Эбби-Линн Норр

Соль и слезы сирены

A. L. Knorr

SALT & THE SOVEREIGN

Copyright © A. L. Knorr, 2019 All rights reserved

Перевод с английского Елены Шинкаревой

© Е. Н. Шинкарева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

* * *

Пролог

– Мне не удалось его найти! – воскликнул Антони, широкими шагами пересекая гостиную и зашвыривая пальто на спинку дивана, стоявшего у двери. – И никто не знает, где он.

Мое сердце полетело куда-то вниз. Мы с Таргой, моей дочерью, переглянулись. Мне так хотелось, чтобы Йозеф услышал мою историю. Уговоры детей начать повествование без него меня раздражали. Теперь, когда ко мне вернулись воспоминания, одна лишь мысль о нашей новой встрече волновала меня до холодного пота. Обычно я не страдала от нервических припадков, но с учетом обстоятельств… только мертвец не ощутил бы порхание бабочек.

Тарга переводила взгляд с меня на Антони.

– Как же так? Сейчас вторник, середина дня. А он сотрудник команды дайверов. Он ведь должен быть на работе, не так ли?

– Ты не поверишь, но он подал заявление об уходе. – Антони устроился рядом с Таргой и приветственно кивнул Эмуну, сидевшему рядом со мной.

Тарга изумленно уставилась на него.

– Уволился?

Я виновато прикрыла веки, и угрызения совести обрушились на меня ушатом ледяной воды. В прошлый раз, когда мы виделись с Йозефом на переднем дворе, я отказалась пойти с ним поужинать. Конечно, уверенности, что он ушел с работы из-за моего отказа, у меня не было, но избавиться от ощущения, что эти два события связаны, я не могла.

Я открыла глаза и сглотнула подступившие слезы. Слишком много навалилось разом.

– Тебе известна причина?

Антони покачал головой.

– Я побеседовал с его начальником Людвиком. Йозеф не назвал причину и уведомил того в последний момент – за сорок восемь часов. Не оставил адреса для пересылки корреспонденции, а его квартира сдается в аренду. – В карих глазах Антони плескалось сочувствие. – Мне так жаль, Майра.

Я хотела отправиться на поиски Йозефа, когда память вернулась ко мне; прошло несколько часов, но ни Тарга, ни Эмун не позволили мне покинуть особняк: они хотели быть уверены, что я не впаду в забытье снова. Потрясение волнами захлестывало нашу маленькую компанию. Даже Антони – а ведь он мне не родственник и не особо был ко мне привязан – за несколько часов не произнес ни слова, обдумывая все, что произошло.

Честно говоря, я никогда не чувствовала такой усталости, как в те дни – после того как Тарга позвала меня домой, а Эмун подарил аквамарин, висящий теперь на цепочке у меня на шее.

Я пыталась позвонить Йозефу на мобильный, но услышала лишь, что номер не обслуживается. Отправила ему несколько электронных писем, оставшихся без ответа. И наконец, упросила Антони сходить и поискать его.

– Мне искренне жаль, что нам не удалось найти твоего друга, мама. – Эмун откинулся на спинку дивана, откуда ему удобнее было наблюдать за мной. – Но раз уж так сложилось, признаюсь: я просто помру от нетерпения, если придется подождать еще хотя бы минутку. Может, если ты не против, мы все же начнем без него?

Говорил он робко, неуверенно, но с огромной надеждой. Я посмотрела на сына и потянулась к его руке. Он схватил мою ладонь и стиснул пальцы. Эмун долго ждал этого момента, и я не хотела мучить его еще дольше, пусть Йозефа и не было с нами.

Я откашлялась и начала свой рассказ.

– Я родилась четвертого марта тысяча восемьсот десятого года и получила при рождении имя Бел Грант…

– Подожди немного, мама. – Тарга потянулась за сумочкой, лежавшей на журнальном столике, и принялась что-то искать на ощупь. Выудив телефон, включила экран и потыкала в значки. – Не возражаешь, если я включу запись? Эта история слишком важна, чтобы доверить ее ненадежной человеческой памяти, не говоря уж о памяти русалок.

– Конечно, я не против, – заверила я. – Отличная идея. Хоть эта штука и не Зал Анамны и не подарит столь же яркие воспоминания, но она весьма удобна.

Дети (я знала, что они уже давно не дети, но мне трудно было думать о них по-другому) переглянулись.

– Зал Анамны? – эхом повторила Тарга. – Что это?

– Я объясню, но сначала нам придется вернуться в Лондон. В Европе бушевала война, но, пока я была ребенком, мне до нее дела не было. Жизнь моя вращалась вокруг матери. – Горло мое сжалось, когда я подумала о том дне, когда видела ее в последний раз, но я отогнала ужасные воспоминания прочь. – Она была для меня богиней.

Глава 1

Все звали мою маму Полли. Подходящее имя для милой девчушки, которую старушки с вязаньем в руках сажают к себе на колени, или для клювастого питомца с ярким оперением из экзотических краев. Помню, с ранних лет я размышляла о том, как сильно это имя не соответствовало характеру и облику Полли Грант, вызывавшим благоговейное почтение.

При росте шесть футов и темных как ночь глазах моя мать не могла затеряться в толпе. Когда она говорила, слова ее звучали так веско, что все, кто их слышал, не сомневались: с этой женщиной шутить не стоит. Длинные темные волосы она носила заплетенными в косу, обвивавшую голову словно корона. И это еще сильнее придавало суровой царственности ее облику.

Мне было пять. И смотрела я на нее снизу вверх, как на великана. Стоя рядом со мной на платформе в Лондоне в ожидании поезда, она положила тяжелую ладонь мне на плечо. Ее темные глаза не отрывались от путей. Неподвижная как камень, она пристально смотрела влево, ожидая появления состава. Ее ладонь становилась все тяжелее. Удушающий вес и жар, казалось, медленно вдавливали меня в землю. Хотелось стряхнуть ее руку и глубоко вздохнуть, но я не осмеливалась. Полли быстро подавляла любые попытки сопротивления.

В нескольких футах от меня с правой стороны стоял пожилой низенький господин в черном котелке и читал газету, держа ее развернутой в выпрямленных руках. Лицо его закрывали испещренные буквами страницы. Я видела лишь клочки седых волос, выбивавшихся из-под ободка шляпы. В надежде, что в конце концов он сдвинет газету и выглянет, я сверлила его взглядом. Ждать поезда было скучно.

Слегка сдвинув ногу вправо, я начала медленно отодвигаться от матери, совсем чуть-чуть, чтобы освободиться из-под гнетущего веса ее руки.

– Стой смирно, Бел, – тихо сказала она, даже не опуская на меня глаза. Но руку убрала. Я с облегчением глубоко вздохнула.

– Да, мама. – Сунув руку в карман шерстяного пальто, я достала скомканный кусочек бумажки. – Я просто хотела выкинуть в урну фантик.

Полли бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не ответила и снова замерла, точно стражник в карауле. Я уже давно научилась хранить в карманах всякий мелкий мусор как раз на такой случай. Ради маленьких запланированных побегов, которыми так наслаждаются дети.

Шагнув назад и обернувшись, я осмотрела платформу в поисках урны. Вокруг стояли всего несколько пассажиров: день был будний и только-только закончилось время обеда. Я разглядела урну и направилась к ней медленно и тихо, ведь только непослушные и дурно воспитанные дети бегают и кричат на вокзалах, дорогах и в парках.

Наслаждаясь глотком свободы, я скомкала фантик и смотрела, как он падает на дно урны. Вернувшись назад, убедилась, что Полли видит меня, но не подошла к ней тотчас же. Я встала чуть в стороне и разглядывала старичка, читавшего газету.

Шестое чувство подсказало ему, что за ним наблюдают. Взгляд его скользнул туда-сюда и наконец отыскал маленькую девчушку в синем шерстяном пальто. Меня поразили густые седые усы старичка. Они торчали вверх по краям рта словно пара небольших рогов. Мы встретились глазами: усы его приподнялись, розовые щеки округлились, а в уголках глаз появились морщинки.

Я тоже улыбнулась, очарованная искорками в его глазах, светившихся добротой. Взрослые притягивали меня, я ведь еще так мало общалась с ними. И мало кто из них смотрел на меня так, как он: словно и вправду видел меня. Обычно внимание людей привлекала Полли, а я не возражала. Иногда я ощущала себя маленьким насекомым, летящим у самой земли, суетливым и незаметным.

Старик посмотрел на маму и опять на меня.

– Тебе, наверное, достались глаза отца, – сказал он. – Такие голубые. Словно небо или море в тропиках.

Я не знала, что на это ответить. Отец не являлся частью моей жизни, у меня не осталось о нем ни единого воспоминания. Конечно, я знала, что у других детей имеются отцы, но Полли успешно выполняла роль обоих родителей, о чем часто мне напоминала. До этого момента я ни разу не задумывалась о цвете своих глаз. И мне не приходила в голову мысль, что какие-то черты внешности получила я от отца. Мои глаза и вправду сильно отличались от маминых. В остальном мы с ней были похожи: темные волосы, бледная кожа, обе стройные. Но вот глаза у нее были темные и округлые, а у меня яркие со слегка приподнятыми внешними уголками. Только никто еще не обращал внимания на тот факт, что наши глаза отличались, и этот момент что-то изменил во мне. Это был момент взросления, осмысления и осознания.

Наши черты наследуются, а не появляются по волшебству, их передают своим потомкам.

– Куда вы едете? – спросил добрый старичок, и мне понравился звук его голоса. Тихий и мягкий. И он задал вопрос так, словно понимал: если заговорит громче, это встревожит Полли и наша беседа прервется.

– На море, – тихо ответила я. – А вы?

– Бел, – резко окликнула мама, оглядываясь. Она щелкнула пальцами в перчатке и указала на место подле себя.

Медленно и немного робко я поплелась к ней. И потом снова ощутила вес ее руки на плече. Глаза мои закрылись, а вновь подняв веки, я увидела, что старичок разглядывает мое лицо. У него хватило ума не ответить на мой вопрос. Но он наблюдал за нами, пока мать не отвернулась и не принялась снова разглядывать рельсы.

Старичок выпустил из одной руки газету и сунул ладонь в карман пиджака, достав клочок бумаги. Он держал его двумя пальцами, и я увидела, что это билет на поезд. На нем виднелись буквы: Корнуолл. Он подмигнул мне, а уголки усов снова взъерошились.

– Я тоже, – прошептал он беззвучно.

Больше я ни разу не встречала того старичка, но он дал мне пищу для размышлений.

Чуть позже, когда поезд пыхтел, рассекая бесконечные вересковые болота, я получила бутерброд из сумки Полли. Когда я с ним покончила, она забрала косынку, в которую он был завернут, и стряхнула крошки на пол вагона. Потом убрала косынку в сумку. Она тоже поела и на мгновение расслабилась и успокоилась. Момент был для меня удачный.

– Мама, почему у нас разные глаза?

– Потому что ты родилась такой, – быстро ответила она.

Я снова вернулась к разглядыванию зеленых просторов за окном, жутко разочарованная. Но на другой ответ от Полли не стоило и рассчитывать. Детям не полагалось знать причины. Эту привилегию получали только взрослые. И я надеялась, что однажды, повзрослев, тоже стану понимать намного больше.

Мы прибыли в Брайтон под аккомпанемент моросящего дождика, сыплющегося из серого неба. Шагнув с подножки поезда, я вздохнула так глубоко, что чуть не лопнули легкие. Соленый влажный воздух побережья наполнил трепетом все мое существо. У меня хватало ума не спрашивать, что мы тут делаем, но я знала: это как-то связано с океаном и с недавним событием моей жизни, которое Полли называла соленым рождением.

Несколько недель назад Полли отвезла меня в местечко возле Лондона под названием приход Всех Святых. Поездка с ночевкой, как и несколько раз до этого. Мы всегда приезжали на одинаково пустынные пляжи. Я знала, что за этим последует. Мы с мамой будем вдвоем плавать в океане, под покровом тьмы, подальше от газовых ламп цивилизации. Во время таких купаний Полли лежала на мелководье и наблюдала, как я играю. Я с восторгом ощущала воду на коже и песок под ногами и между пальцев. А она просто наблюдала – спокойно, терпеливо, ничего не объясняя.

В приходе Всех Святых я ожидала такого же восхитительного ночного купания. Такие маленькие вылазки стали моей любимой забавой, и, хотя Полли никогда не предупреждала меня о них заранее, они стали повторяться все чаще. Однако впервые мы забрались так далеко.

В тот раз случилось кое-что новое – я преобразилась.

И хотя преображение казалось таким естественным и даже приятным, меня напугало то, что происходило со мной. Полли никогда не показывала мне свою истинную сущность, и я не понимала собственную. Но как только она увидела, что мышцы и кости моих ног соединяются воедино, а кожа покрывается чешуей, она скользнула в воду.

– Все в порядке, Бел, – прошептала она. – Ты становишься такой, какой родилась.

И тогда она тоже преобразилась рядом со мной, давая мне понять, что происходящее со мной нормально и именно этого она ждала так долго.

После той поездки жизнь завертелась бурным водоворотом. Я не понимала изменений в поведении матери и наших повседневных привычках, но понимала: все это связано с поездкой – мое соленое рождение ускорило какие-то планы, зревшие в голове матери.

Полли излучала радостное волнение, и, хотя манеры ее мало изменились, я ощущала в ней новую энергию. Она казалась счастливее и с нетерпением двигалась к какой-то цели. Она встречалась с разными людьми: насколько я могла понять, когда-то она работала с ними или они работали на нее. И эти встречи, похоже, были частью подготовки нашего отъезда из Англии.

Сейчас, стоя вместе с ней на пустынном берегу возле Брайтона под беззвездным небом, затянутым тучами, я поняла, что именно к этому моменту она и готовилась.

– Мы с тобой поплывем, Бел. Очень далеко. Нам предстоит проделать долгий путь.

Сказав это, она сняла платье и нижнюю юбку, туфли и чулки. Сбросила с себя всю одежду до последнего лоскутка и сложила кучкой посреди водорослей. Потом раздела донага и меня. Лишь волосы прикрывали нашу наготу.

Зайдя по колено в воду, она протянула мне руку и поманила за собой. Я подбежала к ней, плескаясь в воде, мое сердце колотилось, а мозг разрывался от вопросов.

– Куда мы плывем? – спросила я, когда мы забрались глубже.

Перед тем как нырнуть в волны, Полли ответила:

– Туда, где наш дом.

Мы плыли, почти не делая остановок, чтобы отдохнуть или исследовать местность, – для такой юной и любопытной русалки, как я, это было утомительно и эмоционально болезненно. Я старалась изо всех сил не отставать, но оказалось так трудно плыть сквозь новый для меня подводный мир и совсем не останавливаться. Столько интересных открытий, столько незнакомого! Мне представилась прекрасная возможность наслаждаться тем, что нас окружало, и я не понимала, почему мама не разглядывает с восхищением каждое чудесное создание, встречавшееся нам на пути.

Мы встречали невероятных морских обитателей. Повсюду сновали огромные стаи изящных скатов – среди них попадались такие громадные, что напоминали подводные корабли. Их странные квадратные рты были вдвое длиннее тела Полли. Мы пробирались через заросли изящно колыхавшихся ярких цветных водорослей, покрытых пушистым налетом. Там прятались ярко-оранжевые и красные рыбки, робко выглядывавшие из-под веток. Большие колючие ракообразные ползали по изгибам бледных подводных ландшафтов. Кое-где высились песчаные горы, кое-где попадались трещины, из которых поднимались пузырьки: возле них скапливались стайки мелких желтых крабов. Но природные чудеса были лишь частью этого изумительного царства, проплывали мы и мимо останков кораблекрушений. Встречались нам не только корабли, но и другие странные и причудливые объекты неясной формы, наполовину захороненные под песком и кораллами.

Два подводных города мелькнули вдали среди теней, пока я следовала за длинным и мощным хвостом матери. Я умоляла ее дать мне возможность нырнуть глубже и изучить местность.

– На это нет времени, Бел, – ответила мама. – Океанос все еще в опасности.

– Но почему?

Я уже знала, что Океанос – это название места. И наш дом. Но на этом все мои знания заканчивались. Мама не объяснила, в чем заключалась причина нашей спешки. Мне оставалось просто довериться ей.

– Когда станешь старше, поймешь.

Пришлось удовлетвориться таким ответом. Я утешала себя мыслью, что, став старше и получив право плыть куда вздумается, вернусь сюда и смогу изучать эти города так долго, как только заблагорассудится. Я не забуду про них. В одном виднелись высокие башни для орудий и арки с мягкими изгибами. В другом мое внимание привлекли квадратные силуэты зданий, брутальные стены из огромных, плотно составленных каменных блоков – швов почти не было заметно. Оба города стали пристанищем миллионов видов подводных обитателей: от микроскопических водорослей, раскрасивших камни в яркие цвета, до огромных мурен, высовывавших головы из расщелин. Размер их зубастых улыбающихся ртов лишь намекал на длину спрятанных в камнях туловищ.

Наконец мы остановились, чтобы поймать себе обед. Полли следила с особым вниманием за тем, сколько я съела, и старалась накормить меня до отвала. Мне следовало понять: намечается что-то важное, ведь раньше у нее не было привычки наблюдать за мной во время еды.

Потом мы поплыли дальше, и местность вновь изменилась. Но вместо любопытства при виде голого и пустынного края я ощутила тревожное предчувствие. Внезапно жизнь вокруг исчезла – ни рыб, ни крабов. Пропали даже водоросли. Песок стал черно-серым; когда появлялись камни, они тоже были темными, как чернила, и острыми, как бритва. Изменились даже плотность и состав воды. Стало чуть труднее дышать, и на вкус вода казалась кисловатой. Я ощутила, что мои жабры трудятся изо всех сил, стараясь вытянуть кислород из воды.

– Что это за место, мама? – спросила я, следуя за ней по пятам и стараясь изо всех сил не отстать, так что мой хвостик горел огнем, а сердце колотилось.

– Это apotreptikό [1], – ответила она.

– Что это такое?

Она громко вздохнула.

– Просто плыви, Бел. Мы уже совсем близко.

И я плыла, плыла и плыла. Теперь я поняла, зачем она заставила меня наесться досыта, ведь здесь не было пищи. Я снова проголодалась, но у меня хватило ума не спрашивать про охоту – охотиться тут было не на кого. И даже попадись нам здесь живые существа, Полли не позволила бы мне съесть то, что смогло выжить в этом почти лишенном кислорода вредном месте.

Мое внимание сместилось с мрачных зазубренных силуэтов под нами на разгоравшееся все ярче сияние впереди. Я с радостью припустила изо всех сил вслед за Полли, надеясь поскорее покинуть странное пустынное место.

Миновать apotreptikό оказалось приятнее, чем выйти из тени или из-под потоков мрачного дождя на яркое солнце. Мир вернулся к жизни, причем граница между apotreptikό и буйной растительностью прекрасных подводных джунглей пролегала так отчетливо, словно ее нарисовали чернилами.

Я невольно вздохнула от удовольствия, когда в жабры проникла наполненная кислородом вода, а запахи свежей зелени и богатые ароматы минеральных веществ наполнили ноздри.

Полли оглянулась, услышав позади себя мои вздохи, и улыбнулась, что случалось нечасто.

– Добро пожаловать в Океанос.

Глаза мои округлились.

– Так это наш дом? – Я оглядела полный подводных богатств край до самого горизонта, но нигде не увидела ни других русалок, ни даже намека на их вероятные жилища.

– Это его дальние границы, – объяснила Полли. – Плыть нам еще долго, но теперь мы в родном краю.

Мы поохотились и поели, а потом немного поспали, прежде чем двинуться дальше. Оглянувшись через плечо на apotreptikό, растворявшийся вдали, я облегченно вздохнула.

Через некоторое время – после двух с лишним дней путешествия, как мне думается, хотя мои воспоминания о том времени весьма туманны, – я увидела то, что явилось предвестником грядущих событий. Будь я немного старше и знай чуть больше, я бы связала ту встречу с причиной, по которой Полли так торопилась вернуться в Океанос. Только позже я смогла сложить два и два.

Мы как раз миновали верхушку кораллового рифа, когда под нами показалась пара необычных созданий. Как и все вокруг, кораллы были яркими, кишащими рыбой и разными морскими созданиями, а вода – сияюще-чистой и вкусной. Мать, нырнув, тотчас направилась к этим созданиям, а я, разглядывая их, поняла, что они больше похожи на людей, чем мы сами.

Одно, узкое в бедрах и с длинными конечностями, явно было мужского пола. Другое, женского, отличалось стройностью и бледностью. Их длинные волосы казались безнадежно спутанными веревками. Полли никогда не позволила бы мне так обращаться с волосами. Когда мы с ней делали остановки на отдых, она учила меня пальцами распутывать и очищать их и кожу головы от водорослей и разных паразитов. Полли объяснила мне, что уход за собой важен для здоровья и жизненной силы русалок. И это вопрос не тщеславия, а гигиены. Мы позволяли ногтям расти, но, если те начинали загибаться или закручиваться, мы их подрезали.

Я разглядывала пару необычных существ со смешанным чувством ужаса и любопытства. Они были слишком худые, даже изможденные, и рыскали среди кораллов в поисках морской растительности с явным отчаянием, которое выдавали их резкие движения и напуганные лица. С их черепов свисали серые космы, а белки глаз казались желтоватыми. Конечности, туловища и лица у них походили на человеческие, но между пальцами ног и рук имелись перепонки. Ступни были длинные и гибкие и напоминали плавники рыб. Они казались не такими удобными, как наши хвосты, но вполне позволяли быстро передвигаться под водой. Интересно, почему эти создания дошли до такого состояния? Мое сердце сжалось от жалости.

Они прижались друг к другу и смотрели широко раскрытыми глазами на приближавшуюся к ним Полли.

– Что вы здесь делаете? – она махнула рукой в ту сторону, откуда мы приплыли. – Вам это запрещено, – прошипела она. – Убирайтесь поскорее, пока я не отправила за вами foniádes [2].

Они ее поняли: то ли говорили на нашем языке, то ли почувствовали безошибочную враждебность в ее тоне и жестах, не знаю. Но они метнулись туда, откуда мы приплыли, – направились в apotreptikό.

Полли брезгливо следила, как они удаляются. Она пробормотала себе под нос:

– Одэниалис, у тебя сердце предательницы. Все еще хуже, чем я думала.

– Мама, – робко пробормотала я, ведь мне нечасто доводилось видеть такое возмущение на ее лице. – Кто они?

– Атланты, – процедила Полли и отвернулась спиной к удалившейся паре.

– Почему им нельзя поесть? Они выглядели голодными, а тут полно пищи. – Я хотела добавить, что те двое, скорее всего, умрут, не сумев пересечь огромное пространство apotreptikό, но почувствовала: матери не понравится, если я укажу ей на этот очевидный факт.

Она мрачно взглянула на меня.

– Разве не так?.. – Робко, стараясь тем самым пояснить, что мало чего знаю и могу ошибаться, спросила я.

– Не важно, много ли у нас пищи или чего-либо еще. Все это наше и для нас. А не для этих болезненных тунеядцев. К рассвету мы окажемся при дворе, но, судя по всему, уже слишком поздно.

Обеспокоенная, я старалась не отставать от матери, стремившейся к неизвестной мне цели.

Глава 2

Ландшафт, показавшийся мне красивым, когда мы покинули пустынный apotreptikό, померк перед великолепием, открывшимся, когда мы начали пересекать Океанос. Наиболее подходящее описание – горная гряда. Как и крупнейшие горные цепи на земле, над поверхностью воды, она была бесконечно длинной и поразительно красивой.

Нескончаемые пики и долины простирались так далеко, сколько могли видеть русалочьи глаза. Самые высокие и мощные пики вздымались ввысь, пронизывая толщу воды и устремляясь к небесам. Некоторые долины вились в теснинах между скал, другие раскинулись вольно; над ними неслись различимые глазом потоки – подводные магистрали, существующие благодаря перепадам температур и неровностям океанского дна. Всюду кипела жизнь. Рыбы и прочие морские твари то появлялись из бесчисленных расщелин, то исчезали в них.

Мы направились прямиком к самой высокой горе. Полли сказала, она называется Калифас и является сердцем нашего мира.

Тут я заметила первых сирен и немедленно впилась в них глазами, ведь до этого единственной знакомой мне русалкой была моя мать. Я даже заметила несколько юных русалочек, чуть старше меня самой. Они плыли рядом со взрослыми.

Полли не заговаривала со всеми этими сиренами, но все же как-то сообщила им о своем прибытии. И они, чем бы ни занимались, бросали свои дела и искали ее глазами. Некоторые переглядывались друг с другом, другие просто наблюдали за нами, а потом все они устремлялись следом, но немного в отдалении.

Мне очень хотелось знать, кто эти сирены, почему преследуют нас и можно ли с ними поговорить. Но сосредоточенно-торжественное выражение лица моей матери – прочие сирены выглядели просто зловеще – заставляло меня держать рот на замке. Я очень надеялась, что скоро все прояснится.

Мы долго плыли к горе Калифас, собирая по дороге сирен. Но, когда приблизились к этой громадине, мать не остановилась, а заплыла в незаметную расщелину. Другие сирены устремились за ней, а я замешкалась. Но почти сразу поняла, что потеряю след матери, если не поплыву за ними: Полли явно не собиралась меня дожидаться.

Скользнув в темноту, я почувствовала, как холодна в подземелье вода. Разглядеть, куда плыть, помогала лишь биолюминесценция – свечение русалочьих хвостов впереди. Расщелина превратилась в туннель, он то сужался, то расширялся, то пересекался с другими туннелями. Внутри горы Калифас обнаружилась целая система пещер, а как выяснилось позже – бассейнов, рек и гротов. Я плыла и плыла по лабиринту темных проходов, пытаясь обогнать плывущих передо мной сирен.

Временами я оказывалась в слабоосвещенных водах то синего, то зеленого оттенка. И вот уши уловили звук воды, плещущейся о каменные стены и каплями стекающей вниз.

Голова коснулась поверхности, и я, как и другие русалки, на человеческих ногах вышла на берег в огромной сводчатой пещере, озаренной рассеянным светом. Все мы ручейком пересекли огромное пространство. Русалочья кожа сияла в тусклом голубом свечении светлячков и биолюминесценции водорослей, покрывавших стены.

Я вытянула шею, пытаясь отыскать мать, и увидела, как та исчезает в проеме, озаренном мягким белым светом. Кто-то дал ей одежду, но я не заметила кто и когда. Теперь ее тело скрывало простое платье, стянутое на талии поясом. С ее волос, спадавших на плечи, стекала вода, и на ткани появились мокрые пятна.

Сиренам явно не было дела до того, что я ее дочь, и это меня страшно раздражало. Мне хотелось призвать их к порядку, потребовать, чтобы меня пропустили вперед. Но все молчали: в тот момент в пещере царила гробовая тишина, и я боялась ее нарушить.

Вереница сирен втягивалась в проем, в котором исчезла моя мать, и я, последовав за ними, оказалась у подножия уводящей наверх лестницы. И начала подниматься. Мои юные ноги, отвыкшие ходить после долгого времени, проведенного в облике русалки, горели огнем.

Дневной свет разгорался все ярче, но неба не было видно. Я смотрела по сторонам. Долгий молчаливый подъем не мешал мне удовлетворять любопытство. Меня завораживала игра света в разноуровневом лабиринте пещер. Яркие лучи падали из трещин в скале, преломляясь и попадая в другие трещины, где снова отражались.

Температура неуклонно повышалась. Мы миновали множество залов с раскрашенными стенами и полами, с бассейнами и тем, что, на мой неискушенный взгляд, являлось произведениями искусства. Но остановиться и посмотреть было нельзя – процессия сирен двигалась равномерно и неуклонно.

Когда босые подошвы моих ступней наконец коснулись последней ступени лестницы, приведшей меня в большой зал, оказалось, что все, кто поднимался передо мной, встали полукругом в несколько рядов перед чем-то, чего я не могла разглядеть из-за спин и голов. Я пустила в ход локти, пробираясь вперед. Происходило что-то, касавшееся моей матери, и я, не желая пропустить ни мгновения, сходила с ума от любопытства.

Добравшись до первого ряда, я остановилась и осмотрела зал.

Некоторые сирены раздобыли где-то одежду, другие так и остались нагими, но с волос тех и других капала вода, а глаза сияли торжественным блеском.

Мое сердце бешено колотилось, а в животе кружились крошечные рыбки тревоги.

И тут я заметила их.

Даже вид моей матери, стоявшей в круге яркого света, лившегося из дыры в потолке, не мог заставить меня оторвать от них глаз. Я мгновенно поняла, кто они. Foniádes. Их было восемь, и они не походили на сирен, которых я до сих пор видела или могла представить в своем воображении.

Они были выше Полли, широкоплечие, сильные, мускулистые, с женственными формами. Но хищные. Зрачки их глаз оставались расширенными и в заливавшем зал свете дня. Радужки имели глубокий оттенок индиго, а небольшие участки чуть видневшихся белков были голубоватого цвета. Внимательный взгляд этих глаз пронзал насквозь, а из-за огромных зрачков трудно было понять, куда он направлен.

Их кожа имела прохладный серо-голубой цвет, совершенно непривычный для человеческой плоти. Длинные руки заканчивались цепкими пальцами с когтями, а меж приоткрытых голубоватых губ виднелись белоснежные зубы, острые края которых не добавляли облику foniádes дружелюбия. Они носили короткие, едва прикрывавшие лобок, облегающие туники без рукавов в тон коже.

У всех восьми были высокие скулы, прически различались: у одних волосы разных оттенков серого, черного и темно-синего цвета были коротко острижены на висках, другие от самого темени заплели бесчисленные тугие косы, спускавшиеся на спины. Я заметила, что у каждой имелось украшение бирюзового цвета – у одних на шее, у других в волосах, у третьих на запястье.

В какой-то момент я была способна думать только об этих сиренах – если они вообще ими являлись, конечно. Теперь я понимала, почему угроза матери, брошенная атлантам, возымела такой мгновенный эффект. Эти существа внушали страх даже сейчас, когда просто стояли, опираясь о скалу. Я с трудом могла представить, на что они способны, когда бросаются на врага.

И только вдоволь насмотревшись на грозных foniádes, я вновь перевела взгляд на свою мать и поняла, что она стоит перед высоким, с несколькими ступенями, троном, изготовленным из ярко-голубого камня, на котором восседает сирена в короне и ожерелье из того же материала. На моих глазах королева поднялась на ноги и медленно, без тени улыбки на нежном лице спустилась к моей матери. Мне она понравилась, и не только потому, что была красива. Одэниалис – я знала ее имя, ведь мама говорила о ней, правда без особого уважения. Носила она платье, похожее на то, что надела Полли, – простое, с длинными рукавами, стянутое поясом на талии.

Одэниалис встала перед моей матерью лицом к лицу и протянула к ней раскрытые руки. Полли положила свои ладони сверху. Одэниалис поцеловала Полли в каждую щеку, потом протянула свои тонкие руки к короне из голубых камней и сняла ее с головы. Развернув корону, она водрузила ее на голову Полли, потом передала ей ожерелье и кольцо с пальца.

Одэниалис снова поцеловала ее, но теперь в шею, в ложбинку между ключицами. Потом Одэниалис прижала два пальца к этой ложбинке, закрыла глаза и опустила голову. Прошло несколько мгновений, прежде чем она снова подняла взгляд, убрала руку и присоединилась к кругу сирен. Я смотрела ей в лицо: она казалась счастливой и даже беззаботной, но, похоже, старалась не выдать своих истинных чувств. Несколько русалок, касаясь ее рук, что-то говорили ей, но я не могла понять ни слова. И теперь знаю почему: они говорили на древнем языке, который утрачен безвозвратно. Русалки благодарили Одэниалис за службу.

Полли повернулась лицом к толпе.

– Я, Аполлиона из Океаноса, смиренно принимаю коронование Солью и буду служить вашей Государыней.

«Аполлиона? – удивилась я. – Так вот как ее зовут на самом деле…»

Каким-то образом все встало на места. Это имя подходило матери куда больше, чем Полли. Меня поразило, что она не сочла достойным сообщить его ни одному из немногих людей, являвшихся частью ее жизни. Только позже я узнала, что у всех русалок два имени: с одним они рождаются, а второе Соль дает им после достижения зрелости.

Одна за другой русалки подходили к Аполлионе и прикасались к ложбинке между ее ключицами. И некоторые целовали в щеку.

Я тоже в свою очередь подошла к ней, надеясь услышать какие-то материнские слова, обещание объяснить мне позже все происходящее. Но она посмотрела на меня, как на любую другую русалку в зале, давая мне понять, что я все-таки отличаюсь от них, лишь легкой улыбкой. Она приняла мое заверение – я признала ее своей Государыней и шагнула в сторону, уступая место следующей сирене. К маме подошли все, включая foniádes. Только теперь я заметила, что не только эти грозные воительницы и Государыня носили ярко-голубые самоцветы. Они были у каждой русалки, кроме тех, кто, как и я, выглядел слишком юным.

Надеясь все-таки удостоиться внимания матери, я ждала. Сидела неподалеку на уступе, наблюдая за церемонией, и заметила сирену, непохожую на других. Однако, в отличие от foniádes, она выделялась красотой и обаянием, а не высоким ростом и устрашающим обликом.

Мое внимание привлекла миниатюрная русалка с длинными синими пушистыми тонкими волосами, которые шевелились, словно она стояла на ветру. Мне подумалось, что ее волосы легкие, словно шелк. Мелкие черты лица, острый подбородок, внешние уголки глаз приподняты. Ее глаза постоянно меняли цвет: они казались то зелеными, то синими, то серыми. Короткое голубое платье-сорочка на одной бретельке через правое плечо, простое по покрою, было экстравагантным. По сравнению с Аполлионой она выглядела крохотной – ей пришлось потянуться вверх, чтобы прикоснуться к основанию шеи Государыни, – но выглядела не менее величественно, чем новая королева.

Я провожала удивительную сирену глазами – после церемонии она пошла к лестнице, на мгновение замерла, опершись на какой-то камень, и оглянулась через плечо. Ее взгляд упал на меня. Она улыбнулась ослепительной, полной озорства улыбкой. Мгновение спустя отвернулась и исчезла в лестничном проеме. Все произошло так быстро, что я решила, будто мне почудилось. И все же она мне и вправду улыбнулась.

Когда все русалки, кроме foniádes, вышли из зала, я поднялась с каменного уступа и с надеждой бросила взгляд в сторону матери.

Но та подозвала foniádes.

– У юго-восточной границы, – прозвучали первые ее слова в роли Государыни, – мы встретили двух обкрадывавших нас атлантов. Эния позволяла им пастись на наших землях. Но при Нашем правлении это недопустимо. Новый указ запрещает атлантам браконьерствовать в Наших владениях. Найдите тех двоих: я уверена, они вернулись. Приведите их ко мне.

Foniádes повернулись и умчались выполнять приказ. Я с трудом подавила желание вжаться в стену, когда они проносились мимо, но они меня даже не заметили.

Аполлиона стояла ко мне спиной и, кажется, была погружена в свои мысли.

– Мама. – Мой голос прозвучал слабо и растерянно в огромном зале.

Аполлиона взглянула через плечо, словно только что вспомнила, что у нее есть дочь. Распрямила плечи и подозвала меня к себе.

– Что такое, Бел?

Я хотела подбежать к ней, обнять. И, по неясной причине, у меня появилось желание дать русалочьим слезам свободно литься, пока не придет облегчение. Но Аполлиона презирала подобные «проявления слабости», как она их называла. А я больше всего на свете желала угодить матери. Поэтому подошла к ней медленно, с нарочито спокойным видом, держа руки перед собой и крепко сжав ладони.

– Что происходит? – спросила я.

Она посмотрела на меня сверху вниз – сиявшие в ее короне камни и ожерелье на шее придавали ей вид более царственный, чем у любой человеческой королевы, что я видела на картинах, когда жила на суше. Даже несмотря на ее простое платье и босые ноги.

– Я теперь твоя Государыня, – ответила она. – Иди и познакомься со своим новым домом. И не лезь в неприятности.

И все? Я смущенно заморгала.

Она положила мне руку на плечо, и голос ее слегка смягчился.

– Ты еще совсем мала и не нуждаешься в самоцвете. Когда придет время, придешь за ним ко мне. – С этими словами мать поцеловала меня в макушку – это было единственное проявление нежности с момента нашего прибытия в Океанос. – Теперь иди познакомься с сестрами-русалками. У меня много дел.

Сказав это, мать повернулась и удалилась, выйдя из пещеры через арочный проем позади трона. Я сгорала от желания пойти следом и посмотреть, что она будет делать как Государыня. Хотелось узнать все о моем новом доме, о foniádes и о сирене с синими волосами. Но больше всего хотелось быть рядом с ней, оставаться ее дочкой. Мать никогда не была идеальной. Она не слишком заботилась о моем воспитании, но по-своему любила меня. И для меня она была первой любовью; в столь юном возрасте, едва начиная осознавать собственную природу, я чувствовала горечь потери. Я жаждала вернуть Полли.

Однако этому не суждено было случиться. Самым болезненным уроком моей юности стало понимание того, что все меняется и, однажды изменившись, никогда не становится прежним, как бы нам того ни хотелось.

Как горько я сожалела о том, что обращала раньше недостаточно внимания на все, что Полли рассказывала. Сожалела, что не сохранила в памяти каждый момент, проведенный с ней, не наслаждалась каждым звуком ее голоса, не прислушивалась к стуку ее сердца в редкие моменты, когда она обнимала меня. Я утратила то, что, как мне думалось, не потеряю никогда. И никто не предупредил меня, что это так скоро случится, – даже Полли.

Случившееся с Аполлионой – ее превращение в Государыню – во многом походило на смерть. Полли умерла. Сирена, сидевшая на троне, напоминала ее внешностью и голосом, но на самом деле ею не являлась.

Я стала общей и ничей дочерью, общей и ничей ответственностью – так мне предстояло провести все оставшиеся дни моего детства.

Глава 3

Жизнь в Океаносе для юной сирены была безопасной, легкой и безмятежной. До начала моего первого цикла спаривания – лишь по его завершении я могла получить драгоценный самоцвет – пролетели годы.

Я знала, что сирены, даже обретшие дом в Океаносе, по природе кочевницы. Территория Океаноса была огромна, куда больше любой европейской страны, и ею управляли сирены. Однако для них в порядке вещей было, исчезнув на много месяцев, появиться, чтобы рассказать подругам о своих приключениях, и опять исчезнуть. Бродяжническая жизнь и исследование мира являются частью нашей природы.

Мало кто из хищников отваживался напасть на нас, так что мы могли свободно скитаться в одиночестве, ничего не опасаясь. Даже крупные океанские акулы редко охотились на нас, хотя лишь намного позже, благодаря одному океанографу, я узнала тому причину. Немногочисленные опасные для нас хищники так редко встречаются, что вряд ли хоть одной из сирен довелось с ними столкнуться, – я говорю о гигантских осьминогах и кракене.

Исследование подводного мира Океаноса становилось для меня нескончаемым источником радости и открытий, но не меньше увлекал и процесс изучения пещер Калифаса. Они являли собой инженерное чудо, очевидно исходно созданное природой, но затем расширенное и видоизмененное кем-то много веков или даже тысячелетий назад.

Сеть пещер внутри горной гряды была огромной, коридоры расходилась во все стороны, а также вверх и вниз. Тронный зал Аполлионы находился под самым высоким пиком Калифаса, торчавшим из воды подобно замку великана. По его покрытой буйной зеленью поверхности струились водопады, стекавшие в скальные бассейны и лагуны с кристально чистой водой, в которой водилась пища для русалок на любой вкус. Часть горных склонов плавно переходила в пляжи, другие, скальные, обрывались в океан. С самого высокого утеса виднелись соседние острова, а дальше, насколько хватало взгляда, простирались бирюзовые воды.

Я выяснила, что очень многие расщелины на склонах Калифаса когда-то были расширены и покрыты светоотражающими пластинами, которые позволяли солнечному свету проникать вглубь на десятки метров даже под воду. Правда, пластины эти почти все отвалились, и лабиринт пещер погрузился во тьму. В самых глубоких горизонтах мне встречались заросшие мхом, покрытые водорослевой слизью осколки зеркал и кусочки цветных плиток. Поломанные и заржавевшие инструменты для цементирования и укладки таких плиток и пластин валялись поблизости, словно тот, кто занимался этой работой, внезапно устал или потерял интерес к проекту и забросил его.

Мне говорили, что Океанос очень-очень древний. И просуществовал в нынешнем виде не менее пяти тысяч лет. Временами он пустовал: никто не населял залы и пещеры. Но были и периоды расцвета и строительства: его вели, как мы полагали, дальновидные и мудрые сирены. Под горами возле Калифаса имелись рудники, где все еще встречалась желтая пыль и прожилки желтого блестящего металла. Их давно забросили, и, похоже, никто не считал нужным возрождать их. Нами управляла Аполлиона, а до нее Одэниалис. И ни та, ни другая не интересовались разработкой рудников. Да и зачем это сиренам? Океанос был для нас воплощенной подводной утопией. Океан исправно снабжал нас пищей, а когда сирене предстояло отправиться на сушу в поисках партнера для спаривания, ей выделяли часть хранившихся на нижних горизонтах Калифаса сокровищ. Никто не охранял их, ведь в этом не было нужды. Сиренам не свойственна жадность, пожиравшая людей. Мы не стремились иметь больше необходимого. А драгоценности и золото, лежавшие на дне океанов, принадлежали всем нам, и мы брали то, что нам нужно, когда это требовалось.

Правда, мне доводилось слышать истории о сиренах, которые с помощью голоса выманивали деньги у невезучих людей, попавшихся им на пути, но такое поведение не одобряли ни Одэниалис, ни Государыни, правившие до нее. Аполлиона на эту тему не распространялась, однако сирены, интуитивно чувствуя ее настроение, продолжали добывать сокровища со дна океана, а не отбирать их у людей.

Границы Океаноса посменно охраняли foniádes. Этих грозных сирен было совсем не много – самое большее несколько дюжин, – и потому любой русалке, оказавшейся на окраинах Океаноса, вменялось в обязанность смотреть, не появятся ли нарушающие границы атланты.

Какое-то время я сильно восхищалась foniádes и сожалела, что не родилась такой, как они. Устрашающе свирепые, совершенно непохожие на других сирен, они казались мне высшими существами. Я любовалась их хвостами, серыми сверху и белыми снизу, а на кончиках плавника у многих имелись черные пятна, характерные для акул. Плавали они стремительно и были неутомимы. Как-то раз я вслух удивилась тому, что рождается так мало foniádes. И получила ответ от случайно услышавшей мои слова русалки.

– Это закон океана. Люди называют его пищевой цепочкой, – стала объяснять она, приблизившись ко мне. – В воде толчется великое множество мелких рыбешек, но ты, верно, замечала, что чем крупнее вид, тем меньше его численность? Вот почему никто ни разу не видел кракена: он самый громадный. Их совсем немного в морях и океанах, а может, вообще только один, – предположила она.

В тот момент ее мысль показалась мне очень мудрой. Когда Аполлиона забрала меня с собой в Океанос, мое земное обучение закончилось и началось подводное. У нас не было классов и преподавателей. Вместо этого меня учил океан и старшие сестры-сирены. Взрослые, повидавшие жизнь русалки делились с нами, юными созданиями, знаниями, почерпнутыми на суше. Обучение основывалось на устном изложении разнообразных историй. Мы не были организованными, трудолюбивыми и даже сколько-нибудь социализированными, но все-таки получали общее образование благодаря беседам с более умными, увлеченными поиском знаний сиренами, иногда осыпая их водопадами вопросов. Я была из любопытных.

Кроме того, в пещерах Калифаса хранились не только драгоценности, но и всяческие редкости и диковины, найденные на дне. Менее ценные, но не менее интересные. Книги, карты, столовые приборы, навигационные приборы и судовое оборудование, скульптуры и прочие предметы искусства, части такелажа, рулоны тканей (из них сирены шили простые платья, надевавшиеся при желании), размокшие запасы еды – солонины и прочего, а еще целые ящики спиртного. Все, что когда-либо перевозилось по морю, рано или поздно оказывалось на дне. Хранилось там в огромном количестве и оружие самого разного вида – изготовленное как людьми, так и сиренами (о чем я узнала позже): копья, мечи, трезубцы, ножи и абордажные сабли всех форм и видов. Убийственное железо большей частью проржавело до дыр, но, разглядывая его, я думала, какими же воинственными были когда-то сирены! В годы моей юности они носили с собой только маленькие ножи, полезные на охоте, при разделке добычи и еде. Только foniádes были вооружены пиками и трезубцами, но я ни разу не видела, чтобы они пускали их в дело.

Словом, благодаря любопытству, побуждавшему большинство юных сирен заглядывать во все уголки и закоулки Океаноса, добывая оттуда доступные крупицы знаний, образование мы получили довольно приличное.

По мере полового созревания я стала все больше внимания обращать на исчезавших и появлявшихся вновь сирен – многие приплывали с дочерями. Понимая, что скоро придет и мое время, я внутренне сопротивлялась неизбежному. И внимательно наблюдала за завершившими первый цикл спаривания сиренами на незамысловатой приветственной церемонии возвращения в Океанос, где они получали из рук Аполлионы каждая свой самоцвет. Я старалась уловить обуревавшие их чувства. И мне казалось, что многие пережили тяжкое испытание. Некоторые выглядели совершенно изможденными, и им требовалось много времени, чтобы смыть печаль и усталость. Другие, казавшиеся куда бодрее, искренне радовались возвращению. Я отметила, что чаще всего это были простодушные и не слишком любознательные русалки. Не такие, как… я сама, моя мать и та синеволосая русалка.

По характеру и облику сирены отличались одна от другой ничуть не меньше, чем люди, жившие над нашими головами и за пределами нашей территории. А может, даже еще больше.

* * *

– Потрясающе! – воскликнул Эмун и, поднявшись с дивана, принялся расхаживать по комнате. – Ты описываешь настоящую подводную цивилизацию.

Он пересекся взглядом с Таргой, потом с Антони. Остановился и, жестикулируя, продолжил:

– И все это напоминает странное подводно-подземное место, где мы были, где нашли все эти драгоценности, пролежавшие там бог весть сколько! Вероятно, это и был Калифас, а не Атлантида, как мы думали. – Он взъерошил пальцами волосы. – У меня столько вопросов, я даже не знаю, с чего начать.

– Может, с того, почему он опустел? – Тарга поерзала на диване и скрестила ноги. – Он выглядел так, словно там уже много лет никто не живет.

– Даже десятилетий, – подтвердил Антони.

– А кто же сложил там эти сокровища? Неужели их просто забыли? – Тарга выразительно пожала плечами. – То есть я знаю, аквамарины не самые ценные камни, но в таких количествах!.. Столько самоцветов, сложенных столбиком под землей, никому не нужных…

– И защищенных особой магией. Не забывай об этом, – добавил Антони.

– Я думал, это всего лишь миф, – тихо пробормотал Эмун себе под нос.

– Так ты слышал об Океаносе? – Мне стало интересно, что известно Эмуну о крае моей юности. Сын ведь прожил на свете уже полтораста лет. – Но прежде никогда там не бывал?

– Ну, если не знать, где он находится и как туда попасть, можно годами без толку плавать среди гористых островов, и не подозревая о его существовании. Я провел много времени поблизости и даже слышал название, но полагал, что никакого Океаноса либо никогда не существовало, либо он в запустении, а скорее всего, разрушен давным-давно. И теперь выясняется, что я там побывал и даже сражался с атлантами!

– Что же случилось с обитательницами Океаноса? – Тревога плеснула из глаз Тарги. Она подалась ко мне всем телом. – Когда-то это был твой – наш – дом. И если хорошенько подумать, жила ты там не слишком давно. От описанных тобой событий прошло меньше двухсот лет. Что же пошло не так?

– Это я и пытаюсь вам рассказать, – улыбнулась я. – И даже не добралась до появления на свет Эмуна. Могу я продолжить?

– Прости. Конечно, продолжай. – Тарга откинулась на спинку дивана, а Эмун направился к креслу.

– Я уже говорила, что Аполлиона отказалась от обязанностей матери, став Государыней, – перешла я к следующему важному этапу моей истории. – Какое-то время мне пришлось самой разбираться, что к чему. Но когда я подросла и оказалась на пороге созревания, со мной рядом была особенная сирена. Она словно знала, что в моем обучении есть пробелы, и ждала верного момента, чтобы взять меня под крыло.

– Та самая, с синими волосами? – спросила с надеждой Тарга. – Ты же не случайно упомянула ее.

Я кивнула.

– Да, та необычная русалка. Ее звали Анникифорос.

Глава 4

– Ты ведь дочка Полли, верно? – Тихий голос не был мне знаком, но, обернувшись, я узнала говорившую. Это была Ника, единственная в Океаносе русалка, называвшая мать ее человеческим именем. К Государыням следовало обращаться уважительно, используя их полные имена, которыми – Аполлиона делала на этом акцент – наделяет сирен загадочная сила океана, которую мы знали как Соль.

– Бел, – подтвердила я. – А вы… Анникифорос. – Мне понадобилось пару секунд, чтобы вспомнить ее русалочье имя, но я не хотела совершить ошибку, назвав собеседницу Никой. Вдруг ей это не понравится, как не нравилось моей матери? За эти годы я узнала, что Ника – колдунья, хотя ни разу не видела, как та творит заклятья. Со дня коронации Аполлионы, когда Ника послала мне улыбку, она ни разу не приближалась ко мне. Напротив, скорее уклонялась от встреч. Теперь я понимаю, она ждала момента, когда я повзрослею.

– Зови меня Никой, – произнесла она, рассеивая мои опасения, и подплыла ближе.

Я впервые видела вблизи настоящую колдунью – единственную, что встретила за всю жизнь. Она разительно отличалась от прочих сирен. Волосы необычного синего цвета – у русалок, которых мне довелось повидать, они, как и у людей, были каштановые, черные, рыжие, золотистые или песочные. Глаза Ники постоянно меняли цвет, но чаще отливали пепельно-серым. Кожа, бледная на солнце, в тени становилась еще бледней, будто содержала клетки, меняющие окраску. Я видела, как с их помощью маскируются разные виды рыб и осьминогов. И мне стало любопытно, способна ли Ника так же ловко растворяться на любом фоне. Выделяли ее еще и заостренные уши. Свой аквамарин в тонкой оправе Ника носила на цепочке на шее. Он покоился в ложбинке между ее ключиц, к которой я должна была притронуться, чтобы выразить почтение.

Я подняла руку и потянулась к ней, но Ника, улыбнувшись, отстранила мою ладонь.

– Это не обязательно.

Какое-то время мы плыли бок о бок, пока я не спросила, что она делает так далеко от горы Калифас – мы приближались с южной стороны к зарослям ламинарии, обозначавшим границу среднего кольца Океаноса.

Как мне рассказала одна из foniádes, наш мир имел форму, схожую с окружностью, и состоял из трех кольцевых зон. Ландшафт внешнего кольца, примыкавшего к apotreptikό, был преимущественно равнинный, среднее отличали холмы и густые заросли ламинарии, поднимавшейся со дна прямо к поверхности океана, а внутреннее представляло собой скопление гор системы Калифас с одноименной вершиной в самой ее середине.

– Я искала тебя, юная Бел.

Я так изумилась, что замерла.

– Меня? Но зачем?

