Алексей Шорохов

Бранная слава. Военная проза. Фронтовой дневник. Стихи

Zа ленточкой

Художник Ксения Черемных (портрет автора и иллюстрации, размещённые в книге).

© Шорохов А.А., 2024

© Черемных К., рисунки, 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Это снова мы, Господи!

Проза Алексея Шорохова возвращает русскому человеку корневые смыслы

Такая проза о спецоперации должна была появиться. Не пафосная, не восхваляющая себя, не написанная по мотивам телевизионных шоу и сводок телеграм-каналов, не «забалтывающая тревогу», а пропитанная кровью, обстрелянная «немыми» польскими минометами, настоянная на травах донбасских степей, пропахнувшая госпитальными бинтами…

Алексей Шорохов, ушедший добровольцем на фронт в январе 2023 года, а до этого исколесивший Донбасс на гуманитарных «буханках», написал именно такую книгу.

Но важно застолбить в веках следующее – хотя мы и держим в руках том фронтовых рассказов, стихов и дневников, но не за ними прозаик, поэт и публицист Алексей Шорохов ездил на фронт. Проговариваю это лишь потому, что уже раздаются в окололитературном строю фразы, что, мол, писатель подвязался на «передок» за «материалом». Эту «истину» умники проговаривают как открытие века, с обязательной мокротой в глазах и похлопываниями по плечу, стянутому камуфляжем, между строк процеживая совсем не то, о чем думают вслух: «А мы, старик, никуда не ездили за своими словами, мы тут спокойно рифмовали проповеди с методичками минобороны, издавали сборники, да ты же их читал… И премии мы тоже получали. А ты там получил что? Ранение?» И опять – сочувственно по плечу.

Но в первом же своем большом интервью – оно было взято «Российской газетой», когда Шорохов уже несколько месяцев сражался на Южном фронте – он объяснил: я тут, чтобы воевать, не писать. И только еще пару месяцев спустя на съемках авторского телепроекта Эдгарда Запашного «Мужики» фронтовик обмолвился о небольших «прозаических набросках», выплеснувшихся на бумагу.

С желанием творить эти сгустки смыслов не связаны. Тут сработал закон, по которому жили еще древнерусские книжники: опыт смерти с кровью уходит в землю, опыт жизни выливается на бумагу. Дело писателя на войне – пережив смерть, не умертвить жизнь, а значит, игнорировать приходящее (мы знаем от Кого) – грех непростительный.

«Однако о книге говорить еще рано, – продолжал отвечать писатель на вопросы Запашного, – исхожу из того, что проза должна созреть внутри и попроситься на свет Божий, и только тогда можно садиться и писать».

Но все равно найдутся те, кто поднимет этот том над головой и скажет: «Вот ради чего проливал кровь наш брат Алеша!» И Шорохова в очередной раз покоробит.

Также коробило героев его рассказа «Жираф»: «необязательная московская жизнь с широко распахнутыми глазами и восторгами» на фоне «окровавленной ежедневности» Донбасса.

Приглядимся к этому слову – «коробить»! В нем один из ключей к пониманию фронтовой прозы Алексея Шорохова. Глагол, а также производные от него и его братья-синонимы встречаются в книге с упрямым постоянством. И этому есть объяснение. Любая настоящая проза состоит не из поверхностных наблюдений, а рождается из самого нутра времени. А время нынче корчится в судорогах.

Это ученые назвали словом 2023 года – «нейросеть», а те, кто жил реальностью, чаще всего говорили о том, что их «коробит». От той же самой болтовни про искусственный интеллект. От лицемерия, нравственного предательства, тупости и просто вредительства, коим, как обоснованно кажется здравомыслящим людям, не должно быть места на второй год войны.

Коробит неравнодушных, тех, у кого тонкая кожа, у кого оголена душа. Именно такие уехали воевать. Или пополняли ряды волонтеров.

Они как никто имеют сегодня право реагировать на инородные тела.

Новая книга Алексея Шорохова – помимо того, что это полный и честный слепок происходящего на фронте, помимо всех своих литературных достоинств, это еще и попытка вытащить общественные занозы, наложить подорожники на раны… И это то, что разительно отличает произведения Шорохова от якобы правдивой и острой прозы, которая идет потоком на почтовые ящики издательств и СМИ. Тот, кто побывал в пекле войны, пеплом голову не посыпает.

Русские герои с фронта возвращаются не мстить, а врачевать. Об этом важно помнить, переворачивая страницы этой книги.

В рассказе «Жираф» у глагола «коробит» появляется и другой смысл. «Его покоробило, как именно она это сказала. «У меня будет ребёнок». Не растерянное «я беременна» или «что делать?», не испуганное «я, кажется, залетела», а твёрдое и выверенное: будет! Он и шёл всё это время, потихоньку закипая». Речь в рассказе идет о санинструкторе, православной москвичке, которая приехала на фронт, в том числе, за любовью. И встретила. Но у него семья, дети, внуки, у него за плечами не одна война, у него, в конце концов, смерть уже давно в сестрах, у него тысяча причин не принять сразу новость о новой жизни.

И его коробит не от злости, а от страха перед надвигающимся Преображением, от того, что часы Екклесиаста теперь показывают время любить. А знаете, как звучит весь стих 8 главы 3 Книги Екклесиаста? «Время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру». В этих стихах еще один ключ к пониманию военной прозы Шорохова, а также ее ритм, ее интонация.

За Любовью, а не за материалом, и не за медалями рванул писатель Шорохов на войну. И нашел. И если вас будет коробить от этой Любви, то не спешите закрывать или рвать страницы, дышите ровно, в конце концов, вы осознаете, что правда именно в словах писателя-фронтовика, а не в словах тех, других, сбежавших, охамевших, примазавшихся.

И что бунт современного человека против Любви, о котором духовный писатель Сергей Фудель говорил еще 60 лет назад, завершается прямо сейчас на поле «Бранной славы».

Значит, «удаляй печаль от сердца твоего», конец эсхатологическим перспективам.

Шорохов первым в современной литературе так прямо даёт понять, что нынче время не той войны, которую не завершили деды, и не войны бунтующих отцов.

Это война еще нерожденных детей. Вот откуда в книге столько беременных, чуть ли не каждый рассказ или повесть, будь-то «Колыбельная тьма» (какое точное название!) или «Младенца Георгия…» являет на свет новые души.

Ради них все это.

Дети (можно прочитать: смыслы) зачинаются в вихре сражений, в пекле войны, в воронке Любви, на той узкой косе между раем и адом, за которую всегда идет борьба своих с теми, кто не был чужими, но стал ими. И та же Кинбурнская коса, возникающая в рассказе «Жираф», это не просто пятачок русской земли, это образ русского меридиана, с которого мы всегда будем выбивать чертей, как сосульки с подоконника.

Но кто эти богатыри, что прямо сейчас собирают камни в наших исконных координатах? Галерея их портретов тоже есть в прозе и публицистике Шорохова. Это и добровольцы, кто в глаза до этого автомата не видел, и в чьих институтах не было даже военной кафедры, сам писатель как раз из таких. Это и вояки с опытом, и работяги с Донбасса, и интеллигенты из Москвы и Мариуполя… Перечислять можно долго, профессии и города в книге – как карта русского преображения. И зэки тоже здесь есть, те, что воевали «не только за услово-досрочное, а чтобы вернуться домой людьми».

По большому счету, все герои книги Шорохова – заключенные, каждый из них когда-то в силу разных обстоятельств заключил свой дух, свою совесть, свою любовь в темницу, сделал это добровольно, ради порошка «Юпи», который выдавали за родниковую воду, ради суррогатных удовольствий, ради того, чтобы просто не отрываться от «белых братьев». Теперь всех наших «Седых», «Восьмых», «Тротилов», «Скифов», «Соболей» вывозит из морока «всепогодная русская машина» «из увиденной уже вплотную смерти в неотменяемую жизнь».

Вывозит, как некогда Русская Тройка. И всегда – Троица.

Говорят, что война убивает людей, но книга Шорохова о том, что война людей рождает, возвращает, что на войне людей становиться не меньше, а больше. «Он понимал, что война не только ломает и корёжит людей и судьбы, но и выворачивает самое лучшее в них». И в этом смысле проза Шорохова уходит корнями в древнерусскую литературу, и в лучшие образцы Золотого века, а также идет вровень с «Доктором Живаго» Бориса Пастернака, с произведениями Валентина Распутина и Василия Белова… И разумеется, Шорохов становится в один строй с писателями-фронтовиками: Бондаревым, Богомоловым, Быковым, Васильевым, Астафьевым, Окуджавой… С теми, кто не делал из окопов одни лишь репортажи, а кто лез прямо в душу и доставал из нее нас же самих, но других.

Иных, что ли.

Это, между прочим, то, что отличает патриотичного писателя от либерального, который «объективно» и «правдиво» в душе своих героев и читателей гасит свет и надежду. К счастью, настоящая русская литература, как заметил однажды публицист Александр Казинцев, «поразительно патриотична».

Проводя параллели, нельзя не сказать и о родстве главной повести этого тома – «Бранная слава» – с романом Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Это снова про них – про Пилата и Христа, и все про ту же «неуклюжую любовь мужчины и женщины и великую любовь Сына Человеческого».

Это «калибры» и способы разведки новые, а люди и темы – старые. И драматические перекрестки, на которых настаивается настоящая литература, все те же. И если ты на этих перекрестках не бывал, то вряд ли ты сумеешь не сфальшивить, выстукивая на клавиатуре те самые «нужные книги».

В случае с повестью Шорохова не нужно гадать, кто там Мастер. Алексей пишет свой фронтовой дневник, пусть и в третьем лице, скрыв себя под именем Егора Акимова. И начинает он с эпизода, который до боли узнаваем всеми, кто следил за буднями писателя на фронте. Район Бахмута, дом, где бойцы отряда «Вихрь» занимают позиции, среди них замполит Шорохов, а в небе украинский штурмовик, американская корректируемая планируемая бомба, «после которой большой кирпичный дом сложился в пыль, в труху». Алексея тогда вынесло взрывной волной, чудом остался жив, но впереди были месяцы госпиталей, в Ростове, под Москвой…

В госпиталях время появилось – не писать, а все обдумать, в том числе вспомнить булгаковское: «Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!»

Написал повесть Шорохов уже в Бахмуте, вернувшись из госпиталя. «Бранная слава» рождена в самом пекле войны, и если читать внимательно, то можно почувствовать запах этого пекла. В смысле интонации и писательских инструментов шороховская «Бранная слава» ближе к повести «Это мы, Господи», выстраданной Константином Воробьевым в разгар Великой Отечественной войны. Перед нами художественный слепок «нутра» новой войны с нацизмом, и кажется, именно в таких слепках живет дух: «Яша, ехавший наполовину высунувшись из люка, посмотрел направо и вздрогнул – около одного из последних домов села, на пригорке, стоял старик. Длинная тень от него протянулась в сторону дороги. Старик стоял неподвижно и отдавал честь проходившей мимо колонне. – Это Донбасс! – до мурашек по спине осознал тогда для себя Яша. И не он один».

Это снова мы, Господи!

Война в «Бранной славе» переплетается с жизнью в легкомысленной Москве, в которой со времен «Мастера и Маргариты» совершенно ничего не изменилось: Акимов бежит отсюда на Волгу, берет круиз, и там, на теплоходе, встречает свою Маргариту – телевизионного редактора из Мариуполя, чьи родители погибли при штурме города. Дальше Бахмут, Угледар и Луганск рифмуются с Костромой, Ярославлем, Мышкиным – у русских в этой географии все «права на первородство».

Закончится повесть в Мариуполе, здесь Мастер и Маргарита образца 2023 года от Рождества Христова ищут надежду на фоне восстающих из тлена кварталов, где «город из своего покорёженного, опалённого нутра, из закопчённых поломанных рёбер – выталкивает наружу новую, неубиваемую жизнь!».

Повторим: «новую, неубиваемую жизнь!»

Алексей Шорохов, будучи настоящим русским писателем, говорит словами, от которых не коробит.

Максим Васюнов

О себе

Родился в городе Орле в 1973 году. Предки – донские казаки и вятские крестьяне. Первые присоединяли к России Сибирь, Дальний Восток и Среднюю Азию, защищали Веру, Царя и Отечество, вторые – охотились в непролазных вятских лесах и возделывали землю.

Мой родной дед – Флегонт Анфилович Шорохов охранял последнего русского царя, служил в лейб-гвардии Семёновском полку, заслужил Георгиевскую медаль за храбрость в Первой мировой войне.

Мой отец, Алексей Флегонтович Шорохов, ветеран Второй мировой войны (закончил её в Румынии).

После революции 1917 года и Гражданской войны (дед-казак воевал на стороне красных, его братья – на стороне белых) весь уклад русской жизни нарушился, сословия перемешались, и я родился не на Дону и не на Вятке, а в верховьях Оки – в Орле, городе славном своими литературными традициями. Неудивительно, что первые стихи были написаны в шесть лет, первые публикации – в пятнадцать лет.

В 1990 году поступил на филологическое отделение Орловского педагогического института, затем – Литературный институт имени А.М. Горького в Москве и аспирантура при нём.

Член Союза писателей России с 2001 года. С 2004 года – секретарь Союза писателей России. Главный редактор интернет-портала «РФ Хистори» и заместитель главного редактора журнала «Отечественные записки».

Книги, вышедшие в течение последних тридцати лет, переведены на многие европейские языки, изучаются в университетах США, Сербии и Болгарии.

Лауреат всероссийских и международных премий.

В качестве поэта и военного корреспондента ездил на Донбасс с 2015 года, выступал перед бойцами НМ ЛДНР, в библиотеках и вузах республик.

С началом СВО география и количество поездок на фронт увеличились, являюсь организатором и участником волонтёрского проекта «“Буханка” для Донбасса», в рамках которого приобретаются и отправляются на фронт машины повышенной проходимости со снаряжением для бойцов ВС РФ.

Член Сенаторского клуба Совета Федерации РФ.

С января 2023 года пошёл воевать добровольцем в отряд специального назначения «Вихрь» Георгиевской разведывательно-штурмовой бригады Союза добровольцев Донбасса.

В июле 2023 года был ранен в боях под Бахмутом.

Награждён медалями Министерства обороны и Министерства культуры РФ.

Жираф

Рассказ

Светлой памяти Володи Браги, позывной «Скиф»

Его привезли на Кинбурнскую косу перед самой войной. До него в маленьком импровизированном зоопарке Кинбурнского лесничества, что построили на краю леса, между Васильевкой и Покровским, жили только местные звери и птицы: фазаны, косули, волчок, семейство кабанов…

Из экзотики были только павлины и верблюд. Позже добавилась пума.

И вдруг – жираф.

Дикарей-палаточников эти хвостатые и клыкастые достопримечательности не интересовали, они жили на побережье, и со зверьём крупнее и страшнее комаров сталкивались редко.

