ЖЕНЩИНА ИЗ ДОМА С ОЛЕАНДРАМИ

Рассказы

Предисловие

Полина Гуленок

В 1854 году Япония отказалась от политики самоизоляции, которой придерживалась долгие 150 лет. Это повлекло за собой огромные изменения во всех сферах жизни страны — политике, экономике, культуре… Стремительно менялась жизнь людей, облик городов, общественный уклад. Страну покрывала сеть железных дорог, строились заводы, порты, здания в европейском стиле. Преобразовывалась система образования и здравоохранения. Интеллигенция того времени активно изучала языки и переводила на японский множество западных произведений — как научных, так и художественных. Образованная молодежь отправлялась на заграничные стажировки в Америку и Европу, вовлекалась в новые сферы деятельности, связанные с развитием международных отношений и преобразованиями страны, вела просветительскую работу.

Разумеется, перемены, нахлынувшие после 250-летней изоляции страны, не могли не повлиять и на развитие национальной литературы — в Японии возникают новые литературные жанры и направления, а изменившаяся социальная обстановка дарит писателям новые темы и сюжеты для их произведений. Неудивительно, что XIX–XX века подарили японской литературе целую плеяду чрезвычайно интересных и значимых писателей, которые черпали вдохновение как из произведений японской классической литературы, так и из работ западных писателей, создавая при этом нечто новое и уникальное, — так появилось то, что мы зовем сейчас «современной японской литературой».

Японская литература этого периода достаточно известна в России — в свое время было переведено множество работ таких знаменитых японских писателей, как Нацумэ Сосэки, Акутагава Рюноскэ, Осаму Дадзай и другие. Однако, к сожалению, многие талантливые и яркие писатели XIX–XX веков так и остались неизвестны русскому читателю. Переводы на русский язык работ Куникиды Доппо, который внес огромный вклад в развития японских романтического и реалистического направлений в литературе, уже почти невозможно найти — так давно они издавались. Практически не встретить на русском языке работ крупнейшего автора авангардной литературы Юмэно Кюсаку. Из творчества писателей японской литературной школы декаданса «Бурайха» середины XX века переведены лишь произведения Дадзая Осаму, в то время как другие ее представители, такие как Сакагути Анго и Ода Сакуноскэ, не менее интересны и несправедливо обойдены вниманием переводчиков. Практически не были представлены на русском языке и такие значимые писатели, как китаевед, ученый и общественный деятель первой половины XX века Накадзима Ацуси, известный своими рассказами о Древнем Китае и Микронезии, а также Ёкомицу Риити, основатель и руководитель сформировавшейся в довоенное время группы неосенсуалистов, один из членов которой, Кавабата Ясунари, стал первым японским лауреатом нобелевской премии по литературе.

Данный сборник призван исправить эту ситуацию и познакомить русскоязычного читателя с рядом неизвестных в России значимых и интересных японских писателей XIX–XX веков. Рассказы, представленные в сборнике, очень разнообразны по жанрам, литературным направлениям и стилистике, и это разнообразие, на наш взгляд, как нельзя лучше характеризует японскую литературу того времени.

Куникида Доппо

Полина Гуленок

Выдающийся японский писатель Куникида Доппо (наст. имя Тэцуо, 1871–1908) родился в семье разорившегося самурая. Жизнь его была полна превратностей и бесконечных поисков себя. В 1891 году за критику администрации его исключили из Токийского специального училища (ныне Университет Васэда), где он учился на английском отделении. После этого Доппо занимался журналистикой (и даже основал в 1892 году журнал «Сэйнэн бунгаку» — «Литература для юношества»), преподавал, успел побывать военным корреспондентом, но нигде не задерживался надолго. В начале 1890-х годов писатель принял христианство.

В 1897 году Доппо дебютировал как поэт-романтик. В то время он испытывал глубокое влияние У. Вордсворта. Кроме того, японский писатель высоко ценил и русскую литературу — например, он восхищался Тургеневым и его описаниями природы. Наиболее ярко в творчестве Доппо стилистика романтизма выражена в рассказе 1904 года «Весенняя птица», в котором он повествует о бессилии человека перед судьбой. Романтические произведения Доппо оказали большое влияние на становление этого направления в японской литературе.

В дальнейшем Куникида Доппо отошел от романтизма и обратился к другому направлению — к натурализму. Его поздние произведения изображали жизнь беднейших слоев населения, были проникнуты идеями гуманизма, протестом против социального зла и полны искренности. Доппо — ярый поборник правды — ненавидел ложь и глубоко сочувствовал своим персонажам, о тяжелой доле которых знал не понаслышке, так как и самому ему приходилось жить без гроша в кармане.

Весенняя птица

Куникида Доппо

Переводчик Полина Гуленок

Редактор Анастасия Вакар

1

Шесть-семь лет назад мне случилось поработать преподавателем математики и английского языка в одной провинции. В тех местах находилась гора под названием Сирояма, покрытая густым лесом. Хотя и не слишком высокая, она была богата великолепными пейзажами, и я всегда поднимался на нее во время прогулок.

На вершине горы сохранились развалины замка. Вьющиеся растения опутывали высокую каменную ограду, окрашивая ее в пурпурный цвет, и это было невыразимо прекрасно. Место, где в старину стояла главная башня замка, стало ровным плато и с течением времени сплошь заросло карликовыми соснами и летней травой. Теперь оно представляло собой печальное зрелище, с первого взгляда побуждающее с ностальгией подумать о прошлом.

Мне случалось несчетное количество раз, примяв траву, ложиться на землю в этих местах и, глядя поверх меланхоличных лесов, сотни лет не знавших топора, любоваться окрестными деревнями.

Я помню, как в конце осени, в одно воскресенье после полудня, хотя небо было чистым и ясным, словно водная гладь, дул сильный осенний ветер и лес на горе Сирояма громко шумел. Я по обыкновению забрался на возвышенность и читал принесенную с собой книгу, наблюдая за тем, как заходящее солнце заливает светом находящиеся в тени деревенские окрестности, когда неожиданно услышал голоса. Подойдя к краю каменной стены, я взглянул вниз. Там не было ничего особенного: три девочки собирали сухие ветки. Из-за сильного ветра добычи у них было много, и, таща ее на плечах, они тщательно обыскивали окрестности. Им было лет по двенадцать-тринадцать — должно быть, крестьянские дети из какой-то окрестной деревеньки, — и они собирали ветки, дружно переговариваясь я напевая что-то.

Я еще какое-то время наблюдал за ними, а затем вновь вернулся к книге и вскоре и думать про них забыл. Как вдруг, удивленный внезапным девичьим возгласом, взглянул вниз: три девочки, словно испугавшись чего-то, с ветками за спиной в спешке убегали прочь, и их фигуры мгновенно скрылись за каменной стеной. Это показалось мне странным, и когда я внимательно присмотрелся, то увидел, что кто-то приближается ко мне сквозь густую траву из глубины темной чащи, где не было ни тропинки. Сначала я не понял, кто это, но когда тот вышел из леса и показался у подножия стены, я увидел мальчика лет одиннадцати-двенадцати. Одетый в темно-синее кимоно, перевязанное белым поясом, он по виду не был похож ни на городского, ни на деревенского ребенка.

Держа в руках толстую палку, он пристально оглядывал окрестности, и, когда мальчик поднял голову, наши взгляды невольно пересеклись. Ребенок внимательно осмотрел меня и заулыбался. Эта была не типичная детская улыбка. По его виду, начиная от круглого белого лица и заканчивая широко распахнутыми глазами, я сразу понял, что это необычный ребенок.

— Учитель, что вы там делаете? — позвал он меня, и сперва я слегка удивился. Но по существу, город, в котором я преподавал, был маленьким призамковым городком, поэтому, хотя я со своей стороны почти не знал никого, кроме детей, которых учил сам, местные по большей части были осведомлены о молодом учителе, приехавшем из столицы. Поэтому не так уж удивительно, что меня окликнул сейчас этот ребенок. Поняв это, я ласково ответил ему:

— Читаю книгу. Поднимайся ко мне? — стоило мне произнести это, как мальчик неожиданно схватился за стену и стал забираться на нее, словно обезьянка. Пока я мешкал и собирался остановить его, так как высота стены составляла больше пяти кэн[1], он уже стремительно достиг ее середины, достал до ближайшей лозы и, перебирая по ней руками, мгновенно оказался рядом со мной. Затем расплылся в улыбке.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Року.

— Року? Значит, Року-сан, да? — повторил я, и ребенок кивнул, странно улыбнулся и, слегка приоткрыв рот, посмотрел на меня так внимательно, что становилось неуютно.

— Сколько тебе? — поинтересовался я и переспросил еще раз, так как тот медлил с ответом.

Тогда мальчик странно сложил губы и пошевелил ими, а затем неожиданно раскинул руки и, загибая пальцы, отсчитал — один, два, три, — перескочил на десять, одиннадцать и, подняв голову, старательно произнес:

— Одиннадцать, — по виду он нисколько не отличался от четырех-пятилетнего ребенка, который только-только запомнил числа.

— Молодец, — невольно произнес я.

— Мама научила.

— А в школу ты ходишь?

— Не хожу.

— Почему не ходишь?

Ребенок, склонив голову, смотрел вдаль, и я решил, что он думает над ответом. Вдруг мальчик громко воскликнул что-то нечленораздельное, словно немой, и бросился бежать.

— Року-сан, Року-сан! — удивившись, окликнул его я, но тот, крича: «Ворона!» — слез со стены и стремительно скрылся из виду, не оглядываясь.

2

В ту пору я жил в гостинице, но так как это было не стишком удобно, я поспрашивал у разных людей и в конце концов снял две комнаты с полным пансионом на втором этаже у человека по имени Тагути.

Тагути жил в достатке, присматривая за сохранившимся с древности великолепным особняком у подножия замка, принадлежавшим в старину управляющему владениями. Поэтому с его стороны было очень любезно предоставить мне комнаты и заботиться обо мне.

К слову, удивительно, но через несколько дней после переезда к Тагути, когда я встал с утра пораньше и вышел на прогулку, ребенок, которого я видел на развалинах замка, подметал там двор.

— Року-сан, доброе утро! — окликнул я его, но мальчик не сказал ни слова и, продолжая с улыбкой глядеть на меня, сметал веником опавшую листву.

Со временем судьба этого странного ребенка постепенно прояснилась для меня благодаря тому, что я внимательно слушал окружающих и смотрел по сторонам.

Звали ребенка Рокузо, он приходился Тагути племянником и был слабоумным с рождения. Мать его, на вид сорока пяти — сорока шести лет, рано овдовела, вернулась с двумя детьми в родной дом и находилась на попечении у старшего брата. Старшую сестру Рокузо звали Осигэ, в то время ей было семнадцать лет, и, с моей точки зрения, она выглядела настолько несчастной, что ее тоже можно было назвать слабоумной. Судя по всему, Тагути поначалу скрывал факт слабоумия племянника, но такое сложно утаить, поэтому однажды вечером он пришел в мою комнату и после беседы о воспитании рассказал обо всем и спросил совета: не могу ли я как-нибудь поспособствовать обучению его племянников?

Согласно рассказу домовладельца, отец этих несчастных детей был ужасным пьяницей, пропил имущество семьи и сам рано умер. Поначалу и брат, и сестра посещали начальную школу, но оба не могли совершенно ничему научиться — сколько бы ни бились учителя, все было бесполезно. В конце концов, будучи не в состоянии обучаться наравне с другими детьми, они стали предметом насмешек других озорных учеников, поэтому, пожалев детей, их попросили уйти из школы.

Когда я выслушал обстоятельный рассказ об этом, стало окончательно ясно, что и брат, и сестра абсолютно безнадежны.

К тому же, хотя хозяин и не сказал этого, его младшую сестру, то есть мать детей, с точки зрения многих, тоже можно было назвать необычным человеком, так что я сразу заключил, что причина слабоумия обоих детей заключалась не только в пьянстве отца, но и в генах матери.

Я знал, что существуют методики воспитания детей с отклонениями в развитии, но, так как для этого необходимы специальные знания, посоветовать что-либо Тагути был не в состоянии. Поэтому все закончилось на том, что я лишь выразил ему свое сочувствие.

Однако когда я наблюдал за Рокузо и Осигэ, меня охватывало безумное чувство сожаления. Я подумал, что даже среди инвалидов нет более несчастных людей. По степени тяжести такое состояние хуже слепоты, глухоты и немоты. И те, кто не могут говорить, и те, кто не могут видеть, и те, кто не могут слышать, все еще могут мыслить. А мысля, способны и чувствовать. При слабоумии душа не способна слышать, видеть и говорить, поэтому человек фактически уподобляется животному. Однако он все же остается человеком и нельзя сказать, что он совершенно ничего не чувствует, но осознанности в его чувствах в десять раз меньше, чем у обычного человека. Если душевное состояние в порядке, даже при физической неполноценности все не так плохо, но у слабоумных чувства крайне искажены, оттого выглядят они весьма странно и их плач, смех, радость и грусть кажутся непонятными обычному человеку, поэтому подобные люди вызывают еще больше сочувствия.

Осигэ еще куда ни шло, но, так как Рокузо был ребенком и в нем присутствовала детская непосредственность, я, искренне сочувствуя ему, захотел, если это в человеческих силах, привить мальчику хоть какие-нибудь знания.

Прошло уже более двух недель с момента разговора с хозяином Тагути. Примерно часов в десять вечера, когда я как раз уже собирался ложиться спать, со словами «Учитель, вы не спите?» в мою комнату зашла мать Рокузо.

Это была низкого роста, худая, с маленькой головой, выгнутым лицом, чернящая зубы женщина старомодного вида. Она постоянно улыбалась глуповатой улыбкой, слегка приоткрыв рот и прищурившись.

— Как раз собирался ложиться, — не успел я сказать это, как женщина села у очага.

— Учитель, у меня есть к вам небольшая просьба… — неловко произнесла она.

— Какая же?

— Это насчет Рокузо. Он настолько глупый, что я беспокоюсь о его дальнейшей судьбе и уже забываю о том, что сама не слишком умна, все никак не могу перестать волноваться о нем.

— Понимаю. Однако все не настолько плохо, чтобы так сильно переживать, — сами собой вырвались у меня слова утешения.

3

В ту ночь, когда я говорил с этой женщиной, в первую очередь я обратил внимание на ее материнские чувства. Как я уже сказал ранее, с первого взгляда было понятно, что эта женщина не очень сильна умом, однако в своем беспокойстве о слабоумном сыне она ничем не отличалась от обычной матери.

И от осознания того, что и мать этих детей близка к слабоумию, меня охватило еще большее сочувствие. Настолько, что уже был готов расплакаться.

Тогда я пообещал, что приложу все усилия к обучению Рокузо, отправил спать несчастную женщину и всю ночь напряженно размышлял. С того дня я решил брать Рокузо с собой на прогулки и постепенно при каждом удобном случае учить чему-нибудь.

В первую очередь я понял, что у Рокузо абсолютно отсутствует представление о числах. Он совершенно не мог посчитать от одного до десяти. Просто повторить последовательность цифр — два, три и так до десяти — это он делал, но если поднять на тропинке три камня и, положив в ряд, спросить, сколько их, то мальчик только задумывался и ответа не давал, сколько бы я ни объяснял.

Я, стоя на своем, прилагал все усилия. Однажды, взбираясь по каменным ступеням Хатимангу и считая их, миновав первую, вторую, третью, я остановился на седьмой ступени и произнес: «Видишь, семь?» — а затем поинтересовался: «Итак, сколько теперь камней?» На что Рокузо в итоге громко ответил: «Десять». И при счете стоящих в ряд сосен, даже когда я объяснял их количество, поощряя ребенка сладостями, и пытался добиться правильного ответа, результат был тем же. Слова «один», «два», «три» и смысл, который они в себе заключали, в голове этого ребенка совершенно не соотносились между собой.

Я слышал, что слабоумным трудно запоминать числа, но даже не думал, что до такой степени. В какой-то момент понял, что сам готов заплакать, — бывало, пока я смотрел на этого ребенка, по моему лицу и правда катилась одинокая слеза.

Ко всему прочему Рокузо был тем еще озорником и, случалось, во время своих проказ сильно удивлял людей. Будучи очень умелым в лазанье по горам, он перемещался по Сирояме так, словно шел по равнине, и там, где пролегали дороги, и там, где их не было, и быстро пересекал эти пространства. Поэтому и раньше Рокузо часто убегал с утра, на ходу доедая завтрак, а когда вечерело и семья Тагути волновалась о том, где он, возвращался, ловко спрыгивая со склона Сироямы на задний двор дома. Я и сам понял, что, завидев тогда Рокузо, собирающие ветки девочки наверняка разбежались из-за того, что были бессчетное количество раз напуганы его проказами.

Однако Рокузо случалось после этого и горько плакать. Его мать, принимая во внимание положение брата, порой жестко отчитывала сына, а порой могла подшлепнуть, и тогда он, опустив голову и сжавшись, плакал в голос. Но почти сразу вновь начинал улыбаться, кажется совершенно забыв о том, что его ударили, и, глядя на это, я вновь осознавал, сколь печально положение этого слабоумного.

При таком раскладе, казалось бы, Рокузо не должен был запоминать песни и тому подобное, но он их знал. Запомнив песенки наподобие той, что напевали собирающие ветки девочки, он пел их глухим голосом.

Однажды я в одиночку поднимался на гору — я хотел взять Рокузо с собой, но его нигде не было. На дворе стояла зима, но, так как Кюсю — южная часть страны, при хорошей погоде в это время года здесь довольно тепло, небо чистое, поэтому подъем на гору зимой был очень приятен.

Ступая по опавшей листве, я дошел до вершины, а затем направился вниз, к подножию замка, когда в царившей в горах тишине услышал, как кто-то поет ласковым голосом. Присмотревшись, я увидел Рокузо: он сидел, оседлав угол каменной стены, болтал ногами и, глядя вдаль, пел песенку.

Цвет неба, лучи солнца, старинные развалины, мальчик — словно картина. А мальчик — ангел. В этот момент в моих глазах Рокузо совершенно не выглядел слабоумным. Какое странное сочетание: безумный и ангел. Однако в тот момент я остро ощутил, что при всем своем слабоумии Рокузо — настоящее дитя природы.

У него были странные причуды: например, этот ребенок любил птиц и, только лишь завидев одну, сразу же менялся в лице и начинал шуметь. Причем какую бы птицу он ни увидел — звал ее вороной и, сколько бы его ни учили, названий птиц не запоминал. Видел ли он сорокопута или бульбуля, все равно называл их «ворона». Забавно, что однажды, увидев цаплю, он назвал ее вороной — в поговорке «сделать из цапли ворону» только для этого ребенка не было ничего странного.

Рокузо, открыв рот, пристально разглядывал сидящих на высоком дереве и галдящих сорокопутов. И облик его, с отсутствующим видом провожающего взглядом взлетевших и удаляющихся птиц, был странен — похоже, этому ребенку птицы, свободно летающие в небе, казались чем-то необыкновенным.

4

Итак, я прикладывал огромные усилия ради этого несчастного ребенка, но видимого результата не добился.

Пока я пытался сделать то одно, то другое, наступила весна следующего года, и с Рокузо случилось несчастье. На дворе стоял конец марта, и однажды Рокузо с самого утра нигде не было видно, после обеда он тоже не вернулся и даже к сумерекам так и не показался, поэтому в доме Тагути все очень заволновались, особенно мать Рокузо не могла найти себе места.

Тогда я предложил начать поиски с горы Сирояма. И вместе со слугой дома Тагути, приготовив фонари, с болезненными думами и тяжелым сердцем я отправился к развалинам замка, забираясь по привычной тропинке.

Со все более мрачными предчувствиями мы пришли к подножию главной башни и позвали: «Року-сан! Року-сан!» Затем оба, как будто сговорившись, прислушались. Уже то, что местом поисков были развалины замка, а пропавшим человеком — необычный ребенок, заставляло чувствовать невероятный ужас.

Когда мы поднялись на крепостную стену и с ее края взглянули вниз, то прямо под самым высоким северным углом обнаружили тело упавшего оттуда Рокузо.

Это прозвучит как мистическая история, но на самом деле с того момента, как я узнал, что Рокузо задерживается, у меня было предчувствие, что он погиб, упав с высокой северной стены.

Возможно, вы скажете, что это просто разыгравшаяся фантазия, но, по правде говоря, я думал, что Рокузо сбросился со стены, решив взлететь в небо как птицы. Когда птицы, сидевшие на дереве, на глазах у Рокузо легко перепархивали с ветки на ветку, наверняка он захотел и сам полетать с ними.

На следующий день после похорон я в одиночестве пришел к замковой башне. И, вспомнив о Рокузо, погрузился в самые разные размышления о том, как удивительна человеческая жизнь. О разнице между человеком и прочими живыми существами. О взаимодействии человека и природы. О жизни и смерти. Все эти мысли пробудили в моем юношеском сердце глубокую печаль.

Среди стихотворений знаменитого английского поэта есть одно под названием «Мальчик»[2]. В нем описан ребенок, который каждый вечер, стоя на берегу одинокого озера и сложив ладони, подражал крику совы и радовался тому, что ему отвечала сова с гор на противоположном берегу; но однажды он умер и упокоился в тихой могиле. Смысл стихотворения заключался в том, что душа ребенка вернулась в лоно природы.

Я любил это стихотворение и часто перечитывал его, но, увидев смерть Рокузо и думая том, что случилось с ним, я чувствовал, что в судьбе его еще больше смысла, чем в этом произведении.

Когда я встал на вершину стены и взглянул перед собой, там свободно порхали весенние птицы. Не была ли одна из них Рокузо? Ладно, пускай и не Рокузо. Чем же отличался Рокузо от этих птиц?

Несчастная мать, говоря, что смерть для этого ребенка — счастливый исход, все равно плакала. Однажды, когда я пришел на находившееся на севере Сироямы кладбище, чтобы навестить свежую могилу Рокузо, там уже была его мать. Она бродила кругами вокруг могилы и бормотала что-то про себя. Судя по всему, нисколько не заметив моего приближения, та говорила:

— И с чего это вдруг ты вздумал подражать птицам? Зачем сиганул со стены?.. Учитель ведь так и сказал, мол, Рокузо хотел полетать в небесах, поэтому и прыгнул оттуда. Каким бы дураком ты ни был, разве ж есть люди, которые пытались бы подражать птицам.

Затем, немного подумав, сказала:

— Но знаешь, это и хорошо, что ты умер. Смерть для тебя — большее счастье.

Заметив меня, она произнесла, роняя слезы одну за другой:

— Ведь так, учитель? То, что Рокузо умер, и для него было счастьем.

— Нельзя признать, что это абсолютная правда, но раз уж произошло такое несчастье, лучше думать так, чем просто смириться.

— Но все же, почему он вздумал подражать птицам?

— Это всего лишь мое предположение. Я ведь не знаю наверняка, погиб ли Рокузо именно из-за того, что пытался повторить за птицами.

— Но разве вы не сказали, что так оно и было? — мать внимательно посмотрела на меня.

— Року-сан очень любил птиц, поэтому я просто подумал, что, возможно, это и произошло.

— Да, Рокузо любил птиц. Увидев птиц, он всегда широко расставлял руки и делал вот так, — она захлопала руками, как крыльями. — Да, еще он очень искусно подражал крикам ворон, — глядя на нее, говорящую это с горящим взглядом, я невольно прикрыл глаза.

Из леса Сироямы, размахивая крыльями и крича, вылетела ворона и направилась в сторону моря, и мать мальчика, неожиданно оборвав разговор на полуслове и забыв обо мне, проводила ее задумчивым взглядом.

Что, интересно, увидела мать Рокузо в этой одинокой птице?

Юмэно Кюсаку

Евгения Ахманова

Юмэно Кюсаку (1889–1908) — самый известный из восьми творческих псевдонимов Сугиямы Тайдо, автора детективных романов, отличающегося своей авангардной, странной, почти фантастической манерой письма.

Писатель родился в Фукуоке в семье Сугиямы Сигемару, одного из высокопоставленных членов паназиатской националистической организации «Общество черного/темного Океана». Мальчика назвали Наоки. Окончив школу он поступил на Литературный факультет Университета Кэйо в Токио, однако по просьбе отца был вынужден вернуться и взять на себя заботы о семейной ферме. В возрасте двадцати семи лет Юмэно Кюсаку решил посвятить жизнь буддизму и стать священником, но спустя пару лет снова вернулся, уже под именем Сугияма Тайдо. За годы, проведенные в монастыре, он проникся глубоким интересом к искусству традиционного японского театра «Но», а в особенности к сюжетам о призраках и прочих сверхъестественных явлениях. После возвращения работал внештатным журналистом в «Кюсю Ниппо» (нынешняя Nishinippon Shimbun), в свободное время занимаясь литературным творчеством.

Дословно «Юмэно Кюсаку» переводится как «человек, который всегда мечтает/пребывает во сне». И действительно, для большей части его произведений характерно достаточно обыденное начало, за которым следует сюрреалистичная развязка, стирающая в сознании читателя грань между реальностью и бредовой фантазией, а порой и ночным кошмаром героя. Конец же обычно подобен пробуждению — резкий, обрывистый, оставляющий странное ощущение недосказанности.

На сегодняшний день очень малое количество произведений Юмэно Кюсаку переведено, всего несколько рассказов можно прочесть на английском. Знаковый же во всех отношениях роман «Догра Матра», образец авангардной готической литературы, по праву считающийся предшественником всей японской научной фантастики, помимо оригинала доступен лишь на французском языке.

Будучи не слишком известным за рубежом, тем не менее писатель закрепил за собой репутацию одного из наиболее эксцентричных авторов своей, а возможно, и нынешней эпохи. Его творчество вдохновило на создание многих работ известного иллюстратора Суэхиро Маруа. Часто томики с новеллами Юмэно Кюсаку можно увидеть в руках персонажей аниме и манга, что с первых секунд позволяет сделать выводы о незаурядности их характеров.

Повесть, которую мне хотелось бы представить вниманию читателя, называется «Любовь после смерти», или «Посмертная любовь». В ней в полной мере отражен уникальный стиль и слог Юмэно Кюсаку. Не в последнюю очередь она интересна тем, что действие разворачивается на территории Российской империи.

Ад в бутылках

Юмэно Кюсаку

Переводчик Анна Слащёва

В институт океанологии от управы деревни …, остров …сима

Многоуважаемые члены института океанологии, искренне желаем вам здоровья и процветания.

Доводим до вашего сведения полученные некоторое время назад от местных жителей известия о нахождении ими на южном берегу острова нескольких запечатанных при помощи резины и воска стеклянных бутылок, напоминающих те, что используют для слежения за приливами и отливами.

Вышеупомянутые бутылки были найдены на расстоянии примерно от двух до шести миль друг от друга. Одна была засыпана песком, две другие были найдены застрявшими в расщелине скалы. Судя по всему, бутылки оказались выброшены на берег довольно долгое время назад. Вместо отпечатанных типографским способом стандартных открыток с датой отправления в бутылках были обнаружены вырванные тетрадные листы с записями на них, поэтому предоставить сведения о дате их отправления не представляется возможным. Данные бутылки будут отправлены вам за счет деревни для последующего исследования. Просим вас проинспектировать их содержимое.

С уважением,

управа деревни …, остров …сима.

Печать, число, месяц

Содержимое первой бутылки

Маме, папе, всем

Ура! Наконец появился корабль, который спасет нас с этого острова…

Огромный корабль с двумя трубами. От него отделились две шлюпки и плывут к нам по бушующим волнам. Кажется, на корабле наши родители! Как давно мы их не видели! И… я вижу: они машут нам белым платочком!

Наверняка мама и папа получили наше первое письмо в бутылке и теперь плывут к нам на помощь.

Из труб корабля идет белый дым. Корабль плывет к нам… Раздается высокий, очень высокий гудок. Заслышав его, все животные и насекомые как по команде исчезают с берега маленького острова.

Для нас этот гудок словно зов к Страшному суду, и мы очень боимся. Будто небо и земля разверзлись, и из глаз Бога льется свет, похожий на языки адского пламени.

О, как у меня дрожат руки! От волнения я не могу писать … слезы застили мне глаза.

Мы стоим обнявшись на высокой скале, которая находится прямо по курсу корабля, и пытаемся получше разглядеть и мать, и отца, и моряков, которые вот-вот приплывут и спасут нас. И скоро мы умрем, бросившись в глубокую пучину. А затем нас съедят большие акулы, которые здесь плавают. Когда-нибудь потом некий мореплаватель найдет эту бутылку с запечатанным письмом и прочитает его.

Мама, папа, простите нас! Простите, простите, простите, простите нас, пожалуйста… Просим вас не забывать нас, ваших с самого начала непочтительных детей…

И вы, кто проделал такой далекий путь с нашей родины, простите нас, пожалуйста, за то, что мы сделали! Мы очень сильно извиняемся перед вами. Мама, папа, обнимите нас! Настал час радости, час возвращения в мир, и в то же время, бедные и несчастные, мы должны умереть. Сжальтесь над нами!

Без наказания, которое должны понести наши тела и души, мы не сможем искупить грех. На этом далеком острове мы совершили преступление — и вот настал час расплаты, которого мы так давно страшились.

Простите нас за эти признания. У нас нет другого выхода, кроме как стать кормом для акул…

Простите нас.

Прощайте!

Нам не найти спасения ни у Бога, ни у людей.

Несчастные Таро и Аяко

Содержимое второй бутылки

Господь, Ты всеведущ и всемогущ!

Нет никакого другого пути спастись от этих бед, кроме как умереть.

Сколько раз я один взбирался на эту скалу, которую мы зовем Подножием Бога, и сколько раз я смотрел вниз, в пучину, где постоянно плавают акулы? А сколько раз мне приходила в голову идея броситься отсюда вниз — я и упомнить не могу. Но каждый раз я вспоминал о бедной Аяко, вздыхал и, боясь погубить свою душу, спускался со скалы. Ведь я точно знал, что, если я покончу с собой, Аяко бросится в море вслед за мной.

■ ■ ■

Сколько лет прошло с того дня, когда меня и Аяко выбросило на берег острова, а сопровождавшие нас няня, ее муж, господин капитан и господин штурман сгинули в водах моря? Круглый год тут царит лето, поэтому мы и не знаем, когда Новый год и Рождество, и кажется, что прошло уже десять лет.

Тогда у нас с собой были лишь карандаш, нож, тетрадка, увеличительное стекло, три стеклянных бутылки с водой и карманное издание Нового завета… вот и все.

Однако мы были счастливы.

На этом маленьком, густо поросшем зеленью острове не было таких животных, птиц и насекомых, которые могли бы нам навредить, кроме огромных муравьев, которые встречались редко. Тогда мне было одиннадцать, а Аяко едва исполнилось семь.

На острове очень много разной еды. Здесь и священная майна, и райская птица, которую мы видели только на картинках, и невиданной и неслыханной красоты бабочки.

Кроме этого, из растений тут есть и плоды пальм, и ананасы, и бананы, красные и фиолетовые цветы с приятным запахом, а также большие и маленькие птичьи яйца.

Рыбу и птицу легко добыть палкой. Мы собираем все это, из сухих веток разжигаем при помощи увеличительного стекла костер, жарим и едим.

В восточной части острова, между скалами, мы нашли источник чистой воды, который бил только во времена отлива. Вблизи от него мы построили из обломков корабля хижину, и собранная нами мягкая сухая трава служила нам постелью.

Недалеко оттуда, рядом со скалой, мы при помощи старых корабельных гвоздей соорудили что-то вроде небольшого амбара. В конце концов ветер, дождь и скалы, по которым мы взбирались, совсем истрепали и изорвали нашу одежду, поэтому нам пришлось ходить нагишом. По утрам и вечерам мы взбираемся к Подножию Бога, читаем Библию и молимся за маму и папу.

Мы написали письмо родителям, опустили его в ценную для нас бутылку, крепко-накрепко запечатали резиновую пробку и, расцеловав ее много раз, бросили в море. Бутылка сначала поплыла вдоль берега, а затем ее унесло течением далеко-далеко, и мы больше ее не видели. После этого мы уверились в том, что спасение близко, и на самом высоком месте Подножия Бога поставили шест, с которого свисают зеленые пальмовые листья.

Иногда мы ссорились. Однако вскоре мирились и затем играли в школу. Я обучал Аяко написанию слов по Новому Завету и объяснял ей смысл написанного. Эта книга была для нас как Бог, учитель, мать и отец одновременно. Мы берегли ее как драгоценность, и прятали вместе с увеличительным стеклом и бутылками в расщелине скалы. Мы были счастливы и спокойны. Это был райский остров.

■ ■ ■

Невозможно поверить, что наша мирная, спокойная жизнь на далеком острове могла превратиться в ад.

Тем не менее это случилось.

Я точно не знаю когда, но некоторое время спустя Аяко подросла, стала очень красивой и невообразимо прекрасной — такой она была в моих глазах! Ее красота то слепила, как красота цветка, то доставляла непереносимые сатанинские муки. Я смотрел на нее, и меня охватывали мрачные, тяжелые, непонятные мысли…

— Братик! — когда Аяко с этими словами набрасывалась на меня и смотрела своим сияющим взглядом, в котором не было ни капли порочного, я понимал, что в моей душе появилось новое, странное чувство. И каждый раз я испытывал страх и трепет, предчувствуя чудовищные страдания впереди.

Но и Аяко изменилась по отношению ко мне. Теперь все было иначе… Она смотрела на меня влажными, грустными глазами, была какая-то поникшая и стеснялась дотрагиваться до меня.

Мы больше не ссорились. Вместо этого мы бродили по острову с грустным видом и тяжко вздыхали. Наша жизнь на райском острове приобрела оттенки и печали, и радости, и одиночества одновременно. Мы смотрели друг на друга и видели тень смерти, которая легла на все окружающее. Это божественное откровение или насмешка Сатаны? Мы не понимали, и целыми днями эти мысли терзали наши души.

Пока мы оба точно не знали, что чувствует другой, мы не могли выразить свои чувства, боясь Божественного наказания. А что, если мы признаемся друг другу, а потом придет корабль? Эта мысль мучила нас обоих, хотя мы не разговаривали об этом.

Одним тихим безоблачным утром, позавтракав жареным яйцом черепахи, мы легли на песок. Аяко, которая смотрела на плывущие где-то вдалеке по небу облака, вдруг спросила:

— Братик, а если кто-нибудь из нас заболеет и умрет, то что потом?

