

Не меньшую гибкость проявили и авторы первых рецензий, объявив, что знали обо всем заранее и что заметки их являлись частью проекта, в котором они согласились участвовать. Я ни в коем случае не подвергаю это сомнению, но даже если рецензенты просто пытались таким образом выбраться из неловкой ситуации, следует признать, проделали они это виртуозно.

Несколько сомнительной показалась мне позиция Пэсаха Амнуэля, автора статьи «Реквием по читателю». Выстроенная им удручающая схема дурной бесконечности (деградация читателя отзывается деградацией автора и неминуемо приводит нас к обезьяне), на мой взгляд, вполне соответствует действительности, однако имеет лишь косвенное отношение к данному случаю, поскольку Мими, не ведая, что ее снимают на видеокамеру, ориентировалась только на Ахилла и Клару. Других читателей (зрителей) у нее не было.

Основная масса газетных, журнальных и сетевых публикаций тех дней интереса не представляет: корреспонденты кинулись на сенсацию и раздули ее до полного неправдоподобия (жемчужина идиотизма – версия об инопланетном происхождении Мими). Затем шум малость поутих и в прессу начали просачиваться более или менее членораздельные отзывы.

После статьи Александра Зорича «Горжусь Россией», где автор выразил открытое ликование по поводу того, что наконец-то мы в чем-то опередили Запад, в лагере патриотов произошел раскол. Случившееся предстало перед публикой в совершенно ином виде. Действительно, заокеанские исследователи около полувека обучали своих шимпанзе американскому ASL – и хоть бы одну повесть те выдали, хоть бы один рассказик… А тут целый роман!

* * *

Те, кто утверждает, будто текст романа на девяносто девять процентов – плод труда литобработчиков, на мой взгляд, не совсем справедливы в своем возмущении, поскольку литературное рабство (иногда оно принимает личину соавторства) распространено нынче повсеместно, однако, если не ошибаюсь, ни разу не становилось причиной публичного скандала. За что же такая гроза на голову несчастного шимпанзе? Почему опять двойные стандарты? Если на то пошло, рабство в искусстве существовало всегда. Никто ведь не возмущается по поводу того, что значительная часть картины какого-нибудь великого мастера эпохи Возрождения написана подмастерьями!

Пользуясь случаем, не могу не замолвить слово и за редакторов. Привыкши равнять их с цензорами, мы даже представить себе не можем, в каком неприглядном виде дошло бы до нас великое литературное наследие, не будь оно приведено в божеский вид стараниями этих скромных неприметных тружеников. Публикуя тщательно отредактированные стихи классиков, мы внушаем начинающим поэтам чувство неполноценности, а стало быть, и требовательности к себе.

* * *

Вскоре подали голос общества защиты животных, призвав задуматься над тем, в каких ужасающих условиях содержатся в доме супругов Концевых обезьяны, если одна из них была доведена до литературного творчества. Бедняжке Мими предрекали нервное истощение, а хозяевам ее (к тому времени их политкорректно стали именовать опекунами) в очередной раз грозили судебным разбирательством, до которого, впрочем, не дошло. Статья, как и следовало ожидать, называлась «Братья наши меньшие» и написана была довольно сумбурно. Я, например, так и не понял, какое отношение имеет экспериментальная этология к фактам жестокого обращения с животными на мясокомбинате.

Интервью с Мими, опубликованное в центральной прессе, также вызывает откровенную досаду, поскольку мало чем отличается от бесед корреспондентов с прочими нашими знаменитостями. От соблазна признать его неумелой газетной уткой удерживают лишь два соображения: во-первых, переводчиком значится все та же Элеонора Концевая, во-вторых, известно, что любое интервью определяется не столько ответами, сколько вопросами. Кроме того, не следует забывать, что журналист – дилетант по профессии. Если он начнет понимать, о чем пишет, его перестанет понимать читатель.

Не могу не отметить блестящего бурлеска Михаила Успенского «Горе от ума», где автор вспоминает давнюю догадку, будто обезьяны могут говорить, но молчат, боясь, чтобы их не заставили работать. Недоумки, вступившие в диалог с человеком, таким образом обрекли вольный народ бандерлогов на горькую участь пролетариев. Далее Михаил Глебович развертывает поистине свифтовские перспективы: бригада обезьян-гастарбайтеров во главе с глухонемым бригадиром-переводчиком, ремонтирующая квартиры и люто ненавидимая приезжими конкурентами-людьми, которые берут гораздо дороже, а ремонтируют хуже. Спецнаряды глухонемых милиционеров, призванные контролировать не всегда честную деятельность четвероруких строителей, и т. д.

Впрочем, пересказывать это бесполезно. Рекомендую прочесть.

* * *

Пик скандала миновал, а проблемы, весьма подчас щекотливые, остались. К примеру, как относиться к новому коллеге? Группа маститых (фамилии опущены из милосердия) разразилась открытым письмом, где объявила Мими, во-первых, графоманкой, во-вторых, плагиаторшей, в-третьих, подставным лицом, за всю жизнь не написавшим ни строчки.

Их возмущение живо напомнило мне девяностые годы, когда, казалось бы, все лавры были розданы, венцы водружены, а внимание публики справедливо поделено элитой «четвертой волны», как вдруг возникшие словно ниоткуда авторы (Мария Семенова, Ник Перумов) принялись стремительно отвоевывать читателя, гонорары, издательские площади к вящему недовольству засидевшихся в ученичестве мэтров, полагавших фантастику своей вотчиной.

Примерно то же произошло и в нашем случае. Своеобразной отповедью на открытое письмо прозвучала реплика Олега Дивова, который со свойственной ему раскованностью заметил, что молодой четверорукий собрат по перу пишет нисколько не хуже некоторых заслуженных двуногих (фамилии, будьте уверены, прилагались).

Сергей Лукьяненко от публичных высказываний воздержался, но однажды был застигнут за внимательным чтением романа «Грязное животное». На вопрос, зачем ему это надо, Сергей Васильевич вполне серьезно ответил, что вкусы публики профессионалу следует знать. Хотя, возможно, в виду имелась первая профессия писателя (психиатр).

Поначалу я намеревался разбить все отзывы о книге на две группы: ругательные и хвалебные. Однако, присмотревшись, обнаружил следующую закономерность: те критики, что считали случившееся мистификацией, как правило, не видели в романе ни единого достоинства, и напротив, лица, полагающие Мими подлинным автором «Грязного животного», приходили в восторг чуть ли не от каждого слова.

Вроде бы ничего удивительного: на семинаре в Малеевке мы тоже беспощадно критиковали друг друга, однако к национальным кадрам из союзных республик относились очень бережно. Хотя бывали, конечно, и промахи. Не забуду жалобный возглас одного из участников: «Я узбек! Меня нельзя так ругать!» (Тут же вскочил, помню, Эдуард Геворкян и запальчиво крикнул: «А я армянин! И не потерплю по отношению к себе никаких поблажек!»)

Но в том-то вся и разница, что в отличие от Мими никто из нас не являлся автором национального бестселлера.

Далее произошло и вовсе неожиданное. Придуманная критиком «восьмая волна», от которой он столь опрометчиво отрекся, поднялась и хлынула постфактум. Опять-таки ничего сверхъестественного: шутки (если это, конечно, была шутка), не в пример предсказаниям, имеют обыкновение сбываться. Компания юных воинствующих фантастов объявила молодую шимпанзе своим лидером и выложила в интернете скандальный манифест, где, впрочем, кроме первого абзаца («обрастем шерстью» и т. п.) ничего особо скандального не наблюдалось. Попытки новоявленных приматов написать что-либо в духе Мими были, на мой взгляд, весьма старательны, даже удачны, выдержаны и по стилю, и по компоновке событий, однако оставили широкого читателя вполне равнодушным.

Ж. И. Резникова в книге «Основы когнитивной этологии» пишет: «Известно, что когда Моррис анонимно выставил обезьяньи полотна в музее, они удостоились похвал, так как отвечали эстетическим первоосновам абстрактной живописи – таким как равновесие, ритм, противопоставление и соединение». Видимо, и в прозе Мими присутствовало нечто подобное, ускользнувшее от внимания ее последователей.

К сожалению, не уточняется, от кого именно обезьяньи полотна удостоились похвал в том далеком 1962 году: от критиков или же от коллекционеров, а это, между тем, весьма существенно. В случае с Мими, как видим, нельзя не отметить, с одной стороны, несомненной популярности романа в широких массах, с другой стороны, полного невнимания прессы, встрепенувшейся лишь после скандала с портретом.

Необходимо прояснить еще одну особенность данной ситуации, иначе возникнет неверное впечатление, будто российский читатель, в моем понимании, представляет собой некое монолитное единство наподобие советского народа. Формально роман «Грязное животное» относится к жанру фэнтези (хотя, конечно, никакой это не жанр, а литературное направление). Тем не менее особого интереса у истинных ценителей книга не вызвала и раскупалась в основном лицами, не имеющими никакого отношения к фэндому. Дошло до того, что издательство вывело книгу из серии и продолжало тиражировать ее под другой обложкой, так сказать, саму по себе, никак не обозначая причастность романа к фантастике.

Вряд ли кого сейчас удивит подобный разнобой читательских мнений. Приснопамятный роман Татьяны Толстой «Кысь», восторженно встреченный рецензентами, в среде профессиональных любителей (простите мне этот невольный оксюморон) тоже, помнится, признания не получил. В рейтингах фантастической литературы книга Толстой, по-моему, так и не достигла даже середины списка, а фэны в кулуарах брезгливо отзывались о творении маститой писательницы как об откровенной графомании и плагиате – словом, предъявляли те самые упреки, которые впоследствии предъявят и Мими. Другая похожая черта в судьбе двух романов: оба волею «серьезных» критиков были в итоге отнесены к мистическому реализму.

Вторжение представителей боллитры на территорию фантастики, как правило, не приветствуется аборигенами, а уход в мэйнстрим приравнивается к побегу. Исключения редки: в прошлом – Михаил Веллер и Виктор Пелевин, а в последнее время – Мария Галина и Дмитрий Быков.

В случае с Мими правило также едва не было нарушено, и виной тому явилась упомянутая выше «восьмая волна» (они же «приматы»). Молодые, жаждущие признания фантасты принадлежали к московской тусовке, сильно понаторевшей в вопросах лоббирования. Именно этим объясняется проникновение «Грязного животного» в списки на голосование и обидное четвертое место при подведении итогов.

Что ж, Мими не первый автор, чьи тиражи не оставляют желать лучшего, и тем не менее обойденный цеховыми призами. На вопиющую эту несправедливость жаловался не только Андрей Белянин, но даже сам Ник Перумов. Остается надеяться, что уж премия «Фантаст года», вручаемая именно за тиражи, никак не минует Мими и позволит ей стать в один ряд со Святославом Логиновым, кстати, публично заявившим, что написать фэнтези для обезьяны такой же подвиг, как для человека выйти в космос.

* * *

Затем, как и следовало ожидать, роман был переставлен на полку элитарной литературы, чья манера красть у фантастики все что можно, а потом фантастику бранить, давно уже стала доброй традицией. Доморощенные наши эстеты внезапно вспомнили, что обезьяна – фирменный знак постмодернизма. Роман «Грязное животное» был объявлен ироническим переосмыслением традиций приключенческой литературы, тем более ценным, что ирония в данном случае исходила, если можно так выразиться, извне.

Здесь я решительно принимаю сторону кронштадца Алана Кубатиева («Нечестное зерцало»), справедливо заметившего, что, если долго вглядываться в пятно плесени на обоях, рано или поздно обнаружишь в нем вполне осмысленный рисунок. Не зря же Алан Кайсанбекович предварил свою статью эпиграфом из Карла Сагана: «Правильная форма марсианских каналов является безошибочным признаком их разумного происхождения. Безусловно, это верно. Единственный нерешенный вопрос – с какой стороны телескопа находился этот разум».

Действительно, если даже допустить, будто в момент написания произведения оно выражало именно то, что хотел сказать автор, с течением времени смысл написанного неизбежно меняется. Возникает нечаянная ирония, привносимая в текст новым поколением читателей. Вряд ли безымянный творец «Слова о полку Игореве» иронизировал, вдохновенно перечисляя все награбленное Игоревым воинством у половцев. Тем не менее современному человеку в этом позорном, с нашей точки зрения, реестре мерещится горькая насмешка над сгубленным жадностью князем.

Точно так же не мог предположить и Данте Алигьери, будто благонравный, по его мнению, поступок (драть за волосы грешную душу, вмороженную в ледяное озеро Коцит, пока та не огласит свои грехи) покажется спустя столетия настолько мерзким, что читателю придется ради оправдания рассказчика вложить в терцины все ту же покаянную самоиронию.

И напротив, если автор сознательно пишет парадоксальную насмешливую прозу, с годами эти качества ее странным образом выветриваются – и вот уже парадоксы Уайльда выглядят прописными истинами, а гротеск Салтыкова-Щедрина обретает черты реализма.

Мне могут возразить: дескать, в случае с Мими фактор времени отсутствует. Да, отсутствует, но только в физическом смысле. Со времен Герцена известно, что население России живет в разных эпохах. Ничтожное меньшинство более или менее соответствует современности. Что же касается воззрений подавляющего большинства, то они, увы, зачастую отдают неолитом.

Потому-то один и тот же текст может смотреться совершенно по-разному, смотря в чьи он попал руки.

Насколько я слышал, филологи уже защищают по Мими диссертации, но темы этой касаться не намерен, поскольку, во-первых, она выходит за рамки данной статьи, а во-вторых, там черт ногу сломит.

* * *

И, наконец, под занавес свое мнение обнародовал тот, с чьего прогноза, собственно, все и началось. Статья Кирилла Еськова, жутковато озаглавленная «То ли еще будет», посвящена в основном грядущим событиям, причем создается впечатление, что шимпанзе для автора – пройденный этап. О прочих крупных приматах он упомянул лишь единожды в связи с недавно открытыми случаями тотемизма среди горилл (в джунглях обнаружено стадо, считающее своим предком человека).

Касательно самого романа Кирилл Юрьевич повторил ставшую расхожей мысль о неудовлетворительном качестве перевода, но в отличие от предшественников наглядно продемонстрировал, в чем именно эта некачественность заключалась. На его взгляд, Элеонора Концевая не имела права заменять неологизмы, создаваемые Мими, привычными литературными оборотами. Так, понятие «меч» шимпанзе передает синтетическим жестом «ножик-палка», а «шлем» у нее обретает поистине сервантесовские очертания – «голова-тазик». Кстати, комбинация пальцев, означающая «грязь», как, вероятно, понял читатель из приведенного выше диалога Роджера и Люси, на всех языках, используемых обученными приматами, имеет еще и второе значение – «экскременты». То есть само название романа представляет собою явный эвфемизм, что тоже целиком и полностью лежит на совести Элеоноры Концевой.

Похожие речевые особенности мы наблюдаем у детей четырехлетнего возраста, чей ограниченный словарный запас заставляет их постоянно прибегать к языкотворчеству в духе эгофутуризма («пролил» и «водичка» дают в итоге контаминант «проличка» и т. п.).

Разумеется, буквальный (пожестовый) перевод того, что было преподнесено публике в качестве романа, вряд ли бы заинтересовал массового читателя, зато обрел бы научную ценность.

Автор статьи убежден, что главные открытия ближайшего будущего ждут нас именно в области разработки языков-посредников, дающих возможность вступить в контакт с представителями животного мира. С удовлетворением отметив, что единство принципов эстетического восприятия у всех человекообразных, включая человека, можно теперь во многом считать доказанным, Еськов ошеломляет нас очередными сводками с фронтов экспериментальной этологии. Оказывается, в Австралии вот-вот будет расшифрован язык движений кошачьего хвоста, а в Берне мышей почти уже научили пищать азбукой Морзе. Группа исследователей в Тамбовской области четвертый год изучает морфологию волчьего воя.

В целом статья звучит мажорно и тем не менее наводит на тревожные раздумья. Известно, скажем, что в процессе контакта двух языков оба становятся беднее грамматически. Участники диалога вынуждены упрощать собственную речь, чтобы быть понятыми собеседником («твоя моя не понимай» и т. п.). Жутко помыслить, какой ущерб наносится сейчас родной грамматике англоязычным влиянием. Достаточно указать на грозящую нам утрату категории рода (женщины начинают говорить о себе: «я пошел», «я сказал»).

Поэтому хотелось бы в этой связи предварительно убедиться, не нанесет ли русскому языку вреда предстоящее общение с волками и, главное, не будет ли в результате такого общения обеднен волчий вой.

* * *

В данный момент слава Мими помаленьку идет на убыль. Все-таки для того, чтобы стать по-настоящему раскрученным автором, один роман – это очень мало даже для шимпанзе. Сочиняет ли она теперь? Трудно сказать. Судя по всему, статус свой среди сородичей Мими повысила и к творчеству несколько охладела. Впрочем, супруги Концевые уверяют, будто это не так и что из новых рассказов предполагается составить сборник под общим названием «Чистое животное». Что ж, вполне оправданный ход, однажды уже удачно использованный той же Татьяной Толстой («Кысь» – «Не кысь»).

* * *

Так что в итоге? А в итоге, увы, чувство глубокого разочарования. Мы приподняли завесу удивительной тайны – тайны внутреннего мира тех, кого считали раньше неразумными, и обнаружили за ней самих себя. Даже «Эдем» Станислава Лема, где люди прикоснулись к неведомому и отступили, не сумев его понять, не оставляет такого тягостного впечатления, ибо сократовское признание: «Я знаю, что ничего не знаю» свидетельствует хотя бы о благородной честности говорящего.

Чтобы начать с нуля, его еще нужно достичь.

Загадочная душа зверя, сумрачная бездна, о которой с мистическим трепетом говорили поэты Серебряного века, обернулась дешевеньким триллером, где звериного ровно столько, сколько в нас самих.

Недаром до появления экспериментальной этологии биологи отказывались изучать поведение домашних животных на том основании, что это уже не животные. Воистину так! Это слепок со своих хозяев. И ладно бы еще с Достоевского, на худой конец, с Честертона. С горечью думаешь, неужели и мыши в своем Берне пропищат нам азбукой Морзе нечто подобное?

Ну что ж, одним разочарованием больше.

Следующим на очереди, согласно прогнозу Кирилла Еськова, станет роман, самостоятельно скомпонованный компьютерной программой (смею предположить, из тех же обрывков нынешней беллетристики).

А почему нет? Не зря же сказал Великий Нгуен: «Даже если искусственный интеллект будет создан, у кого ему ума набираться?»

Константин Ситников. Человеководы

Двое сидели за полночь в ресторане «Диоскурия» в отдельном кабинете за плотными, пропахшими табаком бордовыми портьерами. В духоте летней ночи, насыщенной ароматами острых кушаний, вин и винным перегаром, сидели они за столом с зеленой лампой, и чувствовалось, что в воздухе назревает заговор. Оба были старой военной выправки. Один моложе, лет тридцати двух, с жесткой щеткой усов под тонким хрящеватым носом. Одет он был просто и неряшливо, на нем была мятая толстовка и парусиновые брюки, вокруг грязной шеи обвязан цветастый платок, делавший его похожим на апаша. Другой лет пятидесяти, склонный к полноте, коротко стриженный, гладко выбритый, с плохо гнущейся, простреленной в гражданскую рукой. Строгий полосатый костюм и дорогая шляпа, лежавшая на столе, выдавали в нем руководящего специалиста. Звали специалиста Валентин Павлович Тетерин, молодого звали Алексей Петрович Сечин. Валентин Павлович смотрел на руку Сечина, на его сухие, костистые пальцы, изуродованные зубами гиены, и чувствовал, как в нем нарастает раздражение.

– Вы мне, полковник, напоминаете сейчас Савла, едущего усмирять христиан, – говорил Сечин, наклоняясь вперед из тени, глаза у него были голубые, насмешливые. – Римская империя прекрасна: порядок, закон. Но ее время прошло. Теперь время голытьбы и мучеников.

– Оставьте ваши аналогии, – раздраженно сказал Тетерин. – Как мы все любим болтать. Вы не представляете, Сечин, как вы мне неприятны. Если бы не руководство, я бы ни за что не поручил эту операцию вам.

Сечин довольно осклабился.

– Такие, как вы, полковник, никогда не обойдутся без таких, как я. Кто-то же должен выполнять грязную работу. В Абиссинии мы использовали для этого туземцев. Зачем вам сдался этот профессор?

Тетерин нервно пошевелил пальцами.

– Он нужен Пастеровскому институту. Французы готовы платить золотом. Это и в ваших интересах, Сечин. Ведь вы хотите вновь увидеть свою Африку?

– Давайте обойдемся без иронии, – сухо сказал Сечин. – Я же не спрашиваю, зачем вам французское золото.

Тетерин раздражился.

– Вам никогда не понять этого! Есть люди, которым небезразлична судьба Отечества. Есть, наконец, долг и честь. Для вас это пустые звуки, у вас нет Родины, вы ее предали.

– О да! – согласился Сечин. – Знали бы вы, полковник, что я предал, чтобы спасти вот эту шкуру, вы б не говорили о Родине. Валентин Павлович, дорогой, вы грезите. Вы грезите о том, чего давно нет. Очнитесь! Бросьте несбыточные мечты и отправимся со мной. Ей-богу, а? – Мысль захватила его. – Я обучу вас охотиться на обезьян. А какие там женщины!.. Ну что вы морщитесь? Все ваши белые барышни не стоят одной черной женщины.

– Вы фетишист, Сечин, – сказал Тетерин брезгливо. – И говорите об этом с такой откровенностью. Хорошо, мы переправим вас в Африку. Во Французскую Гвинею. Но сначала вы должны проникнуть в питомник. Войдите к профессору в доверие. Добудьте бумаги. Не мне же вам объяснять. Обещаю вам, как только вы сделаете это, я договорюсь о вашей переправке в Конакри и снабжу вас рекомендательными письмами к генерал-губернатору Карде.

Сечин недоверчиво поглядел на него.

– Вы хоть скажите мне, чем он занимается, этот Ильин… Иванов? – с тоской спросил он.

– Илья Иванович Иванов, – уточнил Тетерин. – До войны подвизался в заповеднике Аскания-Нова у барона Фальц-Фейна. Теперь разводит обезьян на бывшей даче профессора Остроумова. Шимпанзе, резусов, на которых вы предлагаете мне охотиться.

– Я предпочитаю горилл, – сказал Сечин. – В Африке гориллы нападают на пигмеек и насилуют их.

– Так это правда? – с любопытством спросил Тетерин. – И как насчет потомства? Не удивляйтесь, что я спрашиваю об этом, – поспешно добавил он. – Это как раз имеет отношение к делу.

Сечин равнодушно пожал плечами.

– Меня мало привлекали пигмейки.

– А вот профессора привлекали. Настолько, что, будучи во Французской Гвинее в командировке от Академии наук СССР, он выписывал их из Габона. Между прочим, за полноценные американские доллары.

Сечин покосился на него.

– Зачем ему понадобились пигмейки?

– Затем же, зачем и отборные мужчины из племени фульбе. Для постановки опытов. Вы что-нибудь слышали об искусственном обсеменении и межвидовой гибридизации?

– Как это?

– Сейчас объясню. Берется греческая губка и вставляется во влагалище, скажем, кобылы. Потом к кобыле подводят племенного жеребца. После чего губку выжимают и через резиновую трубку…

– Где вы этого набрались? – перебил его с отвращением Сечин. – У вас медицинское образование?

Тетерин усмехнулся.

– Не думал, что вы столь щепетильны, прапорщик. Всем этим, – продолжал он, – профессор занимался в Аскании-Нова. А вот чем он занимается сейчас под бдительной опекой большевиков… – Тетерин вынул из пиджака аккуратно оторванный клочок газетной бумаги и протянул его Сечину.

Заметка называлась «Будущий обезьянник в Сухуме». В ней читалось: «Предполагается поставить здесь искусственное обсеменение обезьян разных видов между собой и с человеком. В виде опытов будет поставлено искусственное оплодотворение женщины от обезьяны и обезьяны от мужчины по способу проф. Иванова».

Заканчивалась заметка обращением к добровольцам, желающим принять участие в опытах, свидетельствующих об эволюционном происхождении человека, «ради науки и просвещения подверженных религиозному невежеству масс».

– Теперь вы понимаете, для чего он организовал этот питомник? И почему питомник окружен такой завесой тайны. В прошлом году, – продолжал Тетерин, пряча заметку в пиджак, – профессор Иванов вывез из Французской Гвинеи чертову дюжину шимпанзе. Половина из них подохли в дороге от туберкулеза и дизентерии. Из добравшихся до Сухума все самки, кроме одной, остались холостыми. И только одна по кличке Бабет… думаю, вы догадались. Детеныш родился совершенно здоровый.

– Откуда вам известны эти подробности? – недоверчиво спросил Сечин.

– У меня есть свой человечек в Наркомздраве. Не забывайте, все эти дьявольские эксперименты курирует сам Семашко. Так вот, я хочу знать, что представляет собой этот детеныш обезьяны и человека. Если это новая, так сказать, усовершенствованная порода человека… хомо советикус… это может стать серьезной угрозой западному миру. Теперь вам ясно, как важно оказать содействие французам? Согласны помочь нам? Я должен знать ответ сегодня.

Он вылил остатки вина в бокал и дернул шнурок звонка. Вошел официант. Сечин вновь невольно подивился неординарной внешности туземного официанта. Был он велик ростом, небрит и косолап. Несмотря на то, что одет он был в национальный костюм абхазского джигита, в нем сейчас можно было признать донского казака.

– Ротмистр, голубчик, – ласково проговорил Тетерин, – принеси-ка нам еще пару бутылочек. Или вот что, лучше чачи.

– С превеликим нашим удовольствием, – просиял казак-джигит. – Сей момент. – Он щелкнул каблуками, вышел и вскоре вернулся с бутылкой чачи.

Они выпили по две рюмки и принялись за оджахури. Свинина, поджаренная в глиняной тарелке с картофелем, томатами и баклажанами, была восхитительна.

Потом они выпили еще по две.

– В сущности, – проговорил Сечин с набитым ртом, – меня восхищает их бойкость. Это ж надо – человека с обезьяной!.. И, главное, совершенно же бесполезно. Но французы-то, французы, трезвые же люди!..

– А вот тут вы, Алексей Петрович, ошибаетесь. Не бесполезно. Пропаганда безбожия – раз. – Тетерин загнул себе палец. – А это вам не шуточки. Это борьба за умы. А во-вторых, смотрите… Вот мул – помесь осла с кобылой. От лошади он наследует силу, от осла – выносливость. Теперь представьте себе целую армию обезьянолюдей под началом наркома Ворошилова…

– А бывает еще лошак, – сказал Сечин, икнув так, что получилось не «лошак», а «лош-ик!». – Мне сейчас пришло в голову, что я такой лошак. Необузданный как жеребец и строптивый как осел. Совершенно непригодный для работ, но при этом, прошу учесть, – он поднял палец, – весьма неприхотливый. Я лошак, господин полковник.

– Вы пьяны, – сказал Тетерин.

– Пьяный лошак, – очень серьезно кивнул Сечин.

Он потянулся к бутылке, и в это мгновение в общем зале поднялся шум. Затопало множество ног, посыпались бутылки, и вдруг грянул выстрел. Взвизгнула женщина.

– Всем оставаться на местах! – послышалось за портьерой. – Проверка документов.

Сечин уже стоял на ногах. Тетерин и не заметил, как в руке у прапорщика появился револьвер. Зубы обнажились под щеткой усов.

– Спрячьте оружие, – зашипел на него Тетерин.

Портьера колыхнулась, и в кабинет неуклюже скользнул ротмистр.

– Господа, – торжественно, как на официальном приеме, объявил он, – облава.

– Есть здесь черный ход? – быстро спросил Тетерин, поднимаясь и надевая шляпу.

– А как же, ваше высокобродие, – оскалился ротмистр. – Соблаговолите следовать за мной.

У выхода Тетерин задержался и повернулся к Сечину.

– Так что сказать руководству? Ваш ответ?

Сечин сунул револьвер в карман брюк, голубые глаза его весело блестели.

– Вы меня убедили, полковник. Пишите рекомендательные письма губернатору.

Тетерин просунул пальцы под прокладку пиджака и, вспоров ее, вынул сложенные вчетверо бумаги.

– Здесь документы и деньги, Алексей Петрович. Вы все поняли? Наших союзников интересует детеныш. Найдите его. Я знаю, вы справитесь. И, если можно, снимите этот платок с шеи. Ну, желаю удачи!

– Прошу поторопиться, господа, – сказал ротмистр.

– Только за вами, полковник, – церемонно сказал Сечин, пряча бумаги.

Наклонив голову, Тетерин последовал за ротмистром. Как только портьеры сомкнулись за его широкой спиной, Сечин быстро налил рюмку чачи и опрокинул ее в себя. Он вышел через черный ход в развалины древней Сухумской крепости. Поднялся вдоль обломков крепостной стены в скалы. Внизу, стремительно спускаясь к пирсу, колебалось белое пятно. Это спешил домой видный советский специалист, активист белогрузинского подполья полковник Валентин Павлович Тетерин. Сечин усмехнулся, закурил папиросу и стал подниматься выше.

* * *

Особняк вдовы Волобуевой стоял в глубине городского сада. Перемахнув через полуразвалившуюся ограду, чтобы спрямить путь, Сечин оказался прямо под раскрытыми ставнями вдовушкиной спальни. Нашарил в брюках револьвер и, отодвинув от стены булыжник, сунул в углубление. Потом подобрал камешек и кинул его в окно второго этажа. Послышалось звяканье, кто-то громко ойкнул. В оконном проеме показалось белое тело. Оно тотчас исчезло, и Сечин, весело насвистывая, не спеша двинулся вокруг дома. Дверь подалась под его рукой, он скользнул в темную прихожую и оказался в горячих мягких объятиях.

– Наконец, – жарко выдохнула вдова Волобуева, увлекая его в гостиную. – Скверный, ты мучаешь меня.

– Были дела, – пожал он плечом, освобождаясь из объятий.

Волобуева зажгла керосиновую лампу. Это была женщина в теле, с могучими плечами и широкой белой спиной, усыпанной родинками. С обеих сторон из-под пышной оборчатой сорочки выпирали аппетитные округлости. Сечин крякнул и взялся за вдову обеими руками.

– Отстань, дурной, – слабо сказала она. – Вишь, лампа у меня в руках.

Сечин отобрал у нее лампу и не глядя куда-то поставил. Вдова застонала, когда он сдавил ее в своих железных тисках. Она нашарила рукой диван, и Сечин опрокинул ее на спину. Она взвизгнула, царапая ему шею ногтями. Он овладел ею два раза, потом поднялся, прошелся по гостиной, открывая буфетные ящички и заглядывая в чашки. Увидел цветы в кувшине на столе, выкинул их на пол и жадно припал к носику. Вдова слабо пошевелилась на диване, пытаясь прикрыть бесстыдную наготу. Сечин покосился в ее сторону, захлебнулся и, кашляя, вытирая подбородок и грудь рукавом, снова пошел на нее. Кувшин с треском разбился за его спиной.

Через четверть часа Сечин сидел, сыто развалившись на диване. Волобуева подбирала осколки кувшина.

– А что твой комиссар? – лениво спросил Сечин. – Или ты такая ненасытная?

Волобуева как стояла, так и села, вдруг вся заколыхавшись.

– Кто? – спросила она, вздрагивая от смеха. – Эраст Васильич? Ой, да ты ж не знаешь ничего, – спохватилась она. – С лошади он упал, еще когда в кавалерии служил. Ну и отшибло у него все. Понял теперь, дурачок?

– Зачем же ты его принимаешь? – рассеянно спросил он, шаря по карманам в поисках папирос.

Он вытащил из брюк какие-то мятые бумаги и принялся с удивлением их разглядывать. Из рук у него выпала пачка советских дензнаков, он подобрал ее и небрежно сунул обратно. Документ (это была справка сельского совета) был выписан на имя рязанского крестьянина Алексея Бартанова, холостого, беспартийного.

– Конспираторы, – проворчал он, закуривая и не отрывая глаз от справки.

– Откуда у тебя деньги, Алешенька? – спросила вдруг Волобуева изменившимся голосом, испуганным и страдальческим. – Ты опять?..

Сечин рассердился.

– Да сказано же тебе, что завязал я со старым, – раздраженно сказал он, срывая с шеи цветастый воровской платок. – Вот глупая баба.

Он сложил справку и убрал ее в брюки. Волобуева продолжала смотреть на него со страданием и надеждой.

– На службу я устроился, – сказал неожиданно для самого себя Сечин. – В ОГПУ. Только ты, это, молчи. Сбрехнешь сдуру… Так что там насчет комиссара?

– Ой, пропадешь ты, – со вздохом проговорила Волобуева.

Сечин поднялся и, не выпуская папиросы изо рта, приблизился к ней. Она тоже поднялась, глядя на него испуганно. Он сгреб ее ниже живота.

– Любишь это дело? – спросил он сквозь зубы, глядя на нее сверху вниз.

– Люблю, – беззвучно выдохнула она.

В голубых сумасшедших глазах плеснулось веселье.

– А ты могла бы с мартышкой?

– Что? – растерялась она, загипнотизированная его взглядом. – С какой мартышкой?

– Обыкновенной. Хвостатой. – Он, выдыхая ей в лицо дым, засмеялся. – Глупая вы, гражданка Волобуева, отравленная опиумом суеверий. Что есть половое сношение? Механический акт для переноса махоньких таких живчиков… Сейчас это делается при помощи губки и резиновой трубки, хошь с кобылой, хошь с обезьяной. А вы все норовите по старинке. – Он сжал пальцы, и на глазах у Волобуевой выступили слезы.

Подержав, он отпустил, и только тогда по щеке Волобуевой скатилась слезка. Сечин потрепал вдову по пухлому подбородку.

– Ну почему, – с тоской проговорила Волобуева, – почему ты не можешь жить, как все люди?

– Почему? – криво усмехнулся Сечин. – Потому что не хочу по-обезьяньи.

* * *

Славный город Сухум раскинулся в полном соответствии с Брокгаузом и Ефроном на прибрежной низменности и близлежащих холмах. За первыми предгорьями виднеются поросшие лесом горы, а еще дальше сладко прорисовываются сквозь плотный синий воздух сахарные вершины Кавказского хребта…

Сечин осторожно, чтобы не потревожить чуткий сон вдовы Волобуевой, выбрался в открытое окно на карниз второго этажа, поглядел вниз, примериваясь, и прыгнул. Тотчас вскочил, отряхнул руки и, насвистывая, зашагал по пустой узкой улочке. Револьвер он с собой брать не стал, намереваясь вернуться за ним позже.

Несмотря на ранний час, припекало. Воздух был сухой и пыльный. Навстречу прошел грязный крестьянин с понурым осликом под непосильной поклажей. Две с половиной тысячи лет минуло с тех пор, как греческие купцы из Милета основали на этом месте большую торговую колонию Диоскурию, а этот грязный крестьянин с понурым осликом все, казалось, бредет из ниоткуда в никуда…

От городского сада дорога поднималась наверх и терялась в лесу предгорья. Заросли самшита расступились, и Сечин увидел роскошную каменную лестницу. Она вела на гору Трапеция, к бывшей даче знаменитого профессора Остроумова, лечившего когда-то богатых господ от лихорадки. Давно уже здесь все по-иному. Болота осушены, лихорадки изведены, да и самого буржуазного профессора Остроумова простыл и след, а в его роскошной даче на горе Трапеция трудится красный профессор Иванов…

По сторонам лестницы росли высокие стройные пальмы и кипарисы, помнившие, наверное, еще генерала Раевского, их недосягаемые вершины четко вырисовывались на густом синем, без единого облачка, небе.

Позади открывалась взору серповидная Сухумская бухта. Сечин никогда прежде не бывал здесь и только теперь вдруг понял тетеринскую тоску по потерянному раю…

Дача профессора Остроумова стояла в конце кипарисовой аллеи. Это был светлый двухэтажный особняк с высоким крыльцом и круглыми балконами. У крыльца стоял пожилой красноармеец с обвислыми усами. Завидев Сечина, он подобрался и потянулся к прислоненной к стене винтовке. Сечин приблизился и изобразил застенчивую улыбку.

– Эй, дядя, – сказал он, – мне бы очень нужно повидать профессора.

– А ты кто таков? – Красноармеец, прищурившись, смерил его взглядом. – Ну, докладай!

– Бартановы мы… – Сечин старательно улыбался. – Добровольцы, к профессору.

Красноармеец важно кивнул. Прислонив винтовку к крыльцу, он отошел на два шага, задрал голову и крикнул:

– Эраст Васильич, тут по твою душу!

Сверху послышался сердитый голос:

– Ты, Кузьмич, мне эту поповскую агитацию брось! Сколько раз тебе было говорено, что у большевиков нет души?

На балкон вышел крепкий чернявый мужчина в рубахе и галифе, с острыми усиками и намыленной щекой. При виде незнакомца он кивнул и уже минуты через две с порезом на чисто выбритом подбородке возник на крыльце. Сечин знал его: видал тайком у Волобуевой.

– Здравствуй, товарищ, – бодро сказал чернявый.

Сечин пожал его крошечную, как у девушки, крепкую руку.

– Меня зовут Чартков. А как тебя зовут, товарищ?

Сечин протянул ему справку. Чартков быстро, цепко просмотрел ее, задержал взгляд на графе «семейное положение», после чего, широко улыбаясь щербатым ртом, вернул справку.

– Ты хочешь у нас работать, – громко и радостно объявил он.

– Мне бы профессора повидать, – сказал Сечин.

– Непременно! Непременно, Алеша! Илья Иванович тебя примет. Заходи!

Сечин последовал за ним в прохладный вестибюль.

– Это замечательно, что ты решил работать с нами, – говорил Чартков, ведя его наверх. – Просто слов нет, как замечательно. Нам нужны такие, как ты. А то приходят всякие… – Он понизил голос: – Я бы этих белогрузин близко к матерьялу не подпускал. Эх, товарищ! – произнес он вдохновенно. – Какое дело-то мы затеяли, а? Жалко, что я сам не могу. – Он вдруг потемнел лицом, убрал руки за спину и замолчал.

Сечин уже успел заметить, что настроение у Чарткова переменчиво, как погода. Много еще на одиннадцатом году революции было в Стране Советов таких восторженных и очень нервных людей, контуженных гражданской войной. Война давно закончилась, а они продолжают ходить в гимнастерках и галифе, носят ремень и сапоги, питаются кое-как, спят урывками и бредят голубыми городами…

Они поднялись на второй этаж и остановились напротив двери с табличкой «Проф. И. И. Иванов».

– Погодь здесь, – сказал Чартков. – Я доложусь. Во всем порядок должон быть, товарищ. Порядок – это главное.

Через минуту Чартков громко позвал:

– Проходи, Алеша!

Кабинет профессора Иванова помещался в просторной комнате с паркетным полом. В межоконных простенках стояли рабочие столы, один с микроскопом Цейса, другой с химической посудой. Над ними висели гистограммы, графики, таблицы, а посередине – женский портрет, словно бы в знак того, что ничто человеческое профессору не чуждо.

Профессор сидел за большим письменным столом, совсем пустым, если не считать раскрытого медицинского журнала. Это был бодрый старик лет шестидесяти, дочерна загорелый, с небольшой седой бородкой и пышными усами, переходящими в баки; на бугристом носу сидели золотые очочки, за которыми остро поблескивали серые, очень светлые глазки. Одет профессор, несмотря на жару, был в мягкий серый костюм с черным галстуком в горошек. Лежавшие на столе руки, тоже дочерна загорелые, сцеплены крепкими сухими пальцами.

– Ну проходите, покажитесь нам, – фальцетом пригласил он. – Богатырь, богатырь… Просто Алеша Попович.

– А его и зовут Алешей, – засмеялся Чартков.

– Вы, надо полагать, идейный безбожник?

– Наш он, – радостно подтвердил Чартков, – свой в доску.

Сечин застенчиво улыбнулся.

– Не верю я во всю эту чертовщину, – признался он.

– А в искусственное обсеменение по способу Иванова верите? – усмехнулся в усы профессор.

Простодушное лицо Сечина выразило удивление.

– Так ведь то наука.

Профессор пожал плечами:

– Некоторые называют мои опыты шарлатанством. Так вы, полагаю, хотите послужить матерьялистическому учению?

Сечин скромно промолчал.

– Что ж, – сказал профессор. – Тогда снимайте штаны, голубчик.

Сечин растерянно заморгал длинными ресницами.

– Снимайте, снимайте, что же вы?

Сечин взялся за ремешок, недоверчиво глядя на профессора: не шутит ли? Профессор и не думал шутить. Тогда он решительно спустил штаны.

Чартков крякнул.

Профессор привстал за столом и удовлетворенно пробормотал: «Угу».

– Эраст Васильевич, – попросил он, – не сочтите за труд, проведите стандартные замеры. Хотя я и на глазок дам не меньше девяти дюймов.

Пока Чартков отправился за инструментом, профессор вышел из-за стола и, задумчиво жуя губами, принялся ходить вокруг Сечина.

– Мать, отец живы? – спрашивал он.

– Не. В голодуху обои померли. Одни мы с сестренкой остались.

– Сестра где?

– Как мама с батяней померли, мы в город подались. Я на фабрику, сестренка к нэпманам в услужение. – Сечин захихикал: – Щекотно очень, товарищ Чартков.

– А вы потерпите, – сказал профессор. – Венерическими болезнями – сифилисом, гонореей – не страдали?

– Кто?

– Да вот вы, например?

Сечин помотал головой.

– Случаи эпилепсии, шизофрении в роду были?

– Чего?

– Я говорю, падучая в семье была у кого?

– Не, падучей не было. Мы, Бартановы, крепкие. У меня дядька рукой по две подковы разом гнул. Да и я, ежли на кулачки, насмерть могу зашибить. Ненароком.

Чартков кончил замеры.

– Ну что? – спросил профессор.

– Ровно девять дюймов! – провозгласил Чартков.

– Ага, – сказал профессор и разрешил: – Надевайте штаны!

Он вернулся за стол и достал из журнала какой-то листок.

– Идите сюда, юноша. Что здесь изображено?

– Круг, – сказал Сечин.

– Отлично. Грамотный?

– А то.

– Пьете много?

Сечин нервно облизнулся.

– С сегодняшнего дня будете пить только воду и квас. Вам понятно?

Сечин молча кивнул.

– Тогда, будьте любезны, распишитесь вот здесь. – Профессор пододвинул ему журнал. – Эраст Васильевич, разместите товарища. Поставьте на полное довольствие и покажите питомник. Да проследите, чтобы без надзора никаких половых сношений!

– Будет сделано, Илья Иванович!

– И дайте ему мензурку. Побольше.

Чартков радостно кивнул.

Он провел Сечина в смежное помещение и протянул ему мензурку.

– Знаешь, чего делать-то? – заботливо спросил он. – С Дунькой Кулаковой баловался когда? Ну вот, значит, и того… Я сейчас выйду, а через пять минут вернусь. Чтобы все было готово. Эх, Алеша, завидую я тебе! В каком деле участие примешь!

* * *

Разместился Сечин по-барски – в отдельной комнате с видом на Кавказский хребет. Он бросился ничком на топчан, заломил руки за голову и, скрестив вытянутые ноги, довольно ощерился. Все складывалось как нельзя более удачно. Он втерся в доверие к болвану Чарткову, пришелся по душе профессору. Теперь осталось только найти детеныша. И тогда… белый пароход… теплый ветерок Атлантики… роскошные берега Африки…

Дверь распахнулась и в комнату вошел Чартков.

– Отдыхаешь, товарищ? – радостно прокричал он. – А я тебе поесть принес. До обеда-то сколько еще времени, а ты, чай, проголодался.

Он протянул Сечину лепешку и кусок козьего сыра. Сечин спустил ноги на пол и с удовольствием принялся жевать.

– Подзакусишь и пойдем обезьянник смотреть, – сказал Чартков. – Видел когда антропоидов?

Сечин промычал что-то с набитым ртом, помотал головой.

– Это такие, скажу я тебе, твари! Ровно люди, только звероподобные. Ну ты жуй, жуй, не торопись.

Солнце стояло уже высоко, когда они вышли из особняка и направились на задний двор.

Еще издалека Сечин услышал громкое раздраженное тявканье и лопотание. Откуда-то понесло острой едкой воньцой. Присыпанная песком дорожка свернула налево и привела к большой клетке-вольеру, в которой непрерывно, как заведенные, бегали и прыгали уродливые, похожие на собак существа. Собакоголовые обезьяны. В Африке туземцы уничтожали их сотнями, как саранчу. Завидев человека, они принялись бесноваться еще оголтелей, крича и вереща так, что можно было оглохнуть. Чартков двинулся дальше, и Сечин поспешил за ним.

За раскидистыми кустами он увидел другой вольер, в котором росло несколько деревьев. В ветвях деревьев были устроены из листьев и сухой травы обезьяньи гнезда. Шесть или семь взрослых шимпанзе сидели и бродили в траве. На спине у одной из самок болтался годовалый детеныш. Он прижимался к матери, обняв ее ручонками за шею и просунув ноги ей под мышки. У него был трогательный белый пушок на крестце – знак того, что детеныш находится под опекой всего стада. Он непрестанно крутил большой головой, глядя на окружающий его мир круглыми завороженно-немигающими глазами – грустными, почти человеческими…

Чартков пошарил в кармане галифе, достал облепленный табачными крошками кусок сахара и просунул сквозь сетку. Один из шимпанзе осторожно, боком подобрался поближе, схватил сахар и отбежал. Тут же его окружили два других шимпанзе и принялись выпрашивать угощение, протягивая руки и дергая счастливчика за шерсть.

Сечин с любопытством наблюдал за этой маленькой сценкой из жизни животных. Сейчас ему казалось нелепым все то, о чем рассказывал полковник Тетерин и на что восторженно намекал контуженный кавалерист Чартков. Это были животные, умные, человекоподобные, но животные, и разве только научная фантазия господина Уэллса могла превратить их во что-то большее…

– Явить-кудрить! – захохотал Чартков, когда шимпанзе, взявший у него из рук сахар, раздробил пальцами сладкий кристаллик и раздал товарищам. – От сатаны!

Они вернулись в особняк. На топчане Сечин увидел несколько брошюр, появившихся в его отсутствие. (Профессор явно заботился об идейном воспитании своих работников.) Две брошюры – в помощь начинающему безбожнику – Сечин сразу отложил в сторону: его мало интересовало ведомство Емельяна Ярославского. А вот третья поставила его в тупик. Называлась она «Язык красноармейца». Зачем это, любопытно, рязанскому парню знать о «речевой практике красноармейцев»? Он и слов-то таких не знает… Тут был какой-то подвох. Ловушка. Но какая?

Пока Сечин ломал над этим голову, наступило время обеда. Но и за общим столом, уплетая перловую кашу, он продолжал думать о том, что же означает эта странная книжица.

Людей в питомнике было немного, и держались они двумя неравными группами. К одной, большей, относились различные подсобные рабочие, сторожа, красноармейцы. Меньшую группу составляли научные сотрудники, помощники профессора Иванова. Они держались стороной, словно бы избегая всяких, даже случайных сношений с рабочими и красноармейцами. То была обособленная, высшая каста, и даже обедали они за отдельным столом.

Наскоро расправившись с кашей, Сечин пошел прогуляться. Возле пожилого красноармейца, стоявшего на карауле, остановился, достал кисет, обрывок газеты, присел на горячую ступеньку крыльца и принялся неторопливо, со вкусом сворачивать цигарку. Сунув цигарку в зубы, протянул кисет красноармейцу:

– Угощайся, дядя.

Дядя с готовностью угостился.

– А что, дядя, – сказал Сечин, щурясь от дыма, – давно служишь?

– Да с самой, почитай, мировой, – охотно отозвался красноармеец, присаживаясь рядом. – Как в четырнадцатом на фронт погнали, так с тех пор с винтовкой не расстаюсь. И жена она мне ноне, и полюбовница, и детишки малые. То, было, в окопе вшу кормил, теперича вон нехристей караулю. По-ученому, шантрапоидов. Тьфу, и придумали ж, как назвать! Ну да ничего, жрать захочешь – и не такое стерпишь.

– Мне вот дюже любопытно, – сказал Сечин, – на что нужны профессору шантрапоиды эти?

– А вот как заставят тебя спермию кажный день сдавать, так узнаешь, – пообещал красноармеец.

Сечин наклонился к нему и понизил голос:

– Слыхал я, тут у одной… шантрапоиды детеныш народился. Будто бы наполовину человеческий. Правда это или брешут?

Красноармеец вдруг поскучнел. Поплевав на грубые пальцы, погасил цигарку, сунул ее в карман гимнастерки и поднялся.

– Засиделся я тут с тобой, паря. Неровен час товарищ комиссар али профессор пройдут. А за табачок благодарствую. Ну, ступай с богом!

Сечин вздохнул и тоже поднялся. Вернувшись к себе, он взял брошюру и улегся с нею на топчане. Шрифт был грязный, размазанный, но вполне читаемый. Авторы научной брошюры вели речь о крайней скудости словарного запаса испытуемых. По их наблюдениям, в устной и письменной речи красноармейцев (в основном выходцев из крестьян) преобладали наиболее простые слова и короткие отрывочные предложения, а мышление носило конкретно-ситуативный характер.

Сечин представил, как эту галиматью читает полуграмотный рязанский крестьянин… м-да… Он продолжал задумчиво листать книжку и вдруг заметил отчеркнутый абзац. Он прочитал: «Красноармейцы легко запоминают, например, рисунок окна или животного, а треугольник или шестиугольник – этого они не знают, для них это абстракция. Круг еще туда-сюда. Его красноармейцы называют колесо, колесо-то красноармеец запоминает, треугольник, шестиугольник он не запоминает. Такая абстрактная форма теста для крестьянской молодежи не годится…»

Колесо… Сечин припомнил, как профессор показывал ему листок с изображением круга и спрашивал, что там изображено. Что он тогда ответил? Уж точно не колесо… Черт! Неужели прокололся?

В дверь тяжело бухнули.

– Эй, паря, на выход! Профессор вызывает.

В коридоре стоял вислоусый «дядя».

– А где товарищ Чартков? – спросил Сечин.

– Нам не докладают. Проходь, не разговаривай!

Профессор сидел за письменным столом и что-то быстро писал. Он поднял голову и, не переставая писать, кивнул Сечину на стул. Эти изысканные деревянные стулья с тонкими изогнутыми спинками остались явно от прежнего хозяина. Сечин уселся на стул верхом, как на лавку. Ему отчего-то сделалось скучно.

Профессор закончил писать, отложил перо и поднял на Сечина серые насмешливые глазки.

– Рассказывайте, – потребовал он.

– Что рассказывать? – спросил Сечин.

– О своем крестьянском житье-бытье рассказывайте. А я послушаю.

Начинается, подумал Сечин.

– Какое в деревне житье? – усмехаясь, сказал он. – Известно, какое. Своей лошади нет, да и сохи тоже. Буде добрый сосед пособит, дак ему за то отработать надобно. Десятину вспашешь – рублев пятнадцать лошадных дай… – Сечина несло, он уже сам не слышал, что говорил, – …да сыру пуд, да ситцу аршин десять, да сапоги.

– Сапоги? – весело переспросил профессор.

– Соседу, значит, сапоги, а сам в лаптях ходи, – подтвердил Сечин, – а то и босый. Да потом за молотьбу – всю солому. А зерна до нового урожая не хватит. Зимой что делать? Подговоришь ребят – да в город, на какую стройку наймешься. Надоело! Надоело на земле корячиться, хочу весело жить. Вот и махнул к вам.

– А я думал, вы матерьялистическому учению послужить хотели, – напомнил профессор. Глаза у него смеялись.

– Ну да, ну да, – закивал Сечин, – почему не послужить? Харчи хорошие, работой особливо не нагружают. Что ж не служить?

Профессор задумчиво покивал. Сечин напряженно ждал.

– Вот что, рязанский крестьянин Бартанов, – сказал наконец профессор, – никакой вы не рязанский крестьянин. Это вы Чарткову очки втирайте, а я, простите меня, не первый год психотехникой занимаюсь. Итак, кто вы?

Сечину вдруг стало весело.

– Вы правы, Илья Иванович, – сказал он, поднимаясь со стула. От былой гнусной расслабленности в нем не осталось и следа – он был подтянут, собран и четок в движениях. – Позвольте представиться: прапорщик 5-го гусарского Александрийского полка Российской армии Сечин Алексей Петрович. – Он коротко, по-военному кивнул и щелкнул пятками.

– Вот так-то лучше, Алексей Петрович, – отечески проблеял профессор. – Да вы садитесь. Курите, если желаете. И рассказывайте, рассказывайте!

Сечин сел и закурил.

Он нервно и горько усмехнулся.

– Новейшие теории говорят, что до нашей Вселенной была другая. Я это знал без всяких теорий. В той, другой Вселенной я был романтиком, носил котелок и курил сигарки. Потом романтика кончилась, и я, хоть и числился по-прежнему гусаром, попал в разведку. Вам приходилось когда-нибудь участвовать в допросах? Не приведи господи! И я не выдержал и бежал… бежал в Африку. Африка! Вечная и изменчивая, как женщина… Дьявол дернул меня вернуться. Вы не поверите, Илья Иванович, ночами просыпаюсь и плачу.

Сечин, вытянув губы, задумчиво посмотрел прямо перед собой, папироса тлела в его пальцах.

– Что привело вас сюда? – спросил профессор. – Хотя можете не отвечать. Вас подослало ко мне белогрузинское подполье. Небось, сам господин Тетерин? Не удивляйтесь, он уже пытался связаться со мной. Но год назад я еще не разочаровался в Советах…

– А теперь разочаровались?

– Меня мало интересует общественное устройство, Алексей Петрович. Меня интересует наука, расширение границ человеческого познания. До Октябрьской революции наука была скована религиозными предрассудками. Октябрь открыл перед ней новые возможности.

– О каком же разочаровании вы тогда говорите? – удивился Сечин.

Лицо профессора на мгновение обмякло, он несколько раз моргнул.

– Я уже старик, господин Сечин. Иногда мне бывает трудно отрешиться от старых отношений. Можете обвинить меня в непоследовательности, но… меня пугает прагматичность Советов. Наркомздрав предложил мне, если опыты по гибридизации человека и антропоида увенчаются успехом, создать опытную станцию по разведению обезьянолюдей. Этакая новая отрасль народного хозяйства – человеководство. – Он произнес это слово с сарказмом. – И они, наша молодая смена, человеководы с холодным рассудком и стерильными руками… Есть в этом что-то отталкивающее.

– Илья Иванович, дорогой, почему же вы не плюнете на все и не махнете в Париж? С вашим именем…

– Париж! Я третий год пытаюсь опубликовать свои работы в научных журналах Парижа и Берлина. Меня приглашают в Америку читать лекции. Японцы безуспешно добиваются разрешения посетить питомник. Я скован по рукам и ногам. Эти красноармейцы… Чартков этот… Вы думаете, они для моей охраны? Они следят, чтобы я, не дай бог, не вздумал улизнуть. А вы говорите, Париж! И потом… у меня здесь дочь.

– Так что передать Тетерину? – спросил Сечин.

Профессор Иванов помедлил с ответом.

– Передайте, что я подумаю, – сказал он наконец. – И все! Идите уже, мне нужно закончить речь для товарищей из Наркомздрава.

* * *

«Товарищи! Вы знаете, в каком непростом положении находится наша Родина именно сейчас, когда Англия разорвала с нами дипломатические отношения, а опасность контрреволюционной войны против СССР является самой острой проблемой текущего периода. В этих условиях становится особо важным дело создания Нового Человека. Этим важнейшим делом мы и занимаемся, товарищи!

С первых шагов научной деятельности, товарищи, я пытался осуществить постановку опытов скрещивания человека и антропоидных обезьян. В свое время я вел переговоры с бывшими владельцами знаменитых зоопарков, бывшим попечителем Института экспериментальной медицины г-ном Тобосским. Однако страх перед Святейшим синодом оказался сильнее желания пойти навстречу этому начинанию. Наука оказалась заложницей религиозных предрассудков.

Между тем, товарищи, опыты эти могут дать чрезвычайно важные факты для выяснения вопроса о происхождении человека. Получение гибридов между различными видами антропоидов более чем вероятно. Можно почти ручаться за получение этих новых форм. Рождение гибридной формы между человеком и антропоидом менее вероятно, но возможность его далеко не исключена. Мои попытки в дореволюционное время наладить работу в этом направлении не имели успеха. С одной стороны, мешали, как я уже сказал, религиозные предрассудки, с другой – для организации этих опытов требовалась исключительная обстановка и значительные средства.

Советская власть, товарищи, дала нам и то и другое!

Я верю, что опыты по гибридизации приматов в конце концов увенчаются успехом. По аналогии с такими гибридными формами, как мулы, зеброиды, бизоноиды, можно ожидать, что скрещивая антропоморфных обезьян двух различных видов, мы получим гибриды, превосходящие своих родителей по силе, выносливости, устойчивости. Если же удастся скрестить антропоида, например, шимпанзе и человека… Трудно даже вообразить себе, какие возможности в практическом плане это даст, товарищи!

Я уже сейчас предвижу создание в стране десятков, сотен станций для производства новой, улучшенной породы человека. Возникнет новая отрасль народного хозяйства – человеководство. И мы – человеководы – будем направлять развитие человеческой расы в нужном, научно обоснованном направлении. И тогда у нас будут тысячи, десятки, сотни тысяч быстро созревающих, развивающихся и самовоспроизводящихся обезьянолюдей: рабочих, бойцов, ученых!..»

* * *

Неделю спустя в кабинете ресторана «Диоскурия».

Полковник Тетерин встретил Сечина нервной дробью толстых пальцев о поверхность стола.

– Вы принесли? – спросил он, сдвигая в сторону тарелки. Рукав его дорогого полосатого костюма макнулся в соус, но Тетерин даже не заметил этого.

Сечин плюхнулся на свободный стул, схватил бутылку и принялся пить из горлышка, потом вытер рукавом толстовки подбородок и громко рыгнул.

– К черту, – сказал он. – Я целый день занимался рукоблудием и требую моральной компенсации. – Он уставился на тарелку с мясом и оскалился. – Пока не съем кусок баранины, не скажу ни слова.

Тетерин с молчаливой неприязнью пододвинул ему тарелку.

Насытившись, Сечин без дальнейших проволочек полез за отворот толстовки и вынул оттуда пухлую пачку бумаг, сложенную вдвое и перехваченную резинкой. Взвесил в изуродованной руке, словно ее ценность измерялась весом…

Тетерин протянул через стол руку с толстыми красными пальцами. Сечин с деланным недоумением поглядел на нее. Ногти у советского специалиста были до блеска вычищены и наманикюрены.

– Ну в чем дело? – нетерпеливо, почти капризно выкрикнул специалист.

Сечин одарил его лошадиной улыбкой.

– Мне кажется, вы кое-что забыли, Валентин Павлович, – скромно напомнил он. – Маленькое, но приятное для меня вознаграждение… так сказать, поощрительный приз…

Тетерин, сопя, вытащил из внутреннего кармана пиджака толстенький сверток, исподлобья с подозрением глянул на Сечина.

– Откуда я знаю, что у вас там, – сказал он.

– Валентин Павлович! – укорил его Сечин. – Нельзя быть таким недоверчивым. Не заставляйте меня окончательно разочаровываться в человеке. Давайте-ка сюда сверточек.

Они обменялись бумагами.

В течение некоторого времени, довольно продолжительного, не было произнесено ни слова, слышались только шуршание обертки и шелест перелистываемых страниц. Наконец Тетерин удовлетворенно кивнул и принялся упрятывать рукопись за надорванную подкладку.

– Ну как, Алексей Петрович, вы довольны? – спросил он.

Сечин отложил в сторону паспорта и билеты, которые до этого внимательно разглядывал, и взялся пересчитывать пачку североамериканских долларов. Досчитал до конца и только потом улыбнулся Тетерину.

– Да, кстати, Валентин Павлович, – вспомнил он. – Профессор велел передать кое-что на словах. Вы можете распорядиться рукописью по своему усмотрению – продать французам, немцам, японцам… Ваше право. Но запомните одно: если с самим профессором что-то случится, вы должны позаботиться о его дочери. Запомнили? Тогда прощайте!

* * *

Нужно было Сечину уладить и еще кое-какие дела в Сухуме. Прежде всего забрать из тайника револьвер. Это было делом одной минуты. Сунув револьвер в карман брюк, Сечин свистнул, и из окна второго этажа высунулась смутная фигура.

– Алексей Петрович… Алеша, ты? – послышался взволнованный женский голос. – Господи помилуй!..

Фигура исчезла, а уже через минуту в темной прихожей особняка вдова Волобуева, обхватив голову Сечина пухлыми руками, покрывала его волосы и лоб горячечными поцелуями.

– Беги! Беги, Алешенька, – как в бреду, шептала она, отталкивая его и тут же прижимая к себе. – Ищут тебя! Чартков ищет! Он сейчас будет здесь! Не увидимся мы больше… свет ты мой ясный…

– Погодь… погодь ты, – бормотал Сечин, ошеломленный ее напором. – Что на тебя нашло, глупая баба? Я и так уезжаю. Для того и пришел, чтобы попрощаться. На вот тебе… – Он сунул Волобуевой пачку советских денег, и тут в дверь требовательно застучали.

Сечин выхватил револьвер. Волобуева взвизгнула.

Дверь под напором комиссарова плеча распахнулась, и тогда Сечин выстрелил три раза в щербатый рот под острыми усиками, бросил револьвер на пол и, перепрыгивая через ступеньки, легко взлетел наверх.

Когда тьму городского сада просверлили милицейские свистки, Сечин был уже далеко.

* * *

…августа 1968 года с одесского парохода на пристань города Сухуми сошел высокий семидесятидвухлетний старик с темным, словно прокопченным лицом, на котором живо блестели голубые насмешливые глаза. Под тонким хрящеватым носом топорщилась стальная щетка усов. Одна рука у старика была изуродована и скручена артритом, другой он опирался на палку.

Его встречала миниатюрная сорокалетняя женщина, почти карлица, в строгом костюме с депутатским значком на груди.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, – приветливо сказала она.

– Здравствуйте, Бабет Ильинична.

Он галантно, низко согнувшись, поцеловал ей ручку, и они рассмеялись. Оба почувствовали, что в этом жесте было что-то ужасно старомодное и ужасно милое.

Они медленно двинулись по набережной.

– Я рада, что вы смогли приехать, – сказала она, глядя себе под ноги и чему-то улыбаясь. Ей почти не приходилось замедлять шаг, чтобы примениться к ковылянию старика.

– Я ехал сюда сорок лет, – эхом отозвался он. – А как будто не уезжал вовсе. Так и кажется, что вот сейчас свернем за угол, а навстречу пройдет пыльный крестьянин с печальным осликом…

Они свернули на улицу, ведущую к городскому саду, навстречу им пробежала ватага ребятишек, среди них были и метисы. Старик, крутя жилистой шеей, с изумлением ловил взглядом мелькающие руки и ноги. С воплями и улюлюканьем ребятишки обогнули странную парочку и исчезли за поворотом.

– Скажите, – взволнованно заговорил старик, поворачиваясь к женщине, – а эти дети… метисы…

– Мы называем их гибридами, – мягко поправила его она.

– О, простите меня, ради Бога! Я чувствую себя таким мужланом… Вы же знаете, мы там, на Западе, до сих пор пребываем в полном невежестве относительно… относительно тех перемен, которые произошли в России за последние сорок лет. Вот, например, это слово… «гибрид»… в буржуазной прессе оно используется не иначе как ругательство.

– Я знаю, – спокойно кивнула она. – Прошу вас, оставьте ложную скромность. Мы же друзья, так не обижайте меня недомолвками. О чем вы хотели спросить, Алексей Петрович?

– Об этих детях, гибридах… Они воспитываются в детских садах?

– Сначала в яслях, потом в детских садах.

– Знают ли они своих родителей?

– Мы считаем, что это не нужно. Я говорю о тех случаях, когда антропоид выступает в роли матери. Когда ребенка вынашивает человеческая самка, все происходит как в традиционных семьях. Но мы постепенно отказываемся от этой порочной практики.

– Но как же насчет дальнейшего потомства? – вырвалось у него. – Ведь гибридные формы стерильны…

Старик тут же пожалел о своей несдержанности. Накрашенные губы женщины поджались.

– Мы работаем над этим, – сухо сказала она.

Некоторое время они шли молча, чувствуя неловкость и даже взаимную отчужденность. Постепенно нахмуренное лицо женщины расслабилось.

– Расскажите мне об отце, – попросила она, поглядев на старика сбоку и снизу вверх. – Каким вы его запомнили?

– Понимаю, – сказал он. – Вы ведь для этого и пригласили меня. Мы познакомились спустя год после его возвращения из Африки… – Он и сам не заметил, как начал рассказывать о своем знакомстве с профессором Ивановым. Кончив рассказ, увидел, что на глазах у женщины застыли слезы. – Скажите, а что стало с профессором потом, после моего отъезда?

– Папа умер от артериосклероза. Тогда это называли склерозом изнашивания. Во Французской Гвинее он подхватил тропическую лихорадку, и это подорвало его здоровье… – Она говорила все тише, затухающим голосом, опустив взгляд, и вдруг вскинула голову и храбро взглянула ему в глаза. – Но я знаю, что это неправда! Его расстреляли. Расстреляли, обвинив в сговоре с международной буржуазией и шпионаже против СССР. Это была гнусная ложь! – Лицо женщины пылало от возмущения и стыда за тех, кто предал ее отца.

Он не стал ее переубеждать.

Возле ограды городского сада старушки продавали цветы. Женщина купила букетик садовых ромашек, спросила у гостя, не голоден ли он. Старик заверил ее, что плотно пообедал на пароходе.

Они приближались к горе Трапеция.

У входа в питомник на грубо отесанной каменной глыбе восседала чугунная самка шимпанзе. Памятник выглядел неухоженным. Белые продолговатые плитки постамента треснули и раскрошились. На них лежали ромашки со сморщенными, потемневшими лепестками, наполовину осыпавшимися.

На чугунной, засиженной голубями таблице было что-то написано.

Старик с трудом разобрал надпись:

Шимпанзе Бабет, ставшая в 1928 году матерью первого гибрида человека и человекообразной обезьяны.

– Отец назвал меня в честь мамы, – сказала женщина. – Иногда мне кажется, что я много бы дала, чтобы понять, почему он так поступил…

Она положила цветы на постамент и, не глядя на старика, быстро пошла по песчаной дорожке.

Ей не хотелось, чтобы старик видел ее лицо.

Владимир Румянцев. Море гигантов

Гиганты жили у моря. Каждый вечер, когда жара чуть спадала, они выходили на побережье и бродили там неясными высокими тенями, наклонялись и собирали что-то в прибойной волне: ракушки, моллюсков и выброшенных рыб. Те, что покрупнее, деловито обшаривали берег и зычно отрывисто перекрикивались. Молодняк плескался на мелководье. Потом все они сидели на камнях, сушили шерсть, вычесывали друг друга и бормотали низкими голосами. Они уходили в лес, когда догорал закат.

Инжи уже несколько дней следил за ними. По вечерам он прибегал на самый край острова и, повиснув на ветвях, зачарованно разглядывал другой берег. Видел Инжи отлично, но ему хотелось подобраться к гигантам поближе. Откуда они взялись? Иногда с того берега несло гарью, и тогда Инжи убегал в страхе. Но возвращался снова и снова: была в гигантах какая-то притягательная тайна, нечто неуловимо родное и одновременно чужое и пугающее.

Узкая длинная протока, разделявшая остров и большой берег, не выглядела такой уж непреодолимой, но Инжи знал, помнил, что она глубока, что в воде прячутся холодные зубастые твари и лезть туда не надо. У Инжи была отличная память. Отправиться вплавь он бы не отважился, но гиганты, как ему казалось, могли бы легко добраться сюда сами, если бы захотели, однако они даже не пытались переплыть протоку. Инжи сидел на ветке, следил за великанами и нервно грыз плод, роняя куски: плодов было так много, что хватало на всех с избытком, и их никто не берег. Многие перезревали и, даже никем не надкушенные, падали в воду.

Инжи раздирали противоположные чувства: и хотелось приблизиться, и было невыносимо страшно. Он вертелся, прыгал с ветки на ветку, иногда отвлекался, чтобы сцапать очередной плод или выковырять из-под коры копошащуюся личинку, но все равно возвращался и смотрел, смотрел на тот берег, пока силуэты бродили там. Потом гиганты уходили, и он вприпрыжку мчался по веткам к сородичам.

Племя уже который день паслось на гигантских деревьях у Тревожной горы. Деревья были так высоки, что никакой враг не мог добраться до дупла у вершины, а плоды их были так велики, что взрослый чжи не мог обхватить их руками. Те, что падали на землю и раскалывались, непременно оказывались самыми сладкими, но подбирать их следовало осторожно. Падая, они легко могли убить зазевавшегося – именно так погибло немало сородичей Инжи. Кроме того, на земле таились многочисленные враги народа чжи, которые порой подкрадывались пугающе близко, минуя всех часовых. Однажды Инжи видел сам, как перезрелый плод, бесшумно оторвавшись от шнура, упал точно на голову пятнистому Кшши, который таился в чаще, чтобы кем-нибудь пообедать. Часовые-растяпы запоздало подняли панику, но Кшши был уже мертв, распластал свою пятнистую шкуру на опавших листьях. Племя разразилось радостными воплями, а Инжи сохранил в душе неясный ужас перед непредсказуемостью жизни и стал вести себя еще осторожнее.

Его засек часовой, невидимый в зарослях, зашипел откуда-то с высоты. Инжи повис на ветке на трех лапах и коротко пропел:

– Ин-чжи! Ин-чжи!

– Пин-пин-пин! – отозвался часовой, узнав его, и Инжи тотчас вспомнил его имя и тоже узнал.

Он пробежал мимо поста, перепрыгнул с дерева на дерево, поискал взглядом, принюхался и наконец нашел Пеки – она сидела в развилке большого ствола и жевала плод. Он радостно прыгнул к ней на дерево, не удержался и чуть не свалился на голову. Она рассерженно укусила его, потом узнала и успокоилась. Она вообще быстро забывала все на свете, но вспоминала тоже легко. Детеныш, висящий у нее на животе, повернул голову и уставился на Инжи огромными глазами.

– Чжи, – позвал его Инжи и протянул к нему руку. И Пеки тут же его тяпнула.

Тревожная гора в последнее время затаилась и молчала. Раньше она гудела, пыхала дымом и низко, раскатисто пела. Инжи никогда не доверял ей и предпочел бы переселиться подальше, к морю: там деревья были помельче, но было где укрыться от врагов, да и еды хватало. Каждый раз, когда гора заговаривала, вожак и сородичи пугались и бросались прочь, а потом забывали и вновь возвращались в изобильные леса. Только Инжи все помнил и глядел на гору недобро, но племя не уходило, и он, побродив по округе в одиночку, возвращался со всеми.

Солнце село, и родичи заволновались: настала пора для вечерней распевки. Запевала забрался повыше и затянул первым:

– Чжи! Чжи!

Тут же подхватил глубокий голос вожака, затем в него вплелись и другие голоса. Каждый распевал свое имя и добавлял к нему общее.

– Ин-чжи! – подпевал Инжи.

– Пеки-Пеки чжи! – пела его самка. Детеныш, еще не умеющий петь, но чувствующий тягу к единению, волновался и невнятно вякал вместе со всеми.

Откуда-то из лесов, со склонов горы донеслись другие похожие крики:

– Чжа! Чжа!

– Тии! Тии!

Когда все соседи обозначились и самые далекие крики исчезли в ночи, Инжи с самкой и детенышем свернулись в дупле высокого дерева и задремали.

* * *

Ночью заговорила Тревожная гора.

Сперва она зло, низко зарокотала, разбудив и перепугав все племя, а потом выплюнула столб дыма и искр. В черной звездной ночи они просы́пались на склоны беспощадным огненным дождем. Сухие листья в лесной подстилке загорелись, и пламя быстро охватило окрестности, и ветер задышал гарью. Гора не унималась, продолжала гудеть и плеваться огнем, затягивала дымом весь мир.

Инжи выскочил из дупла, чуть не сорвался вниз. Страх гудел у него в груди, где-то в глубине, вторил голосу горы, рвался паническим криком.

– Ик-ик-ик! – вопили все вокруг, метались и разбегались прочь.

Племя в страхе добралось до побережья, но огонь следовал за ними. Все чжи, чжа, тии и другие вперемешку носились по ветвям, сталкивали друг друга. Деревья, охваченные огнем, падали, ломались и поджигали соседние.

Пеки свалилась с ветки и едва успела вновь зацепиться над самой водой, но детеныш не удержался и бултыхнулся вниз. На миг вынырнул и запищал.

Пеки завопила, прыгая по веткам, Инжи в ужасе скакал рядом, детеныш плакал, исчезая и появляясь в черной воде. И тогда Инжи вдруг в отчаянии ринулся за ним.

Вода схватила его, накрыла и закружила. Он вынырнул во тьме, захлебываясь, не видя ни детеныша, ни берега, и погреб куда-то изо всех сил. Шерсть намокла и тянула на дно. Волна снова накрыла и, когда он вынырнул, ударила в нос. Рядом промелькнули какие-то ветки.

Мокрый, испуганный, он схватился за них, но тут дерево перевернулось, и он снова ушел под воду. Снова выкарабкался и снова окунулся с головой. На третий раз он добрался по ветке до ствола и вцепился изо всех сил. Течение несло его куда-то.

* * *

Он на миг очнулся от забытья, когда его сцапали за загривок и потянули вверх какие-то лапы. Инжи наглотался воды, выбился из сил, и в целом ему было настолько плохо, что он не смог даже кусаться. Поначалу он вовсе не понял, что происходит. Кругом светило солнце и сверкало море, все качалось, кружилось и сбивало с толку. Он потерял опору, стал барахтаться и слабо попытался вцепиться в первое, что попалось, – в чью-то длинную шерсть.

Во второй раз он очнулся среди гигантов.

Они плыли на дереве-острове посреди моря. Остров был вогнутый, неудобный, на дне его собиралась вода. Дерево росло посередине. Гиганты осторожно переползали с места на место. Некоторые держали палки, которыми отталкивались от камней и ото дна.