А вот для экскурсий из Очакова, приплывавших на катере – зоопарк стал изюминкой Косы. А изюминкой изюминки – жираф.

Он и вправду был удивительный – высокий, задумчивый, когда шёл по вольеру – из-за забора казалось, будто он плыл. Будто коричневый парус с накинутой на него сеткой оснастки колыхало обессилевшим сухим жарким ветром, невесть как добравшимся сюда из саванны.

А ресницы! А удивительные женские глаза за этими длинными ресницами! Всегда немного грустные, откуда-то из своего заоблачного далека смотрящие вниз, на тебя.

Не помню, кто сказал: «Бог точно есть, иначе откуда бы среди гиен, обезьян и крокодилов появился жираф?» Такое признание в любви ко Творцу дорогого стоит.

* * *

Летом двадцать второго года боевые действия на бывшей Украине докатились и до Кинбурнской косы – она нависала над Очаковым и Николаевым, к тому же – запирала устье Днепра и была стратегически очень важна для российской армии.

Зачищать Косу отправили отряд специального назначения «Вихрь» с казачьими добровольческими частями из бригады «Дон» и Росгвардией.

Это удалось без ожесточённых боестолкновений и потерь, за исключением нескольких подрывов на минах.

Понимая, что без сухопутного коридора Косу не удержать, хохол не упирался, и остатки своих подразделений эвакуировал на украинский берег Днепровского лимана.

А вот дальше началась позиционная война, с безжалостной артой, зажигательными снарядами и вездесущими дронами.

И первое, что нацисты сделали, когда наши закрепились и окопались на Косе – размолотили артой зоопарк в Кинбурнском лесничестве, а затем, осенью двадцать второго, по принципу «так не доставайся же ты никому», зажигалками запалили ещё и леса в своём бывшем «біосферним заповіднике».

Русским бойцам этим они особо не навредили, а вот обезумевшие табуны диких лошадей и коров, носившиеся ночами на фоне пылающих лесных массивов – запомнились тогда всем, и солдатам, и местным жителям, надолго!

К одному из таких табунов и пристал жираф.

Как он перезимовал, Бог его знает, зимы здесь, на самом юге Новороссии тёплые, снег если и выпадает, то ненадолго. Травы вдоволь.

Но всё равно – не Африка.

Однако перезимовал.

Может, возле горячих сернистых озёр отогревался, их на Косе хватает.

По весне, среди загоравшихся потихоньку алым пламенем маков, бойцы его ещё видели пару раз, всё так же скакавшего с дикими лошадями, возвышаясь над табуном, как сигнальная вышка с наброшенной на неё светло-коричневой маскировочной сетью..

А потом исчез…

* * *

Лиля приехала в отряд из Москвы. На должность санинструктора.

Ей было уже за тридцать, но комфортная столичная жизнь не спешила избавить её от иллюзий. Она считала себя православной, верила в героизм и приехала спасать бойцов, раненых на поле боя.

Может быть (и даже наверняка), были и другие мотивы (Лиля была не замужем), но в них она не признавалась даже сама себе.

Верующая она была по-новомосковски. То есть с комфортом.

Это когда в воскресенье из чистенького храма выходят чистенькие прихожанки в необыкновенном душевном волнении, близком к эйфории, после сладкозвучной проповеди молодого батюшки, выпускника духовной академии, проповеди обильной цитатами из святых отец и яркими риторическими фигурами и образами.

Выходят с переполняющим душу чувством чего-нибудь совершить. Об этом чувстве лучше всех осведомлены профессиональные нищие, потому что именно в такие моменты они стараются караулить поблизости, не приставая, не клянча, – а в смиренной покинутости и безгласности пребывая в ожидании чуда и благодати.

Чудеса, как правило, в этот час на них обильно низвергаются в виде нерядовых пожертвований и милостыни.

Благодати экзальтированным прихожанкам ещё порой хватает и на домашних, но к вечеру это проходит.

И если не в ту же ночь, то уже точно со следующего утра начинает заполняться новыми грехами манускрипт, исписанный убористым женским почерком для следующей исповеди.

В таком благодушествовании и благорастворении воздухов нет, наверное, ничего плохого.

Кроме одного, войны.

Которая всегда идёт по пятам такого благодушествования.

И Лиля, попав на неё, поначалу выглядела диковинным животным.

Длинные загнутые кверху ресницы и нескладная высокая фигура определили позывной нового санинструктора.

Так на Кинбурнской косе по весне появился ещё один «жираф».

* * *

Честно говоря, в её медицинских талантах наш начмед усомнился довольно быстро и, будь его воля распростился бы с Лилей уже через несколько недель её пребывания на передовой.

Сам он тоже, кстати, был москвичом, но на Донбассе гуманитарил с четырнадцатого года, и после нескольких месяцев «скорой помощи» в Горловке, после детей, заваленных украинскими снарядами в подвалах, и окровавленной ежедневности той восьмилетней войны – необязательная московская жизнь с широко распахнутыми глазами и восторгами его коробила. А именно такой и с таким настроением Лиля приехала на фронт.

И именно такой, доверчивой и нескладной, она зашла к командиру.

Не просто в комнату, в душу.

Командир добровольческого отряда с позывным «Седой» был уже не молод, предыдущие войны его не обошли – и некогда чёрные его южнорусские волосы превратились в позывной. Потому что стали седыми.

После Ливии.

Именно там ему пришлось столкнуться с нынешним врагом.

Он, конечно, слышал ещё в Чечне, что бандерлоги воевали на стороне дудаевцев, что в Южной Осетии тоже отметились в рядах саакашистов, даже в Сирии у вагнеров что-такое про хохлов, воюющих на стороне бармалеев, рассказывали.

Но только в Ливии, помогая войскам Хафтара в наступлении на Триполи, Седой сошёлся с хохлами нос к носу.

Даже удивительно, что во всех этих войнах, таких разных, где с джихадом, где с гей-парадом, где и с тем, и с другим сразу, хохлы никогда не воевали за, они всегда и неизменно воевали против – против русских.

Готовились.

…Это случилось уже после того, как турки вмешались в ливийскую войну на стороне ПНС. Группа «музыкантов», которой руководил Седой, охраняла один из «Панцирей», что прислали Хафтару объединённые арабы из ОАЭ.

Дежуривший на краю международного аэропорта в Триполи «Панцирь» с нашим экипажем попал под удар турецкого «Байрактара». Комплекс стоял в ангаре, пустой, отстреляв всё, что можно, по чужому жаркому небу. Там его и накрыло.

Добивать русских в аэропорту вместе с привезёнными из идлибского гадюшника бородатыми отправили украинских наёмников, их что-то около роты было у Эрдогана. Тоже из Сирии.

Американцы поделились чи сами набрали по интернету, неизвестно.

Известно только, что перебрасывали их также украинские частники на военно-транспортных «ил семьдесят шестых». Ну как частники, под прикрытием «Головня управління розвідки України», разумеется.

Первый накат бармалеев вагнера отбили, а вот потом – потом очень грамотно по ним стали работать агээсом и стодвадцатыми. Не накидывали, как у бородатых принято, по площадям, а именно разбирали бетон, методично и страшно.

И зажали группу за взлёткой.

«Панцирь» чадит, ангары складываются – не сразу, но пролёт за пролётом. В группе уже трёхсотые, пвошников двухсотых бросать тоже нельзя, вагнера не бросают.

И в эфире с той стороны уже не «Аллах акбар», а русский мат вперемешку с заполошной мовой.

Седой думал, что всё. И не он один.

Ливийцы не оставили, спасибо им.

Вылетел на взлётку т-55 с ливийским экипажем, отработал по хохлам, по батарее стодвадцатых, вагнера тогда уже её срисовали, координаты скинули.

Недолго работал танчик, заптурили его вскоре.

Но группа выйти успела, и трёхсотых с двухсотыми вынесла.

После боя, отряхиваясь от побелки и бетонной пыли, ребята заметили, что голова у групника не отряхивается, так он и стал Седым.

* * *

Позиции на Косе возле Геройского были хорошие – во-первых, потому что там перед добровольцами уже стояли морпехи, во-вторых, потому что лес был почти не тронут прошлогодними пожарами и артой.

Блиндажи и НП, конечно, подновили, настилы перестилили, брёвен добавили, осыпавшийся песок подравняли, плёночкой по потолку прошлись, чтобы сверху не сыпалось и не лилось, стены досками обшили, чтобы не осыпалось, – и живи не хочу.

Песок для укрепов (если есть лес) очень хорош: копается легко, воду впитывает идеально, поэтому в траншеях никаких луж даже в сезон дождей, осколки и пули держит лучше чернозёма.

Есть только один минус – когда живёшь и обороняешься в песке, смирись с тем, что это обязательная приправа для всех блюд, которые готовятся. Съесть приготовленное с хрустом – на Косе отнюдь не метафора.

То, что песок у тебя сыплется отовсюду, – тоже не метафора. И не только из автомата (как ты его ни береги, даже специально пошитые брезентовые колпачки или резиновые изделия, присопособленные на дуло, не спасают ствол от песка). Песок сыплется из тебя самого (вне зависимости от возраста), причём из таких мест, про которые никогда б не подумал. Например, из ушей.

Позиции отряда были не на побережье, не в прямой видимости неприятеля – поэтому хохол, когда накидывал 155‑мм снарядами, работал в основном по старым координатам, а то и просто по площадям.

Птички, конечно, по головам ходили, но в основном ночью. Причём в обе стороны: их «фурии» оттуда, наши «герани» (в войсках их прозвали «мопеды») – туда. Но пока хохлу не подвезли сотни FPV-дронов, вреда от птичек было не много. Не отсвечивай, чтобы по тебе не навели арту, – и порядок.

Когда обжились и окопались как следует, выяснилось, что помимо текучки (караулы, дрова, кошеварство) у бойцов оказалось много времени, а совершенствовать стрелковые навыки негде – полигон далеко.

Поэтому помимо тактических занятий негласно разрешили охоту. Не для всех, конечно, и с пониманием – куда, как и сколько можно стрелять.

То есть только одиночными и только сверху вниз, гарантированно в землю. Чтобы дальше пуля не полетела отыскивать себе незапланированную цель. С соседями договорились, что одиночные – это не прорыв укроповских ДРГ, а рабочий настрел, боевая подготовка. Ну, а если повезёт – и долгожданное разнообразие на кухне. Потому что казённая тушёнка хороша, но – вы сами понимаете.

Дичи на Косе было достаточно – на озёра садились гуси и утки, в лесу из-под ног порхали фазаны и выскакивали зайчики. Говорили ещё про кабанов и косуль, но только говорили.

Рыжие с хвостами тоже были нередки. Но по летнему времени линялые, да и по любому мех бойцам был не надобен.

– Ориентир – купол храма в Геройском, – сказал Седой, когда они утром вышли из блиндажа. – Запомни.

Жираф тепло и сонно поёживалась на утреннем холодке, ночи в апреле были ещё прохладные.

– Следи за печкой! – бросил командир караульному, стоявшему поодаль. Спасибо гуманитарщикам – присланные в отряд буржуйки здорово выручали бойцов в землянках.

– Ну что, пойдём?

Лиля кивнула.

– Ни пуха ни пера, командир! – улыбнулся караульный.

– Иди… Ну ты понял – куда! – также с улыбкой ответил ему Седой, и они с Лилей пошли, стараясь не наступать на палые сосновые ветки и шишки, не хрустеть. Соснячок, в котором окопался отряд, был молодой и чистый, сосенки метров пять-девять в высоту, не ахти какие разлапистые, но частые.

Несмотря на то, что хохол уже и по весне отстреливал кассетные боеприпасы и пытался накидать зажигалок, – сырая земля и недавние дожди не позволили заполыхать лесам по новой.

В сосняке туман уже отступил, а в полях ещё хранился.

– Значит, смотри и ищи глазами церковь, если что. Она справа от нас. Эх, отвезти бы тебя в Покровку – вот там церковь так церковь, её сам Суворов построил.

– Да ладно, Паш!

– Вот тебе и ладно. Здесь была его первая победа. Почему коса называется Кинбурнская, знаешь? Потому что здесь была крепость Кинбурн, Суворов её защищал от турок, когда отвоёвывал эти земли для России.

Ранен был, но победил. Турецкий десант в море сбросил. А в благодарность за победу построил церковь. Потом.

– Я знаю, он был верующий…

– Верующий, а не болтающий. Он делом верил, а не болтовнёй!

– Паш, не надо!

Он часто выговаривал ей за её религиозные восторги, пытался объяснить разницу между действительной верой и прекраснодушной болтовнёй, но срывался, и в результате – обижал её.

Седой сдержался, перевёл опять на Суворова.

– Вот мы сейчас здесь стоим зачем? Чтобы тоже сбросить десант в море – если хохлы сунутся. Как двести пятьдесят лет назад!

– Но тогда-то были турки…

– Да, пойми ты, девочка, враги-то всё те же! Ведь и тогда у турок самые лучшие воины были янычары – это славянские мальчики, которых отбирали у матерей и растили в ненависти к русским.

Вот и у хохлов за эти тридцать лет воспитали целые корпуса и дивизии янычар. Против нас. Я с ними уже сталкивался – и здесь, и в Ливии.

Ведь и тогда за турками стояли Англия, Франция, и сейчас за хохлом те же хозяева стоят и лыбятся, смотрят, как мы друг друга убиваем…

– Паш, а как ты думаешь…

– Тихо, – оборвал Лилю Седой, – всё, вышли на опушку, забирай метров десять вправо от меня, и к дороге! Пойдём вдоль неё – тут и фазан сидит, и зайчика поднять можно.

Не успели они пройти пятьдесят метров, как Седой остановился и, коротко вскинув свой «семьдесят четвёртый», одиночным вдарил по столбику, видневшемуся вдалеке сквозь туман.

Столбик подскочил вверх и пошёл зигзами параллельно дороге, вдаль от охотников.

У Лили заблестели глаза, она подняла свой автомат и направила в сторону зайца.

Они с Седыми, тщательно осматривая все кочки и следы на песке, неторопливо пошли за косым.

– Не попал? – спросила Жираф.

– Да пёс его знает! – в сердцах ругнулся командир, – видела, как крутанулся в воздухе? Пулька же маленькая, прошьёт насквозь, так он со страху и не заметит – если жизненно важные органы не задеты.

Вон Володя Скиф рассказывал, он на днях своего зайца с первого выстрела добыл, но пуля – вошла через шею, а вышла…

Ну, как у нас всегда всё выходит – через ж…

Скиф говорит, ещё полкилометра за косым по следу шёл, пока из того вся кровь не вытекла. Так что будем искать…

Ходили они ещё долго. Но зайца не нашли.

– От инфаркта помирать убежал, – невесело пошутил Седой.