Она покраснела. Слезы стекали по ее лицу на горячий песок, и я увидел, как она молча грустно улыбнулась.

■ ■ ■

Я не знал, что ответить. Внутри меня переполняли невообразимые чувства, и я словно онемел. Я встал и направился в сторону Подножия Бога. Поднявшись наверх, я распростерся там и взмолился, вырывая свои волосы от отчаяния:

— Отче наш! Аяко ничего не знает! Но она сказала эти слова… Она чиста, не наказывай ее! Сохрани ее чистоту и невинность!.. Я… Но я… О Господи, как я могу? Как мне избежать этих страданий? Я причиняю боль Аяко только потому, что я есть… Но если я умру, она будет страдать и мучиться! Что же мне делать, Господи! Господи! Мои волосы все в песке, я пал на камень… Даруй мне смерть, порази меня молнией! Воздай мне явно за мои тайные желания! Позволь почтить имя Твое! Прошу, яви какое-нибудь знамение!..

Однако Бог не явил никаких знамений. В голубом небе клубились белые тучи. В пучине под скалой среди белых и синих волн мелькали акульи плавники и хвосты.

Я смотрел вниз, в эту бездну, и вдруг моя голова невыносимо закружилась. Я невольно зашатался и, стоя на самом краю, чуть не свалился в воду. Мне чудом повезло остаться в живых… Да, еще бы чуть-чуть, и все. Шест, который мы воткнули на самом высоком месте, упал и лежал на краю скалы. Я сбросил его вниз, в воду.

— Ничего страшного. Так корабль пройдет мимо…

Я странно, горько рассмеялся и, спустившись с холма, словно волк, понесся в хижину. Там лежала Библия, раскрытая на книге псалмов. Я схватил ее и бросил в костер, на котором мы готовили завтрак, и, подкинув сухой травы, стал раздувать пламя. Затем я помчался по берегу, во весь голос выкрикивая имя Аяко, и, наконец, увидел ее…

Аяко стояла на вершине скалы и, подняв глаза к небу, молилась…

■ ■ ■

Я невольно сделал несколько шагов назад. О, этот величественный образ девочки, которая молилась в алом свете заката, стоя на скале, о которую бились волны… Вода поднялась, но Аяко не обращала внимания на водоросли и продолжала молиться среди позолоченных светом вод — такая торжественная и прекрасная…

Я словно окаменел и некоторое время тупо смотрел на нее. Внезапно я понял, что сподвигло ее на молитву, и не помня себя помчался наверх. Мои ноги были изранены ракушками, но я не обращал на это внимания. Я прижал к себе обезумевшую, рыдающую Аяко, и, окровавленные, мы вернулись в хижину.

Но хижины уже не было: она, как и Библия, и сухая трава, обернулась белым дымком, который растаял где-то высоко-высоко в голубом небе.

■ ■ ■

После этого мы днями и ночами мучились от осознания того, что наши тела и души ввергнуты в пучину греха. Мы обнимались, утешали друг друга, молились, тосковали вместе — но все это было глупо, и мы оба чувствовали, что не можем даже лежать рядом.

Таким было наказание за сожженную Библию.

Вечерами, когда казалось, что мы вот-вот сблизимся, свет звезд, шум волн, стрекот насекомых, шелест листьев, стук падающих спелых плодов — все это окружало нас и напоминало о библейских изречениях. И мы больше не могли подойти друг к другу и, не засыпая, боясь даже позвать друг друга, грустили вдали…

После длинной ночи наступал такой же длинный день. Мне казалось, что и солнечный свет, и пение попугая, и танец райской птицы, и насекомые, и мошки, и пальма, и ананас, и цветы, и аромат растений, и море, и облака, и ветер, и радуга — все это было наполнено Аяко, напоминало о ней, со всех сторон накидывалось на меня, кружило мне голову, будто убивая меня… И во всем этом я видел Аяко, которая то ли с дьявольской насмешкой, то ли с божественной грустью смотрела на меня своими чудесными глазами и которая чувствовала то же самое.

■ ■ ■

Карандаш кончается и я не могу много писать.

Теперь я знаю, что такое боль и что такое страдание, но я боюсь Божьего наказания, поэтому хочу положить все эти записи в бутылку и бросить в море. Пока я еще не поддался дьяволу… Пока мы вдвоем еще чисты…

■ ■ ■

Господи!.. Мы оба страдаем! Дни проходят, а мы становимся все крепче, все сильнее, все красивее, абсолютно ничем не болеем; и ветер, и вода, и еда, и птицы, и цветы — все это помогает нам.

О, какой это чудовищный ад — такая веселая жизнь на острове! Господи!

Господи… почему ты не убьешь нас?

Таро

Содержимое третьей бутылки

Мама. Папа.

Мы с братом живем на острове.

Очень дружно.

Спасите нас побыстрее.

Итикава Таро

Итикава Аяко

Любовь после смерти

Юмэно Кюсаку

Переводчик Елена Ахманова

1

Ха-ха-ха-ха-ха! Нет… Прошу прощения. Я, должно быть, привел вас в недоумение. Ха-ха-а. Приняли меня за попрошайку… А-ха-ха-ха! Нет, вот ведь умора. Вы, верно, и понятия не имели о том, что я и есть тот безумный джентльмен, о котором здесь, во Владивостоке, ходит молва. Ха-ха-а. Вот оно что. Вполне могу понять ваши опасения. Чтобы вот так в вас, человека отменной военной выправки, да посреди Светланской вцепился какой-то пройдоха в потертом старомодном сюртуке, на который даже вор бы не позарился, да потащил в какой-то ресторан, беспрерывно упрашивая «решить его судьбу»… Естественно, вы сочли меня абсолютным безумцем. Ха-ха-ха-ха-ха… Но впрочем, вы, видно, уже осознали, что ни бродячим попрошайкой, ни психопатом я не являюсь. Да. Определенно осознали. И то, что я не пьян тоже… Да…

Не хочу показаться смешным, но я ведь на самом деле выходец из дворянского рода. Родился и вырос в Москве. А теперь ночей не сплю, мучимый посмертной любовью, в высшей мере мистической историей о конце дома Романовых, загадочным образом подчинившей себе мою судьбу.

Честно говоря, сейчас я хотел бы рассказать ее и выслушать ваше о ней мнение. Конечно же, это чрезвычайно серьезный и исторически важный разговор.

A-а. Вы понимаете. Благодарю. Премного, премного благодарен.

Кстати, может быть, водки? Или виски? Коньяк? Тоже нет? Никто не любит. И почему японские военные так не любят выпить? Тогда чаю? Со сладостями. Или овощей? А здешние колбаски очень хвалят. Будете? Ха-ра-шоо.

Эй, красавица! Подойди-ка! Нам бы заказать. А я все же выпью, не сочтите за дерзость. Именно благодаря японским военным здесь мы можем наслаждаться таким изобилием всего. Вы располагайтесь, пожалуйста, снимайте шляпу. Комната маленькая, печка хорошо греет.

Если быть совсем откровенным, я вас еще неделю назад заприметил у ворот японского военного штаба. И с тех пор все думал, что надо бы непременно с вами переговорить обстоятельно, в более спокойной обстановке. Вы вышли из ворот тогда за покупками сюда, на Светланскую, и, глядя на вас в восхищении, подумал я, что этот человек в военном мундире и в Японии, должно быть, обладает особенным положением. Нет-нет. В словах моих нет ни капли лести. Напротив, я все переживал, как бы не показаться слишком грубым. Но потом осознал ваше особенно сердечное отношение к русским, ощутил в вас особый отклик, исключительное понимание русских чувств и души. Да и по-русски вы говорите отменно. Мне и в голову не пришло бы, что язык для вас неродной. Лучшего слушателя и представить нельзя: никто так не поймет меня, как вы, не решит мою судьбу. Да… Довольно будет просто выслушать. А уж если еще и поверите в этот страшный рассказ о посмертной любви… В благодарность за это я, прошу прощения, отдал бы все, что имею. Богатство такое, что у любого дворянина при виде его голова закружится. Но это не так уж и много, на мой взгляд. Деньги моей судьбы не изменят, но одно лишь признание правдивости моей истории — совсем другое дело. О, мне ничуть не жаль! До такой крайней степени жизнь моя подчинена посмертной любви. Глубокой, величественной, невероятной…

Что-то я затянул вступление. Но потерпите немного, пока нам не принесут заказ. Ха-ра-шоо.

Многим поведал я уже свою историю. Соотечественникам, конечно, русским. Чехам, евреям, китайцам, американцам… Но ни один не поверил в ее правдивость. Мало того, увлекшись, я начал рассказывать ее всем подряд и в результате заработал определенную репутацию. Меня даже разжаловали из рядов Белой гвардии: решили, что я помешался рассудком на фронте. Постепенно я стал, так сказать, местной знаменитостью здесь, во Владивостоке. Стоило мне попытаться заговорить, как собеседник тут же поднимал меня на смех и сбегал. Если же кому и доводилось меня выслушать, в ответ я получал презрительное пожелание не держать людей за идиотов. С холодной улыбкой пожимали мою руку и уходили. Иногда мне плевали под ноги, со словами о том, что им стало дурно. И до такой степени реакция эта меня огорчала, что хотелось умереть от невыносимого одиночества и жалости к себе.

А потому уже хоть кто-нибудь, кто угодно… Если бы хоть один-единственный человек во всем огромном мире поверил этой невероятной, поработившей меня истории, судьба моя была бы определена. Ему я отдал бы все свое состояние, а сам бы пил и пил, пока не спился бы до смерти. И я искренне уверен, что именно вы тот самый мой спаситель.

А вот и еда. Прошу вас, на здоровье. К слову, вы первый японец, который услышит эту историю. Впрочем, боюсь, и последний…

2

Как думаете, сколько мне лет? А? Не знаете? Ха-ха-ха-ха-ха! Мне всего-то еще только двадцать четыре года. Зовут меня Васька Корников. Да, Корников, настоящая моя фамилия. Поступал на факультет психологии Императорского Московского университета, да вот еще и года не прошло с тех пор, как покинул его стены. А выгляжу на все сорок. Это все потому, что волосы и борода у меня седые. Ха-ха-ха! А ведь каких-то три месяца назад я еще выглядел на свои двадцать с небольшим. Полнокровный, загорелый, в мундире рядового Белой гвардии, и ни единого волоска седого не было. Полная противоположность тому, что сейчас перед вами.

Таким стариком я сделался всего за одну ночь. Вернее, 28 августа этого года (7 год Тайсе) в промежуток с девяти часов вечера до пяти утра следующего дня, пока я брел вдоль железной дороги от рощицы, стоящей особняком в лугах близ Досгова, до аванпоста Японской армии в двенадцати верстах от нее. Посмертная любовь до того пленила меня своей загадочной силой, что обратила в старика всего за ночь. А? Как вам? Можете в это поверить? Ха-ра-шоо. Думаете, это возможно. О-ч-чень ха-ра-шоо. Спасибо, спасибо вам.

Кстати, как я уже обмолвился, я ведь единственный потомок одного московского дворянского рода. Родители мои были убиты во время революции, и вплоть до приезда сюда, во Владивосток, я скрывал свое настоящее имя. Возможно, гордиться тут нечем, но с самого рождения я питал острую неприязнь к проявлениям насилия, а от одной мысли о войне меня бросало в дрожь. Во время петроградского восстания, потеряв семью и имущество, я оказался за чертой крайней бедности, в положении весьма затруднительном. В отчаянии я даже задумывался о самоубийстве и в конце концов вступил в ряды столь ненавистной мне армии.

Впрочем, к сожалению или к счастью, настоящей войны — войны, похожей на войну, — я так и не увидел. Меня только переводили из одного полка в другой. Так вот однажды я оказался в составе Семеновского. Мы тогда преследовали красноармейцев и как раз в начале августа передислоцировались в деревеньку в районе Уссурийска — это в трехстах верстах отсюда. Вы, верно, знаете. Там-то во время очередного переформирования полка и поступил со мной в один отряд главный герой моей истории — Рятников.

Родом он был из Москвы, как и я. Оказавшись в одном отряде, мы тут же сделались очень близки, словно братья. Я, конечно же, не имею в виду ничего предосудительного или непристойного. Это ведь своего рода психологическое отклонение, которое якобы еще и является подтверждением отличия людей от животных. Нет. Мы с Рятниковым просто чудесно ладили. Стоило только выдаться свободной минуте в перерывах между службой, мы тут же заводили разговоры о политике, религии, искусстве. Вдобавок вскоре выяснилось, что оба мы — ярые монархисты и приверженцы царской семьи. Порой до слез я был растроган осознанием того, что среди грубых угрюмых солдат мне посчастливилось отыскать такого собеседника. Осмелюсь даже предположить, что и Рятников испытывал ко мне схожие чувства, но сколь глубоки они были, это уж судите сами.

Однако радости нашей не суждено было длиться долго. Необходимо было сообщить японским вооруженным силам, сосредоточенным в Никольске, о том, что Белая гвардия, то есть наш Семеновский полк, заняла позицию в деревне неподалеку. С этой целью мы и выдвинулись в поход отрядом из одиннадцати рядовых под предводительством унтер-офицера. Еще троих офицеров решено было отправить вперед, в разведку.

По правде сказать, меня всегда считали слабаком, и даже если к подобным заданиям привлекали, то ставили обычно в конце отряда. На этот раз я был вполне доволен таким удачным положением вещей, чувствуя себя в безопасности, но и представить не мог, куда злой рок заведет меня.

Накануне вечером — не помню уж какое число было — я вернулся из штаба попрощаться с товарищами, а те, судя по всему, ушли куда-то выпить, и в комнате никого не было. Только в углу понуро сидел Рятников, сжимая в руках некий кожаный предмет. Обнаружив мое присутствие, он тотчас вскочил и, многозначительно взглянув на меня, выволок наружу за руку. Поведение такое было совершенно ему не свойственно. Заведя меня в пустую конюшню, он в очередной раз удостоверился в том, что за нами никто не наблюдает, запустил руку в карман и достал оттуда газетный сверток, который я сначала было принял за стопку писем. На деле же в нем был спрятан кожаный кошель с золотой пряжкой, которая, щелкнув, открылась, обнаружив целую россыпь драгоценных камней разных размеров, всего около двадцати или тридцати штук.

В глазах у меня зарябило. Будучи дворянского рода, я, как и мои предки, с самого рождения питал к ювелирным изделиям самый живой интерес, а потому их вид тут же привел меня в приподнятое настроение духа. При ближайшем рассмотрении оказалось, что, хоть огранка и была старомодной, каждый без исключения самоцвет, будь то бриллиант, рубин, сапфир или топаз, являл собой не какое-то второсортное изделие Уральского ювелирного завода, но был достоин хранилищ самых именитых коллекционеров. Никому бы и в голову не могло прийти, что такое богатство может скрываться в кармане молоденького рядового.

3

Я стоял как громом пораженный и был не в силах выдавить из себя ни слова, лишь переводил взгляд с Рятникова на горсть камней и обратно. Щеки его раскраснелись, и, словно оправдываясь, привел он такое объяснение:

— Я никому до сих пор не показывал. В память от родителей осталось. Для революционеров-то это все равно что мусор, пыль. Бриллианты, жемчуг прямо в грязь выкидывали. Но мне за них и собственной жизни не жалко.

За три месяца до восстания, в канун Рождества, родители преподнесли мне их и сказали: «Скоро в России случится революция, и может так статься, что мы тоже падем ее жертвами. Но род наш не должен прерваться. Возьми эти камни и беги. Ты, возможно, возненавидишь нас за такое бессердечное решение, но, если задуматься, неизвестно, чье будущее окажется счастливей, наше или твое, молодого студента. Ты с рождения энергичный, легко приспосабливаешься, поэтому непременно сможешь пережить все невзгоды и тяготы. Дождешься, пока все волнения улягутся и вернется наше время. А если и не вернется, так сыграешь свадьбу, тем самым продлив наш род, вернешь дому былое его величие, и камни эти станут доказательством твоего положения».

Тут же я обратился бедным студентом и поехал в Москву, где какое-то время подрабатывал учителем музыки. Я ведь больше всего на свете ее люблю. План мой заключался в том, чтобы дождаться удобного случая и перебраться в Берлин или в Париж, а до того играть по театрам да варьете. Но ему суждено было с треском провалиться. В ту пору не то чтобы музыка в Москве была не в чести, но все чаще днем и ночью с улиц доносились импровизированные симфонии взрывов и пистолетных выстрелов. Нотной грамотой заниматься было попросту не с кем.

Вдобавок меня насильно завербовали в Красную армию, против воли вложив в мои руки винтовку. Вот тогда я и бросил музыку. Если говорить о конкретной причине, то все произведения, что я знал, были классическими, впитавшими старый имперский дух и совершенно не отвечали вульгарным вкусам народных масс. К тому же это могло выдать красноармейцам тайну моего происхождения. Потому, приложив все усилия, я нашел лазейку и примкнул наконец к Белой армии. Но поскольку не знал наверняка, где могут затаиться красноармейские шпионы, оставался предельно осторожен и ни напевать, ни насвистывать себе мелодии не позволял. Сказать, что мне от этого было тоскливо, — не сказать ничего. Стоило мне услышать звуки балалайки, тут же музыка овладевала мной, пробуждая желание поскорее вернуться в отчий дом, сыграть на первоклассном фортепиано, и ни о чем другом я уже не мог думать.

Меж тем не далее как вчера я заметил, что товарищи по отряду с необычайно серьезным видом о чем-то шептались. Прислушавшись, я выяснил, что обсуждали они слухи о том, как семья моя была расстреляна террористами. Едва не вскрикнув от удивления, я, напротив, решил затаиться в темноте и послушать, потому что рассказ как раз подходил к кульминации. Говорили, что родители мои встретили смерть спокойно, не говоря ни слова, а младший брат, так сильно меня любивший, с именем моим на устах все искал спасения уже перед самым дулом винтовки. Услышанное никак не укладывалось у меня в голове, все мои надежды обратились прахом. Я хотел с тобой поговорить об этом, но, к сожалению, занят был службой, а потом и тебя не было…

Завершив свой рассказ, он, сдерживая слезы, закрыл кошель и потупился. Я и сам еле мог держать себя в руках. Скрестив руки, я стоял и пристально глядел на тень от козырька фуражки Рятникова, а колени мои дрожали. Я и ранее знал наверняка, что друг мой дворянского рода, но и представить не мог, что столь высокого. По правде говоря, за день до этого в штабе и до меня доносились похожие слухи.

«Император Николай с Императрицей, великими княжнами и Цесаревичем были расстреляны большевиками. И сим ужасным образом род Романовых был прерван». Доклад этот поступил ранним вечером, но я совершенно убежден был в том, что подобное просто невозможно.

«Как бы ни были жестоки террористы, разве возможно совершить столь безумное зверство по отношению к кроткому, беспомощному, ни о чем не ведающему царю и его семье?» — улыбнулся я про себя.

В штабе также придерживались одного со мной мнения и распорядились передать по всем отрядам, что, прежде чем отчаиваться, надо бы еще раз информацию перепроверить.

Однако даже если бы слухи эти были ложными, связав их с историей Рятникова, я осознал, сколь в высшей степени значимая истина открылась мне. Стоящий передо мной молодой человек обладал помимо прекрасных драгоценных камней еще и невероятной судьбой. Осознание того, что волею страшного случая я стал связан с ним…

И все же единственное подозрение закралось в мою душу. О другом и подумать нельзя. Несмотря на количество детей у Императора Николая, по мужской линии наследник был всего один — десятилетний Цесаревич Алексей. А потому стоящий передо мною прямо сейчас молодой человек, если и был единственным избежавшим расстрела террористами членом царской семьи, из всех великих княжон — Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии — он мог быть только старшим или младшим братом самой молодой из них — Анастасии.

В любом случае к ней он был ближе всего по возрасту…

До революции или же за границей я бы не раздумывая сделал достоянием общественности весть о том, что в народе скрывался Цесаревич, а сейчас же, когда двор находился в таком упадке, об этом не могло быть и речи. Но если подумать, семнадцать лет назад обстановка в мире была такова, что о рождении у Николая наследника могли намеренно умолчать. Вы, верно, знаете… Для истории моей это не так важно, расскажу вкратце. Весь народ славянский от мала до велика тогда с нетерпением ждал рождения мальчика в царской семье. Помнится, еще дед мне рассказывал нелепые небылицы о существовании якобы целой шпионской сети, финансируемой Германией, которая раскинулась вплоть до двора Ее Величества Королевы Виктории, и о том, что были в ней люди, нанятые специально, чтобы в случае рождения наследника убить его.

Из этого можно было сделать вывод, что в самом деле молодой человек, стоящий передо мной потупившись и спрятав лицо в платок, с большой долей вероятности мог оказаться великим князем. А учитывая наличие драгоценностей, которые могли бы стать неопровержимым доказательством его положения… Столь откровенное признание человека подобного статуса для меня, как для дворянина, несомненно, было огромной честью. Но в то же время стоило мне подумать о том, что судьба моя теперь связана с его, до невообразимой степени подверженной опасности… Подумав об этом, я невольно глубоко вздохнул. Раз за разом я пытался собраться с мыслями, но никак не мог отделаться от странного ощущения. Было кое-что до смешного нелепое в моих умозаключениях. Я ведь до сих пор не знал настоящего имени своего товарища и совершенно не понимал, почему он решился поделиться со мной столь важной своей тайной. Потому ли, что узнал о моем дворянском происхождении? Или же он пришел ко мне за утешением как к близкому другу, чтобы поделиться терзавшей его тревогой? Я не мог понять, как столь разумный молодой человек со столь необычной судьбой мог поступить так безрассудно.

Был ли он душевнобольным? Камни, которые он только что показал мне, запросто могли оказаться подделкой. Но чем больше я думал об этом, тем сильнее убеждался в их подлинности. Определенно, они являли собой исключительные сокровища.

Я отчетливо ощущал, что вопрос о причинах, побудивших его показать их мне, мог стать шагом навстречу опасности, таящейся в его судьбе. В конце концов, мудрее и безопасней для нас обоих было оставаться в глазах остальных простыми рядовыми и сохранять прежние отношения. Размышляя таким образом, я, будучи от природы трусливым, тут же принял решение. Поглядывая по сторонам и весьма аристократично кивая, я откашлялся и произнес:

— Такие вещи ни в коем случае нельзя никому показывать. Ладно уж я, но стоит их увидеть кому-то еще, как все пропало. Теперь, будучи осведомленным о твоих обстоятельствах, я, безусловно, готов оказать тебе любую возможную поддержку, но и ты не унывай так. Слухи о смерти подобных высокородных особ всегда проходят через несколько рук. Вспомни хоть Александровича, Михаила, Георга, Владимира…

Я взглянул на Рятникова. Лицо его ничуть не скривилось, напротив, услышав перечисленные имена, он будто бы просветлел, успокоился, отер слезы и неожиданно, почти счастливо улыбаясь, спрятал кошель обратно в карман.

Я ничуть не пытаюсь оправдываться, и, должно быть, вы меня будете презирать… Но ежели я солгу, сама суть рассказа будет неясна, а потому признаюсь прямо.

Несмотря на сочувствие Рятникову, я во что бы то ни стало пожелал заполучить эти камни. В тот миг, как я увидел их, страсть к самоцветам в моей крови разожгла огонь, который я не в силах был унять. В голову мне стали приходить мысли о том, что ежели Рятников в разведке вдруг будет убит… а я окажусь с ним в одном отряде…

Тогда я и думать забыл, какой опасности могу подвергнуть собственную жизнь. Понятия не имел о том, в какой ад заведут меня эти камни и что мне суждено будет рассказывать эту историю о посмертной любви Рятникова.

4

До Уссурийска, куда мы направлялись, от Никольска по железной дороге путь занимал не более полусуток, но, потому как часть станций и деревень находилась под оккупацией Красной армии, пришлось сделать большой крюк на восток. Поход был тяжелым, каждую минуту мы находились на волосок от гибели, но, к счастью, красноармейцы нас не заметили. На четырнадцатый день мы наконец оказались в местечке, откуда уже виден был купол храма. Оттуда до оккупированного Краевского было порядка восьми верст к югу, сплошь покрытых болотами и полями, поросшими высокой дикой травой. Слева металлическим блеском отливала прямая линия железной дороги, а всего в версте от нас, подобно заброшенному островку, затерявшемуся средь лугов, виднелась круглая широколиственная рощица. Что-то необыкновенно загадочное таилось в том, что она стояла нетронутая, в то время как большую часть лесов в том районе вырубали для железнодорожных нужд.

Переплетения кустов и ветвей деревьев, образующие круглую форму, отраженный от них свет полуденного солнца, зелень окрестных лугов и синева неба являли собой неповторимый чудесный пейзаж, достойный полотен лучших художников.

Выбравшись из Никольска и оказавшись в подобном месте, весь отряд наш почувствовал настоящее облегчение. Наконец солдаты и офицеры могли выпрямиться и сложить винтовки на плечо, рассредоточившись в высокой траве, доходящей до пояса. Приняв открытое построение, перешагивая через кусты чертополоха, мы двигались в сторону рощи. Спиной я ощутил прохладное дыхание ветра и почувствовал себя так спокойно, как будто находился на школьной экскурсии. До сих пор перед моими глазами стоит образ Рятникова, следующего сразу за старшим офицером. Раскрасневшийся, в фуражке набекрень, с белоснежной улыбкой, он обернулся ко мне. И в этот момент, кажется, со стороны железной дороги в полуверсте от нас внезапно грянула пулеметная очередь. Отряд наш тут же бросился врассыпную. Не успел я и глазом моргнуть, как мое левое бедро пронзила навылет пуля. Я хотел было привстать, но тут же завалился набок, в траву. Осознав, что такое ранение для жизни не опасно, распластавшись на земле, я дрожащими руками достал нож, отрезал кусок штанины и плотно перевязал рану. Пулеметные пули со свистом, подобным птичьему, проносились над моей головой. Сжавшись, насколько было возможно, я постарался разглядеть в траве товарищей. Перспектива остаться одному казалась мне тогда страшнее смерти. Но они, похоже, не заметили, что я ранен, и с винтовками наперевес продолжали двигаться вперед, укрываясь в траве. Сейчас я понимаю, что все были очень напуганы, но в тот момент я никак не мог взять в толк, почему товарищи продолжали бежать, даже когда звуки пулеметных очередей стихли. Силуэты их становились все мельче, отдаляясь, и вот одиннадцать рядовых и двое офицеров уже исчезли в тени деревьев. Последним, кого я увидел, был Рятников, порядком задержавшийся. Он пару раз обернулся в мою сторону напоследок, прежде чем скрыться из виду. Подать товарищам сигнал выстрелом было не лучшей идеей, и я лишь с тревогой смотрел в сторону рощи, скрючившись от боли и размышляя о том, как быть дальше.

Но не прошло десяти секунд, как уже со стороны леса раздалась пулеметная очередь. У меня кровь застыла в жилах, стало тяжело дышать. Я все смотрел в ту сторону, потрясенный, а звуки выстрелов гулко отдавались у меня в голове. Тут же с жуткими воплями из леса выскочило человек восемь, но спустя минуту все снова стихло. Снова я был посреди яркого, залитого солнцем луга, словно с полотна художника.

Все было как во сне. Пытаясь осознать, что произошло, я все вглядывался в стволы деревьев. Но ничто напоминавшее человеческие фигуры из леса так и не появилось. Лишь стайка птиц, потревоженных звуками выстрелов, пересекла луг. Зрелище это почему-то заставило меня сильно бояться рощи. Враги то стреляли или союзники? Здравомыслие уступило место всепоглощающему ужасу, и я никак не мог унять дрожь во всем теле. Безмятежная зелень, купающаяся в лучах солнца, стрельба, которая оборвалась так же внезапно, как и началась, мертвая тишина… Из-за этой картины мои зубы стучали от страха.

В беспамятстве я лежал на земле, хватаясь за траву холодными как лед руками и до боли в глазах всматриваясь в лазурное небо, обрамляющее лесной массив, пока тот внезапно не стал расплываться серым пятном. Возможно, причиной тому стала потеря крови.

Спустя некоторое время я пришел в сознание и, отбросив ружье и фуражку, из последних сил начал ползти в сторону рощи. Каждое движение отдавалось ослепляющей болью в бедре. Я и сам не понимал, что двигало мною тогда. Трус от рождения, задыхаясь от боли, зачем я направлялся в этот зловещий лес на закате дня, еще и на вражеской территории? Разве что некая незримая сила вела меня, не иначе. Ведь с точки зрения здравого смысла стоило, напротив, держаться от него подальше, дождаться темноты, вернуться к железной дороге и под покровом ночи отправиться обратно в Никольск.

Стоит ли говорить, что невыносимая боль и серия жутких выстрелов заставили меня напрочь позабыть о драгоценных камнях Рятникова? Но и не любопытство, не сочувствие к судьбам товарищей вели меня. Я просто почему-то был уверен, что мне нужно туда и никуда больше. Там меня точно убили бы, избавив тем самым от страданий и страха, и тогда, взобравшись по стволу самого высокого дерева, с самой верхушки душа моя направилась бы прямо в рай. Наверное. Вот такие необыкновенно меланхоличные мысли овладели мной средь безграничных луговых трав.

5

Когда я добрался до опушки леса, покрытой мягким дерном, солнце уже скрылось и на небе появились звезды. От вымазанных грязью рукавов и насквозь промокших штанин холод начал пробираться по всему телу, слезы продолжали литься, из носа текло, и мне очень хотелось чихнуть. Изо всех сил стараясь сдерживаться, я вжался в траву и насторожился. Участок, поросший крупными деревьями, вплоть до глубины леса просматривался насквозь в свете звезд. Тишина была такой абсолютной, что не то что человеческих голосов, даже взмаха птичьих крыльев или шелеста опадающих листьев не было слышно.

Загадочна душа человеческая. Я оказался в безлюдном лесу — ни врагов, ни друзей. С этим осознанием меня охватило необычайное спокойствие, и тут же ко мне вернулась привычная робость. Зачем мне только понадобилось в этот мрачный зловещий лес? Я поежился. Человек, склада совершенно не военного, волей судьбы ставший солдатом и теперь раненный, один-одинешенек средь полей… Снова я начал тревожно с испугом озираться, и тут же мне захотелось бежать прочь из леса, но вместо этого я только пристальней вглядывался в темноту в его глубине.

Рятников… Нет, весь отряд наш, возможно, был перебит здесь. Именно тогда я вспомнил о драгоценностях. Красноармейцы, заметив наш отряд, специально не стали сразу открывать огонь, но поджидали нас в этой роще, чтобы, как только мы окажемся достаточно близко, открыть пулеметный огонь. Наконец я понял, что до этого казалось мне странным. Если весь отряд пал жертвой засады, Рятников вряд ли был исключением. А пока я был без сознания, красноармейцы, должно быть, давно ушли. Я подумал об этом, и из темноты перед моим внутренним взором проступил образ прекрасных сверкающих камней.

Еще раз на всякий случай уточню. Я себя не оправдываю. Жажда камней тогда полностью поработила мой разум. Одна лишь хрупкая надежда на то, что прекрасная россыпь их может стать моей, заставляла тело, измученное болью и усталостью, продолжать движение вглубь леса, в иссиня-черную тьму.

Воровать с поля битвы… Да… На такое способен лишь поистине никчемный человек, тут и говорить нечего. В таком состоянии я находился. По мере того как я продвигался вперед, дерн сменялся покровом сухих листьев и веток. Их тихий треск под моими ладонями и коленями еще больше расшатывал нервы, а из-за нарастающего дурного предчувствия меня бросало в холодный пот.

Возможно, потому, что чувство страха стало для меня привычным, я начал ясно замечать некоторые вещи. Судя по всему, в этой роще когда-то был храм или крепость. Тут и там разбросаны были крупные каменные глыбы четырехугольной формы. Казалось, иногда туда все-таки приходили люди. Кое-где виднелись дорожки из притоптанных листьев. Теперь же там было безлюдно, впрочем, и трупов я не увидел, и ничего, что могли бы обронить солдаты в перестрелке, будь то фуражка или кобура от винтовки. Из этого я заключил, что товарищи мои могли благополучно выбраться из леса.

Когда неожиданно ладонь моя нащупала небольшую горку из листьев, стало ясно, что я нахожусь в самом сердце рощи в небольшой низине. Оттуда слегка различимы были нижние ветви деревьев. Я глубоко вздохнул — не то с облегчением, не то от безысходности, — сел, запрокинул голову и наконец-то осмелился во всю силу чихнуть. В вышине за верхушками деревьев тихим светом переливались звезды. Глядя на них и постепенно смелея, я вдруг вспомнил о керосиновой спичке, всегда лежавшей у меня в кармане. Удостоверившись, что в низине меня никто не заметит, я достал ее и, осторожно прикрывая рукой, поджег, поднял голову и в неровном свете уставился на нечто белое, прежде казавшееся мне стволом дерева, но тут же, не в силах издать ни звука, я выронил спичку. Однако, даже упав, спичка не погасла. Небольшое количество керосина просочилось из чехла на опавшие листья и ветки. Тут же занялось пламя и на глазах переросло в костер, от которого повалили клубы дыма. Я сидел и дрожал и был не в силах ничего с этим поделать. Со стволов деревьев, окружавших низину, по одному свисали обнаженные мертвые человеческие тела. Более того, это все были мои товарищи, подвешенные спиной к стволам за руки на импровизированных веревках, сделанных из чего-то вроде нижнего белья. Тела их были не только испещрены пулевыми ранениями, но и истерзаны, обезображены, исполосованы до мяса ножом, с вырванными глазами и ушами, выбитыми зубами. Из каждой раны, подобно толстым шерстяным нитям, тянулись струйки крови, стекая по стволам деревьев к корням. Свет костра плясал на лицах, искривленных дурацкими ухмыляющимися гримасами, с порванными ртами и отрезанными носами. Даже сейчас они будто смотрят на меня сверху вниз. Как долго я наблюдал это зрелище — несколько мгновений, а может, минут, — уже и не помню. При виде трупа унтер-офицера я так сильно вцепился в пуговицу на груди кителя, что оторвал ее. Глядя на офицера с перерезанным горлом, я и сам не заметил, как расцарапал до крови свое собственное. Лицо его, с разорванным от уха до уха в кровавой улыбке ртом, вызвало во мне сильнейший удушающий приступ хохота. Если люди, которые сейчас называют меня психопатом правы, то именно тогда я им и сделался.

