Сергей Беляк

Четвертая война

© ООО «Лира», 2024

© Сергей Беляк, 2024

* * *

Адвокат дьяволов едет на войну

Сергей Беляк, знаменитый «адвокат дьяволов», среди многочисленных подзащитных и клиентов которого были лидер ЛДПР Владимир Жириновский и вождь национал-большевиков Эдуард Лимонов, командир легендарной интербригады «Пятнашка» Ахра «Абхаз» Авидзба и писатель Захар Прилепин, съездил в сражающийся Донбасс и написал об этом книжку.

Боюсь, в этой совершенно ясной фразе придется объяснять многое. И проще всего с книжкой: во-первых, вы уже держите ее в руках, а во-вторых, Беляк не только адвокат, но и писатель, автор мемуарного бестселлера «Адвокат дьяволов», иронически-публицистического травеолога «Хорошо, когда хорошо. Хроника сибаритства» и сатирического романа-комикса «Большая политика topless». Очень рекомендую.

Так мы перешли на личность Беляка, что само по себе в русской литературе, может, еще не отдельный жанр, но уже целое направление, в котором, помимо грешного автора этих строк, преуспели такие величины, как писатель и политик Эдуард Лимонов, военкор и поэт Семен Пегов…

Сергей Беляк прежде всего the artist. Именно так, в западном понимании: для него искусство в самых разнообразных проявлениях – норма жизни и способ существования. Велик соблазн подробно написать о каждой из творческих активностей талантливого Сергея Валентиновича, но ограничусь простым перечнем. Поэт, художник, фотограф, музыкант. Продюсер. Издатель. Замечательный музыкант, лидер бэнда собственного имени, записавший ряд альбомов, пардон за автоцитату, «с уникальным звуком и поэтическим контентом, соединившими революционные песни с любовной лирикой, а крепко улучшенную мелодику советской эстрады (в духе минимализма и утонченного эстетизма) – со стихами русских авангардистов».

Именно артистизм натуры Беляка и привел его в литературу как важнейшее из искусств, он же придает его книжкам неуловимый и сильнейший фермент, россыпь животворных витаминов, позволяющих осознать радость и ответственность существования в этом мире, а спокойному и неброскому, но проникающему обаянию автора мы обязаны особому читательскому призыву, «имени Беляка», – из читателей вдумчивых и чрезвычайно преданных.

…Теперь о поездке в Донбасс, которая, конечно, в нынешних историко-социальных реалиях никакой не подвиг и не эксклюзив, разве что по-прежнему поступок, в мотивацию и целеполагание которого, впрочем, тоже надо всматриваться. И вполне патриотически настроенный читатель пожмет плечами, а то и ухмыльнется – дорожка проторена и кто только сегодня туда не ездит, хорошо, если с поддержкой и помощью, или как минимум ощутить причастность к Истории и стране… Но ведь много в таких вояжах самолюбования и пиара, а то и, по точным замечаниям ряда известных персон, восприятия Донбасса как «прачечной для отмывки репутации».

У Сергея Беляка, конечно, все по-другому. Он пытается понять что-то в себе важное, в собственных генетике и сознании, проговаривает, что там, в Донбассе, у него, советского человека, вдоволь побродившего по миру и пожившего в Европе, существует некий духовный магнит, который можно назвать чувством Родины. Путешествие в Донбасс для него – это и личный ностальгический трип, и прорыв в общее национальное будущее. Кроме того, Сергей сразу объявляет, что в Донбасс едет повидаться/пообщаться с друзьями, которых у него там оказалось освежающе много. И еще, может быть, принципиальное в его мотивах – договорить, досмотреть и окончательно понять что-то главное за своих ушедших друзей, в свое время уверенно и точно напророчивших это противостояние, – Эдуарда Лимонова и Владимира Жириновского…

Собственно, в этом наборе идей и эмоций – внутренняя логика и содержание «Четвертой войны» (почему четвертая – он объясняет в самом начале) Сергея Беляка. В книге практически нет политических деклараций и риторических фигур, это очень личная история, но тем она интересна и ценна.

Замечу, что это и очень добрая книжка. Когда-то мне приходилось писать про веселость, которая определяет настроение всей прозы Сергея Валентиновича и является внутренним, глубоким свойством его личности. В случае «Четвертой войны» скажу о доброте, которая в нем столь же имманентна. Обсуждая текст, рассказывающий о поездке на прифронтовые территории, говорить о доброте – совершенно нетипично, но именно она здесь эмоциональная, да и содержательная, доминанта. Беляк пронзительно добр и нежен к своим друзьям (командиру Абхазу, писателю и военкору Дмитрию Селезневу, легендарному Семену Пегову, многим другим людям, ставшим его обаятельными персонажами), и это на фоне общего приятия жизни, бодрости и оптимизма.

Так победим.

Алексей Колобродов

Четвертая война. Путевой очерк

Когда началась Специальная военная операция (СВО), а по факту получилась полномасштабная война между Российской Федерацией и Украиной с линией фронта в две тысячи километров, я сразу захотел поехать в Донбасс, чтобы увидеть все своими глазами.

Война, гражданская война, шла к тому времени на этих территориях Незалежной уже около восьми лет, а тут началась настоящая, большая – между нашими странами, и остаться в стороне от такого я просто не мог.

Жизнь человеческая коротка, и кому-то на долю выпадают войны, революции, а кому-то – perestroyka или полет в одном самолете с Геннадием Хазановым. Я не знаю, что лучше, – каждому свое. И хотя я когда-то служил в армии, а после окончания института, став адвокатом, получил еще и офицерское звание, но всегда оставался сугубо штатским человеком. И защищал людей не с помощью оружия, а благодаря знанию законов, владению логикой и способностью находить выход из любой ситуации. При этом я всегда был патриотом своей страны, которая до 1992 года называлась СССР. Да и как могло быть иначе с человеком, который с детства читал книжки А. Гайдара, В. Осеевой, Н. Островского, М. Шолохова, С. Смирнова, А. Твардовского, Л. Толстого и А. Толстого, И. Тургенева, А. Чехова, А. Пушкина, кто смотрел и с восторгом пересматривал помногу раз фильмы С. Герасимова, М. Ромма, А. Иванова, В. Петрова, Я. Сегеля, Л. Кулиджанова, Г. Чухрая, М. Калатозова, Е. Ташкова, С. Колосова, Ю. Райзмана, М. Хуциева, С. Ростоцкого, А. Зархи, А. Столпера, С. Самсонова, Ю. Озерова, В. Трегубовича, С. Бондарчука?.. Кто-то, возможно, смотрел другие фильмы и читал другие книги, а я – эти. И с дедом своим, родом с Украины, который воевал на Кавказе, и с рязанскими дядьками, которые освобождали Кёнигсберг, Варшаву и Берлин, часто говорил о войне и горевал вместе с родителями, когда погиб Юрий Гагарин… «Хорошо, что я родился в Советском Союзе, а не где-нибудь а Америке», – думал я в десятилетнем возрасте, возвращаясь совершенно счастливый домой из кинотеатра «Родина» после просмотра очередного фильма про индейцев. Потом, в 90-х, признаюсь, стал в этом сомневаться, а сейчас, наоборот, абсолютно уверен. Мы имели счастье жить в Атлантиде и быть ее гражданами.

В общем, в Донбасс – в воюющий Донбасс – я хотел съездить в 2022 году просто как частное лицо: посмотреть, что там да как, с людьми пообщаться – свои ведь, близкие, родные.

Четвертая война на землях Новороссии за последние сто лет! С 1914-го по 1918-й – Первая мировая. С 1917-го по 1922-й – Гражданская. С 1941-го по 1945-й – Вторая мировая (Великая Отечественная). И с 2014-го – нынешняя, которой пока не видно конца. Историки в будущем ее классифицируют, разобьют на этапы, но, скорее всего, назовут Российско-украинской.

Господи, до сих пор в голове не укладывается, что такое вообще стало возможным в XXI веке! А впрочем, все это – последствия распада СССР, подобное случалось и сто лет назад, после распада Российской империи. И войны эти могли разгореться во множестве на обломках советской империи еще тридцать лет назад, да тогда их удалось в целом быстро погасить. Чечня, Азербайджан и Армения, Грузия и Абхазия, перевороты и межэтнические конфликты в республиках Средней Азии… А с Украиной все же большая война началась. С отсрочкой в тридцать один год, но началась.

Эдуард Лимонов предрекал ее еще тридцать лет назад! Но в Кремле Лимонова считали за дурачка, пальцем у виска крутили, когда о нем и его партии речь заходила. А потом назвали его террористом и посадили. Дурачок-террорист… А сами к войне не готовились, армию сокращали, военные училища закрывали, оборонные заводы приватизировали и превращали в склады всякого турецкого и китайского барахла, а после вместо них понастроили торговые и офисные центры.

Жириновский тоже задолго до 2022 года говорил о неминуемой войне с Украиной, а в 2021-м назвал почти точную дату ее начала и что продлится она несколько лет.

Ну ладно, лидер ЛДПР обладал бо́льшей информацией, чем писатель Лимонов, но и над ним тогда посмеялись, в том числе и те, кто такой информацией владел. Посмеялись, а сами, как ни странно, ничего толком не сделали, чтобы к этой войне подготовиться получше. Отсюда и первые наши неудачи на фронтах, первые разочарования и удивление, что никто нас на Украине, оказывается, с цветами не встречает, а украинская оппозиция со всеми Рабиновичами и Медведчуками мгновенно из Киева куда-то слиняла или тоже взяла в руки автоматы.

И напрасно Владимир Путин и жена Дмитрия Медведева Светлана крестили дочку Медведчука – поинтересовались бы вначале, как это так быстро провинциальный юрист из Западной Украины, не блиставший способностями и не имевший начального капитала, стал вдруг олигархом и видным оппозиционным политиком. Или то, что человек, пробравшийся путем лести и прочих хитрых уловок в администрацию президента, становится миллиардером благодаря миллионным откатам и взяткам, уже стало для всех нас делом привычным? В результате, как и следовало ожидать, пронырливый кум Путина и Медведевой полгода прятался от СБУ в родных западенских лесах, пока его оттуда хохлы за шкирку не вытащили, чтобы обменять на плененных нами боевиков «Азова» или наемников.

И наш президент и верховный главнокомандующий на этот обмен, увы, пошел: поменял лютых врагов России, убийц наших солдат и мирных жителей Мариуполя на своего тонкогубого хохлятского «родственника».

«Своих не сдаем» – так, кажется? Нечто подобное, я помню, видел на маечке, обтягивающей пышный бюст дебелой Евгении Васильевой – любовницы и подельницы нашего бывшего министра обороны Сердюкова, посвящавшей ему, пока ее судили, графоманские стихи и трогательные песенки про «красные тапочки». Про историю же с отказом Сталина обменять своего сына на фельдмаршала Паулюса и говорить не хочется – эту историю после случая с Медведчуком стали в России сразу приводить в пример все кому не лень. И, многозначительно вздыхая, покачивать головами.

Отсюда же, от первой растерянности после начала СВО, и обращение нашего президента к военнослужащим ВСУ от 25 февраля 2022 года с просьбой не выполнять преступные приказы неонацистского киевского режима – обращение, над которым ржали тогда все эти «товарищи офицеры» со свастиками на шевронах и на голых плечах. И, если хотите, именно это его бесполезное, беспомощное и даже унизительное, по сути, обращение к одним нацистам не подчиняться приказам других и было первым и очевидным свидетельством той самой нашей растерянности после бравурного начала Специальной военной операции: «Основные боестолкновения Российской армии, как и ожидалось, происходят не с регулярными частями Вооруженных сил Украины, а с националистическими формированиями, которые, как известно, и несут прямую ответственность за геноцид на Донбассе и кровь мирных граждан народных республик. Кроме того, националистические элементы, внедренные в состав регулярных украинских частей, не только подстрекают их к оказанию вооруженного сопротивления, но, по сути, играют и роль заградотрядов. Более того, по имеющейся информации, – и это подтверждается результатами объективного контроля, мы видим это – бандеровцы и неонацисты выставляют тяжелое вооружение, в том числе системы залпового огня, прямо в центральных районах крупных городов, включая Киев и Харьков. Они планируют вызвать ответный огонь российских ударных комплексов по жилым кварталам… Еще раз обращаюсь к военнослужащим Вооруженных сил Украины. Не позволяйте неонацистам и бендеровцам (наш президент почему-то упрямо называет до сих пор бандеровцев – бендеровцами, – С.Б.) использовать ваших детей и ваших жен и стариков в качестве живого щита. Берите власть в свои руки. Похоже, нам с вами будет легче договориться, чем с этой шайкой наркоманов и неонацистов, которая засела в Киеве и взяла в заложники весь украинский народ…»

Не знаю, но, если бы можно было повернуть время вспять, думаю, что Владимир Владимирович не стал бы зачитывать этот текст снова, а внес бы в него существенные правки.

Потом ситуация в зоне СВО, как известно, начала постепенно меняться, но, правда, не всегда в лучшую для нас сторону, в том числе и на полях информационной войны. И уверенности в скором, а главное, в полном выполнении поставленных президентом перед СВО задач все еще не было: тактические наши победы сменялись поражениями, журналисты и политологи, сами не служившие ни дня в армии, трактовали наши отступления как нечто ужасное, а на фоне этой истерики началась махновщина в армии, когда одни наши командиры и политические руководители стали публично ругать других и им не подчиняться. Что привело в итоге, на радость Киеву, Брюсселю, Лондону и Вашингтону, к военному мятежу.

Этот мятеж Кремлю с огромным трудом удалось тогда все же остановить (до его подавления силой оружия дело, к счастью, не дошло) и провести кадровую чистку среди военачальников разного уровня, оказавшихся просто не готовыми и не способными к операции такого масштаба.

Сейчас ситуация на фронтах СВО стабилизировалась, махновщина вроде бы снова ушла в прошлое (у нее, видимо, такое свойство – появляться на Украине через каждые сто лет) и, как результат, наша армия одерживает все больше побед. Но это только сейчас, почти два года спустя после начала СВО. А мне хотелось побывать там именно тогда, в самом начале.

Однако в 2022 году моя поездка в Донецк откладывалась по разным, не зависящим от меня причинам, а потом уже я и сам был занят другими делами и наблюдал за происходящим на Донбассе, как и большинство россиян, издалека.

* * *

И вот прошло полтора года. За это время СВО расширилась вглубь территории Украины, многие города Донбасса, Запорожья и Херсонщины – а это родина моих предков по отцовской линии – в результате тяжелых боев были освобождены Российской армией и даже присоединены к РФ. Ну и я вновь с еще бо́льшим желанием вернулся к мысли непременно туда съездить. Съездить, пока Киев продолжал обстреливать сданные Москве города и поселки, и чтобы если не помочь, то хотя бы как-то поддержать наших бойцов и находящихся там под постоянными обстрелами местных жителей.

И в декабре 2023 года такая возможность у меня наконец появилась: сразу несколько человек – знакомых журналистов, военкоров, волонтеров и защитников Донбасса – выразили готовность помочь мне доехать до Донецка, обеспечить там жильем, а также пообещали предоставить транспорт, чтобы я смог посетить и другие города, которые пожелаю. А я захотел уже съездить и в Бердянск Запорожской области, где когда-то жил мой дед, ветеран Великой Отечественной войны, и куда я несколько раз ездил в детстве отдыхать.

И вариантов, как добраться до Донецка, было предложено мне сразу четыре: самолетом из Москвы до Волгограда, а оттуда – машиной в Донецк; поездом до Ростова-на-Дону и далее на такси до пограничного пункта в ЛНР, а затем другой машиной – уже в Донецк; машиной бизнес-класса с кем-то из наших московских бизнесменов или политиков, периодически ездящих в Донецк; либо с волонтерами, доставляющими гуманитарные грузы в ЛНР и ДНР, но это значит, что пришлось бы ехать в грузовике.

Я выбрал последнее – хотелось поближе познакомиться с этими людьми, послушать их разговоры и рассказы о том, что реально происходило и происходит в Донбассе и чему они сами были свидетелями.

Мой выбор пал на волонтеров из благотворительного фонда «Руспомощь», создававшегося еще при участии знаменитого советского и российского эстрадного певца, депутата и общественного деятеля Иосифа Кобзона, с которым мне доводилось тоже когда-то общаться, а сами эти люди, по моим сведениям, доставляли гуманитарную помощь в республики Донбасса уже несколько лет.

– Едем четвертого или пятого декабря, – сообщил мне заместитель директора этого фонда Олег Еремин. Его я знал с конца 90-х годов, когда он являлся директором рок-группы «Коррозия металла» и среди музыкантов был известен под прозвищем Фармацевт, так как владел еще и какой-то аптекой. А в 2001 году именно он, Олег Фармацевт, способствовал изданию под знаменитым лейблом Moroz Records моего первого музыкального альбома «Эротические галлюцинации русского адвоката», куда входили, помимо песен на мои собственные стихи, песни на стихи Маяковского, Северянина, Асеева и Василия Федорова, а аннотацию к этому альбому написал Эдуард Лимонов. В общем, Олега Еремина я знал хорошо и ему доверял, хотя он всегда казался мне этаким плейбоем, тусовщиком, любителем гламурной, клубной жизни, с серьгой в ухе и сигарой во рту, а тут – волонтеры, грузовики, фуры с гуманитарной помощью… Но я решил не метаться из стороны в сторону, как заяц-беляк, а подождать, что будет дальше, благо до четвертого декабря оставалось всего несколько дней.

А из Донецка, узнав, что я собираюсь в Донбасс, мне уже начали звонить. Вот, например, несколько звуковых писем, полученных мною в те дни от Тимура Абдулина – одного из помощников и ближайших друзей командира знаменитой «Пятнашки» полковника Ахры Авидзбы. С ними обоими я познакомился еще до СВО.

«Валентиныч, я Ахре сообщил, что вы едете, Ахра говорит: “Отлично! Ждем, ждем, ждем! С удовольствием, – говорит, – повидаемся”. Так что, Валентиныч, все, что надо и не надо, ты говори – все сделаем. Не стесняйся ничего…»

«И честно говоря, всегда вам хотел предложить приехать к нам. Но никак не решался, думал о том, что будут какие-то проблемы у вас за это или головняки. Хотел даже предложить, чтобы вы заехали и выехали и никто об этом не узнал. И вот вы написали, что едете в Донбасс, – я очень рад. Вы на автотранспорте, или до Ростова и там будете пересекать, или как?.. Что-то где-то помочь надо? Встретить и так далее?..»

«Валентиныч, понятное дело, многие хотят вас пригласить, все хотят вас увидеть. Вы как считаете нужным, так и делайте. И по поводу всего остального: что вам интересно, как вам интереснее, где интереснее, вы говорите – проблем нету. Провести, привезти, встретить… С кем-то поехать на встречу… Показать Мариуполь или что-то – вообще проблем нету. Вы знаете прекрасно наше отношение к вам. Какое было прекрасное, дружеское, такое и осталось. И мы очень рады, что вы едете. Так что вы имейте в виду, что мы есть у вас везде и здесь тем более, пока мы находимся здесь, – это наш дом на сегодняшний день. И вы едете, считай, к себе домой. Так что все озвучивайте: как хотите, что хотите и где хотите. И по поводу того, где они там вам предлагают расселиться или что, вы скажите, и, может быть, мы там все разберемся и порешаем это… А насчет отъезда обратно в Москву… Машина если будет ехать какая-то, то на машине отправим. А так, в общем, решим – проблем вообще нету».

И, согласитесь, услышать такое было приятно.

Однако ни четвертого, ни пятого, ни шестого декабря мы так и не уехали – Олег Еремин всякий раз мне звонил, извинялся и объяснял, почему это происходит: волонтеры каждый день что-то докупали из длинного списка того, что они должны были доставить в Донбасс жителям и солдатам на линию фронта.

Восьмого декабря я снова находился в состоянии полной готовности к отъезду, но и в тот день отъезд не состоялся – по семейным причинам кого-то из нашей команды.

И вот наконец девятого числа Олег радостно сообщил, что завтра, в воскресенье, десятого декабря 2023 года, мы точно выезжаем в Донбасс и что они заедут за мной на машине после двенадцати часов прямо домой.

На следующей день после шестнадцати, когда начало уже смеркаться, Фармацевт позвонил и, запыхавшись, словно после тяжелой пробежки, доложил, что загрузка грузовика почти завершена. Однако проехать на нем в центр Москвы они, к сожалению, не смогут, и мне нужно через час самому подъехать к станции метро «Южная» на окраине столицы, где они будут меня ждать.

– В этот раз мы едем на одной машине, – пояснил Олег. – Когда подъедешь к станции метро, позвони, я тебя встречу. А вообще, на борту нашего фургона изображен огромный лик Иисуса Христа. Мы будем грузиться неподалеку – у торгового центра.

К семнадцати часам я в предвкушении дальнейших приключений (они ведь уже начались!) подъехал на такси к указанной станции метро и сразу увидел метрах в ста от нее – на заснеженной автостоянке у какого-то большого торгового центра – машину «Газель», на белом кунге которой был изображен красный стяг с ликом Иисуса. На другой стороне фургона была помещена репродукция известной картины Ильи Глазунова «Вечная Россия». И когда я со своим маленьким дорожным чемоданчиком на колесиках, повидавшим Гонконг, Сингапур, Стокгольм и Мадрид, и в синей щегольской осенней курточке, совсем не подходящей, как я понял именно в ту минуту, для поездки в Донбасс, подошел к машине, я увидел, как в кромешной тьме ее холодного, как морозильник, фургона в теплых военных бушлатах и штанах цвета хаки возятся с тяжелыми коробками и тюками разных вещей трое взмыленных невысоких, седых, но вполне крепких мужичков, в одном из которых узнал своего некогда гламурного товарища. Двое других были его коллеги – сам директор благотворительного фонда «Руспомощь» Василий Александров и руководитель направления по спецпроектам Максим Бабенко. Именно так строго официально почему-то и представил мне его Олег. Вскоре, правда, выяснилось, что этот «руководитель направления», человек очень скромный, простой в общении и глубоко верующий, сам же и вел машину бо́льшую часть длинного пути до Луганска, то есть был нашим водителем, а директор фонда Василий Александров временами его подменял.

Закончив погрузку, оба они заняли передний ряд мест в кабине «Газели», и между ними стояла, прикрепленная ремнями к спинке сиденья, большая, в позолоченном киоте, под стеклом икона царя-мученика Николая Второго. Мы с Олегом удобно разместились на трех сиденьях позади.

Я первый раз в жизни оказался в такой машине, и, признаюсь, эта «рабочая лошадка» мне понравилась – просторная, теплая, и даже сверху у нее имелся люк, из которого, правда, хотя он и был закрыт, периодически сыпался нам с Олегом на головы снежок, каким-то образом проникавший на скорости сквозь резиновую прокладку. Но все это мелочи. Нам было хорошо. А что русским хорошо, то немцам, как говорится, смерть.

День первый

– А что вы сейчас везете? – спросил я, когда наша «Газель», аккуратно маневрируя между другими машинами и огромными сугробами (в те дни снег завалил Москву, а морозы стояли под двадцать), покинула автостоянку у торгового центра.

– В основном теплую одежду, термобелье, зимние одеяла, – обернувшись ко мне, ответил Василий. – Генератор везем, электрообогреватели, продукты питания, кофе, кое-какое оборудование, технику и всякое другое. Сейчас еще быстренько заскочим в зоомагазин – купим корм для домашних животных. Это – последнее.

– Да, нас постоянно об этом просят, – негромко пояснил Олег, – люди даже на войне переживают за своих четвероногих.

– А икону кому везете? – поинтересовался я через некоторое время.

– Никому, – ответил сидящий за рулем Максим. – Это моя икона. Точнее, копия одной большой известной иконы. Бог, Он ведь нигде и везде. А икона помогает общению с Ним. Икона – это связь между человеком и Богом. Сакральная связь. И еще… в присутствии иконы никто не курит.

Олег наклонился ко мне и с улыбкой ткнул пальцем себя в грудь:

– Вот я и терплю от остановки до остановки.

– И наверное, это еще и оберег? – предположил я.

– Да, наверное… – согласился Максим, не отрываясь от запорошенной снегом дороги. – Хотя это не главное.

– Ну, как нательный крестик или ладанка на груди, – пояснил свою мысль я. – Солдаты наверняка носят? И во время Великой Отечественной носили.