К одиннадцати начало припекать. Рация Седого молчала – то ли не добивала, то ли все, кому надо, знали, что он на охоте, и не дёргали командира по пустякам.

На этой войне вообще золотое правило: чем меньше фонишь, тем дольше живёшь. Вот и не фонили.

Между тем они ушли уже далеко от расположения, впереди угадывалось побережье.

– Выйдем к морю? – попросила Лиля. – А то я здесь уже третий месяц, а моря не видела.

– Не надо. Подходы к берегу заминированы, да и птички сразу же срисуют. Возвращаемся!

Вдруг до них донёсся сладковатый, тошнотворный по мере приближения запах. На опушке леса неестественно красиво среди блеклых прошлогодних трав отливала коричневым бархатом, громоздилась раздувшаяся туша мёртвой лошади. Гнедой. За ней метрах в тридцати – ещё одна, белая.

– Подорвались на минах… – без сожаления, скорее оценивающе сказал Седой. И добавил:

– Стой, где стоишь! Выходим так же, как заходили.

– Смотри! – Лиля, нетвёрдо опираясь на сосну, показывала почти себе под ноги.

Метрах в семи от неё лежал, практически сливаясь с прошлогодней, порыжевшей хвоей и песчаными прогалинами, – жираф. Большой, нескладный. Вытянув куда-то в сторону моря свою исхудавшую за зиму шею.

Запах, который заставил их остановиться, шёл от него. Сам жираф или не успел ещё раздуться, или был уже предусмотрительно прострелен, чтобы газы от гниения выходили, не скапливаясь.

Люди над ним поработали, это точно. Большая задняя нога с ляжкой была отпилена.

– Кого-то потянуло на экзотику, жирофятинки захотелось отведать, – начал было Седой, но оглянувшись, увидел, что Лилю рвёт.

– Пойдём, пойдём отсюда, девочка – иди, не бойся, – заторопился командир, – он не на минах подорвался, подстрелил его кто-то, мать их! Охотнички! Не наши, конечно, мобики, скорее всего.

Лиля, вытеревшись влажной салфеткой, как-то странно и долго посмотрела на Седого.

– Паша, у меня будет ребёнок…

* * *

Возвращались молча.

Уже недалеко от позиций Седой спросил:

– И что?

Его покоробило, как именно она это сказала. «У меня будет ребёнок». Не растерянное «я беременна» или «что делать?», не испуганное «я, кажется, залетела», а твёрдое и выверенное: будет!

Он и шёл всё это время, потихоньку закипая.

Лиля, напротив, до сегодняшнего разговора то не к месту восторженная, чаще просто растерянная – вдруг затвердела. Как будто что-то внутри неё выпрямилось.

– Что «что»? Буду рожать…

– А меня спросить не полагается? – повышая голос, прорычал Седой.

Жираф, в отличие от него, к этому разговору была готова, поэтому ответила не задумываясь:

– Паша, я тебя люблю, а от любви рождаются дети. От всего остального слипаются презервативы, а от любви – дети…

Пятидесятилетний командир не нашёлся, что ответить.

– Пойми, я ни о чём тебя не прошу, я знаю, что у тебя в Крыму жена, дети уже большие, внучка… Просто, я думаю, что это Божья воля… Я такая нескладная, и всё у меня в жизни не складывалось до сих пор, а тут сложилось: и любовь, и ребёнок…

Она шла и смотрела перед собой не видя, будто всматривалась уже не в дорогу и приближающийся лесок, а в глубину себя, во что-то, что прорастало в ней сейчас сквозь миллионы лет и поколений. Она рассматривала это, и даже не шла, плыла.

«И впрямь жираф», – подумал Седой, взглянув на неё. Удивляясь Лиле, которую хорошо, казалось, узнал за эти месяцы. И вдруг: какой-то другой, незнакомой. Любимой.

Она и говорила-то сейчас словно роняла листья по осени. Если б дерево ещё могло провожать их взглядом. Как Лиля провожала взглядом все уроненные ею слова…

Командир уже давно понял, что полюбил её, но гнал от себя мысли «а что дальше»? Жираф не была для него обычная походная жена из санинструкторов.

Может, поначалу и думал, что будет так. Но именно нескладностью своей, угловатостью, беспомощностью зашла она ему в сердце крепко.

Он не сравнивал, но именно этим Лиля отличалась от его жены, у которой всё в руках горело, дела и слова выходили сразу румяными и законченными, как пирожки из духовки. Одно слово – хозяйка. И тыл. Как и должно быть у офицера.

А эта…

Седой понял, что это по-настоящему, только когда заметил за собой, что начал учить её – жизни, войне. Как маленькую…

После этого неожиданно и сказал замполиту: «Ты не думай, у меня с ней всё серьёзно!»

Тот только недоумённо брови вскинул – прошли те времена, когда замполиты следили за нравственностью бойцов и командиров и верностью идеалам. Уже давно не было ни нравственности, ни идеалов.

А люди были, и с людьми нужно было – по-людски.

– Ладно, посмотрим! – сказал Седой, когда они подошли к НП, выдвинутому на опушку леса. – Иди, отдыхай!

* * *

Жираф упросила командира оставить её до конца контракта. Она приехала в отряд в феврале, уже совсем невдалеке маячил май. А вместе с ним и конец контракта.

Но увы.

Именно в мае хохол начал трубить на весь мир о своём грандиозном контрнаступе. Враг получил от Запада новую технику, пополнил личный состав старых и сформировал несколько новых корпусов прорыва.

И прощупывал нашу оборону в надежде, что где-нибудь она даст течь. Чтобы потом в эту течь бросить накопленные силы, разрывая передние позиции русской армии, взламывая прикрытые где бетоном, а где одним только мужеством линии наших укреплений.

Всерьёз говорить о десанте на Косу для «великой морськой держави», лишённой флота – было смешно, но на островах в Днепровском лимане зашевелились украинские ДРГ, количество обстрелов возросло, и что хуже – полетели через море новые дроны-камикадзе с увеличенной дальностью.

У добровольцев и у их соседей, морпехов-североморцев, появились двухсотые и трёхсотые.

А Седой так и не решил, что дальше? То, что Лилю нужно – и чем быстрее, тем лучше – отправлять в тыл, это понятно. А дальше-то, дальше что?

Его после того разговора с любимой как нарочно чуть ли не каждый вечер вызывали в штаб группировки – ожидание укроповского контрнаступа придавало лихорадочности штабным директивам и меняющимся установкам. Добровольцев решили снять с насиженных позиций и перебросить на побережье, под Покровское.

На их позиции заводили «Барсов»…

Ночью над позициями добровольцев прошли «искандеры», сначала три – один за одним, с промежутком в пять – десять секунд, спустя ещё секунд пятьдесят – четвёртый, отставший.

Хотя нет, не отставший, скорее контрольный. На случай если по первым трём удачно отработает ПВО.

«Искандеры» шли низко, вдавливая всё, что затаилось внизу, в землю. Спавшие в землянках проснулись, караульные вжались в сосны, под которыми ждали своей пересменки, курившие автоматически гасили сигареты – хотя увидеть огоньки с земли пролетавшее не могло. Тем более как-то отреагировать, сбиться с курса.

Но страх был парализующий. Когда такое идёт у тебя над головой. Шло неумолимо, железно.

Что творилось в Очакове, Николаеве или Одессе, куда ушли ракеты – лучше было даже не думать.

А утром на позиции отряда заходили «Барсы». Заходили красиво. Бессмысленно и беспощадно. На трёх КамАЗах. С людьми и БК. Плюс «патрики», плюс «буханки». Всё это встало на опушке леса.

Кто-то им сказал, что здесь курорт.

«Барсы» были одними из минобороновских отрядов, тоже добровольцы, только с вооружением, снарягой и БК получше – потому что ВС РФ.

Они хорошо дрались под Соледаром, на отдых и переформирование их вывели на Косу.

Но отдохнуть не получилось.

Злые за ночную атаку «искандеров», которые, как выяснилось, разнесли в Очакове центр подготовки спецназа вместе со штабом ССО, где совещались на тот момент не только чины ВСУ, но и несколько заезжих натовских кураторов в генеральских погонах – хохлы с утра гоняли над Косой стаи птичек, пытаясь найти для своей арты цели пожирнее.

А тут непуганые (вернее, расслабленные) «Барсы».

На войне это самое страшное – вторая командировка в зону БД или когда выходишь с боевых.

Ощущение, что всё уже знаешь. Или что всё уже кончилось. И хотя ничего-то, как показывает опыт, ещё не знаешь, и совсем ничего не кончилось, но человека трудно переделать. Он ищет отдых, и уже не психологическую ямку, в которую можно забиться, когда вокруг всё грохочет, и над головой и по тебе летит со всех сторон, а диван, на котором можно разлечься. Желательно с пивом. Или чем покрепче. Потому что человек.

Заходивших «Барсов» срисовали ещё на марше, потом доразведали на опушке.

Грузившиеся в трёхосный «урал» (в народе «крокодил») разведчики «Вихря», крайние из уходивших, увидев скученную на опушке леса технику сменщиков, побросали эрдешки со спальниками, оружие и сухпаи в кузов и на полной скорости ломанулись в Геройское. Крикнув, разумеется, приехавшим, чтоб те не толпились и загоняли технику под деревья.

Но было поздно.

По «Барсам» уже летело. Первые же прилёты 155‑мм «трёх топоров» пришлись по технике, полыхнул огненно-жёлтым и зачадил КамАЗ с личным составом. Следом сдетонировал крайний, стоявший, слава Богу, поодаль – с БК. Перевернулась от близкого разрыва посечённая осколками «буханка». Начался ад.

Разведчики и выезжавшие с ними на «буханке» военмеды успели отъехать не более чем на полкилометра. Сдав задом в ближайший к дороге лесок, «урал» добровольцев остановился под соснами, бойцы высыпали и разбежались, залегли в тридцати – пятидесяти метрах от грузовика и друг от друга.

Ад, воцарившийся на их бывших позициях, царил и в эфире – в радейках звучали мат, стон и непрерывный крик: «Помогите! У нас “триста”! Помогите!»

Жираф переглянулась с водителем сантарной «буханки» Добрым. Не говоря ни слова, они поднялись с земли.

У «Барсов» ещё полыхало, но обстрел закончился, детонация тоже прекратилась – всё, что могло взорваться, взорвалось. Остальное чадило, живое орало, мертвое остывало.

Хохол бил «эскалибурами», нельзя было так – без пристрелки, с первого же выстрела, обыкновенными осоклочно-фугасными накрыть технику с людьми.

Значит, не пожалели дорогих, наводящихся по спутнику снарядов. Значит, очень, очень разозлись.

Да и перед хозяевами нужно было хоть как-то оправдаться. За пластиковые мешки с генеральскими погонами внутри, отправленные военно-транспортными бортами за океан.

На воинский мемориал в Арлингтоне.

* * *

Санитарная «буханка» добровольцев с ходу заскочила в чадившее и оравшее марево, как можно ближе: таскать трёхсотых и грузить в машину было некому.

Загрузив двух тяжёлых, с ожогами и осколочными, Жираф с Добрым захлопнули задние дверцы, она нырнула в салон, он за руль, и машина рванула с места.

Времени у них совсем не было, обстрел мог возобновиться в любую минуту.

Над пожарищем, как стервятники, кружили два вражеских дрона, снимая результаты своей человекоубийственной работы. У них могли быть и сбросы.

Проскочив Геройское, военмеды облегчённо вздохнули. Казалось, что всё позади.

Лиля наложила турникет одному раненому, у которого была пробита нога в районе бедра и большая кровопотеря. Перебинтовала голову второму. Ожоги не трогала. Обоим через камуфляж вколола промедол.

– Вот и спасаем ребяток… – наконец-то подумала она, до этого думать было некогда. – Значит, всё это было не зря.

И тут же чуть не завалилась на раненого.

– Сука! – Добрый, оглядываясь, вдавил газ до упора, и «буханка» загнанно рванулась вверх и в сторону.

Уже виднелись домики на окраине Рыбальче.

Водитель снова оглянулся, тогда уже и Лиля посмотрела туда, куда смотрел Добрый.

Сверкая маленькими лопастями на огромной скорости к ним приближалась серая, всё нарастающая точка. Она немного вихлялась из стороны в сторону – то ли повторяя изгибы дороги, то ли просто потому, что удержать равновесие на такой скорости было трудно.

Широко раскрытыми глазами Лиля ещё успела увидеть все четыре работающие одновременно мотора по краям маленького хищного тельца, под которым был привязан жёлтым скотчем какой-то острый конус.

После чего её обожгла вспышка, она куда-то покатилась, ударяясь головой и всем телом о сиденья, крышу, ящики в салоне машины, и всё погасло.

… – Девочка моя, как ты? – над нею стоял Седой, и сжимал её голову в своих руках. Она видела только наплывающее любимое лицо, чувствовала его сильные ладони – и всё.

Ни себя, ни своих рук, ни своих ног она не ощущала. Боль и тяжесть поломанного тела придут потом. А пока она просто плыла, поддерживаемая руками командира.

– Ну что, ожог правой руки – наверно, она закрылась ею от взрыва, множественные ушибы ног, скорее всего – перелом нескольких рёбер. Ну и сотрясение, думаю, – подытожил начмед отряда с позывным «Небо».

– А в целом? – спросил командир, поворачиваясь к нему.

– В целом, два двести и два триста. Жаль Доброго, всё-таки успел вывернуть «буханку» в последний момент. Коптер врезался в дорогу, а не в машину. Ну и второму раненому повезло, Жираф ему хорошо турникет поставила. Будет жить. А первый всё…

– Ещё раз скажи, что у нас?

– Да говорю же тебе: два двести и два триста!

– Три триста! – поправил Седой и наклонился над Лилей.

– Всё у нас с вами, дорогие мои трёхсотые, теперь будет хорошо! Держитесь! – и поцеловал Лилю в живот.

Небо, ничего не понимая, хлопал глазами, но переспрашивать не рискнул.

Херсонская область – ЛНР,

октябрь 2023 г.

По ту сторону глины

Рассказ

Всѧ҄ и҆́дѹтъ во є҆ди́но мѣ́сто:

всѧ҄ бы́ша ѿ пе́рсти и҆ всѧ҄ въ пе́рсть возвраща́ютсѧ[1].

Екклесиаст 3: 20 – Еккл 3: 20:

Помѧнѝ, ÿ҆́кѡ бре́нїе мѧ̀ созда́лъ є҆сѝ,

въ зе́млю же па́ки возвраща́еши мѧ̀?[2]

Иов.10: 9

Узбека не могли достать уже второй месяц.

Ждали, пока пойдёт дождь. Или снег. Или вообще что-то такое пойдёт, что не смогут летать эти чёртовы дроны!

РЭБа не ждали.

Где-то он был, работал, но только не у нас.