– Подумала, что у тебя могут быть… вопросы.

Ее серые глаза скользили по моему лицу, пока мы медленно плыли дальше.

Удивленная вдвойне, я сказала:

– Их немного, всего-навсего несколько тысяч. Но обычно ни у кого нет времени на них ответить.

– И меньше всего времени на это у твоей матери, – мягко заметила Ника.

Правда больно обожгла меня, но я промолчала, только опустила подбородок, хотя сердце при этом резко сжалось.

– Полагаю, – продолжила Ника, теребя верхушки молодой ламинарии, торчавшие из воды, – ты не очень понимаешь суть превращения твоей матери в Государыню, а она ничего тебе не объяснила.

– Откуда вы знаете?

– Скажем так, мы очень давно знакомы с Полли. – Ника улыбнулась так, словно знала тайну. Я почувствовала, что в ее ответе кроется нечто большее, но время задавать вопросы еще не пришло. – Сущность власти Государыни и проста, и сложна. Ты же знаешь уже, что такое dyάs [3]?

– Цикл спаривания? – Я полагала, что так оно и есть, ведь не раз видела русалок, возвращавшихся после таких циклов. Тех, что приплывали назад с потомством, чествовали. Я стремительно приближалась к моменту, когда наступит мой первый сезон спаривания.

– Dyάs – укороченное название такого цикла, произошедшее от фразы dyάs kyάtara [4]. Ты слышала эти слова раньше? – Она внимательно смотрела на меня.

Я покачала головой.

– Нет, никогда.

Ника вздохнула.

– Полли пренебрегла твоим обучением сильнее, чем я думала.

Я не знала, что ответить на столь откровенную критику моей царственной и могущественной матери. Я любила Аполлиону, и желание угодить ей только выросло с момента нашего прибытия в Океанос. Но цель становилась все более призрачной и недостижимой, по мере того как я росла и приближалось к поре сексуальной зрелости. Я не понимала почему. И была уверена, что сделала что-то не так, с чем-то не справилась. Аполлиона не прощала ошибок и неудач, но при этом ничего не объясняла. Ей, как Государыне, и не было необходимости объяснять. Но сердцем я соглашалась с оценкой Ники: я была самой непросвещенной юной русалкой в Калифасе.

Ника продолжала говорить, и я, отбросив глупые мысли, с увлечением и нетерпением внимала ее словам.

– Dyάs kyάtara в переводе с древнего языка означает «период проклятия». Некоторые называют его alάs, alάs kyάtara – «проклятие Соли». И его вовсе не стоит ждать с нетерпением, моя милая Бел.

– Проклятие? Но ведь так мы продолжаем свой род. Как это может быть проклятием?

Тонкие пальцы Ники постучали по аквамарину на шее.

– Из-за него нам нужна вот эта защита. В твоем возрасте самоцвет ни к чему, ведь ты еще слишком молода, но ты поймешь, что я имею в виду, когда наступит время твоего первого брачного цикла. Сила dyάs захватит тебя, когда ты переступишь порог зрелости, и будет неистовой и непреодолимой. И я говорю буквально. Без самоцвета ты не сможешь ей сопротивляться. Она завладеет тобой.

У меня закружилась голова. Никто еще не рассказывал мне такого про цикл спаривания. Я воспринимала его как часть нашей жизни, естественный порядок вещей. Мне никогда не приходило в голову, что в нем есть нечто неправильное и даже зловредное. Я открыла рот, собираясь расспросить подробнее про dyάs, но вопрос задала мне Ника.

– Что русалке дает цикл спаривания, кроме надежды на рождение дочери?

Я обдумала ее вопрос и вспомнила, почему юные русалки так хотят общества тех, кто вернулся: они жаждут услышать от них рассказы о полученном опыте.

– Опыт? Знания о мире за пределами Океаноса?

Ника кивнула.

– Так dyάs делает русалок умнее?

Ника согласилась и решила обрисовать картину полнее.

– Брачные циклы могут оказаться и весьма болезненными. Они дают русалкам опыт любви и утраты, но оставляют эмоциональные шрамы. И это, вместе с опытом жизни в океане, ведет к постижению великой мудрости. Жизнь на суше несравненно труднее жизни здесь. Здесь мы правим, нам никто не противостоит, даже большие морские хищники редко нападают на нас. Они признают в нас своих властительниц и боятся.

Это я знала. Мы плотоядны, и многие из нас прекрасные охотницы. Конечно, морские животные нас боятся.

– Аквамарин позволяет нам не отправляться на сушу, если нет такого желания. Одэниалис требовала от нас столько брачных циклов, сколько понадобится для появления двух дочерей: одной на замену себе и второй для увеличения популяции. После этого русалка вольна была вести себя как угодно. Аполлиона согласна на один цикл. Она снисходительнее к нам, чем Одэниалис и предшествующие ей Государыни.

Я молчала, обдумывая услышанное. И больше не обращала внимания на местность вокруг, занятая мыслями в своей голове.

– Значит, без аквамарина нашей сущностью управляет Соль?

Ника кивнула.

– Соль можно сравнить с божеством. Мы не совсем понимаем, как это работает, но нельзя отрицать тот факт, что Соль дарует власть Государыне. Это нечто реальное, и есть ли у нее сознание или нет – это вопрос дискуссий среди самых ученых из нас.

– Сирен-исследователей? – рассмеялась я. – Я мало таких встречала.

Ника улыбнулась, покачиваясь подле меня на невидимых волнах и поигрывая листьями ламинарии.

– Теперь встретила. И хотя твоя мать мало чем с тобой делилась, у нее тоже сердце исследователя. – Улыбка Ники искривилась. – И еще политика.

– Мне незнакомо это слово.

– Станет знакомо. Ты узнаешь его после своего первого dyάs. Тогда ты поймешь его значение гораздо лучше, чем через любые мои объяснения.

Эти слова раздосадовали бы меня, не будь у меня столько других вопросов.

Я видела в Калифасе множество залов и пещер, украшенных мозаичными картинами, посвященными каким-то событиям из древней истории сирен. За растрескавшимися, частично осыпавшимися и даже разбитыми изображениями никто не следил… Интересно, а записи о том, сколько циклов спаривания прошла каждая из сирен Океаноса, велись? Или до них не доходили руки?

– А откуда мы узнаем, сколько раз русалка проходила через брачный цикл? По этой причине все последовали за моей… за Аполлионой, когда мы впервые прибыли сюда?

– Нам нет нужды вести подсчеты, потому что это хранится в нашей крови, это объединяющая нас всех магия. А стать Государыней можно при наличии определенных дарований, – пояснила Ника. – Когда твоя мать стала Государыней, она унаследовала силу Одэниалис – своей предшественницы.

– Энии, – кивнула я. Теперь Одэниалис знали под этим именем. – А что это за сила?

– Для того, кто не сидел на троне Государыни, это нечто загадочное, – ответила Ника с мрачной ухмылкой. – Мы знаем, что она существует, ведь мы чувствуем ее – она исходит от Аполлионы, проистекает из нее. Разве тебе это незнакомо?

Я кивнула, но такое объяснение было преуменьшением истины. Аполлиона внушала мне трепет и до нашего возвращения в Океанос. Став Государыней, она превратилась для меня в божество. Соответственно этому реагировали на нее мой ум и даже тело.

– Так кроме ощущения, что она может сокрушить тебя в любой момент, – проговорила я, – никто толком не знает, насколько могущественна Государыня, кроме… ее предшественниц?

– Знаешь, говорят, утратившие власть Государыни забывают, что это за сила, и таким образом поддерживается естественный порядок.

– Думаете, это правда?

Ника пожала плечами, и выражение ее лица стало рассеянным и отстраненным.

– Невозможно дать на это ответ. Я расспрашивала Энию, но та либо и вправду забыла, либо мастерски разыгрывает забывчивость. – Она сморщила нос. – Это жутко раздражает. Подозреваю, что Государыням становятся известны многие вещи, и они предпочитают хранить их в тайне, потому что это усиливает почтение к ним.

Я была потрясена беспечностью, с которой Ника обсуждала со мной такие вещи. Прежде я не слышала, чтобы русалки так отзывались о Государыне или рассуждали о природе ее власти. Аполлиону следовало уважать и слушаться, иначе что отличало бы нас от других морских тварей? Такова наша цивилизация, и такой порядок всех устраивал. У нас под ногами лежали все богатства и ресурсы Атлантики, никто не ставил под сомнение наше правление, мы были практически неуязвимы, надежно защищены от любого врага.

Я разглядывала лицо Ники, размышляя, что заставляло ее думать таким образом. Потом робко спросила:

– Вам это не нравится?

Взгляд ее стал пронзительным.

– Почему ты так подумала?

– Ни разу не слышала таких рассуждений, как ваши. Все относятся к ней с почтением, даже благоговением.

Уголки рта у Ники мгновенно вздернулись. Она жестом указала на свои острые уши, на узкие черты лица и синие волосы.

– Что ж, я ведь не совсем обычная сирена, не так ли?

Я кивнула.

– А почему вы другая?

– Думаю, моя матушка плескалась в каком-то запретном бассейне, – ответила Ника с шаловливой ухмылкой.

– Она не рассказала вам?

– Я ее не знала. Обо мне заботился отец, пока я не выросла и не приплыла в Океанос сама по себе. Правившая в то время Государыня не знала, что со мной делать. – Ника вновь пожала плечами; это элегантное движение стало уже мне привычным. – Но в конце концов сердечно приняла меня.

– Из-за вашей магии?

В ее глазах блеснули искорки веселья и озорства.

– Откуда знаешь про мою магию? Разве ты ее видела?

– Я слышала… разговоры.

– Сплетни, верно?

– Но ведь это правда? Вы умеете делать вещи, которые не умеет больше никто из нас. Вас зовут колдуньей.

– Правда? – она притворилась удивленной, и ее синие волосы каскадом заструились вниз, когда она встряхнула головой в театральном изумлении.

– Вы ведете себя почти так же, как Государыни, – дерзко заявила я. – Скрываете свои способности от остальных.

Часть ее веселости исчезла, и мне показалось, что во взгляде проскользнуло уважение.

– А ты умнее, чем полагает твоя мать.

Эти слова ранили меня, словно тонкое горячее лезвие, пронзившее грудь, точно попав в мое самое заветное желание – получить материнское признание.

От Ники не ускользнуло выражение боли, проявившееся на моем лице.

– Это еще одна совершенная ею ошибка, – тихо сказала она. – Но постой, тут у нас друг в беде.

Последовав взглядом в направлении, указанном Никой, я заметила большую морскую черепаху, медленно двигавшуюся в отдалении.

– Посмотрим, удастся ли ей помочь?

Ника поплыла к черепахе, а я последовала за ней, все еще стараясь унять боль в сердечной ране, которую она с такой легкостью растревожила.

Приблизившись к черепахе, мы увидели то, что инстинктивно почувствовала Ника. Черепаха не просто была в беде – она отчаянно страдала. Оказавшись рядом с ней, я забыла о собственных горестях.

Веревки обвивались вокруг панциря несчастного создания, между передних лап и вокруг шеи, – они опутали черепаху очень давно, и тело ее выросло вокруг них. Она страдала уже долгое время, но сейчас близился конец ее мучениям, потому что веревка на шее глубоко впилась в плоть и мешала ей глотать.

Я потянулась за маленьким кинжалом, висевшим у бедра: я носила его в легких ножнах, прикрепленных к поясу, когда отправлялась странствовать.

Ника остановила меня.

– Ты не сможешь разрезать их ножом, Бел. Если снять их, она умрет. Посмотри, как глубоко веревки проникли в ее плоть. Они опутали бедняжку, когда она была совсем маленькой.

Ника потянула за свисавший конец веревки. Когда она подняла его, я увидела примитивный, но острый металлический крюк, все еще болтавшийся на нем.

– Рыболовное орудие атлантов, – нахмурилась Ника. – Вероятно, браконьеры.

– Вы не можете знать точно, – возразила я. – Черепаха могла приплыть откуда угодно, даже из Тихого океана. Вы же сами сказали, она уже много лет такая.

Мы какое-то время плыли рядом с черепахой. Она не обращала на нас внимания, медленно открывая и закрывая рот.

– Мы не можем бросить ее умирать, – сказала я наконец.

– Мы этого и не сделаем, конечно же. – Задумчивость на лице Ники сменилась решительностью. Она посмотрела меня серьезным взглядом. – Ты хотела познакомиться с моей магией? Сегодня тебе повезло. Только не говори никому о том, что увидишь. Обещаешь?

Я согласилась.

Руки Ники задвигались вокруг черепахи, не прикасаясь к ней, а словно танцуя вокруг. Пальцы трепетали, будто ткали невидимое полотно.

Сначала ничего не менялось, но потом я заметила, что черепаха стала стремительно выцветать, бледнеть на глазах. Удивленная, я присмотрелась и поняла, что животное обвивает белая оболочка. Она становилась все толще, приобретая жемчужный блеск. Вскоре разглядеть черепаху уже не получалось. Остался только мягко пульсирующий мешок.

– Можно дотронуться? – спросила я.

– Конечно.

Я тихонько коснулась кокона кончиками пальцев. И с удивлением отдернула руку, взглянув на Нику.

– Оно теплое! Похоже на плоть.

Она улыбнулась, и мы стали наблюдать, как большой мешок медленно заскользил вниз к океанскому дну.

– Похоже на матку, – тихо сказала Ника.

– И что она сделает? – Мешок выглядел впечатляюще, но оставалось неясным, чем он облегчит страдания черепахи.

– Помогает единственным доступным ей способом, – прозвучал загадочный ответ.

Только много недель спустя мне представился случай увидеть результат этого волшебства…

* * *

– Так что же произошло? – Тарга, положив руку мне на плечо, прервала мое повествование. – Что она сделала?

Мы вчетвером вышли после обеда на прогулку, решив выбраться на время из стен особняка и размять ноги. Эмун и Антони приостановились и подошли поближе, чтобы не пропустить ответ из-за шума ветра.

– Я не забыла того, что Ника сотворила с черепахой. И хотя просила у нее объяснений, она лишь сказала: если во мне достаточно любопытства, я все выясню сама. – Я повернулась спиной к ветру, чтобы всем лучше было слышно, и продолжила рассказ: – Я день за днем возвращалась к тому месту, где мы оставили черепаху. И наблюдала. Постепенно кокон стал терять упругость, сминаться и будто стареть, пока в один прекрасный день не превратился в странный бледный лоскут, повисший на темных острых камнях. Он сдулся, будто забытый воздушный шарик…

* * *

В тот день я ушла на глубину, куда почти не проникал солнечный свет, и зрачки мои расширились, привыкая к темноте. Адаптировавшись, я приблизилась к тому, что походило теперь на истрепанный бесформенный лоскут старого паруса. Ничего интересного. Разочарованная, я намеревалась уплыть, но внезапно заметила, что по текстуре лоскут этот был не из чего-либо напоминавшего ткань. Скорее он походил на губку с мелкими порами.

И потом он задвигался.

Не целиком, только маленькая его часть. Оказавшись уже на расстоянии руки, я протянула ладонь и коснулась поверхности кокона. Он по-прежнему был теплее воды и ответил на мое прикосновение, робко отползая назад, словно кожа лошади, сдвигающаяся над мускулами.

А внизу возле моей ладони задвигался маленький округлый комочек, и я коснулась его, ощутив под пальцами твердый куполообразный предмет.

Осознание пришло внезапно, и я, не удержавшись, воскликнула:

– Умная колдунья!

Преодолевая порыв помочь комочку освободиться от опустевшего мешка, я убрала руки за спину и наблюдала, завороженная, как юная черепаха вылезала из ставшего для нее слишком большим кокона.

– Спорим, ты изумляешься тому, что с тобой произошло, – сказала я черепашке, стремившейся к поверхности и изо всех сил хлопавшей крохотными ластами. Когда она проплывала возле моего лица, я заметила, что у нее на панцире остались отметины, которые имелись у взрослой, но веревки не терзали ее плоть и она не умирала. Черепашка выглядела здоровой и полной сил, как в далеком детстве.

Улыбаясь своим мыслям и качая головой, я следила, как она исчезает где-то наверху.

Потом поплыла прочь и забыла о случившемся.

* * *

Эмун, Антони и Тарга долго хранили молчание после моего рассказа, и мы завершили прогулку по пляжу под приглушенный звук плещущихся волн.

Фина и Адальберт принялись прибираться в гостиной, где мы просидели столько времени, и мы поднялись наверх, в помещение на третьем этаже, которое Тарга все еще называла кабинетом Мартиниуша. Адальберт растопил нам камин, а Фина заварила горячий чай и подала его в тот самый момент, как капли дождя начали барабанить по стеклам старых окон.

– Так вот в чем секрет, только это может объяснить тот факт, что ты и моя мать, и в то же время мать Тарги! – произнес Эмун, погрузившись в плюшевое кресло и взяв в руки кружку. – Через какое-то время после событий, случившихся на «Сибеллен», ты вернулась в Океанос…

– Или туда, где в тот момент находилась Ника… – добавил Антони.

– Она была тогда в Океаносе, – подтвердила я. – Именно туда я и отправилась из Гданьска.

– И Ника, – продолжил свою мысль Эмун, – применила к тебе свою магию, повернув время вспять. – Сын встретился со мной взглядом. – Но зачем?

– Ответ на этот вопрос будет долгим, и я хочу рассказать все как полагается. – Сердце мое дрогнуло, когда я посмотрела на детей. – Вы оба это заслужили, в особенности ты, Эмун. Ты был лишен многого, тебе пришлось выживать самому.

Горло мое сжалось, когда я подумала о юном сыне, моем прекрасном тритоне, защищавшем себя в одиночку и даже не понимавшем своей истинной природы, когда наконец произошло его соленое рождение. Вероятно, в тот момент его окружали утонувшие моряки. Видел ли он тело Матеуша? Я отогнала прочь этот неприятный вопрос.

Я вдохнула, чтобы сосредоточиться на повествовании.

– Итак, теперь вы понимаете, на что была способна Ника. Следующий важный этап этой истории произошел много лет спустя. После того как я побывала на трех циклах спаривания и вернулась в Океанос без дочери.

Они дружно уставились на меня во все глаза. Рот Тарги широко открылся.

– До Польши? Ты побывала на трех dyάs?

– Куда ты отправилась?.. – спросил Эмун.

– Каким был твой первый цикл? – перебила его Тарга.

– У вас рождались только сыновья? – вклинился в разговор Антони.

Я вскинула руки и рассмеялась.

– Хочу рассказать все по порядку, так что вкратце изложу историю первого dyάs. Я приплыла тогда к побережью Португалии, мой первый опыт оказался коротким и плачевным. С радостью вернулась я домой и получила свой аквамарин. Тот цикл окончился выкидышем, а в отношениях не было любви.

Тарга сочувственно вздохнула.

Я потерла руками лицо, отыскивая в памяти события того далекого времени.

– Это было так давно, не стоит жалеть меня. Я совсем не вспоминаю те дни, и они не важны для повествования. – Я перевела взгляд на Антони. – Теперь отвечу на твой вопрос. Да, в следующих двух циклах рождались мальчики, и я снова возвращалась в Океанос одна.

Эмун прикрыл рот рукой, и его веки опустились.

– Как трудно тебе было, наверное, когда следующий dyάs привел к рождению сыновей-близнецов.

– Трудно, но в результате я получила величайший дар, какого только могла желать. – Я переводила взгляд с Эмуна на Таргу и обратно. – Этот дар – вы двое.

– Но зачем ты мучила себя, если это стало не обязательно? Ты говорила, что в правление Аполлионы от русалок требовался лишь один брачный цикл, а ты прошла через четыре.

– Я отправилась во второй и третий раз, потому что чувствовала себя неудачницей. Сирены, вернувшиеся в Океанос с дочерями, пережили нечто прекрасное, чего мне не довелось испытать. И принесли свой дар Океаносу, облегчив свою судьбу. – Я глубоко вздохнула, готовясь поведать следующую часть своей истории. – В четвертый раз я решилась на dyάs из-за чрезмерно развитого чувства справедливости и также во многом из-за своего самомнения.

Глава 5

Яркое летнее солнце заливало своими мощными лучами гору Калифас, где на церемонию вручения самоцвета собрались сирены Океаноса. Гора была такой крутой, что походила на скопление гигантских естественных колонн, тянувшихся из бирюзовых вод в лазурное небо, они обросли буйной зеленью, цеплявшейся за каждый пригодный для укоренения клочок земли. Из бесчисленных расщелин изливались водопады, наполняя влагой воздух. Над каждым сияли округлые радуги, а вокруг бассейнов с яркими рыбами сновали птицы.

От вида, открывавшегося с вершины Калифаса, захватывало дух и становилось немного не по себе. Находиться так высоко над землей противоречило самой сущности сирен, вознесшихся на тысячи футов над естественной средой обитания, но именно там русалкам, завершившим свой первый цикл спаривания, вручали самоцветы, защищавшие их от проклятия. С этой точки вернувшаяся домой сирена видела весь Океанос – удивительный дар, простертый перед ее ногами, – и могла искупаться в лучах живительного солнца.

Аполлиона, облаченная в желтое платье, стояла перед сиреной по имени Лия. Аквамариновая корона Государыни и ее ожерелье сияли на солнце. Церемония вручения самоцвета проводилась только раз, по возвращении сирены с первого dyάs. Улыбки светились на лицах сирен-зрительниц, ведь Лия приплыла с восьмилетней дочерью. Она успешно завершила свое путешествие на сушу и пополнила ряды нашего народа.

Ника стояла бок о бок со мной и давала пояснения. Сирены не проявляли изобретательности на таких мероприятиях, поэтому церемония отличалась простотой, а вся торжественность заключалась в присутствии Аполлионы.

Лия стояла перед Государыней вместе с дочерью. Девочка держала мать за руку и с почтительным страхом озиралась вокруг: совсем как я когда-то, впервые попав в Океанос.

Мы с Никой устроились на вершине большого камня позади толпы и отлично видели оттуда все происходящее. И шепот Ники не мог потревожить других русалок.

– В правление Одэниалис церемония немного отличалась. Она длилась дольше, и отдельно приветствовалось участие в следующих dyάs, – шептала мне в ухо Ника, пока мы наблюдали за происходящим. – Одэниалис произносила длинную речь о том, как важно чередовать циклы соли и суши для роста численности и увеличения мудрости нашего народа. О том, как они необходимы для будущего Океаноса.

Мои глаза отыскали в толпе прежнюю Государыню: она стояла в заднем ряду прямо напротив нас и тоже наблюдала за церемонией.

– Аполлиона ничего не говорит про dyάs, ни плохого, ни хорошего, – заметила Ника.

– По-вашему, в чем причина? – прошептала я в ответ.

– Это ведь жестокое испытание для русалки, верно? – Ника опустила подбородок мне на плечо. – Циклы спаривания даются нелегко, даже успешные. Возможно, Аполлиона просто проявляет доброту.

И хотя она шептала эти слова, я уловила в них нотку иронии. Колдунья не верила, что Аполлиона делает что-либо из доброты. Не верила в это и я сама.

Мой взгляд скользнул с Аполлионы на замершую за ее спиной сирену с мышиного цвета волосами, державшую в руках маленькую деревянную шкатулку с бронзовыми накладками. Мое внимание незнакомка привлекла своей неподвижностью и восторженным выражением лица. Государыня произнесла слова приветствия – назвала Лие ее второе имя, дарованное Солью, – повернулась к русалке с мышиными волосами, и та протянула ей шкатулку, откинув крышку. Аполлиона взяла из нее аквамарин и протянула Лие.

– Это Трина, – ответила Ника прежде, чем я задала вопрос. – Новая служанка Аполлионы.

Я заметила, как Трина смахнула украдкой слезинку с уголка глаза и с обожанием уставилась на Аполлиону. Та положила аквамарин на ладонь Лие. Потом приподняла подбородок, чтобы получившая самоцвет сирена могла дотронуться до межключичной ямки, признавая власть Государыни.

– Она очень прилежна, – прошептала я. – Я говорю про Трину.

Ника кивнула.

– Конечно, за это ее и выбрали. Она послушна и не ставит под сомнение решения Государыни.

Я с удивлением ощутила укол ревности, подумав, почему Аполлиона не предложила мне должность подле себя. Хотя стоило ли удивляться: ты обращалась со мной так же, как с любой другой русалкой из числа ее подданных. И все же иногда, порой совсем неожиданно, горечь отвержения давала о себе знать.

После вручения самоцвета церемония завершилась. Часть сирен устремились вниз по ступенькам, скрывавшимся за арочным проходом внутри горы. Другие стали спускаться по коварным изогнутым ступенькам к бассейнам. Третьи продолжали стоять на вершине, болтая и наслаждаясь видами.

Мы с Никой направлялись к внешним ступенькам бассейнов, когда одна из foniádes появилась в арочном проходе и подошла к Аполлионе. Пригнувшись из-за высокого роста, она коснулась горла Государыни и сказала:

– Мы поймали еще четырех атлантов на нашей территории. И привели к вам, как вы велели.

Мы с Никой переглянулись. Много лет мы ничего не слышали об атлантах, с того самого дня, как Аполлиона взошла на трон и издала свой указ.

Аполлиона поблагодарила foniádes и исчезла в глубине горы. Трина поспешила за Государыней.

Терзаемые любопытством, мы с Никой последовали за ними.

Аполлиона спустилась в тронный зал, но не остановилась там. Она последовала дальше, в недра Калифаса. Мы с Никой держались на расстоянии. Похоже, только мы подслушали слова foniádes – или только у нас хватило любопытства разузнать про атлантов. Купавшиеся в бассейнах с пресной водой в искусно украшенных пещерах сирены молча смотрели, как мы проходим мимо.

Аполлиона вошла в огромную пещеру с арочным сводом, освещенную косыми отблесками солнца и испещренную бассейнами с темной водой. Часть из них были мелкие и теплые, и в них блестели разные минералы, другие отличались значительной глубиной – они соединялись с подводными реками, а некоторые, невероятно длинные и запутанные, оканчивались расщелинами за пределами Океаноса. Мы с Никой резко остановились, увидев происходящее в пещере. Три foniádes стояли вокруг опустившихся на колени атлантов. Это были жалкие создания, худые и неопрятные, с глазами загнанных зверей и вырванными клочками волос. Морские вши хозяйничали в их головах.

Аполлиона остановилась перед пленниками, потом вдруг обернулась и взглянула на нас с Никой.

– Оставьте нас, – скомандовала она громким раскатистым голосом.

Мы с Никой удивленно переглянулись. Не в привычках Аполлионы, да и любой другой Государыни до нее, было действовать тайно. Ее приказ лишь усилил мое желание остаться и увидеть, как она поступит с атлантами.

С моих губ уже рвались слова возражения, но ко мне метнулась Трина, лицо ее искажал праведный гнев.

– Вы слышали приказ Государыни? – шикнула она, показывая в сторону лестницы, по которой мы только что спустились. – Уходите, живо!

Бунтарский дух ожил во мне, окатив горячей волной, и я хотела вступить в спор, но почувствовала, как Ника схватила меня за локоть.

– Пойдем, – тихо шепнула она. – Нам лучше удалиться.

На мгновенье мои глаза встретились с глазами матери: я буквально пронзила ее взглядом, и тут почувствовала то, что выбило меня из равновесия. Она словно не узнавала меня: смотрела как на незнакомку. Ее пустой взгляд словно ударил меня в солнечное сплетение.

Я направилась к одному из темных бассейнов – знала, что он глубокий и ведет далеко от Калифаса. Удалившись этим путем, а не по лестнице, как велела Трина, я показала ей свою непокорность, не подчинившись полностью. Ведь Трина была только русалкой, и Соль не наделила ее властью над другими.

Ника нырнула вслед за мной.

Мы слышали, как Трина процедила нам вслед:

– Не важно, как вы покинете зал. Просто исчезните. И впредь без раздумий выполняйте приказы Государыни.

Мы ушли поглубже, и ноги наши слились в хвосты. Пока мы с Никой плыли по извилистым запутанным тоннелям в недрах Калифаса, мой гнев закипал все сильнее. Я решительно настроилась выяснить, что Аполлиона решила сделать с несчастными атлантами.

Ника не мешала мне размышлять в тишине, пока мы не выскочили из расщелины в коралловом рифе далеко от Калифаса. К тому моменту ярость моя поутихла.

– Как, по-вашему, она собирается с ними поступить? – спросила я, скользя рядом с Никой. Мы плыли куда глаза глядят и не смотрели вокруг.

– Строго напомнит им о наших законах? – предположила Ника, но в голосе ее было больше иронии, чем серьезности.

Я хмыкнула и погрузилась в свои мысли, пока мои размышления не прервала Ника.

– Смотри, – воскликнула она, потянув меня за локоть.

Последовав взглядом за ней, я заметила foniádes: сопровождая атлантов, они удалялись от Калифаса.

– Видишь, беспокоиться не о чем. Их отправят к границам Океаноса, сделают предупреждение и отпустят.

– Если так, – я прикусила губу, чувствуя что-то неладное, – то почему Аполлиона не позволила нам присутствовать?

– Уверена, у нее были на то причины. – Но в словах Ники прозвучали сомнения.

На следующий день мы с Никой исследовали обломки кораблекрушения, и я, увидев вдалеке одну из foniádes, не раздумывая ни секунды, устремилась к ней.

– Куда ты… – Ника не закончила вопрос: она разглядела мою цель вдали и последовала за мной.

Попросив ее немного подождать, я поравнялась с foniádes.

– Скажите, что вчера случилось с атлантами?

– Их казнили, – спокойно ответила она, словно глупо было с моей стороны ожидать чего-то другого. – Всех, кроме одной.

От потрясения я потеряла голос и замерла, приоткрыв от ужаса рот.

– Кроме одной? – переспросила подоспевшая Ника.

Foniádes кивнула.

– Ей пришлось смотреть, а потом ее отправили предупредить своих сородичей о том, что с ними случится, если они отважатся пробраться на территорию Океаноса.

По спине у меня побежал холодок, а взгляд не отрывался от лица истребительницы. Аполлиона приказала foniádes убить тех бедных созданий и заставила одну из атланток наблюдать за казнью! Мой взгляд упал на копье в руке сирены.

– Это дурно, – выпалила я. – Неужели вы не понимаете этого?

Foniádes холодно взглянула на меня.

– Государыня решает, что хорошо, а что дурно. Соль посчитала ее достойной. Ты это знаешь.

Явно не считая нужным обсуждать дальше этот вопрос, она уплыла прочь.

Я в ужасе посмотрела на Нику.

– Она не должна так поступать. Это неправильно, это не по законам океана. Она насаждает человеческие законы, а мы ведь не люди.

– Соль сделала ее нашей Государыней, Бел, – ответила Ника. – Соль – единственный известный нам закон, а она ее представитель. Здесь действуют более мощные силы, чем мы способны постичь.

Я покачала головой и положила руку на живот, сглотнув комок желчи, подступивший к горлу при мысли о том, что сотворила моя мать.

– Это убийство. Соль совершила ошибку.

– Не думаю, что Соль может ошибаться, – мягко возразила Ника. – Если бы мы думали так, то весь наш образ жизни распался бы и превратился в хаос. Нам необходимо нечто непостижимое и возвышенное…

– А как Соль решает, кто станет править сиренами? – перебила я Нику.

Улыбка медленно озарила лицо колдуньи. И эта улыбка удивила и обеспокоила меня.

– Вот теперь ты задаешь правильный вопрос, Бел.

– Что ты имеешь в виду? – Я сосредоточилась на словах колдуньи. – Тебе что-то известно?

– Сирены полагаются на выбор Соли. Думают, что это магия и влиять на это невозможно. Но это возможно.

Мое сердце бешено заколотилось.

– И как?

– Подумай о том, что ты уже увидела за свою жизнь. Ты видела, как Одэниалис отказалась от своей власти и передала ее по доброй воле Аполлионе. Тебе также известно, что Одэниалис поощряла русалок совершать больше циклов спаривания, а Аполлионе нет до этого дела. Она сосредоточена на охране Океаноса от чужаков с помощью Фониад.

– Стратегия Одэниалис заключалась в пополнении нашей численности благодаря большему количеству циклов и рождению хотя бы двух дочерей.

Ника кивнула.

– И Одэниалис не наслаждалась властью Государыни, хотя Соль и сочла ее достойной.

Стремление матери вернуться в Океанос всплыло в моей памяти. Словно она не сомневалась, что здесь ее ожидает трон. Но как она могла узнать, что Соль выберет ее?

Ника внимательно наблюдала за мной. Мой ум лихорадило, я чувствовала, что близка к разгадке важной тайны. Мы встретились взглядом с Никой, и догадка озарила мой мозг словно фейерверк.

– Все дело в брачных циклах, – выдохнула я. – Верно?

Мать не рассказывала мне о результатах своих предыдущих циклов, но я знала, что она проходила через них несколько раз.

Я добавила:

– Большее количество циклов побуждает Соль передавать власть новой Государыне?

Ника не кивнула, но выражение ее лица давало понять, что я права. И я порадовалась тому, что сумела догадаться.

– Если ты не согласна с тем, как Аполлиона обращается с атлантами, в твоих силах это изменить, – тихо сказала Ника.

Я тоже заговорила тихо на случай, если рядом окажутся другие сирены, хотя мне и казалось, что все должны знать, как передается власть.

– Почему это секрет?

– А ты сама как думаешь?

Мы поплыли к озаренным солнцем бассейнам у подножия горы Калифас, где больше всего любили есть.

– Аполлиона не хочет, чтобы другие, в особенности недостойные русалки, были осведомлены, – предположила я, и гнев вновь закипел во мне. – А как ты узнала?

– Просто наблюдала и вычислила. Я давно живу здесь, Бел. И знаю, сколько дочерей у Аполлионы.

– А почему ты никому не говорила?

Она не ответила, но ее взгляд умолял меня догадаться самой.

– Аполлиона заставила дать клятву не раскрывать тайну? – И снова по выражению ее лица я поняла, что права. – А если ты ее нарушишь?..

– Что я ненавижу больше всего?

– Жизнь на суше. – Это я сразу поняла про Нику, она была единственной сиреной, не отправлявшейся на циклы спаривания. В ней было что-то отличавшее ее от других, не только внешность, способности и цвет волос, – что-то в самой ее природе.

– Я достигла зрелости, но не ощутила необходимости найти партнера, как остальные русалки, – пожала она плечами. – Я ждала и ждала. Но этого не случилось. Государыней моей юности была Ксантиасет, известная до правления как Тиа. Тиа стала наблюдать за мной. Все сирены связаны с Государыней, а Государыня с ними. Она чувствовала, что я другая, хотя остальные ничего не говорили на этот счет и, похоже, их это не волновало.

Мы поднялись на поверхность. Наши хвосты раздвоились и превратились в человеческую плоть, кости и мышцы, когда мы вышли из океанских волн. Вдохнув глоток кислорода, я стала мыслить яснее, словно смахнула влагу с запотевших изнутри стекол оранжереи.

Мы забрались в один из нижних бассейнов, в теплый искрящийся пруд, куда впадал веселый ручей, бежавший среди заросших мхом скал. Оранжевые, желтые и голубые рыбки ловили жуков, скользивших по поверхности.

Ника нырнула и снова обзавелась хвостом. Я предпочла сохранить человеческую форму и болтала ногами в воде, ожидая, пока продолжится наш разговор.

– Однажды Тиа отозвала меня в сторону и спросила, как я себя чувствую. Я страшилась этого дня, – объяснила чуть позже Ника, улегшись на камне и поглаживая пальцем рыб, плававших рядом с ней. – Боялась, что она отправит меня на сушу, заставит пройти через цикл спаривания, которого мое тело не хотело.

– Она заставила?

Ника улыбнулась, а в ее светло-серых глазах засияли слезинки. И покачала головой.

– Замечательная была Государыня Ксантиасет. Она не отправила меня на сушу, но предложила уплыть на время и вернуться через несколько месяцев или лет, чтобы сделать вид, будто я прошла цикл. Она хотела избежать вопросов, которые могли возникнуть, если не притвориться.

– Но ты говорила, что прочим сиренам не было до этого дела. Их не волновало, достигла ты зрелости или нет.

– Это так, но рано или поздно кто-то мог и заинтересоваться. Тиа хотела избежать излишнего внимания ко мне. – Ника пожала плечами. – В общем, я на какое-то время покинула Океанос. Но отправилась не на сушу, а в Тихий океан. Я многому научилась там, и это походило на чудесные каникулы. Когда я вернулась в Океанос, Ксантиасет радушно встретила меня и подарила это. – Тонкие пальцы Ники постучали по горлу, где висел самоцвет.

– Так ты ни разу не проходила цикл спаривания?

– Нет, и я так долго ношу самоцвет, что понятия не имею, что случится, если его снять.

– И никто ни разу не спрашивал тебя об этом?

– Никто, кроме Аполлионы, – нахмурилась Ника. – Она знает.

– Тебе известно, как стать Государыней, – размышляла я вслух, – и она грозится отправить тебя на цикл спаривания, если выдашь этот секрет.

Ника посмотрела на меня, и губы ее тронула легкая улыбка, подтвердившая, что моя догадка верна. Но моя подруга-колдунья пошла еще дальше, прошептав:

– Она боится тебя, Бел.

– Меня? – я покачала головой и рассмеялась. Эта мысль казалась нелепой, но Ника выглядела серьезной. Увидев ее лицо, я подавила смех. – Почему?

– Вы разные. Ты задаешь много вопросов, и твои нравственные ориентиры отличаются от присущих большинству сирен. Доказательство тому – твоя реакция на казнь атлантов.

– Ты тоже отличаешься.

– Да, но я не хочу отправляться на брачные циклы, а это необходимо, чтобы получить власть. Да мне она и не нужна. – Она вздрогнула. – Я не создана вести за собой.

– Аполлиона тоже, – выпалила я не задумываясь.

– Полагаешь, что справишься с этим лучше? – спросила Ника.

– Знаю, что справлюсь. Атланты не заслужили казни. Они лишь искали пищу, а ее у нас вдоволь.

Ника внимательно посмотрела на меня, и в глазах ее читался вызов.

Я отвернулась, внутренне содрогаясь от того, что только теперь поняла. Циклы спаривания были трудным испытанием, и мой самоцвет давал мне возможность больше в них не участвовать. Одэниалис постановила, что все русалки получают самоцвет лишь после рождения двух дочерей, но Аполлиона требовала лишь одного цикла. И хотя дочерей горячо приветствовали, никакого значения для Аполлионы они не имели – русалка получала самоцвет после цикла в любом случае и могла жить дальше до конца дней свободной от проклятия. Русалки в ее правление жили под водой, не понимая, как она стала Государыней и как им самим достичь того же, если они достаточно амбициозны.

Но была ли я сама так амбициозна? Я вспомнила атлантов, которых мы встретили, возвращаясь с матерью в Океанос. Вспомнила отвращение и нетерпимость Аполлионы. Мой желудок сжался от неодобрения. Даже будучи совсем маленькой, я понимала, что это неправильно. Океанос огромный, и в нем столько богатств, что русалкам хватит на тысячи лет, даже если население будет расти стремительно.

Мои мысли вернулись к недавно пойманным атлантам и той выжившей, которую отправили рассказать всем о грозной Аполлионе, Государыне Океаноса, и предостеречь, чтобы держались подальше. Это будет действенно, потому что сурово, жестоко и безжалостно.

Но остальных русалок, похоже, это не волновало, даже если они знали о происходящем.

Меня не особенно интересовала власть, но мне хотелось жить в мире со всеми созданиями океана, меня волновали справедливость и честность. Как мне жить в мире с самой собой, зная, что происходит, если есть возможность это изменить? Я вспомнила цитату, которую узнала во время цикла спаривания:

– Для торжества зла достаточно, чтобы хорошие люди бездействовали [5]. Это одинаково правдиво для любой цивилизации и вида, будь то на суше или в глубинах Мирового океана.

– Могут потребоваться годы, – тихо сказала я. Предстоявшая мне задача представлялась очень долгим путешествием.

– У сирен в запасе много лет, – ответила Ника. – У Аполлионы впереди долгие годы власти, если ты ничего не предпримешь.

Мои глаза впились в точеное лицо Ники.

– Но ты сама этого делать не станешь.

– Мое место не на суше, Бел.

Она была права. Ника отличалась от других и не годилась для жизни на суше. Раз ее тело не чувствовало потребности найти партнера, зачем ей заставлять себя? Это может закончиться худшими страданиями, чем у других русалок, проходивших через циклы. Dyάs отличал особый вид милосердия. Мы, концентрируясь на своих детях, забывали многие вещи, например свою вольную жизнь в океане. Лишь по окончании цикла Соль снова призывала нас к себе – и иногда весьма жестоко. Сначала она манила, но, если сирена не отвечала, стремление вновь уйти в воду превращалось в неодолимую жажду.

Я коснулась своего самоцвета, покоившегося в ложбинке между ключицами. Потом медленно потянулась и расстегнула застежку.

Глаза Ники округлились, когда я протянула его ей, но она забрала камень.

– Так просто? Ты не отдашь его Аполлионе?

Сирены, решившие отправиться на цикл спаривания, хоть их становилось все меньше, отдавали самоцветы на хранение Государыне. Но это не было обязательно, просто обычай. И все во мне восставало против мысли отдать его Аполлионе. Лучше ускользнуть незаметно. Могут пройти месяцы, пока она заметит мое отсутствие и спросит обо мне.

– Сохраните его для меня?

– Ты знаешь, что сохраню. – Ника взяла самоцвет и трижды обернула цепочку вокруг запястья, превратив ее в браслет.

Я приняла решение, и мне оставалось лишь набраться терпения. Плавать в соленой воде и ждать, пока океанские глубины сделают свое дело.

Через несколько месяцев мои ум и тело изменились. Отсутствие самоцвета запустило новый цикл, и желание выйти из воды и найти партнера стало расти и крепнуть. Я сосредоточилась на этой задаче. Стала отплывать все дальше от горы Калифас и центра Океаноса. И проводила все больше времени в одиночестве.

И однажды я отправилась так далеко, как не заплывала даже в прошлый цикл. И продолжала двигаться все дальше.

* * *

– Тогда, как вам известно, я отправилась в Южную Америку. Родила сына и оставила его вскоре после того, как выкормила и отняла от груди. Потом вернулась в Океанос восстанавливать силы. Не знаю, заметила ли Аполлиона мое отсутствие. Через несколько лет я решилась повторить опыт. Намеревалась посетить Англию впервые с дней своего детства. – Я налила себе чаю и добавила: – Думаю, тот раз, когда я встретила Матеуша, более значимое событие.

Глава 6

Прошло много дней с момента моего отправления из Калифаса, когда я услышала голос Ники: она звала меня по имени. Я решила, что мне почудилось. По Нике я скучала больше всего во время этого dyάs. Она одна знала о его значении.

– Бел, постой!

Я обернулась и поняла, что это и вправду она. Ника пыталась меня догнать, и синие волосы развевались за ее спиной. Она двигалась быстро, и чешуя на хвосте блестела в полутьме.

– Соскучилась? – я повернулась к колдунье. Она остановилась прямо передо мной, и волосы фантастическим облаком вздыбились вокруг ее головы.

– Я кое-что для тебя сделала. – Она протянула мне раскрытую ладонь. На ней лежала простая цепочка, к которой крепилось кольцо из желтого металла, похожего на тот, что использовался как оправа для самоцветов и украшений Аполлионы. Этот металл назывался орихалк и ценился почти так же, как золото. На суше мне он почти не попадался, хотя пещеры Океаноса были богаты его залежами. Земные торговцы давали за него неплохие деньги, но часто при этом задавали неприятные вопросы.

Взяв в руку кольцо с простой цепочкой, я внимательно изучила их. Кольцо представляло собой широкую толстую полоску. Поперек нее был припаян маленький цилиндр. Сбоку цилиндра и внутри кольца мне удалось разглядеть едва заметные гравировки. На верхней стороне цилиндра имелся тонкий, плотно спаянный шов: похоже, его можно было открыть.

Я настороженно взглянула на Нику:

– Только не говори мне, что внутри спрятан аквамарин.

Она покачала головой, и в глазах ее появился озорной блеск, который мне так нравился.

– Это бы помешало твоим усилиям сместить Аполлиону.

– Тогда что там? – указала я на цилиндр, догадываясь, что он полый и что Ника не дала бы мне эту безделушку, если бы не считала ее по-настоящему ценной.

На щеках ее появились ямочки.

– В правление Одэниалис я взяла четыре самоцвета и спрятала их поблизости от самых крупных водных массивов. Ты ведь знаешь, я ненавижу саму идею циклов спаривания, но мне думалось, что меня рано или поздно заставят в них участвовать. И я решила обезопасить себя – устроить так, чтобы, оказавшись где угодно, я сумела бы добраться до самоцвета прежде, чем Соль овладеет моим разумом. – Она коснулась цилиндра. – Внутри четыре карты, и каждая ведет к самоцвету. Думаю, для меня опасность отправиться на dyάs миновала, и я хочу отдать их тебе.

Я засмеялась от восторга. Нике всегда удавалось меня изумлять.

– Тебе удалось запрятать четыре карты в эту малюсенькую вещицу?

– Это не бумажные карты, а своего рода заклятье.

Она накрыла мою руку ладонью и прижала мои пальцы к кольцу с цепочкой.

– Надеюсь, что они тебе не понадобятся, но вдруг…

– Ха, если я однажды стану Государыней, – ухмыльнулась я своей озорной подруге, – мне придется постоянно приглядывать за тобой – нарушительницей устоев.

Она не улыбнулась в ответ, взглянув на меня торжественным взглядом.

– Когда ты станешь Государыней. Будь стойкой, и ты добьешься успеха.

Я надела украшение и застегнула цепочку на шее.

– Спасибо.

– И еще кое-что. – Ника нежно взяла меня за локоть. – Не используй зов сирены со своим следующим партнером. Пусть все произойдет естественно, не принуждай его ни к чему и не обманывай.

– Но почему?

– Когда мы не мешаем естественному ходу вещей, не пытаясь управлять им, происходят удивительные и прекрасные события. Они не случатся, если насильно менять мысли людей. – Рука ее напряглась, но прикосновение оставалось нежным. Второй рукой она коснулась моего лба. – Ты испытаешь огромное искушение. И можешь забыть многие вещи, но это не забудешь: не обманывай своего возлюбленного.

От ее руки исходил пульсирующий ток: я закрыла глаза, и он наполнил мою голову от лба к затылку словно волна теплой воды. Открыв глаза, я встретилась с Никой взглядом.

– Ты наложила на меня чары?

Она покачала головой и взяла меня за руки.

– Это не чары, всего лишь напоминание. Без самоцветов мы многое забываем. Это часть нашего проклятия. А это важно помнить, и ради тебя, и ради будущего Океаноса.

Тогда я не понимала произошедшего, но Ника в тот момент навсегда закрепила свой совет в моей памяти.

Мы попрощались и снова расстались. Я несколько раз оглянулась через плечо, глядя, как увеличивается расстояние между нами. Вскоре я уже не могла разглядеть вдалеке копну ее синих волос.

И перестала оглядываться.

Непосредственно за границей apotreptikό у меня возникло ощущение, что за мной наблюдают. И не просто наблюдают – преследуют. Сначала я решила, что это Ника, но тут же отбросила эту мысль. Моя подруга-колдунья знала, что я не вернусь.

Скользнув вниз к океанскому дну, туда, где солнечный свет плясал лишь трепещущими отблесками, выхватывая из темноты пылинки и серебристых рыбок, я замерла у подножия коралла и затаилась, используя возможности своего периферического зрения.

Вдали за другим кораллом метнулся чей-то силуэт, и, разглядев мелькнувшие в пятне света ноги с перепончатыми пальцами, я поняла, что это не русалка.

– Я не причиню тебе вреда, – воскликнула я.

Через несколько показавшихся мне очень долгими минут ожидания я сдалась и продолжила свой путь. Тогда из-за золотистой стены коралла показались длинные пальцы с перепонками – пальцы атлантки. Вслед за ними – спутанные волосы и лицо с огромными затравленными глазами.

Я попыталась улыбнуться, но уголки рта опустились, когда она приблизилась и я разглядела всю ее жалкую фигуру.

Изможденное лицо и худое тело, как и у тех атлантов, что безжалостно казнила Аполлиона. Лицо напоминало человеческое, но смотреть на него было трудно. Большие темные глаза пожирали меня голодным взглядом. На ней висело поросшее водорослями неопределенного цвета одеяние, затянутое на поясе веревкой. Скорее всего, атлантка нашла его на месте кораблекрушения. Содрогнувшись, я представила, как она снимает это тряпье с трупа. Локти и колени у нее были костлявые, а кожа имела серый оттенок. Темные, сбившиеся в колтун волосы облаком возвышались над ее черепом, напоминая водоросли. Высокие бровные дуги и скулы намекали на то, что, будь она здорова, выглядела бы настоящей красавицей.

– Зачем ты преследуешь меня? – мягко спросила я.

Она осторожно приблизилась, не спуская с меня пристального взгляда: он перебегал с моего лица на шею, где висело кольцо с маленьким металлическим цилиндром, подаренное Никой. У меня проскользнула догадка, что ее привлекает эта вещица. Настолько, что атлантке хочется ее украсть.

Потом она заговорила, и звук ее голоса поразил меня: шелестящий, как сухая бумага, и глубокий, как у мужчины.

– Это и есть твой самоцвет? Он там внутри? – Она указала пальцем на кольцо, и мое внимание привлекли ее отросшие до неприличия ногти. Они уже начали закручиваться спиралью.

– Откуда тебе известно про самоцветы?

Атлантка подплывала все ближе. Темные пятна на радужках – свидетельство того, что ее кишечник поражен паразитами, – ужасный запах гнили, исходящий из ее рта. Кошмар.

Я не опасалась этого жалкого существа, но его вожделеющий взгляд вызывал тревогу. Вероятно, атлантка умирала с голоду.

– Не заплывай, случайно или намеренно, в воды Океаноса, – предупредила я. – Для тебя это сейчас небезопасно.

При упоминании Океаноса губа ее слегка приподнялась, обнажив серые зубы.

– Там никогда не было безопасно, – прорычала она, а ее жадные глаза пожирали меня, словно добычу, при этом почти не отрываясь от кольца.

– Надеюсь, я смогу это изменить, – тихо ответила я.

– У вас ведь теперь злая королева? – Она не искала подтверждения, поскольку знала наверняка. – Злая и долговечная.

Рука атлантки дернулась к сломанной рукояти клинка, привязанного к ее ноге. Но она не прикоснулась к оружию. Сообразила, что это неразумно.

– Сирены живут долго, – согласилась я, – но, чтобы к власти пришла другая Государыня, не обязательно дожидаться смерти прежней.

– Не обязательно дожидаться смерти… – эхом отозвалась она, так, словно сама не поняла, что говорит вслух.

– Стоило бы многое изменить. Нашему народу следует мирно делиться богатствами Океаноса. Там хватит ресурсов на всех.

Атлантка зашлась жестоким кашлем, и он все не прекращался. Наконец я поняла, что этот странный кашель – смех. Она прижала когтистую руку ко рту, плечи ее содрогались, в уголках глаз собрались морщинки, брови сдвинулись. Все ее существо выражало презрение и недоверие к идее разделить богатства Океаноса.

– Ты, должно быть, совсем юная. Красивая и откормленная, но юная и глупая.

Я была так потрясена ее словами, что ничего не смогла произнести в ответ, лишь приоткрыла рот.