Закончив смеяться, спиной ощутил я чье-то легкое дыхание. Живой это был человек или нет — не знаю. Я резко вскочил и обернулся. На стволе огромного дерева в багровом пляшущем свете костра я увидел болтающийся труп Рятникова. В отличие от остальных, на теле его не было следов пуль или иных истязаний. Только шея была обмотана белым рукавом рубашки, да виднелась рана от штыка. Руки его были ровно опущены вдоль туловища, а широко раскрытые глаза в упор глядели на меня сверху.

Увидев его, я, кажется, издал странный вопль. Нет-нет! Не потому что испугался его взгляда…

Рятников был девушкой! И грудь у него была девичья.

Я просто не мог сдержать крика. Не мог не растеряться.

Это был настоящий конец династии Гольштейн-Готторп-Романовых.

Она… Буду называть ее так. Немного задержавшись, она оказалась в лесу последней, и ее, по-видимому, взяли живьем, насильно обесчестили. Возле губ ее тенью лежал след от кляпа. Да к тому же приданое, заботливо оставленное для нее родителями… Тридцать драгоценных камней красноармейцы зарядили в холостые патроны крупного калибра и выстрелили ими в нижнюю часть ее живота. Я вспомнил те два выстрела, что услышал, пока полз в траве. Наверное, это и были они… Из открытой раны свисал кусок кожи и плоти величиной не больше ладони, а в нем, липкие от крови, сияли и переливались многочисленные топазы, сапфиры, рубины и бриллианты.

6

Вот и весь мой рассказ. Вот что я назвал любовью после смерти.

Она любила меня, не иначе. И определенно, показала мне те дражайшие камни потому, что хотела выйти за меня. А я и не понял, ослепленный жадностью… Глупец. Не понимал ее чувств ко мне, ее любви. А ведь это ее дух в момент своей смерти привел меня туда, в лес, чтобы преподнести те камни. Связать свою душу с моей через них.

Взгляните. Вот они. Черные пятна это ее кровь и следы от пороха. Посмотрите, как особенно, подобно радуге, сверкают из-под них бриллианты. И сапфиры, рубины, топазы тоже… Так сверкать могут исключительно камни высочайшего качества. Все их я достал из ее внутренностей. В знак своей любви к ней я собрал в кулак мужество и совершил этот подвиг.

Кстати…

Все в городе утверждают, что это фальшивка. Что кровь свиная или собачья, смеются. Совершенно не верят моей истории. Высмеивают ее посмертную любовь.

Но вы ведь так не скажете? Аа-а. Правда не скажете. Вы мне верите. Благодарю вас, благодарю. Позвольте пожать вашу руку. Вы первый, кто поверил мне. Ради этого дня я скитался по Владивостоку бродягой и терпел насмешки.

Я уже по горло сыт этой любовью. Ах, в ней нет ничего отрадного. Прошу прощения, позвольте я еще выпью. И позвольте вручить эти камни вам. В знак благодарности. А мне довольно будет моей любви. Сегодня, сейчас, камни эти исполнили свой долг. Примите их, прошу вас.

А? Почему? Почему вы не хотите принять их? Неужели не понимаете чувств, с которыми я отдаю их вам? Неужели жаль меня? Жаль, что я, отдав их вам, с радостью, счастливый, смогу пить, и пить, и пить, пока не сопьюсь до смерти?

Что? Рассказ мой не вызывает доверия?

Что же и вы тоже? A-а… Что же делать?.. Постойте! Не уходите! Я еще не закончил… Постойте же…

А-а…

Ваша Светлость… Анастасия…

Накадзима Ацуси

Ксения Савощенко

Накадзима Ацуси — японский автор XX века, почти не известный для русского читателя. Родился в 1909 году в Токийском районе Ёцуя в семье исследователей Китая. Его отец, преподаватель камбун (китайского письма), в 1920 году соглашается на место в средней школе Рюсан в Сеуле, Корея, и через шесть лет Накадзима Ацуси заканчивает ее. В этом же году он поступает на кафедру литературы Первой высшей школы Токио. Уже тогда, будучи студентом, он начинает писать рассказы.

В 1930 году Накадзима Ацуси выпускается из Высшей школы и поступает на кафедру японской литературы Токийского императорского университета. Его дипломная работа называется «Исследование японской школы эстетики». В ней Накадзима акцентирует свое внимание на литературе Кафу и Танидзаки. Окончив первую ступень обучения, он поступает в магистратуру в этот же университет, выбрав в качестве предмета исследования литературу Мори Огая. Окончив магистратуру, Накадзима получил место учителя в Высшей школе для девочек в Йокогаме. В 1940 году пишет «Свет, ветер и мечты» — «вымышленную автобиографию» писателя Роберта Луиса Стивенсона, основанную на последних годах Стивенсона в Самоа. Позже, в 1941 году, эта работа была выдвинута на премию Акутагавы — престижную литературную премию Японии.

С 1941 года Ацуси занимает чиновничью должность на острове Палау, где составляет учебник японского языка для коренных жителей. Рассказы «Счастье» и «Легенда о мастере» написаны как раз во время его жизни на острове. Также Накадзима делал заметки о Микронезии, стараясь передать атмосферу тропического рая. Однако вскоре он был вынужден вернуться на родину из-за тяжелой астмы, которая и стала причиной его смерти.

Легенда о мастере

Накадзима Ацуси

Переводчик Ксения Савощенко

Редактор Таисия Гребнева

В столице земель Чжао, Ханьдань, жил человек по имени Цзи Чанг, неистово желавший стать величайшим лучником в мире. Стремясь к этой цели, он обошел всех искусных учителей и не нашел никого лучше Фэй Вэя, самого известного лучника того времени. Поговаривали, что Фэй Вэй был человеком, способным попасть по целям, коими служили ивовые листья, сто раз из ста со ста шагов. И Цзи Чанг, покинув далекий Ханьдань, отправился к Фэй Вею попробовать себя в качестве ученика великого мастера.

Первое, что Фэй Вэй приказал своему ученику, — научиться не моргать. Вернувшись домой, Цзи Чанг подполз под ткацкий станок жены, лег на спину и посмотрел наверх. Он решил смотреть на заостренную, быстро движущуюся то вверх, то вниз деревянную ручку не моргая и был так близко, что мог повредить глаз. Его жена, не имевшая понятия о том, что же он делает, была напугана. Прежде всего ее смущало, что муж вынужден находиться в столь нелепой позе, глядя вверх под таким странным углом. Когда женщина из-за этого выходила из себя, Цзи Чанг резко осаживал нелюбимую жену, и она нехотя продолжала ткать. День за днем он продолжал таким образом тренироваться не моргать. Через два года он мог не моргая смотреть на быстро движущийся вверх-вниз остроконечный колышек. Наконец-то он вылез из-под станка. Даже если бы острый колышек мог проткнуть его глаз, он бы не стал моргать; даже если внезапные искры влетели бы ему в глаза или вихрем занесло в них пыль, он бы не вздрогнул. Цзи Чанг совсем забыл, как работают мышцы век, поскольку даже в глубоком сне не закрывал глаза. Только когда маленький паучок сплел паутину на его ресницах, Цзи Чанг набрался смелости, чтобы рассказать о своих успехах учителю Фэй Вэю.

— Способность просто держать глаза открытыми еще не означает познания истинного искусства стрельбы из лука, — возразил Фэй Вэй, выслушав Цзи Чанга. — Следующее, чему тебе следует научиться, — это видеть. Когда ты достигнешь умения видеть размытые, нечеткие предметы увеличенными и недвусмысленно отчетливыми — возвращайся и поведай мне об этом.

Вернувшись вновь домой, Цзи Чанг схватил вошь, застрявшую в шве его рубашки, и быстро связал ее волосом со своей головы. Затем он положил ее на окно, находившееся с южной стороны, и решил весь день глядеть на эту вошь. Изо дня в день Цзи Чанг всматривался в вошь, привязанную к окну. Сначала, конечно, это была не более чем вошь, и даже через пару дней она оставалась такой. Однако дней через десять — быть может, правда, ему показалось — эта мелочь стала больше. По прошествии третьего месяца она казалось такой же большой, как шелкопряд. Вид за окном, на котором висела вошь, также постепенно менялся. Смеющийся солнечный свет весны сменился на знойную летнюю жару, а затем дикие гуси пролетели по ясному осеннему небу и сверху посыпались холодные и серые снежинки. Цзи Чанг все так же терпеливо наблюдал за крошечным ползающий членистоногим, который висел на волоске. Он заменил первую вошь более десяти раз — и так пролетели три года. Однажды вошь на окне показалась такой же большой, как лошадь. Достигнув своей цели, Цзи Чанг ударил себя по коленям и вырвался из дома. Он едва мог поверить своим глазам. Люди были высокими, как пагоды, лошади — как горы, свиньи — как холмы, и куры стали подобны сторожевым башням. Прыгая от радости, он вновь вернулся домой и встал перед окном. Из мощного, вырезанного из оленьего рога лука, с туго натянутой тетивой, выстрелил он в самое сердце вши, не повредив волоса, на котором она была подвешена.

Цзи Чанг немедленно собрался в путь, чтобы поведать об этом своему учителю.

— Ты сделал это! — похвалил Фэй Вэй, радостно похлопав его по груди и пританцовывая от удовольствия.

Тут же он начал посвящать Цзи Чанга во все секреты искусства стрельбы из лука. Всего через десять дней после того, как он начал обучение, Цзи Чанг попытался поразить листья ивы — сто раз со ста шагов. Двадцать дней спустя он поставил чашку с водой на свое левое плечо, туго натянул прочный лук и выстрелил. Стрела достигла цели, не потревожив воду в чашке. Через месяц после этого он попытался выпустить сотню стрел с большой скоростью, и его первый выстрел попал в цель, следующий попал точно в зарубок первой стрелы, а наконечник третьей стрелы вошел в зарубок второй. Стрела в стреле, выстрел за выстрелом, каждая стрела, застревая в зарубке предыдущей, не падала на землю. С невероятной скоростью сто стрел летели как одна, пока зарубок последней стрелы не был оставлен на тетиве. Мастер Фэй Вэй, наблюдавший поблизости, прошептал внезапно: «Отлично!»

Вернувшись домой, Цзи Чанг вступил в ссору с женой. Чтобы напугать ее, он приложил стрелу к тонкой тетиве, натянул ее и позволил стреле пролететь мимо глаз жены. Стрела срезала три реснички и полетела вдаль, но сама женщина ничего не заметила и, глазом не моргнув, продолжила ругать мужа. Настолько, благодаря своему мастерству, он преуспел в скорости и точности.

Однажды, когда Цзи Чанг стало нечему учиться у своего наставника, его посетила не очень благородная мысль.

После долгих раздумий он пришел к выводу, что от Фэй Вэя он более не сможет получить что-то ценное для своего мастерства стрельбы из лука. Кроме того, чтобы стать величайшим лучником на Земле, ему придется устранить своего учителя. Обдумав однажды эту возможность, он случайно встретил Фэй Вэя одного на равнине. Цзи Чанг схватил стрелу и выстрелил. В тот же миг Фэй Вэй почувствовал суть его замысла и ответил своим выстрелом. Каждый раз, когда они стреляли, их стрелы встречались точно на середине и падали на землю, не вздымая пыли. Их мастерство было поистине неземным. Под конец Фэй Вэй израсходовал все свои стрелы, а у Цзи Чанга оставалась еще одна. Когда Цзи Чанг самонадеянно выпустил стрелу, за долю секунды Фэй Вэй оборвал ветку кустарника и одним острием шипа направил стрелу своего ученика к земле. Поняв, что не сможет достигнуть своей столь желаемой цели, Цзи Чанг почувствовал неожиданно нахлынувший позор. Если бы он довел дело до конца, то не был бы настолько низвергнут, как сейчас. Фэй Вэй, уверенный, что избежал опасности, был так доволен собой, что позабыл о ненависти к своему сопернику. Учитель и ученик побежали друг к другу и, достигнув середины луга, где их охватило благородное чувство, обнялись. (В свете сегодняшних нравов это невозможно понять. Однажды Хуань Гун, гурман из Ци, возжелал какое-нибудь новое лакомство, которое доселе еще не пробовал, и его шеф-повар И Я взял собственного сына и подал своему хозяину его плоть и кости в бульоне. Также было однажды, когда шестнадцатилетний юноша, которой должен был стать первым императором династии Цинь, в ночь смерти отца трижды взял его любимую наложницу. Таковы времена, о которых мы говорим.) Пока они проливали слезы в объятиях друг друга, Фэй Вэй думал, что ученик может быть опасен, если снова решится напасть на него. А это значило, что, несомненно, Цзи Чангу нужна новая цель, чтобы предотвратить любой печальный исход. Он обратился к своему ученику:

— Я поделился с тобой всем, чем стоило. Если ты хочешь дальше совершенствоваться в этом искусстве, отправляйся на запад к горному хребту Тайхан и поднимись на пик Хошань. Там обитает старец Гань Ин — величайший лучник всех времен. Для него наше мастерство владения луком — не более чем детская игра. Для тебя не найдется другого более подходящего учителя, чем Гань Ин.

Цзи Чанг без промедления отправился на запад. Слова учителя о том, что их искусство являлось детской игрой для этого старого мастера, ранили его гордость. Если это было действительно так, то его путь становления первым в мире еще в самом начале. В таком случае он действительно должен встретиться с этим человеком как можно скорее и бросить вызов, и Цзи Чанг еще больше поспешил. Он стер подошвы и растянул ноги, но тем не менее поднялся на опасные вершины и через месяц, пройдя по крутым горным тропам, достиг своей цели.

К усердному Цзи Чангу подошел хрупкий с виду седой старик, с добрыми, как у ягненка, глазами. Ему могло быть больше сотни лет. С возрастом он так согнулся, что белая борода влачилась по земле, пока он шел.

Цзи Чанг подумал, что старец глух, и громко объявил о своей цели. Объясняя, что хочет продемонстрировать свое мастерство, он не дождался ответа старца и, сняв лук с плеча, вложил в него стрелу с острым каменным наконечником. В это время косяк перелетных птиц пролетал высоко в небесах — в них он и прицелился. Он натянул тетеву и, выстрелив, забрал с ясного голубого неба пять больших птиц.

— Ты очень хорошо стреляешь, — сказал старец, любезно улыбнувшись. — Конечно, это был выстрел с помощью лука и стрелы, но ты еще не знаешь, как стрелять без них.

Старый отшельник, видя рассерженного Цзи Чанга, поднялся на вершину утеса, расположенную в двухстах шагах от того места. Под ногами у них разверзся крутой, точно ширма, обрыв, с отвесными стенами, где далеко внизу можно было узреть тонкий, словно нить, горный ручей. Только один секундный взгляд вглубь этой бездны мог вызвать резкое головокружение. С этой стены старец шагнул прямо на скалу, которая наполовину висела в воздухе, не имея опоры. Развернувшись, он спросил Цзи Чанга:

— Ну что? Сможешь ли ты повторить свое небольшое выступление?

Отступать было некуда. Когда Цзи Чанг ступал по скале, на которой стоял старец, то слегка колебался в своем решении. Когда он, взяв себя в руки, положил стрелу на тетиву, то маленький камешек, отколовшись от края утеса, покатился вниз. Глаза Цзи Чанг инстинктивно следили за ним, и он припал к земле. Колени его дрожали, а пот стекал к самым ногам. Улыбнувшись, старец протянул руку и помог сойти с подвешенного утеса. Затем, поднявшись, он сказал:

— Может, мне выстрелить за тебя?

Цзи Чанг, все еще бледный и дрожащий, заметил, что у старца нет лука и сказал:

— Но как же лук? Лук…

Старец был с пустыми руками.

— Лук? — рассмеялся он. — Если вам нужен лук, то это просто стрельба с помощью лука и стрел. При достаточной дисциплине духа вам не нужны ни лакированный лук, ни хорошо сделанные стрелы.

Прямо над ними, высоко в небе, ястреб рисовал большой круг. Он казался маленьким, точно семя кунжута, и на миг Гань Ин поднял глаза, чтобы взглянуть. Затем он приложил невидимую стрелу к своему мнимому лук, натянул тетеву так, что стал походить на полную луну, и выстрелил. И вот, не дрогнув крылом, ястреб упал, как падает с высоты камень.

Цзи Чанг вздрогнул. Впервые он воззрел наивысшее мастерство и поразился его непостижимой красоте и глубине.

В течение девяти лет Цзи Чанг с разрешения старого мастера оставался там. Никто не знает, что за тренировки он проходил.

Когда через девять лет Цзи Чанг спустился с горы, люди были удивлены тем, как изменилось выражение его лица. Его прежний непоколебимый и бесстрашный вид исчез. Его лицо казалось невероятно пустым, точно лицо фигуры, вырезанной из дерева, или простака. По прошествии какого-то времени Цзи Чанг посетил своего старого мастера Фэй Вэя, который, только раз взглянув на лицо бывшего ученика, закричал изумленно:

— Здесь действительно самый великий мастер в мире! Такой, как я, не должен стоять рядом с ним!

Ханьдань приветствовал Цзи Чанга, который теперь стал самым великим мастером в мире. Люди горели от нетерпения, желая увидеть его мастерство. Цзи Чанг не пытался каким-либо образом оправдать их ожидания. Нет, даже ни разу не взял лук. Тот крепкий лук, который он нес с собой в горы, был брошен где-то там. Когда кто-то спросил его об этом, Цзи Чанг ответил вяло:

— Действие ради действия ничего не значит, мудрая речь не нуждается в словах, а лучшему лучнику не нужен лук.

— Действительно, — сказали добрые люди в Ханьдани, которые смогли понять его.

Они гордились своим мастером-лучником, которому и лук был не нужен. Слава о его непобедимости простиралась повсюду, как бы долго он ни был без лука. Различные слухи переходили из уст в уста. Кто-то каждую ночь слышал звуки спущенной тетивы, доносящиеся со стороны крыш дома Цзи Чанга. Они говорили, что, пока Цзи Чанг спит, бог лучников, живущий внутри таких мастеров, выскальзывает из его тела и берет на себя ночной патруль и отгоняет призраков. Один из торговцев, живущий около его дома, видел Цзи Чанга на облаке, плывущем над домом великого мастера, с невиданным доселе луком в руках: он боролся с И и Ян Йодзи, двумя мастерами древности. Каждая стрела, выпущенная одним из трех мастеров, исчезала в луче мягкого света в ночном небе между Орионом и Сириусом. Даже вор поклялся, что когда он проскользнул в дом Цзи Чанга и собирался перебраться через стену, то был поражен в лоб острой, не имеющей формы стрелой, вылетевшей из дома, и отступил, как только почувствовал это. С той поры люди, имевшие злой умысел, обходили дом за километр и мудрые птицы более не летали над его крышей.

Мастер Цзи Чанг был на пике своей славы и постепенно старел. Задолго до этого он освободил свою душу от идеального мастерства владением лука и, казалось, достиг небывалого умиротворения. Его одеревеневшее лицо потеряло всякое выражение, говорил он все реже, и все чаще люди задавались вопросом: «А дышит ли он?» В последний год жизни старый мастер произнес: «Я уже не знаю разницы между Собой и Им, между Правдой и Ошибкой. Для меня глаза как уши, уши — это нос, а нос — как рот».

Спустя четыре десятилетия после того, как он простился со своим учителем Гань Ином, Цзи Чанг, словно дым, исчез. В течение этих лет он никогда не говорил о стрельбе. И даже представить было невозможно, что он снова берет в руки лук со стрелами. Конечно, как рассказчик, я бы хотел провести старого мастера через удивительные деяния до конца, повествуя о том, почему он действительно был самым великим лучником в мире. Но так или иначе, мы не смеем искажать или приукрашивать факты, описанные в старых трудах. Его бездействие в старости, по сути, послужило отличным уроком для других именно потому, что он ничего не делал. И поэтому, кажется, такие истории, как эта, передаются нам.

Та история, о которой мы говорим, произошла за год или два до его смерти. В тот день давний знакомый пригласил Цзи Чанга в свой дом, где мастер увидел оружие. Хотя оно было знакомо ему, он не мог вспомнить, что это и как им пользоваться. Старик спросит хозяина дома:

— Как называется это устройство и как его использовать?

Хозяин дома, думая, что его гость шутит, рассмеялся. Старый Цзи Чанг, оставаясь очень серьезным, переспросил. Но мужчина продолжал улыбаться, поскольку не мог разгадать непроницаемое лицо гостя. Когда Цзи Чанг так же серьезно спросил третий раз, лицо хозяина побледнело от ужаса. Он пристально посмотрел в глаза старика. Этот человек не шутил, он был в своем уме, значит, хозяин дома прав в своих доводах. Он, охваченный благоговейным страхом, закричал, спотыкаясь на каждом слове:

— О, мастер! Самый великий лучник всех времен забыл о луке и стрелах? Не только их названия, но и то, как ими пользоваться!

После этого на протяжении долгого времени в столице Ханьдань художники прятали свои кисти, музыканты рвали струны на своих инструментах, а ремесленникам было стыдно брать в руки циркуль с линейкой.

Счастье

Накадзима Ацуси

Переводчик Ксения Савощенко

Редактор Таисия Гребнева

Когда-то на одном острове жил очень жалкий человек. Я не могу сказать, сколько именно лет ему было, так как у жителей того острова не было неестественного обычая подсчитывать уходящие годы. Но все же одно могу сказать точно — он не был молод.

Волосы у него не были кудрявыми, а нос был вздернутым, и его уродство стало поводом для презрения и насмешек жителей острова. Что еще хуже — губы его были тонкими, а лицо лишено того великолепного блеска эбонитового дерева, который считали неотъемлемой частью внешней красоты. Вероятно, он был самым бедным человеком на острове. Денежной единицей Палау и его своеобразной драгоценностью были раковины, как и камни магатама, и назывались удоудо. Конечно же, у этого мужчины не было ни одного удоудо, он не мог завести жену, за которую нужно было заплатить выкуп.

Он жил в углу сторожки при доме главного старейшины этого острова на правах самого низшего слуги. Этот мужчина выполнял всю грязную работу, которую домочадцы сбрасывали на него. На острове, наполненном ленивыми бездельниками, у него единственного не оставалось ни капли свободного времени. Он вставал утром раньше, чем ранние птахи начинали щебетать в зарослях манго, и отправлялся рыбачить.

Однажды, охотясь на огромного осьминога, он промахнулся своим копьем, и осьминог обвил его грудь и живот щупальцами так, что все тело мужчины опухло. В другой раз на него напала огромная рыба тамакаи, и ему едва удалось сбежать — он успел забраться в свое каноэ как раз вовремя. Однажды ему и вовсе чуть не отсек ступню гигантский, размером с ванну, моллюск акиму. Во второй половине дня, тогда как другие островитяне дремали на бамбуковых циновках в своих домах или в тени деревьев, только он был настолько занят, что голова кружилась при взгляде на него: вычищал дом, строил хижины, собирал кокосы, чинил крыши, плел веревки из пальмовых волокон или же различные мебельные изделия. Он был насквозь мокрый от пота, как полевая мышь после проливного дождя. Он один был в ответе за выполнение всей работы в деревне, за исключением выращивания таро[3] на полях — работы, которую, согласно древнему обычаю, выполняли только женщины. Когда солнце заходило на западе и большие летучие мыши начинали летать вокруг хлебного дерева, этого человека наконец-то поощряли пищей — ботвой таро и рыбьими потрохами, едой, подходящей для собак да кошек. После обеда он ложился, утомленный, на твердый бамбуковый пол и засыпал — или «становился камнем», как говорят на языке Палау.

Его хозяин, главный из старейшин острова, был богатейшим человеком на архипелаге Палау, территория которого тянулась от этого острова на севере до Пелелиу на юге. Половика островных полей таро и две трети пальмовых рощ были его собственностью. На кухне его дома изящнейшие тарелки из черепашьего панциря были сложены друг на друга вплоть до потолка. Каждый день он объедался такими деликатесами, как черепаха в масле, поросенок, испеченный на камнях, эмбрионы тритона, тушеные яйца летучих мышей — из-за чего его живот раздувался, точно как у беременной свиньи. Среди прочих драгоценностей в его доме было копье, которым один из его далеких предков захватил остров Каянгел, победив вражеского короля с одного удара. В его сокровищнице столь же много удоудо, как черепашьих яиц на побережье. Что же касается жемчужины Бакал, драгоценнейшей из всех удоудо, — в ней заключено столь много силы, что, завидев ее сияние, акула-пила, покачивавшаяся на волнах за рифом, бросилась прочь от страха и изумления. Благодаря богатству и мощи правителя, остров мог похвастаться огромным зданием для сбора старейшин, на котором можно увидеть изогнутую крышу, выполненную в форме торжественно парящей летучей мыши и большого алого военного корабля, украшенного змеиной головой, — он был источником гордости для всех островитян. Официально у него была лишь одна жена, но на деле же число его наложниц было ограничено лишь запретом на связи между кровными родственниками.

Тот жалкий, уродливый, одинокий человек, что был слугой столь могущественного старейшины, в обществе находился на столь низком положении, что ему нельзя было даже держать спину прямо или идти, если он находился рядом с другими старейшинами деревни, не говоря уже о его господине, первом старейшине. Он обязан был ползти на коленях. Если он находился в открытом море и лодка старейшины приближалась к его лодке, он непременно должен был тут же прыгнуть прямиком в воду. Если бы он остался в лодке или поприветствовал старейшину, подобное действие сочли бы высочайшим проявлением грубости и за такую провинность он был бы жестоко наказан. Однажды, когда он оказался в подобной ситуации, он за мгновение до прыжка из лодки заметил в воде акулу. Стоило слугам старейшины заметить, что мужчина колеблется, — они пришли в ярость и метнули в него копье, ранив его левый глаз. Не имея иного выбора, раб смиренно нырнул в воды океана, прямо туда, где плавала акула. Если бы акула была на несколько сяку больше, то он бы не отделался так легко — всего тремя пальцами на ноге.

К тому моменту остров Корор, культурный центр архипелага, находившийся далеко к югу от этого острова, уже был охвачен эпидемией страшных заболеваний, которые передали им белокожие люди. Эти болезни делились на два вида. Один из них был весьма странен и препятствовал свершению священного таинственного обряда, ниспосланного нам богами. В Короре, если болезнь приходила к мужчине, ее называли мужской болезнью, если же ей заболевала женщина, то женской. Другой же вид болезни был более коварен и узнать его было весьма сложно: сперва у заболевшего появлялся легкий кашель, он бледнел, легко утомлялся и начинал худеть, и, прежде чем кто-нибудь успевал осознать, что происходит, — заболевший умирал. Некоторые из зараженных кашляли кровью, а другие — нет. Герой нашей истории, жалкий раб, очевидно, заболел именно этим вторым видом болезни. Его постоянно мучил сухой кашель, и он чувствовал себя невероятно вымотанным. Пытаясь излечиться он пил сок, выдавленный из ростков миндаля, и настойку корней пандануса, но ни то, ни другое никак ему не помогало. Его хозяин заметил, что раб заболел, и подумал, что это было более чем ожидаемо — что такой жалкий слуга заразился столь страшной болезнью. В конце концов он стал скидывать на него все больше новых поручений вдобавок ко всей его прежней работе.

Жалкий раб, однако, был мудр и не думал, что его судьба столь горька. Как бы ни был суров его хозяин, слуга был благодарен за то, что тот не запрещал ему видеть, слышать и дышать. Сколько бы работы его ни заставляли выполнять, он утешал себя тем, что был освобожден от возделывания полей таро — священной женской обязанности. Он признавал, что тот случай, когда ему пришлось нырнуть в кишащие акулами воды и он потерял три пальца на ноге, был весьма печален, но одновременно благодарил небеса за то, что ему не съели всю ногу. Пусть он и заразился мучительной болезнью и страдал от гнетущего сухого кашля, но были люди, страдающие одновременно и от выматывающей болезни[4], и от мужской болезни, в то время как он болел лишь от одной из них. Несомненно, был у него один роковой недостаток — то, что его волосы не вились, как сухие водоросли, но он также знал, что были люди с головами столь же гладкими и безволосыми, как бесплодные глиняные холмы. Он, разумеется, отчаянно стыдился своего носа, не приплюснутого, как лягушка, задавленная плугом на банановых плантациях, — но он знал, что на соседнем острове было двое мужчин, и вовсе потерявших свои носы из-за гниющей болезни.

Но даже такой, как он, человек, столь добродетельный, что сумел смириться и жить в довольствии в подобных обстоятельствах, иной раз задумывался о том, что лучше бы он заболел чем полегче, а не такой тяжелой болезнью и что он бы с гораздо большим удовольствием вздремнул в тени, вместо того чтобы вкалывать под палящими лучами полуденного солнца. Даже этот несчастный мудрец иной раз молился богам: «Прошу, приуменьшите страдания моей болезни и облегчите груз моей работы. Я понимаю, что, возможно, прошу слишком многого, но все же я молю вас о помощи».

Он преподносил богам картофель, молясь в храмах краба-отшельника Катасусу и дождевого червя Урасу, которые имели дурную славу могущественных богов зла. В Палау добрым богам редко преподносят еду, так как знают, что, даже если эти боги не получат пожертвований, они не будут проклинать людей. Злых же богов, в отличие от добрых, почитают с большим рвением и часто предлагают им различные яства в дар — так как считается, что их гнев может навлечь цунами, штормы и эпидемии. Нам не узнать, услышали ли краб-отшельник и дождевой червь молитвы несчастного раба, но спустя какое-то время одной ночью ему приснился страннейший сон.

Ему привиделось, что он стал старейшиной, хотя понятия не имел, как так случилось. Он сидел на почетном месте, расположенном в центре главной комнаты, — именно там должен был сидеть глава дома. Все с готовностью вы подняли любой его приказ, как будто бы боялись испортить его хорошее настроение. У него была жена. Многочисленные слуги торопливо готовили ему еду. Перед ним на обеденном столе возвышались сложенные горой зажаренный поросенок, сваренные до красноты мангровые крабы, яйца морской черепахи. Он был изумлен. Хотя это и был, очевидно, всего лишь сон, все же он засомневался, действительно ли это было так. Против воли он ощутил смутное беспокойство.

На следующее утро, открыв глаза, он обнаружил, что все еще лежал, как обычно, в углу все того же старого сарая, с той же протекающей крышей и покосившимися опорами. Но что было необычно — он проспал, не услышав сквозь сон пения птиц, и в наказание один из рабочих дома старейшины жестоко избил его.

Следующей ночью во сне он снова стал старейшиной. В этот раз он был удивлен не так сильно, как в первую ночь. Он стал более высокомерен, и приказы его были более надменны, чем накануне. В этот раз на его обеденный стол снова подавали редкие, изысканные кушанья. Его жена была женщиной совершенной красоты, крепко сложенная и здоровая, и новая циновка, на которой он сидел, сплетенная из листьев пандана, приятно холодила ему кожу и была удобна, как ничто другое. Утром же он вновь проснулся в своей грязной хижине. Как всегда, весь день он тяжело работал, и на обед ему не досталось ничего, кроме ботвы картофеля и рыбных объедков.

На следующую ночь, и на следующую, и так каждую ночь во сне жалкий раб становился главным старейшиной. Мало-помалу он начал чувствовать себя все более уверенно, когда вел себя как старейшина. Теперь, когда он смотрел на изысканную еду, более не возникало желания тут же все съесть, которое он чувствовал ранее, когда этот сон только начал ему сниться. Он часто спорил со своей женой. Совсем недавно он осознал, что может заигрывать и с другими женщинами — не только со своей женой. Он высокомерно помыкал народом, приказал построить порт и собственноручно проводил все религиозные обряды на острове. Когда островитяне наблюдали за тем, как он торжественно шествует к храму, нога в ногу со священником каронг, они были преисполнены изумления и восхищения, как если бы им довелось увидеть некоего древнего героя, воскресшего из мертвых.

Одним из его рабов, прислуживавших ему, был человеком, внешне весьма походившим на главного старейшину, который был его хозяином и господином в течение дня. Когда слуга испуганно на него смотрел, ему это казалось почти смешным. Этому слуге он давал самую тяжелую работу — просто чтобы себя позабавить.

Днем его больше не печалили тяжелый труд и жестокое обращение. Он более не чувствовал необходимости утешать себя мудрыми словами о смирении. Когда он думал об удовольствиях ночи, дневные мучения казались ему несущественными. Даже если он был изнурен своей тяжелой дневной работой, каждый вечер он бежал домой, чтобы поскорее лечь в грязную постель под скрипучими опорами, счастливо улыбаясь при мысли о том, какой великолепный сон его ждет. Более того, в последнее время он заметно набрал вес — возможно, благодаря всей той богатой еде, которую он поглощал в своих снах. Цвет его кожи был здоровее, а затем, в один прекрасный день, он прекратил кашлять. Он выглядел полным жизни, воплощением вернувшейся к нему юности.

В то же самое время, когда жалкому, уродливому, одинокому рабу стали сниться эти странные сны, его хозяин, богатый верховный старейшина стал тоже видеть необычные сны. Ему снилось, что он был бедным, несчастным рабом. Что ему только не поручали: рыбную ловлю, сбор пальмового нектара, плетение веревок из пальмовых волокон, выпекание хлеба, изготовление каноэ. Даже если бы у него было столь же много рук и ног, как у сороконожки, он бы все равно не успевал все выполнять. Хозяином же его оказался тот, кто днем был самым низшим из его слуг. Что еще хуже, этот человек ради какого-то чудовищного извращения давал ему один невозможный приказ за другим. Раб оказывался в щупальцах огромного осьминога, его ступню защемлял гигантский моллюск, пальцы на ноге откусила акула. Из еды ему перепадала лишь ботва таро и рыбные объедки. Каждое утро, когда старейшина просыпался на своей роскошной циновке у себя дома, все его тело, уставшее после работы ночью, пульсировало болью.

Раб продолжал видеть тот же самый сон каждую ночь, и старейшина обнаружил, что кожа его постепенно начала терять свою гладкость, а живот медленно уменьшался. И правда, кто угодно бы высох, питаясь только ботвой таро и рыбными объедками. Три новолуния спустя старейшина превратился в изнуренную тень самого себя, и у него даже начался сильный кашель.