Коптеры хохлов ходили по головам, заглядывали в блиндажи и даже гонялись за одинокими мотоциклистами, рискнувшими ехать вблизи ЛБСа днём.

Единственное ПВО, которое мы видели, – это была «шилка», ровесница самых старых из доброволов. Она бодро взрёвывала, рывками ездила по Кодеме и поливала бездонное небо железом из ДШК.

Иногда работала ночью, по теплаку.

Тогда сидевшим на «ноле» казалось, что хохол зашёл в тыл и там его встречают из крупнокалиберного.

Это, конечно, нервировало.

Но стоявший справа дивизион «дэ двадцатых» работал не смолкая, работал, судя по всему, неплохо, потому что время от времени обозлённый хохол накидывал по нашей арте из ствольной и реактивной, но достать не могли.

Головастый комарт поставил свои гаубицы за крутым отвалом глиняного карьера, поэтому всё, что летело по прямой или настильной его не брало. А миномётам было далеко. «Хаймерса» в тот момент тоже на нашем участке фронта не нашлось, а то б, конечно, не пожалели.

Работающая своя арта ободряла пехоту, но вот вражеским «птичкам» ничем помешать не могла.

Ходили и днём и ночью.

Подступиться к двухсотым было невозможно.

Ночью следили через теплаки, любые шевеления наших давили артой и сбросами, особенно усердствовала крупнокалиберная летающая нечисть со стодвадцатыми минами. «Баба Яга» нацистов ночь за ночью летала над нашим «нолём» в поисках техники и арты.

И Узбек лежал уже очень долго.

Говорить «тело» или «двухсотый» о нём не могли.

Пока он был там – он был как живой.

Хотя в батальоне уже знали, что его задвухсотило.

Главное, что не его очередь была идти на передовой НП. Хотели вообще «кашников» послать, бывшие зэки были ребята надёжные, наш командир их хорошо обстрелял на полигоне (что вообще-то с «кашниками» бывало, прямо скажем, не часто, многие кадровые относились к ним, как к мясу, и гнали «шторма Z» в самое пекло неподготовленными).

В общем, зэки понимали, что нужно искупать, и шли в горячее спокойно и убеждённо. Статьи почти у всех были тяжёлые, а что у этих спокойных на вид мужчин творилось в душе, попробуй пойми.

Но Узбек вызвался сам.

Хотя какой Узбек! Чистокровный русак, девяностые провёл в бывшей Узбекской ССР, вот и всё узбечество. Но позывной прилип, он и не возражал.

* * *

– Давайте, я хоть голову принесу! – в сердцах сказал Минор, когда очередная группа разведчиков вернулась ни с чем. – Голова и так уже еле держится! Отправим в госпиталь в Ростов, на экспертизу ДНК.

Ну что за дела? Второй месяц пошёл, а Узбек всё БВП! – старшине никто не возражал, но командир посмотрел так, что всем стало понятно: по частям бойца возвращать не будем.

Сказать, что разведгруппа вернулась ни с чем – не совсем правильно. Нахватались осколков на полпути к бывшему НП.

Едва разведосы выдвинулись за двухсотыми, со стороны укропов выкатился танчик и отработал по ним. Три раза.

Слава Богу, что не напрямую, наводили по «птичке». Первые два совсем далеко, а вот третьим почти накрыл.

Обратно уже тащили одного контуженного, двух ещё посекло осколками, но не сильно. В мягкие ткани.

Начмеда, увязавшегося с разведкой – в совсем мягкие. Он ещё месяц потом сидеть не мог и на совещаниях у командира стоял столбиком.

Телевизионщикам, приехавшим в батальон снимать кино про наших медиков, он, помолчав, скажет: «Посекло конечности».

Если вдуматься – так оно и есть…

– На нём уже два, а то и три слоя хохлов! – будто оправдываясь рассказывал Варан, командир разведгруппы. – Мы метров на сто в этот раз подошли.

«Казбек», передовой НП батальона перед железкой, хохол отжал, но закрепиться не успел.

Там его накосили особенно много.

Накаты украинской пехоты под Бахмутом были как-то особенно бессмысленны и безжалостны в первую очередь по отношению к своим.

Это мы после узнаем, что за ними стояли баты «Айдара» и «Азова».

Получается как заградотряды.

Стоявшие против нас две бригады теробороны к исходу лета только и были способны, что стоять.

Да и то только потому, что у нас сил наступать не было.

Враг ещё несколько раз пытался зайти на «Казбек», но безуспешно.

А когда они вышли за железку выше наших позиций, батальону пришлось откатиться на восемьсот метров. НП так и остался ничейным.

Двухсотых не могли забрать ни мы, ни они.

Кроме Узбека, там оставалось ещё двое наших, «кашников».

Хотя и сам Узбек был из «кашников», правда, уже бывший.

Потому что, когда заслужил своё УДО в мясорубке под Бахмутом в июле 2023 года, остался на контракт.

Так и сказал: «до Победы».

Так и сказал.

* * *

Анна Михайловна после семидесяти стала глохнуть, в последние года полтора как-то особенно быстро.

Врач в районной поликлинике только плечами пожал:

– Что Вы хотите, дорогая? Загляните в свой паспорт, всё согласно возрасту.

Сказал по-доброму, но Анне Михайловне стало совсем грустно.

В последнее время стена между ней и миром стала ещё прочнее и молчаливее. Особенно остро она почувствовала, что отошла от людей – после посадки сына.

До этого очуждение было не так заметно, но всё к тому шло: смерть мужа, потом – многих общих друзей, родственников.

Такое ощущение, что так и задумано, чтобы к старости человек оставался один, как в младенчестве. С тою лишь разницей, что маленький человек радостно надувает розовые пузыри и сам верит в них, а в старости – с грустью смотрит, как они лопаются.

Но должно же что-то оставаться, что не лопается?

Собственно, ради чего и было всё это?

Анна Михайловна поняла, что для неё это – сын и Бог.

И воспоминания.

В общении со всеми ними глухота не мешала.

Особенно с Богом.

Как и все в её поколении, она пришла в церковь в 90‑е. То есть была тайно крещена бабушкой в конце сороковых, но после этого пятьдесят лет достаточно бодро строила развитой социализм.

Вообще-то Анна Михайловна строила своё семейное благополучие и работала, но как-то так незаметно получалось, что вместе с этим строился и развитой социализм.

И надо сказать, неплохо строился. Потому что девочка из учительской семьи, выросшая в служебном одноэтажном деревянном доме на две семьи в маленьком зауральском городишке, сначала закончила институт, потом вышла замуж, как молодые специалисты они сразу же получили с мужем двухкомнатную квартиру в областном центре и стали жить.

Всё это без каких-либо сверхусилий. Они просто работали и делали то, что умели. И делали это хорошо.

Постепенно в доме появились холодильник, стенка с книгами и хрусталём, цветной телевизор и стиральная машинка. Электричество стоило копейки, газ и центральное отопление были.

Хуже было с детьми.

Игорёк, родившийся первым, был их радостью и, что там говорить, больше забавой.

В отсутствие бабушек и дедушек государство взяло на себя заботу о своём маленьком будущем гражданине – так в их жизни появились ясли, детский сад, потом школа и продлёнка, летние пионерлагеря, куча кружков, где Игорь, правда, не особенно приживался.

А молодым родителям было время пожить и для себя.

Правда, из этого «пожить для себя» и случилось их главное семейное несчастье: уже через год после рождения сына Анна Михайловна опять забеременела и после долгих колебаний, советов с подругами и консультаций с доброжелательными эскулапами решила сделать аборт.

Муж её полностью поддержал.

У молодых родителей были какие-то амбиции, надежды на карьерный рост.

Сейчас и не вспомнишь.

Какие были амбиции и надежды на рост у неродившегося братика или сестрёнки Игоря, никого в ту пору не интересовало.

После операции довольно быстро стало понятно, что детей у них больше не будет…

Перестройку и перестрелку, развязанную на межнациональных просторах их бывшей единой Родины, они восприняли бодро, в соответствии с твёрдыми телевизионными посулами и несомненными газетными заверениями.

Привыкшие за пятьдесят лет верить напечатанным буквам и посаженным в телевизор головам Неустроевы (а именно такую фамилию по мужу получила Анна Михайловна) всё же немного растерялись в 91‑м году.

И совсем растерялись в 93‑м, когда их родной машиностроительный завод, которому оба отдали без малого тридцать лет жизни, стал собственностью их бывшего директора с короткой и деловитой фамилией Шульман.

Правда, Аркадий Борисович сам немного растерялся от происшедшего, а через непродолжительное время потерялся вообще, продав завод какому-то кооперативному банку.

Говорили, правда, что Шульман вскоре нашёлся, и не где-нибудь, а в Израиле. С молодой красивой женой. Но вот именно с этой женой, которую бывший директор прихватил с собой с последнего курса областного техникума, оказалось что-то не так для богоизбранного гражданства, и чета новых обитателей свободного мира растворилась где-то на просторах Восточной Европы, в более веротерпимых палестинах.

Завод, производивший много чего (в том числе и для оборонки), постепенно скукожился до производства паяльников и электророзеток, но когда в двухтысячные выяснилось, что и это дешевле везти из Китая – станки и цеха распилили на металл и вывезли, оставшиеся стены послевоенной всесоюзной постройки обшили сайдингом, после чего оказавшиеся абсолютно пустыми и удобно расположенными площади сдали в аренду.

Родители Игоря к тому времени уже подходили к пенсии и пережили перекройку страны и жизни легче, чем сын. Во всяком случае, виду не показывали. Правда, голосовать стали за КПРФ.

А вот Игорь, тот на последних аккордах советского патриотизма, когда забирали в армию, сам попросился в Афганистан и, как рассказывал потом матери, хлебнул по полной, сопровождая колонны за «ленточку» и обратно.

Слава Богу, на броне, а не за баранкой.

Потому что насмотрелся на пылающие колёса «Уралов», прыгающие по дороге после подрыва, и клубящиеся жёлто-багровые костры бензовозов, зажжённые из засады душманами.

Помимо татуировки «ДРА» на правой руке и медали «За Отвагу» на левой стороне кителя, младший Неустроев привёз домой из Афгана ещё настоящую мужскую дружбу.

Армейские фотографии сына Анна Михайловна хранила особенно бережно.

На большинстве из них он был запечатлён с узбеком Анваром из Самарканда, с которым крепко сошёлся на службе. Долгими ночами в расположении в ожидании очередного миномётного обстрела духов Игорь зачарованно слушал рассказы друга про его сказочно красивую родину, площаль Регистан, гробницу Тамерлана, Золотую мечеть, Старый глиняный город.

Вспоминал свой серый областной центр, машиностроительный завод и текстильную фабрику, ПТУ и промзоны.

Никакой романтики эти воспоминания в нём не пробуждали.

А вот золотые дыни и истекающие мёдом персики, слепящий на солнце кудрявый виноград и черноокие девушки с быстрыми пугливыми улыбками – всё это виделось очень отчётливо и празднично.

Два года действительной оказались короче, чем тысяча и одна ночь. Да и не все ночи за «лентой» сопровождали восточные сказки Анвара. Прямо скажем, далеко не все.

Но и услышанного и пережитого было достаточно, чтобы к дембелю друзья решили, что поедут в город Хромого завоевателя и солнечного виноградного вина вместе.

Так и поступили.

К родителям Игорь приехал уже спустя несколько месяцев, устроившись на работу в тамошнем автосервисе, где трудился отец Анвара. Приехал он не один, а с девушкой, которую встретил в Самарканде.

Познакомить родителей с будущей женой до свадьбы было обязательным в единой ещё тогда стране.

И хотя жену себе Игорь нашёл русскую, жизнь вокруг него начиналась всё больше узбекская.

Анна Михайловна смотрела по телевизору, как выводили войска из Афганистана, и плакала.

Ей было жалко, что служба её сына оказалась никому не нужна.

СССР вскоре развалили, и она из писем сына узнала, что полосатые халаты в центре недавно ещё современного города, где теперь жил Игорь, стали гораздо более уважаемыми, чем выбеленная до хлопковой основы «афганка» воина-интернационалиста.

Потом он написал, что безотказный Анвар погиб в перестрелке: местные «афганцы» самоорганизовались для рэкета по национальному признаку и попросили помочь при дележе городского рынка.

Игорь с семьёй остался один.

Сын ещё рассказывал, что пробовал какое-то время таксовать, но и эта работа была вскоре поделена, и тоже по национальному признаку.

К началу 93‑го года младшие Неустроевы вернулись в Россию.

* * *

Дальше жизнь сына протекала уже на глазах матери.

Поначалу Игорь без проблем устроился на автосервис в своём родном городе.

Элитное в позднем СССР место автослесаря (куда можно было попасть только «по блату») в девяностые стало более чем доступным для трудоустройства.

Шиномонтажки росли, как грибы.

Но было не до работы, страна, уже усохшая до территории нынешней РФ, шла вразнос, противостояние Верховного Совета и его сторонников и первого президента «новой России» и демократов достигло апогея.

К концу лета сын, твёрдо стоявший «против Ельцина и разворовывания государственной собственности», решил:

«Надо ехать в Москву, там сейчас решается судьба страны».

– Этот ваш Наин Иосифович (так патриоты по супруге именовали Ельцина, подчёркивая внешнее управление «первым демократически избранным»), этот ваш Беспалый ещё умоет страну кровью! – говорил Игорь родителям.

Те и не спорили.

После того как сын уехал в столицу, Анна Михайловна стала внимательнее смотреть выпуски новостей. А там всё шло по нарастающей.

Многотысячные митинги в Москве и столкновения недовольных «рыночными реформами» и ОМОНа, защищавшего новую власть, разгон демонстраций и оцепление возле станций метро, составленное из военных в невиданных до этого закрытых шлемах и с металлическими щитами, их в народе так и прозвали «крестоносцами», всё это двигалось к чему-то страшному и пугало Анну Михайловну.

Потому что где-то в гуще всего этого был её сын.

Расстрел Дома Советов из танков она смотрела, как и вся страна, как и весь мир, – в прямом эфире.

Впервые после окончания Второй мировой войны правительство расстреливало собственный народ не где-нибудь в Латинской Америке или Центральной Африке, даже не в Китае, а в одной из европейских столиц, в сердце бывшей Сверхдержавы, от которой ещё совсем недавно зависели судьбы всего человечества.

Смотрели они, не веря своим глазам, расстрел парламента тогда ещё втроём – с мужем и невесткой.

Хотя можно наверное сказать, что и вчетвером.

Потому что Леночка, жена Игоря, была на сносях.

Что она чувствовала, Анна Михайловна боялась даже предположить.

Поэтому просто утешала невестку:

– Всё будет хорошо, всё будет хорошо!

При этом понимала, что хорошо уже не будет никогда.

Выросшие и постаревшие в позднем СССР Анна Михайловна и отец Игоря, Сергей Степаныч, не верили, что так можно: стрелять в свой народ.