– Разве мудрые русалки не рассказывали тебе? Ты и вправду так невежественна и не знаешь нашей истории? Слишком много пролито крови. Мы никогда не станем друзьями. Никогда. – В ее глазах зажегся огонь, смахивающий на легкое безумие. Что-то в ее лице заставило меня похолодеть, по спине побежали мурашки. – Пока жив хоть один уроженец Атлантиды, сирены не будут в безопасности. А пока правит злая королева, не будем в безопасности мы.

Я хотела спросить, чем это атланты опасны для сирен, но решила, что смысла в том нет. Моя собеседница явно находилась на грани помешательства. И я поплыла прочь.

– Атланты снова воспрянут, – крикнула она вслед, ее голос скрежетал, будто старый гвоздь в промокшей деревянной доске. – Мы воспрянем. И уничтожим наших врагов. Убьем вашу злобную несправедливую королеву и заставим ваш народ скитаться в самых темных уголках океана.

Я ускорилась, и она осталась далеко позади.

– Вы узнаете, узнаете, каково это! Вы следующие, теперь ваш черед. Ваш черед придет!

Голос ее быстро стихал, его едва различали даже мои чуткие русалочьи уши.

– …Скитальцы в чужих краях, жалкие изгои…

Она продолжала разоряться, но расстояние поглотило ее полубезумные проклятия.

Я плыла дальше. Соль потихоньку проникала в мои мысли и чувства, дни моего путешествия превратились в месяцы, и воспоминание о странной встрече затерялось в постепенно густеющем сумраке, окутывающем сирен, снявших свой самоцвет. И наконец она стерлась из памяти – я позабыла о ней, как и о кольце на шее.

Я почти ничего не соображала и уже потеряла счет времени, когда угодила в ловушку – залезла в остов потерпевшего крушение судна у берегов жаркой тропической страны. Соль сделала свое дело, прошел не один месяц – возможно, даже годы, – и я не осознавала этого. Океанос казался далекой мечтой, позабытой сказкой; порой какие-то образы всплывали в моем сознании, но тут же ускользали, едва я пыталась сосредоточиться на них и вглядеться. Иногда я поднималась на поверхность и осматривалась, и в такие моменты наполнявший мои человеческие легкие кислород ненадолго пробуждал мою память. Но вскоре все опять растворялось в сумраке, соль разъедала сознание так же, как высеченные из известняка статуи работы великих греков, которые порой попадались мне глубоко на дне океана.

Воспоминание о цели, ради которой я покинула Океанос, где-то затерялось. Во мне жило смутное и вызывавшее недоумение ощущение, что я забыла о чем-то важном, однако, что бы это ни было, его отодвигало на второй план жгучее желание оказаться наконец среди людей и начать поиск брачного партнера. Желание это медленно росло в глубине моего сердца, словно коралл в пещере.

Вода вокруг стала яркой и прозрачной, в ней сновали быстрые блестящие рыбки, более разнообразных и насыщенных расцветок, чем экзотические цветы в ботаническом саду или в тропических джунглях Южной Америки. Эти рыбки были нескончаемым источником удовольствия для глаз и пищи для желудка. Я инстинктивно знала, кого из них легче поймать, какие могут вызвать несварение, а в каких полно острых костей и смертоносных хребтов, опасных для здоровья и жизни. Если попытаться собрать все инстинкты выживания в один краткий мудрый совет, вот он: не трогайте в Мировом океане ничего слишком красивого или чересчур уродливого. К счастью, моим любимым лакомством были сардины, икра, темные сорта ламинарий и сине-зеленые мелкие водоросли, богатые минералами, обитающие в теплых морях, иногда – морской окунь. Все это встречалось в изобилии.

Стремление найти себе пару привело меня сначала в мелководные моря, а затем побудило подобраться поближе к пляжам. И возле одного из них, тропического, прекрасного и теплого, мое внимание привлекло частично затонувшее небольшое судно – скорее торговое, поскольку орудийных портов я не заметила. Прибой повалил судно на бок. Корпус его остался цел, и обе упавшие мачты болтались на такелаже печальным свидетельством поражения. Звук воды, плещущейся о корпус в такт прибою, привлек мое внимание, и, с любопытством заглянув сквозь щели, я увидела стайку жирных сардин. У меня потекли слюнки, и я протиснулась внутрь через сломанную крышку люка.

Поглощая богатое омега-кислотами лакомство, я попутно исследовала темное нутро судна, наслаждаясь игрой бивших сквозь щели солнечных лучей на разнообразных поверхностях.

Насытившись, я сладко уснула на постели из водорослей.

Разбудили меня послышавшиеся в отдалении голоса, я прильнула к широкой щели и заметила, нет, не сам корабль, много больше моего укрытия, а его тень. Я наблюдала, как она скользила мимо, прислушивалась к звукам человеческого смеха и разрезаемой обширным корпусом воды.

Когда поднятые кораблем волны ударили по моему затонувшему суденышку и оно застонало, покачиваясь, я не обратила на это внимания. Подкрепилась сардинами и заскучала в замкнутом пространстве. Принялась искать выход.

Но на этот раз его не оказалось.

Глава 7

Я и теперь не имею представления, сколько времени провела в той ловушке, мотаясь от одного борта к другому, – спала, просыпалась, ела и снова засыпала. Но день, когда я обнаружила вторгшихся на мою территорию людей – к тому моменту я считала это крошечное пространство своим, – останется в моей памяти навсегда. Позже, обретя свободу и снова став самой собой, я поняла, что именно иллюзорное обладание Океаносом укрепило Аполлиону в мысли лишить атлантов шанса воспользоваться ресурсами сирен, потому что, если какое-либо существо – человек или животное, рыба – пыталось поохотиться рядом с моим суденышком, меня охватывал гнев, вызванный яростным желанием защитить свой источник пищи.

Я услышала их раньше, чем увидела.

Мужские голоса звучали непринужденно и весело. Я забралась в самый темный уголок и замерла там, прижавшись спиной к чему-то острому и жесткому. Водоросли, медленно покачиваясь, укрыли меня с головой. Я вся обратилась в слух, втягивала в себя воздух, едва шевеля жабрами.

Голоса приблизились, чьи-то босые ноги зашлепали по мелководью – люди оказались совсем рядом с моим убежищем. Когда я это поняла, мое сердце учащенно забилось, дыхание ускорилось, а руки сжались в кулаки так сильно, что отросшие ногти впились в ладони. Из своего укрытия я видела лишь тени, падавшие на щели в остове судна. Мне стало страшно. И обуяло любопытство. Оба чувства боролись внутри. Мне хотелось увидеть своих врагов, проверить, кто из них крупнее и сильнее меня.

Держась в густой тени, я медленно пробралась вдоль корпуса и заглянула в щель, высунув голову над поверхностью воды. Между мокрыми деревянными планками, покрытыми многолетним слоем водорослей, я увидела пару лодыжек. Голоса стали более оживленными. Людям, похоже, взбрело в голову осмотреть затонувшее судно. Мое затонувшее судно!

Что-то упало внутрь остова старого корабля на противоположном от меня конце. Серебристый блеск вспугнул стайку рыб. Какая-то часть моего мозга распознала металлический крючок. Люди покушались на мою еду!

Я метнулась вперед, начисто позабыв про намерение остаться незамеченной. Схватила за леску и дернула изо всех сил. Рыбы бросилась врассыпную, а сверху раздался удивленный возглас – владелец примитивного деревянного удилища явно не ожидал, что кто-то вырвет его из хозяйских рук. Удочка полетела к борту судна и, застряв в щели, переломилась пополам, когда я с рычанием поволокла свою добычу под воду.

Незадачливый рыбак взволнованно подозвал к моему судну друзей. Снаружи вновь зашлепали. Потом три головы в трех разных местах заслонили солнце. Люди, прищуриваясь, разглядывали меня. Потом принялись оживленно переговариваться.

Их язык не был мне знаком, лица – едва различимы в рассветных лучах.

Я снова вернулась в укрытие под водорослями, и страх опять охватил меня.

Один мужчина ушел, двое остались, они время от времени поглядывали на меня сквозь щели. Солнце продвинулось дальше по небосводу. Новые, уже более различимые лица смотрели на меня, звучали новые взволнованные голоса. Но настрой радикально изменился, когда появился мужчина с самой большой головой – он сильнее других заслонял собой солнце.

Сразу все пришло в движение: чьи-то ноги громко шлепали в самом мелком месте, чьи-то тени приближались и удалялись, звучали голоса и доносился шум какой-то деятельности.

Я зашипела от изумления, когда прямо на меня через щель сверху полилась вода. Это было первое из целого множества ведер. Сбитая с толку, испуганная, я забралась поглубже. Ведро за ведром, быстро и ритмично, обрушивались в остов корабля.

Вскоре вода начала меняться. Я почувствовала это сначала хвостом, затем жабрами. Постепенно плотность, вкус и цвет воды, которой я дышала, стала другой. Мой страх начал рассеиваться, и я задалась вопросом, что же делают эти люди. Любопытство заставило меня подняться с глубины, чтобы попробовать воду у поверхности на вкус и понюхать ее.

Сладкая, с привкусом холодного камня и железа вода смешивалась с морской, вытесняла ее за пределы суденышка через щели в корпусе, создавая ощутимое течение.

Поток пресной воды не иссякал. Мужчины приходили и уходили, по очереди таская ведра, я судила об этом по тому, как менялись их голоса; они, переговариваясь между собой, осторожно ступали босыми ногами по острым камням.

Я снова обрела способность размышлять и запаниковала оттого, что люди видели меня в облике сирены. А потом, когда пресная вода притупила мой звериный инстинкт, сообразила, что эти люди спасают меня и скрыться мне от них некуда. Продолжая размышлять на эту тему, я, испытывая немалое раздражение, поняла: все это время у меня была возможность освободиться. Мне не хватало только человеческого интеллекта, необходимого для того, чтобы придумать план и осуществить его. Во время прилива в затонувшем судне воздуха не было, однако даже самый слабый отлив, не такой, как сегодня, уносил изрядное количество воды, освобождая небольшое пространство. Если бы мне хватило ума подняться к поверхности, высунуться и сделать несколько вдохов, я бы сама решила свою проблему.

Пришел мне в голову и еще один поразительно логичный вопрос: откуда этим людям было известно, что пресная вода исцелит меня? Получается, они знали о существовании сирен. Неужели наш мир не такая уж тайна?..

Покачиваясь у поверхности воды внутри остова суденышка, ощущая, как возрождается моя психика и яснеют мысли, я услышала странный шепот – он звучал со всех сторон, накрывая меня, словно пуховое одеяло.

Бел.

Вздрогнув, я вскинула голову и навострила уши. Мне показалось? Мое имя снова пронеслось мимо моих ушей теплым потоком.

Бел.

– Да? – Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать: ко мне обращается океан. Нет, не так. Он произносит мое имя.

Сибеллен.

Русалочье имя окутало мои плечи нежным покрывалом, оно защищало и ласкало меня. Я так разволновалась, что принялась выписывать петли и восьмерки во всех трех измерениях; вероятно, мои спасители решили, что у меня приступ паники. А я, преисполнившись благодарной радости за имя, ликовала. Улыбаясь от уха до уха, я мечтала немедленно поделиться им с кем-нибудь, с кем угодно.

Я вынырнула и громко произнесла свое имя, оно эхом ударилось о борта и палубу, а мои человеческие легкие, впервые с тех пор, когда захлопнулась ловушка, наполнились кислородом и развернулись. Меня мгновенно пронзила боль, я закашлялась. Тело отреагировало автоматически.

Люди встревожились.

Громкий треск заставил меня нырнуть. Кашель прекратился, боль в груди стихла. Я снова дышала жабрами, но кислород уже проник в легкие и почти полностью вернул мне человеческий разум.

Я с любопытством наблюдала, как один из мужчин отодрал от корпуса несколько досок, проделав отверстие, в которое я смогла бы пролезть. Треск и стон просоленного дерева, скрип ржавых гвоздей заполнили пространство. Опасаться людей не имело смысла – они освобождали меня. И, даже если руководствовались при этом какими-то скрытыми мотивами, я отнюдь не беспомощна, поскольку голосом сирены могу заставить их делать все, что пожелаю.

Мужчина с большой головой заглянул в пролом, а потом просунул в него руку.

– Nikt cię nie skrzwdzi [6], – сказал он. Потом улыбнулся – в уголках его глаз собрались крошечные морщинки, придав лицу удивительную красоту. Солнце светило мужчине в спину, вокруг его головы сияла золотая корона лучей.

Сердце мое зазвенело, как колокольчик, а по позвоночнику пробежал трепет, охвативший меня от хвоста до кончиков пальцев. Я не поняла, что он сказал, но это не имело никакого значения. Именно он станет моим партнером.

Лицо мое поднялось над поверхностью воды, и я заглянула в глаза мужчине, чей голос сразил меня. И поняла, что голова его лишь казалась большой из-за шляпы. Прочие головных уборов не носили. Мой избранник чем-то отличался от остальных.

– Jesteś wolny [7]. – Он продолжал улыбаться и тянулся ко мне. Мое сердце словно утроилось в размерах, размякло и сочилось соком, будто спелый фрукт.

– Сибеллен, – пророкотала я охрипшим горлом.

Его брови смущенно сдвинулись.

– Сибеллен?

– Мое имя, – пояснила я. – Я Сибеллен.

Сперва он ничего не ответил. Возможно, его поразило, что я разговариваю или что назвала себя. Я не собиралась этого делать, лишь отреагировала на свое океанское крещение. Но выглядело так, словно я представилась ему. Следовало, конечно, назвать свое человеческое имя. А теперь сожалеть было поздно.

Он засмеялся и произнес с забавным акцентом:

– Ты говоришь по-английски! Двоюродный дедушка был прав.

Я пропустила мимо ушей его последнюю фразу, хотя она была явно не к месту. Мои глаза впились в его лицо. Притяжение, которое я ощущала, согревало мое тело и проникало в душу. Гармоничные пропорции его тела, насколько мне было видно, черты его лица, выражение, светившееся на нем, – каждая деталь вопила, что этот мужчина идеально подходит на роль отца моего ребенка.

Я потянулась к его руке и, хотя в помощи теперь совсем не нуждалась, позволила ему вытянуть меня наружу. Выбравшись из воды, я сменила хвост на длинные бледные ноги и выползла на свободу. И поднялась на ноги нагая, как в день появления на свет, и покрытая слизью.

И только тогда заметила целую толпу мужчин, глазевших на меня.

Мой спаситель в шляпе заговорил с ними на своем незнакомом языке. Какой-то парень принес комок поношенной светлой одежды и протянул мне.

Стоя на мелководье и ощущая, как острые камни царапают мои новые, только оформившиеся ноги, я с недоумением смотрела на одежду.

– Это все, что у нас есть, – заметил мужчина в шляпе, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь заслонить меня от пялившейся толпы.

Я недоуменно уставилась на него.

– Разреши помочь тебе. – Голос был таким нежным, что все мои внутренности затрепетали, как никогда раньше (по крайней мере, насколько я помнила).

Он отряхнул одежду и надел мне через голову. Это оказалась рубашка, прикрывшая мое голое тело и напомнившая о том, что люди стесняются наготы. Я сунула руки в широкие рукава. Рубашка пахла потом и пивом и доходила мне почти до колен. Объемный воротник спадал с плеча, и мужчина в шляпе завязал шнурок у меня на груди, чтобы закрепить его. Пальцы его легко коснулись моей кожи и почти обожгли ее.

Недавнее положение дел – плен внутри остова корабля, солевой дурман и жизнь во власти инстинктов – теперь казалось мне чем-то далеким, вспоминать об этом не хотелось. Теперь мое внимание сосредоточилось на этом мужчине – я уже стала считать его своим.

Предметом моего обожания, как вам известно, стал Матеуш Новак – судостроительный магнат и амбициозный бизнесмен. Он отвел меня в апартаменты, которые снимал в таверне ближайшего портового города, и раздобыл мне подходящее по размеру платье. Мне, прежде чем позволили его надеть, предложили принять ванну и смыть соль с кожи и волос. Дали мыло, вонявшее каким-то ненатуральным парфюмом. От него я отказалась, а вот ванну приняла с удовольствием.

Пока я отмокала в пресной, быстро остывающей воде, в мою жизнь пришел восторг, проникший в каждую клеточку тела. На этот раз все будет иначе. На этот раз мне удалось найти по-настоящему особенного мужчину, с которым я останусь рядом, пока смерть не разлучит нас. Пусть невзгоды атлантов и русалок Океаноса улаживаются сами собой, ведь я встретила того, кто сможет сделать меня невероятно счастливой. Я в это верила. В этот раз мне помогала мудрость Ники, велевшей мне не использовать голос сирены и позволить всему чудесному произойти естественно. После трех неудавшихся dyάs я нуждалась в магии, которую могла подарить мне природа.

Матеуш обладал редким даром доводить дело до конца, мотивировать других и в то же время вызывать у них симпатию к себе. Одежда, ванна и комната на верхнем этаже появились по его повелению в один миг. Хочу заметить, что эти качества Матеуша не влияют напрямую на ход повествования, но я уверена, будь он менее амбициозным, организованным и целеустремленным, наша с ним история развивалась бы совсем иначе.

– Ты голодна? – спросил он, когда я вошла в комнату на верхнем этаже – самую тихую, куда почти не доносились запахи кухни и немытых тел из таверны, – и жестом пригласил меня занять одно из кресел возле камина. – Не сомневаюсь, что умираешь с голоду. Сколько времени ты провела в той ловушке?

– Не знаю. И да, я голодна.

Когда мы спустились в обеденный зал таверны, я почуяла аромат жареной рыбы с картошкой, и у меня тут же начал интенсивно выделяться желудочный сок. Время, проведенное в ванне, только сильнее разожгло мой аппетит. Матеуш потянул за тонкую веревочку у двери, и вдалеке, на нижнем этаже здания, зазвенел колокольчик.

– Думаю, ты не располагала средством вести счет дням, – сказал он, садясь напротив. – Да и вряд ли было и настроение.

– Откуда ты знаешь про нас такие вещи? Откуда ты… вообще про нас знаешь? – уточнила я свой вопрос.

– Твои сородичи – легенда в нашем кругу.

– В твоем кругу?

– Среди моряков. – Он улыбнулся и стянул с ног высокие кожаные сапоги. Потом пошевелил пальцами и закатил глаза от удовольствия. – Как же приятно выбраться из этих проклятых сапог. – Он проводил обувь неодобрительным взглядом. – Их изготовили для меня в Лондоне. Мой сапожник в Гданьске куда лучше.

– Это там ты родился?

Он кивнул.

– Но мы отвлеклись.

Наш разговор прервал стук в дверь. Матеуш вскочил и впустил слугу, симпатичного темноволосого парня.

– Принесите нам с кухни две тарелки с едой. Все, что там у вас есть и так чудесно пахнет. И две пинты эля, пожалуйста.

Парень пробормотал что-то на непонятном мне языке, Матеуш дружелюбно ему ответил. Они перекинулись еще парой фраз, и все это время слуга не отводил от меня блестящих любопытством темных глаз. Потом он ушел выполнять поручение, а Матеуш закрыл за ним дверь и обернулся ко мне.

– Многие моряки считают вас мифическими существами, но удивительно, сколько из них при этом прилежно высматривают вас во время морских путешествий. Когда я был мальчишкой, мой двоюродный дедушка Герхард рассказывал мне разные истории. По его словам, его брат был женат на русалке!

Снова раздался стук, и тот же слуга вернулся с двумя кружками эля – капли напитка стекали по прозрачным стенкам – и поставил их на круглый столик возле наших кресел. Глаза его задержались на мне. Они с Матеушем опять о чем-то поговорили, а потом парень вышел из комнаты пятясь, ни разу не повернувшись ко мне спиной.

– Однажды она исчезла, прихватив с собой семейные драгоценности и золото.

– Ты ему верил?

– Пока был совсем маленьким, да. А повзрослев, понял, что он просто шутил надо мной.

– Это так, – подтвердила я. – Сиренам не нужны человеческие сокровища. У нас достаточно своих богатств. – Я прикусила губу, сообразив, что ляпнула лишнее. Никто не должен знать о моем народе, а я сейчас выдала одну из сокровенных тайн. Моя мать сейчас бы зачаровала Матеуша голосом сирены и стерла бы память ему и всем мужчинам, носившим пресную воду ради моего спасения.

– А люди, что лили пресную воду в мою ловушку на корабле, работают на тебя?

– Большинство. Моряки, работники дока из Сент-Круа. А еще там было несколько местных крестьян, мы их встретили и позвали на подмогу, чтобы освободить тебя.

– Но именно ты знал, что нужно делать?

Матеуш отхлебнул большой глоток эля, и над его верхней губой появились пенные усы. Он вытер их рукавом. Я голодным взглядом наблюдала за его жестами, любуясь пухлыми губами и белыми зубами.

– Дедушка Герхард рассказывал, что от соленой воды русалки становятся недружелюбными. – Матеуш с осторожностью подбирал слова. – А вот пресная вода оказывает обратное действие. Я не знал, сочинил он это или нет. Но подумал, что стоит попытаться помочь такому красивому созданию. Мужчинам не часто случается увидеть русалок вблизи.

– Но ты не боялся?

Брови его сдвинулись.

– А чего мне было бояться?

– Дедушка Герхард не рассказывал тебе о наших волшебных силах?

– О том, что вы превращаетесь по желанию из русалок в людей и обратно? Конечно. Или о том, что у вас прекрасные голоса и вы можете зачаровать мужчин своим пением и привести к погибели? – Он взмахнул рукой и встретился со мной взглядом. – Если бы ты хотела околдовать меня, уже давно бы это сделала.

Так он не знал о магии, которой обладает русалочий голос! Знай он об этом, вероятно, не стал бы меня спасать из страха, что я лишу его разума и богатства.

Нам принесли огромные тарелки еды: там возвышались горки жареной рыбы и вареной картошки, толстые ломтики ветчины, и еще лежало нечто напоминавшее по виду толстый банан, а по вкусу картофель, нарезанный ломтиками и поджаренный. Я с упоением поглощала пищу, а Матеуш все время отвлекался от еды и рассказывал, какое выражение лица было у его работника, прибежавшего в таверну с рассказом о находке. Он с трудом скрывал, что они обнаружили нечто невероятное. Матеуш от души смеялся, описывая, как этот парень по имени Свигг примчался, раскрасневшись и запыхавшись, в таверну. Заговорил от самых дверей, от волнения брызжа слюной. А потом вдруг одеревенел, будто манекен, ведь Матеуш учил их вести себя как джентльмены.

Свигг заметил Матеуша за угловым столом – тот склонился над бухгалтерскими книгами – и застенчиво, на цыпочках подошел к нему, нарочито неторопливо, хотя ему явно хотелось бежать со всех ног. Его пародийная попытка показать, что он ничего не знает, а просто подошел поздороваться, и никаких новостей у него нет, тут же привлекла внимание Матеуша.

Конечно, новость тут же заставила Матеуша отложить дела и немедленно присоединиться к компании на пляже, чтобы проверить правдивость сказок деда.

– Когда я впервые взглянул на тебя, – пробормотал Матеуш, набив рот картофелем, – подумал, что в жизни не встречал никого прекраснее.

Я проглотила последний кусочек рыбы и впилась в него взглядом.

– Я подумала то же о тебе.

Матеуш перестал жевать и уставился на меня, так широко открыв глаза, что белки стали видны почти целиком. Прошло много времени, прежде чем он наконец проглотил свою еду. Я наблюдала, как она проскакивает ему в горло.

– Ни одна женщина не называла меня красивым, – сказал он наконец. – Особы того круга и воспитания, с которыми моя мать считает для меня достойным общаться, не произносят вслух подобные вещи.

– Но они ведь так думают, – я откусила еще кусочек банана-картофеля и запила большим глотком пива.

– Полагаю, они описывают меня как «хорошую партию» и «перспективного кавалера». – В его словах прозвучала горечь. – До того, как моя компания стала процветать, те же самые женщины не удостаивали меня взглядом, встретив на улице. Я ведь сын плотника и не заслуживал их внимания. Как быстро изменилось их мнение, когда в мою сторону подул ветер фортуны!

Меня порадовал его презрительный тон.

– Так ты не связан обязательствами ни с одной из них?

Он моргнул и снова посмотрел на меня с изумлением. А потом разразился смехом.

– Ты не пытаешься выбирать выражения, русалка.

– Зачем мне это делать?

– Прекрасный вопрос, – он поднял вверх палец, – и будь я философски настроен, мог бы провести не один вечер, обдумывая ответ. – Матеуш продолжал говорить, пока мы заканчивали ужин и допивали эль, о трудностях галантной жизни. Он не раз упомянул, что хоть я и выгляжу как женщина, но веду себя иначе. Уважающая себя женщина не стала бы ужинать наедине с мужчиной и уж тем более не стояла бы без стеснения в чем мать родила перед толпой глазеющих на нее работяг.

Я не прислушивалась к его словам, наслаждаясь теплом, которое рождал во мне звук его голоса.

Наконец он спросил меня:

– А что ты будешь делать теперь, обретя свободу?

Я изумленно уставилась на него. Этот вопрос так огорошил меня, что от неожиданности ко мне вернулась способность мыслить здраво.

– Отправлюсь с тобой и стану твоей женой, – ответила я, отставив в сторону пустую тарелку.

Матеуш подавился последним кусочком рыбы, закашлялся и засипел.

Встревожившись, я встала и хлопнула его ладонью между лопаток. Наверное, слишком сильно. Он выдохнул, лицо его покраснело, и слезы полились по щекам. Я протянула ему недопитую кружку эля. Он с благодарностью глотнул и громко задышал носом.

– Нельзя так шутить, когда у мужчины полон рот еды, – просипел он, снова откашлявшись в кулак и потом постучав себя по груди. – И в таких местах, где любит общаться с людьми моя мать.

– Это не шутка, – я снова опустилась в кресло. – Тебе нехорошо?

Он снова замолчал, широко раскрыв глаза и разглядывая меня.

– Мой бог, так ты серьезно?

Мне не пришлось отвечать: мое намерение читалось на моем лице. Почему не сказать этому мужчине, что я хочу его? Это лучше, чем использовать на нем голос сирены. Я чувствовала, что нравлюсь ему. То, как он описывал женщин в своем городе, говорило о многом.

Хотя Океанос и не был мной забыт, возвращение в его пещеры и блестящие бассейны и восстановление равновесия, мира и благоденствия стало казаться мне не такой уж значимой целью. Во мне укоренилось новое желание, превозмогавшее все остальные – сделать Матеуша своим партнером, родить ребенка и жить с мужчиной, в которого я уже успела влюбиться.

Видите ли, часть проклятия сирены – самая коварная, на мой взгляд – его способность управлять ее желаниями и целями. Без своего самоцвета она становится игрушкой dyάs, настолько же зависимой от соли, как росток юного дерева от солнца и превратностей погоды. Пчела летит от цветка к цветку и никогда не задерживается на одном из них надолго. Но нектар каждого цветка кажется ей самым вкусным, и ни один другой цветок не отвлекает ее, пока она не выпьет этот нектар до последней капли.

Но потом пчела втягивает хоботок и устремляется дальше.

Глава 8

Наша скромная свадьба прошла в Сент-Круа, в окружении работников Матеуша, людей из портовой деревушки и местных крестьян. Мы были счастливы, и каждый пришедший гость внес свой вклад в торжественный ужин.

– Разве ты не хочешь устроить все это у себя дома, чтобы твои родные могли присутствовать? – спросила я Матеуша за несколько дней до церемонии.

– Я бы очень этого хотел, но из Сент-Круа мой путь лежит в Южную Каролину, потом в Бостон и Белфаст. Только осенью я вернусь домой. – Он прикоснулся к моей щеке и с любовью посмотрел на меня. – Не знаю, как ты, а я не хочу ждать так долго. К тому же мои ребята будут стесняться присутствия женщины на борту. Если только она не моя жена.

Я с легкостью согласилась с его решением. Сирены не ждут своих родственников на свадьбах. Цикл спаривания – время одиночества, но мы забывали о власти цикла над нами, пока становились его частью. В то время я была самозабвенно влюблена в Матеуша и всерьез намеревалась остаться с ним на суше. Я была счастлива, начиная новую жизнь, и власть Соли казалась чем-то далеким и неопасным.

Вместе с Матеушем и его командой я побывала во многих местах, познакомилась с людьми, работавшими на него. Они обращались со мной с огромным уважением и почтением и учили польскому языку, при этом не задавая слишком много вопросов.

Другое дело мать Матеуша.

Когда мы наконец добрались к нему домой в Польшу, нас встретили в доках его родители – пани Александра и пан Эмун. Их известили о нашем приезде, когда наше судно только появилось на горизонте. Пани Александра была миниатюрной дамой в просто пошитом платье неярких тонов. Чепчик покрывал ее серебристо-седые волосы. Руки огрубели от тяжелой работы. Матеуш рассказывал, что она работала прачкой, пока его деловое предприятие не стало приносить достаточно прибыли, позволив ей бросить тяжкий труд. Пан Эмун походил на Матеуша, только был старше и сутулился. Он оказался немногословен. Я почувствовала, что он сразу признал меня частью семьи.

А вот пани Александра, хоть и обняла меня и крепко сжала мне руки, узнав от Матеуша, что я ее невестка, смотрела на меня неприятным испытующим взглядом. Она не была холодна или сурова, но ее пристальное внимание и подробные расспросы не давали мне покоя, пока Матеуш не попросил мать ослабить хватку.

– А как же ее семья? Мы не встретимся с вашими родными? – спросила пани Александра, сжав локоть Матеуша. Мы направлялись из доков к ожидавшему нас экипажу.

– У нее нет семьи, мама, – ответил Матеуш, рассеянно делая пальцами знак одному из работников и давая ему какое-то указание, которое только им двоим было понятно.

– Совсем нет родных? – Взгляд Александры смягчился, и в нем промелькнула жалость. Она повернулась ко мне: – Бедняжка. Что случилось с вашими родителями? Неужели у вас нет братьев и сестер, тетей и дядей, кузенов?

– Теперь мы ее семья, мама, – ответил за меня Матеуш.

– А как ее фамилия?

– Ее фамилия Новак, мама, – терпеливо ответил Матеуш, подходя к экипажу. Тут к нам подбежал человек с кипой бумаг и протянул их ему.

– Разумеется, – рассмеялась Александра, – но какой была девичья фамилия?

– Грант, – ответила я, назвав фамилию, под которой родилась.

– Грант, – повторила пани Александра. – Какое английское звучание. Ты англичанка? А где выучила польский? И как вы встретились в Сент-Круа?

– Она была на борту судна, потерпевшего кораблекрушение, – остроумно ответил мой муж.

Глаза пани Александры округлились и стали как блюдца.

– Кораблекрушение! Бедняжка! – Она похлопала меня по руке, а я взглянула поверх ее головы на Матеуша, не зная, то ли засмеяться, то ли пригвоздить его взглядом. – Это, наверное, было жутко, просто чудовищно.

– Именно так, мама.

Матеуш передал кипу бумаг мужчине в форме, проходившему мимо, потом повернулся и помог матери подняться в экипаж.

– И все, что ей нужно, – добавил он, когда пани Александра поднялась на ступеньку, – немного тишины и покоя.

Пани Александра устроилась на темно-синем сиденье кареты и улыбнулась сыну. Приложив палец к крылу носа, она подмигнула ему.

– Понимаю, сынок.

Матеуш положил руки мне на талию и помог забраться в экипаж. Его отец залез вслед за нами и сел напротив.

– Ты не поедешь с нами? – спросила я, заметив темные круги под глазами мужа.

Матеуш покачал головой.

– Пока нет. Мне нужно несколько часов, чтобы помочь моим людям с разгрузкой и проверить, как дела в бюро. Увидимся дома за ужином.

Когда дверь экипажа захлопнулась и мы покатили по мощенной булыжником улице, я еще пребывала в блаженном неведении, не подозревая, что наши расставания с мужем будут становиться все чаще и продолжительнее.

В начале нового года я сообщила Матеушу и его родным, что беременна. И хотя это событие пышно отпраздновали в доме Новаков – это был небольшой, полный сквозняков домик за чертой города, – Матеуш после этого не стал проводить со мной больше времени. Его бизнес рос быстрее, чем близнецы у меня в животе.

Как-то рано утром, покормив Эмуна и Михала, я вернулась в постель, где дремал Матеуш. Он наблюдал через приоткрытые веки, как я крадусь по простыням. Подняв палец, он указал на кольцо, висевшее у моего горла.

– Почему ты не носишь его на пальце? – поинтересовался он. Я пожала плечами и хлопнулась на подушку рядом с ним, глядя ему в лицо.

– Думаю, я привыкла носить его так. Странно буду чувствовать себя, если сниму его или надену как-то иначе.

– Можно мне взглянуть? Забавная вещица, правда?

Я оперлась на локоть и расстегнула цепочку, протягивая ему кольцо.

– Из чего оно сделано? Похоже на золото, но цвет какой-то странный. Слишком желтый, пожалуй. – Он взял кольцо и осмотрел его. – Интересные отметки.

Я нахмурилась.

– Когда-то я знала, что это за металл, но теперь забыла. Не думаю, что это золото. Название начинается на «о»…

– Что это за язык? – Он прищурился. – Я раньше такого материала не видел, хотя и путешествовал больше многих.

Я нахмурилась сильнее.

– И это я тоже позабыла. Но этот язык не знаком людям. Кольцо дала мне подруга. – Долгое время я не вспоминала о Нике, и сейчас ее озорная ухмылка и летящее облако синих волос всплыли в памяти. – Она дала мне его на случай крайней необходимости.

– На случай если, к примеру, попадешь в ловушку на старом корабле? – Он изогнул бровь, скосив глаз на кольцо. – Не очень-то оно тебе помогло.

Я улыбнулась.

– Думаю, речь шла о необходимости другого рода.

Матеуш попытался надеть кольцо, но оно не влезало ему на костяшку пальца. Он снял его и нацепил на мизинец. Туда оно село как влитое.

Радуга света озарила пространство над кроватью, и мы оба ахнули, глядя вверх широко распахнутыми глазами.

Матеуш чертыхнулся, но выглядел изумленным, а не расстроенным.

– Что это? – приглушенным шепотом спросил он.

Мы сели на кровати и прислонились к изголовью, чтобы лучше рассмотреть свет, исходивший из верхушки цилиндра.

Смесь цветных линий с углами и изгибами исходила во все стороны из крошечного отверстия. Линии четырех цветов создавали трехмерный хаос, сливаясь в неразличимый клубок.

Матеуш догадался раньше меня. Прищурившись и разглядывая волшебную голограмму, плывущую у нас над головами, он крепко зажал кольцо пальцами и наконец воскликнул:

– Карты! – Он был прав, и это слово возродило к жизни потерянное воспоминание. Карты, ведущие к самоцветам. Если настроить глаз на линии лишь одного цвета, можно было различить отметки, свойственные картам. – Но как же их читать? Так трудно здесь что-нибудь различить.

Мой взгляд упал на небольшое круглое отверстие в верхней части цилиндра.

– Можно взглянуть?

Карты заплясали и запрыгали в воздухе, пока Матеуш передавал мне кольцо. Закрыв ногтем три четверти отверстия, я сумела почти полностью отсечь линии трех цветов. Еще чуть сдвинув ноготь, я заставила желтую, синюю и красную карты исчезнуть полностью.

Мы с Матеушем разглядывали ставшую теперь более четкой зеленую карту. Он засмеялся.

– Ты полностью в своем уме, любимая! Ты имеешь представление, куда она ведет?

Он протянул руку и указал на ее центр, отмеченный зеленым кружком, помещенным в кольцо, наподобие глаза быка.

– К самоцветам, – пробормотала я, потрясенная магией Ники. – Мудрая сирена.

– Это сделала русалка?

Я кивнула.

– Не просто русалка. Колдунья, которая любит хранить свои умения в секрете. Она дала это мне, когда я уплывала из… – Слова мои оборвались, я продиралась через туман в голове и размытые образы места, откуда я прибыла на сушу. В памяти всплывала лишь гора, высившаяся из воды и тянувшаяся в небо.

– А что за крайняя необходимость? – спросил Матеуш.

– На случай, если меня настигнет солевой дурман, а я окажусь слишком далеко от дома и не смогу спастись без них. Она оставляла эти камни для себя, но отдала мне средство их найти.

– Что такое солевой дурман?

Хотя Матеуш нашел меня в состоянии солевого дурмана и прекрасно знал на личном опыте, что это такое, само понятие ни разу не всплывало в наших разговорах. Он молча слушал, пока я рассказывала ему о роли Соли в жизни русалки. И выражение его лица становилось все более встревоженным, пока я сбивчиво объясняла, что со временем сирены испытывают позыв вернуться в океан.

Я поцеловала мужа, пытаясь его успокоить.

– Я не брошу тебя и мальчиков, пусть эта опасность тебя не тревожит.

– Откуда ты знаешь? – Он посмотрел на меня своими карими глазами, затуманенными от беспокойства.

– Просто этого не случится, – сказала я твердо, уверенная в своей способности контролировать собственные эмоции. Я решительно настроилась не уподобляться «слабым» сиренам. Наша с Матеушем любовь была сильной и истинной, мне хорошо было здесь, на суше. И хотя у меня не родилась дочь, что сначала меня опечалило, я нашла разумную причину этому радоваться. Я смогу остаться с моим земным мужем и мальчиками здесь до конца их или моей жизни, что бы ни наступило раньше.

Сирены так глупы, когда влюбляются! Они обманывают себя, ведь в разгар брачного цикла, когда их дети младенцы, а любовь к земному партнеру сильна, их человеческие разум и логика тоже сильны как никогда.

Проклятие одурачивает нас всех.

И все же я была настроена решительно. Мои поцелуи рассеяли тревогу Матеуша, и мы лениво проболтали с ним до утра. Мы были связаны крепкими узами с нашими прекрасными близнецами, Эмуном-младшим и Михалом, и друг с другом. Для меня это был апогей счастья, именно так мне вспоминаются сегодня те прекрасные дни.

* * *

Эмун, Тарга и Антони молча слушали с мрачными лицами, ведь они уже знали, как заканчивается эта часть истории.

Мой взгляд упал на сына, на уцелевшего близнеца. Драгоценный дар, каким-то чудом вернувшийся ко мне. Он был продолжением Матеуша и моей любви к нему. Радости, которую мы делили с ним, когда родились близнецы. Но в лице Эмуна не проглядывали черты Матеуша. Он унаследовал все линии и оттенки от меня, даже жесты и движения были русалочьи. Тарга тоже мало походила на отца.

– Но здесь ты сам можешь дополнить мое повествование, ведь так? – тихо обратилась я к сыну. – Через несколько лет подарок Ники пропал. Вы росли, и прошел тот момент, когда большинство девочек-русалок получают соленое рождение… я впадала в безумие, пытаясь бороться с Солью. Во время предшествующих dyάs я быстро откликалась на зов океана и не знала, какие трудности ждали меня.

– Ох, бедный папа, – хрипло пробормотал Эмун. – Ему не хватило совсем немного времени.

Антони, сидевший вместе с Таргой на диване возле камина, недоуменно спросил:

– Я один ничего не понимаю?

– Матеуш забрал кольцо и отдал его Райнеру Вейгелю, – объяснила Тарга. – Поручил ему найти самоцветы.

– Или хотя бы один, – добавил Эмун. – Одного было вполне достаточно. Но c учетом малого размера предмета задача оказалась сложной, даже при наличии волшебной карты. И кто знает, сколько времени понадобилось Райнеру, чтобы его отыскать. Не знаю, когда именно отец дал ему это поручение.

– Должно быть, тебе тогда было около трех лет, – предположила я. – Примерно в это время исчезло кольцо. – Я нахмурила лоб. – Хотя я так погрузилась тогда в свои страдания, ничего не замечая вокруг, что оно могло пропасть и немного раньше.

– Значит, прошли годы… – заметила Тарга, прижимаясь к Антони. Тот обнял ее за плечи. – Понадобились годы, чтобы найти кольцо.

– Конечно, в те времена и не могло быть иначе. – Эмун поднялся и стал расхаживать по кабинету, ероша пальцами длинные черные волосы. – Он отправился на корабле…

– Зная Нику, – произнесла я, наблюдая за мечущимся сыном, – предположу, что ее тайники должны были располагаться в тайниках посреди океанов.

– Спрятанные там, где их могла бы найти в случае необходимости сирена! – добавила Тарга, подняв палец. – Они бы ей понадобились, окажись она так далеко от Океаноса, что не успела бы вернуться до того, как утратит человеческий разум.

Я кивнула.

– Уверена, Райнеру пришлось заглянуть за край света, чтобы отыскать один из этих камней. Скорее всего, даже неоднократно пришлось погружаться.

– Ты не помнишь подробностей карт? Куда они вели? – спросил Антони.

Я покачала головой.

– Это было так давно.

– Ты знала, что кольцо взял отец? – спросила Эмун.

– Не с самого начала, ведь проклятие очень сильно меняет нас. Сначала я ощущала беспокойство оттого, что оно пропало с шеи, но потом перестала замечать его исчезновение. Все, чего мне тогда хотелось, искупаться в океане. И позволить соли унять мою боль. В конце концов Матеуш сказал, что взял его и что помощь в лице Райнера уже спешит ко мне. Конечно, никто из его родных ни о чем не знал. – Я взглянула на Эмуна. – Следовало открыть правду твоим бабушке с дедушкой. Это помогло бы им справиться с тем, что произошло. Им все это должно было казаться каким-то безумием.

Тарга кивнула. Она прочитала дневник пани Александры и прекрасно знала, через что пришлось пройти родителям Матеуша.

– Но ты убедила отца сохранить тайну? – спросил Эмун.

– Мне не пришлось. Когда мы вернулись в Польшу из Сент-Круа, Матеуш сменил всю команду, которая была в том путешествии с ним. Все, кто знал правду обо мне, отправились в самые отдаленные уголки света или даже были уволены, я точно не знаю. Матеуш не меньше меня хотел скрыть от всех мою истинную сущность. Он приходил в ужас при мысли о том, что об этом узнают. В особенности кто-то из тех, кто присутствовал в церкви на нашей свадебной церемонии. И тогда нас разлучат. Меня прогонят или сделают пленницей, а может даже – убьют.

Эмун кивнул. Он понимал, какими были тогда люди. Суеверными, религиозными, полными страхов и часто иррациональными в своих верованиях. Он понимал это лучше, чем Тарга и Антони, потому что жил в те годы.

– Но ты не знала, сколько времени понадобится Райнеру, чтобы найти один из самоцветов…

– И удастся ли ему вообще это сделать, – добавил Антони. – Наверное, ты чувствовала себя беспомощной.

– Отец точно чувствовал себя таким, – подтвердил Эмун, а потом повернулся и посмотрел на меня глубоким взглядом синих глаз. – Но ты, мама, тогда так терзалась своим недугом, что вряд ли даже запомнила имя Райнера. – Глаза его потемнели от болезненных воспоминаний. – Помню, как сильно ты изменилась, как страдала. Я ведь тоже это чувствовал.

Горло мое сжалось, когда я взглянула на своего потерянного и вновь обретенного сына.

– Ты всегда понимал меня лучше всех, и теперь я знаю почему. – Голос мой надломился, и сожаление горькой желчью полилось в желудок. – Мой тритон…

Я больше не могла вымолвить ни слова, опасаясь, что вырвется наружу поток русалочьих слез, а еще столько надо было рассказать. Я глубоко вдохнула.

– Есть причина, почему зов Соли называют проклятием, – продолжила я. – Проклятия жестоки. Я не знала, что Матеуш и моряки «Сибеллен» расстались с жизнью в ту ночь. И, конечно, и представить не могла, что он взял с собой тебя. И не поверила бы, скажи мне кто-нибудь об этом. Матеуш поступил безрассудно… Ведь надвигался шторм.

Уголки рта Эмуна дрогнули.

– Он знал, что нас с тобой соединяет особая связь. И хотя не догадывался о ее силе, надеялся, что, услышав мой голос, зовущий тебя в ту ночь, ты вернешься.

Но я не слышала зов Эмуна. Я уплыла тогда слишком далеко и глубоко. И даже услышав, вряд ли нашла бы в себе силы преодолеть власть проклятия и вернуться.

– Я пошла в ту ночь к морю, думая, что никогда не увижу вновь мужа и детей. Понимала, что вновь проиграла, что у меня не хватило сил противостоять проклятию, как я обещала Матеушу. Соль, вероятно, наказала меня за то, что я так долго боролась с ней. Я намеревалась вернуться домой в Океанос, но вместо этого потеряла годы жизни, пролежав в спячке на дне океана.

– В спячке? – выпрямилась Тарга. – Что это значит? Как медведь зимой?

– Диапауза, – пояснил Эмун.

Антони переводил взгляд с меня на Эмуна.

– Диа… что?

– Более глубокий сон, чем зимняя спячка. Животные впадают в нее на несколько месяцев и весной выходят кормиться и спариваться. Диапауза – более серьезное состояние. Метаболическая активность сильно замедляется. – Сын встретился со мной взглядом. – Это как летаргический сон.

Я кивнула, и взгляды наши на мгновение пересеклись: мы понимали друг друга.

– Ты знаешь, что это, потому что сам пережил, – догадалась я.

Тарга и Антони впились любопытным взглядом в Эмуна.

– Это правда? – спросила Тарга.

Эмун снова сел в кресло.

– Да, это правда. После пережитых серьезных психологических травм хочется опуститься в покой и темноту. Вес километров воды над головой, сниженное содержание кислорода – все это успокаивает. Стирает память. Люди этого не осознают, но сон тоже стирает их память, хоть и не в таком масштабе.

Вмешался Антони:

– Ты абсолютно прав! Я читал исследование об этом в университете на занятиях по маркетингу. Ученые считали, что воспоминания передаются в неокортекс во время сна, но новейшие исследования выявили, что гиппокамп ведет себя как временное хранилище и очищается каждую ночь для новых воспоминаний. И необходимо повторение, чтобы выучить разные вещи.

Тарга звонко рассмеялась.

– Зачем тебе это понадобилось в курсе по маркетингу?

– Затем, – пояснил Антони, – что, заказывая рекламу, важно понимать: людям требуется повторно получать сообщение, чтобы оно закрепилось в их мозгу. Поэтому так эффективны музыкальные рекламные ролики на радио. Люди запомнят короткие, повторяющиеся песенки, даже самые глупые и раздражающие. – Антони запнулся, заметив, что Эмун, Тарга и я внимательно смотрим на него. Он поежился. – Так реклама закрепляется в мозгу, – он откашлялся и положил руки на колени. – Простите, что прервал рассказ.

Тарга поцеловала его в щеку, а он ответил ей робкой улыбкой. И они снова уставились на Эмуна.

– Итак, ты опустилась вниз в поисках облегчения и спокойствия, – продолжил Эмун, сопровождая слова жестом. – И уснула.

– И как долго длился сон? – встревоженно спросил Антони.

– Много лет, – ответили мы с Эмуном в один голос. Я улыбнулась сыну.

– А какую серьезную травму пережил ты?

Он слегка улыбнулся загадочной сдержанной улыбкой.

– Сейчас не время для моей истории.

– А как получилось, что соль не завладела тобой целиком, пока ты спала на дне океана? – спросила Тарга.

– Потому что метаболизм почти остановился, – пояснил Эмун. Он снова откинулся на спинку кресла и взял в руки кружку с чаем со стоявшего рядом столика. – Время словно останавливается. И ты не приближаешься ни на шаг к солевому дурману с того момента, как заснул.

– Да, это логично. – Тарга наклонилась вперед к своей кружке с чаем. Потом повернулась ко мне, широко распахнув свои бирюзовые глаза. – Итак, ты впала в спячку. А что случилось потом?

Глава 9

Расстояние между мной и родными для меня людьми увеличивалось, и я чувствовала, что мою печаль не уймет никакая скорость и никакая дистанция. Соль всегда приносит успокоение, но я так изголодалась по ней, что направилась в самые глубокие воды. Я держалась ближе ко дну океана, предпочитая впадины. Казалось, чем больше водных масс над моей головой, тем легче я перенесу боль и сожаление от последнего dyάs.

Опускаясь все глубже, я двигалась все медленнее и ела все меньше. Я чувствовала меньше любопытства и больше усталости. Я не помню момента, когда и где остановилась и провалилась в забытье, но, проснувшись, стала искать выход из расщелины, где обитали лишь странные биолюминесцентные создания. Некоторые из этих глубоководных тварей напоминают худшие людские кошмары, но мне они казались красивыми.

К тому моменту, как тело сказало мне, что пора подниматься на поверхность, я сильно изменилась. Я ничего не помнила о своей жизни в Гданьске – она полностью стерлась из памяти. Я стала двигаться к солнечным лучам, но совсем медленно. Оглядев себя, я обнаружила, что вижу каждое ребро, мышцу и даже вены. Обычно у русалок они не видны.

И тогда я принялась охотиться и есть. Я чувствовала страстное желание вернуться домой. Мои воспоминания об Океаносе стали ясными и четкими, как никогда прежде. Дом звал меня к себе столь же настойчиво, как прежде вело желание найти партнера. Я установила направление – от места спячки мне надо было на юг – и поплыла, по дороге добывая себе пищу.

Я не ожидала ничего особенного по возвращении, хотела лишь забрать у Ники мой самоцвет и снова беззаботно жить среди знакомых подводных пейзажей. Пламенное желание улучшить отношения с атлантами стало лишь туманным воспоминанием. Я не вспоминала о причине, побудившей меня покинуть Океанос, ведь Соль и ее проклятие сделали свое дело. Я теперь стала новым существом, словно родилась заново и не имела прошлого.

Я переплыла apotreptikό и направилась к Калифасу, и тут стало происходить что-то странное. Когда я встречала по пути сирену – или видела ее вдалеке, – у меня возникало ощущение, что мы словно связаны невидимой нитью. Я улавливала биение их сердец, отмечала малейшие перемены их эмоций, пробовала их чувства на вкус, словно это были капли крови в воде. Сирены следовали за мной, точно так же как за Аполлионой в тот раз, когда она вернулась к ним Государыней. В какой-то момент я поняла, почему это происходит, и, хотя не сказала ни слова и не выдала свои мысли моим сиренам – именно так я стала мысленно их называть, – меня озарило откровение.

Я стала их новой Государыней. Соль посчитала меня достойной власти, и моя связь с нашим народом ощущалась обеими сторонами.

Аполлиона знала о моем приближении, ведь она тоже это чувствовала. Я размышляла об этом, поднимаясь по ступенькам тронного зала, чтобы принять свою судьбу. Я молчала, каким-то уголком сознания пытаясь отрицать выбор Соли, хотя мое тело точно знало, как в реальности обстоят дела. Так девочка не может отрицать приход своих первых месячных.

Поднявшись на последнюю ступеньку, я стояла нагая, и вода стекала с моего тела. Пожелай я платье, мне бы его тут же дали, как Аполлионе в тот день, когда она стала Государыней. Я шагнула к трону и к матери.

И хотя у нее было время подготовиться к моему появлению, она с трудом скрывала свое потрясение. То ли не могла поверить, что так скоро потеряла власть, то ли отказывалась смириться с тем, что я оказалась способной и достойной занять столь высокое положение. Я этого уже не узнаю. Но она не вела себя так изящно, как когда-то Одэниалис, передававшая корону своей преемнице.