Гиганты переговаривались друг с другом низким, неразборчивым гулом: ууооо, рррооуууоо. Инжи научился отличать голос того, кто его выловил и позже выходил. Про себя он назвал гиганта Рау. Тот был самым большим и самым грустным. Все гиганты были похожи между собой и все чем-то завораживающе походили и не походили на чжи. У них были такие же руки, но двигались они медленно, петь не умели: только гудели, бубнили на одной ноте. Если ссорились, ревели. Поссорились они при нем только раз. Одна гигантша – она всегда как-то нехорошо скалилась, глядя на Инжи, – попыталась поймать его, пока другие не видели. Инжи вывернулся из ее лап, испуганно вздыбив шерсть, бросился наутек и вскарабкался на плечо Рау, громко жалуясь и возмущаясь. Тот прикрыл его здоровенной рукой и мерно зарокотал на гигантшу. Она наклонила голову, продолжая скалиться и рассматривать Инжи. Тогда Рау зарычал на нее так, что все сородичи вздрогнули. Самку как ветром сдуло, а Инжи запомнил, что от нее лучше держаться подальше. Другие гиганты его не так пугали, но он все равно предпочитал лишний раз не слезать с плеча Рау: сидел на нем, будто на дереве.

Гиганты кормились какой-то размокшей травой. Иногда плавучий остров замедлял ход, и они бросали что-то в воду, а потом вытягивали еще больше вонючей травы, изредка вместе с рыбой. Они ели все это, и Инжи тоже волей-неволей приходилось.

По вечерам они подгоняли остров к берегу. Берега были чужие: каменистые, пустые, пропахшие гарью, без единого дерева. Гиганты вместе вытаскивали остров из воды, и потом одни начинали добывать водоросли со дна, а другие бродили вдоль берега, собирая плавучую древесину.

Рау был среди них вожаком. Он ждал, когда ему принесут все, что нужно, а потом прогонял всех и делал огонь. В первый раз Инжи перепугался до смерти, но потом привык и стал наблюдать с любопытством. Других гигантов Рау гонял, не показывал им, как он делает огонь, но Инжи смотреть разрешалось, и он смотрел и запоминал. Рау собирал сухой плавник в кучу, в центре складывал горсткой мелкие щепки и высохшие водоросли. Потом доставал завернутые в шкуру черные камни, которые всегда носил с собой. Это были особые камни, он бил ими друг о друга, чтобы призвать огонь. Иногда подолгу ничего не получалось. Только когда вспыхивало пламя, другим разрешалось прийти к костру, запечь и разварить еду. Однажды, когда шел дождь, ничего не вышло, и гиганты, прячась среди камней, жевали сырые водоросли и недовольно ворчали.

По вечерам Инжи впадал в неясную тревогу. Сумерки – время для распевки. Но запевалы больше не было, вожака больше не было, никого не было. Как только у него достало сил, Инжи оббежал кругом посудину, безуспешно выискивая следы и запахи сородичей, вспрыгнул на дерево посередине и забрался по нему на самый верх.

С высоты ему открылся страшный равнинный мир. С одной стороны тянулся берег: сплошь пустоши и камни до горизонта. С другой стороны было море, оно колыхалось и шумело повсюду, куда хватало глаз. Никого и ничего больше не было, ни деревьев: ни зверей, ни других чжи.

Ни Пеки, ни детеныша.

– Чжи! Чжи! – прокричал он горестно и прислушался.

Только морские птицы, пролетая мимо, клекотали в ответ.

С тех пор дни потекли за днями. Инжи облазал все, запомнил на глаз и по запаху всех гигантов, хотя продолжал держаться возле Рау. Знал, где хранятся все съестные припасы, где подолгу задерживается дождевая вода. Ему не хватало фруктов, но кое-как он привык жевать невкусную морскую траву, причем любил вылавливать ее из миски Рау. Тот не возражал, гудел дружелюбно и гладил по голове. Он привык, что Инжи сидит у него на плече, и они теперь почти не расставались.

Каждый вечер, когда гиганты останавливались и вылезали ночевать на берег, Инжи тянуло забраться на дерево, где он жалобно, тоскливо пел, призывая сородичей, и вспоминал их всех. Разве можно забыть? Где ты, Пеки? Где детеныш?

Раз за разом не получая ответа, он понуро спускался, а потом скачками бежал к гиганту. Тот ждал его, протягивал длинные руки, сажал на плечо. Вскарабкавшись ему на загривок, Инжи крепко цеплялся за длинную шерсть, и тоска исчезала, уходила куда-то далеко.

Инжи пытался поговорить с гигантом: «Ин! Ин! Чжи-и-и!» Тот в ответ лишь невнятно гудел. Инжи в конце концов даже научился петь имя друга тонким голосом: «Рау-рау». Тот, правда, далеко не сразу разобрался, что его так зовут. На другой день Рау отыскал где-то полую трубку, проделал в ней несколько дырок и дунул. Трубка издала высокий звук, близкий к голосам чжи. Инжи растопырил уши. Рау снова подул в трубку, перекрыв пальцами пару отверстий.

– Чжи-чжи-чжи, – тонко запела трубка.

Инжи так и подпрыгнул.

– Ин! Ин! – радостно отозвался он.

С тех пор дело у них пошло на лад. Рау дудел, извлекая разные звуки, и Инжи то подбегал на зов, то прятался по сигналу тревоги. Рау быстро запомнил те сигналы чжи, которые смог выдуть из трубки, а Инжи понемногу начал разбираться в оттенках гудения. Он научился приносить Рау всякие вещи: миску, палочку, чью-то вонючую шкуру. Глядел на то, что делают гиганты, и сам пробовал им подражать: что-нибудь забрасывал в воду или пытался тянуть неподъемные водоросли. Рау гулко ухал: смеялся. Очень редко он это делал. Временами гигант грустил о чем-то, и тогда Инжи нарочно начинал дурачиться, чтобы его повеселить. По вечерам после распевки Инжи сворачивался на груди у гиганта клубком и дремал, по привычке посматривая по сторонам. Он стал замечать, что самка и пара молодых самцов ведут себя иначе, когда Рау засыпает. Как-то тревожаще. Один раз глубокой ночью они стали подкрадываться к нему. Инжи зашипел, Рау начал просыпаться, а самка оскалилась и убралась восвояси.

Однажды горизонт изменился, и на берегу появился лес. Инжи почти забыл, что это такое, но едва увидев, сразу вспомнил, что есть на свете леса, горы и народ чжи. Он издал ликующий клич и запрыгал по дереву-острову.

Инжи радостно скакал вокруг, пока гиганты медленно вытягивали дерево-остров на берег и тащили вглубь, как будто хотели спрятать. Все они громко спорили, бродили и собирали какие-то предметы. Рау тоже был занят, ходил туда-сюда, что-то таскал в руках с места на место. Инжи скачками бегал за ним, но временами отвлекался и отбегал в сторону.

Новый, неведомый край! Здесь даже были деревья! На одном он нашел плод, пахнувший съедобно, но мелкий и довольно жесткий. Инжи сгрыз его без остатка, жмурясь от удовольствия. Под корой трухлявого пня обнаружились личинки – жить можно!

Но гигантам здесь отчего-то не нравилось. Они топтались у берега и недовольно ворчали друг на друга. Несколько гигантов, в том числе опасная самка, ушли в лес, потом вернулись. Другие остались на берегу, набрали морской травы, притащили упавшие ветки. Инжи запрыгнул на руки Рау. Он думал, что сейчас тот сделает огонь, как обычно, но что-то случилось. Огненные камни Рау куда-то пропали. Он искал их, искал, а потом загудел на остальных гигантов. Гиганты сердито загудели в ответ.

Рау и двое других встали напротив самки и троих помельче. Никогда еще Инжи не слышал у них таких голосов и вдруг понял: они все ссорятся! Он вскарабкался на шею своему другу, схватился за длинную шерсть и гневно зашипел. Рау тоже сердился. Он указал на самку и заревел. Самка оскалилась и указала на Инжи, и тогда Рау тряхнул головой и пошел на нее. Другие тоже заревели, и все бросились друг на друга и стали драться, нанося размашистые удары. Инжи едва не сбили, чья-то лапа чуть не схватила его, и он, вереща, перепрыгнул на ближайшую ветку и взобрался повыше на дерево. Когда он взглянул вниз, двое взрослых и один мелкий самец лежали с проломленными головами, а Рау, покачиваясь, остался один против двух молодых самцов. Самка, подхватив с земли камень, подкрадывалась к нему со спины.

– Рау-рау! Ик-ик-ик! – предупреждающе завопил Инжи, сорвал с ветки скукоженный шершавый плод и швырнул в нее. Но не попал.

Рау не узнал сигнал тревоги. Не успел повернуться, самка ударила его по голове, а мелкие самцы сбили с ног и навалились сверху. Инжи отчаянно кричал с кроны дерева и беспомощно прыгал по веткам. Он вспомнил, как так же прыгал и кричал над водой и не смог ничего сделать!

– Рау-рау! Рау-чжи! – позвал он и хотел уже броситься вниз, но тут самка, державшаяся в стороне от потасовки, стала оглядываться и принюхиваться: она ведь давно уже хотела его поймать. Увидев на дереве Инжи, она подобрала небольшой камень, запустила в него и неожиданно попала. Инжи свалился с ветки, но успел снова зацепиться над землей. Самка ринулась к нему, и он бросился от нее наутек, прыгая с дерева на дерево.

Он удрал, затерялся в чужих лесах и до утра прятался от крадущихся неизвестных врагов, от незнакомых звуков и запахов. Вздрагивал и перебирался с места на место, пока у него вконец не разболелся ушиб, оставленный камнем. Утром, когда рассвело, он залез на высокое дерево и там, в тесном дупле, ненадолго задремал.

Днем пошел дождь, который был холоднее, чем все дожди, что встречались ему прежде, и, кажется, вообще не собирался кончаться.

Он вылез и блуждал под дождем, потерянный, в поисках неизвестно чего. «Рау, Рау», – всхлипывал он себе под нос. Выбрался на место, которое на миг показалось ему знакомым. «Рау-рау?» – робко пропел он, оглядываясь по сторонам, и подождал ответа, а потом неуклюже поскакал дальше. Он не поймал ни одной личинки, ему не попалось даже съедобных плодов. В животе было пусто, боль от ушиба расползлась по всему телу и мокрая шерсть совсем не грела. Но сильнее всего было чувство утраты, неведомое прежде чувство бескрайнего одиночества.

Вечером, когда дождь поредел, Инжи, дрожа, взобрался на самое высокое дерево и огляделся. Деревья были чужими, на вид мрачнее и ниже, чем надо, с густыми кронами. Облака низко стелились над ними, и вдалеке не было видно никаких гор. Никто из его народа не смог бы жить в таких краях.

– Чжи! Чжи! – безнадежно позвал он, оглядывая хмурые кроны.

Леса молчали. Только дождь все сыпал и сыпал.

– Чжи-чжи-чжи, – вдруг эхом отозвалось издалека.

Инжи замер, неверяще насторожив уши. Голос был чужой и знакомый. Родной и неправильный.

– Рау! Рау-чжи! – громко прокричал он.

– Чжи-чжи, – отозвалось там же на той же ноте.

Ни о чем больше не думая, он ринулся на зов. Он скакал по мокрым веткам неудобных деревьев, чуть не падая с них. Внизу блуждали неведомые враги, но он не боялся. С неба лило все сильнее, но он бежал вперед.

Инжи выскочил туда, где слышал звук, и повис на ветке. Он вернулся на место драки, где Рау так и лежал под дождем огромной неподвижной горой.

– Рау-рау-чжи! – выкрикнул Инжи.

– Чжи-чжи-чжи, – позвал слабый голос, растворяясь в шорохе дождя.

Друг звал, и он спрыгнул на землю, не задумываясь. Подбежал скачками и вскарабкался на плечо, и привычно прижался к нему. Глаза Рау были уже мутными, затянутыми, он весь окоченел. Инжи прижался еще сильнее и, уткнувшись в длинную шерсть, протяжно заплакал.

Самка вынырнула из пелены дождя. Отбросив дудочку, она оскалилась и потянулась к нему.

Ника Батхен. Человеческий портрет

Мартышка Лола была до крайности бестолковой особой. Когда смотрительница обезьянника, строгая Эмма Францевна, впервые увидела измученную перевозкой тощую самочку с огромными выразительными глазами, она не задумываясь окрестила новенькую Лоллобриджидой. Однако, как показала жизнь, мартышка ничем не походила на знаменитую актрису.

Она принадлежала к редчайшему виду рунгвецибус – во всем мире уцелело лишь несколько сотен некрупных разговорчивых обезьян с длинной шерстью цвета молочного шоколада. Ее супруг, нелюдимый самец Максимка, достался зоопарку от вдовы одного капитана дальнего плавания и сперва был принят за бородатого мангабея, но Эмма Францевна запросила каталог и безошибочно оттипировала приобретение. Отыскать ему пару оказалось непросто, однако директор задействовал старые связи, и из Франкфурта в багажном отсеке прилетело в Москву дрожащее перепуганное создание.

Первые дни Лола жалась в угол, хрюкала и бурчала на все попытки наладить контакт. Затем понемногу освоилась (пшенная каша с тыквой и сладкие булочки усмиряли и не таких трусишек) и развернулась во всей красе. Она оказалась великолепной прыгуньей, проделывала сумасшедшие кульбиты на подвешенной к потолку шине, жонглировала фруктами, висела под потолком, уцепившись задней лапой за прутья, метко обстреливала разгневанную Эмму Францевну косточками от вишен, часами вычесывала густую шерсть… в общем, делала все что угодно, кроме близкого знакомства с супругом. Максимка, впрочем, тоже не дорожил подругой: пожилой самец больше любил посидеть на солнышке, неспешно жуя мандарины долька за долькой. Обезьяны не чистили шерсть друг другу, спали порознь и едой не делились. Поэтому несчастье и произошло.

Обычно внимательная Эмма Францевна не заметила, что Лола располнела и стала чуть неуклюжей. Роды случились ночью, в самый глухой час. Надежного убежища в клетке не оказалось. Неопытная самка занервничала, а когда поутру сюрприз обнаружили и в вольер забрался служитель, чтобы пересадить мать и дитя, впала в истерику. Как безумная Лола носилась по потолку и стенам, уворачивалась от сачков и петель, визжала, орала и хрюкала. В момент одного из кульбитов детеныш сорвался и упал на бетонный пол.

Неизвестно, кто горевал больше: несчастная обезьяна или Эмма Францевна. Рунгвецибусы редко размножаются в неволе, потерять малыша – все равно что уронить в водосток лотерейный билет с миллионным выигрышем. Смотрительница дневала и ночевала подле клетки, утешала непутевую мамашу, пела ей про милого Августина и кормила с ладони жирными мучными червями. Педантичная немка не слишком надеялась на удачу, однако не прошло и полугода, как Лола снова отяжелела. И в положенный срок разрешилась (о чудо!) сразу двумя прелестными рунгвецибусами.

Позволить зоопарку потерять детенышей еще раз Эмма Францевна не собиралась. Мамашу напоили снотворным, малышей изъяли и перевели в ясли для молодняка на выхаживание. Там заботливые практикантки выкармливали их из бутылочки, обогревали пузырями с горячей водой, носили на руках и баловали изо всех сил. Обаятельные мартышата покорили весь персонал, они хорошо кушали и прекрасно росли.

С Лолой же вышло скверно. Обнаружив пропажу детенышей, обезьяна впала сперва в буйство, а затем в тихое помешательство. Она часами вопила, скребла пол, трясла двери, пыталась нянчить и кормить грудью то кабачок, то кочан капусты. По совету ветеринара Зеева в клетку подложили плюшевую собачку. Увидев «детеныша», Лола схватила его, забралась на самый верх вольера, начала вычесывать плюшевую шерсть и вдруг уронила игрушку на бетонный пол. От вопля матери вздрогнули стены, но собачка совершенно не пострадала. Заполошная Лола прижала к себе игрушку и больше не отпускала ни днем, ни ночью. Мартышка ела, спала, купалась в большом корыте и даже проделывала акробатические трюки на шине, прижимая к себе собачку, замызганную и грязную. Максимка ее не интересовал, самка скалила зубы, стоило самцу приблизиться к «детенышу», била его и кусала. Пришлось рассадить пару.

Лола осталась жить в отдельном вольере с собственным домиком. Она по-прежнему ловко висела под потолком и раскачивалась на канатах, но проделывала кульбиты все реже, предпочитая греться на солнышке и нянчить собачку. Посетителей привлекала красота редкого рунгвецибуса, мартышку же люди не занимали. До одного весеннего дня, когда у клетки разразилась детская драка.

Мальчишки-школьники в одинаковых синих костюмчиках окружили сверстницу, щипали ее, дергали за косички, сыпали на голову грязный песок. Девочка пыхтела и защищалась, но нападающие превосходили ее числом.

– Вот тебе! Получай! Уродина! Обезьяна! Обезьяна вонючая!

Лола удивилась. Мартышка знала: обезьяна – это она, Лола. А еще стадо макак, клан павианов, семья колобусов и шимпанзе Улугбек. Человеческий детеныш на обезьяну совершенно не походил. Девочка как девочка, щупленькая, белозубая, большеглазая, с густым коротким мехом на голове. Только кожа не бледная, как у обычных людей, а нормального цвета: совсем как мордочка бестолковой мартышки.

…Почему у простого советского кровельщика Ивана и швеи-мотористки Анюты родился черный младенец, не знал никто. Иванова бабка, знойная официантка в припортовом кафе Одессы, могла бы подсказать, но о возлюбленном из Сенегала она молчала до самой смерти. Сын родился белокожим. Внук тоже. А вот с правнучкой не повезло.

Увидав кофейное личико в белом конверте, Иван заявил: «Это не мой ребенок» – и в тот же день съехал назад к матери. Анюта осталась одна под градом насмешек, сплетен и липкой противной жалости. Невзирая на советы родни, женщина не сдала ребенка в детдом, пеленала дочку, кормила и даже пробовала любить, но получалось плохо. Ненасытный, буйный и бойкий младенец вместе с молоком высасывал силы у матери.

Анжелика (так назвали дитя) постоянно хотела внимания, дергала мать, лезла к ней на коленки, теребила за платье. А Анюта уродилась малахольной и вялой, у нее едва хватало сил поспевать на работу к восьми и кое-как отсиживать смену. Груз безвинной вины придавил женщину намертво, она отстранялась от дочери и порой, глядя на смуглое тельце, распростертое в скомканных простынях, мечтала, чтобы несчастная обезьянка никогда не рождалась. И бедность в доме стояла лютая, на одну зарплату поди прокорми двоих, и кран капал, и лампочки то и дело перегорали. Что за жизнь?

В садике Анжелику невзлюбили с первого дня. Воспитательницы чурались ее, ставили в коридоре на тихий час и с боем заставляли доедать ненавистный молочный суп. Дети почуяли чужачку и подружились против нее. Не помогали ни слезы, ни драки со сверстниками, ни несомненный талант: Анжелика здорово пела, но ни разу не выступала, даже на елке.

Когда дочке исполнилось пять, Анюта познакомилась с хорошим человеком. Увидел женщину с сумками, помог донести, засиделся за чаем, да так и остался. Пусть постарше, приезжий и жизнь его потрепала, зато солидный, баранку крутит, не пьет, не бьет – замахнется, бывает, но кулаком или за волосы – ни-ни. Борщи Анютины нахваливал, пирогов требовал по воскресеньям, денег давал. Поговаривал и о женитьбе… Одно его не устраивало – обезьяна в приличном доме.

Надо отдать мужику должное: девчонку он тоже не бил. Просто отпихивал от себя, если чернуха вдруг подходила близко, запрещал ей сидеть за общим столом и показываться на глаза без спросу. И настрого наказал Анюте ни копейки из его денег на уродку не тратить. Поплакав, Анюта разобрала кладовку и сделала дочке детскую размером с хороший шкаф. В первый класс Анжелику собрала, продав обручальное кольцо и последние серьги. Пальто сшила из бабкиной старой шинели – даром, что ли, швея? И упрямо отказывалась сдать девчонку в детдом или хотя бы в интернат на пятидневку. Мужик пожимал плечами. Работящая, добрая и старательная Анюта его устраивала, если б не обезьяна, давно бы расписались. Он надеялся, что тетеха вскоре затяжелеет и новый ребенок сделает ее сговорчивее.

В школе девочке стало чуть легче. Комсомолка-учительница оказалась выше предрассудков, она отметила явные способности девочки и ставила ее в пример. Анжелика быстро выучилась читать, рисовать в прописи неуклюжие буквы, солировала на пении и обгоняла мальчишек на физкультуре. Но белее от успехов, увы, не стала. Неудивительно, что вскоре нахалку начали поколачивать и обзывать втихую, подальше от строгого взгляда классной.

На экскурсию в зоопарк детей повела воспитательница продленки – брезгливая и раздражительная особа. Она кое-как сбивала в кучу галдящее стадо и не сразу спохватилась, что Анжелика пропала. А заметив, раскудахталась и послала мальчишек в разные стороны отыскать эту глупую обезьяну…

Драчунов распугал прохожий, заплаканная девчонка осталась рыдать на усыпанной гравием дорожке. Лола не выдержала. Открыть замок клетки – минутное дело, если в домике припрятан железный прутик. Утащить брошенного детеныша и прикрыть за собой дверь – тем паче. Ишь, повадились маленьких обижать!

Девочка поместилась в домике целиком. Она всхлипывала и вздрагивала. Лола тесно прижалась к малышке и перебирала ей шерсть на голове, пока Анжелика не задремала. Потом осторожно протиснулась наружу и уселась на канат сторожить.

Вскоре в зоопарке поднялась суета, люди бегали по дорожкам и звали кого-то, заглядывали во все углы. Поиски ни к чему не привели: детеныш проснулся от шума и тихонько ворочался в гнездышке, но наружу не вылез. А Лола безмятежно покачивалась на канате, грызла яблоко – ходят тут всякие, отдыхать мешают. Суета унялась лишь к закату.

Служители пошли по клеткам, раздавая животным ужин, проверили засовы (наивные!) и отправились восвояси. Сторож Палыч, насвистывая в усы, неторопливо прогулялся вдоль клеток и отправился дрыхнуть в сторожку. Припозднившийся Рувим Есич торопливо пробежал по центральной аллее, прижимая к боку локтем сверток плакатов. И зоопарк опустел до утра. Наступило звериное время.

Хором завыли волки, рявкнул лев Тамерлан, зарычал недовольный Раджа, ухнул филин. Мимо вольера прошлепал, одышливо кхекая, пожилой шимпанзе Улугбек: его манила библиотека, новый номер «Науки и жизни». Весело проскакали еноты – мама Пуся и трое пока безымянных хвостатых бандитов отправились на прогулку. Куница Флейта прокралась в тенях: по ночам она выходила поохотиться на зоопарковых крыс. А лемур Филофей просто любил принять лунную ванну и поваляться в серебристых лучах.

Ласковым хрюканьем Лола разбудила детеныша и помогла спуститься. Первым делом обед! Мучных червей и мышат девочка не оценила, а вот на фрукты налегла только так. И засмеялась от радости, вонзив зубы в сочную мякоть манго: она ни разу не пробовала такой вкуснятины. Затем последовал обязательный туалет: Лола вычистила всю шерсть новоявленной дочки, обтерла все пальчики и старательно вылизала ей уши. Хихикающая девочка не сопротивлялась: кажется, ей понравилась новая мама.

Лазать по канатам Анжелика, конечно же, не умела, но училась она очень быстро, бесстрашно карабкалась, цеплялась и перепрыгивала. Подвешенная шина оказалась идеальным полем для экспериментов: повисеть, зацепившись ногами или руками, кувыркнуться через борт колеса, закрутиться вокруг цепи – до чего же чудесно! Счастливая Лола хрюкала и притявкивала, прыгая следом и страхуя детеныша. Без падений, конечно, не обошлось, Анжелика рассадила коленку и ободрала ладонь, но не заплакала и покорно позволила обезьяне зализать ранки.

Девочке было так весело, как никогда в жизни: она могла делать, что заблагорассудится, вволю прыгать и лазать без бесконечных «Иди сюда, упадешь!», ее чумазые щеки не мыли холодной водой и не вытирали жестким полотенцем, ее смуглая кожа и розовые ноготки никого не смущали. И настоящая живая обезьяна обходилась с ней ласково, обнимала и гладила так, как никогда не умела усталая мама. Умаявшись от ночных игр, Анжелика прикорнула прямо на полу, на душистом сене, но Лола растолкала детеныша и заставила подняться в домик. До рассвета они проспали, прижавшись друг к другу спинами, с первыми лучами мартышка протерла глаза и вылезла наружу – стеречь.

Идиллия продолжалась четыре дня. Лола собирала для девочки печенье и конфеты, брошенные сквозь решетку щедрыми посетителями, откладывала с кормежки фрукты и овощи. Ловкости Анжелике оказалось не занимать, она научилась перескакивать с каната на канат, висеть под потолком и балансировать на шаткой веревке. Играть в «поймай яблоко» и «скорчи рожу» ей нравилось, тихонько подкрадываться и дергать за хвост Лолу тоже. И перебирать обезьянью шерсть она не брезговала, разве что блох не ела, а давила и, морщась, выбрасывала. Сердце девочки понемногу оттаивало, раны затягивались, она больше не кричала во сне. И расплакалась только раз, вспомнив, как мама сшила ей к Новому году чудное платье снежинки, повесила ночью на спинку кровати, а на пол поставила туфельки, оплетенные серебряной мишурой. Зато в клетке не было противного, грубого чужого дядьки, пахнущего перегаром и табаком.

Тревогу забила Эмма Францевна. Придя навестить питомицу, она увидела на полу клетки грязную плюшевую собачку. И обратила внимание на агрессию: Лола вроде бы мирно покачивалась на канате, но клыки то и дело показывались из-под верхней губы и хвост нервно бил по веревкам. Дело нечисто! С Максимкой рунгвецибуса рассадили полгода назад, но самка уже устраивала сюрпризы. Неужели третий детеныш?

– Умничка, Лола, хорошая девочка! – похвалила Эмма Францевна мартышку, угостила ее печеньем и заторопилась в главный корпус, собирать бригаду.

Пить молоко со снотворным Лола отказалась наотрез, от сачков и сеток уворачивалась, визжа и используя всю доступную артиллерию. Поняв, что дело проиграно, мартышка забилась в домик и скалила оттуда нешуточные клыки. Пришлось снимать домик с крепления и разбирать на полу. Каково же было удивление немки, когда вместо ожидаемого детеныша в гнезде обнаружился перепуганный негритенок. Девочка так крепко вцепилась в обезьяну, что разнять их не представлялось возможным.

Срочно вызванный ветеринар Зеев велел всем людям отойти подальше от вольера, закрылся внутри и долго беседовал с девочкой и мартышкой. Понадобился не один час, прежде чем Анжелика разжала пальцы. Она в последний раз обнялась с Лолой, поцеловала обезьяну в заплаканную черную мордочку и медленно вышла из клетки навстречу матери.

Увидав, как счастливая Анюта хлопочет и квохчет над чернокожим ублюдком, мужик понял, что дело швах. Не отдаст, клуша. Он собрал вещи, грохнул об пол купленный зимой телевизор «Рубин» и исчез… на полтора месяца. Вернулся помятый и виноватый, пообещал не чудить больше и на Анжелику махнул рукой: «Хай живет». Через год появился второй ребенок, рыжеволосый крепыш, весь в отца. Рождение сына окончательно скрепило семью.

Повзрослевшая Анжелика повадилась бегать в зоопарк по поводу и без повода. Угощать мартышку ей было нечем, но она просилась помочь, старательно подметала дорожки, сгребала палые листья и часами торчала у клетки. Озорница болтала с Лолой на понятном лишь им двоим языке, демонстрировала прыжки и кульбиты. Естественно, Рувим Есич приметил смышленую девочку и позвал записаться в кружок. В юннатах девочка прижилась. Новых товарищей необычный цвет кожи не беспокоил, в зоопарке они повидали кожу любых цветов.

Первое время Анжелика огрызалась и рвалась в бой, защищаясь от выдуманных нападок. Пришлось оставить драчунью после уроков и доходчиво объяснить: все юннаты равны, хоть очкарики, хоть рыжие, хоть… любые. Обижать девочку в зоопарке не собираются, но и распускать кулаки не позволят. Урок Анжелика усвоила и проблем больше не доставляла. В остальном работала она хорошо, вела дневники наблюдений, чистила клетки и таскала мартышке вкусненькое в разумных пределах. Служители хвалили новенькую, Рувим Есич выписал ей благодарственную грамоту, Анюта повесила документ на стенку и тихо гордилась успехом дочери.

Казалось, будущее Анжелики предопределено: ветеринарный техникум, диплом и возвращение в зоопарк. Чопорная Эмма Францевна сумела преодолеть предубеждение и самолично занималась с новенькой, готовя девчонку в хозяйки обезьяньего царства. Руки, правда, потом мыла особо тщательно, зато учила на совесть. Но у судьбы оказались другие планы.

Дрессировщица Анжелина приехала в зоопарк в поисках нового львенка. Прогуливаясь в ожидании встречи с директором, она увидела девочку экзотической внешности, худую, как перышко, фантастически грациозную и смелую до безрассудства: только очень отважный человек рискнет отчитывать медоеда, находясь в его клетке. Разговорить находку труда не составило, совпадение имен умилило – почти что тезки. Жаль, дрессура девочку не манила…

После девятого класса Анжелика забрала диплом, собрала чемоданчик, трогательно попрощалась с Лолой и уехала поступать в Москву.

Мартышка перенесла разлуку на удивление легко. Эмма Францевна, немного подумав, отправила ее в общую клетку с другими Cercopithecinae. Общество обезьян и в особенности шустрых детенышей пошло Лоле на пользу, она охотно нянчила чужих малышей и почти ни с кем не ссорилась. С годами мартышка пополнела, но все так же рьяно ухаживала за роскошной шубкой цвета молочного шоколада. Она выглядела просто красавицей.

Про Анжелику позабыли и в зоопарке, и в городе. Матери она не писала, звонила дважды в году и навещать любимый дом не рвалась. У Анюты родился второй сын – совершенно нормальный, голосистый и похожий на мужа. Женщина растворилась в семье, успокоилась и расслабилась. Когда они вчетвером прогуливались по бульвару, люди оглядывались: «Повезло же с семьей».

Однажды под Новый год в зоопарк прислали афиши: гастроли столичного цирка, только одно представление. Среди пиратских страстей, дрессированных львов и экзотических танцев красовался номер «Внимание, Обезьяна!»: клоунесса-акробатка обещала чудеса ловкости под куполом цирка безо всякой страховки. Выдохнув неизбежное «шум и срам», Рувим Есич купил три билета в центральной кассе и в означенный день вместе с сестрой и внучкой уселся на неудобных скамейках.

На удивление представление оказалось приличным. Львы и тигры выглядели ухоженными и не смотрели на дрессировщицу голодными глазами. Фокусник исправно доставал кроликов из шляпы и распиливал надвое очаровательную ассистентку. Носатые и усатые вольтижеры лихо гарцевали на шикарных ахалтекинцах, гимнастка крутила море сверкающих хула-хупов, коверные под дружный смех публики танцевали «Лебединое озеро».

Обезьяну встретили аплодисментами и дружным хохотом – чернокожая девушка весело скакала под куполом, перепрыгивала с трапеции на трапецию, цеплялась «хвостом», подражая манерам суетливой мартышки. Она прижимала к груди плюшевую игрушку, оберегая, словно дитя. С четырех сторон выдвинулись клоуны-охотники, вооруженные игрушечными ружьями. Бах! Бабах! Прыжки загнанной обезьяны становились все рискованней и отчаянней, зал замолчал. Вдруг игрушка выскользнула из руки акробатки и беззвучно свалилась в опилки. Ах! Молниеносное движение вниз оказалось сродни падению, смуглое тело распростерлось на арене, словно обезьяну только что подстрелили. Молчаливые клоуны собрались вокруг тела, медленно сняли шляпы…

Рувим Есич выдохнул и закашлялся. Женщины утирали слезы. Бравурная музыка подняла «труп» с земли, белозубая африканка раскланивалась и улыбалась, посылая публике воздушные поцелуи. Грязную плюшевую собачку Анжелика крепко прижимала к груди.

Совсем иные

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Цитаты

«Наверное, максимально приближены к «приматному идеалу» шакалы Canis и носухи Nasua – они и социальны, и всеядны. Но хищнические корни завели морфологию шакалов далеко по пути специализации, так что трудно представить, как они могут перейти к орудийной деятельности. А вот у древесных носух с их подвижными пальцами и общительностью, наверное, неплохие шансы – не зря они так напоминают лемуров. Настораживает лишь одно: долгие миллионы лет носухи остаются носухами и все никак не станут чем-то большим».

* * *

«Фактически свиней можно рассматривать как эволюционно очень продвинутый экологический аналог наземных приматов (наше далекое будущее?)».

* * *

«Впрочем, есть еще серые крысы – они и всеядны, и социальны, и не так уж бестолковы для своего размера; на них вся надежда на возрождение разума после исчезновения людей».

* * *

«Возможно, есть шансы у каланов Enhydra lutris. Эти забавные звери обладают всеми задатками: они высокосоциальны, у них хватательная кисть и богатая трудовая деятельность по раскалыванию морских ежей и раковин гальками. С ними сложность та же, что с енотами: видимо, им слишком хорошо в их среде обитания, миллионы лет они остаются счастливыми обитателями ламинариевых лесов и не собираются переходить на следующий уровень. Видимо, им не хватает своего экологического коллапса, в преодолении которого пришлось бы поумнеть».

* * *

«…Показательно устройство наших автобусов, троллейбусов и трамваев: они оборудованы искусственными ветками над головой, за которые люди хватаются, задрав руки вверх. Возникни разумные существа из собак, разве стали бы они делать столь нелепые поручни? Скорее уж устлали бы пол уютными ковриками, на которых можно устойчиво улечься».

* * *

«Современные птицы имеют очень сложное поведение. Например, вороны интеллектом не уступают мелким приматам. Главное и очевидное ограничение – размер мозга. С большой умной головой не очень-то полетаешь. Птицы так и не развили настоящего неокортекса. Зато они компенсировали его отсутствие сложностью мозжечка и полосатого тела, которое у них устроено сложнее, чем у млекопитающих. Полосатое тело – комплекс ядер конечного мозга – отвечает у человека в основном за память и эмоции, а птицы им еще и думают. Это, кстати, весьма любопытно: птицы мыслят, но совсем не тем местом, что мы».

* * *

«Если бы птицы не стали летать, они могли бы развить свои способности гораздо лучше. Разумные птицы могли бы быть гораздо моральнее людей, так как размышляли бы теми же центрами, что управляют эмоциями. Могли бы поумнеть и вернувшиеся на землю птицы (а такие появлялись уже в меловом периоде)…»

* * *

«Если бы птицам не мешали жить динозавры, например, на каком-нибудь уединенном острове, а условия располагали к интеллектуализации, то, глядишь, появилось бы пернатое «парачеловечество». Как не повезло птицам! Как повезло нам!»

Галина Соловьева. Без любви

Малыш мотался за ней хвостиком, порывался подхватить тяжелое ведро с кормом, лез под руки. Его «давай помогу» давно навязло в зубах. Гиены, понятное дело, мальчишку не замечали, а вот раздражение Мады стаю беспокоило. Старшие отвлекались, косились на кормилицу, поднимали носы кверху, вынюхивая опасность, а молодой и наглый Ги-61, оставшись без внимания, пролез к мясу без очереди, оттеснив авторитетную Ену-13. Та цапнула нахала за круп, визг юнца добавил суматохи…

Маде захотелось окриком навести порядок, но она давно дала себе слово не вмешиваться. Иерархия должна устанавливаться изнутри, без участия человека. Она отошла и, чтобы отвлечься, прикрикнула на Малыша:

– Не суйся под руку! – Тут же раскаявшись, добавила мягче: – Пойди лучше посмотри, как Ги-72 проходит лабиринт. Потом мне расскажешь.

– Расскажу! – обрадовался парнишка. – Я все-все расскажу, я приметливый!

Он запылил босыми ногами к лабораторному вольеру.

«Тощий какой, – вздохнула про себя Мада. – Не кормит его мать, что ли?»

Мелькнула мысль напечь вечерком плюшек с корицей: для себя одной скучно, а угостить мальчишку – самое то. И компания будет.

«А если сказать ему, чтобы и маму позвал?» – усмехнулась она про себя. Матери Малыша Мада ни разу не видела. Если примет приглашение, это будет первое новое знакомство за пять месяцев. Давно, давно здесь не появлялись новые люди. А гиены не слишком приятная компания.

Она вздохнула. Двадцать лет ушло на гепардов. Потерянные годы. Теперь можно себе признаться: она обманывала себя, забыв об их индивидуализме, избирательности в пище и о малой скорости воспроизводства, просто потому что хотелось создать что-то не только разумное, но и прекрасное. Бурые гиены напрашивались с самого начала: сложная система питания, сложная социальная жизнь, межгрупповое спаривание, сравнительно короткая беременность – и все это при удивительно низкой для хищника агрессии. После того, как приматы вымерли вместе с…

Она оборвала мысль, как туго натянутую струну. Словом, она бы с самого начала взяла гиен, не будь они такими вонючими уродами.

Мада обернулась к стае. Порядок давно восстановлен, звери жадно доглатывают куски мяса. Сейчас щенные уйдут кормить детенышей, а остальные подойдут «благодарить» – будут тыкаться измазанными в крови мордами, тереться о колени жесткими пыльными боками.

Капитан подошел неслышно, приобнял за плечи.

– Страдаешь, мученица науки?

Давно же он не объявлялся! Впрочем, Мада привыкла и принимала как должное и долгие отлучки, и внезапное появление.

Она пожала плечами, вывернулась, посмотрела ему прямо в глаза – голубые на загорелом дочерна, выдубленном лице. Да, это зрелище много приятней кровавой трапезы. Удивительно, капитан рос вместе с ней, а выглядит моложе лет на десять. Может, это потому, что не насилует себя, не тянет унылую лямку. Дальние плавания, а теперь скачки по пустыне с почтой ему в радость. И все же он вернулся к ней – к пятидесятилетней некрасивой женщине.

От этой мысли на душе полегчало. И когда альфа-пара подвела клан на благодарственную церемонию, Мада, стараясь дышать ртом, сумела даже почесать острые уши молодняка, снисходительно похлопать по спине наказанного Ги-24. Заодно проверила: ни следа зубов, Ена снисходительна к молодым. Ей бы такую снисходительность.

Капитан терпеливо ждал, и когда стая отправилась восвояси, вздохнул восхищенно:

– Цирцея! Как ты их приручила!

Мада покосилась на льстеца. Ну да, его же семь лет не было, бродяги. Что ж, можно и похвастаться.

– Да, позволяют даже брать щенков из логова, обследовать. Теперь обхожусь без отравленного мяса: маленькая инъекция для безнадежных, и щенок тихо умирает спустя неделю – никаких подозрений. А подающим надежду такая же инъекция с прививками. Каждому свое.

В последних словах почему-то прорвалась досада. Она встревоженно покосилась на Капитана – не примет ли на свой счет. Но тот снова полез обниматься.

– Моя суровая справедливость с курносым носиком. Дай поцелую.

Он чмокнул ее в нос, как чмокал когда-то конопатую девчонку. И покраснела она, словно девчонка, ткнулась лбом ему в плечо, зашептала:

– Ты бы остался на подольше. Задержись, а? Мне без тебя плохо.

Он кивнул.

– Задержусь. До сезона дождей точно. Так и сказал в поселке: скоро меня не ждите. Парнишка мой подрос, пока без меня с почтой справится.

Мада потерлась носом о его шею у самого края широкого ворота белой рубахи. Вот его она век бы нюхала: запах степной травы, горячей кожи, ночного костра… Она вспомнила, что три дня не меняла одежду, и поспешно отстранилась. Вода в бочке есть, вечером вымоюсь, переоденусь, красоту наведу… а пока…

Капитан словно подслушал ее мысли.

– Ну похвастайся еще успехами, эволюция моя глазастая.

Его манера выражаться заковыристо всегда смущала и чуточку злила Маду. Не поймешь, всерьез или издевается. Выручил Малыш – заорал издалека:

– Мада, ты видела? Видела?

– Пойдем, – кивнула она Питеру, – посмотрим, что у него там.

Торопиться не хотелось: давно она не ходила так, бок о бок с ним. Взять бы под руку, прижаться плечом, но она снова вспомнила, как давно не мылась. А Малыш уже приплясывал рядом.

– Они разговаривали, разговаривали! Семь-один влез на крышу вольера и смотрел сверху, ему лабиринт виден был. А Семь-два как дойдет до развилки, остановится и голову поднимет, а Семь-один ему…

Мада грустно усмехнулась. Выдумываешь, мальчуган. Торопишь события. Маловато будет четырнадцати поколений для таких чудес. Сколько ни подкармливай мутагенами, сколько ни отбирай самых толковых и социабельных. Правнуки Малыша могли бы увидеть результат, если бы…

Еще одна оборванная струна загудела в голове. Что-то часто в голову лезут лишние мысли. Займись делом, подруга, посмотри записи, камера – не Малыш, пылким воображением не отличается.

* * *

Вечером она напекла плюшек для Малыша и для капитана. Мужчины уплетали за обе щеки, даже похвалить не успевали. И она за компанию наелась до отвала, к тому времени, как блюдо опустело, тяжело отдувалась. Даже не стала прибирать посуду, села на диван, еще раз запустила дневную запись. В вольере два щенка-подростка из одного помета: Ги-71 и 72. Один проходит новый лабиринт, второй смотрит сверху, взволнованно поскуливает. Брат тянется к нему снизу из узкого высокого коридора. Да, чтобы увидеть в этом разговор, нужна большая фантазия. И все же Мада оставила щенков в вольере до завтра – посмотреть своими глазами. Кормить не стала: за сутки не сдохнут, а завтра с бо́льшим рвением будут выполнять задание, поторопятся к кормушке. Пожалуй, в лабиринт надо будет запустить другого – сравнить реакции…

Из-за окна слышался тихий скулеж – щенки скучали. Малыш не вытерпел, конечно:

– Можно, я пока с ними поиграю?

Мада довольно кивнула:

– Иди, Малыш, поиграй немножко. А потом мама-то, наверно, заждалась?

– Да, я поиграю и домой, – понятливо закивал мальчишка.

Когда он выскочил за дверь, женщина повернулась к своему мужчине:

– Ну вот…

Капитан грустно смотрел на нее.

– Послушай, зачем ты возишься с этим зверьем? Ты же их терпеть не можешь. Поедем со мной, ты же знаешь, в Саванне у меня дом. Грустно возвращаться, когда дома не ждет хозяйка.

Она вздохнула.

– Ты не понимаешь. Пробудить новый разум – дело моей жизни. Даже если я никогда не увижу результата.

– Зачем, Мада? Разумная гиена? Разве тебе мало нас, людей?

…Звон оборванной струны.

Она заткнула ему рот поцелуем.

* * *

Стая пестрых гиен пришла перед рассветом. Мада не строила прочного вольера – изгородь просто обозначала границу для подопытных щенков: убегать они не пытались. Для пятнистых убийц это была вовсе не преграда.

Она выгнала двух Ги за калитку со стороны дома, крикнула без надежды, что поймут:

– Бегите к своим!

Она расстреляла последние три обоймы, потом отбивалась палкой.

Пятнистых осталась мало, но страшные челюсти, способные перекусить ногу антилопе, рванули ее несколько раз. А потом появились ее бурые вонючки, и потрепанная стая пятнистых ушла: это была не их территория.

Она умирала под оградой вольера. Над ней таяли призраки: капитан, Малыш, безликая мама Малыша, молоденький помощник почтальона, седобородый старейшина соседней деревни и помогавшие ей по хозяйству женщины…

В самом нижнем ящике стола не читанное десятки лет дотлевало письмо:

«Мада, доченька, ты остаешься совсем одна на Земле. Прости, я рада была бы остаться с тобой до конца, уйти в один день и час, но не сложилось. Не уходи следом за мной, прошу тебя. Я всегда верила, что жизнь надо прожить до конца, даже если надеяться не на что. Потому что мало ли что может случиться? Разве мы знаем, зачем живем? А вдруг это “зачем” – в самой последней минуте, а тот, кто ушел раньше, и не сделает этого главного “зачем”. Живи, доченька. Может быть, поначалу тебе помогут твои “воображаемые друзья”, но ты уже почти взрослая, а взрослый человек не может жить одной фантазией. Найди себе дело – дело, ради которого стоит жить, – и делай его даже без надежды закончить. Не вспоминай того, что было, – просто живи.

Я люблю тебя, Мама».

Когда рассвело, к дому вернулась стая бурых гиен.

Они затащили тело в открытую дверь и ушли. А потом пришли снова, и каждая несла в пасти обглоданную дочиста кость, большую речную ракушку или опавший плод.

Они подходили к дверям одна за другой, в порядке, установленном для кормления, и оставляли кости, ракушки и плоды у двери. И, оставляя, тихо скулили. А потом ушли и больше никогда не возвращались на это место.

Евгений Лукин. Дело прошлое

Что больше кошку гладишь, то больше она горб дерет.

В. И. Даль

Рослый сероглазый майор КГБ (впоследствии мы с женой используем его портрет в повести «Когда отступают ангелы») указал мне с улыбкой на стул.

– Присаживайтесь, Евгений Юрьевич, присаживайтесь…

Я присел. В голове кувыркалась бог весть откуда выпавшая цитата: «Когда частный пристав говорит: “Садитесь”, – стоять как-то, знаете, неловко…»

Вызова я боялся давно. Шел восемьдесят четвертый год, первый сборник фантастических произведений супругов Лукиных был недавно зарублен с таким треском, что щепки летели аж до Питера. Во внутренней рецензии, поступившей в Нижне-Волжское книжное издательство (рецензент – Александр Казанцев), авторы убиенной рукописи величались выкормышами журнала «Америка» и сравнивались почему-то с невозвращенцем Андреем Тарковским. Теперь-то, конечно, лестно, но тогда…

Видный волгоградский деятель культуры, выступая в библиотеке им. Горького, поклялся, например, по гроб жизни бороться с творческим дуэтом Лукиных, посмевших влепить в рассказ «Не верь глазам своим» злобную карикатуру на вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. (Бред какой-то! Там о Ленине вообще ни слова не было!) Другой, еще более известный деятель, по слухам, уже составлял черный список, в котором мы с женой занимали вторую и третью строчку – сразу после президента клуба любителей фантастики Завгороднего. Того самого, о котором на недавнем бюро обкома было сказано так: «…и прикидывающийся выходцем из рабочего класса Борис Завгородний». Куда уж там Шепилову…

Да о чем говорить, если буквально на днях картину Владика Коваля «Фантасты Лукины» распоряжением того же обкома сняли со скандалом в день открытия персональной выставки художника. Короче, второй месяц многострадальное наше семейство с наивным ужасом ожидало ареста, обыска и спешно рассовывало по знакомым самопальную, а то и вовсе забугорную литературу.

То есть чувства, с которыми я опускался на краешек любезно предложенного мне стула, вы представляете…

Тем временем майор приступил к работе. Как и положено, утратив ко мне всякий интерес, он достал из выдвижного ящика некий отпечатанный на машинке текст и углубился в чтение. Уже можно было увязывать узелок – и «по городу с вещами». Неведомое мне произведение располагалось на оборотной стороне листа с символикой «Волгоградской правды». Дело в том, что, работая в наборном цехе, я частенько приворовывал подобные бланки, на изнанке которых мы с женой, собственно, и творили.

«Нарушение типографского режима» – кажется, так это в ту пору называлось. Вроде бы даже статья за подобные проделки была предусмотрена…

Майор неспешно, с удовольствием (как мне почудилось) прочел все до конца, один раз даже хмыкнул одобрительно и поднял на меня серые, исполненные понимания глаза.

– Ваша работа? – участливо спросил он, протягивая бумагу через стол.

Я принял ее трепетной рукой, взглянул обреченно и слегка оторопел. Да, работа была моя, но… Во-первых, предложенный вниманию текст не имел никакого отношения к подрывному жанру фантастики, во-вторых, не имел он отношения и к соавторству… Совершенно невинная юмореска, написанная просто так, мимоходом… Хотя что я буду ее пересказывать! Проще уж привести целиком.

БРАТЬЯ МОИ МЕНЬШИЕ

Говорят, что каждое животное чем-то напоминает своего хозяина. Святые слова! У меня вот за последние два года сменилось шесть котов…

Первый жрал в три горла и все силы тратил на разврат. После того недоразумения с соседской болонкой его, разумеется, пришибли, но где-то еще два месяца дворовые кошки приносили котят только его масти.

Второй был мрачной скотиной с бандитскими наклонностями. Он вырвал глаз колли с первого этажа и располосовал ногу народному депутату. Этого застрелил милиционер.

Третий все воровал. То есть не то чтобы только съестное, а вообще все, включая деньги и сигареты. Впрочем, с ним мы жили довольно мирно: вечером я выпускал его в форточку, а утром он обычно что-нибудь приносил – большей частью всякую ерунду. Что с ним сталось, не знаю. Очевидно, сорвался с карниза.

Четвертый был наркоман. То есть дня не мог прожить без валерьянки. Однажды меня пятнадцать суток не было дома, так он взломал аптечку и слопал весь мышьяк, как будто для него доставали!

Пятый не давал спать соседям. Вылезет, гад, на дровину для просушки белья и орет. Ну и дождался – плеснули кипятком с верхнего этажа.

Теперь вот завел шестого. Ну этот, кажется, хуже всех. Забьется в угол и смотрит на меня с ужасом целыми днями. Я терплю-терплю, но как-нибудь не выдержу – возьму за ноги да и хрястну об угол… Тоже мне укор совести нашелся!

Е. НУЛИК (мой тогдашний псевдоним)

Вот, собственно, и весь текст. Вид у меня, надо полагать, был самый ошалелый. Нет, правда… В чем криминал-то? Что милиционер кота застрелил?.. Ой, там же еще про народного депутата!..

– Понимаете… – со вздохом сказал майор, забирая бумагу. – Как-то больно обаятельно они у вас получаются… Вроде бы тратите на каждого две-три строчки, а котики – прямо как живые. Особенно последний…

Крыша у меня после этих его слов не поехала лишь потому, что такого выражения тогда в природе не было. Не добралось оно еще до Волгограда… Зато пробки у меня перегорели вмиг.

– Н-ну… – выдавил я с натужной улыбкой. – Стараемся… Персонажи ведь… Каждого хочется… порельефнее… поярче…

Затем меня осенило, что майор умышленно морочит мне голову, явно собираясь чем-то в дальнейшем огорошить. С подходцем, видать, колет… Как Лапшин у Юрия Германа. Комплиментов вон успел наплести… Ох, не коты его интересуют… Нет, не коты…

– Любите их, небось?.. – улыбнулся майор.

– Д-да… – сипло ответил я, плохо уже соображая, что говорю. – Л-люблю… Котов люблю… собак… вообще животных…

– Хм… Собак?.. – Он недоверчиво качнул головой, бросив меня ненароком (Ну да, ненароком! Жди!) в холодный пот. Снова выдвинул ящик и выложил на стол стопу рукописей с торчащими из нее закладками, причем на верхнем листе этой кипы я тут же углядел штамп Нижне-Волжского книжного издательства, правда, не чернильный – просто черный. Видимо, ксерокопия…

– Да нет… – с сожалением проговорил майор, разнимая рукопись на первой закладке. – С собаками у вас не то чтобы натянутые отношения, но… Вот, послушайте. Рассказ «Строительный». Самое начало… «У ног его, задрав встревоженные морды, сидели дворняжки Верный и Рубин…» – Майор поджал губы и, досадливо покряхтев, стукнул кончиками пальцев по неугодившей строчке. – Ну вот не вижу я, хоть убей, этих ваших дворняжек! Ну сидели у ног, ну морды у них встревоженные… Но как-то не сочувствуешь им, не сопереживаешь… Вы согласны со мной?

Я смог лишь мелко покивать в ответ, отчего зубы мои слегка задребезжали. Ох, что-то серьезное он нам шить собрался! Уж больно издалека заходит…

– Далее! – Майор перебросил еще пару страниц. – «Вдалеке завыли собаки. Генподрядчик вздрогнул…» Вы же их здесь явно делаете предвестниками несчастья, вроде ворон… Ну разве так можно?.. Или вот в рассказе «Монумент»… Сами послушайте, как ваш герой о них отзывается: «Собак тоже развели… Никогда столько собак в городе не было…»

– Он отрицательный… – прохрипел я. – Он отрицательный персонаж…

– Допустим, – согласился майор. – Но давайте сравним. Давайте посмотрим, как вы описываете кошек… Рассказ «Пробуждение». Так… Вот он у вас запрокинул голову… Ага!.. «Что-то падало с огромной высоты многоэтажного дома – что-то маленькое, пушистое, живое…» Чувствуете разницу в отношении? И далее… «То ли она не удержалась на ледяной кромке крыши, то ли ее выбросил из окна лестничной площадки какой-то мерзавец…»

Пока он читал, я успел с судорожным вздохом скосить глаз в сторону полного синевы незарешеченного окна. Неужто все, а? Неужто допрыгались?..

Но тут цитата кончилась, и я поспешил отвести взгляд от синевы за окном. Майор смотрел на меня с усмешкой.

– И слово-то ведь какое выбрали!.. – посетовал он. – «Мерзавец» – надо же! Раз выбросил из окна кошку – значит, уже и мерзавец… – Майор вновь собрал кипу листов воедино и устремил на меня загадочно мерцающие серые глаза.

– Что вы от меня хотите?.. – сипло сказал я.

Нет, вру. Ничего я не сказал. Это надо было сойти с ума, чтобы задать подобный вопрос. На него ведь и ответить могли. Короче, все, на что я отважился, это оттянуть пальцами ворот свитера и произвести горлом некое вопросительное сипение.

– Я хочу всего-навсего дать вам добрый совет, – сухо сказал майор. – Прекращайте вы эту вашу кошачью пропаганду…

Сначала я подумал, что недослышал. Точнее, переслышал, что, впрочем, тоже неудивительно, если учесть мое состояние. Возможно, что слово «кошачью» майор не произносил вообще, возможно, оно само собой возникло в моем вконец замороченном мозгу. Не решаясь переспросить, я сидел в предобморочной тишине, как сейчас помню, держа руки на коленях. На глубокий внешний вырез окна вспорхнул воробей, повертелся, потом скосил глаз в кабинет и, истерически чирикнув, опрометью ушел в синеву. Майор неспешно выравнивал кипу машинописных листов. Приведя ее в идеальный порядок, полюбовался и спрятал в стол. Потом снова поднял голову.

– Скажите… – мягко осведомился он. – А вот эта ваша юмореска про котов… Она что, полностью соответствует действительности?

– Это… насчет моего морального облика? – спросил я в тоске.

– Нет-нет. Я о количестве животных. Неужели и впрямь шесть штук за два года?..

– Н-ну… около того…

– А собачку завести желание не возникало?

– У нас квартира на шестом этаже… – виновато ответил я. – Да и выгуливать некогда…

Майор сочувственно покивал.

– Скажите, – снова заехал он издалека, – а вы никогда не задавали себе такой вопрос: почему это русские люди в большинстве своем любят собак больше, чем кошек?

– Советские, – машинально поправил я (ну не придурок, а?).

– Что?

– Советские, – повторил я, поскольку деваться уже было некуда. Слово, знаете ли, не воробей. Воробью что? Чирикнул – и в синеву… Я запоздало ужаснулся и принялся выпутываться: – Понимаете, до революции дело обстояло несколько иначе… Русский мужик считал собаку нечистым животным и в избу не пускал. А вот кошка жила в избе… Я ничего не придумываю – так в словаре Даля…

Майор посмотрел на меня благосклонно.

– Да, – сказал он. – Я оговорился умышленно… То есть история вопроса вам знакома?

– Какого вопроса?.. – переспросил я, холодея.

– Ну не скромничайте, Евгений Юрьевич, не скромничайте. – Майор прищурился и процитировал – на этот раз наизусть: «Покажите мне хоть одного человека, который умер бы на могиле своей собаки…»

И вот тут я, братцы вы мои, окоченел. Фразу эту я придумал и занес в записную книжку всего две недели назад. Идиоты! Боже, какие мы идиоты!.. Надо же, литературу прячем… Да куда ты и что от них спрячешь! Насквозь видят…

– Вы что же, думаете, только тот писатель выполняет социальный заказ, кто воспевает строительство БАМа? – Майор усмехнулся и, как мне показалось, зловеще. – Не-ет… Тут все, поверьте, куда сложнее и тоньше!.. А ну-ка вспомните: когда вы услышали в первый раз, что собака – друг человека?

– Н-не помню… В первом классе, наверное…

– Вот видите! Вы это знали еще в первом классе. Собака – верный, преданный друг. Кошка – предатель. А человек, не любящий собак… Кстати, кто у нас в стране прежде всего не любит собак?

– Не знаю, – тупо отозвался я. По хребту ползли мурашки.

Майор крякнул и взглянул с упреком. Видимо, ждал большей сообразительности.

– Те, кто сидел в лагерях, – явно испытывая за меня неловкость, пояснил он. – Ну и шпионы, разумеется… Как только о каком-нибудь персонаже становится известно, что он боится собак, читатель тут же настораживается. Он чувствует нутром, что перед ним потенциальный враг… И чтобы выработать у народа такой стереотип, потребовались многие годы и жертвы… Вспомните «Золотой ключик»! Ведь Алексей Толстой написал эту сказочку отнюдь не для собственного удовольствия. К вашему сведению, это был социальный заказ на уровне ЦК партии: противопоставить образ положительного пуделя Артемона отрицательному коту Базилио.

– Да, но… Там же еще у него полицейские бульдоги… – робко заикнулся я, малость приходя в себя. Или наоборот. Не знаю.

– Верно, – сказал майор. – Бульдоги. Именно бульдоги. Есть у них в мордах что-то кошачье, вы не находите?.. Или взять того же Булгакова! Вы, видимо, полагаете, что роман «Мастер и Маргарита» так долго запрещали публиковать, потому что там действуют Иешуа и Воланд? Нет. Не печатали, потому что Бегемот! Кот Бегемот… Представь его нам Михаил Афанасьевич в образе пса – и никаких бы проблем не возникло.

– То есть как это? – позволил я себе возмутиться. – А остальное? Там же сатиры полно…

– А остального бы не было, – отечески ласково объяснил майор. – Остальное Булгаков как истинный художник просто вынужден был бы переделать… Кто-то из великих (Рембрандт, если не ошибаюсь) сказал однажды: «Если я изменю цвет шарфа, мне придется переписать всю картину». Вы улавливаете, вообще, о чем я говорю?

И я вновь потряс головой: то ли утвердительно, то ли не очень.

– Проще всего с мультфильмами, – задумчиво продолжал майор. – Творческие коллективы вообще легче контролировать, нежели авторов-одиночек… Если обратили внимание, все наши мультики только и делают, что прославляют собак и очерняют кошек. «Голубой щенок» смотрели? Снят по нашим разработкам. Вот только с цветом главного героя перемудрили…

– А «Кот в сапогах»?

Майор несколько опечалился и со вздохом развел руками.

– Классикам мы не указ, – с сожалением признал он.

– То есть вы нам предлагаете… – Договорить я так и не отважился. Да и что бы я стал договаривать?

– Я предлагаю вам понять… – майор слегка повысил голос, – что простой советский человек по многим причинам отождествляет себя именно с собакой, а не с кошкой. Он знает свое место, он предан хозяину, готов самоотверженно за него умереть, готов всю жизнь просидеть на цепи…

«Не поддакивать! – стискивая зубы, мысленно твердил я себе. – Только не поддакивать! Лепит контру, а сам только и ждет, когда кивну…»

– Да вы расслабьтесь, – успокоил майор. – Вас никто не провоцирует.

Перекривив физию в диковатой улыбке, я сделал вид, что расслабился.

– Поговаривают, у вас нелады с издательством, рукопись вернули?.. – как бы между прочим осведомился он.

Ну вот… Кажется, предисловие кончилось и разговор пошел всерьез. С тупой обреченностью я ждал следующей фразы.

– Тогда еще один совет… – с безмятежной улыбкой продолжал майор. – Будете задумывать следующую повесть, найдите там местечко для какой-нибудь, знаете, симпатичной псины. Лохматой, беспородной… Причем чтобы не шавка была, а покрупней, посерьезней… Уверен, у вас получится… Всего доброго. Привет супруге. Творческих вам успехов.

Нет, не желал бы я увидеть свою физиономию в тот момент. Тут представить-то пытаешься – и то неловко…

* * *

– Ну?.. Что?.. – с замиранием спросила жена.

Я рассказал. Она не поверила. И ее можно понять, история была и впрямь невероятна. Какие собаки? Какие кошки? Тут вон того и гляди в диссиденты запишут, а ему, видишь ли, псину подавай! Беспородную, но симпатичную…

Поскольку версия о собственной невменяемости сильно меня обижала, мы попробовали зайти с другого конца и заподозрили в тихом помешательстве самого майора. В словаре иностранных слов 1888 года издания нашелся даже приличный случаю термин. «Галеомахия, греч. Преследование кошек из ненависти к ним». Но даже подкрепленная термином догадка эта выглядела весьма сомнительно, а дальнейшее развитие событий опровергло ее начисто. Насколько нам известно, сероглазый майор еще лет семь благополучно «сидел на культуре» и был отправлен в отставку сразу после путча. А КГБ не та организация, чтобы семь лет держать в своих рядах тихопомешанного.

Гораздо логичнее было предположить, что тема разговора вообще не имела значения. Майор мог беседовать со мной о спичечных этикетках, о парусной оснастке испанских галеонов – о чем угодно. Важен был сам факт вызова. Пригласили, поболтали, да и отпустили на первый раз с миром. Иди, мол, и больше не греши…

Да, но грешить-то хотелось. Ой, как хотелось… Мы уже вошли во вкус писанины, а это, братцы вы мои, покруче наркомании. То есть имело смысл прикинуться глупенькими и, не поняв очевидного намека, принять совет майора буквально. Пес тебе нужен? Крупный? Лохматый?.. Сейчас сделаем.

И сделали. Честно сказать, повесть «Когда отступают ангелы» была нами написана исключительно ради положительного образа Мухтара. И вот тут-то и началось самое загадочное. Нижне-Волжское книжное издательство, столь лихо потопившее наш первый сборник, с удивительной расторопностью включило рукопись в план, хотя по составу (если, конечно, не считать нового произведения) она не слишком-то отличалась от предыдущей, с треском зарубленной.

Получалось, майор не шутил и не морочил мне голову. Мало того, спустя несколько лет мы чуть ли не с суеверным страхом обнаружили вдруг, что из всего нами написанного повесть «Когда отступают ангелы» – наиболее лояльное произведение. Слышались в нем твердая поступь рабочего класса, шелест алых знамен и бой курантов. А первым кирпичиком был именно образ лохматого симпатичного Мухтара.

Меня до сих пор тревожит эта загадка. Очень бы хотелось встретить майора и поговорить начистоту, но такая встреча, к сожалению, маловероятна. По слухам, он сейчас охраняет банк где-то в Иркутске, а нынешних виртуозов щита и меча лучше ни о чем не спрашивать. Секреты предшественников, насколько я понимаю, утрачены ими напрочь.

И вот еще что непонятно: если наша госбезопасность и впрямь работала на таком уровне, что и Фрейду не снился, то как же это они, гады, Родину-то проспали, а?

Григорий Панченко. Избравшие твердь

Вот так оно всегда получается: ты уже немаленький командир, под твоим началом дюжина, полсотни и две сотни, а все равно, как солнце боя взойдет в зенит, приходится тебе лично вести своих всадников в атаку на сомкнутые ряды вражеской пехоты.

Впрочем, Джхр немного лукавил: отлично знал про себя, что силен, ловок, на мечах во всей всаднической полусотне лучший, да и в седле крепче любого из своих подчиненных – кому же, как не ему? В прошлом году несся бы впереди всех с радостью. Однако с той поры прошел год и увел с собой холостую жизнь.

Ладно, чего уж тут. Лукавил, не лукавил, с радостью, без нее – он и сейчас впереди всех свой командирский долг выполнит.

Скакуны неслись, обгоняя облако вздымаемой ими пыли, собственный топот тоже чуть ли не обгоняя. Но пехотинцы стояли твердо, сразу было понятно: не дрогнут, встретят тройным рядом пик. И два следующих ряда тоже наготове, один держит копья под большим углом, последний – вообще отвесно, торчмя. Не перескочить, не обрушиться сверху, разбрасывая в стороны и сминая – нанижешься.

Сзади еще лучники, но эти покамест не против них. Справа, насколько хватает глаз, дикое сплетение колючего кустарника, там погибнешь вернее, чем на пиках. Слева…

Да что там высматривать, все уже до атаки увидено, обговорено, решено.

Было опасение, что управляющая дюжина на таком-то расстоянии может сработать несогласованно. Однако скакуны, все двести разом, замедлили ход – едва-едва, но все же позволив пыли настигнуть себя, скрылись в ее клубах…

Пора.

Под завесой пыли верховые обогнали скакунов, и Джхр, отпустив поводья, вестником смерти вынесся из пылевого облака, а вместе с ним все остальные всадники его полусотни. Никто не отстал, молодцы.

До передовой шеренги копейщиков оставалось шагов тридцать. Скорость разгона сожрала эти шаги в мгновение ока.

Он успел услышать единый слитный хрип: так многотело, многогрудо выдыхает пехота, готовясь встретить остриями верховых. И за четверть мига до столкновения ударил коленями по вздыбленным перьям Ц'нак, своей птицы, справа и слева от седла.

Шерстистые демоны рванулись оттуда прыжком, сила которого была кратно умножена стремительностью птичьего бега. Как нырки в воду метнулись прямо в копейный частокол, разминувшись с губительными наконечниками, опрокидывающе ударили, повисли, вкогтились и вгрызлись. Весом они, оба вместе, едва ли составляли половину одного пехотинца, но дело свое сделали.

Ц'нак, сухо щелкнув клювом, перекусила древко еще одного копья, последнего, что могло угрожать ей или ее всаднику.

Вся полусотня одновременно выпустила шерстистых демонов из-под перьев верховых птиц. Не у каждого это прошло гладко, такое редко бывает: шерстистые кидаются, не оберегаясь, и кто-то из них, конечно, повис на щетине пик, пронзенный дважды или трижды, не сумев проложить дорогу, так что набегающую следом птицу вместе со всадником без промаха встретили граненые острия. Да и вообще пятьдесят всадников против сомкнутого пешего строя – стебель на лугу, пушинка в облаке. Но тут как раз и подоспели скакуны, грамотно придержанные дюжиной управителей, а вот теперь получившие от нее мысленный посыл «вперед». Взметнулись в высоком прыжке, рухнули сверху на поколебленный, нарушивший целостность строй во всю его глубину вплоть до пятого ряда – неудержимые, сеющие смерть…

Многие из них, само собой, приняли погибель раньше, чем посеяли. Такова уж доля шерстистых.

Мечи уже были у Джхра в ногах. Он обеими руками ухватился за боковые скобы седла и, до предела свесившись с Ц'нак, наконец-то позволил себе утонуть в яростном безумии.

Погружаться в такое безумие с головой командир надолго не может, не имеет права. Поэтому Джхр вынырнул из него сразу, как только пронизал вражеский строй насквозь. Лучники позади еще толком не сообразили, что их прежняя задача – прикрывать своих копейщиков от удара с воздуха, теперь обессмыслилась, да и копейщиков этих с каждым мгновением все меньше, вот-вот совсем истекут, как кровь из пробитой артерии. Значит, надо сделать так, чтобы и не успели сообразить.

Он был жив и, кажется, даже не ранен (ну с этим разберется потом). Пальцы рук по-прежнему крепко сжимали скобу, перед ним летела на по-боевому полностью распрямленной шее голова Ц'нак – клюв багрян, шея багряна по плечи (если там где-то и своя кровь – это тоже потом), по обе стороны от нее летели клинки его мечей, каждый обагрен по самую ногоять. А еще дальше впереди был лучник. Один из тех немногих, кто все понял, да и присутствие духа сохранил. До чего же некстати!

Как ни стремителен рывок беговой птицы, выстрел должен был ее опередить. Лучника Джхр при всей быстроте схождения рассмотрел очень четко. Так, наверно, всегда бывает с тем, что видишь последним в жизни: твердо стоит на правой ноге, левой держит перед собой могучий лук, обе руки на оттянутой до предела тетиве, звездчатый наконечник стрелы смотрит всаднику прямо в лицо… грани его лучатся светом, он становится огромен, заслоняет собой весь мир…

Стрелок тоже, должно быть, видит всадника и его птицу четче некуда, понимает, что глядит в глаза своей смерти, дрогнуть перед ней не намерен.

И вдруг, туго колыхнув воздух вплотную к щеке, свистнула мимо него стрела, не унеся Джхра с собой. Взгляд все же быстрее выстрела, потому мгновением раньше успелось разглядеть, как лучник, уже отпуская тетиву, пошатнулся под ударом налетевшей сбоку маленькой черной тени.

А потом некогда стало разбирать: клюв птицы и мечи верхового обрушились на врага одновременно…

Вновь почувствовав себя живым, всадник одернул Ц'нак: та все продолжала терзать поверженного, и по тому, как при этом изгибалась ее шея, Джхр понял – кровь на ней только чужая. Но его вмешательство как воина или предводителя, кажется, больше не требовалось: полусотня (верховых теперь было десятка два, некоторые потеряли птиц, да и сколько-то птиц без всадников в боевом бешенстве носилось по месту схватки) и две сотни (прыгунов тоже уцелело менее половины) дожевывали остатки пешего отряда.

Часть стрелков бросилась бежать, побросав луки вместе с колчанами. Ргк, заместитель – он тоже уцелел, это отлично! – вопросительно посмотрел на командира. Тот немного поколебался, но все же развел руки в стороны, встопорщил перья на предплечьях, чтобы все увидели и поняли. Кровь взывает к мести, однако пусть древний обычай сегодня останется свят: те, кто демонстративно бросил оружие и озаботился лишь собственным спасением, да спасутся.

Ргк нахохлился, но спорить не стал.

Только тут Джхр счел возможным посмотреть на ту черную тень, которая спасла его. Краем-то глаза отслеживал ее все время: она так и крутилась неподалеку, даже, кажется, одновременно с его птицей рвала труп врага. Ц'нак ей это позволяла, они ощущали себя союзниками…

Да, конечно, демон. Точнее, демоница, если судить по размеру. А еще точнее, демоничка, совсем молоденькая…

Его демоничка. Перед боем она пряталась в перьях Ц'нак у его левого колена.

Демонов не берегут, они, как правило, оружие одной атаки, да и растить-то их быстро, всего год – уже боевой возраст, не то что у крупных скакунов, тем паче верховых птиц. Но все же Джхра сегодня утром огорчило, когда он понял, насколько юный шерстистик ему достался. Вопреки правилам и своим личным привычкам погладил его, почесал пузцо (а ведь демонов не только не берегут, но и не привязываются к ним) и расстроился еще больше, нащупав сумку. Причем, судя по всему, в этой сумке пребывал новорожденный: крохотный, с ягоду, вцепившийся губами в материнский сосок так, словно и вырос на нем.

Демоничка, негромко урча, крутилась у ног его птицы, но поглядывала не на нее, а на него, всадника, и во взгляде ее светилась… Ну, у пернатых это называется «высшая преданность», но шерстистые слишком глупы для таких чувств. Ведь так же?

– Что ж, сегодня ты спасла своего птенца, – признал Джхр, но почувствовав, что этого мало, добавил: – и отца моих птенцов…

Демоничка, не отрываясь, смотрела на него. Повизгивала от любви и восторга. Безусловно, она всем своим естеством жаждала вспрыгнуть на птицу, чтобы, как перед сражением, спрятаться у нее в перьях, плотно прижимаясь к колену всадника, но понимала, что сейчас ей не может быть позволено такое счастье.

Нет, ну в самом же деле…

Шерстистых не берегут. Шерстистых не ласкают. К шерстистым не привязываются. И уж конечно, шерстистым не дают имена.

Джхр, перегнувшись со спины птицы, бережно, как едва оперенного птенца, взял демоничку на ноги. Ощутил трепещущее биение ее сердца.

– Имя тебе будет, – решился он, – Лу-карф, «красивая».

Будто поняв его слова, Ц'нак, «прекрасная», ревниво ударила лапой в окровавленную землю. Впрочем, по-настоящему она, конечно, ревновать не могла: они со всадником – родня по перу и скорлупе, их предки сошли с неба, пусть порознь и в разное время… Эта связь куда крепче, чем такая вот почти противоестественная приязнь к чужеродному существу, покрытому шерстью и рождающему детенышей живьем, прямо из утробы.

* * *

Освободить Джхра от командирского долга все еще было некому, поэтому на небо он временами поглядывал. Хоть и знал, что у них перевес в воздухе, а вражеские лучники, только за небом и следившие, его в этом дополнительно убедили, но…

Но.

Все равно стаю крылатых рассмотрел слишком поздно, те вышли со стороны солнца. Засомневался было: может, все-таки это свои птицы? Нет, никак не получается: что им сейчас тут делать, своим…

Стая, как видно, должна была накрыть его отряд прежде, чем тот сомнет пехотинцев. С этим управляющие врага опоздали, но вот отомстить у них получится.

Выкрикнул положенные команды, пусть им сейчас цена – ломаная скорлупка: и беговые птицы, и шерстистые едва ковыляют, последние силы на исходе. То есть, в общем, получалось: нет разницы, когда он стаю заметил. Горькое утешение, но какое есть.

Джхр следил, как все-таки пытаются рассредотачиваться рядовые воины, как иные из них, спешившись, пытаются укрыться под своими птицами. Сам он остался в седле, Ргк тоже. Суета все это и самообман: дротики, которые крылатые роняют россыпью, с высоты пробьют насквозь что угодно, тело подседельной птицы для них не преграда. Ну и, конечно, нельзя так поступить со своей прекрасной Ц'нак, пусть даже они все равно умрут вместе.

– Не спасла ты, выходит, отца моих птенцов, – с упреком сказал он демоничке, будто в том и правда была ее вина. Та, ничего не понимая, пристыженно запищала, попыталась лизнуть его руку. Джхр потрепал ее по голове, вдруг до самого сердца изумившись, насколько шерстка похожа на птенцовый пух.

Что ж, дюжина его подчиненных, управляющие-умом, должны уцелеть, они далеко. И все, что могут, делают: их объединенное старание чувствовалось в том, как сейчас ковыляли в разные стороны изнемогающие скакуны. Может, на часть шерстистых у вражеских птицеводов не хватит дротиков, а правильно выращенный скакун – изрядная ценность. Будут сражения и после нынешнего.

В сторону, откуда могла прийти помощь, Джхр не смотрел: он давно уже удостоверился, что в небе только одна стая, а с земли – ну какая помощь? Сотня лучников может остановить и рассеять крылатых птиц, вот только взяться тут своим стрелкам, пешим, неоткуда. А верховому с мощным луком не управиться, иначе они и сами при луках были бы.

Поэтому густой рой стрел, невесть откуда выпорхнувших навстречу стае, стал для него полной неожиданностью.

Он резко обернулся и дважды сдвинул мигательные перепонки, прежде чем все-таки поверил своим глазам.