Даже те, с трясущимися ручками, в 91‑м не смогли.

А эти запросто!

Больше того, и дискотеку со слетевшимися со всего света скрипачами тут же, на дымящихся костях убитых и раздавленных бронетранспортёрами, устроили. Ночную.

Слава Богу, Игорь позвонил матери тогда же, 4 октября, и сказал всего два слова:

– Я жив…

После чего послышались гудки.

Гудки слышались ещё целую неделю, пока сын не объявился дома.

Обросший, почерневший. Разочарованный.

О вождях сопротивления отзывался морщась.

Про «ельциноидов» и «убийц мальчишек» говорить вообще не мог.

После амнистии руководства Верховного Совета, когда напыщенные и «непримиримые» говоруны получили от «упыря Ельцина» должности и синекуры и расселись по собственным университетам и губернаторствам, Игорь запил. На месяц. Даже больше.

Не впервые. После Афгана это случалось, но здесь – будто что-то сломалось.

Из запоя вышел сам, без посторонней помощи. Совсем чёрный и шаткий, как былинка.

Опять устроился на работу.

И пошли смиренные день за днём в жизни сына и Анны Михайловны, из того времени запомнилось только одно, как отца схоронили. Не пережил Степаныч приватизации и разлахмачивания общественной собственности по частным гребешкам.

Дочка Игоря родилась в тяжёлое время, и хотя Анечка, названная в честь бабушки, об этом не догадывалась, но выкраивать на самое необходимое семье Неустроевых приходилось всё труднее и труднее.

Потом была Чечня. Первая, Вторая…

Игорь поучавствовал в обеих. Контрабасом, как он говорил матери.

Боевые, с опозданием, но всё же полученные позволили семейству перевалить в двухтысячные.

Жили они с Леночкой, по словам матери, натужно, но дружно.

К нулевым даже как-то приспособились и начали жить неплохо, самаркандские повадки жены оказались востребованы в челночном бизнесе, она взяла себе место на Центральном рынке и освоила хорошо известные по «девяностым» туристические маршруты в Турцию и обратно с клетчатыми безразмерными баулами.

Игорь из шиномонтажки ушёл и, как ветеран боевых действий, устроился охранником в супермаркет, работа, прямо скажем, стариковская: походи вдоль касс, собери пустые корзины и отгони брошенные коляски на место.

Вот и всё.

В общем, отрастил на пятом десятке животик.

Пил пиво и болел за сборную России по футболу.

Правда, иногда клинило. Особенно по пьяному делу.

А ещё потому, что жена зарабатывала намного больше. И жила какой-то своей отдельной и презрительной к нему жизнью – со складами, арендой, братвой, чёрными и обрывочными фразами:

«Я потом отдам».

«Сам знаешь как…»

Говоря словами Анны Михайловны, «натужно» из их жизни ушло. Но вместе с ним ушло и «дружно».

Дочь тоже как-то особенно с отцом не считалась, одетая матерью с ног до головы, уже в старших классах школы она гуляла, как хотела.

Поэтому когда Леночка ушла от Игоря, Анна Михайловна не удивилась.

Затем и Анечка уехала в Москву, Леночка сказала, что на учёбу.

Но для бабушки девочка пропала. Да и для отца тоже.

После развода с женой Игорь стал как-то стремительно сдавать.

Уже вовсю катились десятые годы нового века.

Странно, конечно, уходить от мужа, когда тебе сорок.

А с другой стороны, и не странно – дочь выросла, муж охранник, а вокруг вьются улыбчивые ахмеды и арсланы в масле. Не только работа, но и отдых уже давно и без мужа – в Турции, маршруты пробиты, контакты налажены, на точке стоят молодые дуры из области.

Совсем не странно состоявшейся женщине пожить для себя.

Собственно, из-за ахмедов всё и случилось.

Возвращаясь с дежурства, Игорь зацепился с тремя азербайджанцами.

Слово за слово, те за ножи, а Игорь в Чечне в разведбате служил, там его хорошо поднатаскали.

В общем, одного из нападавших он задвухсотил, другие сбежали.

Подключилась диаспора. Нож горячих южных парней из материалов следствия и вещдоков куда-то пропал, записи с камер тоже. А вот данные экспертизы, что Неустроев был в подпитии, – сохранились.

И превратились в отягчающее.

Леночка пыталась помочь бывшему, занесла и адвокату, и следакам.

Но, видимо, другая сторона занесла больше.

Игорь получил двенадцать.

И, что хуже всего, с лишением боевых наград.

Отобрали афганскую «отвагу» и «мужика» за Чечню. Последнее обидело особо.

Орден Игорю дали за то, что целую ночь гасил чехов из ПК, закрепившись на перевале, не давал бойкам спуститься вниз, где дымила и орала, постепенно затихая и истекая кровью, группа спецназа, угодившая в засаду.

Он был из второй группы, выдвинувшейся на помощь.

Стрелкотня была настолько плотной, что ни мы, ни духи не могли подойти к попавшим в засаду.

Игорь был ранен, но от пулемёта не отошёл.

Утром прилетели вертушки, и тех, кто дожил до утра, эвакуировали.

Игоря тоже.

Кстати, в Чечне он и стал Узбеком.

…В Киеве уже во всю скакал Майдан, когда Неустроева посадили.

Анна Михайловна как-то окаменела после этого. Она вроде бы уже привыкла к непростой и забористой судьбе сына.

Не то, чтобы привыкла, но утешилась.

Во время его первой командировки в Чечню она вошла в храм.

По настоящему.

И уже не выходила.

Когда стало тяжело ходить на службы, молилась дома.

«Вместе с патриархом», – говорила Анна Михайловна. То есть с включённым телевизором, по которому показывали патриаршее богослужение.

Но суд и тюрьма будто добили её.

Всегда общительная, даже в старости, Анна Михайловна как-то замкнулась.

А тут ещё и глухота…

* * *

И вдруг пошёл снег.

Без мороза, на мягком ноле.

Над Бахмутом и вдоль всей линии фронта от Клещеевки до Курдюмовки и дальше на юг – на Горловку и Ясиноватую – закружил, повалил неровными хлопьями чистый, липнущий к одежде и броне снег.

Он засыпал изрытые воронками поля и срезанные артой почти до корешков лесополки, неубранные тела бойцов, выжженную изнутри технику.

Снег покрывал желто-рыжую глину развороченного «Казбека», откуда торчали вырванные доски и лохмотья маскировочной сети, заполнял пустые выпотрошенные цинки для патронов, а главное – закрывал и примирял своей белизной разномастный камуфляж, который в несколько слоёв пестрел на бруствере и вокруг бывшего опорника.

Снег шёл и ещё кое-где желтел из-под снега натовский пиксель, резал взгляд противоестественный на белом зелёный отличительный скотч на шлемах укропов, в одном-двух местах торчала отечественная цифра.

Но постепенно, взмах за взмахом белых облепленных снегом ресниц впереди и вокруг становилось всё белее и белее.

И странное дело – тише.

То, что авиация и дроны присели с таким снегопадом – понятное дело.

Но казалось, что и арта умолкла…

…У Анны Михайловна в доме тоже шёл снег. Точнее, он шёл за окнами. Но и в душе, и в памяти её тоже шёл снег.

Она сейчас вспоминала, как хоронили её Степаныча.

Погода была такая же, несмотря на январь.

Ноль и снег.

На влажную глину по краям могилы липли снежные хлопья, внизу краснел недорогой гражданский гроб с чёрной оторочкой.

Странное дело, сейчас ей почему-то казалось, что там, в воспоминаньях, над могилой отца стоит её Игорёк. В военной пятнистой форме.

Несколько месяцев назад он ей звонил, сказал, что Родина его простила, что он пошёл добровольцем на войну и заслужил УДО. Что ещё немного – и он вернётся домой с Победой.

Анна Михайловна, как всегда, когда вспоминала что-нибудь из своего прошлого – плакала.

Но это были хорошие слёзы, приятные.

Слёзы прожитой жизни, того настоящего, что теперь будет с ней навсегда: её Степаныч, её Игорёк…

Она знала, что они живы.

Бахмут – Москва,

октябрь – ноябрь 2023 г.

Балканская осень

Рассказ

Посвящаю Вере Хорват

В международном аэропорту Белграда Егора встретили. Следующий час, что отделял его от конечной цели их поездки, средневекового города-крепости Смедерево, они провели в радостной и немного сбивчивой болтовне с его сербской переводчицей Миленой.

В Сербии он любил всё и задолго до того, как попал сюда.

Начиная с жутковатых «Песен западных славян» в исполненни Александра Сергеевича и заканчивая Кустурицей, в ту пору ещё Эмиром[3].

Поэтому на Милену Егор поначалу внимания не обратил. Хорошенькая тёмноволосая девушка воспринималась им как милое бесплатное приложение к его поездке по Сербии.

Сербии, о которой он так давно мечтал. О которой так изболелось его сердце, пока её многовековое тело терзали бомбами и крылатыми ракетами новоевропейские и заокеанские варвары.

Прошло уже несколько лет с бомбардировок Югославии НАТО, но память о неотомщённых жертвах необъявленной войны ещё дымилась в сердцах сербов.

– Вот эти дома запретили восстанавливать, – показала рукой Милена, когда они проезжали мимо полуразрушенных, обгоревших многоэтажек в центре Белграда. – Пусть останутся как напоминание!

Её хорошенькое лицо стало жёстким, и сразу обозначилась разница между восточнославянским типом и западными славянами: нос с горбинкой, более узкие скулы и губы, более резкий подбородок.

В мужчинах, кстати, это не так бросается в глаза, возможно, любовь к ракии, свинине и хорошему местному вину умягчает черты мужественных сербов до полной практически неразличимости с русскими, а тем более – с темноволосыми малороссами.

А вот у женщин эта разница резче, миловидные, привычные нам русские женские лица здесь редки и, как правило, результат смешанных браков.

– Откуда такой хороший русский, Милена?

– У меня мама русская, – как бы отвечая его мыслям, подтвердила переводчица.

И тогда Егор пристальнее взгляделся в неё.

Он недавно развёлся, это было первое и сокрушительное поражение в его желании создать семью.

Расставание было резким, с элементами истерики, хотя и без рукоприкладства.

С окончательным оформлением по почте.

Тем не менее это было поражением. Именно так Егор воспринимал свой развод. Поэтому все последующие женщины проходили у него по разряду «сопутствующие потери».

До понимания того, что любовь это не война, ему в его неполные двадцать семь лет было ещё далеко.

* * *

Фестиваль документальных фильмов в Смедерево должен был стать завершением сельскохозяйственного и туристического праздника «Смедеревская осень», но муниципальные власти, как всегда, не рассчитали, и киношников удалось собрать уже только в конце октября.

Стояла удивительная балканская послевоенная осень. Удивительная своей пустотой и покинутостью. Их привезли в частный двухэтажный отель на окраине Смедерево. Там не было отопления, к тому же за полтора часа, пока приехавшие знакомились друг с другом, несколько раз пропадало электричество.

Кажется, кроме Егора и хозяев фестиваля, никто из иностранцев не понимал причины этих перебоев, и воспринимали всё как весёлую балканскую фантасмагорию в духе Кустурицы.

Гости фестиваля ещё подъезжали, и Милена – к разочарованию Егора – прекрасно владевшая английским языком, постоянно требовалась для управления этим довольно пёстрым франко-испано-австрийским сборищем. Англосаксов представлял японский режиссёр, уже несколько десятков лет назад покинувший родину и живший с семьёй в Нью-Йорке.

Пикантность такого выбора была очевидна, но опять же – не всем. Толстокожие французы и испанцы веселились так, будто это не их самолёты ещё пару лет назад превращали в пепел сербских детей.

Кажется, один лишь Эрик, католический режиссёр из Австрии, что-то такое чувствовал, хотя его-то культурная страна, к чести южных немцев, как раз и не участвовала в международном сербском погроме.

Эрик вообще оказался добрым малым, и через пару дней они с Егором уже приятельски пили виски после выступления на сербском телевидении.

В парке и из горла.

– I havenʼt any glasses! – сказал ему Егор, подразумевая стаканы. – No[4].

– Glasses?[5] – переспросил Эрик и поправил очки.

– Glasses no, – помахал Егор перед ним бутылкой, – from the bottle[6]. И сделал глоток из бутылки.

– No problem![7] – мотнул головой Эрик и присоединился.

…А тогда, в отеле, Егора поразила какая-то отрешённая пустота в этом древнем мире. Вот съехались со всего света киношники, привезли документалку, шумят, а всё равно как-то удивительно пусто.

С сербами всё понятно – они хотят прорваться из этой искусственной изоляции, в которую их загнали милосердные убийцы.

А вот эти-то что – неужели совсем ничего не чувствуют?

Ощущение какой-то апокалиптической покинутости вокруг добавлял их неосвещённый отель и голые деревья в парке с пожухлой листвой на дорожках, которую время от времени поднимал налетавший ветерок с Дуная.

И печальные гудки буксиров, в наступающей темноте тащивших свои натруженные баржи по единственной реке, соединявшей всю Центральную и Южную Европу.

– Дружище, налей мне ракии! – обратился Егор к крупному улыбчивому сербу, орудовавшему за стойкой отеля, где по балканской традиции размещались и бар, и ресепшен одновременно.

– Нема проблема! – дружелюбно улыбнулся серб, наполняя стакан…

– Какая-то пустота… – гораздо позже, когда основная часть фестивальной программы уже закончилась, подтвердил мысли Егора американоговорящий японец Йотсумото. Также за рюмкой ракии. Они тогда засиделись далеко за полночь.

– Знаешь, я понял это, когда рухнула Берлинская стена. Весь мир будто полетел куда-то под откос…

Егор даже оторопел, Йотсумото был, конечно же, старше, мудрее, но одназначно не «левак». В симпатиях к Варшавскому блоку и СССР ни разу не замеченный. Но здесь, на земле сербов (они только что говорили про бомбардировки Белграда), он сказал что-то такое, что ни в России, ни в самой Сербии ещё не понимали. От слова совсем.

* * *

– Iʼm from Russian special forces![8]

Господи, как глупо он тогда бравировал молодой удалью, здоровьем… и словами! Двадцать лет назад.

…Кровь из разбитой головы капала на шеврон с надписью «отряд специального назначения». Парадная форма, или попросту «доброволка», была безнадёжно испорчена.

Впрочем, не это сейчас было самое важное.

Санитарная «нива» оказалась на удивление вместительной и удобной, в неё затолкали четырёх раненых – трёх лёгких и одного лежачего – и она мягко и шустро пылила вдоль лесополок Луганщины, по направлению к госпиталю.

Глядя на перепачканный кровью шеврон, Егор вспоминал ту давнюю, балканскую осень…

В последний день пребывания в Сербии киношников повезли в горы, в знаменитый сербский монастырь – Горняк. Женский. Он был прославлен Григорием Синаитом, великим исихастом, который после Афона какое-то время молчальничал у себя на родине, на берегах реки Млавы.