– Да, почти все носят, – подтвердил Максим. И не без гордости рассказал, что они с Василием отвезли в Донбасс много икон, а еще – большой кованый крест и бюст царя Николая Второго. Крест поставили с солдатами в Бахмуте (Артемовске), едва только там закончились бои, а бюст установил возле строящегося храма Святых Царственных Мучеников в поселке Горняк на окраине Донецка их знакомый священник Виктор Пелченко. В Горняке есть еще одна церковь, старая, но храм Святых Царственных Мучеников протоиерей Виктор строит сам. И вот однажды, по рассказу Максима, бюст царя при очередном украинском артобстреле поселка принял на себя значительную часть осколков и тем самым спас жизнь отцу Виктору. Тот был госпитализирован, лечился в Москве, в Центре хирургии имени Вишневского, и остался жив.

– И это все наш святой царь-мученик Николай! Он покровитель и спаситель России, – завершил свой рассказ Максим.

Слушая его, а после просматривая видеоролик с лежащим на больничной койке раненым батюшкой, я вспоминал, как незадолго до своей поездки в Донбасс встречался с писателем Захаром Прилепиным и тот мне рассказывал, что, оказывается, сейчас в среде православных священников и части прихожан РПЦ распространено так называемое царебожие, признающее сакральное значение смерти Николая Второго и призывающее всех русских людей к покаянию за это преступление большевиков. Вспомнил, но Максиму ничего не сказал (ведь, по сути, я был его гостем), и про расстрелянного в Екатеринбурге в 1918 году бывшего императора Всероссийского Николая Романова мы больше не говорили.

Вот так, за разговорами, мы долго мчались по трассе М-4 в сторону Юга, не замечая времени, а потом ритмичное постукивание дворников на лобовых стеклах «Газели» стало нас постепенно убаюкивать. И мы бы уснули, если бы где-то, уже далеко в Тульской области, наш командир Василий (а помимо его должности в фонде, само имя Василий, или древнегреческое Базилевс, что означает «царь, правитель», делало его здесь старшим) не дал Максиму команду остановиться.

– Надо поужинать, – сказал он. – А завтракать будем, надеюсь, уже в ЛНР.

Заведение, у которого мы остановились, называлось Mgrillcafe. Мои спутники здесь бывали не раз, а я оказался впервые, и мне это кафе очень понравилось. Такие чистенькие придорожные кафе с хорошей, разнообразной кухней и внимательным персоналом можно встретить по всей Европе, и тем приятнее мне было увидеть нечто подобное и здесь, в России, в двухстах пятидесяти километрах от Москвы. Не спеша, с удовольствием поев и немного отдохнув, мы поехали дальше.

Однако, когда, мерно посапывая после сытного ужина, мы проехали еще сто семьдесят километров и вышли на заправке выпить по чашке кофе, чтобы взбодриться, наш водитель Максим Бабенко огорошил всех неприятной новостью: оказывается, он забыл в том гриль-кафе сумку со всеми документами, в том числе и с документами на груз.

Приключения есть приключения!

Тут же наш Базилевс принял волевое решение отвезти нас с Олегом в ближайший мотель, а они с Максимом должны были немедленно вернуться в кафе за документами. Говорят, для русских сто километров не крюк, а тут – целых триста сорок!

– У вас будет часа четыре, поспите, – предложил Василий нам на прощание, предварительно выяснив, что в мотеле есть свободный номер. Номер был единственный. А часы показывали двадцать два ноль-ноль.

– Да разве в это время уснешь? – возразил я. И каждый час мы звонили Василию и Максиму, интересуясь, нормально ли они едут и нашлись ли документы. Где-то около полуночи Василий радостно сообщил, что сумку с документами им вернули, все в целости и сохранности. А за это Максим подарил всем работникам кафе по иконке и произнес восторженную речь.

Успокоенные этим сообщением, мы уже как-то расслабленно досмотрели по телевизору воскресную программу Владимира Соловьева, посмеялись над отдельными пунктами разработанного для меня журналистом Александром Чаленко «планом мероприятий в ЛНР и ДНР», а Олег рассказал о своем опыте волонтерской работы.

Например, мне запомнился его рассказ о том, как в 2022 году, вскоре после освобождения Лисичанска, медики одного из госпиталей попросили волонтеров «Руспомощи» привезти им побольше резиновых перчаток, ножниц для разрезания окровавленной одежды раненых и черных мусорных мешков для этой одежды и ампутированных конечностей.

– Лекарств, бинтов и всего прочего у них было достаточно, а вот этого не хватало, – сказал Олег, стоя у зеркала и настойчиво приглаживая мокрой рукой упрямо торчащий чуб.

– Как же ты поседел! – не удержался я. – Старая гвардия…

– Гвардия, – согласился с улыбкой Олег. – Только лучше без слова «старая».

Ну а план мероприятий, или маршрут, разработанный для меня Сашей Чаленко, – вот он. Я приведу его почти полностью, потому что это не только прекрасный образец эпистолярного жанра (где были представлены люди, со многими из которых мне довелось позже лично познакомиться), но еще и доказательство искренних переживаний этого человека за меня, старого адвоката и сибарита, приехавшего в Россию из Европы и вздумавшего вдруг отправиться в воюющий Донбасс.

Маршрут С.Б.

1. Из гостиницы в Луганске (ЛНР) тебя забирает водитель Павел Мещерский, бывший ополченец 2014 года, служил в «Оплоте» у Захарченко, был контужен, лежал в госпитале, сам родом из Макеевки, молодой парень. Везет в город Снежное (ДНР).

2. В Снежном вы забираете (на пересечении улиц Гагарина и Ленина) Наталью Курянскую, члена Общественной палаты ДНР, директора швейной фабрики «Снежинка». Пожалуйста, сразу купите симку местного оператора ДНР «Феникс». Наталья тебе покажет, где купить. Там рядом. Сразу вставь. Тогда у тебя будет и местный номер, и интернет. Сразу положи на телефон 500 рублей, чтоб не бегать не пополнять.

3. Вместе с Наташей и Павлом едете на мемориальный комплекс «Саур-Могила». Это господствующая над местностью (степь) высота. Там бои были в 1943 году с немцами и в 2014 году с бандеровцами. Там соорудили в советские времена мемориальный комплекс, в нем и сражались ополченцы ДНР. Он был разрушен. Сейчас его восстановили. Там могилы и памятники ополченцам. Наташа все тебе расскажет, проведет экскурсию, она сама была в Снежном в 2014 году.

4. Потом обед в Снежном, в местном отличном ресторане. Там отличные шашлыки и коньяк.

5. Отъезд в Донецк. Ехать полтора часа.

В Донецке опасные районы: Петровский, Куйбышевский, Кировский, Киевский. Это фронтовые районы. В них ехать не надо. Они под обстрелом.

Без надобности лучше не ездить в центральный район города – Ворошиловский. Особенно на Артема, на Крытый рынок, на Университетскую, бул. Пушкина, на Щорса, на пр. Мира. Если туда приехал, то не стой на открытом пространстве – зайди в помещение.

Более или менее относительно безопасные: Калининский (кроме улиц Ратникова, Мотеля, Мясокомбината и больницы Калинина на пр. Ильича), Ленинский (туда, правда, тоже долетает). Иногда обстреливаются Буденновский и Пролетарский районы, но они обстреливаются ракетами («Хаймарсами» и «Шторм Шедоу»).

В воинских частях и казенных учреждениях лучше не появляться. Может прилететь ракета.

Возможные встречи в Донецке

1. Александр «Варяг» Матюшин, экс-нацбол, устроитель Русских маршей в Донецке, один из основателей общественной организации «Донецкая республика», его ребята во время Русской весны первыми подняли российский флаг над Донецкой обладминистрацией. Ополченец 2014 года. Старший лейтенант. Военкор. Волонтер. Был в «батальоне Прилепина». Друг нацбола Сергея Фомченкова (Фомича). В 2017 году был сильно ранен. Комиссован.

Его жена – волонтер и военкор Елена Бобкова.

Они тебе покажут могилы Захарченко, Моторолы, Гиви. Проведут экскурсию по парку Ленинского Комсомола. Могут устроить встречу с местными нацболами в донецком бункере. Они могут возить тебя по Донецку.

2. Полковник Андрей Пинчук, экс-министр госбезопасности ДНР, в настоящий момент командует одним из добровольческих подразделений. Если будет в Донецке и если у тебя будет желание, он встретится с тобой в Донецке. Попьете кофе. Он расскажет тебе о войне.

3. Встреча с ДВП[1]. Для этого надо ЗАРАНЕЕ связаться с его помощницей Викторией Талакиной […] Связь ТОЛЬКО и ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО по «Телеграму» […] Никаких звонков по обычной связи, чтоб не прилетело. Вика составляет его расписание, и надо договориться с ней о встрече. Она в курсе. Я тоже буду на связи. Надо, чтобы машина тебя к месту встречи подвезла и по возможности тебя подождала. Если это невозможно, то по телефону вызови машину. Когда она приедет, выходи. Именно когда приедет. И сразу уезжай.

4. После или перед встречей с ДВП зайди в кабинет Елены Никитиной […] Очень влиятельный человек в ДНР. Она советник ДВП, экс-министр информации ДНР. В 2014 году чуть не погибла при обстреле: была ранена осколками в спину и в руку. Она в курсе. Подарит тебе книгу своих воспоминаний о 2014 годе. После этого, если тебе что-то надо в ДНР – помощь, организация встречи или еще что-то, звонишь, она сразу решит проблему.

В Мариуполе

Поездка из Донецка в Мариуполь по мариупольской трассе занимает один час. В принципе, дорога безопасная. Главное – проскочить населенный пункт Еленовку. Редко-редко, но прилетает.

Встречи

1. С мэром Мариуполя Олегом Моргуном. Для встречи надо связаться с Иваном Атамановым, пресс-секретарем мэра […] Он в курсе. Скажет, по какому адресу приехать. Связь ТОЛЬКО по «Телеграму».

2. Посещение Мариупольского порта. Надо будет позвонить Анне […] помощнице директора порта. Она в курсе. Там, если что, фото документов твоих и сопровождающих тебя отошлешь ей. Вам проведут экскурсию.

3. Встреча с Андреем Киором, мариупольским журналистом […] Он покажет город: разрушенный и восстанавливаемый Драмтеатр, построенный Петербургом офигенный ЖК «Невский» и местную школу, Азовсталь (то, что можно показать). У Андрея можно пообедать и заночевать БЕСПЛАТНО. Он был в городе во время боев. Все тебе расскажет…

Посмеявшись над Сашиными рекомендациями, как мне следует вести себя в Донецке, чтобы остаться живым, мы с Олегом сделали громкость телевизора потише и, лежа на своих кроватях, но, как и раньше, не раздеваясь, постепенно задремали.

Шел второй час ночи. А ровно в три нас разбудил звонок Василия: машина уже стояла у входа в мотель. Оказалось, мужики приехали сюда еще час назад, но решили дать нам отдохнуть еще часок, а сами так и просидели в кабине автомобиля. С этого момента я про себя стал называть Василия ласково Васей.

День второй

Дольше всего, как мне показалось, мы ехали по Тульской области. Потом была Липецкая, ее я и не заметил, Воронежская и наконец – Ростовская. Но все крупные города трасса М-4 обходит стороной, и многие участки дороги – платные, с прекрасной организацией обслуживания и массой автозаправочных станций, мотелей и кафе.

Однако больше нигде мы надолго не задерживались и к бывшей Луганской области Украины, а ныне – к административной границе Луганской Народной Республики, включенной в прошлом году в состав РФ, подъехали лишь в четвертом часу дня. И потом еще часа полтора пробирались по неровным дорогам ЛНР до самого Луганска, известного мне с детства как Ворошиловград (с его футбольной командой «Заря», ставшей однажды даже чемпионом Советского Союза), через всякие небольшие шахтерские города и поселки, в том числе и через ставший знаменитым после Великой Отечественной войны благодаря роману Александра Фадеева «Молодая гвардия» и одноименному фильму Сергея Герасимова город Краснодон.

Но прежде два слова о прохождении нами временного пограничного пункта в Изварино, продолжающего функционировать наравне с несколькими другими КПП на административной границе ЛНР, пока идет СВО. Этот пункт пропуска наша «Газель» с ликом Иисуса Христа на борту проехала без всякой задержи и досмотра – нас сразу пропустили, стоило только пограничникам услышать знакомое приветствие: «Салам от дяди Васи!» – и увидеть самого этого «дядю Васю» – Василия Владимировича Александрова, который им был хорошо знаком за много лет его волонтерской работы в Донбассе.

В итоге в Луганск мы приехали, когда уже совсем стемнело, и город встретил нас огнями иллюминации вдоль проспектов и улиц, светящейся рекламой городского цирка, большого торгового центра и многочисленных магазинов, парикмахерских и аптек. Нельзя сказать, что все это выглядело очень уж ярко, как, например, в Москве или в Воронеже, но все-таки было видно, что жизнь здесь продолжается и на улицах много людей, в том числе и молодежи.

Мои друзья подвезли меня к гостинице «Славянская» в центре города, и благодаря опять же Василию меня там поселили, наверное, в самый лучший номер, что у них был, – общей площадью больше семидесяти метров и с ванной площадью метров двадцать. Раньше в такие номера советских провинциальных гостиниц (а Луганск хоть и бывший областной центр, а сейчас даже столица целой республики, но все равно глубокая провинция) селили народных артистов, эстрадных звезд и всяких крупных чиновников. Большая кровать, большая ванна с джакузи, душевая кабина, унитаз, биде… Только вода до двадцати трех. О чем меня сразу предупредили заботливые девушки на ресепшене. А ресторан – до двадцати двух. Так как с двадцати двух ноль-ноль в городе комендантский час. Да, Луганск снова, четвертый раз за последние сто лет, – военный, прифронтовой город.

Приняв душ и набрав на всякий случай немного воды в ванну, я развалился на кровати размера King size и мгновенно уснул. Через два часа меня разбудил звонок Олега.

– Мы уже передали здесь часть груза и ровно в восемь заедем за тобой. У тебя пять минут, собирайся. Поужинаем в городе, в ресторане, который получше, чем в гостинице. И назад тебя отвезем, а то уже будет комендантский час.

Ресторан находился неподалеку, в самом центре Луганска, и в его названии, кажется, было слово «суши». Но я больше смотрел не на вывески, а себе под ноги, боясь поскользнуться на льду и упасть. Съел я там местный «Том Ям» – что-то полужидкое, кашеобразное, коричневого цвета, но по вкусу это нечто все же чем-то «Том Ям» напоминало. Дальше я рисковать не стал и заказал, как и Максим, соблюдавший пост, кусочек жареной семги. Однако, хотя я и гурман и сибарит, обсуждать качество блюди уровень этого ресторана не стал – на войне, как говорится, comme a la guerre. А уж «Том Ям» на войне в любом виде безусловный деликатес. И спасибо большое людям, что накормили нас и на память даже сфотографировали.

А вот неожиданное появление в нашей мужской компании симпатичной молодой женщины было для меня в тот вечер приятным сюрпризом. Ею оказалась активистка движения «Катюша» Ольга Каледина – стройная, как фигуристка, брюнетка с острым взглядом военкора. Помимо основной своей журналистской работы и съемок документальных фильмов, Оля, как выяснилось, еще и периодически привозит в Донбасс из своего родного Питера патриотически настроенных рокеров. Оказывается, в Северной столице, помимо либеральных, заукраинских Гребенщиковых, Шевчуков, Барзыкиных и Васильевых, есть и такие.

Но вот когда мои новые друзья вдруг заговорили о певце Shaman’e как о новом светоче русской культуры, я не сдержался и высказался в том плане, что «светочу русской культуры», имеющему прекрасное русское имя и русскую фамилию Ярослав Дронов, не стоит носить столь странный сценический псевдоним, да еще пишущийся латинскими буквами. Его песню «Я русский» я прослушал в пути до Луганска раза три, что напомнило мне ситуацию, когда в начале двухтысячных я оказался в машине Жириновского (а мы ехали с ним в Тверь на какое-то партийное мероприятие, где снимали местного руководителя парторганизации и требовалась помощь юриста) и тоже раза три-четыре вынужден был слушать песню Михаила Круга «Владимирский централ».

Владимирский централ, ветер северный.

Этапом из Твери, зла немерено

Лежит на сердце тяжкий груз…

Так Вольфович настраивался на предстоящую в Твери схватку со своим бунтарем-оппонентом.

– Но это, скорее всего, ошибка его продюсера, – смягчил я свое высказывание о певце Shaman’е. Хотя ни Максим, ни Василий даже не пытались мне возражать.

День третий

Рано утром, пока я еще отсыпался в своем «супер-пупер-люксе», мои друзья-волонтеры уже готовились отправиться дальше – в Макеевку, Донецк, Горловку, Артемовск, где их с нетерпением ждали люди. В преддверии нового 2024 года они, помимо вещей, продуктов, корма для домашних животных и различной техники, везли еще и подарки донбасским детям.

В общем, волонтеры, с которыми мне удалось познакомиться, оказались готовыми, без всякого преувеличения, отдать воюющим за Родину и нуждающимся донбасцам все, что имеют сами. И готовыми к самопожертвованию. И, увы, многие из них и на самом деле гибнут, подрываясь на украинских минах или попадая под ракетные обстрелы ВСУ. К концу 2023 года таких жертв уже было не менее двух десятков, а среди них – и юные нацболы, и старые коммунисты, и члены других партий, и беспартийные. В ЛНР, ДНР и на дорогах Херсонщины и Запорожья одинаково не гарантированы от смерти ни православные волонтеры, ни мусульмане, ни буддисты. И тем не менее они все равно едут туда. Я не перечисляю все религиозные конфессии, представители которых, рискуя жизнью, помогают выживать людям в Донбассе, но, поверьте, имею в виду всех, кто этим занимается.

Так и хочется сказать им всем: волонтеры, братья и сестры (как называют их наши военные), дочки и сынки (как называют их благодарные старики Донбасса), спасибо вам за все, что вы делаете, и храни вас Бог!

И еще хочется сказать вот что. Но уже не им, а тем, кто мог бы помочь Донбассу и имеет для этого возможности, но все еще чего-то ждет или жалеет расстаться с деньгами. Это относится и к известным нашим политикам, депутатам, артистам и режиссерам, художникам и писателям, банкирам и бизнесменам, оплачивающим портреты своих любовниц на обложках глянцевых журналов, авторитетным предпринимателям, олигархам и полуолигархам, которые располагают достаточными денежными средствами и постоянно заявляют, что любят Родину.

Бог, как говорится, видит все. И представьте себе, что это не солдаты или мирные бедные донбасцы, а Он просит вас о помощи. Ну а вдруг?..

* * *

В десять часов утра, как и было договорено, к гостинице «Славянская» за мной приехал из Макеевки на своей «мазде» Павел Мещерский – худющий бывший ополченец, служивший еще в 2014 году под командованием легендарного Александра Захарченко и имевший тогда позывной «Слон». «В насмешку, что ли?» – подумал я, и Павел, словно угадав мою мысль, с улыбкой пояснил:

– Ребята у нас веселые были и меня, тощего, назвали Слоном. С веселыми жить легче. И воевать веселей.

После тяжелой контузии Слон долго лежал в госпиталях и в итоге был комиссован. Но, будучи человеком общительным, социально активным и практичным, стал заниматься бизнесом, а затем был запримечен московскими журналистами из «Россия сегодня», приезжавшими в ДНР. Они-то и привлекли его к работе вначале на себя, а потом и на информагентство. Работал Павел водилой – одного встретить, другого отвезти, но в последнее время стал пробовать себя в качестве видеооператора – что-то подснять, кого-то записать. Тем более что в видеотехнике и компьютерах Паша разбирался, а еще ему помогала в этом его верная подруга – Зайка (так он с любовью называет ее), которая одно время преподавала физику в средней школе. Недавно они поженились, и теперь Зайка полностью посвящает себя своему Котику (так, по словам Павла, она называет его) и все делает, чтобы он поменьше переживал, получше ел и не болел. А я лично, познакомившись с ним, окрестил его Князем: уж больно фамилия подходящая – Мещерский. Тем более что и сам Павел с гордостью намекал мне на свою возможную связь с теми князьями. В общем, всю дорогу по заданию Чаленко он развлекал меня всякими разговорами, и за этой приятной болтовней путь из Луганска в Донецк, в нормальную погоду совсем не долгий, а в гололед и снежную метель увеличенный вдвое, не показался мне слишком утомительным.

Накануне выпал снег, затем немного потеплело, снег начал таять, и сразу вновь вдруг подморозило. А когда мы с Павлом тронулись из Луганска в путь, пошел ледяной дождь, который не прекращался потом еще двое суток. Так что в плане погоды мне явно не повезло.

Однако мы еще должны были заехать в город Снежно́е Горловского района ДНР, поблизости от которого располагалась знаменитая Саур-Могила. И вот ее согласно плану, разработанному известным московским, а в прошлом – украинским журналистом Сашей Чаленко, я непременно должен был увидеть. Согласно его плану, которому я почему-то – не знаю сам почему – старался следовать.

Через два часа неспешной езды по обледенелым дорогам Луганщины и Донетчины мы заехали в Снежное и остановились, как заранее и предусмотрел в своем плане Александр Чаленко, на пересечении улиц Гагарина и Ленина, то есть в самом центре этого небольшого шахтерского городка. Там, перед старым желтым зданием, похожим на Дом культуры (но, возможно, это был когда-то райком КПСС), стоял на высоком постаменте выкрашенный золотой краской памятник Ленину. А неподалеку от него – с одной стороны – располагался небольшой уличный базар, где, одетые в пуховики с капюшонами женщины продавали мед, а с другой стороны – у панельного трехэтажного жилого дома – стоял свежевыкрашенный советский бронетранспортер 80-х годов. И на серой стене этого дома была хорошо видна большая синяя вывеска с белым профилем Жириновского и желтыми буквами «ЛДПР», ниже которых значилось: «СНЕЖНЯНСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ». Вольфович, естественно, был бы этому рад. Я постоял с минуту, глядя на трафаретный профиль основателя ЛДПР, пожелал ему Царства Небесного и поспешил назад к машине, возле которой меня уже поджидали на морозе и ветру Павел и высокая, статная блондинка в короткой курточке – Наталья Курянская, директор местной швейной фабрики и член Общественной палаты ДНР. Она, по плану Саши Чаленко, и должна была показать мне мемориальный комплекс на Саур-Могиле. То есть, как я понял, Чаленко заранее ее упросил, и она, не зная, какая погода будет в день моего приезда, опрометчиво согласилась. Ну а теперь давать заднюю было уже, конечно, поздно, а для человека порядочного – неприемлемо. Наташа Курянская, как я вскоре убедился, была именно из таких: красивая, сильная духом и с щедрой душой женщина, какими богата русская земля. Но, разумеется, сделала она это не ради меня (меня-то она не знала и, уверен, никогда обо мне даже и не слышала), а только из уважения к Чаленко. И мне от этого стало немножко грустно. Но если серьезно, то в такой ненастный зимний день, когда ветер с ледяным дождем мешали видеть и нормально говорить, а холод пронизывал до костей, поехать на встречу с неизвестным человеком, да еще согласиться провести для него экскурсию в открытом заснеженном поле – чудеса отзывчивости и стойкости. В моей жизни, в молодости, признаюсь, были случаи, когда я из-за простого дождя не ходил на назначенные свидания с девушками. И отделывался какими-то глупыми объяснениями по телефону. Стыдно теперь, конечно, и тогда тоже было стыдно, но, как говорил мой отец, «лень родилась раньше тебя». Да, вот такими лыцарями мы, мужчины, иногда бываем. Слава Богу, что иногда. С женщинами, почему-то мне кажется, дело обстоит куда лучше.

«Обстановка приближена к боевой», – пошутил я, когда мы, представившись друг другу с Натальей, забрались в теплую машину. И пока ехали к мемориалу, продолжили знакомиться. Но сейчас я хочу на минуту вернуться туда, в центр Снежного, к памятнику Ленину, оставшемуся у нас за спиной.

Таких «золотых» статуй основателя Советского государства я встречал потом в различных городах ДНР и в самом Донецке во множестве. Большие и маленькие, стоящие прямо и сильно наклоненные вперед, словно желающие до кого-то докричаться или куда-то побежать. А еще в Донецке стоит такой же «золотой», но почему-то очень маленький памятник Александру Пушкину и большой, красивый, но такой же «золотой» памятник оперному певцу Анатолию Соловьяненко. Видимо, у дончан – шахтеров и металлургов – какая-то необъяснимая тяга к золоту. И только на центральной площади Донецка, носящей имя Ленина, он, семиметровый и бронзовый, стоит в обычном виде, без золотой футуристической раскраски, на черно-сером гранитном постаменте. Однако на него приятно смотреть – уверенная поза Ильича, одна рука в кармане брюк. Дончане с улыбками на лицах мне рассказывали, что увидеть этого их Ленина – к деньгам. И вообще, я заметил, они любят этот монумент, венчающий архитектурный ансамбль главной площади Донецка с величественными зданиями бывшего Дома Советов, Министерства угольной промышленности УССР, филармонии, гостиницы «Донбасс Палас», Главпочтамта и других. «Золотые» памятники Ленину, Пушкину или Соловьяненко – это, конечно, нечто. Но и все они – достопримечательности, придающие неповторимость и самому Донецку, и всему Донбассу. Так что сносить, разумеется, ничего не надо. И правильно сделали, что не снесли.