Через степь к ним спешило… нечто. Три огромных «нечта» совершенно безумного, неописуемого вида. Единственное, что было хоть слегка узнаваемо в каждом из них, – это средняя часть, похожая на… плот, наверно: есть такие помосты, держащиеся на воде. Вот только эти помосты держались не на воде, а в полуросте над землей, и опорой им служили… Здесь узнаваемое заканчивалось: опоры эти были сферические, они вращались, как катящееся яйцо или плод ореховой пальмы. Ни с тем, ни с другим по-настоящему сходства не было, но как еще назвать то, что способно катиться?

А над каждым плотом возвышался огромный треугольник, напоминающий… Ну, наверно, крыло. Совершенно запредельных размеров. То есть на крыло он тоже не был похож, однако Джхр сколько-то мгновений с ужасом пытался понять, надежно ли управляют исполинской неведомой птицей те, кто ухитрились положить ее на плот? И что делать, если она… Это при том, что он опытным воинским взглядом сразу понял: нет ни на одном плоту места для тела такой птицы, там все забито лучниками.

Лучники тоже были странные. Свое оружие они умостили горизонтально, положив его на перильца, опоясывающие каждый из плотов, и, похоже, даже не придерживали ногами. Луки эти выглядели еще странней, чем лучники, но били они мощно и точно, куда на большую дистанцию, чем по силам пешему стрелку.

Крылатые враги закружились в воздухе, словно вода, наткнувшаяся на преграду. Некоторые, сраженные, попа́дали, над остальными же управлявший ими птицевод, наверно, утратил контроль. А обычный летун, которого перестал вести чужой разум, конечно же, не продолжит держать в лапах футляр с осыпными дротиками. В результате смертоносный дождь обрушился куда раньше, чем планировал враг, слепо, вразнобой, и поразил только землю внизу.

Кажется, потом птицевод сумел нащупать бестолково заметавшуюся стаю и восстановить над ней власть: во всяком случае, прочь вражеские крылатые оттягивались слитно. Но сделать они, обезоруженные, ничего больше не могли, даже сумей управитель бросить их в повторную атаку. Ну и в любом случае лучники рассеяли бы крылатых ничуть не хуже, чем в первый раз.

* * *

Этих лучников Джхр без нужды разглядывать избегал. То есть как раз их мог бы, однако видеть все остальное – гигантские крылья, вращающиеся круглые штуки, – было болезненнее любой раны. К счастью, командирский долг с него по-прежнему никто не снимал, а командиру победившего, но сильно потрепанного отряда очень даже есть чем заняться сразу после боя.

Тем не менее, когда все поводы не оборачиваться были исчерпаны, он обернулся, куда денешься.

Плоты, вот удача, вплотную к месту их битвы не приблизились, встали посреди степи в половине полета стрелы – обычном, а не из этих поперечных луков. Крылья над ними куда-то исчезли, точнее, словно бы сбросили плоть, превратившись из белых треугольников в подобие решетчатых скелетов (Джхр опять сдвинул мигательные перепонки, но когда разжмурился, все осталось по-прежнему). Основа плотов, как теперь сделалось видно, тоже была решетчатая, ажурная: не помосты, а словно бы корзины.

А вдали, между центральным и правым плотом, виднелась точка. Очень понятная точка – кто-то ехал по степи, понемногу приближаясь. Обычным образом ехал, на верховой птице.

Вскоре все стало еще более понятно: птицу Джхр узнал на большом расстоянии. Таких роскошных самцов, как Д'внг, в армии вообще-то мало, и все у высших полководцев. Конечно, мог верховный предводитель Йкфстх и уступить кому-нибудь своего подседельного бегуна, но… очень вряд ли. Хотя странно, что полководец такого ранга едет один, без свиты. Если это все-таки он.

Когда расстояние еще более сократилось, стало ясно – он. И с отсутствием свиты все ясно тоже: ярко-синее пятно на плече полководца оказалось маленьким летуном, а такой масти бывают только словесные вестники, причем лучшей породы.

Ага.

Знать бы теперь, послали этого вестника до того, как дротиконосную стаю, или все-таки после, когда она была отражена. Словесник в полете малопроворен, обычного боевого летуна он точно не обгонит, но тяжело нагруженного… ну, может быть. Однако полководец в любом случае прибыл сюда не на крыльях, ему из ставки верхом надо добираться.

По всему выходило – до. Причем изрядно. Скорее всего, еще прежде, чем всадники и скакуны Джхра вломились в копейный частокол. Даже прежде, чем они боевой разгон взяли. Солнцу до зенита еще долгий путь оставался…

То есть цена их сегодняшнему подвигу – линялое перо: этой атаки вообще не должно было быть!

Джхр с шипением втянул в грудь воздух. Вряд ли стоило утешаться тем, что так вообще-то бывает часто: на войне левое крыло сплошь и рядом не знает, куда летит правое.

Демоничка выглянула из вороха перьев, готовая на что угодно: по знаку хозяина тут же спрятаться обратно, лизнуть ему ногу, если позволит… или, если прикажет, броситься на приближающегося чужого всадника, как на врага.

Ничего подобного Джхр, разумеется, не приказал.

– Какую же странную судьбу ты назначила отцу моих птенцов, Лу-карф… – тихонько произнес он, легким движением побуждая демоничку снова укрыться в перьях (она шустро повиновалась). И развернул птицу к верховному, чтобы приветствовать его подобающим образом.

* * *

– Ты мне нужен, – просто сказал верховный, отбросив все положенные приветствия, словно осколки скорлупы. – Я еду туда, где требуется умелый боец и верный телохранитель. Знаю, что тебе такое уже не по рангу, так что приказывать считаю неправильным. Но прошу помочь.

Джхр склонился перед Йкфстхом, опасно свесившись с птицы. Такие трюки он умел проделывать очень хорошо, чем всегда гордился, хотя теперь-то гордость тоже надлежит отбросить, как скорлупу. А спешиваться, приветствуя старших, всадники не обязаны.

Встревоженно зашуршала перьями Ц’нак демоничка: не падает ли хозяин? Не надо ли помогать?

– Я счастлив быть полезным, верховный. Что это за место? Что мне нужно о нем знать?

Йкфстх не сдержал глубокого вздоха.

– У нас переговоры. С ними, – полководец мотнул головой в сторону неприятеля. – Мы предложили перемирие. Они ответили согласием.

«Подтверждаем согласие…» – пробормотал синий словесник, неуклюже переступив по плечу верховного, как по слишком толстой для его короткопалых лап ветви. И еще что-то продолжил бормотать, уже неразборчиво.

– Мы?! – Джхр захлебнулся возмущением, и вместо голоса вышел какой-то детский клекот. – Но поле битвы осталось за нами!

– Поле. И воздух. – Йкфстх снова вздохнул. – Но не соленая вода. Что ж, воин, ты дал свое согласие. Если не отзываешь его, следуй за мной.

Он толкнул локтем своего бегуна и, не оглядываясь, поехал прочь. Джхр, торопливо махнув заместителю «Командирский долг на тебе, неси!», повиновался просьбе, которая, конечно, на самом деле была приказом. Ярость отступила, сменившись изумлением. Соленая вода-то при чем?

* * *

– Не вижу причин не быть с тобой откровенным, коль скоро беру тебя туда, – произнес верховный, едва они удалились от всадников. – Эта война началась не из-за притязаний на земли или сферы влияния. Была причина, сделавшая былых соратников врагами…

«Соратников врагами», – подтвердил словесник, в точности скопировав голос Йкфстха. Тот покосился сперва на него, потом на Джхра, сделал знак «закрытого клюва» и продолжил, не вдаваясь в подробности:

– Они совершили такое, что нам казалось совершенно недопустимым. Мы тоже совершили такое, что показалось недопустимым им. Каждая из сторон считает, что спасает мир, тогда как другая сторона его губит. Но, возможно, сегодня мы сумеем им объяснить свои резоны. Не спрашивай. (Последовал знак, сперва указывающий на птицу-вестника, а потом вдруг ставший всеохватным, словно включая мир вокруг: небо, степь и, может быть, даже далекие соленые воды.) Да, раньше не могли. Раньше это было бы как крик против бури. А теперь сумеем доказать, если они не зажмурят глаза слишком крепко.

Джхр молча склонил голову. Ц’нак, уже восстановившая силы, некстати ускорила аллюр, норовя вырваться вперед, и всаднику стоило некоторого труда удержать ее, помешав обогнать старшего. Но он справился. Давно уже прошли те времена, когда он – тогда еще Джх – не справлялся с управлением верховой птицей.

Демоничка беспокойно заерзала, но он легонько шлепнул ее по шерстистому боку, и она притихла.

О странных штуках, мимо которых проехал Йкфстх по пути к их отряду, не спросил. Духу не хватило.

* * *

Джхр ожидал увидеть большой переговорный шатер, раскинувшийся прямо посреди поля, но все оказалось куда внушительней. Они подъехали к строению, которое Джхр про себя определил как Насест здешнего городишки, сейчас, по военному времени, опустевшего, но на удивление сохранного. Круглое, как гнездо, оно возвышалось над другими постройками, что, впрочем, здесь было вовсе не трудно устроить: приземистые домишки, хозяева которых экономили на каждом шипе, лепились друг к дружке, как птенцы, попавшие под дождь. Когда там заседали градоправители, им, наверное, видно было собственные владения как на ладони.

Спешившись, всадники бросили поводья на крюки птицевязи. Мечи оставили при седлах: это было непривычно, но Йкфстху лучше знать, что за встреча тут назначена и как на нее положено являться. Все же ручной кинжал он не перевесил из нагрудных ножен на седельную скобу, от Джхра этого тоже не потребовал. Спасибо и на том.

«И вправду Насест», – подумал Джхр, зайдя внутрь. На одной из дверей красовалась забытая табличка с перекрестием серебристых скоб – значит, прежде там восседал хранитель городской казны. Остальные таблички, как видно, поснимали, готовясь встречать высоких гостей.

Так или иначе, встреча эта готовилась заранее. Кто-то, только готовясь к сражению, уже знал, что оно закончится этими переговорами. Или этот кто-то даже к сражению не готовился, ибо восседает на куда более высоком Насесте, нежели тот, куда сейчас прибыли две вражеские делегации?

Все это на самом деле не имело для Джхра никакого значения, ему такое и вправду было не по рангу. Просто интересно. Вырастут его птенцы, а он им будет рассказывать, как вместе с другими останавливал войну…

Любопытство – пустая забава, но сейчас Джхр не видел в нем ничего плохого. Да и нужно ведь занять чем-то мысли после боевого безумия.

Помимо Йкфстха с их стороны присутствовал Крсхнд, командир пехоты, и Тктлрн, возглавлявший стрелков. На последнего Джхр посмотрел чуть ли не с страхом: ведь тот наверняка имел какое-то отношение к тем крылатым плотам. Иначе и быть не может, раз уж там размещались лучники, пусть даже столь диковинные.

Лицо Тктлрна выглядело как обычно: бесстрастней высушенной кости. Или все знал про эти штуки заранее и ждал их, или уж совсем хорошо умеет держать себя в ногах.

Оба военачальника тоже взяли с собой телохранителей. С одним из них Джхр был полузнаком: младший помощник Крсхнда, такой неприметный, что даже имя его мало кто помнил, Джхр точно нет.

Так и стояли вшестером, ожидали, пока прибудут враги. Тех оказалось семеро. Началась церемония представления, прозвучали громкие имена: Тлкрнц, генерал пехоты, Знкркт, легендарный предводитель лучников…

Джхр невольно приосанился. Вот под чьей ногой, оказывается, ходил стрелок, которого он одолел! Пускай не единолично, но все равно есть чем возгордиться самому и что рассказать птенцам.

Третий военачальник, Пктшлн, командир крылатых, был очень молод и явно недавно получил последний звук к имени. Причем вряд ли заслуженно, насколько мог судить Джхр после сегодняшнего боя. Пктшлн так распушил горловые перья, когда его представляли, что Джхр отметил про себя: быть посдержанней, когда новые звуки добавят к его собственному имени, а то смешно выглядит.

По всему выходило, что его имя удлинится уже очень скоро. Когда тебя берут на такие встречи, пусть даже как кинжал и стопу, а не как голос – это кое-что да значит. Особенно после выигранной битвы.

Седьмой, Лрт, удивил Джхра. Что делает в такой важной делегации некто со столь коротким именем? И почему остальные приветствуют его как равного, словно так и нужно? Может быть, это имя ненастоящее, и все знают, кто под ним скрывается, но почему-то не хотят говорить? Или перед ним «поющая голова», слуга, который потом все передаст в точности своему господину? Или хронист, присутствие которого важно для всех?

Одно было ясно: это не попытка оскорбить их, отправив на переговоры командира низкого ранга. Иначе полководцы отреагировали бы сразу и недвусмысленно. А уж Знкркта точно не было бы в делегации рядом с низкоранговым.

Лрт этот был весьма стар, можно даже сказать, почтенно стар, так что его короткое имя смотрелось особенно странно. Совершил нечто ужасное и был наказан, а теперь снова возвышается?

Словесник вдруг, гортанно закричав, вспорхнул с плеча Йкфстха и перелетел к Лрт. Тот не глядя выставил привычно согнутый локоть навстречу птице-вестнику, столь же привычным движением потрепал ее по перьям, но выслушивать не стал, сразу надел колпачок.

Джхр почувствовал, что любопытство из праздного становится острым: ему очень хотелось выяснить, какая тайна скрывается за странным стариком в нарочито невоенной одежде. У Лрт не было даже церемониального оружия, разрешенного на любых переговорах, – просто старец, спина еще прямая, ноги крепкие, взгляд цепкий, но возраст уже лег тяжелым покрывалом на его тело, припорошил сединой перья, чуть затуманил выцветшие от времени глаза.

Джхр не мог даже приблизительно определить, сколько ему лет: годы к каждому приходят по-своему, и если ты всю жизнь провел на спине птицы или, паче того, бегал в пехоте, возраст старше среднего не особенно заметен. Если вообще до него доживаешь. Что случается редко.

Обменявшись приветствиями, настороженными и недружелюбными, все направились вглубь здания, где, по-видимому, было приготовлено то, что и собирались обсудить.

Джхр вспомнил крылатые плоты на катящихся опорах и содрогнулся. Их ждет что-то подобное? Или еще более невероятное?

* * *

Их провели в небольшой зал, совершенно обычный для такого вот Насеста: странным выглядело только вымощенное плитняком углубление в центре. Больше всего оно походило на бассейн: в сторону, за стену, тянулась нора, наверно, для подачи воды. Но, может быть, здешние градоначальники или те, кто обустраивал помещение после них, предназначали его для чего-то другого.

Вряд ли это стоило особого внимания: в зале уже ожидало несколько старцев, облик которых раскрыл Джхру ответ на большинство загадок.

Ученые, вот кто это были! Они, насколько можно судить, примерно одного возраста с загадочным Лртом – наверно, он тоже из этого гнездовья! Но почему же все-таки имя такое необычное?

Подтверждая его догадку, Лрт склонил голову, приветствуя незнакомых Джхру ученых.

– Здравствуйте, – сказал он. Голос его был по-стариковски скрипуч, словно привык недовольно ворчать. – Только что моя ставка против меня же сыграла, не забыть отдать себе десять медных скоб. И все же интересно будет послушать, что еще вы мне скажете.

– Здравствуй, Луарта, – ответил один из ученых, и Джхр в изумлении распахнул клюв. – Или тебя уже нужно называть иначе?

– Луартаи, – с усмешкой ответил… ответила старица. – Впрочем, ты ведь тоже уже наверняка не Крхнк? Давай отбросим условности, мы слишком давно знакомы. Зачем ты позвал меня?

В голове Джхра все стремительно становилось на место. Луарта, не Лрт! Не низкоранговый писарь, а могущественная насиживающая, если, конечно, так можно назвать ту, кто за всю жизнь не отложила ни одного яйца.

Он всегда смотрел на таких – и насиживающих, и охраняющих – со смесью почтения и страха. Если сознательно отказываешься от гнездования, то постепенно зов природы стихает, а потом исчезает вовсе, и даже облик такого самоотверженного, что посвятил себя одной лишь работе, к старости не позволит определить, существо какого пола стоит перед тобой. Неудивительно, что Джхр ошибся.

Итак, главные здесь на самом деле ученые. Именно они собрались, чтобы обсудить… нечто. Полководцы же… А что полководцы? Они здесь, видимо, такие же телохранители, как он для Йкфстха. Или, может быть, «поющие головы», долженствующие напеть что-нибудь наивысшему начальству.

Ученый – Крхнк, как назвала его Луарта (Джхр, лишенный возможности угадать недостающий звук или звуки, тоже про себя именовал его так), – тем временем продолжал:

– Не я, а мы все позвали тебя, чтобы показать, что у нас получилось. Нам кажется, ты должна об этом узнать.

Гримаса отвращения исказила лицо старицы:

– Мало того, что вы не оставили свои кощунственные эксперименты, не вняли гласу разума, так вы еще намерены похвастаться передо мной этими нечестивыми…

– Луарта, а ты и твое гнездовье уже прекратили «улучшать» тела нерожденных тем варварским способом, с которым не смогли в свое время смириться мы? – голос Крхнка сделался вкрадчив. – Сколько подопытных гибнет у вас сейчас? Помнится, два года назад в живых оставался лишь каждый тридцатый из тех, кому посчастливилось вылупиться из яйца, причем на одного вылупившегося приходилось восемьдесят оставшихся в скорлупе. Как сейчас, улучшились показатели?

– Лишь глупые… – высокомерно начала Луарта, но ее собеседник, оказывается, еще не закончил.

– Я был и остаюсь против твоих экспериментов, – с нажимом продолжил Крхнк, не давая перебить себя, – но знаешь, если бы они вдруг, вопреки всем ожиданиям, увенчались успехом, я смог бы порадоваться этому. И может быть, пересмотрел бы свое отношение. Неужели ты не сможешь преодолеть предрассудки, увидев нашу победу?

– Лишь глупые несушки меняют свои жизненные принципы, повстречав нового оплодотворителя, который верит не в то, во что прошлый, – голос старицы сделался еще высокомерней.

Глухой ропот, к которому присоединился и Джхр, пронесся по залу. Уж кому-кому, а ученой, ни разу не высиживавшей кладку, запретно произносить такое!

– Прекрати, Луарта, – резко произнес еще один из ученых, маленький и толстый, его перья возмущенно встопорщились. – Как тебе не стыдно говорить то, что недостойно вылупившегося из яйца, а скорее приличествует вылезшему из сумки?

– Извини, Аирайя, я совсем позабыла, что тебя такие речи обижают.

– Не только меня. И если ты соизволишь обратить внимание на то, что происходит вокруг тебя, то увидишь это сама! Ни один оперенный не позволяет себе так говорить о насиживающих и охраняющих!

– Ладно, ладно, я не хотела никого обидеть, – примиряюще подняв руки, сказала Луарта. – Давайте лучше поговорим о деле. Вы позвали меня, чтобы показать, что у вас получилось, хорошо. Но зачем здесь эти вояки? Они тоже понимают в науке?

– Полагаю, они поймут, – мягко произнес Крхнк. – Мы будем объяснять попроще. Их взгляд – это взгляд постороннего, он нередко помогает найти слабые места в рассуждениях посвященных. Кроме того, не мне тебе объяснять, что хотя войну начали наши разногласия, заканчивать ее будут те, кому подчиняются эти юноши… и кто подчинен им.

– Ну, если ты собрался объяснять им с самого начала суть проблемы, то пусть мне принесут обед и что-нибудь выпить, я хочу провести время с пользой.

– Твое пренебрежение в отношении тех, кто посвятил жизнь не тому же, чему и ты, заслуживает порицания, – заметила Аирайя, снова встопорщив перья.

– Да, да, я помню. Так что насчет обеда?

* * *

Джхр всегда уважал ученых, но эта Луарта была ему неприятна. Она вела себя как птенец, причем птенец неразумный. Впрочем, по рангу ли ему ее судить?

Обед ей принесли, и она демонстративно принялась его поглощать.

– Главная сложность, которая с древних времен волнует нас, ученых, – Крхнк как ни в чем не бывало принялся за объяснения: поглядывал он при этом не на Луарту, а на тех, кого она назвала «юношами», – это несовершенство нашего тела. Все мы – потомки сошедших с небес, и помимо достоинств в этом есть и недостатки. Да, наши помыслы устремлены ввысь, возвышенные чувства и крепость семейных уз тоже подарило нам небо, это несомненно. Однако есть и чисто… научные моменты, о которых не принято говорить. Например, наши крылатые предки не смогли бы летать, если бы их тела были слишком тяжелы. Потому выживали и давали потомство лишь те из них, кто родился и вырос легче прочих. Череп тоже терял вес, а значит, объем. Потому мозг не мог быть большим.

Крсхнд раздраженно шевельнулся, но поймал взгляд верховного полководца – а Йкфстх этим взглядом словно бы как раз оценивал размер его черепа – и не произнес ни слова.

– Я открою вам то, о чем предпочитают не знать: никто из наших предков, встречающих ветер грудью и рассекающих его крыльями, не был разумен, – ученый возвысил голос и одновременно втянул голову в плечи, похоже, опасаясь, что сейчас всех воинов разом охватит боевая ярость. Но «юноши» молчали. – Не мог быть. Это были лишь животные, не умнее наших ездовых птиц или, да простится мне такое сравнение, шерстистых: сумчатых демонов, скакунов, ножезубов… И пока они летали, шансов на разум у них не было. Но, по счастью для нас, они смогли вернуться на землю, где облегчение тела перестало быть столь важно.

– Смешно, – вмешалась вдруг Луарта: она, оказывается, была занята не только трапезой, – но покуда мы гордимся тем, что предки наши умели летать, нам стоило бы благодарить их за то, что они, избрав твердь, отказались от неба.

Словесник, все еще сидящий на ее плече, тихо пробормотал что-то. Она взяла с блюда фруктовую гранулу, не глядя сунула ему в клюв.

– Истинно так, – согласился Крхнк. – Однако наша беда в том, что мы достигли верхней грани своих возможностей. Подняться выше не сможет никто из нас. Наш мозг не способен обрабатывать больше информации, он больше не может развиться, а меж тем в этом существует необходимость. Есть такие закономерности, они связаны с развитием общества. Я не слишком сложно объясняю?

– Продолжай, – проскрежетал Йкфстх.

– Я не очень хорош в этой области знаний, – кажется, Крхнк все-таки смутился (кто бы мог от него такого ожидать!), – пусть лучше Трсщдк объяснит.

– Все очень просто, – другой ученый, который до того не произнес ни слова, сделал шаг вперед. Он был тощ как пехотное копье и высок как полкопья. – Дело в том, что развитие науки, да уж и культуры, обязано происходить непрерывно. Оно может идти то быстрее, то медленнее, но не может вовсе останавливаться. Во всяком случае, не должно. А у нас не было крупных, значимых открытий вот уж много веков. Очень много. Это означает, что развитие остановилось. Лук, металл, управление бегом и полетом неразумных тварей? Всем этим мы овладели в разное время, но даже не сотни – тысячи лет назад!

Голос у Трсщдка тоже был «копейный», пронзал насквозь.

– Гнездовье ученых понимало это. Оно удвоило усилия, пытаясь преодолеть встречный ветер неудач. Но ничего не вышло. Мы достигли предела возможностей, это очевидно. И так же очевидно, что вокруг нас еще много неизведанного, того, что мы не способны изведать. Можно было бы, конечно, оставить все как есть, но зачем тогда нужны мы, ученые? Что нам открывать?

(«Вот уж и вправду!» – тихо скрипнул Крсхнд, обращаясь, кажется, к полководцу лучников. Но тот сохранил костяную неподвижность черт.)

Трсщдк умолк и оглянулся на кого-то из ученых, чье имя не прозвучало. Они словно перекидывали друг другу игровой орешек.

– Всю свою жизнь мы пытались найти выход, научить мозг работать лучше, – продолжил тот (или та?). – Как мы делали всегда, обратились за решениями к тайнам природы. Мы искали способы расширить свои горизонты, искали существ, возможно, имевших то, что отбросили наши предки, уйдя в полет. И мы нашли.

– В древние времена, – снова подхватил Крхнк, – существовали создания, которые, как нам кажется, могли бы стать предками тех, кто преодолел бы наш барьер. Смею утверждать, что у них такого барьера могло бы и вовсе не возникнуть. Однако они были уничтожены в эпоху Полумрака, исчезли вместе с чудовищами, не оставив ни следа.

Джхр среди сверстников никогда не считался неучем. Про Полумрак, время «ненаступивших веков» и пору ящеров-чудовищ он что-то слышал, а на кладбище чудовищ даже был вместе со всем своим выводком. Полдня носились меж невероятных камней, сохранивших черты древних огромных скелетов, а потом учитель рассказал им…

Что же он тогда рассказывал?..

Кажется, не о каменных костях он говорил, а о темной прослойке на стене откоса. Что это древний пепел, из-за которого когда-то на долгие поколения воцарился полумрак, и…

– Ну след-то они оставили, – возразила Луарта. – Глупый шерстистый след с сумками.

– Ты даже не представляешь, насколько права. Это именно след, хотя во времена, когда мы с тобой летели в одном направлении, господствовало иное мнение. Те, вымершие, были куда интереснее. Их тела были совершеннее, а их мозг – перспективнее.

– Не забывай, ты говоришь о тех, кто исторгал своих птенцов из утробы! – в голосе старицы сквозило нескрываемое отвращение.

– Да, и утроба их была куда совершенней, чем утроба известных нам шерстистых. Даже сумчатых демонов, которые совершенней всех, хотя юные воители, я знаю, больше ценят скакунов.

«Не все!» – этого Джхр, конечно, сказать никому не мог. Ему в присутствии полководцев высшего ранга надлежало быть беззвучным: он не голос и даже не уши, он меч и ноги… то есть кинжал и ноги… Раньше эта мысль не внушала горечи. Но сейчас почему-то все изменилось.

– Судя по всему, прямо в ней, в этой утробе, вырастала своего рода мясистая скорлупа, защищавшая птенца даже от тех болезней, которыми болела его мать, но питавшая его всем необходимым, – со странным воодушевлением продолжал Крхнк. – Это поразительно, и мы долго пытались понять, как воссоздать такую удивительную структуру. Боюсь, в полной мере все же не преуспели, однако частично…

– И вы смогли создать этих… тварей? – спросила Луарта.

Вот тут Джхр насторожился. Что-то не то прозвучало в ее вопросе. Настолько не то, что эта странность, возможно, оправдывала его присутствие здесь.

Словесник на плече Луарты встревоженно замер, полурасправив крылья. Он тоже ощутил нечто.

– Прежде у нас было множество неудачных попыток. Но наконец мы получили эти существа… Истинно разумные существа! – Крхнк явно ничего не заметил.

– Правда, они совсем не похожи на… шерстистых. И на нас, признаться, тоже, – подхватила Аирайя.

Дальше ученые заговорили вразнобой, как едва оперившиеся птенцы, не соблюдая очередности:

– Конечно, они могут созревать лишь искусственно, в утробах гигантских парнозубов…

– Мы денно и нощно следим за их развитием, вскармливаем особыми смесями, не похожими ни на какую еду, даже на молоко шерстистых, Луарта! Хотя это тоже молоко…

– Они… другие. У них голая кожа, по пять пальцев на руках и ногах, как у демонов или термитоедов, и они не способны к полноценному управлению умом.

– Но сегодня вы уже видели, на что они способны. Мы все видели!

(Неужели они по-прежнему ничего не замечают?!)

– Вот как? – заинтересовалась Луарта. – Это те самые… штуки?

Джхр украдкой покосился на полководцев, своих и вражеских. Ну они-то сейчас ощущают хоть что-нибудь? И понимают ли, что именно ощутили? Ему это как раз не удавалось, но он что, обязан быть самым умным рядом с теми, чьи имена на два и три звука длиннее?!

Он не был управителем, но послать мысленную искру, конечно, сумел бы. Однако ее ощутят все: лишь обученный управитель может оповестить своих полководцев, сделав сигнал незаметным для вражеских.

– …Ты не поверишь, Луарта, это было довольно смешно, – сейчас в голосе Трсщдка не оставалось ничего, заставляющего вспомнить о копье. – Они играли. Просто играли, как делают все птенцы. Соорудили повозку, но игрушечных носильщиков у них не было, и они решили придумать, как эта повозка могла бы передвигаться. Разломали палочку и подложили ее куски под дно повозки, так, чтобы она катилась по ним. Доставали палочки сзади, подкладывали вперед… А мы все смотрели и более чем когда-либо понимали, что такое «остановиться в развитии».

– Это выход, Луарта, – подала голос Аирайя. – Эти птенцы – наш шанс, наше будущее. Давай мы покажем их тебе, хочешь?

В глазах Луарты мелькнуло странное выражение.

– Хочу, – сказала она чуть дрогнувшим голосом, и Джхр подумал, что в этот миг ему приоткрылась сущность ученых.

А еще он вдруг понял, из воздуха исчезла та странная напряженность, которую прежде, кажется, ощущал он один. И теперь он имеет право подумать о том, что такое эти «бесшерстные шерстистые», которых сейчас покажут.

Крхнк говорил о них как о надежде всех разумных, но Джхр совсем не понял, как эта надежда должна работать. Думать за них? То есть все остальные будут жить по-прежнему, а бесшерстные демоны работать учеными?

* * *

Крхнк и Аирайя вернулись, ведя за руки…

Это было совершенно невозможно. Джхр снова, уже в третий раз за сегодня, крепко сжал мигательные перепонки.

Они были совсем маленькими. Птенцы, истинные птенцы. Выглядели очень странно: как будто пушок с них уже сошел, а перья не начали появляться. Голая кожа, по пять пальцев, умные глаза, чуть раскосые, с широкими мигательными перепонками. На головах пушок… нет, не пушок, это шерсть! Но ее так мало, что называть их шерстистыми было бы неправильно.

– Кожаные… – забывшись, пробормотал Джхр вслух.

– Что? – переспросил Трсщдк. – Ах, да, ты прав, юноша. Мы и правда их так называем. Это Лсн, а это Аюз.

– Лсн? – переспросила Луарта. – Почему такое странное имя?

– Чтобы показать их особенности. У них своеобразный ротовой аппарат, они не умеют издавать щелкающие и клацающие звуки. Естественная для них речь – мягкая, плавная, как журчание ручья. Когда нужно выговаривать сложные звуки, они цокают языком. Лсн, Аюз, поздоровайтесь.

Птенцы послушно произнесли приветствие. Голоса у них и вправду звучали странновато, но вполне внятно.

– Расскажите, чем вы сегодня занимались, – попросил Трсщдк.

– Мы строили кораблик, – ответил Лсн. – Прошлый из коры и листьев вышел плохим, быстро утонул. Мы хотим, чтобы он не тонул.

«Хотим, чтобы он не тонул», – произнес словесник, безошибочно воспроизведя странные интонации птенца. И вдруг возбудился, резко защелкал клювом, встопорщил перья: «Чтобы он не тонул! Чтобы он не тонул!!!»

Голос его сделался резок и звонок, как железо, врубающееся в медь.

– И что вы для этого сделали? – продолжил расспрос Трсщдк, с неудовольствием покосившись на впавшего в неистовство крылатого вестника.

– Мы подумали построить его из плоских щепок, – сказала Аюз, – только надо делать не как плот, а по-другому.

– Как по-другому?

– Плот плоский, а кораблик тяжелее, с плоским дном он тонет или переворачивается. Надо сделать таким, – она показала ладошками. – Тогда не переворачивается.

Военные переглянулись. Видимо, они поняли больше, чем Джхр, и им это показалось важным.

– Мы поощряем их выдумки, – сказал Крхнк. – Хвалим их, когда они целыми днями возятся, пытаясь что-то создать. У них хорошо получается. Посмотри, Луарта, они совсем еще птенцы, хотя им уже по пять лет – они взрослеют не как шерстистые, – а их мозг успел сделать уже столько полезного! Если мы создадим этот новый народ, если сможем поддерживать его самовоспроизводство, наша наука рванет ввысь, как самая отважная птица в мире!

Луарта покачала головой.

– Неужели вы так и не научились видеть дальше своего клюва? – горько спросила она. – Столько лет прошло, а вы все так же летите к цели, не замечая препятствий.

Джхр вдруг почувствовал, что опасность вернулась, и тут же в его сознании мелькнула красная искра, посланная Йкфстхом: «Ты – справа!»

Они сорвались с места одновременно: Луарта, молчавшие до сих пор ее спутники-воины и Йкфстх с Джхром.

* * *

Трсщдк с угрожающим клекотом раскинул руки, защищая диковинных птенцов, но его тут же сшибли наземь. Нелепо кувыркнувшись, он стукнулся головой об стену и утих. Йкфстх ринулся вперед, нырнул под выпад мощногрудого Тлкрнца и сам успел выхватить клинок.

Словесный вестник с заполошным щебетом порхал по залу, метался в воздухе меж сражающихся – стремительно, как синяя молния, и слепо: голова его оставалась покрыта колпачком.

Ножного оружия тут ни у кого не было, но и церемониальные ручные кинжалы в бою страшны.

Верховный рассек горло молодому Пктшлну и схлестнулся в яростной схватке с Знкрктом. Хоть тот и был лучником, мощь его ударов оказалась поистине ужасна, и Джхр ощутил тяжесть этой схватки, как ожог. Лишь сейчас он понял, что возникшая между ним и верховным связь все еще мерцает, так что нужно поумерить шепот мыслей, чтобы не отвлекать Йкфстха.

Хотя какой тут шепот, когда в полный голос говорят тело и металл.

Он уже плел паутину схватки сразу с двумя противниками, когда в голове мелькнула мысль верховного: «Оттяни на себя побольше», и он сместился чуть вправо, перекрывая путь могучему Тлкрнцу. Это было самоубийством, но приказ есть приказ.

А через миг верховный метнулся в сторону, до странности неуклюже выйдя из боя с Знкрктом, и Джхр понял в чем дело.

Вся эта многофигурная композиция была лишь обманкой. Толпа высокоранговых и не собиралась убивать кожаных, это должен был сделать тот, кто оставался незамеченным почти никем. Бросив своих полководцев на растерзание, он, простой телохранитель – якобы простой! – сейчас был уже вплотную к птенцам.

Джхр все равно не успел бы. А Йкфстх успевал.

Это было последнее, что он успевал в своей короткой (правы ученые!), но полной доблести жизни. Джхр словно своей плотью чувствовал, как узкое лезвие входит в грудь его командира, как, заливая нутро горячим, расседается сердце, как меркнет мир вокруг… Меркнет…

– Вы не понимаете! – раздался пронзительный крик Луарты. Теперь ее голос не скрипел, как у всех стариков, а почти звенел. – Вы растите свою смерть, смерть! Нельзя создавать силу сильнее тебя самого, нельзя командовать тем, кто умнее тебя, ты падешь жертвой собственной глупости!

Словесник теперь тоже кричал что-то громко, в полный голос, но то был обычный голос испуганной птицы, не пытающейся повторять слова разумных. Потом он, кажется, подвернулся под чей-то случайный удар – и в воздухе, как росяная осыпь, мелькнули синие перышки.

Словно во сне, не переставая сдерживать натиск противников, Джхр увидел, как справа от него возник тот самый неприметный адъютант, имя которого – вот ведь стыд! – он никак не мог запомнить, и легко принял на свой клинок удар Тлкрнца. Короткий замах – и знаменитый командир пехоты тяжело повалился на пол, забрызгав Джхра кровью.

Сколько же здесь таких неприметных мастеров? Двое? Или больше?

– Обуза, вот кем мы будем для них! – продолжала кричать Луарта. – Пустите меня, безумцы, или убейте, чтобы я не видела этого!

Джхр медленно выпрямился. Бой был окончен: тела всех полководцев, своих и вражеских, простерлись на полу. И всех телохранителей. Включая неприметного адъютанта.

Лишь он сам был жив и даже не ранен. Второй раз за этот день.

А еще в живых оставались птенцы. И все ученые, даже Луарта: ее держали за руки Крхнк с Аирайей, держали крепко, хоть она рвалась изо всех сил.

Трсщдк кряхтя поднимался с пола, вертел головой, словно пытаясь понять, целы ли позвонки. Ученый, так и оставшийся безымянным, торопливо уводил кожаных малышей прочь из окровавленного зала.

– Это ты не понимаешь, – тихо сказал Крхнк, обращаясь к Луарте. – Но если прекратишь эти бессмысленные попытки убить ни в чем не повинных птенцов, я тебе покажу. Мы покажем. Клянусь, это будет нечто важное. Выслушай, прошу.

И перевел взгляд на Джхра:

– Позволь нам это сделать, юноша!

Джхр помнил, что ученые здесь, на этих переговорах, главнее воителей. Но он все равно прислушался к тому, что скажет сейчас командир, пусть мертвые и не говорят.

«Позволь им…» – пришел в его сознание ответ, столь же невозможный, как и несомненный.

Джхр медленно кивнул.

* * *

Успокаивал дыхание он долго, поэтому пропустил, какие действия предшествовали тому, что бассейн заполнился водой. Что за существо начало появляться там, медленно протискивая бесформенное тело сквозь трубу, его и вовсе не интересовало: это дело ученых, раз уж им во всякой диковинной живности есть нужда, то пусть. Но когда эта тварь оказалась в бассейне полностью, когда она, плоско истончившись, растянулась во всю его ширину, когда вдруг ярко окрасилась, сменив бурый цвет на изумрудный, Джхр понял: это спрут.

Ничего себе!

Последний, да и просто единственный раз он видел спрута, когда еще в выводке бегал. Несколько семей собрались, привели свой молодняк в устье, договорились с прибрежным управителем…

Тот, прошлый, спрут был по-настоящему огромен, не чета этому: он лежал в глубине прозрачнейшей воды залива и картинки на его теле можно было смотреть только с плотов (вот и плоты тогда же довелось видеть единственный раз, если не считать сегодня). Как ни странно, Джхру не очень запомнилось, что именно тогда показывал спрут: какие-то диковины глубин. Он обратил внимание даже не на картинки в основном, а на азарт погони какой-то твари за другой, меньшей, хотя сквозь толщу воды чувства доходили с рассеиванием.

Все равно было очень интересно, но вокруг пищали от восторга и ужаса сестры, так что надо было выглядеть рядом с ними совсем взрослым, солидным, защитником… Вот это и оставило основные воспоминания.

Спруты, всем известно, могут жить не только в океанской воде, но и в полусоленой. Однако не в пресной же! Потому их семьи тогда привели юных отпрысков в устье, где сходится море с рекой.

Это, получается, ученые как-то ухитрились создать здесь, столь далеко от океана, запас солоноватой воды?! Да такое труднее, чем битву выиграть! И главное, зачем?! Только чтобы показать что-то нескольким врагам? А теперь, выходит, даже одному… Одной…

По телу спрута вдруг звездами пробежали вспышки, золотистые на изумрудном. Потом Джхр увидел какую-то картинку на самом краю изумрудного поля… нечто очень странное: окаймленная оранжевым черная нора, будто ход в далекие пространства. Однако тут, рядом с этой норой шевельнулось щупальце и стало ясно, что он смотрит на голову спрута, на его глаз. Все-таки не может живое существо целиком, без остатка, превратиться в плоскость для показа картинок.

В этот момент по изумрудной плоскости действительно прокатилась рябь изображений. Ученые сгрудились вокруг, напряженно всматриваясь. Джхра неприятно поразило, что Луарта в этой толпе была равной среди равных. Потом вдруг понял: ему тоже надлежит быть тут равным среди равных.

И он начал смотреть.

На странно извивающиеся членистые тела, покрытые хитином. На сочащиеся ядом жвалы. Их он видел глазами, а мозгом, всем своим естеством ощущал исходящую от этих сегментотелых, хитиновых непередаваемую злобу. Холодную и шершавую, лишенную узнаваемых оттенков пламени, которым сопровождается привычная ярость. Запредельно чуждую.

И голод. Страшный, но тоже «шершавый», неузнаваемый.

А еще что-то похожее на разумную, оценивающую сосредоточенность. Еще более шершавую и хитиновую, чем голод.

Этот спрут был отделен от наблюдателей лишь тонким слоем воды. Эмоции она пропускала без искажений.

– И какого они размера? – спросила Луарта. – Большие?

– Какая разница! Это же клубок, а клубки составляют поле. Вот оно – большое.

– Они и сами не маленькие, – Трсщдк все еще массировал шею. – Вряд ли меньше пяти шагов каждая тварь. И тяжелее Аирайи.

– Себя взвесь, скелет высохший! – огрызнулась та.

– Кто же они такие… – задумчиво произнес ученый, так и оставшийся безымянным (Джхр не заметил, когда тот успел вернуться).

– Что-то среднее между сколопендрами и пауками, – тут же ответила Луарта.

– С термитами тоже сходство есть.

– Вздор, вздор.

– Это на Дальних островах, юноша, – негромко объяснил Крхнк. – Слышал про такие?

– Да. Но туда же… Вы на том их новом корабле добирались? – вдруг догадался Джхр. – Который с выпуклым днищем?

Он, как запомнил, повторил движение ладоней кожаной малышки.

– Ну что ты, юноша. Про такой кораблик мы услышали только что – вместе с тобой. А надо будет на нем, ты прав… Нет, до сих пор туда лишь неразумных птиц посылать удавалось: летунов и ласторуких. На самом пределе…

Сейчас они, безусловно, наблюдали то, что было увидено глазами не плывуна, а летуна – сверху.

Тут заговорила Луарта, резко, почти обвиняюще, и Джхру все-таки пришлось снова напомнить себе, что они в одном гнезде:

– Вы все время крылатого так высоко вели? Ниже спуститься никак нельзя было?

– Погоди, сейчас увидишь…

Но увидела не только она, увидели все. Включая Джхра.

Птица снизилась, ведомая приказом или собственным любопытством. До суставчатых тел оставалось еще несколько десятков шагов, когда вдруг мелькнули какие-то нити – Джхр неведомым образом сообразил, что это ловчая сеть или петля вроде тех, которой ловят мошек пауки-арканщики, – и летуна мгновенно потянуло вниз. Жадно надвинулись хитиновые челюсти…

А потом поверхность спрута потемнела.

– И откуда же они… такие?

– Вот оттуда, надо полагать, – Аирайя сделала ногой роющее движение. Как-то стало ясно, что она не преодолевает пространство, а прокапывается сквозь бездну времени. – Из эпохи Обильного воздуха. Как приучились тогда дышать, так и по сей день сохранили умение – в пределах клубка, по крайней мере.

– Я имею в виду, откуда они там, на этих островах, взялись, – уточнил Джхр.

Все переглянулись. В воздухе повисла пауза.

– Клювом птенца… – проговорил безымянный. – Надо думать, с Дальнего Материка. Который для островов – Ближний.

– Там же лед!

– Получается, не везде. И если уж они сумели пересечь океанскую воду…

И снова повисла пауза. Долгая.

Всем было понятно, что должно последовать теперь. И кому надлежит сказать главное слово.

– Ты с нами, почтенная Луартаи?

– Мы все вместе, юноша. И если ты согласишься отпустить меня, несмотря на то, что я послужила причиной гибели твоего командира…

– Да, я соглашусь. Он бы этого хотел.

– Что ж, мы действительно в одном гнезде, живые и мертвые. Пернатые, шерстистые, и… кожаные, – с трудом произнесла ученая. – И если мои слова что-то значат для наших старейшин – а они значат! – я сумею доказать им, что эти бесшерстные птенцы – наш последний шанс. Сейчас.

– Благодарю тебя, почтенная. Сейчас – так. А что будет потом, не дано знать никому из мудрейших.

На самом деле Джхр был уверен, ему известно, что будет потом. Единственному из всех здесь. Потому что эта мудрость не так уж велика.

Все они слишком давно вылупились из яйца, а своих птенцов из скорлупы вовсе никогда не освобождали. Они не знают, какое это счастье – взять на ноги свежевылупившегося птенца, и забыли, какое это счастье для самого птенца.

И для того, кто ощущает себя твоим птенцом, будь он даже из неразумных шерстистых.

Мы не просто в одном гнезде против общего врага. Кожаные – наши птенцы. А мы – те, кто их высидел, выкормил и вырастит.

А если они окажутся умнее, так кто же не хочет, чтобы птенец, вылупившийся из его яйца, стал умнее родителей!

Но велика эта мудрость или не очень, Джхр знал, что ее не следует произносить вслух. По крайней мере, сейчас.

А что будет потом, не дано знать никому.

Господа завры

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Цитаты

«У первых амфибий и рептилий было не два, а три глаза. В рудиментарном виде третий сохраняется у некоторых современных лягушек, ящериц и гаттерий».

* * *

«Некоторые особо экзальтированные граждане пытаются “открыть себе третий глаз” (иногда буквально – просверливая дырку в черепе), чтобы “связаться с космическими информационными потоками”, но делают это почему-то со стороны лба. На самом деле, из-за беспрецедентного разрастания конечного мозга эпифиз у нас оказался обращен назад; если уж и открывать себе третий глаз, то надо делать это на затылке, между мозжечком и затылочными долями полушарий. Впрочем, как раз в этом месте под черепом находится синусный сток – место соединения венозных синусов с кровью от мозга, так что попытка открывания “заднего глаза” гарантированно кончится фатально».

* * *

«Юрские и меловые птицетазовые динозавры-орнитоподы игуанодонтиды Iguanodontidae имели своеобразное строение кисти. Большой палец у них превратился в здоровенный шип, которым можно было пырнуть хищника, три следующих несли копыта для опоры, а вот мизинец был тонким, длинным и, как предполагалось раньше, противопоставлялся остальным. Долгое время палеонтологи считали, что игуанодонтиды могли ухватывать им ветви растений и притягивать их ко рту (сейчас от этой идеи отказались). Эх, если бы не примитивный мозг размером с батарейку – какие перспективы открывались! Но прогресс не определяется одним признаком, без комплекса не станешь ни трудолюбивым, ни разумным, ни вечным, разве что добрым…»

* * *

«Канадские палеонтологи рассчитали, что мелкие позднемеловые тероподы Troodon inequalis (Stenonychosaurus по старой классификации) имели коэффициент энцефализации в шесть раз больший, чем у других динозавров. Если бы их не скосило всеобщее вымирание, то даже при прежних темпах эволюции – без всяких ускорений – сейчас они имели бы размер мозга 1100 см^3 и оказались бы вполне разумными».

* * *

«Теплокровность, двуногость, сложный способ добывания пищи и хватательная кисть, хотя бы и трехпалая, – хорошие зачины для поумнения».

Сергей Игнатьев. Змееныш

Старик Прохор Грязных, кулацкий сын, беспартийный, пил уже неделю. Тонули в горькой вместе с бывшим зажиточным Кукшиным, давним соседом и товарищем. За самогонкой, огурцами и луком посылали прохоровского внучка Никодима – парня долговязого, сутулого и туповатого.

Грязных ласково говорил внуку, разливая по новой:

– Послал мне Господь двух сыновей. Одного германская унесла. Теперь вот и второго нету… Было у меня два внука, а остался ты один, Никодимушка…

Пили не разобрать за что: за здравие ли, за упокой души христианской. В общем, с тоски.

Пили с того дня, как уполномоченный под конвоем увез из Шувицы старшего стариковского сына, прежде справлявшего должность деревенского председателя.

Сдал его уполномоченному собственный сын Плунька, родная кровиночка. Пионер… Отец, мол, выписывает кулакам бедняцкие удостоверения. Против советской власти замышляет. Ну, отца, ясное дело, прибрали в уезд. А там поди сыщи. Времена суровые.

Грязных внука-пионера палкой поучил – не сильно, потому как посредь расправы сердце прихватило. Тут уж и бабы набежали, заголосили, внука отняли, старика под руки отвели в собственную избу. А как продышался да отлежался Прохор Грязных, запил.

Особенно лютовал старик, что, когда поучал пионера палкой, тот не проронил ни слезинки. Ни носом не шмыгнул, ни слова супротив не сказал. Лишь кусал губы до крови, да смотрел волком исподлобья.

Мол, отводи покамест душу, старик. И твой черед придет. Дай только время.

– Пригрели змееныша на груди, – яростно хрупая огурцом, тряс бородой Грязных. – Вырастили на погибель себе…

Никодимка согласно хлопал белесыми ресницами да оттопыривал нижнюю губу.

Кукшин тряс толстыми щеками и мычал что-то про сожженную барскую усадьбу, про царя-батюшку и поругание веры. Что это все, мол, им поделом, за грехи ихние возмездие. Кары небесные за измену и воровство.

– Брешешь, – Грязных в сердцах вдарил по столу палкой, да так, что огурцы с луковицами подскочили, бутыли зазвенели. – Какие кары небесные? Какой барин?! Хрен с ним, небось на водах в эуропеях отмокал, когда самая буча началася. Да и щаз там, не дурак оглобли заворачивать. А что сами виноваты – твоя правда. Вырастили, емтыть, гаденыша.

Когда кончились все злые слова и самогонка, как-то само собой порешили младшего Плуньку наказать по-свойски.

– Мало, видать я его порол, жалел все, – сплюнул Грязных на пол, на затоптанные папиросные окурки. – Дак теперь уж тут розгами не обойдешьси…

С тем поместил за голенище сапога охотничий нож.

Кукшину и Никодмике вручил топор и ухват. Те отнекивались было, да куда там. Пытались было хватать Грязных за рукава да лепетать что-то успокоительное. Но старик не слушал.

Молча вышел Грязных из избы, стуча палкой по крыльцу, стараясь держаться прямо, хлюпая по лужам, двинул по Шувице – искать родную кровиночку.

Кукшин с Никодимом поплелись следом, со своей нелепой инструментарией наперевес, оступаясь да оскальзываясь на разбитой улице.

Когда процессия поравнялась с сельсоветом, закрытым на амбарный замок «до прояснения», с его ступеней мужиков окликнул Федул, известный шувицкий пьяница и баламут.

– Куда идете-то?

– А вот пионера учить.

Федул, часто двигая кадыком, бутыль прикончил. Присоединился к шествию, опустелую бутыль удобно перехватив грязными пальцами за горлышко.

Дойдя до сыновьего дома, Прохор долго с остервенением стучал по ставням палкой. Наконец открыла Плунькина мать. Глаза на мокром месте, простоволосая, на ногах еле стоит – за дверной косяк ухватилась, шаль оправила кое-как.

Сказывали, как кормильца в уезд забрали, тоже прикладываться начала.

Знамо дело, Медведиха бабка сердечная, первач знатный производит, а просит мало – пей-гуляй, Шувица, горе утоляй, народ православный, чествуй советскую власть.

Невестка на Грязных глянула с привычным злым равнодушием. Мазнула мутным взглядом по его спутникам. Бросила коротко:

– Нет Плуньки. Знать, к Ляхову ушел.

– За клюквой, своеобычно, – навалился на дедово плечо Никодимка, дыша перегаром, – рад услужить деду.

Невестка ушаркала в избу, в темень, дверь со скрипом притворив, будто самый солнечный свет ей опротивел.

Солнце было слабое, осеннее – еле проглядывало в тучах.

Зашуршали вглубь леса по палой листве. Кратчайший путь к Ляхову болоту знали все: кто ж его не знает? Место неприютное и гиблое – сказывают, лет триста тому, как там цельный польский обоз сгинул, отсюда и название. Зато уж клюква там диво как хороша.

Хмель на воздухе у Никодима и Кукшина в башках вроде как поослаб – начали задумываться: куда и зачем собственно идем? Да и к чему вот нам эти ухват и топор понадобились?

А Федул, напротив, был в первых рядах, бутылкой размахивает, что саблей, подгоняет – уж как выпьет, очень охоч до разных забав.

Старик пер через бурелом, не оглядываясь. Хоть и сипел и покашливал в кулак, но ходу ничуть не сбавлял, лишь злее врезался своей клюкой во влажную землю.

– Ужо проучу, – рычал в бороду. – Не уйдешь, змеюка.

Плуньку усмотрели загодя – на фоне хвойной чащи, что тянулась вдоль болот. По ту сторону неглубокого, но длинного оврага, зарябило между невысоких елочек яркое красное пятнышко. Даже в лес младший галстук свой пионерский повязывал – уж больно гордился им.

– Внучо-о-ок! – подал голос Грязных, ускоряя ход и борясь с одышкой. – Покажись, а? Брось гневиться-то на деда за науку палкой. Не со зла я, дурак старый, токмо с досады… Помиримся-ль?

Сам блеснул диким глазом на спутников, ощерился: в оба глядите у меня, не замайте!

Пионер вышел им навстречу, с лукошком клюквы в тонкой руке, ничуть не выказывая страха или осторожности. Остановился по ту сторону оврага, прямой и стройный, спокойно взглянул деду в глаза:

– Я на тебя, дед, и не думал гневаться.

Прохор заиграл кустистыми бровями, засипел, покрепче обхватил палку:

– Ой ли?

– Зла не держу.

– Отрадно, – процедил старик. – Иди же сюда скорей, внучек, обниму тебя, приласкаю.

– А этого не надо, дед.

Прохор прищурился, не сводя с внука глаз, стал шарить по карманам, ища папирос. В избе папиросы оставил, вот досада.

– Ты ведь, – продолжал Плунька спокойно. – Советскую власть все равно не признаешь никогда. Не такой ты человек, Прохор Грязных. Помнишь, как сам меня учил?

Стариковские спутники – и пьяница Федул, и толстяк Кукшин, и дурак Никодимка – зыркали на внука и на деда попеременно, пытаясь понять, о чем те толкуют. И что теперь пристало делать им самим с их ухватом, топором и пустой бутылкой.

– Помнишь ли, – продолжал Плунька. – Как поучал меня? Мол, люди – они как звери. Человек, мол, человеку волк?

– Не так, что ль?

– Не так. Человек человеку – брат.

– Это тебя училка ваша надоумила, стервь, али уполномоченный – женишок ее? Ты вот растолкуй лучче… Как же ты, гаденыш, в глаза мне смотреть можешь, после того как отца родного сдал?

– А батька как мог? Его председателем поставили, потому что доверились. Думали, честный он. Хлеб будет делить по совести и от государства ни копейки не утаит. А он?!

– А он?! Отец он твой, гаденыш…

– Хоть бы и так. Пионеры правду говорят, дед. А я пионер. А вы, значит, убить меня решили? За правду?

Прохор закашлялся, лицо его и без того по-хмельному красное от натуги стало совсем багровым:

– Чего несешь-то? – понизив голос, с сомнением пробормотал старик. Как бы прислушиваясь к самому себе: неужто и впрямь?

– Вчетвером пошли. Как на медведя. А ведь мне всего тринадцатый год.

– Чего несешь-то… Мы так… Это, емтыть… Прогуляться, значит, вышли. А тут глядим – ты.

Плунька впервые улыбнулся:

– А ухват Никодимке на что?

Никодимка, хлопая глазами, раскрыл рот. Остальные молчали, выжидая.

– Что товарищей привел, дед, – Плунька улыбался теперь еще шире, – это даже хорошо. Это вовремя. Хотел я сыграть с тобой в игру. А вас даже больше пришло. Тем веселее игра выйдет…

Прохор Грязных не нашелся, что на такое ответить, с сипением вдыхал и выдыхал влажный и прелый болотный воздух.

Плунька, не сводя с него глаз сделал шаг-другой назад. К болоту.

– По мою душу пришли ведь? Так я не прочь. Токмо догоните сперва…

И с тем бросился в хвойную чащу, легко и неслышно ступая по густому мху.

Тут Прохор Грязных смог лишний раз утвердиться в правильности всех тех поучений про зверскую сущность человека. Тех, что давал разочаровавшему его внуку.

Потому что стоило только Плуньке отвернуться, побежать, проскользнув между елок, показать спину, бритый затылок и худую шею, повязанную красной тканью… Стоило только истошно завопить Никодиму: «Уйде-е-ет! Хватай его-о!!»

…как что-то стронулось. Что-то проснулось внутри. Дикое. Звериное. Первобытное. Из времен, когда всю инструментарию – и ухват, и топор и бутылку – человеку заменял грубо обтесанный камень, а рубаху, чуйку и картуз – облезлая звериная шкура.

Все стронулись со своих мест, побежали, хлюпая сапогами в бочагах, спотыкаясь, через овраг, вот уж оказались по ту его сторону. Замерли, жадно вглядываясь в чащу впереди, выискивая мелькающий между стволов приметный треугольник красной ткани. И-и-и… Понеслась!

Началась охота на пионера.

Пьяные мужики, матерясь и улюлюкая, царапаясь о еловые лапы и взрывая каблуками хвойный ковер, преследовали Плуньку.

Тот бежал нарочито неторопливо, как бы в охотку, разминаясь. Будто нарочно дразнил.

Заводил все глубже и глубже в хвойную чащобу, которая клином вдавалась в болота.

Погоня продолжалась, хмельные пары покидали мужиков, а вокруг между тем как-то уж больно скоро, стремительно смеркалось.

Между елей по обе стороны заклубился туман. Потянуло тиной и тухлыми яйцами. Заголосили в сумерках лягвы.

– Шабаш, прибежали! – Прохор махнул морщинистой рукой, согнулся пополам и неистово закашлялся, опираясь на палку.

Спутники его, тяжело дыша, остановились, оглядываясь по сторонам.

Плунька как сквозь землю провалился. А его преследователи, оставив позади хвойный лес, стояли теперь на самом краю трясины.

Вокруг них клубился туман, и куда направляться дальше было решительно непонятно.

Они загорланили наперебой: «Ау-у-у-у», «Плу-у-унька», «Ятить твою ма-а-ать», «Сбежал, змеены-ы-ыш!», «Сюда, сюда иди, пионе-ер, небось не обидим!», «У-у-у-у-у», а в ответ им приходило лишь многократное эхо.

Да еще что-то неприятно пузырилось, шипело и булькало в тумане совсем рядом.

Плунька слышал, как кричат мужики. Но ни единым движением мускула на лице не реагировал на их дикие вопли и матерную брань. Он был занят делом.

В своем тщательно обустроенном просторном шалаше, притулившемся на границе ельника с болотом, он завершал последние приготовления к задуманной им игре.

Плунька снял с шеи галстук. Развязал узел и осторожно расправил на колене тряпицу цвета советского знамени. Пригладив непослушные вихры, повязал их красной тканью. Так оно сподручней.

Лук он себе смастерил загодя. Сперва работал топором, после ножом и рубанком. Доводил до гибкости на водяном пару. Заневолив в стапелях, неделю сушил, после пропитывал расплавленным жиром и горячим воском.

Для стрел Плунька нарубил ветвей орешника, а у деревенских гусей, хоть те и отбивались и щипались отчаянно, позаимствовал немного оперения. Вооружившись ножом, иглой и ниткой, изготовил себе цельный арсенал.

Теперь пришло время испытать все это в деле.

Дед Прохор да отец – те только палкой да затрещиной поучали.

Не то новая учительница, присланная советской властью в Шувицу. Очкастая мамзель, которую при каждом удобном случае бросало в краску, а в неудобных и вовсе роняло на скобленый пол обмороком. Она привезла с собой несколько ящиков книг.

И в них Плунька открыл для себя настоящее богатство. Не то, о котором постоянно твердили, хрупая огурцами да звеня стаканами, за которым так гнались и Плунькин отец, и бестолочь Никодим, и дед Прохор, и сосед Кукшин… Нет, другое богатство. Настоящее.

Оказалось, что из книг можно узнать очень много: к примеру, как силки ставить или вот как капканы мастерить, как по лесному следу ходить… Главное – теорию освоить. А уж практика – дело наживное.

Натянул Плунька тугую тетиву на луке – зазвенела, загудела, тонко вибрируя. В самый раз.

Пора начинать.

Мужики, между тем, охрипнув от криков и ругани, потонув в густом тумане, безуспешно пытались вспомнить, как возвращаться в Шувицу.

Хмель из дурных голов совсем выветрился.

Мужики устали, проголодались и озябли.

Вестимо, дед Прохор, известный на селе следопыт, обратную дорогу и в тумане нашел бы запросто, но он-то как раз возвращаться не хотел:

– Пока змееныша мово не сыщем, обратно вас не поведу.

– Да как же мы сыщем его, Прохор? – тряс щеками Кукшин. – Мгла-то какая обступила, ты поглянь, ни зги не видать!

– Тьма ажно египетская, – согласно тряс козлиной бородкой Федул.

– Разделиться нам надобить, – подал голос Никодмика.

– Ш-ш-ш, – старик Грязных оскалился, на внука палкой замахнулся. – Рот закрой. Будут яйца курицу учить!

– Малец дело говорит, – вступился Кукшин. – Растянемся на манер цепи, будем перекрикиваться. Так скорей Плуньку сыщем. Небось забился под какую корягу… Сидит-трясется. Кончай ты это, Прохор.

Старик Грязных уставился на него:

– Ослышался ли? – юродивым жестом приложил ладонь к уху.

– Кончай балаган, Прохор, – Кукшин потряс топором. – Попугали мальца и будет! Ну, сглупил. Ну, подвел батьку под монастырь… Дак он по дурости же. Тринадцать годков же. Ну, наплел про отца-то, язык без костей. Так это ж все уполномоченный этот, упыря кусок, подстилка евонная мамзелька да коммунисты треклятые.

– Да ты никак Плуньку выгородить желаешь? – весело, недоверчиво прищурился старик.

Кукшин протянул ему топор:

– Забери, Прохор. Устал я… Ухожу.

Старик невольно принял протянутый ему топор.

Щурясь в полутьме, пытался углядеть лицо товарища: не шутит ли?

Кукшин, грузно хлюпая сапогами по болотной слякоти, и впрямь тронулся прочь, в туман.

– Ты куда ж это… Ты куда ж это, песий ты сын, собрался? – вполголоса, задыхаясь, забормотал старик. – Ты что же это? Ты думал, емтыть, тут забавы тебе? Променады лесные тебе тут? Попугаем гаденыша да отпустим? По головке погладим, пряник сунем. А там авось и переубедим его ласкою да заботой… Так, что ли? Ты что же думаешь, я в игрушки играю с тобой, сука?!

Кукшин замедлил шаг, прислушиваясь, глянул на старика вполоборота, будто желая что-то сказать.

Но поймав взгляд его вытаращенных глаз, неистово светившихся в сумерках, лишь досадливо махнул толстой ладонью:

– А… Ступай к черту, Прохор.

Отвернулся и пошлепал себе дальше.

Палка старика мягко упала на мох. Плечи его затряслись. Из самого нутра, из глубин, через морщинистую шею, пропущенный через оскаленный рот и растрепанную бороду, постепенно нарастая, стал пробиваться какой-то щенячий скулеж, тоненький визг… С этим тонким скулением навроде комариного писка Прохор стронулся с места, перехватывая топор поудобнее, пошлепал следом за Кукшиным, силуэт которого еще виднелся в тумане.

Жалостливый комариный писк старика Грязных все нарастал и нарастал, и стал уже слышен Кукшину, потому что тот вновь замедлил шаг, и стал оборачиваться… Но вот писк возвысился до безумного отчаянного вопля, переходящего в звериный рев, в котором не осталось уже вовсе ничего человеческого.

С этим ревом старик Грязных обрушил лезвие топора прямо на голову Кукшину. Что-то отвратительно хрустнуло, чавкнуло. Кукшин коротко охнул, расставляя толстые руки будто в реверансе.

Грязных ударил еще дважды, с оттяжкой, прежде чем товарищ-сосед его тяжело повалился в болотную грязь.

Федул и Никодим не в силах вымолвить ни слова следили за происходящим.

Старик пнул лежащее у его ног толстое тело сапогом. Убедившись, что Кукшин мертв, пошел обратно, на ходу стирая кровь с иссеченного морщинами лица.

– Ну что, милки, – спросил он, щербато улыбаясь. – Кто тут еще до дому желает проследовать?

Федул шумно сглотнул. Никодим хлюпнул носом.

– Ежели заревешь, – предупредил его Прохор. – Убью.

Подошел к внуку, потрепал по щеке свободной рукой. Никодимка зажмурился, почувствовав щекой липкое и горячее.

– Ну, не робей, – ласково продолжал Грязных. – Ты один у меня остался, соколик мой. Жаль, мало тебя учил. Всю науку свою на змееныша тратил. Человека вырастить из него хотел, ты подумай… Чаял, он надежей будет, а ты как был дурак-дураком, так и помрешь. А иногда ведь и впрямь дело говоришь. Хвалю.

– О ч-ч-чем т-ты, д-дед, – разлепив дрожащие губы, заикаясь, пролепетал Никодим.

– Даже вот этот вон заметил… – Грязных кивнул в ту сторону, где лежал Кукшин. – Верно все, надобить разделиться. Ты налево ступай, внучек. Я направо. А как приметишь чего – глухарем кричи, понял?

– П-п-понял, – соврал Никодим, пятясь.

Старик отвернулся и, поигрывая топором, подпрыгивающей веселой походкой скрылся в тумане.

Никодим, понурив голову, всхлипывая и шмыгая носом, поплелся в противоположную сторону, зябко потирая ладонями плечи.

Пьяница Федул стоял тут же, в камышах, боясь пошевелиться. В продолжении всего этого странного диалога между дедом и внуком он боялся проронить хоть слово, боялся даже вздохнуть. Боялся обратить на себя внимание Прохора Грязных.

Лишь убедившись, что дед и внук ушли, Федул позволил себе вторично сглотнуть всухую.

– Выпить бы щаз, – прошептал он, разлепив обложенные губы. – Выпить непременно надо.

Ему хотелось сорваться и побежать, куда глаза глядят, через леса и болота – до первого же кабака, а там хоть трава не расти и плевать что за душой ни копейки. Небось комиссарам про Прохоровы художества доложить – и рублем одарят, и стопку поднесут, а?

Но тут совершенно новый, неведомый звук Федула приковал к месту.

Со стороны болот доносился негромкий плеск и бултыхание. Там, в клубящемся тумане – Федул наблюдал это краем глаза, боясь двинуть шеей – нарастала смутная и величавая тень.

В тот миг, когда Федул готов был уже завопить и стронуться с места, поддавшись панике, что-то гибкое, мокрое, чешуйчатое и скользкое выпросталось из мглы, цепко ухватило его поперек, с хрустом сминая ребра…

…И в мгновение утащило в болота, с хлюпом втянуло в них.

Прохор Грязных шел сквозь туман. Дышал с присвистом, но шел уверенно и бойко, аж подпрыгивал. Зарубив соседа, старик открыл в себе второе дыхание, как учили ярмарочные брошюрки про факиров и месмеристов. Плунька, помнится, читал неграмотному деду вслух, потешить, значит, хотел старика… Гаденыш, емтыть!

Прохору Грязных нынче не нужно было ни дневного света, ни примет.

Он был как дикий зверь на охоте: вот-вот найдет Плуньку по запаху. Взял след.

Потому что он уже сам стал зверь.

Все его обучение для внука было правдой. Человек человеку – зверь! Лучше и не скажешь. Вот оно, бежит по венам, лихорадит кожу, цветными кругами пляшет в зрачках.

Осталось только завершить внуково обучение, спросить с ученика в последний раз.

Впереди в тумане показался робкий, едва различимый огонек.

Там, впереди, пахло человеком.

Прохор сбавил ход, стал красться. Лишь бы не вспугнуть змееныша…

Самому Прохору казалось, что ступает он совершенно бесшумно, как лесной хищник, как хитрая верткая лиса, что подбирается к курятнику…

Оттого сильнее было удивление и гнев старика, когда в тумане позади него сухо щелкнул взводимый курок, а затем незнакомый хриплый голос велел:

– Ни с места! Застрелю!

– Ты еще кто такой, щучий хвост, чертово семя, – проскрежетал в бороду Прохор с неудовольствием.

– Руки, ну!

Прохор развел в стороны руки, демонстрируя топор.

– Какого чер-рта? – донеслось из тумана. – Ты что тут забыл, борода? По дровишки никак?

– А ты сам кто такой? Леший чтоль?

Из-за спины послышался тихий радостный смех:

– Вроде того.

Прохор отчего-то захохотал в ответ. Да так сильно, что аж закашлялся.

– Леший, а леший?! – отплевываясь и отхаркиваясь, заголосил он, напрочь забыв, что из тумана кто-то угрожает ему револьвером. – А ты часом не видал ли… Мальчонка тут не пробегал ли? С красной тряпкой на шее, эдакой прыткий жеребенок. Никак не сыщу его, суку.

– С красной тряпкой, говоришь? – в голосе незнакомца послышалось явственное недоумение. – Стало быть, пионер?

– Как есть пионер, – радостно подтвердил Прохор, кивая.

– А ты, позволь спросить, милейший… что же это среди ночи за пионерами с топором скачешь? Не милы они тебе?

– Верно, батюшко Леший. Вовсе не милы.

За спиной послышались осторожные шаги по мху.

В клочьях тумана перед Прохором, обходя его по дуге, показалась странная фигура. Высоченный детина, облаченный в драную шинель и фуражку без кокарды. Мертвецки бледное лицо его, будто светившееся в сумерках, заросло клочковатой бородой. Но в самом облике, в повадке, чудилось нечто знакомое до оскомины, нечто полузабытое, советской властью изведенное под корень, но до того привычное, до того величавое и барское…

– А я и сам, голубчик, этих пионеров, – прошипел незнакомец, тараща дикие прозрачные глаза, – тер-р-рпеть ненавижу!

– Мать честная, – медленно опуская руки, пробормотал Прохор. – А я уж думал, что и впрямь леший! А тут… охфицер беглый. Глянькось…

Незнакомец в ответ довольно оскалился, открыв скверные зубы.

– А ведь это верно Медведиха сказывала, – смелея, продолжал Прохор. – Что на болотах беглый офицер обретается, а Ермолаева вдова его привечает, провиант ему носит. Я думал, брешет старая карга. Я оно эвон как – правда!

– Стало быть так, борода, – кивнул офицер. – А это что ж за пионер такой особенный? На коего с топором и во мраке ночи по болотам охоту ведут? Право любопытно.

– А и вовсе внук мой, Плунька, – с улыбкой сообщил Прохор. – Рассудил я, что убить его надоть, потому как коммунистам продался.

Тут захохотали уже оба. Будто обменявшись невероятно удачными остротами.

Двое облепленных грязью безумцев, встретившихся посреди ночи на краю болот, они заливались оглушительным смехом, дружески поддерживая друг друга за плечи, и эхо разносило их смех над топями.

– А пошли со мной, ваше благородие! Вместе оно охотиться сподручней, ыхыхыхы!

– Да ты знаешь ли, дед, – приобняв Прохора, хихикал офицер, демонстрируя свой револьвер. – Что это я так таскаю – для авантажности… пугнуть тебя хотел. Патроны-то у меня все вышли. Иначе б я давно уж застрелился, ахахахаха!

Прохор ему вторил, прямо заходился хохотом. Отсмеявшись, вытер глаза рукавом:

– Ну, пойдем что ль, ваше благородие? Охота не ждет-с.

Новый знакомец согласно кивнул.

Поднялся ветер, разметав туман, выстроил из него призрачные миражи и клубящиеся фигуры. На небе открылась полная луна, похожая на безучастную маску, равнодушную языческую личину, ожидающую себе скорой жертвы.

Никодимка сперва шел осторожно, отмеряя во тьме и тумане каждый шаг, проверяя, не топкое ли место. Даже камышиный прут отломал себе – проверять, не топко ли.

А потом стало ему томно, страшно.

Побежал. Споткнулся. Хлебнул мерзкой болотной водицы полный рот, заорал, захлебнулся. Вскочив, побежал быстрее прежнего, только вроде как в ином направлении. Скоро под ногами почудилась твердая земля. Сердце радостно забилось. Прочь, прочь от Ляховой топи – к людям, к теплу, к свету! Вот уже ели чернеются впереди в тумане, да и вроде знакомые, мимо них шли, а?

Под каблуком сапога что-то звонко щелкнуло. Земля-предательница ушла из-под ног, Никодимка взвыл, перекувыркнулся и в полете еще успел углядеть остро отточенные колья, несущиеся прямо навстречу его лицу…

– А вот был у меня случай в Галиции… – начал офицер.

Свистнув, стрела пробила ему висок, и вышла острием откуда-то из затылка.

Офицер покачнулся, недоуменно поглядел на спутника.

Бессловесно двигая губами, Прохор Грязных попятился, осеняя себя крестным знамением, уронил топор. С громким веселым плеском приняв его, топь заурчала, принимая жертву.

– Однако, – сказал офицер. – Ловок твой пионер…

А затем упал вперед лицом – ровно и прямо, с хрустом подминая камыши.

– Первым, значит, до меня добрался? – пробормотал Прохор пятясь, озираясь налево-направо.

Пытался углядеть в тумане невидимого стрелка – да куда там…

– Затвердил ли я твой урок, дед? – раздалось позади.

Прохор обернулся на звонкий мальчишеский голос Плуньки.

Вроде и успел углядеть в разрывах туманного полотна какой-то стремительный силуэт, услышал быстрые шаги по мху…

Слева? Справа?

Прохор ощерился, застонал от яростного бессилия.

– Гаде-е-еныш. Ну… выходит, что затвердил!

– Отрадно слышать, дед! – уже с противоположной стороны. – Как говорил-то, помнишь? Силы держись, говорил мне. Не ты соседа подомнешь, так он тебя подомнет. Не мы, шувицкие, – толокновских, так они нас!

– Ты силы, значит, захотел? Ты что ль сильный, щенок сранай?

– Я-то, может, и нет. Да вот есть у меня теперь друг… ты с ним скоро сам познакомишься.

– С кем это? – заорал Прохор. – С уполномоченным твоим? С звиздой его очкастой, а?! И меня им сдать решил? Коммунистам своим проклятым? Как отца? Змееныш…

Где же он? Ну, покажись!

Прохор, всякий миг ожидая стрелы между глаз, потянулся так, что заломило в пояснице, вытащил из-за голенища нож, перехватил, стараясь держать неприметнее… Только покажись…

– С отцом и впрямь некрасиво получилось, – сообщил Плунька из тумана и вновь с неожиданной стороны. – Но только сам рассуди, что ж мне делать-то было? Он за мной сам проследил до болота. Узнал тайну мою. Что ж мне его, ухватом?!

– Какие там еще тайны у тебя?

– Скоро уж… – сказал Плунька каким-то новым, совсем взрослым голосом. – Идет уж, Прохор Грязных. Вот он, мой друг, встречай… И прощевай, что ли, более не свидимся.

Тут Прохор услышал.

Звуки приходили из-за тумана.

Со стороны болота.

Негромкий плеск, шорохи. Что-то двигалось к нему из самого сердца болот. Что-то большое, сопровождаемое запахом тухлой рыбы. Разворачивало кольца замшелого тела, разгоняло ряску широкими ластами…

– Может, ты и прав, – сказал Плунька, появляясь из тумана прямо напротив старика. – Человек человеку – может, и впрямь волк. Только я, смешно сказать, как бы и не человек уже. Уж в этом-то прав ты…

– Змееныш… – процедил Прохор, замахиваясь ножом, делая отчаянный рывок.

Не успел.