Здесь он, по преданию, и встретил князя Лазаря, за десять лет до последней битвы героя с восточными поработителями.

По молитве старца неугомонная, великошумная Млава, перемалывающая в своих быстрых водах камни в песок, замолчала.

Святой старец и святой князь, стоя на разных берегах Млавы, смогли поговорить.

О чём?..

Когда Егор услышал эту историю, какое-то необычайное волнение овладело им. Ведь и год гибели Лазаря – 1389 – и год освобождения Святой Руси, год Куликовской битвы – всё это оказалось так близко!

И так же как с Дмитрием Донским беседовал Сергий Радонежский, здесь, на берегах Млавы, Григорий Синаит напутствовал сербского воина-мученика.

С тою лишь разницей, что русские тогда освобождались от иноземного ига, а у сербов оно только начиналось…

– Матушка, – обратился Егор к игуменье, – если я не окунусь в эти священные воды, по русскому обычаю, я себе этого не прощу!

Настоятельница монастыря посмотрела на него, молча повернулась и ушла за ворота.

– Ты всё правильно перевела? – Егор нерешительно взглянул на Милену. – Она обиделась?

Девушка только смущённо улыбалась, она сама была растеряна – это внезапное желание русского и строгий уход насельницы…

Матушка игуменья через несколько минут вернулась, она принесла два белоснежных монастырских рушника и молча отдала их Егору.

Он ещё раз посмотрел на неё и успокоился, пожилая монахиня одобрительно улыбалась.

Стоял конец октября, по реке с гор дул довольно резкий ветер, небольшое, но очень пёстрое интернациональное сообщество киношников толпилось на берегу горной Млавы, поёживаясь и кутаясь в дублёнки. Предусмотрительностью отличились француз и два испанца, теплолюбие остальных страдало больше, но они не показывали виду.

Настоятельница стояла на берегу в обыкновенной монашеской рясе, вместе с другими сербами она одобрительно смотрела на раздевавшегося русского.

Вот тогда-то, на реплику французского режиссёра, то ли Жака, то ли Пьера: мол, не боится ли русский заболеть? – Егор и кинул своё залихватское:

– Iʼm from Russian special forces![9]

Трижды, как полагается, окунувшись в ледяную горную воду, Егор вышел на берег и почувствовал, как привычно согревается изнутри – заработала внутренняя печка человека, о сущестовании которой знают только заядлые «моржи» и русские.

Сербы омовение русского праздновали как какую-то им одним ведомую победу и впервые довольно пренебрежительно стали посматривать на творческую интеллигенцию НАТО.

Впрочем, балканское гостеприимство возобладало, и когда гости вошли за ворота монастыря, перед ними протянулся длинный дубовый стол из грубых толстых досок, за века отполированный рукавами монашеских одеяний до янтарного свечения.

Такой простой и такой изысканной трапезы ни до, ни после Егор в своей жизни не пробовал. Ни ледяные устрицы в ресторане ЦДЛ, ни королевские креветки из Адриатики в Черногории, ни только что пойманная форель на Трновацком озере в Венгрии не могли сравниться с тем, что им предложили монахини Горняка.

Через ровные промежутки на столе стояли прозрачные кувшины с запотевшей ледяной горной водой, маслянисто желтела сквозь толстое древнее бутылочное стекло ракия, переливался на солнце тягучий, изжелта-зернистый монастырский мёд в тяжёлых коричневых глиняных мисках.

И столько в этом было простого, тысячелетнего, вечного, что даже секулярные труженики мирового арт-хауса, немного оглушённые всем этим, не торопясь и как бы благоговейно приобщались мирной монастырской трапезе…

– Не то, не то!!! – мучительно торопил себя Егор, расковыривая в памяти что-то действительно важное, важное именно сейчас, здесь.

Нужно было вспомнить. Под удаляющийся грохот разрывов. По мере того как всепогодная русская машина сквозь облака жаркой июльской пыли вытягивала их из увиденной уже вплотную смерти в неотменяемую жизнь.

Что же случилось тогда? Что сейчас так тянуло и ныло, как простреленная рука – только внутри, в глубине Егора, где-то внизу живота.

…И он вспомнил – голос. Удивительный, глубокий, полнозвучный женский голос, который настиг его в охотничьем домике на берегу Оки:

– С Рождеством Христовым, Георгий!

Милена окликала его через тысячи километров.

Уже изрядно увеселённый напитками и самой по себе бесшабашной атмосферой празднества, а в их случае ещё и побега от цивилизации в царство скрипящего снега, пахучего печного дыма, звериных следов на алой морозной заре, собачьего нетерпеливого лая, предстоящей охоты, Егор замер посреди избы.

«Как не вовремя! И что ей ответить?»

Связь была на удивление хорошая, первобытный увесистый «Сименс» в деревенской тишине доносил голос Милены так, будто бы она стояла рядом с Егором у стола.

Низкий, грудной, беззаветный голос из прошлого.

Уже отрезанный от настоящего заснеженными вёрстами, слякотной Москвой, новыми знакомствами. Жизнью, которая всё распахивала и распахивала перед Егором новые горизонты.

Вперёд, и только вперёд!

…Молчание затягивалось, товарищи ожидающе замерли и смотрели на Егора, тишина действительно звенела.

– Как ты? – донеслось из немыслимого далёка.

– У меня всё хорошо! С Рождеством… – почему-то трудно, сам себе удивляясь, ответил Егор.

– Связь плохая… – неожиданно добавил он.

На том конце света молчали.

– Я в деревне, не в Москве, очень плохая связь…

Было слышно, как она дышала. А может – это звуковые волны через тысячи вёрст так накатывались друг на дружку на заснеженной равнине и с шумом опадали.

– Дурацкая связь! – всё ещё для кого-то повторил Егор в пустоту, уже с выключенным телефоном. И, не глядя на друзей, сел за стол с едой и выпивкой.

* * *

– Полако, полако[10]… – шептала она в темноте, когда они стались вдвоём, в их первую и последнюю ночь в Сербии, перед отъездом Егора.

Но он уже не мог «помедленнее». Слишком бурным был прощальный ужин, с песнями, круговым народным сербским танцем «коло», разновидность балканского хоровода, когда все взявшись за руки танцуют, двигаясь в одну сторону. С бесконечными тостами.

Интернациональная интеллигенция довольно быстро склеилась и была развезена по апартаментам, а русский с сербами танцевал и пел далеко за полночь.

Пока его не увела Милена. В его номер.

Егор выпил много, очень много, был резок, настойчив, удачлив, молод. Он именно так всё это чувствовал в тот момент. Да, наверное, так всё оно и было.

Что он запомнил из этой ночи?

Её умоляющее «полако», блестящие чёрные глаза.

Пустынный рассвет за окнами.

Балканскую осень на всём.

– Только не исчезай! – сказала Милена утром, уходя от него.

…Сейчас, когда ему бинтовали голову в госпитале, а вокруг были ребята с оторванными руками и ногами, простреленными лёгкими – совсем по-другому звучало это «Только не исчезай!».

И почему-то хотелось верить, что она по-прежнему шепчет это через десятки лет и тысячи вёрст.

ДНР, Бахмут, октябрь 2023 г.

Колыбельная тьма

Рассказ

Осень была ранняя, по временам ярко-зеленые, все еще густые травы заливных лугов и изгибы вымокшего проселка, петлявшего между ними, уже ощутимо трогало морозцем. И тогда при ходьбе начинало казаться, что трава хрустит под ногами, а мерзлая земля так чутко внимает человечьим шагам, будто вот-вот раздастся топот копыт, и звонкое эхо понесет над притихшей дорогой весть о сказочном всаднике. Мама говорила, что это с копыт его скакуна, играя и искрясь, каждый год осыпается в наш мир студеная белая пыль звездных дорог.

Но в этом году всадник медлил – видно, заплутал где-то в нездешних своих путях и нагонял ускользающее от него время, снова и снова пришпоривая верного своего скакуна.

По ночам, засыпая, Максимка даже слышал иногда, как топот его коня приближается к поселку, нарастая и делаясь все отчетливее. Но потом звук копыт почему-то сливался с шумом проходящего поезда, и тогда Максимка начинал считать перестуки колес, но всегда сбивался и засыпал, так и не сосчитав, сколько же раз они пропоют: тыдык-тыдык.

Он уже привык, что мама ложится много позже, задернув его кроватку в углу цветастым – с синенькими цветочками на розовом фоне – застиранным пологом. Сквозь щели в нем еще долго сочился теплый желтый свет одинокой лампочки без абажура, горевшей под низеньким потолком их комнаты. Максимка не раз уже видел, как мама, стирая или штопая белье, надолго задумывалась. Так и сидела, опустив руки и глядя куда-то вниз, будто бы сквозь пол. О чем она думала?

Поезда теперь шли все реже и реже: «сезон отпусков прошел», – как говорила бабка Марья, заходя к матери повздыхать, а заодно и призанять порошка стирального или еще какой-нибудь хозяйственной мелочи. «А снега, может, и вовсе теперь не будет, – пугала она Максимку, – вон, по телевизору говорят, он теперь в Африке весь выпал. Что деется, что деется! – заканчивала она обычно свои причитания и, обернувшись, уже на пороге спрашивала у матери: – Твой-то не пишет?» Мама всегда как-то терялась, виновато опускала голову и плечи в ответ, и бабка Марья, кряхтя и отдуваясь, протискивалась в дверь, тяжело ступая своими раздувшимися под старость, обутыми в разрезанные валенки ногами. А снега и вправду все не было и не было.

* * *

В этот вечер мама как обычно перекрестила Максимку на ночь, поцеловала в ясный, пахнущий молоком и теплом детский лоб и уже хотела задернуть полог, когда в дверь постучали. Стук был какой-то особый, веселый, что ли, и она не пошла, а именно бросилась открывать. На пороге стоял улыбающийся и немного смущенный Никита, огромный, с яркими пакетами в руках.

– Ну, что же ты, сынок? – мать укоризненно посмотрела на Максимку, наконец-то отлипнув от гостя, – что же ты папку непутевого своего не встречаешь?

Никита немного поморщился от её слов, отодвинул мать и, присев на корточки, взлохматил цыплячий пух на голове сына, уже вскочившего с кроватки, но пугливо жавшегося к стене и глядевшего на него черными немигающими глазами.

– Здорово, пацан! – сказал он бодро и дрогнул голосом: – Как ты?

Максимка потупил глаза, он не знал ответа на такие простые и сложные вопросы.

Через полчаса он уже клевал носом, сидя за столом на отцовских коленях и сжимая в руках нарядный, красно-черный джип с антенной и мигалкой, который папа пообещал показать в действии завтра, потому что он был «не простой, а радиоуправляемый». Максимку отнесли на его кроватку, задернули полог, и он, мгновенно засыпая, еще успел услышать их голоса – счастливый матери и смущенный отца.

* * *

После того как уложили сына, разговор их мало-помалу погас – Никита уже рассказал про все веселое, что случилось с ним в пути, а Тане и рассказывать было нечего: работа, сын, еще вот электричество стали часто отключать.

Никита подлил себе водки в рюмку, Татьяна вскинулась, бросилась было к плите за горячим, но он быстро выпил и, уже закуривая сигарету, вдруг сказал: «Вот, хочу сына с собой на рыбалку взять – на ту сторону».

Татьяна присела на табуретку и посмотрела ему прямо в глаза.

– Пора из него мужчину делать, – глухо продолжал Никита, но по тому, как он избегал смотреть на нее, по тому, как нервно сбивал ногтем еще не нагоревший пепел с сигареты, Таня поняла, что он сейчас мучительно боится ее отказа. И ей вдруг стало так жалко его, саму себя и всех их, что она, так и не спросив – надолго ли и для чего вообще он приехал – просто ткнулась лицом в горячие еще от плиты свои руки и заплакала. Но Никита не подошел к ней, не обнял за плечи, как делал раньше в таких случаях, он будто оцепенел и глядел в окно кухни – куда-то поверх стареньких занавесок, где в ночном и жутком далеке неслись поезда, наполняя темноту гулом и грохотом. Спать Никита и Таня легли порознь.

* * *

«На ту сторону» означало Никитин родительский пятистенок на противоположном берегу Оки, ставший для него чем-то вроде охотничьего домика после того, как сам он уехал в город, а потом и своих стариков туда перевез. Конечно, раньше, когда отец с матерью еще жили в нем, приезжать туда было тоже радостно, но по-другому. Тогда, пробираясь ночью с вечернего поезда оттепельными полями, то и дело проваливаясь сквозь наст в омутки талой воды, Никита знал, что ждет его натопленная изба, потихоньку отдающая свой утробный жар русская печь, а главное – какая-то всегда удивительная и самому ему щипавшая глаза радость стареньких родителей по случаю его приезда. Что-то великое, необъяснимое было во всем этом: огромные, наполненные звонким южным ветром заснеженные поля, прозрачный и подсветленный ими синий купол ночи и эти, от веку покорные всему, милые огоньки человечьих жилищ, заваленных снегом, казалось, по самые крыши. По мере того как он подходил к реке, взгляд Никиты все чаще и чаще устремлялся на тот берег, пытаясь разглядеть в цепочке огней и свой, родной…

Теперь же деревня все чаще и чаще встречала его молчанием. И темнотой. Постоянно жили в ней только несколько стариков, остальное, «летнее», ее население составляли такие же, как и он, «туристы» или «дачники». Поэтому Никита и не любил там бывать летом. Другое дело осень! Светло и пусто в сжатых полях, паутинки «богородицыной пряжи» переливаются росяным узором на будыльях татарника и меж стволами близкого березняка: солнце!

Или дождь – по небу, как льдины по весне, плывут серые ноздреватые тучи, иногда из них сыплется бесцветная водяная пыль, иногда сеется скучный и беспросветный дождик. Хотя какой он скучный! Только дождь и заоконная неприютность мира снаружи и дают то радостное, ни с чем на свете не сравнимое чувство уюта внутри, чувство обжитого человечьего жилья и какой-то огромной, как бескрайние поля вокруг, такой же тягучей и грустной, вековечной русской думы. В такие дни, даже если ты не один – слова в доме роняются редко-редко, будто бы нехотя. А уж если один…

Татьяна собрала их с Максимкой на удивление скоро, и к обеду, преодолев, где по-взрослому, а где и на отцовских плечах, заветные километры, рыбачки подходили к родовой своей избе. Понятно, что на плечах проехаться довелось только одному из них – Максимке, он же и наиболее бурно изъявлял свою радость от приезда отца, будущей рыбалки и всей той взрослой жизни, что так внезапно обрушилась на него. Восторг этот выражался в неостановимом словоизвержении, забегании вперед и жутком нетерпении как можно быстрее отправиться на рыбалку.