А вот Мемориальный комплекс на Саур-Могиле (кургане, возвышающемся почти на триста метров над степью, где когда-то, еще во времена Екатерины Второй, находился сторожевой казацкий пост, а в 1941 году гитлеровские войска создали там сильно укрепленный оборонительный рубеж, который Красной Армии с большим трудом и многотысячными жертвами удалось преодолеть лишь в августе 1943 года) был почти полностью разрушен украинской артиллерией в 2014 году. Тогда ВСУ пытались захватить Саур-Могилу, чтобы овладеть высотой, господствующей над всем этим районом. Но ополченцы Донбасса – «шахтеры и трактористы» – не позволили им этого сделать, и тоже, как и советские воины, благодаря огромным потерям.

Теперь восстановленный в 2022 году мемориальный комплекс с возвышающимся над курганом величественным обелиском и скульптурой советского солдата посвящен также и героям-донбасцам, не позволившим нацистскому рагулью, пришедшему к власти в Киеве в 2014 году, захватить их землю.

Все это рассказывала мне Наташа Курянская, бывшая свидетелем тех событий 2014 года, – рассказывала там, у занесенного снегом подножия мемориала, под завывание ветра, в то время как наш водитель Павел, войдя в роль видеооператора, то забегал вперед в поисках лучшего ракурса, то снимал нас сзади на фоне обелиска. Носы у нас с Наташей от мороза быстро стали красными, ноги замерзли, и я уговорил ее отказаться от подъема на самый верх кургана, где ветер и холод были еще сильнее. Да и гранитные ступени широкой лестницы, ведущей наверх, покрывал лед, а кроме нас троих, никаких других посетителей у Саур-Могилы в тот ненастный день вообще не было. И двое работяг, ковырявшихся с бордюром у пустой парковочной площадки, смотрели на нас как на сошедших с ума туристов. Впрочем, может быть, крайнее изумление, читавшееся на их лицах, означало то, что таких крутых патриотов, как мы, они никогда ранее здесь не встречали.

– Все, что я хотел увидеть, – увидел, – сказал я, сердечно поблагодарив Наташу за согласие быть здесь моим гидом, да еще в такую погоду.

И мы поехали отогреваться назад в Снежное – в какой-то местный ресторан, где, как обещал Саша Чаленко, должны были нас ждать «отличные шашлыки и коньяк». И все это там действительно было.

В этом совершенно пустом ресторане (наверное, только что открывшемся, ведь мы подъехали к нему, когда часы показывали чуть более полудня) за неторопливой беседой я узнал от своей новой знакомой подробности жизни ее земляков здесь, в Снежном, в годы независимости Украины, о событиях на Майдане в Киеве в 2014 году, очевидицей которых она тоже была, и о боях донецких добровольцев за Саур-Могилу. Потом Наташа, сперва не очень охотно, рассказала и о себе, о своей жизни, о своей дочери, также пережившей все это и после окончания Донецкого музыкального училища уехавшей в Санкт-Петербург, успешно окончившей там консерваторию, но затем отказавшейся от артистической карьеры. Рассказала Наташа и о своем недавно умершем отце, некогда ответственном работнике Министерства газовой промышленности СССР, проработавшем много лет на Крайнем Севере, в Якутске, где она и выросла. Ее семья вернулась на Украину, лишь когда Советский Союз прекратил свое существование, а Украина получила независимость. С Украиной, как оказалось, было много связано в жизни ее отца, а еще больше – в жизни ее деда. В Артемовске в 1941 году фашисты уничтожили двух маленьких сыновей и первую жену деда, еврейку по национальности, пока сам он находился на войне. Их, как и еще три тысячи местных евреев, немцы живьем замуровали в алебастрово-гипсовой пещере. Вернувшись с фронта, дед Василий снова женился, и у него родился сын Михаил – отец Натальи. И когда Михаил Васильевич Курянский решил перебраться с Севера на Украину, в городке Снежно́е (вот ведь совпадение: Север – Снежное!) ему предложили возглавить швейную фабрику под названием «Снежинка» (ну не удивительно ли?!). И он превратил это предприятие в прибыльное, поставлявшее свою продукцию даже во Францию. Но в 2014 году в Киеве произошел госпереворот, в Донбассе началась война и на самопровозглашенную ДНР были наложены Европой санкции… Фабрика, правда, продолжает функционировать – Наталья после смерти отца приняла руководство ею на себя, но пока, как и на многих других предприятиях ДНР и ЛНР, о развитии бизнеса говорить трудно.

А еще Наталья – член Общественной палаты ДНР. Помогает старенькой матери, проживающей в отдаленном от города фабричном поселке, возникшем когда-то, как и сама швейная фабрика, на месте закрытой шахты, в окружении невероятно красивой, по словам Натальи, природы. «Фильмы бы там снимать!» – подумал я, представив себе и живописную лесную дорогу к поселку, и фабричные постройки, и домики вокруг. «Но сейчас там часто не бывает света, – с грустью произносит Наташа, – в соседних домах расквартированы военные и, как и повсюду в ДНР, напряженно с водой». И вот по просьбе журналиста Чаленко Наталья согласилась встретиться с московским адвокатом и провести для него экскурсию.

Наталья вспомнила вдруг увиденный ею где-то старый советский плакат времен Гражданской войны, на котором было написано: «Донбасс – сердце России». А ниже для наглядности художник изобразил карту юга страны и в том месте, где располагался Донбасс, – большое сердце с исходящими от него в разные стороны кровеносными сосудами. И я подумал, что было бы неплохо сейчас, когда против нас на Западе ведется информационная война, а в самой России находятся люди, которые заявляют, что не понимают, за что и почему мы воюем в Донбассе, этому плакату 1921 года дать вторую жизнь – размещать его на билбордах вдоль трасс и на улицах городов, публиковать на обложках журналов, показывать по телевидению. А можно и сделать что-то новое, но с непременным слоганом: «Донбасс – сердце России».

* * *

До Макеевки, а это фактически окраина Донецка, мы добрались глубоким вечером, а всему причиной ледяной дождь и гололедица. Там по просьбе Павла сделали короткую остановку и приехали в центр Донецка уже около десяти. Здесь некоторое время мы кружились в темноте в поисках дома № 100, расположенного на улице 50-летия СССР (какие названия!), и когда наконец его нашли, с облегчением поняли, что наше сегодняшнее путешествие благополучно завершилось. У дома, который оказался очень длинной «элитной» многоэтажкой с подземным гаражом, меня встречал мой старый знакомый – нацбол, а с недавних пор военкор проекта WarGonzo Дмитрий Селезнев. Он снимал в этом доме у родственников какого-то сбежавшего богатого хохла большую трехкомнатную квартиру с двумя санузлами, в которых, впрочем, сейчас почти никогда не было воды, и любезно согласился предоставить мне на неделю одну из комнат. Время между тем, пока я устраивался на новом месте, уже перевалило за полночь, и третий день моей поездки в Донбасс закончился.

День четвертый

Первую ночь в Донецке я почти не спал – лежал и смотрел в темный проем окна, на широком подоконнике которого стоял стакан, наполненный водой, которая уже через полчаса после того, как я ее налил, сделалась ледяной. Небо за окном, плотно затянутое низкими серыми облаками, с одиннадцатого этажа казалось мне каким-то грязно-розовым – наверное, от многочисленных городских огней. И там, за окном, постоянно бухало: бух, бух… То били, как объяснил мне Дмитрий, наши.

– Звуки прилетов спутать с ними нельзя, – добавил он с видом знатока. Но прилетов поблизости от нас, в Ворошиловском районе Донецка, ни в ту ночь, ни в последующие, пока я жил в доме на улице 50-летия СССР, слава Богу, не было. Местные объясняли это низкой облачностью и внезапным сильным морозом, из-за чего украинские дроны быстро выходили из строя, а если все-таки и летали, то ни черта не видели.

Ну а «Хаймарсы» хохлы (которых здесь все уже давно называют не «хохлами» и не «укропами», а «немцами») в те дни по Донецку не запускали. Может, берегли их для лучших времен, а может, уже выпустили и ждали доставку новых. С «Хаймарсами», пояснили мне еще раньше волонтеры, а потом не раз подтверждали и многие военные, бороться нам особенно сложно и, если бы их у немцев были не десятки, а сотни, нам пришлось бы туго. Но все равно бы справились – в этом никто не сомневался. И наша ПВО по ночам все-таки работала, а значит, с той стороны в нашу сторону все же что-то летело. И еще периодически были слышны наши «Грады». На характерные для них звуки тоже сразу обратил мое внимание Дмитрий, и я быстро научился их различать.

Внизу, на белом снегу между домами, редко появлялись фигурки людей – комендантский час действовал и здесь, но во многих окнах свет горел до самого утра. И тревожные ночи Донецка оставались тревожными до рассвета. Не знаю, может, дончане, которым не надо было утром идти на работу или на учебу, отсыпались днем? Впрочем, как показывает статистика, немцы-хохлы чаще бомбят гражданские объекты Донбасса и жилые дома в Донецке, Горловке и Макеевке именно днем – видимо, для большего запугивания мирного населения.

В 2024 году этому будет уже десять лет. И специально для немцев – настоящих немцев, помогающих бандеровскому рагулью оружием и боеприпасами с самого начала их войны против донбасцев, так и не принявших госпереворот и русофобскую политику Киева: Im Jahr 2024 ist dieser Terror 10 Jahre alt. Jubiläum. И для американцев и англичан, поставляющих хохлам ракеты и снаряды: In 2024, this terror is 10 years old. Anniversary. Могут, суки, отпраздновать.

* * *

Утром, как и предначертал в своем плане Александр Чаленко, я позвонил известной в Донецке журналистке, блогерше, телеведущей и военкору (талантливый человек талантлив во всем) Елене Бобковой. Еще, как оказалось, она заботливая мама двоих детей да и просто очаровательная женщина. О красоте, душевности и отзывчивости женщин Донбасса говорить можно бесконечно, и не будет слишком большим преувеличением сказать, что они все там такие. Бесценный русский генофонд.

Вот и Лена Бобкова, как и ее муж – военкор, волонтер, бывший офицер-ополченец, а в прошлом нацбол Александр Матюшин, разумеется, тоже заранее предупрежденные Чаленко о моем приезде в Донецк, с радостью согласились показать мне свой родной, любимый город. В десять утра они заехали за мной на белых стареньких «Жигулях-девятке», которыми лихо управляла сама Лена. Я попросил для начала отвезти меня на кладбище, где похоронены легендарные герои Донбасса – Арсен Павлов (Моторола), Михаил Толстых (Гиви), Владимир Жога (Воха), Ольга Качура (Корса) и первый глава ДНР Александр Захарченко (Батя), о которых, уверен, еще будут сложены прекрасные песни, какие были сложены о героях Гражданской войны XX века – Щорсе, Ворошилове, Буденном, Чапаеве и других. Равных им героев, о которых народ слагал бы и пел песни, на той стороне, у белых и тем более у петлюровцев, не было. Как нет таких, поистине народных героев и сейчас на стороне воюющей Незалежной. Кого из убитых упырей «Кракена», «Айдара», «Торнадо» или «Азова» хоронили по тридцать, пятьдесят или сто двадцать тысяч украинцев? Ни-ко-го. А это говорит о многом. Убийц женщин и детей с такими почестями не хоронят. И песен про упырей никто не поет.

Кладбище, где похоронены Моторола, Гиви, Воха, Захарченко и другие герои Донбасса и России, находится на южной окраине Донецка – в Ленинском районе, вблизи крупнейшего донецкого искусственного водохранилища, которое сами дончане называют морем. «Донецким морем» они называют уже давно и само это кладбище, откуда открывается прекрасный вид на водохранилище. Однако мне для такой экскурсии опять же не повезло с погодой – в то утро было очень холодно, туман, а я, одетый легко, уже сильно промерз в «Жигулях», одно из окон которых никак не закрывалось.

Посетителей на кладбище в такую погоду тоже, естественно, не было – только несколько могильщиков долбили отбойными молотками мерзлую землю на Аллее героев, неподалеку от могилы Гиви, да постоянно крутились возле нас две тощие голодные собаки, которым мы ничем не могли помочь, так как не взяли с собой ни выпивки, чтобы помянуть погибших, ни закуски.

Дальше я выдержал еще лишь один переезд в укрытый снежным саваном парк Победы, где находится Аллея ангелов. Там мы постояли несколько минут молча, обнажив головы, у небольшой кованой арки из роз и пулеметных гильз, у подножия которой в снегу, заваленная горой детских игрушек и зажженных свечей, стояла черная гранитная плита, где было написано: «АЛЛЕЯ АНГЕЛОВ памяти погибших детей Донбасса». А ниже – четыре столбца имен и фамилий этих детей с указанием их возраста. Всего – шестьдесят шесть, младшим из которых было по годику.

На мой взгляд, каждый из этих ангелов достоин того, чтобы его лицо было изображено на отдельной гранитной плите и эти плиты были размещены вдоль какой-нибудь аллеи парка. А сейчас весь этот мемориал, к сожалению, занимает лишь маленький уголок при входе в парк. Да к тому же на сегодняшний день список этих несчастных детей, убитых украинскими военнослужащими, членами нацбатальонов и иностранными наемниками, уже значительно увеличился.

Понятно, что для достойного увековечивания погибших, для создания настоящей Аллеи ангелов, чтобы это больше никогда не повторялось, требуются время, деньги и участие талантливых художников, скульпторов и архитекторов. Но я нисколько не сомневаюсь, что настанет пора и все это в Донецке будет. Точно так же, как придет время – и на улицах и площадях донбасских городов появятся высокохудожественные, величественные памятники павшим за родную землю героям, к которым будут приходить с цветами школьники, молодожены и все благодарные потомки. Назвать фамилии скульпторов? Их много.

Из парка Победы Лена с Сашей отвезли меня, окончательно замерзшего, но наполненного впечатлениями, домой, однако мы договорились, что еще увидимся. И увиделись. Но об этом позже.

* * *

Около двух за мной приехал на бронированном Land Cruiser’е Тимур – тот самый, что звонил мне, когда я был еще в Москве.

– Валентиныч! – выскочил он из машины и, обнимая меня, объявил, что предлагает съездить вначале пообедать в один неплохой ресторан, а уже затем отправиться в «Пятнашку».

– Ахра сегодня немного приболел, – сказал он уже в машине, – от детей, видимо, заразился. Грипп, возможно. Вышел утром из дома, чтобы ехать в часть, но потом вернулся – почувствовал, что ломает. Решил денек побыть дома. Но там у нас ребята все на месте. Они знают, что я вас привезу, все ждут.

Ресторан «Адачи», куда мы приехали, действительно оказался неплохим – с разнообразной и в основном азиатской кухней. Но мы с Тимуром заказали по борщу и стейку – все это тоже там имелось. И борщ был настоящий, наваристый, украинский. Пробовать донецкий «Том Ям» я не рискнул. Хотя Тимур заверил меня, что и «Том Ям», и суши, и роллы здесь вполне приличные. Да я и сам видел, что во всех помещениях ресторана, включая его застекленную террасу, где можно было курить, находилось полно людей, в том числе в военной форме, а на столах как раз преобладали блюда японской кухни. А цены здесь были совсем не маленькие.

Уловив на моем лице удивление, Тимур пояснил, что военные, контрактники, сейчас получают приличные деньги – такие, какие раньше многие из них никогда и не видели.

Пообедав и обменявшись новостями за прошедшие два с лишним года, пока я с Тимуром не виделся, мы поехали с ним через весь город, туда, где меня ждала встреча с бойцами славной «Пятнашки», некоторых из которых я знал лично уже несколько лет.

К сожалению, ни твердого как кремень, не знающего боли и сомнений Аслана Гуатижева, ни смешливого и никогда не унывающего Станислава Культу я в расположении бригады не застал – они находились где-то в других местах. Но зато по-братски обнялся со своим старым товарищем Талехом Салман-оглы Гасановым – командующим сейчас спецподразделением «Шир» («Лев»), которое входит в «Дикую дивизию Донбасса» и интербригаду «Пятнашка». В составе этого подразделения служат азербайджанские, турецкие, узбекские и таджикские добровольцы. «Независимо от национальности и религии, – сказал Талех, – мы все защищаем наш общий дом – Россию». И с ним трудно было не согласиться: в СССР жили и проживают ныне в РФ представители всех этих народов А вообще, в интербригаде «Пятнашка» за Россию и русскую землю героически сражаются сейчас представители очень многих народов, помимо, разумеется, русских, белорусов и украинцев, – абхазы, татары, армяне, сербы, сирийцы, колумбийцы, китайцы, южнокорейцы и даже – японцы!

А еще в расположении «Пятнашки» я неожиданно встретил Андрея «Захара» – близкого друга Ахры, с которым познакомился несколько лет назад в Москве, и сразу узнал Саида – знакомого мне по Сухуму. И уже здесь, в Донбассе, быстро и непринужденно, как, наверное, и бывает на войне, обрел целую группу новых знакомых и друзей из числа подчиненных или ближайших соратников Ахры. И среди них еще один Андрей – седобородый харизматичный армянин, но настоящий русский патриот и оптимист с замечательным позывным «Праздник»; интеллигентный, скромный, похожий в своих очках на учителя Сергей Барышев из Калуги – в недавнем прошлом госслужащий, не снимавший, наверное, всю жизнь пиджака и галстука; строгий, подтянутый, похожий на голливудского киногероя с пистолетом на боку Сергей Кепин, известный среди своих как Близнец; бесстрашный, неоднократно раненный, но остающийся в боевом строю командир одного из подразделений «Пятнашки» Геннадий с позывным «Москаль» – уроженец Марьинки, где от его дома не осталось и следа. А в Москве Москаль побывал за всю жизнь, говорят, всего один раз, в этом году, да и то огромная, красивая, праздная, живущая так, словно никакой войны в часе полета от нее нет, столица ему не понравилась. Но, немного поразмыслив, винить в этом москвичей он не стал. «А чего их винить? У них жизнь такая», – сказал он своим скрывающим улыбки однополчанам. А вот еще – непревзойденный снайпер-артиллерист (есть на этой войне и такие!) – начальник артиллерии «Пятнашки» Александр с позывным «Сейн»! На счету этого молодого человека десятки уничтоженной вражеской техники – танков, БМП, автомашин, артиллерийских установок – и куча живой силы противника – «двухсотых» и «трехсотых». Этот симпатичный парень из Донецка, которому нет еще и тридцати, когда-то был футболистом и фанатом футбола, а с 2014 года, когда увидел, что творят укронацисты, стал фанатом войны. Он скрупулезно изучает артиллерийскую технику, а с начала СВО еще и беспилотные летательные аппараты и постоянно совершенствует свои знания и опыт на практике, удивляя профессионализмом и мастерством многих опытных артиллеристов, закончивших артиллерийские училища и академии. «Боги войны», – называет пехота артиллеристов. Без иронии называет, на полном серьезе, хотя сама пехота всегда была и есть «царицей полей». Но Саня Сейн, по мнению и своих однополчан, и больших командиров из Москвы, настоящий Бог Войны без всяких кавычек и уже давно, как я понимаю, достоин звания Героя России. А еще он, на удивление, очень скромный человек: журналистов избегает, интервью не дает. Саня – воюет. И ежедневно ведет записи в толстых тетрадях под названием «Список добрых дел», где разборчивым почерком фиксирует все, что сделал, – кого или что уничтожил, где, когда и сколько. И все – с объективным видеоподтверждением.

Об Александре я вот лишь немного рассказал, но про него и про других моих новых и старых знакомых, которых встретил в «Пятнашке», можно рассказывать до бесконечности. У многих из них непростые судьбы, и привели их в Донецк, в «Пятнашку», разные обстоятельства. Кто-то, как Сергей Барышев, здесь всего месяц, а кто-то, как Геннадий Москаль, – почти десять лет. Из бывших «вагнеровцев» и байкеров – «Ночных волков» Александра «Хирурга» Залдостанова – в «Пятнашке» сформированы отдельные подразделения. Успешно служили здесь и бывшие заключенные. А все это говорит о здоровой, благоприятной атмосфере, царящей в интербригаде под командованием тридцатисемилетнего полковника Ахры Авидзбы с позывным «Абхаз».

И еще я хотел бы назвать одного близкого его друга из Ярославля, с которым сам познакомился в те дни в Донбассе. Успешный российский предприниматель, армянин по национальности, интернационалист и интеллектуал по имени Месроп. Тимур Абдулин ласково зовет его Мирчик – от слова «Мир», но я Мирчиком называть этого пятидесятилетнего, серьезного, брутального мужчину как-то не решался.

– А что за имя такое – Месроп? – спросил я его однажды. – Никогда раньше такого не встречал, хотя с армянами знаком. Оно что-то означает?

– Нет, ничего не означает. Так звали создателя армянского алфавита – Месропа Маштоца, – нехотя, но с нескрываемой гордостью за Маштоца пояснил мне его современный тезка. С ним мы потом поедем из Донецка в Москву, и я буду всю дорогу с интересом слушать его размышления на разные темы, а также наслаждаться его прекрасным русским языком, глубокими знаниями и парадоксальным умом.

При этом некоторых людей, кого я хотел бы еще увидеть и с кем познакомиться в «Пятнашке» (а о них я слышал или читал), я тогда, к сожалению, не застал либо было мало для этого времени. Например, я с интересом посмотрел, как готовятся к работе операторы FPV-дронов, но не пообщался с ними поближе, не застал военкора Павла Кукушкина, не удалось мне повидаться и с депутатом Госдумы Алексеем Журавлевым – одиноким лидером уже, наверное, виртуальной партии «Родина», присоединившимся к фракции ЛДПР еще при жизни Владимира Жириновского. Как я неоднократно слышал от бойцов «Пятнашки», Алексей Журавлев был не просто частым гостем в их подразделениях (многие депутаты, особенно в начале СВО, ездили в Донецк, чтобы просто сфотографироваться в бронежилете, и потом уже здесь не появлялись), а настоящим другом и, можно сказать, их однополчанином, находившимся вместе со многими из них в окопах по нескольку дней и много чего еще делающим для помощи всей интербригаде. «Ну ладно, – подумал я, – с Журавлевым я еще увижусь в Думе и успею пожать ему руку, храни его Господь». Но не упомянуть его здесь сейчас было бы неправильно.

А вернувшись вечером домой и потом заглянув с Дмитрием Селезневым на несколько минут в донецкий бункер его однопартийцев-нацболов, которые занимались в Донбассе в основном волонтерской деятельностью (кроме тех, что воевали или работали, как Дима, военкорами), я понял что встретиться здесь при таком напряженном графике еще и с Андреем Пинчуком, экс-министром госбезопасности ДНР, а в настоящий момент командиром одного из добровольческих подразделений, мне будет просто нереально. Да и не хотелось, сказать по правде, отвлекать Андрея от важных дел на какие-то чаепития и праздные разговоры, когда сам я еще не вник как следует в повседневную жизнь Донбасса и не понимаю ситуацию, которая происходит на фронтах. А телевизор я смотрю редко, да и не знаю, можно ли доверять тому, что по нему показывают. Мой сосед по квартире Дима Селезнев – так тот вообще телевизор не включал, даже для фона, как это делают многие, и вечно был погружен в компьютер и наушники из ушей не вытаскивал. Уж и не знаю, что он там смотрел часами, лежа в полутемной комнате на диване, может, какие-то сериалы, о которых периодически мне рассказывал, но уж точно не выпуски новостей Первого канала, «Россия-24» или программы Владимира Соловьева. По крайней мере, те, с кем я успел повидаться и поговорить в первые дни моего пребывания в Донбассе, все как один уверяли, что далеко не всему можно верить, что рассказывают о СВО по нашему телевидению. И, дескать, существует много всяких проблем – технических, организационных и прочих, с большинством из которых мы, конечно, справляемся, но вот с некоторыми, сидящими в людях, справляемся с трудом.

Да ведь, с другой стороны, по телевизору и не расскажешь о случаях той же банальной зависти и перетягивания отдельными командирами одеял (наград и званий) на себя! А в науке, искусстве или шоу-бизнесе разве не так? И хохлы на той стороне тоже периодически пробуют выносить сор из избы, и результат тот же: на любой войне и в любой армии мира все это, увы, существует. Поэтому, может, и к лучшему, что не всё показывают по нашему телевидению (еще бы запретили на центральных каналах пошлые ток-шоу с демонстрацией грязного белья их участников и показами на всю страну всяких морально-нравственных уродов, бездарей, неучей и дураков). А иностранных телеканалов в России нет (как нет и российских на Украине и в Европе).