Огромная пасть распахнулась прямо над ним, будто ворота в сожженной самолично Прохором барской усадьбе, разверзлась, луна блеснула в холодных змеиных глазах.

Ухватив Прохора Грязных, с хрустом сомкнув острые зубы прямо на его шее, без промедления утянула в трясину. В туман.

…Бывший пионер Плунька сидел на кочке, выступающей из тумана, будто миниатюрный остров. Неспешно, душевно наигрывал на камышовой дудочке. Он сам вырезал ее. Чертеж позаимствовал из книг.

Выводил нехитрую мелодию – простодушную, пастушескую. Иногда делал паузу и ждал, лукаво улыбаясь, вглядываясь в окружающую мглу.

Порой в тумане с негромким плеском показывался гибкий лебединый силуэт: тонкая шея вздымалась из недр болота, влажно поблескивая в свете луны.

И запоздалым ответом на свист дудочки раздавался протяжный трубный бас, сродни паровозному гудку, эхом разносился окрест, теряясь в хвойной чащобе, цепляясь за острия разлапистых елок.

Так они выступали дуэтом, под аккомпанемент лягушачьих рулад и чавканье болота, – двое одиночек и изгоев, двое чужих этому времени и этой эпохе, две родственные души. Мальчик и болотный змей, чудище с Ляхова болота. Одному шел тринадцатый год. Второму – тринадцатый век, а может, и того больше.

Но как-то вот сроднились. Спелись как-то.

Поглядите, нашел все же себе друга… Змееныш!

Владимир Марышев. К вопросу о динозаврах

Изнывая в ожидании заказа, я выбивал пальцами дробь на столике. Черт меня понес именно в этот третьеразрядный ресторанчик, где персонал, похоже, спит на ходу!

– Не возражаете? – Непритязательно одетый худощавый брюнет подвинул стул и сел напротив.

Мест вокруг было сколько угодно. Но мой приятель, судя по всему, уже не придет, а в одиночестве я всегда чувствовал себя неуютно.

– Пожалуйста. Только хочу предупредить: насладиться шедеврами здешней кухни вы сможете не скоро. Мне начинает казаться, что все официанты этого заведения вымерли, как динозавры.

Брюнет улыбнулся.

– Мне к этому не привыкать. Я, поверите ли, не так уж редко хожу в рестораны. Но не потому что гурман или не знаю, куда девать деньги. Просто люблю роскошь.

– Роскошь? – Я недоверчиво посмотрел на его бурый, грубой вязки свитер, надетый под видавший виды синий пиджак.

– Вы меня неправильно поняли. Я имею в виду роскошь человеческого общения. Только не смейтесь! Если у вас нет семьи, а на работе только и делают, что перемывают кому-нибудь кости да жалуются на жизнь… Свихнуться можно! Поневоле отправишься куда-нибудь, где минимум на час-полтора гарантирован свежий собеседник. Конечно, и тут рискуешь нарваться на заурядность. Но изредка, вы знаете, попадаются настоящие философы!

– Ну и ну! – Я по-прежнему не воспринимал его всерьез, и все-таки этот оригинал уже начинал мне нравиться. – Боюсь, что до философа малость не дотягиваю. Зато всегда готов послушать умного человека. Почему бы, ожидая настоящей пищи, не вкусить духовной? Начинайте!

– Отлично! – произнес мой визави, потирая руки. Тема для беседы… Ну, политику однозначно к черту, житейские проблемы – туда же. Ага! Вы только что упомянули вымерших динозавров. Вот о них и поговорим. Известно ли вам, что эти страхолюдные ящеры могли создать цивилизацию ничуть не хуже нашей?

Я задумался.

– Кажется, о чем-то таком читал. Но уже не помню подробностей.

– О! – брюнет оживился еще больше. – Это интереснейшая гипотеза! Принято считать, что динозавров погубило падение гигантского метеорита. А теперь представьте, что он пролетел мимо. Чем обернется такой промах?

– Ну…

– Вот именно: в этом случае ящеры останутся властелинами планеты! А млекопитающие, к коим принадлежим и мы, будут прозябать на вторых ролях. Но ведь ход эволюции остановить нельзя, она неизбежно ведет к появлению разумного существа. Значит, на Земле предками такого существа станут уже не приматы, а подлинные владыки суши – динозавры. Логично?

Я пожал плечами.

– Предположить можно что угодно. Ну ладно, динозавры так динозавры. Вот только какие именно? Насколько мне известно, их были тысячи видов.

– Не вопрос! Все давно смоделировано и обосновано. Была, например, любопытная статья в журнале «Техника – молодежи». Цитирую: «Исследователи математически воспроизвели еще раз эволюцию сухопутных животных. При этом оказалось, что доминирующим существом стала бесхвостая рептилия, способная перемещаться на задних ногах и имеющая передние конечности, похожие на руки».

– Э-э… – протянул я. – Вы не могли бы пояснить?

– Видите ли, большинство людей уверено, что все динозавры – огромные и страшные. На самом же деле среди них было много мелюзги, которая как раз бегала на двух ногах и имела свободные передние конечности. Любопытно, что некоторые из этих созданий питались исключительно яйцами других ящеров. Они повсюду разыскивали кладки своих незадачливых родственников и пожирали их. Так вот, согласно расчетам, именно от этих воришек-яйцеедов могли произойти нынешние хозяева планеты!

– Интересная гипотеза, – сказал я. – Такую бы идейку да Стивену Спилбергу подкинуть! Помнится, у него в одном из «Парков юрского периода» были двуногие динозавры-крошки. Только он эту тему не развил…

Мой собеседник кивнул:

– Да, идея что надо. Но я забыл упомянуть еще кое о чем. Законы эволюции определяются условиями планеты, на которой возникла жизнь. Поэтому земные разумные существа в итоге обязательно будут похожи на нас, хомо сапиенс. Две руки, две ноги, идеальное прямохождение… и так далее. Вы знакомы с теорией параллельных миров?

– Ну, в общих чертах…

– Замечательно. Так вот, допустим, что на одном из таких миров, Земле-1, вершины развития достигли приматы, а на Земле-2 – динозавры. Если бы они могли встретиться, то обнаружили бы, что между ними практически нет внешних различий! Хотя физиология, привычки могут быть совершенно разными.

– Надо же! – Мне стало весело. – А хотите, попробую применить вашу теорию на практике? Вот вы, извините, что собираетесь заказать?

– Я? – Мой вопрос, казалось, застал брюнета врасплох. – Еще не задумывался. Пожалуй, бифштекс бы съел. Или антрекот.

– Ага! На основании этого можно сделать вывод, что вы, например, произошли от какого-то древнего хищника. От саблезубого тигра, вот! Любовь к мясу сохранялась в ваших генах миллионы лет. Что, раскусил я вас? Признавайтесь, лазутчик, давно ли прибыли из параллельного мира?

Мы уставились друг на друга и, не в силах сдерживаться, одновременно, как по команде, рассмеялись. Я был не прочь продолжить столь занимательную беседу, но мой сосед неожиданно поднялся.

– Спасибо за компанию, – сказал он, – с вами приятно общаться. А теперь разрешите откланяться.

– Как? – удивился я. – Вы ведь даже заказ не успели сделать!

Он улыбнулся.

– Я уже говорил, что пришел сюда не затем, чтобы съесть кусок мяса. Насытиться можно и дома, а вот интересного человека встретишь нечасто. Словом, не считаю, что этот день для меня потерян. До свидания!

«Ну и чудила, – подумал я, когда мой странный собеседник ушел. – Интересно, как он ведет себя на званых вечерах? Не дает виновнику торжества выпить рюмку, допытываясь, верит ли тот в летающие тарелки? А вообще-то ловко! Так можно хоть каждый день ходить в рестораны – не разоришься. Но что бы все это значило? Обыкновенное совпадение? Черт, почему я отпустил его просто так? Надо было хотя бы поинтересоваться…»

– Пожалуйста, – ледяным тоном произнес официант, бесшумно возникший рядом. По его лицу было видно, что более странного заказа он в жизни не получал.

«И тебя можно понять, парень», – подумал я, глядя, как он расставляет передо мной яичницу, омлет, яйца под майонезом…

Пропущенные развилки

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Цитаты

«Получив многоклеточность, мы стали большими и сложными, но потеряли индивидуальное бессмертие, да еще получили в нагрузку шанс умереть от собственных клеток, стремящихся к бессмертию. Адекватна ли цена?..»

* * *

«Кто бы мог подумать в начале кембрия, что из столь уязвимого создания вырастет гроза природы? К счастью, тогда никто не мог подумать, ибо мозгов еще не было. Но они появлялись…»

* * *

«Первые хордовые были животными незатейливыми, у них, например, глотка занималась одновременно и глотанием, и дыханием, и выведением половых клеток».

* * *

«У бабочек и пчел пять типов колбочек. Но и это не предел: всем далеко до раков-богомолов, у разных видов которого в глазах двенадцать, шестнадцать или даже двадцать один вид цветовых рецепторов. Так что то разноцветье кораллового рифа, которое видим мы, – жалкое подобие реальности, отражающейся в глазах и ганглиях раков-богомолов. Даже с нашим умным-преумным мозгом мы в принципе не можем представить, в каком радужном мире живет это сказочное существо».

* * *

«Мы начинаем формироваться сзади наперед, а мухи – спереди назад».

* * *

«Слава эволюции, что наутилоидеи в ордовике, ракоскорпионы в силуре и аммониты в девоне хотели хорошо кушать и изобретали все более изощренные способы вскрывания консервов, какими становились панцирные рыбы. Благодаря аппетиту гигантских беспозвоночных часть рыб рвалась ввысь, в толщу воды, избегая смерти быстротой и маневренностью. Они расстались с обманчиво спасительными доспехами и миновали опасность превратиться в очередной аналог членистоногих с наружным панцирем. А ведь у некоторых – например, у девонского антиарха Asterolepis – уже и плавники становились членистыми! Такие бы никогда не вышли из воды на твердь земную или, по крайней мере, не смогли бы стать крупными существами, ведь внешняя броня должна утолщаться опережающими темпами, чтобы при увеличении площади не терять прочности, от этого она становится чрезмерно тяжелой, и ее невозможно носить на суше. Это одна из причин, почему наземные членистоногие никогда не могли вырасти до приличных размеров».

Святослав Логинов. Взаимопонимание

К вопросу о классификации европейских драконов

Драконы давно и прочно обосновались в европейской мифологии. Об этих странных существах знали еще древние греки, а в Средние века драконы были столь обычным явлением, что их, по-видимому, даже удавалось приручать и использовать в качестве домашних животных. Во всяком случае, если слоны Ганнибала произвели неизгладимое впечатление на римских легионеров, то крестоносцы подобным вещам уже не удивлялись, поскольку в их собственном войске имелись верховые драконы. И лишь впоследствии, когда драконы были практически истреблены, слово «драгун», первоначально означавшее «наездник на драконе», стало относиться к обычным кавалеристам.

К сожалению, Античность и Средние века оставили лишь несколько легенд о таинственных чудовищах. Натуралисты древности обошли своим вниманием редкого зверя, и лишь начиная с эпохи Возрождения мы получаем о драконах сколько-нибудь ясное представление.

Исследователь, всерьез занявшийся драконологией, прежде всего сталкивается с проблемой классификации драконов. Дракон европейский решительно отличается от восточно-азиатского. Китайские и японские драконы – это либо духи дождя, безобидные существа, напоминающие лягушек, живущие в какой-нибудь луже и терпящие издевательства от всякого проходимца, либо нечто виртуальное, наподобие белого дракона, которого невозможно даже представить.

Дракон европейский всегда реален, крайне опасен и отличается дурным нравом. По прочим параметрам европейские драконы представляют самый обширный спектр свойств, что вынуждает вводить дополнительную классификацию.

Дракон западноевропейский – тот, что испытывает неодолимую тягу к золоту и прекрасным девушкам. В отличие от своего восточноевропейского коллеги, он не умеет дышать огнем и… не летает. То есть, конечно, известно, что он откуда-то ПРИЛЕТЕЛ, порой у него даже есть крылья, однако он ими практически не пользуется, а битва с драконом ВСЕГДА происходит на земле. Более того, если верить Барбаре Хембли, то убить дракона можно, лишь бросившись на него сверху. Отметим, что странное явление летающе-нелетающего дракона никем и никогда не исследовалось.

Вторая странность, отличающая западноевропейского дракона: они не едят и не размножаются. То есть никто и никогда не видел новорожденного драконыша и никто не застал дракона за едой. Все свободное от похищения принцесс время дракон проводит, охраняя или приумножая свои сокровища, а девиц похищает или вымогает для каких-то ритуальных целей, ибо они с редкостным постоянством остаются живы-здоровы.

Отметим также, что западноевропейский дракон не слишком велик, он не может закрыть собой полнеба, его явление опасно, но не апокалиптично. Георгий Победоносец (типичный образчик рыцаря) прободил дракона, сидя верхом на коне, ударом опущенного копья, то есть зверь был не более полутора метров в холке. Возможно, святому попался не слишком крупный экземпляр, но вряд ли даже самый огромный западноевропейский дракон превышал в холке два с половиной метра.

Дракон восточноевропейский куда основательней и менее фантастичен, нежели его западный собрат. Это вполне конкретная зверюга, летающая, плюющаяся огнем и весьма прожорливая. Если франкский рыцарь сам атакует дракона, лежащего на земле, то славянский богатырь вынужден отбивать наскоки змеи поганой, которая находится в воздухе. Полон, в который змея поганая захватывает в русских землях, нужен ей исключительно в пищевых целях. В том, что человечина заготавливается в живом виде, нет ничего удивительного, аналогично поступают некоторые виды ос, парализующие, но не убивающие пойманных гусениц.

Что касается многоголовости, часто встречающейся в славянских легендах, то еще пан Станислав Лем доказал, что многоголовый дракон реально существовать не может по причинам скорее психологического, нежели физиологического характера. Откуда же тогда взялись бесконечные упоминания о трех-, семи- и «такдалееголовых» драконах? Объяснений подобному феномену существует несколько.

Во-первых, очевидцы, описывающие внешний вид змеи поганой, могут принять за голову какой-либо другой орган, головой не являющийся. В частности, известно, что у змеи имеются такие конечности, как хобот («А уж я тебя, Добрыню, в хобота возьму…»). Если на конце этого «хобота» наличествует хотя бы незначительное разрастание, его уже легко принять за голову. Любопытно отметить, что хоботы присутствуют у змеи во множественном числе, так что это явно не разросшаяся верхняя губа, как у слонов, а нечто вроде подвижных щупалец. Из наземных животных такими обладает, скажем, медведка или некоторые виды пауков.

Другое возможное объяснение феномену многоголовости заключается в том, что наблюдатель видит не одного, а несколько драконов. Как известно, дракон восточноевропейский прекрасно размножается. Приезжий богатырь возле логова змеи первым делом топчет малых змеенышей и лишь затем начинает битву с драконом. (В том, что новорожденные дракончики еще не умеют летать, нет ничего удивительного.) Довольно большое количество живых существ (те же пауки или клоп-водомерка) не бросают подрастающее поколение на произвол судьбы, а носят его на собственной спине. Если на спине у восточноевропейского дракона будет сидеть штук шесть его детенышей, то стоящий на земле наблюдатель увидит нечто с семью головами. Думаю, что у него не найдется ни времени, ни желания рассматривать картину более подробно. Драконоборец, конечно, мог бы определить, что его противник не один, но, по-видимому, змея поганая, нагруженная детьми, не склонна ввязываться в сомнительные битвы, а ведь именно ей принадлежит инициатива сражения.

Заманчиво было бы основать классификацию драконов по цвету и свойствам крови. Кровь дракона восточноевропейского всегда черная. Она не ядовита (герой иногда трое суток стоит по горло в змеиной крови), а также не смешивается с водой (мать сыра земля не впитывает кровь, и та в конце концов утекает в трещину, пробитую копьем). Кровь западноевропейского дракона в лучшем случае причиняет ожоги, а чаще вызывает скорую и мучительную смерть. Согласно одним источникам, эта кровь зеленая, другие авторы утверждают, что она желто-оранжевая. Следует особо отметить, что драконья кровь никогда не бывает голубой. Таким образом, можно сразу отбросить предположение, что драконы находятся в генетическом родстве с головоногими.

Итак, у нас набралось достаточно много фактов, чтобы самим начать выдвигать гипотезы. Я предлагаю вниманию просвещеннейшей публики следующее положение, которое собираюсь доказать: все предложенные классификации европейских драконов глубоко ложны, поскольку европейский дракон представляет собой один вид и, следовательно, дальнейшей видовой классификации не подлежит. Различия между драконами, которые мы находим в литературе, фактически являются лишь половыми признаками. Нетрудно заметить, что в этой системе дракон западноевропейский является самцом, а восточноевропейский – самкой.

Данное предположение объясняет все странности драконов и обладает предсказательной силой, что в естественнонаучных дисциплинах является критерием правильности выдвинутой гипотезы.

Сразу становится понятным отсутствие детенышей у западного дракона и наличие их у восточного. Легко объяснима и разница в пищевой базе. Самка, которой надо выносить и вырастить большое количество детей, обязана питаться высококалорийной белковой пищей, в то время как самец, исполнивший свою функцию, может быть травоядным (подобно самцу комара) или вовсе лишен органов питания (некоторые пауки, поденки и т. д.). Любопытно отметить, что самка комара обладает хоботком, вернее, семью (!) хоботками, которых полностью лишен ее супруг.

Таким образом, перед нами вырисовывается следующая картина: где-то в области Карпатских гор происходит весеннее роение драконов. Оплодотворенные самки улетают на восток и там, в районе Дикого Поля, устраивают гнездовья и выводят детенышей, выкармливая их кочевниками и людьми, захваченными в русских городах. Кстати, похищение княжеской дочери, которое часто встречается в былинах, представляет собой классический ответ самки, у которой погибли детеныши.

Обессиленные любовью самцы откочевывают на запад (оставаться возле подруг опасно, могут и сожрать), где становятся легкой добычей рыцарей. Так же как трутни или самцы муравья, западноевропейские драконы после брачного полета не теряют крыльев, но уже не используют их по назначению. Именно так объясняется нелетание казалось бы крылатых драконов.

То, что драконьи самки много крупнее самцов, также ничуть не удивительно, у большинства насекомых мы наблюдаем ту же картину.

Вполне разумно было бы предположить, что драконов-самцов гораздо больше, нежели самок. Такое предположение находится в согласии и с основными биологическими теориями, и с мифами разных народов. В таком случае, значительное количество западноевропейских драконов не могут удовлетворить свой половой инстинкт. У многих живых существ при этом меняется половая ориентация. Сексуально неудовлетворенный дракон начинает воровать или вымогать женщин. Различия в анатомии людей и драконов столь велики, что пленницы оказываются для похитителя совершенно бесполезными, однако неумолимый инстинкт диктует свое, приближая тем самым гибель несчастного животного.

Немалым препятствием на пути победоносного шествия новой теории оказывается неизученный вопрос о драконьей крови. В самом деле, у биологически совместимых существ кровь должна быть одинакова. Однако это возражение легко снимается, если мы предположим, что жидкость, изливающаяся из раны, не обязательно является кровью. В конце концов, даже у Иисуса Христа из раны «изыди кровь и ВОДА». Если предположить, что самцы драконов были травоядны, то «зеленая кровь» вполне может оказаться полупереваренным содержимым желудка, отрыгнутым в минуту опасности. Именно так поступают некоторые виды кузнечиков, оплевывающие себя собственным желудочным соком. Конечно, чуть выше было сказано, что не сохранилось ни одного упоминания о том, что едят западноевропейские драконы, но если вдуматься, то ни малейшего противоречия здесь нет. Пасущийся дракон! – что может быть нелепее?! Какой нормальный рыцарь станет рассказывать о таком, даже если он наблюдал эту картину собственными глазами? В крайнем случае он соврет, описывая ужасного хищника. Много ли славы в том, чтобы завалить даже очень большую корову? Ведь библейский гиппопотам потерял все свое обаяние в ту минуту, как европейцы увидели его пасущимся (кстати, описание гиппопотама в Библии гораздо больше напоминает дракона, нежели бегемота).

Ядовитая желто-оранжевая кровь может быть как реальной кровью, так и иной физиологической жидкостью. В конце концов, желто-оранжевая (и ядовитая!) кровь имеется у вполне обычных божьих коровок.

Отдельного разговора заслуживает ядовитость драконьей крови, ибо она проливает свет на многие странности в поведении дракона-самца.

Из литературных источников известно, что не только кровь дракона ядовита, но смертельно опасно и его дыхание (помним, что у восточноевропейского дракона дыхание огненное). Подобный феномен может наблюдаться, только если яд в крови дракона неорганического происхождения. Возможна еще синильная кислота, но она пахнет горьким миндалем, а этот запах слишком хорошо известен европейцам, чтобы о нем не упомянули летописцы. Да и зловонным запах горького миндаля назвать трудно, а все авторы без исключения сходятся на том, что дыхание чудовища зловонно. Таким образом, ядовитым началом в крови западноевропейского дракона могут быть лишь соединения серы – сероводород и меркаптаны, либо мышьяка – арсин и его производные.

Здесь мы сталкиваемся с новым затруднением: в растительной пище чрезвычайно мало серы и практически нет мышьяка. Следовательно, дракон, испытывающий нужду в этих минералах, начнет их искать.

Основными геологическими породами, содержащими серу, являются пирит и халькопирит, мышьяк встречается почти исключительно в виде аурипигмента. Отличительной особенностью всех трех минералов является ярко-желтый металлический блеск. «Аурипигмент» в переводе на русский язык означает «золотая краска». Пирит и халькопирит русские рудознатцы называли лягушачьим золотом. Неудивительно, что огромный подслеповатый зверь, рыскающий по ущельям и пропастям в поисках вкусных камушков, нередко ошибался. Вернувшись в логово и попробовав находку на вкус, он убеждался, что вместо вожделенного халькопирита ему попался кусок золота. Брошенные слитки и самородки постепенно устилали дно пещеры, порождая множество слухов и побуждая алчных человечишек к охоте на одинокого зверя.

Таким образом, мы объяснили все прежде необъяснимые странности в поведении западноевропейского дракона. Теперь перейдем к дракону восточноевропейскому, которому народная мудрость правильно дала женское имя: змея поганая.

Если всмотреться в свойства змеепоганской крови, то легко заметить удивительный факт: она необычайно похожа на нефть. Она черная, густая, неядовита и не смешивается с водой. Однако нефть явно не может быть кровью, то есть переносчиком кислорода. Скорее всего, у самки дракона такая же желто-оранжевая кровь, что и у самца, просто во время битвы ее невозможно заметить под толстым слоем нефти. К тому же следует учесть, что кровь быстро впитывается во влажную землю. Вероятно, кровь драконьей самки менее ядовита, чем у самца, поскольку змее поганой некогда рыскать в поисках минерального сырья, тем более что огненное дыхание оказывается достаточно хорошей защитой.

Нетрудно догадаться, зачем организму дракона нужна нефть и где драконы пополняли ее запасы. С древнейших времен в районе Апшерона источники нефти выходили на поверхность. Нефть скапливалась в лужах и озерцах, и драконихи из задонских степей слетались туда на нефтепой. Осторожно втягивали черную жидкость, сыто отдувались, стараясь не рыгнуть пламенем, не поджечь ненароком драгоценный источник. Затем расправляли крылья, делали над побережьем Каспия прощальный круг и брали курс на север. В раздувшемся зобу утробно урчала огнедышащая железа, ровным пламенем сгорала в ней нефть, горячий воздух наполнял пустоты огромного драконьего тела, позволяя ему держаться в воздухе.

Возможно, эта картина слишком поэтична, но будь иначе, драконы просто не могли бы летать. А так они сутками парили в воздухе наподобие первых монгольфьеров. Защитная функция огнедышащей железы оказывалась, таким образом, вторичной, хотя ее значение от этого ничуть не уменьшалось. В нужную минуту гладкая мускулатура нефтяного резервуара выбрасывала сквозь форсунку горла воздушно-капельную смесь, огнедышащая железа срабатывала вместо запальника, и змея превращалась в живой огнемет. Струя пламени, вероятно, достигала сотни метров, и эффект от нее был потрясающий.

Впрочем, всякий специалист по вооружению авторитетно скажет, что сама по себе горящая нефть не столь уж и опасна. Ее действие будет куда страшней, если добавить загуститель, обратив нефть в разновидность напалма. К сожалению, в наших краях не растет ни гевея, ни кок-сагыз, из всех каучуконосов можно отыскать лишь одуванчик, а это слишком ничтожное растение, чтобы его принимать в расчет. Однако и здесь пронырливая эволюция нашла выход.

Старинные хроники донесли к нам рассказы об ужасном оружии византийцев – греческом огне. По всем свойствам это варварское оружие напоминало напалм. Принято считать, что секрет греческого огня утерян. Это не так, просто секрет оказался слишком чудовищен, чтобы громко говорить о нем. В качестве загустителя в греческом огне использовался человеческий жир. Эта субстанция не дает нефти растекаться тонким слоем по воде, она очень сильно горит и, безусловно, прилипает к человеческой коже, в результате чего становится невозможно сбить пламя.

Этот же, с позволения сказать, «загуститель» использовали для генерации огня драконы. Вот почему змея поганая не удовлетворялась стадами сайгаков и джейранов, а с редкостным упорством продолжала летать на русские города, предпочитая худосочным чернавкам жирномясую Забаву Путятичну.

Кстати, основной причиной практически полного исчезновения драконов стала вовсе не деятельность рыцарей, отстреливавших отработанный массив самцов, а техническая революция, в результате которой около двух веков назад исчезли открытые нефтяные месторождения. Драконы были вынуждены грабить керосиновые лавки, а это, прямо скажем, не способствует увеличению популяции.

Некоторым неискушенным в биологии читателям может показаться сомнительной схема работы огнедышащей железы. Слишком уж она напоминает машину: термостойкая камера с постоянно горящим запальником, форсунки, газо-капельная смесь… Однако биолог с легкостью докажет, что в природе встречаются куда более изощренные системы. Взять хотя бы жука-бомбардира. В его теле также имеется реакционная камера и целых ДВЕ железы. Одна вырабатывает гидрохинон, другая раствор перекиси водорода. Активные жидкости смешиваются в реакционной камере, немедленно начинается экзотермическая реакция, температура смеси поднимается до ста десяти градусов, и вскипевшая вода выбрасывает смесь из тела жука за мгновение до неизбежного взрыва. Казалось бы, надежность такой системы близка к нулю, однако еще не было случая, чтобы жук дал осечку или погиб от преждевременной вспышки. Огнедышащая железа дракона по сравнению с этой системой кажется детской игрушкой.

Таким образом, нами раскрыты все тайны жизни драконов, а также тайна их гибели. Однако возможности настоящей теории не ограничиваются объяснением известных фактов. Гипотеза становится теорией, только если она обладает предсказательной силой.

Вспомним, что тема работы сформулирована следующим образом: «К вопросу о классификации европейских драконов». Мы же покуда сумели доказать, что европейские драконы относятся к одному виду, и ни слова не сказали о том, к какому отряду, семейству и классу может относиться этот вид.

В первую минуту вопрос кажется несущественным, а ответ на него очевидным. С древних времен драконы считались рептилиями. Остается вспомнить, что китообразные с тех же самых времен считались рыбами, и очевидность ответа рассеется дымом.

Итак, к какому же классу живых существ следует отнести драконов?

В качестве примеров, доказывающих принципиальную правильность наших умозаключений, были упомянуты осы, медведка, пауки, водомерка, комары, пчелы, муравьи, кузнечики, божья коровка, жук-бомбардир… Что же получается? Дракон – насекомое? Правда, еще был упомянут Иисус Христос… Автор далек от мысли считать Христа насекомым, а вот о принадлежности драконов к классу членистоногих поговорить следует.

Начнем от противного. Достаточно взять лупу и взглянуть на любое шестиногое существо, и мы увидим дракона. Вот только размеры подкачали. Хотя, если вдуматься, что мешает насекомым вырасти до размеров хорошего динозавра? В первую очередь, дыхание и неудобная гидравлическая мускулатура. Воздуха, который самотеком проходит через трахеи, достаточно, чтобы снабдить кислородом стрекозу, но не Змея Горыныча. Единственный способ обойти это препятствие – создание мощного компенсаторного механизма, который резко усилит приток воздуха сквозь внешние дыхальца. В печке такой поддув осуществляется с помощью пламени. Вот в чем секрет огненных драконов! Огнедышащая железа оказалась на редкость многофункциональной. Использование пламени в качестве не только оружия, но и движителя – побочная функция изобретательной природы. Основной смысл огненного дыхания в дыхании.

Маломощные самцы, лишенные нефтяной подпитки, вынуждены были обходиться более сложным компенсаторным механизмом. Необходимую тягу в трахеях создавало каталитическое окисление меркаптана и арсина до сернистого газа и мышьяковистого ангидрида. Эти вещества еще более усиливали зловоние вокруг драконьего логова. Вряд ли человек мог сколько-нибудь долго дышать в подобной атмосфере, но без этой атмосферы не мог бы дышать дракон.

Ну а гидравлическая мышца была и остается слабым местом любого дракона. Всякий драконоборец знает: достаточно пробить несокрушимую броню (хитин?), движения дракона замедлятся, станут беспорядочными, и победа над ним будет лишь вопросом времени.

Несложно предвидеть, что данная статья вызовет негодование в кругах людей, далеких от естественных наук.

– Дракон, – воскликнет филолог, – это же вселенский символ, это чудовище! А что есть насекомое? Сплошная нечувствительность, эфемерида… на булавку – и в коллекцию!..

Я не стану спорить с этими людьми, лишь напомню, что в сказках Верховины, то есть тех краев, где роятся драконы, герой-драконоборец Покатигорошек просит кузнеца сковать ему оружие… из булавки.

Выводы, если угодно, делайте сами.

И, наконец, последнее. Уже много лет не появляется свежих сообщений о драконах. Никто не собирает кладов, не ворует анемичных француженок и разжиревших россиянок. Неужели драконы вымерли, став еще одной могилой на безжалостном пути прогресса? Очень не хочется в это верить. И я надеюсь, что где-то среди непроходимых Карпатских круч все-таки сохранились титаны из мира насекомых. Самцы-драконы уже не мигрируют на запад, а покорно погибают, дабы послужить пищей своим детям, и самки не откочевывают в давно распаханные степи. Человеческая алчность выбрала с поверхности руду, загубила дарующие жизнь нефтяные источники. Где уж тут летать по поднебесью, не задохнуться бы, не умереть от бескормицы. Если еще не поздно…

По счастью, через территорию Западной Украины проходит несколько крупных нефтепроводов. И я с тихой радостью слышу, как время от времени российская пресса начинает кричать о том, что на территории Украины нефть бесследно исчезает. Безответственные журналисты обвиняют в краже братский украинский народ. А я, слушая эти бредни, представляю, как прокрадываются к трубопроводу последние уцелевшие драконы, дрожащей лапой отворачивают кран, припадают иссохшими губами к дарящей жизнь струе…

Значит, еще есть надежда. И я призываю, пока не случилось непоправимого, устроить вдоль трасс крупнейших нефтепроводов специальные поилки для драконов. Расходы на их содержание и потерю нефтепродуктов можно списать по статье «Природоохранные мероприятия». И тогда вновь над просторами нашей родины закружат прекрасные огненные существа, и русский пейзанин, оторвавшись от сохи и взглянув в небо, промолвит:

– Что-то драконы разлетались. Никак к дождю.

Дмитрий Никитин. Бумбараш, или Еще одна охота на Снарка

Глеб раздвигал стволом карабина пряди мха, свисавшие с толстых, будто надутых зеленых ветвей. Бруно шел за ним, как велели, след в след, старательно обходя лужи с бурой, почти черной водой. Они почти час брели в душной полутьме по прогалине высохшей речушки. Над головами переплетались кроны здешних безлистных растений.

– Только не Зверобой! Во-первых, нам до зверей еще далеко. А во-вторых…

Впереди из зарослей высунулось и закачалось в воздухе что-то длинное, живое, плоское. Тусклый блеск хитиновых пластин, волнообразное движение множества тонких лапок. Покачав передней частью бронированного тела, двухметровая сколопендра плавно соскользнула вниз. В горле Бруно застрял крик, в кобуре – оружие, он не мог оторвать взгляда от устремившейся к нему гигантской многоножки.

– А во-вторых, я не охочусь! – невозмутимо продолжил егерь и шагнул в сторону.

Бруно отскочил в другую. Сколопендра промчалась между ними и влетела с размаху в ближайшую лужу. Из темной воды тут же появилась сплюснутая голова, собранная из ребристых костяных щитков – без глаз, но с широкой щелью пасти. Глухо хлопнули челюсти, сдавив тисками извивавшуюся многоножку. Ее когти и жвалы беспомощно скользили по панцирю водяного чудовища, которому, впрочем, тоже оказались не по зубам хитиновые доспехи. После нескольких отчаянных попыток многоножке удалось вырваться, оставив часть лап в пасти врага. Прихрамывая, она поспешно скрылась в зарослях. Ее победитель потряс головой, проталкивая добычу в глотку, и скрылся под водой.

Бруно успокаивал дыхание:

– Ну у вас и страшилища!

Глеб усмехнулся, подошел к луже, присел, примерился и, к изумлению Бруно, быстро сунул туда руку. Через мгновение егерь разогнулся, вытягивая за угриный хвост что-то похожее на черепаху. Оно скрежетало челюстями, щелкало, как ножницами, узкими лезвиями костяных плавников.

– Это филолепид. Он, в общем, мирный. Только не любит, когда на голову наступают. – Глеб осторожно опустил черепахо-рыбу обратно в лужу. – Артоплевра, та вообще растительноядная. Бараши, впрочем, тоже… А они из всех местных самые опасные. Ты ведь к барашам прилетел?

– Еще к ложным скорпионам.

– Ну, они друг с другом связаны. – Глеб покрутил головой, словно к чему-то прислушиваясь. – Да, бараши… Ты вот со своим Зверобоем Фенимора Купера вспомнил, а мне на ум Кэрролл приходит.

– Кэролл?

– «Охота на Снарка». Хотя тебе-то как раз Буджум нужен.

– Почему Буджум?

– У Кэролла есть Снарк и есть Буджум. А у нас есть бараш и… Как его назвать-то? Бумбараш! Ложись!

Последнее слово Глеб произнес таким страшным свистящим голосом, и Бруно не задумываясь бухнулся вниз лицом.

Над ним что-то сильно хрустнуло, влажно вздохнуло, по спине ударили дождем горячие капли… Потом вдруг стало очень светло, хоть разглядывай каждый камешек. Спину и затылок пекло, как под открытым солнцем. Очевидно, так и было. Бруно продолжал послушно лежать, пока перед носом не появились ботинки Глеба с толстыми, антигравитационными в случае надобности подошвами.

– Что это было? – Бруно разглядывал, задрав голову, аккуратную проплешину в своде ветвей. Через дыру вольно синело небо Девоны.

– Да завелась крупная тварь. Вроде бронтозавра, только без лап. Хотя, может, и есть лапы. Сидит в болотных ямах, хватает все вокруг. Шею иногда на двадцать метров высовывает. Если это, конечно, шея, а не конечность. – Глеб улыбнулся. – В общем, не знаю. Я же простой техник, хоть и с первичной биоподготовкой. А давай вместе посмотрим на это длинношеее! Все равно ведь мимо идем. Классифицируем хотя бы предварительно…

– Да и я тоже не биолог, собственно, – признался Бруно. – Работаю на MWESCO, проект SETI. Поиски внеземного разума.

– Разум? – Глеб недоверчиво покачал головой. – Тут же средний палеозой. Как на Земле четыреста миллионов лет назад. Ни один зоотип до высших форм пока не развился. Какие разумные? Если ты про скорпов, им даже до муравьев далеко.

– Понимаешь, не в них одних дело…

За очередным поворотом высохшего русла в конце зеленого тоннеля разлился наконец дневной свет. Еще несколько шагов, и перед путниками открылась котловина Малого Скорпионьего озера. Сильно обмелевший водоем обрамляла стена голоросов – трубчатых раниофитов. Дальше вверх по склону простирался лес древовидных плаунов и папоротников с раскидистыми кронами-метелками чешуйчатых ветвей. Еще выше уходило за горизонт пустынное нагорье, изрезанное оврагами и каньонами. Озерная вода искрилась под жаркими лучами местного солнца. У него, в отличие от планеты, не было имени – только безличный номер в галактическом каталоге.

– Вон! – егерь дернул Бруно за рукав, указывая на что-то на дальнем берегу. – Смотри!

Бруно поднес к глазам бинокль и разглядел большую грузную ящерицу, вернее, конечно, амфибию, которая с трудом волочила по земле объемистое брюхо.

– Стегоцефал?

– Кто? Нет! Какой стегоцефал с таким хвостовым плавником! Ихтиостега это. Стегоцефалу до нее, как нам до утконоса. Ты на скорпов смотри! Вон же они, впереди.

Бруно повел бинокль и действительно обнаружил представителей вида Pseudoscorpionidadevonica gigantea. Настоящих скорпионов на Девоне не было, поэтому этих, ложных, обычно звали просто скорпами. Штук десять буро-желтых существ, похожих на продолговатых крабов-переростков, тащили от озера небольшую шипастую акулу. Хищница, видимо, забралась сюда за рыбьей мелочью, но застряла из-за падения уровня воды. Но на акулу, похоже, имела виды и настойчиво бредущая за скорпами ихтиостега.

Скорпы, однако, не собирались так просто расставаться с трофеем. Половина из них, выставив клешни, атаковали ихтиостегу с боков. Другие направили в морду амфибии длинные палочки, уперев их основания в землю. Отмахиваясь рыбьим хвостом от фланговых нападений, ихтиостега потыкалась в возникший на пути частокол, тяжело развернулась и поползла обратно к озеру. Скорпы тут же подхватили акулу и стали дружно пропихивать ее через заросли.

– Заметил? Они везли акулу на волокуше! А потом разобрали носилки на пики! – выкрикивал Бруно вслед егерю, который вдруг пустился бегом вдоль берега озера. Бруно не поспевал за ним, опасливо поглядывая под ноги. Среди мертвых водорослей возились мокрицы и ногохвостки. – По-моему, использование орудий – признак разумности!

– Не обязательно! – донесся ответ. – Земные муравьи и осы тоже используют. Еще крабы, осьминоги…

Финишировал Глеб с большим отрывом. Осмотрел место битвы с ихтиостегой, подошел к голоросам и, не дожидаясь спутника, взлетел на антигравах и приземлился уже на той стороне зарослей.

Бруно несколько минут колебался: дожидаться егеря в одиночестве на берегу или последовать за ним в лес? С озера послышался всплеск. Бруно оглянулся. На него, стоя в воде, уставилась выпученными глазами давешняя ихтиостега. А, может, и другая. Та, кажется, была поменьше. Или это потому, что вблизи… Настоящий крокодил, только какой-то мягкий и толстый. Бруно шагнул от берега, достал пистолет и издалека погрозил ихтиостеге. Земноводное широко распахнуло пасть, показав острые щучьи зубы, и двинулось вперед. Хоть и не любил Бруно взлетной обуви, выбора, похоже, не оставалось.

Он еле удержал равновесие над раниофитами, а при посадке отбил подошвы и выронил бинокль, к счастью, на пузыри каких-то грибов. Глеба нигде не было видно. Только следы, уходившие вглубь леса. Подлесок в папоротниковой чащобе отсутствовал, зато повсюду лежали или стояли, накренившись и уцепившись ветками за соседей, поваленные древовиды. Их полусгнившие стволы были густо облеплены нитевидными и губчатыми мхами, разнообразными грибами и псилофитами. Бруно хотел покричать, позвать егеря, но не решился. Вдруг услышит какой-нибудь хищник? Хотя тут с сухопутными плотоядами вроде не густо, но все же… Он достал пистолет и, вытянув руку вперед, побежал, поскальзываясь, по протоптанной на моховом ковре тропинке.

– Вот она, Тьмускорпионь! – произнес Глеб, когда запыхавшийся Бруно с разбега ткнул ему стволом в спину. – Ты пистолет убери. Все равно я перед выходом его разрядил, а руки лучше держать свободными.

Пистолет действительно оказался без обоймы. Бруно хотел высказаться, но промолчал. Сунул, не глядя, оружие в кобуру и встал рядом с егерем. На голой поляне поднимался вровень с верхушками деревьев гладкий глиняный конус. Пространство вокруг было усыпано пустыми белыми раковинами, напоминающими закрученные в бараний рог раковины аммонитов.

– Да, это от барашей, – ответил, угадав вопрос, Глеб.

По поляне бегали по кругу со скрежещущим топотом, ритмично стуча поднятыми клешнями, скорпы всех размеров – от молодых размером с лимон и такого же ярко-желтого цвета до матерых коричневых громил величиною с кабачок. Из леса и из круглых отверстий в основании конуса выбегали все новые большие и маленькие скорпы, присоединяясь к общему танцу у доставленной к их жилищу акулы. Потом пришел черед пиршества. Первыми подходили самки с утолщениями выводковых камер или с крошечными детенышами на спинах, за ними – взрослые самцы, следом – подростки. Скорпы аккуратно отщипывали клешнями кусочки рыбы и переправляли ко рту похожими на маленькие ручки хелицерами. Через десять минут от туши осталась лишь разобранная кучка костей, да и те зачем-то потащили в норы.

– А ведь земные паукообразные никогда не были общественными животными! – заметил Глеб. – Может, переименовать девонских в скорпионовидных муравьев или термитов? Хотя морфология у них совсем другая…

– Это все хорошо, но мы ведь к барашам шли, – нетерпеливо высказался Бруно. – Далеко они?

– Да где-то здесь, рядом. Только как найти? Сегодня скорпы к ним не пойдут, им акулы хватит.

– Что же делать? Мне пустых раковин мало.

– Если дело срочное, давай сами поищем твоих пульмонат. Не должны они быть слишком далеко от скорпионника.

На поиски, однако, ушло несколько часов. Только к вечеру, вдоволь наблуждавшись по сырой лесной чащобе, они набрели на скопление крупных улиток, лениво ползающих под древовидами.

– Осторожно! – повысил Глеб голос. – Не прикасайся! И вообще, держись от них как можно дальше.

Бруно знал, что из-за барашей на Девоне погибло несколько человек. Большинство улиток были совершенно безвредны, так что вначале их отлавливали и препарировали без всякой предосторожности. Однако, как оказалось, некоторые экземпляры обладали необычным свойством. При умерщвлении или хотя бы значительном повреждении улитки происходил мощный взрыв, уничтожающий не только самого бараша, но и все, что находилось поблизости. Считалось, что такой природный механизм служит для защиты вида от хищников. По виду обычные и взрывные особи были абсолютно одинаковы, и враги, рискуя схватить «заминированную» улитку, должны были вообще избегать барашей. Главные хищники девонской суши – тригонотарбы и орибатиды – действительно обходили совершенно беззащитных, на первый взгляд, улиток стороной. Зато куда менее грозные псевдоскорпионы успешно охотились на барашей, как-то различая опасных и неопасных моллюсков.

– Завтра скорпы обязательно сюда придут, – объяснил Глеб. – Утром, когда бараши спать залягут после ночной кормежки.

– Хорошо! Теперь мне тут надо все заснять.

– Снимай, но близко не подходи! Один был у нас смелый, пнул ногой, так голова на пять метров вверх улетела.

– Не бойся. Поставлю, как у скорпов, передвижной автомат, будет снимать дистанционно.

Лагерь они разбили на краю плоскогорья, нависшем над котловиной. Сборное бунгало стояло на левитирующем основании, приподнятом над землей. Наземной живности до жилья теперь было не добраться, а летающих существ на Девоне пока не водилось. Внизу в долине сгущались сумерки. Разжечь костер не получилось бы из-за отсутствия в этом мире горючей древесины. По крайней мере, в ближайшие миллионы лет. Вместо костра егерь включил инфракрасный фонарь. В его уютном свете они поужинали подогретыми консервами и жареным мечехвостом из криоупаковки. Взошла и поплыла по небу луна – куда бо́льшая, чем земная. Зажглись чужие звезды. Сложат ли когда-нибудь их рисунок в созвездия будущие обитатели планеты?

Бруно отправился в бунгало поработать перед сном. Глеб остался снаружи. Странное ощущение. На всей планете сейчас он один мог по-настоящему воспринимать ночные звуки. В этом мире еще не было ушей. И не будет еще очень долго. Да и зачем здесь слух, когда нет ни шелеста листьев, ни криков птиц, ни призывного рева зверей, нет даже гудения насекомых. Только трутся друг о друга ветви папоротников да плещется что-то в озере. Кстати, сильно плещется. Ихтиостеги рыбу загоняют? Или между собой разбираются? Не похоже. Что-то крупное. Рипидистия какая-нибудь? А как добралась сюда? Егерь представил: двоякодышащая рыбина, здоровущая, как земная косатка, ползет на кистеперых плавниках по пересохшему руслу. Невероятно! Ладно, утром посмотрим. Егерь поднялся, шагнул к бунгало. Вдруг заметил какое-то шевеление в кроне ближайшего древовида. Переключил фонарь, осветил. На самой верхушке раскачивался, ухватившись клешнями, крупный ложный скорпион. Глебу показалось, что скорп смотрит вверх, на черное ночное небо, на луну и на звезды.

Бруно еще возился со своим нотом. Глеб раскрыл дормикапсулу, но спать ему пока не хотелось.

– Знаешь, Бруно, я вот подумал. Если подходить с точки зрения конвергентной эволюции… Ну, что всегда есть общая пирамида биоценоза, которая строится на любом материале. Отсюда внешнее сходство видов при одинаковых функциях. Как, например, в палеозое амфибии стегоцефалы играли роль позднейших крокодилов, а в мезозое рептилии ихтиозавры занимали нишу дельфинов. Но почему бы тогда, собственно, какому-нибудь существу не занять место высших приматов задолго до появления млекопитающих?

Бруно промолчал.

Глеб не мог остановиться:

– Конечно, после всех этих фантазий о разумных ящерах… Но ведь Кювье оказался не так уж не прав со своей теорией катастроф. Эволюционное развитие рептилий на Земле прервал астероид в конце мезозоя. А такой же в палеозое? Он был посерьезней мезозойского. Девяносто процентов видов вымерли, даже состав атмосферы изменился. Теперь предположим: на какой-то другой планете астероид в их палеозое пролетел мимо. Или вместо астероида рядом вспыхнула сверхновая и подарила сушу членистоногим, которые к радиации устойчивей позвоночных. Как бы там стала дальше развиваться фауна и кто стал бы в конце сапиенсом? Может, ты и прав, что ищешь на Девоне разум…

– Я ищу разум не на Девоне, – непонятно ответил Бруно, убрал нот и закрылся в капсуле.

Глебу ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Утром он проснулся первым и сразу вспомнил о ночном шуме на озере. Спрыгнул с края уступа и, соскользнув по воздушной горке на антигравах в долину, собирая на голову и плечи обильную росу, пробежал через лес. Скорпы, наверное, как Бруно, досматривали сны в своем скорпионнике. А вот разная членистоногая мелочь уже завтракала. Быстро сбегали из крон вниз по стволам к земле, выхватывали во мху червячков или мелких многоножек и скорее тащили обратно наверх, пока не появился хищник посерьезнее. Потом Глеб наткнулся на труп ихтиостеги. Тушу неторопливо потрошила парочка тригонотарбов – гигантских десятиногих пауков, закованных в шипастые панцири. Но смерть амфибия, скорее всего, приняла не от них. Ихтиостега была обречена, оказавшись так далеко от воды. Но что заставило ее уйти из озера? Чего так испугалась трехметровая зубастая амфибия, что пошла на сушу на почти неизбежную гибель? Глеб подумал, не вернуться ли за карабином… Не хотелось терять времени.

Гладь озера выглядела совершенно безупречно. А вчера ее полосовали следы множества рыб и прочих водных обитателей. Залегли в придонный ил или попытались сбежать, как ихтиостега? Глеб включил антигравы и медленно полетел, заглядывая в толщу воды, над которой еще струились разводы седого тумана. Пустота. Даже плавунцы куда-то исчезли. Впрочем, это как раз не удивительно. Крупные девонские рыбы засасывают в глотку все вокруг, словно пылесосом. Интересно, а ризодонт может выпрыгивать по-дельфиньи? На всякий случай поднялся повыше. Он парил уже над серединой озера. Внезапно вода под ним вспухла бугром – ее продавливало, поднимаясь, что-то огромное. Глеб сделал резкий вираж, отлетая в сторону. Оглянувшись, обнаружил на поверхности серо-маслянистую тушу, с которой потоками стекала вода. А потом над гороподобной спиной возникла многометровая шея совершенно неуместного здесь динозавра.

Глеб приготовил гарпун-пробоотборник. Динозавр грациозно повернул шею в его сторону. Стало видно, что вместо головы она оканчивалась чем-то вроде широкого раструба. Чтобы не приближаться к этой воронке, Глеб подлетел с другой стороны, прицелился и выпустил гарпун в лоснящуюся спину. К нему взметнулась, вырастая из тела чудовища, вторая шея, следом еще несколько извивающихся отростков щупалец. Вырвав из туши пробоотборник, Глеб понесся к берегу, сматывая на лету гарпунный шнур. Чудовище катилось следом, напоминая уже не плезиозавра, а разъяренного спрута из детских книжек.

Когда он вернулся в лагерь, Бруно пил кофе, уставившись с задумчивым видом в нот.

– Слушай! Наше длинношеее! Помнишь, напугало тебя вчера, ну этот, бронтозавр?!

Бруно равнодушно кивнул.

– Так вот, это оказалось вообще не животное! То есть в какой-то степени животное, но… Конечно, рекордные размеры, необычайная активность…

– Гриб, что ли? – спросил Бруно, не отрываясь от нота.

– Не вполне гриб. Грибоид. Миксомицет, то есть слизевик. Правда, исполинский. Первый раз такое вижу. А я, между прочим, на планете третий год.

– Все когда-нибудь происходит с нами впервые. Там скорпы к улиткам еще не пошли? Не видел? Ладно, сейчас по камере посмотрю. – Бруно переключил нот. – Пока у себя, но уже оживились.

– Тогда давай собирайся! А я тоже кофе пока попью. Но где теперь, спрашивается, свежей рыбки поблизости раздобыть?

К дремавшим на стволах папоротников улиткам они прибыли чуть позже скорпов. Те уже приступили к своему охотничьему промыслу. На охоту, правда, это было мало похоже. Скорее на сбор урожая. Скорпы действовали слаженно и быстро. Оббегали улиток, осматривали их со всех сторон, отдирали выбранный экземпляр от дерева и катили спрятавшегося в раковину моллюска по направлению к скорпионнику. Единственным происшествием стало внезапное появление из сплетения воздушных корней тригонотарба. Очевидно, он сообразил, что улитка, уже отобранная скорпами, не взорвется. Панцирный паук подхватил бараша мощными жвалами, но тут же сам оказался окружен скорпами, часть из которых, как и вчера, были вооружены пиками. Тригонотарб возвышался над скорпами, как великан над толпою карликов. Его раздутое тело покрывала толстая броня, непробиваемая ни для скорпионьих пик, ни для клешней. Хотя грозные жвалы были заняты барашем, тригонотарб умело отбивался когтистыми лапами: то быстро наносил удары, то разом поджимал их, грозя раздавить противников под собой шипастым брюхом. Однако скорпы не растерялись и, выбрав момент, подперли туловище противника упертыми в землю пиками. Продолжая по инерции движение, панцирный великан приподнялся, лапы его беспомощно заболтались. И сейчас же скорпы убрали несколько пик, так что висевший на них тригонотарб опрокинулся и упал на спину, суча ногами, и был не способен перевернуться и продолжить бой. Скорпы деловито подняли отлетевшего бараша и снова покатили к себе домой.

– Хочешь посмотреть на разделку? – спросил Глеб

– Там не будет ничего интересного. Все взятые особи безопасны.

– Ты так уверен?

– Я теперь точно знаю, чем отличаются заминированные улитки.

– Значит, ты можешь не хуже скорпа показать, где тут Снарк, а где Буджум?

– Для нас это как раз не трудно. Удивительно, что скорпы с этим справляются.

– Ну давай тогда проверим твою теорию практикой!

– Хочешь узнать, где тут взрывной бараш?

– Да, бумбараш.

– Что же, – Бруно погрузился в свой нот, перебирая снимки. – Например, например… этот бумбараш, третий слева.

– Так, теперь отходим подальше!

Глеб отодвинул Бруно за спину, сорвал с плеча карабин и выстрелил с лету, едва опустился ствол.

Улитка с пробитой насквозь раковиной дернулась и свалилась на землю. Через мгновение глаза резанула вспышка яркого зеленоватого света. В лицо ударила тугая воздушная волна, сверху, с деревьев сыпалась труха и мелкие многоножки. Древовид, на котором сидела улитка, устоял, но накренился: взрыв разворотил ему ствол до мягкой сердцевины.

– Поздравляю, Бруно! Не думал, что справишься всего за день.

– Так я этим на Земле весь последний год занимался. Здесь только последние данные уточнил.

– Так как же скорпы отделяют Снарков от Буджумов?

– Пигментационные пятна. Мы их не различаем, а ложные скорпионы видят в ультрафиолете.

– Что-то такое я и предполагал, если честно. У бумбарашей, значит, просто другой окрас.

– Не так все просто! Тут своя система…

– Бруно, подожди с научными подробностями! Ты такое открытие сделал! Представь! Теперь мы не будем больше шарахаться от каждой улитки. Просто посмотрим на нее через светофильтр. Давай это отметим! У меня припрятана бутылка шипучки!

– Глеб! Все гораздо серьезней!

– О серьезном потом!

После шипучки егерь заметно повеселел:

– Хорошо! Теперь говори, что за система!

Бруно с сомнением посмотрел на Глеба, но вывел в ноте крупным планом снимок спиралевидной раковины улитки. Потом изменил что-то в настройках, и на витках ракушки проступили линии пятнышек.

– Смотри! Видишь? Последовательно: кружок, треугольник, горизонтальная черта. Ниже: треугольник, черта, круг. Еще ниже: черта, круг, треугольник.

– Похоже на тест для дошкольников. – Глеб потер лоб. – Да ладно, Бруно, каждый видит в случайных пятнах что-то свое. Особенно, если пробует их как-то осмыслить.

– Это был снимок обычного бараша. Из тех, что сегодня взяли скорпы. – Бруно открыл новую картинку. – А вот снимок того, которого ты взорвал. Тот же тест, но в последней линии ошибка: кружок, черта, треугольник. Кружок дважды на первой позиции.

– Слушай, что ты этим хочешь сказать?

– Я не знаю точно, разумны ли девонские ложные скорпионы, но тот, кто рисует им эти пятнышки, определенно разумен.

– Как это рисует?

Бруно глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду.

– Сочинили когда-то фантастическую историю. Как три миллиона лет назад на Земле кто-то воздействовал на питекантропов, чтобы развить у них мышление. Показывал нашим предкам стимулирующие картинки. Похоже, тут проделывают что-то похожее с ложными скорпионами. Стимулируют интеллект. Если скорпы решают логическую задачу правильно – получают еду. Если ошибаются – погибают. Такое вот поощрение умных и отсев глупых. Ты думаешь, зачем около скорпионника пустые раковины выложены? Я тебе потом съемку покажу. Молодые между раковин бегают, изучают. Школа это у них.

– Так, наверное, это кто-то из ваших и занимается всем этим прогрессорством! Только почему мне об этом неизвестно? Секретные исследования?

– Нет, это не наши. Ни с Земли, ни из колоний. Не было никаких похожих проектов. И скрыть такое невозможно. Кроме того, я самые первые снимки барашей отыскал. Экспедиции, что Девону открыла. На них эти тестовые задания уже проявляются… И еще. Самое главное. Изучили образцы тканей этих бумбарашей, что уцелели при взрыве. Так вот, там без генной инженерии не обошлось. Недоступного для нас уровня.

– Брось! Получается… Чужие, что ли? Другая космическая цивилизация?

– Выходит, да.

– Нет, не может быть, чтобы мы этих братьев по разуму до сих пор не замечали!

– Галактика большая. Может, они навстречу нам идут с другого края Млечного пути. Вот только сейчас и начали друг друга нащупывать.

– Да нет! Я говорю, почему мы на Девоне их до сих пор не нашли. Мы ведь тут уже десять лет, а ты говоришь, что они здесь были с самого начала…

– А пятнышки на улитках почему за эти годы не разглядели? Потому что специально не искали! И пришельцев на Девоне тоже не искали, пока случайно не обнаружили искусственно созданное существо и не задумались, откуда оно могло взяться. К тому же самих пришельцев, судя по всему, здесь нет…

– Как нет?

– Перемещение крупных объектов в надримане мы бы зафиксировали. А вот подпространственные инфоропакеты перехватить нельзя. Думаю, когда-то, еще до нас, чужие забросили на Девону автоматические системы, что-то вроде наших наноботов. Они и работают в естественной среде с зародышами улиток…

– Скажи просто, как нам их искать?

– Никак! Не обнаружить этих наноботов нашим оборудованием. Представляешь, как они нас обогнали? Встроить подпространственный передатчик в объект атомарных масштабов! – Бруно выдержал паузу. – Но можно сделать так, чтобы они нас сами нашли!

Глеб воздержался от нового вопроса. А Бруно продолжал:

– Я просмотрел через свои фильтры все старые записи и заметил одну особенность. Обычные бараши ползают с одними и теми же пятнышками, пока их не заберут и не съедят. Новые тесты – у новых улиток. А вот у бумбарашей, которых отсеивают, не так. У старых улиток через какое-то время пятнышки меняются. Тоже тесты с ошибками, но другие. Как-то их чужие обратно перекрашивают, чтобы снова использовать.

– И что нам от этого?

– Очевидно, их информационный канал – с обратной связью. Наноботы с Девоны информируют свой центр о том, как идет работа, и получают оттуда инструкции. А теперь предположим, мы на бумбараше таким же пигментом свое послание напишем. Чтобы чужие поняли, что тут, кроме ложных скорпионов, настоящие разумные есть.

– Какое послание? Строение молекулы водорода?

– Что-нибудь попроще. Например, схему местной звездной системы. Девона четвертая планета и единственная с крупным спутником. Вот так и изображу. Кружочками.

– Но рисовать буду я! – заявил решительно Глеб. – Тебя к бумбарашу, извини, не подпущу. Не имею права. Сам нарисую. Если не взорвусь.

Назавтра егерь при помощи невидимого для человека пигмента изобразил на одном из бумбарашей придуманную Бруно схему с местным солнцем и планетами. Следующим утром скорпы, явившиеся, как обычно, за барашами, оказались в полной растерянности. Они долго бегали от одной улитки к другой, но так и не смогли ни на ком остановить свой выбор. Бруно снял барашей в ультрафиолете и загрузил данные в нот.

– Что они? – нетерпеливо спрашивал Глеб. – Ответили?

– Интересно, интересно! Смотри! Во-первых, на этот раз новые задания на всех барашах. Во-вторых, все задания – на календарь. Вот, сначала они дают схему вращения Девоны вокруг своего солнца. А это их система счета времени. Ага, восьмеричная. Черточка значит часть дня. Час, так скажем. В их часе примерно три наших. Восемь черточек – сутки, обозначено крестиком. Восемь крестиков – крестик в кружке, это их неделя. Восемь недель – крестик в двойном кружке, месяц. А год – пирамида. И нужно определить, правильно ли обозначена продолжительность года. В месяцах, неделях, днях и часах. Сейчас пересчитаю…

– Слушай, они нас что, на математику проверяют?

– На элементарную астрономию скорее… Ладно, вот что получается пока с правильными и неправильными решениями. Эти вот улитки – нормальные, а те, которых я отметил, бумбараши. Надо несколько нормальных барашей к скорпионнику отнести, а то пострадали они из-за нас. Пробей им только раковины, чтобы поняли, что безопасные…

– А они точно не взорвутся? – спросил Глеб

– Обижаешь! Но хочешь, прострели их на всякий случай из карабина.

– Ладно, соображу что-нибудь. Ну а с бумбарашами что будем делать?

– Продолжать через них диалог. Сейчас я им плоскую проекцию местного скопления дам. И расстояние в световых годах, пирамидках этих, отсюда до ближайших звезд.

– Здорово, Бруно! Это же контакт! Понимаешь, первый контакт! Теперь осталось только галактическими координатами обменяться, и можно экспедиции посещения друг к другу посылать!

– Эх, Глеб! Не думаю, что все у нас получится так сразу…

И точно, следующим утром ничего не случилось. На барашах оказались обычные тесты на общую логику. Бруно предложил егерю предоставить улиток скорпам, а самим запастись терпением. Может, как раз сейчас где-нибудь за тысячи светолет отсюда решается судьба контакта.

Глеб решил, пока есть время, сходить на озеро, проведать слизевика. Настроение у егеря было тревожным, возможно, из-за признаков скорой грозы. Воздух будто отяжелел, пек знойным жаром. Пока дошел до озера, из-за гор уже поднималась мрачная стена грозовой тучи, непрерывно озаряемая вспышками молний. Пока негромко, но уже солидно-басовито гремел отдаленный гром. Глеб не раз был свидетелем сильных гроз, но что-то казалось на этот раз ему необычным. Бурлящая черно-сине-серая изнанка тучи заслонила уже половину небосвода. Солнце какое-то время просвечивало вишневым диском в сгущающемся сумраке, но потом совсем пропало из вида. Сразу стало темно и холодно, резкие порывы ветра сгибали до земли прибрежные голоросы, в лесу трещали и ломались древовиды, по озеру шли окаймленные белым штормовые волны. Пора было бы бежать в лагерь и срочно заякорить бунгало, чтобы не унесло куда-нибудь вглубь материка. Но Глеб оставался на берегу. Разгул стихии, похоже, заворожил и слизевика. Подняв вверх динозаврью шею, он возвышался утесом среди бушующих волн.

Раскаты грома раздирали мирозданье. Вспышки молний ежесекундно превращали мрак в слепящий черно-белый контраст. В центре бури возвышался слизевик, он словно притягивал к себе атмосферные разряды, по какой-то причине не причиняющие ему никакого вреда. В какой-то момент над грибоидом застыл столб пульсирующего электрического пламени, стекающий искрящимся потоком по каплевидному телу чудовища. Потом миксомицет засветился сам. Все ярче и ярче, разгораясь в огромную шаровую молнию, – новое злое солнце взамен прежнего, скрытого тучами. И тут Глеб понял наконец, что заставляло его ощущать необычность происходящего. Этот слабый ноющий зуд во всем теле – обычно он сопровождает открывающийся межпространственный портал. Но где же принимающая станция? Земля задрожала под ногами, и в следующий миг егерь ослеп от ярчайшей вспышки.

Когда зрение вернулось, с голубого, посвежевшего неба ласково светило обычное солнце. От бури не осталось и следа. Исчез и плававший в озере слизевик. Зато к берегу приближались, вышагивая над водой, не касаясь суставчатыми ногами поверхности, невиданные существа. Угловатые фигуры окутывало облако мерцающей многоцветной пыльцы. Впрочем, угадывалось, что снизу пришельцы напоминают длинноногих крабов, а вверху на их вертикальном туловище имеется несколько конечностей. Голов у них, кажется, не было…

– Ну вот, свершилось! – крикнул Глеб подбегающему сзади Бруно.

– Все-таки это были не наноботы, – отозвался тот. – Они как-то встроились в местные грибы. Как я не догадался! Превратили в приборы сети грибниц. Слизевик, видимо, был у них на планете главной лабораторией. А потом послужил одноразовым приемным порталом…

Пришельцы достигли берега. Радостный Глеб шагнул вперед, навстречу братьям по разуму.

Пришельцы прошли мимо него, будто не замечая. Также, не останавливаясь, миновали они и Бруно. Выстроившись в цепь, чужие двигались в лес, в сторону обиталища ложных скорпионов.

– Куда это они? – недоуменно спросил Глеб и тут же догадался: – Ааа! Они решили, это скорпы им картинки нарисовали! Так, Бруно, давай скорее пигмент. Надо у себя эти знаки пигментом нарисовать. Ладно, потом. Попробую сначала так договориться.

Егерь устремился в лес вслед за пришельцами.

– Слушай, давай осторожней! – в голосе бегущего следом Бруно звучала тревога. – Похоже, это роботы с жесткой программой. Даже более примитивной, чем была у слизевика. Тот хотя бы образцы брал на исследование, тебя поймать пытался. А крабо-светлячков послали в один конец с какой очень конкретной задачей. Надеюсь, построить постоянный портал…

– Черт! Что еще там такое?!

Между деревьев пробивался отблеск вспышек жгучего света, трещали мощные энергоразряды.

– Скорее туда! Что-то мне все это не нравится!

Потом они начали встречать ложных скорпионов. Дымящиеся скорченные тела. Некоторые из них все еще сжимали в клешнях пики из выпрямленных рыбьих костей.

Глеб посуровел лицом:

– Может, они первыми атаковали пришельцев? Чужие-то думали, что их ждут, а скорпы решили, это враги… Пришельцам пришлось защищаться. Но нас-то скорпы не трогали!

Бруно хранил хмурое молчание.

Конус скорпионника был срезан одним косым ударом. Вокруг лежали почерневшие тела его обитателей.

Глеб взлетел на антигравах, осмотрелся быстро кругом.

– Сделали дело и исчезли! Профессионалы, будь они прокляты! Сейчас, наверное, рассредоточились и прочесывают лес, ищут оставшихся скорпов. Но почему они их уничтожили? Почему?!

– Ты не понял? – хрипло ответил Бруно. – Мы слишком хорошо ответили на тест! Подставили скорпов перед их благодетелями. А они, оказывается, не любят слишком умных! Боятся, что другие разумные расы рано или поздно выйдут в космос и будут представлять опасность или станут конкурентами. Все эти бараши – не манна небесная, а ловушка для потенциальных сапиенсов. Чтобы выявить их и убрать, пока не выросли. Погасить разум в колыбели. Вот таких мы встретили братьев по разуму!

– Я здесь егерь и не позволю кому ни попадя браконьерствовать, слабых обижать! – отозвался Глеб с холодной яростью в голосе. – Всяким там бумбаранам! Тем более, выходит, это из-за нас, из-за меня все случилось, из-за рисунка этого! Так, ты давай заряди пистолет и сиди тихо, а я с этими мерзавцами потолкую по-взрослому.

И Глеб побежал в лес, сжимая в руках карабин.

Оставшись в одиночестве, Бруно достал из рюкзака и разложил станцию галактической связи. Через минуту перед ним появился офис с эмблемой GSA на казенного цвета стене. Немолодой мужчина в строгом костюме поднял глаза от монитора.

– Да! – коротко сказал Бруно.

– Знаем, – также коротко ответил собеседник. – Хорошая работа! И обнаружили, и спровоцировали на активные действия. Мы взяли пеленг масс-переброски. Теперь они в наших руках. Кто они, кстати?

– Чистильщики.

– Кто бы мог подумать? – мужчина еле заметно улыбнулся. – Повезло, что вы живы!

– Мы оказались слишком непохожи. Скорее всего, разумный вид на их планете возник из членистоногих. Поэтому они и заинтересовались такими же на Девоне. А людей как сапиенсов они не воспринимают.

– Пусть не воспринимают и дальше, – мужчина откинулся в кресле. – Странно, я думал, вы будет расстроены. Раньше при отрицательных результатах вы просто лучились от радости.

Бруно пожал плечами:

– Я расстроен. Ощущение, будто охотился на крокодила, бросив для приманки визжащего щенка… Но я рад, что под мой выстрел действительно появился аллигатор-людоед, а не сердобольный лодочник.

– Вы так и остались романтиком! – засмеялся мужчина. – Эта вселенная слишком жестока для добрых инопланетян!

Из леса послышался шум. Бруно повернулся, заряжая пистолет. На поляну вступил большой отряд скорпов, они осторожно катили белые раковины барашей. Бруно подумал, что это, наверное, запоздавшие фуражиры. Сейчас они обнаружат, что стало с их домом. Только бы не подумали, что это сделал Бруно! Вид разгромленного скорпионника, однако, не вызвал у скорпов заметного шока или удивления. Они, как всегда, немедленно и деловито приступили к работе. Одни расчищали обрушившиеся проходы вглубь жилого конуса. Откуда вскоре появились уцелевшие, некоторых, видимо, раненых, выносили наподобие носилок. Другие скорпы обвязали раковины принесенных ими барашей плетеными веревками и, забравшись на соседние древовиды, зачем-то стали поднимать раковины туда.

Смысл этих действий Бруно понял потом, когда из леса одним прыжком выскочил светящийся робот-краб и застрекотал огненными вспышками по выносившим раненых ложным скорпионам. Скорпы-спасатели бросились врассыпную, часть из них, пораженные разрядами, остались лежать недвижно. Однако другие скорпы – те, кто засел вверху на деревьях, – внезапно обрушили на инопланетного робота град белых крученых раковин. И каждая раковина, падая на землю, взрывалась как мощная бомба.

Скорпы принесли бумбарашей! – догадался Бруно. – И применили вместо артиллерии!

Несколько близких разрывов разнесли робота-краба на куски. Скорпы яростно накинулись на еще шевелящиеся части тела, разрывая своими клешнями на еще меньшие клочки. И тут из леса выкатился еще один светящийся пришелец. Увидел скорпов, застывших у останков первого робота, повел на них стволом энергетического оружия. А у скорпионьих артиллеристов, таившихся на древовидах, наверное, закончились бумбараши. Или они боялись задеть своих?

Робот дернулся и завалился набок, скребя конечностями. Из отверстий в обшивке выплескивалась фонтанчиками какая-то жижа. Светящийся панцирь быстро гас, приобретая тусклый серый цвет.

Бруно посмотрел на пистолет в своей руке, будто не веря, что он смог выстрелить во в какой-то степени, вероятно, разумное создание. Но он это сделал!

Потом он увидел приблизившегося к нему старого буро-черного скорпа. В первый раз один из ложных скорпионов обратил внимание на человека! Старый скорп шевелил стебельками глаз, осматривая возвышающегося над ним Бруно. У старика была всего одна клешня, в которой он держал короткую пику. А может, посох… И этим посохом скорп начал что-то быстро чертить на земле. Бруно наклонился, приглядываясь.

Три стилизованные, но узнаваемые фигуры.

Скорп, человек и робот-краб чистильщиков.

Бруно, не найдя подходящей палочки, воспользовался стволом пистолета.

Перечеркнул краба.

Обвел, соединяя в один круг фигуры скорпа и человека.

Может, добрых инопланетян действительно не существует.

Тогда у землян есть шанс стать первыми!

Александр Громов. Бобугаби

– Все-таки они очень странные, – глядя в окно, проговорил Дэн.

Который раз за день, не помню. Отними у некоторых людей право с глубокомысленным видом изрекать банальности – заскучают. Я не стал интересоваться, что он там увидел, и лишь пожал плечами.

Мы были не дома, мы были в гостях, а в гостях всегда зацепишься глазом за что-нибудь непривычное. Даже на Земле. А уж на планете Кулюгулю (это вольное сокращение совершенно непроизносимого туземного названия) мы были первыми земными гостями. Визит доброй воли, так сказать. По приглашению или нет – этого мы до сих пор не поняли. Во всяком случае, декодировка и машинный перевод кулюгулянских радиопосланий убеждали: это приглашение, а не совет идти ко всем чертям. Приходите, мол, запросто. Можно без галстуков. Свои, мол, чего уж там. Разумный разумного не съест.

Девяносто один световой год. Сто независимых лет пути для корабля вроде «Осеннего цветка». Зависимого времени тоже достаточно, чтобы большую его часть провести в анабиозе. Замороженная чурка не ест, не пьет, да и смерти своей не заметит, если «Осенний цветок» налетит на кометное ядро или еще какую-нибудь межзвездную дрянь. Удобно. Неудобно другое: сто лет пути до Кулюгулю. Досветовая скорость, и выше не прыгнешь. Это серьезно. Двести независимых лет пути туда и обратно – еще серьезнее. Хотя предполагались всякие варианты.

Помнится, мы шутили перед тем, как лечь в анабиозные камеры: прилетаем, мол, а там нас встречают не только аборигены, но и земляне, научившиеся за сто лет проникать сквозь пространство или проламывать его, уж не знаю, каким способом… Шутили, а сами думали, что, возможно, это не такая уж шутка. Дудки. Мы зря тешили себя надеждами. Нас встретили только аборигены. По-видимому, задача сокрушения пространства оказалась сложнее, чем можно было предположить. За сто лет с ней не справились ни люди, ни кулюгуляне. Досадно? Да. Зато теперь мы точно знали, наш полет не напрасен. Наша жертва на алтарь межзвездного братства необходима, хотя и тяжела. Сами понимаете, каждый из нас троих пожертвовал привычным миром: вернемся домой – и не узнаем дома. Не говоря уже о родных, которых мы никогда больше не увидим… Стоп. Не хочу об этом распространяться.

Мы благополучно перенесли полет. Звезда, вокруг которой обращается Кулюгулю и еще одиннадцать планет, относится к классу F9V и несколько ярче Солнца. Кулюгулю – четвертая планета от светила. Год на ней состоит из четырехсот десяти местных суток, в сутках вмещается двадцать шесть земных часов с минутами. В умеренном поясе планеты не слишком холодно и не слишком жарко, не слишком влажно и не слишком сухо. Воздух пригоден для дыхания, так что при общении с аборигенами вполне можно обойтись легким защитным костюмом с дыхательным фильтром, не пропускающим бактерий и вирусов ни туда, ни обратно. Комфортные условия для землянина. Разумеется, в предоставленной нам резиденции (смахивающий на гриб-дождевик дом с небьющимися окнами, системами очистки и специальным тамбуром) мы могли обходиться без защитных костюмов. Напротив, в костюмах к нам являлись представители аборигенов, уполномоченные контактировать с нами, если им вдруг казалось необходимым нанести нам визит.

Мы пробыли на Кулюгулю почти год, и срок нашего пребывания истекал. По взаимному согласию дни чередовались: если, скажем, сегодня мы изучаем цивилизацию Кулюгулю, то завтра аборигены изучают нас: просвечивают, берут всевозможные анализы, донимают вопросами о Земле и землянах, пытаются приспособить к человеческому мозгу свою аппаратуру ментоскопирования, интересуются чертежами «Осеннего цветка». Можно сказать, мы корректно играли с аборигенами в пас. Мы накопили чудовищное количество информации. Нередко нам даже удавалось осмыслить ее, но большей частью информация ложилась на носители для анализа на Земле. У нас просто не было достаточно времени, а кроме того (и я думаю, что это важнее), мы не родились на Кулюгулю. При всей похожести нас и аборигенов разделяла пропасть. По сравнению с ее шириной нормального человека и Маугли разделяла лишь трещина в асфальте. Иногда нам казалось, что мы или уже понимаем, или вот-вот поймем кулюгулян до конца. Потом мы сталкивались с чем-нибудь необъяснимым и убеждались, что пришли к такому умозаключению не иначе как в помрачении рассудка. После чего вновь принимались впитывать информацию со старательностью хорошей сухой губки.