Наконец пришли. И тут для Максимки начались «стра-а-шенные» разочарования: во-первых, ни на какую рыбалку они в тот же миг не отправились… Впрочем, то, чем они занялись, тоже оказалось весьма интересным делом, и уже через полчаса Максимка сидел зачарованный перед открытым устьем печи и глядел на щедрое, иссиня-желтое березовое пламя. По лицу его пробегали неясные отсветы, и по временам оно делалось совсем недетским. В такие моменты Никита, чинивший рядом с сыном рыболовецкие снасти, замирал и подолгу смотрел на него, стараясь не спугнуть этого выражения.

И лишь когда вскипел чайник, рыбачки, попив чайку и наскоро перекусив, направились на реку. Впереди, в огромной не по росту фуфайке, бодро вышагивал Максимка, в руках он нес бидон для живца и свою собственную, подаренную дедом удочку. Никита, кроме удочек, нес еще и сачок, хотя надежд наловить гольцов им практически не питал – стояла осень, и водорослей на перекате скорее всего уже не осталось.

И действительно, спустившись к перекату, они увидели: вода попразрачнела настолько, что стали отчетливо различимы затопленные валуны на середине реки – какая уж тут ловля сачком! Поэтому, поставив сына в прибрежном тростнике на ерша (тоже сгодится!), сам Никита пошел в кусты, где кончалась песчаная, начинавшаяся еще на перекате, отмель – ничего другого ему теперь не оставалось, как выманивать державшихся под кустами пескариков на мотыля, подпуская его в проводку…

Предзимье… Самое заветное Никитино время. Конечно, для настоящего рыбака всякое время хорошо: по весне – голавль, в начале лета – судак, а как попрогреется вода, оживает и сам хозяин омутов и закоряженных ям – похожий одновременно и на поросенка, и на лягушку сом. И это только для таких, как Никита, охочих до хищника рыбаков, а там ведь и язь, и лещ с густерой, и сорока с клинком, да и много какой еще рыбы водилось в верховьях Оки, где стояла их деревня. Но с первыми зазимками, с похолоданием наступала самая долгожданная, самая неудобная, самая сырая, ветренная и самая чудесная для Никиты пора: налимья.

Увы, все реже и реже выбирался он поналимничать в последнее время, но все равно – даже слово самому себе давал. А слово вещь такая, мужчина его должен держать, вот он и исхитрялся.

* * *

…Странная какая-то у них была с Таней любовь, каких сейчас много: она – молоденькая учительница, приехавшая из областного пединститута отработать положенное в сельской школе, родившая от него, да так и оставшаяся в этом пристанционном поселке; он – и дня не проработавший в родном колхозе, по окончании десятилетки поступивший в тот же пед и с горем пополам его «отломавший», не из-за глупости, а потому что – только «за ради вышки», высшего образования то есть.

Ведь уже со второго курса Никита начал печатать свои статьи в местной прессе, а ближе к выпуску и вовсе числился в штате влиятельной областной газеты, бывшей обкомовской. На излете советской эпохи удалось ему получить квартиру в городе и перевезти туда родителей. В поселке остались Таня и совсем крохотный тогда еще Максимка.

Он их не бросил, но остаться жить с ней не смог, простить не смог. Уже беременная Максимкой, Таня изменила ему с бывшим своим однокурсником, случайно встреченным в городе. Накануне они с Никитой разругались, в последнее время такое частенько случалось, и он, лопух еще по женской части, никак не мог понять этой перемены в ней, а она боялась рассказать ему про истинную причину своих истерик и плаксивости, про беременность. Обижалась на его сухость, замыкалась. И вот они наговорили друг другу таких слов, такой глупости, которую и через годы-то нелегко забыть, и разругались. И Таня, спокойная, рассудительная Таня опрометью бросилась на вокзал, даже сама толком не понимая, чего она делает. А на вокзале столкнулась с Витей – бывшим однокурсником, отличником, учившимся в соседней группе. Он по окончании института в деревню не поехал и по собственному выражению «сгодился в тылу». Видимо, и в самом деле сгодился, потому что работал теперь в управлении образования областной администрации. Про зарплату Таня его даже побоялась спросить, а уж он-то, как никто, знал про ее, нищенскую.

И вот с непросохшими еще от слез глазами, с тупой болью внизу живота, и главное – в душе, а рядом – он, с внимательными черными глазами, понимающий, жалеющий её: всего-то, как кошку, приласкал-погладил, и она, как та же кошка, тихо уткнулась мокрым носом в добрые его ладони…

На утро было стыдно. Стараясь не глядеть на Витю, не попадая ногой в туфлю, она наскоро повязала шарф и только тут заметила – навсегда запомнила! – отраженные в трюмо: журнальный столик перед незаправленной тахтой, два фужера, бутылка шампанского, ликер, конфеты и ее смятый, скомканный, какой-то беззащитный и жалкий девичий еще лифчик…

Никита «не понял» ее, когда она потом, измучившись сама с собой, рассказала ему про Витю. Может быть, и понял, но для него «понять и принять» было одним и тем же, поэтому – не понял.

Сомневался ли он в своем «авторстве», когда появился на свет Максимка? Наверное. Но виду не показывал, был заботлив, нежен во всю ее беременность, а после родов (хороших, на удивление легких) – ушел. Вопрос о женитьбе даже и не ставился, да и времена приспели такие: как у них с Танькой было сплошь и рядом. Со временем Максимка запоходил на отца, и Никита «потеплел», подчас вообще «пропадал», заглядевшись на сына, как на тихую, играющую на солнце струю речной воды – и Бог весть из каких глубин самого себя приходилось его в такие минуты окликать. Родители его к внуку привыкли, к Татьяне тоже. Он – нет. К ней – нет.

Так и катилось у них – с пятого на десятое – пока Никита не уехал работать в столицу. Максимке тем временем стукнуло целых семь лет, и под грохот проносившихся поездов, гоняя с соседской ребятней мяч или поджигая целые вороха осенних листьев, он как-то начал свыкаться с мыслью, что папы у него нет. Поэтому и этот нежданный его приезд – с подарками и предстоящей рыбалкой – сначала Максимку напугал и только уже потом, на следующее утро, счастливый, он понял, что проснулся – от радости…

* * *

Вечером они долго сидели перед печью, не зажигая лампу, глядели в огонь, Никита курил, пуская дым в устье печи, а Максимка, обжигаясь пахучим отцовским чаем (с душицей и по-особому заваренным), поедал вкусные московские конфеты, завернутые в золотистую фольгу и упакованные в нарядные картонные сундучки.

И было трудно понять, что восхищало его больше: сказочная темнота осеннего вечера, радужно-золотистые комья прогоравшего угля (под вечер затопили углем) или шоколадно-ореховые ломтики сладкого и пачковитого детского счастья? Или рассказы отца про наши новые танки, ракетные комплексы и лучшие в мире истребители?..

– Папа, папа, смотри, тигр! – Максимка показывал туда, где трепетно пылающие угли и в самом деле казались большой золотистой кошкой, готовой, того и гляди, – прыгнуть из печи!..

После чего Никита продолжал: «Ну вот, Максик, этот “стелз” и зазевался, а уже наступал рассвет, тут его сербский летчик и увидел – без радара, просто из кабины. Их же делали специально только для ночных полетов, черной краской покрыли, слои там разные отражающие, чтоб на радаре не видно было, а так-то – телеги телегами, не маневренные, тихоходные. В общем, америкахи – чего с них взять! И тогда серб на нашем двадцать девятом “миге” этому америкахе в хвост и пристроился, а что делать – ракеты-то порасстрелял все?»

– Ну, и что? – пораженный Максимка даже рот забыл закрыть.

Непонятно, что больше тогда рассмешило Никиту – шоколадная жижица во рту сына или действительный комизм того воздушного боя, но он расхохотался: «А то, что подлетел он к нему – и в упор, считай, из пулемета и расстрелял. Так эта “невидимка” и квакнулась – прямо в болото».

Насчет болота Никита, конечно, приврал для эффекта, но в целом – в целом еще не мало историй про славу русского оружия порассказал он сыну в тот вечер. И отчетливо почувствовал Максимкину гордость: родиной, отцом – военным журналистом, и даже собой – ведь он тоже русский, и все эти лучшие в мире танки и самолеты – его, Максимкины, русские…

А утром даже будить сына не пришлось, только позвал: «Ма-а-кс!», – как мальчонка тут же вскочил и долго-долго тер себе глаза, переступая на полу зябкими голыми пятками. И только при словах о том, что налимы уже заждались, Максимка бесповоротно понял, что эта реальность гораздо интереснее той, сонной, из которой он все еще не мог выдраться. И, будто решив это для себя, бросился на улицу – к умывальнику с обжигающе-ледяной водой.

С живцами им накануне повезло: Никита надергал десяток-полтора пескариков, а Максимка, немного помявшись (жалко было отдавать, не наигрался еще!), все-таки добавил в общий бидон двух своих восхищенных окуньков и ершика. Поэтому закидушки оказались заряжены даже с некоторым разнообразием.

Ночью был морозец, и теперь трава под ногами хрустела, а из замерзших лужиц, когда на них наступали, выдавливалась мутная жижица. Это занятие Максимку настолько увлекло, что он уже было и про налимов-то забыл, как вдруг ощутил странную тишину – отец замер у ближайшей закидушки. Максимка со всех ног бросился туда…

Привязанная к свисавшей над водой ветке, в темную глубь омута, как белая паутинка, сбегала толстая, неровно изломанная леска (Никита наматывал ее не на катушку, а на маленькое мотовило, сделанное из дощечки). Она была неподвижна, в густой бахроме инея. Но что-то неуловимое говорило Никите, что под водой уже что-то произошло, что леска уходит под воду как-то иначе, чем вчера, когда он эту закидушку закинул.

Он начал потихоньку ее выбирать и почти сразу же ощутил сначала пассивное, а потом, будто на том конце лески кто-то очнулся, и упругое, все более сильное сопротивление. На всякий случай Никита подсек, хотя рыба скорее всего просидела на крючке всю ночь и уже давно засеклась сама. Все еще сомневаясь, он ли, Никита выбросил на траву сверкнувшую по-бабьи белым брюхом коричневато-серую дугу, которая тут же, изгибаясь кольцом и алея жабрами, покатилась по траве.

– Слава Богу, он, – выдохнул Никита, а Максимка отскочил от подпрыгивающей рыбины и, держась за отцовскую ногу, во все глаза смотрел на чудо-чудное, самую загадочную в реке рыбу – налима!

А еще бы не загадочную! Как уже успел Максимке поведать отец – налим самая странная в Оке рыба, у него все и всегда не так, как у всех: вот, например, по весне вся рыба оживает после зимней спячки, начинает гулять, греться на солнышке, один налим с каждым днем становится все мрачнее и мрачнее, а когда делается совсем тепло, он и вовсе забивается под корягу или в нору – глаза бы мои на вас и на это ваше лето не смотрели!

И наоборот – стоит только похолодать, вот он, глазки загорелись зелеными огоньками, гибкое змеиное тело так и вьется вокруг подводных камней, мгновенными, змеиными же бросками настигая рыбью мелочь. Морозы, вся другая рыба цепенеет, скатывается в ямы, жмется друг к дружке, а у нашего молодца – самое время для нереста.

Одно слово – варяг, его так и зовут в Центральной России, куда приплыл налим из далеких и холодных сибирских рек…

* * *

В то утро попалось еще три налима, на закидушки ниже по течению. Два хороших, а один совсем маленький. Выпускать его было бессмысленно, заглоченный вместе с пескарем тройник изодрал налимишке все внутренности. Поэтому взяли и его.

К двенадцати часам дня все они уже плавали в большом пластмассовом тазу перед домом, и оба рыбака, присев на корточки, разглядывали этих древних сказочных рыб. Было в них что-то даже не странное – страшное, веявшее такой древностью, такими доисторическими глубинами, что и взрослому впору было, словно очнувшись от всех своих глупых дел и забот, присесть и забыться, наблюдая за ними.

Сдавленная, будто приплюснутая водными толщами змеиная головка с похожим на бороду одиноким длинным усом, росшим под нижней челюстью, красно-алые, вспухавшие рубцы жабер, а главное – тело: гибкое, как длинное пламя настоящей, восковой свечи, с длинным и доисторическим подбрюшным плавником, закругляющимся на хвосте в мягкое полукружье, и с нежно-упругой – без единой чешуинки! – кожей со странным, и тоже каким-то очень древним, орнаментом пятен по ней!

Вели себя налимы тоже как-то загадочно: не пытались выпрыгнуть из таза, подолгу застывали на месте, едва пошевеливая плавниками и, казалось, мерцали из-под воды своими зеленоватыми, стекленеющими глазами. Это был спокойный и, казалось, всезнающий взгляд – откуда-то оттуда, из далекой колыбели жизни, из такой глубины и мглы, что Никита на мгновение даже забывал об удачливой рыбалке и своем коротком осеннем счастье, и ловил себя на мысли о допотопных рептилиях, морских чудищах и еще бог знает о чем!

Но самое важное было не это – именно разглядывая с сыном пойманных налимов, Никита остро почувствовал, что и зачарованный Максимка переживает что-то похожее, что наконец-то он не один, что вот теперь они с сыном вдвоем в этом холодном предзимнем мире и куда-то в далекое-далекое прошлое отодвигаются его, Никитины, одинокие рыбацкие восторги: ночные река, звезды, костер. И, странное дело, Никита не ощутил привычного сожаления от утраты этих сокровенных своих радостей, он понял – теперь, без Максимки, они будут неполными.

* * *

И вдруг пошел снег: Никита не помнил – тогда ли, перед домом или уже когда, упаковавшись и навесив замок не ставшую сразу какой-то грустной избу, они с сыном были далеко в поле. Да это теперь было и не важно, гораздо ярче запомнилось другое: в огромной, бахромистой снежной взвеси, вдруг заполнившей все пространство между небом и землей, сквозь эту взвесь – разрумяненное ходьбой лицо Максимки и его же блестящие черные глаза!

А еще – что-то остро кольнувшее Никиту, когда, возвращаясь от билетной кассы (они завернули на станцию взять Никите билет на вечерний поезд), на станционной скамейке он обнаружил Максимку… спящим. Тот прикорнул мгновенно, видно, только-только положил голову на отцовский рюкзак, да тут же и заснул, разморившись в тепле…

Поезд равномерно отстукивал свои сказочные, темные российские версты – они вспыхивали в ночи и мгновенно сгорали, истаивая в снежной мгле вместе с огоньками редких полустанков и переездов, уносившихся куда-то во тьму. Только в косом свете редких пристанционных фонарей и можно было разглядеть мгновенный лет снежинок. Значит, снег по-прежнему шел.

«За ночь наметет много, – подумал Никита и прислонился к холодному стеклу, – может даже Максимка в школу завтра не пойдет. Хотя куда он денется – мать-то учительница!»