Аполлиона дышала медленно, тяжело, ее грудь и плечи вздымались, жилы на шее натянулись. Она пыталась справиться с собой. Теперь я была выше ее по положению: Соль так решила, и ни одна русалка Океаноса не могла с этим спорить – и меньше всего прежняя Государыня.

Мы с ней уставились друг на друга. Наши глаза встретились, и казалось невозможным прервать этот бесконечно долгий безмолвный диалог. Ее взгляд был леденящим, а челюсть двигалась, словно она скрежетала зубами, готовясь к тому, что предстояло сделать.

Зал заполнили сирены, пришли foniádes и выстроились в шеренги справа и слева от аквамаринового трона.

Сидя на троне, Аполлиона долго смотрела на меня. И лишь когда пауза стала казаться бесконечной, она поднялась и спустилась по ступенькам. Встала передо мной, но целовать не стала. Я подсознательно ощущала ее борьбу с эмоциями, и волна жалости накрыла меня. Наверное, мое суровое лицо смягчилось, потому что в ее глазах промелькнуло уважение.

Я сделала то, чего она не ожидала, и Соль сказала мне, что я поступила правильно и подобающе.

– Мое имя Сибеллен. – Эхо подхватило мои слова.

Аполлиона коротко кивнула, словно наконец приняла неизбежное. Она сняла аквамариновую корону и водрузила мне ее на голову. Потом передала ожерелье и, после того как оно легло на мои ключицы, помедлила. И лишь затем коснулась основания моего горла, опустив взгляд.

Но и мне пришлось испытать мгновения борьбы с собой, ведь как только самоцветы коснулись моей головы, в мой мозг хлынули воспоминания, и я чуть не пошатнулась от неожиданности. Перед моим мысленным взором предстали Матеуш, Эмун и Михал и другие люди, которых я знала в Польше, но нечетко, словно персонажи сна, который я видела давным-давно. Я не чувствовала боли, лишь смирение. Я сирена, и таков порядок вещей. Смысла оплакивать утраченное нет. Я стала Государыней, и это произошло после того, как я пожертвовала своей человеческой семьей.

Передача власти Государыни – момент не для пустой болтовни. Это произошло. Я повернулась к собравшимся сиренам и произнесла:

– Я, Сибеллен из Океаноса, смиренно принимаю коронацию Соли и стану служить вашей Государыней.

Вот так, нечаянным образом я достигла первоначальной цели, хоть и была убеждена в своем провале.

Я стала новой Государыней Океаноса.

После того как сирены отдали мне дань уважения и удалились из тронного зала, там остались лишь foniádes, Полли и Ника. Я подозвала foniádes ближе. Мой новый указ я собиралась сообщить им и через них довести до других.

– Вы больше не должны причинять вред атлантам, пересекающим наши границы, – велела я.

Тело Полли натянулось как струна, и она подвинулась ближе.

– Сибеллен, умоляю тебя не торопиться, – она подняла руку и махнула в сторону арочного прохода за троном. – Прошу тебя, посети Зал Анамны до того, как менять что-либо в отношении атлантов.

– Зал Анамны? – Тогда я впервые услышала это название.

– «Анамна» значит «воспоминания», – тихо произнесла Ника. – Один из даров, который дается только Государыне. – Ее осуждающий взгляд скользнул по лицу Полли. – Одна из многих вещей, о которых твоя матушка не удосужилась рассказать тебе в детстве.

Полли грациозно потупилась, словно от стыда, но это длилось всего мгновение, потом она снова подняла глаза.

– Я не хотела докучать тебе подобными вещами…

– Вещами, которые, по твоему мнению, мне никогда не понадобятся, – прервала я ее на полуслове, чувствуя червячок разочарования у себя в животе. – Твои планы в отношении Океаноса всегда были связаны с тобой одной, мама. Если бы ты обучила меня так, как подобало матери…

– Я лишь пыталась защитить тебя, Сибеллен.

– Это лишь часть того, что требуется, Полли. – Мои слова прозвучали резко, о чем я немедленно пожалела. Эта женщина совершила много ошибок, но она все еще любила меня своей неидеальной формой любви. Наверное, единственной, какую ей самой доводилось получать в жизни.

Мой тон смягчился.

– Я научилась тому, что задача матери обучать, защищать и обеспечивать своего ребенка… – Я замолчала, ощутив лицемерие собственных слов: они полоснули меня как острое лезвие. Я резко сглотнула.

Сирены заботились о своих дочерях, но как насчет милых мальчиков, которых приходилось бросать? Мне ли наставлять Полли в вопросах материнства, если я столько раз не смогла выполнить собственные обязанности?

– Это правильно, что ты теперь называешь меня Полли, – произнесла мать, удивив меня несвойственным ей смирением и принятием, прозвучавшим в этих словах. – Я была неправа, недооценивая тебя и держа в неведении. Надеюсь, однажды ты сумеешь меня простить. – Это было настолько не в характере нашей прежней правительницы, что мы с Никой переглянулись, подозревая какую-то уловку. И в положении Государыни, и в нынешнем Полли оставалась царственной, властной и никогда не признавала свою неправоту. – Но поскольку я носила эту корону, умоляю тебя воспользоваться всеми дарами, что она приносит. Узнай о нашем прошлом до того, как отказываться от защиты, ради обеспечения которой я стольким пожертвовала. – Она снова указала рукой на арку позади трона.

Я повернулась к ней и пошла наверх по ступенькам. Взглядом я пригласила Нику следовать за мной. Мы прошли с ней вместе через Зал Анамны.

– Что это за место? – Эхо моего голоса гулко зазвучало в темноте, дав мне понять, как велика и пустынна эта пещера.

Звук камня, скрежещущего о камень, заставил меня обернуться. Ника положила руки на огромный валун, стоявший на полке, прикрепленной к стене у дверного проема, стараясь сдвинуть его в сторону. Солнечный свет проник в расселину в стене за валуном. И я ахнула, увидев, что получилось.

Свет зигзагами пересекал зал, отыскивая отражающие поверхности, изготовленные специально для этой цели: они полностью осветили Зал Анамны. Я бесшумно пошла по пещере, ступая босыми ногами по холодному неровному полу.

– Государыня наследует воспоминания всех Государынь, правивших до нее, – пояснила Ника, шагая следом за мной.

Неровные стены пещеры украшали мозаики. Созданные из разных плиток со светоотражающим эффектом и без него, а также драгоценных и поделочных камней, они представляли собой портреты сирен – их были сотни. Пещера поворачивала и уходила в глубь горы. То тут, то там попадались неровные ступеньки, и впереди не виднелось ни одной прямой линии. Портреты и декоративные элементы тоже не имели прямых линий: все выглядело естественно, асимметрично, ярко и очень красиво.

Портреты различались столь же сильно, как, без сомнения, и сирены, изображенные на них. Одни, запечатленные в человеческом облике, но явно здесь, в залах Калифаса, прикрывали наготу одеждой, другие оставались обнаженными. Некоторые портреты были поясными, другие представляли Государынь во весь рост, на фоне морских пейзажей или земных ландшафтов, сидящими или замершими выпрямившись. Хватало и сирен в объятиях родной океанской стихии.

– Кто их создал? – спросила я, затаив дыхание. Я медленно шла по залу, останавливаясь, чтобы внимательно рассмотреть портреты по обе стороны от меня.

– Сирены. Кто же еще? – отозвалась Ника. – Новый портрет, созданный той из нас, кого подвигнет на это Соль, появляется вскоре после того, как правление очередной Государыни подходит к концу. Выполняет его та, у кого есть истинный талант и эмоциональная привязанность к бывшей Государыне. Соль знает, кого выбрать.

– Соль знает, – повторила я ее слова и протянула руку, желая потрогать одну из мозаик, но отдернула пальцы, внезапно догадываясь, что результат такого прикосновения – вовсе не тактильное ощущение, а нечто куда большее.

С портрета на меня смотрела Государыня в ярком лазурном платье из струящейся ткани. Она стояла на фоне покрытого зеленью горного склона. Позади виднелись колонны и крыши домов. Глаза ее выполнили из искрящихся коричневых и оранжевых плиток, а лицо – из гладкой цветной керамики. Вероятно, благодаря подбору материалов глаза портрета казались живыми. И создавалось ощущение, что взгляд ее следует за мной, куда бы я ни направилась.

– Как им удалось этого достичь? – Я не в силах была оторваться от лица Государыни на стене.

– Чего именно?

– Ее глаза, они двигаются.

Ника тихо усмехнулась.

– Они не двигаются, это кажется только тебе. В этих портретах история и знания Государынь, твоих предшественниц. Все, что они знали и пережили, – весь их опыт теперь твой.

– Но как?

– Только Соль знает. Это магия, – Ника рассмеялась, но смех ее тут же смолк. – И часть нашего проклятия. Никому из нас неизвестно, как именно это происходит, но, думаю, стоит тебе прикоснуться к портрету, и ты все сама узнаешь.

Я сделала шаг назад: сначала мне хотелось осмотреть всю эту невероятную галерею.

В сопровождении Ники я обошла весь зал, запоминая облик сирен, правивших в этих изобильных землях до меня. Каждое тело, каждое лицо сохраняло приданное ему выражение, но глаза неизменно оживали и приходили в движение. Ни на одном из мозаичных изображений не стояло дат рождения и смерти, как это принято у людей, но на каждом портрете значилось имя – имя Государыни.

Наконец я дошла до портрета Одэниалис, он почти полностью занимал отдельную узкую нишу. Упершись рукой в небольшой свободный кусочек неровной каменной стены, я подумала, что для изображения Аполлионы здесь пока нет места. И кому бы из сирен ни пришлось его создавать, для начала ей придется пробить новое ответвление пещеры.

Прислонившись спиной к скальной породе, я повернулась лицом к Залу Анамны.

– Полли, как ты слышала, умоляла меня прийти сюда и узнать что-то пугающее про атлантов, но не сказала, с чего начать.

– В этом нет нужды. Одна из Государынь наверняка притягивает тебя больше других.

Я кивнула, вспомнив про сирену в лазурном платье.

– Да, так и есть.

– Значит, вот тебе и начало.

Я прошла всю пещеру в обратном направлении и остановилась почти у самого входа у портрета Государыни в лазоревом. Значит, она одна из первых… Ее сияющие теплые глаза манили меня. Я прежде не заметила ее имя, выложенное курсивом тонкими черными плиточками.

Сисиникса.

Я потянулась к портрету, помедлив лишь мгновение, затем снова заглянула в сияющие глаза и, прикасаясь, прошептала:

– Что ты поведаешь мне, Сисиникса?

Глава 10

Все окутал серый туман. У меня закружилась голова, начало мутить, а потом я потеряла ощущение собственного тела. Зрение прояснялось постепенно. И вот в мир вернулись краски. Но я стала кем-то другим, вернее, частью этого кого-то, пассажиром, не способным контролировать чужое тело, в котором оказалась, – как сильно бы мне этого ни хотелось. Я скрывалась за глазами, чувствами и мыслями Сисиниксы и смиренно ожидала знаний, которыми она готова была со мной поделиться.

Сисиникса поднялась по каменным ступеням на террасу и прошла мимо массивных пилонов, подпирающих сводчатый потолок. Звуки музыки, смех и болтовня звенели у нее в ушах, а от аромата жареного мяса сосало под ложечкой.

Проходя мимо зеркала, она бросила взгляд на свое отражение и на мгновение остановилась заправить выбившуюся прядь под золотой ободок. Меня поразила небольшая особенность ее ушей: небольшой мясистый кусочек плоти – его называют козелком, – закрывающий ушной канал, был куда больше обычного. За исключением этого Сисиникса весьма походила на свой портрет в Зале Анамны, только, пожалуй, была еще красивее. Идеальная кожа благородного оливкового тона, на щеках – румянец. Волосы цвета темного шоколада частично собраны в узел на макушке, еще часть прядей удерживал золотой ободок, но основная их масса окутывает плечи и каскадом ниспадает до талии. Прекрасно скроенный синий лиф открывал ее ладную грудь (сирены не стыдятся наготы и не бравируют ею), сверху – облегающая короткая безрукавка; между ней и обтягивающей бедра юбкой, книзу расширяющейся и сшитой, казалось, из десятков футов ткани, виднелась упругая кожа ее подтянутого живота. На ноги Сисиникса надела кожаные сандалии с высокой, под колено, шнуровкой; она чувствовала, как ремешки стягивают икры. Миниатюрная, стройная и мускулистая. На правой ладони – мозоли. Позже я узнала, откуда они: Государыня была не только мудрой правительницей, но и великолепным воином.

Ничего похожего на аквамарин (любое украшение с ним) я не заметила. Поискав в памяти Сисиниксы этот голубой самоцвет, выяснила, что он не занимал ее мысли. Она никогда не отправлялась в dyάs; более того, я почувствовала, что не поиск партнера привел ее туда, где мы оказались. Озадаченная, я перестала гадать и сосредоточилась на наблюдении и переживании воспоминаний Сисиниксы. Ее изображение выбрало для меня эту сцену, и я обязана была разобраться в причинах.

Сисиникса, миновав зеркала, вышла на открытую площадку, над которой высился купол с отверстием в центре, сквозь которое виднелся кусочек неба. Было жарко, и лица всех присутствующих лоснились от пота. Многих обмахивали опахалами слуги (вероятно, рабы) в белых набедренных повязках, даже женщины носили их. Они расхаживали с обнаженной грудью и разносили подносы с фруктами и вином.

Сисиникса прошла мимо роскошных кушеток и столов, ломившихся от яств; десятки людей, в основном мужчины, хотя мне попались на глаза и женщины в изысканных, как и у Сисиниксы, нарядах, сидели и беседовали. Все они относились к аристократии, как следовало из воспоминаний Государыни, присутствовали также представители правящей королевской династии; многие занимались политикой. Меня поразило, что я без труда проникала в воспоминания Государыни и считывала ее мнение о происходящем.

Сисиникса остановилась у фонтана поболтать с некой не имеющей никакого значения особой – оттуда было удобно подслушать диалог мужчин, отдыхавших за низеньким столиком, на котором высились украшенные драгоценными камнями чаши для вина. Звали этих мужчин Ренлаус и Нестор, как следовало из воспоминаний Государыни. Она сосредоточилась на их разговоре, без труда обмениваясь репликами с собеседницей.

– Видишь красавицу в голубом? – тихо шепнул Нестор собеседнику.

– Как ее можно не заметить? Я обратил на нее внимание, как она вошла, – наклонившись к Нестору, ответил Ренлаус. – Ты с ней знаком? Из какого она семейства?

Нестор разразился низким горловым смехом, явно наслаждаясь звуком собственного голоса.

– Дорогой мой Ренлаус, она из семейства, о котором ты никогда прежде не слышал. Край ее, как мне рассказывали, изобилует природными богатствами. Атлантида в сравнении с ним меркнет.

Ренлаус недоверчиво ахнул.

– Это невозможно. Мы самая мощная держава в мире. Нам принадлежат все богатства на тысячи миль вокруг… разве что, – он запнулся, – разве что она родом с мифического Дальнего Востока? Она оттуда, дражайший Нестор?

Тот не ответил, и Сисиникса представила, как Нестор качает головой, взглядом поощряя собеседника догадаться самостоятельно. Сисиниксе доставлял удовольствие их разговор, ведь Ренлаус прекрасно знал, кто она такая, и сейчас просто подшучивал над Нестором.

– Но она хотя бы не человек? – уточнил Ренлаус. – Такая красивая и могущественная не может не быть одной из нас.

И снова повисла полная ожидания тишина, а Ренлаус еще раз ахнул.

– Так кто же она? Ну же, я умираю от любопытства и готов на коленях просить разгадку!

– Она царица Океаноса, друг мой, – понизил голос Нестор. – Лучшая из таинственного народа.

– Океанос, – озадаченно пробормотал Ренлаус. – Никогда о нем не слышал.

– И не услышишь, дружище, но запомни это название. Это великая тайна.

– И где же он находится?

– Я это пытаюсь выяснить, – ответил Нестор, снова откинувшись на спинку кушетки.

Сисиникса прислушивалась, и смех плескался в ее груди. Ренлаус, состоятельный атлант, выдающийся мореход, капитан собственного корабля, многие годы доставлял грузы из Атлантиды в Океанос – привозил товары, которые подводный народ не мог добыть на дне океана: текстиль и рулоны тонкой ткани, цветную плитку, зеркала, инструменты для добычи полезных ископаемых, облицовки и обработки камня. Он и его матросы-атланты доставляли все, что выменивала Сисиникса, в пещеры-хранилища под горой Калифас.

– Откуда у тебя эта вещица, дружище? – спросил Нестор.

Сисиникса повернула голову и краем глаза посмотрела на собеседников. Нестор щупал кольцо из металла ярче золота на мизинце Ренлауса – подарок самой Сисиниксы. Вообще-то это был задаток за следующую поставку.

– Купил на рынке в прошлом году, – не моргнув глазом ответил Ренлаус. – Оно простое, но мне нравится простота. И потом, я собираюсь подарить его Адрии на нашу помолвку, как только найду подходящий камень.

– Что за рынок? – не унимался Нестор. – В Нариссе?

– Именно, – поспешно ответил Ренлаус. – Хочешь еще вина?

Сисиникса почувствовала, что Ренлаус подошел к опасной черте, оставила свой наблюдательный пост и направилась к мужчинам.

Оба поднялись при приближении Государыни, буквально пожирая ее глазами. Ренлаус восхищался ее красотой, а в голодном взгляде Нестора читались скорее его амбиции, чем вожделение.

– Сисиникса, – Нестор склонил голову, взял ее руку, поднес к губам и поцеловал, ни на секунду не отрываясь от ее лица. – Какое удовольствие тебя видеть.

– Нестор, – легким кивком ответила она, безмятежная и прекрасная, на его приветствие. Но я ощущала, что Сисиникса относится к этому атланту настороженно. Напряжение отдавалось легкой дрожью у нее в животе. Она подняла глаза на Ренлауса, и они обменялись заговорщицкими улыбками. – Ренлаус.

Нестор чуть слышно ахнул и с удивлением уставился на них, осознав, что они уже знакомы.

– Госпожа, – Ренлаус тоже поцеловал ей руку и жестом пригласил присесть. – Присоединитесь к нам?

– Только на минутку, благодарю, – она изящно опустилась на кушетку и покачала головой, отказываясь от напитка, предложенного проходящим мимо слугой.

Мужчины заняли свои прежние места.

– Я лишь пришла узнать, не передумал ли ты, – сказала она Нестору, взяв с блюда виноградину и ловко отправив ее себе в рот.

Нестор беспокойно рассмеялся и потер пальцами бровь. На свету блеснуло кольцо с его гербом – лев с шестью лапами.

– Насчет позиции Совета относительно включения в него представительниц твоего пола? Разумеется, нет. Как бы я ни хотел договориться с тобой о поставке как можно большего объема орихалка, чудо сотворить мне не под силу, моя дорогая. Женщины никогда не имели и не получат места в Совете Атлантиды.

«Лжец», – подумала Сисиникса. Благодаря богатым рудникам Океаноса, изобиловавшим самым дорогим в мире металлом – горной медью, которую также называли орихалком, она имела немалое преимущество. Многие торговцы Атлантиды были бы счастливы вести с ней дела, однако лишь он один – так полагала Государыня – способен был предоставить ей то, чего она хотела больше всего: право влиять на законы Атлантиды.

Нестор продолжил:

– Женщины Атлантиды не имеют права голоса, о котором ты просишь, даже дома. Они проявляют свои способности, воспитывая наших сыновей и дочерей, обучая их и готовя пищу. И тем вполне довольны. С чего нам делиться властью даже с тобой, великолепной представительницей своего народа?

– Вы же позволяете карфагенянам, лемурианцам и агартанцам сидеть в вашем Совете, ведь они ценные торговые партнеры, – без колебания ответила Сисиникса. – Если не готовы предоставить в нем место мне, рассмотрите хотя бы кандидатуру моего мужа.

Нестор задумчиво нахмурился.

– Это правда, в Совете Атлантиды есть представители разных значимых народов. – Он наклонил голову и уставился на Сисиниксу из-под бровей. – Но мы, по крайней мере, знаем, где находятся их земли. Знаем, как туда добраться, сколько у них жителей и солдат, имеем и другую важную статистику, которую они нам позволяют собирать. А что мы знаем о вас? – Он поднял чашу с вином. Поднес к губам и застыл. – О вашем народе нам известно очень мало, не знаем мы и местонахождение вашей страны. Вы где-то там далеко, – широким жестом он указал на голубой простор с белыми барашками волн, сиявших под летним солнцем. – Позвольте нам посетить ваш край.

Сисиникса широко улыбнулась, но в голове ее промелькнула мысль: «Только через мой хладный труп».

Нестор лениво глотнул вина и поставил чашу на стол.

– Вероятно, тогда мы сумеем найти способ разрешить Аяку занять место за столом во втором ряду, среди других иноземцев. Но имейте в виду: такая честь не может быть оказана, если вы не дадите обещание регулярно снабжать нас горной медью из ваших шахт.

Сисиникса едва успела приоткрыть рот, как на плечо ее легла большая теплая ладонь. Она подняла взгляд и улыбнулась широкоплечему красавцу. Он опустился на кушетку рядом с ней и легко поцеловал ее в скулу. Сердце Сисиниксы радостно забилось, все ее существо устремилось к мужчине, стремясь подарить ему радость и любовь. Это был Аяк, ее партнер и супруг.

Мужчина-сирена. Это открытие так потрясло меня, что я едва не потеряла ход мыслей.

Я могла рассматривать Аяка, только пока Сисиникса удерживала на нем свой взгляд, то есть очень недолго. Но то, что я увидела, произвело на меня впечатление. Он походил и на земных мужчин, и на атлантов, заполнивших пиршественный зал, и отличался от них. Да, красавец мощного телосложения, с квадратными плечами и конечностями, которые безошибочно свидетельствовали о заключенной в них силе. И все же ему недоставало рельефности мышц, пунктира оплетающих их кровеносных сосудов, присущих всем сильным людям любого рода-племени – его кожа была гладкой, матовой и безупречной, без веснушек, шрамов, синяков. И волос! Только на щеках и шее кожа казалась более темной – вероятно, Аяк мог бы отрастить густую бороду, если бы захотел. И ни в чем, ни в теле, ни в лице, ни капли асимметрии. Идеальная статуя! Носил он простую белую тунику длиной чуть выше колена. Ткань струилась свободно и ложилась красивыми драпировками. Его светло-карие, как мед, глаза сияли, словно подсвеченные изнутри свечой. А вот странный вырост кожи перед ушным каналом, который я заметила у Сисиниксы, отсутствовал… Но в целом Аяк показался мне идеальным представителем своего пола. Просто великолепным.

Атланты и Аяк весьма радушно поприветствовали друг друга. Потом партнер Сисиниксы взял ее ладонь в свою. Она казалась такой крошечной и нежной на фоне его загрубевшей руки.

– Все еще сопротивляетесь преимуществам, которые дало бы вам мнение прекрасного пола, позволь вы ему прозвучать в ваших священных залах? – Голос Аяка звучал словно отдаленный гром, смешанный с дождем. Без сомнения, при желании быть услышанным он легко перекрыл бы своим голосом шум всего зала.

– Вероятно, будь у нас такие женщины, как Сисиникса, нам легче было бы обрести уверенность, что подобный шаг не приведет к катастрофе, – елейным тоном ответил Нестор.

– В нашей стране много лет правят Государыни, – заметил Аяк, – и смею заверить, мы пожинаем прекрасные плоды такого правления.

Брови Нестора вздернулись.

– Я полагал, что правите вы, а Сисиникса ваша царица. Это не так? – Атланта, очевидно, застала врасплох эта новость. Он понятия не имел, что власть принадлежит Сисиниксе.

– Нет, я лишь партнер Государыни – супруг, как вы это называете. Она же обладает уникальными способностями. Все представители нашей расы соединены незримыми узами друг с другом, а каждая Государыня имеет связь еще и со своими предшественницами, – откровенничал Аяк. – Нынешний момент будет запечатлен для будущей Государыни, чтобы та смогла лучше понять историю своего народа. К сожалению, – Аяк опустил взгляд на возлюбленную, и глаза его сверкнули, – этот дар не наследуется по мужской линии. У мужчин нашей расы другие… таланты.

Сисиникса кинула на Аяка предостерегающий взгляд: ее обеспокоило, что он рассказал излишне много. Аяк сжал губы и слегка кивнул ей в знак извинения.

– Запечатлен? – повторил Ренлаус: в голосе его слышалось изумление. На лице Нестора, словно в зеркале, отображалось то же чувство. – Как это происходит?

– Дар богов, – пояснила Сисиникса, имея в виду дар Соли. И не собираясь раскрывать подробности атлантам. Она сама не до конца понимала, каким образом воспоминания передавались от одной Государыни к другой, да ее это и не занимало. Чтобы не выдать еще какие-либо секреты, она быстро добавила: – Раз мы не в состоянии сегодня повлиять на вашу позицию, давайте перейдем к другим делам. Вы подготовили наш последний заказ?

– Ах да, – ответил Нестор, сразу заметно поскучнев. – Ваша ненасытная потребность в тканях, изразцах, зеркалах, цементе и других повседневных товарах. Мы будем исправно поставлять их, пока ваш орихалк сохраняет свое неизменно высокое качество. – Он снова взял в руки чашу с вином. – Заказ готов и ожидает погрузки на ваши суда в гавани. Доброго пути!

С этими словами он опустошил чашу до дна, поднялся, пожелал всем хорошего дня и перешел к другому столу, где наслаждалась вином большая компания атлантов.

– Мне жаль, что мы по-прежнему препятствуем вашим амбициозным стремлениям, – сожаление Ренлауса выглядело искренним. – Атланты упрямы.

– Не страшно! – воскликнула Сисиникса, поднимаясь. Аяк встал вслед за ней и приобнял, словно приободряя. – Мы терпеливы. Члены Совета приходят и уходят, люди при власти сменяются другими, более прогрессивными и по-новому мыслящими лидерами. То, что способствовало возвышению нынешней Атлантиды, в будущем перестанет соответствовать новым целям. Вот увидишь. Мы нужны атлантам. Вы просто пока этого не осознали.

В глазах Ренлауса промелькнуло сомнение, но возражать он не стал.

Все трое не промолвили больше ни слова, но я поняла, что Сисиникса с Аяком ожидали прибытия Ренлауса к берегам горы Калифас с товарами к следующему полнолунию. Сисиникса преисполнилась решимости получить место в Совете Атлантиды и всем сердцем верила, что это лишь дело времени.

Но из следующего воспоминания мне стало ясно, что этой цели не дано было осуществиться.

Глава 11

Картина перед моими глазами, распадаясь на миллионы стремительно летящих серых песчинок, пропала. Потом все внезапно стихло, и начал проступать знакомый мне вид с вершины горы Калифас. Постепенно картина стала цветной и наконец обрела жизнь и движение.

Сисиникса смотрела вниз на Океанос. Ее терзали холод и страх, она дрожала. Не помогало даже присутствие Аяка, – стоя позади Государыни, он крепко прижимал ее к своей широкой груди.

Молнии разрывали небо на востоке, грохотал гром. На горизонте разрасталась темная тень, расползавшаяся на север и юг словно чернила, пролитые на сукно стола.

Ее народ, морейцы, топтались и переговаривались у Сисиниксы за спиной.

– Идем, моя любовь, – прошептал Аяк, касаясь губами ее волос. – Нам лучше увести наших подданных внутрь. Что бы это ни была за буря, она не причинит нам вреда в глубинах океана или в недрах Калифаса. Видишь, как стремительно она разрастается? И движется в нашу сторону. Вероятно, быстрее, чем нам кажется.

– Должно быть, боги сильно разгневались. Буря идет со стороны Атлантиды, – заметила Сисиникса и повернулась к Аяку, впившись в него взглядом: – Как думаешь, с ними ничего не случилось?

Аяк нахмурился.

– Вряд ли они не пострадали. Вероятно, эти дураки наконец погубили себя своей жадностью. Пойдем. – Он взял ее за руку.

Аяк и Сисиникса подали морейцам сигнал уходить через расселины в глубь горы, в самое ее нутро. Потом, кто хотел, мог остаться в пещерах или по туннелям отправиться в океан, чтобы с безопасной глубины понаблюдать за разгулом стихии.

Сисиникса последовала за своими подданными вниз. Меня поразило их несметное число – не только сирен, но и тритонов. Мне казалось, их примерно поровну. Дети обоих полов сновали между родителями, пока те спускались, или жались к их спинам. Я заметила и младенцев. Мысль, что все эти дети родились в Океаносе, поразила меня. Их отцами были тритоны!

Толпа рассеялась по подводным жилищам, выслушав приказ Сисиниксы не высовываться на поверхность, пока не получат от нее позволения. Она не посылала разведчика на вершину Калифаса целые сутки, опасаясь силы надвигавшейся бури. Был момент, когда даже в глубинах Океаноса раздался ужасный звук, похожий на рев огромного разъяренного дракона, изрыгающего огонь. Вновь зародившиеся могучие течения понесли морейцев сначала на восток, затем обратно на запад. Это повторялось несколько раз, вначале с нарастающей силой, отчего встревоженные обитатели Океаноса стали опасаться, не накроет ли катастрофа и их край. Но тут океан начал успокаиваться, течения утратили свою силу, а потом и вовсе пропали.

Опять мир перед моими глазами скрылся за серой пеленой, а потом я увидела один из пляжей Калифаса.

Сисиникса стояла у воды и наблюдала, как к берегу приближаются десятки мелькающих среди волн голов. Сначала она было подумала, это стая дельфинов, но теперь стало ясно, что пожаловали атланты.

Как только их ноги коснулись дна, они встали и, шатаясь, побрели к пляжу. Их жабры сомкнулись и исчезли, как только они вдохнули свежий воздух. Перепонки между пальцами рук и ног стянулись. И, опускаясь на колени перед Сисиниксой и Аяком, они выглядели почти людьми.

Среди них были и Нестор с Ренлаусом, – прищурившись, Сисиникса смотрела на последнего: очевидно, именно он выдал секрет местонахождения Океаноса своим сородичам. Государыня остро переживала его предательство, ругая себя за глупость: доверилась капитану! Но без товаров из Атлантиды ей не удалось бы завершить начатое внутри горы Калифас строительство. Ей пришлось открыть тайну одному из атлантов.

Ренлаус смущенно опустил голову и не смотрел ей в глаза. Один бок у него весь был покрыт синяками, а нижняя губа растрескалась и опухла. Мог ли он поступить по-другому, ведь Атлантиду, вероятно, постигло бедствие? Или его силой принудили открыть тайну?

– Моя царица, – пробормотал Нестор, склонив голову до самой земли, и, когда он поднял на нее взгляд, лоб его был весь покрыт песчинками. – О царица. Страшная участь нас постигла! Атлантиды больше нет. Всего за день боги стерли с лица земли наш великий город, осерчав на атлантов за разврат, жадность и стремление к войнам. Я пытался предостеречь сородичей! Мы не участвовали в этих деяниях. Мы невиновны и нуждаемся в вашей милости и благоволении. Несомненно, сами боги пожелали, чтобы вы даровали нам свое гостеприимство!

Мурашки побежали по коже Сисиниксы при виде такого унижения. Она знала, что ни один правитель не должен так ронять свое достоинство в присутствии тех, кто ниже его по положению.

Нестор продолжал театрально и страстно причитать, по лицу его текли слезы. Он не вставал с колен, а руки его были вскинуты вверх, словно он поклонялся Сисиниксе.

– Только вам под силу спасти нас, и мы молим вас о помощи. Даруйте нам безопасную гавань, примите нас в свое лоно. Убежище, царица, даруйте нам убежище! – прокричал он. И другие атланты подхватили его призыв.

– Замолчите! – воскликнула Сисиникса, и я почувствовала, как в ее груди подымается отвращение: ей не нравилась манера, которую избрали атланты, стремясь умилостивить ее. Всем сердцем она сожалела, что они не обращались к ней достойно, как то подобает уважающим себя людям любого роду-племени. Она бы, возможно, приказала тогда принести еды на пляж и расспросила бы их о том, как пала Атлантида.

Но Нестор не смолкал, продолжая с большим энтузиазмом играть взятую на себя роль, а остальные атланты вторили ему.

– Бедствие, страшное бедствие! – завывал Нестор, снова падая ниц на песок. – Мы лишились дома. Потеряли все, что имели. Погибли десятки тысяч атлантов. Уцелели лишь мы.

Терпение Сисиниксы истощилось, и она стала пятиться от кучки выживших атлантов, не зная, как вести себя с ними. Серые, осунувшиеся лица. Похоже, многие из них находились на грани помешательства; одни закатывали глаза, у других в уголках губ виднелась пена. Но Сисиникса чувствовала, что вид атлантов нарочито жалкий и пугающий.

Когда она стала отходить, Нестор пополз за ней по песку, завывая еще громче. А за ним следовали другие атланты, и все вели себя точно так же, включая Ренлауса.

– Задержите их, – крикнула Сисиникса.

В то же мгновение пятнадцать ее подданных, foniádes и тритоны, вооруженные пиками и трезубцами, шагнули вперед. Перед атлантами мигом вырос забор из воткнутого в песок оружия. Морейцы замерли в напряженном ожидании.

Сисиникса тяжело дышала. Лицо ее разгорячилось от ярости, вызванной предательством Ренлауса и поведением атлантов.

– Любовь моя, – подошедший Аяк взял ее за руку и отвел в сторону. – Скажи лишь слово, и мы отошлем их прочь. Но не забывай о буре. Если мы ощущали ее силу даже на дне океана, то каково было им наверху.

– Они прибыли к нам не с миром в сердцах, – прошипела Сисиникса. – Да, они в отчаянии, я это вижу. Но Нестор унижается не просто так. Взгляни ему в глаза. Он не потерял разум, он приспособленец до кончиков ногтей. Взгляни на Ренлауса: разве не видишь, что его пытали? Я вижу, что здесь происходит. Они взывают к моему состраданию и доброте, надеясь, что я позволю им остаться. Но я знаю этого человека, – ее горящий взгляд метнулся в сторону Нестора, все еще хнычущего и умоляющего у ног ее верных защитников, – он не остановится ни перед чем, увидев, чем мы владеем. Плохо уже то, что ему известно наше местонахождение. Мне следует казнить его, а заодно и Ренлауса и всех остальных.

Услышав это, Аяк побледнел. И все же ответил:

– Отдай приказ, Государыня. Мы повинуемся.

Сисиникса стояла, сжав кулаки, в ее сердце кипел гнев. Атланты понемногу притихли, осознав, что их мольбы и театральные жесты не возымели немедленного действия и не помогли достичь цели.

Нестор подобрался к ограде из пик, ухватившись пальцами за две из них, и теперь извивался между металлическими прутьями, словно питон, подбирающийся к жертве, прежде чем обхватить и выдавить из нее жизнь.

– Сисиникса, – с горечью процедил он, – после всего, что я сделал для тебя…

Договорить он не успел: Сисиникса шагнула вперед.

– Вам здесь не рады, – крикнула она. – Моим приказом я изгоняю вас с этих островов и из этих вод. Прочь! Желаем вам обрести дом и благополучие в любом другом месте на просторах океана или побережья.

В душе Сисиниксы женщина боролась с Государыней. Ей хотелось сказать атлантам, что она сожалеет о пережитых ими страданиях, об утрате их великого города и потере близких. Но сострадание они расценят как слабость. Если ее цель – сберечь Океанос и его обитателей, слабину давать нельзя.

– Если вы не уплывете от наших гор к завтрашней ночи, вас поймают и казнят. Можете по дороге охотиться и добывать себе пищу, но не возвращайтесь под страхом смерти. Теперь ступайте!

Сначала атланты ничего не ответили: они словно застыли, когда стихли слова Сисиниксы. Нестор, выслушав их, побледнел, а затем глаза его сверкнули холодной яростью. Он харкнул изо всех сил, послав смачный плевок между прутьями. Потом поднялся на ноги и выпрямился, глядя на своих людей.

На лицах атлантов отразилось понимание, что их партия проиграна. Завывания стихли, слезы высохли, больше никто не кланялся и не ползал по песку. Театральное представление было окончено. Атланты вернулись к кромке воды и погрузились в волны.

Нестор шел последним, он оглянулся через плечо на Сисиниксу, все еще стоявшую на пляже в окружении подданных. И перед тем, как нырнуть в воды Атлантики, произнес так тихо, что лишь уши морейцев могли уловить угрожающие слова:

– Вы об этом пожалеете.

Глава 12

Картинка снова распалась серым песком и вернулась. Сисиникса оказалась на одной из небольших, более пологих вершин горы Калифас. Ее и нескольких foniádes привели сюда из глубин крики, звучавшие вдалеке. Сердце ее колотилось в груди. Внешне оставаясь спокойной, она с трудом усмиряла растущую волну паники. Аяк с большой группой тритонов уплыл на юг, чтобы отразить нападение на удивление большой армии атлантов.

Из-за шторма, налетевшего с севера, морейцы в Калифасе почувствовал себя в некоторой степени защищенным, но это было ошибкой. Даже Сисиникса, которая знала, что гнев Нестора, возможно, никогда не утихнет, позволила себе немного ослабить бдительность. В конце концов, после той стычки на пляже прошли годы.

Корабли появлялись из чрева шторма подобно мстительному копью, брошенному богами. Флагман несся по волнам, а за ним следовала еще дюжина; смертоносное острие приближалось к горе. Корабли приближались, их темные корпуса резали волны, будто смертоносные лезвия. На высокой мачте флагмана развевался герб, который Сисиникса узнала: лев с шестью лапами – герб Нестора.

– Итак, он все-таки вернулся, – резко прозвучал голос одной из foniádes, стоявших подле Сисиниксы. – Вы оказались правы, заставляя нас упражняться усерднее, чем когда-либо раньше, Государыня.

Сисиникса не улыбнулась верным foniádes, и перед лицом смерти уверенным в правоте своей Государыни, а рявкнула:

– Пошлите двоих самых быстрых за Аяком. Сейчас же!

Сирены в ее время умели сражаться, и foniádes стали яростнее прежнего, но для борьбы с судами и армией Нестора, которые он каким-то образом снарядил и вооружил за эти годы, понадобятся тритоны. Теперь стало ясно, что вторжение атлантов на юге было лишь уловкой, чтобы отвлечь лучшие силы морейской армии от Калифаса.

Корабль Нестора уже приближался к прибрежной косе. Его самого Сисиникса не видела, возможно, его заслоняли приготовившиеся к высадке вооруженные атланты, но знала со всей определенностью, что он где-то среди них. Она перевела взгляд с флагмана на другие вражеские корабли, создавшие возле берега нечто вроде черной колючей сети.

Пойманные в эту сеть сирены сражались с превосходящим их в численности противником. Их перехитрили, но они все равно боролись. Сисиникса схватила пику и нащупала другой рукой рукоятку меча, висевшего на боку.

– Государыня, спрячьтесь в пещере! – позвал голос сзади. Но она уже устремилась к утесу. Под свист ветра спрыгнула с края утеса и нырнула в лагуну.

Атланты закрепились на берегу еще до того, как Сисиникса появилась из воды. Выстроившись в боевую линию, они встали плечом к плечу с копьями наготове. Их голоса, задавая темп наступлению, звучали все громче. Они согласованно двинулись вперед, когда три сирены развернулось для последней схватки, выпустив когти и оскалив зубы; две держали пики, а одна – короткий обоюдоострый меч. Они отчаянно бросились в атаку, но прежде, чем успели добраться до своих врагов, удары копий повергли их на песок мертвыми или умирающими.

Бронзовые наконечники сверкали красным на солнце. Сисиникса выхватила меч и устремилась к врагу, оставив foniádes далеко позади. И хотя ярость, угрожая поглотить ее полностью, застилала разум, у Государыни родился план отражения атаки атлантов. Отчаянный и безрассудный, но другого придумать она не успевала.

– Пробивайтесь к воде! – крикнула foniádes Сисиникса, перекрывая голосом боевые скандирования врага.

Атланты вскинули копья, полагая, что атаковать их будут сверху, как в прошлый раз. Но Сисиникса, пригнувшись, кинулась вперед, чтобы, уворачиваясь, подобраться поближе, ткнуть кого-то пикой, а кого-то рубануть мечом. Атланты стояли так плотно, что древки их копий, постукивая, бились друг о друга, когда они пытались пустить в ход длинное оружие. Foniádes, последовав примеру Государыни, обнаружили, что хитрость дезорганизовала врага.

Сисиникса взмахнула клинком, одним ударом перерубив древко ближайшего копья, а затем ударила его владельца пяткой в грудь. Атлант врезался в своих товарищей с такой силой, что у них затрещали кости. Путь к океану оказался свободен.

– Шевелитесь! – взревела она и помчалась по мокрому песку. Наспех бросив взгляд через плечо, убедилась: уцелевшие foniádes следуют за ней. Десятки атлантов уже никогда не поднимутся, но и четыре сирены остались лежать на красном от крови песке.

Наконец она вскочила на гребень волны и нырнула в манящую прохладу океана. Преображение почти болезненной рябью прокатилось по телу. Несколько движений мощного хвоста – и она уже на глубине. Сила пульсировала в ее русалочьем теле, пробуждая слабый проблеск надежды.

Вместе с foniádes Сисиникса намеревалась значительно проредить ряды атлантов. Словно игла в руках проворной швеи сновали сирены, уничтожая врага. Государыне уже казалось, что при таком темпе истребления им удастся наголову разбить атлантов еще до возвращения Аяка и его тритонов.

Затем она посмотрела за пологий пляж, и сердце сжалось в ее груди.

Многие сотни новых воинов-атлантов наводнили берег вместе с приливом, словно огромная стая рыб-убийц. Сирены не отваживались сражаться с ними на суше, предпочитая скрыться в океане, где имели преимущество в скорости. Но атланты двигались единым строем, стараясь отрезать от воды и согнать в одну кучу всех, кто не успел ускользнуть. Обойденные с флангов, не сумевшие вовремя разгадать маневр противника, сирены отвечали шквалом ударов. Прибрежная пена окрасилась в алый цвет. Мелководье буквально кипело. Атланты, уцелевшие после атаки Сисиниксы и ее помощниц, рвались на сушу, намереваясь помочь сородичам.

Идея напасть на противника со стороны воды смысла не имела. Атланты оказались в слишком выгодном положении.

Обернувшись к foniádes, Сисиникса увидела, что они превозмогают стремление броситься вперед и сражаться. Пролитая кровь сирен взывала к ним, и тела жаждали дать отпор. Глаза foniádes горели черным яростным огнем, рты приоткрылись в свирепом оскале, кожа в проникавших сюда рассеянных лучах солнца казалась тускло-серой, длинные мощные хвосты дергались из стороны в сторону.

Одна из истребительниц резко взмахнула рукой, указывая на темную расселину в скале, возвышавшейся у мелководья. Она просила Государыню укрыться там. Покачав головой и выставив вперед пику, Сисиникса устремилась к атлантам, пытавшимся окружить успевших скользнуть в океан сирен. Foniádes последовали за ней.

Внезапно атланты стали появляться снизу, из глубины, – они явно намеревались застать врасплох сирен, пытавшихся укрыться в бесчисленных подводных пещерах горы Калифас. Если их не остановить, бойня была бы жуткой. Сисиникса и ее foniádes атаковали врага сверху и поквитались за все.

Борьба под водой сделала бесполезными удары наотмашь, но проникающая сила пик, направленных движущимися на полной скорости сиренами, неизменно становилась смертельной. Foniádes, разъяренные, опьяненные кровью фурии, неистово сражались, умерщвляя и зверски калеча атлантов, попадавшихся им на пути. Скоро от отряда предприимчивых врагов, вздумавших поохотиться на сирен в их родной стихии, осталась жалкая горстка, бросившаяся врассыпную в попытке спастись от блистающих чешуей истребительниц. Но скрыться ни одному не удалось.

Едва закончился этот бой, как послышался металлический лязг, и блестящий снаряд со свистом пронесся мимо Сисиниксы. Всего в дюйме от ее лица.

Проследив за шлейфом из пузырьков, она заметила три пары атлантов, вооруженных странными металлическими трубами. Еще один атлант засовывал в эти трубы нечто, напоминавшее усеянный шипами молоток. Мгновение спустя целая серия лязгающих звуков возвестила о приближении еще трех снарядов. Два из них не нанесли вреда, но третий оставил глубокую уродливую борозду на голове одной из foniádes.

Пора было укрыться в пещерах. Сисиникса подала сигнал к отступлению, и сирены устремились ко входам в пещеры, уворачиваясь от все чаще проносившихся мимо снарядов. Проскальзывая друг за другом внутрь горы, они плыли цепочками по узким тоннелям, надеясь, что их запутанная сеть собьет с толку атлантов. Те могли блуждать по подземно-подводному лабиринту Калифаса часами, а то и неделями, ведь его карты у них, по счастью, не было. Вынырнув в большой пещере, куда из двух других проходов непрерывно выплывали сирены, Сисиникса встала на вновь обретенные человеческие ноги и вышла из воды.

– Докладывайте, – крикнула она, когда все больше foniádes и сирен, выбравшихся из бассейна, собрались у входа в относительно изолированный – только три входа-выхода – подземный зал, где размещался стол, заваленный картами Океаноса.

Одна из стоявших у стола foniádes – ее очень короткие серебристые волосы порозовели от крови – сообщила:

– Нам удалось замуровать большинство входов. Но не все. Несколько успели захватить атланты, и сейчас они продвигаются по тоннелям и подземным рекам.

Сисиникса нахмурилась и нервно прикусила губу. Взаимосвязанные водные пути, хотя и были длинными и извилистыми, открывали бесчисленное множество возможностей проникнуть в самое сердце Калифаса. Если бы нападавших было меньше, она могла бы послать foniádes и других самых свирепых сирен встретить и остановить вторжение атлантов. Но врагов слишком много! Силы, которые собрал Нестор, наводили ужас.

– А что происходит на поверхности? – спросила Сисиникса, обдумывая все варианты развития событий и опасаясь, что атланты способны захватить Калифас, как колонна муравьев-захватчиков чужой мирный муравейник.

– Атлантам не удалось пока получить превосходство, – отозвалась другая foniádes с пучком волос на макушке и чертами лица не менее острыми, чем ее зубы. – Тритоны, не уплывшие на юг вместе с Аяком, дают им отпор, но, похоже, основные усилия противника направлены на то, чтобы проникнуть в пещеры.

– Зачем? – спросил чей-то голос. Взгляд Сисиниксы был прикован к картам, и она не заметила, кто задал вопрос. – Разве они не понимают, что, как только тритоны спустятся в наши лабиринты, атланты окажутся с ними лицом к лицу в ловушке, из которой нет выхода?

Сисиникса не озвучила мысли, которые пришли ей в ответ на эти слова: «Только сначала они перебьют немало наших сестер, и к тому же тритоны могут не успеть вернуться к горе Калифас вовремя».

– Вот почему, вероятно, они атаковали нас на юге и на поверхности, – заметила foniádes с острыми чертами лица, и черные глаза ее блеснули. – Они хотели увести тритонов подальше…

– Пусть они и привели с собой тысячи воинов, сражаясь в узких проходах и пещерах, они теряют свое численное преимущество, – отозвалась foniádes с темным гребнем волос на голове.

Множество голосов заговорило и заспорило одновременно, но тут Сисиникса вспомнила про знамя Нестора на флагманском корабле. Дерзко и даже безрассудно было возглавить вторжение. Даже самые импульсивные и порывистые лидеры не шли на такой риск, а Нестор отважился. И внезапно она поняла причину: вспомнила его лицо и угрозу, что он прошептал в тот день на пляже.

– Это не просто завоевание, а месть! – воскликнула Сисиникса, повышая голос, чтобы утихомирить болтовню. – Нестор сам возглавляет эту атаку, и благодаря Ренлаусу он знает, что тоннели и пещеры несут воды по всему Калифасу, как кровь по телу. Даже если каждый десятый из его воинов проникнет в нижние уровни, в какой-то момент мы окажемся в эпицентре атаки сотен атлантов, нападающих со всех сторон, и остановить их всех мы не сможем.

Эта отрезвляющая картина заставила замолчать даже самых говорливых, и все глаза разом устремились к Государыне. Она почувствовала невыносимую тяжесть от пристальных взглядов сирен, но гордо расправила плечи.

– Наша единственная надежда – остановить их прямо здесь. Стремясь сберечь силы, они поплывут по течению, наугад, как и мы сейчас в своих размышлениях. И окажутся именно тут. – Палец ее указал на карту подземных территорий, прочертив линию вокруг сплетенных в единую сеть залов, напоминавших узелки, соединенные паутиной сухих и заполненных водой тоннелей. – Это главное пересечение путей, сюда их и принесут потоки. Лучшей возможности остановить продвижение врага у нас не будет. Если сдержим их, сумеем выиграть время и дождаться возвращения тритонов. Но надо действовать быстро. И до последнего удерживать позиции. Это наш единственный шанс, всем это ясно?

Взглянув в темные, яростные глаза присутствующих, она прочла в них четкий ответ. Получив приказ Сисиниксы, русалки и foniádes рассеялись по всей пещере, прячась в расселинах возле каждого из бассейнов.

Гибкая фигура русалки выскользнула из одного из них.

– Враги близко! – громким шепотом известила она.

В ожидании атаки воздух буквально звенел от напряжения.

Сисиникса выскользнула из-за импровизированной баррикады, точнее, груды камней, одной из тех, что успели соорудить сирены, пока шло обсуждение, и дважды коротко взмахнула мечом. Над бассейном, на высоте нескольких десятков футов, из-за естественного балкона показался и блеснул в знак понимания другой меч. Они приготовились и ждали.

– Не отступать, – прошипела Государыня, и окружавшие ее сирены прижались к баррикаде.

Нестор и его воины застали морейцев врасплох, и им пришлось заплатить высокую цену за свою неосмотрительность. Но если теперь подданные Сисиниксы сумеют совладать с нервами, есть шанс изменить ход игры. Кровь убитых сирен взывала к Государыне, но она жаждала не мести, а победы, ставила целью изгнать врага и сохранить как можно больше жизней. Этого будет достаточно.

Первые атланты быстро и бесшумно выбрались из самого широкого бассейна, обводя глазами пещеру. В странной мерцающей темноте они видели лучше, чем люди, но до морейцев им было далеко.

Разведчики рассредоточились по залу, подбираясь все ближе и ближе к каменным завалам, за которыми прятались сирены. Сисиникса молча призвала каждую сохранять терпение. Наконец один из атлантов подал сигнал, и несколько его сородичей прыгнули обратно в воду, чтобы дать сигнал основным силам: путь свободен.

Это было к лучшему, потому что, как только посланцы отбыли, один из разведчиков взобрался на ближайшую груду камней, увидел поджидающих его сирен, но не успел и пискнуть, как его повалили и прикончили. Оставшиеся атланты вскоре заметили, что их стало меньше, и в тот момент, как из бассейна принялись выныривать десятки воинов, тоже забрались на каменные завалы. Всех этих разведчиков ждала та же участь, что и первого. Некоторые, правда, пытались удрать, но их схватили и затащили за камни. Предсмертные крики прорезали сумрак.

Впрочем, за плеском воды и звоном оружия заполнявших пещеру вражеских воинов различить стоны умирающих не представлялось возможным. Довольно скоро атланты двинулись вперед, выстраиваясь в боевой порядок на неровном полу пещеры и вглядываясь в темноту. И тут Сисиникса одним движением вскочила на импровизированную баррикаду, угрожающе выставив вперед пику.