– А подойди-ка, – поманил меня Дэн. – Оторви зад от лежанки.

Лежанкой он назвал то, что мы поначалу приняли за гнездо местной разновидности птицы моа – круглое сооружение с бортиками, заменяющее кулюгулянам кровать. Они привыкли спать, свернувшись калачиком – им удобно. А нам пришлось ломать бортики, чтобы хоть как-то вытянуть ноги. Я подошел.

– Гляди.

За окном, отделенная от нашей «дипломатической миссии» кустарниковым садом и ажурной, ничего не скрывающей оградой, шла процессия. Во главе ее несколько дюжих кулюгулян катили большой шар, сплетенный из ветвей и лоз каких-то растений. Вся процессия – особей сто – была празднично разодета и, судя по всему, настроена превесело. Уже не впервые мы наблюдали, как туземцы уподобляются скарабеям и радостно катят куда-то шары непонятного назначения.

– А знаешь, что это такое? – спросил Дэн.

Я не знал.

– Это похороны. Шар видишь? Это у них гроб такой. На кладбище катят.

– Разыгрываешь.

– Ничуть. По-твоему, они собрались на пикник и внутри шара у них выпивка и закуска? Ошибаешься. Там покойничек.

Я не поверил. Ну допустим, пристрастие аборигенов к круглым и сфероидальным формам нам было хорошо известно: дома – круглые, окна – круглые, лежанки – и те круглые. Пожалуй, это логично для существ, чья эволюция пошла от лемуров не к обезьянам, а скорее к кошкам. Что может быть естественнее свернувшегося в клубок кота? Можно допустить, что и гробы у них такие же круглые, а круглое, как известно, удобно катить, а не тащить. Но почему аборигены в процессии все как один разодеты и веселятся? Я так и спросил.

– А мне-то откуда знать? – удивился Дэн. – У каждого народа свои странности. Эта еще из невинных.

– И это все твое объяснение?

– А почему объяснение должно быть моим? – ощетинился Дэн. – Сам поработать головой не хочешь ли? Я заметил явление, а ты объясняй. По-моему, это справедливо. Разделение труда.

– Заметил… ага. Соколиный Глаз. Ладно. С чего ты взял, что местные катят этот шар на кладбище?

– Сам видел. Позавчера во время экскурсии.

– Допустим. А откуда тебе известно, что внутри шара покойник?

– Внутри гроба? Что еще там может быть?

– Это не ответ. Сам говорил, у каждого народа свои странности. Может, туземцы хоронят на кладбище старые носки или вообще прошлогодний снег.

Дэн задумался. Затем просиял.

– Вспомнил! Я же задавал этот вопрос нашему гиду. Он ответил.

– Ну и что он ответил?

– Что, что… То и ответил, что этот шар – гроб. Внутри него мертвец. Можешь прослушать запись, диктофон работал.

– А, запись! – Я махнул рукой. Наш киберпереводчик редко улавливал тонкие смысловые нюансы, из-за чего мы уже не раз попадали впросак.

– Ты предлагаешь мне пойти и распотрошить этот шар, чтобы узнать, что там внутри? – хмыкнул Дэн. – Иди сам, а я пас.

Разумеется, я никуда не пошел, а, поскучав немного без дела, решил найти ответ в материалах по истории и культуре Кулюгулю, любезно предоставленных нам хозяевами. Я уже говорил вам, что этих материалов у нас набралось вагон с тележкой? Так вот, я соврал. Их накопилось на полный железнодорожный состав плюс гужевой обоз. Щедро делясь с нами информацией о себе, туземцы не видели в том беды. Либо они не воспринимали нас как возможных противников в будущем, либо имели в запасе нечто, о чем умалчивали. Скорее первое, чем второе.

Мы только-только вышли за пределы нашей звездной системы, а кулюгуляне еще нет, но вовсю готовились к этому, могли бы дать отпор супостатам вроде нас и понимали, что мы это понимаем. Мы даже не были близкими соседями: девяносто один световой год – это немало. Галактика огромна, и нет нужды прямо сейчас делить ее на сферы преимущественного влияния. Пройдут тысячелетия, прежде чем мы с кулюгулянами начнем наступать друг другу на пятки и прищемлять хвосты. Но и тогда, думаю, как-нибудь договоримся.

Один день в неделю – она на Кулюгулю девятидневная – мы брали тайм-аут и пытались привести в порядок то, что успели собрать. Дэн коллекционировал местную флору с фауной в сушеном, заспиртованном и замороженном видах, мои интересы вертелись вокруг техники и промышленности, а Варвара занималась бытом и культурой туземцев. Она же пыталась переложить все данные, какие можно, в электронную форму и, если это получалось, скармливала их Сократу – это наш корабельный мозг. Хоть он и остался на орбите вместе с кораблем, но связь действовала бесперебойно.

Естественно, Барби разбиралась сперва со своей проблематикой, а на нашу с Дэном долю всегда оставались жалкие клочки ее драгоценного рабочего времени. В данном случае меня это устраивало. Похоронные обряды – это ведь из епархии быта и культуры? А что до технологии плетения шаровидных гробов, то отстаньте вы от меня. Эта технология неолитическая, мне на нее начхать.

– Привет, Барби! – сказал я, вторгаясь в ее рабочее помещение. – Есть вопрос на засыпку.

– Ну? – не очень ласково встретила она меня. – Какой еще вопрос? У меня дел полно.

– Да вот мы тут с Дэном поспорили, почему туземцы так радуются, когда хоронят кого-нибудь из своих. Не подскажешь?

Варвара задумчиво почесала подбородок. Стало быть, не знала. Наверное, этот вопрос просто не приходил ей в голову. Впрочем, как и мне еще пять минут назад.

– А ты уверен? – спросила она наконец.

– В том-то и дело. Понимаешь, Дэн считает, что туземцы съедают своих покойников и заранее радуются предстоящему пиршеству, а я думаю, что у туземцев под старость сильно портится характер и родня очень рада проводить в последний путь такого склочника. Рассуди нас, а?

В ответ Барби заявила, что ее достал мой черный юмор (вот уж не думал, да и не черный он обычно), но она готова поискать ответ, если я сию минуту выметусь вон и перестану мешать ей работать. Ну я и вымелся. Работы у меня самого хватало, и я, усовестившись валяться без дела, до ночи вникал в полученные от кулюгулян чертежи и технологические схемы.

Встречалось кое-что любопытное, встречалось и напрочь не понятное. Надо полагать, на Земле с этим постепенно разберутся, моя же задача – сугубо предварительный анализ. Да еще следить, чтобы в комплект рабочих чертежей новейшего ионного двигателя случайно не попал чертежик какой-нибудь детали автоматической посудомойки.

Следующий день по расписанию принадлежал хозяевам. Мы с Дэном остались дома отвечать на бесконечные вопросы экспертов-кулюгулян, показывать им фильмы и объяснять, что для чего, почему и как, а Варвару повезли в медицинский центр на предмет изучения организма. Нас с Дэном уже изучили вдоль и поперек, мы ответили на сто тысяч вопросов (например, вырастет ли у нас заново какая-нибудь часть тела, скажем, голова, если ее ампутировать?), нас просвечивали, заставляли глотать зонды, брали образцы разных тканей и, по-моему, очень жалели, что не могут подвергнуть нас вскрытию, ну а теперь кулюгуляне взялись за изучение женского организма. Бедная Барби… Она вернулась в последней стадии белого каления. Сунь ее в прорубь – лед растает и вода в пруду выкипит. Я не стал к ней подходить – не хотел обуглиться заживо. Но на следующее утро за завтраком спросил:

– Ну как?

– Что «ну как»?

– Насчет моего вопроса о похоронном веселье. Кто выиграл спор?

– А, – махнула она рукой. – Не нашла. Нет у нас такой информации, а если есть, то потерпи уж до Земли.

– А если ее у нас вообще нет? – встрял Дэн. – Непорядок. А ведь это по твоей части. Культурный, так сказать, феномен. Вот, скажем, у нас в Древнем Египте…

– Ты, кажется, из Миннесоты, – поддела его Варвара.

– Ну, неважно. Так вот, в Древнем Египте были наемные плакальщицы. Фараона-покойничка потрошат – они стенают. Фараона в растворе вымачивают – они рыдают. Фараона бинтуют – они воют. Фараона пакуют в саркофаг и тащат в гробницу – они и стенают, и рыдают, и воют, и волосы рвут… какие остались. Тоже культурный феномен. Демонстративное усиление внешних проявлений соответствующих событию эмоций. Все-таки эмоции тут печальные… должны быть. Вот я и спрашиваю: почему аборигены на похоронах радуются, чуть не пляшут?

– Спроси чего полегче, – сказала Барби.

– Нет, это ты спроси у своих экспертов по культуре, – перехватил я инициативу. – Я ведь больше по железу, Дэн – по мясу, а культура – твоя. Вот и давай.

– Вот и дам сейчас… кому-нибудь по голове. Отвалите! Дайте хоть поесть нормально! За завтраком – и о покойниках, тьфу!

Убежден, Варвара возмутилась неприличием темы застольного разговора, только чтобы уйти от ответа. Она не очень-то трепетная натура. Те, кто краснеет от скабрезностей и падает в обморок при виде червяка в салате, не летают к Кулюгулю.

Но вечером, когда мы вновь собрались втроем, она поманила пальцем нас обоих – меня и Дэна.

– Я узнала.

Мы насторожили уши.

– Аборигены радуются на похоронах, если покойник умер, не превратившись в бобугаби. Или же у него не появилось бобугаби. Я не совсем поняла.

Мы переглянулись.

– Гм… – промычал Дэн. – Это, конечно, очень интересно. Но что такое бобугаби?

– Не знаю! – заявила Варвара. – По-моему, они увиливали от ответа. Мне кажется, мои расспросы были им неприятны. Впрочем, не уверена…

– Ну? – спросил я.

– Я только и поняла, что бобугаби – это что-то биологическое.

– Ну? – спросил теперь Дэн.

– А то и ну, что теперь это по твоей части, – отрезала Барби. – Ты ведь у нас биолог.

С тем и ушла к себе. Торжествующе. Многие женщины любят торжествовать над мужчинами, и, надо думать, ошарашенная физиономия Дэна доставила нашей Барби истинное удовольствие. Я хихикнул.

– Вот завтра я выясню, что бобугаби – это нечто техническое, тогда похихикаешь, – мрачно предрек Дэн.

– Не страшно. Уж не думаешь ли ты, что у кулюгулян в старости сами собой отрастают механические протезы? – поддел я.

– А вот я выясню, что и где у них отрастает…

На следующий день ему, однако, ничего не удалось выяснить, потому что был не наш день и эксперты-кулюгуляне – два котообразных субъекта – обиженно мяукали, когда мы их спрашивали о чем-то. Спрашивать полагалось им, а нам – отвечать. Мне, например, пришлось целый день втолковывать кулюгулянам, что такое маркетинг и почему нельзя производить ровно столько продукции, сколько требуется. Я весь взмок. Экономист я разве? Я инженер. Мной овладело предчувствие (впоследствии оправдавшееся), что это еще цветочки – ягодки начнутся, когда по возвращении на Землю наши эксперты будут у меня выпытывать, почему плановая экономика кулюгулян вот уже которое столетие работает вполне прилично и совершенно не намеревается саморазвалиться.

– А знаешь, – сказал мне Дэн вечером, – по-моему, бобугаби для местных – нежелательная тема. Не то чтобы табу, но…

– Непристойная, что ли?

– Точно. Мой котяра аж зашипел, когда я его прямо спросил о бобугаби…

– Может, это из-за того, что их день? Они пунктуальные…

– Зато завтра наш день будет. Я еще попробую. И ты пробуй.

Мы попробовали.

– Целый день только и делал, что спрашивал, – жаловался Дэн вечером. – По-моему, они водили меня за нос. Болтали очень много, а толку никакого. В конце концов я их прижал, и они заявили, что все материалы о бобугаби были нам переданы среди прочих сведений о физиологии аборигенов. Очень может быть. Я поищу. А как твои успехи?

– Я просто спросил, где можно увидеть бобугаби. Ответ: нигде. Кажется, мой эксперт заранее знал, о чем я стану выпытывать.

– Ну ясно, знал. Мы третий день только и делаем, что говорим о бобугаби. Знать бы еще, что это такое.

Мы помолчали.

– Давай-ка перевернем ситуацию, – сказал я. – Допустим, не мы прилетели к ним, а они к нам. Есть у нас на Земле что-нибудь такое, чего мы не захотим показывать гостям?

– Еще бы!

– А из числа анатомических или физиологических явлений?

– Да? А что в человеческом организме есть такого, чего нам следовало бы стыдиться?

– Хм… Недостаточный объем мозга.

– Все в мире относительно. Мой достаточен.

– Тогда хватательный рефлекс у младенцев. У мам давно уже нет шерсти, а эти все норовят ухватиться за нее и повиснуть как макаки.

– Не испытываю никакого стыда от того, что человек произошел от обезьяны. Со всяким может случиться.

– Диарея? Элефантиаз? Паховая грыжа? Кретинизм?

Дэн пренебрежительно сморщился.

– Мы бы им это показали. Повозили бы их по клиникам, только и всего. На всякий случай пояснили бы, что они видят не норму, а отклонение от нее…

– О! – Я поднял кверху палец. Меня осенило. – Следовательно, бобугаби для местных – не отклонение, а норма? Норма, но постыдная? Отклонению они, стало быть, радуются? Умер кулюгулянин без бобугаби – ура! Стоп, а при чем тут смерть?..

– Знаешь, – сказал Дэн, зевнув, – не стану я больше расспрашивать о бобугаби. И тебе не советую. Мы ведь тут с дружеским визитом. Хочешь осложнить отношения?

Я не хотел. Дэн был прав, и я постарался забыть о бобугаби. Больше мы не заикались об этом предмете, но думать о нем не перестали. Я даже вынашивал мысль сбежать как-нибудь ночью из нашей грибообразной резиденции и… и что? Поймать прохожего и заставить его выложить мне всю подноготную о бобугаби? Беднягу родимчик хватит, когда на него, потомка благородных котов, нападет среди ночи обезьяний потомок. Смотаться втихую на кладбище и разрыть могилу? Это ничего не даст: покойников на этом кладбище именно потому так весело хоронят, что у тех нет бобугаби. А тех, которые с бобугаби, надо полагать, хоронят иначе и совсем не здесь…

Только через сто лет (независимых, конечно) я понял, насколько попал в точку.

Срок нашего пребывания на Кулюгулю подходил к концу. Мы увеличили рабочую неделю, отменили выходные и почти не спали. Как обычно, выяснилось, что работы еще непочатый край как у нас, так и у кулюгулян. И, как обычно, впереди маячило самое интересное. Я вникал в кулюгулянские технологии и поднимался на катере к оставленному на орбите «Осеннему цветку», чтобы местные инженеры пощупали руками то, с чем они уже ознакомились по чертежам. Кулюгуляне были настроены решительно и планировали лет через двадцать-тридцать построить примерно такой же корабль. Мы звали их в гости к нам на Землю – наши полномочия позволяли нам это.

Ах, как хорошо, когда между братьями по разуму – потомками кошек и потомками обезьян – не возникает острой неприязни из-за какой-нибудь ерунды! Мы не выказывали отвращения, изучая их по меньшей мере странные брачные обычаи, а они не насмехались над религиозными убеждениями землян, хотя сами придерживались таких верований, что никакой земной богослов не признал бы их даже зловредной ересью, не то что полноценной респектабельной религией. И так далее. Открытым оставался лишь вопрос о бобугаби. Мы сделали вид, что забыли о нем, а кулюгуляне сделали вид, что поверили в нашу забывчивость. Их это устраивало.

А кто бы вас устроил больше: воспитанный гость или оголтелый искатель истины, нахрапистый и бестактный? Кому из хозяев охота распахивать перед гостями все шкафы, чтобы из них повываливались скелеты?

Так и кончился наш визит. По-рабочему, без прощального банкета и дежурных речей. Мы вовсю демонстрировали благодарность за теплый прием, дружелюбие и достойную усталость. «Осенний цветок» лег на обратный курс, а впереди нас летели все наши радиопослания с Кулюгулю, от первого до последнего. Первое опередит нас на десять лет, последнее – на девять. Мы разгонялись при двух g, и перемещаться по отсекам было тяжеловато. Порой я ловил вожделеющие взгляды моих товарищей, обращенные к анабиозным камерам. Я бы и сам с удовольствием проспал до самой Земли, но до начала нашей спячки оставалось еще несколько суток. И мы продолжали работать.

– Я нашла значение слова «бобугаби», – сказала однажды Варвара. – Оно из древнего языка и означает просто-напросто «взрослый». Что скажете?

Нам было нечего сказать. Мы с Дэном разинули рты. По тому уровню цивилизации, что мы видели на Кулюгулю, нам не показалось, что ее создали дети.

Дэн подвигал кожей черепа.

– Значит, они веселятся, хороня детей?

Варвару передернуло. Придя в себя, она холодно посоветовала Дэну сначала думать, а потом уж брякать.

– Может, это как-то связано с их религией? – предположил я.

Она замахала на меня руками:

– Нет и нет! Я изучила обряды их основных конфессий. Там и в помине нет ничего подобного.

– Тогда как понимать их похоронное веселье и нежелание говорить о бобугаби? Мы выяснили, что туземцы радуются, хороня тех, у кого нет бобугаби, или, может быть, тех, кто сам не бобугаби. Убежден, что таковых значительно меньше ста процентов… Погоди-ка! А ведь грубую прикидку мы сделать можем. Дэн! Какова продолжительность жизни аборигенов?

– Около двухсот местных лет, – отозвался Дэн. – Еще сто лет назад было гораздо меньше, а столетием спустя будет несколько больше. Кулюгуляне молодцы. Сумели оттянуть старость и смерть более чем вдвое.

– Как?

– Блокируют какие-то гены в каких-то хромосомах. В каких, на Земле разберутся. Может быть. Лет через десять после нашего возвращения. В хромосомном наборе кулюгулян черт ногу сломит.

– Ладно, – сказал я. – Значит, грубо говоря, двести земных лет. В переводе на земное время выйдет… э-э… примерно двести сорок пять лет жизни. Впрочем, лучше привяжемся к местному времени. Выходит, что продолжительность жизни среднего кулюгулянина составляет примерно восемьдесят две тысячи местных суток. Так?

Дэн закатил глаза, подсчитал в уме и признал правильность моей арифметики.

– Отлично. А какова численность населения в… – Я затруднился произнести название города, где находилась наша резиденция, – язык человеческий на это не способен. Но Дэн понял.

– Три миллиона.

– Мы можем считать, что за время нашего пребывания на Кулюгулю количество жителей этого города изменилось не слишком сильно?

Дэн опять изобразил процесс мышления.

– Ну… туристы могли понаехать. Всякому любопытно поглазеть на инопланетян. Живой аттракцион.

– По-моему, у кулюгулян не развито праздное любопытство, да и власти наверняка ограничили въезд. Лично мне город не показался перенаселенным… Ладно! Примем, что жителей четыре миллиона. А сколько в городе кладбищ?

– Откуда мне знать? – буркнул Дэн. – Я что, член муниципалитета? Прикинь площадь города, количество этих домов-грибов…

– План города есть в документации, – напомнила Барби.

Я хлопнул себя по лбу и зарылся в терабайты нашей информации о Кулюгулю. Нет ничего проще, чем найти нужное, когда данные любовно организованы в базу, и какое же это мучение, когда баз несколько и каждая слеплена на скорую руку! Прошло не менее получаса, прежде чем мне удалось с помощью Сократа найти искомое.

– Кладбищ пять, – объявил я. – Разной площади. Имеем мы право предположить, что частота захоронений соответствует площади кладбища?

– Я имею право предположить, что тебе делать нечего, – огрызнулся Дэн. – На Земле и без нас разберутся с бобугаби.

– Не хочешь помочь – не мешай. – Задача увлекла меня, несмотря на ее простоту. Такое бывает со всеми, и я не исключение. Конструктор сложнейших механизмов может прийти в восторг от детского велосипеда. Декоратор цветов ни с того ни с сего начинает восхищаться одним-единственным лепестком, к полному недоумению окружающих. Ценитель живописи иной раз способен пройти мимо Караваджо, чтобы замереть в восторге перед примитивом, намалеванным на драной фанерке. Ну а я с удовольствием вычислял ППП – плотность потока покойников. У каждого свои странности.

Четыре миллиона я разделил на восемьдесят две тысячи и пришел к выводу, что в городе ежедневно отправлялась в лучший мир без малого сотня кулюгулян. Затем прикинул долю кладбища, на дороге к которому нас поселили. Оно было довольно крупным. К нему вели две дороги, и мне опять пришлось предположить, что ППП на обеих дорогах одинаков. В конце концов у меня вышло: мы из своей резиденции должны были наблюдать не менее пятнадцати похоронных процессий ежедневно. А сколько наблюдали реально?

– Ну… трудно сказать, – промычал Дэн, ознакомленный мною с результатами расчета. – Три или четыре, наверное. Вряд ли больше.

– То-то же! Максимум четверть своих покойничков кулюгуляне катят на кладбище, радуясь при этом. А где остальные три четверти? Их складируют? Замораживают до лучших времен? Пускают в переработку?

– Ты упустил наиболее очевидное объяснение, – заявил Дэн. – Во время нашей жизни в резиденции кулюгуляне как вежливые хозяева, вероятно, предпочитали пользоваться другой дорогой.

– Это еще зачем?

– Чтобы не нарушать приватность.

Тут в разговор встряла Барби и заявила, что Дэн несет чушь и что кулюгулянские понятия приватности распространяются лишь на жилища. А поскольку наша резиденция была отделена от улицы не только стенами грибообразного дома, но и обнесенным оградой садом, туземцы не нарушили бы приличий даже в том случае, если бы наняли духовой оркестр, чтобы он играл нам по ночам и не давал спать. Конечно, если бы музыканты при этом остались на улице.

Дэн начал спорить, но мы с Варварой не оставили камня на камне от его возражений. В конце концов он загрустил и сказал, что хочет поспать лет этак сто. До Земли. Мы все этого хотели. Мы попросту устали, и наши головы отказывались служить. Что там бобугаби! Мы подолгу и не всегда успешно решали самые элементарные текущие задачи. Забывали, куда минуту назад положили какую-нибудь вещь, принимались раздраженно искать ее и портили друг другу нервы. Срывались. Капризничали. Мы еще и надоели друг другу. Часто я придумывал себе работу в самых дальних отсеках корабля, чтобы только побыть в одиночестве, не видя ничьих физиономий. Время тянулось нестерпимо медленно. Оно казалось вещественным и вязким, как прилипшая к зубам ириска.

А впрочем, у всех отрезков времени есть одно ценное свойство: рано или поздно они все-таки кончаются. И настал наконец день, когда мы присоединились к мнению Сократа: «Осенний цветок» лег на правильный курс и достигнет Солнечной системы, если только с ним что-нибудь не случится в пути. Галактика не столь уж пустынна, а для фотонного прямоточника опасно все, что превышает размером микроскопическую пылинку. Мы еще не умеем проламывать пространство, и кулюгуляне не умеют. Возможно, когда-нибудь научимся, но когда? Доживем ли?

Хотя почему бы и нет? Нас встретят потомки. Мы будем живыми ископаемыми, но, по крайней мере, молодыми ископаемыми. Никто из нас троих еще не стар, а если на Земле за это время научились втрое продлевать срок жизни, как научились на Кулюгулю, так еще поживем! Еще многое увидим. Если, конечно, долетим.

Анабиоз – это репетиция смерти. Если бы мы не так сильно стремились поскорее залечь в анабиозные камеры, то наверняка испытывали бы страх. Легко ли уснуть, зная, что можешь не проснуться?

Нам было легко. Легче, чем когда мы стартовали к Кулюгулю. Червячок страха лишь чуточку шевельнулся во мне и замер, испугавшись моего равнодушия. Мне снилось, что я вырос до размеров Галактики, но почему-то стал прозрачным. Звезды и туманности свободно проходили сквозь меня, спиральные рукава, набегая волнами, легонько щекотали мне кожу, а темная материя притворялась, что ее и вовсе нет, хотя я ее ясно видел… Так и будет, думал сквозь сон то ли я, то ли кто-то за меня. Таким человек и станет в фигуральном, конечно, смысле. Со временем. Зачем покорять Вселенную, если человек сам станет ею? Разумеется, он будет жить вечно, а какие найдет себе занятия, не знаю. То есть я знал это, пока спал, и ответ казался мне гениально простым, но я забыл его, чуть только начал просыпаться. Вот подлость.

А просыпался я тяжко. После столетнего сна организм резонно вопрошает: ну зачем тебе вновь шевелиться, работать, стареть, испытывать не всегда приятные эмоции? Ты хорошо подумал?

Я-то хорошо, и будь моя воля, продолжил бы сон. Но не я распоряжался собою – мною распоряжался Сократ, управлявший анабиозом, и сквозь сон я подумал, что корабельный мозг был окрещен правильно. Как тот, древнегреческий Сократ приставал к согражданам с неудобными вопросами и всем надоел до чертиков, так и наш Сократ пристает к людям, лишая их комфорта. Преемственность!

Пробуждение после долгого анабиоза сродни второму рождению. Ничего приятного. Ватное тело, ватные мысли… Одна из звезд была намного ярче других, мы понимали, что это Солнце, но не ощущали по данному поводу решительно ничего. Ну Солнце… И что с того? Не видели мы Солнца, что ли? Звезда как звезда. Таких пруд пруди. С Кулюгулю ее видно только в телескоп.

Ну а то, что где-то там есть Земля, что там нас ждут, что мы возвращаемся из первой действительно полезной межзвездной экспедиции, неся бездны нового знания, что на Земле есть реки, поля, горы, океаны и, главное, люди, – все это осознавалось нами, но маячило где-то на заднем плане как нечто маловажное. К иному восприятию действительности ватные мозги не способны. Лишь спустя несколько дней к нам более или менее вернулась адекватность, а осторожный Сократ выждал еще с неделю, прежде чем передать нам хотя бы часть функций управления кораблем. Да и то надоедал советами. Не вытирал нам носов и не пытался отшлепать – и на том спасибо.

Не стану описывать путь до Земли – интересного в нем было только то, что с нами выходили на связь не только марсианские колонисты, но и специалисты, работающие на спутниках Юпитера, и вахтовики с астероидов, и люди из каких-то либрационных космических поселков. Двести лет прошло, что вы хотите. Все течет, все изменяется. На нас должны были смотреть, как на ископаемых.

Так оно, в общем, и получилось. Ну, может, в несколько меньшей степени, чем ожидалось. Нас встретили на околоземной орбите и в два счета доставили на планету не в катере, а в космическом лифте. Почему бы и нет? К лифту мы были психологически готовы, как и ко многому другому. К необычным сооружениям, например. К изменившемуся языку, показавшемуся нам донельзя вульгарным. Ко многим мелочам, из-за которых нам все время казалось, что мы вернулись хоть и на Землю, но не на ту Землю, а на подмененную. Иногда это раздражало, но в конце концов чего же мы хотели? А чтобы раздражения было меньше, для нас разработали довольно-таки длительную программу реабилитации: много отдыха на специальной базе среди роскошной природы, гипносон с параллельным обучением, ну и обыкновенное обучение, конечно, тоже. Плюс к тому мы должны были помогать экспертам разбираться с материалами о Кулюгулю.

Не мы начали разговор о бобугаби. Его начала Хелен, эксперт по Кулюгулю, очень милая женщина, страшно стеснявшаяся того факта, что летали мы, а эксперт она. Само собой разумеется, странные похоронные обычаи кулюгулян заинтересовали ее в крайней степени.

– Стало быть, «бобугаби» означает «взрослый»? – несколько раз переспросила она и не постеснялась при нас запросить Сократа на предмет проверки. После чего унеслась и вернулась с лысым субъектом, представленным нам как доктор Накамура. Был он тощ, мал, желт – гном, а не человек. А его морщины могли бы послужить рельефной картой какой-нибудь горной системы. На вид я дал бы ему лет девяносто.

Оказалось, что ошибся ровно на сотню. Доктор Накамура родился всего через десять лет после нашего старта к Кулюгулю. Сто девяносто лет! Формально мы были почти ровесниками, потому что разница в полвека при таких сроках несущественна. Я сразу проникся к доктору живейшей симпатией.

– Бобугаби?

– Хай, Накамура-сан, бобугаби.

Он улыбнулся, из чего я сделал вывод, что где-то допустил промашку. Наверное, в Японии давно уже вышли из употребления все эти сан, тян, кун и прочие довески к именам. Но, кажется, доктор был слегка польщен, из чего я сделал вывод, что промахнулся не так уж сильно.

– Кулюгуляне – хордовые? – задал вопрос Накамура.

– Ну… позвоночник у них есть, это точно…

– Они принадлежат к группе, произошедшей от морских организмов?

Я не знал ответа, но Дэн уверенно сказал да.

– Вы привезли образцы их тканей?

– Конечно.

Мы привезли не только образцы тканей кулюгулян, но и несколько пар мелких тварюшек, используемых кулюгулянами в качестве лабораторных животных. Доктор Накамура заявил, что хочет получить их немедленно, и вообще ужасно заспешил. Мы переглянулись. По-моему, не у одного меня сложилось ощущение: происходит нечто важное.

Но в тот день не случилось больше ничего, если не считать нового пункта программы нашей реабилитации. Нам разрешено было встретиться с родственниками – я не говорю «с потомками»: никто из нас на момент начала экспедиции не имел детей. Ну так что же? У каждого из нас оказалась чертова уйма внучатых и прапраправнучатых племянников и племянниц в возрасте от двух до ста восьмидесяти лет, мы мило улыбались друг другу, болтали о пустяках и не очень понимали, что важного можем сказать друг другу. Во всяком случае, мы с Дэном испытали облегчение, когда аудиенция окончилась. Барби выглядела озадаченной.

– Что случилось? – спросил я ее.

– Понимаешь… был у меня братишка. Моложе меня на девять лет. Очень милый паренек, мы с ним не разлей вода были… Он не пришел.

– А… жив? – рискнул спросить я.

– То-то, что жив. Я спросила родню – мне ответили: жив. Ответили, правда, неохотно…

– Может, болен?

Барби передернула плечами и ничего не ответила. До вечера она была молчалива, погружена в себя, и, судя по кусанию губ, мысли ее одолевали не очень веселые. Когда Дэн попытался пошутить, она взглянула на него с такой злобой, что он сразу замкнулся. Вообще вечер прошел в унынии, хоть и штатно.

– Бобугаби, – сказала Варвара наутро, едва мы собрались за завтраком.

– Что? – спросил я.

– Опять? – спросил Дэн.

Хелен не сказала ничего, но посмотрела на Барби со значением, смысла которого я не уловил.

– Я хочу увидеть брата, – заявила Барби. – Сегодня.

Хелен решительно замотала головой. Что-то очень быстро она среагировала. По-моему, возникла новая тема, и Варвара с Хелен понимали ее, а мы с Дэном нет.

– Сегодня, – решительно повторила Варвара. – Немедленно. Я требую. Я в своем праве. Иначе я вам сорву всю программу реабилитации и… что тут у вас еще? Что есть, то и сорву, обещаю. Вы меня еще не знаете, я вам такое устрою!..

Визгливая свара, но односторонняя. Хелен молча вышла.

– По-моему, ты ее обидела, – сказал я Варваре и получил в ответ великолепную вспышку, на какую способна лишь женщина на нервах. Кто кого обидел? Почему нас держат в этом дурацком санатории, как будто мы выздоравливающие или тихо помешанные? Дети мы им, что ли? Имеем право! Мы такие же граждане, как все остальные, а ты, адвокат хренов (это она мне), заткнулся бы лучше!

Ну что тут скажешь? Что ни скажи, получишь в ответ вдесятеро. Я послушался совета и заткнулся, а Хелен скоро вернулась, причем с таким скорбным и участливым видом, какой бывает у работника похоронного бюро, когда он произносит: «Примите наши самые искренние соболезнования…»

– Ну? – почти крикнула ей Варвара.

Она рвалась в бой, а выяснилось, что ломится в открытую дверь. Хелен заговорила. Оказалось, Варваре разрешено посетить брата, и даже не только ей, но и всем нам троим, если мы захотим этого… Но не будем ли мы столь любезны выслушать прежде небольшое сообщение чисто информационного плана?

– Ну? – уже спокойнее отозвалась Барби.

– Видите ли… – Хелен обращалась ко всем нам и медлила, подыскивая слова, – собранный вами материал свидетельствует о том, что кулюгуляне в общих чертах решили проблему долголетия. Решили ее и мы, хотя у нас это произошло несколько позже. Примерно через десять лет после старта вашей экспедиции к Кулюгулю была доказана принципиальная возможность блокировки некоторых генов человека, чья работа ведет к старению организма, а спустя еще десять лет процедура генетического продления жизни стала, в общем-то, рутинной. Мы не можем победить смерть, но мы живем почти втрое дольше, чем биологически положено жить человеку, причем это активная полноценная жизнь…

Хелен вздохнула. Барби сидела злая и напряженная, зато Дэн даже рот открыл – предвкушал, как видно, что-то сенсационное. Вот-вот, мол, сейчас…

И грянуло.

– Разумеется, и такая долгая жизнь все равно оканчивается смертью. К сожалению или к благу – вопрос отдельный. Но перед смертью… но прежде чем человек умрет от естественных причин, он… он…

Хелен запнулась. Дэн хлопнул себя по лбу.

– А я понял, – заявил он, – почему Накамура первым делом спросил, от каких форм жизни произошли кулюгуляне и не хордовые ли они.

Я только хлопал глазами.

– Так что прежде смерти? – спросил Дэн. – Окукливание и метаморфоз?

Хелен кивнула. Потом молча провела рукой по воздуху, отчего в нем возникло объемное изображение. Мы увидели большой стеклянный бак с некоей колышущейся студенистой массой в толще воды. Масса вяло шевелилась, у нее были не то короткие щупальца, не то псевдоподии, ими она ощупывала стенки бака. Потом сверху подкатило какое-то устройство и вывалило в бак некую серую крупу, немедленно расползшуюся в воде мутным облаком. Масса сейчас же мигрировала кверху, потянулась к облаку щупальцами и начала ритмично сокращаться, поглощая питательный субстрат. По-видимому, это было живое существо, состоящее преимущественно из протоплазмы, как медуза, и мы наблюдали за процессом его питания. Боюсь, я не сумел скрыть гримасу гадливости, ибо было в этом процессе жадного поглощения пищи что-то невыразимо омерзительное.

– Вот в это, значит? – спросил Дэн. Хелен неохотно кивнула.

– Да что происходит? – не выдержал я. – Может, мне объяснят наконец?

– Это бобугаби, – вздохнув в свою очередь, сказал Дэн. – Понимаешь, старина, мы ведь с тобой существа, принадлежащие к типу хордовых…

– Ну и что? – Я уже почти орал. – Подумаешь, новость! Это в школе проходят! Хочешь, дам пощупать позвоночник?

– А ты проходил в школе, от какой группы организмов произошли хордовые? Нет? От оболочников. Ты не шуми, ты выслушай. Оболочники, знаешь ли, прелюбопытные создания. Их личинки имеют хорду, довольно сложную нервную систему и еще кое-какие полезные приспособления, свободно плавают и ориентируются – словом, довольно продвинутые организмы. Но проходит время, – и личинка, прикрепившись ротовым отверстием к какому-нибудь камню, проходит метаморфоз, превращаясь во взрослую особь. И вот она-то, эта взрослая особь, примитивна до крайности, ну просто медуза-медузой… – Дэн участливо посмотрел на меня. – Видишь ли, старина, считается, что настоящие хордовые произошли от тех оболочников, которые научились размножаться на личиночной стадии, а взрослыми не становятся вообще, поскольку умирают от старости задолго до метаморфоза…

До меня начало доходить.

Не скажу, что я обрадовался. И не скажу, что ужаснулся, – просто еще не успел.

– Теперь эта теория подтверждена экспериментально, – с кривой ухмылкой закончил Дэн и повернулся к Хелен за подтверждением. – Так?

– Так, – едва слышно прошептала Хелен.

– И долго они живут… эти существа?

– До пятидесяти лет.

– Мило, – прокомментировал Дэн. – Тоже ведь долголетие, и от него даже не взвоешь, потому что выть нечем. И мозга нет, стало быть, нечем осознать свою беду. Можно только знать, что это когда-нибудь произойдет с тобой, и ждать своего часа… Очень, очень мило! Значит, гены старения удалось заблокировать, и тут-то проявились гены, отвечающие за метаморфоз. В каких они хоть хромосомах?

– В восьмой и семнадцатой парах. – Хелен прятала глаза, как будто именно она была ответственна за человеческий геном. – Но известны еще не все…

– И заблокировать их, конечно же, пока не удалось? – продолжал допытываться Дэн.

Хелен скорбно покачала головой.

– Доктор Накамура – ведущий специалист по этой проблеме, – сказала она. – Он очень торопится. Обычно метаморфоз у человека происходит в возрасте от двухсот двадцати до двухсот сорока пяти лет, но бывают случаи, когда он начинается раньше. – У доктора Накамуры мало времени.

– Я хочу увидеть брата! – решительно заявила Барби.

– Но… вы же видели…

– Никаких но. Я так хочу. Попробуйте мне помешать!

Если женщина не умеет при необходимости быть стенобитным тараном, ей не место в дальнем космосе. Варвара умела. Но даже я засомневался в наличии необходимости.

Она добилась своего. Я не поехал с ней. Не хватало мне еще услышать, как она кричит, обращаясь к студенистой туше: «Сережа! Сереженька!», или «Павлик!», или еще как-нибудь. Я так и не спросил Барби, как звали ее брата, и теперь не хотел этого знать. А Дэн спустя несколько дней отправился осматривать отгороженный стальной сеткой залив в южной части Японского моря, куда свозили людей, прошедших метаморфоз, – вернее, уже не людей. Я никуда не поехал, с меня хватило и видеозаписей. Сказать, что мне от них стало тошно, значит, ничего не сказать. Процесс метаморфоза просто кошмарен. Хорошо, что я просматривал эту запись на пустой желудок, и мне казалось, что было бы гуманнее не помещать проходящего метаморфоз человека в резервуар с морской водой, а позволить ему растечься по полу и высохнуть, как высыхает на песке медуза, или, еще лучше, пристрелить несчастного, не дожидаясь завершения процесса. Но применимо ли слово «гуманность» к существу, которое уже не человек? Или понятие «человек» теперь расширилось?

Меня тошнило от одной этой мысли. И еще, помню, я скрипел зубами от того, какая же все-таки природа подлая штука. Возьмет да и ткнет носом своего царя в самое что ни на есть животное начало, которое прячется в нем, и еще выставит это напоказ – идите все сюда, любуйтесь! Сволочь. Вернувшийся Дэн попытался объяснить мне, какая вышла закавыка с человеческим геномом и почему до сих пор ничего не удалось сделать, и мне даже казалось иногда, что я понимаю, о чем идет речь. Во всяком случае, я, кажется, понял, почему отвечающие за метаморфоз гены не были обнаружены раньше.

– Их принимали за древние псевдогены, уже не способные ничего кодировать, а они были просто выключены. Другими генами, некоторые из которых также принимались за псевдогены и даже за нитроны…

– За что?

– За бессмысленные участки ДНК. К сожалению, гены, кодирующие белки, ответственные за метаморфоз личинки во взрослый организм, сохранили функциональность. Равно и гены, играющие роль часового механизма и спускового крючка…

Он еще долго просвещал меня. Для него, биолога, все это было прорывом, фейерверком открытий, он прозевал этот фейерверк и теперь упоенно наверстывал упущенное. У меня же были совсем другие эмоции.

Я личинка. Все мы личинки. И это прекрасно, потому что взрослый – безмозглый медузоид, бессмысленный и отвратительный. Бобугаби. Я прекрасно понимал кулюгулян. Сама натура носителя разума протестует против того, чтобы показывать ЭТО чужим. Это беда. Это унизительная и страшная плата за долголетие. Всегда надо платить. Казалось бы, вывернулись, обвели природу вокруг пальца – ан нет, кредитор все равно придет и предъявит счет. Плати.

И ведь как ловко обставлено дело! Никто не хочет превращаться в бобугаби, сама мысль об этом ужасает больше, чем мысль о смерти. Наверное, каждый человек мечтает умереть в почтенном возрасте, но все же до метаморфоза. А не выйдет умереть естественной смертью – покончить с собой. Ага, как же! Я узнал, что количество пожилых самоубийц на Земле действительно увеличилось, но в общем ненамного. Оно и понятно. Жизнь вообще хорошая штука, а жизнь на Земле за двести лет нашего отсутствия стала все-таки лучше, несмотря на многие странности, поначалу принятые нами в штыки. И каждому хочется пожить еще немного, еще что-то доделать, что-то прочувствовать… А когда наступает время, человек уже не человек и ничего не может, кроме как выполнять биологическую программу превращения в медузоида. И везут его в Японское море или какую-нибудь другую морскую резервацию и, если не хватает планктона, подкармливают какими-то отрубями, потому как убивать безмозглую животину, некогда бывшую человеком, – это похуже глумления над трупом. И родственники умершего в старости, но до метаморфоза, наверное, должны радоваться, как радуются кулюгуляне, катя на кладбище свои шаровидные гробы с не успевшими превратиться в бобугаби покойниками…

За дальним горизонтом

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Цитаты

«Если люди одичают настолько, что не смогут преодолевать океаны, пустыни и горы, то через пару миллионов лет возникнут новые виды, но уже не людей, а произошедших от них человекообразных обезьян. Пока, к сожалению, все идет именно к этому сценарию, и он еще очень оптимистичен, ибо подразумевает в принципе выживание человечества».

* * *

«…История учит, что прогресс неостановим. Если у человечества будут несколько сотен лет для развития в прежнем направлении (хотя в этом-то как раз есть основательные сомнения), то генетическая модификация как минимум части человечества неизбежна. Ясно, что поначалу будет немало ошибок и проблем. Наверняка не сразу все последствия можно будет просчитать заранее».

* * *

«Грусть может наступить в тот момент, когда технологии достигнут апогея, машины станут самодостаточными, саморемонтирующимися и самовоспроизводящимися. Даже без мрачного сценария бунта роботов а-ля Терминатор перспективы человечества выглядят не очень радостными. В отсутствие стимулов для деятельности – как физической, так и интеллектуальной – человечество обречено на деградацию. Если техника и поит, и кормит, и баньку топит, и спать укладывает, работает, перемещает и обслуживает человека, нервная система будет редуцироваться подобно тому, как это случается с паразитическими червями, буквально живущими в еде».

* * *

«Грацилизация уже ослабила нашу руку, но и это не предел. Как любой крайний элемент скелета, особенно рискует мизинец. С одной стороны, им удобно тыркать крайние кнопочки на клавиатуре, но новые технологии ввода данных уже сейчас позволяют обойтись вообще без пальцев. С другой стороны, если клавиатуры продолжат свою эволюцию, то и шестой палец не помешает. Полидактилия регулярно возникает сама по себе, почему бы не закрепиться полезному признаку – постмизинцу?»

* * *

«…Условия вне Земли настолько отличаются от наших, что либо отбор выкосит поселенцев в первом же поколении, либо придется создавать им условия, по возможности идентичные земным. Впрочем, совсем повторить родину все равно не получится, так что бурная эволюция гарантирована. Была бы преемственность поколений, а для этого нужно создание полноценных популяций».

Юлия Зонис, Игорь Авильченко. Шестая

…и скалы,

Скрытые, смело пройдя с их страшным лесом трескучим,

К дому Горгон подступил; как видел везде на равнине

И на дорогах – людей и животных подобья, тех самых,

Что обратились в кремень, едва увидали Медузу;

Как он, однако, в щите, что на левой руке, отраженным

Медью впервые узрел ужасающий образ Медузы;

Тяжким как пользуясь сном, и ее и гадюк охватившим,

Голову с шеи сорвал…

(Овидий, «Метаморфозы», IV, 775–785)

На планете Шторм не бывает штормов. Поверхность океана гладкая, как зеркало. Даже мертвая зыбь не морщит ее, даже прибой тычется в берег неуверенно, как щенок, лезущий носом в миску. Поэтому так легко предугадать приход кайдзю. Если океан вспухает горбом, если воду разрезает длинный шрам и волны разбегаются от него в обе стороны, если пена начинает пахнуть тиной, рыбьими кишками и горячим металлом – значит, пора готовиться к обороне. Доктор Ленц легко определяет приход кайдзю по запаху прибрежной пены, как в древности врачи определяли на нюх гангрену. Доктор Ленц ходит по кромке неуверенного прибоя и набирает воду в пробирки, и шаманит потом с ними в своей лаборатории. Он отказывается спускаться в скальное убежище. Ему нравится открытое небо, и он до последнего работает в палатке, ветхой, потрепанной, оставшейся еще со времен первых поселенцев. До этого в палатке жил Эрих. Эрих – победитель медуз, Эрих Ван Гауссен Штойнберг-младший, легендарный герой. Доктор Ленц рассказывал Мартину, почему Эрих не любил скалы, но Мартин не очень-то верил. По словам доктора, Эриха мучили кошмары. Из скал на него глядели лица. Ведь медузы тоже живут в скалах, только не как люди, не в вырубленных из камня домах, кольцом опоясывающих гору, а в глубоких и сырых расселинах, где вечно каплет вода и, как в раковине, слышен глухой шум океана. Только в скалах океан обретает голос, там он ревет и стонет, просачиваясь сквозь узкие щели, заполняя собой камень, и камень распирает, и камень тоже стонет – там, внизу, глубоко, где обитают медузы.

– Мартин, – начинает доктор Ленц, почесывая черную с сединой (соль с перцем, как он говорит, хотя Мартин не знает, что такое перец) бороду. – Ты никогда не задумывался о том, как наших персеев должна мучить совесть?

Персей – это еще одно название охотника на медуз. Мартин не знал, почему персей, пока доктор Ленц не объяснил. На Старой Земле был такой древний герой, очень крутой, круче может быть даже Эриха. Он тоже убил медузу.

– А разве на Земле водились медузы? – понарошку морщит лоб Мартин.

– Их было три сестры, – с какой-то непонятной тоской отвечает Ленц, проглядывая на свет свои пробирки.

Свет льется из окна палатки, резкий, бьющий по глазам, потому что в остальном тут царит пыльный полумрак. Мартин не очень понимает, как Ленц видит, что где стоит, да и вообще неудобно: вместо широких каменных полок, как в домах, здесь шаткие железные стойки, кажется, того и гляди рухнут, рассыпая стекло и поблескивающие тусклыми клеммами приборы.

Иногда стена палатки вздувается и парусит от ветра. Тогда Мартину кажется, что он в лодке. Он рыбак, плывет в черное ночное море, плывет, чтобы не вернуться, как отец и дядя. Только они не были рыбаками. Они были исследователями, как доктор Ленц – ныряли в глубину с аквалангами и в специальных водолазных скафандрах. Старейшина Бартен говорит, что их яхту затопил кайдзю. Может, чтобы они не узнали секреты подводного мира. Доктор Ленц, слыша его слова, неодобрительно поводит из стороны в сторону своей «солью с перцем». У него всегда свое мнение.

«Вся агрессия кайдзю – лишь ответ на наши враждебные действия».

Старейшина Бартен снисходительно ухмыляется, скаля крепкие белые зубы. Он высокий, сильный, широкоплечий, у него рыжая борода и крепкий морской загар, и он нравится маме. Но старейшина никогда не решался выйти в море, ни на яхте, ни на рыбачьей лодке, ни на железном катере с мотором, оставшимся от первых поселенцев. Он боится моря. А доктор Ленц нет, и Мартин нет, хотя море у них тоже разное. Море доктора Ленца – в стеклянных пробирках, в слайдах под микроскопом, в растворах и взвесях, разложенное на составляющие, научное море. Море Мартина – в солнечных бликах, брызгах и искрах, в маленьких заводях на теневой стороне острова, там водятся шустрые крабы, яркие пятилучевые звезды и длинные многоногие штуки, Ленц зовет их сколопендрами и выделяет из них целебный яд.

– Три сестры горгоны, а Медуза была самой младшей и самой красивой, и единственной смертной из них.

Со смертью Мартин знаком не понаслышке. После приходов кайдзю каждый раз считают потери. Не только проломы в Стене, не только истраченные снаряды и батареи лучевого оружия, но и людей. Столько-то женщин, столько-то мужчин. Его, Мартина, берегут и еще ни разу не пускали на Стену. С одной стороны, это понятно: он единственный ребенок, родившийся на планете Шторм, единственный на всех шести ее заселенных людьми островах. Единственное доказательство, что система открытого цикла, придуманная профессором Моррисоном и его учениками еще на Старой Земле, работает. С другой, ему уже двенадцать. Он не маленький. А взрослых все меньше. И за ними никто не прилетит. Это тоже один из законов системы открытого цикла. Так учил Мартина доктор Ленц. Школы ведь у них нет, и зачем: для единственного на шести островах ученика? Но Ленц, «соль с перцем», хороший учитель.

«Первое. У поселенцев нет пути назад. После посадки колония становится совершенно автономной. Второе. Поселенцы должны по-максимуму использовать местные ресурсы, потому что смотри… что?»

«Пункт первый», – послушно отвечает Мартин.

«Третье. Колония считается успешной в случае появления детей, родившихся непосредственно на планете пребывания».

Первое поколение – взрослые, прилетевшие в Ковчеге. Их уже почти не осталось, только старый Ральф с Хорео, третьего острова к востоку от острова Мартина, и донна Анна Лючия с Нью-Доминго.

Второе поколение – дети, родившиеся во время перелета. Как папа и дядя, как мама и старейшина Бартен, как доктор Ленц. И третье – он, Мартин Первый и Единственный.

На Шторме было что-то такое, связанное с повышенной солнечной радиацией и содержанием примесей в воздухе. Женщины здесь зачинали, но не донашивали детей. Кроме мамы. Мама всю вторую половину беременности провела в расщелине, глубоко. Там было холодно и влажно, там бормотал под каменной толщей океан, где-то невдалеке копошились медузы, а скалы экранировали безжалостное солнце. Мартин спрашивал у Ленца, почему другие мамочки не спускались в убежище. Ленц хмыкал и почесывал «соль с перцем». Потом Мартин вырос и перестал спрашивать. Потому что у «вторых» не было таких пальцев, как у него, и глаза были другими, и они не умели слышать голоса в голове. Мартин узнал это не сразу, но когда узнал, то понял: мамочки не хотели таких детей, как он. Старейшина Бартен однажды сказал, когда думал, что Мартин не слышит: «Встретил бы его в темноте – принял бы за медузу». И мама ему не возразила.

Конечно, Мартин лукавил. Он давно знал эту историю, про медузу и ее сестер, ставших чудовищами после того, как убили младшую. Ставших чудовищами, чтобы отомстить людям. Но он все равно любил слушать рассказы доктора Ленца, а Ленц любил ему рассказывать, и вовсе не потому, что его изучал – хотя поглядывал на Мартина иногда точь-в-точь как на свои пробирки.

– Так вот, горгоны грелись на солнышке и никому не чинили зла, когда Персей, вооружившись кривым мечом, надев шлем-невидимку и крылатые сандалии, коварно подлетел к ним и отрубил голову младшей, Медузе.

Ленц улыбается. Он тоже помнит, что Мартин не раз слышал эту историю, и не только от него, и не только в таком толковании. Отец рассказывал, что Медуза обращала всех людей в камень, поэтому здешних жителей скал и назвали медузами. Они, конечно, никого в камень не обращали, но если выйдешь на охоту и медуза заметит тебя первой, у тебя мозги спекутся. Так старейшина Бартен говорит, но вообще-то кровь пойдет носом, из глаз и ушей, и умрешь от кровоизлияния в мозг.

Сами медузы ни на кого не охотились, просто прятались где-то там себе в расщелинах. Первые поселенцы их почти не трогали. Им хватало забот с кайдзю. Только потом Эрих Ван Гауссен Штойнберг-младший, сын начальника их колонии, придумал штуку с головами. Тогда еще у них были школы, по одной на каждом острове, где первые поселенцы учили вторых, и Эрих, как и Мартин, слышал в детстве историю с горгонами. А потом, когда на их остров напал особо страшный кайдзю, и его не могла остановить ни Стена, ни выстрелы (снаряды уже кончались, а порох из красной водоросли доктор Ленц еще тогда не открыл, и люди стреляли из быстро разряжающихся лучевиков), Эрих спустился в расселину, отрубил голову медузе и показал ее, мертвую, кайдзю.

Мартин часто представлял, как это было: дым от горящих на пляже сухих водорослей, грохот рушащейся Стены, пластинчатая, мокро блестящая туша, лезущая в провал, долбящая камень тупым костяным рогом, и Эрих – молодой, светловолосый, как греческий герой Персей. Он вскакивает на обломок Стены и высоко поднимает мертвую голову. Чудовище замирает. Секунду они смотрят друг другу в глаза: кайдзю, зверь, выходящий из моря, и мертвая голова. А потом чудище, пошатнувшись, рушится, увлекая за собой каменную осыпь.

Так и появились персеи. Охотники. Те, кто спасает людей.

Мартин, сидя на складном стуле (тоже наследие первых поселенцев), задумчиво оттягивает нижнюю губу. Смотрит на свои пальцы, слишком бледные, и на узкие перепонки между ними. С такими удобно плавать, а вот держать стило не очень.

– Я не думаю, что Эриха мучила совесть. И Персея.

Доктор Ленц покачивает головой, вновь щурится на пробирку. В пробирке плавает зелено-бурая взвесь. Ее принес прибой. Вода у берега в последние дни помутнела – еще один из признаков приближения кайдзю.

– Персея, может, и не мучила. В конце концов, может, и самого Персея не было. А вот Эриха… Я с ним говорил. Эрих приходил ко мне, просил спирта.

У доктора многие взрослые просили спирта. Ленц гнал спирт из змеевки, в обилии качавшейся у берега на теневой стороне острова. В последнее время спирта пили все больше, так что Ленц установил норму, а старейшине пришлось даже выделить пару часовых для охраны палатки и склада, чтобы взрослые не вломились туда и не украли спирт.

– Он говорил, что когда спускается туда, в темноту…

– Ему страшно?

– Нет, дело не в страхе. То есть поначалу было страшно. Но потом он понял, что реальная опасность ему не грозит. Медузы ведь обычно спят, переплетаясь руками и хвостами. Там тепло от их дыхания, и разбудить их не так-то просто.

У медуз по два хвоста, похожих на человеческие ноги с плавниками, только без костей и в плотной черной коже, и между пальцами рук у них перепонки. Как у Мартина. Почти как у Мартина.

– Главное, застать одну вдалеке от других. Если убить медузу на месте, проснутся все, и тогда тебе несдобровать. И секунды не протянешь. Но если застать медузу, которая отползла подальше от гнезда, убить ее не особо сложно. Эриха пугало не это. Он говорил, что ему кажется, будто он убивает детей.

Мартина передернуло. Медузьи головы были не совсем мертвые. И они кричали. От их криков болела голова – так, что Мартин слышал даже в убежище, куда его прятали во время приходов кайдзю. Как же они кричали на поверхности! И почему не слышали остальные? Однажды, когда Мартин был поменьше, он спросил у доктора Ленца и заработал такой же неприятный взгляд – будто его изучают, как вскрытую раковину. Ленц сказал тогда что-то вроде «идиоадаптация» и спросил, не слышит ли Мартин чего-то еще, чего не слышат взрослые. Мартин иногда слышал консилиум, но ему хватило ума промолчать.

Как будто угадав мысли ученика, Ленц тихо проговорил:

– Ты не медуза, Мартин. Не медуза. Мы не учли, что в скалах тоже есть излучение и что оно может влиять на развитие плода. Скорей всего, только это и помогло тебе выжить. Я проверял – у тебя нет спонтанных мутаций, это включились древние гены, которые у современных людей молчат. И я думаю, что это хорошо. Профессор Моррисон никогда этого не озвучивал, по крайней мере, на публике, но, кажется, я догадываюсь, о чем он умолчал. Пункт четвертый доктрины Моррисона: дети, родившиеся на экзопланетах, будут непохожи на жителей Старой Земли. Может, не в первом поколении, но во втором, в третьем, в десятом или сотом человечество должно измениться. Мы должны приспособиться. Залог нашей экспансии в космосе – генетическая пластичность, а не механизмы, тяжелые скафандры, кислородные маски и купола с закрытым циклом. Эта стратегия провалилась еще на Марсе. Мы должны привлечь на свою сторону эволюцию. Вот о чем на самом деле говорил Моррисон, вот на что надеялся, только он никогда не осмелился бы озвучить этого перед правительственными чиновниками. Они бы просто закрыли программу. Понимаешь, Мартин, землянам не нужны потомки с плавниками и жабрами или с крыльями и воздушными мешками. Людей интересуют только люди: с руками, с ногами, с лицами, похожими на их лица. Триста лет назад чернокожих не считали людьми. Как Медузу в Древней Греции, и все лишь потому, что у нее вместо волос были змеи. И всегда находились герои, убивавшие выродков.

– Вроде Персея?

– Вроде Персея.

– И вроде Эриха?

Ленц не отвечает. В ярком луче солнечного света пляшут пылинки. В воздухе разливается что-то такое… предчувствие кайдзю.

* * *

Пока калитку в Стене не закрыли, Мартин бегом спускается к морю. Во-первых, ему лично хочется удостовериться. Он уже, как Ленц, научился чуять кайдзю: чуть уловимая перемена в запахе воды, в рисунке ленивых волночек, лижущих каменистый пляж. Чуть по-иному, менее резко ложатся тени, и воздух над морем вздрагивает от предвкушения.

Ну и потом, охота напоследок погреться на солнце. Мартин, в отличие от взрослых, не боялся каменных недр и в расщелину-убежище спускался охотно. В конце концов, он родился там. Там безопасно, безопасней, чем в скальном доме, врезанном в бок горы. Но и солнце он тоже любил. Любил смотреть с пляжа на остров. Лучше бы, конечно, с воды. Отец тайком от мамы брал его с собой, всего пару раз, когда они с дядей отходили на яхте «Глазастая» недалеко от берега. С воды остров открывался во всей красе: черная вершина горы, где не жил никто, кроме чешуйчатых хищных птиц, оставляющих белые потеки помета на камне. Ниже скальные отроги: в них и был вырублен город и центральная площадь, на которой стояла сейчас научная палатка доктора Ленца, сразу за торговыми рядами. А еще ниже поля-террасы, террасы-грапоградники и пастбища мускусных козляков, и совсем уже над морем и пляжем – Стена. Когда Мартин был маленьким, Стена была еще не такой высокой и не такой грозной. Отец рассказывал, что и кайдзю раньше были другими. Живого кайдзю Мартин никогда не видел, только в своих подземных снах – там, внизу, в убежище.

Отец говорил, что кайдзю – это «чудовище» на одном из языков Старой Земли, а доктор Ленц поправлял, что не чудовище, а «странный зверь». Но у Ленца нет чудовищ, у него и медузы – странные звери, и Мартин, наверное, тоже странный зверек. На самом деле, конечно, чудища. Мартин видел их туши, покрытые пластинчатой броней. Взрослые называли броню «хитинопластом», из него потом строили торговые павильоны на рынке и еще много чего, даже лодки. Очень легкий и прочный материал. Ленц говорил, что это какое-то волокно, и что оно наполовину неорганическое, и что это тоже странно, ведь таких волокон в животных вроде как быть не должно. А головы кайдзю размером почти с палатку-лабораторию Ленца. На них тоже пластины, костяные выступы, чешуя, рога и гребни, которые не прожечь даже самым сильным лучевикам. Наверное, если бы не Эрих с головами медуз, кайдзю совсем бы истребили людей. Хотя у папы и дяди, и у Ленца тоже было другое мнение.

Сидя на банке – так называлась скамейка на яхте – и проверяя акваланг, папа говорил: «Мы не знаем, зачем морские чудовища так упорно идут в горы. Да мы вообще о них ничего не знаем. Я помню время, когда они были меньше и не такие ужасные. Что-то вроде огромных морщинистых тюленей, размером чуть покрупней слона (слон и тюлень – звери со Старой Земли, Мартин видел их в три-дэ-чувствилках, как и папа). И не было у них таких рогов и когтей. Они вылезали из моря и ползли в горы через лагеря первых, и первые запросто с ними расправлялись. Даже есть туши пробовали, пока несколько человек не отравилось. А потом пошло-поехало, чем дальше, тем страшнее: жуткие рыла, клюв, клешни, клыки. Совсем невозможные твари. Тогда и пришлось строить Стену».

Поднимая взгляд и глядя прямо на маленького Мартина, отец добавлял: «Вот если бы мы узнали, что там, под водой. Если бы поняли, что им нужно, зачем они поднимаются в горы. Тогда бы все было иначе».

Никто не видел, куда уходят кайдзю, которым все же удалось прорваться сквозь людские поселения. Вроде бы летучие камеры первых засекли, что они снова спускаются в море, но чешуйчатые горные птицы и жадные чайки быстро расклевали все камеры. Ленц соорудил пару из три-дэ-чувствилок, но к тому времени уже никто не хотел изучать кайдзю, всем надо было только знать время прихода. А для этого оказалось достаточно расставить часовых на дальних рифах и на вершине горы. Все равно кайдзю выныривали неподалеку от берега.

«Понимаешь, Марти, – говорил папа, – все глубинные зонды первых сгинули. Исчезли».

«Их съели кайдзю?» – спрашивал маленький Мартин.

Дядя и папа ухмылялись в густые, выгоревшие на солнце усы.

«Может, кайдзю, – отвечал вместо папы дядя. – А, может, и не кайдзю. Вот мы и хотим узнать».

Больше никто не хотел. Все в городе и на террасах жили от прихода и до прихода чудовищ, спеша вырастить и собрать урожай, а папу с дядей считали бездельниками. И Ленца бы тоже считали, если бы он не лечил людей и не изобретал всякие полезные штуки, вроде пороха и аппарата для перегонки спирта. Мартин был уверен, что старейшина Бартен даже обрадовался, когда яхта с папой и дядей сгинула в море. Теперь он мог спокойно ходить к маме, а не прячась, пока отца нет. Мама говорила, что они, может, станут скоро жить втроем – старейшина Бартен, Мартин и она. Жена старейшины, Луиза, погибла два года назад во время прихода кайдзю. Она охраняла Стену, пока ее муж вместе с женщинами и больными прятался в убежище. Мартин тайно ненавидел старейшину за это, и за то, что маме он нравился, и за то, что он сидел за столом на папином месте. Он бы с радостью сбросил Бартена в расщелину с медузами или скормил кайдзю. Ленц, как будто читавший мысли ученика, частенько позволял ему ночевать в палатке. А иногда Мартин по секрету от всех поднимался в скалы над городом. Выбирал плоский, нагретый солнцем камень, ложился на него и смотрел в небо, где кружили чешуйчатые хищники. Слушал, как посвистывает ветер. Или поднимал голову и вглядывался в бесконечное синее море. Нет, он не ожидал увидеть там пожелтевший от времени треугольник паруса, и все же… Мать бы выпорола его, если бы узнала об этих вылазках. Ведь там, выше по склону, входы в темные расселины, провалы, где водятся медузы. Туда поднимаются только охотники. Охотники и он, Мартин.

Другими вечерами, отсиживаясь в палатке Ленца, он перебирал рисунки на старом планше. Ни отец, ни дядя рисовать не умели, и камеру из три-дэ-чувствилки тоже с собой отказывались брать. Поэтому Ленц рисовал на планше с их слов. Рисовал пульсирующие под водой багряные, золотые, белые переплетения, узлы и многолучевые гигантские звезды, башни, состоящие из звездчатых наростов, сходящиеся и расходящиеся под странными углами, ветви невероятных подводных деревьев, туннели, уводящие в никуда.

– Ты же понимаешь, Марти, что все это в основном фантазии, – говорил он, почесывая свою «соль с перцем». – Во-первых, цвета. У твоего отца и дяди были слабые фонарики, откуда это буйство красок? Во-вторых, вот это…

Он тыкал пальцем во множество длинных прямых лучей очередной звезды.

– Тринадцать. А вот тут двадцать семь. Восемь. Четырнадцать. Четное и нечетное число осей симметрии в одном организме? Очень странно, больше похоже на искусственные конструкции… Но кто их построил? Наверняка не кайдзю.

– Может, кайдзю съели тех, кто их построил? – спрашивал Мартин.

– Я вообще сомневаюсь, что эти твари питаются органикой, – хмурился Ленц.

Но Мартин знал, что папа с дядей ничего не нафантазировали. Он знал наверняка, и ему тоже хотелось спуститься под обманчиво тихую поверхность океана, чтобы увидеть чудесные подводные города. Может, там даже ходили люди в красивой одежде и беседовали друг с другом, и вместо слов у них изо рта вылетали пузырьки.

Услышав слова мальчика, Ленц откидывал голову и громко смеялся.

– Ох-хо-хо, Марти. Ты слишком хорошо думаешь о людях. Мы всего лишь лысые обезьяны, буквально позавчера спустившиеся с дерева. Вселенная намного сложнее и намного древней, чем нам кажется.

Мартин улыбался, тайно, про себя. Ни мама, ни доктор Ленц, ни тем более старейшина Бартен не знали о его вылазках. О том, как он спускался к морю и нырял в тихих бухточках на теневой стороне острова. Он уже мог нырнуть метров на пятнадцать-двадцать и без всякого акваланга. Недаром у него были такие пальцы и такие глаза с пульсирующим жадным зрачком и чуть заметной прозрачной пленочкой, опускавшейся на глазное яблоко при нырке и отлично защищавшей от соленой воды. Он видел там, внизу, ничуть не хуже, чем на поверхности. Даже в темноте. Наверное, так видели и медузы, слепые наверху, но зрячие в глубине своих черных пещер. Еще год-два – и он достаточно натренирует легкие, чтобы нырять глубоко, в совершенную тьму и холод. А потом возьмет лодку, отплывет подальше от берега и собственными глазами увидит то, что видели папа с дядей.

* * *

Над морем летит альбан. Марти поднимает голову и не щурясь глядит сквозь солнечные блики на огромную, тяжело взмахивающую крыльями белую птицу. Альбан летит издалека, наверное, с Хорео. В усталых движениях его крыльев, как и в шепоте волн, и в резком запахе водорослей, ощущается тревога. Альбанов не посылают просто так.

У первых были рации, но что-то в солнечном излучении мешало передачам – вместо голосов слышался сплошной шум и шипение. Тогда первые научились общаться азбукой Морзе – взрывами сухого треска, перемежающимися молчанием. Вторые пользовались рациями уже редко, больше доверяя альбанам. Ведь птицы летают быстрее, чем плавают рыбачьи лодки. Обычно с их помощью передают сообщения о болезни или сошедшем с гор селе, или другом бедствии, тогда как обычными новостями и сплетнями обмениваются рыбаки. И, конечно, альбаны возвещают о приходе кайдзю. Твари никогда не нападают одновременно на несколько островов, так что старейшина Бартен частенько просит соседей о помощи, а соседи просят о помощи Бартена, когда наступает их час. Почему же к острову Мартина летит альбан с Хорео?

Часовые на стене и на скалах тоже замечают птицу, и Мартин слышит звук рога. Пора бежать обратно. Может, он еще успеет заскочить к Ленцу и узнать про альбана. Или спросит потом у мамы, в убежище: конечно, противно, что новости ей рассказывает Бартен, но надо же знать, зачем хорейцы послали вестника. Мартин срывается с места и бежит в гору, и уже на ходу, оборачиваясь, машет океану рукой. Прибрежная полоса гальки обнажилась, и море ворчит, отступая. Оно всегда отступает перед приходом кайдзю, и в оставшихся лужах бьются длинные угри, а крабы поспешно зарываются в ил. Некоторые рыбаки даже специально ждут, не уходя за Стену, чтобы набрать полные корзины добычи. Папа и дядя говорили, что море стекает в глубинные разломы, откуда, может, и выходят кайдзю. А Мартину кажется, что это остров, как человек в минуту опасности, набирает полную грудь воздуха – только вместо воздуха каменный гигант дышит водой. Потом, с уходом кайдзю, гигант облегченно выдыхает, и море возвращается.

– Я тоже вернусь, – шепчет Мартин.

На лицо падает холодная тень. Мальчик оборачивается, и его хватает за шиворот набежавший часовой, рыжеусый Оле Свенсон.

– Ты что, совсем дурак? – орет Оле и трясет его, как хищная вырка морскую крысу. – Не видишь, что творится? А ну бегом в убежище.

Но Мартин не бежит. Болтаясь в могучей руке Оле, он смотрит на слепящую стену воды вдалеке. Там мелькает две… три… четыре быстрых спины. Отсюда они похожи на стайку диплозавров, но диплозавры никогда не подходят к берегу, если чуют кайдзю.

– Свенсон, ты что там возишься? – кричат сверху. – Тащи мальчишку внутрь.

«Пять, шесть», – считает Мартин.

Пока это не похоже на кайдзю и вовсе не страшно, но за шипастыми спинами нарастает огромный водяной горб.

– Вот здоровяк, – выдыхает Оле, и глаза у него делаются совсем круглые.

Море передумывает отступать, и в берег ударяет трехметровой высоты волна. Мартин чувствует удар всем телом. Он падает, и Оле падает на него, и кто-то кричит со Стены. Мартин лежит на спине, придавленный Оле, и продолжает считать. Два, три, четыре альбана кружат над островом. И еще пятый, тот, что прилетел раньше. От Оле пахнет потом и горным луком, и очень сильно – мускусом. В обычной жизни он пасет мускусных козляков, и сейчас запах просто душит Мартина. Стражник ворочается, пытается встать, но тут в берег снова ударяет волна. Вокруг сыплются мелкие камни, царапают голые локти Мартина. Или это он скребет локтями по каменному крошеву? Потом чьи-то сильные руки сдергивают с него Оле, а другие хватают за плечи и волочат внутрь, в калитку, и дальше по лестницам и террасам. Мартин отбивается, оглядывается. Черные шипастые, числом шесть, уже вылезли на берег и спешат к Стене, а за ними движется что-то огромное, то, что гонит волны перед собой, и при каждом его шаге остров дрожит.

– Они решили совсем покончить с нами, – слышится лающий голос.

Мартин выворачивает шею и видит Бартена. Оказывается, это Бартен тащит его в убежище.

– А где мама?

– Шевели ногами!

Мартин снова смотрит на Стену и замечает – или, скорее, чувствует по дрожанию раскаленного воздуха – первые выстрелы лучевиков. Охотники вышли в горы уже несколько дней назад, но они ведь не знали, сколько медузьих голов им понадобится. А вдруг не хватит? Раньше кайдзю никогда не нападали стаей.

– Держи его.

Мартина грубо кидают в новые руки, уже не такие жесткие. Это Ленц, «соль с перцем». Ленц перехватывает его и наконец-то нормально ставит на ноги.

– Давайте в убежище.

– А вы, Бартен?

Старейшина, насупившись, смотрит на доктора.

– Прилетели альбаны с Хорео, Нью-Доминго, Сальвадора, Парнаса и Честера. Нам никто не поможет. На них тоже напали.

– Тогда и я остаюсь, – говорит Ленц.

«И я», – собирается сказать Мартин, но его никто не слушает. Впервые, кажется, всем на него плевать. Даже Ленцу. Бартен косолапит по дорожке вниз, к Стене, и Мартину приходится отступить, потому что с террас и из города спешат другие мужчины, и женщины тоже. У некоторых лучевики, но больше с самодельными пращами, рогатинами и копьями, совсем бесполезными. Мартину даже немного смешно: что такое копье против кайдзю? У стражников на Стене, кроме лучевиков, есть хотя бы пищали и самострелы. Бегущие поднимают целые тучи пыли. Мартин привстает на цыпочки, пытаясь высмотреть в толпе маму, но из-за пыли ему ничего не видно. Тумммммм! Туммммм! Яр-ра! Выстрелы и крики на укреплениях все громче. Большой кайдзю еще не ступил на берег, иначе его башка, наверное, поднялась бы над Стеной и спрятала заходящее солнце.

Мартин закрывает слезящиеся от пыли глаза и представляет Эриха. Вот он, Эрих, вскакивает на Стену, в руках его медузья голова. Волосы-змеи уже не шевелятся, взгляд потух, рот распахнут в беззвучном крике. Это для взрослых беззвучном. А он, Мартин, слышит медуз. Иногда во время своих вылазок в горы он слышал, как они ворочаются и мурлычут внизу, в вечной тени расселин, в сырой каменной толще. И он не боялся. Совсем. Он и теперь не боится, потому что знает, что должен сделать.

* * *

У каждого жителя острова – колонии Нью-Амстердам, как называется их город в старых файлах первых, – есть нож. Кривой, остро заточенный с внутренней стороны. Им удобно разрезать сети, если случайно запутался во время подводного поиска раковин, и срезать траву для вечно голодных козляков, а при необходимости можно и перерезать горло медузе. Каждый житель острова может стать персеем. Каждый из них – уже отчасти персей.

«Вот бы мне еще летучие сандалии», – думает Мартин, карабкаясь вверх по скале.

Камень хрупкий, крошится под пальцами. На террасах и вокруг города все входы в расселины давно завалили. Не считая убежища. Но в убежище ему как раз теперь нельзя. Мартин знает, что не стоит оглядывается, и все-таки смотрит через плечо. Вся Стена внизу окутана дымом. В дыму пляшут фиолетовые, почти невидимые лучи, в дыму слышатся выстрелы и мелькают черные глянцевитые спины. Передовые твари уже забрались на Стену. А море на горизонте все еще горбится, никак не может разродиться невиданным чудищем – и Мартин поспешно отворачивается, вновь глядя на буро-красный крошащийся камень перед глазами. Он должен успеть. Должен успеть. Он знает, где вход в ближайшую нору – там, где стоят два сросшихся боками утеса. Между утесами растет одинокое дерево, почти сухое, а сразу под его корнями темная пасть расселины. Надо добраться туда. Еще лучше было бы выманить медузу на поверхность. Всем известно, что на свету они почти беспомощны, а до заката еще целых два часа. Да и потом небо не угаснет полностью, в нем будут плясать зеленые и розовые световые полотнища. Совсем темно бывает только в домах, если закрыть ставни, в горных пещерах и глубоко под водой.

Перевалившись через край узкой площадки, Мартин дует на ладони – кожа кое-где содрана – и нащупывает нож в специальных ножнах на поясе. Затем встает на чуть дрожащие ноги, сжимает рукоять ножа и бежит вверх по тропе. Он должен успеть.

* * *

Одно дело спускаться по ступенькам в убежище, другое – лезть в узкую темную расщелину, упираясь в стены руками и ногами. Снизу тянет влагой и холодом, и слышится как будто шепоток, но на самом деле это шепчет сыплющийся из-под пальцев песок. Солнце остается вверху ярким разрезом. Глаза быстро привыкают к темноте. Слишком быстро для человеческих.