А вот я смотрю европейское телевидение в Испании и уверяю вас, что на их каналах вообще несут полную чушь и о нашей стране, и о том, что происходит на Украине, и какова обстановка на фронтах Донбасса. Особенно смешно, когда, например, на канале Euronews какая-то курносая блондинка с украинской фамилией, которой лучше бы рекламировать бижутерию или утюги либо рассказывать телезрителям о погоде, стоит перед картой боевых действий в Донбассе и без малейшего проблеска ума в глазах объясняет тупоголовым европейским обывателям, что ВСУ никогда не сдадут русским Бахмут и что Донецк бомбят сами русские. Такие же глупые, но при этом еще и злые глаза можно увидеть и у генерального секретаря НАТО Столтенберга, и у сеньора Жозепа Борреля, и у фрау Анналены Бербок, и, конечно, у фрау Урсулы фон дер Ляйен. Но все-таки первое место среди подобных непроходимых дураков и дур, символизирующих нынешнюю Европу, я бы поделил между той украинской телкой из Euronews и Йенсом Столтенбергом. В общем, дичайшая антироссийская пропаганда. И честно признаюсь, в толерантной, хваленой нашими либералами Европе цензура такая, какая многим из нас даже не снилась.

Так о чем же мы будем тогда разговаривать с Андреем Пинчуком? И о чем я должен его спрашивать? Нет, конечно, я мог бы, наверное, порасспрашивать его и того же Александра Бородая, его и друга, и боевого соратника, об идее создания ДНР и о тех людях, что в этом участвовали. Но для такого разговора нужно и время, и настроение, и подходящее место. А не пятнадцать минут или час за едой в каком-нибудь донецком кафе. Я не мальчишка, а взрослый человек, не журналист, а адвокат и не привык болтать впустую, задавая собеседнику глупые, наивные вопросы. К тому же я приехал в Донбасс не интервью брать, а с частным визитом – просто посмотреть, что тут происходит в действительности, и повидать места, где когда-то бывал в детстве.

А с Андреем Пинчуком, кстати, я встречался в Москве еще задолго до СВО. В ночном клубе с хорошим баром и сигарной комнатой – в обстановке более подходящей для неспешной беседы двух взрослых людей. И он подарил мне тогда свою книгу с заковыристым названием – «Контур безопасности. Генерация ДНР». Да еще с автографом. Книгу эту, где подробно излагались донецкие события 2014–2015 годов, непосредственным участником которых являлся сам автор, я с интересом прочитал и попросил Андрея подписать еще один экземпляр – для Лимонова. Андрей это сделал, и Эдуард с благодарностью принял его подарок, пополнив им свою библиотеку. Но наверняка что-то недосказанное у Андрея еще осталось.

День пятый

Этот день был посвящен Мариуполю, но оказался куда насыщенней, чем я изначально предполагал.

Во-первых, на машине, которую предоставили мне в «Пятнашке» (а это была BMW, да еще с водителем – очень крупным и спокойным, как все богатыри, коренным дончанином-добровольцем Александром), мы поехали в Мариуполь не сразу. Прежде по просьбе Елены Бобковой мы заехали в донецкую телекомпанию «Юнион», где я поучаствовал в записи передачи «Три минуты на ответ», которую традиционно ведет популярная в ДНР телеведущая Майя Пирогова. На этот раз ей помогала и Лена Бобкова. Я думал, что дамы будут меня пытать по поводу вновь обострившейся в России темы запрета абортов или еще о чем-то подобном, но разговор зашел о политике, ДНР, русском национализме и, на мой взгляд, получился живым и интересным. Тепло распрощавшись с телеведущими и участниками записи, среди которых я с приятным удивлением обнаружил человека, оказывается читавшего какие-то из моих книг и слушающего мою музыку. В таком приподнятом настроении, но с запозданием часа на полтора мы с Димой Селезневым и Сашей Кабаном двинулись в Мариуполь. «Кабан» – его позывной в «Пятнашке», где он вместе с другими ребятами-водителями доставляет на передок, в самое пекло, оружие, боеприпасы, технику, людей и все, что там необходимо. Но для меня он был просто Сашей – любящим сыном и братом в своей семье, водилой от Бога и механиком с золотыми руками, ведь наша поездка носила исключительно мирный, частный характер и здесь все эти позывные были ни к чему.

* * *

Практически весь путь до Мариуполя, мимо Еленовки, Докучаевска, Волновахи и других городов и поселков Донбасса, уже известных многим по прошлогодним сводкам о шедших здесь ожесточенных боях, мы преодолели за час с небольшим. И почти две трети этого пути по весьма неплохой дороге мы проехали сквозь «строй почетного караула» из обледенелых деревьев, за которым по обе стороны расстилались заснеженные поля.

– Наверное, летом здесь хлебные поля? – спросил я у Саши.

– Да, – подтвердил он. – И подсолнухи.

– Поля подсолнухов я помню под Бердянском и Северодонецком, куда иногда ездил в детстве к своим дедушке и бабушке, которые к тому времени развелись и жили по отдельности, – сказал я Саше. И поделился с ним своим желанием съездить в Бердянск, и, может быть, даже завтра.

– Это далеко от Донецка? – спросил я.

– До Мариуполя, – задумался Саша, – километров чуть больше ста, и там еще почти столько же. Но от Мариуполя в сторону Мелитополя проложена шикарная трасса.

– Проложена? Когда?

– Успели, – улыбнулся он. – А с нее – поворот к морю и дорога на Бердянск. Правда, я туда еще не ездил.

Оказавшись в Мариуполе, мы сделали небольшой ознакомительный круг по центру города, видя повсюду строительные краны, строящиеся, ремонтируемые и даже не тронутые, разрушенные войной дома, прежде чем позвонили местному журналисту Андрею Киору, рекомендованному мне Александром Чаленко. И гостеприимный Андрей, как и предсказал Чаленко, сразу же пригласил нас к себе в гости. Впрочем, на самом деле Андрей Киор оказался не только журналистом, а вообще многогранно талантливым творческим человеком – продюсером, режиссером, поэтом, композитором, музыкантом-мультиинструменталистом, певцом и даже танцором. Его домом была двухкомнатная, пережившая артобстрелы и евроремонт квартира, принадлежащая каким-то его друзьям, живущим в Европе. Они-то и разрешили ему пока там поселиться. И Андрей эту квартиру, которую сам же и отремонтировал, превратил в музыкальную и телестудию, оставив на память о битве за Мариуполь несколько отверстий от осколков артиллерийских снарядов в одной из стен. И даже в матерчатой обивке дивана, на котором я сидел, была приличная дырка от такого же осколка. А вот перед диваном, на журнальном столике, в больших стеклянных вазах и на подносе лежали приготовленные для гостей различные сладости, орешки и фрукты. За компьютерами, стоящими на письменных столах, сидели и активно что-то печатали две молодые женщины. Огромная плазменная панель и высокие звуковые колонки дополняли общую картину студии Андрея Киора. А сам он между тем представлял собой невысокого, средних лет, улыбчивого и крайне подвижного человека с маленькой седой головой, мелкими чертами лица, но большими «музыкальными» ушами и высоким лбом. А еще общий портрет Андрея Киора добавляли очки с цилиндрическими линзами, то и дело спадающие с его переносицы.

– Военные преступления, творимые ВСУ в Мариуполе, невозможно скрыть, – говорил он. – Сейчас мы поедем по городу и я вам покажу, во что он превращен, покажу здания, в подвалах которых прятались мирные жители, и украинские военные расстреливали их в упор из танковых орудий, покажу гражданские здания и архитектурные памятники, которые они уничтожали просто так, без всякого практического смысла или какой-то военной необходимости – лишь бы все это не досталось россиянам. А россияне сейчас восстанавливают и отстраивают заново весь город – вот такие «оккупанты». И я много разговариваю с мариупольцами, и все говорят, что у нас никогда не было претензий к России, к русскому народу, у нас никогда не было даже повода для каких-либо ссор с россиянами. И в Киеве знали об этом…

– Знали, что в душе вы не воспринимаете русских людей за врагов?

– Да, конечно, все это они понимали. И потому устроили бойню, чтобы максимально все и всех уничтожить.

– Вот интересно, – сказал я, отказываясь от предложенных мне Андреем в который уже раз сладостей, – интересно, будут ли ВСУ, если Российская армия подойдет-таки ко Львову или Виннице, столь же упорно их защищать, превращая в руины?..

– Поживем – увидим, – улыбнувшись, резонно заметил Андрей. – Такого ада, что здесь был, не пожелаешь, как говорится, и врагу.

– А вот они смотрели на все это по телевизору у себя в Киеве и во Львове и ликовали по поводу того, как долго «Азов» противостоит «русским оркам» и как лихо громит «мариупольских сепаратистов», то есть вас. Хотя, если бы и они такое пережили сами, то, может, это вправило бы им мозги. Нет?

Андрей согласно кивнул головой, и одновременно кивнули головами две его сотрудницы, делавшие вид, что не прислушиваются к нашему разговору.

– Вы тоже находились здесь во время боев? – обратился я теперь уже к ним.

– Да, – ответили женщины.

– Скажите, – спросил я, – а где вы, лично вы, все это время прятались? Судя по виду города, по улицам которого мы только что проехали, целых, неповрежденных домов в нем практически не осталось. Где вы все это время жили?

– В подвалах, – ответила одна из женщин, та, что выглядела постарше. – Конкретно мы жили вначале несколько дней в подвале своего дома, а потом вэсэушники выгнали нас оттуда. Они превратили наш дом в опорный пункт и оттуда стреляли. А мы перебрались в подвал другого дома.

Выяснилось, что у этой женщины есть ребенок. «Он… малоподвижный», – подыскивая слова, сказала она. А ребенок, и без того нуждающийся в постоянном уходе, все это время находился вместе с ней в подвалах, где не было ни надежной защиты, ни света, ни тепла, ни элементарных средств гигиены и медицинской помощи.

– Извините, – сказал я, – но я спрошу вас вот о чем. Об ужасах войны, кошмарах, связанных с расстрелами «азовцами» мирных жителей для устрашения остальных, писалось и говорилось много. И уже даже вынесено несколько обвинительных приговоров в отношении этих убийц. Но все равно далеко не все люди, когда такое горе не касается их лично, понимают, что там творилось в реальности. И даже фильмами и книгами этого не объяснить – любые романы и кинофильмы можно обвинить в выдумке. Но вот я – не военный, не журналист, не политик, не пропагандист, не житель Донбасса, а простой человек, москвич, с вполне мирной профессией адвоката. И я знаю, как устроен быт моих подзащитных, зэков, в тюрьмах и лагерях. Я знаю, что там не рай, что в наших тюрьмах до сих пор много многоместных, переполненных камер, где заключенные спят на своих шконках (кроватях) по очереди, где мало света, духота, сырость, жара или холод. Но даже в такой многоместной камере есть так называемая «параша» – одно на всех отхожее место, отгороженное иногда тонкой стенкой и/или занавешенное простыней. Так при этом в таких камерах и тюрьмах женщины сидят отдельно от мужчин, а взрослые – отдельно от несовершеннолетних. И у женщин, и у несовершеннолетних бытовые условия получше, чем в тюрьмах, где содержатся взрослые мужчины. А вот в подвале многоэтажного дома, превращенного за десять минут в бомбоубежище, где нет ни света, ни воды, а выйти наружу нельзя из-за постоянных обстрелов, как вы, извините, справляли нужду – куда ходили в туалет?

Женщины смутились, но все равно попытались пояснить, как это происходило в их конкретных случаях. И из этих рассказов вырисовывалась такая жуткая, гиперреалистичная картина, которую хотелось поскорее забыть. И становилось понятно, что война не только убивает людей (мирная жизнь их тоже доводит до смерти), но еще и пытается превращать людей в животных. И все-таки, надо признать, у нее это, к счастью, не всегда получается.

– Я брала своего ребенка за ручку, поднимала его и помогала…

– Мы находили для этого место или выбирались из подвала на улицу, когда случалось затишье. Люди заботились друг о друге…

– Мне повезло, – вступил в разговор и Андрей, – нашим укрытием был подвал в «сталинке», где когда-то находилось настоящее бомбоубежище. Сейчас поедем в город, я покажу вам этот дом. Конечно, за семьдесят лет это бомбоубежище уже пришло в негодность, но все равно это было более надежное укрытие, чем подвал какой-нибудь простой пятиэтажки или панельной высотки. И там между стен в одном месте оказалось пустое узкое пространство, которое мы использовали в качестве туалета…

* * *

По городу с Андреем Киором мы ездили потом еще часа два. Андрей показывал нам испещренные осколками и пулями частные цветные домики, точнее, то, что от них осталось. Показывал серо-черные панельные многоэтажки с разрушенными и выгоревшими дотла блоками квартир (обычно на верхних этажах, откуда, видимо, «азовцы» вели обстрелы российских войск), снесенные артиллерией купола церквей, разрушенный практически до основания драмтеатр на одной из центральных площадей Мариуполя. А еще – повсеместные стройки и уже возведенные микрорайоны новых, белоснежных жилых домов, корпуса ультрасовременного многопрофильного медицинского центра, Нахимовского училища и новую достопримечательность и гордость Мариуполя – среднюю школу на тысячу сто учеников, уже открывшуюся и признанную одной из лучших в России… Правда, эту чудо-школу с десятками кабинетов, мастерских, мраморными полами, цветными окошками, большим футбольным полем и беговыми дорожками на школьном дворе, как и все остальное, включая знаменитый Мариупольский морской порт, мы осмотрели только снаружи, издалека. Хотя по плану мероприятий, разработанному для меня в Москве Александром Чаленко, я вполне мог бы посетить и эту школу, и побывать на экскурсии в порту. Для этого надо было только позвонить некоторым людям в Мариуполе и встретиться с его мэром Олегом Моргуном. «Встретишься с ним, – объяснял мне Саша, – все уже согласовано. Побеседуете немного, он хороший человек, подаришь ему свою книгу, поделишься впечатлениями…» То же самое я слышал от него и насчет встречи с ДВП – главой республики Денисом Владимировичем Пушилиным.

И все-таки накануне поездки в Мариуполь я позвонил Саше и, извинившись, объявил, что встречаться с мэром Мариуполя Олегом Моргуном не буду и в такой холод ходить по территории Мариупольского порта тоже не хочу.

– Ты пойми, Саша, – говорил я ему, – ну мне просто неудобно отвлекать человека от работы, когда наверняка ему дорога каждая минута и он ежедневно встречается с десятками людей – своими подчиненными, руководителями ДНР и различных российских регионов, оказывающих помощь городу в его восстановлении, со строителями, энергетиками, военными… А тут я, московский адвокат…

– Ну ты же не простой адвокат, а известный, да к тому же еще и писатель, – стоял на своем Чаленко.

– Ну писатель, и что? Подумает, вот приехал известный адвокат из Москвы, наверное, чего-то хочет – что-то будет предлагать или просить: землю под строительство, например, какого-нибудь офисно-торгового центра, таможенного склада или отеля. Ну а для чего же еще может приехать сейчас в Донбасс известный столичный адвокат? «Известный» – это ведь тот, у кого среди клиентов – толстосумы и воры, так? А может, вообще подумает, что меня кто-то специально в Мариуполь послал для проверки. Но я не ревизор и из роли Хлестакова давно вырос. И мне лично тоже ничего не надо: гуманитарку я не вожу, интересы торговцев или строительных подрядчиков не представляю и вообще ничего не хочу, кроме как посмотреть город. Так я его и так посмотрю, с помощью Андрея Киора… А вот если Бог даст, приеду в следующий раз весной или летом и ты будешь со мной, то тогда мы с удовольствием вместе осмотрим порт, школу и повидаемся с мэром – ты с ним знаком, представишь меня, мы побеседуем, выпьем по чашке кофе. И все будет вполне деликатно.

Так мы и порешили.

* * *

Уже возвращаясь в Донецк, я узнал, что в «Пятнашке» меня ждет Ахра Авидзба, который все же, несмотря на недомогание, вышел на службу; и там, дескать, меня будет ждать сюрприз. А я вдруг подумал тогда о Лимонове, который был бы просто счастлив, если бы его так же тепло встречали в Донбассе в 2019 году, как меня сейчас. И вот он-то уж точно не отказался бы от встречи с мэром Мариуполя и осмотра школы и порта.

Но Лимонов был все-таки известным писателем, а это совсем другое, нежели известный адвокат.

Однажды, это было в далеком 2007 году, мы ездили с ним в Ростов-на-Дону – ездили, можно сказать, развлечься – и в нашей компании оказалась врач местного онкологического центра. Так вот, вместо того чтобы показать гостям достопримечательности родного города, эта дама зазвала Лимонова в свою больницу, представила главврачу как своего хорошего знакомого, и тот со свитой докторов в белых халатах битый час водил подвыпившего Эдуарда по коридорам, больничным палатам, лабораториям и кабинетам, показывая ему новую медицинскую технику и делясь обнадеживающей статистикой лечения у людей рака, как будто перед ними был не писатель, а какой-то большой московский начальник. А Лимонов, разумеется, ощущал фальшь всего этого, трагикомичность ситуации и чувствовал себя полным дураком, завидуя мне, что я сразу и твердо отказался от этой экскурсии и остался сидеть в беседке в больничном дворике, потягивая из фляжки виски. Будучи человеком крайне мнительным, Эдуард тоже вначале сопротивлялся ехать в онкоцентр на эту сомнительную экскурсию, но потом сдался под напором лести и настойчивых уговоров нашей знакомой. А та стала еще и предлагать ему провести у них бесплатное обследование, ну и тут уже он не выдержал и, поспешно распрощавшись с врачами, выскочил из больницы вон.

– Дай глотнуть, – попросил он у меня фляжку. А через одиннадцать лет, уже в Москве, в своей квартире на улице Фадеева, вспомнив ту нашу поездку в Ростов и свою экскурсию в онкоцентр, грустно пошутил: «Накаркала».

Ну а в 2019 году, когда он поехал с Семеном Пеговым в Донбасс, там просто произошло досадное недоразумение с его аккредитацией. В составе съемочной группы WarGonzo писателя зарегистрировали под его настоящей фамилией – Савенко, но уже в Донецке служба безопасности обнаружила, что вместо какого-то Савенко здесь оказался Эдуард Лимонов и он, дескать, желает встретиться с руководителями ДНР. Потом, конечно, разобрались и дали добро, но пока разбирались и согласовывали все на самом верху, Эдуард плюнул на всех и уехал из ДНР, так и не встретившись там ни с кем из знаковых людей.

В том же 2019 году он с Семеном Пеговым, основателем проекта WarGonzo, съездил в Абхазию, где все же познакомился с Героем ДНР Ахрой Авидзбой. Однако до начала СВО, где Ахра и его знаменитая «Пятнашка» вновь геройски проявили себя, Эдуард так, к сожалению, и не дожил.

* * *

Когда мы въехали в расположение «Пятнашки», было уже больше семи. С Ахрой мы обнялись, сфотографировались (фотографироваться гостям с командиром бригады стало уже здесь, как я понял, доброй традицией), он подарил мне какие-то сувениры и с гордостью сообщил, что полтора года назад, пока мы не виделись, стал отцом еще одного ребенка – девочки и теперь у него шесть детей. Ахра даже включил видеосвязь со своей женой Юлей, и я смог пару минут поговорить с ней и увидеть малышку.

Наверное, это не совсем правильно, когда адвокат еще в ходе судебного процесса начинает сближаться со своим подзащитным или клиентом и потом их отношения вообще перерастают в дружбу. (Про любовь между женщинами-адвокатами и их подзащитными я сейчас не говорю, хотя это тоже случается в жизни и неизменно вызывает повышенный интерес публики, особенно когда такие истории попадают затем в книги или в кино.) Но неправильно все это потому, что объективно такие отношения мешают адвокату в его работе, где надо всегда оставаться хладнокровным, а хладнокровно защищать или представлять интересы друга, близкого человека или родственника практически невозможно – это как защищать самого себя. Что, в общем-то, с древних времен считается среди юристов большой ошибкой.

То есть это правило. Но, как говорится, из всякого правила есть исключения. В моей практике было несколько таких исключений, которым я никак не мог противостоять, но и никогда потом не сожалел, что именно так все и случилось. Это касается и моих профессиональных отношений, переросших в многолетнюю дружбу, с Владимиром Жириновским и Эдуардом Лимоновым (причем оба они были непримиримыми политическими оппонентами, а их сближал общий друг-адвокат), с генералом полиции Владимиром Позняком, интересы которого я отстаивал в гражданских судах, и с авторитетным предпринимателем Михаилом Скрипником, которого защищал в длительном уголовном процессе. И таких случаев, таких «исключений из правил» было в моей адвокатской практике, признаюсь, еще несколько. И вот одним из них в последние годы стало мое знакомство в 2021 году в Гулрыпшском районном суде Республики Абхазия с Ахрой Авидзбой, который был обвинен вместе с еще четырьмя своими друзьями-однополчанами, приехавшими к нему из Донбасса, в незаконной перевозке и хранении оружия и боеприпасов. Действительной же причиной возбуждения этого дела и ареста Ахры (а в Абхазии еще со времен войны с Грузией чуть ли не в каждой семье все еще хранится оружие) было сделанное им публичное заявление о том, что он намерен стать следующим президентом Абхазии. Вот после этого в суде, а затем и в следственном изоляторе Службы государственной безопасности РА мы с ним и встретились. И постепенно я понял, что этот «малыш» и впрямь вполне может возглавить республику: он оказался очень толковым, прекрасно излагающим свои мысли, справедливым и абсолютно бесстрашным человеком. Ну, о последнем легко можно было догадаться и так, зная, что Ахра уже тогда был Героем ДНР и подполковником Народной милиции непризнанной Донецкой народной республики. И все-таки именно личное знакомство и общение с ним, а также общение с его родными, близкими и друзьями (а они каждый день на протяжении месяца заполняли зал судебных заседаний и всю территорию возле суда) убедили меня, что все эти награды и звания были получены Ахрой вовсе не за умение ярко и убедительно говорить. Кстати, единственное, за что я тогда на него немного сердился и даже иногда бранил, так это за его вспыльчивость и какую-то прямо-таки мальчишескую несдержанность. Правда, это выходило у меня скорее больше по-отцовски, чем по-адвокатски, и чем дальше, тем больше. Да и по возрасту это мне было все-таки простительно. И Ахрик, я видел, все прекрасно понимал и старался… старался как мог… сдерживать себя и не нападать, например, очень уж часто с обвинениями в адрес судьи. «Ругай прокуроров, – говорил я ему, – разноси их в пух и прах, они наши противники, но судью, пожалуйста, не трогай, не задевай. Он и так, я вижу, старается тебе помочь».

Тогда Ахре едва исполнилось тридцать пять. Сейчас я встретил почти тридцативосьмилетнего человека. И если внешне Ахрик Русланович Авидзба, известный в Донбассе и по всей России как Абхаз, практически не изменился, то внутренне два года большой, беспощадной войны явно не прошли для него бесследно.

* * *

А ровно в восемь вечера в кабинет командира «Пятнашки» вдруг вошел… еще один мой бывший подзащитный А., профессиональные отношения с которым постепенно переросли у нас в дружбу. Это, как оказалось, и был тот «сюрприз», который подготовил для меня Ахра. Я не хочу называть имя, понимая, что такая огласка в наше непростое время может причинить ему и его бизнесу вред, но скажу, что этот человек очень интересный, глубокий и неординарный во всем. И когда я внезапно встретился с ним в такой обстановке – не в Москве, не в каком-то дорогом ресторане, клубе или театре, а тут, в «Пятнашке», в кабинете командира бригады, он открылся для меня еще с одной, неожиданной стороны.

«Валентиныч, мы все видели ваше удивленное, радостное лицо и такую же радость на лице вашего друга, когда вы с ним обнялись в кабинете командира. И улыбку самого Русланыча, довольного тем, что его сюрприз удался», – несколько раз, вспоминая потом эту встречу, говорил мне Тимур Абдулин – один из самых близких людей Абхаза. Да уж, чего только в жизни не бывает! А на войне и подавно.

* * *

И уже вернувшись домой, я узнал, что со стороны Украины в Мариуполь, как только стемнело, прилетели ракеты. Несколько из них наши сбили, но одна или две все-таки достигли цели. И знаете, что это была за цель? Бетонный завод. Чтобы, значит, мы не восстанавливали город.