В конечном итоге, будучи не в силах больше сдерживать свою ярость, он приказал привести этого слугу к себе. Он решил наказать жесточайшим образом этого отвратительного человека, который столь безжалостно обращался с ним во снах. Но слуга, представший перед ним, не был более робким трусом, как раньше, — с истощенным телом, мучаемым кашлем и дрожащим от страха. Незаметно для всех, он набрал вес, а его крепкое лицо сияло здоровьем и излучало энергию. Более того, его поза была настолько уверенной, что, несмотря на его почтительное обращение, тяжело было представить, что этот человек — слуга, что он может позволить кому-то помыкать собой. От одного лишь взгляда на спокойную улыбку на его лице старейшина был сражен превосходством противника. Чувство страха, что внушал ему обидчик из его снов, вернулось, заставляя его дрожать в ужасе. Внезапно его одолели сомнения: что было более настоящим — мир снов или же мир, где он обитал днем? «Да как может кто-то, подобный мне, столь ослабевший, посметь повысить голос и осудить человека столь достойного», — подумал он, кашляя.

Старейшина, обращаясь к нему столь учтиво, что сам удивился этому, спросил слугу, как он выздоровел. Слуга в подробностях поведал о своем сне: о том, как каждую ночь поедал дивные яства, как наслаждался беспечной жизнью, окруженный прислугой и рабами, как испытывал райские наслаждения в объятиях бесчисленных дев.

Услышав историю раба, старейшина был поражен. Как же так могло получиться, что его сон и сон раба совпали столь изумительным образом? Неужели сны действительно имели на их тела столь сильное воздействие, что спящий мог насытиться едой, которую поглощал во снах? Он более нисколько не сомневался, что мир снов был не менее, а возможно, и более реален, чем мир бодрствующих. Старейшина, преодолевая гордость, рассказал рабу о своем еженощном сне. Как он был вынужден каждую ночь выполнять много тяжелой работы, как ему приходилось довольствоваться только ботвой таро и рыбными объедками.

Слугу ни капли не удивил рассказ старейшины. По его мнению, это было само собой разумеющимся. С удовлетворенной улыбкой на губах он снисходительно кивнул, как будто бы просто услышал подтверждение чего-то, о чем давно подозревал. На самом деле, его лицо светилось тем же счастьем, которое наверняка испытывает сытый морской угорь, растянувшийся на илистом дне во время отлива. Слуга уже точно знал, что сны эти были более реальны, чем дневная жизнь. Тяжело вздохнув, богатый, несчастный хозяин устремил полный зависти взор на своего бедного, мудрого раба.

Вышеприведенная история — старая легенда с острова Орвангар, которого больше не существует. Примерно восемьдесят лет назад этот остров внезапно погрузился на дно морской пучины вместе со всеми своими жителями. С тех пор люди говорят, что ни один человек в Палау больше не видел столь счастливых снов.

Женщина из дома с олеандрами

Накадзима Ацуси

Переводчик Ксения Савощенко

Редактор Таисия Гребнева

После полудня дыхание ветра стихло полностью.

Под облаками, покрывающими небо тонким слоем, застоялся насыщенный влагой воздух. Жарко. До чего хочется убежать от этой жары. Я словно прошел вглубь паровой бани, шаг за шагом передвигая тяжелые ноги. Они были такими, потому что тропическая лихорадка, с которой я засыпал почти что неделю, еще не прошла. Устал. Было трудно дышать.

Почувствовав головокружение, я остановился. Облокотившись на ствол дерева, стоявшего на обочине дороги, я закрыл глаза. Я чувствовал, как галлюцинации, пришедшие ко мне несколько дней назад, когда поднялась высокая температура, снова начинали проявляться на обратной стороне век. И в то же время за закрытыми глазами, в полной темноте, стремительно вращалась горящая, ярко сияющая серебряная спираль.

«Нельзя!» — подумал я и сразу открыл глаза.

Ветер не тронул ни один лист дерева. Пот собирался под лопатками, я чувствовал, как капли сливаются воедино и стекают вниз по спине. Но как же тихо! Интересно, спят ли в деревне? Ни людей, ни свиней, ни кур, ни ящериц, ни моря, ни деревьев не было слышно.

После небольшого отдыха, который я позволил себе, продолжил идти. В Палау есть особая ровная брусчатая дорога. В такие дни, как сегодняшний, стоит лишь посмотреть на гуляющих босиком островитян, и кажется, что не так уж холодно.

Когда я прошел пятьдесят-шестьдесят шагов вниз и оказался под большим раскидистым, словно густая борода, фикусом, я впервые услышал шум. Это был звук капель, сталкивающихся с водой. Решив, что там кто-то плещется, и посмотрев в ту сторону, я увидел узенькую тропинку, спускающуюся вниз от мощеной дороги. Когда я подумал, что сквозь просветы огромных листьев картофеля и прорези папоротника увижу мельком тень обнаженного тела, раздался пронзительный игривый женский голос. Затем я услышал плеск воды, сплетенный со смехом, и, когда он смолк, я вновь вернулся к первозданной тишине. Я устал, посему мне не хотелось дразнить купающихся днем девушек. Я продолжил спускаться по пологому каменному склону.

На пути к дому показались алые цветы олеандра[5]и моя усталость (или, скорее, вялость) стала невыносимой. Я подумал, что попрошу островитянина отдохнуть в его доме.

Перед домом высотой на один сяку[6] возвышалась каменная плита, размером примерно в шесть татами. Это была родовая могила этой семьи. Но если встать на нее и заглянуть в тусклое нутро дома, то окажется, что там никого нет. На полу лежала только белая кошка, напоминавшая толстый круглый бамбук. Кошка проснулась и увидела меня, но стоило мне немного присесть, как она, сморщив кончик носа, сузила глаза и вновь уснула.

Поскольку мне не нужно было скрываться от хозяина, я решил сесть возле старого дома на край отмостки и отдохнуть. Прикурив, я посмотрел на большую ровную могильную плиту перед домом и стоящие возле нее шесть-семь тонких высоких стволов ареки[7]. Народ Палау — не только здешние жители. Кроме Понапе[8], все на Каролинских островах смешивают измельченные плоды ареки с жевательным табаком и наслаждаются им, потому всегда сажают несколько деревьев перед домом. По сравнению со стволами кокосовых пальм, стволы ареки тоньше и ровнее, что делает их лучшим вариантом. Помимо ареки здесь также росли три-четыре вечно цветущих олеандра. На каменную могильную отмостку то и дело падали розовые цветы.

Откуда-то доносился сильный сладкий запах: вероятно, где-то был посажен жасмин. В такие дни, как сегодня, этот запах казался особенно сильным, отчего головная боль становилась невыносимой.

Ветра по-прежнему нет. Воздух, густой, насыщенный, вязкий, как теплый клей, прилипал к коже. Он проникал в голову и туманил разум. В каждом суставе так и ощущалась невыносимая вялость.

Когда я докурил и выбросил сигарету, то поколебался и заглянул в дом. Там был человек. Девушка. Откуда и когда она пришла? Ведь раньше там никого не было. Только белая кошка, которая, к слову, исчезла. Возможно, мне показалось, что кошка обратилась в женщину.

В мое изумленное лицо женщина смотрела не моргая. В ее глазах не отражалось удивления. Я ощутил, что меня более не интересует то, что снаружи, — я все время кидал взгляды на эту женщину.

Женщина, обнаженная по пояс, держала ребенка, сидящего у нее на коленях. Ребенок был очень маленьким. Быть может, два месяца от роду. Он, посапывая, держал во рту ее сосок, но не сосал его.

Я был удивлен, когда на мою просьбу разрешить отдохнуть в ее доме, она сказала, что мой язык весьма неудобен[9], и поэтому я молча продолжил смотреть на ее лицо. Невозможно было отвести взгляд от глаз этой женщины. Меня словно пригвоздили эти глаза. Из-за лихорадки я все воспринимал не так, как всегда, и казалось, что все расплывается в свете ее глаз. Становилось жутковато.

Я не убежал, потому что присутствие женщины в доме хоть и было неестественным, но я не видел ничего, что могло бы ужаснуть. Впрочем, нет, была еще одна вещь — возбуждающий интерес, постепенно возникающий при молчаливом изучении друг друга. Эта девушка в самом деле была красива. Ее лицо было необычным для женщин Палау, вероятно, из-за того, что она была метиской. Цвет ее лица не был явственно темным, но смуглым, в котором исчезал блеск.

Я нигде не видел татуировок. Это связано с тем, что женщина была еще молода и получила японское государственное образование[10].

Правой рукой она удерживала колено ребенка, а левой опиралась о бамбуковый пол за спиной. Но локоть ее левой руки (вопреки тому, как сгибаются обычные суставы) был обращен наружу и сильно искривлен. Так сгибать локти в суставах могли только женщины в этом регионе.

На нее, слегка склоненную, с полуоткрытым ртом — и слегка оттянутой нижней губой — с большими глазами в обрамлении длинных ресниц, я смотрел как завороженный.

Вероятно, стоило задуматься, почему она так захватила мое внимание, но из-за одновременно высокой температуры, сильной влажности и приторного запаха жасмина, плавающего вокруг, становилось плохо.

Наконец я понял смысл женского взгляда, который был обращен на меня в прошлый раз.

Почему молодая островитянка (а также женщина, которая, вероятно, недавно родила) в таком настроении, является ли мое болезненное тело достойным взгляда этой женщины, является это нормальным в тропиках или нет — в общем, ничего из этого я понять не мог, и лишь смысл взгляда этой женщины был мне кристально ясен.

Я видел, как на темном лице женщины заиграл румянец. Где-то в тумане своего разума я осознавал, что напряжение накаляется, но это было то самое чувство, над которым хотелось смеяться, — и это придавало мне уверенности.

Между тем, однако, я начал чувствовать себя странно стесненным.

Это достаточно нелепая история, но спустя некоторое время, размышляя о странном чувстве, так опьянившем меня тогда, я подумал, что я был под воздействием тропической магии.

И от опасности меня спасла слабость в теле после болезни.

Я сидел, свесив ноги с края, поскольку, желая увидеть женщину, пришлось повернуться вполоборота. Сидеть в такой позе было утомительно. Какое-то время спустя бока и мышцы шеи начала сводить болезненная судорога, и я инстинктивно развернулся, направив взгляд к пейзажу.

Почему-то острое напряжение в нижней части живота рассосалось.

Заклятие растаяло.

Думая о своем состоянии некоторое время назад, я, не осознавая этого, криво усмехнулся. Поднявшись с края отмостки и горько улыбнувшись, я попрощался с женщиной, сидящей в доме, по-японски.

Женщина мне не ответила.

Точно получив ужасное оскорбление, я покинул ее, оставшуюся сидеть в той же позе и с искаженным от досады лицом. Повернувшись спиной, я пошел ко входу с олеандрами.

Наконец-то я вернулся в гостиницу, следуя вниз по брусчатой дороге, обрамленной огромными деревьями миндаля и манго.

Я спросил о той женщине у Мадарей, островитянки, хорошо говорящей по-японски, которая готовила для меня еду.

(Конечно, о своем приключении я поведал не всем.)

Мадарей обнажила белозубую улыбку на черном лице, засмеялась и сказала:

— А, вы про Беппин-сан.

И потом добавила:

— Ей нравятся мужчины. Любой бы понравился, будь он японцем.

Вспомнив о своем безобразном поведении, я вновь улыбнулся.

В комнате, где застыл влажный воздух, я опустился на циновку, расстеленную на дощатом полу, и погрузился в послеполуденный сон.

Прошло примерно тридцать минут.

Внезапный озноб пробудил меня.

Это ветер подул?

Когда я проснулся и выглянул в окно, листья так называемого хлебного дерева оказались повернуты обратной стороной. Думая, что благословлен, я поднял взгляд на небо: оно, моментально окрасившись черным, обрушившись яростным шквалом. Колотя по крыше, стуча по мостовой, молотя по листьям кокосовых пальм, сбивая цветы олеандра, дождь омывал землю, создавая изумительный звук.

Люди, звери и растения наконец ожили.

Издалека доносился запах пробужденной земли.

Наблюдая за густыми белыми полосами проливного дождя, я вспомнил сравнение с «серебряным бамбуком», которое в прошлом использовали китайцы.

Через некоторое время, когда дождь кончился, я вышел наружу, чтобы посмотреть на фасад, и увидел, как женщина из дома с олеандрами шла с другой стороны мостовой.

Она не держала ребенка на руках — верно, он спал дома.

Я прошел мимо, так и не взглянув на нее.

На ее лице не было гневного выражения, скорее, она просто не узнала меня.

Ёкомицу Риити

Анна Слащёва

Ёкомицу Риити родился в 1898 году в Хигасияма, в префектуре Фукусима на севере Японии. Его отец работал железнодорожным инженером, а мать, возможно, была дальней родственницей знаменитого поэта Мацуо Басё. Семья часто переезжала и Ёкомицу сменил несколько школ. В 1916 году поступил на литературное отделение подготовительных курсов Университета Васэда. Через год был опубликован его дебютный рассказ «Конь божества». Во время учебы Ёкомицу завел многочисленные литературные знакомства, в том числе с Кикути Кан и Кавабата Ясунари, публиковался в литературных журналах. Экспериментальные рассказы Ёкомицу («Солнце», «Муха») были впервые опубликованы на страницах журнала «Бунгэй Сюндзю», созданного Кикути. Однако вскоре отношения Ёкомицу и Кикути испортились, и вместе с Кавабата и другими писателями он создал журнал «Бунгэй дзидай», в котором авторы провозгласили новое литературное течение — «неосенсуализм», — вдохновленное европейским авангардом, противостоявшим натурализму и пролетарской литературе. В 1926 году в этом журнале был опубликован рассказ «Наполеон и лишай». Однако писатели постепенно отходили от журнала, а личные обстоятельства Ёкомицу — смерть матери и жены — привели к тому, что в 1927 году журнал закрылся.

В следующем году Ёкомицу начал работу над романом «Шанхай» о событиях 1925 года и движении 30 мая. Писатель постоянно подвергал свое произведение редактуре: стиль «Шанхая» от первой редакции 1928 года до последней, которая и была опубликована в 1937-м, за эти годы изменился от авангардного в сторону психологизма. Ёкомицу также публиковал произведения в массовых журналах и получил широкую известность как «главный романист Японии». В 1936 году он в качестве корреспондента отправился на Олимпийские игры в Берлин. Европейские впечатления Ёкомицу стали основой для его романа «Печаль путешественника».

После вступления Японии во Вторую мировую войну Ёкомицу поддержал внутренний курс страны. Кроме того, он был корреспондентом в Рабауле, Папуа — Новой Гвинее и участвовал в съездах писателей. После поражения Японии литературный мир критиковал Ёкомицу за поддержку милитаристской политики государства. В 1946 году у писателя обнаружили рак желудка. Он скончался 30 декабря 1947 года.

Наполеон и лишай

Ёкомицу Риити

Переводчик Анна Слащёва

1

Живот Наполеона Бонапарта описывал дугу, не уступая висевшей над балконом Тюильри радуге. Его твердый живот венчала, искривляя в своем отражении Париж, слегка заляпанная пальцем императрицы корсиканская агатовая пуговица.

За спиной Наполеона стоял маршал Ней и глядел на радугу, конец которой тянулся в сторону Люксембурга. Наполеон положил руку ему на плечо.

— Кто, по-твоему, мог бы подчинить Европу?

— Его императорское Величество и сам это знает.

— Нет, кроме меня есть еще один человек, и ты его знаешь.

— И кто это, Ваше императорское Величество?

Наполеон вместо ответа стиснул плечо Нея с такой силой, что пряжка на поясе маршала блеснула в свете солнца, и звучно расхохотался.

Ней не понял, что так рассмешило Наполеона, и только трясся, чувствуя, как раскатывается по нему этот громкий хохот, похожий на бегущего от предсказанного несчастья варвара.

— Ваше Величество, что вы делаете?

Договаривая эти слова, он взглянул на Наполеона. На фоне белой дороги в Сен-Клу губы императора изогнулись в иронической усмешке. Ней впервые видел столь гротескное выражение на его лице.

— Ваше императорское Величество, и кто еще может завоевать Европу?

— Да я, я, — Наполеон поднял руку, показывая, что пошутил, и поднялся по лестнице.

Из-за спины Ней остановил взгляд на странном равновесии сумасшедших голубых плеч Наполеона.

— Ней, осиное гнездо Марокко я оставляю тебе. Как-то Дантон попытался съесть этот деликатес и свалился со стула.

2

Неслучайно Нея удивил странный смех Наполеона. Ровно в тот самый день на животе императора обострился лишай, похожий на карту диаметром в пять дюймов. Знала об этом только его несравненно верная супруга, императрица Жозефина.

Начало пышного цветения лишая на теле императора относится ко времени битвы при Лоди, которая произошла в ходе захвата Италии и свидетельствовала о широте его планов. На глазах Наполеона погиб сраженный пулей солдат. Император взял ружье падшего и помчался на врага. Сначала Наполеон сокрушил батальон, потом полк и, наконец, армию. С того дня и началась его слава. И в тот же день он заразился от солдата лишаем, который мучил его всю жизнь, как и англичане.

Это был стригущий лишай. Самая трудноизлечимая из всех возможных кожных болезней, распространение которой вызывало зуд. При расчесывании выступала жидкость, походившая чем-то на растоптанные лепестки. Она засыхала, образовывая белые, цвета необожженного фарфора, чешуйки. И стоило только коснуться пальцами этих мокнущих струпьев, как лишай начинал яростно шевелиться.

Как-то раз Наполеон втайне ото всех вызвал придворного врача и показал ему свой живот, блестевший как кожа на старом барабане. Врач с почтением приблизил к нему свою лысую голову и тихонько произнес:

— Trichophycia, Eczema, Marginatum.

Затем отодвинулся и сказал Бонапарту:

— Ваше Величество, понадобится восточная тушь.

С того дня на животе Наполеона появилась огромная, выполненная густой черной тушью карта, повторявшая очертания лишая. Однако карта эта не походила на Испанию. Чем сильнее его охваченные жаждой завоеваний ногти скребли живот, тем дальше рос, распадаясь на части, лишай. Вскоре он стала походить на захваченную им Австрию. Где-то в это время император стал тихо, но странно смеяться по ночам, пока его никто не слышал.

Движения лишая заставляли Наполеона содрогаться. Зуд обычно усиливался по ночам. Его тело под теплым одеялом будто раздувалось от жары. Лишай распадался на части. Наполеон чесал его. Лишай зудел все сильнее. Ногти Наполеона с намеренной силой боролись с этим суровым зудом. Однако у лишая никаких намерений не было. И чем чаще опьяненные жаждой победы ногти Наполеона скребли живот, тем сильнее рос и зудел, не поддаваясь, фиолетовый лишай. Захвативший весь мир император хотел собрать все силы и направить их на борьбу с этим тонким, как бумага, лишаем. Однако любая борьба оборачивалась против самого Наполеона. Он клал живот на узоры роскошной кровати и, лежа вверх спиной, словно поверженный лев, дико хохотал:

— Я — Наполеон Бонапарт! Я бесстрашный завоеватель Наполеон Бонапарт!

Такие беспамятные ночи тянулись до рассвета. Обычно на следующий день Наполеон разрешал государственные дела с необыкновенной суровостью — мстил мучившему его лишаю.

Так он покорил Италию, завоевал Испанию, вторгся в Египет, напал на Австрию, Данию, Швецию и стал императором Франции.

За это время из-за его странных решений во Франции погибло около 1 700 000 солдат. Страна наполнилась калеками. Из каждой двери слышались молитвы. Кругом были люди в траурных лентах. Однако Наполеон не останавливался, втайне помышляя захватить Россию. Неповторимый талант полководца и редкая храбрость не могли избавить его от лишая. Он рос, пуская свои корни, словно раковая опухоль. И при взгляде на Наполеона и его кампании кажется, что именно этот лишай на его животе молча сотрясал Европу.

3

Когда Наполеон, подписав Шёнбруннский мир, вернулся с триумфом в Австрию, то развелся с Жозефиной. Затем, чтобы стать императором Франции, обзавелся новой императрицей — девятнадцатилетней Марией-Луизой из враждебной Австрии. Она была из династии Габсбургов, дочерью императора Священной Римской империи. Рядом с комнатой Наполеона в Тюильри обустроили ее покои. Но Наполеон продолжал бороться с огромным лишаем и оставался в своей старой спальне.

Наполеон любил молодую и красивую Луизу. Бывшая императрица Жозефина была сначала супругой казненного Робеспьером Богарнэ. Она была старше Наполеона на шесть лет, и у нее уже было двое детей. Сейчас он, смотря на Луизу, сравнивал ее с Жозефиной, она казалась ему свежей, как разрезанный плод. Только он понимал, что ему уже сорок один год. Ему было грустно сравнивать себя, старого простолюдина с лишаем, с молодой восемнадцатилетней аристократкой Луизой из Габсбургов. Она стесняла его, как когда-то стесняла и Жозефина. И он, чтобы перебороть это стеснение, все дальше и дальше завоевывал Европу. Почему-то, чтобы обычный простолюдин, корсиканец Наполеон, мог обладать молодой и прекрасной принцессой из династии Габсбургов, нужны были огромная сила и огромные территории, за которые отдали свои жизни три миллиона европейских солдат. Смотря на Луизу, он представлял, как завоевывает Россию. До того как решил жениться на ней, он сватался к Анне, дочери российского императора. Но ему отказали. Затем его выбор пал на Луизу. Для Луизы Россия была страной, где жила красивая Анна, привлекшая ее мужа. Но для Наполеона Россия была страной, которую следовало завоевать для улыбки Луизы. Так он выражал любовь к ней. Чем сильнее он ее любил, тем больше начинал бояться, что эта высокородная габсбургская принцесса увидит лишай на его животе. Если бы это было возможно, то он, император Франции Наполеон Бонапарт, отдал бы Италию за избавление от лишая. И так храбрость и мужество простого корсиканца, взявшего в жены возвышенную габсбургскую принцессу и подчинившего всю Европу, вдруг превратились в гордость и тщеславие. С этого времени удача стала изменять ему. И лишай, будто учуяв запах простолюдина, низверг с высоты его успехов.

4

Когда в 1804 году в Париже была весна, на равнинах России таял лед.

В тот день Наполеон, который все вынашивал планы изнурительного для страны похода на Россию, созвал во дворец разных министров и генералов для принятия решения. Тем вечером звучали неожиданные для Наполеона возражения. Поэтому некоторое время спустя Наполеон ввязался в спор с морским министром Декресом. Декрес указал ему, что после военных кампаний во Франции население обеднело, людей стало меньше и они не хотят воевать. Но Наполеон отказался хранить мир в Европе. Декрес напоследок поднялся с места и обратился к Нею, который собирался его успокоить.

— Его императорское Величество сошел с ума. Он хочет уничтожить всю Францию. Все кончено. Прощайте, маршал Ней.

Когда Декрес ушел, злой Наполеон вернулся в спальню. За планами будущих завоеваний он беспрерывно думал о холодности Луизы. Из-за того что сегодняшнее заседание окончилось спорами с подданными, он внезапно почувствовал недовольство Луизой и одиночество. Откуда-то из глубины души в нем поднялась любовь к Жозефине. Той ночью он спал один, не видя Луизы.

В спальне он лег на мраморное ложе, окруженное красным пологом с персидскими оленями. Темнело. В коридорах дворца никого не было, стояли только обнаженные мраморные скульптуры. Пальцы Наполеона, словно крюки, зашевелились на животе. Они срывали пижаму. Его покрытый лишаем живот вывалился наружу. Ногти продолжали быстро скрести лишай, который покрылся белыми чешуйками. В замершем дворце слышался только скрежет ногтей Наполеона. Его брови дрогнули от боли, и он затрясся:

— Я Наполеон Бонапарт! Я Наполеон Бонапарт!

Ногой он отшвырнул шелковую простыню.

— Я… Я…

Словно освобожденный из пут, он расхохотался. Но тут его смех затих, и лишай снова нестерпимо зазудел. Наполеон подпрыгнул. Одной рукой он уцепился за покрывало. Другой, держась за край красного полога, он стягивал его с колец. Он швырнул подушку. Он терся лбом о треугольное изголовье кровати, и на нем проявлялись потные диагонали. Шторы тряслись. Он снова прыгнул на кровать и захохотал:

— Я, я… я ничего не боюсь. Я завоевал Альпы. Я наголову разбил Пруссию. Я подчинил Австрию, — бессвязно говорил он, и его ногти чесали живот, как заведенные. Подпрыгнув на кровати, он бросился на живот и крепко прижался к ложу. Золотой афганский стервятник, вышитый на его пижаме, будто вцепился в него когтями. Мрамор ложа запотел от его болезненных вздохов. Он согрел его теплом своего тела и затрепыхался, словно жаждущая воды рыбешка.

В этот момент в зеркалах коридора он увидел, как вдали появляется Луиза в розовой сорочке.

Он не смог подняться. Луиза, габсбургская принцесса, почему-то до сих пор не видела лишай. Она удивилась, увидев, что Наполеон Бонапарт лежит как подстреленная дичь.

— Что случилось, Ваше Величество?

Бонапарт почувствовал, как она села рядом.

— Луиза, зачем ты здесь?

— Я услышала стоны из вашей комнаты.

Она обеими руками обхватила Наполеона и попыталась его поднять. Он смущенно поправил ворот пижамы.

— Ваше Величество, что случилось?

— Я увидел страшный сон.

— О Жозефине из Мармезона?

— Нет, что Моро воскрес.

И Наполеон затрясся от зуда.

— Вам не холодно?

— У меня болит сердце.

— Позвать врача?

— Нет, полежи со мной.

Он положил руки ей на плечи. Луиза, ощущая мертвую конвульсивную хватку его рук, вошла меж колец красных штор. Там валялся, как и всегда, его пояс. Шелковая простыня и мокрая подушка виднелись между занавесками.

Сев на кровать, Наполеон обхватил Луизу за поясницу. И тут настал болезненный миг, когда габсбургская принцесса должна была увидеть скрываемый им живот. Жуткий лишай был готов предстать перед ее глазами. И Наполеону вдруг захотелось, чтобы женщина из семьи, аристократичность которой была известна всей Европе, вдруг увидела его плебейскую болезнь: «Я сын простолюдина. Я завоевал Францию. Я завоевал Италию. Я завоевал Испанию, Пруссию и Австрию. Я захвачу Россию. Я захвачу Англию и Восток. Смотри, габсбургская принцесса».

Наполеон распахнул на себе пижаму.

Взгляд Луизы упал на живот Наполеона. Он блестел среди вышивки, напоминая облезлую собаку.

— Луиза, ложись со мной.

Но Луиза почувствовала двойную неприязнь — к Наполеону и ядовитому, похожему на узор лишаю на его животе. И вся неприглядность простолюдина предстала глазам габсбургской принцессы.

Наполеон подтащил ее к себе. Луиза наступила на полу занавеси и, зажмурившись, сжалась от страха. Наполеон почувствовал враждебность жены. Он схватил ее за запястья.

— Ложись, Луиза!

— Ваше Величество, я позову врача. Подождите немного.

— Ложись!

Она уткнулась лицом в шторы и, запутавшись в их полах, буквально вылетела в коридор. Наполеон увидел ненависть этой аристократки. Его гордость была повержена. Он встал и глядел, как Луиза скрывается вдали.

— Луиза! — закричал он.

Бледная Луиза повернулась к скульптурам. Глаза Наполеона блестели из-за штор. Ее ноги дрожали и не двигались от страха. Наполеон, распахнув пижаму, приближался к ней. Она снова смотрела на его живот. В тишине ночного дворца к ней будто приближался бледно-розовый жуткий монстр.

— Ваше Величество, подождите!

Она подняла руки.

— Ваше Величество, подождите! Дайте я позову врача!

Наполеон схватил ее за руку и молча потащил к ложу.

— Ваше Величество, отпустите меня. Если вы меня заставите, я вернусь в Вену!

В отражении окружавших ложе с трех сторон зеркал Наполеон и Луиза, очерченные светотенью, то сливались, то разъединялись. Смешивающиеся краски отражались на поверхности зеркала.

— Ваше Величество, не сходите с ума! Отпустите меня!

Руки Наполеона обхватили ее шею. Золотой водопад ее волос трясся. Чем сильнее он бился с ней, тем жестче становился. Он схватился за ее волосы, как за веревку: «Беги. Я корсиканский простолюдин. Я уничтожил французскую аристократию. Я уничтожу аристократов всего мира. Беги, габсбургская принцесса! Я заставлю тебя, твою молодость и красоту страдать от болезней простых людей!»

Трясясь, Луиза сдалась Наполеону. Пока они ссорились, в воздухе запахло турецкими благовониями и они приблизились к кровати. Занавеси закрылись. Узор из персидских оленей на них некоторое время качался, будто их толкали изнутри.

— Ваше Величество, успокойтесь! Я дам знать Жозефине!

Чья-то мускулистая рука высунулась из-за занавеса и потащила внутрь подушку.

— Ваше Величество, хватит! Ложитесь спать. Вы сошли с ума!

Персидские олени перестали двигаться. Голые скульптуры смотрели на свои отражения на полу. Тут из-за занавеси выбралась розовая, потрепанная, как цветок, Луиза. Края занавеси колыхнулись и снова стали неподвижными. Луиза упала. Из разодранной сорочки виднелись ее плечи. Некоторое время она не поднималась с постели. Ее светлые волосы разметались по мрамору.

Когда она наконец поднялась, слезы потекли по ее бледным щекам. Полы длинной ночной рубашки подчеркивали ее печальную поступь.

Тяжелые шторы кровати Наполеона, как намокший флаг, были неподвижны до рассвета.

5

На следующий день Наполеон, не слушая ничьих возражений, объявил начало похода на Россию. Эта стремительность объяснялась желанием как можно скорее избавиться от стыда, который он почувствовал прошлой ночью перед Луизой из-за своего плебейского лишая. Кроме того, после свадьбы он еще не демонстрировал ей свои военные умения, принесшие ему тяжесть и славу императорского титула.

Из всех военных кампаний Наполеона Бонапарта эта была самая масштабная и прекрасная. Он приказал 300 тысячам молодых людей приготовиться к мобилизации. Вдобавок он предназначил 9–10 тысяч молодых французов для защиты границ и войны на побережье. Более того, к 700 тысячам солдат — 200 000 из Франции, 147 000 из Рейнского союза, 80 000 из Италии, 110 000 из Голландии, Пруссии и Австрии и остальным из французских заморских владений — он добавил резервистов и всего собрал свыше миллиона человек в Дрездене. Затем Наполеон вместе с императрицей Луизой направился в Дрезден. Там Бонапарт встретился с ее отцом, австрийским императором, и императором Пруссии, и они вместе приветствовали миллион солдат.

И все это безумие, казалось, было игрушкой, ослепительным развлечением для маленькой габсбургской принцессы Луизы, которая увидела лишай корсиканского простолюдина Наполеона.

Итак, армия Наполеона направлялась к равнинам Фридланда.

6

Лишай на животе Наполеона отвоевал еще шесть дюймов. Контуры этой округлой, без единого уголка, карты изгибались волнистыми линиями, словно изящные облачка. Его пораженная кожа роняла белые сухие чешуйки, и среди пустынного цвета ее поверхности ожесточенно пробивались тоненькие и сухие белые волоски. В этой округлой стране несколько тысяч лишаев выстраивали фиолетовые траншеи. В них собирались гнойные капельки. Слои лишая, тряся жгутиками, хаотично накладывались друг на друга, разделялись и раздваивались, въедаясь в заросли жирненьких волосиков.

У Фридланда Наполеон перешел Неман и на следующее утро вторгся в Россию. Но теперь он сошел с ума из-за крови, которая питала цепи его прошлых побед.

Стоя на возвышении на берегу реки, Наполеон смотрел на армию. Кавалерия, пехота и артиллерия, несколько сотен тысяч безумцев в форме разных цветов, казались облачками. Цепь пушек грохотала, как горная река. В утреннем солнце блестели на солнце радужные волны штыков. Равнина из гнедых лошадей, которые везли на себе безумцев, заканчивалась темным горизонтом, который двигался, как прилив, в сторону поражения.

Анго Сакагути

Анна Слащёва

Анго Сакагути (настоящее имя — Сакагути Хэйго) родился в 1905 году в Ниигате и был предпоследним из тринадцати детей. Его отец занимался политикой и писал стихи. Сначала Сакагути хорошо учился в школе, но после стал хулиганом. Прозвище «Анго» получил от учителя камбуна, который назвал его «темным парнем» (темный — «ан»; однако псевдоним стал записываться иначе). В 1922 году его выгнали из школы, поэтому он поступил в школу в Токио. Заинтересовался произведениями Бодлера, Чехова, Бальзака, Танидзаки и других авторов. Стал сочинять стихи, занимался спортом. В следующем году умер отец, и у семьи остались долги, поэтому Сакагути пошел работать в школу. Проработал год и, вдохновленный интересом к буддизму, поступил в университет и стал изучать индийскую философию. Усердная учеба, а также самоубийство Акутагавы Рюноскэ негативно повлияли на его психическое здоровье. Однако в 1930 году Сакагути окончил университет, в это же время он увлекся французской литературой.

Его первые произведения «Из ветреного бара», «Морской туман», «Профессор Кадзэ» обратили на себя внимание Симадзаки Тосон, Уно Кодзи и Макино Синъити. Сакагути получил почти немедленное признание в литературных кругах и продолжал сочинять произведения на протяжении 1930-х годов, в частности роман «Фубуки моногатари», посвященный отношениям с писательницей Яда Цусэко. Его произведения публиковались в разных журналах даже во время войны, в том числе и рассказ «Жемчужины», посвященный Пёрл-Харбору. Однако истинная популярность пришла к Анго после войны. В 1946 году он опубликовал эссе «Об упадке» и рассказ «Идиот», проникнутые духом пессимизма и переосмысливавшие опыт участия Японии в войне. Вместе с Дадзаем Осаму и Одой Сакуноскэ Сакагути стал известен как «Бурайха» («Группа упадка») или же «Новая школа гэсаку». Однако после самоубийства Дадзая Осаму Анго страдал от депрессии и наркотической зависимости. В 1950-е годы продолжал заниматься литературным творчеством. Скончался 17 февраля 1955 года от мозговой аневризмы.