И вот он уже стоит, втягивая носом запах сырого камня и еще чего-то морского. Бросает последний взгляд на солнечный серп наверху, уже налившийся розовым. Знают ли охотники, что им надо спешить? Они слышали звуки рога, чувствовали сотрясание земли. Бойцы на стенах только задерживают кайдзю, но на самом деле все ждут персеев. Теперь и он – персей.

Из пещерки, куда сполз Мартин, ведут два туннеля. Он принюхивается, прислушивается и сворачивает в правый, ведущий не к побережью, а вглубь горы. Пять шагов. Десять. Стены сближаются, туннель становится уже. Взрослому уже пришлось бы протискиваться, но Мартину пока идти несложно. Кромешная тьма. Приходится вести левой рукой по стене, правая – на рукояти ножа. Что сказала бы мама? И доктор Ленц? Ленц не одобрял убийства медуз. Ленц все хотел изучать: и кайдзю, и медуз, и Мартина, но иногда надо просто действовать. Жив ли сейчас «соль с перцем»? Или его уже раздавила гигантская лапа морского зверя? Почему-то в темноте в голову приходят странные мысли, вовсе не о грядущей опасности. Мартин думает о том, что в туннеле так же темно, как под водой, куда спускались папа и дядя. Как это было? Они ныряли, держась за длинный канат. Свет наверху постепенно мерк, а внизу разгоралось разноцветное свечение: синий, и алый, и малиновый цвета подводного царства, башни и сады чудесного города… Мартин вздрагивает и останавливается. Сначала ему чудится, что он слышит какой-то звук, но здесь, где половина обычных человеческих чувств не работает, легко спутать звук с цветом, а цвет с запахом. Это не звук. Зеленовато-белое, оно наплывало из-за поворота – облако тусклого дрожащего света. И запах. Запах тления. Запах старой кладовой, где продукты подернулись плесенью. Так пахнут медузы?

Марин пригибается, вытаскивает и поудобней перехватывает нож и, ступая легко, как колеблющий верхушки травы ветерок, огибает скальный выступ. И останавливается, словно уткнувшись в невидимую стену.

Здесь подземный ход расширяется – уже не туннель, а пещера. Дальний ее конец и своды теряются во мраке. Источник света располагается на полу, шагах в десяти от Мартина. Кладка. Он сразу понимает, что это медузья кладка, хотя до этого никогда ничего подобного не видел. На дне пещеры скопилась вода – озерцо или лужа ближе к центру, может, глубиной по щиколотку, а, может, уходящая вниз до самых корней горы. И у воды лежат бледно мерцающие… шкурки? Скорлупки? Ссохшиеся, немного похожие на старую змеиную кожу. Прикусив губу, Мартин делает шаг вперед. Потом еще шаг. Неосторожно толкает покатившийся камешек, замирает. Ничто не движется в груде светящейся скорлупы. Тогда он подходит поближе.

Они лежат там, но не спящие, а мертвые. Отчего-то сразу ясно, что мертвые. И очень маленькие, намного меньше Мартина. Только теперь он понимает, о чем говорил Эрих, когда приходил к Ленцу за спиртом и жаловался на мучавшие его кошмары. Мертвые медузы и правда похожи на детей. Мартин видел детей только в три-дэ-чувствилках и еще на старых снимках. Папа и дядя, и доктор Ленц – все когда-то были детьми. А эти уже не вырастут.

Мартин аккуратно возвращает нож в ножны, приседает на корточки и дотрагивается до ближайшего трупика. Медуза не дышит. Ее глаза закрыты. Бледная кожа отражает зеленоватое свечение скорлупы. Коротенькие руки с почти человеческими пальцами, только вместо ногтей черные когти, а между пальцами – перепонки, как у Мартина. Круглое детское лицо. Волосы… почему вообще решили, что они похожи на змей? Волосы у медузы вроде тонких кожистых отростков, и, дотронувшись до них, Мартин сразу представляет, как они раздуваются и колышутся в воде. Конечно, медуза была водным зверем – отсюда и двойной хвост с плавниками, покрытый гладкой черной кожей, и перепонки, и волосы-жабры. Доктор Ленц, «соль с перцем», всегда изучавший все живое, произносит где-то в глубине сознания Мартина: «Кожаные отростки облегчают кислородный обмен». Мартин не удивляется: Ленц уже не раз говорил у него в голове, и папа, и дядя. Он даже придумал название, подсмотренное в одной из научных книг Ленца – «консилиум». Консилиум начинается тогда, когда Мартин чего-то не понимает или когда ему приходится туго. Вот как сейчас.

Мартин трогает мертвую медузу за шею. Кожа очень сухая. Наверное, они просто пересохли. Выползли из озерца, сбросили защитную оболочку и высохли здесь, на берегу. Почему? Куда они ползли? Зачем бы не оставаться в озерце? Медуз пять. И их головы уже никуда не годятся, потому что глухо молчат. Медузы совершенно мертвые, кайдзю такими не убьешь.

«А были бы живыми, – коварно спрашивает Ленц у него в голове, – ты бы смог их убить?»

Мартин пожимает плечами. Вопрос не имеет смысла, ведь медузы мертвы.

«Пересчитай шкурки», – вмешивается в консилиум дядя.

Он всегда был практичным, практичней, чем папа. Именно он построил яхту, а папа назвал ее «Глазастой» и нарисовал на носу два ярко-голубых, широко распахнутых глаза.

«Три, четыре, пять», – считает Мартин. И шесть. Шестая лежит поодаль и светится ярче других. Рука сама собой тянется к ножу. Мартин приседает на корточки и проводит пальцем по камню рядом с последней шкуркой. На пальцах остается слабое свечение: что-то вроде пыльцы или мелкой-мелкой чешуи. Чуть приметный светящийся след ведет к дальнему концу пещеры. Щеки Мартина касается едва ощутимый ветерок – не ветерок даже, а движение воздуха. Сквозняк. Где-то там выход наружу, и именно к нему ползет шестая медуза. Зачем? Солнце ослепит ее и высушит окончательно. И почему его, Мартина, заботит судьба какой-то паршивой медузы, которую он все равно должен убить?

* * *

На планете Шторм ночь коротка и наполнена сиянием небес, а закаты долги. Они трепещут и переливаются в небе еще несколько часов после того, как багрово-алое солнце погружается в море.

Вскоре Мартин замечает, что свечение медузьего следа гаснет в красном пламени, заполнившим подземный коридор. Он поднимает голову и видит, что сверху в каменном монолите открылась узкая щель, а над ней полыхает небо. Мальчик движется уже не по туннелю, а по ущелью. Относительно ровное и гладкое дно пещеры сменяют острые камни, и Мартину невольно представляется, как же больно медузе ползти по этой щебенке, волоча бескостные ноги-хвосты.

– А Ленцу не больно? – зло бормочет он. – Может, его уже слопал кайдзю. А папе и дяде не больно было тонуть?

«Не о том думаешь», – усмехается Ленц, перебирая свои пробирки.

Папа и дядя молчат, ведь под водой звуки не слышны. Красное сияние разгорается, и все сильней запах моря и дыма. Впереди слышится какой-то стук. Марин падает на живот и ползет последние метры, ползет совсем как медуза. А потом алый луч заката вспыхивает, бьет по глазам, так что приходится сощуриться. Третье веко невольно опускается, на секунду все предметы кажутся размытыми, а затем Мартин видит ЕГО. Он – герой. Эрих, убийца медуз, стоит на большом валуне у самого выхода из ущелья. В его золотых волосах пылает закатный свет. В его руке кривой меч, и он смотрит куда-то вниз. На миг у Мартина перехватывает дыхание, и сердце стучит у самого горла – не его ли выцелил персей, не ему ли отрубит сейчас голову? Но потом луч гаснет, и Мартин понимает, что волосы героя не золотые, а рыжие, и это, конечно, не Эрих. Эрих мертв, упал пьяным в море с обрыва. А это Андрис Данц, двоюродный брат Эриха и тоже смелый охотник. И смотрит Андрис вовсе не на него, а на маленькую двухвостую медузу, упорно ползущую к валуну. Медуза не замечает Данца. Ее ослепил свет. Ей хочется… чего?

«Моря», – говорит Ленц у него в голове.

Папа и дядя не говорят ничего, но, словно перелистывая страницы на планше, Мартин видит светящиеся подводные города, звездчатые скопления, тяжи и разноцветные живые башни.

Ей хочется моря. Ей ни за что не доползти до моря, но она упрямо зовет… зовет кого?

Нянька. Большой. Теплый. С ним безопасно. Он унесет… унесет отсюда, из сухого опасного места, где поют скалы, унесет в глубину.

Мартин трясет головой, пытаясь вытрясти чужие мысли, мысли медузы. В непослушной голове всплывает воспоминание. Они с Ленцом гуляют по пляжу. Ленц поддевает ногой студенистый зонтик, распластавшийся на песке – там, на теневой стороне острова. Доктор всегда находит случай, чтобы преподать Мартину урок зоологии, геологии или астрономии, смотря что попадется им по пути.

– Медуза, – говорит «соль с перцем», – это подвижная стадия стрекающих, или книдарий. Неподвижной стадией являются полипы. Полипы обычно прикрепляются ко дну, а иногда образуют колонии…

– А я думал, медуза – это такое страшное греческое чудовище со змеями вместо волос, – дурачится Мартин.

Ленц потирает переносицу и тихо отвечает:

– В человеческих языках одно слово может иметь несколько значений, но как правило, между этими значениями есть связь.

У Мартина болит голова. Сильно болит голова. Просто нестерпимо. Он и здесь, в ущелье, и там, на пляже, и где-то еще, глубоко, где светятся странные волокна и нити, соцветия и венчики небывалых актиний, и там хорошо, прохладно, спокойно, там нет головной боли…

Солнце блестит на клинке.

– Убегай! – кричит Мартин.

Он выскакивает из-за камня, машет руками и кричит:

– Убегай, он хочет тебя убить!

Медуза останавливается и чуть поднимает голову – слепая, она словно пытается нащупать лицом звук. Охотник прыгает с валуна. Его клинок опускается по сверкающей дуге, и капли черной крови горят на солнце, как рассыпавшиеся агаты. Андрис Данц подхватывает отрубленную голову за волосы и поднимает ее высоко, и широко распахнутые темные глаза медузы глядят прямо в лицо Мартину. Сейчас он должен умереть. Вот сейчас…

* * *

…Когда-то во время прилива они поднимались по водяным каналам – расщелинам, заполненным морской водой – и оставляли свою кладку в скалах. Когда-то они жили на суше, и им нужно было возвращаться сюда, раз за разом, как рыба возвращается в реку, где вывелась из икринки, как горные хищники возвращаются в родное гнездо. Их молодь – дети – должны были дышать воздухом и впитывать пение скал. Потом они изменились и больше не могли подниматься в скалы. Они росли, тянулись, их ветви – руки – мысли – покрыли все дно океана, они отрастили чудесные… сххха, сиала, шепот глубин… но дети все еще должны были выводиться на суше. У слабого потомства не хватало сил самим спуститься в море. Они сохли и умирали, пока… схха, сиала, шессс шиатта… старшие не создали ванка. Ванка – не звери, не механизмы, отдаленные потомки подводных стад сиала – поднимались на сушу, оставляли кладку в скалах и забирали приплод. Потом ванка перестали возвращаться. На суше появилась опасность. Им надо было создать более сильных ванка. Надо было преодолеть опасность. Защитить детей. Иначе они растворятся во времени, и их род исчезнет, как пресные воды реки растворяются в сильной соли океана. Уничтожить, убрать опасность…

* * *

– Тьфу ты.

Андрис Данц отпихивает сапогом тело медузы и подходит к Мартину, покачивая отрубленной головой. Его тень, длинная, как медузий хвост, волочится за ним по камням.

– Я думал, ты еще одна из этих тварей. Уже собирался с тобой покончить. Как ты вообще попал сюда?

Мартин поднимает взгляд и кричит. Ему так больно и страшно, и холодно, как будто он нырнул на глубину и теперь не может подняться наверх, не может вздохнуть. Ему срочно надо глотнуть воздуха, и он кричит, кричит, выпуская изо рта невидимые пузыри. Андрис отпускает волосы мертвой медузы и хватается за виски. Из его глаз течет кровь. Он падает на колени. Кровь льется из его разинутого рта. Он валится ничком на камни, вздрагивает несколько раз и умирает.

Мартин нагибается и подбирает голову медузы, выпавшую из руки мертвого персея. Голова продолжает кричать, но Мартин уже может вынести этот крик. «Тише, – говорит он. – Тише, а то мы испугаем ванка. А он такой большой и красивый. Он пришел за нами. Если мы будем так громко кричать, он испугается и умрет, и мы никогда не вернемся домой». Голова медузы послушно замолкает. Держа трофей Андриса под мышкой, мальчик выбирается из ущелья и начинает спускаться по горной тропе.

* * *

Доктор Ленц как раз тычет рогатиной в морду черной вертлявой твари, когда краем глаза замечает движение. Ему даже не хочется смотреть туда. Какой смысл? Вышедший из моря гигант еще три часа назад проломил Стену. Теперь бой идет на подступах к городу. Мелкие, с рыбачьи баркасы, твари уже прорвались на террасы и теперь снуют между домами, сея смерть. Исполин движется неспешно, как будто ожидает, когда его авангард разберется с жалкими людишками. При каждом его шаге скалы содрогаются, по земле бегут трещины, рушатся павильоны на рынке. В красном зареве заката кажется, что на их остров выполз другой остров, поменьше, покрытый острыми пиками и шпилями рогов и шипов.

Все же доктор, отпугнув тварь, на секунду оглядывается. На крыше полуразрушенного павильона стоит Мартин. В разорванной рубашке, тонкорукий, тонконогий. Он держит что-то в руке. Что-то круглое. Он молчит, ветер треплет его нестриженные темные волосы, бросает в лицо клубы дыма.

– Парень принес-таки башку, – хрипит Бартен.

Он стоит рядом с самострелом в руках. Самострел раньше принадлежал погибшему стражнику Оле Свенсону.

– Он не так бесполезен, как кажет…

Мартин оборачивается к ним, всего на секунду, и у Ленца перехватывает дыхание.

Свалка на площади замирает.

Мелкие кайдзю пятятся, скатываются на нижние террасы. Никто не стреляет им вслед. Слышны только шаги приближающегося гиганта.

Вот его рогатая, шипастая башка поднимается над городскими воротами.

Некоторое время они смотрят друг на друга: морской зверь и человеческий мальчик.

Потом шея чудовища вытягивается, тянется к павильону, на котором стоит Мартин.

Словно в дурном сне доктор наблюдает, как пластины на затылке зверя сдвигаются, открывая… люк?

Мартин что-то говорит, но Ленц не слышит ни слова. Ему кажется, что шумит прибой, что штормовые волны разбиваются о скалы острова, хотя на планете Шторм не бывает штормов.

Глаза слезятся от едкой гари, и он моргает.

Когда доктор вновь открывает глаза, мальчика на крыше павильона уже не видно.

Кайдзю, зверь, выходящий из моря, разворачивается и шагает обратно к берегу. Вот он на нижней террасе. Вот протискивается в пролом в Стене. Вот ступает в воду, разрезая грудью кайму из грязной пены. Вот его уже нет.

* * *

Шесть островов разбросаны в океане далеко друг от друга, и ни человеку, ни птице не охватить их взглядом. Быть может, альбан, пролетающий сейчас над Хорео или Нью-Доминго, видит, как другие чудища разворачиваются и уходят обратно в море. А может, и нет, ведь альбану, жителю неба, безразличны дела воды и земли.

Антон Первушин. Вечный амок

Люди в деревнях знают, что нет силы, которая могла бы остановить гонимого амоком… они кричат, предупреждая других, при его приближении. «Амок! Амок!», и все обращается в бегство… а он мчится, не слыша, не видя, убивая встречных… пока его не пристрелят, как бешеную собаку, или он сам не рухнет на землю…

Стефан Цвейг, «Амок»

Преступление: эпизод первый

– Никогда не путайте террор и терроризм. Террористы – это подонки, асоциальные элементы, которые преступили закон, покусились на основы общественного порядка, которые захватывают и убивают мирных граждан, чтобы навязать обществу свою преступную идеологию. А террор осуществляем мы – представители государства. Именно в наши обязанности входит нагонять страх на тех, кто собирается или уже преступил закон.

С такого вступления Дед начинал курс лекций, который читал для студентов юридического факультета. Год за годом начинал. И, разумеется, всегда находился какой-нибудь ехидный парнишка, который спрашивал:

– Почему же ваша группа называется «Антитеррор»?

Но смутить Деда было трудно. Он важно подкручивал ус и важно отвечал:

– Для краткости. На самом деле наша группа называется «Отряд планирования антитеррористических действий в составе Сил специального назначения Федеральной полиции России».

Полный вариант производил впечатление. Молодежь уважала. Но на самом деле мы вряд ли способны впечатлить серьезных людей, а уж тем паче нагнать страх на террористов. До «Грома» нам как до небес. Весь состав отряда – двенадцать человек, включая Деда. И только у Деда был хоть какой-то боевой опыт. Остальные – теоретики, штабные крысы, фантасты. Да, так нас и называют: фантасты. В этой шутке есть только доля шутки, наши отчеты иногда и впрямь напоминают фантастику. Но в этом и суть работы – заглядывать в будущее, анализировать тенденции, предсказывать, как новые технологии могут быть использованы при подготовке теракта. Приходится много читать, в основном специальную литературу, водить дружбу с учеными и шевелить извилинами, вникая в логику сложных процессов. КПД от такой деятельности не слишком высок, и нас, наверное, давно следовало бы расформировать, но сыграли роль соображения высшего порядка: даже в захудалом Люксембурге такой отряд есть – должен быть и в Питере. В конце концов от «Антитеррора» никакого вреда, окромя сплошной пользы: пресс-центру всегда есть кого показать на экране без опасения выдать государственную тайну.

Понятно, что на операции нас не посылают, но в тот июльский день все бойцы сорвались в Гатчину вязать очередного придурка с обрезом, и дежурный смог дозвониться только до Деда. Тот мог отказаться принять сигнал, но, выслушав подробности, решил мгновенно. Вызвал меня по интеркому и велел спускаться в гараж.

Почему меня? Ответ прост: Дед всерьез полагал, что когда-нибудь я стану его преемником. Считал, что я злее остальных и в случае чего не сверну с дороги. Но вряд ли он мог предполагать, что я окажусь настолько злее…

Впрочем, речь не об этом. Я вытащил из сейфа табельный «глок», сунул его в подплечную кобуру и спустился в подземный гараж. Дед, одетый по форме, уже ждал меня в нашем танке, всем своим видом выражая неудовольствие: дескать, ползаешь как черепаха, преемник, – и сразу завел двигатель. На выездах шоферил всегда он – никому из отряда руль не доверял, считал нас велосипедистами; лишь, бывало, во время очередной поляны назначит трезвенника, чтобы тот постфактум развез остальных… В общем сели, поехали. От Управления до Дворцовой – пять минут без пробок, но куда их денешь? Дед вел рисково, уложились в пятнадцать.

По дороге Дед рассказал о деле и дал просмотреть ролик с камеры наружного наблюдения Эрмитажа. По принятой в отряде классификации, нас поджидало «синее ведерко», но с гвоздями. Похоже, автономы придумали очередную пакость, на этот раз с использованием маг-технологий. Так я Деду и объявил.

– Эрудит, – уважительно отозвался Дед. – Все-то ты знаешь, все ведаешь. А по мне, там «чебурашка».

Пришлось объяснить, что «чебурашка» – серийная модель для России, морфизм лицензирован, рассчитан на детей от девяти до пятнадцати лет, в Минобразования рассматривается вопрос о внедрении «чебурашек» в школах и интернатах.

– Нафуя? – удивился Дед. – Он же страшный.

– Потому что страшный, – ответил я. – Учим толерантности.

– Во как! – Дед казался обиженным. – От девяти до пятнадцати, говоришь?

Танк мы бросили у автобусной остановки, цинично заехав на тротуар. Прошли под Триумфальной аркой и левее Александрийской колонны увидели толпу, стоявшую в круг. Толпу безуспешно пытался разогнать молоденький летеха. При виде целого полковника он сначала стушевался, а потом бросился громко рапортовать.

– Хвалю за бдительность, – сказал Дед без малейшей иронии. – Продолжайте.

Мы разомкнули круг. В центре стоял синтеморф поколения бета, бессмысленно таращился на окружающих. Со спины – типичный Чебурашка из мультиков, но в анфас карикатурно-безобразный. Я б такого Артемке точно не купил. В коротких волосатых лапках синтеморф держал плакат, на котором было небрежно намалевано: «Долой преступный режим! Да здравствует Ингерманландия!»

Дед обошел «чебурашку» по дуге, втянул ноздрями воздух:

– Мочой воняет?

– Старый, – объяснил я. – Года полтора. Старые всегда мочой воняют. Значит, скоро издохнет.

Дед еще походил, приглядываясь.

Он вообще не любил новшества и удивлялся тому, как быстро меняется мир. Если к персональным компьютерам и сетям он сумел привыкнуть, благо они появились во времена его молодости, то новая революция застала Деда врасплох. Только все устаканилось, и вот на тебе: маг-технологии, биопринтеры, репликаторы, экосферы, синтеморфы, ГМО, УСО, САД. У нас, разумеется, все это внедрялось с изрядной задержкой, но процесс, как говорится, пошел. Дед никогда не выказывал явного страха перед лицом перемен, его тревожило другое. Периодически, слушая наши доклады и читая отчеты, он изрекал: «Свинья грязи найдет!», подразумевая не нас, разумеется, а тех, кто из любой технологии способен извлечь мерзость. Но больше всего пугала, конечно, непредсказуемость, которую несли в себе новшества, – никакая аналитика вкупе с футурологией не могли заменить практический опыт, а практика в нашем деле зачастую оборачивается кровью.

Вот и сейчас Дед пребывал в явной растерянности. Уродливый синтеморф сам по себе не мог вызвать опасений, но ведь и инструкций по обращению с протестными «чебурашками» на тот момент не существовало. Что с ним делать? Отобрать плакат? Нацепить наручники? Кинуть в танк? А дальше что?..

Дед оглянулся на меня:

– Идеи есть, эрудит?

Перевел стрелку. Пришлось мне оправдывать высокое звание преемника.

– Модель недорогая, второе поколение, – сказал я. – Корейцы или китайцы склепали. Значит, в башке у него микрокомпьютер с блоком оперативной памяти. Хватает часа на три записи, потом старые блоки затираются новыми. Рабочая информация архивируется – это типа черного ящика. Если быстро сдать экспертам, они, может быть, сумеют извлечь данные: кто его подготовил, кто запустил…

– Может быть? – переспросил Дед.

– Автономы – ребята умные. Наверняка все подтерли, но шансы есть.

– А как оформлять будем?

– Как биомеханическое устройство, используемое с целью антигосударственной пропаганды и возбуждения национальной розни. Тот же робот, хотя из другого теста.

– Понятно, – сказал Дед, в его голосе мне послышалось разочарование.

Дед остановился и присел перед «чебурашкой» так, чтобы видеть его безобразную морду. Синтеморф никак не отреагировал на действия Деда, хотя по науке должен был сосредоточиться на новом юзере и сообщить свое имя и номер. Похоже, кто-то озаботился поменять базовые настройки. Это выглядело разумным, без ведущего синтеморф мог сбрендить и заметаться, нарушив всю игру.

С полминуты Дед изучал уродца, потом вытянул руки и положил ладони на его покатые плечи. Я до сих пор не знаю, что мой непосредственный начальник собирался сделать дальше. Потому что «чебурашка» оскалился и громко зашипел, словно злобный мелкий тролль из голливудского фильма. Подобное не могло входить в программу, но Дед понял это быстрее остальных. И моментально просчитал последствия – подсказали опыт и чутье. Посему вместо того чтобы отпрянуть, как это сделал бы любой нормальный человек, Дед подался вперед, обхватил синтеморфа руками и повалил на брусчатку. Тут же грянул взрыв.

Потом эксперты установили, что в брюхо «чебурашки» была зашита осколочная граната, предохранительную скобу которой фиксировало левое вспомогательное легкое. Шипением синтеморф активировал легкое, отжав диафрагмой скобу, затем сработали воспламенитель и замедлитель, взрыв разметал синтетика в клочья, но осколки принял своим телом Дед. Спас и меня, и туристов, которые толпились вокруг… А сам стал первой жертвой Химерической войны.

Преступление: эпизод второй

Вообще-то Химерической войной серию терактов с использованием биотехнологий прозвали безграмотные журналисты. Видимо, само словечко пришлось по вкусу – химера звучит внушительнее и куда более угрожающе, чем синтеморф или синтетик. Синтеморфическая война? Да это и выговорить трудно. Однако если занудствовать, то между химерой и синтетиком нет ничего общего. Химера – это соединение генетически разнородных клеток в одном организме. В природе и в медицине весьма распространено. Если вам перелили чужую кровь или пересадили донорскую почку, значит, вы готовая химера. Бывает еще, что синтетиков путают с клонами, гибридами и генномодифицированными организмами. Это ни то, ни другое, ни третье. Синтеморфов делают с нуля, за ними нет миллиардов лет эволюции, как за любым из перечисленных видов, которые по сути являются всего лишь незначительными надстройками, созданными усилиями инженеров. Синтеморф полностью оправдывает свое название, он – синтез технологий: компьютерных, биологических, генетических. Геном синтеморфа сконструирован до последнего кодона, в нем совсем нет «мусора», все оптимизировано. Понятно, что без расшифровки генома человека и других существ, без определения функций тех или иных хромосом, рожденных природой, подобное конструирование было бы невозможным или затянулось на те же миллиарды лет, но все же есть заметная разница между доработкой и созданием нового.

Приведу здесь простейшую аналогию, которую можно найти в любой научно-популярной книге по современным биотехнологиям. Когда-то человек наблюдал полет птиц и вслед за ними стремился в небо. Он неоднократно пытался воспроизвести этот полет, делал искусственные крылья и махолеты, но каждый раз попытки взлететь, пользуясь мускульной энергией, заканчивались провалом. Тогда человек начал внимательно присматриваться к миру и совмещать несовместимое. Появилось воздухоплавание, которое в природе встретить, мягко говоря, затруднительно. Появилась авиация, которая в природе встречается еще реже. Появились жидкостные ракеты и межпланетные корабли, которых в природе не бывает. А вот действующие махолеты на мускульной энергии удалось построить только в начале XXI века. В стремлении к небу человек перепрыгнул через этап слепого копирования и вернулся к нему лишь из любопытства, чтобы тему закрыть. То же самое и с биотехнологиями: попытки копирования достижений эволюции пробуксовывали, и в этом направлении накопилась масса нерешенных проблем. И тогда человек принялся созидать оригинальные формы жизни сам, опираясь не только на опыт, но на воображение и известные законы, выходящие за рамки биологии. Ученые сделали следующий шаг, оставив нерешенные проблемы будущему.

Во всем этом есть нечто магическое, поэтому не удивляет, что приставка «маг» закрепилась за новыми технологиями. На самом деле она происходит от аббревиатуры MAGE – это расшифровывается как Multiplex-Automated Genomic Engineering и уже не соответствует технологическим реалиям, но когда появляется общепринятое словечко, не до нюансов.

Маг-технологии проникли в нашу жизнь благодаря игрушкам. Пока политики и богословы еще только пытались осознать новую революцию и ее последствия, обеспеченные родители с удовольствием скупали на Рождество синтеморфов поколения альфа, выпущенных на рынок канадской компанией GenSims. Сначала в серийное производство поступили всего два вида: грифон и дракон. Вы покупаете яйцо и берете в аренду старт-камеру, которая является особым инкубатором. Через некоторое время из яйца вылупляется маленький симпатичный синтетик с простейшими рефлексами – его надо кормить, за ним надо ухаживать. В результате можно вырастить домашнего любимца размером с пекинеса и с интеллектом курицы.

Ватикан увяз в спорах о морально-нравственной стороне вопроса, парламенты яростно обсуждали ограничения, которые нужно наложить на распространение маг-технологий, а GenSims тем временем выпустил синтетиков поколения бета – там разнообразие видов было куда больше: ползающие, летающие, водоплавающие. Кроме того, специалисты быстро научились интегрировать в тело синтеморфа управляющий компьютер, что позволило расширить возможности его применения. Тогда же открылись развлекательные биопарки: «Страна Чудес», «Пандора», «Парк юрского периода», «Барсум». Экономика биотехнологий пошла в рост, аккумулируя огромные инвестиции. Маг-репликаторы и старт-камеры GenSims начали брать в аренду компании попроще. Синтетики врастали в культуру, символизируя собой наступление необычайной эры.

Все бы хорошо, но, как говаривал Дед, свинья грязи найдет. Уже через три месяца после массовых продаж первых синтеморфов их додумались использовать в криминальных целях. Натравить синтетика поколения альфа на человека невозможно: он слишком глуп, однако организм этих существ устойчив к повреждениям и инородным телам – из выращенных домашних любимцев делали контейнеры для контрабанды алмазов и наркотиков. Не получилось: выявить запретный груз просто, и GenSims тут же разработала специальный сканер. Но второе-то поколение поддавалось программированию, и хотя взлом и перенастройка поведенческой программы – сложный процесс, требующий навыков и дорогостоящего оборудования, появились боевые синтеморфы, которых и окрестили химерами.

Сначала все выглядело невинно. То там, то тут в Европе правоохранители вылавливали дешевых синтетиков с протестными плакатами. В подготовке этих акций сразу заподозрили автономов, а точнее, так называемый Institute for Applied Autonomy – хорошо известную международную группировку «несогласных», использующих современные технологии. До того автономы баловались производством роботов, которые выезжали на людные площади, а затем либо громко через динамики материли власть, либо расписывали асфальт всякими непотребностями. Выявить автономов и пресечь их деятельность не удавалось – прежде всего потому, что они не представляли серьезной угрозы: на протестные акции в Европе смотрят сквозь пальцы. У нас к протестам относятся более нервно, но и акции автономов были редки: «несогласные» предпочитают высказывать свое мнение лично, а не посредством железного истукана. Только после того как начали взрываться «чебурашки» и появились первые жертвы, за автономов взялись всерьез: удалось внедриться, вскрыть сеть, вычислить наиболее активных и произвести аресты. Оказалось, дохлый номер – автономы были безобидны: студенты, молодые научные сотрудники, не имеющие даже устойчивых политических взглядов. Пришлось пересматривать базовую версию, и тут, как будто по заказу, сказал свое слово «Биоджихад».

Террористическая группировка «Биоджихад» имеет весьма отдаленное отношение к исламу. Собственно, под этим названием объединились люди разного вероисповедания, но вставшие на путь борьбы с биотехнологиями. Идеология «Биоджихада» была проста, как молоток: ученые запустили новую эволюцию, синтеморфы уже стали совершеннее людей, когда-нибудь искусственные существа обособятся и сожрут человечество, грядущее противостояние необходимо предотвратить, показав людям, на что эти существа способны. О возможных жертвах члены группировки не задумывались.

«Биоджихад» предпочитал масштабные резонансные акции и тоже в людных местах. Первый удар был нанесен по паркам. В техасском «Парке юрского периода» взбесился молодой синтеморф Тирекс: проломил ограждение, потоптал туристов. Наверное, этот инцидент списали бы на случайный сбой в управляющей программе, однако в тот же день в мюнхенском парке «Пандора» вырвался за контролируемую зону синтеморф Танатор и, прежде чем его остановили, убил семейную пару. Разумеется, два чрезвычайных происшествия подряд взбудоражили всех спецов GenSims, которые принялись искать причину. Наверное, они провозились бы несколько месяцев, но «Биоджихад» сразу взял ответственность за бунт синтетиков на себя, опубликовав в Сети многословное заявление. К заявлению прилагались требования: полный и бессрочный запрет на конструирование и воспроизводство синтеморфов, уничтожение маг-технологического оборудования, отказ от биоэкспериментов. Требования, конечно, совершенно невыполнимые, но террористы редко выдвигают нечто выполнимое. Своим обращением «Биоджихад» добился только одного – все антитеррористические центры тут же занялись разработкой этой группировки. Чтобы предсказать дальнейшие ходы «Биоджихада», аналитические группы были усилены специалистами, прошедшими подготовку в GenSims. Наш отряд «фантастов» тоже усилили – дипломантом биофака Санкт-Петербургского университета Тимофеем Хлестаковым. Назначение было предопределено ходом предшествующих событий, но я, к сожалению, не мог тогда этого знать. А если бы даже и знал, то вряд ли бы сумел предотвратить Василеостровскую бойню…

Преступление: эпизод третий

В детективных романах имя преступника обычно скрывается до последних страниц – в этом суть и смысл жанра. В криминальных историях иначе, там главное – не тайна личности преступника, а особый антураж расследования. Будем считать, что я рассказываю криминальную историю. Поэтому сообщаю здесь и сразу: Тимофей Хлестаков был «кротом».

Вообще же внедрение агента противника – редкость в истории антитеррористических подразделений. Объяснение простое. Подобные подразделения создаются для оперативного реагирования, серьезным планированием занимаются службы безопасности, к ним сходятся все нити, а потому если и внедряться, то именно туда. И еще один немаловажный фактор: террористы не обладают достаточными ресурсами для поддержки «крота», максимум, на что они способны, – это завербовать второстепенного сотрудника, причем никогда нет гарантии, что завербованный не поведет двойную игру, скармливая откровенную дезу. Терроризм бросает открытый вызов всему обществу, сверху донизу, и мало кто из силовиков решится сотрудничать с теми, кто не признает никаких законов.

Я до самого последнего момента не мог поверить, что Хлестаков «крот». Хотя смутные подозрения появились рано.

Место погибшего Деда во главе «фантастов» занял полковник Песков – довольно заурядный офицер, интересовавшийся в основном юбками и привилегиями. Он с радостью свалил на меня бо́льшую часть работы по непосредственному руководству «Антитеррором», требуя лишь выжимки и итоги. Мне пришлось впрягаться в новые обязанности прямо на ходу, но зато Хлестаков был у меня как на ладони.

Сначала новый член команды казался адекватным парнем, даже приятным. Он ничем не походил на своего однофамильца из гоголевской пьесы. Я думаю, если бы в Управлении решили вдруг поставить «Ревизора», Тимофей стал бы последним, кому предложили роль Хлестакова. Ширококостный до массивности, рыжий, с круглыми, чуть навыкате глазами. Какой из него ревизор? В лучшем случае слуга Осип…

Еще у Тимофея было хобби. Очень удобно иметь в сослуживцах человека с хобби: не нужно мучительно размышлять, что подарить ему на день рождения или под Новый год, он предсказуем в своих желаниях и всегда будет благодарен за оказанное внимание. Тимофей собирал военные миниатюры и делал из них диорамы различных исторических сражений. Поскольку этим увлекаются многие, и есть даже специализированные магазины, то всегда можно было порадовать нашего эксперта по биотехнологиям набором солдатиков.

Еще Тимофей сочинял стихи. Это были плохие стихи, но он все равно потчевал нас своим творчеством. «Фантасты» терпели, а кое-кто публично выражал восхищение, но, разумеется, в памяти ничего не оставалось.

Только одна строчка засела почему-то: «Роса на губах и слезы любви. И знание лучшего мира в крови…» Строчка до сих пор вертится у меня в памяти, словно заезженная пластинка. Что в ней такого?.. Не знаю… Осколки чужих чувств, связанных банальной рифмой?.. Я ведь не знаю даже, любил ли Хлестаков кого-нибудь по-настоящему. Он ни разу не предъявил фотографию любимого человека, ни разу не выставил ее на рабочем столе…

Быть может, бесконечное воспроизведение вырванного из контекста двустишия связано не с Тимофеем, а с моими сомнениями по поводу принятого решения. Совесть – хитрая тварь и умеет к человеку по-разному подбираться. Но однажды Хлестаков задал мне вопрос, который не способен задать кто-либо, познавший любовь… Он спросил: «Ты не можешь забыть их?» Значит ли это, что эксперт по биотехнологиям лишь мимикрировал, воспроизводя чувства, которых не понимал? Создавал диораму, не видя, что за любым игрушечным солдатиком стоит чья-то канувшая в Лету жизнь?.. Думаю, что так. Надеюсь, что так. Но легче не становится…

А еще Хлестаков выбрал странный лозунг. Для тех, кто не в курсе, поясняю, что между членами отряда «Антитеррор» заведена традиция вешать плакат с лозунгом над служебным столом. К примеру, у меня висела картинка, которую я отыскал в Сети: на ней изображен боец САС, целящийся из снайперской винтовки в невидимого противника; подпись гласит: «Терроризм – это болезнь. Встречайте доктора!» По-моему, тут все ясно. А вот Тимофей водрузил нечто многозначительное, отягощенное подтекстами, а именно – черный квадрат из картона, на котором белым шрифтом была процитирована старая песня «ДДТ»: «Я террорист, я Иван Помидоров. Хватит трепаться, наш козырь – террор!» Выбор своеобразный, но и ему никто не придал значения.

Чем занимался Тимофей в нашей группе? Тем же, чем и остальные: изучал статистику, читал научную литературу, следил за веяниями, сочинял отчеты, рисовал бесконечные графики и диаграммы. Я не вникал в тонкости его специальности, мне хватало других проблем, однако заметил, что в своих рекомендациях Хлестаков придерживается определенной и очень строгой линии. Это тоже не было чем-то особенным, идеологически подкованных в отряде хватало: взять хоть нашу оружейницу Милу, суровую валькирию с ярко выраженными феминистическими убеждениями. Однако идеологизированный взгляд мог помешать делу, и я решил провести профилактический разговор.

Я не стал вызывать Тимофея к себе, хотя имел на это право как старший по званию. Сам пришел в кабинет, который он делил с Игорем, нашим главным спецом по энергетике и экологической безопасности. Поинтересовался ходом работы и последними новостями из GenSims, поведал свежий анекдот о синтетиках, который Хлестакову был наверняка известен, а потом спросил между делом, а что Тимофей самолично думает и может сказать по поводу перспектив борьбы с «Биоджихадом» – не для отчета, а по-дружески для меня. Люди с убеждениями обожают публично излагать свои взгляды. Не заставил себя упрашивать и Тимофей.

Если отбросить кровавую практику «Биоджихада», говорил Хлестаков, то отчасти его руководители правы: GenSims действительно запустила новую эволюцию. Конечно же, опасность синтеморфов на данном этапе сильно преувеличена. Они ведь не роботы, способные выдержать град пуль и снарядов, бытовые виды синтеморфов чувствительны к отравляющим веществам и электромагнитному импульсу. Но кто даст гарантию, что какая-нибудь американская биотехнологическая компания типа BioArts International, которая изображает из себя цивилов, штампующих банши для любителей пандорианских извращений, не занимается в настоящий момент созданием боевого синтеморфа, который станет неуязвимым солдатом будущего? Бесконтрольное распространение синтеморфов необходимо остановить, другой вопрос, как это сделать без разрушения основ современной цивилизации? Ведь цивилизация зиждется на конкуренции между государствами и корпорациями, в том числе в военной сфере. А значит, кто-то всегда будет действовать на упреждение, конструируя новые поколения синтеморфов. А значит, в «Биоджихад» будут и впредь вливаться те, кого пугает будущее под властью развитых синтетиков.

– Какие конкретные шаги ты предлагаешь? – спросил я.

– Такой опыт уже был в истории, – сразу ответил Хлестаков. – Человечество сумело ограничить распространение атомного оружия…

Игорь, сидевший в своем углу и прислушивавшийся к диалогу, аж крякнул.

– Ну да, конечно, – иронически сказал он. – То-то клуб ядерных держав с каждым годом растет…

Тимофей вскинулся, заговорил с горячностью фанатика:

– Мы в самом начале пути! Бесконтрольное распространение синтеморфов можно остановить. Принять резолюцию ООН. Передать все права регулирования рынка биотехнологий надежной компании. Обязать государства под угрозой применения военной силы заморозить национальные проекты развития синтетических форм жизни.

– Радикально, – оценил Игорь. – И какой же компании ты предлагаешь передать исключительные права на биотехнологии?

– Разумеется, GenSims! – брякнул Хлестаков.

Эксперт по энергетике фыркнул. А я вздохнул с облегчением, решив, что этот ответ все объясняет. Хорошо их муштруют в Канаде – отскакивает, как от зубов, и даже смахивает на убеждения.

– Послушай, Тимофей, – сказал я, – ты, конечно, вправе продвигать такую точку зрения, но не забывай, что мы прежде всего копы, мы находимся вне политики и идеологий. А то, к чему ты призываешь, называется лоббированием финансовых интересов. Да и выглядит непатриотично, согласись, отстаивать интересы каких-то канадцев. Поэтому хочу дать тебе дружеский совет: не думай о том, как улучшить мир, а просто выполняй свою работу. Поможешь уничтожить «Биоджихад», и мир, гарантирую, станет лучше.

Тимофей насупился, замкнулся, но меня не удивила его реакция. Я полагал, что преподал урок Хлестакову: он поразмыслит и когда-нибудь признает мою правоту.

Гордыня многих губит – сгубила и меня.

Преступление: эпизод четвертый

Химерическая война тем временем разгоралась.

GenSims осчастливила мир синтеморфами поколения гамма, теперь не было нужды хирургически интегрировать управляющий компьютер в мозг искусственного существа: его нейронная сеть программировалась напрямую. Стоили поумневшие синтетики астрономически дорого, но индустрия уже была налажена, и рынок принял их с энтузиазмом.

Одной из заявленных целей выпуска третьего поколения было преднамеренное усложнение процедуры перезаписи управляющих программ: в рекламных проспектах GenSims утверждалось, что террористы никогда не смогут овладеть соответствующим оборудованием. В ответ «Биоджихад» устроил крупный теракт в Токио – в знаменитом торговом центре “Daiba Little Hong Kong”. Туда завезли свежую партию синтеморфов-садовников вида «Тоторо» поколения гамма, потом неизвестный злоумышленник сумел активировать все старт-камеры, и за одну ночь армия неуклюжих пушистых монстриков превратила комплекс зданий в дымящиеся руины. К счастью, обошлось без жертв, но суммарный ущерб скакнул за сотню миллиардов долларов. Корпорацию GenSims завалили судебными исками, а японское правительство ввело временный закон, запрещающий использование синтетиков на территории островов. Больше того, напуганные японцы начали сдавать синтетических любимцев в приемники и даже убивать их. Прецедент вызвал цепную реакцию во всем мире, и тут бы, наверное, GenSims каюк, но быстро выяснилось, что партия бешеных «Тоторо» пришла на склад слева, то есть невинный садовник, питающийся опавшими листьями, слизняками и гусеницами, был превращен в боевого синтеморфа еще на стадии роста.

Этот теракт дал спецслужбам массу нитей для расследования. Клубок распутали за месяц и наконец-то к вящей радости прогрессивной общественности обнаружили в Гонконге подпольные лаборатории по переработке серийных синтетиков в боевых. Там же повязали легендарных террористов – Ханса Бурдаха и Абу Зу-н-Нуна, которых Интерпол немедленно объявил руководителями «Биоджихада».

Казалось, все закончено. Массовые акции с жертвами сошли на нет. Можно было почивать на лаврах, но именно тогда я начал подозревать Хлестакова по-настоящему.

Что послужило толчком? Хорошо помню. После того как Тимофей с Милой смотались в Гонконг на стажировку, я накрыл поляну в память о Деде и в честь того, что виновники его смерти найдены. Как обычно, во время возлияний у всех развязались языки, а поскольку чужих там не было, то и беседы пошли откровенные. Мы с Тимофеем заговорили о природе амока.

Амок – известное психическое заболевание, выраженное в слепом желании убивать. Охваченных амоком нельзя отнести к террористам, у них нет цели внести сумятицу в общество, вызвать страх, однако традиционно ими занимается полицейский спецназ. А кто еще остановит безумца с окровавленными руками?

В том памятном разговоре я первым употребил это слово. Сказал, что боевые синтетики напоминают мне амок.

Хлестаков возразил:

– Амок присущ только людям. Потому что только люди боятся будущего.

– Где связь? Многие боятся будущего.

– Многие боятся, но для немногих страх перед будущим становится невыносим до помрачения рассудка.

– А ты не путаешь амок с самоубийством?

– Все зависит от психологического склада. Кого-то страх перед будущим толкает к самоубийству, кого-то – к убийству.

– Ты хочешь сказать, что все террористы охвачены амоком? Тот же «Биоджихад» боролся с будущим…

– Не совсем так. Тут можно говорить об амоке более высокого порядка – о вечном амоке.

– Не понимаю тебя.

– Природная эволюция основана на естественном отборе. Но человек навсегда остановил естественный отбор внутри своего вида. Эволюция, конечно, продолжается – как искусственная. При этом эволюционирует не вид, но связи внутри вида. Вечный амок – это тяга к разрушению связей или социопатия, доведенная до крайности. Действие рождает противодействие, вечный амок проявляется там, где рождается будущее. Амок может охватить самого обычного, заурядного человека. Вечный амок покоряет группы, общества, страны.

– Что ж, – сказал я, – коли так, мы выбрали правильную работу.

Хлестаков посмотрел на меня с острым любопытством:

– Ты был хорошим кибернетиком. Ты не можешь забыть их?

Он проговорился. Выдал и свою тайну, и свое равнодушие к тем, кого должен защищать.

Я действительно был лучшим в выпуске ФТК Политеха 2004 года, но моя научная карьера прервалась в тот день, когда в небе над Тулой взорвался «Ту-134» с террористкой-смертницей на борту. Этим рейсом номер 1303 Москва – Волгоград летели на отдых к родственникам моя жена Ольга и семилетний сын Артемка. После опознания и похорон я заявился на Литейный, 4 и потребовал, чтобы меня приняли в отряд по борьбе с терроризмом. Фээсбэшники отмахнулись от сумрачного чудака, но потом, узнав, чем я занимаюсь, направили к Деду, который собирал команду «Антитеррор».

Тимофей мог все это выведать, но лишь приложив определенные усилия. Получалось, он копал под меня, а возможно, не только под меня. А зачем ему копать, если он не «крот»?..

После вечеринки я занялся отчетами Хлестакова всерьез, по-взрослому. Разобраться в многоэтажном нагромождении специальной терминологии оказалось непросто, пришлось подключить сторонних ученых, но в итоге сложилась неприглядная картина: штатный эксперт по биотехнологиям целый год потчевал нас псевдонаучными сведениями – то ли почерпнутыми из фантастических романов, то ли высосанными из пальца. С тем же успехом он мог выдавать нам чистые листы.

Впору было садиться писать донос в Службу внутренней безопасности, но меня останавливало одно: я никак не мог понять, зачем это нужно. И если Хлестаков агент «Биоджихада», то какой смысл в его подрывной деятельности? Санкт-Петербург – место спокойное, сонное, синтеморфов здесь днем с огнем…

Чтобы ответить на последний вопрос, мне нужно было всего лишь приглядеться к городским новостям за последние три дня. Но я этого не сделал. А потом началась бойня.

Преступление: эпизод пятый

Теперь уже и не выяснишь, кому персонально в городской администрации пришла идея воспользоваться услугами GenSims для очистки Финского залива. Но в необходимости срочной очистки никто к двадцатому году не сомневался.

Армагеддон локального масштаба подкрался незаметно. То, о чем кричали «зеленые» и что воспринималось властями как «панические бредни», вдруг стало реальностью. Аэрационные станции захлебывались, не справляясь с растущим потоком бытовых и химических отходов. Недостроенная дамба мешала нормальной циркуляции. «Маркизова лужа», оправдывая народное название, зацвела и запахла. Купания в заливе запретили еще десять лет назад, но в двадцатом заходить в воду стало по-настоящему опасно. Рыба дохла. Курортные зоны погибали одна за другой. Когда в летний день ветер дул с моря, петербуржцы задыхались в ядовитых парах. В городе резко возросла смертность. На туризме можно было поставить жирный крест.

Справиться с экологической катастрофой традиционными способами уже не получалось, и тогда администрация обратилась в региональное представительство GenSims. Канадская корпорация придумала развернуть в акватории Финского залива очистительную экосферу поколения гамма, включающую целый набор синтетиков: микроорганизмы, грибы, водоросли, рачки и даже развитые синтеморфы вида «Ермунганд» – причудливых морских змеев, сконструированных для поиска и переработки донного мусора. Понятно, что выговорить, а тем более запомнить имечко змея из древнескандинавской мифологии нашему человеку трудновато, посему этих синтеморфов прозвали «невскими крокодилами» или попросту «генами», получилось забавное созвучие: «Гена – гены». Только вот в самих «генах» не было ничего забавного.

За создание и поддержание искусственной экосферы менеджеры GenSims запросили сумасшедшие деньги: десять миллиардов долларов. Город потянуть такую сумму не мог, поэтому для спасения региона была разработана Федеральная целевая программа, реализацию которой взял под личный контроль губернатор. Взял-то он взял, однако финансовыми вопросами занимался вице-губернатор Костин, который, как оказалось, был нечист на руку. На горизонте вдруг нарисовался конкурент GenSims – некая «заслуживающая доверия» китайская компания, предложившая аналогичную экосферу за пять миллиардов долларов. Выгоды сделки были налицо, однако, чтобы продавить ее, Костин решился на подделку экспертных заключений: вероятно, с самого начала был в курсе, что подсовывает городу опасный товар. На что рассчитывал? Вряд ли на русское авось. Скорее всего, Костин надеялся, что успеет смыться, если что-то пойдет не так. Не успел.

Проверкой чистоты крупных сделок в области биотехнологий должен был заниматься Тимофей Хлестаков. Именно он обладал достаточной квалификацией, чтобы обратить внимание на смену генерального подрядчика, на сомнительность сделки, затребовать документацию по ней, провести повторную выборочную экспертизу. Он мог даже не делать всего этого, а лишь прийти к полковнику Пескову и сообщить, что сухогруз «Русич», на котором в Петербург идет большая партия синтеморфов третьего поколения, загружался в Гонконге, где, как мы знаем, на днях были ликвидированы подпольные лаборатории «Биоджихада». Песков совсем не дурак и сумел бы увязать одно и второе. Но Хлестаков поступил иначе. Я нашел потом его отчет по экосфере «Чистый залив» – та же многословная белиберда, что и в других подготовленных им документах.

Четырнадцатого сентября «Русич» пришвартовался у Василеостровского грузового терминала. А дальше история токийского торгового центра повторилась: старт-камеры распахнулись, и в прогретую воду Гавани нырнули двадцать тысяч боевых «ген». Будучи земноводными, эти твари захватили не только акваторию, но и Васильевский остров. Только в отличие от японских «Тоторо» они не разрушали инфраструктуру, а сразу нападали на людей.

Началась паника. Жители побежали с острова, на мостах встали пробки, мобильная связь легла от обилия звонков, за ней легла Сеть. Те, кто не успел сбежать, взбирались на крыши, баррикадировали люки и тщетно взывали о помощи: эвакуировать их можно было только с помощью вертолетов, но всю авиацию бросили на локализацию расползающихся синтеморфов.

Надо отдать должное службам спасения, городской обороне и полиции. Хотя никаких специальных учений на такой случай не проводилось, организовались они быстро: блокировали Васильевский остров, включая ветку метрополитена, по руслам Большой и Малой Невы оперативно натянули сетку, не дав синтеморфам проникнуть к сердцу города. Однако уже к вечеру список жертв и пропавших без вести превысил тысячу человек.

Ночью в Петербурге царило форменное безумие, потом в город начали подтягиваться военные, а с зарей на Васильевский высадились первые истребительные десанты. На ликвидацию последствий биоатаки бросили всех офицеров Управления, включая отряд «фантастов». Только Хлестаков остался в стороне: его как специалиста по синтеморфам сразу забрал штаб. Нам выдали костюмы химической защиты, АКМы, ножи, электронные планшетки с оперативными картами и даже без инструктажа отправили через Тучков мост на набережную Макарова.

Я не стану смаковать ужасы Василеостровской бойни – не умею и не хочу. Скажу только, что было очень страшно и очень мерзко. Такие вещи хочется поскорее забыть, но, к сожалению, они не забываются до конца жизни, преследуют в ночных кошмарах, напоминают годовщинами…

В бойне мы потеряли энергетика Игоря, а оружейница Мила получила тяжелое ранение брюшной полости. Общие потери населения составили шесть тысяч сто двадцать семь человек. Говорить о материальном ущербе в данном случае неуместно.

Все эти жизни отняли не боевые синтеморфы, а человек, которого мы считали своим товарищем, стихи которого мы слушали и которому дарили исторических солдатиков на день рождения – Тимофей Хлестаков.

Преступление: эпизод шестой

Хлестаков не был профессиональным разведчиком, иначе держался бы до последнего. Но ему хотелось поделиться восторгом победы, его распирало от гордости за содеянное, и он не преминул воспользоваться случаем, хотя даже намек на признание грозил ему суровыми карами.

Случилось это через неделю после Василеостровской бойни. Город оплакивал погибших, везде царила траурная атмосфера, на погребальную церемонию прилетел президент, но Управление работало в обычном режиме.

Я зашел к Хлестакову, глянул на сиротливый стол, за которым совсем недавно сидел Игорь, и, обойдясь без приветствий, протянул Тимофею тонкую пачку страниц, еще теплых после принтера.

– Что это? – спросил Хлестаков.

– Твой отчет по «Чистому заливу», – ответил я, стараясь сохранить невозмутимость.

– Ага. И что там?

– Там бред. Полная а-хи-не-я.

– Ты намекаешь, что я некомпетентен? – Хлестаков прищурился.

– Ты компетентен. Более чем компетентен. Потому и писал бред. Ты ведь, Трофим, агент под прикрытием, не так ли?

Эксперт по биотехнологиям откинулся в кресле и посмотрел на меня со смесью любопытства и безумного веселья.

– Я не агент, – заявил он. – Я выполняю свою работу. И выполняю ее хо-ро-шо.

– Ты работаешь на «Биоджихад»?

– Ты знаешь, на кого я работаю.

Тут бы ему и остановиться, но Хлестаков как будто невпопад добавил к сказанному:

– Слышал, надеюсь? Совет Безопасности ООН принял сегодня резолюцию: распространение маг-технологий будет ограничено. GenSims остается единственным производителем синтеморфов. Война закончена, будущее принадлежит нам.

Меня затошнило, перед глазами замелькали картинки из прошлого: растерзанные тела на линиях Васильевского острова, горящие автомобили с разбитыми стеклами, блестящая жиром лента синтеморфа, обвившаяся вокруг опрокинутой детской коляски, кричащая от боли Мила, шипящий в лицо Деду «чебурашка» и где-то совсем далеко уходящие к самолету фигурки – Ольга и Артемка.

– GenSims, – я впервые произнес это слово с отвращением. – Будущее. Вот, значит, ради чего…

Хлестаков кривовато ухмыльнулся, но тут же овладел собой:

– Мне надо работать, Песок наседает. Если я напутал в отчете, пиши рапорт.

Показывая, что разговор окончен, эксперт по биотехнологиям демонстративно повернулся к экрану компьютера, на котором застыла хищно раззявленная пасть «Ермунганда».

Покойный Дед научил меня принимать мгновенные решения. Я сходил в свой кабинет, вытащил из сейфа табельный «глок», вернулся и выстрелил Тимофею Хлестакову в затылок.

Я убил его.

Наверное, Тимофей ничего не успел понять. Надеюсь, ничего не успел почувствовать. Но вообще-то это не имеет принципиального значения. Он заслужил.

Наказание: эпизод первый и последний

Наказания не будет.

Я убил человека, но отделаюсь всего лишь увольнением.

При всех недостатках полковник Песков обладает одним важным достоинством: не сдает своих. Дед был законником и посадил бы меня без колебаний. Кто-то скажет, что Песков просто прикрывает задницу, ведь подчиненный, которому он фактически доверил руководство «Антитеррором», стал убийцей без видимых причин. Пусть так, но результат тот же: расследование прошло в закрытом режиме, все материалы по нему засекречены, официальная версия гласит, что случился самострел на почве нервного срыва. Самострел в затылок, да. Судмедэксперт подписал заключение, не моргнув глазом.

Теперь это проблема только моей совести. Смогу ли я с этим жить? Смогу. Мне не важно, как мотивировал свои действия Хлестаков. Эволюция, естественная и искусственная, необходимость контроля, вечный амок… Чушь! Болтовня!

Ведь на самом деле все просто. Нельзя во имя будущего лишать будущего других людей. Тимофей Хлестаков и те, кто послал на волгоградский авиарейс смертницу, считали, что можно. Поэтому я буду убивать их. Как бешеных собак.

Светлана Тулина. Слепой и его фишка

Вообще-то я был против.

Но кто я такой? Всего лишь стюард. А капитан уперся рогом – хорошая примета и все такое. А по мне, так идиотизм кристально-вакуумный. Словно пальцы за спиной скрещивать на удачу. Или на выигрыш в лотерее надеяться. Одному из миллиона случайно повезло, а все ахают. И карточки в автомат дружно пихают, идиоты.

Но капитана, упрется ежели, и кибер-погрузчиком не своротить. Ему же виднее с мостика-то! Он же у нас начальство, и даже колледж закончил и все такое. Они после того случая с «Марией-Тересией» словно взбесились все, капитаны эти. Каждому теперь подавай в экипаж сверхчувственника-атависта. Это их так называть стали, политкорректно чтобы. А по мне, слепой – он и есть слепой, как ты его ни назови. Когда мы на базе, я стараюсь не заходить в их район. И вообще держаться подальше.

Нет, вы только не подумайте, что я расист! Ничего такого! Неуютно просто. Ты ведь все-все видишь, а они – нет. И не виноват ты в этом вроде, а все равно неловко. И, если уж совсем честно, страшновато. И жалко вроде, и помочь хочется – ну да, а потом как с той бабкой, что меня своим костылем огрела! И была, между прочим, совершенно права, политкоррщик из надзора мне потом все очень доходчиво растолковал. Они точно такие же люди, как и мы, и имеют полное право ковылять через дорогу самостоятельно. А жалость унижает и все такое. Надо просто делать вид, что не замечаешь.

Только почему-то все равно неловко.

Теперь вот еще пиво ему тащи…

Стучусь в закрытую дверь.

В этом ничего особенного, я всегда стучусь, из вежливости. А тут вдруг подумал, что впервые это не только вежливость. Должен же я как-то заявить о своем присутствии, он же меня не видит. Особенно через дверь.

Он сам выбрал эту каюту. Пустых полно, выбирай любую, не жалко! Эту мы называли каютой параноиков: в ней иллюминатор из настоящего пласта, непрозрачного для большинства излучений. Некоторым нравится: тем, которые на защите собственной задницы помешаны. А я не люблю. Конечно, полная безопасность и все такое, но зато сквозь пластовый люм почти ничего не видать. В коридоре даже просто через стены и то лучше видно, там защита фиговая, многие жалуются. А по мне так кульно. Я люблю смотреть на звезды. Они красивые. И все разные. Особенно мне радиопульсы нравятся: у них такие роскошные длинные выплески, ритмично изогнутые, изящные такие, а если система двойная, то вообще получается настоящее перекрестное кружево. Но через мутный пласт каютного люма всего этого, конечно же, не рассмотреть. Даже мне. Даже если упрусь я лбом в этот самый люм, как в него сейчас упирается наш слепой атавист, за ради хорошей приметы капитаном на борт принятый. Ничегошеньки я не увижу сквозь этот люм.

Хотя я не слепой…

Он оборачивается. Улыбка у него хорошая. И лицо живое. Приятное такое лицо. Если в глаза не заглядывать…

Меня передергивает.

Ну да.

А чего ты ждал?

– Ваше пиво, – говорю, неловко ставя кружки на стол и старательно глядя мимо его лица.

– Пиво! – Он просиял, потер руки. – Пиво – это прекрасно! Холодненькое?

Я буквально зубами ловлю уже почти сорвавшееся с языка: «А вы что, сами не видите?»

Не видит он!

В том-то и дело, что не видит…

– Холодное, – прищуриваюсь, соразмеряя интенсивность довольно прохладного цвета с почти не выраженными тональными аффектурами и пытаясь перевести все это в понятные атависту термины. – Градусов 10–11. – И уточняю на всякий случай: – По Цельсию.

– По Цельсию – это хорошо! – Он берет одну из кружек, отхлебывает, слизывая густую темно-серую пену. Пена чуть теплее самого пива и поэтому слегка серебрится. Двигается он уверенно. Я вообще мог бы забыть о его слепоте, если бы не эти жуткие белесые глаза…

– А ты почему не пьешь? Бери! Я специально две заказал, для компании, не люблю один.

Я внутренне сжимаюсь: кружки эти литра на полтора каждая. Не уверен, что потяну столько. Но все равно решительно беру одну и делаю глоток. Нам вместе скучать на этой грузовой жестянке еще месяца три, надо как-то налаживать отношения. А пиво – удачный повод.

– Люблю темное пиво, – говорит он довольно. – Оно нажористей.

Атависты странные. И сленг у них странный. Сначала я даже не понимаю, что он имел в виду, но, скрипнув мозгами, все же выстраиваю ассоциативно-логическую цепочку: с понижением температуры жидкости вроде как сгущаются, так? Так. Ну, до определенной границы, конечно, но не о том сейчас речь. А чем холоднее, тем темнее, тоже вроде как логично. Фух! Нет бы просто сказать, по-человечески! Какой извращенец любит теплое пиво? Ну кроме этих, зеленохолмовских, с их традиционным горячим элем, не о них сейчас речь, но все равно это же надо такую пакость выдумать!

– У вас все ОК? – спрашиваю, пытаясь завязать разговор.

Он обрадовано улыбается, кивает быстро.

– Да-да, капитан был очень любезен… тут хорошо. Тихо так. И народа мало.

Это он в точку.

Насчет народа.

Нас на борту всего трое, если его самого не считать. Я, капитан и Эджен, он за груз отвечает. И не сказать чтобы мы особо перерабатывали. После изобретения дешевых и безопасных бортовых коммов, которые следят абсолютно за всем гораздо лучше живых людей, народу в космосе поубавилось. На больших пассажирских команда, конечно, поболее нашей, но только за счет стюардов, всяких там горничных и прочей обслуги. А офицер и там только один – капитан. Он же пилот. Он же бортмеханик. Он же представитель компании. У него все равно работы практически никакой. Несколько раз за весь полет вставить в приемник автопилота стержень с нужной программой, да на обедах наиболее важным пассажирам поулыбаться – вот и вся служба. Если, конечно, не случится чего-нибудь совсем уж из ряда вон.

Как с «МариТе», например…

– А тебе нравятся звезды? – спрашивает он вдруг. Я в это время рассматриваю пену в своей кружке. Она очень красивая, вся такая ломкая, насквозь пронизанная постоянно меняющимися структурными напряжениями. Очень похоже на корону быстрого пульсара в период активности, только в негативе. Ну, короче, отвлекся я и потому брякнул не подумав:

– Да, конечно. Они красивые. На них кульно смотреть…

Черт. Ну вот, опять!

Утыкаюсь носом в кружку, делая вид, что пью. Да что со мной сегодня такое?! Он подумает, что я специально. Что я из этих, на которых политкоррщик намекал. Вот же!.. Только пометки в личном деле мне и не хватало. Надо, наверное, брякнуть теперь что-нибудь совсем уж идиотское – пусть лучше думает, что я полный кретин, клинический, чего с кретина взять…

Осторожно скашиваю глаза. Странно, но он, похоже, совсем не обиделся. Сидит вполоборота, улыбается, повернувшись лицом в сторону люма, словно действительно может там что-то разглядеть. Впрочем, слепой-то он, конечно, слепой, но сверхчувственниками их ведь не зря прозвали. По каюте перемещается вполне свободно, за мебель и стены не задевает и кружкой мимо рта, что характерно, ни разу пока еще не промахнулся. Да и тот парень на «МариТе», он ведь тоже как-то справлялся со своими обязанностями. Он стюардом там был, тогда-то еще их талисманами никто не считал.

Вообще-то ходили слухи, что это диверсия была. Но я полагаю, вранье. Газетчики придумали. Им простая халатность неинтересна, им сенсации подавай. А тут такая лакомая авария! Круизный лайнер высшей категории, не нам чета, с кучей всяких жутко важных шишек на борту. Тур экстра-класса по диким местам, вдали от цивилизации и все такое. Экстрим-Экстра называется, некоторые любят. Они тогда как раз над Тау Цеты были, на кольца любовались, когда автопилот заглючило.

Позже выяснили, что сам комм ни при чем был, просто стержень попался бракованный. Один случай на десять миллионов, так компания утверждала – ну вот экстримщикам тем как раз и повезло.

Хотел бы я посмотреть, как все эти шишки со своих креслиц и шезлонгов повылетали, когда начало их швырять из стороны в сторону да крутить с перепадами от невесомости до чуть ли не десяти g! То-то, наверное, зрелище было.

Когда капитан догадался стержень вынуть, они все, конечно же, в рубку ломанулись – жаловаться. Они-то думали, что все самое страшное уже позади и теперь пора претензии предъявлять да с адвокатами связываться по поводу вчинения исков.

А вот облом!

Потому что в рубке стоял очень бледный капитан и держал в руке два аварийных стержня. И ничего еще и не думало кончаться.

Аварийные стержни почти в два раза длиннее обычных, их легко отличить – обычные-то как раз валялись по всему полу. Шкафчик-держатель во время аварии оторвало от переборки и расколотило, вот они и высыпались. И перемешались – теперь никто бы не смог сказать навскидку, какой из них на посадку, а какой на взлет. Но это не страшно, всегда по кодам проверить можно. Сунул в приемник, посмотрел код раскрытия, вынул обратно и уложил в нужную ячейку. Возня, конечно, но вполне осуществимо.

Аварийные стержни – дело другое.

Аварийная программа включается моментально, как только стержень попадает в приемное устройство. И уже не может быть выключена до самого своего завершения.

Их было два, стержня этих.

Их всегда два. На любом корабле. Один – срочное возвращение на базу. Второй – экстренная посадка на ближайшую кислородную планету. Стандартный набор. Их даже крепят всегда стандартно, не в общем держателе, а прямо на корпусе приемника, сверху. Справа – возврат, слева – посадка. Всегда именно так. На всех кораблях – от эсминца до самой распоследней шлюпки. Чтобы в любой самой что ни на есть аварийной ситуации, даже при самой крайней спешке, в бреду или вообще на ощупь никто не смог бы перепутать. У них даже внешние капсулы промаркированы чуть ли не диаметрально противоположными цветами: возврат светится в инфрарежиме, посадка – в ультра.

Но сейчас эти их промаркированные капсулы жалко помаргивающими осколками хрустели под ногами: сами-то стержни представляют собой жутко прочный кристалл, им подобное обращение нипочем, а вот капсулы на прямое попадание тяжелого шкафчика явно рассчитаны не были. Лайнер круизный, как корзина тухлых яиц, попробуй не то что уронить, тряхнуть чуть посильнее – вони не оберешься. Вот и не беспокоился никто особо о повышенной ударопрочности.

Два одинаковых стержня.

Понимаете, да?

До базы, с которой «МариТе» стартовала, было не меньше двух недель, да и то если на форсаже. А ближайшая кислородная планета – вот она. Под самым боком. И два стержня. Один – посадка, пусть даже и не очень мягкая, на вполне себе кислородной, хотя и не слишком цивилизованной Четвертой Никсона и ожидание спасателей. Второй – медленная смерть на разваливающемся и теряющем кислород корабле во время безнадежной попытки добраться до базы.

Два абсолютно одинаковых стержня.

Вот тогда-то и вышел вперед слепой стюард, взятый на борт только потому, что по закону о профсоюзной политкорректности в экипаже, насчитывающем более десяти человек, обязательно должен быть хотя бы один атавист.

Он сказал, что стержни разные. Что он отлично видит эту разницу и знает, который из них тот самый…

Позже стержни будут исследованы с применением всего, чего только яйцеголовые додумаются к ним применить. И обнаружится, что различие между ними действительно есть. После изготовления их покрывают мономолекулярной пленкой разного состава. Немножко, но разного. Для возвращения один состав, для посадки на ближайшую пригодную планету – другой. Традиция такая, сейчас уже никто не помнит, зачем это делалось раньше, но придерживаются. Традиции на флоте живучи. Разница настолько мизерная, что на глаз ничего не определишь даже при спектральном анализе, только глубинное сканирование показать может.

Мнения ученых разделились. Одни считали, что сверхчувственник вполне мог что-то там такое и ощутить. Вторые же утверждали, что для этого ему нужен был сканер размером с дом…

– Да ты поэт! – говорит сидящий напротив меня атавист, склонив голову к плечу и улыбаясь. – А кем хочешь стать, когда вырастешь?

С трудом удерживаюсь от резкости. Не люблю, когда дразнят. Мой возраст – не его дело! Я тут изо всех сил стараюсь быть вежливым, а он… Ну раз он так, тогда и я скажу!

– А я знаю вашу страшную тайну!

Он поднимает бровь, чем злит меня еще больше.

– Глен никакой не супер! Вот! И нет никакого сверхчуйки! Вероятность была один к одному, просто повезло – вот и все! Зря его нацгероем сделали!

Вообще-то это не мои слова. И я так вовсе не думаю. Просто разозлился очень.

Слепой больше не улыбается и выглядит немного растерянным. Мне становится стыдно.

– Вы не бойтесь, – спешу я его успокоить. – Я никому не скажу. И не думайте, что осуждаю. Наоборот! Я ведь понимаю, как там все было. Воздух утекает, реактор греется, а тут еще пассажиры… Капитан хотел предложить им самим выбрать. Принцип демократии и все такое. А во время паники этого нельзя! Ни в коем случае! Напуганная толпа не любит, когда ее просят выбирать. Она предпочитает следовать за лидером, который всегда прав. Они бы там разнесли все в кварки и сами погибли. А Глен – он же на психолога учился, я читал. Он сразу все понял. Им нужен был лидер и все такое. Капитан растерялся, а значит, лидером быть перестал. Лидер – он ведь всегда уверен и всегда прав. Вот Глен и стал на пару секунд таким лидером, приняв решение за них. 50 на 50 – неплохие шансы. Он рискнул и выиграл. Я прав?

Он вздыхает. Трет глаза. Выглядит при этом неожиданно усталым.

– Ты не прав.

Теперь, похоже, растерянным выгляжу уже я.

– Почему?

– Понимаешь, эти стержни… Они действительно разные. Но я не знаю, как тебе объяснить.

– Потому что мне нет пятнадцати? – начинаю приподниматься, готовый уйти. Потому что холодное бешенство не зря называют холодным, от него темнеет в глазах, я вот-вот сорвусь и наговорю еще чего-нибудь лишнего, а нам еще столько времени вместе жить.

– Сядь, – говорит он устало и снова трет глаза. – Будь тебе пятьдесят, я бы точно так же не знал, как объяснить. Потому что ты не видишь звезды. Смотришь, но не видишь… С другой стороны, ты хотя бы смотришь. Сейчас мало кто смотрит, большинство предпочитает сразу анализировать…

Он пожимает плечами.

– Ладно, попытаюсь… Вот смотри! – Он достает из коробки с лото два кубика, кидает их на стол. – Они похожи, правда? И в то же время они разные. Видишь?

Медленно опускаюсь на место. Ярость уходит, уступая место уже привычной неловкости. Чтобы не смотреть на него, смотрю на кубики. Трогаю их пальцем.

Обычные кубики. Причем совершенно одинаковые.

– Они одинаковые. Облегченный полимер-диэлектрик, слабая поглощающая способность. Внутри хорошо просматривается металлический шарик… – Присматриваюсь, добавляю уже менее уверенно: – Похоже на низкооктановую сталь, но видно плохо. Нет, я верю, наверное, разница есть, но без приборов…

Он качает головой.

– Они разные. Этот синий. А этот – красный. Понимаешь?

Первое чувство – удивление. Я ведь знаю, что такое красный. Антарес красный, я его видел на школьной экскурсии. Да мало ли! И что такое синий, я тоже знаю, хотя с этим сложнее. Синий – цвет интенсивный. Даже от легких оттенков его начинают сильно болеть глаза и все такое. А уж смотреть на ослепительно синюю сверхновую, что недавно появилась в нашем рукаве, себе дороже! Можно вообще всю сетчатку пожечь – напрочь, до десятого слоя.

Надо ли говорить, что лежащие передо мной кубики не были ни красными, ни синими? Да что там! Они вообще не излучали. Просто атавист, похоже, опять перешел на свой малопонятный сленг.

– Хочешь, покажу тебе фишку? Пометь один из них чем-нибудь. А потом поменяй местами так, чтобы я не видел пометки. А я все равно угадаю…

И он действительно угадал.

Двадцать семь раз подряд.

А потом пиво кончилось.

И я внезапно вспоминаю, что мне надо еще отнести обед Эджену – он не отходит от груза, и потому обеды ему ношу я, мне не трудно.

Я заторопился.

– Аварийные стержни с самого начала красили в разные цвета, понимаешь? – сказал атавист, когда я был уже на пороге. – Синий и красный. Синий – посадка, красный – возвращение. Это началось еще до Всеобщей Генетической Модификации и было как-то связано с первыми кораблями, еще на самой первой Земле. Правое и левое, синий и красный код, что-то в этом роде…

Странный все-таки они народ, эти атависты. И сленг у них странный. Код бывает спектральный, структурный, генетический или сингулярный. Ну иногда еще Да Винчи, но он вообще спорный. А чтобы синий или красный?.. Глупо.

Иду по коридору. Меня слегка покачивает от выпитого пива. Корабль проходит недалеко от нейтронной звезды, ее тяжелый спектр утомителен, от любого движущегося предмета расходятся радужные сферические следы, словно круги по воде от брошенного камня. Красиво, но слишком уж давит. Я другие звезды люблю, которые помоложе. Они как растрепанные на полгалактики волосы безбашенной девчонки, что всю ночь с тобой куролесила, и планеты путаются в этих волосах, как блескучие яркие шарики на пружинках. А незащищенный коридор словно затягивает золотой паутиной, и ты идешь прямо сквозь эту паутину, и она облепляет тебя щекотным пузырящимся загаром…

А этот атавист еще говорит, что я не вижу звезды?! Я – и не вижу?! Да я столько их видел!!! И еще увижу. Они ведь красивые. Я люблю на них смотреть.

Смешной он.