И тут я вспомнил, как еще в прошлом году высказывал опасения в одной из своих статей о безопасности и целесообразности (не политической, а фактической) масштабного строительства новых жилых домов, которые до сих пор все еще полностью не заселены, уникальных учебных заведений и суперсовременных многопрофильных медицинских центров. Конечно, и больницы, и поликлиники, и школы людям нужны, но не из мрамора же, когда еще почти весь город выглядит как Сталинград, четверть жителей его покинули, а фронт совсем рядом. И вот много уже чего построено, что я имел возможность видеть собственными глазами, потрачены на все это колоссальные деньги, вся Россия превращает Мариуполь в красавец город федерального значения типа Севастополя (и, скорее всего, так именно когда-нибудь и будет), но свидомые хохлы – бандеровцы, неонацисты и всякое прочее рагулье, торгаши и свинопасы – завидуют российской мощи, называют Мариуполь «оккупированным» и… снова его бомбят.

День шестой

В Бердянск мы с Димой Селезневым, корреспондентом проекта WarGonzo, приютившим меня в арендованной им квартире на улице 50-летия СССР (Лимонов, ручаюсь, был бы в восторге от такого названия улицы), отправились с утра пораньше на той же машине, на которой ездили накануне в Мариуполь, и с тем же водителем. Перед этим Тимур несколько раз интересовался, устраивает ли меня водитель и машина, и после того, как я несколько раз твердо ответил ему «да», объявил, что в Бердянск меня повезет снова Кабан.

Сам Тимур, кстати, имеет в «Пятнашке» позывной «Татар». Знаете, по типу «чечен» у Лермонтова: «Злой чечен ползет на берег, Точит свой кинжал…» Но Тимур – человек совсем не злой, очень тактичный, хорошо воспитанный и душевный, а к тому же еще стройный, как юный джигит, и не по годам молодо выглядящий. Поэтому я ничуть не удивился, когда услышал, как друзья и боевые соратники Абхаза называют его с братской теплотой Тимурчик.

В десять утра мы уже двинулись в путь в направлении Бердянска, и я смог убедиться насколько и впрямь хороша новейшая автотрасса, соединяющая Мариуполь с Мелитополем и идущая дальше, аж до самого Симферополя в Крыму. Ну и как после этого не гордиться Россией?

Но на Бердянск по незнанию мы свернули с этой трассы чуть раньше, чем было нужно, и дальше до самого города ехали уже по разбитой дороге, объезжая многочисленные выбоины и лужи. Оказывается, чуть дальше по трассе был съезд в сторону Бердянска с продолжением очень хорошей дороги. Но ведь без приключений и всяких сложностей я, как уже говорил, никак не могу! Чему, собственно, все же рад. И вот, маневрируя на скорости двадцать километров между ям, разбитых гусеницами танков и БМП, мы наконец подъехали к стеле, выкрашенной в цвета российского триколора и с надписью «Бердянск» на чистом русском языке.

– Сфотографируй меня на фоне этой стелы, – попросил я водителя Сашу. Но едва мы успели с ним выйти из машины и, перепрыгивая через грязь и лужи, выбрать для съемки местечко посуше на зеленой травке за дорожной обочиной, как к нам подбежал с автоматом наперевес солдат с шевроном «ВК» (военная комендатура) на рукаве.

– Назад! Назад! Не положено! – заорал он.

– Да мы только вот сфоткаемся и уедем, – сказал я.

– Эх! – произнес солдат, посмотрев на громадного в сравнении с собой Кабана в камуфляже, махнул рукой и, дождавшись, когда мы сфотографируемся и сядем в машину, побежал назад в свою землянку невдалеке от дороги, которую мы сразу и не заметили. Распознать эту землянку можно было только по легкому сизому дымку, выплывающему из трубы сверху.

– Здесь, вообще-то, действительно нельзя фотографировать, – сказал Саша и указал пальцем на стоящие впереди в поле военные грузовики с кунгами, антеннами и локаторами, а чуть дальше – еще какие-то машины и длинные тягачи. – Да и на полях здесь еще могут быть мины.

– Ну, слава Богу, обошлось, – произнес я, когда наконец до меня вдруг дошло, что, выходя за обочину, мы рисковали, да и вообще, что мы здесь все-таки не на обычной экскурсии. – Впредь будем внимательнее, – пообещал сам себе я.

А в городе, пока мы искали офис Станислава Смаковского, руководителя местной государственной телерадиокомпании «Свободный Бердянск», который по плану Александра Чаленко должен был стать здесь на время нашим гидом, увидели на одном из зеленых газонов прямо у дороги красную фанерную табличку с надписью «Мины!!!»

– Мины в Бердянске есть, – сказали мы Станиславу, когда он сел в нашу машину. – Это мы уже поняли. А как, Стас, насчет ждунов?

– Ждуны тоже есть, – ответил он, грустно улыбнувшись. – Но их все же немного. Так, по крайней мере, у нас говорят. В среднем процентов десять, как и везде. Но лично я думаю, что, может, и все двадцать. Ждут, что украинская власть вернется. Хорошие дороги – замечательно, но, помимо них, русские принесли сюда свои законы и строгий налоговый контроль. А это не всем нравится – привыкли к украинскому бардаку и коррупции.

– Нечто подобное мне рассказывал мой товарищ, решивший построить себе дом в Крыму, – сказал я.

– Да, – кивнул Стас. – Что есть, то есть. Но хуже всего, когда взрослые воздействуют на детей. И в первую очередь под предлогом изучения украинского языка. В одной школе, например, число желающих его изучать – пять процентов, в другой тоже, и в третьей та же картина, а потом вдруг где-то – сорок! И еще, и еще.

– Ты думаешь, что это происки учителей? – спросил я с иронией. – Ну, тогда это дело спецслужб.

– Нет, но ведь дети слушаются родителей: что те им скажут, то они и делают.

– Ну, тогда это дело и спецслужб, и властей, и педагогов.

– А зачем он вообще нужен, этот украинский язык? – начал вдруг возмущаться Стас. Видимо, вопрос продолжения изучения в школах Бердянска украинского языка его сильно волновал.

– Пока существует Украина, он нам нужен, – вмешался в разговор военкор Селезнев.

– А потом, со временем, – продолжил я, – когда люди поймут, что украинская мова не требуется им ни для поступления в вуз, как сейчас, ни для трудоустройства на работу, ни для карьерного роста, то и откажутся от ее изучения. Ну разве что оставив в виде факультатива, чтобы петь украинские песни и читать стихи Тараса Шевченко в подлиннике. Лимонов, например, хорошо говорил на мове и читал. И никогда не жалел, что учил ее в харьковской школе… А сейчас ведь люди еще помнят законы Незалежной. И опасаются, что все может вернуться назад. Вместе с СБУ. Ну чего там? По-честному…

– А кто-то, сам говоришь, ждет этого, – напомнил Стасу Дмитрий.

Тот пропустил замечание Дмитрия мимо ушей и, сохраняя несколько секунд на лице своем глубокую задумчивость, твердо произнес:

– Ничто не вернется.

Потом, пока мы ездили по Бердянску в поисках дома моего деда, а затем неспешно ходили по его центральным бульварам и улицам, Стас Смаковский еще много чего интересного рассказывал нам и о городе, и о его жителях, и о том, как этот приморский курортный город всесоюзного значения жил все последние годы под властью русофобской Незалежной и как он живет теперь.

Сам же Станислав Юрьевич Смаковский, несмотря на свой серьезный вид (вероятно, Саша Чаленко представил меня ему тоже как очень серьезного человека, и он старался этому соответствовать), на деле был вполне симпатичным молодым человеком, родившимся в один день и месяц с моей дочерью, но тремя годами позже ее. И, глядя на то, как он упорно старается «гнать серьезку» в общении с нами, мне в итоге пришлось открыть ему «страшную» тайну, а именно то, что на самом деле я сибарит, гурман, музыкант, поэт, фотограф, путешественник и автор нескольких веселых книг. И дальше наше общение приняло совсем иной, более доверительный и непринужденный характер. Итак, Стас родился в 1982 году в Казахской ССР. Поэтому свидомые журналисты и бывшие украинские телевизионные чиновники, сбежавшие из Бердянска на Запад и клацающие сейчас зубами без доходов и нормальной работы, могут заткнуться – он не хохол, не укроп, он не ваш и потому никакой он не предатель вашего укрорейха, а нормальный русский человек, родившийся в СССР и сохранивший любовь к своей великой родине, правопреемницей которой является Россия.

А Бердянск я не видел с 70-х. И город с тех пор практически не изменился. Хорошо это или плохо? Для Венеции или Парижа, наверное, хорошо, но вот для Бердянска и таких, как он, городов Малороссии, где и пятьдесят лет назад во многих домах не было канализации, как нет ее и теперь, – плохо.

– Только два здания были построены у нас за все годы независимости, – прояснил Стас, пока мы осматривали откуда-то сверху панораму города и порта. Потом еще раз проехали по городским улицам и действительно не увидели ни одного нового, красивого здания, а весь жилой фонд хрущевско-брежневского периода, дороги и тротуары вызывали лишь уныние.

Тем не менее от войны Бердянск не пострадал. Вэсэушники, как рассказал Стас, спешно покинули город, как только стало известно о приближении со стороны Мариуполя Российских войск. Хотя позже они и пытались обстреливать ракетами Бердянский порт, и осколки этих ракет, сбитых российской ПВО, сыпались во дворы и на крыши жилых домов.

Однако куда больший ущерб был причинен Бердянску не хохлами, а недавней стихией – обычно спокойное, мелкое Азовское море в конце ноября 2023 года вышло из берегов, повырывало из земли столетние деревья, снесло торговые палатки, пляжные кафе и затопило прибрежную часть города. После всего этого, да еще зимой, город стал выглядеть невзрачным, серым и совсем не похожим на южный город-курорт, каким он был в советские времена.

Правда, и тогда, как я уже сказал, в Бердянске существовала проблема с нехваткой нормальной воды, а та, что поступала по трубам в жилые дома, была слишком соленой, и использовать ее даже для стирки было крайне неудобно. И как же выходили из этого положения люди? Они, в том числе и мой дед, собирали дождевую воду в различные емкости и пользовались ею. Например, у деда во дворе была вкопана в землю большая цилиндрическая бетонная емкость, куда и стекала по желобам с крыши дома и всех дворовых построек дождевая вода. А в обычный, недождливый день емкость эту прикрывали большим деревянный щитом. Жуть? Да, это кажется сейчас ужасным, но в те времена (я вспоминаю примерно период 1967–1972 годов, когда приезжал к дедушке в Бердянск) в советской розничной сети еще не продавалась чистая питьевая вода в пластиковой таре. Первые пластиковые бутылки для воды появились в США именно в 70-е годы, и только с середины 90-х такая тара стала для всех нас, включая европейцев, привычной. А до этого государства старались обеспечить всех своих граждан качественной питьевой водой с помощью водопровода, различных систем очистки, фильтров и по самой низкой цене. В принципе, с этой задачей все государства, в том числе и Советский Союз, справлялись – люди пили воду из-под крана, как и пили у нас на улицах газировку в автоматах из стеклянных многоразовых стаканов, и никаких болезней или эпидемий при этом в СССР не случалось. Но в Бердянске, вокруг которого полно лиманов, соленых озер и, как следствие, – грязелечебниц, а также в некоторых других местах, где нет или мало подземных источников пресной воды, это сделать никак не получалось. Сейчас, при наличии пластиковой тары и современных способов очистки воды, уже давно применяемых и в России, и, вероятно, на Украине, с этой проблемой воды в Бердянске можно легко покончить. Но ни в 90-е годы, ни в нулевые, ни после Майдана Украина этого не сделала. А вот теперь Россия, конечно же, сделает – можно не сомневаться. И Бердянск превратится в еще один первоклассный российский курортный центр.

А пока его украшают лишь расставленные повсюду, к месту и не к месту, цветные рекламные щиты с цитатами изречений Владимира Путина. Не хватает только его статуй в сталинской фуражке и кителе. И щиты эти, наверное, не только от недостатка у нынешних руководителей города фантазии на что-то более интересное или от нехватки средств в бюджете, а, скорее всего, это просто их попытка доказать свою лояльность российской власти. Хотя нам, людям со стороны, все это показалось несколько неуместным и двусмысленным. Особенно скопище цитат нашего президента возле общественной уборной с большой вывеской «WC ТУАЛЕТ. Посидим, как дома», а также у парка развлечений вблизи центральной набережной, где прогуливаются совсем не глупые люди.

«Благодаря вашей твердости Россия стала еще сильнее! В. В. Путин».

«Всегда единство народа было ключевой составляющей выхода России на новые рубежи! В. В. Путин».

«Мы – один народ и вместе все преодолеем, ответив на любые вызовы! В. В. Путин».

«Мы защищаем свои ценности морально-нравственные, свою Историю, свою Культуру, свой Язык. В. В. Путин».

Нет, высказывания нашего президента – правильные, но зачем все делать так тупо и в лоб? Причем щиты с некоторыми высказываниями Владимира Владимировича просто повторяются через двадцать пять метров, будто ничего другого путного в его речах найти не удалось.

«Залюбить систему насмерть» – так, кажется, это называется? Сталин за такую «любовь» отправлял чиновников и журналистов валить лес.

Или это происходит потому, что с приходом Российской армии Бердянск покинули не только вэсэушники и все городские чиновники, но, по словам Стаса Смаковского, и абсолютно все журналисты? Прошу обратить внимание: абсолютно все! Ну и еще, видимо, многие другие творческие и просто образованные люди. Например, специалисты, работавшие в банковской сфере. Не знаю, как обстоят дела с кадрами в банке ПСБ в целом по России, но в Москве, Нижнем Новгороде или в Питере я не видел огромные билборды с вот такой их рекламой – билборды, которые украшают улицы Бердянска:

«Банк ПСБ ИЩЕТ СОТРУДНИКОВ.

Кассиров – доход до 81 000. ₽

Старших кассиров – доход до 87 000. ₽

Инкассаторов – доход до 78 000. ₽

Водителей-инкассаторов – доход до 84 500. ₽»

А ведь с того момента, как Бердянск стал российским городом, прошло уже более года! Но, правда, сам областной центр – город Запорожье, где снимался знаменитый фильм Марлена Хуциева «Весна на Заречной улице», – и еще треть территории области все еще находятся под контролем русофобской Украины.

И, судя по всему, ждунов в Бердянске и в самом деле будет все же побольше, чем среднестатистические десять процентов. Поэтому и понятны переживания Стаса Смаковского. А вот уже поездивший по Донбассу и другим новым регионам военкор Дмитрий Селезнев как-то сразу это и предположил, посмотрев по сторонам и на местные автомобили с украинскими номерами. Ну, насчет украинских номеров у местных автомобилистов есть масса отговорок, но все равно они малоубедительны, особенно если принять во внимание то, как обстоят с этим дела в республиках Донбасса.

А что касается дома моего деда в Бердянске, то я, несмотря на годы, его быстро нашел, вспомнив название улицы, где он находился, – улица Нахимова. Странно, но ее свидомые русофобы не переименовали – руки, видимо, не дошли в тяжелейшей и ответственнейшей работе по уничтожению собственной истории, языка и памяти своих предков.

В общем, дом моего дедушки, военного пенсионера, а в годы Великой Отечественной войны – начальника штаба артиллерийского полка, стоял на той же самой улице, где и ранее, – на улице русского адмирала Нахимова в ста метрах от берега Азовского моря. И только дренажные овраги, заросшие кустарником, которые тогда тянулись по обе стороны улицы, где мы с мальчишками прятались, подбрасывая на тротуары перед прохожими пустые кошельки на ниточках (вот такие игры были у детворы в докомпьютерную эпоху), сейчас оказались засыпанными землей. Однако память хранит и их, и красный кирпичный дом деда со ставнями на окнах, и его большой фотопортрет в военной форме на белой стене в одной из комнат. И желтый песчаный пляж, где я пропадал целыми днями, и порт с рыболовецкими судами, стоящими на ремонте. И запах мазута и рыбы, и перевернутые, просмоленные лодки на берегу. И бычки, пойманные мною с деревянной пристани на короткую донку с большой ржавой гайкой вместо грузила. И голубятни во дворах по всему городу. И колхозный рынок за дощатым дырявым забором, и железнодорожный вокзал, куда прибывали скорые поезда из Москвы. А еще – невысокие разноцветные здания в центре города, серый со стеклянным фасадом типовой кинотеатр и зеленое здание Центробанка. И конечно, седого, невысокого, худенького, но очень подвижного дедушку Максима Архиповича Беляка (похожего на полководца Суворова из старого советского фильма), постоянно заставлявшего меня есть кашу и слушаться, а если я не слушался, спрашивающего, не турок ли я. «Нет, не турок», – отвечал я и, когда приходил к морю, долго вглядывался в линию горизонта – туда, где, по словам дедушки, и жили те самые турки.

Давно это было. И было ли? Моя тетя говорит, что ничего этого уже и не помнит. А я помню. Только пляж теперь показался мне совсем маленьким.

Мой дед был человеком слова и чести и всегда отличался сильным характером. Со своей второй женой он прожил ровно сорок лет и, когда та внезапно умерла от грудной жабы, затосковал и ушел следом за ней ровно через полгода – день в день. Это случилось в 1990 году, а ему в тот момент было уже восемьдесят пять. При этом дед ничем не болел, ходил и был, как говорится, в здравом уме и твердой памяти. Но, видимо, просто устал жить. Говорят, такое с людьми бывает. В 1988–1989 годах он присылал моему отцу и мне письма, в которых проклинал Горбачева за развал страны. Мы посмеивались, а он-то был прав. И точно так же, я помню, он ругал в 60-х – 70-х годах Хрущева за развал армии.

Второго сентября 1990 года Максим Архипович объявил своей дочери, моей тете, что завтра умрет. Она всерьез к этому не отнеслась. Но на следующий день, третьего сентября, он умер.

День седьмой

В полдень мы с Димой Селезневым поехали повидаться с Семеном Пеговым, который предложил нам встретиться в рыбной таверне «Ракушка» на набережной реки Кальмиус. Только за день до этого он вернулся в Донецк из Москвы, куда ездил на пару дней по делам, но заболел и проторчал там больше недели.

– Сейчас в России грипп, – сразу после приветственных объятий предупредил он меня, думая, видимо, что я только что прибыл из Европы. А я уже как два месяца находился в России, побывал в Новгороде, Питере, Нижнем Новгороде, приехал сюда и тоже успел переболеть в Москве гриппом.

– О, это хорошо! – одобрительно воскликнул Семен.

Широко улыбаясь и поглаживая рукой, увешанной перстнями, свою окладистую рыжую бороду, он пригласил нас за уже накрытый на три персоны стол в самом центре ресторана. Борода, усы, длинные рыжие волосы с хвостиком на затылке, перстни на пальцах левой руки, серая шведская толстовка Fjällräven с капюшоном, желтый большой платок, повязанный поверх толстовки на манер «арафатки», брюки цвета хаки и ставшие модными здесь среди мужской части населения высокие армейские ботинки «берцы» песочного цвета – вот таким предстал Семен Пегов передо мной в тот момент, и это был вид настоящего поэта, каким, собственно, Семен и является, помимо того что он талантливый военный журналист, режиссер, продюсер, создатель медиапроекта WarGonzo и придумщик много чего еще.

Заказав еду, о чем чуть ниже, мы обменялись подарками: Семен вручил мне выкидной эксклюзивный нож DRAKAR WARGONZO, изготовленный нижегородскими мастерами, а я подарил ему пару своих книг, на одной из которых, радостный, что вижу Семена живым и почти невредимым после его недавнего подрыва на мине, написал: «Военкору-поэту от адвоката-писателя с любовью и восхищением».

– А когда книга стихов будет? – спросил я.

– Скоро, – пообещал Семен. – Предисловие напишете?

– Напишу.

– А сейчас у меня есть идея издавать иллюстрированный журнал с рассказами и эссе в жанре нон-фикшн. И обязательно с музыкой – в виде приложенных к журналу записей различных талантливых музыкантов. Есть просто гении! И по формату чтобы этот журнал был нестандартный – квадратный, как обложка LP-диска.

– В советские времена, – вспомнил я, – выпускался подобный журнал, но маленький, с гибкими пластинками внутри. Под названием «Кругозор». Там и джаз издавали, и рок, и «Битлов». Главным редактором, кажется, был Юрий Визбор.

Семен кивнул.

– А вы, Сергей Валентинович, не хотите поучаствовать в нем? – спросил он. – В качестве автора таких эссе о странах и людях, которые вы пишете. Вот и о Донбассе, например. Я пригласил к участию в этом проекте и хорошо знакомого вам художника Алексея Гинтовта.

Я согласился попробовать.

– Вижу, – сказал я, – ты после ранения нормально ходишь. Это прекрасно…

– Да, все почти обошлось. Бог уберег, – не дал мне договорить Семен, снова взявшись за расчесывание и поглаживание своей пиратской бороды. – А все потому, – начал он объяснять, – что мы в тот момент бежали. И я эту мину, «лепесток», не только в спешке не заметил, но… как бы пнул ногой… Не наступил на нее, а пнул – она же пластиковая, легкая. И она отлетела, разорвавшись. А если бы я на нее наступил, вот тогда бы последствия были хуже.

– А знаешь, Семен, – сказал я, – побыв здесь всего несколько дней, посмотрев и послушав, что говорят люди, вот в том числе и твой Дима, – я кивнул в сторону Дмитрия Селезнева, – мой московский оптимизм по поводу всего здесь происходящего начал как-то уменьшаться. По крайней мере, не все, что я видел в Москве по телевидению, и не все, о чем говорят столичные политологи и военные эксперты, стыкуется с тем, что я увидел и услышал здесь.

– О! – отмахнулся Семен. – Если вы узнаете то, что знаю я, то вашего оптимизма убавится еще на треть.

– Ладно, – давай поедим, – сказал я, покачав головой. – А то от таких слов аппетит совсем пропадет.

– Давайте, – смеясь, согласился Семен и принялся добавлять мне в тарелку только что поданных жареных рапанов.

Теперь, собственно, о еде. Как сибарит и гурман, не могу не рассказать об этом подробнее.

В этом популярном в Донецке рыбном ресторане с прекрасным панорамным видом на водную гладь Кальмиуса и красавец город любил бывать, по словам Семена, и Арсен Павлов – Моторола. И он якобы всегда заказывал себе именно это блюдо из рапанов – жареных рапанов с луком и с добавлением соевого соуса.

– И, как вы поняли, – сказал нам Семен, потирая от удовольствия руки, – я заранее заказал рапанов на всех, чтобы вы попробовали. А то они сейчас не всегда здесь бывают. А еще советую вам уху. Она необычная. Впрочем, тут все вкусно.

Мы с Димой заказали себе и рекомендованную Семеном уху. Она оказалась с лососем, курицей и красной икрой. И, как и рапаны, была приготовлена совсем неплохо, что мы и признали. Семен, как человек, пригласивший нас сюда, был этим крайне доволен. Вот что значит русский, долго проживший на Кавказе, – широкая, щедрая душа плюс кавказское гостеприимство. Нет, этот парень мне нравился все больше и больше! И я вдруг понял, чем он понравился Эдуарду Лимонову. А еще, разумеется, талант!

– А Моторола сидел с друзьями обычно на террасе, вон там… – Выбравшись из-за стола, Семен сделал несколько шагов в направлении террасы и начал размахивать там руками, как уличный регулировщик. – …Налево, в самом конце. – А потом, снова вернувшись к столу, продолжил: – Когда наши отступили из Славянска и Арсена еще никто в Донецке не знал в лицо, мы часто здесь с ним обедали. И бывало так, что, не успев доесть, он и его ребята тут же мчались на передок.

А я вспомнил один из репортажей Семена из Славянска, показанный на телеканале LIFE, когда Арсен, еще тогда без бороды и худенький, раздетый по пояс, невысокий, коротко постриженный паренек, представившийся добровольцем с позывным «Моторола», бродил по окопам и, улыбаясь, пинал ногами валявшиеся повсюду фрагменты украинских снарядов, начиненных фосфором.

– Так это же вообще первый мой репортаж! – воскликнул Семен, удивленный, что я его смотрел и запомнил. А прошло ведь почти десять лет.

– К сожалению, я так и не познакомился с Арсеном, – сказал я. – Думал, что он будет жить долго и мы еще как-то где-то пересечемся.

И еще я вспомнил, но рассказывать ребятам не стал, что, когда Моторолу убили, я находился в Турции, где дописывал веселую книгу о русских сибаритах (как раз одну из тех, что подарил Семену). И так был потрясен этим убийством, что не удержался и вставил в свою веселую книгу скорбное эссе об этом бесстрашном, харизматичном русском парне, с которого свидомые ублюдки и начали ликвидацию наиболее ярких, всенародно любимых защитников Донбасса и известных россиян.