Жемчужины

Анго Сакагути

Переводчик Анна Слащёва

Целых три месяца, начиная с восьмого декабря, по всей Японии только и говорили, что о вас.

Вас было девятеро. Вам никто не отдавал приказ. Говорили, что вы все сами предложили идею главнокомандующему. Затем несколько месяцев втайне ото всех вы усиленно готовились претворить ее в жизнь. И, кроме этой идеи, у вас ничего не было.

До начала этой войны мне казалось, что лягушатники и янки — хорошие вояки. Мне казалось, что лягушатники идут на войну, шутя, напевая себе под нос, а янки не видят разницы между спортом и войной и бегают под пулями так, будто собираются забить гол. Но эта война не оказалась настолько простой и настолько подходящей темой для разговора за столом в мирное время. Нет, мысли о том, что люди умирают, мысли о смерти — все это не так просто, все это не подходит для мирных застольных разговоров. Люди не могут идти на смерть, напевая себе под нос. Война не настолько проста, чтобы вбегающие в бункер солдаты походили на футболистов.

Некоторые комиссованные солдаты — все разного происхождения и образования — говорили совершенно одинаковые вещи: хуже самой войны были изнурительные, изматывающие до чертиков походы. Солдаты изнемогали. Во время похода они спали на ходу. Но когда внезапно появлялся враг и слышалась ружейная стрельба, они с облегчением ложились на землю и стреляли в ответ. Им казалось, они не воюют, а отдыхают. Когда враг быстро отступал, они говорили: «Вот, опять маршировать, опять скучно». Но это был важный опыт. Эти солдаты приносили огромные жертвы за возможность стать людьми и получали ее. Но есть ли еще что-то в войне или нет — вопрос оставался открытым.

Другими словами, война для нас всегда была напрямую связана с идеей смерти. Смерть была страшна. Но когда мы приезжали на фронт, жизнь там неожиданно оказывалась слишком беззаботной, в ней не было и следа той тревоги, которую мы чувствовали, когда отправлялись на войну. Под ногами парашютистов кудахтали курицы, и только проснувшиеся солдаты, позевывая, хватали бананы. В результате «крещение огнем» оказывалось передышкой после утомительного марш-броска. Мы думали: «Неужели это война, неужели смерть совсем не страшна, неужели все так до абсурдного просто?» Однако в действительности это была не война, война не могла быть только такой.

Видели ли солдаты, так отдыхавшие под обстрелом, смерть? Даже если во время боя гибли двое или трое — смотрели ли они смерти в лицо?

Если солдатам обстрел казался передышкой, то хоть в это время каждый, может, и думал: «Я могу умереть». Но у них возникала и подсознательная уверенность в обратном: «Я не умру». И когда по воле случая вражеская пуля все же попадала в цель, то их души прямо сталкивались со смертью, но самой смерти в лицо они не смотрели.

Такая двусмысленность помогала американцам идти в бой с песенкой, словно за голом. Но как можно идти в бой, напевая, когда ты знаешь, что умрешь? На такое способны только сверхлюди.

Другими словами, какая-то часть войны (и скорее всего, большая по времени часть) сопровождалась песенками. Однако ключ к ее исходу был не здесь. Солдаты, забегавшие в бункер с бомбой или совершавшие самоубийственные атаки на позиции врага, знали, что точно умрут, но надо продвинуться вперед. Поэтому все военные победы строились на подвигах таких сверхлюдей.

Японцы, когда речь идет о войне, часто думают, что придется как-то умереть. Поэтому их беспокоит вопрос: «Смогу ли я быть настолько храбрым?» И когда они получают повестку и отправляются на фронт, они ни в коем случае не настроены оптимистично. Однако и лягушатники, и янки — оптимисты. Они маршируют с песнями, посылая девушкам воздушные поцелуи. Эти песни рождаются из подсознательного убеждения «а может, я и не умру», а не в душе человека, который, смотря в лицо смерти, отправляется защищать родину от опасности. Японцы же идут на фронт, прямо смотря в лицо смерти, поэтому они не веселятся, но молча и торжественно отправляются в бой, и об их отваге свидетельствуют победы в войне на Тихом океане. И если бы в правилах войны не была бы прописана готовность умереть, то мир можно было бы захватить одними голами.

Люди, которые идут в бой, зная, что они точно умрут, — непростые люди. Более того, если они к тому же не охвачены яростью и действуют хладнокровно, исходя из рациональных побуждений, их следует называть сверхлюдьми. Многие хвастаются, что пожертвуют жизнью, верой, долгом, идеологией, — но сколько из них смогли на самом деле пожертвовать этим перед лицом смерти, когда она преследовала их? Только совсем немногие, наделенные исключительной силой духа, смогли выбрать этот путь.

Нам в обычной жизни просто было рассуждать, что в крайнем случае можно напиться, а затем умереть или же что в критический момент обычно хмурые люди становятся бодрыми. У меня было пристрастие к алкоголю, и такие рассуждения давались мне легко.

Тем не менее, хоть мы и часто говорили о смерти, мы не собирались сталкиваться с ней напрямую, поэтому эти мысли с самого начала были обманом. Мы думали, что никогда не умрем, и, хотя вроде мы смогли начисто отринуть страх смерти, на самом деле это было не так.

Вы же, можно сказать, усердно готовились к смерти. В итоге вы должны были умереть, и у вас не было ни малейшей возможности выжить. Где-то в море втайне ото всех нас вы старательно готовились умереть, и ничего сентиментального, ничего печального ни о вас, ни о вашей подготовке никто так и не узнал. Вы полностью, без остатка, посвятили себя тренировке. Вы еще не столкнулись со смертью напрямую, но уже начисто стирали из своего подсознания малейшие мысли о возвращении домой. Для нас это была непостижимая, неуловимая, словно сон, истина.

Хотя солдаты на фронте боялись смерти, но у них бессознательно всегда была надежда, спасительная мысль о возвращении домой. Вы не сталкивались со смертью, но, пока усердно готовились, вы начисто вытесняли из своего сознания малейшие следы этой надежды. Перед тем как отправиться в путь, вы весело переговаривались: «Надеть бы парадную форму, но жарко, поэтому буду в рабочей одежде». Кроме смерти вы ничего не искали, и смерть уже стала частью вас, в ней уже не было ничего особенного. Вы думали лишь о том, что должны всего-то пробить корабли врага. И даже в этом вы были настолько уверены, что не чувствовали ни малейшего беспокойства. Вы смело усаживались в лодки, и один из вас сказал: «Мне дали бэнто, сидр и даже немного шоколада, будто я отправляюсь на пикник». Однако когда вы отправлялись, никто из вас не сказал: «До свидания». Только: «Я иду». А затем, взяв курс на Пёрл-Харбор, вы исчезли под водой.

■ ■ ■

Днем шестого декабря я получил деньги из издательства «Тайкандо», а затем собирался поехать в Одавара забрать зимнее кимоно. Кимоно и постельные принадлежности, которые я оставил у Миёси Тацудзи, летом вымокли из-за наводнения, а Гарандо мог их высушить. На самом деле у Гарандо была одноименная мастерская по изготовлению вывесок. Он был другом детства Макино Синъити и, путешествуя по Токайдо, нарисовал все вывески от Атами до Цудзидо. Его почерк был хорошо мне знаком, и когда где-нибудь на Токайдо я видел знакомые вывески, то порой даже смеялся. Иногда он подписывался псевдонимом, состоящим из иероглифов «запад» и «вода». Два этих знака вместе образуют «сакэ», поэтому его псевдоним был подозрительным. Однако это была не постоянная его подпись. Он ставил ее время от времени, когда рисовал вывеску, то ли из-за погоды, то ли по настроению. Так, например, была подписана вывеска сувенирной лавки на станции Кодзу.

Я собирался съездить в Одавара за зимним кимоно еще и в октябре, и в ноябре. Однако тогда был не сезон, поэтому мне не хотелось ехать, и я оставался с пустыми руками. Но тем не менее зима приближалась, поэтому надо было его забрать.

Вечером шестого декабря я выпил вместе с директором «Тайкандо», но в Одавара не поехал и вместо этого стал искать, где бы переночевать. Поскольку я так часто ночевал у кого-то, я не знал, где остановлюсь, может быть, у Вакадзоно или Мацусита… В принципе, я мог бы завалиться среди ночи к ним. До шестого числа я жил у Оои. Я навестил Оои Хиросукэ, который закончил рукопись для «Современной литературы», провел у него пару дней, а затем отправился в «Тайкандо». У Оои к нам присоединился Хирано Кэн, и мы играли, отгадывая преступников в детективных рассказах, и в тот день удача была на моей стороне. Когда я отправлялся в «Тайкандо», я помнил только, как разгромил Хирано. Сначала он проиграл, Оои был вторым, а я одержал блистательную победу. В ночь с пятого на шестое декабря мы не заснули ни на миг. Жена Оои попросила меня купить рыбы, если я поеду в Одавара.

Так я оказался в Одавара вечером седьмого декабря.

Гарандо поехал в Кодзу, его не было дома. В тот день завершалась церемония совершеннолетия его старшего сына (я не знаю, что Гарандо имел в виду под «церемонией совершеннолетия», его сыну было семнадцать), и везде были многочисленные раздобытые где только можно бутылки сакэ, пива, сётю и поддельного виски, некоторые даже еще не открытые. Когда пришел Гарандо, я уже напился. Гарандо выпил в Кодзу по пути с работы. Он принес детям на ужин десять карпов-акаги и сказал, что в Одавара рыбы нет, поэтому он тащил ее с самого Кодзу.

При виде карпов я вдруг вспомнил о просьбе жены Оои и спросил, где можно купить живой рыбы. «Не в Одавара, может, в Кодзу или в Ниномия», — ответил мне Гарандо, и мы решили, что он завтра вместо этого отправится в Ниномия рисовать вывеску для врача, а я поеду вместе с ним за рыбой. Таким образом, у меня снова не получилось забрать кимоно, и я решил отложить это дело. Теперь было неясно, зачем я приехал в Одавара, но подобные перемены были частыми, и я к этому привык.

На следующий день я проснулся в семь утра. Жена Гарандо услышала, что я не сплю, поднялась ко мне и сказала, что он отправился в гостиницу «Кансуйро», что в Хаконэ, доделывать дела и вернется днем. «Затем вы поедете в Ниномия, — сказала она и продолжила: — Он надел твой костюм, чтобы выглядеть поважнее». — «Да, ладно». — «Говорят, началась война, но у нас радио не вещает днем».

В Токио такого бы не случилось. Однако в Одавара, где днем не было радиовещания, в комнате на втором этаже, где работал Гарандо, царила полная тишина. Судя по спокойному тону его жены и по тому, что я слышал в новостях несколько дней назад, я решил, что произошла какая-то стычка на границе Таиланда, и провел три часа, читая книги. Дул прохладный ветерок, и было ясно. Из западного окна ясно виднелся холм Мёдзин. Я думал, что если бы мы вместе с Гарандо поехали в «Кансуйро», то я смог бы помыться. В этой гостинице у меня были знакомые. Я по натуре был домоседом, но погода в Одавара была хорошая, поэтому мне захотелось прогуляться к горам. Все было в легкой дымке. На освещенной солнцем дороге тени казались ясными и четкими.

Я не хотел разминуться с Гарандо и отказался от мысли отправиться в Хаконэ искупаться, поэтому, чтобы развеяться, я решил побриться. В город я отправился за десять минут до полудня. В Одавара был модный район с магазинами, но прохожих там не было. На домах развевались государственные флаги. На телеграфных столбах были расклеены ярко освещенные солнцем срочные объявления, которые трепались на ветру. «Объявлена война Великобритании и США», — вокруг никого не было, и их читал только я.

Я нашел парикмахерскую, где было радио. Скоро должны были начаться новости. Кроме меня, никого там не было. Когда меня брили, я слушал чтение императорского манифеста, а затем речь Тодзё. Я плакал. Настало время, которое нельзя было описать словами. Если нужно, я пожертвую собой. Чтобы ни один вражеский солдат не ступил на нашу землю.

Когда я возвращался к Гарандо, в метрах пятидесяти от кондитерской сидел высокий, гордый собой мужчина. Это был Гарандо. Он подозвал меня. Когда я подошел к нему, по радио в кондитерской начали передавать новости о войне. Тогда я и услышал об атаке на Гавайях. В новостях тогда говорили, что два крейсера потонули, другие корабли получили повреждения, но о вас они не упоминали. В этот момент я почувствовал себя немного неловко из-за своего японского характера, который не позволяет свободно крикнуть «бандзай!» на улице. Гарандо, хоть и подозвал меня, был спокоен, будто бы не слышал новости. Он перекинулся парой слов с хозяином магазина, а затем сказал: «Пора в Ниномия, давай-ка позвоним туда».

Автобус шел по Токайдо. Снаружи ничего не изменилось, кроме того, что теперь у высаженных рядами сосен стояли полицейские. В заливе Сагами было неспокойно, и, несмотря на ясную погоду, на море были высокие волны. Поэтому в тот день мы не смогли купить рыбы ни в Кодзу, ни в Ниномия. Из Кодзу отправлялись на восток поезда с солдатами.

В Кодзу мы пересели на автобус до Ниномия. По пути мы зашли в храм секты Дзен. Была годовщина смерти друга Гарандо или что-то подобное. Кроме того, Гарандо знал настоятеля. Он открыл дверь в главное храмовое здание и громко, до странного громким голосом, спросил, нет ли у них сакэ. Перед главным зданием росли кактусы. Мы пошли к могиле. На кладбище было много небольших надгробий времен Токугавы. Гарандо положил цветы на могилу друга. Это была старая могила. Он пнул мусорный бак, наступил на него, но не молился. Даже не склонил голову ни разу.

Он быстро шел. Пройдя сквозь кладбище, мы вышли к линии Токайдо. Обернувшись, он сказал мне, что тут происходит что-то интересное. В Ниномия ведутся работы по расширению сети железных дорог, и могилы прямо сейчас переносят в другое место. Гарандо хотел мне это показать.

Действительно, на кладбище проводили эксгумации. Между холмами клубился дымок, несколько людей с повязками на лбу копали могилы предков. Лишь один уже наткнулся на кости и вытирал пот со лба. Здесь все еще хоронили, поэтому были и те, кому пришлось копать свежие могилы.

Но Гарандо не смотрел на тех, кто проводил эксгумации. Он разбирал руками комья вырытой земли и доставал оттуда какие-то черепки. Обернувшись, он сказал:

— Говорят, здесь вроде нашли множество черепков, а сейчас тут как раз переносят могилы.

— Это глиняный сосуд, — он пнул ногой вытащенный из земли длинный и узкий камень, суна в три. Найти бы осколки, получилась бы идеальная глиняная ваза. По форме она отличалась от горшка. У нее было горлышко. На поверхности были сложные узоры эпохи Дзёмон. Однако из-за эксгумации она была разбита мотыгой на мелкие кусочки, которые везде валялись. Если бы и удалось их собрать, целую вазу уже было не составить.

Люди с повязками подошли к Гарандо. Один из них, пожилой человек с бородой, извиняясь и поглаживая рукой осколок, сказал:

— Это я его выкопал. Я ж не знал, что он ценный, и разбил его. Все куски тут валяются. Я ведь неграмотный.

— Три-четыре сяку прорыл?

— Ну да, чуть побольше.

— Что поделаешь. Давай-ка поаккуратнее.

С этими словами мы покинули кладбище. Гарандо любил раскопки. Иногда, взяв с собой мотыгу, он отправлялся копать в горы. Дома у него даже была своя «коллекция Гарандо», хотя она была не такой большой. В прибрежных горах у Одавара было много следов древних людей.

На рыбном рынке в Ниномия висела почти трехметровая акула. Но когда мы пришли в нужную лавку, то местной рыбы вообще не было. Плохой день. Почесывая затылок, хозяин лавки сказал, что в такие дни никто не ловит рыбу, но есть тунец. Кроме тунца, в лавке ничего не было.

Хозяин этой лавки получал дополнительную порцию сётю, которую выдавали только рабочим, поэтому он угостил нас. Мы разбавляли его сидром, и получался изысканный напиток. Этому научил меня Гарандо. Была уже половина пятого. Солнце садилось, и в рыбной лавке было много людей, которые покупали еду на ужин. Домохозяйки удивленно смотрели на странную парочку, меня и Гарандо, которые ели сасими и запивали его сидром.

«Наверняка будут бомбить, — подумал я. — Мы воюем со странами, которые производят известные на весь мир самолеты. У них везде есть базы. Для победы мало разбомбить Гавайи. Может быть, отряды вражеских самолетов уже летят над Тихим океаном. Я вообще смогу вернуться в Токио? Не прервут ли железнодорожное сообщение?» Таковы были мои мысли, когда я шел по дороге, пожевывая тунец. Одетые в зеленую форму мальчишки выкручивали лампочки из фонарей. Гарандо сказал, что у него есть пучок лука и было бы неплохо добавить его к сасими. Когда настала ночь, мы распрощались на платформе. Я был пьян.

■ ■ ■

Восьмое декабря, 16:31. Когда я пил в рыбной лавке в Ниномия, было 21:01 по гавайскому времени и уже две минуты, как взошла луна. Весь день вы прятались в заливе, спокойно ожидая рассвета. Затем, лунной ночью, вы отправились в путь. Вы предприняли последнюю атаку. Линкор «Аризона» взорвался, языки пламени осветили небо, куски раскаленного металла разлетались во все стороны, и в это время враг, подумав, что это нападение, начал слепую пальбу в воздух. Это видели даже находившиеся вдалеке союзные войска.

В 18:11 по японскому времени вы еще были живы. Из подводных лодок вы передали по беспроводной связи сообщение об успешной атаке. В 19:14 связь прервалась. Никто из вас не вернулся. Вы и не должны были вернуться.

Десятого декабря были потоплены линкоры «Принс оф Уэлс» и «Рипалс». Когда после атаки самолеты ВМФ вернулись и приземлились, военные летчики, которые находились на той же военной базе, окружили их. Из самолетов, у которых остановились пропеллеры, вышли еще молодые пилоты. По словам свидетелей, один из них, выйдя, посмотрел на любимый самолет, обошел его по кругу, подошел к носу и уселся по-турецки. Он закрыл глаза, выпрямил спину и, глубоко дыша, сказал лишь: «Я устал». Говорили, это был один прапорщик. Может, история человека, который так усердно и преданно выполнял свой долг, что даже устал, не слишком сентиментальна.

Можно вспомнить двоих участников сточасового перелета Париж — Токио, одним из которых был Андрэ Жапи. После первой неудачи их самолет совершил экстренную посадку на берегу Тоса. Я забыл, как звали второго, но этот мужчина походил и лицом, и фигурой на Бальзака и, как Бальзак, настолько любил кофе, что пил его даже во время полета. Почва на французских побережьях достаточно жесткая для приземления самолетов, как и почва в прибрежной зоне Японии, думается мне. Их самолет летел к берегу, но перевернулся и сел на воду. К ним подбежал находившийся рядом рыбак. Он увидел, как выбравшийся из самолета иностранец со сложенными за спиной руками ходит по берегу туда-сюда. Он продолжал ходить, даже не заметив подошедшего к нему рыбака. Рыбак не мог говорить по-французски, поэтому показал иностранцу сначала один палец, потом два, тем самым спросив, сколько людей в самолете. Иностранец его понял и показал два пальца в ответ. Удивленный рыбак подошел к самолету и вытащил раненого инженера.

Этот пилот и не думал о смерти, он летел только с одной мыслью — добраться до Токио. На протяжении ста часов он не высыпался. Только Токио. Это было единственным желанием. Обычно, когда самолет совершает экстренную посадку, люди покидают его, и если они видят местных жителей, то обращаются к ним за помощью. Однако этот пилот даже не заметил подошедшего к нему рыбака. Он не просил о помощи. Он даже забыл о полумертвом друге. Он просто бродил туда-сюда по берегу.

Мне не может не казаться, что такие крайности нормальны, если кто-то терпит крах, когда на кону жизнь или смерть. Такое бывает, когда работа становится делом всей жизни. Да, это жестоко. Да, это крайность. Но в таких случаях нет места ни унынию, ни печали. Это не наша мирная жизнь на татами.

Когда подводная лодка торпедирует вражеский корабль, то не только корабль находится в опасности, но и сама лодка. Экипаж подводной лодки охватывает желание хотя бы на секунду дольше проследить за траекторией выпущенной торпеды. В нее они словно вложили всю свою душу. И эта душа летит ко вражескому кораблю. Они прислушиваются. Все будто превращаются в слух. Взрыв. Отличное попадание. А затем они долго молчат. Им нечего сказать.

Я думаю, вы вели себя так же. В заливе слышались раскаты взрыва, куски раскаленного металла разлетались во все стороны. Некоторое время спустя вражеские корабли, получив пробоины, утонули. Но вы молчали. Однако ваше молчание было недолгим.

День, который вы провели, скрываясь в тихих водах Пёрл-Харбора, был долгим. Пикник подошел к концу. Настала пора возвращаться. Вы шли к смерти. Ничего иного не оставалось. Для вас это и была дорога домой с пикника.

■ ■ ■

Восьмого декабря не было воздушной тревоги, к которой я готовился. Сирены завыли вечером четвертого марта. В тот день я пил вместе с друзьями и был уже пьян. Мы с Оои Хиросукэ и Микумо Сёносукэ гуляли по Асакуса. У входа в кинотеатр «Кинрюкан» мы обсуждали, не зайти ли нам внутрь. Внезапно по всей Асакуса погасли фонари — света не было даже в окне кассы. Мы лениво пошли дальше, как вдруг услышали шум самолетов. Враг? Мы остановились и посмотрели наверх. Рядом с нами стояли три вроде бы повара, и один, повернувшись к нам, сказал:

— Это наш генератор шумит. Надо его выключить.

Повара начали шутить. Была очень светлая лунная ночь. Просто идеальная ночь для бомбежки. Наверняка почтенные гости заявятся как раз сегодня. Когда мы гуляли по Тадзима, то в какой-то темной улочке столкнулись велосипедист и прохожий. Велосипедист уронил свой багаж, и они с прохожим ссорились из-за того, кто его поднимет. Художник Микумо тоже рассердился и попытался их разнять, ругаясь на них.

На следующее утро была объявлена воздушная тревога, но вражеских самолетов не было. О вашем военном подвиге сообщили на следующий день в три часа дня. Я услышал об этом по радио в семичасовых новостях.

Один богач, заработавший состояние, завещал после смерти развеять свой прах у себя в поместье на горе Акаиси. Ему было уже за восемьдесят. Каждый день он ел только угрей, но в нем не было никакого тщеславия. Он смог жить так, чтобы ни от кого не зависеть, и уверенности в себе ему было не занимать. Не знаю, почему его просьбу не выполнили, да, скорее всего, он бы на ней и не настаивал. Человек, который просит о таком, вряд ли думает о смерти. Ему представляется горсть белого праха, которую ветер разносит по полям и лугам, и кажется, что это очень изящный способ попрощаться с миром. Наверное, написав такое завещание, некоторое время он был доволен. И при жизни он был настолько уверен в себе, чтобы не беспокоиться о том, что будет после смерти.

Вы были молоды, вам еще не было и тридцати, но вы тоже были очень уверены в себе. Вы говорили, что погибнете, словно раздробленный жемчуг, и, в отличие от горстки праха в полях, вы и правда стали жемчужной пылью. Старик, конечно, не смог бы сам разбросать свой прах, в отличие от вас, которые собственными руками раздробили свои жемчужины. И ваши тела превратились в прах, разбросанный по дну залива Пёрл-Харбор. Мне кажется, вы этим довольны. Старик, чье посмертное желание так и не воплотили в жизнь, наверняка был счастлив перед смертью, вспоминая свое поэтическое завещание, но вы, в своих засаленных рабочих одеждах дни и ночи проводившие в подлодках из раскаленной стали, не думали о том, что ваш прах будет развеян по дну залива Пёрл-Харбор. Вы забыли о том, что такое возвращение, и о том, что такое смерть. На самом деле, вы просто ушли на пикник.

Ода Сакуноскэ

Гуленок Полина

Японский писатель Ода Сакуноскэ (1913–1947) входил в литературную группу «Бурайха», к которой причисляли также Осаму Дадзая, Сакагути Анго, Исикаву Дзюна и некоторых других молодых писателей военного и послевоенного времени. «Бурайха» не являлась литературной школой или авторским коллективом: все писатели творили независимо друг от друга, объединяли их в группу прежде всего за счет литературных особенностей их произведений и тем, которые в них затрагивались. Впервые термин «бурайха» был предложен Сакагути Анго в одном из его литературоведческих эссе. Он противопоставлял литературу «Бурайхи» новым литературным течениям, основанным на западных ценностях, и призывал к возрождению японской традиции «чистой литературы» — «гэсаку» — расцвет которой приходился на эпоху Эдо. Для произведений членов «Бурайхи» и литературы декаданса характерны обращение к проблемам кризиса личности, связанного с тяжелым положением Японии военного и послевоенного времени, самоанализ и самокритика героев, общее ощущение отчужденность от общества, противопоставление ему героев.

Творчество Оды, или Одасаку, как ласково называли его друзья, охватывает как довоенную, так и послевоенную эпоху. Писал он прежде всего о жизни и нравах простых людей — представителей среднего и низшего класса, которым жилось в военные и послевоенные годы особенно тяжело. Писатель родился и прожил большую часть жизни в Осаке, здесь же разворачивается действие большинства его произведений, а их герои говорят на так называемом «осака-бэн» — осакском диалекте. В 1931 году Ода поступил в Третью высшую школу в Киото (ныне — Киотский университет) на гуманитарный факультет. Однако на выпускном экзамене в 1934 году у него открылось кровохарканье, вызванное туберкулезом, и он был вынужден прервать учебу для поправки здоровья. Позже, в 1935 году, он восстановился в университете, но к тому времени уже утратил интерес к учебе и в конце концов отчислился, так его и не окончив.

В 1935 году Ода женился, тогда же взялся и за сочинительство. Поначалу он намеревался писать драматические произведения и сценарии, но после, вдохновившись произведениями Стендаля, сосредоточился на прозе. Дебютный рассказ Оды Сакуноскэ «Дождь» был опубликован в 1938 году, а уже в 1939 году его рассказ «Вульгарность» был номинирован на престижную японскую литературную премию Акутагавы, благодаря чему на него обратили внимание в литературных кругах того времени. В тот же год писатель вместе с женой вернулся в Осаку. Во время войны Ода продолжал карьеру писателя, хотя несколько его произведений были запрещены к публикации. Именно в те годы Одасаку стали ассоциировать с группой «Бурайха», а в послевоенные годы, незадолго до смерти, Ода лично познакомился с Сакагути Анго и Осаму Дадзаем, после чего они поддерживали дружеские отношения.

В 1944 году умерла нежно любимая жена Одасаку, Кадзуэ. До самой смерти писатель носил с собой ее фотографию, хотя и женился повторно в 1946-м. В декабре 1946 года обострился туберкулез Оды, он был госпитализирован, однако состояние его так и не улучшилось, и 10 января 1947 года в возрасте тридцати трех лет писатель скончался.

Безупречный

Ода Сакуноскэ

Переводчик Полина Гуленок

Редактор Анастасия Вакар

Вокруг посмеивались: мол, я, запыхавшаяся, взволнованная, порхающая от радости, словно пташка, в предвкушении помчалась на миаи[11], но на самом деле все было совершенно не так. И вовсе я не суетилась. Неправда, что девушки моего возраста в такие моменты с придыханием шепчут: «Не могу на месте усидеть от волнения». Да, так случилось, что в мои двадцать четыре года мне до сих пор не делали предложения, поэтому на сердце в тот момент и вправду потеплело, как это ни смущает, — но уж точно не до такой степени, чтобы пританцовывать от радости. И суетиться я тоже не суетилась. И что там себе навыдумывали эти люди.

Даже подумать странно, но на самом деле я никогда и не мечтала о чем-то вроде счастливого брака. Хотя мне, дочери из хорошей семьи, и писать-то об этом неловко. Но я ведь обычная девушка, и у меня, как и у всех, были если не безумные мечты, то по крайней мере надежды на то, что вот-вот случится что-то необычайное или появится кто-то необыкновенный. Поэтому, когда мне всучили безвкусную фотографию и, не дав сказать и слова, заявили: «Отправляйся на миаи», я согласилась, нет, я вынуждена была согласиться… Но чтобы я трепетала от предвкушения… не было такого. Хотя слова «прозаичный» или «унылый» чаще можно услышать из уст мужчин, но никак иначе я не смогла бы описать то, что подумала о нем при одном лишь взгляде на фото. Наверное, можно сказать даже «жалкий». Учитывая это, очевидно, что «подпрыгивала от нетерпения» — не более чем злостные сплетни.

Человек на фото носил очки. Хотя если и выразиться так, разве кто поймет. Но так или иначе, для меня это был «человек, который носил очки». Впрочем, скажем более откровенно… Ну почему он всего в двадцать девять лет носил очки именно так? Почему не выбрал что-то более привлекательное?.. Ведь в наше время даже пожилые люди молодятся и носят стильные и современные оправы… Я даже подумала: «Уж не специально ли он?» — нет, я хотела так думать — казалось, эти нелепые очки готовы упасть с него в любой момент, и я сразу живо представила, как он снимает их с тонких ушей, протирает запотевшие стекла короткими толстыми пальцами, медленно шевелит припухшими веками… Если я скажу, что то была совершенно стариковская манера носить очки, даже этого будет недостаточно, чтобы передать мое первое впечатление. Если и есть люди, которых с первого взгляда можно назвать недотепами, то этот человек, несомненно, возглавит список, и кто бы его ни увидел, не только я, подумал бы так же… Впрочем, достаточно. Я ведь и сама не красавица. Если подправить зубы, может, еще как-то сойдет… да нет, что им делай, а я дурнушка, уродина. Поэтому он тоже наверняка разочаровался, когда увидел мою фотографию. Как говорят в Осаке, откуда я родом, два сапога пара; подумав об этом, я только сильнее расстроилась. На глаза навернулись слезы, меня вновь захлестнули эмоции оттого, что вот и мне пришло предложение о браке… «Так тебе и надо, дура», — я даже невольно выругалась вслух, до того мне стало грустно. Не было и намека на радость. Я уже не первый раз это повторяю, а все равно говорят, что я пребывала в радостном волнении, что-то такое…

К тому же в тот день я впервые в жизни тщательно накрасилась, словно перед выходом на сцену, так что припозднилась с выходом и из дома выскочила в спешке. И не столько в миаи тут дело — обычное девичье волнение перед выходом в свет. Может, поэтому со стороны и казалось, что я в предвкушении… Ну да хватит об этом — думаю, я уже достаточно сказала, чтобы объяснить, что все было совсем не так.

Так или иначе, я вышла из дому. Кстати, когда я в спешке прибежала к назначенному времени, того человека все еще не было. Я решила подождать тихонечко в отдельном зале, но тут показался посредник и сказал, что, хотя родители уже здесь, сам жених из-за каких-то обстоятельств слегка задерживается — он не смог сегодня взять отгул, поэтому, отработав положенное, как обычно, должен был прийти после работы, но, видимо, у него появились срочные дела. «Так что, пожалуйста, подождите немного, я сейчас позвоню в его компанию… И все же сегодня прекрасная погода, не так ли? Что вы, не стоит расстраиваться, я ведь очень внимательно его проверил, вплоть до того, хорош или нет у него вкус на галстуки…» — посредник весь так и сиял энтузиазмом и словно нарочно вился вокруг меня, будто вокруг двадцатилетней, и зеваки глазели на нас — я же лишь повторяла про себя: «Как же так? Не нужно было и вовсе приходить!» После всей шумихи, спустя час от назначенного времени, этот человек наконец явился. Лицо у него покраснело, дыхание сбилось, и с первого взгляда было понятно: он только что выпил.

Как я узнала уже потом, в тот день он закончил дела по работе и, как и было обговорено, отправился на встречу, но тут друг предложил ему пропустить по рюмочке. Он мог просто отказаться, объяснив, что у него миаи, и это была бы вполне уважительная причина; конечно же, именно так ему и следовало сделать, но он не смог ничего сказать. Что это должно значить для меня? Что за нелепое оправдание — не смог отказать хорошему приятелю, который настойчиво приглашал куда-то! Конечно, бывают слабые духом люди, которые не в состоянии никому и ни в чем отказать… Но ведь этот случай — что-то совсем уж исключительное. Может, ему просто было плевать на миаи? Или стыдно, что он идет на миаи с кем-то вроде меня, поэтому он и не смог об этом сказать? Так или иначе, слушать его объяснение было обидно. Но все же думать о таких вариантах не хотелось. Он был заинтересован в миаи, но у него еще оставалось немного времени, поэтому этот человек решил совсем ненадолго составить товарищу компанию, а потом улизнуть под шумок. Размышляя таким жалким образом, он отправился выпить, но затем все никак не мог найти момент, чтобы уйти. В итоге все затянулось и поневоле он опоздал — я решила придерживаться такой версии и считать, что передо мной просто чрезвычайно слабый духом человек, а не думать, что он относился наплевательски к нашей встрече и тем более что опоздал нарочно. Благодаря этому я немного успокоилась, но факт оставался фактом — передо мной совершенно ненадежный человек. Слушая его оправдания, я просто поразилась, до какой же степени на него невозможно положиться, — настолько жалким было это зрелище. Хотя нет, я и раньше поняла, что он ненадежен. Опоздал, еще и пришел подвыпившим… Чтобы я — и вышла замуж за такого?.. Но стоило мне придумать ему оправдание, как на сердце сразу стало легче и даже появилось желание заговорить первой — прежде чем мой собеседник успел что-то сказать, я спросила: «Какую специальность вы изучали в университете?» — «А? Да нет, не специально…» — прозвучал ответ совершенно невпопад. Что тут говорить о ненадежности — это было уже просто нелепо. Никто не засмеялся, но все пребывали в недоумении. Из-за смутного чувства жалости поначалу я не поднимала глаз на его отца, но когда наконец посмотрела на него, первое, что бросилось в глаза, — это одиноко торчащий на его благовоспитанном лице вздернутый нос. В точности такой же громоздился и на лице этого человека — нелепо до смеха, но мне почему-то стало ужасно тоскливо. С каждой секундой чувство, что он мне совсем не пара, становилось все сильнее. Так что почти все оставшееся время я провела молча, мрачно покусывая губы, и вскоре миаи подошел к концу.