Только вот эта его фишка, с кубиками…

Я ведь во все глаза смотрел. Даже усиление на полную мощность врубил, хотя до пятнадцати и запрещено, но кто тут заметит…

Но так и не понял, как он проделал этот свой фокус…

Все страньше и страньше

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Цитаты

«У некоторых уже развитых рыб акантод (например, Climatius и Euthacanthus с границы силура и девона) между грудными и брюшными плавниками имелись еще до шести пар промежуточных шипов. Это, правда, не были настоящие плавники, но и настоящие первоначально сформировались из примерно таких же шипов. Так что наши две руки и две ноги – в некотором роде дань экономии природы. В принципе, и парные плавники, и – в дальнейшем – ноги могли быть множественными. Почему осьминогам можно, паукообразным, насекомым, ракам и многоножкам тоже, а позвоночные должны довольствоваться несчастными четырьмя? Было бы неплохо иметь 16 конечностей. Или хотя бы шесть для начала. Отличные бы вышли кентавры. Как знать, может, разумные существа со свободными и умелыми руками появились бы на миллионы лет раньше, ведь проблема устойчивости перед ними не стояла бы?»

* * *

«Как знать, будь мы правнуками восьмипалой акантостеги, может, и умелые ручки возникли бы раньше? Какие бы перспективы перед нами открылись! Клавиатуры компьютеров в полтора раза шире, сложнейшие жестовые языки, удивительные театры пальцев, чудесные манипулятивные способности – мечта фокусника и карманника… Впрочем, тогда мы бы мечтали о десятке пальцев».

* * *

«Совсем иное строение конечностей мы могли бы иметь, произойди наши предки от двоякодышащих. Плавник рогозубов имеет хрящевую основу в виде членистого стебля с двумя рядами «веточек» по бокам. Такая структура совсем не похожа на наши руки и ноги. Из нее вышли бы отличные ногощупальца с бахромой гибких пальцев, которыми можно было бы обвивать предметы куда более изящно, чем это делаем мы своими фалангами».

* * *

«Третий глаз – это, конечно, круто, но наши зверообразные предки могли бы позавидовать миксинам. У этих бесчелюстных рыбообразных светочувствительные рецепторы, кроме собственно двух глаз, расположены еще и вокруг клоаки. Вот ежели бы этакую способность да развить бы!.. Это вам не банальный третий глаз на лбу, это ж круговой глаз вокруг… сами понимаете чего. Какие безграничные возможности утеряны! Впрочем, миксины здравствуют и поныне, может, через сотню-другую миллионов лет они еще возьмут реванш?»

* * *

«В Хелештейн-Штадель и Хеле-Фельс найдены фигурки с телом человека и головой львицы. Это вообще интересный феномен – на наскальных рисунках и гравировках верхнего палеолита тоже регулярно встречаются человекозвери: «шаман» с медвежьими лапами, оленьими рогами и лошадиным хвостом из Труа-Фрер, человек с флейтой и бизоньей верхней частью тела оттуда же, люди с бизоньими головами в Шове и Габиллу, «чертики» с двумя ногами и головами серн…»

* * *

«Гулять так гулять! В ирландском эпосе рассказывается о фомори с человеческим телом и козлиной головой. Впрочем, они были привязаны к воде или даже жили в воде и питались рыбой – слишком неподходящая характеристика для неандертальцев (хотя если внутри нашей минутки фантазии включить еще секундочку фантазии, то можно предположить, что на маленьком изолированном острове могли появиться прибрежные рыбоядные неандертальцы)».

Владимир Васильев. Хозяева поднебесья

Клауд шумно вспорхнул, взрезал острыми крыльями воздух и канул вниз, за третью кромку. Браслет он крепко сжимал в массивном клюве.

Сначала ло Вим колебался: глянуть ли за край или сразу же искать подходящий клен. Раз клауд сунулся вниз, значит, рядом плывет еще один Лист. Решил для начала взглянуть, тем более что совсем недалеко, сразу за второй кромкой, росло несколько кленов с шикарными семенами-крыльями.

Так и есть: чуть ниже, метрах в ста к солнцу величаво парил Лист. Гигантское зеленое блюдце пятикилометрового диаметра. Молодой, лет двадцати. Значит, пока необитаемый. Красное оперение клауда мелькало за второй кромкой. Ло Вим отполз от края и бросился к клену. Выбрал крылья, перерубил мечом мясистый стебель, захлестнул упряжь на семенах и просунул руки под истертые кожаные лямки. Теперь он походил на птицу, раскинувшую рыжие чешуйчатые крылья, или на гигантскую стрекозу. У третьей кромки он поймал ветер, взошел на рыхлый полузасохший вал и шагнул за край, в пустоту. Тугие воздушные струи заставили крылья петь, пьянящая радость полета охватила ло Вима, как всегда, он заложил несколько крутых виражей, не в силах выразить восторг иным способом.

Однако клауд мог удрать. Ло Вим чуть двинул крыльями и заскользил к новому Листу.

Сел он за первой кромкой, мягко спружинив ногами. На мясистой плотной поверхности Листа выступил зеленоватый сок.

Клауд, нахохлившись, сидел на верхушке молоденькой пихты и глупо таращился на ло Вима.

Стрела тихо легла на тетиву.

На этот раз ло Вим не промахнулся: клауд, пронзенный насквозь, неловко свалился на толстую хвойную подушку, верхушка пихты так и осталась изогнутой. Теперь можно было не торопиться. Освободив упряжь, ло Вим бережно уложил ее в заплечную сумку, отыскал поблизости полость и бросил в клейкое густо-зеленое месиво крылья-семена: пусть здесь вырастет клен. Вытер меч и лишь после этого подошел к поверженному воришке-клауду. Первым делом браслет: с трудом разжав клюв, ло Вим наконец коснулся магической вещи. Изжелта-тусклый металл приятно холодил пальцы. Тончайшая вязь, работа древних мастеров… А какие камни!

Браслет он завернул в чистую тряпицу и заботливо уложил на самое дно сумки. Теперь стрела: зачем бросать зря? Поддев ножом, освободил ее, оттер загустевшую кровь и сунул в колчан, а тушку клауда спровадил в полость вслед за семенами клена. Там жадно забулькало: Лист любил мясо. Ло Вим тоже любил мясо, но клауда стал бы есть только в очень голодное время, а сейчас, хвала Высоте, пищи на Листах хватало, благо лето. Северная зима сей год выдалась мягкая, да еще Лист не летал в этот раз к полюсу – чем не жизнь? Вот еще бы южную переждать так же…

Солнце плыло к горизонту точно на западе: стояла самая середина лета. Скоро точка заката станет смещаться к югу, а день и ночь будут укорачиваться, пока Солнце вовсе не перестанет прятаться за горизонтом. Впрочем, как и подниматься над ним: будет маячить багровым полукругом, выставив из-за края Мира крутой бок, и будут висеть долгие сумерки южной зимы. А потом Солнце неспешно колыхнется у точки Юга, оставив над горизонтом всего четверть диска, а потом подрастет. Пока в первый раз не спрячется, совсем ненадолго. А еще позже Мир и Высота снова вспомнят, что такое ночь.

Так было на экваторе, где обычно парили Листы. Но на полюсах, ло Вим знал, все совершенно иначе. Полгода туда вообще не приходит Свет. Потом розовый краешек светила осторожно выглядывает из-за горизонта, словно желает удостовериться, нет ли чего страшного. И начинает Солнце кружить, постепенно поднимаясь. А потом оторвется от горизонта, взберется по спирали выше и выше и застынет в зените. Повисит неподвижно и так же по спирали спустится, чтобы скрыться на полгода. Чудно там на полюсах.

Ло Вим полюса не любил. Полгода мрак и холод, полгода жара и беспощадные потоки света. Иное дело экватор: день-ночь, зима-лето-зима, всего в меру: и тепла, и прохлады, и тьмы, и Солнца. Не зря Листы почти всегда парят здесь. Кому охота жариться? О холоде речи нет: на ночной полюс Листы не летали никогда.

А вот дневной приходилось видеть: каждый Лист раз в два-четыре года спешил туда, чтобы соединиться с другими в сплошной многокилометровый ковер. Нелетающая и непарящая живность в это время кочевала с Листа на Лист, ветер разносил споры и семена, молодые Листы отделялись от материнских и уходили в самостоятельный полет. Да и люди обычно переселялись на новый, свежий и полный сил Лист именно в эту пору, давая возможность прежнему отдохнуть и восстановиться, ибо жить бесконечно на одном и том же Листе нельзя, ведь он кормит и поит людей, а значит, отдает им часть своей жизни. Люди никогда не задерживались на Листах дольше срока: зачем губить свой летающий Дом?

Лист, приютивший клан ло Вима, нависал чуть не над самой головой. Снизу ясно виделись молодые побеги. Выпуклое тело, похожее на тяжкое зеленое облако, казалось необъяснимо уместным здесь, в небе.

Ветер гнал оба Листа вдоль побережья Кольцевого Океана, опоясывающего Мир по экватору. Ничто не предвещало перемены погоды, Листы так и будут лететь вместе, изредка меняя высоту и сближаясь. А раз так, можно и поохотиться. Проверив оружие, ло Вим быстро зашагал вглубь Листа, решив не спешить с возвращением.

Пихты и секвойи становились все выше: в два-три человеческих роста. Поверхность Листа устилал пожелтевший ковер из плотно слежавшейся хвои и сухих веток. Под ногами шныряли джары – крупные, с ладонь, короеды. Миграция у них, что ли? Обычно их вот так запросто не встретишь.

Ло Вим шагал к лиственной зоне. Деревья росли на Листах всегда одинаково. У полуиссохшего черенка («кормы») – лиственные: платаны, клены, акации, браки. На «носу» – хвойные: пихты, веши, секвойи, сосны. Конечно, одиночные деревья попадались и в чужой зоне, но довольно редко. Только клены, дающие людям крылья, встречались чаще остальных, особенно между второй и первой кромками. Неудивительно, ведь все, имеющие крылья, садились именно здесь, между кромками, и бросали семена в ближайшую полость. А клен дерево неприхотливое, да и Листы их любят…

«Хорошо бы добыть зубра…» – думал ло Вим на ходу. Хотелось обрадовать клан и Семью достойной добычей. Клыкастые и коварные хищники беспощадно истреблялись на обитаемых Листах, добыть же зубра на стороне считалось доблестью.

Торопливо убрался с дороги желтый барсук, поедавший ягоды вики. Свистали в ветвях пересмешники. Доносился дробный перестук дятлов-кочевников. Лист, несмотря на молодость, кишел живностью.

До полян, обычных на границе хвойной и лиственной зон, взгляд охотника не встретил ничего достойного стрелы или клинка. Оставалось надеяться на лиственную: дичи там, как правило, больше. Травоядные держались ее из-за богатого подлеска, хищники – из-за травоядных. Да и вообще, на корме жизни всегда больше, чем на носу.

Ло Вим вышел на поляну, лучи Солнца косо падали на овальную проплешину и после лесного сумрака были нестерпимо ярки. Густая трава, взросшая на зеленом теле Листа, разостлалась пушистым ковром. Табунок оленей рванулся с поляны в чащу. Ло Вим улыбнулся: наверное, до темноты успеет добыть ужин для всего клана.

На хоженую тропинку он набрел, пересекая следующую поляну. Вряд ли зверью по силам протоптать такую. Значит, здесь кто-то живет? Абсурд. Обитай здесь чей-нибудь клан, ло Вим давно бы уже встретил следы человеческой деятельности. Оставалось почти невероятное – отшельник. Много лет ло Вим и клан логвита Анта не слышали об отшельниках. Большинство, особенно молодежь, считало, что их и не было никогда.

Ло Вим замер, глядя на тропинку и погрузившись в размышления. Но ненадолго.

Потому что…

…что-то гибкое и тяжелое обрушилось на него со спины. Бок и правое плечо пронзила острая боль. Тело сработало само: левая рука молниеносно сомкнулась на рукояти кинжала и вспорола бок нападавшему.

Зубр – а это был именно зубр – взревев, метнулся в сторону. От толчка ло Вим упал. По плечу и раненому боку струился горячий кровавый поток. Оскалив белоснежные клыки, зверь готовился к новому прыжку. Зубки у него были ого-го, не зря же его нарекли зубром…

Собрав в тугой комок волю и остатки сил, ло Вим поднялся на колени, кинжал ткнул в землю, отметив место, и, шипя, извлек меч. Было это ужасно неудобно, однако ло Вим забыл об удобстве – дело коснулось жизни и думать было некогда. Бой – время мудрости рук.

Зубру тоже досталось: алое пятно расползалось по боку, кровь струилась сквозь густую желтоватую шерсть.

Медленно-медленно ло Вим поднялся и осторожно попятился к деревьям. Зубр, рыча, надвигался неумолимый и не знающий пощады.

Когда шершавый ствол акации встретил спину ло Вима, уверенность вернулась. Теперь сзади он защищен, а впереди меч. Давай же, зубр, отведай холодной стали! Посмотрим, так ли ты силен!

Зубр бросил гибкое тело навстречу ло Виму. Выставив меч чуть наискось, охотник принял смрадную тушу на клинок и рухнул, не устояв под тяжестью зверя. Боль впилась в тело, пот обжег глаза, а после гулкий удар сотряс затылок, мир поплыл и померк…

Очнулся он далеко за полночь. Тусклыми фонариками мерцали звезды. В висках гулким ритмом отдавался пульс. Ло Вим застонал, ощупал затылок, еле касаясь кончиками пальцев – боль тотчас запустила ржавые когти в свежую рану, липкую от запекшейся крови. Позади на траве валялось сухое бревно, должно быть, ствол граба, – ибо подобной твердостью больше ни одно дерево, растущее на Листах, не обладало. Об него-то ло Вим и ударился, падая навзничь…

Рядом скорчился мертвый зубр, нанизанный на меч. Кривые, как луны, когти пропахали в теле Листа глубокие борозды, выворотив траву вместе с корнями. Борозды полнились твердеющим соком.

Сцепив зубы, ло Вим заставил себя встать и найти силы для того, чтобы вытащить окровавленный меч из зубра и вытереть его пучком травы. После оставалось только рухнуть рядом с мертвым хищником и погрузиться в черное безмолвие накатившего сна.

Засыпая, ло Вим подумал, что запах зубра, даже мертвого, отпугнет всех любителей поживиться раненым человеком.

Вторично сознание вернулось к ло Виму уже днем. Он лежал на опушке, вжавшись в щель между двумя платанами и стволом упавшего граба. Над тушей зубра вилось облако зеленых мясных мух, а в траве шныряли мыши-падальщики. Несколько певчих сов, отяжелевших от ночной трапезы, устроились на нижних ветвях платанов.

Голова еще болела, однако общее состояние стало вполне терпимым. Ло Вим встал, неловко припав на затекшую ногу. Меч он, оказывается, все это время сжимал в руке.

«Да, – подумал он сердито, – поохотился, нечего сказать…»

Прихрамывая, он побрел сквозь лес в направлении края. Назойливая мысль, появившаяся вдруг и неуловимая теперь: о чем-то он подумал ночью… О чем-то важном. Но о чем?

Достиг первой кромки, перешагнул через упругий зеленый валик. Где там клены? Ага, вон, целых три. С семенами.

Только приладив упряжь, ло Вим удосужился заглянуть за край.

Листа рядом не было. ЕГО ЛИСТА НЕ БЫЛО.

«Что за чушь?» – опешил ло Вим. Этого просто не могло случиться. Листы парили рядом уже с неделю, после недолгого шторма. Погода не менялась, устойчивый западный ветер влек летающие чаши вдоль Кольцевого Океана с одинаковой скоростью и почти на одной высоте.

Теперь молодой Лист летел один, затерявшись в ничем не нарушаемой небесной голубизне.

«Звезды! – вспомнил ло Вим. – Еще ночью я видел звезды и не заметил на фоне неба своего Листа!»

Именно эта мысль, подспудное наблюдение охотника, терзала его последний час. Выходит, Лист пропал еще ночью.

Стараясь не паниковать, ло Вим брел вдоль третьей кромки, выбирая место, где можно глянуть вниз. В конце концов, родной Лист просто мог опуститься пониже или теперешнее пристанище взмыть. Маловероятно, конечно, но еще менее вероятным представлялось беспричинное исчезновение громадного Листа.

Глянув за край, ло Вим вовсе обомлел. Никакого Листа внизу он, конечно, не увидел, зато вместо далекой морской поверхности, кое-где подернутой светлыми черточками пенных барашков, совсем рядом проплывали горы. Лист летел неправдоподобно низко, едва не задевая за самые высокие пики, и, кажется, летел он быстрее ветра, что уж совсем ни в какую полость не лезло.

Ло Вим долго глядел вниз. Горы скоро сменились унылым каменистым плато со свежими разломами: должно быть, недавно буйствовало сильное землетрясение. Дней пять назад, не больше. Побеги бумбака только-только проклюнулись из щелей, бросив на коричневую кору еще не остывшей земли свежую зеленую пелену.

Здесь же паслась большая стая крыс-оборотней. Еще вчера, поди, друг друга жрали, пока бумбак не пророс. Так и будут пастись да плодиться до следующего землетрясения. Бумбак сгорит в озерах лавы (он ведь всегда в низинах растет), а уцелевшие крысы вновь примутся жрать сородичей, которые послабей, и ждать, когда все ненадолго утихнет и вырастет бумбак.

Насколько ло Вим знал, внизу из животных ухитрялись выжить лишь крысы, а из растений – пяток разновидностей бумбака, отличающиеся лишь размерами да формой листьев. Вся остальная жизнь давно переселилась на Листы, не выдержав бешеного ритма Нижнего Мира. Наводнения, извержения вулканов, землетрясения, бури – все это наваливалось на Мир и постоянно меняло его до неузнаваемости. Где вчера текла река, назавтра могли вздыбиться горы. Где зеленел скорый на рост бумбак, воцарялась голая выжженная пустыня. Неизменными оставались лишь Кольцевой Океан и Листы, парящие над всеми бедами и катаклизмами. Бури, тайфуны и смерчи бушевали где-то внизу, а над Миром был лишь вечный ветер да летающие чаши, надежный людской приют.

Ло Вим угрюмо брел к знакомой поляне. Похоже, судьбе угодно сделать его отшельником. Неужто они и впрямь выживают? Не верилось. Как можно жить без клана? Без логвита, без Отцов, без Семьи? Зачем тогда жить?

По правде говоря, ло Вим недолюбливал свой клан. И логвита Анта. Они совершили самое страшное, что случалось на Листах: изгнали человека. Самое страшное, исключая лишь смерть. Человеком этим был отец ло Вима, личность загадочная и скрытная, хранитель старого браслета…

Однако ло Вим предпочитал не лучшее окружение одиночеству. Какие ни есть, а все ж люди…

Говорят, всех презревших Веру и Закон кланы изгоняли. Случалось это очень редко. Вины отца ло Вим не понимал: что плохого в старом браслете? Да и самому ло Виму успели несколько раз указать на его меч. Дескать, больно искусно сработан. Пока удавалось отговориться.

Еще рассказывают, что изгнанники стараются сбиваться в группы по десятку-полтора, обживают подходящий Лист и нападают на все кланы без разбора. Чушь, наверное: изгоняют-то их без оружия. Ло Вим ни разу не был свидетелем нападения изгнанников. Вот битвы между кланами – это пожалуйста, это дело обычное…

Настроения не подняла даже жареная зубрятина. Вяло дожевав мясо, ло Вим спрятал остатки в котомку, закусил корешком вузы и пошел ладить жилище.

Времени это занимало не то чтобы много, однако приходилось долго готовиться. Сок агавы – раз (не меньше трех бурдюков), полость найти подходящую – два, подождать, пока выйдет ядовитый газ – три, и еще следить, чтобы в полость первыми не влезли шмели.

Агава нашлась сразу, шагах в двадцати от поляны. Старая, толстая, истекающая соком. Поверхность Листа вокруг нее пожухла и сморщилась, покрывшись твердой стекловидной коркой. Два надреза под сучками – и вот уже густой маслянистый сок тонкой струйкой стекает в подвешенный бурдюк. Вскоре отыскалась и подходящая полость – наполненный газом пузырь в теле Листа. Благодаря тысячам полостей многотонные Листы и обрели способность летать. Одновременно они служили Листам желудками: все, что туда попадало, усваивалось без остатка, за исключением лишь семян. Семена Лист выталкивал за пределы полости, где они благополучно прорастали. Вскрытая полость затягивалась в считанные минуты: взмахнул мечом, бросил, что хотел, и иди себе, много газа все равно не улетучится. Но если плеснуть на края надреза сока агавы, они затвердеют на глазах. Тогда газ выйдет без остатка. Если все так и бросить, Лист нарастит поверх остекленевшего куска новый живой слой и постепенно полость вновь заполнится газом. Если же облить соком всю полость – и стены внутри, и сверху вокруг щели-надреза – получится отличное жилище. Натаскать туда веток, мха, покрыть плащом – логвитское ложе, год можно проспать!

Отточенный меч вспорол зеленую мясистую массу, ло Вим тотчас же нацедил целую лужу сока агавы, обойдя надрез по кругу несколько раз. Сок быстро впитывался в тело Листа. Подставив бурдюк под новую струйку, ло Вим задумчиво глядел на быстро стекленеющее пятно.

Газ выходил из полости минут десять. Когда зыбкое марево над трещиной рассеялось, бурдюк как раз наполнился вторично. Ло Вим взялся за меч, вырубая правильный ход. Листу было больно, он знал, но знал он и то, что людская жизнь – всегда чья-нибудь боль. Лист простит, как прощал не раз и ло Виму, и всем людям Мира, ибо без людей Листам достанет иной боли.

К вечеру ло Вим опрыскал соком все свое жилище, выждал еще час, чтобы мертвые ткани Листа окончательно затвердели, устроил себе постель из пахучих пихтовых лап и выбрался наружу, преисполненный гордости за свою работу. Отдраил потускневший меч, подкрепил силы мясом зубра и уселся спиной к развесистому платану, стоящему поодаль от других деревьев, созерцать звезды в просветы между ветвями, шуршащими на ветру.

Ло Вим любил звезды. Казалось, это далекие костры на небесных Листах, тех, что летают выше Солнца. Смотрит ли оттуда хоть кто-нибудь на тусклую звездочку в ином небе – костер у жилища ло Вима?

А как там клан? Как Семья?

Одиночество гнетет людей, вселяя тоску и неуверенность. Ло Вим неотрывно глядел ввысь, а ветер все шелестел в кронах, и это было странно и непривычно: значит, Лист действительно обгонял ветер.

Два дня ло Вим отдыхал, отъедался и залечивал рану целебными травами. Внизу тянулась бесконечная равнина – теперь Лист летел перпендикулярно ветру и все так же низко. Тушу зубра пришлось скормить соседней полости: начала портиться. Первая же охотничья вылазка завершилась вполне успешно: ло Вим подстрелил двух куропатов, причем вернул обе стрелы. Больше заняться было нечем. Он послонялся по Листу, распугивая зверье, и вернулся к жилищу. Должно быть, зубр здесь обитал лишь один, а других опасных хищников на том же Листе обыкновенно не водилось.

Еще через день ло Вим, отчаявшись узреть в небе чей-нибудь Лист, надел крылья и взмыл над своим летающим пристанищем. Боковой ветер подхватил его, вознеся к самому Солнцу. Мир чернел внизу, беспокойный и меняющийся, подернутый легкой дымкой, и лишь один Лист видел ло Вим из поднебесья – тот, где провел последние дни.

Он метался над Миром, едва не теряя Лист из виду, но только равнина, Солнце и ветер разделяли его одиночество. Обессиленный, ло Вим едва дотянул до Листа вечером, не стал даже есть. Заполз в жилище, как барсук в нору, и забылся тревожным сном одиночки, отбившегося от стада.

* * *

Наутро ло Вим, злой и невыспавшийся, отправился на охоту. Куропаты так и шныряли в подлеске, подстрелить парочку ничего не стоило.

Отойдя от центра Листа, ло Вим ощутил нечто странное. Лес стал иным, нежели раньше, но уловить изменение никак не удавалось.

Стало вроде бы теплее. Ло Вим распустил верхний шнурок ворота, взял лук наизготовку…

И услышал голоса. Кто-то переговаривался за кромками. Крылья принесли на его пристанище людей!

До кромок было недалеко. Убрав лук за спину, ло Вим пополз вперед, змеей огибая стволы деревьев. Вот и первая кромка, твердый полувысохший нарост, знак близкого края. Голоса доносились из-за нее. Перевалившись через кромку, ло Вим припал к Листу как жук-джар: растопырив руки и ноги, елозил телом по глянцевитой поверхности, усеянной хвоинками и бурой трухой, отнятой ветром у кромок. Деревьев здесь почти не росло.

Вторая кромка, а голоса все еще далеки. Ло Вим скользнул за нее и замер у одинокого клена, странно наклоненного к центру Листа. Да и поверхность что-то круче к краю, чем обычно…

Получалось, что голоса звучат за третьей кромкой. Лист там, что ли? Или парят на чешуйчатых крыльях ло-охотники?

Осторожно и неторопливо, как мудрый ящер-варан, ло Вим достиг третьей и последней кромки, края парящего блюдца. Выглянул и обомлел.

Лист покоился на поверхности Мира. Покинул свою извечную обитель – Высоту – и опустился на каменистую твердь, которую всегда избегал!

Ло Вим даже приподнялся, чтобы получше рассмотреть раскинувшуюся перед ним плоть равнины, близкую и оттого непривычную. Голоса враз смолкли. Теперь ло Вим увидел тех, кто говорил. Двое в черных плащах, стоящие на камнях, словно на Листе. Они смотрели на ло Вима. Вряд ли это предвещало что-нибудь хорошее.

– Эй, гляди! Кто это там?

Незнакомцы обнажили мечи и бросились к Листу. Впрочем, на него так просто не вскарабкаешься: третью кромку от поверхности Мира отделяло локтей семьдесят-восемьдесят.

Однако черные плащи, похоже, придерживались другого мнения, иначе зачем такая спешка. Ло Вим решил убраться подобру-поздорову, вскочил на ноги и припустил в лес, перепрыгивая через валики кромок.

Дальше началась чертовщина. Чуть левее ло Вима вдруг сама собой открылась полость и из нее, разбрызгивая нежно-зеленый сок, вырвались незнакомцы. Даже скорее не полость, а словно бы узкий канал в теле Листа. Получалось, что они прошли сквозь Лист, а ло Вим отродясь о таком не слыхивал.

– Стой, охотник!

Бежать уже не имело смысла. Ло Вим замер, взявшись за меч. Незнакомцы приблизились. Были они невысоки, коренасты и совсем безбороды. И мечи у них отличались от обычных: подлиннее и поуже, с витыми, украшенными вязью гардами. А на руках браслеты. Точно такие же, как и тот, что хранил род ло Вима.

Ло Вим тупо уставился на браслеты. Он-то был убежден, что владеет одним-единственным!

– Бросай меч! Иначе – смерть!

Ло Вим меч, конечно, не бросил. Еще чего, отступают лишь трусы, а его никто не осмелился бы назвать трусом.

– А-хоуи!

Со звоном сшиблись мечи. Мешала незажившая рана. Черные плащи оказались опытными бойцами: ло Вим скоро был прижат к стволу падуба и отчаянно защищался. Меч тяжелел с каждым взмахом.

Однако и противники уставали. Один отступил, второй поминутно отирал со лба обильный пот. Наземная духота навалилась на Лист, привычный к свежим ветрам высот.

Третьего незнакомца, подкравшегося сзади, ло Вим в пылу схватки не заметил. Поэтому и был сбит с ног коварным ударом. А потом на голову его пала тяжелая рукоять меча, и ло Вим отключился.

Очнувшись, он обнаружил себя привязанным к столбу. Голова побаливала, но гораздо меньше, чем можно было ожидать.

Перед ним с полупустым бурдюком воды стоял коренастый черноволосый юноша, чуть в стороне на резном деревянном кресле восседал совершенно седой старец. Вокруг толпилось человек сорок, все одинаково приземистые, широкоплечие, все в черных плащах. Лишь старик выделялся белыми, как утренние облака, одеждами и косматой седой бородой. У остальных не было даже усов.

Новая порция воды вылилась на макушку ло Вима, окончательно прояснив сознание.

– Кто ты, человек? – властно спросил старик.

Ло Виму скрывать было нечего: он свободный представитель свободного народа.

– Я ло Вим, охотник из клана логвита Анта.

– Что ты делал на чужом Листе?

– Охотился.

Старец тяжело встал, опираясь на вычурные подлокотники.

– Не лги, охотник. Откуда у тебя это?

Он протянул вперед раскрытую ладонь со знакомым браслетом. В стороне валялась беззастенчиво выпотрошенная сумка.

– Говори, ибо найдешь смерть в непокорности!

Смерть глупая и бессмысленная – последнее, что стал бы искать настоящий охотник. Медленно, очень медленно ло Вим поднял взгляд с браслета на белобородого старца.

– А почему ты думаешь, что достоин знать правду?

В глазах старика полыхнуло пламя, но ло Вим понял, что неожиданно отыскал нужные слова.

– Удан! Зама!

К старику мигом приблизились два черных плаща. Повинуясь властному жесту, они вскинули левые руки: запястье каждого охватывал витой желтоватый браслет, украшенный драгоценными камнями.

– Смотри, охотник. Такой браслет носит каждый из нас. Сотни лет мы собирали потерянных хранителей по дальним чашам. Этот, – он указал на браслет ло Вима, – последний. Сорок четвертый. Клауды искали его двести шестьдесят лет.

Ло Вим пристально глядел на левую руку старца – никакого браслета там не было. Перехватив взгляд, старик усмехнулся и мягко подтянул свободный белый рукав. Только не левый, а правый.

Его браслет был куда шире и красивее, у ло Вима даже дыхание перехватило от такого зрелища.

– Ты хранитель? – спросил старик.

Ло Вим покачал головой.

– Хранителем был мой отец. Но его изгнали восемь лет назад.

– Он успел сказать тебе Слово?

Узрев в глазах ло Вима недоумение, старик вздохнул:

– Значит, не успел…

По его команде черные плащи перерезали стягивающие ло Вима веревки. Охотник стоял всего несколько секунд, потом рухнул, прямой и негнущийся, как столб. Старик поморщился:

– Людская кровь… Помогите ему!

Ло Вима некоторое время массировали сильные и умелые руки черных плащей, возвращая жизнь онемевшему телу.

– Твой клан преследует носителей древнего знания?

Вопрос прозвучал почти утвердительно.

Ло Вим грустно кивнул. Когда логвит Ант узнал о браслете, отца едва не зарубили в первые же минуты. Правда, стражи ничего не нашли и последовало лишь изгнание. Ло Вим видел из-за второй кромки как отец, поймав ветер, ссутулился под рыжими крыльями и навсегда канул за край. Тогда ло Вим снова плакал, совсем как ребенок, хотя не знал слез уже много лет. А сколько ему перепало за меч! Стражи исходили злобой при виде ажурной гарды и мерцающего клинка. Логвит Ант уже несколько раз намекал, что изделиям древних не место в этом Мире…

Наверное, на Листах скоро вовсе не останется вещей, сработанных древними мастерами, ведь почти все кланы похожи на клан Анта. Ло Вим других не знал, иначе уже давно сбежал бы. Как ни тянуло к Семье и клану, браслет властвовал над ним с куда большей силой. И еще… Сбежать… Еще…

Пробуждение было подобно удару грома. Ло Вим стоял на коленях, в глаза ему пристально глядел седовласый старец. Зрачок в зрачок. Ло Вим потерялся где-то во взгляде старика, а тот проник глубоко в Ло Вима, завладел мыслями, поселился в желаниях и надеждах.

Ло Вим съежился, почувствовав, что перестает быть самим собой. Но в тот же миг старец исчез из его сознания, оставив после себя странную пустоту и холод. Внутри словно сквозил зимний ветер.

– Ты готов, Хранитель?

– К чему?

Ло Вим с трудом встал. Тело было странно свежим, но не в меру тяжелым. От вязкого воздуха Низа кружилась голова.

– Готов ли ты служить Высоте?

Ло Вим непонимающе воззрился на старика, спрашивающего в общем-то даже не у него, а у черных плащей.

– Готов ли подчинить себе браслет и стать последним из нас, замкнув круг посвященных?

– Готов, Мастер! – нестройным хором откликнулись черные плащи.

Ло Вим затравленно озирался, а невысокие люди в одеждах ночи, взявшие его в кольцо, пристально уставились на растерянного охотника.

Глаза у них были зеленые, как Листы.

– Тогда слушай Слово, Хранитель!

Это звучало как песня.

– …мы, парящие в Высоте, дети Листов, держим время за руку!

– …храни последнюю нить, протянутую из вчера в завтра!

– Хранитель станет хозяином, и Солнце склонит перед ним голову, и Мир помашет ладонью, и звезды лягут под ноги!

– …храни и будь сильным. Нет напрасной смерти, есть напрасная жизнь! Храни, и придут те, кого ждешь!

– Храни и станешь рядом с ними!

– Звени, Высота!

Ло Вим осознал вдруг, что на плечи его накинут черный плащ. День клонился к вечеру, в памяти зиял обидный провал, а голова полнилась звоном, словно его опоили дурманом.

«…последнюю нить, протянутую из вчера в завтра…»

Его вели под руки. Вроде бы к Листу. Потом каким-то узким ходом, ло Вим запомнил только полутьму да скользкую поверхность под ногами.

«…нет напрасной смерти, есть напрасная жизнь…»

Лист, хвойная зона, поляна, еще поляна. Большая полость. Похоже, главная полость. Ого…

«…держим время за руку…»

Черные плащи заняли места вокруг полости, соблюдая правильные интервалы. Полость вскрыли кривым мечом, потемневшим от времени. Гарды на нем, похоже, никогда не было. Но ло Вим удивился другому: вскрывать главную полость?

«…Мир помашет ладонью…»

Запел ветер – Лист набирал высоту. Вопреки случившемуся, он все таки взлетел. При вскрытой главной полости.

На руки ло Виму набросили гибкие плетеные веревки. Или желтоватые браслеты? Нет, все же просто веревки. Двое черных растянули его, словно пойманного зубра. В полости клокотал сок, в ноздри лез приторный запах.

«…храни и станешь рядом с ними…»

Ло Вим закричал от боли. Белобородый старик тем же кривым мечом полоснул его поперек груди, рассек куртку и задел кожу. Брызнула кровь.

– Готов ли ты, Хранитель? – изменившимся голосом спросил старик. Глаза его вновь принялись буравить сознание ло Вима, царапая память и вгрызаясь в мысли. Кровь все текла, один из черных плащей собрал немного в долбленую деревянную чашу и выплеснул в полость. Потом кровью вымазали браслет.

Было больно. Ло Вим обмяк, по-настоящему испугавшись. Не падал он лишь благодаря веревкам. Старик все больше походил на безумца: размахивал мечом, что-то бормотал, а свежий ветер высоты развевал ослепительно белые одежды.

– Звени, Высота!

И тогда ло Вим понял, что его сейчас убьют. Принесут в жертву непонятным силам, которым поклоняются черные плащи и которые олицетворяет свихнувшийся седой старик. В это не хотелось верить, это казалось нереальным. Чушь, бред, вздор! За что? Он ведь сохранил драгоценный браслет, прятал от глупых стражей… Вот… Вот…

Кривой меч со свистом рассек ветер, вгрызся в трепещущую плоть, вновь обагрившись кровью. Голова ло Вима отделилась от тела и сама упала в разверзнутую полость. В остекленевших глазах застыло равнодушное небо.

Черные плащи отвязали от безвольных рук ненужные уже веревки, сбросили то, что еще совсем недавно было ло Вимом в полость, туда же швырнули и окровавленный браслет.

– Звени, Высота!

* * *

Высота звенела. Звенела могучим ветром, хозяином поднебесья, звенела потоками жаркого света, звенела живой силой свободы. Он чувствовал ветер грудью. Зеленой тугой плотью. Чуткой тканью Листа. ОН хотел потрогать ветер руками и не мог: рук не было. Было округлое блюдцеобразное тело и смутные ощущения деревьев, едва доносящиеся сверху. Разбираться в них ОН еще толком не научился. Мир маячил внизу, гремел и плевался лавой, бессильный и потому злой. ОН летел навстречу осени.

ОН танцевал в воздушных потоках, огромный и недосягаемый, храня в себе великую тайну: кусочек древнего металла и знания комочка жалкой плоти, именуемой некогда человеком. Лист усвоил без остатка и плоть, и знания, став не просто Листом, но ИМ. В недрах главной полости, в складках черного плаща зрело продолговатое тело, имеющее ноги, чтобы ходить, имеющее руки, чтобы держать меч, имеющее голову, чтобы видеть, и доступное общему разуму, чтобы действовать сообща. ОН бережно хранил еще нерожденное дитя, ибо перестал быть просто Листом и просто Человеком. ОН готовился влиться в ряды уже прошедших через это, влиться последним и замкнуть круг посвященных. Влиться и зазвенеть вместе с Высотой.

И тогда зазвенит весь Мир.

Ринат Уфимцев. Meisterwerk

Первым же делом учитель запретил ему приближаться к клетке с гарпией.

– Почему? – спросил Вирон.

Гарпия смотрела на него своими желтыми глазами и молчала. Это было хрупкое, изящное существо, напоминающее человеческую девушку с крыльями вместо рук. Перья у нее были коричневые с редкими черными пятнами, длинные, крепкие. Лицо – юное и курносое, совершенно человеческое – обрамляли кудрявые волосы, спускающиеся также на девичью грудь с розовыми сосками. Сгорбившись и сложив крылья, гарпия сидела на жерди, уцепившись за нее крепкими желтыми когтями. Из-за ее позы не удавалось понять, насколько сильно гарпия похожа на человека.

– Видишь когти? – спросил учитель, поглаживая бороду. – Выпустишь ее, и она прикончит тебя в мгновение ока. Не обманывайся ее внешним видом. Это не человек, а зверь – хитрый, опасный, бесчувственный и совершенно не разумный.

– А зачем она вам, учитель? – спросил Вирон, глядя на гарпию с невольной опаской.

Учитель усмехнулся.

– Перья. Перья гарпии – полезный и очень активный алхимический реагент. Кровь, слизь, отрыжка, погадки, копчиковая пункция тоже идут в дело. Неплохо было бы получить от нее оплодотворенные яйца для кое-каких экспериментов… да вот самца никак не могу раздобыть, нет их на рынке. Полезное со всех сторон животное. Более того, мой Meisterwerk будет основан на гарпиях. Я изучаю, насколько далеко гарпия способна зайти в имитации человеческого.

Заметив, что Вирон не понял, учитель пояснил:

– Гарпии умеют в охотничьих целях имитировать человеческую речь. Обычно они просто кричат женскими голосами мольбы о спасении, приманивая к себе легковерных пастухов, однако в некоторых трудах, как, допустим, в Naturalis Historia, описаны были экземпляры, которые умели поддерживать связную беседу, рассуждать и даже слагать стихи. Я не особо доверяю древним свидетельствам, однако верю, что гарпии могут быть гораздо более разумными, чем считается. И я намерен написать об этом основополагающий труд. Некоторые наметки уже есть, однако я до недавнего времени был сильно стеснен бытовыми обстоятельствами. Какие могут быть исследования, когда приходится ежедневно отвлекаться на просьбы крестьян «сделать дождик». «Сделать отел». «Сделать, чтобы Ивка мальчика родила». Какие же мелочи их интересуют! Вот потому мне и понадобился ученик. Теперь у меня есть собственная башня, есть ученик, а значит, можно заняться моим Meisterwerk. Твоей же обязанностью на первых порах будет быт. К гарпии не подходи, не то всыплю розог. Если она тебя убьет, Капитул ко мне нового ученика еще не скоро направит. Понял меня?

– Да, учитель, – сказал Вирон. Он был готов к такому и потому не особо удивился. Ученик чародея полностью берет бытовые заботы на себя. Ухаживать за учителем, готовить еду, убирать, выполнять за учителя мелкие задачи, а то и выносить за ним утки – нормальная вещь. Хорошо хоть его направили в спокойное место, к деревенскому чародею Ставросу, а не к какому-нибудь сумасшедшему уроду с прозвищем вроде Спиридон-Палач или Артемис-Скотоложец.

Гарпия вдруг подняла голову и произнесла высоким измученным голосом, глядя на Вирона:

– Больно. Постоянно… больно.

Сказав это, гарпия вновь нахохлилась и приняла прежнюю позу.

Шокированный Вирон посмотрел на учителя.

Тот самодовольно погладил бороду и простер руку к клетке:

– Видишь? Умная, Ita vivam! Заучила, какими словами подманивать юных парней. Осторожнее, Вирон, она уже положила на тебя глаз. Не дай задурить себе голову, а не то помрешь под когтями. Дохлые ученики, – и он накинул на клетку с гарпией широкое полотно ткани, – мне не нужны.

* * *

С тех пор Вирон нечасто видел гарпию. Было лишь несколько случаев. Однажды он зашел в комнату учителя для уборки и обнаружил, что клетка не занавешена. Самого Ставроса в это время не было. Он уехал в ближайшую деревню разбираться с одержимым (заранее назвав это странным словом epilepsia). Заметив, что клетка не накрыта, Вирон в растерянности остановился на пороге. Затем, решив, что особого вреда не будет, он все же начал уборку. Гарпия молча наблюдала за ним со своей жерди. Лишь когда он закончил, она вдруг подняла голову и обратилась к нему:

– Больно. Спасите.

Вирон замер на месте.

Правильным решением было бы закрыть за собой дверь и уйти, однако Вирон зачем-то спросил:

– Сильно больно?

– Да, – сказала гарпия.

Неуклюже балансируя крыльями, она развернулась и показала Вирону свою спину. Внизу, где перья с крыльев смыкались над копчиком, было сильное покраснение и припухлость. Вирон пригляделся и все равно не понял, что там такое. Еще его смущало, что под птичьим копчиком располагались бледные девичьи ягодицы идеальной формы, такие же, как у полуразрушенных мраморных статуй древности. Гарпия дала ему рассмотреть свою рану, после чего повернулась обратно.

– Что это? – спросил Вирон.

– Копчиковая пункция, – гаркнула гарпия голосом учителя, настолько точно сымитированным, что Вирон вздрогнул и пригнулся. – Давай-ка сюда свою задницу. Сцедим, как надо! Не дергайся, скотина! – здесь голос гарпии вновь стал женским. – Больно. Страшно.

Легко было посочувствовать ей, но тут Вирон осознал одну вещь, которая мгновенно его отрезвила и встревожила. Слова «больно» и «страшно» были сказаны разными женскими голосами. Если так подумать, то и «да» было сказано иным голосом. Гарпия не говорила собственным голосом – она лишь воспроизводила чужие фразы и реплики.

И от каких женщин, спрашивается, гарпия услышала слова «больно» и «спасите»? И в каких обстоятельствах?

Вирону стало жутко, и он торопливо вышел из комнаты, не обращая внимания на дальнейшие мольбы гарпии. Учителю о произошедшем он рассказывать не стал. Ставрос бы наверняка рассердился на него за непослушание.

В следующие два раза, когда он заставал клетку незанавешенной, Вирон не особо вступал с тварью в беседы. Она пыталась разговорить его, однако он игнорировал настойчивые обращения, продолжая убираться.

Однажды он все-таки вступил с ней в беседу. Это была зима, и учитель уехал в столицу – проходить аттестацию по своему Meisterwerk. Работа близилась к завершению, и учитель повез в Капитул готовый черновик. «Они просто ахнут, – сказал он Вирону, садясь в экипаж и пытаясь хоть как-то пристроить на коленях свой посох волшебника. – Вот увидишь, мы с тобой прославимся. Никто и никогда еще не писал таких всеобъемлющих трудов по квазичеловеческим созданиям, опираясь на последние достижения медицины, зоологии и алхимии. Это прорывная работа, Ita vivam!» Уезжая, он похлопал Вирона по плечу и пообещал привезти ему из столицы невиданных заморских блюд – spinacia или fricandeau, например. В отсутствие учителя Вирон решил не убираться в его комнате, чтобы не сталкиваться лишний раз с гарпией. Он лег спать в своей каморке, где были только топчан, стол и полка с книгами, а также шкаф, встроенный в стену. Проснулся Вирон от дикого крика. Это был протяжный, мучительный женский крик, от которого стыла кровь в жилах. Невозможно было вынести его. Запыхавшись от подъема по лестнице, Вирон вбежал в комнату учителя с факелом в руке и в его переменчивом свете увидел, как гарпия, уцепившись когтями и повиснув на прутьях клетки, методично бьется головой о дверцу, вопя на одной протяжной ноте. Удары были сильные – грохот стоял такой, что едва ли не заглушал крики. Тяжеленная клетка ходила ходуном. Вирон замер в полнейшей растерянности, не зная, как поступить. От происходящего у него помутилось в голове. Он не нашел ничего лучшего, как ткнуть факелом в дверцу, чтобы отпугнуть гарпию. На миг факел ярко высветил ее искаженное от гнева и боли лицо, а затем гарпия издала короткую испуганную трель и неуклюже, будто мешок, свалилась на пол клетки. Там она замерла, тяжело дыша. Крики прекратились. Слыша, как колотится в воцарившейся тишине его собственное сердце, Вирон спросил:

– Тебе настолько плохо?

– Да, – женским голосом произнесла гарпия.

– Ты правда неразумная? Учитель не соврал?

На этот вопрос гарпия не ответила. То ли не поняла вопроса, то ли решила не отвечать.

– Что мне сделать, чтобы ты больше не орала? Может, тебе еды не хватает? – спросил Вирон.

Гарпию учитель всегда кормил сам, не доверяя ему. Впрочем, и сейчас Вирон увидел в углу клетки кусок копченой бараньей туши, а также большую кадку с водой. Она не голодала.

– Больно, – проскулила гарпия, не поднимая головы.

Вирон облизал губы. Ему было страшно, но он продолжил.

– Ты хочешь, чтобы я выпустил тебя из клетки? – спросил он.

При этих словах гарпия оживилась.

Она повернула голову и изящно, как птица, поднялась с пола. Медленными шажками приблизилась к дверце. Вирон впервые увидел ее так близко. Лицо ее было холодным и прекрасным, словно у статуи, а девичье тело – будто вылепленным из мрамора. Гарпия посмотрела на него и медленно, игриво, чуть ли не мурлыча произнесла на два разных голоса:

– Да. Спасите.

В этот момент подул ветер и огонь вспыхнул ярче. Вирон разглядел гарпию получше. От ветра этого ее перья встали дыбом, что-то шевельнулось под острым подбородком, и вдруг с жуткой очевидностью Вирону стало понятно, что никакого лица у гарпии попросту нет – то, что казалось ему прекрасным женским ликом, было сочетанием жестко сцепленных белых и розовых перьев, коротких и длинных, обрамляющих клюв, который начинался ото «лба» и заканчивался «подбородком», на самом деле являвшимся острием клюва; перья утратили на мгновенье свое сцепление – будто раздвинулась сухая мозаика, – обнажив под фальшивым лицом розовую сморщенную птичью морду. Единственное было настоящим в ней – глаза, желтые и неподвижные. Гарпия качнула грудью – какая же это грудь? Птичий зоб! – и издала вдруг разочарованный вопль, поняв, что Вирон разглядел ее по-настоящему. Было заметно при этом, что звуки эти исходят из-под «подбородка», где и располагался ее истинный рот.

– Господи боже! – вырвалось у Вирона.

– Нет! – испуганно закричала гарпия, отворачиваясь и прикрывая лицо крыльями в совершенно женском жесте. – Нет! Больно!

Вирон в ужасе смотрел на нее.

– Это просто птица, – прошептал он. – Просто… просто птица!

– Чудовище! – закричала гарпия мужским голосом.

К горлу подступила тошнота, и Вирон на ватных ногах выскочил из комнаты. Вслед ему неслось хныканье гарпии. Факел упал на пол и мгновенно погас, а Вирон, шарахаясь от каждой тени и постоянно падая, кое-как добрался до своей комнаты и плотно закутался в одеяло. Его била крупная дрожь. Больше той ночью гарпия не кричала, однако Вирон все равно смог заснуть только под утро, и ему снились лихорадочные кошмары.

* * *

Учитель вернулся из столицы чернее тучи и сразу сообщил:

– Не одобрили.

Вирону страшно хотелось рассказать учителю о происшествии с гарпией, как он сильно испугался этой твари, но он молчал. То, что Meisterwerk учителя провалился, сейчас его не особо заботило. Но все же Вирон сделал озабоченное лицо и произнес:

– Что же нам теперь делать, учитель?

– Что делать? – хмыкнул Ставрос. – Заниматься практикой. Моя экспериментальная база показалась им недостаточной, а выводы – чересчур поспешными и надуманными. А это означает, что ты, мой мальчик, будешь общаться с гарпией, и как можно чаще. А я буду наблюдать за этим.

У Вирона потемнело в глазах.

– Но я…

– Не отнекивайся, ты хотел этого, – сказал Ставрос. – Разве я не прав? Шарился вокруг нее и искал способы поболтать, когда я не вижу. Теперь радуйся! Будешь учить ее, как быть человеком – так, чтобы к следующей зиме она смогла предстать перед Капитулом и ответить на все вопросы и пересказать свое душевное состояние от и до!

– Но она неразумна! – вырвалось у Вирона. – Это просто птица!

– Я знаю, – раздраженно оборвал его Ставрос. – Знаю, Ita vivam! Поэтому мы будем учить ее речам, как учат трюкам собаку. Как можно больше вариаций. Как можно больше вопросов и ответов на них. За каждый правильный ответ – кусок мяса, за каждый неправильный – удар палкой. Чтобы как можно больший массив потенциальных ответов вместить в ее мелкую головку. Представим ее Капитулу. Получится – и мой Meisterwerk пройдет аттестацию. И тогда сразу… финансирование, перевод на хлебную должность, может, собственная кафедра… – Ставрос улыбнулся, погруженный в мечты, после чего гораздо более мягким голосом произнес: – Да и ты обиженным не останешься. Со мной в столицу поедешь!

Вирон молчал.

Аргументов, чтобы возразить, у него не было.

* * *

Сначала Вирону было страшно находиться рядом с гарпией. Перед глазами у него настойчиво стоял этот ночной образ – расступающееся «лицо» и тяжелый клюв под ним, – и сразу накатывал тошнотворный страх. Гарпия, впрочем, вела себя смирно, даже равнодушно, приняв поворот в своей участи с достоинством стоиков. В первый же день обучения Ставрос сдернул с ее клетки полотно и сказал Вирону:

– Ну-ка! Спроси у нее что-нибудь.

– Тебе больно? – ляпнул Вирон.

Гарпия отвернула голову и ничего не ответила.

– Это она знает! – замахал руками учитель. – Ты лучше чего нового спроси?

Вирон растерялся.

– Э-э-э… Как тебя зовут? – спросил он наконец.

Гарпия продолжала молчать.

– Ты чего молчишь, тварина? – разозлился учитель и стукнул своим посохом по клетке. – Как зовут тебя?

– Мне больно, – проскрипела гарпия в ответ.

Ставрос повернулся к Вирону и сказал, задумавшись:

– А ты хорошо подметил. У каждого разумного существа должно быть имя. Если мы хотим показывать ее Капитулу, придется придумать для нее имя. Раз ты первым до этого дошел, тебе, стало быть, и выпала эта честь. Давай, назови ее.

Вирон не стал долго думать.

– Фросо, – сказал он.

– Почему это имя? – нахмурился учитель.

– Мою святую покровительницу звали Фросо, – пояснил Вирон. – Мама говорила, когда у меня будет дочка, я должен буду назвать ее Фросо. Конечно… до того, как меня определили в чародеи, – поправился он под тяжелым взглядом Ставроса. Чародеям детей, как известно, заводить было не положено, во избежание клановости и губительной магократии. – И я подумал… почему бы и нет.

– Фросо так Фросо, – сказал Ставрос, после чего треснул посохом по клетке с гарпией. – Слышишь, птичка! Теперь ты Фросо. Поняла меня? Повтори-ка: Фросо.

Неотрывно глядя на Вирона, гарпия подняла голову и произнесла точно воспроизведенным голосом Ставроса, только на одну октаву выше:

– Теперь ты Фросо.

* * *

Так началось обучение. Два раза в день Вирон должен был подниматься в комнату учителя и под его присмотром в течение пары-тройки часов непрерывно беседовать с гарпией. Поначалу это были беседы на самые разные темы, в основном бессмысленные: Вирон рассказывал гарпии про то, что у него болят пятки, и про то, что у него чешется спина, а гарпия внимательно слушала и повторяла за ним сказанное слово в слово. Постепенно вектор бесед, впрочем, сдвинулся в сторону обучения: те вещи, которые Вирон узнавал из книг, заданных учителем, он пересказывал гарпии, а она повторяла и повторяла, и со временем в ее ответных речах стали появляться некие отклонения. Это выражалось по-разному. Например, гарпия никак не могла запомнить названия алхимических реагентов и постоянно их путала. Когда они перешли к телегонии, начался полный кавардак, и все термины, которые гарпии прочитал Вирон, она переврала. Это крайне обеспокоило учителя. Он велел Вирону сделать паузу, а сам подошел к клетке и с озабоченным видом осмотрел гарпию. Вид сейчас у той был неважный: перья потускнели, а фальшивое лицо подрагивало и расползалось, словно ей трудно было поддерживать его в прежнем виде. Сама гарпия сидела, нахохлившись, и выглядела совершенно больной. Учитель швырнул ей мясной медальон, которыми они поощряли гарпию после каждого удачного ответа, однако она осталась недвижимой, и мясо упало на пол клетки.

– Кажется, перестарались, – резюмировал Ставрос.

– Что с ней, учитель?

– Мозги-то у нее птичьи. Мы за последние пару месяцев вбили в нее слишком много разного, и теперь у нее случился затор в памяти. Lectio continua. Если будем и дальше от нее требовать ответов… наверное, заболеет и сдохнет от тоски. Не знаю. Не знаю. Глупая тварь, Ita vivam, – сказал Ставрос. – Может, отдохнуть ей надо? Слышь, Фросо! Нам от тебя много не надо. Просто постарайся!

Он стукнул по клетке с гарпией посохом, и в этот момент Фросо вдруг подняла голову и начала орать женским голосом – громко и протяжно, точно так же, как и той страшной ночью. Это случилось настолько неожиданно, что Ставрос отшатнулся от клетки и едва не упал. Вирон съежился. Он ощутил, что его охватывает паника. Казалось, все самые страшные страхи выползают наружу. И что еще страшнее, он видел это теперь при дневном свете, видел, как откидывается, подобно крышке бочонка, «лицо» гарпии, когда из разинутого клюва потоком вырываются крик, вопль, стенание. Полнейшая паника охватила его. Это было инфернальное зрелище. Казалось, ад прорвался сюда, и невозможно было его остановить. Ставрос, однако, быстро оправился от растерянности. Он просунул посох сквозь прутья клетки и, прицелившись, сильно ткнул им прямиком в грудь гарпии. Вспышка – и гарпия, как подстреленная птица, мгновенно заткнулась и свалилась вниз. Она замерла на полу неуклюжей пернатой тушей, лишь изредка подергивая когтями. В комнате запахло палеными перьями.

– Вот скотина, – пробормотал учитель. – Орать вздумала! Пойду перекушу пока, а ты посиди с ней, посмотри, как бы сердце не остановилось. Если долго вставать не будет, кликни меня, я здесь рядом буду.

Оттерев кончик посоха от сгоревших перьев, он пошел вниз.

Вирон присел рядом с гарпией.

Ему было жалко ее, но он никак не мог повлиять на учителя.

Через некоторое время гарпия очнулась и медленно, едва передвигая ногами, побрела к своей жерди. В ней не было ни следа той природной изящности, с которой она явила себя Вирону тогдашней ночью. Вирон поднял кусок мяса из тех, что заранее заготовил учитель, и швырнул ей. Гарпия обернулась, но подбирать еду не стала.

– Эй, – сказал Вирон. – Фросо.

Она посмотрела на него своими желтыми глазами.

Движимый даже не жалостью, а стремлением как можно быстрее прекратить ее и свои мучения, Вирон зашептал ей:

– Если ты сделаешь все, как сказал учитель… Если постараешься… Если он получит все что хочет, – клянусь, я сразу после этого освобожу тебя. И неважно, что скажет учитель. Я просто открою клетку, и ты улетишь. Просто сделай так, как он хочет!

Гарпия молчала.

Непонятно даже было, услышала она его или нет.

* * *

Близился день повторной аттестации, и в преддверии этого учитель задумал произвести recensendum. Они с Вироном сели рядом с клеткой, после чего начали задавать гарпии вопросы из самых заковыристых областей, перемежая их с банальными бытовыми:

– Как ты себя ощущаешь? Что такое философия? Когда пала империя? Чешется спина? Как давно у тебя не было самца? Что ты ощущаешь к людям? Ты веришь в Бога? Как давно ты мылась? Твое любимое блюдо?

Конечно, можно было обойтись и без изучения науки, однако Ставросу хотелось показать магам Капитула, что его гарпия существо не просто разумное, а еще и интеллектуальное, ученое, поэтому были вопросы и более мудреные. Например:

– Разъясни кратко основы анималькулизма. Что такое импетус? Перечисли три основные качества флогистона. Виды миазмов. Каким образом возможно получить поливоду? Насколько полезен может оказаться для человечества торсион? Экзегетика вкратце. Стареет ли свет?

На все эти вопросы гарпия должна быть отвечать кратко, сдержанно и с достоинством.

Как выяснилось, они надрессировали ее на славу.

Например, на первую порцию вопросов гарпия ответила так:

– Ощущаю себя хорошо, слава богу. Философия – это наука о науках. Империя пала восемь столетий назад, почтенные господа. Спина не чешется, слава богу. Самца не было никогда, почтенные господа, я невинна. Людей я люблю и уважаю. В Бога я верю, он создал все живое и меня в том числе. Мылась я сегодня. Любимое мое блюдо – это мясо молодого барашка.

Ставрос много думал над тем, как справиться с разноголосицей гарпии, которую он звал polyphonia turpia, тем более что ее речь теперь состояла в основном из перепевки голосов самих Ставроса и Вирона. Однако решение обнаружилось простое. Как показали наблюдения, гарпия может менять тональность своей речи – понижать либо повышать тон голоса. После того, как удалось разъяснить ей, чего от нее хотят (не без помощи палки), гарпия стала повышать все мужские реплики в своей речи на три-четыре тона, делая их похожими на женские. Так удалось добиться от нее более-менее сносного единообразия в голосе.

Recensendum проходил успешно. Вирон боялся, как бы гарпия не начала путаться в своих ответах, однако она заметно исправилась и отвечала бойко и с неизменным достоинством, кокетливо опуская ресницы, вернее, изображавшие их перья. С каждым ее ответом Ставрос воодушевлялся все больше. Гарпия создавала иллюзию разумности великолепно. Когда они закончили и отправились на перерыв, Ставрос, не скрывая широчайшей улыбки, сообщил Вирону:

– Мальчик мой! Кафедра у нас в кармане. Можешь уже смело готовиться к переезду в столицу.

Глядя на его улыбку, Вирон и сам невольно стал улыбаться. Он решил, что сейчас самое время для просьбы. Наклонив голову, он произнес тихо, так, чтобы не слышала гарпия:

– Учитель… Я же могу попросить вас кое о чем?

– О чем же? – спросил Ставрос.

– Когда мы пройдем экзаменацию… Нам же Фросо больше не понадобится?

– В каком смысле не понадобится? – Ставрос нахмурился.

– Мы можем отпустить ее?

Учитель некоторое время помолчал, потом произнес:

– Ты это сейчас серьезно?

– Учитель?

– Сам подумай. Это ценнейший экземпляр. Ты сам столько сил в нее вложил – и что, отпускать? Вот так просто? Нет. Ты думаешь, нам одной монографии хватит? Нет. Мы будем изучать ее дальше. И напишем не одну, не две, не три монографии. Не только я. Ты тоже. Ты и так являешься моим соавтором, а дальше и вовсе станешь главным экспертом по гарпиям, после моей, я надеюсь, нескорой еще смерти. Отпустить птичку сейчас – значит, отбросить науку на целые десятилетия назад, Вирон!

– Да какая наука? – вспылил Вирон. – Мы же подделываем результат!

– Тсс! – Ставрос схватил его за плечи. – Ты мне таких слов больше не говори, понял? Особенно в столице. А сам подумай вот о чем. Да, сейчас мы преувеличили разумность гарпии. Согласен. Но это сугубо для внешнего блеска, для эффектности, для красоты. Сам посуди, разве эта тварь не является и без наших фокусов крайне умной? Опасно умной? Чудесно умной? Да, сейчас мы пошли на подлог, чтобы получить необходимые средства, но это лишь для того, чтобы продолжить наши исследования. Мы должны в конце концов подтвердить мою теорию! Я не говорил тебе раньше, поскольку это секрет, но гарпии обучают своих птенцов выученным словам. Я сам видел такое в природе. Если мы выведем линию гарпий, в которой матери будут обучать детей все новым и новым словам, то количество однажды непременно перейдет в качество, с их-то живым умом! Нам нужна эта гарпия. И твой собственный Meisterwerk тоже будет основан на этих исследованиях. Там на много лет хватит науки, экспериментов, грантов. Это твое будущее, Вирон! Блестящее будущее! И ты собираешься так просто похерить его из жалости к этому мешку с перьями? К твари, которая, дай ей волю, разорвала бы тебя на части и сожрала, не задумавшись? Ну нет. Нет и еще раз нет. И это не только ради меня. А ради тебя тоже.

У Вирона упало сердце. Он молчал, задавленный аргументами.

Испытывая жгучий стыд, он обернулся на гарпию, но она вроде не слышала их разговора – сидела нахохлившись на своей жерди.

* * *

За несколько дней до отбытия гарпия внезапно заболела. Она перестала принимать пищу и забилась в угол клетки, приняв неестественную позу. Первым это обнаружил Вирон. Учитель в это время был снаружи – громко и энергично разъяснял крестьянам, как правильно пользоваться громоотводом. Растерянный, Вирон подошел к гарпии и негромко позвал ее. Фросо никак не отреагировала. Она едва дышала. Желтые глаза ее было прикрыты, а оперенье почти полностью утратило блеск.

Когда учитель увидел это, то сильно встревожился.

– Вот зараза, – пробормотал он, присаживаясь рядом с клеткой. – Будто мне назло! Вирон, аттестация отменяется. Придется письмо в Капитул отправлять, просить о переносе.

– А что с ней? – спросил Вирон.

– Не знаю, – сказал Ставрос. – Надо бы кровь и кал на пробу взять… Но признаки самые нехорошие. У меня было до нее целых пять гарпий. И все сдохли от схожих симптомов. Просто ложились на пол и помирали. Я их всех вскрыл, конечно, но общей симптоматики вывести не смог. У одной было изношено сердце, у другой – печень. Одна от глистов страдала. А вот от чего страдает эта, не знаю. Корм вроде проверенный. Током я ее не бил, алкоголь в сосуды не вводил. И чего ей не хватает? Не знаю…

Учитель выглядел расстроенным. Он то и дело смотрел на гарпию, недвижно лежавшую на полу, и сжимал свои пудовые кулаки, свойственные больше крестьянину, чем магу, и чесал свою крупную лысеющую голову. Ноздри у него широко раздувались.

– Самца ей надо, – наконец заключил он.

– Мне съездить на рынок, учитель? – спросил Вирон, стремясь помочь хоть чем-то.

– Дурак, что ли? Я пошутил, – проворчал Ставрос. – Хотя… езжай. Купи еды, все как обычно. Я пока письмо подготовлю и за гарпией присмотрю.

Той же ночью Вирон проснулся от дикого грохота. Было темно, и он не сразу понял, что происходит.

В комнату к нему вломился учитель.

От него оглушительно несло перебродившим алкоголем.

– Вирон! – завопил Ставрос, размахивая сосудом, в котором что-то булькало.

– Что? Что такое? – испуганно спросил Вирон, вставая с кровати. – Что случилось, учитель?

– Ничего не случилось, – сказал Ставрос в пьяной скорби. – Опять. Снова. Ничего не случилось!

– О чем вы?

– Дурак, да?! – вызверился Ставрос. – Очередной провал. Эта, – он взмахнул сосудом, – вот-вот кони двинет. Как чувствую. Новую брать придется. Все труды насмарку! Почему они подыхают, едва поумнев, на унцию буквально? Я так никогда не докажу Капитулу свою теорию, никогда не выведу разумных гарпий. Идиоты. Козлы напыщенные!

Вирон никогда не видел учителя таким подавленным. Даже словечки на непонятных языках из его речи пропали. Учитель сидел на его кровати сгорбившись и держал перед собой сосуд с алкоголем. В таком состоянии Вирон опасался его трогать.

– Ты должен выпить со мной, – буркнул вдруг Ставрос.

– Но…

– Никаких отговорок! Пей. Пей! – прорычал Ставрос, вытаскивая пробку. – Пей, скотина, иначе из башни выгоню, как козла поганого! Пей за мое здоровье!

Вирону ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Алкоголь на вкус оказался тяжеловесным и терпким, от него защипало язык и пищевод. Следом пришло опьянение. Оно ударило в голову кузнечным молотом, высекло искры и отшибло саму личность. Глядя, как Вирон неуклюже встает и ходит по комнате, натыкаясь на стены, Ставрос громко расхохотался и сказал:

– Так и быть, прощаю!..

Похмелье было тяжелым, мерзотным. Во рту разлилось гнуснейшее болото. Вирон с трудом разлепил глаза. Он не сразу сообразил, где находится. Кажется, на кухне. Встав и кое-как оправив одежду, он попытался припомнить, что же было вчера, и не смог. Все его воспоминания кончались на первом глотке алкоголя. Он издал жалобный стон. Голова ощущалась болезненно огромной и хрупкой, будто стекло. Опираясь о стену, Вирон поднялся в свою комнату и нашел ее совершенно разгромленной: все книги были скинуты на пол, стул перевернут, а одеяло и вовсе повисло на раме отворенного окна. Было холодно. Вирон немного убрался в комнате и сел на кровать, мелко дрожа. Надо было отыскать учителя. Перед этим он решил подняться к Фросо, проверить, как она там.

Прежде чем войти в комнату учителя, Вирон невольно принюхался.

Запах стоял странный.

– Учитель? – Но никто Вирону не ответил.

Войдя, Вирон сразу увидел учителя. Ставрос лежал на спине, распластав руки и ноги, будто морская звезда. Лицо у него застыло в предсмертной агонии, глаза остекленели. Его грудная клетка, мощная, словно у молотобойца, была распахнута, оскалена обломками ребер. Внутри застыло грудой какое-то серое и черное месиво. Вирон изучал анатомию человека, однако сейчас в этих фиброзных обрывках не смог бы распознать ни единого органа – так они были растерзаны и изорваны. На полу рядом валялся распечатанный сосуд с алкоголем. Еще несколько пустых лежало поодаль. Вирон перевел глаза на клетку. Она была пуста, дверца болталась на петлях.

Наверное, ему следовало бы испытать ужас или скорбь в этот момент, но Вирон не ощутил ничего, кроме огромного, всепроникающего чувства слабости, отупения. Уши заложило ватной тишиной. Мир сжался до крошечной точки и исчез.

Вирон опустился на колени и замер в такой позе.

Раздался шум крыльев, и на подоконник опустилась гарпия – красивая, мощная, с переливчатым оперением и горделивым женским ликом, с бесстыдно оголенной грудью. Летающая статуя, настолько она была идеальна. В ней невозможно было узнать измученную Фросо. На щеках у гарпии горел румянец. Или это была свежая кровь? Гарпия посмотрела на Вирона своими желтыми глазами из-под пушистых ресниц и издала переливчатую трель, явно готовясь к атаке.

Вздрогнув, Вирон сбросил с себя оцепенение и попытался встать, чтобы сбежать. Однако было уже поздно – повернувшись, гарпия взмахнула тяжелыми крыльями и слетела с подоконника вниз, во внешний мир. От нее осталось только несколько перьев, медленно опускавшихся на липкий пол, заляпанный кровью и вином.

* * *

Вирон остановился, чтобы сделать привал. С тех пор, как люди из Капитула конфисковали башню Ставроса вместе с прилегающим земельным участком, а самого Вирона записали «в бессрочный резерв» и вытолкали вон, прошел месяц. Пришлось перебиваться случайными заработками и жить как получится. Пользуясь скудными знаниями, полученными от учителя, Вирон лечил больные зубы, снимал с девок венец безбрачия и гадал на черепашьих панцирях. За это крестьяне кормили его бесплатно, а некоторые, самые зажиточные, давали плату медными лептами и серебряными оболами. Рано или поздно Вирона должны были по идее направить в обучение к новому волшебнику, однако когда это случится и случится ли вовсе на его веку, он не знал. Войны, слава богу, не было, и Капитул не нуждался в новых рекрутах.

Вирон достал из мешка сухари, кусок колбасы-луканки и флягу с водой, после чего принялся за пищу. Было вкусно. Он думал о будущем и не понимал, куда податься сейчас. Впрочем, ноги у него есть, а раз так, то и путь найдется.

Раздался шум крыльев и на поляну опустилась гарпия.

Вирон с опаской посмотрел на нее, затем оторвал от колбасы кусок и кинул ей. Фросо поймала кусок в полете и мгновенно проглотила. «Лицо» ее откинулось вверх и тут же захлопнулось. Раз – и нету. Такой крупной птице колбаса была на один укус. Впрочем, она основное свое пропитание получала с охоты и порой даже приносила Вирону убитых ею зайцев и косуль. Сидя у костра и поедая зайца, Вирон читал ей (и себе заодно) книги, тайком прихваченные из башни, а гарпия слушала, наклонив голову и выпятив грудь.

Прошел месяц, но Вирон никак не мог привыкнуть к этому странному соседству.

– Зачем ты прилетаешь ко мне? – в очередной раз спросил он у Фросо. – Тебя могут поймать охотники. Ты же гарпия. Лети к своим в горы.

Ответа долго не было, и Вирон решил уже, что сегодня гарпия обойдется без речей, которыми она порой доставала его по поводу и без повода. Но в этот раз Фросо все-таки ответила.

Наклонив голову вперед, она произнесла без тени сомнения:

– Я не гарпия. Я человек, Ita vivam.

И издала переливчатую трель, возмущенно глядя на Вирона, посмевшего усомниться в этом.

Сергей Кусков. Лиза и Камикадзе

По случаю хорошей погоды столы накрыли на лужайке перед княжеским домом. Сюда же, к парадной лестнице, князь привез Свербицкого – с корабля на бал, по избитой поговорке.

Чтобы быть совсем точным, не с корабля, а из скрипучего вагона неспешного провинциального поезда. Свербицкий собирался доехать петербургским экспрессом от Варшавы до Вильны, где его ждала бы коляска, присланная князем Стародубским. Но за Гродно какие-то инсургенты, или анархисты, или черт их знает кто взорвали рельсы – покушались то ли на обер-полицмейстера, то ли на военного министра. Экспресс не ходил, пришлось ехать кружным путем на перекладных. Времени потерял – ужас сколько, а до Вильны так и не добрался: застрял на станции, коей и названия-то не запомнил. Прежде него тут уже встали два поезда, и еще, наверное, не один остановится: впереди грузовой состав сошел с рельсов. То ли опять анархисты, то ли путь неаккуратно уложен.

Спасибо, князь узнал, где задержка, сам приехал, забрал Свербицкого и повез к себе в имение.

Ехали быстро. Князь торопил кучера, тот – лошадей. Свербицкий спросил:

– Куда-то опаздываем?

– Уже опоздали, – ответил князь, стараясь выглядеть беззаботным, но у него не очень получалось. К тому же он постоянно оглядывался по сторонам и в руке зачем-то держал хлыстик.

– Так куда спешим и зачем пригласили меня, и что тут у вас вообще происходит?

Князь рассказал, что происходит. Свербицкий долго молчал, потом произнес тоном величайшего недоверия:

– Дичь какая-то, Сергей Александрович! Бред, несусветные байки.

– Я тоже думал, что байки и бред, – ответил князь. – До случая с роялем.

– С каким роялем?

– Моим. Стоял у нас в зале. Купили, когда родилась Лиза. Маша сама играет, хотела, чтобы Лиза тоже училась, но у нее… способности немного не те. В меня, наверное, я-то играю только в винт. Так вот, прошлым летом уезжали мы втроем на пару недель к Машиной родне. Возвращаемся – вся прислуга дрожит от страха: то ли меня боятся, то ли что-то случилось, пока нас не было. И все как один рассказывают, будто бы однажды ночью рояль сам собой поехал на роликах, вышиб простенок в зале и укатил в лес. Стена меж двух окон сложена наспех из кирпича, и рамы вставлены кое-как.

– Небось, сами же и вытащили. Продали, а вам сказки рассказывают.

– И я так подумал, Евгений Антонович, да только концы не сходятся. Ну, посудите сами. Во-первых, если слуга обворовал хозяина, ему б податься в бега – нет, ждут меня. Трясутся, но ждут. Во-вторых, какая нужда вору связываться с роялем? В доме полно столового серебра, кстати, сами же слуги его и пересчитывают, скрывать пропажу могли бы долго… Драгоценности Машины и Лизины, часы, наконец, каминные и напольные. Их-то вытащить легче, чем рояль: стену ломать не надо. И сбыть проще, да и стоят дороже, если считать вместе. А в-третьих, следы.

– Какие следы? – спросил Свербицкий, ошарашенный этими сведениями.

– От роликов. Рояль тяжелый, ролики маленькие – след ясный. От дома ведет к лесу и теряется где-то в болоте. Пусть даже вору нужен именно рояль: ну вынес из дому, погрузил на подводу, а в лес-то зачем?

– Ну хорошо. А мне вы какую роль отводите во всей этой истории?

– Прежде всего, Евгений Антонович, я полагал, что вам это будет интересно с научной точки зрения. Насколько мне известно, вы крупнейший в России специалист по физиологии струнных…

– Хордовых, Сергей Александрович, – поправил Свербицкий.

– Да? А какая разница? – удивился князь.

– Разница та, что струна в рояле или, например, в контрабасе. А хорда… скажем, в нас с вами. Мы ведь, Сергей Александрович, тоже хордовые.

– Вы, Евгений Антонович, еще скажите, подобно Дарвину, что люди произошли от мартышек, – с обидой сказал Стародубский.

– С воззрениями Дарвина можно спорить, – ответил Свербицкий, – но, знаете, князь, когда я смотрю на своих внуков, мне иногда кажется, что человек действительно произошел от обезьяны. Причем сравнительно недавно.

Стародубский хотел еще что-то сказать, но вместо этого вдруг вскочил и резко махнул в воздухе хлыстиком. Над коляской мелькнуло что-то яркое – красное, желтое, сверкающее медью, – раздался странный воющий звук, а кучер вскрикнул и, бросив вожжи, схватился руками за правый глаз. Лошади рванули вперед, Свербицкого инерцией бросило на спинку сиденья, но князь, похоже, был готов к такому повороту событий. Рывком перегнувшись через козлы, он схватил вожжи, натянул их и остановил лошадей.

– Семен, убери руки, я погляжу, – сказал князь кучеру. – Так, глаз цел, но синячище будет. Евгений Антонович, аптечка под сиденьем – достаньте, пожалуйста.

Под сиденьем Свербицкий обнаружил плетеную из лозы коробку, на крышку которой был приклеен вырезанный из бумаги красный крест.