В общем, мы вспомнили и помянули Арсена, Михаила Толстых и Захарченко. Вспомнили и Эдуарда Лимонова, который наверняка был бы рад посидеть вместе с нами в хорошем ресторане в центре русского Донецка.

Но Семен, к сожалению, куда-то торопился. К тому же в тот день было сразу два прилета вражеских ракет в Донецк, и где-то вдали, за рекой все полтора или два часа, пока мы находились в ресторане, стоял столб черного дыма. И когда мы уже прощались, договорившись о встрече вечером в другом месте, к Семену подскочили две хорошенькие, кровь с молоком, девушки, сидевшие все это время за соседним столиком, и попросили разрешения с ним сфотографироваться.

– Берегите себя! – пожелали они ему после съемки, с удовлетворением рассматривая в смартфоне получившиеся снимки, на которых Семен выглядел как поэт-футурист или рок-музыкант.

* * *

Завершив обед без Семена, мы собрались уже было ехать домой, но я предложил Дмитрию съездить на место прилета украинской ракеты и посмотреть, что там происходит.

– Тебе же нужно побывать там? – спросил я.

– Ну, вообще-то, да, но…

– Но я готов съездить с тобой.

– Нас близко все равно не подпустят, – сказал Дима.

– Ничего, посмотрим издалека. А где это? Далеко отсюда?

Дима погрузился в карту на своем смартфоне.

– Где-то в Буденновском районе, – сказал он через минуту. – В принципе, недалеко, за полчаса доедем.

– Ну поехали!

И мы тронулись туда, где маячил столб черного дыма. Тронулись с хрустом льда под колесами нашего тяжелого, бронированного инкассаторского «Форда», переданного кем-то из бизнесменов проекту WarGonzo в качестве гуманитарной помощи. Большая машина, выкрашенная в неприметный серый цвет, внутри которой валялись бронежилеты, каски и что-то еще, называемое обычно хламом, но, наверное, необходимое на войне, двигалась уверенно, без капризов, а вот обогревалась крайне медленно. И мы почти всю дорогу туда и обратно ехали, глядя вперед сквозь небольшие прогалины на замерзших окнах. В эти же прогалины я снимал дорогу, которая извивалась серпантином, снимал разбегающиеся по обеим сторонам дороги большие и маленькие дома и то появлявшийся, то исчезавший впереди черный дым пожара. А между тем у светофоров, магазинов, торговых палаток и на автобусных остановках спокойно стояли люди, они шли по тротуарам или переходили дорогу перед нами по пешеходным переходам, и казалось, никакой войны вокруг не существует.

Я все-таки снял для Димы на свой смартфон дымовой столб, но потом мы узнали от двух пожилых прохожих, что «это горит у военных» и что «за четыре часа не было еще пожарных». А значит, пришел к выводу Дима, ему делать об этом новостное сообщение не следует. «Чтобы не радовать хохлов». И он стал докладывать по телефону об этом Русику – Руслану Хакиеву, отвечающему в WarGonzo за публикацию новостей.

А я вдруг увидел на высоком постаменте перед зданием районной администрации белый памятник Буденному, издали – характерной позой, фуражкой и усами – очень похожий на памятник Сталину. И, попросив Диму на минуту остановиться, вышел из машины, чтобы этот памятник получше сфотографировать.

И пока я это делал, моего плеча вдруг кто-то коснулся сзади. Я обернулся и увидел перед собой невысокого, крепкого, лет сорока пяти мужчину, от которого несильно попахивало спиртным.

– А ты чего тут делаешь? – спросил он меня.

– Буденного снимаю, – ответил я, приветливо улыбнувшись.

– Буденного? А ну покажи! – потребовал он и попытался выхватить у меня смартфон. – Показывай!

Это мне уже не понравилось, так как, даже начни я показывать этому бдительному донецкому прохожему снимки памятника маршалу Буденному, дальше-то за ними были снимки Донецка и черного дыма, снятого мною с разных ракурсов. А человек уже кричал: «Давай, давай! Показывай!»

«День перестает быть томным» – первое, но самое банальное, что пришло мне тогда в голову. И я, разумеется, попытался товарища успокоить, но он, не услышав от меня в ответ мата, стал расходиться еще больше. «Вот так, – подумал я, – может легко засыпаться в России любой американский или английский шпион, окончивший Гарвард или Оксфорд». И когда наконец выскочил из машины и подбежал к нам Дима, мужик вообще засвистел, засунув в рот два пальца, и стал орать во все горло, призывая прохожих на помощь: «Укропы! Укропы! Укропы!» При этом он хватал меня за куртку, не давая пойти к машине. Ну не бить же этого мужика, чтобы он заткнулся, да еще посреди улицы, где полно людей? К тому же, в принципе, ничего плохого он нам не сделал, а по сути даже заслуживал поощрения за проявленную бдительность в прифронтовом городе, когда заметил среди десятков местных людей чужого человека. Я думал именно так. И тут наконец сообразил сказать ему, что я из Москвы.

– Покажи паспорт, – все еще продолжая цепляться за меня и отталкивая Диму, заявил мужик. Но, вероятно, он уже и сам начал догадываться по моему говору, что я москаль. Я достал и развернул перед его носом свой потрепанный российский паспорт, а Дмитрий следом ткнул ему в нос удостоверение с надписью «Пресса».

– WarGonzo, – несколько раз повторил он как пароль, и до мужика наконец стало доходить, что он ошибся в поисках врагов. И тем не менее он еще с минуту бычился.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Виктор, – ответил он угрюмо. И я, представившись, пожал ему руку.

– Ты молодец, Виктор, – сказал я. – Правильно себя повел. И бдительность в наше время – вещь необходимая.

Продолжая держать руку Виктора в своей, я полуобнял его за плечи и попросил Диму нас сфотографировать.

– Вот пусть журналист нас снимет.

Виктор засмущался, ссутулился, виновато опустил голову и, как бы оправдываясь, сказал: «Бомбят гады. Детей жалко. Детей…»

Кто был этот человек по профессии – я спросить у него не догадался, да и не успел: все происшедшее длилось не более десяти минут, на пять из которых мы с Димой просто потеряли дар речи. Но, судя по натруженным, цепким рукам Виктора с застрявшей в их порах и под ногтями грязью (кажется, она называется угольной пылью?), он был не из интеллигентов. Хотя в Донбассе и интеллигенты совсем не те, что в Москве.

Весь день потом Дима переживал, что он оставил меня одного на улице и, разговаривая с коллегой по телефону, не сразу заметил, как ко мне пристал прохожий.

– Ничего страшного, – успокаивал я его, – жизнь без приключений – не жизнь.

И еще я хотел было добавить: «Как и без любви», но не стал. Любовь – отдельная тема. И легко опошляемая.

* * *

Вечером мы, как и договаривались, вновь встретились с Семеном Пеговым. На этот раз в грузинском ресторане, который располагался прямо напротив бункера нацболов. Туда, в бункер, перед встречей с основателем WarGonzo мы с Димой Селезневым и заглянули еще раз по просьбе Юрия Староверова – легендарного в прошлом нацбола и одного из нынешних руководителей партии «Другая Россия Эдуарда Лимонова».

В бункере, размером не более пятнадцати квадратных метров, в подвальном помещении какой-то «хрущевки», попеременно и совместно управляли волонтерскими делами партии он и Оля Шилина – еще одна живая легенда лимоновской партии. На этот раз они находились там вместе, и Юра попросил, чтобы я выступил перед нацболами (а я застал там ребят и девушек не только с Донбасса, но и из далекой Перми, из Москвы, Питера, Нижнего Новгорода, Крыма и других регионов страны).

– Расскажите им о Лимонове, еще о чем-нибудь интересном, – сказал Юрий и посмотрел на меня не мигая таким пронизывающим взглядом революционера (ну, каким, наверное, смотрел на адвокатов, русских писателей и всяких сибаритов, любителей блинов, икры, послеобеденного сна и дачного отдыха, готовых послужить народу, Феликс Дзержинский). Я согласился. Но получилась полуторачасовая почти домашняя, задушевная беседа с нацболами, где о Лимонове мы почти не говорили, а говорили о работе адвоката, об Испании, Европе, России и о Донбассе.

– Поезжайте, ребята, в Бердянск, – призвал я их в самом конце нашего разговора. – Там, именно там и именно сейчас вы необходимы. Вы очень нужны жителям этого города со всей вашей энергией, вашими способностями, талантами, с вашей любовью к родине и готовностью отдать за нее все.

* * *

А Семен Пегов на этот раз приехал на нашу встречу хотя и в том же самом, так понравившемся мне днем прикиде, но не один, а с двумя своими товарищами и очаровательной женой, очень похожей на одну мою московскую знакомую, и я в первую секунду даже подумал, что это именно она, но Семен назвал другое имя – Маша – и тут же с гордостью пояснил, что у его жены сирийская кровь. Не знаю, как там насчет крови, но глаза этой русской изящной молодой женщины показались мне необычайно красивыми. В общем, за столом на этот раз нас собралась большая компания – шесть человек: я (редкий гость), Семен (звезда телеэкрана и поэт), его жена Маша (украшение вечера), Руслан Хакиев (военкор и правая рука Семена в проекте WarGonzo), Дмитрий Селезнев (военкор и писатель), а также Саша Попов (их скромный водитель).

И конечно, здесь тоже все посетители узнавали Семена, тепло его приветствовали, и он отвечал им взаимностью. Правда, теперь то были не представительницы слабого пола, а здоровенные мужики в камуфляже – его старые знакомые, которые, как оказалось, защищали еще Славянск под командованием Стрелкова. И мы с Семеном невольно начали наш застольный разговор с событий 2014 года в Славянске и, собственно, со Стрелкова.

Семен рассказал, как руководил Игорь Стрелков обороной этого города (не буду раскрывать подробности его рассказа – пусть обо всем этом когда-нибудь напишет сам Семен, но, чем закончилась та оборона, все и так хорошо знают); рассказал, как Стрелков со своим отрядом покинул Славянск, не предупредив об этом журналиста, которому прямо накануне пообещал обязательно поставить его в известность в случае отступления. Рассказал Семен и о том, как потом, в Донецке, Стрелков извинялся перед ним, прикладывал руку к груди, заглядывал виновато в глаза и, чуть не плача, объяснял, что якобы просто забыл о нем в суете, а позже… сам же признался, что сделал все это умышленно.

Мне лично все это напомнило поведение известного героя гашековских рассказов о Гражданской войне в России «Славные дни Бугульмы» – командира Тверского революционного полка товарища Ерохимова. А когда Семен еще и поведал, что Стрелков, будучи военным комендантом Донецка (ну точно как Ерохимов в Бугульме!), сдав Славянск, собирался на полном серьезе сдать следом и Донецк, я уже не удивлялся. И вот о чем следовало бы подробнее расспросить Андрея Пинчука.

Я не удивился и рассказу Семена о том, как спустя годы Игорь Стрелков, этот бывший военный комендант Донецка, командующий и министр обороны ДНР, регулярно публиковал в соцсетях новости из зоны СВО, даже не утруждая себя контрольными звонками своим еще оставшимся в ДНР знакомым. А просто высасывая эти «новости» из пальца, лежа в Москве на диване и словно играя в какую-то только ему известную игру. Трах-тарарх, бух-бах, ура-а!..

«Ну, тогда, – подумал я, зная, что Стрелков сейчас находится в ожидании суда за какое-то экстремистское высказывание, – суд может быть закрытым. Впрочем, на приговор все эти его “странности” вряд ли повлияют, – тут же сам себе сказал я, слушая беззаботную болтовню моих друзей-военкоров, – ведь каждого третьего такого диванного аналитика или военного эксперта можно смело направлять на проверку в дурку. Но, чтобы освободить человека от уголовного наказания, нужно нечто большее, чем какие-то смешные или даже пугающие странности в его поведении. Тем более если он военный пенсионер, да еще историк и писатель».

И все-таки Игоря Стрелкова мне было немного жаль, ведь я с ним никогда ранее не встречался и ничего плохого лично мне он не делал, а то, что он был патриотом России, – факт. Хотя и с тараканами в голове. Ну взять хотя бы то, что этот бывший чекист – сотрудник ФСБ (а бывших среди них, как известно, не бывает) – монархист и «белогвардеец»… Или все эти его странные истории с провозглашением себя командующим вооруженными силами ДНР, созданием военных трибуналов, объявлением себя же военным комендантом Донецка и изданием множества дичайших и по форме, и по содержанию приказов (все точно по Гашеку, как делал товарищ Ерохимов). Или все эти настоящие или выдуманные им самим расстрелы правосеков, украинских диверсантов, агентов СБУ и сочувствующих им из числа местных жителей.

А вот Лимонов, сам тоже по характеру авантюрист, тоже, как и Стрелков, побывавший в военных точках в Приднестровье и на Балканах и пытавшийся одно время даже сделать его союзником в политической борьбе, рассказывал мне, что человеком тот якобы оказался «ненадежным». «Внушаемый, но тщеславный». Лимонов считал, что эти черты обычно присущи сказочным султанам и королям. И контакты с Игорем Стрелковым у него продолжились недолго.

* * *

А вообще-то, Лимонова объединяло со Стрелковым и еще кое-что. Нет, я имею в виду не наличие у того и у другого псевдонимов, под которыми они стали широко известны людям. Ленин, Троцкий, Сталин – тоже псевдонимы. А уж среди рок- и поп-звезд, артистов, писателей и участников СВО с обеих сторон их просто не счесть. Нет, Лимонов и Стрелков мечтали и пытались сделать одно и то же: захватить вооруженным путем какой-нибудь приграничный город соседней страны и присоединить затем эту территорию к России. Благо таких соседей с землями, исторически принадлежавшими России и заселенными русскими, – много. И Эдуард Лимонов даже опередил в этом Игоря Стрелкова на целых тринадцать лет! В итоге после долгих раздумий Лимонов остановил свой выбор на казахстанском городе Усть-Каменогорске (а он рассматривал и города Украины, и города прибалтийских республик), где проживало почти пятьдесят процентов русских и даже глава города (по-казахски – аким) тоже был русским по национальности. Эти условия, а также близость к границе РФ и дремучие алтайские леса, по мысли вождя национал-большевиков, являлись немаловажными обстоятельствами для успешного осуществления там Русского вооруженного восстания.

Правда, Лимонов дальше самой этой идеи не пошел (что установил позднее и суд). И чекисты, тогдашние сослуживцы Стрелкова-Гиркина, ему бы этого сделать и не позволили – они почти два года контролировали каждый шаг писателя, имея в его окружении своих агентов и отслеживая всю его переписку и разговоры. Да и сама эта его идея и выбор Казахстана для ее осуществления были изначально обречены на провал. Он и сам это понял, но чуть позже, когда уже оказался в тюрьме и появилось время все спокойно обдумать. И обречена была эта идея с Казахстаном из-за отсутствия там объективных условий для ее осуществления. В отличие от ситуации, что сложилась через тринадцать лет в Донбассе, в восточном, промышленном Казахстане не было никаких выступлений против центра, никто не заявлял о желании получить независимость от Астаны или присоединиться к России, там не было никакого социального недовольства, а тем более – противостояния на национальной почве. И никто не хватался за оружие. Так называемое казачество в тогдашнем и нынешнем Казахстане именно – «так называемое». Его количество до сих пор далеко от того, чтобы перейти в качество. И надежда на поддержку казаков была одной из ошибок Лимонова, основанной на неверной информации «разведчиков», подобных «офицеру НБА» Артему Акопяну – фантазеру и сексоту. То есть в Казахстане не было ничего того, что использовал и на что опирался в апреле 2014 года Игорь Стрелков, когда приехал из Крыма с полусотней своих товарищей и отставных военных в Славянск, захватил там пару административных зданий, изъял у местных милиционеров оружие, организовал блокпосты и объявил о переходе города под власть ДНР. Гашековский комендант Ерохимов еще и наложил контрибуцию на жителей вот так же «героически освобожденной» им Бугульмы (в которой, к слову, тоже не было никаких вражеских войск). Стрелков контрибуцию на жителей Славянска не накладывал, но сразу «взял в плен» их мэра – Нелю Штепу, женщину немного, возможно, странную, как и он сам, эксцентричную и грубую, которая ругалась с журналистами, как последняя рыночная хабалка, за что ее называли «Жириновский в юбке», но вступившуюся в 2014 году за местных мужиков, которые выступили против Майдана и новых киевских властей. Я, кстати, хорошо помню ту экстравагантную блонди бальзаковского возраста, посылавшую нахуй глупеньких, но смазливых украинских журналисток и носившую на руках не собачек, а черепах. В общем, даже старушки-избиратели, вечно голосовавшие за Нелю Штепу на выборах, звали ее «мамой», а вот чекист-монархист Игорь Стрелков сразу взял да и засадил ее за решетку. А еще объявил не обложенному контрибуцией, но все равно не заслуживающему, по его мнению, полного доверия населению о введении режима КТО (контртеррористической операции) и о создании военно-полевых судов. Не знаю, пошел бы на такие меры Эдуард Лимонов в Казахстане, но, думаю, все-таки нет. Он был намного умнее Стрелкова.

* * *

Ну а дальше мы с Семеном заговорили о самом Лимонове. Семен, как поэт, отметил его последние стихи; рассказал, как он познакомился с Лимоновым и как они вместе ездили в 2019 году в Париж, Донецк, Арцах, Абхазию, Монголию и Бурятию; вспомнил несколько забавных случаев с Лимоновым (о которых тоже пусть лучше напишет потом сам). А еще о том, как Эдуард хотел слетать перед смертью в magical India к священному Гангу, но, увы, уже не смог.

Отчасти обо всем этом я знал и от самого Лимонова, который с большим воодушевлением рассказывал мне о своих поездках по миру в компании Семена (ну разве что кроме их поездки в Донбасс, которую он считал неудачной). Но из уст Семена Пегова это выглядело не менее увлекательно.

Однако больше всего меня позабавила версия Семена, изложенная им в тот вечер, о том, что Эдуард Лимонов был суперагентом ГРУ, заброшенным на Запад в далекие 70-е годы. Под общий смех присутствующих (кроме Димы Селезнева, посчитавшего, что подобные фантазии можно слушать лишь после выкуренного косяка) Семен все больше и больше развивал свою версию, основываясь на конкретных фактах большой биографии писателя, завершающим из которых стало его захоронение на престижнейшем, втором после Новодевичьего, мемориальном Троекуровском кладбище Москвы, среди генералов ГРУ, КГБ, СВР и ФСБ.

И, надо признать, версия Пегова, которую он, повторяю, подкреплял различными фактами из биографии писателя, трактуя их, конечно, по-своему, выглядела весьма правдоподобно (особенно для людей, плохо знакомых с реальной жизнью Лимонова и той атмосферой в СССР, где он вырос и откуда уехал в Европу и США). Но и самому Эдуарду, который был человеком веселым и любил сам создавать о себе всякие мифы, такая версия Семена Пегова о советском суперагенте Эдике Лимонове наверняка бы понравилась. Это куда веселее правды о том, каким он был в жизни на самом деле. А почему, спросите вы, об этом суперагенте никто не знал и его даже посадили в тюрьму? По версии Пегова, о нем знал лишь один-единственный человек в «Аквариуме» (не в рок-группе, а в штаб-квартире ГРУ), но он внезапно скончался от инфаркта после провала «путча» ГКЧП. И даже влиятельный и во много тайн посвященный Юлиан Семенов, который и помог Лимонову вернуться в Россию, ничего не смог сделать, а вскоре умер и сам. Но все равно постепенно кое-кто в ГРУ и СВР стали о чем-то догадываться: сидел Эдуард в Лефортово, ему позволяли писать книги, статьи и письма Путину, а саратовский суд оправдал его по обвинению в терроризме, дал небольшой срок за оружие, и вскоре он вышел по УДО.

Да, увлекательная шпионская сага! И если Семен напишет ее, она вполне может получить и «Нацбест», и «Большую книгу».

А уж сколько завистников и политических врагов Эдуарда подхватили бы эту историю и разнесли по всему свету! Да еще бы и фильм сняли в Голливуде – шпионский боевик с его любимым Джонни Деппом в главной роли.

Ну а вот что на эту тему писал сам Эдуард Лимонов (в шутку, конечно, но в каждой шутке, как известно, есть доля правды).

Кто-то вроде Лимонова

Бархатный коричневый пиджак

Светлая французистая кепка

Два стекла округлых (Он в очках)

Брюки по-матросски сшиты крепко

Кажется в Аравии служил

После пересек границу Чили

И в Бейруте пулю получил

Но от этой пули излечили

Где-то в промежутках был Париж

И Нью-Йорк до этого. И в Риме

Он глядел в середину тибрских жиж

Но переодетым. Даже в гриме

Боже мой! Куда не убегай

Пули получать. Стрелять. Бороться.

Свой внутри нас мучает Китай

И глазами желтыми смеется

«Если в этот раз не попадусь

Брошу все и стану жить как люди

На пустейшей девочке женюсь

Чтоб едва заметны были груди»

Да, Эдуард действительно всегда хотел видеть себя этаким супергероем – секретным агентом, авантюристом, эстетом и неотразимым мачо.

И я допускаю, что именно этот короткий веселый стишок и подтолкнул Семена Пегова к мысли о книге про советского суперагента Эдуарда Лимонова. Но в любом случае лучшим эпиграфом к ней было бы это стихотворение.

День восьмой

Слишком напряженные предыдущие дни заставили меня вспомнить, что я все-таки еще и сибарит, и поваляться подольше с утра в постели. К тому же надо было дать возможность отдохнуть и Дмитрию Селезневу, которого я, как гость, вынуждал все последние дни ездить и ходить повсюду со мной. Но этот день я решил провести без своего сопровождающего.

Начавший когда-то свою трудовую деятельность на шахте в Республике Коми, этот одаренный харизматичный парень пошел затем учиться на кинокритика, вступил в партию Лимонова, занимался, и вполне успешно, бизнесом в Москве и даже женился на Дарье Дорохиной – одной из легендарных «девушек партии» начала нулевых годов – периода, когда ныне запрещенная НБП достигла пика своей популярности и численности.

Эрудированный, продвинутый, как тогда было принято говорить, Дмитрий и увлеченная философией Даша были далеко не единственной семейной парой среди нацболов, и многих из них я знал лично, как давно знал и саму Дашу, а вот Дмитрий, к сожалению, оставался для меня в тени до начала 2018 года, когда он, обладая, в отличие от большинства нацболов, деньгами и имея шенгенскую визу, изъявил готовность сопровождать Лимонова в его поездке в Италию. И даже, собственно, не тогда, когда они улетели в Рим, а немного позже, когда в «Фейсбуке»[2] стали появляться замечательно написанные Дмитрием заметки о той их поездке в Италию – яркие, легкие, содержательные, полные любви и уважения к Лимонову и самоиронии. Именно в тот момент я и обнаружил, что среди большого количества талантливых нацболов (да, вот такую партию сумел создать Лимонов!) появился еще один. И сразу предложил ему издать эти заметки, пообещав, что постараюсь уговорить Эдуарда сопроводить их его краткими комментариями, и тогда бы могла получиться необычная, интересная книга с двумя фамилиями авторов на обложке – Лимонов и Селезнев. Но Дима оказался еще и на редкость скромным и деликатным человеком при всей своей внешней мужественности. «Спасибо, – смущенно ответил он мне, – но я даже не знаю…»

А через год, в конце 2019-го, Дима снова поехал с Лимоновым в Италию по приглашению все того же итальянского издателя Сандро Тети, что организовал и первый визит Эдуарда. Поехал и вновь увлекательно описал их поездку. Теперь этих путевых заметок точно хватит на целую книгу, только вот самого Лимонова, к сожалению, уже нет…

И все равно книга Дмитрия Селезнева о двух путешествиях Лимонова по Италии скоро выйдет, а вот первой книгой Дмитрия стал сборник его великолепных очерков и военкоровских статей о воюющем Донбассе и участниках СВО «Беспокоящий огонь». Удачное название и многообещающая заявка начинающего писателя.

– Вообще-то, я не люблю заниматься новостями, – признался он мне буквально на следующий день после моего приезда в Донецк. – Мне больше нравится писать о людях и анализировать какие-то более значимые, а не сиюминутные события.

Да я и сам позже понял, поездив и пообщавшись с Димой более тесно, что он не журналист, а все-таки больше публицист и писатель. В нем нет свойственной журналистам хватки, стремления везде и всюду поспеть, нет журналистского любопытства и желания любую новость, любое, даже порой самое на первый взгляд неприметное и малозначительное, событие донести до читателей и превратить в сенсацию.