Поскольку на миаи я так открыто демонстрировала дурное расположение духа, я была уверена, что меня невзлюбили, и даже радовалась этому, но в ответе, который пришел вскоре, значилось, что сторону жениха все устраивает, — это меня просто поразило. Я сразу же написала, что с нашей стороны также возражений нет, а на душе стало так светло… Ах, до чего неловко! Не успев даже обдумать все хорошенько, я со скоростью молнии отправила ответ… Даже подумать стыдно. Я уже твердо решила, что в жизни не выйду замуж за такого человека, и готова была озвучить это во всеуслышание, но поменяла свое решение в мгновение ока… До чего жалкое зрелище. Правда ли мне так не терпелось? Если да, то это еще более постыдно. Да нет, дело совсем в другом. Не было и в помине никакого радостного возбуждения. Просто мне хотелось быть любимой, хотелось обрести уверенность в себе, быть довольной хотя бы своей внешностью — только и всего. Поэтому когда я впервые посетила миаи и после услышала от посредника, что второй стороне понравилось абсолютно все… Я ведь женщина. Мне захотелось повнимательнее присмотреться к этому человеку — и в памяти сразу всплыли его удивительно белоснежные зубы, сверкающие на смеющемся лице. «До чего прекрасная у него улыбка!» — убедила я саму себя и в душе самодовольно решила, что благодаря этому все же готова дать согласие. До сих пор у меня не было возможности ощутить любовь мужчины к себе. Никому никогда раньше не нравилось во мне абсолютно все, как передал посредник. До чего сильно забилось мое сердце в тот момент! Не нужно приписывать мне низменные намерения. И не смейтесь, пожалуйста, над тем, что в тот вечер, лежа в постели, я то и дело поглядывала в зеркальце.

К слову, согласно тому, что рассказал этот человек своему другу, во время миаи он был пьян и совершенно не запомнил лица девушки. Но ведь после миаи отказ больно ранит вторую сторону. Миаи лучше провести один раз в жизни. Поэтому он решил дать согласие… Позже это рассказал мне как шутку тот самый друг. Мне было так стыдно, что я вспыхнула до корней волос, и вся моя уверенность в себе, любовь к себе тут же исчезли без следа. А тот друг, который был не только тем еще болтуном, но и любителем пофилософствовать, продолжал: «Поэтому, госпожа, вы счастливый человек. К слову, есть у меня один знакомый, который — поверить сложно, но это правда — ходил на миаи шестьдесят раз! Он самый обычный парень, а вот мать его — очень предприимчивая женщина, она все перебирала невест для сына, и ее постоянно что-то не устраивало. В конце концов она отправилась в дом к начальнику предприятия, на котором работал сын, чтобы попросить его дочь в невестки, и упорно ходила к ним сотни раз, наконец даже пала ниц на их роскошном ковре в гостиной и таки добилась своего. Кстати, ее сын пришелся по вкусу начальнику, потому что единственный из всех работников предприятия окончил университет. Хотя на самом деле он бросил учебу на середине и попросту солгал в резюме. Когда это выяснилось, он уже стал зятем директора, поэтому все спустили на тормозах. И вот не успели все ахнуть — как этот знакомый уже разъезжает на роскошном автомобиле. Поэтому, госпожа, чем выйти замуж за такого человека, куда лучше связать жизнь с кем-то вроде Карубэ-куна. Впрочем, вы, жена Карубэ-куна, и сами понимаете это куда лучше меня». Мне не хотелось это выслушивать. Совершенно не хотелось выслушивать эти пустые разглагольствования. Во мне лишь крепло чувство, что я была обманута, и, пропуская слова собеседника мимо ушей, я злилась все сильнее и сильнее. Не на него и не на того человека… Я злилась сама на себя. Хотя если говорить о злости, то мне случалось злиться и во время нашей помолвки. Я действительно часто раздражалась до такой степени, что сама себе казалась жалкой, и даже этого человека мне становилось жаль, хотя его вина была неоспорима.

В течение трех месяцев между объявлением о помолвке и проведением свадебной церемонии я не раз встречалась с ним, и мы ходили на спектакли или на ужин, но день, когда мы впервые встретились наедине, я до сих пор не могу забыть. Нет, не потому, что это счастливые воспоминания. Совсем наоборот. Он решил сводить меня на представление Бунраку[12], но когда к назначенному времени я подошла к театру, расположенному у моста Ёцубаси[13], то обнаружила, что театральный сезон закончился три дня назад и он закрыт. Я в одиночестве стояла перед запертыми дверьми театра, где не было ни души, и ждала его. Хотя назначенное время встречи давно прошло, человек в очках все не появлялся. Я исподтишка озиралась по сторонам, невольно думая: «Не смеется ли надо мной кто-то из случайных прохожих?» — и выглядела несчастной и жалкой. Наконец достала из сумочки письмо от негой перечитала. В письме, кроме времени и места встречи, иероглифами, похожими на корчащихся червяков, было выведено: «Я очень люблю Бунраку. И непременно хотел бы и тебе показать кукол Бундза…» — и все в таком духе. При повторном прочтении письма мне, как и в первый раз, стало противно. «И вообще, что еще за Бундза? Нет в Бунраку таких. Наверное, в его голове просто смешались актеры Бунгоро и Эидза[14]. К тому же в иероглифах, которыми было написано слово „бунраку“, он тоже умудрился ошибиться. Если подобное — норма для выпускников Императорского университета[15], то это просто неслыханное дело», — думая так и нервно озираясь по сторонам, я раздражалась все сильнее и сильнее. Прошла куча времени, когда он наконец пришел и промямлил оправдание, что ему пришлось подменить товарища по работе, поэтому он опоздал. «Я ждала почти час», — медленно и холодно произнесла я и получила в ответ: «Вот как, почти час…» — «Бунраку сегодня закрыт». — «Вот как, Бунраку сегодня закрыт…» — он только и делал, что повторял мои фразы. Когда мы прогуливались вдоль Мидосудзи[16] у реки, в ответ на мою фразу, что сегодня прохладно из-за ветра, он промямлил: «Холодно, да, это все из-за ветра…» Я уже и без того была достаточно зла, а тут уж мне просто захотелось сигануть в эту самую реку. Возможно, он понял мое состояние, потому что сказал, что есть еще место, куда можно пойти вместо Бунраку, и привел меня в театр Ёсэ[17] «Кагэцу» у храма Ходзэндзи[18]. Я ничего не имею против Ёсэ, но все же если говорить о том, куда может пойти молодая пара в день первого свидания, то на ум сразу приходит множество более под ходящих мест — концерт, спектакль, кино. Шумные балаганные представления ракуго, фокусы и юмористические сценки — что может быть неуместней? Я никак не могла отделаться от этой мысли и в итоге даже ни разу не улыбнулась за представление. Когда мы вышли из Ёсэ, было уже поздно, поэтому он проводил меня до дома; но, пока мы шли плечом к плечу от станции темной, пустынной дорогой, я из упрямства не проронила ни слова. К тому же у меня то и дело урчал живот, так как я сильно проголодалась. Он забыл предложить зайти поужинать. «До чего невнимательный, бестолковый тип» — только и думала я весь вечер. Должно быть, он все же заметил свое упущение, потому что в следующий раз сначала пригласил меня на ужин. И видимо заранее все обдумав, без промедления привел в ресторанчик «Какифунэ» в районе Дотонбори[19], прекрасно подходящий для зимнего вечера, где заказал нам рис с овощами, маринованную рыбу и морепродукты в кляре. Время от времени мой спутник неловко ерзал на месте, рассеянно вглядывался сквозь запотевшие стеклянные окна на отражающиеся в речной воде огоньки на том берегу или вдруг становился слишком уж оживленным и радушным — чересчур даже для того, кто наконец получил возможность встретиться с нареченной. Но когда пришло время рассчитываться, его энтузиазм разом исчез. Когда он взглянул на счет, который протянул официант, на его лице отразилось искреннее недоумение. Он высунул кончик языка, мелькнувший за белоснежными зубами. Побледнел. Привстал с места и потянулся за деньгами. Но когда он уже отдал деньги, официант остался на месте. Этот человек безнадежно вернулся на место, вытащил было зажигалку, но не закурил и украдкой посмотрел в мою сторону. «До чего невоспитанный официант!» — подумала я поначалу, но тут наконец поняла — у него просто не хватило денег. Молча достала кошелек из сумочки, обошла своего спутника… Ах, какой стыд, какой стыд! Я почти рыдала в глубине души. Так мы все же смогли и расплатиться, и оставить чаевые, но что произошло бы, если б у меня вдруг не было с собой столько денег?! Даже думать об этом не хочется. Я и представить не могла, что такое может случиться, но все равно пришла со своими деньгами. Как же он мог допустить подобное! Конечно, у всех бывает безденежье, но у него ведь есть родители, и уж в крайнем случае он мог попросить у них, если нет возможности одолжить у посторонних… Думая обо всем этом, я загрустила при одной мысли о свадьбе, которая должна была состояться уже через месяц.

Кстати, как я узнала уже потом, в тот день отец действительно дал ему денег для встречи со мной. Однако в обеденный перерыв на работе этот человек не смог отказать коллеге, который просил дать денег в долг. И, беззаботно решив, что осталось маловато, но хватить, пожалуй, должно, пригласил меня в ресторан. Однако несмотря на эту беззаботность, он все же переживал: хватит ли денег, и что же делать, если не хватит. И думал об этом весь ужин, так что едва чувствовал вкус пищи. Когда я узнала об этом, то подумала: «Вот оно что!» — поняв, почему в тот день он отвечал практически на все вопросы абсолютно невпопад. «Но раз уж он так волновался и раз уж понимал, что может поставить меня в неловкую ситуацию, чего ему стоило проявить твердость и отказать коллеге?» — подумала я тогда. Но он не мог отказать. Таков уж его характер. И началось все не сегодня и не вчера — по словам его болтливого друга, эта дурная привычка сохранилась у него еще со времен, когда он учился на первых курсах университета в Киото.

В то время он, едва познакомившись с кем-то, тут же предлагал: «Может, одолжить тебе денег?» — это было его излюбленное выражение. Поэтому поначалу его принимали за богатого выскочку, который просто хвастается достатком семьи. А ведь на самом деле у него часто не было и пятидесяти сэн в кармане. Он питался в долг то в столовой, то в дешевых забегаловках и был совершенно не в том положении, чтобы одалживать деньги. И так легко предлагал и соглашался дать взаймы, конечно же, в основном из-за своей бесхарактерности и доброты. Кроме того, беспечный по натуре, он вообразил, что всегда сможет достать денег. Кстати, на самом деле все было совсем не так. На самом деле, хотя никто об этом не знал, его положение было просто катастрофическим.

Услышав чью-то просьбу одолжить денег, он отвечал: «Конечно! При себе у меня денег нет, но я сейчас принесу, подожди пару часов» — и выскакивал из аудитории, но на самом деле у него самого не хватало даже на еду. Поломав голову, в конце концов, словно в дурной бесконечности, он решал, что ничего не остается, кроме как самому взять в долг. Выслушать просьбу одолжить денег и дать слово одолжить денег — совершенно разные вещи, и одна не вытекает из другой, но для него просьба становилась непреложной обязанностью. Поэтому в итоге он решал одолжить нужную сумму у родственников.

В Киото у него была родня на станциях Никэн, Симогамо и Сисигатани, и, выходя из университета, он думал, куда быстрее добраться. На самом деле ему никуда не хотелось идти. Он просто не мог. У всей родни он уже занимал деньги, так что долги только росли. Но других идей не было, и сами собой ноги приводили его к Никэн. Однако постучаться духу не хватало — постояв немного у ворот, он поворачивал назад и направлялся в Сисигатани. Расстояние от Никэн до Сисигатани достаточно велико, но почему-то ему не хотелось ехать на электричке, и он суетливо спешил пешком.

Я легко могу представить себе его в тот момент. Как и у всех первокурсников, из заднего кармана у него торчал платок, который свешивался как-то особенно уныло, и весь вид молодого человека говорил о том, как ему на самом деле не хочется никуда идти. Хотя нет, наверное, даже не так. Наверняка тогда он уже носил очки. Самые что ни на есть безвкусные стариковские очки…

Наконец, повернув от автобусной остановки Гинкаку-дзи[20] к каналу, он доходил до Сисигатани. Однако, не постучавшись в главные ворота, поспешно проходил мимо. И, подумав немного, плелся в сторону Кагурадзака… Там, в переулке в окрестностях университета Осаки, находился крохотный ломбард его однокурсника — единственный оставшийся вариант, но заложить было нечего. Тут он вспоминал, что в кармане завалялась перьевая ручка, и беспечно решал: «Точно! Можно заложить ее за десять иен». Кто бы услышал — тут же понял бы, насколько нелеп ход его мыслей, но он не замечал этого. С мыслью «как-нибудь все образуется» он заходил в ломбард, проводил там несколько постыдных мгновений и, выйдя на улицу, понимал, что два часа, в течение которых он обещал вернуться с деньгами, уже давно прошли. И такое случалось постоянно.

Пока человек, которому он обещал денег, ворчал: «Чертов Карубэ снова заставил ждать, как дурака», он только садился в электричку. На самом деле он ни на секунду не забывал об обещании, более того — даже съездил в родной дом в Осаке, это была его последняя надежда. Пока он преодолевал извечную робость и набирался мужества, подстегивая себя тем, что дал обещание, каким-то хитрым способом добывал деньги и возвращался в Киото, уже сгущались сумерки. Конечно же, в назначенном месте друг его уже не ждал. Понимая, что безнадежно опоздал, этот человек начинал бродить по ночным улицам города, разыскивая приятеля, которому дал обещание. А пока он бесплодно пытался найти его, неожиданно встречался другой друг, который просил одолжить денег, и он не мог сказать, что их нет. Конечно, так как эти деньги предназначались другому человеку, он все же пытался откреститься и растерянно бормотал оправдания. Но в итоге все равно выходило так, что он отдавал деньги.

Кстати, поначалу обо всем этом никто не знал. Никто и подумать не мог, что кто-то может поехать из Киото в Осаку только для того, чтобы раздобыть деньги, обещанные в долг. Поэтому, часами ожидая его возвращения с деньгами, люди начинали подозревать, что над ними зло подшутили. Учитывая безотказный характер этого человека, постепенно ощущение подвоха только становилось сильнее. Из-за дурной привычки предлагать всем деньги казалось, что он насквозь видит желание воспользоваться его слабостью. Но скоро стало понятно, что у него даже близко нет подобных дурных намерений. Он действовал из самых искренних и чистых побуждений, с мыслью, что, чем использовать людей, куда лучше и правильнее позволять другим пользоваться твоей добротой… Нет, на самом деле, конечно, дело было в слабости его характера, чего сам он даже не замечал. Поняв это, все продолжили преспокойно использовать его. Кстати, вскоре он, тот, кто прежде предлагал денег всем, с кем едва успевал познакомиться, начал без конца спрашивать у всех с обычной широкой улыбкой на лице: «Не мог бы ты одолжить мне денег?» Не то чтобы он изменился — просто, как вскоре стало понятно, из-за того, что он направо и налево одалживал всем, у него начались катастрофические проблемы с финансами. Так или иначе, все, кто держал его в дураках, были крайне озадачены этой переменой. К тому же они были слабы перед его улыбкой. Эта улыбка словно выставляла напоказ гнилые сердца тех, кто до сей поры только и делал, что использовал его. Поэтому в ответ на просьбу у них язык не поворачивался отказать, даже если денег действительно не было. Ведь он-то одалживал им и тогда, когда сам не имел ни гроша за душой. Те, кто легко пользовался им, не могли теперь так просто отмахнуться от него. Однако поступать так же, как и этот человек, никто тоже не мог. Поэтому они все же отказывали, если денег не было. Стоило им отказать, как он тут же добродушно улыбался и больше не возвращался в этой теме. И когда собеседники пытались оправдываться, говоря, что непременно одолжили бы, если бы у них самих были деньги, торопливо отмахивался: «Да ничего страшного! Все нормально!» Но этими словами он, сам того не желая, больно задевал окружающих. Осознавав собственную никчемность, они больше не смели поднять головы в его присутствии…

Рассказав эту давнюю историю, его друг — тот самый любитель пофилософствовать — заявил, что именно благодаря Карубэ-куну осознал всю подлость своей натуры и понял, насколько Карубэ великолепный человек, именно тогда, когда тот попросил у него в долг. Действительно ли этот человек настолько хорош? Мне тоже стучалось одалживать ему денег, но я даже близко не почувствовала чего-то подобного. Напротив, я только сильнее разочаровалась в нем.

Это произошло незадолго до свадьбы. Я возвращалась из парикмахерской, когда среди толчеи на улочке Синсайбаси заметила его, семенящего в мою сторону. Когда я остановилась, он тоже меня заметил, тут же подошел с широкой улыбкой на лице и, даже не спросив, куда я иду, и толком не поздоровавшись, поинтересовался, все так же улыбаясь, не найдется ли у меня денег в долг. Не поднимая глаз и робко маясь на месте, добавил, что достаточно всего пары иен. Махнув рукой, я дала ему денег и под предлогом, что спешу, поспешно ушла, не поднимая головы. Посреди оживленной улицы, на глазах у всех, одалживать у собственной невесты какую-то мелочь… И этот человек станет моим мужем? Всю дорогу я думала об этом и, вернувшись домой с мыслью, что если и разрывать помолвку, то только сейчас, рассказала все родителям, но отец лишь легкомысленно рассмеялся со словами: «А? Карубэ-кун правда так сделал? Вот забавный парень» — и совершенно не попытался меня понять. Я сама почувствовала себя дурой, когда стояла там как неприкаянная и повторяла, что нет же, нет же, дело в том, что на человека, который на глазах у всех одалживает у невесты деньги, совершенно нельзя положиться, что я не буду с ним счастлива — ведь речь об этом. Но мать лишь отчитала меня: «Что ты такое говоришь? Что принадлежит мужу — принадлежит и жене, а что принадлежит жене, принадлежит и мужу. Ты с детства вечно носилась со своими деньгами и не хотела никому давать в долг, даже для родной сестры жалко было — так не в двух иенах ли дело?» Эти слова, пусть они и не попали в точку, больно ранили меня. «Хоть ты и говоришь так о Карубэ, на мой взгляд, он мягкий, добрый человек, и, чем отдавать тебя в дом к более способному и деятельному, а потом волноваться, не обижают ли тебя там, мне куда спокойнее, что ты выходишь за Карубэ, — неужели сама не понимаешь…» — все продолжала мать. На мое возражение, что это просто отговорки, она ответила: «Ну, знаешь, как говорят? Человек под каблуком у жены скорее добьется успеха». Я вздернула бровь, подумав, что это довольно сомнительное выражение, но после, хорошенько обдумав слова матери, почему-то успокоилась.

В феврале мы справили свадьбу, а после разослали больше трех сотен извещений о браке с подписью «Киёмаса» и «Масако», моей девичьей фамилией, всем знакомым. Конечно, это мелочь, но даже в подобном деле этот человек не проявил ни капли внимания, и абсолютно всем, включая выбор бумаги, шрифта, типографскую печать с предварительным пробным экземпляром, пришлось заниматься мне. В скором времени я узнала о его неумении обращаться с деньгами и сразу же взяла с него обещание ни в коем случае не одалживать денег малознакомым людям, начала пару раз в день проверять содержимое его кошелька, следить за тем, чтобы он не носил с собой слишком много денег, а в день выдачи зарплаты сама ходила в бухгалтерию. Раз уж я была так строга, то решила, что все должно быть в порядке, но однажды, когда этого человека не было дома, к нам пришел незнакомец и заявил с порога: «Я — Ягисава» — и, больше ничего не говоря, стал мяться у дверей. Сразу почувствовав неладное, я вежливо поинтересовалась, какое у него ко мне дело. На что он сделал удивленное лицо и спросил: «Госпожа, разве Карубэ-кун вам ничего не сообщил?» Невольно вздрогнув, я ответила, что нет; тогда незнакомец объяснил мне, что Карубэ-кун обещал одолжить ему денег и сказал отправиться к нему домой и взять у жены, которую он уже предупредил, — вот он и пришел, как было условлено. «Что же это, неужели вы ничего не знали? Неужели Карубэ-кун ничего не сообщил вам?» — с удивленным лицом недовольно бормотал он. Я сразу поверила ему, подумав: «Очень похоже на этого человека», но все равно не могла дать денег незнакомцу, так что отправила его восвояси, всячески рассыпавшись в извинениях, — мне было даже не столько стыдно, сколько бесконечно жаль себя. К ночи, когда муж вернулся, как бы это ни было низко, я схватила его за грудки, требуя объяснений. Как я и ожидала, он не смог вымолвить и слова в свое оправдание. На таких повышенных тонах, что и самой стыдно, я отчитала его: «И тебя это устраивает? Ты же понимаешь, что Ясигава-сан пришел ко мне сегодня? И как ты собираешься с ним объясняться?!» На что этот человек грустно ответил, что уже дал Ясигаве денег и все уладил. «И что это были за деньги, где ты их взял?» — спрашивая его, я вдруг заметила, что он выглядит не так, как обычно. Изумившись, я распахнула его пальто. Как я и думала, на нем не было ни пиджака, ни жилетки. Не спрашивая, сразу поняв, что он заложил их, я впервые бросилась на него с кулаками едва ли не в истерике. Я поступила низко, но прошу, не надо винить меня. Кто угодно на моем месте хоть раз сорвался бы. И я говорю не только о заложенных вещах. Он не был пьян, но, слушая мои упреки, в какой-то момент он успел сладко заснуть. Вот что он за человек. Об этом я и говорю. Ведь кто угодно, увидев, как он уснул в такой момент, захотел бы ударить его. По крайней мере толкнуть или ущипнуть за нос. Если не верите, попробуйте сами выйти за него!

…Нет, никто больше не сможет выйти за него. Ведь его жена — я. При взгляде на лицо этого человека, так некстати заснувшего, меня вдруг захлестнула беспричинная ревность. Он мой, только мой! И у меня будет ребенок от него.

В том числе и ради нашего ребенка мне хотелось, чтобы муж занял более высокое положение, о чем я все время твердила ему, порой повышая голос больше обычного, но успеха он так и не добился. «Человек под каблуком у жены скорее добьется успеха» — эти слова матери были просто вздором? Или он и не был никогда под каблуком? Так или иначе, даже ежегодные повышения зарплат часто обходили его стороной. Хотя в фирме работало не так уж и много людей, окончивших Императорский университет, а он сам по себе очень работящий и прилежно трудился без опозданий, ранних уходов и пропусков — этого я бы не допустила, — даже премии у него были меньше всех; я все никак не могла понять, в чем же дело, и только потом узнала, что он просто забывает отметиться на регистраторе, и для заведующего отделом это выглядит так, словно он постоянно отсутствует на работе. «Одна мелочь портит всю картину, — с грустью подумала я, — в таком случае неудивительно, что зарплату ему не повышают». Когда же я строго указала ему на это, он пристально посмотрел на меня с непривычно жутким выражением лица и спросил: «Значит, если я буду постоянно обращать внимание на такие мелочи, то непременно обрету успех?» А затем, страшно уставший — наверняка из-за того, что взял на себя еще и чужую работу, — сразу лег спать и мгновенно уснул.

Девушка из торгового квартала

Ода Сакуноскэ

Переводчик Полина Гуленок

Редактор Анастасия Вакар

1

«…Winter is gone, spring has come…»

До ушей Хидэёси, уткнувшегося в учебник, вдруг откуда-то донеслись отзвуки губной гармошки. Он сразу узнал в этой печальной, меланхоличной мелодии популярную в то время песню «Увядающий мискантус»[21].

«…Зима подошла к концу, наступила весна…»

…А затем подошла к концу и весна, наступило лето, на дворе стояло 25 июня, день Тэндзин Мацури[22], когда в квартале Сэтомоно все торговые лавочки, теснящиеся рядами вдоль улицы, стоят, с занавешенным входом и погасшими окнами, закрытые на праздник. В квартале Сэтомоно раз в год летом проводилась ярмарка фарфора Токимацури, а после, в то пограничное время, когда спрос на лед в Осаке то возрастал, то снижался, праздновался Тэндзин Мацури. Все подмастерья[23] в предвкушении праздника развязывали темно-синие шнурки на фартуках (которые носили все подмастерья в Сэтомоно) и, не дожидаясь наступления вечера, спешили полюбоваться праздничным шествием. После того как все они уходили, в округе неожиданно повисала такая тишина, что сложно было даже предположить, что это праздничный день.

В тишине сейчас слышалась лишь печальная мелодия «Увядающего мискантуса»: скорее всего, кто-то из подмастерьев не пошел смотреть парадное шествие, а тихонько закрылся в комнатке для прислуги и проводил праздничную ночь в одиночестве, лишь одним звукам гармони доверяя лелеемые в душе тайны. Стоило только подумать об этом, как мотив начинал казаться еще печальнее.

Хидэёси, который сейчас слушал его, тоже заперся и в одиночестве читал учебник. Нет, можно даже сказать, что он был вынужден запереться в одиночестве. Так или иначе, он хорошо понимал чувства этого незнакомца, играющего на губной гармони.

Хидэёси был одним из множества нищих подмастерьев Сэтомоно. В тринадцать лет, сразу после того, как окончил в Такэфути начальную школу префектуры Фукуи[24], он переехал в Осаку, где стал работником закусочной, и с того дня, как ему пришлось повязать поверх хлопчатого синего фартука темно-синий шнурок подмастерья, по сегодняшний день все десять лет не было утра, чтобы он вставал позже пяти, и вечера, когда он ложился раньше одиннадцати. Каждый день он был вынужден работать до изнеможения, уставал как собака, к тому же с утра к рису у него были лишь соленья, на обед — сушеные сливы, а на ужин — одни вареные овощи. Вдобавок, словно специально для того, чтобы он не ел слишком много, все было ужасное на вкус, поэтому он круглый год ходил голодный. И даже съесть иногда в ночной лавке более питательную порцию овощной тэмпуры[25] за пять рин[26] или шпажек якитори[27] по одному сэн пять рин было для него затруднительно, так как, кроме карманных денег, выдаваемых дважды в год — по сорок сэн в Обон[28] и на Новый год, — больше ему за работу не платили ни копейки. Все, на что мог надеяться такой, как он, — если он проработает здесь еще десяток лет, однажды хозяева позволят ему открыть свою лавку.

Единственными утешениями Хидэёси были мечта уехать в Токио и стать адвокатом, а также влюбленность в старшую дочь хозяина, Юкико. Однако ходили слухи, что Юкико, этой весной окончившую женский колледж Байка[29], следующей весной отдадут замуж за биржевого маклера из Китахамы[30].

Отчасти именно из-за дошедших до ушей Хидэёси слухов о будущем браке Юкико, хотя этой ночью у них была договоренность пойти любоваться на праздничное шествие вместе, в итоге он никуда не пошел и в одиночестве закрылся в комнате для прислуги. К тому же он боялся попасться на глаза приказчику Фудзиёси, который, кажется, начал замечать их с Юкико сближение. Поэтому Хидэёси опасался так открыто выходить с ней на прогулку. И потому, что на душе у него было неспокойно, он сейчас и вцепился в учебник так отчаянно, не желая терять ни секунды драгоценного времени.

Так или иначе, когда мелодия «Увядающего мискантуса» достигла ушей безутешного Хидэёси, на душе у него невольно потеплело. И, подумав о том, что если уж ему придется отказаться от госпожи, то уехать в Токио и выучиться на адвоката — единственный оставшийся путь, он взял себя в руки.

«…Winter is gone, spring has…»

— Хидэёси! Хидэёси!

«Настанет весна, и госпожу выдадут замуж, — когда он вновь невольно задумался об этом, откуда-то неожиданно послышался девичий голос. — Госпожа!» Хидэёси еще находился в смятении, узнав хорошо знакомый звонкий голос, а Юкико уже с шумом ворвалась в комнату вместе с легким ароматом духов.

— Хидэёси, ты идиот! Лжец!

Она запыхалась, и мягкие холмики ее грудей часто вздымались от быстрого дыхания. Хидэёси застыл, не в силах произнести ни слова, едва взглянув на нее.

— Я прождала целый час! — яростный взгляд ясных, отливающих зеленью глаз Юкико остановился на Хидэёси. — Так как мы собирались пойти вместе посмотреть на праздничное шествие, я улизнула под каким-то дурацким предлогом и ждала тебя на мосту, а ты, ты что в это время делал? Даже и не думаешь выдвигаться! Я же целую вечность стояла там в одиночестве, люди начали коситься на меня — уже небось думали, что я утопиться собираюсь. Это до того глупо выглядело, что в конце концов я сдалась и пришла сюда, и что же — ты все еще валяешься тут. Жестокий! Знать тебя не хочу.

— Прости…

— Чем ты тут занимаешься?!

— Учу английский.

— А, ты у нас умница и отличник, да? Подмастерье в закусочной в Сэтомоно, и учит английский! Да тебе памятник надо поставить. Не иначе как однажды профессором или министром станешь.

Стоило Юкико нарочито небрежно и легкомысленно произнести эти слова, как Хидэёси тут же вспыхнул и поджал губы.

— Госпожа, это ведь сарказм, да? А я учусь не для того, чтобы стать профессором или министром!

По характеру он был вспыльчив и легко обижался, если с ним обращались холодно или с насмешкой. Хотя Хидэёси и проработал подмастерьем уже десять лет, но почти не перенял нравы этого круга и в глубине души так и остался упорным, серьезным по натуре уроженцем Хокурику[31], стоящим на своем до последнего. Это Юкико любила в нем даже больше пригожей внешности.

— Да знаю я. Ты учишься, чтобы стать адвокатом.

— Верно. Я хочу стать адвокатом, — проворчал Хидэёси. — Нет, я непременно им стану. Моего отца обманул ростовщик, и из-за этого он попал в тюрьму. Если бы на суде у него был адвокат, все обошлось бы без заключения, но адвокаты не защищают тех, у кого нет денег. Богачи обращаются к адвокатам, подкупают прокуроров, и в итоге их либо оправдывают, либо все обходится штрафами, а бедняков, таких, как мой отец, чуть что — сразу отправляют на каторгу. Когда я стану адвокатом, я буду бесплатно защищать бедняков и помогать им.

Хидэёси произнес это на одном дыхании, и его глаза ярко светились от желания стать адвокатом. Неожиданно он показал пальцем на страницу учебника, лежащего перед ним.

— Юкико-сан, что это значит? Many stars is bright on the…

— …bright on the sky… Сверкают на небе. Many stars. Множество звезд… Это значит: «Множество звезд сверкает на небе», — заглядывая в учебник и радуясь возможности прильнуть к Хидэёси, объяснила Юкико, но тут же вновь встрепенулась. — Здорово, что ты хочешь стать адвокатом, но вот заставлять меня ждать одну — это совсем нехорошо, даже из-за учебы. Почему ты не пошел со мной на праздник?

— Потому что, если я приду туда с вами, кто-нибудь нас обязательно заметит.

— Ну и что? Это ведь совсем не то же самое, что идти с чужим мужчиной. Ты же из нашего дома!

— Но…

Юкико неожиданно сжала его руку.

— Хочу пойти с тобой, держась за руки.

— Госпожа, если нас увидят…

— Почему нет? Когда я была маленькой, ты всегда водил меня в школу, держа за руку, верно?

Юкико потянула Хидэёси за собой, к окну, откуда было видно праздничное шествие, все еще сжимая его руку.

— Иди сюда, поближе, ну же. Отсюда все видно!

— Ага…

Однако он все же держался на расстоянии.

— Почему ты стоишь так далеко? Ты больше не любишь меня?

— Госпожа, я простой подмастерье. Я не…

Не успел он договорить, как Юкико сама прильнула к нему.

— И что, если ты ниже по положению, чем я, мы не можем ни любить друг друга, ни пожениться? Я не придерживаюсь таких старомодных взглядов.

— Госпожа, следующей весной вы ведь поедете в Китахаму…

— Не поеду. И замуж не выйду. Не хочу, чтобы меня приносили в жертву ради семьи. Конечно, родной дом — это важно, но ведь собственное счастье важнее. Хидэёси, ты так не думаешь? Давай станем мужем и женой?

— Госпожа, что вы такое говорите. Я сын осужденного!

— А я дочь содержанки.

— Э-э-э…

— Я дочь гейши[32], — неожиданно как ни в чем не бывало сказала Юкико.

Хидэёси подумал было, что она лжет, и хотел уже рассердиться, когда она продолжила:

— До сегодняшнего дня я никому об этом не рассказывала, но на самом деле моя нынешняя мать — ненастоящая. Моя родная мать работала гейшей в южном квартале Соэмон[33], а после стала содержанкой отца. Так я и родилась. Едва я появилась на свет, как меня привезли сюда, стали обходиться со мной как с госпожой и растить соответственно, но на самом деле я человек, которому достаточно и малого… Хидэёси, ты говоришь, что сын преступника, ну так и я дочь падшей женщины. Если мы поженимся — в этом не будет ничего такого.

Слезы навернулись на глаза Хидэёси, когда он услышал это.

— Хидэёси, почему ты молчишь? Ответь же что-нибудь! Почему ты плачешь?

— Госпожа!

— Хидэёси!

Они бросились друг другу в объятия.

— Давай сбежим вместе!

— Что? — Хидэёси отнял губы от лица Юкико.

— Я не хочу выходить замуж в Китахаме. Не стать мне счастливой, если я буду не с тобой.

— Госпожа, так нельзя. — Хидэёси отстранился. — Поезжайте в Китахаму. А я уеду учиться в Токио.

— Нет, нет, давай сбежим вместе!

В этой девушке восемнадцати лет решимости было больше, чем у него, двадцатичетырехлетнего.

— Но… — Хидэёси застыл в нерешительности, когда с первого этажа неожиданно раздался голос:

— Юкико! Юкико!

— А, хозяйка зовет вас.

— Сбежим, Хидэёси! Давай сбежим!

— Юкико! Юкико!