– Пора! – прорычала она.

И целый град обломков каменной кладки и острых осколков горной породы посыпался на головы атлантов. Те пытались уворачиваться, некоторые нырнули в бассейн, надеясь там спастись от лавины, расплющивавшей и калечившей их сородичей. Крики и плеск воды наполнили пещеру. Головной отряд атлантов, опасавшихся нападения с тыла, поспешно развернулся и, ощетинившись копьями, принялся осыпать стрелами подступы к бассейну, разражаясь злобными проклятиями. Большинство сирен успели укрыться за камнями на естественных балконах и за опоясывающим бассейн невысоким бортиком. Но время от времени одна из русалок падала, поверженная, на дно пещеры, куда продолжал лететь сверху град каменных снарядов.

Не произнося больше ни слова, Сисиникса, сопровождаемая верными истребительницами, не отстававшими ни на шаг, словно ястреб набросилась на отряд атлантов с тылу. Морейки обрушилась на врагов, словно шторм, их голоса напоминали гневный рев ветра. Атланты шаг за шагом отступали к бассейну, так и кишевшему их же сородичами. В дикой тесноте копейщики тщетно пытались пустить в ход свое оружие. Гибкие и ловкие сирены умудрялись просочиться между ними и не задумываясь пускали в ход кинжалы и пики.

Каждый удар меча Сисиниксы был ударом возмездия, исправляющим очередную ошибку, утоляющим жажду мести за кровь невинных, чьи тела лежали на пляжах Калифаса или покачивались в волнах Океаноса. Близость победы придавала Государыне сил.

Морейцы одержат верх, а Нестор заплатит за все, что сотворил.

Однако поток атлантов, продолжавших выбираться из бассейна в пещеру, не иссякал, и живым, казалось, ничуть не мешали тела убитых сородичей. Вскоре камни для метания стали подходить к концу. Атланты прекратили отступать и восстановили боевой порядок. Рвущиеся в бой воины беспрестанно пополняли их ряды, они выставляли свои копья над согбенными плечами тех, кто оказался впереди, и атаковали сирен.

Сисиниксе дважды пришлось уворачиваться от летящего в нее копья. Сирен начали теснить. Атланты завели боевую песню и шаг за шагом, словно единый ощетинившийся оружием организм, двинулись вперед. Русалкам приходилось отступать или погибать.

– В укрытия! – прокричала Сисиникса, и морейки последовали ее приказу.

Медленно и осторожно они стали пятиться во мрак, окутывавший дальнюю часть пещеры, куда не проникал свет, отраженный от зеркальных изразцов. Внезапно и над бассейном стало темно – вероятно, небо над Калифасом закрыли облака.

Атланты бросились было в погоню, но вскоре их продвижение замедлилось – мешали коварная тьма и два невидимых в ней глубоких бассейна. Строй врагов почти распался. Раз за разом foniádes, беззвучно прорезая черную гладь воды, вцеплялись в кого-то из атлантов и утаскивали на глубину, где их превосходство в силе становилось неоспоримым.

– Где же тритоны? – просипела Сисиникса foniádes, стоявшим плечу к плечу с ней. – Аяк уже должен быть здесь. – Белки ее глаз сверкали в темноте.

– Они близко, Государыня.

Сисиникса зарычала с такой яростью, что foniádes попятились. Жгучий, отравляющий сердце гнев загудел в ее венах, и она одним прыжком вскочила на самый верх груды камней.

– Где Нестор? – закричала она на приближающуюся вражескую фалангу. – Где он?

Какое-то время атланты продолжали распевать свой боевой марш, но Сисиникса повторила призыв, повысив голос, – будто запели медные боевые рога. И стало тихо. А потом строй атлантов изменил конфигурацию, и вперед выступило несколько воинов.

– Я здесь, – прозвучал знакомый голос.

Она посмотрела вниз и увидела Нестора, стоявшего среди своих приближенных. Все в великолепных доспехах и с прекрасным оружием в руках. И хотя Сисиникса смотрела на него сверху вниз, атлант в полном боевом облачении казался сейчас крупнее и внушительнее, чем когда-либо раньше в своих роскошных одеяниях на пирах давно минувших дней до падения Атлантиды.

– Таков твой ответ? – воскликнула она и взмахом меча указала на фалангу воинов: – Истребить целое поколение морейцев и атлантов ради утешения твоей скорби? Хочешь построить новый дом на костях моего народа?

Нестор даже не моргнул под ее пристальным взглядом: лицо его оставалось неподвижным, как камень у него под ногами.

– Ты не оставила мне выбора.

Глубокая ярость, обжигая, пламенела в груди Сисиниксы.

– Выбор есть всегда, – возразила она.

Нестор посмотрел на раскиданные по полу пещеры тела сирен и атлантов. И на мгновение даже сквозь царившую в пещере тьму Сисиникса разглядела прежнего правителя, который хоть никогда и не был ей приятен, но заслуживал уважения. Потом Нестор взглянул на своих воинов, стоявших по обе стороны, и на его лице снова появилось выражение мрачной решимости.

– Мы почти закончили, – пробормотал он тихо.

Но Сисиникса и ее подданные расслышали его слова так отчетливо, словно он кричал в рупор.

– В атаку! – прорычал он, и атланты повиновались.

Сисиникса спрыгнула в убежище, а вслед ей полетели копья и стрелы. Она воззвала к своим воительницам:

– Держать позиции! Не отступать ни на дюйм! Ради Океаноса, ради ваших детей – держите позиции!

Голоса сирен слились в красивую траурную песню. Сисиникса понимала, что многие из них, если не все, погибнут, но ничего другого, кроме как принять свою судьбу, им не оставалось. Они могли лишь держать оборону. Позади было все, что дорого сердцу. А впереди лишь тьма и вымирание.

Первый атлант, взобравшийся на каменный завал, погиб мгновенно, встреченный жаждущими крови клинками. Но враги продолжали наступать, раз за разом выискивая брешь, и каждая атака стоила сиренам жизни одной из них, а такие потери для них были роскошью.

Лязгал металл, наконечники копий и мечей ударялись о камень и дерево.

Сисиникса едва успела расправиться с парой атлантов, с криком прыгнувших на нее, как послышался глухой долгий звук, и большой кусок укрытия сирен, застонав, обрушился. Атланты и сирены, сражавшиеся внизу, насилу успели отскочить; огромные осколки с сокрушительным грохотом ударились о пол пещеры и вспороли водную гладь бассейна, взорвавшегося фонтаном брызг.

Пару мгновений все молча взирали на зияющую пустоту, открывшую противникам друг друга. Потом в брешь с обеих сторон потекли воины и воительницы, разя и рубя.

Сисиникса бросалась от врага к врагу, расправляясь с каждым быстро и деловито. Она уворачивалась и отбивала удар за ударом, а потом вступала в следующий поединок. Но на место убитого атланта вставали двое новых. Тело ее горело от утомления. С каждым нанесенным или отраженным ударом она ждала, что оружие вырвется из ее онемевших пальцев. Сотню раз ей казалось, что она отдала последнюю каплю сил, но тут же, воспрянув духом, принималась атаковать.

Что-то толкнуло Сисиниксу в спину, и она полетела в бассейн. На мгновение в его темноте и прохладе, куда доносились лишь приглушенным шелестом звуки шедшего наверху сражения, она ощутила жгучее желание медленно уйти на глубину и уснуть. Но пронзительный стон привлек ее внимание. В дальнем конце бассейна два атланта подбирались к сирене: из зиявшей на ее плече раны сочилась кровь.

Падая, Сисиникса выронила и пику, и меч, но мощный гибкий хвост помог ей мгновенно оказаться на месте схватки. Она вонзила в одного из атлантов острые когти. Тот пал, даже не успев обернуться. Но его сородич успел выставить перед собой древко копья, Сисиникса обрушилась на него сверху, силясь выхватить оружие. Сцепившись, они ушли под воду. Сквозь ее толщу Государыня слышала кряхтение противника. Потом атлант неимоверным усилием сумел скинуть ее с себя. Тело Сисиниксы взмыло над водой, но копья она не выпустила из рук, а, используя энергию падения, извернулась и вонзила в атланта смертоносные когти.

Раненая сирена нырнула поглубже; Сисиникса видела, как та перевязывает рану полосками кожи, срезанной с одежды мертвого атланта. Убедившись, что морейка жива, Сисиникса дала себе мгновение передышки. Но, как бы утомлена она ни была, ничего не оставалось, как вернуться на поле боя.

Она осторожно высунула голову из воды, надеясь, что успеет быстро оглядеться и не получит удар исподтишка, но вдруг мощная рука схватила ее за волосы. Она вскрикнула и потянулась назад, пытаясь использовать когти, но они не нащупали плоти. Ее потащили, кричащую, из воды и швырнули на каменный пол пещеры, голова ее билась о камни.

Все перед глазами вертелось и качалось, но Сисиникса продолжала извиваться и вслепую наносить удары. Встав на колени, она принялась кусать и царапать воздух, как только стало проясняться зрение. Ее окружали приближенные Нестора. Развернувшись, она увидела и его самого, нависшего над ней с бронзовым мечом в руке. Рванулась вперед и вверх, чтобы располосовать его когтями, но один из атлантов нанес ей сокрушительный удар в спину. Сисиникса упала на четвереньки, и следующий удар раздробил ей ребра. Внезапно стало трудно дышать.

Перед глазами все расплывалось, она схватила воздух ртом и подняла взгляд на Нестора, занесшего меч, чтобы пронзить ей сердце.

– Жаль, что ты ошиблась с выбором, – произнес он бесстрастным, холодным голосом. – Этого удалось бы избежать. Случившееся – твоя вина, Государыня.

Губы его скривились и дрогнули, растянувшись в хмурую улыбку. Сисиникса прочла на лице атланта все его мысли, ясные как день: он с самого начала собирался отнять Океанос у морейцев. Надеялся, что они примут его к себе, а он сумеет тихо перебить их всех во сне.

Сисиникса гордо вскинула голову, оставаясь стойкой до конца.

В то же мгновение бассейн позади Нестора взорвался брызгами, и атланты, живые и трупы, взмыли, крутясь, в воздух и рухнули на неровный пол. Кристально чистая нота зазвучала в воздухе раньше, чем последняя струйка воды упала на камни.

– Для вас все кончено, – прошептала Сисиникса, обращаясь к Нестору осипшим слабым голосом.

Наконец-то вернулся Аяк с тритонами.

Высокие, мощные, они выскакивали из бассейна и замирали при виде мрачного зрелища – повсюду высились груды тел. Пару мгновений тритоны обменивались друг с другом многозначительными взглядами, а потом принялись за кровавую работу. С непринужденной грацией, вооруженные трезубцами, а некоторые и подобранными в пещере мечами и копьями, они бросались на атлантов, и движения их были так стремительны, что те падали, сраженные, не успев даже пальцем пошевелить. Впрочем, многие сражались голыми руками, сокрушая врагов, словно костедробильный молот.

Сисиникса подняла взгляд на Нестора – смятение плескалось в его глазах. Не будь ей так трудно дышать, она бы сейчас рассмеялась. Облаченные в доспех приближенные Нестора бросились защищать хозяина, но двое тритонов – Аяк, вооруженный трезубцем, и его друг с мечом в каждой руке – быстро с ними расправились. Даже броня не спасала атлантов от разъяренных морейцев.

Нестор рванулся к Аяку, когда тот пытался выдернуть оружие из тела врага. Сисиникса хотела предупредить мужа криком, но задохнулась от боли и схватилась за бок.

Впрочем, беспокоилась она напрасно.

Аяк поднял глаза и тут же, быстрый как молния, схватил Нестора за горло и запястье. Одной рукой он приподнял атланта в полной боевой амуниции над полом пещеры так легко, будто тот весил не больше перышка. Другой рукой без труда, словно отобрал у непослушного ребенка игрушку, выхватил бронзовый меч из его сжатой ладони.

Нестор извивался и пинался в тисках Аяка, колошматя свободным кулаком по руке, удерживавшей его в воздухе. В темных глазах тритона читалось лишь легкое презрение. Потом он другой рукой перехватил меч поудобнее и пробил им грудь Нестора.

Сисиникса силилась встать, когда Аяк, успев подобрать свой трезубец, в два шага оказался рядом. Если бы не он, она снова рухнула бы на каменный пол. Аяк помог ей выпрямиться, и на мгновение она прислонилась к нему, судорожно вбирая воздух.

– Ты ранена, любовь моя. – Его красивое яростное лицо выражало тревогу.

Пальцы Сисиниксы с силой сжали мускулистое плечо мужа, но она все же выговорила, превозмогая боль и указывая на сражавшихся с атлантами сирен:

– Помоги им.

Аяк еще раз озабоченно взглянул на нее, потом кивнул, отнес к краю бассейна, где не было мертвых тел, положил в прохладную воду, а потом стал созывать товарищей, рассеявшихся по пещере и расправлявшихся с врагами поодиночке.

Собравшись, тритоны обратили против атлантов силу своих голосов.

Мощный, изливавшийся из множества глоток звук, низкий и музыкальный, наполнил пещеру и все окрестные тоннели. Пропахший металлом и кровью воздух пришел в движение, атланты, корчась и зажимая ладонями кровоточащие уши, повалились на каменный пол.

Сирены и foniádes, защищая барабанные перепонки от звукового поражения, прикрыли ушные каналы таинственными кусочками дополнительной плоти на козелке, а для надежности прижали к ним и руки.

Песня тритонов прокатилась по пещере раз и другой, лишая атлантов слуха и разума.

Всего несколько глубоких вдохов – и битва за Океанос была выиграна.

Глава 13

Картинка снова потускнела, и, когда воспоминания Сисиниксы наконец отпустили меня, я судорожно выдохнула. И повалилась на спину, больно ударившись о каменный пол. Дышалось тяжело, сердце колотилось, под веками вскипали слезы. Я мигнула и подняла глаза на изображение Сисиниксы.

Ставшая мне родней и понятней Государыня, по-прежнему спокойно улыбаясь, смотрела на меня. Сам портрет или некая проникающая через него сила показали мне события былого, и весь этот ужас пришлось выдержать до самого конца.

Ники нигде не было видно. Я не знала, сколько пребывала в плену видений, но, скорее всего, слишком долго, чтобы она дождалась моего возвращения.

Подняв дрожащую ладонь к глазам, я смахнула с них влагу, а со лба пот. Потом осторожно села. Волосы слиплись, голова казалась раскаленной, словно я сама сражалась в той битве подле моей предшественницы. Снова взглянув на нее, я ощутила, как пресные русалочьи слезы заструились по моим щекам, и остановить их была не в силах.

– Теперь ты понимаешь? – послышался знакомый голос. Силуэт Полли замаячил в дверном проеме зала.

У меня не нашлось слов для ответа. Адреналин все еще бурлил в моей крови. От отвращения к жестокости, жажде чужой крови скручивало желудок. Но перекрывало все ощущения изумление: насколько же отличались от нас обитатели Океаноса тех дней. Столько же всего изменилось с тех пор.

– Так много, – пробормотала я, тяжело дыша, – тритонов.

Послышались шаги, Полли подошла, села рядом со мной и положила руку на плечо. Другой протянула кубок.

– Пей, – прошептала она, и тихий звук потерялся в огромном пространстве Зала Анамны.

Взяв трясущейся рукой кубок, я выпрямилась и отпила прохладной пресной воды. Слезы продолжали литься.

– Почему ты не рассказала мне? Почему не рассказала нам?

– Тебе следовало это увидеть своими глазами, – Полли пригладила мои потные волосы, отведя их назад со лба. – К тому же эти воспоминания – бремя Государыни. Простые сирены не обязаны его нести. Они доверяют тебе, а твой долг – оправдать их доверие.

Мне подумалось, что Полли не следует находиться в Зале Анамны, ведь ее не приглашали. Но я, чувствуя себя ребенком, которому требуется утешение матери, прогнала неуместную мысль. Я радовалась присутствию Полли.

– Ты видела, какими были наши предки и как вели себя?

– Как воины. Они сражались, а тритоны… – Голос мой еще слегка хрипел. Я покачала головой, стряхивая продолжавшие течь по лицу и шее слезы. – Тритоны были такими мощными и красивыми. Куда же они исчезли?

Полли подвинулась ко мне поближе, чего не делала на моей памяти никогда прежде, даже в раннем детстве. Темные глаза ее погрустнели.

– Не знаю. Они исчезли давным-давно. Но, Сибеллен, – она стиснула мне плечо, – если такое нападение произойдет сегодня…

– Та битва случилась тысячи лет назад, и мы победили. Были другие времена, другая эпоха. И другие атланты.

Полли с удивлением отстранилась.

– Ты же узнала, как они нас ненавидят. Только из-за того, что они слабы, нам не следует ослаблять бдительность.

Но все мои мысли были прикованы к тритонам: я вспомнила, как двигались их могучие блестящие тела, как, волна за волной, они уничтожали захватчиков-атлантов в пещере, как прекрасно звучали их голоса – в особенности боевой клич. Мое воображение, даже разыгравшееся под действием стимулирующих веществ, не могло породить подобных созданий.

– Наш вид странным образом выродился. Тритоны исчезли, и мне надо узнать почему! – воскликнула я, с усилием поднимаясь на ноги. Тело болело и требовало отдыха, словно я сама только что участвовала в битве за Океанос. Снова взглянув на портрет Сисиниксы, я кивнула мозаичному образу в знак благодарности и обернулась к Полли, которая тоже встала. – Сирены Тихого океана могут что-то об этом знать, как думаешь?

Не дождавшись ответа, занятая своими мыслями, я широкими шагами двинулась к выходу из Зала Анамны и позвала foniádes, велев им собрать сирен в тронном зале.

– Хочу обратиться к жителям Океаноса через час и желаю, чтобы присутствовали все, кто сможет.

Кивнув, foniádes отправились выполнять мою волю.

– Что собираешься делать, Сибеллен? – спросила Полли, спустившаяся по ступеням позади трона. Теперь она стояла посреди тронного зала.

– Искать тритонов, а если ни одного не удастся обнаружить, выяснить, что же с ними произошло. Я постараюсь узнать побольше в Зале Анамны, но также хочу, чтобы мы исследовали океаны.

– А что с законом об атлантах? Ты отзовешь его?

Хищный блеск мелькнул в глазах Полли, но мне показалось неразумным потакать ей.

– Ты одержима ненавистью к ним. Но ненавидеть сегодняшних атлантов за то, что их предки натворили почти пять тысяч лет назад, бессмысленно. По этой логике ни один народ не может мирно сосуществовать с другим. Тебе лучше забыть о своей жажде мести. Это глупость.

Ее лицо посуровело, взгляд стал жестким.

– Все они больной сброд, чума океанов, гноящаяся рана. Очистить воды Атлантики от этого биомусора – твой долг. Слишком долго мы пренебрегали им, и я не могу постичь, почему ни одна Государыня до нас не позаботилась об этом. Я бы справилась с задачей, будь у меня чуть больше времени.

Я резко повернулась к Полли.

– Потому что это же геноцид! Они потеряли свою цивилизацию, сотни тысяч своих сородичей. Да, они были нам врагами когда-то. Их лидер пошел неверным путем, но теперь Нестор мертв, а атланты наших дней – жалкие больные существа. Все, чего они хотели и хотят, – обрести дом.

– Да, они пытались захватить наш, и им почти удалось!

– Если бы Сисиникса заключила с ними договор, помогла бы найти новый дом, они бы не стали тогда нападать на нас. Обращаться с ними как с врагами – это не способ двигаться дальше. Око за око – не наш принцип жизни.

Головы первых сирен показались на лестнице.

Полли сомкнула губы и отступила, молча кипя от злости. Она никогда не сказала бы всего этого в присутствии других, и позволила себе такие слова лишь оттого, что чувствовала себя вправе как мать и предыдущая Государыня. Но в тот день, когда Полли взошла на трон и перестала заботиться обо мне, она сама отказалась от права давать мне советы.

Сирены продолжали стекаться в тронный зал, заполняя огромную пещеру звуками дыхания и шлепаньем босых ног. Я заметила в толпе голубую голову Ники: она старалась протиснуться поближе ко мне.

– Кое-что важное было скрыто от вас, – заговорила я, сделав шаг наверх и встав рядом с троном, но садиться не стала. – Вы живете, полагая, что нет на свете морейцев мужского пола, что их не существует. Но когда-то тритоны наполняли залы и воды Океаноса. Они были храбрыми и красивыми. Были нашими защитниками и возлюбленными. Когда-то в этих самых залах рождались мальчики.

Шепот поднялся в пещере: удивленные, радостные возгласы и вопросы звучали со всех сторон.

– Давным-давно что-то случилось с нашими тритонами, и теперь мы вынуждены спариваться с людьми, чтобы сохранить свой вид. Каждой из нас приходится отважно идти навстречу проклятию. Но так было не всегда. Когда-то мы мирно жили здесь и отправлялись на сушу, только если сами того хотели. Когда-то морейцы были самодостаточны: сирены и тритоны жили рядом и создавали семьи. И сейчас я ищу добровольцев. Храбрых сирен, готовых исследовать океаны: как наш, так и далекий Тихий. По всей вероятности, вам понадобятся годы странствий. Но надо найти причину этой перемены, иначе мы навсегда останемся рабынями dyάs. Я никого не стану принуждать, но прошу вас об этом. Каждая, кто захочет отправиться на поиски, пусть выйдет вперед.

Четыре русалки уже пробивались через толпу. Когда они, решительные и спокойные, замерли, вышли еще две. А потом к этой компании присоединились еще две сирены, они заняли места справа и слева от более смелых.

* * *

Тарга, Эмун и Антони смотрели на меня во все глаза: в их взглядах читалось потрясение. Над бровью Эмуна выступили бисеринки пота; он вытер лоб рукавом.

– Даже слушать об этом трудно без напряжения, – заметил он. – Не могу представить, каково пережить подобные воспоминания.

– Уверена, это было ужасно, – с содроганием обронила Тарга.

Антони, стоявший у окна, пересек комнату, сел рядом с ней и снова нежно обнял за плечи.

Тарга продолжала:

– Теперь я понимаю, что ты имела в виду, сравнивая мой способ сохранить твой рассказ на смартфон и то, что хранит Зал Анамны. Он словно тайный архив, предназначенный лишь для тебя.

– Как вы поступили с волонтерами? – поинтересовался Антони.

– Я отправила этих сирен на поиски тритонов либо информации о том, что же с ними (и нами) случилось, – пояснила я. Взгляд мой скользнул в сторону Эмуна. – Сто пятьдесят лет спустя доказательство их существования пришло ко мне… в облике моего собственного сына.

Глаза Эмуна сияли от избытка чувств. Каково же ему чувствовать себя, возможно, последним мужчиной нашего вида, подумалось мне.

Наклонившись вперед, я потянулась и взглянула в окно: уже начинало темнеть. Скоро Фина позовет нас ужинать.

– Из воспоминаний Сисиниксы ясно следовало, – продолжила я, – что сирены и тритоны когда-то спаривались друг с другом и у них рождалось потомство обоих полов. Но в какой-то момент с тритонами что-то случилось: их поразила болезнь, проклятие или еще что-нибудь. Я разделила сирен-добровольцев на пары и отправила двоих в Северную Атлантику, двоих в Южную Атлантику, двоих в Тихий океан через Индийский и двоих в северную часть Тихого океана. Все восемь вернулись ни с чем, и каждые двадцать лет я стала посылать на поиски новые группы. Но позже они перестали возвращаться.

Тарга округлила глаза.

– Пропали?

Я кивнула.

– И хуже того, многие сирены, покидавшие пределы Океаноса, например для спаривания, тоже не вернулись домой. Но прежде, чем я доберусь до этой части истории, мне надо рассказать вам про Йозефа.

Глаза Тарги округлились еще больше.

– Наконец-то! Я умирала от желания узнать, зачем ты хотела позвать его сюда. Он твой бывший партнер? И когда ты познакомилась с ним? Ему на вид не больше сорока.

Я улыбнулась дочери.

– Уверяю тебе, ему куда больше.

Глава 14

Прошли десятилетия. Для нас это был период мира и процветания. Иногда по нашей территории проплывали жалко выглядевшие атланты, и мы разрешали им поесть и отдохнуть. Я отправляла добровольцев прочесывать Мировой океан в поисках тритонов, зная, что это огромный труд, и не ожидая кого-либо из них назад раньше чем через пять лет.

Я проводила много времени в Зале Анамны, роясь в воспоминаниях Государынь в попытке определить момент, когда исчезли тритоны. Но хотя этот зал и переполнен информацией, он не делился своими сокровищами по щелчку пальцев. Нельзя подойти к тому или другому портрету и попросить дать ответы на мои вопросы. Напротив, сами портреты делились со мной тем, что считали нужным. Временами глаза той или иной Государыни сияли приветственным блеском, и я, проникнув в ее мир, запоминала все, что удавалось обнаружить. И хотя я старалась вести поиски последовательно, установить, когда и что изменилось, мне доподлинно не удалось. Просто с какого-то момента Государыни стали замечать уменьшение численности тритонов и, чтобы сохранить свой народ, отправлять сирен на сушу спариваться с людьми. Но как решить проблему и в чем ее причина, они не знали. Сменялись поколения, и наконец тритонов совсем не осталось. Потом умерли сирены, видевшие их во плоти, еще через какое-то время – те, кто помнил об их существовании. Еще несколько поколений – и сирены стали считать тритонов мифом. Ведь ни один из них не удостоился изображения в Зале Анамны. А верить, что на некоторых древних мозаиках и фресках изображены сценки из реальной жизни морейцев, очень трудно, если никто из твоего окружения никогда не видел… русалку мужского пола. Те, для кого цикл спаривания оканчивался удачно, возвращались лишь с дочерями, и эти дочери потом в свою очередь возвращались с маленькими сиренами.

А вот что мне удалось установить, так это момент, когда появились самоцветы-аквамарины и сирены начали их носить, – это произошло через несколько сотен лет после атаки атлантов. Но причина, по которой это произошло, так и осталась загадкой.

Как я говорила, сирены-разведчицы вернулись, не обнаружив и следа тритонов, но я приняла решение отправлять добровольцев примерно каждые двадцать лет. Разочарованная неудачами, я проводила все меньше времени в Зале Анамны и все чаще уплывала за пределы Океаноса, исследуя новые места, как любила делать это в юности. Размышляя о битве за Океанос, почерпнутой из памяти Сисиниксы, я поняла, почему атланты, некогда великий народ с мощной государственностью, опустились до уровня одиноких кочевников, неспособных ни избрать себе лидера, ни позаботиться о собственном здоровье. Нестор собрал тогда весь цвет своего народа и повел его на смерть. Те немногие, кто сумел выжить, превратились в скитальцев, не имевших дома ни на суше, ни в океане.

Но в середине семидесятых годов двадцатого века произошло событие, изменившее мой взгляд на современных атлантов.

Я поставила перед собой задачу тщательно обследовать границы Океаноса, полагая, что Государыне следует хорошо знать все их особенности. На самом деле, с тех пор как в детстве я впервые переплыла apotreptikό, меня занимал вопрос, располагается ли эта голая черная пустыня с зазубренными каменными глыбами вокруг всего морейского края. Я всегда полагала, что дело обстоит именно так, иначе откуда сирены близких к моему поколений, к сожалению утратившие древние карты, узнавали бы, где пролегают эти самые границы?

Я никуда не торопилась, что позволяло мне изучать все вокруг основательно: смотреть, слушать, пробовать воду на вкус. Однако моя затея занимала много времени. Какое-то время меня сопровождала одна из foniádes, молча плывшая рядом. Потом она отправлялась отдыхать, и через какое-то время появлялась другая. Я не отдавала истребительницам такого приказа, так как не нуждалась в компании. Foniádes просто не знали, чем еще им заняться, ведь их главной задачей была забота о Государыне. Больше всего я наслаждалась минутами одиночества, когда у меня появлялась возможность пообщаться с морскими животными и даже с растениями, что foniádes сочли бы странным, ведь они смотрели на всякую живность лишь как на еду. Я же находила красоту в этих существах и, хотя тоже ела рыбу, моллюсков и много что еще, часто благодарила их всех за то, что они поддерживали во мне жизнь. Насколько я имею об этом представление, подобное отношение к живому не очень-то свойственно сиренам. Впрочем, все они отличаются друг от друга по характеру и устремлениям не меньше, чем люди, и кто знает, что на самом деле происходило в сердцах моих сестер.

Однажды, оставшись одна, я уловила необычные звуки, долетавшие из глубины. Приостановившись, покрутила головой, прислушиваясь и пытаясь сообразить, что за животное способно издавать их. Потом, осознав, что звук скрежещущий и имеет постоянный ритм, я поняла, что это вовсе не животное, а, скорее всего, двигатель подводного судна с людьми на борту.

Не думая больше о нем, я отправилась дальше, но тут мне послышалось, будто кто-то царапает то ли камень, то ли древние кораллы. Еще доносились щелчки. Установив направление, я поплыла и скоро, миновав заросли ламинарий, оказалась над широкой равниной. Она походила на исцеленную apotreptikό, расцвеченную кое-где яркими кораллами и огромными, медлительными серо-фиолетовыми рыбами. Громкость звуков нарастала, и в конце концов я заметила вдалеке человекоподобное существо: оно находилось почти на самом дне и вверх ногами. Приглядевшись, я поняла, что это атлант, только совершенно непохожий на ему подобных.

Сгорая от любопытства, я подплыла ближе.

У дна возился крупный, пышущий здоровьем мужчина. Этого оказалось достаточно, чтобы мои глаза округлились от удивления. В нем не было и намека на худобу, свойственную, как я полагала, современным атлантам. Одетый в необычный, плотно облегавший тело черный костюм, доходивший до локтей и коленей, он имел при себе какое-то незнакомое мне приспособление. Волосы у него были каштановые, коротко стриженные, бородка аккуратно подровнена. Он представлял собой яркий контраст с другими атлантами, которых я встречала прежде: заросших бородачей с длинными волосами-веревками, в которых водились морские вши, тощих, слабосильных и низкорослых.

Этот атлант носил пояс, к которому крепились странные инструменты. А на его спине висело блестящее серебряное копье. Я ничего не знала о современных гарпунах для подводной охоты, но форма его напомнила мне более древнее оружие, которое мы порой находили на океанском дне, так что я догадалась о его назначении. Размеренно шевеля голыми перепончатыми ступнями, атлант сохранял одно и то же положение относительно дна. К лицу его крепилось ремешками нечто непонятное. Раньше я не видела очков для плавания, но мне попадались старые металлические шлемы с забралами, и я поняла, что эта штука защищает его глаза.

Используя какой-то инструмент, он, похоже, буравил дно. Заметив у атланта на поясе маленькую прозрачную сумочку с блокнотом и ручкой внутри, я не смогла далее сдерживать свое любопытство.

– А что это такое ты делаешь? – поинтересовалась я.

Он резко вздрогнул и, откинув голову назад, приоткрыл рот в безмолвном крике. Потом сдвинул защитные очки и укрепил их поближе к макушке.

– Боже правый! – он сделал несколько глубоких вдохов, все еще продолжая дрейфовать вверх ногами. – В другой раз хотя бы попытайся слегка пошуметь, а то ведь доведешь кого-нибудь до сердечного приступа, – пробормотал он. Голос у него оказался приятный, с легкой хрипотцой.

Он перевернулся, оставив инструмент торчать в горной породе, и внимательно на меня посмотрел. Темные глаза изучали мои лицо и тело.

– Привет, – наконец поздоровался он, улыбнувшись дружелюбно, но сдержанно, уголками рта. – Я Йозеф. А кто ты?

– Я Бел, – ответила я, придвинувшись ближе.

Он попятился, вода тревожно загудела вокруг его тела. Он не знал, что обо мне думать. Мой взгляд падал то на странный торчащий из морского дна инструмент, то снова на атланта, скользил по его телу и одежде, по его снаряжению.

– Ты здоров! – воскликнула я, обратив внимание на оттенок его кожи – золотисто-коричневый от солнечного света. Кожа атлантов больше походит на человеческую, чем наша, и такая штука, как загар, для них характерна.

Он растерянно засмеялся.

– Что ж, благодарю. Я хорошо питаюсь. – Он пару раз вздохнул, явно собираясь что-то добавить, но не знал, что будет целесообразно в данных обстоятельствах. – Ты тоже здорова.

– Чем ты занимаешься? – спросила я, указывая на инструмент.

– Беру пробы, – ответил он. – Я океанограф.

Вероятно, на моем лице отразилось удивление, потому что он решил пояснить.

– Я занят изучением океана. Прямо сейчас, руководствуясь теорией тектонических плит, собираю данные и образцы для своей лаборатории.

– Лаборатории?

– Да, это место, где я… работаю над всем этим. – Он делал паузы между словами, наблюдая за мной так же внимательно, как я за ним. – Извини меня, – сказал он. – Я еще никогда не видел сирену так близко. Это слегка ошеломляет. И прошу прощения за то, что пялюсь.

Исходившее от него напряжение стало спадать, и я услышала, что сердце его стало биться медленнее, в более расслабленном темпе. Из запаха его тела пропали нотки тревоги, и он оказался для меня неожиданно приятным.

– Покажешь? – попросила я.

– Конечно! – он продемонстрировал мне бур для проникновения в глубь скальной породы и извлечения цилиндрической пробы того, что находится под поверхностью океанского дна. – Десять лет назад, – объяснял он, пока бур вгрызался в грунт, – профессор из Принстонского университета выдвинул теорию о том, что слои в глубине земли движутся очень медленно по отношению друг к другу. Из-за этого движения разделяются континенты, формируются новые массы суши, появляются новые океанические бассейны. Взяв несколько проб, я, возможно, сумею определить, где находятся границы плит.

– А какое тебе до этого дело?

Его темные брови взмыли вверх.

– Потому что, зная, где эти плиты перекрываются, мы сможем определить, где в будущем могут произойти самые серьезные тектонические разломы.

Йозеф говорил и говорил, и по тому, каким воодушевлением светилось его лицо, я поняла, что он с большим энтузиазмом относится к своим исследованиям.

– А где же твоя лаборатория? – поинтересовалась я, все еще силясь понять, откуда появился этот здоровый и очевидно хорошо образованный атлант. Может, его обиталище тоже прячется внутри горной гряды или системы пещер? Но почему он так отличается от прочих сородичей?

– Я живу на Гибралтаре. Там лаборатория, работа, дом и семья. А где живешь ты?

– В Океаносе, разумеется, – ответила я, дрейфуя подле него, пока он вынимал из бура пробу и убирал ее в маленькую сумочку на поясе, где хранилось еще несколько добытых ранее.

– Мне про него рассказывал отец, – признался Йозеф, – но, честно говоря, я слушал невнимательно. Не был уверен, что Океанос существует.

– Вот и зря! Ты совсем рядом с нашими горами, – я махнула рукой назад, показав, откуда приплыла.

– Ясно. – Похоже, Йозеф воспринял все весьма серьезно.

Я едва могла поверить в то, что столкнулась с атлантом, не знавшим ничего об Океаносе. И предположила, что у этого народа нет способа систематически передавать знания свои детям. Атланты ведь по сути были бездомными. Бедными невежественными бродягами. Или нет?

– Так ты живешь на суше? Гибралтар ведь над водой, правильно?

– Верно. Это на полуострове. И он находится недалеко. – Он взглянул на меня со странным выражением: мне показалось, будто в его глазах сквозила надежда. – Хочешь его увидеть? Вероятно, мое приглашение не совсем удобно для тебя. Уверен, ты направлялась куда-то по делам, но я буду рад принять тебя в своем доме. Ты показалась мне весьма любознательной. – Он стал говорить быстрее, и нервозность его вернулась. – Я и сам такой, к тому же никогда прежде не разговаривал с сиреной. То есть я видел издалека, но никогда не приближался, не хотел беспокоить. Сегодня впервые…

– Я хочу посмотреть, где ты живешь, – перебила его я. В тот момент я ничего не жаждала так сильно, как увидеть дом Йозефа. Меня переполняло любопытство: впервые я встретила обходительного, образованного и красивого атланта. – Как далеко отсюда Гибралтар?

– На скорости сорок километров в час плыть полдня.

Я раньше не слышала такого обозначения скорости и не знала подобную единицу измерения: километр. Поэтому ответила:

– Тогда задавай темп.

Йозеф пустился в путь, и хотя он был проворен, трудно быстро плыть, если у тебя нет мощного хвоста. По дороге мы общались, но мне разговаривать в движении было проще, чем ему.

Время шло, но я едва замечала его ход: мое внимание поглощали рассказы Йозефа об океанском дне, проносившемся под нами. Я впервые увидела привычные вещи по-новому: стала замечать каменные глыбы, порой торчавшие так, словно они столкнулись с другими глыбами, трещины и глубокие рытвины, видневшиеся между коралловых островков.

Океан стал мелеть, дно становилось каменистым и менее гостеприимным. Попадались остовы кораблей, куски треснувших мачт и старые рыболовные сети – свидетельство того, что эта часть океана коварна. Яркие солнечные лучи проникали в глубину, освещая воду длинными полосами и отражаясь от белых камешков, разбросанных между черными валунами. Водоросли и чешуя мелких ярких рыбешек переливалась в свете этих лучей; морская живность питалась и весело болтала, издаваемые ею щелканье и треск становились все громче.

Йозеф устремился к поверхности, и я последовала за ним. Когда наши головы показались из воды и я вдохнула легкими воздух, Йозеф сказал:

– Вон там краешек Гибралтара. Видишь?

Я кивнула, хотя мне с трудом удавалось сосредоточиться на очертаниях далекого Гибралтара: звук голоса атланта, зазвеневший в воздухе, проник прямо мне в сердце и душу и задел там самые потаенные струны, играя на них, как на арфе.

Глава 15

Потрясенная чувством, которого не испытывала уже долгое время, я потеряла дар речи. И, опасаясь встревожить Йозефа, скрыла свои эмоции за стеной молчания и невозмутимым выражением лица. Я благодарила небеса за то, что он радостно болтал, пока мы все ближе подплывали к Гибралтару, и испытывала огромное облегчение оттого, что он не ждал от меня ответных реплик.

Мои пальцы нащупали аквамарин, привычно висевший на шее: мне вдруг показалось, что я не заметила, как он потерялся, и я запаниковала. Сжимая маленький прохладный камешек, я успокоилась, а потом поняла, что настала пора удивиться по-настоящему. Я всегда полагала, что сирены не способны испытывать романтические чувства, пока носят самоцвет, но тепло продолжало растекаться в животе и сердце от звуков голоса Йозефа.

Что это значило? Я изучала свои ощущения, буквально препарируя их. Голос атланта оказывал на меня невероятное действие. Нечто похожее я испытывала, общаясь с Матеушем, но были и отличия. Океанос со всеми заботами и чаяниями не спрятался в дальний угол памяти, как это случалось во время циклов спаривания. И одержимости, сосредоточенности на одной-единственной цели не было. Возможно, все оттого, что я стала Государыней… Все так из-за моего нынешнего статуса?

– …Построен был для целей… – рассказывал Йозеф, пока мы подплывали к его жилищу.

А больше всего меня потрясло, что я очарована атлантом, а не человеком.

На маленьком мысу стоял лодочный сарай: окна и двери его были украшены изящными деревянными наличниками, что показалось мне весьма необычным для такого прозаичного сооружения. Человеческими ногами я ступила на каменистый берег, потом поднялась вслед за Йозефом по узкой лесенке и вошла внутрь этого самого сарая, с любопытством озираясь.

Йозеф явно старался отводить взгляд от моего обнаженного тела, и, заметив это, я прикусила щеку, чтобы сдержать улыбку. Значит, некоторые атланты стесняются наготы, как и люди.

– Боюсь, женской одежды у меня тут нет, – пробормотал он, роясь в деревянном сундуке и выуживая оттуда несколько предметов одежды. – Но вот это должно подойти. Мы же не хотим шокировать обитателей поместья.

Перепончатые ладони Йозефа и его стопы-ласты превратились в человеческие. Жабры захлопнулись, а зрачки сузились до нормального размера. Взглянув на него сейчас, на суше, я даже не догадалась бы, что он атлант.

Я взяла у него рубашку на пуговицах и хлопковые шорты и натянула все это на влажное тело. Пока я одевалась, Йозеф отошел за полку, уставленную металлическими коробками, чтобы сменить мокрый костюм на что-то сухое. Когда он появился вновь, на нем красовались вязаный свитер без застежек спереди или сзади и сине-серые брюки, расширенные книзу. Так я впервые познакомилась с модой семидесятых. Многое изменилось с момента, как я стала Государыней.

Мои волосы так отросли, что спускались до колен. Я скрутила их в тугой узел у основания шеи и закрепила тонким локоном с затылка, чтобы убрать со спины и не вымочить одежду.

– С тобой все в порядке? – спросил Йозеф, внимательно меня разглядывая. – Ты не сказала ни слова за последнее время. Нервничаешь? Уверяю тебя, со мной ты в полной безопасности.

О, что за голос. Он ласкал меня, словно шелковый шарф, одновременно охватывающий мои талию, живот и грудь.

Я улыбнулась широкой искренней улыбкой, в которой читалась легкая ирония. Можно подумать, что атлант не знает о способностях сирен! Я никого не боялась, и меньше всего мужчину, чей голос мог вызвать у меня такие приятные чувства.

– Благодарю, все отлично. Просто давно не бывала на суше.

Он кивнул и улыбнулся в ответ.

– Хорошо. Нам сюда.

От него волнами исходило возбуждение. То ли он радовался возможности с кем-то поделиться своими увлечениями, то ли в его состоянии отражалось нечто личное. Я не могла разобраться.

– А что за черная штука была надета на тебе в воде? – спросила я, вспоминая странную текстуру и толщину материала.

– Это называется неопрен. Ты о нем не слышала?

Я покачала головой.

– Когда ты в последний раз была на суше?

– Не знаю, – ответила я. – Не так просто будет точно определить год, не говоря уже о дате. – Я слегка лукавила: помнила, что покинула Польшу весной 1869 года, но тогда я в последний раз жила человеческой жизнью. С тех пор я посещала сушу, но не для спаривания, а из чистого любопытства. Мне доставляло удовольствие наблюдать за достижениями человеческого прогресса: электрическим освещением, появлением дизельных судов, ростом прибрежных городов.

Но по какой-то причине я сочла нужным скрыть это от Йозефа, пока не узнаю его ближе, хоть и чувствовала влечение к нему. Все же он был атлантом, потенциальным противником, хотя, похоже, не имел понятия о давней вражде и тем более о моем высоком статусе.

Мы вышли из лодочного сарая и пошли вверх по каменистой тропинке от берега к внушительному зданию, возведенному между скалами и чем-то напоминавшему гнездо исполинской птицы. Перед домом раскинулся садик с альпийскими горками.

– Ты живешь в соборе! – воскликнула я, разглядывая острые очертания крыши, витражные окна и каменных гаргулий.

Йозеф хмыкнул.

– Не совсем. Замку Дракиф больше трехсот лет, но храмом он не был никогда. Архитектор черпал вдохновение в средневековой французской архитектуре, образчиков которой насмотрелся во время поездки. Но уверяю тебя, атмосферы культового сооружения в доме нет.

– Значит, тебе не по вкусу жить в океане, – удивилась я вслух.

Йозеф взглянул на меня, вскинув дуги темных бровей и округлив глаза, опушенные густыми ресницами.

– Разумеется, нет. Обосноваться на земле куда лучше, особенно тем, кто работает по моей специальности. Под водой нет университетов и лабораторий.

– Но ты бы мог поселиться там, если бы захотел. Как многие твои сородичи. Вообще-то, все, кого я встречала.

Услышав эти слова, Йозеф погрустнел.

– Это потерянные души, – сказал он. – Нашедшие приют на дне океана. Атланты, живущие под водой, подвержены разным болезням. Наша иммунная система становится сильнее на суше.

Каменистая тропинка превратилась в ступеньки, а они – в дорожку из белого гравия, вившуюся через роскошный зеленый сад, где гудели насекомые и порхали яркие птицы. От восторга у меня перехватило дыхание, и я поняла, почему Йозеф предпочитал жить на берегу океана, а не в его глубинах.

– Твоя семья богата, – заметила я, потрясенная этим фактом.

Щеки Йозефа заметно порозовели, несмотря на густой загар. Я поняла, что такие слова не произнес бы тактичный человек.

Мы не стали подниматься по широкой лестнице к главному входу, обрамленному колоннами, – Йозеф провел меня на первый этаж через неприметные двери в стене. Мы оказались в небольшом прохладном помещении, которое он назвал прихожей.

К Йозефу кинулась низенькая пухлая пожилая женщина с радостным лицом и розовыми щеками, одетая в черное платье с белой отделкой. Заметив меня, она улыбнулась и что-то пролепетала по-испански.

– Да. Это Бел, – представил меня Йозеф.

Женщина заученно кивнула, чуть согнув колени и опустив глаза в пол. Ее движения пробудили во мне давние воспоминания: так приветствовали господ горничные в Польше. Значит, она была прислугой.

– Это Габриэла, – объяснил мне Йозеф, потом снова повернулся к женщине и сказал ей, что со мной надо говорить по-английски.

– Очень карашо, – произнесла она с сильным акцентом. – Хотите выпить чаю в библиотеке или предпочтете гостиную?

Йозеф взглянул на меня: в его темных глазах теснились немые вопросы, а волосы за ушами и у основания шеи взмокли от волнения. Мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы успокоить нервы, затрепетавшие от его взгляда.

– Приглашаю тебя остаться на ужин, если сочтешь это удобным, – сказал он. – Я понимаю, ты и так сильно отклонилась от запланированного маршрута.

Я не знала, что ответить. Слово «отклонилась» слишком мягко описывало ситуацию. Промедление с ответом затянулось, и Йозеф, желая заполнить паузу, добавил:

– Или хотя бы выпей чаю с чудесными булочками Габриэлы.

От меня не укрылся пристальный взгляд маленькой женщины, блуждавший по моей фигуре, странной одежде, которую предложил мне в сарае Йозеф, огромной копне волос, подвязанной у основания шеи.

– Только чай, – ответила я. – Спасибо.

Габриэла снова склонила голову и ускользнула наверх по белым каменным ступенькам.

– Она знает, кто я? – спросила я и тут же добавила: – Или правду о тебе?

– На первый вопрос ответ «нет», на второй «да», – улыбнулся Йозеф.

– Она человек?

– Да, родилась в маленькой деревеньке под Барселоной. Я был подростком, когда она нанялась к нам, но есть женщины, готовые заботиться о каждом, кто встретится им на пути. Она именно такая. Мой отец – инвестор, он редко бывает дома. Я благодарен Габриэле за тепло и заботу.

– А как же твоя мать? – Я прошла вслед за Йозефом в длинный узкий холл. Он открыл одну из дверей и поднялся по деревянным ступенькам, совсем не таким величественным, как те, по которым поднялась Габриэла.

– Я никогда ее не видел, – вздохнул Йозеф, – но у Габриэлы материнского инстинкта хватило бы на трех женщин. Она все еще называет меня господин Йозеф, хотя я много раз просил ее так не делать. Никак не удается ее разубедить. Боюсь, она будет называть меня так до конца дней своих.

– До конца ее дней, – слегка уточнила я его мысль. – Ты сказал так, потому что она старше тебя и ты предполагаешь, что она умрет раньше, или потому что тебе с легкостью удастся пережить любого человека?

Йозеф ответил не сразу, а поскольку он шел впереди, я не видела выражения его лица. Он задержался на одной из ступенек, как раз возле канделябра, висевшего на стене. Горела в нем, как я успела заметить, не свеча, а электрическая лампочка. Желтый свет выхватил из темноты профиль Йозефа, выделив скулу и мягкую линию губ. Я засмотрелась на тень от его ресниц, падавшую длинной стрелой на щеку, и совсем позабыла о своем вопросе.

– Ты очень прямолинейна, – заметил он тихо, а на лице его отразилось удивление. – Все твои сородичи такие?

– Нет, – машинально ответила я и тут же рассмеялась. – И да.

Он издал странный горловой звук. Я не разобралась, выражал он озабоченность или смеялся. Но очень хотела понять.

– Конечно, мы живем долго, это само собой разумеется. И когда привязываемся к тому, кто уходит раньше, испытываем печаль. Я и к своим домашним питомцам так отношусь. Мы любим их как членов семьи, и, уходя, они разбивают нам сердце. Что животные, что люди. Не знаю, понимаешь ли ты меня…

– Понимаю, – отозвалась я. – И знаю, как болит разбитое сердце.

Взгляд его задержался на моем лице, и установилось хрупкое взаимопонимание. Мы оба прежде любили, но потеряли тех, кому дарили это чувство. Это только одно переживание, накрепко связавшее меня с Йозефом.

Глава 16

Йозеф повел меня вверх по лестнице, через широкий каменный вестибюль, стены которого были украшены зеркалами, бра и старинным на вид ковром. Потом мы прошли в двустворчатые двери. От вида библиотеки, в которую мы вошли, у меня перехватило дыхание, несмотря на то что она была полна темных теней.

Джозеф щелкнул выключателем, и множество настенных ламп, похожих на керосиновые, которые я знал в детстве, залили помещение теплым янтарным светом; только они были электрическими. Мягкий свет освещал, казалось, бесконечные книжные полки, бесчисленные корешки всех цветов. Деревянная лесенка вела еще на два уровня книжных шкафов, и на каждом уровне стояли письменные столы с лампами под зелеными абажурами.

Центр помещения занимали несколько удобных на вид диванов, на которых могли бы рассесться две дюжины человек. На журнальных столиках перед ними аккуратными стопками громоздились журналы, газеты и еще какие-то красочные издания. У дальней стены высился камин, в данный момент не растопленный, его облицованный камнем дымоход обвивало изваяние осьминога, выкованное из черного железа.

Книги, мебель и освещение – это было прекрасно, но произведения искусства словно придавали пространству библиотеки четвертое измерение. Мне захотелось остаться там навсегда, читать и восхищаться атмосферой.

При виде трех цветных рисунков в рамках, развешанных рядком на деревянной панели между книжными шкафами, я остановилась. На первом, выполненном желтыми чернилами, куда-то плыла причудливая тропическая рыба. На втором, красными чернилами, был изображен морской конек, а на последнем синий кальмар изящно изгибал свои щупальца. На каждом рисунке виднелись надписи, сделанные мелким почерком, – все части тела животных перечислялись на латыни и английском. Я не великий знаток живописи или графики, но могла сказать, что это не гравюры и сделаны они любящей рукой.

– А кто автор? – спросила я, тщетно пытаясь найти подпись на самих работах или табличку с именем рядом, на стене.

– Я, – отозвался Йозеф, стоявший сзади. – Я нарисовал их в пансионе, когда мне было четырнадцать или пятнадцать.

Я оторвала взгляд от рисунков и изумленно уставилась на него.

– Таким юным?

Он улыбнулся.

– Я всегда, сколько себя помню, любил океан и все с ним связанное. В старых школьных тетрадках у меня спрятано много подобных рисунков. Но эти больше всего понравились Габриэле, и она решила оформить их, сделать мне подарок.

Йозеф, явно испытывая признательность к той, что украсила стену его собственными творениями, рассматривал рисунки. Потом широким жестом обвел помещение:

– Вообще-то, в этой библиотеке почти все – мои работы, за исключением нескольких. Например, того кованого осьминога над камином. Это подарок моего отца.