А когда он мне сказал, что публикация новостей – это не его, а его – это что-то более масштабное: аналитика, какие-то статьи или очерки, я, помню, рассмеялся и сравнил его с Яковом Узелковым – персонажем повести известного советского писателя Павла Нилина «Жестокость», корреспондентом одной губернской газеты, заявлявшим: «Вы мне дайте, пожалуйста, что-нибудь такое фундаментальное. А уж дальше я сам разовью. Мне хотелось бы успеть сделать еще сегодня что-нибудь незаурядно оригинальное для воскресного номера. Что-нибудь такое, понимаете, экстравагантное!.. Я осмысливаю исключительно крупные события и факты…» – Так ты, значит, как тот Узелков! – воскликнул я, смеясь. Но Дима, как я понял, с творчеством Павла Нилина знаком не был и ответил мне лишь вялой улыбкой.

– Ну, фильм еще был снят замечательный по этой повести, – подсказал я кинокритику в надежде, что он поймет, о чем я. – Там играют Юматов с Андреевым.

Нет, и эта моя подсказка не помогла.

– Эх, – с огорчением произнес я, – а вот мы с Лимоновым часами смотрели всякие старые советские фильмы, помимо, разумеется, французских и итальянских, и восхищались игрой наших актеров. Ты знаешь, например, кто играл в «Тихом Доне» Герасимова отца Григория Мелехова?

– Нет, – промолвил Дмитрий.

– А ведь удивительный был актер! Ильченко Даниил. Ему бы «Оскара» за такую роль дать. Но тогда нам «Оскаров» еще не давали.

Но если откровенно, то я бы и сам, по своему характеру и складу ума, будь журналистом (а в молодости я успел поработать и в газете), не смог бы, наверное, довольствоваться написанием лишь одних новостных сообщений. А пришедшее мне на ум сравнение Димы Селезнева с героем книги Павла Нилина свидетельствовало лишь о том, что он и в самом деле больше писатель, чем журналист. Ну а Яков Узелков – просто немного карикатурный, конечно, но очень точный и яркий собирательный образ нашего брата – литератора.

Но тут справедливости ради следует пояснить еще вот что. В WarGonzo, по словам его руководителя Семена Пегова, из-за нехватки средств каждый из военкоров, помимо чисто репортерских заданий в зоне СВО, выполняет и что-то еще, что очень важно для нормальной деятельности всего проекта. И Дмитрий Селезнев, например, кроме регулярного написания очерков и статей, отвечает еще и за все финансовые вопросы. Яков Узелков такую бы нагрузку не потянул.

* * *

Около полудня мне позвонил из Москвы мой «ангел-хранитель» Саша Чаленко. Я подумал, что он сейчас объявит, что уже обо всем договорился и меня ждут в администрации главы республики, а значит, надо будет быстро собираться и куда-то ехать. А я как раз накануне с ним разговаривал и после высказанных мною ему очередных мучивших меня сомнений в уместности моего нынешнего визита к главе ДНР все же согласился сделать это сегодня или завтра – чисто из уважения к Денису Владимировичу и к самому Чаленко. Но Саша меня обрадовал, сказав, что ДВП уехал в Москву и вернется только через два дня.

– Ну, значит, не судьба, – сказал я с облегчением. – Будем живы, приедем с тобой в Донецк и вместе посетим ДВП. И поговорить найдем о чем, и я не буду чувствовать себя не в своей тарелке.

Вообще-то, конечно, Денис Пушилин как личность меня всегда интересовал. И мы с ним даже мельком однажды встречались в Москве, еще в 2019 году. Тогда не было СВО, но война ДНР и ЛНР с Украиной уже шла пять долгих лет.

Как поется в песне, «судьба выбрала нас». Это и про тех, кто был тогда в Донбассе, и кто находится там сейчас – живет, работает, учится и воюет. Александр Захарченко, Арсен Павлов, Михаил Толстых, Ахра Авидзба и тысячи других людей, вставших на защиту русской земли и Отечества. Среди них, конечно, и Денис Пушилин.

Мог ли мечтать русский паренек, родившийся в шахтерской Макеевке УССР в День Победы в 1981 году и проживший там безвыездно всю свою жизнь, что займет такой ответственный высший государственный пост в ДНР в самый сложный и драматичный период ее истории? И что вынесет на своих плечах все трудности этого периода, а еще – подпишет в Кремле исторический документ о вхождении своей малой родины в состав великой России?

Вряд ли. Но все это с ним произошло. Такие вот времена! Именно в подобные времена, когда мир переживает глобальные потрясения – когда происходят войны, государственные перевороты или революции, исчезают государства, меняются привычные границы стран и гибнут прежние правители и вожди, на их места судьба возносит новых людей: порой второразрядных комиков, неудавшихся художников, бывших семинаристов, юристов, литераторов, военных или простых электриков, шахтеров, строителей и крестьян. Космонавтов пока среди них не было, но, скорее всего, будут и космонавты. А кто-то все еще вспоминает старую сказку про Золушку.

* * *

Ближе к обеду позвонил Тимур Абдулин – Тимурчик – и сообщил, что готов заехать за мной вместе с калужанином Сергеем Барышевым, чтобы вместе съездить перекусить, а затем снова побывать в «Пятнашке», где я смогу, если захочу, увидеть украинских военных, взятых на днях в плен, и даже побеседовать с ними. Ну как я мог от этого отказаться?

А моя поездка в Донбасс все-таки неуклонно, с первого и до последнего дня, даже помимо моего желания, превращалась из частной и праздной в нечто более глубокое и значимое.

Обедать мы поехали в этноресторан «Е-Мое». Это уж точно не только один из лучших ресторанов Донецка с грузинской, русской, украинской и европейской кухней, но и, наверное, самый из них известный – расположенный в просторном, со вкусом декорированном двухэтажном деревянном доме с прекрасным видом на город и реку Кальмиус. Известный тем, что чаще других подобных заведений в ДНР подвергался ракетным обстрелам со стороны ВСУ. Ну и кто-то еще сомневается, что укровояки – военные преступники? Ведь ничем иным, кроме как желанием убить как можно больше мирных донбасцев с целью запугивания остальных, нельзя объяснить их упрямые попытки разнести в щепки этот гастрономический рай. И если кто-то потом, в Международном трибунале по Украине, будет наводить тень на плетень, заявляя, что поблизости от ресторана «Е-Мое» якобы находились какие-то военные объекты, то заранее, как очевидец, скажу: это – ложь. Ресторан расположен в окружении множества высотных жилых домов, а совсем недалеко от него – на противоположной стороне проспекта Ильича – находится старая городская больница имени Калинина. И всюду – гражданские, мирные люди.

– Когда в последний раз был прилет недалеко отсюда очередного «Хаймарса», – рассказывал Тимур, – так получилось, что я в тот день как раз оказался здесь с небольшой компанией. И в ресторане, помимо нас, было еще полно людей, в том числе и с детьми, – лето, солнечный день. И рядом на набережной, как обычно, мамочки гуляли с детьми. А когда ракета взорвалась – она упала в воду, в реку, недалеко от берега, – весь этот огромный деревянный дом, сложенный из бревен, зашатался, словно картонная коробка. – Рассказывая все это, Тимур до сих пор (а прошло с того момента уже полгода) не в силах был скрыть своего страха и тех эмоций, что охватили его тогда. – Мы сидели на втором этаже, – продолжал он, – и я рванул к балкону, чтобы спрыгнуть с него вниз, в зал, где двери. Но один из приятелей, человек большой и грузный, бросившись следом за мной, зацепился за что-то ногой и упал на пол, завалив и меня. Паника? Конечно, паника. Нас всех охватила паника. И это при том, что почти все мы уже бывали под бомбежками. Но тут такая мощь!.. Слава Всевышнему, тогда обошлось без жертв. Но били хохлы «Хаймарсами» точно так же и по больнице Калинина, отсюда – через дорогу. И все равно мы их всех распиздячим, – уверенно и твердо произнес Тимур и сделал выразительный хук кулаком. – Победа будет за нами!

И вот эта удивительная и кажущаяся порой просто невероятной воля к победе и эта абсолютная уверенность в ней всех наших солдат, волонтеров, журналистов и простых жителей Донбасса, которые все видят и все сами прекрасно знают и с кем мне довелось встретиться, – как раз то самое, что Москва, наше телевидение и все наши СМИ доносят до своих зрителей, читателей и слушателей, на сто процентов верно.

* * *

Пока обедали, я не поленился и вышел на балкон второго этажа ресторана, чтобы оттуда посмотреть, с какой высоты собирались прыгать люди, – нет, я бы не рискнул.

Потом к нам присоединились Андрей Праздник и Месроп. Пообедав и поговорив, поехали в «Пятнашку» – Ахра был там.

Когда я вошел в его кабинет, он разговаривал по телефону. Находившиеся там же несколько командиров подразделений и те парни, что вошли туда передо мной, соблюдали тишину. Один из них шепнул мне:

– Русланыч разговаривает с хохлами по поводу обмена пленными. Они его уважают и обещают за троих своих отдать пять наших десантников. Они не будут отправлять наших к себе в тыл, где СБУ, тюрьма и прочее. Тогда все будет дольше и сложнее. И чтобы мы тоже не тянули – без формализма – и отдали хохлов первыми.

– Не обманут? – спросил я.

– Не. Абхаза? Нет. Такие обмены уже были. Не обманывали.

Когда командир закончил разговор, все сразу заговорили. Он подошел ко мне, обнял и предложил чаю, указав на стул рядом со своим столом.

Геннадий Москаль доложил ему о ситуации на позиции. Снег тает, в блиндажах у ребят воды по колено.

– Сколько времени им еще там находиться? – спросил Ахра сдержанно, тихим голосом, без эмоций, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном, типа сколько мешков картошки осталось в погребе.

– Четыре часа, – ответил Москаль.

– Ну, пусть на стулья залезут, – пожал плечами Ахра. – Надо переждать.

Москаль согласно кивнул. Потом спросил:

– Как отметим ребят, что взяли пленных?

– Отметим, – пообещал Ахра. – А пока… – Он встал с кресла, открыл ящик своего письменного стола и достал оттуда, отсчитав восемь или девять кинжалов с выгравированными на их лезвиях надписями: с одной стороны – «Интернациональная бригада “ПЯТНАШКА”» и ее герб, с другой – «За боевые заслуги» и подпись – «Командир бригады Авидзба А. Р.»

– Вручить героям, – приказал командир, передавая кинжалы Москалю. И опять же – не повышая голоса, без всякой патетики и лишних слов.

Ребята сказали, что эти кинжалы – подарок русских оружейников, патриотов-предпринимателей и депутата Госдумы Алексея Журавлева.

– Как там пленные? – спросил Ахра, не обращаясь ни к кому из присутствующих конкретно.

– Лежат, смотрят телевизор, «Россию-24», – ответил кто-то, хмыкнув. – Месроп вчера телик купил.

– Их все еще трясет? – поинтересовался Ахра.

– Одного, татуированного. Другие вроде бы отошли.

– Ваши пленные? – спросил я.

– Мы чужих не держим, – пожал плечами Ахра и следом за мной улыбнулся.

Тимур, наклонившись ко мне, шепотом стал рассказывать, что хохлы в первые дни плена вели себя как обычные наркоманы.

– Когда их взяли, они были подавлены, очень подавлены. Они сидели на психотропных. Это – девяносто девять процентов, а то и сто. «Лирики», типа такого что-нибудь. Их так морозило, так колотило первые четыре дня – они просто лежали под одеялами в одежде, и их трясло без остановки. Они спали, и их трясло. Сейчас у них уже не такой вид, а изначально они очень плохо выглядели. И именно психотропное что-то…

– Так они сами сдались? – спросил я.

– Отстреливались они до последнего, – ответил Тимур. – Там, в Авдеевском лесу, за пару дней до этого наката мы тоже на них маленький накат делали – проверяли, что они, как они. И татуированный черт, есть там среди них такой – патлатая гнида, тоже отстреливался. Это все на птичках, на видео есть. А сейчас он ведет себя как ангелок, говорит, что сам сдался. «Мы сдались». Да, сдались. Но им не оставили ни малейшего шанса! Конечно, сдадитесь, а что вам делать, когда вас полностью окружили, начали закидывать гранатами и без остановки стрелять из пулемета? И еще Сейн с артиллерией – то ли с Д-20, то ли с «Рапирой». Он прям положил в окоп к ним два-три снаряда. Снайперски. И еще, когда он положил, сразу наши пацаны заползли и уже не давали им головы поднять, гранатами их закидывали, с пулемета долбили, с автоматов… И один-то из них все равно побежал – лейтенант. Начал шмалять. Но его, естественно, задвухсотили. Два рожка в него выпустили. Потом, когда они начали втроем выходить, один из них не захотел выкидывать оружие. Потом скинул. Потом не захотел снимать бронежилет с себя, каску. Все, естественно, его подрихтовали тоже быстренько – подразбили ему «кабину». Но взяты они были в бою. Так что они фантазеры еще те. А тот, с татуировками, паскуда, – молодой-идейный. Может, фанатичный какой-то, может, с «Азова» или еще с кого пример брал, потому что у него наколки везде: на груди, на ногах – черепа-мерепа, понятно, что он прям нацик, нацик такой.

– Кормите их нормально? – между тем поинтересовался Ахра.

– Кормим, все нормально, – ответил кто-то позади меня.

А Тимур снова шепотом пояснил, что Ахра на днях всем бойцам объявил: пока хохлы в нас стреляют на передовой, они враги, а когда сдались и находятся у нас в бригаде, то они наши гости. И сам угощал тех жареной бараниной и супом том ям, заказанными в ресторане.

– Сам разливал суп им по тарелкам, – сказал Тимур. – Думаю, эти черти такое не забудут. Ну и наши ребята тоже.

Потом, когда все текущие служебные вопросы были решены, Ахра заговорил со мной об Абхазии, куда летом ездила отдыхать его жена с детьми. Но самого его там, дескать, местные власти видеть не хотят, боятся.

– А мне на них… – в сердцах сказал он.

– Но пообещай, – улыбнулся я, – если все-таки решишь стать президентом Абхазии и станешь им, то пригласишь меня на инаугурацию – я обязательно приеду, где бы ни находился.

Сзади, за моей спиной, засмеялись и одобрительно зашумели бойцы. А со всех стен служебного кабинета командира «Пятнашки» на нас смотрели многочисленные иконы с ликами Христа, Матери Божией, Николая Чудотворца и других святых, а также – президент и верховный главнокомандующий Владимир Путин, чей портрет украшал одну из полок стоящего тут же книжного шкафа.

– Кстати, – сказал я Ахре, – все время хотел тебя спросить еще в Сухуме, да за делами забывал: у вас там полно разбитых, пустующих домов с участками земли, но почему-то никто их восстанавливает. А ведь можно, наверное, выкупить дом у владельцев, если они живы, и восстановить. Или вообще на этом месте построить новый дом. Вот я не слышал, чтобы и иностранцы – россияне или кто-то еще – приобретали недвижимость в Абхазии. Отдыхать приезжают, а недвижимость особо не покупают. Ну, квартиры, может, да, а так, чтобы дом с землей, – не слышал. Вот и вы с Юлей, помню, долго подыскивали для себя дом.

И Ахра, немного оживившись, рассказал, что абхазы свои дома не продают. Дом переходит в собственность младшему сыну. И даже если нет денег, все равно не продают. Ну и не ремонтируют тоже потому, что нет денег. И хоронят абхазов, оказывается, не на кладбище, а прямо у их родовых домов – за палисадником, в саду.

– И если люди узнают, что кто-то собирается продать свой родной дом или тем более уже продал его, то он… – Ахра помедлил. – Он будет очень строго наказан. Такой человек – подонок. Хороший человек – для народа, хуевый – для отца.

– Как? – переспросил я.

– Ну, так у нас, в Абхазии, говорят: хороший человек – для народа, а плохой – только для отца, – пояснил Ахра. – Никому больше он не нужен…

Хороший человек – для народа. Круто! А это ведь относится и к тысячам людей, что воюют и гибнут за Донбасс, и к миллионам тех, что их поддерживают, им помогают, их любят и ими гордятся.

А те, кто уверены, что жителей Донбасса обстреливают «Хаймарсами» и бомбят их же сыновья и внуки с георгиевскими ленточками в петлицах – они, конечно, на хрен народу не нужны. Да и сами не считают себя его частью. И те, что сбежали из страны при объявлении мобилизации, те, что называют воюющих в Донбассе «ватниками», русских – «русней», а православных – «православнутыми», и те, что говорят и делаю вид, что их вообще не волнует происходящее сейчас на Украине, а убитые в Донецке или Белгороде дети, старики и женщины – «последствия войны, развязанной Россией», – тоже не нужные никому в России, кроме своих родителей, такими хуевыми их взрастивших.

И если они думают, что, сохранив свою шкуру, сделают потом что-то доброе, благородное или даже великое и добьются чего-то значительного в жизни, то это самообман. Ни на что такое хуевые люди не способны. Проверено веками, раз стало народной поговоркой. Абхазской, грузинской, азербайджанской, армянской, еврейской или русской – неважно. В таких вещах народы не ошибаются.

Незадолго перед поездкой в Донбасс я встретился с одним давним питерским приятелем – музыкантом и битломаном, который, как и многие рок-звезды культурной столицы, неплохо говорит по-английски, слушает BBC, предпочитает виски, ест fish & chips, дружит с БГ и убежден, что Донецк с 2014 года бомбят российские войска. А когда разойдется в споре, заявляет, что уверен в победе Украины и в запальчивости даже кричит «Героям слава!» Так вот, когда я ему напомнил про его кумира Джона Леннона, который, как известно, был пацифистом и призывал к миру во всем мире, но никогда не заявлял, что желает победы Вьетнаму, не клеймил позором американских солдат и генералов и не говорил, что вьетконговцы сами сжигают напалмом свои собственные деревни и уничтожают своих же соотечественников химическим оружием и отравляющими газами, мой приятель как-то сразу приумолк. Может быть, на него подействовало то, что все это говорил ему не такой же лабух, как и он, а – адвокат. Не знаю, возможно. Но когда я ему добавил, что в противном случае Джону пришлось бы в США сесть, и сесть надолго, так как страна в то время воевала, мой приятель-либерал даже открыл от удивления рот. В общем, Джон Леннон был умнее, чем его фанаты в России.

Но я отвлекся. Пообщался еще некоторое время с Ахрой и его бойцами, и меня пригласили пройти к украинским пленным, которые содержались под охраной в одном из помещений в том же здании штаба интербригады «Пятнашка».

Дверь в эту комнату с одним большим зашторенным в это темное время суток окном была открыта настежь, и перед нею неотлучно находились трое суровых бородатых бойцов в полной амуниции, с автоматами наперевес.

Почему открытая дверь? Думаю, чтобы лучше «заботиться» о своих «гостях» и не давать им возможности о чем-то тайно переговариваться. Тем более что пока, как я понял, с ними еще даже не встречались представители наших спецслужб.

Зайдя в комнату, я увидел стоящий в углу на тумбочке телевизор и выступающего по нему президента Путина, а еще – три железные солдатские кровати, на которых лежали пленные. Точнее, кроватей было пять – четыре из них стояли в два яруса вдоль левой стены, а пятая – в одиночестве напротив, у окна, и на ней, укрывшись одеялом до самых глаз, лежал единственный раненый украинский солдат. Двое других, здоровых и более молодых, при моем появлении поднялись и сели каждый на свою кровать.

– Сними майку, – приказал одному из них наш боец. Тот послушно разделся, и я увидел его разукрашенное татуировками тело. Украинские «киборги» в шлемах и штурмовой форме, черепа, молнии.

Пленный – симпатичный кареглазый парень с усиками, модной хипстерской бородкой и копной густых черных волос («На гражданке у такого хлопца, должно быть, отбоя от девок нет», – подумал я) – так и остался сидеть по пояс раздетым. С ним первым я и начал беседовать, включив камеру своего смартфона.

Причем эта идея – записать мой разговор с пленными – пришла мне в голову внезапно именно в ту самую секунду, хотя до этого я вообще не был уверен, что захочу с ними о чем-либо говорить. Думал: ну просто посмотрю на них и все. И вот я включил видеозапись и сел на принесенный мне солдатами стул.

Я не представился пленным, кто я. И не знаю, за кого они меня приняли – за журналиста или, возможно, за какого-то большого начальника, но только не за военного. Думаю, они быстро поняли, что я и не следователь, не чекист и не гэрэушник. С другой стороны, сам я никогда не брал ни у кого интервью, и, наверное, они в итоге догадались, что перед ними все же и не журналист: мой разговор с ними был мало похож на классическое интервью, где журналист спрашивает, а интервьюер отвечает.

А здесь вышел обычный разговор – так, чтобы, как говорится, время чем-то занять, и я вел себя в отношениях с ними просто как «человек с улицы» – мужик, годящийся двоим из них в отцы, а третьему, раненому, – в старшие братья. И то, что этот мой разговор с ними завершился в конце концов обоюдными пожеланиями друг другу «всего доброго», а мои собеседники говорили мне перед расставанием спасибо, – тоже выглядело, наверное, необычно. Интервью с пленными и тем более их допросы так не заканчиваются. Вряд ли так заканчивается и общение пленных с военнослужащими армии противника. Ну, если только это не Ахра Авидзба или Апти Алаудинов.

Да, повторяю, интервью ранее я ни у кого не брал, но тут, наверное, все-таки сказался мой опыт адвоката. И уж, кстати, не знаю, часто ли доводилось (и доводилось ли вообще) российским адвокатам вот так встречаться и говорить с украинскими военнопленными до того, как те попадут в руки следователей.

Сейчас я приведу расшифровку моего разговора с этими тремя людьми. Разговор происходил 18 декабря 2023 года около семи часов вечера в расположении интербригады «Пятнашка» в пригороде Донецка.

* * *

– Ну, представься, как тебя зовут.

– Рагульский Владислав Игоревич, 13 января 1997 года рождения.

– Откуда ты родом?

– С Винницы.

– Винница? Из самого города?

– Не, родился в Гайсине Винницкой области, проживаю в городе Винница.

– И как призвали сюда? Доброволец?

– Не, мобилизованный. Вручили повестку, и буквально через три часа был в этом… ну, в военкомате, и выезжал…

– Но говоришь хорошо по-русски. Из Винницы, а говоришь по-русски хорошо.

– Так у нас Винница… Разговаривают… Больше половины населения разговаривало по-русски.

– А где работал? Или учился?

– Учился в высшем художественном училище. А работал… Крутил гайки, в общем. Слесарем работал.

– И где тебе повестку дали?

– На блокпосту. У нас блокпосты были по городу. А я, получается, домой возвращался через окружную, и там блокпост был. И там вручили повестку.

– На машине возвращался?

– Да, с отцом.

– А отец какого года рождения?

– Семьдесят третьего. Отчим.

– Отца нет родного?

– Есть, но мы с ним не общаемся.

– С мамой живешь?

– Ну, с матерью, отчимом и сестрой младшей, их дочерью.

– А у тебя есть дети?

– Да, двое, двое детей.

– У тебя двое детей?

– Да.

– Кто? Мальчик, девочка?

– Две девочки… Одной семь лет. Будет тринадцатого февраля. А другой будет двенадцатого января год.

– Как их зовут?

– Первую – Милана, старшую. А вторую – Оливия.

– Хорошие имена. Оливия! О, Ливия!.. Это из Шекспира, вообще-то. «Двенадцатая ночь»… Ну и давно ты здесь?

– В Донецкой области с 26 марта 2022 года. А призвался 3 марта 2022 года.

– Больше года, получается.

– Да, да, больше года.

– И как вас взяли? В бою? Или вы сами сдались?

– Сами сдались.

– Сами? И как к вам здесь относятся?

– Отлично.

– Точно?

– Да, да, отлично.

– Без дураков?

– Не, вообще. Ну, классно кормят, все хорошо.

– Не бьют?

– Нет.

– А знаешь, кто вас взял в плен? Какое подразделение?

– Да, знаю, «Пятнашка».

– А лечат? Раненый у вас тут, я смотрю.

– Да, да, перевязки делают, все нормально.

– Ну и теперь, надеешься, что будет?..

– Домой…

– Домой вернешься?

– К детям.

– У тебя есть повод – к детям. Но выводы-то сделаешь какие-нибудь?

– Конечно, сделаю.

– Против своего же народа воюете…

– Да, я вижу, что здесь большая часть местных. По факту получается, что мы против своего народа воюем.

– Н-да… Печально. Такая страна была Украина! Богатая, хлебосольная, веселая.

– Да.