— Хозяйка…

— Сбежим!

Праздничное шествие уже закончилось, а мелодия гармони сменилась на «Птичку в клетке»[34].

2

Спустя пять дней после того разговора Хидэёси ночью одиноко ждал последний поезд на станции Уэда. Хотя, казалось бы, он должен был быть в радостном предвкушении от надежды, что дарила поездка для учебы в Токио, но стоило ему вспомнить, что он уехал, не сказав Юкико ни слова, словно сбежав тайком, как на душе ставилось тяжело. Он все думал о том, почему ему не хватило упорства, чтобы отстоять свою любовь с Юкико, — все же в нем присутствовала слабость подневольного подмастерья.

Прибыл поезд.

Хидэёси обернулся, чтобы в последний раз окинуть Осаку прощальным взглядом, как вдруг…

— А! — невольно воскликнул он в голос, увидев девушку, бегущую по лестнице к платформе. — Госпожа!

Это была Юкико.

— А, слава богу, я успела! — счастливо воскликнула она, однако тут же впилась в Хидэёси яростным взглядом сияющих глаз, отливающих зеленью.

— Хидэёси! Почему ты не сказал мне ни слова и один собрался в Токио?

Сказав, что тоже поедет с ним, Юкико запрыгнула в поезд.

— Госпожа! Так нельзя! — в панике бросился к ней Хидэёси. — Как же я могу поступить так с хозяином и его супругой!

— А что, мое счастье тебя нисколечко не волнует? Ты больше не любишь меня?

— Люблю, конечно…

— Ну же, поехали вместе. Я все хорошо обдумала, прежде чем прийти сюда.

Она попыталась забросить дорожную сумку на полку, когда Хидэёси схватил ее за руку.

— Госпожа! Не говорите так, позвольте мне одному ехать в Токио.

— Нет.

— Пожалуйста, возвращайтесь домой.

— Нет.

Юкико решительно повернулась к нему спиной. Ее мягкие волосы, выбившиеся из прически, покатая линия спины — все это сводило его с ума. «Делать нечего. Значит, поедем вместе…» — едва он подумал так, как услышал позади строгий возглас:

— Хидэёси!

— Приказчик!

Приказчик Фудзиёси торопливо приближался к ним.

— Хидэёси! Ты что творить удумал?

— Нет, я не…

Однако Фудзиёси уже не обращал на него никакого внимания.

— Ну же, госпожа, спускайтесь. Хорошо, что я успел вовремя. Уедь вы с подобным типом — не миновать беды.

— Нет. Я поеду вместе с Хидэёси, — холодно произнесла Юкико. Глядя на нее в этот момент, Хидэёси невольно подумал: «До чего же я люблю ее!»

— Госпожа, пожалуйста, не говорите такое, соизвольте сегодня прислушаться ко мне и возвращайтесь домой. Ну же! — произнеся это с наивысшей почтительностью, Фудзиёси неожиданно схватил Юкико за руку и сдернул с поезда. В тот же момент состав пришел в движение.

— Хидэёси!

— Госпожа!

Два голоса громко раздались в поезде и на платформе, но почти сразу же стихли вдали.

3

Прошел месяц.

Хотя уже наступила осень, стояла страшная жара. На улице было пекло, словно самый разгар лета. Даже если кто-либо сидел, не двигаясь, пот все равно стекал по его телу. Это была тяжелая, гнетущая духота, сводящая с ума.

Пришла горничная, чтобы сообщить, что обед готов, но Юкико не хотелось есть. Однако отсутствие аппетита объяснялось не только жарой.

— Если вы и дальше совсем не будете кушать, это плохо кончится. Госпожа, вы ведь уже так похудели! — произнесла горничная.

— Ну и что, что похудела. Если я стану худой как щепка, наверное, мне ведь можно будет не выходить замуж?

Все же в глубине души Юкико еще думала о Хидэёси.

— Ступай уже отсюда, — ей хотелось поразмышлять о нем в одиночестве.

— Да, госпожа.

Горничная вышла из комнаты, напевая под нос:

«Хотя птичка и в клетке, она не глупа

И тайком ускользнет, чтобы увидеться с тобой».

— Прекрати петь!

Однако служанка быстро вернулась вновь.

— Госпожа, вам звонок из Токио, — сообщила она.

— Из Токио?..

Сердце в груди Юкико застучало быстрее.

— Из редакции какой-то токийской газеты.

Уже не слушая, Юкико бросилась к телефону.

— Алло! Это Юкико.

— А, госпожа, это вы?

Голос в телефоне звучал словно откуда-то издалека, но Юкико сразу узнала Хидэёси и, взволнованная едва ли не до потери сознания, нежно воскликнула:

— Хидэёси!

— У вас все хорошо?

— Нет, — Юкико прижала к себе телефонную трубку, словно обнимая ее, — мне так грустно, так одиноко, кусок в горло не лезет. А у тебя как все сложилось?

— Прибыв в Токио, я поступил на работу курьером в газету, а параллельно посещаю вечернюю школу.

Оказывается, он одолжил телефон редакции, чтобы позвонить.

— Значит, учишься в вечерней школе…

В момент, когда она еще не договорила фразу, в дверном проеме показалась голова Фудзиёси, и Юкико торопливо сменила тон:

— А, вот как? Значит, Акико-сан тоже будет? Хм, может, и мне тогда сходить на встречу выпускников…

— Алло? О чем речь? — недоуменно переспросил Хидэёси.

Фудзиёси тут же исчез из поля зрения.

— Только что Фудзиёси приходил подслушивать, о чем я тут говорю, и я его обманула. Значит, ты теперь учишь английский в вечерней школе, да? Winter is gone…

— Да. Все уже в порядке? Приказчик ушел?

— Ага.

Юкико улыбнулась было, но тут же вновь погрустнела.

— Больше мне уже не нужно помогать тебе с английским…

По щеке ее скатилась слеза.

— Что вы, госпожа, если вы не против, я бы хотел, чтобы вы и дальше меня учили! В любое время…

— Хоть ты и говоришь так, но ведь…

— Госпожа, приезжайте в Токио, чтобы учить меня английскому, — голос в телефоне неожиданно окреп и изменился.

— А? — Юкико изумленно замерла. — Мне можно приехать к тебе?

— Обязательно! Я уже многому научился с тех пор, как приехал сюда, но все же никак не смог вас забыть. Я понял, что настоящим счастьем для меня будет жизнь с вами и ничего другого мне не нужно.

— И поэтому ты позвонил?

— Да.

— Я выеду сегодня вечером! И перед поездом вышлю тебе телеграмму, так что приходи встретить меня!

— Конечно, приду!

— На какой адрес мне выслать телеграмму?

— Токио…

Фраза замерла на середине: телефонная связь неожиданно оборвалась.

— Алло!

Не успела Юкико ничего сказать, как откуда-то раздался утробный глухой звук и земля под ногами задрожала.

— Землетрясение![35]

Юкико выронила телефонную трубку и вцепилась в опорный столб, чтобы не упасть. Со стола с грохотом упали часы. Их стрелки замерли, показывая 11:53 утра.

4

Прошло пять лет.

На улице стоял чудесный ранний вечер, и берег реки на улице Дотонбори[36] овевал теплый в преддверии весны ветер. Однако лицо мужчины, что давно уже одиноко стоял на мосту Дадзаэмон и рассеянно глядел на воду, в которой отражались яркие огоньки кафе и публичных домов, с первого взгляда выглядело потрепанным и пустым. Мужчина стоял неподвижно, и только ветер слегка шевелил края его одежды. Когда же он наконец поднял невидящий взгляд и обернулся, то встретился глазами с идущей навстречу женщиной.

— А!

— А… — та тоже заметила его и спросила слегка охрипшим от волнения голосом. — Хи… дэёси?.. Это ведь ты?

— Да! И правда… Госпожа…

Пусть она и изменилась, но он сразу узнал отливающие зеленью ясные глаза Юкико, которые так и не смог забыть. Юкико на мгновение застыла, не в силах вымолвить ни слова, а затем подошла ближе.

— Так, значит, ты был жив? — В голосе ее смешались радость и грусть.

— Что?

— Я думала, что тебя уже нет в живых… Это ведь случилось пять лет назад. Когда ты позвонил из редакции газеты в Токио.

— Да. И в момент разговора случилось то землетрясение, и звонок оборвался…

— Потом я узнала, что в Токио было страшное землетрясение, и не могла просто так поехать туда, хотела сначала выяснить, где ты. Но пока я пыталась хоть что-то узнать, до меня дошли слухи, что ты погиб в том землетрясении, в конце концов я решила, что они правдивы, и сдалась…

— Китахама?.. — тут же спросил он.

Юкико кивнула.

— Мне пришлось выйти замуж. Землетрясение разрушило много лавок в Токио и Йокогаме, из-за этого и наши дела оказались на грани краха; не пойди я, пришлось бы отдавать и моих младших сестер… — Юкико потупилась, и до Хидэёси донесся сладкий аромат ее волос.

— Я слышал об этом. Слышал. До меня дошли слухи, что госпожа отправилась в Китахаму в качестве невесты.

Услышав это, Юкико грустно и тихо засмеялась.

— Госпожа, да? Я уже больше не госпожа и не хозяйка… Хидэёси, ты ведь видишь, кем я теперь стала?

Он уже понял, но не смог заставить себя ответить.

— Ты ведь сразу понял, увидев эту одежду. Я гейша… Все же дочь гейши в итоге сама стала гейшей.

— Как же… — едва слышно произнес Хидэёси, желая узнать, что произошло.

— После того как я вышла замуж, семья узнала, что я на самом деле дочь бывшей гейши, еще и содержанки, и они решили, что девушка с таким происхождением им ни к чему… Когда меня выгнали, я добралась сюда, в квартал Соэмон, и вот что со мной в итоге стало…

Хидэёси слушал ее, не проронив ни слова.

— Сегодня я была с друзьями на спектакле Кабуки и как раз иду обратно. Они звали меня зайти с ними в ресторанчик у храма Мэото, но так как у меня банкет, я сказала, что пойду вперед одна, вот и встретилась с тобой на этом мосту, а если бы все же пошла с ними, наверное, мы бы и не увиделись даже… Хидэёси, а ты стал адвокатом, как хотел?

— Нет, — Хидэёси грустно опустил голову. — Все же сын осужденного, как ни крути… Мне удалось как-то выжить в этом землетрясении, но после пришлось пережить столько трудностей, что, как видишь, я стал обычным нищим и вынужден был вернуться в Осаку. Вот и сегодня я бродил весь день в поисках хоть какой-то подработки и, дойдя до Дотонбори, остановился на этом мосту и размышлял о куске хлеба на завтра.

— Хидэёси, не дело разговаривать, стоя тут. Не хочешь ли заглянуть куда-нибудь вместе со мной?

Типичные для гейши фразы и интонации проскользнули в ее голосе, и Хидэёси сразу погрустнел.

— Куда?

— Куда, говоришь… Туда, куда тебе хочется! — с этими словами Юкико подняла голову, заглядывая ему в лицо. Глаза ее горели ярким огнем. Они были такими же, как в тот день, когда она призывала его сбежать вместе.

— Нет, я… Может, в другой раз… — робко ответил Хидэёси. Он ненавидел в этот момент себя и то, как жалко выглядит. Но сейчас у него не было денег даже на то, чтобы зайти с Юкико в закусочную.

— Ясно…

Юкико задумалась о чем-то и, словно ее осенило, торопливо поинтересовалась:

— Хидэёси, а ты все еще один?..

Хидэёси молча опустил голову.

— Ах, вот как. Все же… — она невольно потупилась. Ее длинные ресницы, казалось, чуть увлажнились. — И как поживает твоя жена?

— Спасибо, хорошо.

Какое-то время оба молчали.

— Как тепло стало на дворе. Вот-вот наступит весна.

— Winter is gone… — негромко, серьезно пробормотал Хидэёси, словно говоря сам с собой.

— … Spring has come.

Они обменялись теплыми улыбками.

— Мне уже надо бежать. Если будет случай, увидимся еще… До свидания.

— До свидания.

Юкико уже собралась уходить, когда вдруг обернулась:

— Доброго здравия тебе и жене.

— Спасибо. И вам хорошего дня, госпожа.

— Непременно.

Юкико пересекла мост Дадзаэмон. Впереди показался квартал Соэмон. Проходящая мимо гейша поздоровалась с ней:

— Добрый вечер, сестрица Юкико…

— Добрый вечер, Кохана.

И снова.

— Добрый вечер, сестрица Юкико…

— Добрый вечер, Тамако.

— Добрый вечер, сестрица Юкико…

— Добрый вечер, Комомо.

Из кафе на Дотонбори раздавалась развлекательная уличная песенка.

Юкико, с таким лицом, словно ничего и не случилось, вошла в ресторан на первом этаже отеля «Яматоя».

Непроторенный путь

Ода Сакуноскэ

Переводчик Мане Оганесян

1

В то время Хисако только исполнилось девять лет.

Хотя и она, и ее отец играли на скрипке, Хисако никогда не задумывалась, что же такое музыка? Что такое искусство? Несмотря на то что она старалась изо всех сил, у нее не хватало энтузиазма и амбиций, чтобы стать превосходным скрипачом. Однако когда отец начал учить ее, она упражнялась снова и снова до кровавых мозолей из-за боязни быть наказанной. Она не могла сказать, что любила скрипку больше всего на свете. Скорее со всей ненавистью, на которую только способен ребенок, думала, что инструмент, называемый скрипкой, был создан, чтобы света белого не видеть за упражнениями. Отец часто повторял: «Скрипка — дьявольский инструмент», но Хисако не понимала, что такое дьявол, поэтому просто кивала в ответ. Ей было страшно, и она ненавидела скрипку.

В тот день как раз проходил летний фестиваль в храме Икуукунитама[37]. По главной улице шло шествие[38], слышались бой барабанов и оркестр, сопровождающие танцоров в масках львов. Дети, одетые в праздничные наряды, следовали за святыней и смотрели представление на территории храма, и только Хисако не могла выйти на улицу (и даже если бы ей разрешили выйти, у нее не было нарядной одежды). Она должна была играть на скрипке в духоте.

Была середина лета. Домики в грязном городе стояли вплотную друг к другу, из-за чего дышалось с трудом — особенно в комнате, где играла Хисако.

Комната выходила на западную сторону, и ее заливал яркий солнечный свет. Отец, не выдержав, снял бамбуковую штору и закрыл занавеску. Окно он тоже закрыл. В комнате стало жарко, как в аду, но он сказал, что если оставить окно открытым, то звук барабанов будет мешать практиковаться на скрипке.

Таким был отец. Когда дело доходило до скрипки, он становился словно помешанным, поэтому Хисако не могла попроситься на фестиваль и, обливаясь потом, прикладывая все усилия, продолжала играть своими маленькими ручками. Когда пот стек со лба на глаза, она закрыла их, крепко сжала зубы, и казалось, отчаялась. На секунду ее мысли улетели далеко на фестиваль.

Она играла «Цыганские напевы»[39]… В свою седьмую весну Хисако поступила в начальную школу и тогда же начала заниматься на скрипке с отцом, однако уже могла играть такое сложное произведение. Ее отец, Сёносукэ, с пеленок играл на пианино, но, когда он услышал мощную и чистую красоту звука, вытекающего из скрипки, его глаза засияли.

— Хисако, сыграй этот отрывок еще раз.

— Да.

Хисако подумала, что она сыграла неправильно, поэтому, сделав печальное лицо, повторила фрагмент. Рыдающая мелодия, воплощение ностальгии цыгана, печально лилась из скрипки. Невозможно было поверить, что такой мощный звук выходил из-под рук девятилетней девочки.

Это было нечто, так Хисако раньше никогда не играла. Нет, даже Сёносукэ, который учил ее, так никогда бы не сыграл. Словно воображаемый звук. Как будто сомневаясь в собственных ушах, Сёносукэ бормотал что-то, глядя на бледное лицо дочери.

— Хисако, пойдем, посмотрим на святыню, — сказал он.

— Папа, правда?

Хисако поспешно положила скрипку на крышку пианино и, убежав в соседнюю комнату, переоделась в такое же потертое, как ее потная рубашка, платье, с цветочным рисунком.

2

Вверх по западному склону от остановки Седьмого Квартала Уэхонмати[40], находились тории[41] храма Икуукунитама. За этими воротами была улица, ведущая к храму. По обеим сторонам улицы выстроились ларьки с разнообразным товаром. Мороженное, клубничная и лимонная вода, охлажденный сироп, холодные арбузы, кофе, фейерверки, искусственные цветы в воде, водяные пистолеты, перьевые ручки, универсальный клей, фотографии, краска для волос, золотые рыбки, имбирь, мрамор, который меняет цвет при увлажнении, и многое другое. Здесь и там были магазинчики, которые привлекали внимание Хисако, но Сёносукэ не останавливался перед магазинами и тащил дочь за руку, проталкиваясь через толпу.

С северной стороны находилось святилище Хатимангу[42]. В этом году, как и в прошлом, там ставили на сцене «Золотого демона»[43] и «Инцидент в Рокутанском пруду»[44], а в шатре показывали представления о Рокурокуби[45], русалках и морских приключениях рыбачки.

Проходя мимо служителя храма, Хисако подумала, что они дойдут до северного святилища Хатимангу, но Сёносукэ сжал руку притихшей дочери и потащил ее в сторону южного святилища. Когда они подошли к молельне храма, Сёносукэ бросил денежное пожертвование и сказал:

— Я молюсь о том, чтобы ты стала лучшей скрипачкой Японии.

— Молюсь о том, чтобы стать лучшей скрипачкой Японии, — повторила за отцом Хисако и тихо пробормотала. — И чтобы папа отвел меня на спектакль.

Она подняла голову и посмотрела на отца. Он еще молился, низко опустив голову. В молельне стояли две служительницы храма, одетые в белое кимоно и красное хакама[46]. Одна звенела колокольчиком, а другая танцевала с мечом. Сёносукэ по-прежнему молился. Хисако вдруг стало интересно, и она тихо пробормотала:

— Папа, о чем ты молишься?

Что же просил у бога Сёносукэ?

В Осаке он был известным скрипачом, но денег особо не зарабатывал. Хотя у него на двери и висела табличка «преподаватель скрипки Цудзи», из-за его чудаковатости уроки были невыносимы и ученики один за другим отказались от него, поэтому дохода было мало. Родственники, которые думали, что игра на скрипке такое же стыдное дело, как и японская популярная музыка, повторяли:

— Почему ты не занимаешься более прибыльным делом? Оставь уже это!

Но Сёносукэ никого не слушал. И, оставаясь верным «строгому методу обучения Цудзи», жил в бедности.

Однако прошлой осенью на музыкальном конкурсе дневной газеты «Осака», которую обычно называют красной газетой, все трое из его учеников заняли призовые места.

— Посмотри на это, — бурчал Сёносукэ, — учителя с мировыми именами думают, что преподавание скрипки то же самое, что и отношения девушки и парня, но мои ученики получили хорошие оценки благодаря строгому методу преподавания.

— Наконец-то мои усилия были вознаграждены, у меня появится больше учеников, нет, много слушателей! — радовался он.

Однако после конкурса школа, наоборот, приобрела дурную репутацию: «Метод обучения Цудзи слишком суровый, он совсем не помогает». Постепенно его начали избегать.

Ученики уходили, школа опустела, а жизнь Сёносукэ становилась все более несчастливой. Тогда он вступил в военный оркестр. Он руководил маленьким оркестром и таким образом зарабатывал на жизнь, а его дочь Хисако стала единственной ученицей, которую он обучал «методу Цудзи» с малых лет.

«Возможно, она станет знаменитой» — думал он. Сёносукэ принес в жертву все, чтобы сделать Хисако знаменитой скрипачкой. Так он пытался восполнить свой собственный провал на этом поприще.

— Ради этой цели я покину оркестр. Пожертвовав своей жизнью и пройдя по непроторенному пути, я сделаю Хисако лучшей скрипачкой в Японии, — поклялся он перед богом.

Наконец закончив долгую молитву, Сёносукэ взял Хисако за руку, которая была слишком маленькой, чтобы играть на скрипке, и сказал:

— Пойдем домой.

Сёносукэ, не оглядываясь, быстрым шагом направился к дому. Они не посетили северный храм, не остановились около киосков. Следуя за отцом, который шел широкими шагами, Хисако тихо плакала. Даже не выпив охлажденного сиропа, они вернулись домой, и отец взволнованно закричал:

— Ну что, Хисако, давай заниматься!

3

С того дня болезненная практика до кровавых мозолей продолжалась. Как только Хисако возвращалась со школы, она бралась за скрипку. Были дни, когда она занималась до самого вечера и, если что-то плохо запоминалось, часами стояла со скрипкой в руках.

Тело Хисако было в крайней степени измождено. Она буквально валилась с ног. Днем она часто засыпала в школе. Ее классный руководитель вызвал отца, чтобы поговорить, но Сёносукэ разругался с ним. После того как он поклялся в храме, что не будет работать и больше не возьмет учеников, целыми днями он, оставаясь дома, пока Хисако была в школе, думал о том, что делать, чтобы дочь со своим хрупким телосложением овладела инструментом, который изначально был создан для европейцев. И сможет ли Хисако стать мастером скрипки с ее маленькими пальцами?

Когда слышалось тихое «я дома», Сёносукэ в ту же секунду садился за фортепиано, которое, кстати, было заложено…

В тот день обед снова был скудным. Ожесточенный бедностью, отец заставил ее заниматься еще усерднее. «Почему, когда все дети веселятся на улице, я не могу играть с ними?» — всегда думала Хисако, ставя скрипку на плечо.

Был летний вечер. Сколько бы Хисако ни старалась, у нее не получалось сыграть фугу Баха правильно.

— Дура! И с такой игрой ты собираешься стать лучшей в Японии скрипачкой? — разозлился Сёносукэ и ушел за москитную сетку, где они обычно спали.

Хисако, у которой слезы наворачивались на глаза, попыталась пойти за ним, но голос отца остановил ее:

— Нет, ты останешься снаружи и будешь играть столько, сколько можешь.

Хисако потерла сонные глаза и начала играть, а Сёносукэ слушал ее за москитной сеткой.

— Играй еще раз. Играй снова и снова, пока я не скажу закончить.

Фуга Баха была похожа на бисеринки, нанизываемые на нитку. Хисако играла снова и снова, но ей так и не удавалось собрать все бусинки, и отец ей так и не сказал, что достаточно.

— Надоело, — сказала Рэйко, мама Хисако, и ушла спать.

Рэйко не была родной матерью Хисако. Она была младшей сестрой ее мамы, которая умерла, когда Хисако было три года, и Рейко стала второй женой Сёносукэ. В один миг тетя стала мачехой Хисако. Так как они изначально были родственниками, мачеха не относилась плохо к Хисако, но, видя, как муж постоянно увлечен только дочерью, в то время как она так и не сумела родить ребенка, в отличие от ее братьев и сестер, Рейко не могла относиться к Хисако с добротой. Кроме того, Сёносукэ, бросив свою работу, с головой ушел в занятия с дочерью, и жить в бедности становилось все труднее. Рэйко не стала для девочки хорошей мамой и так и осталась лишь мачехой.

В такой обстановке Хисако действительно ощущала себя неродной дочерью. Ведь ее маму больше волновало то, что она не могла спать из-за игры на скрипке, чем то, что девочке не разрешали спать. Поэтому Хисако хотела поскорее сыграть так, чтобы отец сказал ей «достаточно», но у нее ничего не получалось.

Наступила ночь. Хисако хотелось плакать, но она не могла. Было ли это из-за упрямого характера? Ее глаза были удивительно холодны и спокойны. Их сияние взволновало даже отца. Их продолговатая форма напоминала прорези в маске, а глубокий синий цвет затягивал в бездонную пустоту. Невозможно описать не по годам взрослый, неуступчивый и умный взгляд этих глаз.

Однако глаза Хисако, раз за разом играющей фугу Баха, наливались кровью и становились все более жалостливыми. Кроме того, комары, которых с наступлением ночи становилось все больше, безжалостно кусали девочку.

— Бедняжка…

Хотя сердце Сёносукэ сжалось на мгновение, он не позвал ее укрыться за москитной сеткой и не сказал «достаточно».

Наблюдая такую жестокость мужа к дочери, даже Рэйко посочувствовала ей. «Но Хисако — это Хисако», — подумала она. Сегодня девочка столько вытерпела и, несмотря на желание попросить остановиться, продолжала упорно играть. Она не выглядела на свои десять-одиннадцать лет. «Родители должны вести себя как родители, а дети — как дети», — Рейко испугала мысль, что ни один из них не был нормальным.

Короткая летняя ночь закончилась и начало светать, а Хисако все еще играла. За москитной сеткой отец хранил могильную тишину. Хисако думала, что отец заснул, но продолжала играть. И вдруг она услышала голос.

— Достаточно.

Девочка громко разрыдалась. Папа действительно слушал ее игру. Глаза Сёносукэ тоже налились кровью и слезились. Однако Хисако не видела лицо отца. В тот вечер ее зрение ухудшилось, и ей пришлось посетить врача. Они жили в нищете, и им нечем было платить врачу, поэтому она отнесла в букинистический магазин журнал для девочек, чтобы выручить немного денег.

4

Со временем Хисако стала играть лучше, да так, что собственный отец почувствовал зависть. После окончания начальной школы в тринадцать лет она приняла участие в музыкальном конкурсе, организованном издательством «Токио Синбун»[47]. Хисако заняла первое место в Осаке, и Сёносукэ достал деньги на дорожные расходы и отвез ее в Токио. Конкурсное задание заключалось в том, чтобы сыграть произведение Корелли[48] «Ла фолиа»[49].

Каждый участник конкурса скромно кланялся судьям и, вытянувшись как по струнке, смиренно играл произведение. Но когда Хисако вышла на сцену, она неловко поклонилась и, встав в расслабленную позу, начала играть, широко расставив ноги и слегка покачиваясь. Этой плохой манерой игры она словно бросала вызов скрипке. Сёносукэ, как и Хисако, был хрупкого телосложения и придумал такую манеру игры, чтобы звук скрипки был сильным. Судьи, не подумав об этом, улыбнулись позе Хисако: уж очень она была похожа на женщину-проводника в автобусе. Но когда из скрипки девочки полилась музыка, выражение их лиц изменилось. Они не могли поверить, что человек, который сейчас играет перед ними «Ла фолиа», — тринадцатилетняя девочка.

Хисако заняла первое место. Отрыв от второго места был настолько большим, что даже судьям это казалось невероятным. Она получила премию от министерства образования. Это был успех.

Крейцер[50], который был на экзамене, сказал:

— Я слышал выступление Эльмана[51], когда тому было тринадцать, но тогда он даже близко так не играл, как эта девочка.

Лео Сирота[52] добавил:

— Даже Хейфец[53] не играл так в столь юном возрасте, — безусловно, это была высшая похвала.

— Этот ребенок — дитя дьявола, — пробормотал Розеншток[54].

Даже люди, которые хвалили ее, не могли поверить, что это была тринадцатилетняя девочка. В то время как Сёносукэ, беспокоясь о призовых деньгах, направлялся с Хисако в бедную гостиницу, репортеры, менеджеры из кинокомпаний и звукозаписывающих студий, приветствовали ее. Они называли девочку гением. Вдруг лицо Сёносуке стало серьезным, и он пробормотал:

— Гений?.. Что за чушь! Она не гений. Это все усилия и многочасовые тренировки. Я думал, что еще немного и убью ее. Это были жестокие занятия, но, к счастью, она не умерла. Это была целая жизнь. Она не гений.

В его голосе была горечь от воспоминаний о том, как когда-то ученики ушли от него из-за тяжелых занятий. Еще в нем слышался вызов всему миру, который не принимал «метод обучения Цудзи». Когда Хисако назвали гением, у Сёносукэ возникло чувство, будто он бессмысленно жертвовал собственной жизнью.

Слова мужчины заставили других почувствовать отвращение. Кроме того, когда речь зашла о концертах и записях Хисако, отец сам сказал сумму предложившему менеджеру и не отступал ни на шаг.

— Если не хватает денег, уж простите.

Слишком высокая цена за концерт девочки была названа не для того, чтобы напугать, а, скорее, чтобы разозлить. Это была месть Сёносукэ за собственную неудачную музыкальную карьеру. А еще — вызов коррумпированному музыкальному сообществу. Музыканты всегда находились под контролем менеджеров и сотрудников звукозаписывающих компаний. Они становились жертвами, работая в поте лица и набивая карманы своих менеджеров деньгами, сами же едва сводили концы с концами. И увидев такого Сёносукэ, менеджер просто потерял дар речи.

«Что еще ожидать от жителя Осаки. Как подло, только о деньгах и думает, — размышлял он. — Препятствует успеху собственной дочери. Бедная девочка…» — менеджер так и не понял истинной причины такого поведения. Но одно было ясно: он был очень зол, что пришлось отказаться от девочки.

На этом закончились предложения о концертах, записях и фильмах. Отец купил билет на поезд обратно в Осаку, и из окна они увидел гору Фудзи.

— О, гора Фудзи! — Хисако высунула голову. Только один день, пока они ехали в поезде, ей не нужно было практиковаться в игре на скрипке, и она вела себя как ребенок.

— Фудзи — самая высокая гора в Японии, — певучим голосом произнесла она.

— Самая высокая гора в Японии, правда?

Сёносукэ улыбнулся, но вдруг его лицо стало серьезным.

— Ты еще далека от лучшей в Японии скрипачки! Как только вернемся домой, начнем заниматься! — тихо, чтобы дочка не слышала, пробормотал он, глядя на профиль Хисако, которая восхищенно смотрела на гору.

Ее лицо было красивым, но пугающе, болезненно бледным. Эти следы, оставленные бесконечными занятиями, не могли не заставить сердце сжиматься от боли, но теперь, когда они так явственно отпечатались на детском лице, было слишком поздно проявлять сочувствие. Глаза Сёнеосукэ горели холодным светом.

Хагивара Сакутаро

Полина Гуленок

Хагивара Сакутаро — известный японский писатель и поэт XX века, один из реформаторов японской поэзии. Он происходил из обеспеченной семьи и всю жизнь полагался на поддержку родных, ведя богемный образ жизни (со всеми характерными для японских писателей того времени последствиями — алкоголизмом, наркотиками и попыткой самоубийства). Периодически Хагивара Сакутаро поступал то в один, то в другой университет, но так и не получил высшее образование (когда Хагивара в возрасте пятидесяти пяти лет умер, он являлся студентом очередного университета). Был дважды женат и имел двух дочерей. Хагивара профессионально играл на мандолине, занимался фотографией, увлекался творчеством Ницше и Шопенгауэра, а также японской народной культурой. Очень любил стихи Ёсано Акико, а также Миядзавы Кэндзи, и черпал в них вдохновение. Умер в 1942 году от так и не диагностированного при жизни рака легких, который врачи до последнего дня полугодичной болезни писателя считали пневмонией.

Хагивара стремился к реформации поэзии, он много экспериментировал с языком, особенно жанром танка. Его сборники были настоящей сенсацией и вызывали как шквал критики (в частности, за «излишний пессимизм»), так и множество восторженных отзывов. Поэт участвовал в деятельности различных поэтических группировок, в издании литературных журналов. Часть его стихотворений была переведена на русский язык, а вот проза, к сожалению, осталась без внимания. Этот пробел мне и хотелось бы восполнить.

Рассказ «Город кошек» увидел свет в 1935 году и стал одним из наиболее известных прозаических произведений автора. Это очаровательное произведение, которое сам писатель охарактеризовал как «рассказ-стихотворение в прозе», по концепции напоминает повесть английского писателя ужасов Блэквуда Элджернона «Древние чары».

Эту схожесть подметил, в частности, Эдогава Рампо, который очень любил эти произведения (и был лично знаком с Хагиварой, о чем вспоминает в своем эссе «Хагивара Сакутаро и Инаги Тарухо»). У него есть статья про этот рассказ Хагивары, которая так и называется — «Город кошек» — и в котором Рампо пишет: «Если вестернизировать „Город кошек“, получатся „Древние чары“ Блэквуда, если поэтизировать „Древние чары“, получится „Город кошек“ Хагивары Сакутаро. Я нежно люблю оба этих произведения».

Город Кошек

Хагивара Сакутаро

Рассказ — стихотворение в прозе

Перевод Полина Гуленок

Редактура Анастасия Вакар

Если я прихлопну муху, то ведь, конечно, ясно, что я убил не вещь в себе, а только ее явление.

Артур Шопенгауэр

1

Со временем путешествия перестали занимать мое воображение. Прежде одна только мысль о странствиях, один вид парохода или поезда заставляли мое сердце трепетать. Однако опыт прошлого научил меня, что путешествие — это всего лишь физическое перемещение объекта из одного места в другое. Куда ни отправься — всюду увидишь одних и тех же людей, одни и те же города да деревни и одну и ту же монотонную повседневную жизнь. В любом самом маленьком провинциальном городе торговцы проводят свои дни, щелкая счетами у лавок да глазея на белесые улицы, чиновники курят у входа в конторы, и все они, думая о банальных вещах вроде куска хлеба на завтрашний день, влачат год за годом унылое существование, старея и провожая взглядом уходящую жизнь. Все эти страны и города слились в моем измученном сознании в один бесконечно унылый пейзаж, подобный чахлому деревцу, растущему в пустынной местности, и теперь путешествия только лишний раз заставляли осознать безвкусность человеческой жизни, где все монотонно повторяется по кругу. Так путешествия утратили для меня всякую романтику, и я потерял интерес к ним.

С давних пор я совершал лишь особые, причудливые, путешествия — игры со свободным миром, ограниченным только воображением и находящимся за пределами времени и пространства, причины и следствия — то есть за гранью реальности и грез. Впрочем, нет смысла рассказывать здесь подробно о моем секрете. Скажу лишь, что вместо требующего сложных приготовлений для принятия и труднодоступного в Японии опиума я использовал разные виды кокаина и морфия, куда более простые в употреблении. Я не стану вдаваться в подробности, рассказывая о странах, в которых я побывал в экстатических снах и видениях. Часто я бродил по местам наподобие болотистой местности, населенной лишь лягушками, или побережьям пингвиньей страны за полярным краем. Все пейзажи в этих грезах были окрашены в яркие, свежие цвета, а море и небо — прозрачно-синие, словно стекло. И после пробуждения я помнил свои видения и порой наблюдал их отголоски в реальном мире.