– Очень красиво.

Я принялась бродить по библиотеке, обращая внимание исключительно на ее оформление; Йозеф не отвлекал меня. Изображал он морских обитателей и сам океан. Но морских пейзажей, вроде тех, что живописали художники, произведения которых я видела в Европе, – корабли среди бушующих волн или сами волны – я не встретила. Работы Йозефа были научными. Тонкими цветными линиями он изображал схемы движения потоков воды, бьющихся о какие-то неровности и сооружения на дне океана и преобразующихся потом в огромные волны. Некоторым из этих волн сопутствовали обозначения: Джоуз, Мауи, Маверикс, Калифорния. Шипстернс, Тасмания.

– У волн есть имена? – заморгала я, чувствуя, как напрягается мой мозг. Мне никогда не приходила в голову мысль, что можно дать имя природному явлению. – Это ты им их дал?

Йозеф рассмеялся и подошел ко мне. Я стояла, уставившись на стену, увешанную небольшими схемами подобного рода.

– Нет, я их не нарекал. Только изучал. Для серферов это самые притягательные волны, – пояснил он. – Их знают во всем мире, но мне не известно, кто дал им имена. Возможно, местные, а потом название пошло дальше.

– Серферы? – переспросила я.

Его карие глаза встретились с моими.

– Ты не знаешь, что такое серфинг?

Я внимательно выслушала объяснения Йозефа, как люди катаются на волнах возле берега, встав на тонкую пластину из дерева, сделанную специально для этой цели. Но представить этот вид деятельности, требующий невероятной изобретательности, мне никак не удавалось, пока Йозеф не подвел меня к столику и не показал цветные фотографии серферов.

– Ты тоже катаешься на волнах? – спросила я.

Он обнажил зубы в мальчишеской ухмылке, согревшей мне сердце.

– Пробовал, и это весело, но для такого, как я, скажем так, куда интереснее, что происходит под водой, а не на ее поверхности. Когда речь заходит об океане, я вижу бесчисленные научные загадки, а не место для развлечения.

Он отвел меня к другой стене, где висела еще одна подборка рисунков, более простых, чем мечты серфингистов. На этих диаграммах я даже не узнала бы волны, не дай он мне разъяснений.

Колеблющаяся синяя линия проходила по всей ширине страницы, вдоль нее располагались зеленые круги, из которых торчали красные стрелки. Похожих рисунков я никогда раньше не видела.

– «Трохоидальная волна, или волна Герстнера», – прочла я надпись под рисунком. – Франтишек Йозеф Герстнер.

– В честь него меня и назвали, если тебе интересно. Он был физиком и инженером. Опубликовал в тысяча восемьсот четвертом году книгу под названием «Теория волн». – Йозеф указал на другой, более простой рисунок. – А вот волна Стокса, названная в честь ирландца Джорджа Гэбриэля Стокса…

Йозеф продолжал показывать мне самые разные виды волн, некоторые больше напоминали лоскутные одеяла, чем волны. Он изучал их в школе и с любовью изобразил. Потом мы перешли к другой стене, там обнаружились изображения животных, на следующей – растений. Любовь Йозефа к океану, согревая его сердце, как тепло очага, светилась в его глазах, звучала в его голосе, который все это время действовал на меня, словно пальцы арфистки на струны: мое сердце начинало петь.

Йозеф на секунду смолк перед рисунком морской звезды и внезапно взглянул на меня с тревогой.

– Я тебя не утомил?

– Ты не можешь утомить, – быстро ответила я. И я никогда не говорила искреннее.

Одна рука Йозефа была поднята и покоилась на стене рядом с рисунком. Мы оба смотрели вверх, пока он говорил, но внезапно, когда он опустил глаза, я поняла, как близко мы стоим. Какое-то мгновение мы, затаив дыхание, просто смотрели друг на друга, и Йозеф медленно моргнул. Его веки опустились и снова поднялись, и выражение лица изменилось по крайней мере дважды. Глаза его потемнели, мысли, как мне показалось, стали беспорядочными. Потом его взгляд сфокусировался на моих губах.

Я надеялась, что ему не слышно, как бешено колотится мое сердце. И прислушивалась, стараясь уловить, как стучит его, но напрасно. Лишь потом я поняла, что все слышала, просто его сердце билось в унисон с моим.

Внезапно он отвел взгляд и опустил руку.

– Боюсь, я слишком погружен в себя, – сказал он, заливаясь румянцем. – Поверь, у меня нет привычки бесконечно рассказывать о себе и своей учебе. Просто у меня нечасто бывает такая заинтересованная аудитория.

Стук в дверь заставил нас обернуться, и в комнату торопливо вошла Габриэла с подносом в руках. Комнату наполнил аппетитный аромат горячего хлеба. В животе у меня громко заурчало, и я поняла, что ужасно проголодалась. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз пробовала выпечку. Внезапно мне захотелось снова поесть хлеба с джемом и запить его горячим чаем с молоком, как в Лондоне, в детстве, и в Гданьске, гораздо позже.

– Немного эрл грея, – сообщила Габриэла со своим очаровательным акцентом, ставя поднос на самый большой кофейный столик в центре библиотеки и расставляя фарфоровые тарелки. – И свежеиспеченные булочки со взбитыми сливками и клубничным джемом. Это рецепт моей мамы.

Она продолжала болтать, а мы с Йозефом подошли к диванам и сели друг напротив друга.

– Ты просто чудо, – сказал Йозеф Габриэле, отчего она покраснела до корней своих седеющих волос, и поцеловал ей руку. Пожилая дама присела в изящном реверансе, улыбнувшись мне, но внимание ее при этом оставалось приковано к Йозефу. Она обожала его, и это было очевидно. Пятясь, Габриэла вышла из комнаты и закрыла за собой двери, дав нам возможность насладиться поглощением булочек и чая.

Мы почти не говорили во время еды, пока Йозеф не взглянул на меня сконфуженным взглядом, слизывая каплю сливок с уголка рта.

– Только сейчас понял, как сильно проголодался.

– Я тоже, – пробормотала я с набитым ртом. Не знаю, какими еще талантами обладала Габриэла, но булочки она пекла мастерски.

Когда тарелки опустели, я задала Йозефу вопрос, терзавший меня с момента, когда мы впервые встретились в океане.

– Я несколько раз в жизни встречала атлантов, – заговорила я, – но ни один не походил на тебя.

– Нет? – он откинулся на спинку дивана и поставил чашку с блюдцем себе на колено. – А как они выглядели?

– Жалкие создания, изможденные, больные, зараженные разными паразитами.

На лице Йозефа отразилось понимание.

– Уверяю тебя, атланты моего круга разительно отличаются от тех, что ты встречала на глубине. – Глаза его погрустнели. – Бродяги боятся меня, – вздохнул он, – хотя я пытался поговорить с ними в тех редких случаях, когда встречал, занимаясь исследованиями. Они меня избегают.

Брови мои взметнулись вверх от удивления. Атланты не признают сородича?

– В юности меня это расстраивало, но теперь… – пожал плечами Йозеф. – Они сами выбрали такую жизнь. И хотя мне этот выбор непонятен, таково их решение. Они не осознают, что страдали бы меньше, проводя больше времени на суше. Все из-за солнечного света: он здорово укрепляет наш иммунитет.

У сирен все было иначе. Вероятно, атланты генетически ближе к людям, чем мы. Людям для поддержания здоровья тоже необходим солнечный свет.

Выражение лица Юзефа стало отсутствующим.

– Они немного напоминают мне бездомных из мегаполисов. Там одни всегда готовы попросить еды или денег, а у других в глазах плещется страх, и они всегда сохраняют дистанцию. И помощь не принимают, не позволяют даже подойти.

Йозеф говорил так, будто большую часть жизни провел среди людей.

– Но родился-то ты в океане? – спросила я.

Его глаза снова встретились с моими, и он улыбнулся, отчего на левой щеке появилась ямочка.

– Конечно, нет. Как и ни один атлант из числа моих знакомых. Странно появиться на свет в дикой природе.

И снова мое представление о реальности дало трещину. Йозеф уже сам по себе стал для меня откровением: все в нем шло вразрез с моими знаниями об атлантах. А теперь выяснилось, что он не так уж отличается от своих сородичей.

– Я появился на свет на Сардинии, потому что в то время мой отец верил, что сможет именно там найти руины Атлантиды. Он продолжал дело жизни своих отца и деда, а меня поиски прародины не очень интересовали. Моей навязчивой идеей было изучение бесчисленных тайн океана. Одержимость отца определила течение ранних лет моей жизни и привела к расставанию с матерью… – Йозеф глубоко вздохнул, похоже, воспоминания печалили его. – А когда отец убедился, что Атлантида меня не интересует и наследником в этом плане я буду никудышным, он отправил меня в колледж в Пенсильвании, где я мог подготовиться к получению университетского диплома по океанографии.

Он взмахнул рукой и пожал плечами, словно пытаясь сказать: «И вот я здесь».

– Отец у меня с характером, – снова заговорил Йозеф, – но он всегда старался предоставить мне все, чего я хотел. Обучал меня разным языкам, и тем, какие сам считал полезными, и тем, которыми интересовался я. Он добивался, чтобы я с детства получал знания, необходимые для поисков Атлантиды. Поощрял меня изучать классические языки, древнюю историю, антропологию, и я этим занимался помимо освоения разных океанографических дисциплин. Проводил годы, уткнувшись в книжки или сидя в лаборатории. Или плавал в океане – всегда с исследовательскими целями.

Я кивнула, прекрасно понимая его жажду знаний.

– Я тоже люблю учиться.

– Верю. Твоя любознательность не оставляет сомнений. – Он блеснул своими крепкими белыми зубами. – Я пообещал себе на следующий год снова заняться теорией и практикой спасательных работ: произошли существенные технологические улучшения с той поры, как мне случалось участвовать в них. – Он допил чай и наклонился поставить чашку с блюдцем на столик. – Но довольно обо мне, я говорю не переставая с момента нашей встречи, но ничего не узнал о твоей жизни. – Он слегка покачал пальцем из стороны в сторону, глядя на меня. – Не думай, что дам тебе улизнуть, не сказав ни слова о себе.

Внезапно я ощутила приступ тревоги, роднивший меня с моими подданными. Я подумала про foniádes, наверняка отправившихся искать меня, когда подоспела новая смена. Пока я млела от звуков голоса Йозефа и позволяла воображению уносить меня вдаль, вслед за его рассказами и рисунками, в Океаносе гадали, куда подевалась их Государыня. В груди у меня поднялась паника.

Я вскочила, чуть не пролив на себя остатки чая. Поставила чашку на столик и повернулась к выходу.

– Я задержалась, – сказала я, быстро дыша. Сердце колотилось как сумасшедшее. Как простая русалка я могла плыть, куда мне вздумается. И никто бы не волновался, исчезни я даже на годы. Но у Государыни есть обязанности.

Йозеф вскочил, в его глазах заплескалась тревога, а на лице читалось разочарование.

– Вот так вдруг, ты просто уходишь?

Я прошла к двустворчатым дверям и распахнула их, направляясь к выходу тем же путем, каким мы с атлантом пришли. Но звук его голоса притягивал, и он так искренне огорчился из-за моего ухода, что я остановилась. Вспомнив о том, что Йозеф воспитывался с людьми, а им свойственно больше такта, который трудно дается сиренам, я внезапно развернулась и двинулась в его сторону.

Он замер, сделав лишь полшага: я оказалась с ним лицом к лицу всего в нескольких дюймах от стола. Не задумываясь, я привстала на цыпочки и прижалась губами к его щеке.

Глаза его округлились, а кончики пальцев инстинктивно коснулись моего локтя.

– Прости, – сказала я, взглянув ему прямо в глаза. – Мне придется уйти: я позабыла о своих делах. Спасибо за чай и за… все остальное.

Я развернулась и помчалась вниз по лестнице, направляясь к черному входу. Я слышала шаги Йозефа за спиной, он вышел вслед за мной на гравийную дорожку. Долго не произносил ни слова, и заговорил, только когда мы подошли к лодочному сараю.

– Но ведь… я увижу тебя снова? – голос Йозефа дрогнул и прозвучал удрученно. Его звук затрепетал во мне, и я помедлила, прежде чем сбросить с себя одежду, что он мне одолжил.

Выпрямившись и стоя лицом к нему в сползшей с плеча рубашке и уже без шорт, кучкой лежавших на деревянном полу сарая, я обняла его лицо ладонями, сгорая от желания видеть это лицо каждый день.

– Да, – ответила я страстно, и в его карих глазах засветилось облегчение. – Да, ты увидишь меня снова.

Поспешно и целомудренно поцеловав его в губы, я сбросила рубашку на пол и скользнула в воду.

Глава 17

После того как я провела те несколько часов с Йозефом, выкинуть его из памяти и из сердца мне не удалось. Я продолжала выполнять взятую на себя задачу изучить границы Океаноса. И, оставаясь в одиночестве, ускользала, чтобы встретиться с Йозефом. Иногда сопровождала его в подводных исследованиях, а порой отправлялась к нему на Гибралтар, чтобы провести всего пару часов вместе. Сначала такие визиты давались без труда. Но по мере того как я в своем путешествии по границам Океаноса стала отплывать все дальше от Гибралтара, мои отлучки стали более длительными. И я велела foniádes не так ревностно опекать меня, скорее навещать, чем сопровождать, чтобы у меня была возможность проводить несколько дней, а потом и недель с Йозефом. Искра между нами разгоралась все сильнее, и я привыкла к мысли о том, что атланты бывают богатыми и образованными, имеют дома на суше и живут совсем как люди.

На обследование периметра Океаноса у меня ушло два года. Я выяснила, что apotreptikό не окружал его полностью, а располагался вдоль границ хаотичными кусками, в совокупности занимая менее половины их длины. Сейчас, оглядываясь в прошлое, могу признать, что больше узнала об океане от Йозефа, чем во время собственных исследований. Он рассказал мне, что катастрофические землетрясения много тысяч лет назад помогли сформировать океаническую земную кору, и такие масштабные события происходили циклами и меняли огромные территории на поверхности суши и под водой, даже влияли на климат. Эти знания учили меня смирению и неизменно изумляли, напоминая о безграничном величии мира природы.

В день, когда я вернулась в Калифас, Ника встретила меня на лестнице, ведущей к бассейнам с пресной водой, где я мечтала расслабиться, смыв с себя соль. Она коснулась ложбинки у основания моего горла в знак почтения, а потом протянула руки для объятия и крепко прижалась ко мне.

– Мы все так скучали по тебе, Государыня! – Мне показалось, что она дрожит.

Обняв ее в ответ, я нахмурилась, чуя неладное.

– Что-то случилось?

Она отпустила меня и помотала головой, но в серых глазах ее светилась тревога.

– Могу я присоединиться к тебе в бассейне? Полагаю, ты собиралась забраться туда.

– Разумеется.

Только после того, как мы с Никой целый час провели в очищающей разум пресной воде, она открыла мне свои опасения.

– Наша численность снижается, – сказала Ника, прислонившись к покрытому мягким мхом камню. – Сирены, отправившиеся на цикл спаривания более десяти лет назад, так и не вернулись домой.

– Не такой уж долгий срок, некоторые пропадали и на пару десятилетий, Ника, – возразила я. – Ты ведь это знаешь. Ты обсуждала свои опасения с Лией?

Аглиайя, сирена-долгожительница, взяла на себя (по моей просьбе) обязанность заносить имена всех обитательниц Океаноса в список на стене одной из пещер. А у юных русалок, приплывших с матерями, рядом с именем значилась еще и дата их рождения, чаще, впрочем, год и сезон. Сирены не стремятся придерживаться хронологии, рассказывая потомкам о каких-либо событиях, в отличие от людей. Поэтому приблизительное представление о возрасте и временны́х рамках было сочтено «достаточным». Мое нововведение стало существенным улучшением: даже в Зале Анамны на плитках под изображениями Государынь стояли только их имена. И каждой новой Государыне, погружающейся в их воспоминания, приходилось гадать по одежде, традициями, технологиям, языку и другим подсказкам о времени их правления. В конце концов, мы, дочери океана, отличаемся от людей. И лишь отчасти руководствуемся человеческими амбициями. В нас много того, что присуще бессловесным тварям, и потому стремление выживать и размножаться, не выдавая свои секреты, являлось для нас образцом успешного существования.

Ника кивнула.

– Я сходила к ней, и она подтвердила, что многие не вернулись после брачного цикла.

– Ее это встревожило?

Ника метнула в меня испепеляющий взгляд.

– Это же Лия. Ее ничто не тревожит. У нее метаболизм морской коровы и характер соответствующий.

– А по-твоему, что удерживает их вдали от дома так долго?

Брови Ники сдвинулись, и она долго не отвечала на вопрос. Прозвучавший ответ не оправдал моих ожиданий.

– Не знаю, – пробормотала она.

– Но ты ведь не считаешь это совпадением. Иначе не заговорила бы об этом.

– Нет. Я не встревожилась бы, иди речь всего о нескольких сиренах. Но, согласно записям Лии, из пятидесяти сестер, отправившихся на сушу за последние пятнадцать лет, вернулись всего четыре.

Такая статистика прозвучала и для меня тревожным звоночком. Я резко выпрямилась.

– Четыре из пятидесяти?

Ника вздохнула и нежно посмотрела на меня.

– Наконец-то я до тебя достучалась. Понимаешь теперь, почему я тревожусь?

– Да. Почему ты не говорила мне раньше?

– В последнее время ты редко бываешь дома, – в голосе колдуньи звучали любопытство и легкий упрек. – Расскажешь мне, где пропадала?

– Осматривала периметр Океаноса, ты же знаешь. Я всем рассказала, что собираюсь это сделать.

– Да, но даже со скоростью гребешка это не заняло бы целых два года.

– Откуда тебе знать? – лукаво спросила я. – Разве ты пробовала?

– Хм… нет, – ответила она, разглядывая меня с подозрением. – Но ведь что-то тебя отвлекало, так ведь?

Я глубоко вздохнула и снова откинулась на камень. Причин скрывать свое знакомство с Йозефом, хоть оно и казалось необычным, не было. Государыня вправе делать все, что пожелает. Если бы одна из моих подданных пришла ко мне и объявила, что вступила в брачные отношения с атлантом, я бы удивилась, но препятствовать не стала. Возможно, скрещивание каких-то представителей наших народов способствовало бы нашему примирению…

– Встретила кое-кого интересного, – пояснила я. – Он атлант.

– Надо же. Ты сочла атланта интересным?

– А что в этом такого?

– По мнению твоей матери, они все просто скверна морского мира. Больные, невежественные бродяги и браконьеры.

– Я не моя мать. И ты сама их такими не считаешь.

– Возможно, не все они такие, но большинство из тех, кого я встречала, не казались притягательными.

– Этот именно такой, – произнесла я мечтательно, что явно не понравилось Нике. – Очень притягательный. Он здоров, красив и умен. Не похож на тех, что живут под водой. Он говорил мне: это оттого, что атланты нуждаются в прямом солнечном свете.

Губы Ники слегка приоткрылись от удивления, а взгляд буквально прилип к моему лицу. Она проигнорировала мои слова про солнечный свет и перешла прямо к делу.

– Ты увлеклась этим атлантом? Не могу в это поверить.

– Ты никогда не думала, что между нашими народами возможен мирный союз? Это было бы замечательно.

Ника насмешливо фыркнула.

– Замечательно? Для них – конечно. Но не для нас. Нам принадлежат значительные ресурсы. Мы владеем самой богатой и ценной территорией в Атлантике. Какой нам прок в союзе с ними?

Ника содрогнулась всем телом, дрожь исходила из самой глубины ее существа. Она издала возглас отвращения.

– Не уверена, что ты права, – я вспоминала Йозефа, его невероятный ум, любовь к океану, желание изучить его как можно лучше. Вспоминала его любовь ко всем морским существам и одновременно легкость, с которой ему давалась жизнь на земле среди людей. – Есть вещи, которым мы можем поучиться… у некоторых из них, – добавила я поспешно. – Я понимаю твою точку зрения, Ника, но ты судишь об атлантах по жалким скитальцам. Единственные атланты, которых встречала ты и большинство сирен, – убогие бродяги. Даже Йозеф с ними не общается.

– Йозеф, – словно эхо повторила Ника, уставившись на меня во все глаза. – Ты так произносишь его имя… – Она помедлила и не стала договаривать. Потом расправила плечи и вскинула подбородок: – Я рада, что у тебя появился друг, но не думаю, что ему стоит доверять.

– Знай ты его, не стала бы так говорить. – Я доверяла Йозефу полностью и почти с самого начала знакомства. Я не могла это объяснить, но чувствовала его внутреннюю нравственность. Мне нечего было опасаться, я в это твердо верила всем своим существом.

– Может, и так, – возразила Ника, – но, пока мы не выясним, почему не возвращаются наши сестры, все же следует соблюдать осторожность. И не выдавать никому наших секретов.

Ника тут же смолкла и покраснела, если такой термин применим к сирене, – она стала менее бледной. Вероятно, поняла, как назидательно прозвучали ее слова. А ведь она говорила с Государыней.

Я улыбнулась. Мне нравилось, что Ника не стала обращаться со мной по-другому с тех пор, как я взошла на трон.

– Что ж, а твое колдовство не поможет установить причины, по которым сирены так долго не возвращаются? – спросила я.

Лицо ее стало задумчивым, но всего через несколько секунд она покачала головой.

– Нет, не думаю, – ее взгляд пронзил меня. – Только ты обладаешь способностями выяснить суть проблемы.

– Я?

– Конечно, ты же Государыня. Мы все связаны с тобой, а ты с нами. Поэтому никто не может сместить тебя с трона, пока того не пожелает Соль. У тебя есть могущество Государыни. Оно дается Солью и сопровождается великими преимуществами.

Действительно, мне многое дано. Я могу окунуться в воспоминания каждой моей предшественницы. Аполлиона утратила эту способность в тот момент, как Государыней стала я. И упомянутые Никой узы между мной и моими сиренами вправду существовали. Когда одна из сестер возвращалась домой, я каким-то образом знала о ее приближении. Это не было ярко выраженное чувство, скорее смутное ощущение, но меня никогда не удивляло появление странниц. Я даже держалась недалеко от Калифаса в момент их прибытия, ведь мне полагалось немедля вручить им самоцветы.

Должно быть, отправляясь обследовать границы Океаноса, я каким-то образом знала, что в ближайшие два года не стоит ожидать сирен домой, ведь Государыня просто неспособна не прибыть вовремя. Такого рода вещи осуществлялись сами собой, минуя мое сознание: я поступала так или иначе, не задумываясь при этом, что настраиваюсь на какую-то невидимую связь между мной и моим народом. Моя тревога нарастала, если я уплывала слишком далеко от Океаноса, и унять ее могло лишь возвращение домой.

Я тщательно обдумывала все это следующие несколько дней, скрываясь в самых тихих местах Калифаса, как в пещерах, так и под водой. Потом, выслушав Лию, я выбрала из списка сирен, покинувших Океанос более десяти лет назад, несколько имен. Сохранила их в памяти и, закрывая глаза, звала домой.

Я не получила ни одного ответа; наша незримая связь распалась. Либо мои сирены находились слишком далеко, либо были мертвы. Со временем это стало беспокоить меня все больше.

В течение следующих двух лет Йозеф щедро делился со мной знаниями о различных морских организмах и циклах их жизни. Он рассказывал мне о животных, которых я, конечно, видела, но и только. Сирены не вхожи в академические круги, но им туда и не надо. Цель нашего взаимодействия с людьми – поиск пары, для чего, как правило, не требуется демонстрировать высокий IQ. Даже если бы внимание сирены привлек ученый муж, которому нет дела до бледной красавицы, она могла бы решить проблему, подчинив его голосом.

Меня тянуло к Йозефу, но иначе, чем прежде и к другим партнерам. Я предположила, что перемена как-то связана с аквамарином, который неизменно висел у меня на шее. Я влюблялась в атланта, а он в меня, но наши чувства не омрачали одержимость или отчаяние, знакомые мне по брачным циклам. Мне просто нравилось проводить время в компании Йозефа. Инстинкт, побуждающий немедленно соединиться с партнером и произвести на свет сирену, сладко спал. Сначала мы стали друзьями и только потом любовниками.

Я была счастлива. И могла бы жить так вечно. Меня тревожили только сообщения Ники об очередных не вернувшихся домой сиренах. На собственном опыте я поняла, что испытывали Государыни, в годы правления которых тритонов рождалось все меньше и меньше. Проблема висела надо мной дамокловым мечом, и я, не зная способа разрешить ее, предпочитала прятаться от повседневных забот Государыни в обществе Йозефа. Я не говорила ему, кем являюсь для обитательниц Океаноса. И дома старалась сохранять спокойствие.

А потом мне довелось познакомиться с его отцом.

Мы с Йозефом обсуждали проявления жизни, обнаруженные им в окутанных вечной тьмой впадинах. По его словам, о глубинах Мирового океана мы знаем меньше, чем о поверхности Луны. Он достал папки с набросками странных созданий, которых видел сам, но с борта подводного аппарата.

– Ты не плавал рядом с ними? – удивленно спросила я, ведь другие рисунки, созданные Йозефом, появились в результате тесного контакта с морскими обитателями.

Он взглянул на меня и покачал головой.

Мы сидели бок о бок за самым большим журнальным столиком в библиотеке, а на нем лежала раскрытой огромная кожаная папка с рисунками. Вернее, с набросками – Йозеф не успел довести до совершенства последние образцы своей коллекции.

– Атланты хорошо приспособлены к жизни под водой, – объяснил он. – Жабры, перепонки. И акулам нет до нас дела.

– Неужели?

– И до вас тоже, Бел. Ты не знала?

– Они на нас не нападают, это верно, но я никогда не задумывалась почему.

Он улыбнулся.

– Это может показаться величайшей тайной, но дело в гастрономических предпочтениях. Акулам очень не нравится насыщенный вкус железа. У атлантов, сирен и в меньшей степени людей в крови содержится много этого металла. А акулы предпочитают кровь с высоким содержанием меди, как у рыб и других морских существ. Мы для этих хищников почти несъедобны… Да. Так вот, при всех своих уникальных свойствах атланты не способны погружаться на значительную глубину. Нас убивает огромное давление. – Он помолчал, а потом брови его подскочили наверх. – А вас?

– Сирены хорошо чувствуют себя на любой глубине, – сказала я. – Иногда мы даже впадаем в спячку где-нибудь в расщелине подводного хребта.

Рот Йозефа раскрылся от удивления.

– В самом деле? Вы можете оставаться там внизу годами? Со всеми этими созданиями? – он взмахнул рукой, указав на изображение глубоководного удильщика, лежавшее перед нами. Не рыба, а порождение ночных кошмаров: прозрачные глаза навыкате и такие огромные зубы, что он даже не смог бы сомкнуть рот.

Я рассмеялась.

– Люди сочли бы этих существ гротескными, но я так не думаю. Мне кажется, в глубоководных обитателях есть своя особая красота. А тебе?

Йозеф хмыкнул.

– Красота – с натяжкой, но они определенно завораживающие. – Он перевернул страницу, где на новом рисунке перед нами предстала длинная тварь со свисающими щупальцами, и от отвращения едва не подавился.

Я рассмеялась.

– Мы привыкли думать, что на такой глубине жизни нет, – продолжал он с усмешкой. – Фотосинтез в кромешной тьме невозможен. – На следующем листе был изображен угорь с малюсенькими глазками и громадным треугольным ртом. – Да, это завораживает. Современные технологии позволили нам заглянуть в этот мир и удостовериться, как сильно мы ошибались.

– Знаешь, я могу тебе помочь. Сплавать на глубину и принести какие-то образцы или провести съемку, если у тебя есть подходящее устройство.

Йозеф просиял, я заглянула в его полные воодушевления глаза, а он коснулся моего подбородка кончиками пальцев и приподнял его.

– Ты чудо, ты это знаешь?

Он поцеловал меня в губы и в щеки, потом обхватил мою шею рукой и притянул меня поближе, зарывшись носом в мои волосы. И глубоко втянул воздух, вдыхая мой запах.

Тут кто-то звучно прокашлялся.

– Отец! – воскликнул Йозеф, прижимая ладонь к груди. – Не ожидал твоего появления.

– Вижу, – ответил мужчина, стоявший в дверях.

Отец Йозефа был одного с ним роста, то есть высоким, но гораздо шире в плечах. Его брюшко отчасти маскировал китель с двумя рядами бронзовых пуговиц. Шерстяные брюки со стрелками. Блестящие черные кожаные ботинки. Он выглядел словно капитан дальнего плавания. А может, им и являлся? Атлант – капитан обычного судна? Мысль была неприятная, но развеивала мои предвзятые представления о роли атлантов в мире людей. У отца Йозефа были седые, коротко подстриженные волосы, аккуратная белая бородка и не менее аккуратные брови.

– Вижу, у тебя гостья, – заметил он, быстро пересек библиотеку и встал между диванами, перед нами. Голос у него был добродушный, даже жизнерадостный. – Когда ты собирался меня представить?

– Я не знал, что ты возвращаешься сегодня, – сказал Йозеф, вставая. – Габриэла меня не предупредила. Добро пожаловать. Это Бел, – Йозеф, глядя на меня сверху вниз, повернулся. Я, уже поднимаясь с дивана, улыбнулась отцу моего любимого. – Бел, это мой отец, Клавдиус Дракиф.

Клавдиус опустил подбородок в почтительном кивке, а я протянула руку, вспомнив, что люди приветствуют друг друга таким способом. И, вероятно, атланты, живущие как люди, поступали так же.

Он обхватил мою ладонь своей рукой, мягкой и прохладной.

– Рад познакомиться, Бел… – Он приподнял седую бровь и перевел взгляд с меня на сына. – А у юной леди нет фамилии?

– Можете называть меня Новак, если пожелаете, – ответила я, вспомнив последнюю человеческую фамилию, которую когда-то носила.

Клавдиус снова взглянул на меня, на этот раз с удивлением. Взгляд его упал на аквамарин на моей шее. Приятная улыбка сползла с его лица, взгляд задержался на самоцвете, а потом поднялся выше. Отец Йозефа пристально всматривался в мое лицо: в мою кожу, в мои яркие голубые глаза и темные волосы: я завязала их в высокий узел на макушке, чтобы шее было прохладнее, ничуть не скрывая, что они длинные и густые.

Взгляд Клавдиуса снова вернулся к самоцвету, и глаза его посуровели. Теперь его глаза буквально сверлили меня, от доброжелательности не осталось и следа.

– А-а-а… – протянул он, и звук этот шел из его горла глубокими раскатами: Клавдиус явно только что осознал то, что ему совсем не понравилось. Он выпустил мою руку и резанул взглядом Йозефа, в карих его глазах сверкнул гнев. Все произошло мгновенно, отец Йозефа прореагировал резко и инстинктивно. Мне показалось, что в библиотеке разом стало нечем дышать.

Однако Йозеф, кажется, не заметил перемены или предпочел проигнорировать ее.

– Мы с Бел только что решили работать вместе, – просто сказал он.

Внутренности мои слегка сжались, когда Клавдиус сделал шаг назад, стиснув зубы. Потом его верхняя губа поползла вверх, готовясь явить нам звериный оскал. Но старый атлант сдерживался изо всех сил.

– Поскольку она может попасть в уголки океана, куда нам не добраться… – Йозеф смолк, заметив наконец, что его отец ведет себя странно. – Все в порядке?

– Могу я поговорить с тобой наедине, Йозеф? – спросил Клавдиус, не сводя с меня мерцавших странным блеском глаз. – Сейчас же.

– Разумеется, – пробормотал Йозеф, явно испытывая сомнение, что отражалось в его голосе. Послав мне виноватую улыбку, он вышел вслед за отцом из библиотеки.

Откуда такая неприязнь? Мой мозг отчаянно пытался отыскать ответ.

Я опустилась на диван, но теперь мне было не до рисунков. Время шло, секунды превратились в минуты: десять, пятнадцать. Не в силах дольше ждать, я подошла к дверям и напрягла чуткие уши, надеясь выяснить, что происходит.

Где-то вдалеке разгорелся яростный спор, но его участники старались не повышать голоса. Их яростный шепот прерывался зловещими паузами.

– …Совершил ошибку, – глухо гудел Клавдиус, – защищая тебя все эти годы от знаний твоего народа. Я пытался обеспечить тебе хорошую жизнь, шанс заниматься тем, что ты любишь. Я не заставлял тебя присоединиться к нам и отослал отсюда, предоставляя свободу и возможность жить как люди, что ты явно предпочитаешь.

– Что такое ты говоришь… – зашептал Йозеф, но его тут же прервали.

– Это не твоя вина. – По тону Клавдиуса было очевидно, что он считает иначе. – Но я и представить не мог, что однажды приду домой и увижу тебя… – он подбирал правильное слово, – братающимся с одной из них.

Стало тихо. Потом Клавдиус заговорил снова:

– Пора мне обучить тебя тому, что действительно надо знать атланту. Мне следовало сделать это, когда ты был еще мальчиком, но я по собственной глупости хотел уберечь тебя от…

Я не стала ждать продолжения. Ситуация прояснилась. Клавдий мог ходить по земле и одеваться как морской капитан, но в сердце оставался атлантом. И имел предубеждения, свойственные, по всей вероятности, большинству его сородичей. Могла ли я его за это винить? Моя мать убивала атлантов, и никто, кроме foniádes, казнивших их по ее приказу, не знал, сколько их погибло.

Я поняла, что мне больше не рады в этом доме, и сердце мое заныло. Любовь к Йозефу посеяла росток надежды, поддерживавший меня в долгие часы одиночества. Я не понимала его значения, пока не появился Клавдиус и не растоптал его.

Мечтая, я спрашивала себя: а что, если сирены и атланты способны жить рядом и даже создавать семьи? Богатства Океаноса будут принадлежать и тем и другим по праву. Атланты, пожелавшие такой судьбы, смогут жить под водой, а сирены, решившие стать их подругами, – заключать постоянные брачные союзы. Больше никаких разбитых мужских сердец и брошенных мамами мальчиков…

Ледяной мрак поглотил мою светлую, нежно лелеемую мечту с появлением Клавдиуса.

Не зная, что делать, и не желая доставить еще больше неприятностей Йозефу, я выскользнула из библиотеки, побежала по дорожке к океану и нырнула.

Глава 18

Мозг мой гудел, когда я вернулась в залы Калифаса. Я прошла прямо к бассейнам с пресной водой, надеясь обрести большую ясность в голове. Но не соль была причиной моего смятения, так что пресная вода, промывшая мои жабры, не принесла облегчения.

Клавдиус продемонстрировал мне явное предубеждение против моего народа. И я не могла его в этом винить, учитывая содеянное Аполлионой во время ее правления. Но Йозеф, его сын, ничего не имел против сирен. Он погружался, занимаясь своими исследованиями, а время проводил на суше, да так, что ему позавидовал бы любой знатный аристократ: жил в комфорте, наслаждаясь приятными социальными связями. Его благополучию способствовало отличное образование, щедро обеспеченное Йозефу отцом, а определяли природные способности. Я знала, что мой любимый активно сотрудничает с естествоиспытателями, историками и другими научными специалистами. Его уважали, ведь он опередил свое время, – что неудивительно, учитывая его способности, – и смог достичь блестящих результатов. Как же у Клавдиуса мог вырасти такой замечательный сын?

Я долго лежала в пресном бассейне, уставившись невидящим взглядом в потолок и не замечая сияния светлячков и биолюминесцентных водорослей. Клавдиус наверняка запретит сыну видеться со мной. Я проигрывала в голове обрывки подслушанного мною диалога, снова и снова мучая себя.

К тому моменту, как меня обнаружила Ника, по моему лицу уже вовсю текли слезы, вымывая соль из моего организма в пресный бассейн.

– Ты вернулась! Я ищу тебя повсю… – Она оборвала фразу на полуслове, увидев мое лицо. – Сибеллен?

Я не ответила, и тогда она присела на край бассейна, обеспокоенно сморщив лоб.

– Что случилось? – с тревогой воскликнула она, видимо догадываясь о моей беде. – В чем дело? Что он натворил?

Я рассмеялась, при этом слезы продолжали течь по лицу.

– Йозеф ни в чем не виноват, Ника. – Сев прямее, я провела ладонями по лицу. – Ты искала меня?

– Да, я надеюсь, ты заметила, возвращаясь домой, какими пустыми стали наши пещеры и долины. – Ника опустила подбородок и пронзила меня многозначительным взглядом. Она выглядела, мягко говоря, сильно встревоженной.

Сказать по правде, я так погрузилась в свои мысли, что только сейчас, когда она упомянула этот факт, поняла, что видела куда меньше сирен, чем обычно.

– Заметила, – солгала я.

– И что же? – Ника гневно уперла руку в бок, но жест этот у нее выглядел забавно.

– Не понимаю, что ты хочешь от меня услышать, Ника. Что мне следует, по-твоему, делать? Отправить оставшихся здесь сирен на поиски тех, кто не вернулся? Я пыталась их призвать, я тебе рассказывала. Ответом была лишь мертвая тишина.

Ника заурчала.

– Нельзя же просто так сидеть! На нас обрушилась какая-то беда!

Надавив на глаза основаниями ладоней, я сделала несколько глубоких вдохов. Обязанности Государыни предписывали мне отложить в сторону личные проблемы ради блага моего народа.

– Я вернусь в Зал Анамны, – сказала я, убирая ладони с глаз. – Возможно, нечто подобное происходило раньше. Если в прошлом есть что-то, способное нам помочь, есть шанс это увидеть.

Ника закрыла рот и благодарно кивнула.

– Спасибо.

– Не стоит благодарить меня, Ника, – ответила я, вставая и выходя из бассейна. – Мне следовало сделать это раньше, да только я слишком увлеклась другим…

– Сибеллен? – прервал нас голос у входа в пещеру поменьше, и мы оглянулись на одну из foniádes, появившуюся совсем бесшумно. – Мы поймали атланта.

Мурашки поползли у меня по спине.

– Я думала, что четко обозначила: мы не…

– Он пересек указанную вами границу, Государыня, – торопливо добавила она, – иначе мы не стали бы его ловить.

Йозеф. Сердце мое забилось так, что тошнота подступила к горлу. Оно металось, как рыба на острие копья.

– Мы пытались мирно выпроводить его, но он настойчиво требовал встречи с вами. И не хотел повернуть назад по доброй воле. – Foniádes помедлила, и рот ее приоткрылся от удивления. – Он намного сильнее других атлантов, с кем мы имели дело. И гораздо привлекательнее.

– Приведите его ко мне.

Ника широко открыла глаза от удивления, но foniádes не стала колебаться.

– Да, Государыня, – ответила она, повернулась и торопливо вышла.

– Ты уверена, что поступаешь мудро? – прошептала Ника, чтобы ее не услышали чужие уши.

– Это же Йозеф, – ответила я. – Мы любим друг друга. И ему здесь рады не меньше, чем любой сирене.

Ника явно хотела как-то прокомментировать мои слова, но, подумав мгновение, предпочла поинтересоваться:

– Позволишь мне присутствовать, когда он придет? Мне бы хотелось познакомиться с твоим загадочным атлантом.

Я засомневалась и тут же мысленно дала себе подзатыльник, только сейчас – к сожалению, слишком поздно – осознав, на что хотела обратить мое внимание подруга. Мне следовало выбрать какой-то грот или пещеру. Я охнула, подбирая платье, которое кинула на камни перед тем, как забраться в бассейн. Торопливо надела его и яростно подвязалась поясом.

– Что случилось?

– Мне следовало попросить foniádes привести его в другое место.

– Почему? – Ника наклонила голову и вопросительно взглянула на меня. – Ох, я поняла: ему не стоит знать, что ты Государыня.

По моему взгляду ей стало ясно, что догадка правильная.

– Я никому не выдам твой секрет, – пообещала она. – Но ты говорила, что он очень умен. Уверена, он уже догадался. То, что foniádes отправились к тебе, чтобы сообщить о его прибытии, лучшее доказательство того, что ты не обычная сирена. Стражники ни в одном государстве не бегут с докладом к рядовому жителю.

– Знаю. – Она права. Было уже слишком поздно, но можно хотя бы попытаться уменьшить ущерб. – Я выйду и встречу их.

– Не спеши. – Взгляд Ники упал на самый большой выход, ведущий к пещере с пресноводными бассейнами. Я резко обернулась и увидела Йозефа, сопровождаемого foniádes.

Выглядел он спокойным, но я почувствовала его настороженность и нетерпение. Глаза его засияли, когда он увидел меня, но он не сказал ни слова, что неудивительно: его окружали четыре грозные на вид сирены – причем три из них еще и крупнее его.

Поблагодарив, я отпустила foniádes, и, пока они не покинули пещеру, Йозеф молча стоял, не сводя с меня глаз.

– Почему ты не сказала? – Слова эти могли бы прозвучать как обвинение, но голос был мягким и искренним. И полным боли.

– Прости, – ответила я.

– Ты мне не доверяешь?

– Доверяю, конечно, – я протянула к нему руку, и в этот момент Ника предупредительно кашлянула. Я совсем забыла о ее присутствии.

Отступив на шаг назад, я представила их друг другу.

– Йозеф, это Ника.

С неохотой оторвав от меня взгляд, он перевел его на Нику. И, мгновенно оценив ее необычную внешность, уставился уже с интересом. Несколько секунд он рассматривал ее синие волосы, светло-серые глаза и темную кожу, а потом потянулся к ее руке.

Сбитая с толку Ника через плечо оглянулась на меня, пока Йозеф, склонившись в уважительном поклоне, целовал ей руку.

– Как чудесно познакомиться с вами, Ника, – произнес он, выпрямившись. – Так здорово наконец встретиться с подругой Бел.

Губы Ники скривились в улыбке, которую Йозеф мог бы принять за теплое приветствие, но я знала: ей забавно, потому что он назвал меня человеческим именем. Ни одна сирена не назовет меня так, пока я не потеряю власть.

– И для меня чудесно познакомиться с вами, – ответила Ника, особенно четко произнося слово «чудесно», так как оно редко звучало в ее повседневной речи. – Вы атлант-океанограф, с которым я давно хотела встретиться.

На этот раз уже Йозеф оглянулся на меня с удивлением.

– Похоже, вам она рассказывала обо мне, а вот мне о вас ни слова. Как интересно.

– Очевидно, вам двоим надо о многом поговорить. Я вас оставлю. – Ника поймала мой взгляд и долго не отводила глаз. – Не забудь о том, что обещала сделать.

– Не забуду.

Дождавшись, пока Ника выйдет из зала, Йозеф кинулся ко мне. И я обмякла в его объятиях.

– Прости меня, – пробормотал он, зарывшись в мои влажные волосы. – Я ужасно смущаюсь.

– Не стоит, – ответила я, высвободившись и обхватив руками его лицо. Сердце мое потеплело и стало таять, словно медуза на горячем камне, от искренности и тревоги, звучавших в его голосе.

– Я не похож на своего отца, – снова заговорил он, констатируя очевидное. – И не нахожу объяснения его враждебности, но полон решимости выяснить причины ее глубины.

Брови его гневно сдвинулись, и лицо приняло непривычное выражение. Раньше, когда мы оставались наедине, он всегда выглядел счастливым и расслабленным.

– И эта глубина мне по плечу! – воскликнула я, невольно улыбнувшись возникшему в голове образу. – Забавно, так много глубин… Так какая важнее?

Он протянул руки и сжал мои ладони.

– В нашем случае океанская, – он внимательно посмотрел мне в глаза. – У тебя ведь есть ответы, правда, Бел? Я всегда это чувствовал, с момента нашей первой встречи. Верил, что у тебя есть ответы не только насчет океанских глубин, ты сама – тоже ответ на мой личный вопрос.

От этих слов у меня перехватило дыхание.

– Я был в ужасе, когда, вернувшись в библиотеку, не застал тебя там. Ведь ты, вероятно, убежала, рассердившись или обидевшись, и я боялся, что никогда больше не увижу тебя. Я осознал в то жуткое мгновение, что не могу такого допустить. Ты нужна мне, Бел…

– Но твой отец…

– Предоставь мне волноваться из-за отца. Я добрался сюда, чтобы извиниться перед тобой за его поведение и попросить тебя пойти со мной на… вечеринку.

– Что? – Его последние слова изумили меня сильнее, чем все признания до этого.

– Хочу представить тебя семье и друзьям как свою девушку, – добавил он, коснувшись моей щеки, – если ты позволишь. Если согласишься. Если я тебе нужен.

Я вздрогнула. Его слова грели мне сердце, но радости сопутствовали опасения и нехорошие предчувствия.

– Мне понятны твои сомнения, – сказал он, оглядывая пещеру, – в особенности теперь, когда я побывал у тебя в гостях. Это место невероятнее самых причудливых фантазий, и я поражен, что мир ничего о нем не знает. Но сейчас меня занимает другое. Прошу, скажи, что пойдешь со мной. Скажи пока хотя бы это. Остальное мы выясним со временем. Я знаю, что все получится. Просто знаю.

– Это не слова ученого, – улыбнулась я.

– Нет, это слова влюбленного мужчины.

Влюбленного атланта, – поправила я мысленно. А я была влюбленной сиреной. Впервые влюбившейся не под влиянием Соли. И, пожалуй, это чего-то стоило.

Стоило всего на свете.

За неделю до «вечеринки», вернее, настоящего приема Габриэла встретила меня в замке Дракиф в главном вестибюле. Эта миниатюрная розовощекая женщина буквально светилась от радостного предвкушения, ведь Йозеф поручил ей важную задачу – превратить меня в настоящую леди.

– И не просто в леди, – ворковала она по-английски с присущим ей сильным акцентом, пока я поднималась вслед за ней по широкой лестнице на верхний этаж особняка. Она толкнула белые двустворчатые двери, которые вели в просторную спальню. – Самую величественную и красивую леди на приеме.

Комната целиком была обставлена белой мебелью: белая деревянная кровать с балдахином, белый туалетный столик с огромным овальным зеркалом, четыре вместительных платяных шкафа и белый сундук у подножия кровати. Даже покрывало на постели и ковер были белого цвета, только на наволочках по краям алели вышитые крошечные розы.

– Понимаю теперь, почему ты выбрала эту комнату, – заметила я, с восхищением разглядывая просторное помещение и обратив внимание на другую двустворчатую дверь: та вела в гардеробную. – Здесь обстановка для настоящей леди.

– Да, мы обставляли ее для удобства гостей женского пола, – пояснила Габриэла, удаляясь в гардеробную. Послышался скрип колес, и она появилась вновь с передвижной металлической вешалкой, заполненной платьями.

– Помощь нужна? – предложила я.

– Там есть еще одна вешалка, если хотите, прикатите ее сюда, – ответила Габриэла, засопев от натуги, когда колесико вешалки зацепилось за ковер и забуксовало.

Зайдя в увешанную зеркалами гардеробную, я, ухватившись за вешалку с одеждой, потянула ее в спальню. И только там осмотрела то, что висело на ней и на той, что притащила Габриэла. Платья! Всех цветов радуги, строго отсортированные по оттенкам. Меня поразила догадка, что все эти платья были отобраны для меня, – когда речь шла о человеческих повадках, я не всегда понимала их с ходу.

– Это все для меня?

– А для кого же? Не для царицы же Савской, – рассмеялась Габриэла.

– А откуда взялись все эти платья?

Она поставила одну вешалку ближе к стене, а вторую по диагонали к первой, так что они обрамляли с двух сторон настенное, в белой, естественно, раме зеркало. Габриэла начала перебирать платья, суетливо ощупывая их и даже обнюхивая каждое.

– Какие-то я нашла на Гибралтаре, – объяснила она, – а другие выписала из Лиссабона и Барселоны. – Она сунула голову между двух нарядов: причудливого хитросплетения тафты цвета фуксии и желтого шелкового облака, словно проглотившего Габриэлу заживо целиком. – Но они взяты лишь на время, сами понимаете.

– Конечно, – кивнула я.

– Йозеф сказал, что вы можете оставить себе платье, которое выберете для приема. – Она вновь исчезла между двумя нарядами, и голос ее зазвучал приглушенно. Вынырнула она с белым атласным нарядом, украшенным по низу подола золотыми блестками, и оценивающе поднесла его к глазам. – Слишком напоминает свадебное, – пробормотала она и повесила его назад.

Потом повернулась ко мне, изучая мое лицо.

– Такая бледная красота, и эти глаза, – бормотала она. – А еще столько волос, та еще задачка. – Она кинулась ко второй вешалке, где теснились синие и зеленые платья. Достав с вешалки одно, цвета морской волны, с подолом, напоминавшим по форме перевернутый кекс, на глаз примерила его на меня, переводя взгляд с моей фигуры на платье и назад несколько раз. Потом нахмурилась: – Слишком вычурно.

Моя рука потянулась к простому платью оттенка индиго. Оно ласкало мои пальцы мягкой шелковистой тканью.

– Вот это мне кажется удобным, – улыбнулась я, с надеждой глядя на Габриэлу.

Та сперва нахмурилась, но потом подошла и пощупала ткань.

– Строго, но элегантно. Такая женщина, как вы, может надеть, что пожелает. Вы высоки, стройны и поразительно красивы. В этом платье нет ничего, что позволило бы выделяться в толпе. – Ее карие глаза пробежались по моим волосам, лицу и шее. – Но ведь вы даже в мешке из-под муки привлечете всеобщее внимание.

Я рассмеялась ее шутке, но потом поняла, что она говорит всерьез.

Она наклонила голову и уставилась на меня снизу вверх, как бы подчеркивая, что принимает серьезное решение – возможно даже, оно повлияет на всю мою оставшуюся жизнь.

– Вам оно нравится?

– Да.

– Тогда примерьте, вреда в том не будет, – Габриэла протянула мне платье и жестом пригласила пройти в гардеробную.

Сбросив одежду, я расстегнула боковую молнию и окунулась в многослойную ткань. Юбка надежно обхватила мои бедра, а вот лиф натянуть на плечи никак не удавалось. Оказывается, платье было с декольте.

– Вот это сюрприз! – воскликнула Габриэла, врываясь в гардеробную. Она помогла мне застегнуть платье и, восхищенно меня разглядывая, проводила к зеркалу в спальне. – У вас удивительное чутье.

Многослойный шелк цвета индиго нежно обнимал меня. Цвет подчеркивал синеву моих глаз и причудливо оттенял мои черные волосы: в них словно заиграли легкие синие переливы.

– Превосходно, – энергично одобрила Габриэла. – Согласны?

Я кивнула, и мое отражение ответило тем же. Я осмотрела себя с ног до головы.

– Теперь надо решить, что делать с волосами, – пробормотала Габриэла, выдвигая пуфик из-под туалетного столика и ставя его прямо перед мной. – Садитесь, прошу вас.

Сев на пуфик, я позволила Габриэле закручивать мои волосы самыми разными способами, то укладывая их на макушке, то сворачивая в большой пучок у основания шеи. Лоб маленькой женщины стал лосниться от пота, и щеки покраснели от усилий. Наконец она, слегка пыхтя от натуги, оставила меня в покое.

– Ничего не выходит, мне придется их подрезать. Волос слишком много, у вас голова заболит еще до начала ужина.

– Можно оставить их распущенными, – предложила я самый простой выход.

– И закрыть вашу изящную шею и ключицы? Ни за что. Это платье создано для высокой прически, уж можете мне поверить.