– Ну а как с нацизмом? Ты, я смотрю, татуированный, у тебя везде… на руках вот…

– Но это не нацизм. – Владислав протянул руку, показав набитый на кисти трезубец. – Это же не свастика, это проявление просто… проявление любви к своему государству. Это было набито еще в 2013 году…

– А ты рожден в 1997-м, и это уже была Украина. Понятно…

– Да.

– А вот этот товарищ, – я указал на раненого пленного, – скорее всего, советский еще, да? Из советской Украины. Ну а тебе, Владислав, я желаю вернуться поскорее домой живым и здоровым…

– Спасибо большое…

– И не держи зла…

– Ни в коем случае, нет…

– И не лукавь. Я понимаю, что там могут дать втык за правду, но уж лучше молчать, чем прыгать, скакать, как козлы, и кричать: «На гиляку москаляку!» Вот если бы у меня сосед, мой сосед в доме, выходил и кричал каждое утро: «Москаляку на гиляку!» – он бы рано или поздно получил от меня в рыло.

– Да.

– Вы восемь лет это кричали нам – вот это ты должен осознать! И если б твой сосед на тебя кричал, что тебя надо на сук, на нож…

– Я бы сам дал ему втык.

– Ты бы сам дал втык… Напросились, получили втык и бежите теперь к другим соседям, просите оружия, помощи. Кричите: «Мы просрем все, проиграем, дайте нам оружие…» Позорно это выглядит как-то. Не по-мужски. Не по-русски. А вы – русские. Ну, украинцы, русские… Согласен, что все это как-то позорно?..

– Да.

– Как-то это, ну, неправильно… Нельзя вести себя с соседом так. Тем более – с братом. У кого-то, наверное, родственники здесь есть…

– У меня нету.

– У тебя нет, ну а в подразделении? У ребят есть родственники, которые живут в Москве, в России?

– В подразделении есть даже люди, которые с этого… с Ясиноватой… Даже не родственники, а сами жили в Ясиноватой… Кто-в Донецке жил, у кого-то бабушка в Донецке. То есть были люди такие, да…

– Вот, ну, в общем, вывод такой: тебе повезло сейчас крупно. Господь… А ты крещеный?

– Да.

– Православный или униат?

– Нет, я православный.

– Ну вот. Господь, значит, тебя уберег – просто реально уберег. Ты мог бы валяться сейчас там, в грязи, трупом, рот открыв… Труп! И черви бы уже тебя ели. Вот это и надо как-то осознать.

– Да…

– И вас никто не бьет действительно?

– Да.

– А мы смотрим, в России смотрим по телевидению, как ваши бойцы простреливают нашим в плену колени, отрезают гениталии… Ну почему это? Мы же все – братья. Это как один брат поссорился с другим и начал ему живот резать, кишки выпускать… Вот что ужасно. Понимаешь? А началось все с кричалок «Москаляку на гиляку!» еще задолго до Майдана и Крыма…

– Да, да.

– Ну ладно…

Вздохнув, я пересел к лежащему на кровати пленному. Он уже приспустил одеяло, открыл лицо и закинул одну руку за голову. Я увидел длинноносого изможденного вида мужика лет около полста – типичного хохла-шабашника, какие у нас в Подмосковье на дачных участках строят гаражи и бани, – с морщинистым загорелым лицом, такими же загорелыми руками, гнилыми редкими зубами и колючим взглядом.

– Как вас зовут?

– Николай. Камень Николай Евгеньевич.

– Камень – это же Петр. Ну, первый ученик Иисуса был Петром. А имя Петр означает «камень»… И какого года рождения?

– Тысяча девятьсот семьдесят первого.

– Значит, советский человек. Еще из Украинской ССР. А откуда родом?

– Из Ивано-Франковской области. Рогатинский района, село Верхняя Липица.

– А кто по профессии?

– До армии учился я на водителя. В ДОСААФе учился. В армии работал водителем. На КрАЗе. В Советской армии. В 89-м я призывался. На Дальнем Востоке служил. В Амурской области. Поселок Февральский.

– Ивано-Франковская область… Это же партизанский край, насколько я помню… Там же партизаны были во время Второй мировой войны…

– Были, были.

– Ну что, тоже скакал? «Москаляку на гиляку»?

– Да нет.

– Нет? В деревне не было такого?

– У нас – нет.

– А как сюда попал? Мобилизован?

– Мобилизованный. Позвонили мне с сельсовета: «Приди в сельсовет». Я думаю: что такое? Ну, мне дали там повестку. Нас было много людей… Восьмого я получил повестку, и восьмого мы поехали проходить комиссию. Но какая там комиссия! Три врача было – и все: «Годен», «Годен», «Годен». Но никто не проверял ничего. У меня ноги болят, я не могу ходить…

– А что это был за месяц?

– Март месяц.

– Какого года? Этого?

– Нет, того, 2022-го.

– Так ты, значит, воюешь уже тоже почти два года?

– Да.

– И где воевал?

– Сначала я был здесь, в Донецкой области… В этом… Як оно?.. Экономичное. (Новоэкономи́ческое, укр. Новоекономі́чне.) Я там был где-то больше полугода.

– А чем там занимался?

– А ничего. Ходил в наряды. Дежурили… Ну как?.. Штаб.

– Это далеко от Донецка?

– Ну, где-то, я думаю, километров сто сорок будет, наверное… (Пятьдесят километров.)

– По Донецку стрелял кто-нибудь? Из ваших?

– Нет… – Он сделал удивленное лицо и дернул плечами.

– А что за часть? – Мне почему-то показалось, что этот простоватый с виду мужичок-крестьянин с советской армейской закалкой не совсем уж и прост и что-то крутит – и с названием поселка, где он больше полугода «дежурил» при «штабе», и с расстоянием того от Донецка, но разбираться во всем этом не входило в мою задачу и я продолжил разговор с ним не как следователь, а как адвокат, делая вид, что верю всему, что он говорит. – Ракетная? Пехотная?

– А у нас… ремонтная часть.

– Ремонтники, значит?

– Да.

– Дома есть кто-нибудь? Дети?

– Детей нету. Ну как нету… Есть, но аж в Америке. Ну я с женой развелся… Так она уехала… Уже будет… тридцать… тридцать лет уже будет…

– Ну вот смотри: дети в Америке, ты развелся с женой, жил, жил, тебя мобилизовали, приехал сюда воевать.

– Да.

– Чуть не умер, да?

– Да.

– Чуть не погиб. Осколочное ранение или пулевое?

– Не, осколочное. Гранатовое.

– А вы в окопе сидели или в блиндаже?

– Нет, мы в блиндаже сидели.

– И когда штурмовали русские, вас ранили?

– Да, кинули гранату, и осколок…

– Кто вас взял в плен, знаете? Какое подразделение?

– Ну, спецназ. Пять… как их…

– «Пятнашка»?

– Да.

– Но это – интернациональная бригада. Здесь воюют и русские, и украинцы, и абхазы, и армяне… Я тебе тайну выдаю: воюют сербы и даже, мне сказали, японцы. И все они воюют, защищая землю Донбасса. От кого? От вас. Колхозников, которые приехали из Ивано-Франковска… С какого хрена, извиняюсь, вы сюда примчались?.. Или вы думаете, что вы победите Россию?

– Да никак…

– Понятно, что вы хорошие бойцы. Украинцы, русские… Но мощь-то огромная у нас… И сплошь добровольцы, японцам и сербам никто долларами не платит…

– Конечно…

– А у вас президент – клоун…

– Клоун настоящий.

– Ну и как вы относитесь к этому? Вы голосовали за этого клоуна, Николай?

– Я за него не голосовал. Я даже на выборы не ходил. Молодежь голосовала, я так слышал. Я не имею ничего против России.

– Жаловаться не будете? Как к вам здесь относятся? Больной сейчас, раненый… Лечат?

– Приходят, перевязку делают. Глаз еще закапывают… Левый.

– А что с ним?

– Этот… тянули… Вчера медики.

– Что тянули?

– Ну, этот – осколок.

– Вчера удалили осколок из глаза? В больнице?

– Да. С глаза, с руки вытягивали, с ноги…

– Удаляли осколки?

– Да, да, удалили.

– Да вы тоже по-русски говорите неплохо.

– Да у меня бабушка с Белгород-Днестровского района…

– Ну, дай Бог вам, Николай, выжить. Теперь-то уж точно выживете… Здоровья вам, возвращения на родину, на Украину. Если она будет к этому времени, конечно…

– Да.

– И смотря какой будет… Но в любом случае это наша земля, русская… За что мы бьемся все? За русскую землю. Испокон веков была она наша. И ваша.

– Мы все здесь жили.

– Это не то что немцы напали когда-то на Советский Союз.

– Да, да.

– Немцы – чужие. Мы – свои. Мы защищаем свою землю от вас. Вы говорите: от нас. Ну ладно, удачи вам, Николай!

– Спасибо вам.

– И последнее. – Я повернулся к третьему пленному, который все это время сидел на кровати, внимательно слушая мой разговор со своими сослуживцами, и внешне выглядел гораздо лучше их. – Поговорю с вами. Как вас зовут?

– Пономарев Владислав Александрович.

Присев на край кровати раненого Николая Камня, я нечаянно придавил ему ногу, и он застонал. Я пересел на стул, любезно передвинутый ко мне поближе первым моим собеседником, Владиславом Рагульским. И его тезка – Владислав Пономарев – представился еще раз:

– Пономарев Владислав Александрович, 11 января 1990 года рождения.

Этот русский парень – с русской фамилией, в майке ВСУ – выглядел из всех троих пленных самым собранным и толковым – с умным, вдумчивым взглядом. И говорил сдержанно и рассудительно. Все время, пока я беседовал с его товарищами по несчастью, он терпеливо ожидал своей очереди. И было видно, что валяться на кровати этот парень не хотел. А вот его татуированный тезка – Рагульский – после разговора со мной снова лег, укрывшись одеялом, и всем своим видом показывал, что ему все еще нездоровится.

– Тысяча девятьсот девяностого года. У меня младший сын девяностого года. Вы ровесники. Как вы попали сюда?

– Так же, мобилизованный.

– Все мобилизованные?

– Да.

– Точно?

– Конечно.

– Когда мобилизовали?

– Пятого марта уже выехал в Старичи. Четвертого марта прошел медкомиссию, а пятого марта уже приехал в Старичи, на полигон. Побыл там до девятого марта и дальше поездом…

– В марте месяце какого года?

– Две тысячи двадцать второго.

– То есть тоже уже второй год воюете. Повезло всем, что живы.

– Ну да, в марте будет два года.

– В каком звании?

– Рядовой, солдат.

– И вы все рядовые? – обратился я к остальным пленным.

– Да, да…

– Конечно…

– И как вас призвали? Повестка? Или на улицах ловили?

– Нет, повестка. Тогда не ловили. Тогда и добровольцев много было. Раздавали и повестки. Пришел в военкомат, там очередь была чуть ли не на улицу.

– Люди хотели повоевать за родину?

– Да, и желающих, наверное, было много, я не знаю. Людей была просто тьма. Это в то время. Это сейчас уже пусто.

– А где родились?

– Родился я во Львовской области. Так как отец у меня был военным, кидали его по Союзу.

– Отец был советским военным?

– Да. Он был военным медиком. Его перекидывали из части в часть… Город Потсдам…

– Под Берлином?

– Да. Потом Львовская область… И через год после моего рождения уже переехали в Винницу. И с того времени уже проживал в Виннице. Поэтому говорю, что я из Винницы.

– А отец в каком звании?

– Подполковник.

– Он на пенсии?..

– Нет, он погиб в 1993 году. В автокатастрофе.

– Соболезную… А живете с мамой?

– Да.

– А есть жена?

– Была жена. Но развелись, еще в двадцатом году… Разошлись мы в двадцатом году, но официально решение суда было в мае двадцать первого.

– Дети есть?

– Да, есть ребенок. Она сейчас вместе с мамой в Германии проживает. После начала СВО они уехали в Германию. Дочь.

– Как зовут?

– Арина.

– О, хорошее имя! У меня тоже дочь Арина, младшая дочь. Вот видите, сын у меня ваш ровесник, и наши дочери носят одинаковые имена. Моя – 2007 года рождения.

– А моя – 2012-го.

– Вот видите! И мы – друг против друга, получается. Хотя все – русские люди. У вас даже фамилия чисто русская, и оказались-то вы на Украине, получается, совершенно случайно. А у меня, скажу вам, половина крови украинской… И мои предки по этой линии похоронены здесь – в Донбассе, в Запорожье и даже в Ровно. И вот такие судьбы!.. А ты, русский человек, сын советского офицера, сейчас в плену у Российской армии, как последователь украинского националиста Бандеры. И дай Бог, чтобы вернулся домой…

– Дай Бог! И дай Бог, чтобы закончилось это все! Уже на пределе все.

– Ну а как настроение у товарищей?

– Да никакое. Подавленное тоже. Все устали от лесной жизни. Это жизнь?..

– По двенадцать часов в наряд ходим, – подал голос со своей кровати лежачий Камень. – Каждые двенадцать часов…

– А вот ты сказал, Владислав, что, когда призывался два года назад, тогда очереди были в военкомат…

– Прямо на улице, да.

– А сейчас у людей есть желание воевать?

– Да никакого.

– Вас сколько человек в окопе было?

– Четверо.

– Еще командир был?

– Еще был командир. Был.

– Он погиб?

– Да.

– При штурме?

– Да.

– Как его звали?

– Рома.

– А фамилия?

– Озеров.

– Русский человек.

– Да.

– Тоже с русской фамилией. Дикость какая-то!.. Печально… Ну и что вы думали? Победите? Возьмете Донецк, я не знаю, Москву возьмете? Как ваши политики говорили.

– Какой Донецк?..

– По Красной площади пройдете.

– Какой Донецк, какой Крым?.. Сдерживать просто это все – приказ. Стоять.

– Ну а сколько сдерживать? Десять лет, двадцать? Война, она же должна закончиться. Победой кого-то. Или капитуляцией.

– Да…

– Ну а как иначе? Воюете, льете кровь, чужую и свою, погибает Озеров, погибает еще масса людей – друзей, знакомых, с кем выпивал, говорил о девках, я не знаю, о чем еще – о погоде, о природе, о футболе… И ради чего? Мы во время Второй мировой войны брали Берлин. И ваши предки вместе с нашими брали – сидели в одних окопах вместе русские и украинцы, как и сейчас. Цель была – взять Берлин. Ну и что вы? А какая у вас цель сейчас? Москву решили взять?

– Нет, конечно.

– Мы напали. У вас же так говорят? Русские напали.

– Вторглись, вторглись.

– Ну хорошо, вторглись. Вот я сказал твоему товарищу: вы много лет скакали. Во Львове, в Ровно, повсюду. Скакали, кричали: «Москаляку на гиляку!» – нас раздражали. Это нормально? И что нам было делать? Встать на колени перед вами? Ножи дать вам в руки, чтобы вы нас ими резали? Ветки указать, где бы вы нас вешали? А параллельно закупали оружие, ракеты… Клоун ваш стал тоже угрожать нам этими ракетами и НАТО. И все эти годы устраивали здесь, в Донбассе, сафари – убивали тех, кто здесь жил. Только за то, что они русские, но, в отличие от вас, русскими и хотели оставаться. А Украине нужно было просто оставаться нейтральной, какой она и была, когда получила независимость. И вам не скакать и не раздражать русских, а оставаться нашими добрыми соседями. Все. И мы просили вас лишь об этом. А вы, о чем вы думали? Или вообще не думали?

– Ну, раздражают политики. А погибают простые люди…

– Паны дерутся, у холопов чубы трещат?

– Да, как-то так…

– Выходит, сыграла эта поговорка опять?

– Так было, так и есть.

– Тысячи людей уже погибли, сотни тысяч, наверное. От вас, может, скрывает это ваше руководство? – Владислав, соглашаясь, грустно кивал головой, а Николай Камень постоянно поддакивал мне со своей койки и убежденно говорил: «Конечно, скрывают». – Но мы часто видим по телевизору ваши кладбища, и там конца нет могилам с украинскими знаменами. Не знаю, у вас по телевидению показывают это?

– Да, да…

– И там гектары, гектары, гектары земель под кладбищами. И под Киевом, и везде. И ради чего?.. Вот дончане не захотели признать ваш переворот, Порошенко и кого-то там еще. Не захотели. Но это их право. И не захотели отказываться от языка своих предков – от русского языка… Потому что так на Украине было всегда… А вы скачете: «Нет, мы пойдем на Донецк! Мы их уничтожим. Они…» Как вы их называли?

– Сепаратисты.

– Да, они – сепаратисты. Вот это вспоминают, об этом думают ваши товарищи в окопах? О чем им сейчас вспоминать в грязи и холоде? О бабах? А лучше бы вспоминали об этом. Вот сегодня ледяной дождь идет весь день. В наших окопах воды по колено. У вас так же?

– Да. Все так же.

– А о чем говорят? Это же не военная тайна. Может, кто-то генералом мечтает стать?

– Не, не, не… Нет уже таких желающих. Уже не хочется никаких званий, никаких денег… Просто хочется мира, покоя и чтобы это все закончилось…

– Чтобы съездить за границу, где у тебя родственники?..

– Да…

– Но там, в Германии, есть которые все еще скачут.

– Есть отдельные, которые скачут. Это не большинство. Так получилось, что меньшинство взяло большинство.

– Ну, значит, ты скакать не будешь?

– Я никогда не скакал и не собираюсь.

– И тебя тоже здесь никто не бил, не насиловал? Мошонку тебе никто не грозился отрезать?.. Как это проделывали с нашими пленными ваши солдаты…

– Я это не приветствую, конечно.

– Даже немцы, фашисты, такого не делали. Ну зачем?

– Я сам не понимаю этого…

– Если хочешь, можешь сказать что-то своим родным, мы передадим. Или товарищам.

– Да не хочу я ничего говорить.

– Не хочешь?

– Нет.

– Ну, тоже правильно.

– Каждый пусть примет свое решение. Достаточно много у нас людей уже уходят в самоволки и не возвращаются. Просто придумывают отмазки, чтобы не ехать. Все уже просто устали, все на пределе. Никто никого не меняет… Летом было такое вообще, что заехали в лес на четыре месяца. Сутки через сутки стояли. Сутки на позиции, сутки типа отдых. Четыре месяца в лесу. Ни организм не выдерживает уже, ни нервная система. Все на пределе уже. И ничего не меняется. Только в худшую сторону.

– А вы давно здесь? На этом участке.

– Я заехал девятнадцатого июля прошлого года. Заехал на четыре месяца. Вывели девятнадцатого ноября. Дали семь дней отпуска вместе с дорогой. Съездил в Винницу. Увидел родных там, друзей. Приехал через семь дней. Два дня еще побыл в Новоэкономичном… А потом как бы отправили заново. Ну а потом полтора-два месяца на позиции и две недели вывод и снова – полтора-два месяца и две недели вывод. И вот так, в таком режиме живем все это время…

– Ну ладно. Тоже желаю тебе вернуться домой.

– Спасибо.

– Только вот что я хочу тебе сказать. Чтобы ты точно запомнил это. Это не только ваша земля, но и моя, наша. И мы тоже бьемся за свое. И если ты приедешь домой, обнимешь мать и скажешь: «Мы бились со своими братьями за одну и ту же землю. И нас просто стравили и использовали», то, считай, ты выжил и будешь человеком… Ты православный?

– Да.

– Ну вот, храни тебя Господь.

– Спасибо.

– И всех вас пусть хранит Бог. Все, спасибо, что поговорили, и с наступающим вас Новым годом!

– Спасибо.

– Думаю, вам повезло.

– Да. Мы тоже так думаем.

* * *

Командир «Пятнашки», которому я был благодарен за предоставленную мне уникальную возможность побеседовать с украинскими военнослужащими, единственное, о чем меня попросил, так это чтобы я не предавал огласке сам факт этого разговора с пленными и его содержание до того, как решится их судьба. В самом начале нового 2024 года Владислава Рагульского, Николая Камня и Владислава Пономарева обменяли на пятерых наших десантников. А вот их командир – лейтенант ВСУ Роман Озеров – так и остался лежать в промерзлой жирной донбасской земле.

* * *

Вернувшись поздно вечером в свое временное пристанище на улице 50-летия СССР, я, конечно, показал снятое мною видео Диме Селезневу, а затем и Лене Бобковой с Александром Матюшиным, с которыми ненадолго встретился потом за чашкой чая, чтобы попрощаться перед отъездом в Москву. Мой краткий визит в Донбасс, оказавшийся наполненным всевозможными событиями и оттого показавшийся мне очень долгим, подходил к концу. И на следующий день, в семь утра, мы с Месропом должны были выехать на его шикарном новом «лексусе» в Москву. Такому комфортному возвращению домой на мощном внедорожнике класса люкс я был, конечно, обязан Ахре, Тимуру и в первую очередь самому владельцу «лексуса» Месропу, но посчитал, что именно так, наверное, и должно было завершиться это мое путешествие в Донбасс.

День девятый

Однако в семь утра, когда я вышел из дома, машины у подъезда не оказалось. И я целый час простоял на темной обледенелой дороге при минус семи градусах, не имея местного телефона или интернета, чтобы связаться с Месропом, и представляя, как тяжело приходится сейчас на передовой, в окопах нашим бойцам. (Про украинских солдат, признаюсь честно, я тогда даже не думал.) А войти в подъезд погреться не мог, так как дверь была на кодовом замке, ключа у меня не было и в этот ранний час из подъезда, как нарочно, никто не выходил.

В Донецке, как и по всему Донбассу, с телефонной связью напряженка: московские номера здесь не работают, общедоступного интернета в городе нет, только Wi-Fi (но где его в такое раннее время найдешь?). И все приезжие приобретают местные сим-карты. У меня такая карта тоже была (спасибо Саше Чаленко и Павлу Мещерскому – моему первому водителю), но на ней, как оказалось, давно закончились деньги, а я пользовался практически всегда вайфаем, связываясь с нужными людьми по «Ватсапу» или «Телеграму», а телефонная связь была на Диме.

«Все правильно, – размышлял я, то и дело подпрыгивая на месте и похлопывая себя по груди и плечам, чтобы хоть немного согреться. – Именно так по сюжету, придуманному Жизнью, все и должно было быть…»

К восьми в косметический салон, расположенный в этом же доме, стали подходить работницы. И я попросил у них погреться и позвонить. Оттуда, подключившись к их вайфаю, я связался с Месропом, который, как оказалось, не перевел свои часы на московское время и как раз в эти минуты только собирался ехать ко мне, полагая, что скоро будет семь.

Ровно в восемь, мягко шурша шинами по ледяному асфальту, к дому подкатил его огромный черный «лексус», где я наконец мог согреться. Да, такой возможности у наших бойцов в окопах не было. А несчастный Месроп еще, наверное, полчаса, пока мы ехали, извинялся, что так получилось, и поддавал мне тепла, направляя его потоки то вверх, то вниз. Да, хороша машина «лексус»! Роскошная. Но, по мне, все-таки нет ничего лучше BMW. По характеру как-то ближе. И кстати, судя по бойцовскому характеру Месропа и тому, как он гнал свой внедорожник, объезжая по обочинам и оврагам десятикилометровые пробки, ему, наверное, тоже.

Еще когда мы находились с ним где-то около Воронежа, из Донецка пришло сообщение, что ВСУ снова ударили ракетами по центру города и одна из них, к сожалению, попала в многоквартирный жилой дом, где есть пострадавшие.

В восемь вечера 19 декабря 2023 года, с двумя короткими остановками на автозаправках, мы наконец подъехали к Москве.

Та сверкала огнями, как новогодняя елка (от другого, возможно, более подходящего в данный момент сравнения я воздержусь). Но в любом случае никакой войной, что шла в двенадцати часах езды отсюда, здесь, в Москве, разумеется, и не пахло.

А в десять, сходив в магазин, я уже заваривал дома кофе и наполнял ванну горячей водой. Одновременно отправил краткое сообщение в Донецк Тимуру Абдулину.

«Дорогой Тимур, спасибо за все! – написал я. – Я уже дома, доехали отлично. Месроп – очень интересный человек, благодарю тебя за знакомство с ним. И привет Ахре! Берегите себя, желаю вам удачи и победы!»

«Отлично, – ответил через минуту Тимур. – Сейчас душ или ванна покажется вам самым прекрасным удовольствием после Донецка. Я очень рад, что вы приехали и мы увиделись, будем видеться чаще, дай Бог!»

«Да, ванна, угадал!»

«Кайф!!!»

Примечания

1

ДВП – Денис Владимирович Пушилин – глава ДНР.

2

Запрещена в РФ.

Content

Сергей Беляк
Четвертая война

Адвокат дьяволов едет на войну

Четвертая война. Путевой очерк

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый

Примечания