Однако такие путешествия серьезно подкосили мое здоровье. С каждым днем я выглядел все более бледным и изможденным, а на коже появились морщины, как у старика. Тогда я задумался о необходимости поправить здоровье. И во время пешей прогулки для укрепления тела случайно открыл новый, необычный, способный порадовать меня способ путешествовать. Следуя рекомендациям врача, я каждый день прогуливался час-полтора по окрестным кварталам. В тот день я шагал по тем же улицам, что и обычно, — маршрут мой всегда был неизменен. Однако именно тогда я случайно завернул в незнакомый переулок. И, запутавшись, совершенно потерял чувство направления. У меня с детства проблемы с ориентацией в пространстве. Из-за этого я плохо запоминаю дорогу и сразу же теряюсь, стоит только пойти плохо знакомым путем. К тому же у меня есть привычка витать в облаках, пока я иду. Бывало, что я, даже не замечая приветствий случайно встреченных знакомых, умудрялся заблудиться в двух шагах от собственного дома, и меня поднимали на смех, когда я спрашивал дорогу у прохожего. Как-то я едва ли не десяток раз обошел вокруг забора, окружающего мой дом. Из-за потери направления я никак не мог отыскать главные ворота, которые были прямо передо мной. Домашние говорили, что меня не иначе как кицунэ[55] околдовала. «Кицунэ околдовала» — должно быть, результат нарушения работы того, что психиатры называют «полукружные каналы». Потому что, согласно объяснению специалистов, именно эти органы, находящиеся в среднем ухе, дают нам возможность ориентироваться в пространстве.

Впрочем, довольно об этом. Так или иначе, я заблудился и, растерявшись, поспешил в сторону, где, казалось, находится мой дом. Побродив по зеленому району с загородными особняками, я неожиданно вышел на широкую оживленную улицу. Это был живописным квартал, совершенно мне незнакомый. Улицы сияли чистотой, и брусчатка поблескивала от влаги. Местные лавки были опрятными и красивыми, а за сверкающими прозрачными витринами выстроились диковинные товары. Карнизы кофейни украшали цветы, и весь город выглядел прелестным и свежим. Даже красный почтовый ящик на перекрестке казался удивительно живописным, а продавщица из табачной лавки — нежной, словно цветы персика, и необыкновенно милой. Мне никогда раньше не приходилось видеть столь чудесное место. Что же это за квартал и где он может находиться в Токио? Я словно позабыл о географии. Но совершенно ясно понимал, что, судя по времени, квартал должен располагаться рядом с моим домом, не больше чем в получасе ходьбы, то есть в радиусе моего обычного прогулочного маршрута. И как могло случиться, что совсем неподалеку располагалось место, о котором я раньше слыхом не слыхивал?

Происходящее казалось чудесным сном. Можно было подумать, что передо мной не реальная картина, а причудливое изображение на диапозитиве. Однако уже в следующее мгновение моя память и здравый смысл пробудились. Если присмотреться, это ведь отлично знакомый мне скучный пригород по соседству! Как обычно, стоит на перекрестке красный почтовый ящик, а в табачной лавке сидит болезненного вида продавщица. За витринными стеклами магазинов тоскуют пыльные, отставшие от моды товары, а карнизы кафе по провинциальному безвкусно оформлены клумбочками. Всего лишь унылый пригород, в котором все в точности такое, каким я его помню. В одно мгновение мое впечатление изменилось. И причина этого волшебного преображения крылась лишь в том, что я заблудился и потерял ощущение ориентации в пространстве. Почтовый ящик, который всегда был на южной стороне улицы, оказался на противоположной, северной. Особняк, стоявший обычно слева, переместился направо. И эта простая перемена преобразила город до неузнаваемости.

А затем в незнакомом квартале мой взгляд остановился на одной из магазинных вывесок. Я подумал, что где-то уже видел вывеску с точно такой же картинкой. И в тот же миг, как мое сознание проснулось, все направления вернулись на свои места. Улица, которая только что была слева, стала правой, а сам я иду не на север, как мне казалось, а на юг. Тут же стрелки внутреннего компаса пришли в движение и стороны света встали на свои места. Вместе с этим преобразилось само пространство, и впечатление от созерцания квартала совершенно изменилось. То есть только что увиденное мной удивительное место существовало на изнаночной стороне вселенной, там, где все стороны света изменены на противоположные.

После случайного открытия я начал исследовать это загадочное пространство, специально запутывая себя. Особенно играл на руку недостаток, о котором я говорил ранее. Однако и обычные люди, которые нормально ориентируются в пространстве, иногда так же, как и я, сталкиваются с этим особенным миром. Например, один мой знакомый поздним вечером сел на поезд до дома. Поначалу, отъехав от платформы, поезд, как и полагалось, ехал прямо, с востока на запад. Однако спустя время мой приятель очнулся от дремы. И вдруг заметил, что направление движения поезда в какое-то мгновение сменилось на противоположное: с запада на восток. Здравый смысл его говорил, что этого просто не может быть. Однако факт оставался фактом — поезд действительно ехал в противоположном направлении, отдаляясь от пункта назначения. Попробуйте выглянуть в окно в такой момент. Привычные пейзажи и станции преобразятся до неузнаваемости, и перед вами развернется совершенно новый, невиданный прежде мир. Однако когда поезд прибыл к месту назначения и мой приятель сошел на перрон хорошо знакомой станции, он проснулся окончательно и осознал, что направление было правильным. И стоило ему понять это, как удивительные, увиденные впервые пейзажи и станции преобразились в обычные и давно знакомые. То есть одни и те же виды он сначала увидел «с изнаночной стороны», а потом — с обычной, привычной точки зрения. «Изнанка», совершенно отличающаяся от сути, есть у любой вещи — стоит лишь посмотреть на нее с другого угла, как это становится заметно. Нет на свете темы, больше окутанной метафизической тайной, чем наличие скрытой «изнаночной стороны» у любого явления. В детстве, глядя на картину, висящую на стене, я подолгу размышлял: что же скрывается за ее оборотной стороной, какой тайный мир она прячет? В конце концов я даже снял ее, чтобы заглянуть. Тот детский вопрос и сейчас, когда я повзрослел, кажется мне сложнейшей загадкой мира.

История, которую я хочу рассказать вам, — один из ключей, способных приоткрыть завесу тайны над этим вопросом. Если после знакомства с удивительной историей, что случилась со мной, читатели смогут хоть на мгновение поверить в существование спрятанного за предметами и явлениями четвертого измерения — места бытия обратной стороны вещей, — значит, история истинна. Однако если читатель не сможет вообразить подобного, значит, и этот случай останется не более чем декадансной иллюзией поэта, чей разум отравлен морфием. Так или иначе, наберусь мужества и попробую рассказать. Однако я не писатель-прозаик и не искусен в ярких описаниях и хитрых замыслах. Я могу лишь поведать то, что мне в действительности пришлось пережить, в виде небольшого рассказа.

2

В то время я проживал в онсэне[56] в провинции Хокусэцу[57]. Близился конец сентября, позади осталось празднование Хиган[58], и в горах осень вступила в права. Городские, отдыхавшие здесь в летнее время, уже разъехались по домам, и в онсэне осталось совсем немного постояльцев, которые тихо коротали дни наедине со своими болезнями. Тени становились все глубже, и в одиноком саду рёкана с деревьев опадала листва. Изнывая от безделья, я, накинув теплое фланелевое кимоно, занимал себя долгими прогулками по окрестным горным склонам.

Относительно недалеко от онсэна располагалось три городка. Впрочем, эти поселения размерами напоминали скорее деревни. Однако в одном из них продавались товары ежедневного пользования и даже была пара вполне приличных баров. От окрестностей онсэна к этим городам тянулась дорога, по которой каждый день ходил омнибус. Кроме того, к самому большому городу U проложили узкоколейную железную дорогу. Время от времени я ездил по ней в U за покупками, а иногда и выпить в баре с хостес[59]. Однако на самом деле наибольшее удовольствие мне доставляла сама поездка по горной железной дороге. Очаровательный паровозик, похожий на игрушечный, покачиваясь, бежал вперед, петляя между горными ущельями, равнинами и рощами, устеленными опавшей листвой.

Однажды я сошел с паровоза на полпути, решив прогуляться от города U пешком. Мне хотелось в одиночестве не спеша пройтись по горной дороге через перевал, любуясь окрестными пейзажами. Путь, тянущийся вдоль рельсов, пересекали беспорядочно петляющие между деревьями тропинки. То тут, то там цвели осенние цветы, местами лежали стволы срубленных деревьев, под ногами поблескивал сочный краснозем. Глядя на облака, плывущие по небу, я размышлял о преданиях, что рассказывались в этой горной местности из поколения в поколение. Здесь, где культурный уровень низок и до сих пор бытуют примитивные суеверия и табу, сохранилось множество разных легенд, причем многие до сих пор верят в них. Служанки из моей гостиницы и постояльцы из местных с благоговейным ужасом поведали мне немало подобных историй. По их словам, жители одной деревни одержимы собачьим божеством Инугами, а в другой деревне поклоняются Некогами, кошачьему божеству. Причем одержимые Инугами едят только мясо, а одержимые Некогами — рыбу.

Эти необычные поселения местные назвали «деревни одержимых» — цукимура — и решительно избегали всяких отношений с ними. Обитатели цукимура раз в году в темную безлунную ночь проводят особое торжество. В нем не дозволено участвовать никому, кроме самих жителей деревни. И даже если изредка посторонним все же доводилось присутствовать на нем, все они по каким-то причинам хранили молчание об увиденном. Люди из цукимура владеют особыми чарами, скрывают огромные богатства неясного происхождения и так далее.

Рассказывая мне все это, местные добавляли: одна из деревень до недавнего времени располагалась где-то неподалеку от онсэна. Теперь, правда, пропала из виду, и жители куда-то ушли, но, несомненно, они до сих пор где-то тайно ведут общинную жизнь. Доказательство этому — свидетельства людей, видевших их святыню — вместилище божества. В этих россказнях неизменно проглядывала доля свойственного крестьянам упрямства. Во что бы то ни стало они старались передать мне свою веру в правдивость историй и суеверный ужас перед ними. Однако я с интересом слушал их совсем по другим причинам. Подобные предания о табуированных поселениях, что можно найти по всей Японии, должно быть, возникли из-за переселенцев, которые сохраняли свою культуру и поклонялись собственным богам. А возможно, их корни кроются в существовании когда-то тайных христианских общин. Однако в нашей вселенной множество загадок, не постигнутых человеком. Как говорил Горацио, рассудок ничего не знает. Рассудочное знание стремится все упростить и дает легендам и преданиям простые и понятные объяснения. Однако наша вселенная и ее скрытый смысл куда более сложны. Поэтому все философы к концу своего научного пути неизменно отдают должное поэтам. Ведь тот мир за гранью рассудочного мышления, который интуитивно познают поэты, есть истинная метафизическая реальность.

Предаваясь подобным размышлениям, я в одиночестве шагал по осенней горной дороге. Тем временем она становилась все уже, превратилась в тонкую лесную тропинку, а затем и вовсе исчезла в глубине рощи. Рельсы — единственный возможный ориентир — тоже куда-то пропали из виду. Я совершенно потерял дорогу.

«Заблудился!» — было первой мыслью, вспыхнувшей в сознании, стоило мне очнуться от грез. Я засуетился и поспешил на поиски дороги. Попытался вернуться назад, к началу пути, но в итоге окончательно утратил ощущение направления и очутился в лабиринте бесконечных развилок. Чаща становилась все глубже, и тропинка, по которой я шел, исчезла в густых колючих кустарниках. За все время бесплодных попыток вернуться я не встретил ни единой души. На сердце становилось все более неспокойно — я поспешил вперед, отчаянно пытаясь найти дорогу. И наконец наткнулся на свежие следы лесорубов на одной из тонких горных троп. Не отрывая взгляда, я отправился по следам. Кому бы они ни принадлежали, если они выведут к людям, этого будет достаточно, чтобы избавиться от тревоги.

Через какое-то время я спустился к подножию горы. И здесь совершенно неожиданно для себя открыл потрясающий новый мир. Вместо бедной сельской деревеньки передо мной раскинулся красивый процветающий город. Когда-то один знакомый рассказывал мне о путешествии по Сибирской железной дороге: по его словам, после того, как, день за днем пересекая бескрайние пустынные просторы, прибываешь на маленькую станцию провинциального городка, он кажется оживленным и большим городом, как бы ни был мал на самом деле. Вероятно, мое изумление отчасти было вызвано подобным эффектом. На равнине у подножия горы виднелось множество строений и нарядные пагоды сверкали в лучах солнца. Мне просто не верилось, что в подобной глуши мог найтись такой большой и благоденствующий город.

Я направился к нему, зачарованно думая о том, как похож этот вид на картинку в объективе диапозитива. И вот наконец сам оказался внутри нее. Попетляв по узким, словно утроба, переулкам, я вышел на многолюдную центральную улицу. До чего удивительное впечатление произвел на меня город! Лавки и жилые дома, тянущиеся вдоль улицы, отличались изысканной, тонкой красотой и вкусом, что придавало городу элегантный и нарядный вид. И заметно было, что он стал таким не по архитектурной задумке, а сам собой, под влиянием долгого времени. Благородная, с налетом старины красота города говорила о его долгой истории, которую жители бережно хранили. Здешние улицы были тесными — даже ширина центральной не превышала два-три кэн[60], остальные же вились россыпью узких переулков, зажатых между крышами домов. Петляя, словно в лабиринте, мощеные камнем дорожки стекали вниз по склонам. Многие пролегали под выступающими над землей окнами второго этажа и образовывали нечто вроде сумрачных тоннелей. Как в южных городах, то тут, то там красовались декоративные цветущие деревья и кустарники, рядом с которыми виднелись каменные колодцы. Здания, похожие на старинные купеческие дома, тянулись стройными рядами, из внутренних дворов порой доносились тихие отзвуки чудесной музыки.

На главной улице виднелось много заведений в европейском стиле со стеклянными витринами. Над входом в парикмахерскую висела вывеска с надписью «Barbershop». Были здесь и гостиница, и прачечная. На перекрестке примостилось фотоателье, а рядом, в широких окнах здания, похожего на метеостанцию, отражалось одинокое синее небо. У прилавка часовой мастерской сидел хозяин в очках, с головой погруженный в работу.

В этом городе, полном людей, жизнь била ключом. Но здесь не было шумно — напротив, по улицам разливалась мягкая тишина, словно все вокруг было погружено в глубокую дрему. Так казалось потому, что на улице не было ни одной грохочущей повозки — одни лишь пешеходы. Но дело не только в этом — сами люди на улицах казались удивительно тихими. И мужчины, и женщины выглядели изысканно и благородно и вели себя крайне сдержанно. Особенно прекрасны были женщины — грациозной, манящей красотой. Люди — и стоящие у прилавков, и просто разговаривающие на улицах — обладали прекрасными манерами, и их тихие голоса звучали нежно и мелодично. Говор и манера речи местных создавали ощущение касания к чему-то мягкому и приятному — словно воспринимаешь речь не столько ушами, сколько посредством прикосновений. В ласкающих слух голосах женщин были особенные очарование и сладость. Все на улицах города — и дома, и люди — казались скользящими тенями.

Я сразу заметил, что атмосфера, царящая в городе, создана искусственно и поддерживается благодаря беспрестанному вниманию и тонкому расчету. И речь не только о его архитектурном облике — абсолютно все в нем словно было подобрано и отшлифовано в соответствии с общим замыслом. Ни единое лишнее движение воздуха не должно нарушить эстетическую гармонию, выражающуюся во всем — пропорциях, симметрии, сочетании каждой детали, — это чувствовалось во всем вокруг. Поддержание гармонии требовало колоссальных расчетов, поэтому нервы города подрагивали от напряжения. Казалось, под запретом даже малейшее повышение голоса, способное разрушить общую гармонию. Каждое действие — прогулка, случайное движение, принятие пищи, размышления о своем или выбор узора для кимоно — требовало максимальной внимательности и деликатности, чтобы ни на секунду не выбиться из общей атмосферы и находиться в постоянной гармонии с ней. Словно весь город — хрупкая конструкция из горного хрусталя, готовая разлететься вдребезги, стоит лишь слегка нарушить ее равновесие. И для сохранения устойчивости ей необходимы опоры, положение и размеры которых рассчитаны вплоть до сотых долей, — благодаря им хрупкий баланс еще удается удержать. И что самое жуткое — для здешних это было совершенно реально. Малейшая оплошность обернется для жителей странными жертвами и разрушениями. Город был полон тянущего напряжения, вызванного беспрестанным ужасом перед скрытой угрозой. Он выглядел словно произведение искусства не просто из прихоти обитателей — за этим скрывалось что-то куда более важное и страшное.

Когда я заметил это, меня охватило беспокойство. Каждой клеточкой тела я ощутил мучительное напряжение, застывшее в воздухе. И необыкновенная красота города, и царящая в нем умиротворяющая тишина приобрели зловещий оттенок, словно за ними скрывалась какая-то ужасная тайна. Сердце бешено забилось, подгоняемое ужасом. Неясное тревожное предчувствие рождалось в груди. Все мои чувства обострились — мельчайшие оттенки, запахи, звуки ощущались необыкновенно ясно. Все сильнее становился заметен витающий вокруг запах разложения и смерти, а давление воздуха с каждым мгновением увеличивалось. Все это, несомненно, признак приближения чего-то недоброго. Прямо сейчас, вот-вот, непременно должно произойти что-то необычайное!

Город оставался неизменным. По улицам тихо бродили прекрасные, изящные люди. Откуда-то издалека доносились печальные звуки, похожие на мелодию кокю[61]. Тревожное чувство, охватившее меня, было похоже на предчувствие человека, смотрящего на мир за секунду до начала страшного землетрясения. Вот сейчас, прямо сейчас кто-то рухнет на землю. И в тот же момент окружающая гармония разлетится вдребезги и все погрузится в хаос разрушений.

Я изнывал от тревоги, как человек, осознавший, что ему снится кошмар, и изо всех сил старающийся проснуться. Над городом раскинулось прозрачное голубое небо, и градус напряжения, разлившийся в воздухе, нарастал все быстрее. Очертания зданий начали искажаться, вытягиваясь и истончаясь. То тут, то там появлялись объекты, похожие на высокие пагоды. Кровли домов странно вытягивались и изгибались, приобретая уродливые черты, похожие на куриные лапы.

— Сейчас!

В тот момент, когда я выкрикнул это, чувствуя, как сердце трепещет от ужаса, через центр города пробежало какое-то маленькое черное животное, напоминающее крысу. Картина эта необыкновенно ясно запечатлелась в моем сознании. Я почувствовал, как в ту же секунду начала рушиться необыкновенная гармония, царящая вокруг.

Еще секунда. Все вокруг замерло, и настала абсолютная тишина, словно я был на дне озера. Поначалу я не понял, что произошло. Но затем перед глазами предстало удивительнейшее, ужасающее зрелище. Да ведь по улицам города шагают не люди, а огромное количество кошек! Кошки, кошки, кошки, кошки, кошки, кошки. Куда ни посмотри — всюду одни лишь кошки! И в окнах домов, словно в обрамлении картинных рам, тоже виднеются кошачьи морды.

От потрясения у меня перехватило дыхание, я был близок к обмороку. Передо мной не мир людей, а город, где живут одни лишь только кошки. Как такое возможно? Можно ли поверить в это? Несомненно, у меня что-то не в порядке с головой. Это просто галлюцинации. Или же безумие? Весь мой мир начал рушиться на глазах.

Я испугался сам себя. Все мое существо охватило отчетливое чувство, что меня вот-вот настигнет нечто ужасное и оно уже дышит мне в спину. Однако в следующее мгновение здравый смысл вернулся ко мне. Стремясь унять бешено бьющееся сердце, я поднял взгляд и еще раз внимательно осмотрелся. Загадочных кошачьих фигур нигде не было видно — они совершенно пропали из виду. В городе не происходило ничего странного, и вокруг простиралась обыкновенная скучная улица. Поблизости не виднелось ничего даже отдаленно похожего на кошку. И общее впечатление от окружающего вдруг совершенно изменилось. Вдоль главной улицы тянулись заурядные лавки, и самые обычные припорошенные пылью усталые люди шагали по залитому солнечным светом проспекту. Тот необыкновенный, полный очарования город вдруг исчез, словно спрятавшись за обратную сторону картины, и на его месте возник совершенно другой мир — заурядное провинциальное поселение. И постойте-ка, разве это не отлично мне знакомый городок U? Вот здесь, как обычно, тоскливо глазеет из окна на улицы парикмахер, вечно сидящий без дела, а слева скучает не пользующийся спросом часовой магазин, с закрытой, как всегда, дверью. Все точно такое, каким я его помню: ничего интересного или выдающегося.

Тут я наконец понял причину произошедшего. Я, глупец, снова пострадал от своей болезни «полукружных каналов», как бывало и раньше. Заблудившись в горах, я утратил ориентацию в пространстве. И хотя намеревался спуститься с противоположного склона горы, вместо этого сделал круг и снова вернулся в U. В результате я пришел в центр города совершенно с другой стороны, а не с той, с которой обычно приезжаю. Из-за этого стрелки моего внутреннего компаса развернулись неправильно и стороны света в моем представлении поменялись местами — право стало лево, а лево — право, — так что я увидел другую вселенную в четвертом измерении (обратную сторону вещей). То есть, если говорить общедоступным языком, я был «околдован кицунэ».

3

На этом мой рассказ подходит к концу. Но загадка, представшая передо мной, лишь берет здесь свое начало. Китайский философ Чжуань Цзы однажды увидел сон, в котором он был бабочкой, а проснувшись, начал сомневаться, кто он — Чжуань Цзы или та бабочка, видящая сон о том, что она Чжуань Цзы? Эта старинная загадка так и остается неразгаданной. Предстают ли иллюзии перед теми, кто был «обманут кицунэ»? Или же их видят в здравом уме и твердой памяти? И где находится наша «реальность» — на лицевой стороне картины или же на изнаночной? Думаю, никто не сможет дать ответы на эти вопросы. Однако я и сейчас прекрасно помню тот необыкновенный город без людей. Причудливый город, где всюду: в оконных проемах, на крышах, на улицах — видны лишь кошки. Даже сегодня, спустя больше десятка лет, я могу отчетливо вспомнить ту ужасающую картину до мельчайших подробностей, словно она отпечаталась в памяти.

Услышав мою историю, люди усмехаются и говорят, что это всего лишь безумная галлюцинация поэта, бредовое видение. Но я совершенно точно видел его — город, где живут лишь кошки, город, где улицы полны кошек, принявших обличие людей. Отставим в сторону споры и рассуждения — для меня нет ничего более истинного, чем утверждение, что я «видел» это где-то во вселенной. Я по сей день твердо верю в это, и пусть меня высмеивают множество раз. Загадочное поселение, сохранившееся в преданиях провинции в Хонсю. Нет никаких сомнений, что где-то на свете существует город, населенный одними лишь призрачными кошками.

Примечания

1

2

Уильям Водсворт, «Мальчик».

3

Таро (колоказия) — экзотический многолетник с огромными листьями, произрастающий в южных тропиках. Островитяне из листьев растения готовят местные блюда.

4

Проказа (лепра).

5

Олеандр — монотипный род цветковых растений семейства Кутровые. Крайне ядовитый.

6

Сяку — японская мера длины (примерно 30,3 см).

7

Арека, или Бетелевая пальма, — дерево высотой до 30 м.

8

Понапе (совр. Понпеи) — прежнее название острова Помпеи, находящегося составе Федеративных Штатов Микронезии.

9

Для жителей Палау из-за разного строения языковых систем японский язык весьма сложен, тем самым — неудобен.

10

Для жителей Палау татуировки — обычное дело. Но в японских школах они строжайше запрещены.

11

Японские смотрины, первый шаг к заключению «договорного брака». Сваха, организатор миаи, предварительно тщательно подбирает подходящих партнеров (с точки зрения происхождения, социального статуса и других критериев), затем потенциальной паре показывают фотографии друг друга. Если взаимный интерес есть, то сваха знакомит между собой молодых и их семьи — как раз это первое свидание и зовется «омиаи». На нем присутствуют потенциальные жених и невеста и их родители. Если обе стороны все устраивает, жених и невеста продолжают встречи, и в результате заключается помолвка, а затем и брак.

12

Японский традиционный кукольный театр.

13

Старый мост в Осаке. Был изображен на одной из гравюр Хиросигэ.

14

Ёсида Бунгоро и Ёсида Эйдза — известные актеры бунраку, работавшие в Осаке.

15

Современный Токийский университет — престижнейшее высшее учебное заведение Японии.

16

Одна из главных улиц Осаки, тянется между районами Умэда и Намба.

17

Ёсэ — одна из разновидностей японского театра, где демонстрируются преимущественно кодан и ракуго — представления актеров, рассказывающих в лицах различные истории (чаще всего юмористические).

18

Храм в Осаке, построенный в XVII веке.

19

Крупный известный развлекательный квартал в Осаке.

20

«Серебряный павильон» — один из известнейших древних буддистских храмов Киото.

21

Популярная в 20-е и 30-е годы японская песня, написанная в 1921 году.

22

Самый масштабный летний фестиваль, проходящий в Осаке. Основное его действо приходится на 24–25 июля. Главное событие фестиваля — праздничное шествие днем, а затем ночной лодочный парад.

23

В Японии в XVIII–XX веках сохранялся обычай отдавать мальчиков десяти-тринадцати лет, которых семья не может прокормить (часто нежеланных младших сыновей), в город в подмастерья торговцам, ремесленникам, актерам и т. п. Таким подмастерьям не платили — только предоставляли жилье, еду и минимальные суммы по праздникам на мелкие расходы, уйти они до срока расторжения контракта также не могли. Ниже достоверно описан быт такого работника, типичный для того времени. У таких людей был небольшой шанс на карьерный рост — к тридцати-сорока годам бывший подмастерье мог получить возможность открыть свою лавку, но достигали этого очень немногие. Девочек аналогичным образом отдавали в развлекательные кварталы в качестве служанок и учениц, там их готовили к становлению гейшами или юдзе (проститутками). После они могли быть выкуплены кем-нибудь из заведения (в качестве содержанки или жены), скопить деньги и заплатить за свою свободу хозяевам самостоятельно, либо «сделать карьеру» и открыть свое заведение.

24

Фукуи — префектура, расположенная в регионе Тюбу на острове Хонсю.

25

Тэмпура — блюдо японской кухни из рыбы, морепродуктов и овощей, приготовленных в кляре и обжаренных во фритюре, которые подаются с различными соусами.

26

«Сэн» и «рин» — денежные единицы, использовавшиеся в Японии в 1873–1892 годах. Сэн = 1/100 иены, и рин = 1/1000. Если примерно перевести суммы на нынешние деньги, то иена в то время равнялась примерно 20 000 иен (около 10 000 рублей) сейчас. Годовая зарплата же в среднем составляла 150–200 иен.

27

Якитори — японское блюдо из кусочков курицы, поджаренных на бамбуковых шампурах.

28

Обон — японский трехдневный праздник поминовения усопших, проводится 13–15 августа.

29

Престижный женский колледж в городе Ибараки префектуры Осака, основан в 1864 году. В настоящее время функционирует как частный женский университет Байка.

30

Район Осаки.

31

Хокурику — регион Японии, расположенный на северо-западе Хонсю.

32

Со времени своего появления и примерно до конца эпохи Эдо, 1868 год, гейши, обитавшие в основном в тех же развлекательных кварталах, что и проститутки, к ним никогда не относились и продавали прежде всего свое общество: обслуживали приемы и банкеты, где демонстрировали искусство исполнения традиционных танцев и песен. При этом у гейши мог быть любовник или покровитель — это не возбранялось, но речь о продаже тела не шла. Нужно заметить, что при этом общественный статус гейш, как и большинства городских работников сферы искусства и развлечений, все равно был достаточно низким. В 20-е годы, когда происходит действие рассказа, социальное положение гейш оставляло желать лучшего.

33

Старый развлекательный квартал Осаки. Здесь и в настоящее время располагается множество ресторанов, баров, клубов и других увеселительных заведений.

34

Чрезвычайно популярная в 20-е и 30-е годы японская песня, написанная в 1922 году.

35

Речь идет о Великом землетрясении Канто — сильном землетрясении (магнитуда 8,3), произошедшем 1 сентября 1923 года в Японии. Название получило по региону Канто, которому был нанесен наибольший ущерб. На Западе его именуют также Токийским или Йокогамским, поскольку оно практически полностью разрушило Токио и Йокогаму. Землетрясение стало причиной гибели нескольких сотен тысяч человек и причинило значительный материальный ущерб. По масштабу разрушений и количеству пострадавших это землетрясение является самым разрушительным за всю историю Японии (но не самым сильным — так, землетрясение 2011 года более мощное, но вызвало менее масштабные последствия).

36

Дотонбори — крупный развлекательный район Осаки, расположенный вдоль южного берега канала Дотонбори-гава.

37

Храм Икуукунитама — это синтоистский храм, расположенный в районе Тениодзи в Осаке.

38

Во время шествия служители храма несут святыню, и народ следует за ней.

39

«Цыганские напевы» (нем. Zigeunerweisen) до минор, соч. 20 — сочинение испанского композитора Пабло де Сарасате. Опубликовано в 1878 году. Основано на венгерских мелодиях и мотивах цыганской музыки. Продолжительность звучания — около десяти минут. Это наиболее известное произведение Сарасате, исполнялось крупнейшими музыкантами-виртуозами.

40

Уэхонмати — один из районов Осаки.

41

Ритуальные врата, устанавливаемые перед святилищами религии синто.

42

Хатимангу — это синтоистское святилище, посвященное богу Хатиман — богу войны и стрелков из лука.

43

«Золотой демон» — одно из произведений писателя Одзаки Коё, в которой высказан протест против капиталистического устройства.

44

17 ноября 1920 года в пруду Рокутан был найден разорванный торс женщины. Конечности были найдены в том же пруду позже, но голова так и не нашлась. Предполагалось, что жертвой была пропавшая женщина по имени Риэ, которая проживала в том районе. В ходе расследования выяснилось, что у убитой было четыре любовника. Одного из них звали Тадасуке, и он прятался у родителей в префектуре Фукусима, был арестован и признан виновным.

45

Рокурокуби — сверхъестественное существо из японского фольклора. В легендах говорилось, что они выглядят как нормальные люди днем, но ночью получают способность вытягивать свои шеи на огромную длину, а также могут менять свои лица, чтобы лучше пугать смертных.

46

Хакама — юбка или шаровары, сделанные из разделенных или сшитых очень широких штанин, традиционно носили мужчины в неформальной обстановке, синтоистские жрецы, а также в качестве формы в некоторых боевых искусствах, например айкидо, кендо.

47

«Токио Синбун» — крупная японская ежедневная газета. Основана в 1884 году в городе Нагоя. Название переводится как «Токийская газета».

48

Арканджело Корелли (1653–1713) — выдающийся итальянский скрипач и композитор.

49

Фолия — танец испанско-португальского происхождения, породивший одну из самых ранних известных в Европе музыкальных тем, основу вариаций.

50

Леонид Давидович Крейцер (1884–1953) — российско-германский пианист. В 1937 году Леонид Крейцер занял должность профессора Токийской школы музыки (в дальнейшем Токийский университет искусств), где преподавал до 1953 года.

51

Михаил (Миша) Саулович Эльман (1891–1967) — российский и американский скрипач. Основными чертами исполнительской манеры Эльмана были богатое, экспрессивное звучание, яркость и живость интерпретации.

52

Лео Григорьевич Сирота (1885–1965) — советский и американский пианист-виртуоз еврейского происхождения. В 1929 году Лео Сирота с семьей поселился в Японии.

53

Яша Хейфец (полное имя Иосиф Рувимович Хейфец, 1901–1987) — американский скрипач еврейского происхождения. Считается одним из величайших скрипачей XX века.

54

Йозеф Розеншток (1895–1985) — немецко-американский дирижер. В 1936 году воспользовался возможностью покинуть нацистскую Германию и по Транссибирской магистрали перебраться в Японию.

55

Кицунэ в японской мифологии — лисы-оборотни, которые обладают магическими способностями и любят подшучивать над людьми, создавая иллюзии или принимая разные обличья.

56

Онсэн — японские горячие источники и часто также соответствующая инфраструктура при них, включающая располагающиеся вокруг источников гостиницы для отдыхающих. Курорты с онсэнами — одно из самых популярных направлений японского внутреннего туризма.

57

Хокусэцу — регион в северной части префектуры Осака. В настоящее время в него входят города Ибараки, Такацуки, Миноо, Сюита, Тоёнака, Сэтцу, Негаява и Хираката.

58

Хиган — буддийский японский праздник, отмечается ежегодно во время весеннего и осеннего равноденствия. Начинает праздноваться за три дня до равноденствия и заканчивается через три дня после него.

59

Женщины, работающие в специальных барах, основная задача которых — развлекать клиента беседой за выпивкой.

60

Японская мера длины, 1 кэн равен 1,81 метра.

61

Кокю — традиционный японский трехструнный смычковый музыкальный инструмент.

Content

ЖЕНЩИНА ИЗ ДОМА С ОЛЕАНДРАМИ
Рассказы

Предисловие Полина Гуленок

Куникида Доппо Полина Гуленок

Весенняя птица Куникида Доппо

Юмэно Кюсаку Евгения Ахманова

Ад в бутылках Юмэно Кюсаку

Любовь после смерти Юмэно Кюсаку

Накадзима Ацуси Ксения Савощенко

Легенда о мастере Накадзима Ацуси

Счастье Накадзима Ацуси

Женщина из дома с олеандрами Накадзима Ацуси

Ёкомицу Риити Анна Слащёва

Наполеон и лишай Ёкомицу Риити

Анго Сакагути Анна Слащёва

Жемчужины Анго Сакагути

Ода Сакуноскэ Гуленок Полина

Безупречный Ода Сакуноскэ

Девушка из торгового квартала Ода Сакуноскэ

Непроторенный путь Ода Сакуноскэ

Хагивара Сакутаро Полина Гуленок

Город Кошек Хагивара Сакутаро Рассказ — стихотворение в прозе

Примечания