И я верила. Что мне, в сущности, известно о человеческой моде в этом десятилетии, не говоря уж о нарядах для приемов? В последний раз, когда я жила на суше, платья были тяжелыми, жесткими и со шлейфами, волочившимися по земле, мокнувшими от грязи и путавшимися под ногами. Корсеты были настоящим кошмаром. А это платье едва ли не комфортнее нижнего белья, которое я надевала, навещая Йозефа на суше.

– И украшения, – пробормотала Габриэла, пристально разглядывая простой и не слишком крупный самоцвет на моей шее.

– Меня вполне устраивает мое, – воспротивилась я, прикрывая аквамарин ладонью.

– Оно совсем простое, – возразила она. – Можем подобрать что-нибудь получше. Может, жемчуг? Или камею на бархатной ленте под горло?

– Я все же предпочла бы оставить свое: оно много для меня значит. – Мой голос прозвучал тихо и глубоко, словно прекрасная музыка.

– Ну, ладно, – улыбнулась Габриэла. – Как я уже говорила, вы можете оставаться красавицей, даже надев на себя мешок.

Я улыбнулась своему отражению.

– Но вот это, – она сгребла в охапку мои густые, тяжелые волосы и приподняла, тряся ими перед зеркалом так, словно собиралась меня ими отхлестать. – От этого надо избавиться.

Я согласилась. После того как я скинула с себя платье, Габриэла отрезала у меня столько волос, что можно было озолотиться, продав их мастеру по парикам. Потом скрутила остальное в корзинку у основания шеи, вынув несколько завитков спереди, чтобы обрамляли лицо, и воткнула в них белую орхидею чуть позади правого уха. Выглядела прическа чудесно.

Я залюбовалась контрастом между белизной орхидеи и глубоким черным оттенком моих волос.

– Что будем делать с макияжем? – спросила Габриэла.

– Что такое макияж? – отозвалась я рассеянно, зачарованно разглядывая в зеркале лепестки орхидеи, чудесно отражавшие свет.

Габриэла, склонившаяся над разноцветными штучками на туалетном столике, которые я еще не успела толком рассмотреть, резко выпрямилась. Голос ее дрогнул от изумления:

– Что такое макияж?

Заметив в зеркале непритворное выражение ужаса на ее лице, я поняла, что сказала что-то странное, на ее взгляд.

Серьезное лицо Габриэлы вдруг расплылось в улыбке.

– Вы, наверное, пошутили?

Я покачала головой, опустив глаза на разнообразные предметы на туалетном столике и наконец заинтересовавшись их назначением.

– Вот это макияж, – махнула рукой Габриэла, указав на цветные баночки, кисточки и цветные карандаши. – Мы воспользуемся краской для лица, чтобы подчеркнуть детали и сделать вас еще красивее.

Теперь пришел мой черед ужасаться. Много лет назад в Польше краску на лицо наносили особы, которых сторонились приличные дамы, ведь те склоняли их мужей к разврату.

– Не смотрите с таким возмущением, – пожурила меня Габриэла. – Я не сделаю вас похожей на ночную бабочку, если вы того опасаетесь.

Она словно прочла мои мысли.

– Я собиралась спросить вас, не хотите ли вы накраситься самостоятельно, но теперь понимаю, что это было бы ошибкой. – Она положила руки мне на плечи и наклонилась, чтобы лучше разглядеть мое лицо. – Изумительная кожа. Иногда мне даже кажется, что вы не человек. Представляете?

Ее слова меня ошеломили, но она тут же отвернулась и стала тщательно сортировать предметы на туалетном столике, выбирая нужное.

Я сидела неподвижно и не мешала Габриэле колдовать над моим лицом. Она втерла мне в кожу странно пахнущие крема, посыпала меня мелким порошком с помощью кисточки, выдернула отдельные волоски, торчащие из бровей, подрисовала карандашом линии на веках, потом подкрасила их цветными порошками и наконец тонкой кисточкой нанесла краску мне на губы.

Когда она отодвинулась от зеркала, у меня сперло дыхание. Я едва узнала себя в отражении. Глаза казались огромными и приобрели фиолетовый оттенок. Ресницы мои превратились в густые заросли, бледные прежде щеки чуть порозовели, а губы засияли влажным блеском.

– Вам нравится? – Габриэла нервно теребила пальцами карандаш для глаз. – Я могу слегка приглушить тени, если хотите. Сегодня многие предпочитают голубые, но я подумала, что с вашим тоном кожи они будут выглядеть синюшно, и выбрала коричневый и бежевый оттенки. Что думаете?

Уставившись на незнакомку в зеркале, которая едва напоминала меня, я не знала, что и сказать. Я долго молча рассматривала ее, оценивая черты лица, которые раньше даже не замечала. Неужели мои губы и вправду такие пухлые, ресницы такие густые, а скулы такие высокие?

«Нет», – решила я наконец. Габриэла сотворила магию своими кисточками и создала мне другое лицо. Нарисовала портрет, почти карикатурный. Сглотнув, я подняла глаза на нервно переминавшуюся возле моего локтя Габриэлу. Она тоже смотрела в зеркало на результат своих трудов. Может, и хорошо, что я не похожа на себя. В конце концов, так никто не догадается о моей истинной сущности. На приеме я буду сиреной, замаскированной под человека или под атланта. Сколько первых и вторых среди гостей, я не знала, но была уверена, что окажусь единственной.

Я прогнала прочь сомнения и решила смириться с макияжем – ведь это на один вечер. Притворюсь. Сыграю роль женщины. Мне раньше уже приходилось это делать.

– Превосходно, – подтвердила я.

Глава 19

Йозеф называл устроенный его семейством прием вечеринкой, что вызывало у меня сомнения, но когда мы вошли через массивные двустворчатые двери в парадный зал, я нашла точное определение: это был бал. Мы только что закончили изысканный ужин, который был накрыт в соседней большой столовой на четырех очень длинных столах. Но теперь, когда гости распределились по залу – стояли небольшими группами или прохаживались по паркетному полу, – казалось, их стало еще больше.

Зеркала в изысканных вызолоченных рамах, пейзажи и портреты знати обоего пола, украшавшие затянутые шелком стены, сверкающие люстры создавали неповторимую атмосферу богатого аристократического дома. Фоном звучала классическая музыка, исполнителя почти не было видно за установленным в тихом уголке рояле, лишь изредка пряди седых волос мелькали над пюпитром. Вокруг неторопливо размещались музыканты небольшого оркестра, вероятно, они собирались начать играть попозже – сейчас, с полными желудками, вряд ли кто-то из гостей жаждал танцевать.

Йозеф, склонившись к моему уху, смешил меня, рассказывая забавные сплетни про гостей, аристократов и политиков. И украдкой обращал мое внимание на каждого персонажа.

– Там госпожа Эмили Пьер ван Эрменгем. – Йозеф чуть скосил глаза. Я посмотрела на женщину в короткой белоснежной накидке, отделанной горностаем, накинутой поверх красного атласного платья. – Заметила, как неподвижно ее лицо?

Я разглядывала алые самоцветы, украшавшие подол великолепного платья госпожи ван Эрменгем, но теперь переключилась на ее выдающуюся внешность. Блондинка с медового оттенка волосами, длинной шеей и темными глазами олененка, обрамленными густыми ресницами, розовыми, будто лепестки, губами, сложенными сердечком, и темными дугами густых бровей, она показалась мне красивой, как подарочная кукла. Ее спутник нашептывал ей что-то забавное, и она смеялась, демонстрируя идеальные белые зубы. Но в уголках ее рта и глаз я не заметила морщинок, лоб и щеки оставались гладкими, словно госпожа ван Эрменгем носила маску. Удивительно! И я не обратила бы на это внимания, если бы не Йозеф.

– Ты прав, а почему оно не двигается?

Госпожа ван Эрменгем была, конечно, очень красива, но теперь я не могла отвести глаз от ее неподвижного лица. Она казалась мне похожей на манекен.

– Ее сын выделил кристаллический токсин из бактерии под названием Clostridium botulinum, способной вызвать паралич. – Йозеф, нежно касаясь моей талии, стоял за моей спиной и тихо шептал прямо в ухо. – И теперь использует тайно, обездвиживая с его помощью мышцы лица, которые становятся причиной появления мимических морщин. Эмили стала одной из его первых пациенток.

– Она по доброй воле позволила вколоть себе в лицо бактерии? – Я была уверена, что Йозеф шутит.

– Только токсин, а не саму бактерию. Блистательной госпоже почти сто лет. Когда они наконец получат официальное разрешение на применение препарата, она станет прекрасной рекламой. Согласна?

Я кивнула. Мир так сильно изменился, и все же кое-что в нем осталось прежним. Женщины всегда из кожи вон лезут, лишь бы сохранить красоту. Но я впервые слышала о том, что для этого вкалывают какой-то состав в лицо.

– А это ее муж? – перевела я взгляд на рассмешившего госпожу ван Эрменгем мужчину.

– О нет, ее муж вон там, – Йозеф указал мне взглядом на пожилого джентльмена, примостившегося на краешке обитого бархатом стула. Тот вел серьезную беседу с каким-то молодым человеком. – Его собеседник – химик по имени Шлаттер, который исследует искусственный подсластитель – побочный продукт эксперимента.

Йозеф продолжал указывать на гостей, описывая их наиболее значимые достижения: новейшие технологии или непонятные мне изобретения, радикально изменившие жизнь людей, вроде так называемого банкомата, с помощью которого можно было извлекать деньги из отверстия в стене. В голове у меня гудело. Изменения, произошедшие с тех пор, как я в последний раз была частью человеческого общества, странные вещи и устройства – все это казалось мне просто невероятным.

– Почему здесь так много изобретателей? – спросила я, пригубив шампанское.

– В основном это друзья отца, – пояснил Йозеф, притягивая меня поближе и пропуская гостей, прошедших рядом с нами. – Отец получает все официальные издания лучших университетов, лабораторий и фабрик мысли в стране, периодические и альманахи.

– Фабрик мысли? – удивленно заморгала я.

– Это не настоящие фабрики, – усмехнулся Йозеф, – а группы экспертов. Отцу нравится знать, над чем они работают, он находит многообещающие, на его взгляд, идеи и финансирует их. – Он выразительно мотнул головой, давая понять, что финансирование зависело от каких-то условий. – Конечно, он получает за это долю прибыли. Мой прадед имел особый нюх на перспективные разработки. И передал этот талант моему деду, а тот моему отцу.

– А ты? Ты его тоже унаследовал?

Йозеф шевельнул плечами, словно ему стал жать смокинг.

– Чутье на инвестиции унаследовала моя сестра. Она сейчас в самолете: летит в Лондон на встречу с какими-то исследователями. Меня же больше интересуют чудеса природы.

Тем вечером я с волнением размышляла об огромном количестве умных людей и выдающихся изобретателей, собравшихся в бальном зале, и пыталась понять, что же меня тревожит. И вдруг поняла, что до сих пор не видела Клавдиуса. Мой желудок нервно сжался. И хотя Йозеф убеждал меня, что беспокоиться не о чем, я никак не могла оставаться спокойной, ведь речь шла о его отце.

На самом деле меня не слишком заботило, что думают обо мне родные моих предыдущих партнеров, потому что я была во власти брачного цикла. Мной руководила одна мощная биологическая потребность – найти пару и завести потомство. Если родственники моего партнера не приветствовали наш союз, это оставалось их проблемой.

С Йозефом все складывалось иначе. Не стремление завести от него детей питало мою любовь. Я испытывала подлинное желание находиться с ним рядом. Он радовал, развлекал, смешил меня, и, что важно, мне нравилось быть такой, какой я была только с ним. И то, что отец Йозефа меня не принял, вызывало печаль, ведь я понимала: Йозефу эмоционально тяжело из-за того, что двое дорогих для него людей не ладят друг с другом. И мне не хотелось оказаться в эпицентре их ссоры.

– А где же твой отец? – я резко повернулась к Йозефу лицом, и платье мягко скользнуло по моим обнаженным ногам.

– Он всегда появляется позже либо вовсе не приходит, – ответил Йозеф. – Он устраивает подобные приемы в знак признательности и чтобы его великие умы пообщались друг с другом. Полагаю, он скоро будет здесь. – Йозеф бросил на меня обеспокоенный взгляд. – Тебе не стоит переживать, Бел. Отец настоящий джентльмен.

– Самый юный из Дракифов, какая честь, – произнес елейный голос за моей спиной.

Повернувшись, я увидела высокого стройного мужчину в цилиндре и длинном пальто с фалдами типа ласточкин хвост. Должно быть, он только зашел с улицы: на плечах виднелись мелкие капельки дождя. Он тяжело опирался на трость из темного дерева с серебряным набалдашником.

– Здравствуйте, профессор, – поприветствовал его Йозеф, пожав протянутую руку. – Вы снова проскользнули через заднюю дверь?

– Да, поленился обходить. – Профессор одним элегантным движением надел свой цилиндр на голову проходившего мимо официанта с подносом.

Тот остановился и принялся ждать, пока гость снимет верхнюю одежду, перекладывая трость из руки в руку. Профессор набросил мокрое пальто на плечо официанта и похлопал по нему.

– Спасибо, дружище. – Потом повернулся ко мне и потянулся к моей руке. – А что это за чудесное видение?

– Это Бел Новак, – представил меня Йозеф. – Бел, это Лукас Василакис.

– Позвольте предположить: еще один блестящий изобретатель, – воскликнула я, когда он, взяв мою руку, низко склонился над ней для поцелуя.

Лукас разразился глубоким, утробным смехом, слишком неестественным, на мой взгляд.

– Скорее исследователь, моя дорогая. – Он выпрямился, и взгляд его упал на мой самоцвет.

Лицо его словно застыло: глаза несколько мгновений не двигаясь смотрели на аквамарин, потом скользнули по моей шее, губам и глазам. Желудок мой ухнул вниз, и ощущение дежавю холодком поползло по коже.

– Хм, какое интересное у вас украшение, – медленно протянул Лукас.

К моему ужасу, он поднял руку и потянулся тонкими пальцами к самоцвету. Я с трудом удержалась, чтобы не отскочить, – только рука Йозефа на моей талии остановила меня.

Лукас потрогал камень, коснувшись пальцами моей кожи, потом раскрыл ладонь, держа на ней самоцвет.

– Такой простой, но элегантный камень. И так подчеркивает синеву ваших глаз. Забавно, что вы выбрали его в качестве украшения на сегодняшний вечер, – проворковал Лукас, и по моей коже поползли мурашки, словно меня коснулись ледяные пальцы призрака.

Я сохранила невозмутимый вид, но чего мне это стоило!

– Меня очень интересует именно этот вид самоцветов. – Он снова взглянул мне в глаза. – Вероятно, у нас схожие вкусы. Возможно, мы, – он наклонил голову и слегка прищурился, – родственные души.

То, как он смотрел на меня, давало понять, что мы уж точно не близки по духу. Я больше не могла выносить его пальцы на моем самоцвете и, потянувшись рукой к горлу, дернула за цепочку и вырвала камень из его цепких лап. Взгляд мой стал жестким.

– Каким прекрасным стал бы мир, найди мы возможность стать ближе по духу, – ответила я.

Он прикрыл глаза, опустив руку.

Я заметила, что в нашем направлении смотрят несколько гостей и кое-кто стал шептаться, прикрывая рот рукой.

– Жду с нетерпением возможности познакомиться с вами получше, мисс Новак, – произнес Лукас таким тоном, словно это знакомство вряд ли доставило бы удовольствие мне. Бросив на меня прощальный взгляд, говоривший о том, что эта встреча вряд ли станет последней, Лукас заставил себя отойти и слиться с толпой. Гулкий звук трости сопровождал каждый его шаг.

– Йозеф? – я потянулась к ладони любимого, не отрывая глаз от Лукаса, пока тот не скрылся в облаке разноцветной тафты и тиар.

– Я здесь, – тихо ответил Йозеф.

– Кто из друзей твоего отца люди? – спросила я, взглянув ему в глаза. – А кто атланты?

На лице Йозефа отразилось удивление.

– Атланты почти все, Бел. Людей немного. – Он медленно выдохнул, и пальцы его крепче сжали мои. – Чувствую, что должен извиниться за предубеждения отца. Ребячество какое-то! Даже после твоего рассказа о разразившейся тысячи лет назад войне между нашими народами я считаю предвзятое отношение к подобным тебе жуткой глупостью. Не могу поверить, что события глубокой древности связаны с враждебностью моего отца. Мне так жаль, Бел. Надеюсь, тебя немного утешит, что я не разделяю подобные чувства.

– Нет нужды извиняться, – прошептала я, крепко стискивая в ответ его ладонь.

От дурных предчувствий и тревоги у меня скрутило желудок, несмотря на утешительные слова Йозефа. На суше отличить атланта от человека я не могла, зато всякому атланту не составляло труда установить, что я сирена, пусть и с макияжем Габриэлы.

Я чувствовала, что меня рассматривают все больше и больше гостей бала. Краткое общение с Лукасом заставило меня расценивать направленные на меня взгляды как неприязненные, но не померещилось ли мне? Осторожно оглядываясь, я с изумлением обнаружила, что недоброе внимание привлекал мой драгоценный камень. Некоторые атланты, казалось, прищуривались или осторожно приближались, чтобы рассмотреть его получше.

Мои руки сами собой потянулись вверх и нащупали застежку цепочки на шее. Сняв аквамарин, я убрала его с глаз долой, сунув в клатч. Возможно, этим вечером мне еще предстоит поговорить с знакомыми Клавдиуса, а мой драгоценный камень явно помеха непринужденному общению. Мне хотелось разговаривать с атлантами так, словно я одна из них. А самоцвет препятствовал этому. Но разве можно способствовать установлению мира между нашими народами, не имея представления об образе мысли атлантов, их ценностях и предпочтениях?

– Все в порядке? – спросил Йозеф, увидев, как я сняла и спрятала свое украшение.

– Да. Только не могу понять, почему мой самоцвет вызывает у присутствующих такое раздражение.

Лицо Йозефа расслабилось и выражало сожаление.

– Знаешь, некоторые предрассудки очень трудно преодолеть. Это нерационально, хотя и неудивительно. Вспомним хотя бы колонизацию Северной Америки двести лет назад: тень тех давних событий не истаяла до сих пор.

Я понятия не имела, о чем он говорит, но утешала себя тем, что еще успею во всем разобраться. Мне, очевидно, предстояло освоить огромный пласт исторических знаний. Мир здорово изменился, пока я мирно жила в сонных водах Океаноса.

Когда Клавдиус наконец соизволил появиться, его приветствовали словно высочайшую особу. Я даже подумала, что он, возможно, и являлся кем-то вроде короля для своих сородичей.

Мы с Йозефом танцевали вальс, когда оркестр внезапно смолк. Музыканты вскочили и стоя начали исполнять гимн, в котором основные партии исполняли духовые инструменты. Это было громко, помпезно и очень официально. Танцующие остановились и принялись аплодировать, стараясь разглядеть сквозь толпу Клавдиуса.

– Клавдиус Аранеус Гераклион Дракиф, лорд-командующий, спаситель и рыцарь великой нации атлантов, – сияя и сверкая зубами, проревел швейцар; казалось, от восторга его едва не хватил удар. Потом он разразился бурными аплодисментами.

Я захлопала глазами, услышав столь громоздкий титул. Йозеф посмотрел на меня, рукоплеща отцу вместе со всеми остальными, и, наклонившись, тихонько обронил:

– Знаю, это слегка чересчур.

– Спаситель и рыцарь? Лорд-командующий? – прошептала я в ответ. – А кто же тогда ты?

– Тот, у кого слабеют колени под грузом возложенных на него ожиданий, – пробормотал он уголком рта, потом рассмеялся.

– Все и вправду ждут, что ты примешь от отца его эстафетную палочку? Вы же занимаетесь совсем разными вещами.

– И он мне об этом регулярно напоминает. – В словах Йозефа можно было бы заподозрить горечь, не знай я, что Клавдиус поощрял его занятия океанографией.

Меня обжег ледяной взгляд Клавдиуса, заметившего, что я стою рядом с Йозефом. Лорд-командующий обожал сына, это было очевидно. Полагаю, мне следовало благодарить его за то, что нам с Йозефом не пришлось встречаться тайно, но трудно испытывать признательность к тому, кто мечтает вырвать мне глаза из-за конфликта, произошедшего тысячелетия назад и не имеющего к нам обоим ни малейшего отношения.

Пока мы стояли и аплодировали, меня озарило: если я сумею доказать отцу Йозефа, что между нашими народами возможен мир, тогда и его сородичи примут это. Искренний диалог со знатным, популярным и уважаемым атлантом, которого все считали спасителем и называли лордом-командующим, – прекрасный шанс начать процесс примирения.

Клавдиус кратко обратился к гостям, поприветствовав всех у себя дома и поблагодарив за дружбу. Он был благодушен, чувствовал себя совершенно непринужденно и не стал утомлять присутствующих длинными речами, а дал сигнал музыкантам, и те вновь заиграли вальс. Гости снова принялись танцевать и веселиться.

Йозеф заключил меня в объятия, и мы закружились по залу.

Внезапно мелькнуло смутно знакомое лицо – женщина, она улыбалась. Ее точеные черты мне кого-то напоминали. Пока Йозеф шептал мне в ухо о своих карьерных амбициях и последних открытиях, я краем глаза продолжала следить за ней.

Вот она опять рядом, опять приветливо улыбается своему кавалеру. Высокая прическа из красиво уложенных темных густых кудрей, дополненная изящно изогнутым зеленым пером, покачивающимся в такт движениям. Приметная деталь, теперь я точно не упущу эту особу из вида.

Нахмурившись и героически копаясь в памяти, я старалась не отрывать взгляд от лица знакомой незнакомки, но временами приходилось, ведь мы продолжали танцевать.

– Ты что-то рассеянна, любовь моя, – пробормотал Йозеф. – Принести тебе бокал шампанского? Может, пора немного отдохнуть?

Я улыбнулась.

– Спасибо, прекрасная мысль. Я подожду здесь, – я показала на красное бархатное кресло у стены и проскользнула между кружащихся пар. Йозеф проводил меня, поцеловал руку и направился за шампанским.

Теперь я могла разглядеть заинтересовавшую меня женщину без помех. Отыскала глазами мелькавшее то тут, то там зеленое перо и впилась в ее лицо. Оно казалось мучительно знакомым, но воспоминание о том, кто она, продолжало ускользать, хоть я и рассматривала ее довольно долго. Когда она говорила, губы ее мило двигались и слегка кривились. Она была прелестна, несмотря на возраст, подаривший ей тонкие морщинки вокруг губ и несколько седых прядок, заметных в темных волосах.

Потом она случайно взглянула через плечо кавалера и поймала мой пристальный взгляд. Наши глаза встретились. Я улыбнулась и приветственно махнула рукой, надеясь, что она подойдет и представится, положив конец моим мучениям. Улыбка сползла с ее губ, а карие глаза словно приклеились к моему лицу. Ее кавалер что-то сказал, но она не ответила, поглощенная мной. Я тоже не отрывала от нее взгляда. Внезапно она прошептала что-то своему кавалеру, улыбнулась ему и, оставив в одиночестве, повернувшись ко мне спиной, вышла через открытые двери на террасу, ведущую в сад.

Я устремилась за ней, не торопясь, чтобы не привлекать ненужное внимание и не потерять из виду.

Огибая танцующие пары, я заметила, как она исчезла за дверями, ее зеленое перо колыхалось и подпрыгивало.

Через мгновение я тоже вышла на террасу. Там стояли пары и небольшие группы гостей, болтая, смеясь и покачиваясь в такт музыке. Я осторожно осматривала всех дам, надеясь увидеть зеленое перо, но его нигде не было.

Несколько ступеней вели на один уровень ниже, в сад, представлявший собой благоухающий лабиринт из розовых кустов и прочих прелестных представителей царства флоры. Вечерний воздух был насыщен ароматами духов и цветов.

Женщины с зеленым пером на террасе не оказалось, но, несмотря на жгучее желание выяснить, кто она такая, я не собиралась бегать за ней по саду, бросив Йозефа гадать, куда я подевалась.

Хмурясь, я вернулась в бальный зал и наткнулась на любимого. Он протянул мне бокал шампанского.

– Отличная мысль подышать свежим воздухом. Здесь чертовски жарко, даже при открытых дверях, – произнес он, подцепив пальцем воротничок и пытаясь оттянуть его от шеи. Тут он заметил выражение моего лица. – Что случилось?

– Здесь была женщина с зеленым пером в волосах. У меня возникло странное чувство, что я ее знаю, но сообразить, где и когда мы встречались, не смогла.

– Зеленое перо… – Взгляд Йозефа стал рассеянным, пока он вспоминал, о ком речь. – Молодая?

– Нет, скорее зрелая. Но ее черты… – я постучала кончиками пальцев по лбу, продолжая ломать голову. – Она так сильно мне кого-то напоминает… Уверена, мы знакомы, но никак не соображу откуда. Никогда не могла похвастаться хорошей памятью.

Йозеф улыбнулся.

– Извини, но женщину с зеленым пером я не запомнил. Здесь так много… – он оглядел стоявших на террасе женщин, наряженных как принцессы или напоминавших пышные торты с розочками, – …всяких перьев. Ты обязательно вспомнишь.

Я кивнула и улыбнулась.

– Уверена в этом.

Но когда я наконец вспомнила, было уже, к сожалению, слишком поздно.

Глава 20

На следующий день после приема я едва успела пересечь границы внутреннего круга Океаноса и направлялась к горе Калифас, как мне на глаза попались foniádes. Они крепко держали какое-то отчаянно сопротивлявшееся существо. Подплыв достаточно близко, чтобы разглядеть всю картину, я с ужасом поняла, что это существо – сирена. Мы не обращались так грубо со своими соплеменницами, особенно на своей территории. Так почему они вцепились в нее? И самое главное, почему она так яростно пытается высвободиться?

Только подплыв вплотную, я получила ответ: сирена пребывала во власти солевого дурмана и вела себя как любое морское животное, угодившее в лапы хищника, поскольку просто ничего не соображала. Foniádes тащили ее в бассейн с пресной водой под горой Калифас, чтобы привести в чувство.

– Постойте, – окликнула я, поравнявшись с ними, и сняла с шеи свой аквамарин. – Это облегчит вам задачу, не так ли?

Вопрос был риторический: вообще-то я хотела в мягкой форме упрекнуть foniádes. Сирены редко расстаются со своими самоцветами, и на это есть серьезная причина. Но любая foniádes могла без опаски расстаться с аквамарином на пару часов. Меня разозлило, что ни одна из них не подумала снять свой самоцвет и одолжить одурманенной сестре, чтобы вывести ее из примитивного состояния и облегчить себе задачу доставить ее в безопасное место.

Потянувшись к руке сирены, я разжала ее пальцы и вложила свой драгоценный камень ей в ладонь. Рефлекторно, почти судорожно, она сжала камень в кулаке, и ее тело напряглось, когда к ней вернулся разум. Затем она расслабилась, но ее жабры все еще напряженно работали, и я слышала, как ритмично бьется ее сердце в груди.

Только тогда я узнала ее. Она была в последней группе добровольцев, отправившихся искать тритонов. И первой из них вернулась домой, хотя, очевидно, и не контролировала собственные передвижения.

Foniádes, явно смущенные, отпустили странницу и отплыли в сторонку, чтобы дать ей возможность вздохнуть.

– Тебе лучше? – спросила я.

Она кивнула, сжимая драгоценный камень. Ее большие темные глаза встретились с моими, и она с облегчением опустила плечи.

– Спасибо, Государыня, – ответила она, протягивая мне назад самоцвет, хотя ей, очевидно, не хотелось с ним расставаться: ее пальцы обвились вокруг камня.

– Оставь себе, – ответила я. – Я возьму другой.

Foniádes переглянулись. И я осознала очевидное: каждая сирена не только считала аквамарин личной собственностью, он становился частью ее самой, как ее волосы определенного цвета, ее глаза или ее плавник. Камень обрамляли каждая на свой вкус, иногда заказывали что-то особенное на суше у ювелиров и создавали уникальное украшение.

Но на самом деле любой аквамарин вылечивал нас и защищал от проклятия Соли, поэтому я не слишком была привязана к своему самоцвету. Будучи Государыней, я оберегала запас аквамаринов Океаноса. Он хранился в Зале Анамны и был велик.

– Как вам удалось ее найти? – спросила я foniádes, неторопливо следующих за мной к Калифасу.

– Я обнаружила ее у нашей северной границы. По счастью, разглядела издалека. Она подплыла достаточно близко, дав себя заметить, а потом рванулась в противоположную сторону. Повезло, что она попалась мне на глаза. А по ее поведению сразу стало ясно, что она одурманена. – Это сказала foniádes, чьи длинные темные волосы были собраны на макушке в хвост, а виски выбриты. – Мне не удалось привести ее в чувство. Она сильнее, чем кажется.

– Я услышала, как Ама зовет на помощь, – заговорила рыжеволосая foniádes с короткой рваной прической. – Впервые видела одурманенную солью русалку так близко от дома! Не заметь ее Ама, она уплыла бы в Северную Атлантику. Кто знает, сколько она пробыла в таком состоянии.

– Тебя зовут Тони, верно? – спросила я, гордясь тем, что после стольких лет разлуки смогла вспомнить ее имя.

Она радостно кивнула, довольная тем, что я не забыла ее.

– Добро пожаловать домой, Тони, – сказала я. – Я сожалею, что на твою долю выпали такие страдания. Почему бы тебе не полежать в пресной воде под горой, а потом мы поговорим, хорошо? Судя по всему, тебе есть что рассказать.

После того как Тони искупалась в пресноводных бассейнах и вдоволь напилась, она отправилась искать меня у подножия горы Калифа. Я сидела на покрытом мхом камне на краю глубокой лагуны, полной сверкающих рыб, и наблюдала, как они с Никой и Тони шагают по скале. Серебряная цепочка с новым аквамарином плотно обхватывала основание моей шеи.

По Океаносу быстро распространился слух, что домой вернулась давно пропавшая сирена, но без самоцвета, и потому ее пришлось спасать.

Тони надела простое платье-халат длиной до колена, стянув талию поясом. Такие платья в большом количестве лежали возле бассейнов с пресной водой, чтобы любая русалка могла надеть их, когда того захочет. Ника была в наряде, который предпочитала больше всего и в образе русалки, и в образе человека, – нагая, и кожа ее блестела от влаги. Они выбрали себе по камню и сели.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо во все цвета радуги. Тони прикрыла глаза, когда вечерние лучи упали ей на лицо, и наслаждалась теплом и светом, которых так долго была лишена.

Потом она резко распахнула глаза и посмотрела на меня.

– То, что я расскажу, встревожит вас, Государыня. – Глаза ее оказались светлее, чем под водой, – цвета пышной зелени. И в этих глазах плескалась тревога. – Если вы предпочтете, чтобы эта информация оставалась секретом, то лучше нам побеседовать наедине.

Взгляд ее метнулся в сторону Ники, потом вернулся ко мне. Как и прочие сирены Океаноса, Тони испытывала естественное недоверие к синеволосой колдунье, так непохожей на всех остальных.

– Все в порядке, – я ободряюще улыбнулась ей, хотя ее слова меня обеспокоили. – Ника – мое ближайшее доверенное лицо. Ты можешь говорить при ней все, что желаешь нам поведать.

Тони кивнула и нервно сглотнула. Потом вытянула длинные ноги и опустила стопу в лагуну.

– Перед тем как начнешь рассказ, – добавила я, – ответь на один вопрос: ты знаешь, как давно покинула нас?

Она кивнула.

– Лия рассказала. Я провела в плену Соли шестнадцать лет. – Она подняла взгляд, посмотрев мне прямо в глаза. – Я находилась где-то возле африканского мыса, когда на меня напали. Их было трое. У меня не имелось причин их опасаться, я ведь исходила из своего опыта взаимодействия с ними здесь, в наших водах. Но те сильно отличались от всех, кого я видела раньше. Мне стало любопытно, а они казались на вид дружелюбными.

– О ком речь? – спросила Ника, опередив меня.

Не отрывая от меня взгляда, Тони ответила:

– Об атлантах.

Холодок побежал по моим рукам: они покрылись гусиной кожей, а волоски встали дыбом.

– На тебя напали атланты?

– Знаю, трудно представить, что сирену, даже такую тощую, как я, одолели атланты. Но я уже говорила: они не походили на тех, кого я видела раньше. Они были сильные, подтянутые, мускулистые, с умными лицами. И такие… расчетливые. Разговаривали и смеялись, притворяясь, что ловят рыбу. С помощью оружия. Одеты они были странно.

– Притворялись, что ловят рыбу? – эхом повторила я. – Думаешь, они заманивали тебя? Это была ловушка?

– Не думаю, а знаю точно.

– Их одежда, – я подвинулась на краешек камня и посмотрела Тони прямо в лицо. – Как она выглядела?

– Почти вся черная и облегающая. У одного по бокам ног имелись полосы, а у другого такие же полосы были на руках. Полосы очень яркого цвета, словно самые броские тропические рыбки, какие только бывают в природе. На последнем был полностью черный наряд, простой и неинтересный. Одежда застегивалась на длинную молнию. Если бы я по текстуре ткани не поняла, что она современная, то молния развеяла бы сомнения. Помню, как я впервые увидела молнию на одежде, застрявшей на одном из кораллов. И часами забавлялась с ней.

– А оружие? – перебила Ника, сдвинув от волнения брови.

– Оно походило на гарпуны для охоты на рыб, как те ржавые штуки, что лежат у нас в пещере возле грота. Я была здесь в тот день, когда их принесли, и помнила, как они выглядят. И все же, – Тони покачала головой, – я не боялась. Знаю, что мы по своей природе враги, но я ни разу не слышала о нападении атлантов на сирену, и мы находились далеко от Океаноса, так что у нас с ними не было причин ссориться.

– Продолжай.

– Они смеялись и казались дружелюбными. Увидели меня издали, помахали, а один поманил к себе.

В этот момент Ника оторвала взгляд от Тони и посмотрела на меня. Тревога в ее глазах усилилась, и я почувствовала, что меня мутит от дурных предчувствий. Я вспомнила Йозефа и других атлантов – здоровых и мускулистых. Но те, о которых говорила Тони, встретились ей далеко от Океаноса. Я понятия не имела, кто они и откуда взялись.

– Когда я приблизилась, они напали. Двое держали меня за руки, а третий, – Тони содрогнулась и на мгновение смолкла, – отобрал мой кулон. Я не могла с ними справиться, да и просто растерялась. Все произошло так быстро и неожиданно. Они просто схватили мой самоцвет и исчезли. Развернулись и испарились в океанских водах в трех разных направлениях. Я погналась за одним, – воскликнула Тони, потирая ладонями лицо и смахивая со лба волосы. – Долго преследовала его, но он все время ускользал, и… – Она помедлила, глаза ее затуманились: казалось, она смотрит куда-то очень далеко.

– Что он? – мягко вернула я ее к реальности.

– Он смеялся, – взгляд Тони метнулся в мою сторону, потемнев от гнева. Обнажились верхние зубы, сверкнув в солнечном свете. – Словно для него это игра. – Она покачала головой: ее гнев стал почти осязаем. – Мне не удалось поймать его, да и где гарантия, что мой самоцвет был у него. Один шанс из трех. Сперва я надеялась, что это глупая шутка, что они играют со мной, а потом вернут камень, но нет. И я поняла: они сделали это намеренно.

– Но зачем им так поступать? Разве что они знали, к чему это приведет, – тихо и задумчиво спросила Ника. – Вероятно, они хотели, чтобы тебя одурманила соль.

Тони кивнула.

– Я продолжала искать их, думала встретить хотя бы каких-то других атлантов, если уж не тех троих, и как-то получить назад свой самоцвет. Я не знала, что делать. И к тому времени, когда отчаялась и решила направиться домой, уже стала постепенно терять рассудок. – Ее подбородок задрожал. Вспоминая о пережитых горестях, она склонилась и прижала ладони к лицу. – Не знаю, в какой части мира я находилась, когда утратила способность мыслить рационально, но каким-то образом шестнадцать лет спустя… – Голос ее сорвался, она подняла глаза: в них отражалась смесь благодарности и глубокой печали.

– По счастью, ты подплыла достаточно близко к границам Океаноса и тебя нашли, – договорила за нее Ника.

Тони кивнула. Потом перевела взгляд с меня на Нику и снова на меня: на лице ее отразилось замешательство.

– Но зачем они поступили так со мной? Это была просто жестокая шутка?

Ника пригвоздила меня пристальным взглядом.

– Они не хотели обидеть лично тебя, Тони, – процедила она, сжав челюсти. – За долгие годы много сирен не вернулось домой в Океанос. Наша численность снижается, поскольку наши сестры, уплывшие на циклы спаривания, не возвращаются дольше, чем обычно.

– А из последней группы, которую вы послали искать тритонов? – выпалила Тони, и тревога отразилась у нее на лице. – Из них кто-то вернулся?

Ника покачала головой, а я ответила:

– Нет. Пока только ты.

Лицо Тони сморщилось.

– Но это же катастрофа, так не должно быть. Что-то жуткое случилось. Может, я не единственная, с кем стряслась беда? Что, если мои сестры тоже затерялись где-то в океане? Если у них отобрали самоцветы, мы можем никогда их не найти! Надо что-то предпринять!

– Предпримем, – я старалась, чтобы голос звучал спокойно. Но внутри меня все бурлило, ведь мое воображение уже нарисовало жуткий сценарий, который, по всей вероятности, был хуже того, что происходило в действительности. По крайней мере, я на это надеялась. – Я проведу расследование. Есть пара людей, кого я могу расспросить.

– Людей? – переспросила Тони, склонив голову.

– Атлантов, – пояснила я. – Мы давно не воюем с ними. То, что они сотворили с тобой, отвратительно и ужасно. Но здесь они ведут себя прилично. Им позволено заплывать на территорию нашего внешнего кольца, ловить там рыбу и добывать другую пищу. Я знакома с некоторыми. – О том, что в реальности по-настоящему мне удалось познакомиться лишь с одним атлантом, я предпочла умолчать. Не хотела причинять ей еще больше страданий.

Глаза Тони становились все шире.

– Ты только что пережила травму из-за поведения атлантов, которые, я надеюсь, были бродягами, склонными издеваться над нашими соплеменницами. Ведь до недавнего времени наши народы враждовали. С момента твоего отплытия из Океаноса проблем с атлантами у нас не возникало.

– По крайней мере, нам о них не известно, – пробормотала Ника.

– Вы Государыня, – глаза Тони все еще оставались круглыми от изумления, – и я доверяю вам, вы знаете, как для всех нас лучше. Соль выбрала вас не просто так.

– Благодарю, – я потянулась к ней и накрыла ладонью ее руки, все еще крепко стиснутые у нее на коленях. – Я доберусь до сути случившегося.

Тони кивнула.

– Могу я вернуться в пресный бассейн? Это все, что мне сейчас нужно.

– Разумеется.

Она встала, поцеловала пальцы и прижала их к основанию моего горла в знак уважения.

Когда она повернулась, чтобы уйти, я спросила:

– А до того, как у тебя отняли самоцвет, ты где-нибудь видела тритонов?

Тони оглянулась через плечо, балансируя на одной ноге на краю лагуны и стаскивая платье. И печально покачала головой:

– Ни одного.

Глава 21

Вечером следующего дня я добралась до поместья Дракиф. Солнце опускалось в бурные воды неспокойной Атлантики. Я достаточно много раз пересекала Гибралтарский пролив и выучила наизусть его течения и типы волн. Направляясь от Океаноса к Гибралтару, я держалась верхних слоев, и менее соленые воды несли меня на восток. А возвращаясь, уходила на глубину, и соленые средиземноморские приливные течения доставляли меня в Океанос. Благодаря этим естественным океанским магистралям, я тратила на дорогу куда меньше времени, чем в начале нашего с Йозефом знакомства, когда руководствовалась только направлением.

Поднимаясь по ступенькам опоясывающей дом крытой террасы, я ощущала тяжесть в сердце, а моя голова гудела, будто улей. В груди трепетала робкая надежда, что Йозеф сможет пролить свет на происходящее.

Я не успела даже постучать, а Габриэла уже распахнула передо мной парадную дверь.

– Принести вам чаю? – спросила она, как только дверь со скрипом затворилась.

– Нет, спасибо, Габриэла. Я хотела бы поговорить с Йозефом, это очень срочно. Где он?

Она слегка нахмурилась, на лбу образовались складки.

– Не видела его с самого утра, так что не смогу ответить. Прошу вас подождать в гостиной, пока я выясню.

– Спасибо, не возражаете, если вместо гостиной я пройду в библиотеку?

– Как пожелаете, мисс Бел. – Габриэла засеменила прочь, предоставив мне самой добираться до помещения, где я надеялась встретить Йозефа. Но библиотека встретила меня лишь боем старинных часов. Светильники не заливали, как обычно, стеллажи и укромные уголки между ними своим мягким светом. Камин был холодным, по полу тянулись длинные тени.

Я присела на один из диванов и стала дожидаться Габриэлу.

Через пару минут на лестнице раздались шаги.

– Простите, мисс Бел, – сказала маленькая пожилая женщина, переступив порог и остановившись. – Судя по всему, Йозефа нет дома, и вернется он только через пару часов. Прошу вас, дождитесь его здесь. Он рассердится, если узнает, что я позволила вам уйти.

Я улыбнулась Габриэле.

– Не волнуйтесь, дождусь. Найду чем заняться до его прихода.

Она кивнула.

– Принести вам что-нибудь, пока вы ждете? Чаю?

– Спасибо, не надо, – отказалась я во второй раз.

Мне показалось, что Габриэла нервничала. И была рассеянна.

– Не стану отвлекать вас от дел, – сказала я. – Знаю, что этот дом держится на вас.

Она облегченно вздохнула и снова мне улыбнулась. Потом указала жестом на шнурок звонка возле двери.

– Спасибо, мисс Бел. Если передумаете, не стесняйтесь позвонить.

Я кивнула в знак признательности.

Габриэла закрыла за собой дверь, и я осталась одна. Пыталась что-нибудь почитать, но никак не могла сконцентрироваться. Принялась рассматривать работы Йозефа, но я все их видела уже много раз. Меня охватило беспричинная тревога. Было душно и пахло пылью.

Я немного еще посидела на диване, потом поднялась и прошла к неприметной двери в глубине библиотеки, зная, что за ней находится большой внутренний двор, оттуда по извилистой дорожке можно попасть на зады поместья. Открыв дверь, я выскользнула наружу и глубоко вздохнула.

Было тихо, насекомые готовились к ночлегу, цветы закрывали венчики. Легкий ветерок, свежий и влажный, ласкал кожу, слышалась нежная песня соловья. Я ощутила покой, в котором так отчаянно нуждалась, и пошла по извилистой дорожке, наслаждаясь ароматами сада и отдаленными звуками вечерней суеты обитателей поместья.

Случайно взглянув наверх, я заметила свет в окнах последнего этажа особняка. Слабое журчание донеслось до моих ушей, и я замерла, прислушиваясь. На траву упала чья-то тень, я подняла глаза и заметила силуэт крупного мужчины в одном из окон. Он был шире в плечах, чем Йозеф и Клавдиус, и, казалось, смотрел на меня, но я не могла сказать наверняка, поскольку черты его лица терялись в темноте. Он отошел от окна.

Журчание стало громче. Я нахмурилась и склонила голову набок, стараясь определить его источник. Похоже, где-то рядом галлонами лилась вода, что походило на какую-то серьезную утечку. Мне показалось, что журчание доносится из дальнего флигеля, места, где я никогда не бывала, поскольку апартаменты Йозефа находились в передней части особняка.

Охваченная любопытством, надеясь, что впереди не банальная прорванная труба или переполнившийся бассейн, я двинулась на звук. К флигелю вела тропинка, спустившись по которой я обнаружила, что это здание никак не соединено с особняком, – по крайней мере, поверху, может, существовал подземный проход. Постороннему, случайно оказавшемуся на задах поместья, постройка показалась бы заброшенной. Ее окна закрывали тяжелые деревянные ставни.

Журчание не смолкало, напротив, становилось все громче, хотя теперь стало ясно, что звук идет откуда-то снизу. Я навострила уши и вскоре оказалась у входа в подвал. Добрых двадцать ступенек вели вниз к деревянной двери на погнутых петлях. Вода лилась где-то там, и желание выяснить, в чем же дело, стало нестерпимым.

– Здесь кто-нибудь есть? – спросила я на всякий случай.

Спустившись по ступенькам, крикнула еще раз. Ответом мне был шум воды. Журчание и бульканье.

Потянувшись к старой металлической задвижке, я повернула ее и открыла дверь. Повеяло холодом, промозглой сыростью, плесенью, морскими водорослями и солью. Я снова покричала, но скорее для порядка. Похоже было, что ни единой живой души в подвале нет.

А потом я получила ответ, но не такой, как ожидала. Я услышала глухой шлепок. Тихий, но отчетливый, и это точно не был плод моего воображения.

– Здесь есть кто-нибудь? – Я вгляделась в темноту, смутно ощущая, что должна как-то объяснить свое появление. – Кажется, у вас прорвало трубу! – крикнула я, почувствовав себя довольно глупо.

Я и в самом деле не собиралась лезть в чужие дела, а хотела помочь, оказаться полезной. Хотя меня, конечно, подгоняло любопытство, визитная карточка всякой сирены. Человеку, скорее всего, было бы тут не по себе – жутковатое местечко, по правде говоря. Но мне было скорее интересно, чем страшно.

Шлеп, шлеп.

Я нахмурилась и вошла. Повернула одинокий выключатель у двери, и яркий белый свет трех ламп, свисавших с низкого потолка, разлился по небольшому помещению.

Входная дверь плавно закрылась.

Я, осматриваясь, принялась обследовать открывшееся мне пространство. Передо мной стояли три длинных металлических стола, заваленных бумагами, книгами, странными инструментами, набросками и схемами. Вдали, на стеллажах по обе стороны от закрытой двери стояли книги с разнообразными надписями на корешках. Журчание, бульканье и плеск раздавались из-за закрытой двери четче, чем когда-либо прежде.

– Кто здесь? – снова позвала я.

Журчание воды.

Я подошла к двери и обнаружила, что она заперта. Окинув взглядом книги, заметила, что среди них почти не было изданий на английском, в основном какие-то древние языки. Латынь, иврит и древнегреческий я опознала, а прочие нет.

Я вернулась к столам, приметила что-то смутно знакомое, пригляделась, сердце екнуло.

Взяв рисунок, я стала его изучать. Детально, черными чернилами, на пергаменте были изображены работающие жабры. В разрезе. Выделены и воспроизведены все этапы поглощения кислорода из воды, очевидно в научных целях.

Йозеф рисовал нечто подобное, но рука, начертившая эту схему, была, без сомнения, другая. Стиль любимого, его манеру я знала прекрасно. Эта схема была сделана более широкими, резкими штрихами. И я не помнила, чтобы Йозеф хоть раз изобразил внутренности морских животных, он рисовал их только снаружи.

Кто-то, стремясь сделать рисунок максимально точным, долгое время аккуратнейшим образом препарировал рыб. Собственно, существование изображения хорошо знакомого мне органа меня не слишком удивляло, хотя тело изначально отреагировало весьма нервно.

На дальнем краю стола стояла стеклянная банка. Я взяла ее, вытесняя из сознания журчание воды, доносившееся из-за запертой двери, – ключа-то у меня нет! – и планируя расспросить Йозефа, когда мы наконец увидимся.

В банке плавала крупная медуза – мертвая, хорошо сохранившаяся в какой-то специальной жидкости. То, что было написано на этикетке, я прочесть не могла: не знала языка. А подобных медуз видела много раз, только на очень значительной глубине.

Затем мое внимание привлек громадный рисунок, торчавший из-под груды книг и бумаг, – виднелся лишь красиво прорисованный плавник. Только смахнув все мешающее на пол, я увидела изображение целиком. И кровь застыла у меня в жилах, желудок наполнился свинцом.

Сирена!

Не картинка, а схема туловища, рассеченного от грудины до основания плавника. Кожа откинута, видны четко прорисованные органы. Много обозначений. Маленькие красные стрелки указывали на основные органы и крупные артерии, маленькие синие стрелки шли вдоль дыхательных путей к легким, а также указывали на жабры по бокам шеи. Лица не было: рисунок заканчивался шеей. Над лобковой костью автор разместил длинный список на латыни и английском. Часто попадалось слово идентично. С кем? С человеком? С атлантом?

Тонкая прямая линия соединяла название каждого органа (спинной мозг, селезенка, печень, желчный пузырь, яичники, мочевой пузырь, кишечник, боковая линия и так далее) с его изображением на схеме. Кое-что оказалось для меня сюрпризом: пилорические придатки, обонятельные луковицы и прочее. После яичников рисунок становился менее подробным, внизу было меньше обозначений, а бороздки хвостовых мышц и сами мышцы были прорисованы лишь частично.

Способ создать такую схему был только один: поймать, убить и препарировать сирену. Именно так ученые обычно поступают с бессловесными тварями. Кто-то проделал все это в доме Йозефа с моей сестрой.

Глава 22

Мое внимание привлекла раскрытая записная книжка, лежавшая рядом со схемой. Я заметила на ее странице слово «сирена», схватила и принялась читать едва различимые строки.

Скрещивание сирены/тритона приводит к рождению морейцев обоих полов. Скрещивание сирены/человека приводит к рождению человека мужского пола или сирены. Скрещивание тритона/человека приводит к рождению атлантов обоих полов. Скрещивание атланта и атланта приводит к рождению атлантов обоих полов. Скрещивание атланта и человека приводит к рождению либо человека, либо атланта любого пола. Скрещивание атланта и русалки приводит?..

С колотящимся сердцем я снова и снова перечитывала эти слова, напрягая глаза. Кто-то должен был провести подобное исследование, чтобы собрать информацию, если только это не были простые предположения. Глаза мои постоянно возвращались к словам: «сирены/тритона» и «морейцы обоих полов». Кто бы ни проводил эти исследования, он знал о существовании тритонов и знал, что только их союз с сиреной приводил к появлению на свет морейца мужского пола. Почему же мы не нашли ни одного тритона? Куда они пропали? И, что еще важнее, кто из друзей или коллег семьи Дракиф проводил подобные исследования?

Мысленно я вернулась на прием и снова пожала руку холодному и противному Лукасу. «Скорее исследователь», – сказал он тогда, опираясь на трость, будто падающая башня.

Теперь я жалела, что не расспросила его подробнее об этих исследованиях.

Шлеп.

Этот звук вырвал меня из поглотившей бездны ужаса. Я уронила записную книжку, повернулась лицом к двери, и, когда догадалась, что это такое, гнев захлестнул меня, кровь прилила к щекам. Журчание воды по ту сторону запертой двери свидетельствовало о коварной ловушке, а глухие удары были криком о помощи. Мое сердце подпрыгнуло к горлу, когда я подумала, не тритон ли там.

Сделав глубокий вдох, я подняла ногу, одновременно развернувшись к двери боком, и ударила в нее каблуком. Мой удар снес дверь с петель и расколол ее посередине.

Отшвырнув обломки, взбешенная открывшимся мне жутким зрелищем – аквариум со струящейся водой, в котором плавал… нет, не тритон, а сирена, моя сирена, – я влетела в комнату.

Вдоль стен высились металлические стеллажи, заставленные коробками и инструментами. По центру стоял большой металлический стол с двумя желобками по бокам и прикрепленным к нему подносом с угрожающего вида инструментами.