– Однако вы предусмотрительны, князь! – сказал он. – Что это было?

– Губная гармошка, – ответил Стародубский, роясь в аптечке. – Поздно заметил, не успел сбить… А будешь предусмотрителен, если исправник распорядился: ни одному экипажу со двора без аптечки не выезжать. Минимальный набор для первой помощи: бинт, вата, примочка, йодоформ, флакончик нюхательной соли…

– И что, слушаются?

– Попробуй ослушаться! Урядник или городовой остановит: будьте любезны предъявить аптечку. Есть – езжай дальше, нет – на первый раз завернет домой, на второй – загонит коляску в участок и, пока аптечку не принесешь, не отпустит. Ну, с мужиков, понятно, нюхательных солей никто не требует, но чтоб хоть чистая тряпица была – перевязать. Ладно губная гармошка, а какой-нибудь смычок может и до крови порезать.

Князь посадил Семена назад, велел прижимать вату с примочкой к ушибленному месту и сел на козлы вместо него. Кучер порывался править, князь на это сказал:

– Сиди, держи вату. Сам управлюсь.

Остаток пути проделали молча. Когда приехали в имение, на лице кучера, несмотря на примочку, выплыла здоровенная гуля.

Князь спешил вернуться домой хотя бы за полчаса до начала званого вечера. Как раз за полчаса и успел. Перебросился на ходу парой слов с уже собравшимися гостями, распорядился насчет комнаты для Свербицкого, представил его жене и дочери:

– Маша, Лиза, идите сюда! Евгений Антонович – Мария, моя супруга, Лизавета, дочь. Маша, Лиза, это Евгений Антонович Свербицкий, профессор из Санкт-Петербурга. Я в молодости слушал в университете его лекции. Правда, всего семестр, после бросил учебу, записался в армию: как раз началась Крымская кампания.

Лиза в присутствии столичного профессора смутилась, торопливо сделала книксен и убежала. Князь тоже ушел – распоряжаться, – и Свербицкий остался с княгиней.

– Всего лишь приват-доцент, – поправил он, – и не из Петербурга, а из Варшавы. А вас, сударыня, как по отчеству?

– Ну зачем же отчество? Зовите меня так же, как вы звали Сержа, когда он слушал ваши лекции.

– Даже в то время я Сергея Александровича величал по батюшке: я, знаете ли, не приучен к фамильярности с титулованными особами. Кстати, и профессором я тогда еще не был.

– И теперь вы будете постоянно напоминать мне о моем возрасте? – с улыбкой спросила Стародубская. – Кстати, первое время замужества меня чрезвычайно смешило, что я княгиня. Потом привыкла.

Тут и губернаторская коляска подкатила, и княгиня как хозяйка бала поспешила навстречу вновь прибывшим.

Его превосходительство приехал с супругой, а третьим в коляске сидел молодой человек, смуглый, черноволосый, с небольшими усиками.

Столы на лужайке стояли в виде буквы П с длинными-предлинными ножками. За центральным было всего семь мест. В середину усадили губернатора, по левую руку от него села княгиня, следом – приехавший с губернатором молодой человек, а с краю – княжна Лиза. Место справа от губернатора занял Стародубский, рядом – ее превосходительство, а на крайнее место князь усадил Свербицкого. Для последнего это явилось полной неожиданностью, и не сказать, что приятной: он рассчитывал присесть где-нибудь подальше от почетных гостей и при первой возможности улизнуть в отведенную ему комнату. Князь, однако, представил его – опять в качестве столичного профессора – их превосходительствам и решительно усадил за стол.

Слово для первого тоста взял губернатор:

– Дамы и господа! Я вижу перед собой цвет уездного дворянства и, зная, что мы собрались здесь благодаря гостеприимству вашего предводителя, князя Сергея Александровича, должен был бы первый тост провозгласить за него. И я это непременно сделаю, но не сейчас. Сейчас же я хотел бы поднять бокал за успех дела, назначенного на завтра: за успешное завершение облавы, долженствующей очистить ваш уезд от этой дикой музыки. Я пью за грядущее освобождение уезда от преследующего его кошмара. За успех завтрашней охоты! Пусть ни одна скрипка, ни одна дудка не уйдет от наших пуль!

– Ура-а-а-а-а! – закричала за дальним, наименее почетным концом стола компания молодых людей, все в партикулярном платье.

– Пьем стоя! До дна! – выкрикнул кто-то из другой компании, сидевшей за вторым столом, также в конце. Эти сплошь были в мундирах, которые все поповны и купеческие дочки в уезде принимали за кавалергардские. Похоже, молодежь из обеих компаний не пользовалась авторитетом среди уездного дворянства и, дабы скрасить свое невыгодное положение, привлекала к себе внимание шумом и криками.

– Дамы могут остаться сидеть, – любезно разрешил губернатор, и дамы остались сидеть.

После пили за князя и за его превосходительство, за княгиню и за ее превосходительство, за грядущее процветание уезда, которое наступит, как только он освободится от дьявольского наваждения. Кто-то крикнул: «За государя Александра Александровича!» – снова пили стоя и для дам в этот раз не делали исключения…

Стемнело. Люди князя стали пускать фейерверки, общее застолье разбилось на отдельные посиделки, каждая в своей компании. Для Свербицкого, утомленного и кораблем, и балом, голоса гостей сливались в сплошной гул, на фоне которого временами прорывались отдельные реплики.

– …Токайское у князя весьма недурственно. Где он, интересно, его достает?

– Голубчик, бросьте эти глупости! По мне, нет вина лучше хорошей водки.

– Водка, сударь мой, другой раз такая попадется!..

– А вы у кого попало-то не берите! Берите у проверенных поставщиков…

– …Гостил приятель из Петербурга. Сугубо между нами: готовится проект на подпись государю, чтоб всех крестьян вернуть помещикам! И что ведь, мон шер, иной раз подумаешь, прости господи, конечно, всех этих бомбистов нужно, как бешеных собак, но, – голос понижается почти до шепота, – когда б такое – я крестьян имею в виду – было возможно при государе Александре Николаевиче?

– Да, нет худа без добра. Взять хотя бы те же инструменты: с одной стороны, обыватели от них стонут, а с другой – мне, признаться, уже наскучило вальдшнепов стрелять, а завтрашняя облава обещает нечто новое.

– …Да нет же, в Тифлисе климат еще мягче, чем в Крыму! Вы только представьте…

Обернувшись на голос, Свербицкий в который уже раз увидел, как приехавший с губернатором молодой человек разговаривает с Лизой поодаль от других гостей.

– Евгений Антонович, не составите компанию выкурить трубочку? – раздался у него за спиной голос Стародубского.

– Я, Сергей Александрович, не курю и вам не советую, – ответил Свербицкий. – Польза от табака сомнительна, а вред очевиден и не раз доказан.

– Ну, не ку́рите и не кури́те, я не неволю. А просто поболтать?

Они уселись в маленькой беседке на краю парка. Стародубский раскурил трубку, а разговор начал Свербицкий:

– Кто этот молодой человек, что приехал с губернатором?

– Это князь из Тифлиса… как его?.. Ах, да! Автандил Камикадзе.

– Тоже князь?

– Вы не бывали в Тифлисе? – спросил Стародубский. – Это сущий Вавилон! Кого там только нет! Князей – каких угодно! Грузинские, осетинские, черкесские, еще бог знает каких народов, о коих здесь никто и не слыхал. Родоначальники их династий были весьма плодовиты, и потомки не отстали. Да, прибавьте к ним турецких: «бей» – по-русски тоже «князь». Простого человека еще поискать. Иной раз приказчик в лавке – и тот князь!

– А здесь он как оказался?

– Его превосходительство этим летом ездил в Тифлис, привез оттуда. Якобы служит в губернской канцелярии, но есть и другое мнение… Впрочем, что ж я буду пересказывать вам всякие непристойности, под которыми, быть может, и нет никаких реальных оснований, кроме всеобщей неприязни к его превосходительству?

– За что ж его так не любят? – спросил Свербицкий. Князь пожал плечами:

– Всяк по-своему. Кто-то считает его выскочкой: он дворянин всего-то в третьем поколении. Нет, Евгений Антонович, по мне, это не имеет особого значения, у меня и Маша, не при ней будь сказано, не бог весть какого древнего рода… Но с губернским дворянством он не считается совершенно, что бы ни говорил здесь за столом, – ну вы ж понимаете, он вынужден в силу этикета. Видит бог, я бы сам не водил с ним знакомства, но в моем положении уездного предводителя приходится соответствовать… При этом способности ниже средних, прямо сказать. Ничего в нем нет, кроме вот этой якобы военной решительности, доходящей до грубости, я бы даже сказал, до солдафонства. Некоторым оно нравится, вы видели, но таких меньшинство. Его назначили сюда три года назад, еще при покойном государе Александре Николаевиче, – чтоб такому выйти в губернаторы, нужна рука в Петербурге. После… после известных вам прискорбных событий – в марте прошлого года – большинство здесь полагало, что новый государь его отстранит, но… по-видимому, рука осталась в силе. И, кстати, многие считают его виновным в том светопреставлении, которое вы здесь наблюдаете. Я имею в виду этот бунт музыкальных инструментов.

– Да? И каким же образом? – удивился Свербицкий.

– Видите ли, его направили к нам в губернию, когда тут вконец распоясались грабители на дорогах. Наверное, кто-то в Петербурге решил, что он как человек военный сумеет твердой рукой навести порядок. А у губернатора свои резоны: под предлогом борьбы с грабежами он взялся очищать губернию от цыган. Похоже, он сильно их не любит…

– Цыгане – народ и вправду жуликоватый, – заметил Свербицкий.

– Вот именно, Евгений Антонович, жуликоватый. Выманить у вас кошелек на базаре или коня украсть – это всегда. Но выйти с кистенем на большую дорогу – не скажу, что цыган на это не способен, но думать на него в первую очередь я бы не стал. Губернатору, кстати, это говорили, но, как я уже сказал, он никого не слушает… Так вот, стоял у нас в уезде табор, и его превосходительство всех, что называется, подмел. Посадил в крепость вместе с детьми и стариками, а имущество, какое было в таборе, велел сложить в особом пакгаузе – до разбирательства, как вещественные доказательства. Само собой, там и оружие было. Пара охотничьих ружей – старинные, кремневые. Ножи, топоры, вообще всякий инструмент, а в умелых руках, знаете, и шило – оружие. И в числе прочего две или три гитары, скрипка, может, дудочка, бубен – ну на чем обычно цыгане играют. Так вот, сложили и заперли, а на другой день смотрят – в пакгаузе окошко выбито. Все на месте: ружья, ножи, топоры, – только музыкальных инструментов нет. В полиции сначала думали, что их выкрал кто-то из оставшихся на свободе цыган, но, посудите сами, как и зачем? И потом, там были и более ценные вещи – нет же, исчезли именно гитары и скрипка.

Стародубский прервался, давая возможность собеседнику осмыслить сказанное.

– И что дальше? – спросил Свербицкий. Судя по тону, осмыслить у него не очень получалось.

– А дальше крестьяне нашего уезда стали жаловаться в полицию, будто бы на них из лесу нападают одичалые музыкальные инструменты: гитары там, еще что. Им, разумеется, никто не верил, но потом то же подтвердили вполне солидные и заслуживающие доверия люди – из дворянства, купцов. Дальше – больше: к беглым цыганским гитарам стали присоединяться другие инструменты. Уходили прямо из домов. Причем, замечено было, в основном оттуда, где их не любили или плохо с ними обращались. Сказать по правде, у нас тоже. Лиза ведь не любила играть, раз-другой она позволила себе весьма дерзкие розыгрыши в отношении Карла Иоганныча – это ее учитель музыки. Маша ее за это наказала, тогда она перенесла свои шутки на инструмент, а Лиза, замечу, весьма изобретательна… В общем, разбойников инструменты разогнали, но сами – еще хуже разбойников. Бабы боятся в лес ходить за грибами, за ягодами: грабителю-то какой прок с лукошка ягод, а этим не поймешь чего и надо. На что способна губная гармошка, вы видели. Или, скажем, бубен прилетит в лоб – тоже не лучше. А ведь в лесу есть и более крупные инструменты. И как ни сомнительна эта облава с нравственной точки зрения, для обывателей нашего уезда она несомненное благо.

Князь замолчал. Над лужайкой взлетали шутихи, за домом рвались петарды – там развлекался сам губернатор. Свербицкий сказал:

– Все-таки самое непонятное для меня, как они движутся…

– Возможно, Евгений Антонович, если бы поезда ходили как обычно и вы добрались сюда на пару дней раньше, мы бы с вами подъехали в губернскую канцелярию с предложением: вместо намеченной бойни отрядить сюда научную экспедицию с целью изучения феномена.

– Вы ж сказали, он никого не слушает, – заметил Свербицкий. Князь покачал головой:

– Удивительная вещь, с дворянством он не считается, а перед авторитетом науки пасует. Профессор из Санкт-Петербурга – для него больше, чем князь, чей род восходит к Гедимину и Рюрику. Не сочтите, что я к вам в претензии, просто констатирую факт.

– Да мне-то что? Я уже и не профессор, и не из Петербурга. Но может быть, стоило пригласить музыковеда, а не натуралиста?

– Едва ли его превосходительство отличит струнных от хордовых, – махнул рукой князь. – Лучше всего было бы повернуть дело так, чтобы он себя считал инициатором экспедиции. Мужикам, правда, пришлось бы терпеть еще год-полтора – ну бог с ними, и так всю жизнь терпят.

– Но может быть, и сейчас не поздно… – предположил Свербицкий.

– Поздно. У губернатора принцип: принятое решение должно быть выполнено, даже если по ходу выполнения станет очевидна его ошибочность. Ну, во всяком случае, все трупы завтра будут в вашем распоряжении.

– Нет, все-таки это не укладывается в голове. Должны же у них быть какие-то органы, чтобы усваивать пищу, извлекать из нее энергию для жизнедеятельности…

– Вы знаете, Евгений Антонович, – сказал князь, глядя в темное небо, – я думаю, это душа. Душа музыки. Да и мастер, когда делает инструмент, тоже вкладывает в него душу. Она-то и служит для них источником движущей силы. Как вы думаете?

«Я материалист», – хотел сказать Свербицкий, но не сказал. Последнее время он остерегался заявлять о своем материализме и вообще подозревал, что это и было настоящей причиной, по которой государь распорядился закрыть кафедру в Санкт-Петербургском университете. Вероятно, материализм профессора послужил для царя достаточным основанием счесть такую кафедру рассадником нигилизма и крамолы. Конечно, после злодейского убийства его отца нигилистами такая предосторожность вполне оправдана, но на старости лет обидно переходить из профессоров в приват-доценты, пусть и в Варшавском университете, что на три года старше Петербургского.

В ответ Свербицкий заговорил совсем о другом:

– Сергей Александрович, вы заметили, что этот тифлисский гость… как его… Камикадзе весь вечер не отходит от вашей дочери?

– А пусть его! – князь махнул рукой. – Наведу справки, узнаю, что за птица. Если что, климат на Кавказе все лучше, чем у нас – Лизе пойдет на пользу. Или этого Камикадзе где-нибудь здесь пристрою к делу, насчет образования что-нибудь подумаем. Кстати, помнится, в кабинете министров у покойного государя было двое-трое с грузинскими фамилиями – толковые люди, я вам скажу! И вера, слава богу, у грузин православная, так что его и крестить не надо. Нет, уж лучше так, чем ухаживания и гнусные намеки со стороны этой скотины.

– Кого вы имеете в виду? – не понял Свербицкий.

– Я имею в виду его превосходительство.

– Он что, не женат? Я, кажется, весь вечер сидел рядом с его супругой! Или я что-то путаю?

– Да нет, все верно. Она на десять лет его старше, женился, вернее всего, ради денег либо карьеры. А Лизе он вообще в отцы годится – не приведи господи, конечно, иметь такого отца! В его случае, пожалуй, и Дарвин прав: воистину потомок обезьяны.

* * *

Отец Иннокентий, молодой священник из Стародубова, затемно отслужил молебен о победе государевых слуг над бесовскими силами. Смущаясь присутствием большого числа важных лиц, он порой путал слова, за что губернатор попенял ему по окончании службы – так, слегка, ибо на серьезный нагоняй не было времени. Уже светало, а нужно было еще доехать до принадлежащего князю леса между Стародубовым и Петуховкой, где, по сведениям полиции, в основном и скрывались беглые инструменты.

Свербицкому предложено было ехать в коляске вместе с ее превосходительством, но ему хватило общения с губернаторшей накануне. Он попросил у князя какую-нибудь лошадь посмирнее и получил мерина, незатейливо названного Сивкой.

Кавалькада растянулась по дороге на треть версты. Впереди губернатор, люди из его личной охранной сотни, Стародубский со своими егерями, молодежь, что накануне шумела за столом. Следом Свербицкий погонял Сивку, чтобы не отстать от авангарда, но у мерина были свои понятия о нужном темпе движения. В хвосте колонны ехали в двух колясках дамы, пожелавшие наблюдать охоту, а рядом, поглядывая на пассажирок в колясках свысока, Лиза Стародубская верхом на своей кобыле Звездочке.

Княгиня не хотела, чтобы дочь смотрела охоту, она и сама осталась дома. Князь вообще противился категорически, понимая, что инструменты, зажатые со всех сторон, могут быть чрезвычайно опасны. Особенно крупные инструменты, вроде контрабаса или, не приведи бог, рояля. Но Лиза умела настоять на своем. Ей позволили ехать с условием: смотреть издали, не приближаясь к охоте на опасное расстояние. Последнее, впрочем, Лиза определяла сама.

В ее теперешнем положении было единственное неудобство: ехать пришлось в дамском седле. Она хорошо умела ездить верхом, но в мужском седле – на манер кавалерист-девицы Надежды Дуровой. Для этого у нее был английский жокейский костюм. Но поскольку охоту предварял молебен, княгиня решительно заявила, что дочь не может находиться в таком виде в присутствии духовного лица. Спорить с ней в этом пункте было бесполезно, и Лиза тщательно выбрала себе платье, стараясь, разумеется, не для священника, а ввиду присутствия на охоте грузинского князя.

Как бы то ни было, в дамском седле она чувствовала себя не вполне уверенно.

Князь Камикадзе ехал на коне, названном Змеем (совершенно напрасно, кстати сказать: конь был нрава не злобного, уж скорее веселого, и притом быстр). Поначалу князь находился впереди, с губернатором, затем, отстав, оказался рядом с коляской и перебросился несколькими словами с ее превосходительством. Лиза, видя это, слегка придержала Звездочку, князь еще отстал, и они оказались вдвоем позади всей кавалькады.

– …Признаться, князь, мне их даже немного жаль. Это все инструменты, обиженные судьбой или хозяевами. Вот и у нас: я ведь не любила учиться играть, постоянно придумывала всякие штучки, чтоб сорвать урок. Однажды насовала в рояль шпилек – так, чтобы соединить по две-три струны вместе. Ударяешь по клавишам, а звук совсем не тот. Карл Иоганныч ничего не мог понять…

– Он что, не догадался заглянуть внутрь?

Князь говорил по-русски правильно, лишь с небольшим акцентом, который для человека, никогда не бывавшего на Кавказе, мог бы сойти за грузинский.

– Догадался, но он плохо видел, а я засунула шпильки с краю, незаметно. Он ничего не понял, сказал, что надо звать настройщика, а до этого играть нельзя, и неделю я была свободна. Шпильки я так же незаметно вытащила, настройщик тоже ничего не понял. А в последний раз я взяла у шорника клещи и ослабила несколько струн. Но тут уже папá заметил – там остались зазубрины. Вот тогда мамá и решила, что учить меня бесполезно. Заплатила Карлу Иоганнычу за полгода вперед, а мне запретила подходить к инструменту.

Впереди раздался выстрел, и оба замолчали, прислушиваясь. Ударили еще два выстрела. Князь сказал:

– Это кто-то из губернаторской сотни. Он ее неплохо вооружил. Я видел у них магазинные винтовки веттерли – таких даже в армии нет.

– Какой такой сотни? – спросила Лиза.

– Губернатор не надеется на охрану, какая ему положена по чину, и набрал свою охранную сотню. Ну не сотня, конечно, человек тридцать или сорок. Часть – сыновья бывших крепостных его отца, а другая часть – какие-то темные люди.

– Может, он и прав, – заметила Лиза. – Кругом столько террористов! Если даже государя…

– Надо поспешить, – сказал Камикадзе, – пропустим самое интересное.

Он еще не договорил этих слов, когда в десятке сажен перед ними что-то быстро переползло дорогу, оставив в пыли узкий, чуть извилистый след. Лошади тут же остановились, не желая идти дальше.

– Что это было? – спросил Камикадзе.

– Флейта, наверное, – ответила Лиза. – Лошади ее боятся.

– Но почему?!

– Говорят, они ядовитые.

Князь слегка тронул коня нагайкой, Лиза ткнула Звездочку пяткой в бок, и они подъехали к тому месту, где на дороге остался след флейты. Дальше он терялся в траве, верхушки трав качал ветер, и понять, где сейчас флейта, было невозможно. Лошади беспокойно топтались около следа, Звездочка ступила задним копытом в траву, и оттуда вдруг раздался резкий писк. Кобыла шарахнулась вбок (Лиза едва не выпала из седла) и стремительно понеслась через луг к недалекому лесу.

Будь Лиза в мужском седле, она бы справилась с лошадью, но теперь она думала только о том, как не свалиться. Звездочка пересекла луг и влетела в лес. Ветви ударили Лизу по бокам, по плечам, по лицу – она едва успела зажмуриться. Шляпка слетела с нее еще на лугу, пару раз ветви зацепили волосы.

Потом Лизе показалось, что она слышит рядом топот копыт еще одной лошади. Звездочка замедлила ход, перешла на шаг, а затем чья-то рука перехватила повод, и она остановилась.

Лиза осторожно приоткрыла глаза: Змей с сидящим на нем Камикадзе стоял рядом, выдвинувшись на полкорпуса вперед, князь держал повод Звездочки у самой ее морды.

– У вас хорошая лошадь, я едва ее догнал, – сказал Камикадзе.

– Спасибо… – с трудом выговорила Лиза.

Несколько минут она приходила в себя. Князь ждал, лошади стояли.

Где-то далеко раздалось несколько выстрелов.

– Вы не знаете, где мы? – спросил Камикадзе.

– Нет, – ответила Лиза.

– Как бы не попасть под пули.

Оба прислушались. Выстрелы теперь раздавались постоянно, через небольшие промежутки, но в какой стороне, они оба так и не поняли.

– Поедем обратно, – сказала Лиза.

Они попытались ехать обратно, отыскивая конские следы и обломанные ветки, и через несколько минут их путь пересекла заброшенная лесная дорога. Судя по высокой непримятой траве, здесь давно никто не ездил и не ходил.

– Куда она ведет? – спросил Камикадзе.

– Не знаю, – ответила Лиза. – Все равно поедем по ней. Куда-нибудь приедем. В нашем уезде нет больших лесов, заблудиться негде.

Они еще раз прислушались, чтобы хотя бы примерно определить, где стреляют. Князь что-то определил, махнул рукой в противоположную сторону: «Туда!»

Они проехали чуть больше версты, и среди леса внезапно открылась поляна, на которой стоял добротный бревенчатый дом заметно больше обычного крестьянского. Дорога пересекала поляну и с другой стороны дома снова исчезала в лесу.

– Это что? – с удивлением спросил Камикадзе. – Здесь живет лесник?

– Нет, – сказала обрадованная Лиза. – Я знаю это место. Это наш охотничий домик, папá сюда ездит охотиться. Только с прошлой осени здесь никто не был. А если ехать обратно, попадем в Петуховку.

– Скорее уж под выстрел, – сказал князь. – Может, лучше переждать в доме?

– Он, наверное, на замке. А ключа у меня нет.

Стрельба теперь слышна была ближе, и явно в той стороне, откуда они приехали.

– Давайте хотя бы укроемся за домом, – предложил князь.

С противоположной стороны дома находилось невысокое крыльцо, рядом с ним коновязь. Привязав лошадей, Лиза и Камикадзе поднялись по ступенькам. Дверь, как и думала Лиза, оказалась на замке. Князь подергал засов, потом наклонился, разглядывая висячий замок.

– Хоть бы гвоздик был, – пробормотал он.

– Князь, смотрите… – раздался у него за спиной сдавленный шепот.

Камикадзе обернулся. Кусты на краю поляны, прямо напротив крыльца, шевелились, словно бы там пробирался какой-то очень крупный зверь. А потом из кустов на поляну выехал огромный черный рояль.

– Князь, это же наш рояль! Ну тот, которому я совала шпильки в струны, помните?

– Ну на крыльцо-то он, наверное, не влезет, – сказал Камикадзе, чтобы успокоить Лизу. Он вовсе не был уверен, что на крыльце они в безопасности. Влезть-то не влезет, но если ударит по крыльцу с разгона, снесет запросто.

Рояль выкатился из кустов и остановился в двух десятках сажен перед домом. На темной полировке ясно видны были светлые отверстия с неровными краями и торчащими щепками – определенно, в инструмент уже попало несколько пуль. Открытые клавиши напоминали зубы какого-то чудовища. Лиза вспомнила, как в раннем детстве боялась заглядывать в залу в сумерках: ей казалось, что рояль откроет пасть и погонится за ней.

– Наверное, он просто хочет, чтоб на нем поиграли, – сказала Лиза, пытаясь быть храброй. – Сейчас сыграю что-нибудь.

– Давайте лучше я, – сказал Камикадзе.

– А вы умеете?

– Да уж «Собачий вальс» как-нибудь отстучу.

– Что вы! – воскликнула Лиза. – Карл Иоганныч мне говорил: инструменты страшно не любят, когда на них играют «Собачий вальс»!

Она шагнула с крыльца. Камикадзе схватил ее за руку:

– Лиза, не надо!

Она обернулась и увидела в его руке чудовищный револьвер – никогда бы не подумала, что они бывают такие огромные.

– Что это? – спросила она с испугом.

– Кольт «Писмейкер», – сказал Камикадзе. – По-русски «Миротворец». Утихомирит любого.

Лиза высвободила руку, которую держал князь, и сказала тоном легкого раздражения:

– Пустите. В конце концов, это мой инструмент, я лучше знаю, как с ним обращаться.

Она подошла к роялю справа, подняла крышку и подперла ее штицем. Потом зашла спереди, встала перед клавишами.

– Откатись назад, – сказала она. – Здесь неудобно стоять, а сидеть не на чем.

Стоять действительно было неудобно. В траве перед роялем лежал трухлявый ствол упавшей березы, Лиза споткнулась об него, когда подходила, чтобы открыть крышку. Рояль послушно откатился, даже, пожалуй, дальше, чем надо, – сажени полторы или две…

Пока Лиза открывала крышку и примеривалась к инструменту, Камикадзе сунул револьвер в карман и осторожно, стараясь не делать резких движений, спустился с крыльца. Он подошел к коновязи, отвязал своего жеребца и так же осторожно сел на него. Уже сидя верхом, освободил повод Звездочки и потянул на себя. По-видимому, кобыле это не понравилось, и она возмущенно заржала.

Лиза, успевшая сделать только первый шаг к инструменту, обернулась на этот звук. В тот же миг князь, вскинув руку в сторону рояля, закричал:

– Лиза, бегите!

А рояль, то ли напуганный, то ли разъяренный ржанием лошади, ускоряясь, двинулся вперед. Лиза повернула голову в его сторону, а отскочить уже не успела – рояль с хода ударил ее в правый бок и руку. Скорость была еще невелика, и Лизу только отбросило на пару сажен. Она не удержалась на ногах и упала, больно ударившись правой рукой.

Сразу после удара рояль остановился, и в этот миг раздался выстрел. Брызнули во все стороны щепки. Вероятно, Камикадзе хотел остановить инструмент, но что тому револьверная пуля, пусть даже пуля «Миротворца»? Результат был прямо противоположный: рояль снова, ускоряясь, двинулся вперед. Хрустнула под роликами трухлявая береза, и Лиза поняла, что сейчас так же хрустнут ее ребра. Она попыталась вскочить, оперлась на правую руку, локоть отозвался такой резкой болью, что она снова упала в траву и дальнейшее воспринимала как в тумане.

Рояль надвигался. Потом слева от него возникла фигура князя верхом на Змее. Он ударил нагайкой по открытым струнам, инструмент ответил возмущенным звоном, враз потерял интерес к Лизе и устремился в погоню за князем.

Камикадзе верхом на коне метался по поляне. Оставив нагайку, он раз за разом стрелял в рояль из револьвера, летели щепки дерева, со звоном лопнула перебитая струна. Потом Лиза увидела у всадника в руке что-то черное, круглое, размером с апельсин. Оно шипело и пускало искры. Князь бросил это внутрь рояля и, проскочив на коне перед самыми клавишами, ногой выбил штиц. Крышка упала на место, а Камикадзе, пригнувшись к холке коня, погнал его прочь от инструмента.

Внутри рояля грохнуло, сверкнуло неяркое пламя, взлетели к небу черные обломки. Потом что-то ударило Лизу по голове, и она потеряла сознание.

Она очнулась от частых, довольно чувствительных ударов по щекам. Открыла глаза, удары тут же прекратились, и она услышала голос Камикадзе:

– Лиза, с вами все в порядке?

– Голова болит, – ответила она, – и рука… Что это было?

– У нас это называется «македонка». Голова – ерунда, обломок крышки прилетел, – бодро сообщил князь. – Крови нет, а шишка будет. Покажите руку.

Он осторожно сдвинул рукав, поглядел на распухший локоть и так же осторожно вернул рукав на место.

– Вывих, а может, и перелом, – сказал он. – Идемте на крыльцо.

Камикадзе помог Лизе подняться и, придерживая, повел к крыльцу мимо рояля, развороченного взрывом. Пока шли, она подумала, что князь позволяет себе лишнее, но вслух ничего не сказала – пусть его. Она села – почти упала – на крыльцо и привалилась левым плечом к балясине.

– Ребра, кажется, целы, – сказал Камикадзе. – Лиза, прошу меня простить, но я не могу с вами оставаться. Сейчас здесь будут люди, они вам помогут… Вы говорили, эта дорога в Петуховку. А в ту сторону она куда ведет?

– Через болото… лето было сухое, вы проедете… а потом на станцию.

– Я верну вашему отцу коня, как только смогу, – сказал он, отматывая повод от перил, – если еще раньше не вернет полиция.

– Князь, кто вы? – спросила Лиза, но он не ответил и только уже на скаку обернулся и махнул ей рукой, в которой снова держал револьвер:

– Передайте от меня привет его превосходительству!

Лиза осталась одна. Совсем близко прозвучало два выстрела, послышались крики. Испуганно заржала лошадь (Звездочка, наверное), через поляну прокатился, гулко подпрыгивая, большой полковой барабан, затем в опасной близости просвистела медная тарелка. Прошла минута, или две, или пять, а потом поляна вмиг заполнилась людьми. Кажется, здесь были все: губернатор с охраной, отец с егерями, губернаторша в коляске, петербургский профессор верхом на Сивке…

Они забросали Лизу вопросами.

Губернатор:

– Что здесь было? Какая-то стрельба, грохот…

Ее превосходительство:

– А где Автандил? Он ведь был с вами, дорогая?

Профессор:

– Лиза, что с вами? Сергей Александрович, кажется, нужна помощь.

Отец:

– Лиза, с тобой все в порядке? Что случилось?

– Голова болит, – ответила она. – И рука… Князь сказал: вывих или перелом… Он бросил бомбу в рояль и уехал.

– Что за чушь?! – сказал губернатор и обернулся к обломкам рояля. – Какая бомба?

Со стороны Петуховки послышался топот копыт, затем донеслось:

– Ваше превосходительство! Ваш-ше превосходительство!!!

Исправник осадил коня перед губернатором, бросил два пальца к козырьку:

– Ваше превосходительство, разрешите обратиться!

– Слушаю, – сказал губернатор.

– Здесь ли находится человек, называющий себя (исправник выхватил из кармана листок, быстро глянул в него) князем Автандилом Камикадзе?

– Что значит «называющий себя»? Где князь? Он был здесь? – губернатор обернулся к Лизе.

– Был. Он уехал. Ваше превосходительство, он просил передать вам привет.

– Спасибо, – ответил губернатор и повернулся к исправнику. – Ну что еще?

– Полицмейстером получена депеша из Петербурга, а он передал ее мне и приказал немедленно известить ваше превосходительство. Оный Камикадзе вовсе не тифлисский князь, на самом деле это, – исправник снова глянул в свою бумажку, – некий Душáн Петрóвич, родом из Далмации…

– Дýшан Пéтрович, – машинально поправил Свербицкий. Исправник на миг замолчал, глянул на бывшего профессора (не столько на, сколько сквозь него) и продолжил докладывать, однако же больше не путая ударения:

– Дýшан Пéтрович, социалист и инсургент. Разыскивается полициями: австро-венгерскою, германскою и болгарскою, не считая нашей. Молод, но уже чрезвычайно опасен. Бывший бомбист, а ныне мастер по устранению влиятельных лиц. Каковые устранения обычно обставляет в виде несчастных случаев, но и бомбой не пренебрегает. Есть основания полагать, что он злоумышлял против вашего превосходительства.

Губернатор, слегка побледнев, снова обернулся к Лизе:

– Куда он уехал?

– Туда… – она слабо махнула рукой вдоль дороги, в сторону, противоположную той, куда ускакал мнимый князь.

– Но мы же должны были встретить его, – с сомнением сказал губернатор. Стародубский в ответ пожал плечами:

– Затаился в зарослях, переждал и был таков.

– Князь, надеюсь, вы понимаете, что ваша дочь под подозрением?

– Прежде всего, ваше превосходительство, – твердо сказал Стародубский, – моей дочери нужен врач, и я вас покорнейше прошу отдать необходимые распоряжения.

– Гришка! – крикнул губернатор одному из своих людей. Тот подбежал. – Скачи в уезд, разыщи какого-нибудь врача и вези сюда.

– Слушаю-с! – ответил Гришка. – Изволите приказать отрядить второго коня-с?

– Это еще зачем?

– Для доктора-с.

– Вот еще! Пусть едет в своей пролетке.

– А ежели у него нет-с?

– А ежели нет, так нечего и связываться с таким! Тоже мне доктор, – губернатор отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Стародубский отпер дверь, на руках занес Лизу в дом и уложил на диван. Ее превосходительство предложила свою помощь: в Крымскую войну она служила сестрой милосердия при самом Пирогове.

Князь вышел на крыльцо, где его сразу же перехватил губернатор:

– Но, Сергей Александрович, дело можно уладить и полюбовно…

Свербицкому роль подслушивающего была неприятна (тем более речь шла о столь деликатном предмете), он отошел и принялся рассматривать обломки рояля. Корпус от взрыва бомбы разошелся в углах, деку разнесло в щепки, во все стороны торчали оборванные струны. Более-менее уцелела только массивная чугунная рама.

Через несколько минут к нему подошел Стародубский. Свербицкий глянул на него и подумал, что здесь и помимо Пéтровича найдется кому устроить несчастный случай с его превосходительством.

– Ну, что скажете? – спросил князь.

– Боюсь, для науки останется загадкой, как они жили и двигались, – ответил Свербицкий. – Ничего не понимаю. Этот Камикадзе все здесь разворотил своей бомбой.

Святослав Логинов. К вопросу о природе вампиров

Таким образом, признавая за литературою главное значение разъяснения жизненных явлений, мы требуем от нее одного качества, без которого в ней не может быть никаких достоинств, именно – ПРАВДЫ. Надо, чтобы факты, из которых исходит автор и которые он представляет нам, были представлены верно. Как скоро этого нет, литературное произведение теряет всякое значение, оно становится даже вредным, потому что служит не к просветлению человеческого сознания, а напротив, к еще большему помрачению.

Н. А. Добролюбов

Протокол – орудие борьбы с вампирами, примитивный предшественник осинового кола.

Бестолковый словарь русского языка

Прежде всего, честно предупреждаю, что текст этот строго секретен, его чтение смертельно опасно. Если у вас нет допуска, немедленно положите статью на место и никогда к ней не прикасайтесь. В противном случае пеняйте на себя.

Дальнейшего можно было бы и вовсе не писать, все равно никто не прочтет, однако научная добросовестность требует, чтобы тема была раскрыта полностью.

О вампирах сложено множество баек и небылиц, о них ходит столько толков, что крупицы истины оказываются надежно погребены под толщей сплетен, досужих разговоров и искусно запущенной дезинформации. Однако во всем разнообразии легенд и страшилок нетрудно выделить два отдельных направления.

1. Направление иронично-скептическое

По мнению адептов этого направления, вампиры окружают нас повсюду. Самые распространенные виды вампиров – комары и клопы. Реки крови проливает человечество в этой войне, но победы не видно. А ведь главные кровопийные отряды – москиты и прочие южные твари – еще, считайте, в дело не введены.

Пропаганда комаризма-вампиризма ведется вовсю: широко известны рассказы о том, как басмачи связывали пыльношлемных комиссаров и оставляли их раздетыми в степи. И якобы утром в телах погибших не оставалось ни единой капли крови. Легенды эти выдаются за правду, однако подумайте, ведь это физически и физиологически невозможно! Комар не высасывает кровь из человека и, следовательно, не может полностью обескровить труп.

То есть, рассказывая о комарах и летучих мышах, нас потчуют явной дезинформацией, причем дезинформацией тщательно спланированной и отличающейся широтой захвата – от якобы научных статей до фантастических романов. Вспомните Коровье Вязло, непроходимый комариный заповедник, созданный гением братьев Стругацких, а из другого произведения тех же авторов – угрюмого поджарого комара величиной с небольшого спаниеля. Нельзя также пройти мимо таинственных кровопросцев из толкиеновской эпопеи. Автор этих строк также приложил руку к созданию кровопийственного реноме насекомых и рукокрылых, но я и не скрываю, что выполнял соцзаказ. Но Стругацкие? Но Толкиен? На кого работаете, классики?

В любом случае, околокомариные смехи отвлекают внимание людей от настоящей проблемы. Пока люди смеются над москитным вампиризмом, истинные вампиры могут чувствовать себя спокойно.

2. Направление мистически-бытовое

– Моя тетушка – настоящий вампир! – без тени улыбки заявляет экзальтированная особа. – Стоит побыть рядом с ней пять минут, и у меня начинаются ужасные мигрени!.. И потом я целый день чувствую себя разбитой. А тетушка, напротив, цветет и пахнет. Десять лет за раз скидывает, не меньше. Ясное дело, вампирша: насосется, и рада!

Подобные разговоры слышали все, причем говорится это на полном серьезе, люди действительно верят в неких энергетических вампиров. И все же ничего подобного в реальности нет. Явление существует, а энергетические вампиры нет.

– Как же нет?! – закричит всякий мнительный гражданин. – Иной раз прямо в метро какой-нибудь мерзавец присосется и всю энергию себе перекачает, так что потом ни работать, ни развлекаться, а только пластом лежать…

К сожалению, такие люди забывают, что человеческий организм и трансформаторная будка – немножко разные вещи. Энергию перекачивают на подстанциях, это хорошо изученный и достаточно грубый процесс. Энергия человека заключена в молекулах аденозинтрифосфата либо в жировом депо – и ту, и другую никак не перекачаешь, не съевши самого человека. Существует, правда, еще и тепловая энергия человеческого тела, но о ней речь пойдет ниже.

А что касается психической энергии, которую якобы жрут эмоциональные вампиры, то она так невелика, что серьезно говорить о ней как об источнике жизненной силы может лишь очень ненаучный фантаст.

На самом деле человек, которого называют энергетическим вампиром, ничего не получает в результате своего гипотетического вампиризма. Представьте, что у вас обыкновеннейшая аллергия на пот или волосы кого-нибудь из ваших соседей. Пять минут разговора с этим в общем-то обычным человеком – и вы можете вызывать неотложку. А потом будете искренне уверены, что хищник, притворившийся добрым знакомым, загрыз вас и обглодал чуть не до костей. Примерно та же картина будет и в случае психологической или иной несовместимости. Такой человек, не имея в виду ничего дурного и, главное, ничего не получая в результате взаимодействия с жертвой, способен дезорганизовать внутренний мир собеседника и посему вполне может быть принят за вампира. Однако он отнюдь не является вампиром, поскольку, повторяю, ничего не получает в результате своего неосознанного действия. Главное же, негативное воздействие такого псевдовампира строго избирательно: Федора он гробит, а для Феклы этот же субъект самый желанный собеседник. Вампир так поступать не может, подобно клейпучке он пьет всех.

Казалось бы, все это очевидные вещи, однако перетолки об энергетических вампирах не утихают. Несомненно, такое может происходить, только если определенные и влиятельные круги проводят кампанию по муссированию и педалированию слухов.

Теперь пришла пора задать сакраментальный вопрос: «Quid prodest?» – кто и чего ради станет муссировать и тем более педалировать слухи, сплетни и детские страшилки?

Ответ однозначный: выгодно может быть только настоящим, реально существующим вампирам, которые таким образом отводят глаза своей слишком разумной пище. Утонув в море дезинформации, резонерствующий обед уже не может отличить истину от вымысла и не верит в жестокую правду, подобно счастливому американскому теленку, отрицающему существование мясокомбината в этом лучшем из миров.

Итак, какие же обрывки якобы необъяснимого мы можем найти в фольклоре и литературе разных стран? Именно эта информация, пусть искаженная иррационализмом и животным ужасом, может оказаться истинной.

Прежде всего, вампир – это бывший человек, умерший, похороненный (обязательно похороненный!), но встающий из гроба, чтобы пить кровь добрых граждан. Вампир необычайно силен физически, обладает способностями оборотня, которыми, впрочем, пользуется, только уходя от опасности. Отметим одну интересную особенность: большинство вампиров при жизни были ординарными гражданами, богатых усыпальниц не имели и похоронены не в фамильных склепах, а на обычных кладбищах, то есть зарыты в землю. Однако на могилах мы не часто встречаем вывороченные плиты и кучи взрытого песка. То есть мертвец выходит наружу, заметным образом не тревожа почву.

Упыри нечувствительны к обычному оружию, нож и револьверные пули, конечно, оставляют на нем раны, которые бесследно затягиваются чуть ли не на глазах стрелявшего. Впрочем, имеется управа и на кровососов: они боятся серебра, избегают чеснока, осины и некоторых других растений, а прямые солнечные лучи причиняют им болезненные и трудно заживающие ожоги.

Молитвы, чудотворные иконы, отчитывания, экзорцизмы и прочая дребедень не оказывают на упыря никакого действия, обилие крестов на кладбищах еще не остановило ни одного вурдалака, проникновенная молитва не уберегла ни единой невинной жертвы, а в повести Николая Гоголя «Вий» мы видим, как свободно хозяйничает в церкви нечисть и нежить. Случается, вампир побаивается распятия, серебряного крестика или святой воды, но в данном случае дело, конечно, не в гипотетической святости, а в общей нелюбви вампирьего племени к благородным металлам. Кроме того, вурдалаку неприятен дым от воскурения ладана.

Брэм Стокер, написавший скучный роман о господаре Дракуле Задунайском, вынужден был, чтобы окончательно не развалить сюжет, ввести тезис о необычайном долголетии вампиров, после чего многие сочинители подхватили эту идейку. Древнее зло всегда смотрится красиво, гипнотически привлекает взгляд, так что трудно понять, что именно притягивает читателя – зло или его древность. Что касается народных поверий и авторов достокеровского периода, то всегда и всюду живые люди помнят ночного убийцу живым человеком. То есть реальный срок существования вурдалака не слишком велик, во всяком случае, он не только не превышает средней продолжительности жизни, но даже при самой удачной трансформации редко достигает двух десятков лет. Не возьмусь судить, случайно ли Стокер создал легенду о долговечности вампиров или же выполнял заказ неизвестного нанимателя, но пущенная им дезинформация оказалась, в отличие от самих вампиров, на редкость живучей.

Чрезвычайно поучительным оказывается способ, при помощи которого люди становятся вурдалаками. Под покровом ночи вампир прокрадывается к облюбованной жертве, парализует ее страхом или же иным способом лишает возможности защититься. Казалось бы, сейчас начнется кровавое пиршество, однако отпив несколько глотков крови, хищник отпускает несчастного. Кровопотеря оказывается достаточно большой, чтобы резистентность организма резко снизилась, укушенный чувствует слабость, кожа бледнеет, короче, налицо все признаки глубокого обескровливания. Однако затем вместо постепенного выздоровления врач наблюдает резкое ухудшение состояния. Необъяснимо повышается температура, хотя после обильного кровопускания этого можно добиться, лишь применив сильнодействующие препараты, больного бьет озноб, усиливается тремор, затем наступает помрачение сознания… Средневековым врачам были хорошо известны эти симптомы: именно так реагируют на кровопускание чахоточные больные. И точно так же, как то случается с чахоточным больным, в скором времени наступает неизбежная смерть.

Кстати, до самой смерти ни один укушенный вампиром человек не испытывает ни малейшего стремления пить кровь ближних и рвать чужие глотки. Ужасы мучающегося сознания придуманы создателями фильма «Голод», а вернее, их нанимателями. Человек, скончавшийся от вампиризма, умирает как от всякой иной инфекционной болезни. А глубокая кровопотеря лишь подавляет защитные функции организма, приводя к стопроцентно летальным исходам.

Как видим, в витальной фазе ничего иррационального с будущим вампиром не происходит. Умершего хоронят, и лишь после сорокового дня в округе начинают твориться мрачные злодейства. Свежая могила стоит как ни в чем не бывало, разве что рыхлая земля не спешит уплотняться и плита против ожидания не оседает, а в окрестных деревнях один за другим пропадают люди. Порой обескровленные трупы находят, и если определяют виновника, следует расправа. Случается, лежащий в могиле труп не мудрствуя лукаво сжигают на костре. Это самый простой и надежный способ, если, конечно, в гробу действительно лежит тот, кого ищут. Огонь вычищает все. У западных славян, где вурдалаки вполне обычное явление, существовал жутковатый обряд перемывания костей. Труп расчленяют, вываривают в святой воде, а затем в новой порции святой воды перемывают кости, припоминая заодно злые и добрые поступки покойного. За доброе похваляют, за злое ругательски ругают, но не пропускают ничего. Сейчас обычай этот почти забыт, лишь застывшее словосочетание «перемывать косточки» напоминает о прежних временах.

Советуют также протыкать кровопийц осиновым колом, однако замечу, что это самый недейственный способ. Мне довелось видеть вампира, которого протыкали колом трижды, но он все еще продолжал функционировать.

Казалось бы, вурдалак оказывается подобием зомби, мертвеца, поднятого из могилы черным искусством жрецов вуду. Видим даже созвучие между славянским словом «вурдалак» и афро-ямайским «вуду»… И тем не менее это не так. Упырей и зомби объединяет только то, что все они вставшие из могил мертвецы. Зомби не способен к самостоятельному существованию, не умеет питаться и, строго говоря, не обладает даже начатками самосознания, хотя и помнит кое-что из прежней жизни. Зомби, по сути дела, обычный разлагающийся труп, и едва запасы аденозинтрифосфата в его теле подойдут к концу, зомби перестает двигаться, и даже хозяйская воля не может активизировать его. Вампир – система куда более сложная и самостоятельная.

Однако прежде закончим рассмотрение процесса вампиризации умершего. Обращаю внимание тех, кто еще не ухватил суть проблемы, что инфицирование вампиризмом протекает аналогично заражению любой контагиозной болезнью. Способы борьбы с вампирами также более всего напоминают старинные, тысячу раз опробованные методы обеззараживания. Огонь, препараты серебра, фитонциды чеснока, салициловая кислота из осиновой коры, бензойная кислота, образующаяся при каждении ладаном, ультрафиолетовая часть солнечного спектра – весь этот арсенал мало напоминает оружие, пригодное для борьбы с человеком или хищным зверем, так скорее можно управиться со стафилококком, плазмодием или риккетсией…

Хороша картинка: хищная риккетсия, рыщущая вдоль кладбищенской ограды в ожидании запоздалого прохожего…

И все же приходится признать, что вампиризм, упырьство и вурдалачество – это обычная инфекционная болезнь, бороться с которой должны врачи и фармакологи. Для успешного проведения санитарно-эпидемических мероприятий следует выделить возбудителя болезни или хотя бы уяснить его природу. Сделать это довольно трудно, ибо еще ни разу в руки эпидемиологам не попадал подлинный вампир. И главное, неясным остается вопрос: что за странный латентный период переживает умерший, если позволителен подобный оксюморон, прежде чем тихой лунной ночью вылезет на поверхность в поисках теплой крови. И вообще, как он вылезает, не тревожа могильной плиты и не взрывая землю?

И здесь следует обратиться к наукам, весьма далеким от вампирологии и упыреведения, а именно к палеоботанике и палеонтологии.

Помню свои ощущения, когда я впервые увидал кусок окаменевшего дерева… Передо мной лежала трухлявая колода, полусгнившее бревно, которое, несомненно, можно было проткнуть пальцем. Уж в этом-то я понимал! Во всяком лесу можно без труда найти подобную редкость, и в юности я любил ударом сапога разбивать в прах некогда могучий ствол. Однако когда я подошел и коснулся древесины ладонью, то ощутил под рукой холодный и твердый камень. Дерева не было, оставалась одна трухлявая видимость. За долгие годы каждая органическая молекула, всякий атом углерода оказались заменены кремнеземом, но при этом образ прежнего дерева сохранился неизменным. Под микроскопом можно было наблюдать клетки, изучать тончайшее строение древесины, которой давным-давно нет.

Тот же процесс, но узконаправленный и потому занимающий всего несколько недель, происходит и с телом погибшего от вурдалачьего укуса. Прозорливый прозектор, вздумавший искать инфицированные органы в теле упыря, упал бы в обморок, обнаружив, что каждая клетка бывшего тела, все мягкие ткани от гипофиза до аппендикса заменены на вирулентную биомассу. Относительно неизменными остаются лишь крупные кости, те самые, что обычай дозволял похоронить после перемывания в святой водице.

Итак, резюмируем: вампир представляет собой не живой организм и тем более не сверхъестественное некромантское творение, а колонию микроорганизмов. Как и все гнилостные бактерии, bacillum gematofilis – анаэробный микроорганизм, в результате чего вампир не может проводить на воздухе сколько-нибудь длительное время и большую часть суток вынужден лежать в могиле.

Замена мягких тканей гнилостными бактериями происходит с точностью, какая и не снилась ювелирам, в результате чего внешний вид покойного оказывается неизменным. Любопытно, что так называемая нетленность, служащая христианам доказательством святости покойника, есть не что иное, как искусственно остановленный процесс вампиризации тела. В присутствии кислорода процесс останавливается, и недоделанный вампир почитается несостоявшимися жертвами в качестве святого. Заметим, что все подлинные мощи сильно заразны, касаться их в высшей степени опасно.

Сохранность внешней структуры тела приводит к тому, что вампир может функционировать аналогично живому человеку. Он осмысленно двигается, обладает всеми органами чувств, разговаривает и даже помнит кое-что из предыдущей жизни, ведь не просто внешний вид, но и каждый нейрон его тела повторили микроскопические копировщики. Таким образом, колония микроорганизмов оказывается великолепно адаптирована к окружающей среде. В отличие от бездумного пятна, распластавшегося по чашке Петри, вампир умеет целенаправленно добывать пищу и может в случае нужды постоять за себя.

Вместе с тем отдельные куски колонии обладают куда большей самостоятельностью, нежели части человеческого тела. Когда заботы велят нам оторваться от интересной книжки, мы не можем оставить перед пюпитром один глаз и один палец для перелистывания страниц и отправиться по магазинам в некомплекте. Для вампиров в этом нет ничего сложного, жаль, что они не читают книг, ибо умственные способности их заметно ослаблены.

Этой автономией объясняется практическая неуязвимость вурдалака (лишь фрактура кости может заметно ограничить подвижность могильного жителя), а также способ, которым он выходит из могилы, не сдвигая плиты и не разрывая землю. Оживший мертвец выбирается наружу по частям, а на вольном ветерке собирается в единое целое, подобно собранному джентльмену Амоса Тутуолы. Если почва не слишком плотная, то упырь предпочитает путешествовать под землей, оставляя за собой горки чернозема, которые обычно называют кротовыми кучами. Вообще, под землей мертвец чувствует себя вольготно: там мало кислорода, вызывающего отмирание внешнего слоя анаэробных бактерий, нет солнечного света, причиняющего колонии ожоги, нет там озона и фитонцидов, которыми напоен летний воздух. К тому же охотиться из-под земли гораздо удобнее. В вечерней полутьме из-под земли высовывается синюшная рука, дергает за пятку беспечного прохожего, после чего темная масса накрывает упавшего – короткий вскрик, а затем раздаются негромкие хлюпающие звуки, которые никому не дано услышать дважды.

Способность частей вампира к автономному существованию породила множество легенд о том, что якобы вампиры являются оборотнями. На самом деле никаких летучих мышей вампир не продуцирует, всегда оставаясь самим собой. Просто в тех случаях, когда приходится спасаться бегством, вампир может рассыпаться на мелкие части и бежать с поля боя пофрагментно. Знаменитая рука Геца фон Берлихингена – одного из немногих аристократов, ставшего вампиром, так и оставалась обычной рукой (слухи о ее железной природе сильно преувеличены). Она могла ползать, перебирая пальчиками, она душила неловко подвернувшихся бедолаг, но будучи лишенной органов питания (прочие части вампира уже были сожжены к тому времени), не могла воспользоваться плодами своих злодейств и в конце концов погибла от голода.

Питаться нормальным образом вампир не может. Его желудочно-кишечный тракт не выделяет пищеварительных ферментов, так что проглоченная пища не переваривается и проходит транзитом. Впрочем, вампиры по старой памяти любят пожевать, хотя почти не чувствуют вкуса. Так что пушкинский «красногубый вурдалак» может интереса ради поглодать косточку, но пользы она ему принесет не больше, чем орбит без сахара голодному эфиопу. Для полноценного питания вампирам, как и прочим колониям микроорганизмов, требуется питательный субстрат. Вспомним хотя бы скромного жителя наших кухонь – чайный гриб. Он не способен существовать самостоятельно и погибнет, если ему вовремя не долить сладкой водички и толики спитого чая. Вампир хищник, он, в отличие от чайного гриба, сам добывает пропитание, но и ему не годится кусок мяса, который он не в силах переварить. Требуется питательный раствор со строго определенным набором биохимических свойств. Нужно ли повторять, что этим раствором является человеческая кровь?

Именно в кровь проникает bacillum gematofilis при заражении вампиризмом, там вредная бактерия размножается, из крови извлекает питательные вещества. Впоследствии, организовавшись в колонию, нехороший прокариот продолжает требовать привычной пищи, и смертельно опасная колония микроорганизмов, движимая неумолимым инстинктом, покидает домовину и ползет на охоту.

Овладев жертвой, вурдалак прокусывает сонную артерию (единственные кости, подвергшиеся у вампира модификации, – это зубы) и, захлебываясь, торопливо глотает теплую кровь. Усваивается кровь всем вурдалачьим нутром, после чего питательные вещества разносятся лимфой к самым отдаленным органам. Усваивать кровь внешней поверхностью тела вампир не может, поскольку снаружи он покрыт воскообразным налетом, предохраняющим псевдоплоть от действия воздуха. Как правило, погибший полностью обескровливается, не способен пережить инкубационный период и потому вампиром не становится. Лишь иногда, утолив первый голод, вампир способен отпустить жертву, не высосав всю кровь до последней капли. Обычно это происходит, если у вампира просыпаются артефактные остатки памяти и он узнает пойманного человека: друга, сына, любимую… Именно так появляются упырьские династии и вурдалачьи семейства, терроризирующие округу. Нечто подобное блестяще изобразил малоизвестный французский писатель А. К. Толстой в повести La famille du vourdalak.

Микробиологический комплекс сохраняет внешний вид человека и не разрастается бесконтрольно, однако с течением времени пища, несколько отличная от той, на которой вампир сформировался, оказывает негативное воздействие. Облик вампира начинает меняться, в нем проступают черты всех людей, когда-либо погубленных чудовищем. Личность вампира окончательно деградирует, а вместе с тем начинает распадаться и безупречное прежде тело. По округе бродит разлагающийся шизофреник, не слишком хорошо понимающий, что с ним творится, но от этого ничуть не менее опасный. Счастливы люди, что им дано видеть личину вампира лишь после того, как он прекратил функционировать: немногие смогли бы выдержать мертвый взгляд и страшную мимику, за которой проглядывают лица десятков трагически погибших друзей.

С приближением старости вампир вступает в репродуктивную фазу некросуществования. Теперь не только родственник или добрый знакомый имеет шансы вырваться живым. Падает аппетит, наваливается апатия, вампир, отхлебнув крови и заразив человека, уползает в свою нору. Частенько подобные действия приводят к гибели кровопийцы, но свое дело он уже сделал, передав контагий по наследству. Случается, что упырь вторично умирает своей смертью, просто в одну прекрасную ночь он не может выбраться из-под могильной плиты, а в скором времени расплывается гнилостной лужей. Земля вокруг пропитывается заразой и еще долгое время остается опасной. Кладбищенские воры редко болеют столбняком, куда чаще их подстерегает вампиризм. Впрочем, заражение наступает исключительно при непосредственном контакте земли с открытой ранкой, недаром же кладбищенские землекопы работают только в перчатках.

На первый взгляд кажется, что мы достигли цели: уяснили природу вампиров. Ужас, летящий на крыльях ночи, оказался большим чайным грибом, хищной кефирной закваской. Вроде бы можно быть довольным. Однако вдумчивый наблюдатель заметит: «Неужто вся профессионально сделанная кампания лжи и дезинформации была спровоцирована и проведена чайными грибами? Как упыри могут из глубины могил дирижировать общественным мнением? Не по разуму задача!»

И впрямь, умственно неполноценный vampir vulgaris при всем желании не мог бы уберечь себя. Современные методы дезинфекции далеко ушли от стародавнего перемывания костей, и у вампира не было бы ни одного шанса на посмертную жизнь, если бы за его спиной не стоял строгий, но рачительный хозяин. И как ни странно, тоже вампир… Теперь займемся этим последним.

Вспомним, что дезинформация о вампирах распадается на два разнящихся потока: иронично-скептический и мистически-бытовой. Первый, как выяснилось, высмеивает вполне реальное явление, уникальную форму существования анаэробных микроорганизмов. Вполне логично предположить, что за разговорами об энергетических вампирах также скрывается некая неприятная правда.

Эту разновидность вампиров вслед за Анджеем Сапковским и Сергеем Лукьяненко можно было бы назвать высшими вампирами, однако для них существует свое, особое название: термовампиры. Трудно сказать, являются ли эти существа колониями микроорганизмов, хотя автор склонен считать их таковыми. Термовампиры не испытывают панического ужаса при виде серебра, однако никогда не носят серебряных украшений. Серебряные с виду цепочка или кулон, которые можно иногда увидеть на вампире, всегда оказываются искусной подделкой, порой очень ценной, но не содержащей благородных металлов. Термовампир брезгливо сторонится плебея, нажравшегося лука или чеснока, но точно так же поступают многие жантильные личности, не имеющие никакого отношения ни к племени кровососущих, ни к термовампирам. И уж конечно, ни единый провизор не видывал термовампира, покупающего в аптеке настойку пиона. Возможно, дело в том, что пион является рекордсменом по содержанию нелетучих фитонцидов, но не исключено и то, что культурному человеку, а термовампиры чуть не поголовно относятся к бомонду, воспитание просто не позволит надираться аптечными препаратами.

Любопытно, кстати, отношение кровопотребляющих вампиров к алкоголю. Спирт, как известно, сильное дезинфицирующее средство и полностью противопоказан микробиологическим системам. Поэтому пьяницы, гуляющие в ночи вдоль кладбища, чувствуют себя в полной безопасности. Увы, это опасное заблуждение, потому что термовампира наличие спирта в крови жертвы не только не останавливает, но и раззадоривает еще больше. А вот примитивная bacillum gematofilis действительно алкоголя боится. На эту тему среди термовампиров, являющихся интеллектуальной элитой вампирьего племени, ходит немало анекдотов. Вот один из них: «Шел мужик ночью от круглосуточного ларька да и попал на зуб сосуну. Сосун кровушки нахлебался, размяк, прежнее припомнил. А прежнее – рядом лежит: три бутылочки с акцизной марочкой. Сосун взял их да разом и выкушал. С тех пор никто его не видал, только крест на могилке косо стоит как пьяный и перегаром по округе тянет. Видать, сосун до сих пор похмельем мучится».

Не смешно? Вот и мне не смешно. А вампиры хохочут – ажно заходятся. Очевидно, не все так очевидно в этой простой, казалось бы, проблеме. Во всяком случае, термовампиры алкоголь употребляют, хотя очень ограниченно и только в виде сухих и десертных вин. Так что любитель «Кровавой Мэри» товарищ Упыревский, выведенный в повести Бориса Романовского, не имеет с действительностью ничего общего. Да и откуда знать правду автору фантастических историй?

Личная жизнь термовампира покрыта флером приватности, так что трудно сказать, болеют ли они, а если болеют, то принимают ли антибиотики и прочие смертельные для микрофлоры препараты. Во всяком случае, загорать термовампиры не любят, на пляжах их встретишь разве что ночью, хотя и солнцезащитной косметикой они пользуются весьма умеренно.

Теперь не мешало бы объяснить, что это такое – термовампиры, о которых, скорее всего, читатель и не слыхивал.

Внешне термовампир неотличимо похож на обычного человека, девушку или молодого человека анемичной наружности. Случается, он принимает образ немолодого человека, но это всегда худощавый и словно бы малахольный гражданин. У термовампира много знакомых, но не бывает родственников, во всяком случае, настоящих. Поэтому не стоит подозревать в вампиризме нелюбимую тетушку, свояченицу или кузину. Признать термовампира можно по руке, его ладонь всегда холодная и слегка влажная, руку термовампир подает нехотя, и рукопожатия от него не дождешься, почувствуешь словно бы тряпку без малейших признаков жизни. Такое рукопожатие характерно для художников, берегущих пальцы. И так же, как у живописца, в момент работы рука живопийца преображается, обретая невиданную точность и силу.

Срок жизни термовампиров в точности не известен, однако, судя по некоторым данным, он ничем не ограничен. Хотя не исключено, что это также искусная деза, но, так сказать, для внутреннего употребления. Зато легкость, с которой они меняют внешний облик, есть косвенное доказательство, что термовампиры не цельные организмы, а конгломераты микроорганизмов, возможно, симбиотические.

Любопытна гипотеза, высказанная известным биологом, членом-корреспондентом Академии наук Республики Татарстан Андреем Ермолаевым. Согласно этой гипотезе, термовампир является следующим шагом в процессе вампиризации некогда живого организма. В некоторых особых случаях может произойти заражение кровавого вампира-сосуна особого рода вирусами, которые, проникая в прокариотическую клетку, не убивают ее, а начинают исполнять функции клеточного ядра, превращая таким образом анаэробную бактерию в примитивный эукариот. Переход на кислородное дыхание позволяет термовампиру значительную часть времени проводить среди людей и даже занимать государственные должности.

Никакими фактами эта гипотеза на настоящий момент не подтверждается, являясь чистой спекуляцией, однако она может стимулировать исследования в области вирусных инфекций и, в частности, СПИДа. Ведь вполне логично предположить, что стремительное распространение синдрома приобретенного иммунодефицита есть следствие широкого проникновения термовампиров во все области общественной жизни.

Способ питания термовампиров разительно отличается от того, что мы привыкли называть вампиризмом. Я недаром только что употребил неологизм «живопиец». Термовампир не пьет крови, он вообще не забирает из человеческого организма никаких веществ, потребляя исключительно тепло человеческого тела. Происходит это следующим образом.

Темной зимней ночью, как правило ближе к утру, неурочному прохожему встречается юная девушка. Тонкое полупрозрачное личико, печальные глаза, худенькая девчоночья фигурка, скромный наряд… Что могло привести ее на заметеленную улицу в столь неподходящее время? На жрицу дешевой любви она решительно не похожа, на подвыпившую искательницу приключений – тем более. Невольно хочется подойти, спросить, помочь… Иные, напротив, видят легкую и редкостную добычу. Но даже если прохожий остался равнодушен, пройти мимо ему не дадут. Девушка порывисто шагает вперед, протягивает руки…

– Это ты? Здравствуй!

Единственное спасение в этой ситуации – засунуть руки в толстых перчатках поглубже в карманы, неприветливо буркнуть вслед за толстовским Невзоровым: «Вы обмишурились!» – и бежать, нелепо переваливаясь и надеясь, что не так-то просто выцарапать вас из драпового пальто, кашне и пушистой енотовой шапки.

Увы, мне не известно ни одного подобного случая. Простодушный дуралей непременно останавливается и сам снимает спасительную варежку. Никакого телепатического зова, гипнотического подманивания, замогильного «ть-ть-ть», которым упырь подзывает жертву. Добровольный шаг вперед, ладони соприкасаются, прохожего пронизывает чудовищный запредельный холод, парализующий человека и не дающий освободить руку. Словно мощный насос, термовампир выпивает человеческое тепло, нарушая при этом все законы теплопроводности и второе начало термодинамики заодно. Утром в сугробе найдут еще одного замерзшего насмерть.

А девушка уже уходит: бледное лицо пышет румянцем, печальные глаза искрятся весельем… Три, а то и четыре месяца вампиру не понадобится выходить на охоту.

Картина достаточно поэтичная, вполне в духе некроромантизма. Однако въедливый разум немедленно задастся вопросами: а есть ли термовампиры в жарких странах? А как они обходятся летом? И вообще, откуда уважаемый автор узнал все это?

Отвечаю по порядку.

Термовампиры в южных странах есть, хотя их там гораздо меньше, чем, скажем, в Канаде или Норвегии. Африка, Индонезия или Латинская Америка не слишком цивилизованные места, и далеко не все исчезновения людей в этих краях служат предметом судебного разбирательства. И все же термовампиры стараются промышлять там, где следы их деятельности можно списать на естественные причины.

Кстати, если обратиться к медицинским источникам, можно узнать любопытнейшие вещи. Оказывается, чтобы замерзнуть насмерть, вовсе не обязательно оказаться на морозе! Смерть от переохлаждения может наступить при плюс пяти и даже плюс семи градусах Цельсия! Откуда взялись столь невероятные данные, неужто кто-то ставил подобные опыты на людях? Разумеется, это всего лишь констатация явления: частенько после прохладной августовской ночи на улицах наших городов находят трупы людей, погибших от переохлаждения. А поскольку безумный рефрижератор в округе не пробегал, врачи констатируют факт: человек замерз насмерть при плюсовой температуре окружающего воздуха.

Опыты по замораживанию живых людей тоже ставились: фашистами. Результаты экспериментов оказались парадоксальны. Человек не только не умирает при нуле градусов, но даже ночь, проведенная на морозе, не обязательно убьет его. Известен случай, когда некий француз был связан, облит водой и оставлен голым на ночь при двадцатиградусном морозе. Утром он оказался жив, согревала его сила ненависти.

К счастью, и для людей, и для вампиров, опыты эти не получили дальнейшего развития. Осиновый кол, малоэффективный против вурдалаков, вполне достойная награда этим, с позволения сказать, экспериментаторам.

Анекдот о замерзании людей при плюсовой температуре отчасти дает ответ на второй вопрос: как термовампиры обходятся летом. Окончательно ответ будет дан чуть позже. Прежде отвечу, откуда мне известны эти тщательно скрываемые факты.

Ответ прост: я с ними знаком. Знаком и с фактами, и с самими вампирами. Я неоднократно разговаривал с кровавыми упырями-сосунами, один из них приставлен ко мне в качестве охранника и слуги. Соседство не самое приятное, но искупается чувством безопасности. Помню, как однажды во время вечерней прогулки ко мне подвалила компания подвыпивших гопников… Когда из-под земли высунулась лапа и сграбастала одного из них, остальные бежали очень быстро, забыв о своей недавней храбрости.

Хорошо помню и первую встречу с термовампиром, пронизывающую стылость, идущую от девичьей ладони, и удивление в глазах вампирши, когда я не упал, а после того, как она выпустила меня, сам ухватил ее за запястье и потребовал ответа. Именно тогда я узнал о существовании не только вампиров, но и редчайшей разновидности людей – термодоноров.

Внешне от обычных людей термодонора отличает лишь то, что руки у него всегда теплые и сухие. На самом деле отличие более глубокое. Термодонор способен противостоять действию термовампира, он не погибает от его прикосновения и некоторое время спустя восстанавливает силы. Таким образом, подавляющее большинство высших вампиров не убивает на улицах встречных, а пользуется услугами термодоноров. В свою очередь доноры пользуются среди вампиров почетом и уважением. Разумеется, и к слову «донор», и к слову «вампир» следует присоединить приставку «термо…» Обычный донор может, конечно, кормить через трубочку сосуна, и такие опыты даже ставились, но ряд организационных трудностей препятствует широкому распространению подобного донорства.

Высокоинтеллектуальные и хорошо организованные термовампиры, разумеется, сумели разрешить проблему питания. Термодоноры тщательно выискиваются и вербуются. Сделать это несложно, ведь донор знает, что, соглашаясь на сотрудничество, он в прямом смысле слова спасает человеческие жизни. Термовампир за год убивает около четырех человек, причем это не акт кровожадности, просто такова физиология этого микроорганизма. Пока вампир сыт, он может очень неплохо порассуждать о гуманизме и уникальности всякой разумной жизни, но когда запасы человеческого тепла, или что он там использует, подходят к концу, в действие вступает нерассуждающий инстинкт. Отпустить жертву, не насытившись полностью, вампир не может физически. Потом, может быть, ему будет жаль убитого, но что жертве до этой жалости? Термодонор встает между убийцей и жертвой, осуществляя утопический принцип: и вампиры сыты, и люди целы.

Кстати, а что он там использует? Зачем термовампиру столь изощренно гробить людей, вместо того чтобы приникнуть к батарее парового отопления? Ответа на этот вопрос у меня нет. В разговорах термовампиров порой мелькает термин «тонкое тепло»… Нетрудно догадаться, о чем идет речь, но как именно вампир усваивает тонкое тепло, остается загадкой. На прямой вопрос: «А почему бы не взять для питания слона, медведя или другое крупное животное, которое не будет убито прикосновением вампира?», один из моих клиентов с нервным смешком ответил: «Вы хотите, чтобы у меня хобот вырос?»

Бог индийского пантеона слоноголовый Ганеша, неужто он был термовампиром, поставившим над собой столь рискованный опыт?

Упыри, вурдалаки и прочие сосуны находятся в неприкрытом рабстве у высших вампиров. Без господской защиты эти полуразумные колонии давным-давно подверглись бы дезинфекции. Термовампиры, проникшие во властные структуры, осуществляют контроль за секретностью, руководят кампанией по дезинформации и вообще во многом определяют нашу нынешнюю жизнь. Если они и впрямь пусть не бессмертны, но срок их жизни хотя бы на порядок превышает продолжительность жизни человека, им не так трудно добиваться подобных успехов.

Владычество хладных вурдалаков не особо пугает меня. В конце концов, среди власть имущих встречаются такие упыри, что только держись, хотя с точки зрения микробиологии они представляются вполне законченными моноорганизмами. Куда серьезнее проблема легализации сообщества вампиров. Сторонники этой идеи (разумеется, из числа термовампиров) доказывают, что так можно свести к минимуму жертвы среди человеческой популяции, причем погибать будут не самые беспечные, а самые недостойные. При этом совершенно не учитываются последствия шока, который испытает человечество, узнав, что оно всего лишь кормовая база для высшего разума.

– Помилуйте, – доказывал мне знакомый вампир, – ведь вас не шокируют ни комары, ни шпанская мушка?

– Это паразиты, мы их давим, а вы хотите встать в господствующее положение…

– А вы не паразитируете на своих домашних животных? Да, они по сравнению с вами неразумны, но и мы относительно вас – высший разум! Ведь это ваши ученые объявили, что задача разума – бороться с энтропией, а мы единственные существа в мире, нарушающие второе начало термодинамики, значит, именно мы наиболее разумны среди всех разумных существ.

Разговоры кончились ничем, однако недавний выход книги Марины и Сергея Дяченко «Казнь» настраивает на пессимистический лад. Разумеется, все имеющиеся там разговоры о природе вампиризма, о какой-то глобулинозависимости проходят по разряду дезы, однако самый сюжет доказывает, что своеобразное анкетирование людей по вопросу легализации вампиров началось. Кроме того, вслед за Сапковским и Лукьяненко Дяченки вовсю лепят положительный вампирий образ. То есть вновь писатели-фантасты шагают в первых рядах коллаборационистов.

Остается надеяться, что большинство вампиров окажутся достаточно нечестолюбивыми, чтобы отказаться от планов захвата номинальной власти, удовлетворившись властью реальной. На настоящий момент все подлинные сведения о вампирах засекречены и утечка информации решительно пресекается наиболее естественным для вампиров способом. Что касается данной работы, то автор, будучи термодонором и одновременно писателем-фантастом, чувствует себя в полной безопасности. А вот читатели… они будут подвергнуты ликвидации. Но ведь я вас предупреждал, я заявил об опасности в самом первом абзаце. Не послушали, прочитали… теперь прикиньте расстояние до ближайшего кладбища и ждите гостей.

Сноски

1

Здесь и далее цитируется по: Дробышевский С. В. Достающее звено. Книга 1. Обезьяны и все-все-все: монография / С. В. Дробышевский. – М.: АСТ: CORPUS, 2017. – 670 с.; Дробышевский С. В. Достающее звено. Книга 2. Люди: монография / С. В. Дробышевский. – М.: АСТ: CORPUS, 2017. – 592 с.

Content

Сверхкомплектные звенья
Повести и рассказы

От редакции

Почти мы

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Олег Дивов. Храбр

Григорий Панченко. Одни

Не вполне мы

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Евгений Лукин. «Грязное животное»: опыт мимистики

Константин Ситников. Человеководы

Владимир Румянцев. Море гигантов

Ника Батхен. Человеческий портрет

Совсем иные

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Галина Соловьева. Без любви

Евгений Лукин. Дело прошлое

Григорий Панченко. Избравшие твердь

Господа завры

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Сергей Игнатьев. Змееныш

Владимир Марышев. К вопросу о динозаврах

Пропущенные развилки

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Святослав Логинов. Взаимопонимание

Дмитрий Никитин. Бумбараш, или Еще одна охота на Снарка

Александр Громов. Бобугаби

За дальним горизонтом

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Юлия Зонис, Игорь Авильченко. Шестая

Антон Первушин. Вечный амок

Светлана Тулина. Слепой и его фишка

Все страньше и страньше

С. Дробышевский. «Достающее звено»

Владимир Васильев. Хозяева поднебесья

Ринат Уфимцев. Meisterwerk

Сергей Кусков. Лиза и Камикадзе

Святослав Логинов. К вопросу о природе вампиров

Сноски