Подбежав к аквариуму, я положила руки на стекло и впилась взглядом в несчастное создание. Выглядела сирена жалко, но тяжесть ее положения немного облегчал тот факт, что она была одурманена солью. Это оказалась одна из русалок, не вернувшихся с брачного цикла. Я не помнила ее имени, но знала в лицо.

Ей едва хватало места, и, чтобы развернуться, она била хвостом о стекло: шлеп. Увидев меня, она отпрянула от стекла, ее безумные, с расширенными зрачками глаза заметались, а жабры лихорадочно задвигались, добывая кислород, поступавший в ее тюрьму по тонкой трубке. На лице сирены я не заметила и тени разума и подумала, сочувствуя: «Сколько же она пробыла здесь?»

Сверху аквариум закрывала толстая металлическая пластина, прикрепленная к каркасу висячими замками: по одному на каждом углу. Я осмотрела и подергала один. Нужен рычаг. Метнувшись к столу, я перебрала инструменты и схватила сначала какую-то крючковатую штуковину с металлической рукояткой, но засомневалась. Положив назад, осмотрела прочие. Никуда не годятся: тонкие, короткие. Чтобы сорвать замок, сил мне хватало с лихвой, но требовался надежный рычаг. Длинный стержень, достаточно тонкий, чтобы просунуть его сквозь дужку, и достаточно прочный, чтобы ее сломать.

Я тихо выругалась. В животе поднималось холодное и противное ощущение безвыходности. Скоро вернется Йозеф, и как мне общаться с ним после того, что я обнаружила? Я не допускала мысли, что он обо всем знал. Стоило мне это представить, как меня начинало трясти. Я полностью отрицала его возможное участие в подобных вещах.

Я заберу эту сирену с собой в Океанос, и никто и ничто меня не остановит, кроме пули. Сколько уже бедняга здесь? Ее мучили? Как поймали?

Вернувшись в соседнюю комнату, я лихорадочно огляделась в поисках чего-нибудь подходящего. И удовлетворенно присвистнула, обнаружив пожарный щит с огнетушителем и топориком. Разбив локтем стеклянную панель, я выдернула топор из крепления и вернулась к аквариуму.

В голову пришла мысль просто разбить им стекло, но сирена поранится, ведь выскользнет она прямо на осколки. И я, использовав острый конец, сломала дужки двух висячих замков – они лопнули со звуком выстрелов, – бросила топор и приподняла тяжелую металлическую крышку. Кряхтя от усилий, я медленно отжимала ее вверх, продвигаясь вдоль аквариума, чтобы открыть его полностью. Наконец крышка с лязгом ударилась о дальнюю стену.

Сирена заметалась, колотя хвостом по стеклу. Наверное, поранилась.

Трясущимися пальцами я сняла свой аквамарин, опустила его на цепочке в воду и, затаив дыхание, осторожно прикоснулась самоцветом к коже бедняги.

Раздался приглушенный крик, и тело сирены содрогнулось. Она сложилась пополам и резко распрямилась, окатив меня выплеснувшейся водой, образовавшей на полу большую лужу. Рука сирены метнулась к драгоценному камню, и пальцы вцепились в него, как в спасательный круг, которым он и являлся в каком-то смысле.

Взгляд ее прояснился, она уперлась хвостом в дно аквариума и бросила себя вверх и вперед. Ее холодные руки обхватили меня за шею, и она так крепко прижалась ко мне, словно от этих объятий зависела ее жизнь. Я тоже обняла ее, подбородок у меня дрожал.

Сирена тяжело дышала мне в ухо, ее грудь вздымалась, и я чувствовала, как дико колотится ее сердце. Взглянув на спину спасенной, я обнаружила, что она уже приняла человеческий облик. Бедняга жутко исхудала: позвонки торчат, кости таза тоже.

– Теперь все хорошо, – тихо сказала ей я и почувствовала, что ее руки еще крепче сжали меня, словно она боялась, что я ее брошу. – Я заберу тебя домой. И никому больше не позволю обидеть.

Я не разжимала наших объятий, пока не почувствовала, что нельзя больше терять ни секунды.

– Здесь небезопасно, надо уходить, – я слегка похлопала ее по спине. – Знаю, ты прошла через жуткие испытания. – Чуть отодвинувшись, я заглянула ей в глаза. – Идти можешь?

Она кивнула. В ее огромных глазах светился ужас загнанного зверя, кожа, вероятно оливковая, пожелтела, а ногти так отросли, что сжать кулак у нее не получилось бы.

– Позволь мне надеть его на тебя, – я коснулась руки, в которой спасенная сирена сжимала аквамарин. Ее ладонь раскрылась, и я взяла самоцвет. Она не спускала с него глаз, пока я не застегнула цепочку у нее на шее. Камень повис между ее выступающих ключиц. Сирена прикрыла его ладонью и внимательно посмотрела на меня.

– Как вы узнали, где меня искать?

– Я нашла тебя случайно, – мрачно ответила я.

Она позволила мне вытащить ее из аквариума и поставить на пол. Ноги ее подкосились. Пришлось подхватить беднягу.

– Как тебя зовут? – спросила я, свободной рукой вытаскивая с полки под металлическим столом из стопки простыню.

– Фимия, – ответила она дрожащим голосом.

– Фимия, – повторила я. – Я Бел.

Она улыбнулась мне, согрев сердце. Она еще способна радоваться, и это вселяло в меня надежду.

– Я знаю, кто вы, Сибеллен. Не знаю, что поражает меня сильнее, – торжественно произнесла она, и я подумала, не получила ли моя сирена высшее образование, – тот факт, что меня спасли, или что это сделала сама Государыня.

Я кивнула. Разумеется, она знала, кто я.

Вдалеке послышались мужские голоса, и мы обе повернулись к двери. Я сказала Фимии, осторожно лишая ее своей поддержки:

– Нужно, чтобы ты собрала все свои силы. Нам хотят помешать.

В раковине я взяла стеклянную банку, ополоснула ее под краном и наполнила пресной водой. Попробовав, убедилась, что пить можно. Протянула банку Фимии. Ее не пришлось уговаривать, она проглотила воду одним глотком и попросила еще. Я наполнила банку снова. Теперь Фимия довольно уверенно стояла на собственных ногах.

Она завернулась в простыню, и мы вышли из комнаты с аквариумом, направляясь к входной двери. По дороге я приметила подставку для шляп и несколько крючков с парой белых лабораторных халатов. Схватила ближайший, из его кармашка торчали две ручки, и протянула Фимии. Она мигом сбросила простыню, надела халат и застегнула его на пару пуговиц. Потом обхватила себя руками, словно маленькая девочка.

Я прикрывала ее собой, пока мы, оставив позади подвал, поднимались по лестнице под темное, усыпанное звездами небо. Над головой мерцала неполная луна, наполовину скрытая тяжелыми тучами.

Взяв Фимию за руку, я повела ее по лужайке к океану. Мы миновали круг света, отбрасываемый садовым фонарем в центре розария. Его отблески играли в струях фонтана и на ряби, бежавшей по поверхности воды в круглом бетонном бассейне.

– Эй, вы там! Что вы тут делаете? – С балкона второго этажа нас окликнул уверенный мужской голос с сильным акцентом.

– Беги, – прошипела я Фимии, выталкивая ее вперед и разворачивая в нужном направлении. – Чувствуешь запах океана? Вперед!

– А вы? – Она одной рукой вцепилась халат, а другую потянула ко мне.

– А я за тобой. Беги! Сейчас же!

– Так не должно быть, – прошептала она, и в глазах засветилась паника. – Наши голоса, мы можем их остановить.

Послышался топот ног и хлопанье дверей. Громкие крики. Это за нами.

– Нет, это атланты. Давай!

Когда она, пошатываясь, бросилась к воде, я увидела троих мужчин, бегущих к нам через сад. Один из них бросился за Фимией, а двое других – за мной.

– Взять их живыми, – раздался из верхнего окна особняка чей-то немолодой голос. Я была почти уверена, что это Лукас, хотя никогда не слышала, как он кричит. – Не дайте им уйти!

Глава 23

Двое, приближавшиеся ко мне, замедлили шаг, увидев, что я не так резва, как Фимия. Я еще не придумала, что собираюсь предпринять, но на всякий случай скинула туфли и вытащила из фонтана, наполнявшего бассейны глубиной по колено, расположенные по обе стороны центральной аллеи сада, камень размером с кулак. Его тяжесть придала мне уверенности и подпитывала мою злость.

Я украдкой глянула на ковыляющую Фимию, такую худую и слабую, и уже гнев полыхнул во мне вулканом.

– Пора возвращаться домой, малышка, – протянул тип, что покрупнее, не спеша засучивая рукава и неторопливо направляясь вперед. – Мы не сделаем тебе больно.

Но взгляд его холодных темных глаз говорил об обратном. И вообще, ему плевать. Его акулья улыбка разозлила меня всерьез.

– Зато я сделаю это с удовольствием, – прорычала я, покачивая в руке камень и чувствуя, как из груди рвется русалочий голос. – Ни шагу дальше, или проверишь это на себе.

Высокий тип рассмеялся, но, к моему удивлению, его спутник, плотный бородач в одежде цвета хаки, и вправду замер. Я взглянула ему в лицо и поняла по застывшему взгляду, что он человек. В сердце моем затрепетала надежда.

Я сосредоточила внимание на бородаче.

– Помоги мне, – голос сирены взмыл вверх и зазвенел, потом снова стал глубоким. Указав пальцем на атланта, я скомандовала: – Останови его.

На сверкавшем акульей улыбкой лице атланта едва успело мелькнуть выражение «вот дерьмо», как грузный бородач накинулся на него сзади.

Оба грохнулись на брусчатку садовой дорожки, сцепились и покатились по земле. Атлант, конечно, сильнее человека, но, застигнутый врасплох, утратил свое преимущество – мощные кулаки бородача ходили словно поршни. Каков бы ни был исход схватки, атлант уже лишился пары зубов.

Раздался обиженный стон, когда атлант заехал бородачу локтем в лицо, а затем оба рухнули в бассейн рядом с дорожкой. Во все стороны полетели брызги, драчуны вяло копошились в воде. Выиграв несколько драгоценных мгновений, я повернулась и бросилась вслед за Фимией.

– Что вы двое творите? – Лукас показался из той же двери, что и наши с Фимией преследователи. Оглянувшись через плечо, я увидела еще одного крепкого мужчину в тонкой клетчатой индийской рубашке и с маслянистыми светлыми волосами. Он протиснулся мимо Лукаса, не сводя с меня глаз.

– Остановите их, идиоты! – заорал Лукас, потрясая тростью и опираясь на дверной косяк.

– Питер, долбаный бухгалтер! – прорычал блондин, перемахнул живую изгородь и рванул по траве в мою сторону. Расстояние между нами сокращалось слишком быстро. Но я успела удивиться его странному заявлению. В чем суть? Атланты не любят считать и потому наняли бухгалтером человека?

Впереди послушался высокий женский крик. Я вскинула голову, пытаясь отыскать в темноте Фимию. Она снова закричала, на этот раз ближе, сердито и испуганно одновременно. Ее поймали. Разглядев схватившего ее широкоплечего громилу, я внезапно развернулась к наступавшему мне на пятки блондину и швырнула свой камень прямо ему в лицо.

Он вскрикнул от боли, наклоняясь. Камень угодил ему в глазницу, чуть сбоку. Ноги блондина подогнулись, он начал падать, прижимая ладони к лицу и стараясь не рухнуть ничком, извернулся и заскользил плечом по траве. Я отпрыгнула и помчалась к боровшейся Фимии. Огибая железную скамейку возле узкого пруда, влетела в розовый куст с толстыми шипастыми стволами.

– Отпусти ее! – прогремел мой голос сирены.

Попытаться стоило. Но атлант разразился леденящим душу смехом и потащил, прижав к себе, изможденную сирену в заброшенный флигель с лабораторией в подвале. Отросшие ногти Фимии слабо цеплялись за его лицо, ее худые ноги дрыгались, брыкаясь, под лабораторным халатом.

Атлант был ниже меня ростом, но крепкий, мускулистый.

– Пусти немедленно! – взревела я, бросаясь вперед, и со всей силы ударила его в висок. Боль отдалась в запястье и волной поднялась в руку.

Атлант покачнулся и, выпустив Фимию, бессвязно ругаясь, схватился за голову.

Бедняга упала плашмя на траву. Я склонилась над ней, помогла подняться на ноги и легонько подтолкнула:

– Беги!

И она, спотыкаясь, снова заковыляла к воде.

Атлант пришел в себя быстрее, чем я ожидала, и я успела лишь мельком увидеть его разъяренное лицо, прежде чем свет и боль взорвали мое. Но я устояла на ногах. Почувствовала вкус крови во рту, сплюнула. И пришла в себя. Увидев, что атлант вновь надвигается, отступила на шаг или два и рукой угодила в розовый куст.

Атлант уставился на кровавый плевок на своей шикарной кожаной туфле, злобно зарычал и бросился на меня. Я выдохнула и ловко увернулась от его вытянутых лап, целивших мне в лицо и шею. По инерции атлант пролетел вперед, и я отправила его прямиком в розовый куст, пнув в мясистый зад. Рычание перешло в вопль боли, когда его полет остановили колючки.

Вглядываясь во мрак, я заметила Фимию, пробиравшуюся по зазубренным камням к скалистой береговой линии. Волны яростно бились, призывая нас обеих поскорее укрыться в океане.

Я обернулась и увидела, что атлант, испепеляя меня свирепым взглядом, силится выбраться из куста, яростно ломая ветки и разрывая опутавшие его плети плюща. За его спиной поблескивала железная скамья. Низко наклонившись, я атаковала – врезалась в атланта плечом. Разворачиваясь, он полетел лицом вниз, не успевая выставить руки, запутавшись ногами в роскошных туфлях в корнях роз, и врезался в скамью. Металл лязгнул, голову атланта откинуло назад, бросило вперед, а потом его тело обмякло, как у марионетки без ниток.

По траве зашлепали мокрые ботинки, послышались негромкие голоса. Я нырнула в тень. Механический звук пистолетного затвора, досылающего патрон, побудил меня к действию. Я бросилась бежать, одним прыжком перемахнула низкую стену и заскользила по камням, как краб. Мой чуткий слух уловил голос Лукаса, теперь почти умоляющего:

– Мне нужны обе! Обе! Ты слышишь меня? Как только они окажутся в воде, ты их никогда не поймаешь!

Я лезла по камням, сдирая кожу с ладоней и колен. Лукас, возможно, хотел заполучить нас живыми, но тот, кто досылал патрон, явно мог быть слишком зол, чтобы выполнить приказ ученого. Из заряженного оружия обычно стреляют, не так ли? А сколько его обладателей способны всадить пулю так, чтобы намеренно покалечить? Легкие мои горели, а сердце в панике сжималось. Щелчок затвора подгонял меня, словно пламя, лижущее пятки.

Забираясь на последний перед пляжем обломок скалы, у кромки воды я заметила Фимию. Лабораторный халат развевался вокруг ее тела, словно грязные паруса. Глядя то на берег, то на волны, она не решалась сделать выбор, не хотела оставлять меня.

– Фимия, – прошипела я так громко, как только осмелилась, перебравшись через острое каменное ребро. – Уходи!

Ее глаза, расширенные от ужаса, нашли меня, когда я, зашуршав прибрежной галькой, соскочила с камня в дюжине шагов от нее. Топот преследователя раздавался так близко, что я боялась оглянуться. Мои руки и ноги дрожали от усталости, мышцы горели.

– Уходи! – приказала я чуть громче, радуясь, что оказалась под прикрытием камня. – Я здесь! Плыви!

Зря я не рискнула обернуться. Боль пронзила затылок, и я повалилась лицом в мелкий песок. Оказалось, стрелять из пистолета вовсе не обязательно, чтобы причинить ощутимый вред.

Мир закружился, перед глазами заплясали огоньки, будто кто-то взорвал у меня перед носом новогоднюю хлопушку, а потом все поплыло. Ничего не разобрать! И, казалось, шум бьющихся о берег волн доносится со всех сторон. Попытавшись встать, я споткнулась и упала – песок ушел из-под ног, – ударившись о камень, который, как казалось моему затуманенному мозгу, был совсем в другой стороне. Я ожидала пули, вызванной ею острой, разрывающей боли, но преследователь врезал мне кулаком в солнечное сплетение. Черно-синяя воронка, стремительно вращаясь, принялась затягивать меня куда-то в глубину. Я судорожно хватала ртом воздух.

– Я настиг одну! – раздался надо мной чей-то голос, и секунду спустя я услышала, как его обладатель изумленно вскрикнул. Что-то плюхнулось в воду.

Все еще с трудом дыша, я повернулась на бок и увидела атланта, он стоял надо мной, а на спине у него висела Фимия и колотила кулачком по лицу. Оба кричали. Пистолета нигде не было видно.

Когда Фимия вновь занесла руку, я заметила торчащий из ее кулачка зазубренный кончик сломанной ручки. Три отросших ногтя были сломаны.

Атлант умудрился вслепую ухватить Фимию за волосы, стащил ее жалкое тельце со своей спины и швырнул на песок. А потом бросился на нее – щека в кровоподтеках, глаза горят дикой яростью. Руки атланта сомкнулись на тонкой шее сирены, крик Фимии сменился приглушенным бульканьем.

Потянувшись за чем-нибудь, за чем угодно, я набрала пригоршню песка и швырнула в налитые кровью глаза врага.

Он зарычал, разжал пальцы на шее Фимии и потянулся к глазам. Сирена собрала все оставшиеся силы, перевернулась на живот и поползла к воде.

Я яростно пнула атланта под колено. Потеряв равновесие, он упал, как следует приложившись головой о валун, откатился на песок, будто мешок с картошкой, и затих.

Цепляясь за камни, я поднялась на подгибающиеся ноги. Зрение наконец-то прояснилось, и удалось восстановить равновесие. Затылок пульсировал тупой болью, – там, похоже, вздувалась громадная шишка, – морщась, вытянув вперед руки, я кинулась к воде.

Фимия оглянулась, увидела меня совсем рядом и нырнула в набегающую волну. Последний раз мелькнула ее костлявая спина. Позади грохнул пистолетный выстрел. Я уже бежала по мелководью, когда еще одна пуля прожужжала мимо меня, будто адский шершень, и исчезла в волнах прибоя.

Мгновение спустя я сделала то же самое.

* * *

Три пары широко раскрытых глаз уставились на меня. Тарга, прижав к животу подушку, стиснула ткань напряженными белыми пальцами. Антони, одной рукой обняв мою дочь, крепко сжимал ее предплечье, на его широком лбу блестели капельки пота. Спустя несколько долгих мгновений Эмун шевельнулся и потянулся к стакану с водой, отпил глоток.

– А если бы они схватили тебя? – прохрипела Тарга. У нее явно пересохло во рту. Антони подал ей стакан. Она жадно отпила несколько глотков.

– Но у них не вышло, – ответила я. – Мы вернулись в Океанос живыми и невредимыми.

– Маньяки, препарирующие сирен… – выдавил из себя Эмун и провел ладонью по лицу, словно стирая отвратительное впечатление. – Это ненормально.

– И да и нет, – пожал плечами Антони.

Изумленная Тарга искоса взглянула на него.

– Вскрытия необходимы для науки, – объяснил Антони. – тут возражений нет. А вот похищение сирены, насилие, содержание в аквариуме – это преступления.

– Как и убийство! Они расчленили сирену, чтобы изобразить свою чертову схему! – резко добавила Тарга.

– Это неизвестно, – проговорил Антони, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Тарга бросила на него испепеляющий взгляд.

– Тебя учили не выдвигать необоснованные предположения, и это хорошо. Но учти, мы живем очень долго. Как думаешь, велика вероятность, что пойманная негодяями сирена умерла в плену от естественных причин?

Антони глубоко вздохнул.

– Нет. Это маловероятно, – тихо признал он. – Скорее всего, ты права.

– Если на вас произвела такое впечатление эта часть моего рассказа, думаю, продолжение вам понравится еще меньше, – сказала я, потянувшись за своим стаканом. От всплывших в памяти подробностей относительно недавних событий у меня пересохло во рту и горле.

– Неужели ситуация ухудшилась? – Тарга даже поперхнулась.

Я осушила стакан, поставила его на место и, откинувшись на спинку дивана, ответила дочери:

– Значительно.

Глава 24

На пути домой мой мозг лихорадочно работал. Даже благотворное действие соли не могло успокоить мысли и исцелить болезненные синяки. Сколько я ни полоскала рот, губы оставались распухшими. Из-за состояния Фимии плыли мы медленно, полагаясь на приливное средиземноморское течение.

Мне так и не удалось повидаться с Йозефом. Он действительно занимался где-то своими делами или его отослал Клавдиус? Библиотека была ловушкой? Габриэле приказали солгать, чтобы удержать меня там, и потому она нервничала? Что могло произойти, не выйди я в сад? Какую цель преследует Лукас? Сколько времени он уже изучает сирен? Вопросы грызли мой мозг, будто крысы.

Я проводила Фимию к бассейну с пресной водой, велела попить и искупаться и попросила одну из сирен принести ей поесть. А затем направилась в Зал Анамны подумать и приобщиться к мудрости моих предшественниц.

На сердце лежал камень. Недавние события, несомненно связанные с тем, как опустели воды и пещеры Океаноса, тревожили меня, и я тосковала по Йозефу.

– Государыня! – напористо позвали меня из тронного зала.

Я рванулась туда и, выскочив из-за трона, спустилась по ступеням к foniádes с необычно напряженным лицом.

– Что случилось?

– Атланты, – прошептала она. – Они пересекли внутреннюю границу и направляются прямо сюда, к горе Калифас, словно им известно, что это сердце нашей страны.

– Собери своих сестер, – посоветовала я. – Возможно, нам предстоит схватка.

Она покачала головой, и глаза ее затуманились.

– Что такое? – Пораженческие настроения не в чести у сирен, тем более foniádes, и потому мне никак не удавалось понять ее реакцию. – Объясни.

Голос ее задрожал.

– Их так много, – прошептала она.

Я уставилась на нее, внезапно утратив дар речи. Сцены битвы времен Сисиниксы пронеслись у меня перед глазами, словно озаренные молнией. Но мир ушел далеко вперед, сейчас не принято затевать подобные сражения. На дворе двадцатый век, а мы – не тренированные воины, в отличие от наших далеких предков.

Я подавила иррациональный страх, что история вот-вот повторится.

– Под водой или над водой?

– Везде, – ответила foniádes.

Я быстро поцеловала ее в щеку и направилась к лестнице, ведущей на одну из естественных террас горы Калифас. Шум далеких двигателей достиг моих ушей: ветер нес его с северо-востока.

Я окинула взглядом окрестности. Все мои сирены и foniádes собрались на склонах горы Калифас, в ее бассейнах и в заливчиках за ее пределами. И зрелище это поразило меня. Неужели нас так мало?

Мое внимание привлекло чье-то запрокинутое лицо. Сирена, поймав мой взгляд, что-то сказала соседке. В этот миг раздался крик, и все мои подданные устремились к пляжу как раз под террасой.

Затем я увидел скопление темных точек на горизонте, звук дизельных двигателей становился громче с каждой минутой. Очертания кораблей начали проясняться. Я принялась их считать, и кровь заледенела в моих жилах. Их было не меньше тридцати, всех размеров: от маленьких ярко-желтых надувных «зодиаков» до остроносых, быстрых, зловещего вида судов с чем-то похожим на настоящие пушки.

Сирены стали выходить из воды. Пробежав по пляжу, они начали подниматься по грубо вытесанным ступеням, ведущим к различным входам в наш подземный мир, чтобы оказаться рядом со своей Государыней. Мои глаза скользили по их головам и спинам. Затем я тоже устремилась к лестнице.

Прыгая по ступенькам, придерживаясь за неровности стен, я торопливо спустилась к подножию горы Калифас; оттуда открывался вид на эскадру атлантов и пляж. Там собирались мои сирены.

Никто не произнес ни слова, когда я присоединилась к сотне сестер – всем тем, кто уцелел из тысяч, населявших Океанос, когда много лет назад я прибыла сюда с Полли, и десяткам тысяч, которые жили здесь во времена правления Сисиниксы.

Мы наблюдали, как флагманский катер подходит к берегу, слушали, как волны бьются о его корпус, и рассматривали мужчин и женщину на его палубе.

На носу стоял Клавдиус – вел свое войско, как Нестор тысячи лет назад, в этих самых водах, на этих самых пляжах и скалистых отмелях.

Мы не могли противостоять этой силе. Послать сирен в атаку означало отправить их на верную смерть. Но если мы не дрогнем, а вступим, как цивилизованные люди, в переговоры, возможно, нам удастся предотвратить насилие. Это стало моей целью – добиться, чтобы каждая сирена пережила этот день.

Клавдиус подал сигнал, и его флотилия сбавила ход, а потом и легла в дрейф, не выключая двигатели, поскольку борта и днища катеров и лодок оказались в опасной близости от наших коварных прибрежных скал.

Я отчаянно пыталась высмотреть на всех этих суденышках Йозефа, но его нигде не было.

Женщина протянула Клавдиусу маленький красный мегафон, тот его взял и поднял глаза на нас, стоявших на утесе.

– Мы, потомки выживших атлантов, во главе со мной, Клавдиусом Дракифом, не желаем вам зла. Если вы выполните мои требования, кровопролития не будет.

Его усиленный мегафоном голос отражался от скал. Сирены не шелохнулись. Двигались только их глаза: они смотрели то на атлантов, то на меня. Мои подданные ждали приказа.

– Где ваша царица? – потребовал ответа Клавдий. – Ради спасения вашего народа мы просим ее выйти нам навстречу. Мы не хотим запятнать эти пляжи вашей кровью.

При этих словах я направилась к ближайшей лестнице, ведущей на пляж. Чья-то рука коснулась моего предплечья и мягко сжала запястье. Я оглянулась и увидела бледное лицо одной из foniádes.

– Все в порядке, – мягко сказал я. – Он просто хочет поговорить.

– Обилие оружия свидетельствует об обратном, Государыня.

Я погладила ее по щеке.

– И что ты предлагаешь противопоставить всем этим огнестрелам?

У нее не нашлось ответа. Осторожно высвободившись, я начала спускаться. Кричали чайки, ветер трепал мои волосы. Когда я ступила на песок, двигатели лодок были заглушены, и теперь меня сопровождали только шум прибоя и крики морских птиц. Закрыв глаза, я могла бы притвориться, что ничего не изменилось и берега Океаноса не осаждает эскадра вооруженных атлантов.

Но Клавдиус в компании соплеменников и той женщины преодолел прибой и ступил на нашу землю.

Я молча ждала его.

Оказавшись поближе, Клавдиус вгляделся в мои черты, и глаза его широко раскрылись. Лицо вытянулось и побледнело.

– Ты? – В его тоне не было ни враждебности, ни злобы, одно безграничное удивление. – Ты царица? – Он подошел и, глядя на меня с недоверием, остановился. Раскрыл ладонь, и его спутники опустили оружие.

Я оглянулась и с легким испугом увидела, что мои сирены следуют за мной: они выходили из пещер и спускались по ступеням на склонах Калифаса. Ника, чьими голубыми волосами играл ветер, подошла и встала чуть позади и справа от меня.

– Ее избрала Соль, а ты здесь нежеланный гость. – Чей-то смутно знакомый голос выплюнул эти слова. Я повернула голову на звук и увидела, что из толпы сирен вышла Полли. Она встала позади меня, плечом к плечу с Никой. Я посмотрела ей в глаза и слегка покачала головой. Она стиснула зубы и, сжав кулаки, замерла.

– Возможно, ее выбрала Соль, – иронично сказал Клавдий, – но география здесь ни при чем. Мир изменился, а вы – нация, которая не поспевает за ним. Где ваши грозные тритоны?

Кто-то переступил с ноги на ногу за моей спиной, а я не сводила глаз с Клавдиуса.

– А, я вижу, вы все еще считаете их мифическими существами. Вероятно, нам следовало бы быстро претворить в жизнь то, что природа в любом случае задумала для вашего вида.

Лязгнул металл, и несколько атлантов направили на нас свое оружие.

Но Клавдиус вскинул руку.

– Шутка, просто шутка. Мы планировали этот поход долго, очень долго, никуда не торопясь, чтобы гарантированно избежать насилия. – Он склонил голову набок и опустил руку. – Тебе следовало поблагодарить нас за милосердие.

Полли сплюнула на песок. Я спиной чувствовала напряжение Ники – казалось, энергия раскаленной волной сочилась из ее пор. Она владела магией, но вряд ли ее заклинания и пассы могли поставить между нами и тысячами вооруженных атлантов непреодолимый барьер, или выкинуть их с нашей земли, или заставить исчезнуть. Если бы Ника начала действовать, сателлиты Клавдиуса наверняка отомстили бы, позабыв о так называемом милосердии, которым он так хвастался.

– Если бы я знал, кто ты такая, – сказал мне Клавдиус, все еще немного ошеломленный тем, что Государыня именно я, – возможно, мы поступили бы иначе. Но это неважно. Мы здесь.

– И Йозеф знает о вашем походе?

Его густые брови поехали вверх, лоб сморщился.

– Йозеф? Нет. Мой сын тебя не предал. Мне он дорог, но, как ни печально, на серьезные дела неспособен.

– Однако он с вами не согласен и, скорее всего, разозлится, когда узнает, что вы натворили.

– Он это переживет, – заверил меня Клавдий, прижимая руку к груди. – Хотя, признаюсь, мой сын тебя действительно любит. Это мой прощальный подарок тебе. Ты обречена.

Позади меня загудели гневные голоса – сирены все поняли: Клавдиус обещал им свободу ценой жизни Государыни.

– О, ничего личного! – повысил голос Клавдиус, реагируя на сердитое бормотание сирен. – Как царица, ты являешься хранительницей памяти своего народа, представительницей всех, кто прежде занимал трон, ответственной за каждое принятое ими решение. – Зловеще и скорбно закричала морская птица. Лицо Клавдиуса потемнело. – Я уверен, ты знаешь, о каком решении я говорю. Мы ведем скорбную летопись нашего народа.

– Это произошло тысячи лет назад! – возмутилась я. При мысли о живучести предубеждений, о неукротимой жажде мести атлантов у меня перехватило дыхание. Но я справилась с собой, мой голос звучал ровно: – Вы хотите сказать, что события тех дней действительно имеют отношение к тому, что вы делаете здесь сегодня?

– Да. А также миллионы тонн горной меди – драгоценного металла, которого мир не видел уже очень давно, – под нашими ногами.

– Я предупреждала тебя! – рявкнула единственная в свите Клавдиуса женщина. – Разве я не твердила, что они посмеют возражать?

Клавдиус, брезгливо поморщившись, снова вскинул руку.

– Здесь говорю я.

Теперь, когда атлантка привлекла мое внимание, я впилась в нее взглядом. Та особа с зеленым пером на балу! Внезапно все встало на свои места. Я вспомнила ее тощей, злобной, кишащей паразитами. Она попалась мне на пути, который привел меня в объятия Матеуша.

«Атланты снова воспрянут, – крикнула она тогда. – Мы воспрянем. И уничтожим наших врагов. Убьем вашу злобную несправедливую королеву и заставим ваш народ скитаться в самых темных уголках океана».

Каким-то образом безумная бродяжка оказалась на попечении Клавдиуса. Внезапно я поняла: блистательный Дракиф, конечно не самолично, подбирал несчастных скитальцев. О них заботились, их лечили и кормили во имя великой цели, поставленной Клавдиусом, – отплатить за проигранную битву, завоевав наконец Океанос с его ресурсами.

Долгие годы я не осознавала ужасные последствия раскола между нашими народами. Мои попытки залатать все расширяющуюся многовековую пропасть оказались запоздалыми.

– Итак, вот до чего все дошло! – выдохнула я, взглянув правде в глаза. – Вы позволите моим подданным уйти целыми и невредимыми, если мы не станем сопротивляться?

Клавдиус кивнул и добавил:

– Одно уточнение: сиренам придется оставить здесь свои самоцветы.

Атлантка подала ему пустой коричневый мешок. Он взял его и бросил на песок.

– Складывайте их сюда. – Затем Клавдиус отдал приказ стоявшим позади него атлантам, и они расступились, создав живой коридор.

– Итак, каждая сирена должна оставить здесь свой аквамарин, одежду и оружие. За сим вы свободны. Прошу. – Он издевательским жестом указал на узкий проход, ведущий к воде. – У тебя, царица, одна минута на размышления.

Я глубоко вздохнула и повернулась к моему народу. Полли, Ника, foniádes и несколько сирен подошли ко мне. Низким вибрирующим голосом я отдала приказ:

– Я принимаю его условия. Выполняйте.

– Мы не отдадим Государыню в руки этой мрази, – прошипела Полли. – Только через мой труп.

Все foniádes и обступившие меня сирены закивали в знак согласия.

– Я этого не допущу. – Я свирепо посмотрела на свою мать и послала такой же взгляд в каждую пару глаз. – Я не позволю им вас убить. Отправляйтесь в Тихий океан, присоединяйтесь к живущим там сиренам. Океанос потерян. Я приказываю вам уйти.

Мои слова услышала каждая сирена, и медленно, начиная с самых юных, тех, что стояли в последних рядах вместе с матерями, они стали спускаться на пляж. Легкие платья, кинжалы и самоцветы полетели в мешок. Мои подданные медленно и осторожно шли к океану по живому коридору.

Оставшиеся на скалах сирены напряженно наблюдали за происходящим, но атланты не проявляли агрессии. Они наслаждались унижением моего народа, шедшего по позорному проходу. Позорному, но дарующему жизнь. Единственное, что волновало меня тогда, – сохранить сиренам жизнь. Пусть и ценой собственной, эта цена не казалась мне такой уж высокой.

Вскоре на берегу остались я, три foniádes, моя мать и Ника. Истребительницы отправились в океан с такими лицами, что у меня сердце кровью обливалось, а атлантам, думаю, было не по себе.

Полли не двигалась, не двигалась и Ника.

– Лучше забери мою жизнь, – обронила Полли, заслонив меня от Клавдиуса.

– Ты не царица, – холодно ответил Клавдий. – Не упусти свой шанс сбежать.

– Я правила до Сибеллен, – вскинула голову моя мать, – и обладаю теми же воспоминаниями, что и она. Воспринимай меня как символ всех цариц, живших до нее.

– Нет! – Я схватила Полли за плечо.

Клавдиус прищурился, переводя взгляд с матери на меня и обратно.

– Ты что-то задумала! Я не терплю лжи и вероломства. Не заставляй меня жалеть о моем милосердии! – Он сплюнул на песок и снова посмотрел на Полли. – Кто она тебе?

– Моя дочь, – был дан величественный ответ.

Клавдий, казалось, всерьез задумался над предложением Полли. У меня заколотилось сердце и закружилась голова. А еще слезы навернулись на глаза от этого неожиданного проявления материнской заботы. Я сердито смахнула их: почему бы Полли не проявить свою любовь ко мне прежде, не в столь критических обстоятельствах?!

Клавдий прочистил горло – кажется, его проняло.

– Для тебя будет пыткой смотреть, как казнят твою дочь, но она должна умереть.

– Нет! Тебе нужна жертва, так забери меня. Пожалуйста! – Полли с криком упала на колени.

– Мама… – Я начала опускаться на колени рядом с ней, когда мир словно замедлился.

Клавдиус шевельнул правым плечом. Мгновение назад он размышлял о чем-то, а теперь разыгрывающаяся трагедия явно наскучила ему. Он сунул руку в карман пиджака и вытащил пистолет.

– Нет! – Я рванулась вперед и вниз, чтобы оказаться между атлантом и матерью, которая стояла, раскинув руки, на коленях на песке. Но невидимые щупальца, стремительно охватившие мои запястья и лодыжки и обвившиеся вокруг талии, остановили меня и отбросили назад.

Клавдиус нажал на курок. Дважды.

Я летела над песком, словно выпущенное из пушки ядро. Изогнувшись, увидела, как тело моей матери дважды дернулось – две пули, выпущенные с расстояния всего в несколько футов, попали ей в грудь. Я закричала, тщетно пытаясь уцепиться за воздух и вернуться к ней, спасти ее.

Сопровождавшие Клавдиуса атланты следили за моим полетом, приоткрыв от изумления рты и так вытаращив глаза, что стали видны белки. Кое-кто вскинул винтовки. Взгляд Клавдиуса метнулся ко мне.

Моя мать рухнула лицом в песок и замерла, а я грохнулась на камни перед входом в одну из многочисленных пещер, ведущих в сердце горы Калифас. Из легких разом вылетел весь воздух, а внутренности словно слились воедино и завязались узлом. На пляже раздались крики, плеск воды и топот ног в ботинках по плотно утрамбованному песку – атланты, перешагнув через тело Полли, бежали ко мне.

Тщетно хватая ртом воздух, я попыталась подняться, когда та же невидимая сила втянула меня в пещеру. На этот раз я, ни обо что не ударившись, аккуратно скользнула в тоннель, будто ехала на тележке, поставленной на рельсы.

– Примите мои соболезнования, Государыня, – призрачно прошелестел голос Ники, и эхо пошло гулять по пещерам и подземным коридорам. Невидимые щупальца тащили меня во мрак, куда-то в нижние уровни подземной системы горы Калифас.

Я отчаянно боролась за воздух, и мои легкие наконец раскрылись. Я сделала глубокий вдох и закричала. Исполненный ярости и горя вопль вырвался из самой глубины моего растерзанного сердца. Удар кинжала – по спине Полли расползается кровавое пятно. Удар кинжала – у меня украли право принять предназначенную мне пулю. Удар кинжала – пляжи и заливы Океаноса пусты. Удар кинжала – я больше никогда не увижу Йозефа. Удар кинжала – Океанос, извечный дом моего народа, потерян. Атланты захватили его.

Я упала в холодную воду и инстинктивно приняла форму сирены, жабры сменили легкие. Невидимые щупальца отпустили меня, и я всплыла к поверхности, выглянула. Эхо приносило отдаленные крики – похоже, атланты продвигались по подземным переходам горы Калифас, выслеживая меня.

– Не препятствуй им! – воскликнула я, обращаясь к Нике, хотя и не видя ее. Волшебница-сирена, которую все недооценивали и которую никто толком не знал, вынырнула позади меня и обвила рукой мои шею и ключицы.

– Не дай жертве твоей матери оказаться напрасной, – прошипела Ника мне на ухо. – Пока ты жива, жива и память нашего народа. Если тебя убьют, мы потеряем ее навсегда. На тебе лежит ответственность за возрождение!

Я едва разбирала ее слова, настолько острой была душевная боль. Ника притянула меня к себе с такой невероятной силой, что сопротивление смысла не имело.

– Эй, там, – позвала она сирену, затаившуюся среди скал у небольшого водоема. Та как раз осторожно высунулась. – Трина, не так ли?

Одна из помощниц Аполлионы, преданная моей матери и довольно неприятная особа, кивнула. Потом лицо ее исказила гримаса ужаса и изумления: она увидела, кого Ника сжала железной хваткой.

– Государыня, – прошептала она. – что произошло? Там, наверху? Полли велела мне спрятаться здесь.

Как я ни сопротивлялась, Ника дотащила меня до глубокого колодца, который соединялся с подводной рекой, изливавшейся бесконечно далеко в Северной Атлантике, и прыгнула в воду.

– Отпусти меня немедленно! – яростно завопила я, чувствуя свое бессилие. Магия Ники сковала меня по рукам и ногам.

– Прости, моя повелительница. Но это к лучшему, вот увидишь.

Она начала бормотать заклинание, и мне стало тепло, хотя вода была удивительно холодна. Колдунья удерживала меня одной рукой, а другой плела какие-то странные невидимые кружева.

Молочная пелена заволокла мои глаза. Я хотела спросить Нику, что она делает, но обнаружила, что нижняя челюсть едва двигается, а голосовые связки вовсе не повинуются. Руки и ноги отяжелели, будто к ним привязали здоровенные камни.

– Я вверяю ее тебе. – Ника давала указания Трине. – Скоро ноша твоя станет легче. Не останавливайся, пока не доплывешь до конца тоннеля, который там, внизу. Он приведет тебя далеко на север. Надеюсь, я встречу тебя. Но если что-то пойдет не так, будь вдвойне осторожна, храни в тайне свою личность и происхождение, как и личность Государыни…

Звуки долетали до меня словно сквозь толстый слой ваты, перед глазами сгущалась белая мгла. Я плавала не в воде, а в странной вязкой жидкости, которая становилась все гуще. Она ласково обнимала меня, зрение и слух больше не имели значения.

Мое сознание померкло. Последние проблески: лицо Полли, падающей на песок, лицо Йозефа, раскрывающего мне объятия…

А потом покой и тишина.

Глава 25

Тарга сидела, скрестив ноги, перед камином и смотрела на меня своими большими прекрасными глазами. Похоже, ждала продолжения истории, беззвучно задавая какой-то вопрос – ее влажные губы шевелились. Эмун подался вперед, упершись локтями в колени и прикрыв рот руками, его ярко-голубые глаза смотрели на меня поверх кончиков пальцев.

Антони стоял за диваном, обхватив себя руками, будто замерз, и казался бледнее, чем обычно.

– И это все? Ты больше совсем ничего не помнишь? – подсказал Эмун.

– Вот мое следующее воспоминание: я сижу в автокресле, а Трина, которую я считаю своей матерью, и Хэл, которого я считаю своим отцом, загружают машину, собираясь на пикник. Мне года три, мое соленое рождение еще не состоялось.

– Значит, чтобы защитить тебя, Ника поступила с тобой так же, как с той черепахой… Повернула твое личное время вспять? Вплоть до младенчества?

Я задумчиво покачала головой. Пустой желудок заурчал, но есть мне совершенно не хотелось.

– И да и нет. Скорее всего, Ника надеялась, что встретится с нами куда раньше и я выйду из кокона юной сиреной, а не ребенком, еще не познавшим свою природу. Предполагалось, что Трина будет недолго присматривать за мной – ровно столько времени, сколько потребуется Нике, чтобы спасти как можно больше сирен.

– Но что-то пошло не так, – вздохнула Тарга. – Как думаешь, что именно?

– Полагаю, Ника догадывалась, на какой идет риск, бросая вызов Клавдиусу и его атлантам. И на всякий случай заколдовала Трину, заставив ту поверить, что она моя мать и должна взять меня с собой на сушу, а там вырастить, как то и полагается матери-сирене. Наверное, Ника взяла у Трины ее аквамарин, пообещав вернуть при следующей встрече. Только встреча не состоялась…

Мне перехватило горло при мысли, что вероломные атланты убили Нику, как и мою мать. Я с трудом сглотнула.

– А ее экстренный план сработал! Твоя подруга-колдунья подарила тебе новую жизнь, в которой не было места воспоминаниям о том, кто ты на самом деле, – закончил за меня Эмун. Он откинулся на спинку дивана, вздохнул и покачал головой. – Дерзкий, безумный план…

Антоний начал расхаживать по комнате.

– Значит, все те годы население Океаноса сокращалось из-за того, что Клавдиус приказал своим людям забирать драгоценные камни у сирен, попадавшихся им на глаза?

– Выходит, странный столб из аквамаринов, который мы обнаружили, создавался годами… И, вот штука, атланты прятали самоцветы в Океаносе! – с удивлением сказала Тарга.

– А почему бы и нет? – я пожала плечами. – Теперь ведь эти земли принадлежат им.

– Что ж, теперь россказни того пьяницы-атланта из бара обретают смысл, – недовольно хмыкнул Эмун. – Похоже, им так лихо промыли мозги, что они и по сей день отбирают у сирен их обереги. Странно другое: представший перед нами Океанос показался нам совершенно заброшенным. Похоже, его использовали только как тайник для хранения похищенных у сирен драгоценных камней.

– Ты не представляешь, как велик Океанос! – воскликнула я и встала размять ноги и подбросить в огонь еще несколько поленьев. – Ты говорил, там все выглядело так, будто произошел грандиозный обвал, верно?

– Именно. И потом в разрушенный зал долгие годы никто не наведывался. – Антони взял кованую кочергу и поворошил угли.

– Это всего одна из тысяч больших пещер, – развела руками я. – Ее плачевное состояние вовсе не повод считать, что атланты покинули и все остальные. Раз они до сих пор отбирают у сирен самоцветы, значит, могут и пополнять запас.

Эмун нахмурился.

– Знаешь, камни, аккуратно сложенные в подобие столба, хранились под волшебным куполом, и туда вряд ли удалось бы засунуть еще хоть один самоцвет: слишком уж плотно они лежали. Выглядело так, будто атланты собрали вообще все в мире аквамарины и поместили их на длительное хранение в магический сейф.

– А теперь они у нас! – удовлетворенно улыбнулась Тарга. – Самоцветов хватит, чтобы освободить от брачных циклов всех уцелевших сирен.

Меня охватило невероятное воодушевление.

– И среди нас элементаль, который может призвать любую.

Тарга медленно поднялась на ноги, подошла ко мне и уставилась на пляшущие в камине языки пламени. Я тоже смотрела невидящим взглядом на огонь, пытаясь сформулировать невероятную и очень привлекательную идею.

– Если я для начала призову только свою приемную бабушку Трину или твою подругу Люси, – задумчиво начала она, обращаясь к Антони, – мы станем обладательницами имен еще нескольких сирен: ведь память каждой хранит образы ее матери, дочери, подруги. И в конце концов…

Она подняла на меня взгляд. Секунду-другую мы помедлили, язычки пламени отражались в наших глазах, а в головах зрела одна и та же идея. И я закончила фразу Тарги:

– Мы призовем всех.

Она кивнула в знак согласия, и в ее глазах зажегся огонек честолюбия.

– Каждую. Живую. Сирену.

Эпилог

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо и воды Балтийского моря во впечатляющие розовые, желтые и пурпурные тона. Тарга, я, Антони и Эмун сидели в парке на скамейках ближайшего к особняку места для пикника, поглощали сэндвичи с сыром и мясом, заботливо приготовленные Финой, и обсуждали тактику и стратегию спасения моего народа.

– Сиренам понадобится бог весть сколько времени, чтобы добраться сюда, – говорила Тарга, – я имею в виду, неизвестно, где находится ближайшая из них. Они могут прятаться в каких-нибудь темных безднах. Пройдут недели, а то и месяцы, прежде чем мы увидим хоть одну.

– А что вы планируете делать, когда сирены появятся? Вручите им, как встарь, по кусочку аквамарина и отпустите резвиться в волнах? – Антони внимательно посмотрел на меня через стол. – Неужели после всего, через что вам пришлось пройти, после всех этих потерь, вы готовы оставить все как есть?

– А что ты предлагаешь? – спросила я. – Отбить Океанос?

Антони с Таргой побледнели.

– Война… – проговорила Тарга надтреснутым голосом и с надеждой посмотрела на меня.

– Я еще не думала о возрождении Океаноса, – призналась я и увидела, что Тарга заметно расслабилась. – Честно говоря, для меня всего важнее отыскать Йозефа. Йозеф и свободные от проклятия dyάs сирены – вот мои приоритеты.

– А если аквамарин подействует на одну или нескольких сирен как на Таргу? – спросил Антони. – Похоже, древние самоцветы – не панацея.

От детей и Антони я знала всю историю их подводно-подземной эпопеи в пещерах Океаноса, и объяснения, почему драгоценные камни оказались смертоносными для Тарги, не нашла. Единственная догадка связывала аквамарины и особую природу моей дочери, ведь та была элементалем и, следовательно, отличалась от других сирен невероятным могуществом. Но в том ли дело? Ника ведь тоже обладала удивительной силой, однако спокойно носила свой самоцвет столетиями. Впрочем, она была колдуньей, а не элементалем. Словом, воздействие аквамаринов на Таргу оставалось загадкой, особенно сильно занимавшей меня, поскольку я, благодаря чрезвычайно долгой жизни и причудам судьбы, обладала колоссальным опытом обращения с самоцветами. И никогда не видела, чтобы сирена так реагировала на аквамарин.

Мои размышления прервал голос Эмуна, который наконец-то прекратил воодушевленно жевать.

– Помнится, ты говорила, что тебе удалось выяснить, когда морейцы начали носить именно такие драгоценные камни. А до того в подобных украшениях они не нуждались. Верно?

Я нахмурилась.

– Не совсем. Не назову точную дату, черт, даже столетие!.. Мне пришлось пропустить сквозь свой мозг потоки очень старых воспоминаний. Понимаешь, другая кодировка, другое отношение ко времени… Однако это определенно произошло вскоре после падения Атлантиды, потому что Сисиниксе не было до аквамаринов никакого дела, в отличие от ее наследницы.

– Любопытно, – задумчиво произнес Эмун. – А не выходит ли так, что, поставив себе цель призвать всех сирен и освободить их от проклятия с помощью каких-нибудь украшений, мы упорно игнорируем… э-э-э… четырехсотфунтовую гориллу в собственной спальне.

– Это ты о чем? – беспечно поинтересовалась Тарга, отправляя в рот кусочек сыра.

– А зачем сиренам вообще понадобились эти самые самоцветы? – Вопрос Эмуна повис в воздухе над столиком для пикника. После паузы мой сын продолжил: – Как спасение от проклятия, верно? Но ведь кто-то когда-то наложил его на дочерей океана. И кто же это был? Что стало тому причиной?

Антони потер лоб.

– На фресках и мозаиках, которые меня заставляли изучать парни из «Винтерхюр», попадались цитаты из какого-то мифа.

– О разгневанном морском божестве, да? – подсказала Тарга.

Я выпрямила спину, уловив проблеск надежды. Сердце бешено заколотилось.

– В этих цитатах упоминалось проклятие? Почему ты сразу не сказал?

Антони смутился.

– Как-то некстати получалось! Сначала Эмун попросил Таргу отыскать свою мать, а появились вы и захотели, чтобы я нашел Йозефа, а когда у меня ничего не вышло, начали рассказывать невероятную историю своей жизни. Мне казалось, надписи на древних камнях – не повод прерывать вас…

Чувствуя, что истина где-то рядом, я перебила Антони:

– Там, в том, что ты видел, содержалась еще какая-то информация об аквамаринах?

– Антони говорил мне, что это был монолит. Цилиндрической формы. Похоже, его потом расколотили, – сказала Тарга.

Антони уточнил:

– Да, исходно это была шестигранная колонна.

– А когда и кто ее разбил? – спросил Эмун.

– Не знаю, – пожал плечами Антони. – Планшет запаролен. Я отнес его к хорошему хакеру, надеюсь, получится взломать.

Три такта электронной мелодии взорвали тишину. Эмун остался спокоен, мы трое вздрогнули. Рука Антони метнулась к карману, и он вытащил свой смартфон.

– Йозеф? – Мое сердце затрепетало от надежды.

Антонио, застыв на мгновение, уставился на экран и покачал головой. Потом ответил по-польски. Последовал короткий разговор, во время которого он не сводил с меня глаз. Наконец Антони попрощался и дал отбой.

– Это хакер, – сказал он. – Планшет разблокирован.

Сноски

1

Негостеприимное место (греч.).

2

Истребительниц (греч.).

3

Цикл, период (греч.).

4

Период проклятия (греч.).

5

Приписывается Эдмунду Берку, англо-ирландскому политическому деятелю.

6

Тебя никто не обидит (польск.).

7

Ты свободна (польск.).

Content

Эбби-Линн Норр
Соль и слезы сирены

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Сноски