И Никита пожалел, что сыну придется идти в школу, а то бы сидел дома, смотрел, как летят снежинки или пошел катать снежную бабу, – только вот с кем?

И он понял, что вернется к ним, к Тане. В первый раз он это почувствовал вчера, когда, выйдя из подъезда их двухэтажного многоквартирного дома (построенного в поселке еще в советские времена для учителей и служащих станции), оглянулся на прощание и увидел их вместе: Максимку, влезшего на подоконник, и Таню, тихо стоявшую рядом с ним.

Колеса скорого вровень с секундной стрелкой Никитиных командирских (грозненский подарок комбата-десантника) отстукивали первые минуты нового дня. Пора было спать, завтра – суетная, беготливая Москва!

* * *

…Никита не вернулся к Татьяне с Максимкой – через несколько недель вертолет, в котором летел он и несколько офицеров Генштаба, был сбит выстрелом из переносного зенитно-ракетного комплекса «Игла», совсем уже недалеко от места недавних боев на участке Итум-Калинского погранотряда, куда его в этот раз направила редакция. Трасса, по которой они летели, почему-то стала известна боевикам – и их уже ждали…

Обломков «мишки» в горах не нашли, но гибель летчиков и пассажиров подтвердилась данными радиоперехватов.

По рассказам горцев, там, куда рухнул объятый пламенем борт, находится древнее, ледниковое озеро. Глубина в нем немеренная, а главное, по преданиям стариков, в его прозрачных водах водятся какие-то огромные, чуть ли не допотопные, обросшие мхом, рыбы. Им старейшины даже когда-то жертвы приносили, но с тех пор как в Чечне снова стало неспокойно, туда уже не наведывается никто…

Максимке о гибели отца не сказали, но в ту ночь, когда он погиб, мальчишке приснился странный и одновременно страшный сон: ему снилось, что он стоит на камне, а вокруг вода, и в ней плавают какие-то чудные рыбины. Они время от времени останавливались напротив него, и начинали долго-долго смотреть на мальчика своими бессмысленными и страшными, стекленеющими глазами. И Максимке делалось так жутко, так жутко, что он начинал кричать во сне и в один из таких моментов проснулся. Но странное дело, вместо привычного для себя – «мама», он впервые наполнил темноту комнаты испуганным и еле слышным: «па-па-а!»

Петручио

Рассказ

На самом деле его звали Петрович. Ротный шутник в минуту каких-то неведомых итальянских воспоминаний, каковых у него не было и быть не могло, обозвал Петровича «Петручио». И всё. Пропал человек. Ну или заново народился.

Почему, откуда? «Не знаю, – говорил впоследствии шутник, – навеяло…»

Приклеилось, конечно, не сразу. Больше того скажу, он сам и постарался, чтобы приклеилось.

Первым делом Петручио (в первой молодости – Петрович) покрасил автомат. Дело, в общем, несложное. У нас все красили, автомобильной краской из баллончиков. Держалось недолго, но глаз радовало.

В ходу были два цвета: жёлтый «сахара» и зелёный «олива». Ну и разные смешения с коричневым. Ротный шутник по поводу коричневого тоже высказывался. Но людям это не нравилось. Высказывания. Людям нравились сочетания цветов.

Получалось очень тактикульно. Здесь важно тактикульность не путать с тактильностью. Потому что тактильно – это когда щупаешь пальчиками (ротный шутник по этому поводу… ну да неважно).

А вот тактикульно – это когда человека сразу можно отправлять на выставку «Армия-2023». Ну или в крайнем случае – рекламировать склад спецодежды.

Что в общем правильно. Потому что во все времена военный человек должен был выглядеть так, чтобы невоенные люди завидовали. А антивоенные в обморок падали.

То есть красиво.

Но всё это – не про Петровича (то есть того, который ещё не превратился в Петручио). Петрович с высоты своих пятидесяти плюс только посмеивался над молодёжью.

А тут как «сказився»[11]. Лучше и не скажешь. Тем более что обуяло его на территории исторической Новороссии, где малороссийское наречие уже третий век мешалось с российским.

Вернулся он как-то под вечер с баллончиком и покрасил. Все только переглянулись.

– Зелёнка скоро попрёт, – пояснил он. – Камуфлироваться надо…

За недолгую весеннюю ночь свежеокрашенный АК-47 высох, но не он удивил народ поутру.

Выяснилось, что это был только первый шаг к падению Петровича.

Вместе с потёртым, пошкрябанным, когда-то надёжно воронённым автоматом преобразился и его хозяин.

Взамен благородной окопной недельной небритости у Петручио наметились язвительные усики, как у Пуаро.

В темноте располаги накануне мы их не разглядели, а тут нате вам.

Но и это не всё.

Немного помявшись, новообретённый ветреник показал нам серебряный перстень с летучей мышью.

– У морпехов выменял…

Почему у морпехов оказался перстень с эмблемой разведки, никто и не спрашивал, преображение одутловатого, налитого житейским опытом закоренелого отца семейства в легкомысленного мальчишку-первохода было ошеломляющим.

– По ходу, дело за пень задело! – сказал ротный шутник. И оказался прав.

* * *

Звали её не по-русски и не по-украински, а как-то удивительно интернационально: то ли Регина, то ли Снежана, то ли Диана. Но была она не армянка и не цыганка, а коренная, херсонская.

Был, наверное, и муж…

– А!.. – махала она рукой, и было непонятно: то ли он с хохлами ушёл, то ли, как у многих русских баб, просто ушёл…

Но вдовой она не была ни с какой стороны. Немного за или только-только сорок. Яркая, губы по моде, брови накрашены. Сзади и спереди всё утянуто, но если вывалится, то вывалится, не обвиснет. Одним словом, хохлушка. Но при этом – современная хохлушка, то есть – сделанная.

Сделавшая себя вопреки молодости и геронтологии.

Как они спелись, Бог ведает. Работала она в салоне (сиречь парикмахерской), который по военному времени большую часть недели стоял закрытым, но иногда подзабытым рекламным заревом заливал центральную площадь городка, и тогда к нему по привычке тянулись женщины, скорее поболтать. Хотя, тоже верно, что и подкраситься, и прихорошиться. У них это как-то нерушимо спаяно.

Вот оттуда и появились усики Пуаро.

Даже боюсь представить, до каких бы ещё усиков дошло дело, но не дошло. Петручио не долго ходил в салон, нашла она ему место и поукромнее, и поуютней. Благо пустых домов в курортном херсонском городке во время войны было предостаточно, потому как совсем не простые трудяги с окрестных полей строили себе здесь прибрежные особнячки и таунхаусы.

Местная влада перед нашим наступлением швидко-швидко тикала с насиженных кущ, опережая незалежнии збройние силы[12], защищавшие её.

В одном из таких покинутых особняков и нашли их на следующее утро после стрельбы.

* * *

Говорить о том, что у Петручио очень скоро вслед за тактикульно покрашенным стволом появилась банка[13] и куча других модных приблуд а ля крутой русский спецназ, думаю, не стоит.

Приоделся влюблённый тоже соответственно.

Можно было бы сказать, что вот вместо того, чтобы посылать деньги в семью…

Но, собственно говоря, поэтому мы особо и не смеялись.

Семьи у него не было. То есть что-то было, но это что-то – два выросших сына, живших своей жизнью, и жена.

Перед отъездом в СВО он нашёл у неё в телефоне переписку с её бывшим, до него, любовником. Возможно, кроме переписки ничего и не было. Даже скорее всего…

Но Петрович как-то разом понял, что теперь от семьи у него осталось именно «что-то».

…Я так понимаю, что на первомайские праздники возлюбленная пригласила его на какой-то сабантуй, местный, почти домашний.

Выход в город без оружия был у нас запрещён, поодиночке – тоже. В окрестностях лазили ДРГ[14], время от времени звучали взрывы.

Но он пошёл. С автоматом, но пошёл.

Что творилось у Петручио в голове, в душе – теперь не узнать.

То ли поверил на берегу моря в новую жизнь, то ли от тоски к этой парикмахерше прислонился. Время от времени он потряхивал своей большой лохматой головой, как при лёгкой контузии, ощупывал руками. Будто проверял реальность – всё ли на месте?

И ничего не говорил.

То, что это не пикник, он в конце концов понял. Не сразу, но понял.

Вот только когда? Уже тогда, когда набросились на него, или со временем – по натянутой тишине? По недружелюбным взглядам? Опущенным глазам? По сгустившейся за столом ненависти?

К автомату Петручио, конечно же, не подпустили. Хозяйка всё предусмотрела: оружие надо прислонить у дверей, нехорошо ведь, гости, все свои, пришли повеселиться, а ты, как медведь!

…Петрович и дрался, как медведь. Прикупил он себе накануне «нож Боуи», ну как нож Боуи – реплику, конечно. Но качественную, не китайскую, отечественную.

Вот этим-то ножом он и достал молодых нацистов.

Как сразу не заметил? Татуированы ведь ушлёпки были по самую шею. Наверно, в шарфиках каких типа арафаток[15] сидели. Пёс его знает!

Мы-то их наутро уже холодными видели, во всей красе.

Самое главное, на что рассчитывали они? Автоматом завладеть? Так этого добра в прифронтовой полосе да по схронам – валом!

Петрович им был нужен! Так я думаю. Не потому, что он чего-то там знал, а просто сам в руки плыл. С этой парикмахершей-то!

А так – пропал человек и всё! С оружием ушёл. Спятисотился[16] или в море утонул, кто его знает. Объявят в розыск, конечно…

И где он потом объявится, на каком канале покажут – пёс его знает!

…В общем, двоих он через стол ножом достал. В нём уже сидели две пули 5,45 из его же автомата. Точнее, навылет прошли. Поэтому Петрович их в гневе и не заметил.

Остальные ушли в сторону (автомат повело вверх и вправо), и тот, кто выпустил очередь в Петровича, пока опускал ствол и прицеливал по новой, терял драгоценные секунды.

Они могли бы стать для врага последними. Но Петрович устремился к ней.

Я не знаю, ещё раз говорю – не знаю, что, как промелькнуло в его голове, но, видимо, двойная измена была свыше его сил, его мыслей, его многолетней боевой выучки.

А Петрович воевал с 14‑го года. Его противник, похоже, тоже.

Потому что, почувствовав прогревшийся ствол, овладев автоматом, старший группы уже спокойно и чётко всадил оставшиеся две трети магазина в Петровича и – почему-то – в парикмахершу.

Застрелил и ушёл. Растворился в нашей жизни. Теперь сидит, может быть, напротив, в кафетерии, пьёт кофе.

И сколько у него ещё таких парикмахерш?

Но его найдут, ребята из военной контрразведки, которые приехали на место последнего боя Петровича на тонированных «крузаках», – врага обязательно найдут.

У них, у этих ребят, в семьях всё окей, никакой слабины, всё, как по службе положено.

Другое дело, мы, пехота…

Апрель 2023 года, Херсонская область.

Бранная слава

Военная повесть

Посвящаю моему командиру Белику А.А.

I. Соболь

Первое, что он понял – не почувствовал, а понял после взрыва – свет.

Свет пробивался сквозь обломки кирпича, которыми его завалило.

Значит, глаза видели. Оба глаза.

Рядом раздавался глухой и надсадный рёв. Человеческий. Не стон и не крик. Рёв. Негромкий, но не затихающий. На одной ноте.

Того, кто ревел, стали откапывать первым…

Аким со страхом попробовал пошевелить правой рукой, затем левой. Обе руки были придавлены, но какое-то шевеление произвели.

Были ли они на месте или это было «фантомное шевеление» несуществующих конечностей? – Таких вопросов у Акима не возникло.

Первое, что он понял после взрыва и света – верить.

Только верить. Что жив. Что свои придут на помощь. Что вот-вот, ещё чуть-чуть, и всё это для него кончится…

И эта вера проламывала настоящее и будущее, как танк.

Разрывы поблизости не стихали, но это были привычные артиллерийские прилёты. Судя по всему, «натовские» 155 миллиметров. Другие миллиметры до Кодемы в тот день не добивали. Линия боевого столкновения находилась в семи-девяти километрах от посёлка. Это если напрямую.

Советский калибр у хохла на тот момент уже почти иссяк, и то, что летело дальше миномётов, было в основном западного образца.

А вот то, чем накрыло их в доме, было другим. Это не арта. И не «град».

Аким хорошо помнил, как за секунду – сотую, десятую долю секунды? – до взрыва сквозь потолок просочились светящиеся огненные ручейки, разлетевшиеся в разные стороны по комнате.

Потом всё. Тишина. Темнота. И глухой рёв рядом. И свет, снова впервые увиденный им спустя пятьдесят лет после появления на свет.

…Это потом Аким поймёт, что сегодня его второй день рождения. А сейчас он слышал, как рядом откапывали Макса. Это он ревел. Живой и невредимый. С парой царапин на голове. Только память отшибло.

Голова Акима появилась из-под завалов.

– Живой, братишка?

Это уже контуженый Макс помогал мобикам откапывать Акима. Не очень понимая, кто он и как здесь оказался, но чётко понимая – вот тут, под завалами – свои. А вот там, за спиной, враг, и он лупит, не останавливаясь.

Акимку по пояс выкопали из-под битого в мелкий щебень или разломившегося на два-три спаянных намертво кирпича.

– Руками шевелить можешь?

Он попробовал руки – работают, только левая немеет. Осторожно потащили дальше, освобождая ноги.

– Стоять можешь?

Мог. И стоять, и шевелить руками.

Рядом лежала огромная, переломленная в середине, бетонная балка. Под ней остались навсегда. Те, кто остались…

Аким не знал, что это был удар американской корректируемой планирующей бомбой. После которой большой кирпичный дом сложился в пыль, в труху. В битый кирпич и сломанные, как спички, бетонные перекрытия.

Он, как и многие, верил официозу, что у хохла уже не осталось авиации.

Аким ни разу не был наивным простачком, который раз и навсегда, наглухо, верит пропаганде, но таково уж её свойство, пропаганды – она вдалбливается, врастает в подкорку.

И эта подкорка, хочешь не хочешь, убеждает тебя, что да, где-то там, наверное, есть у хохла ещё самолёты, они даже порой летают, даже что-то запускают – по Крымскому мосту или по сухопутным переходам на полуостров.

Но чтобы тебя, здесь, на твоём участке фронта?

В это подкорка твоего головного отказывается верить, пока её, подкорку, хорошенько не перетряхнёт.

И в этом очень важная особенность войны: она не сразу, не за один секунд, но обязательно всё расставляет по своим местам.

Наверное, за этим война и приходит в наш мир, отделяя своих от чужих и своё от чужого…

Позже ребята прислали Акиму в госпиталь снятое на телефон видео с украинским штурмовиком Су-25, отработавшим по нему – тем самым. А потом и хохлы выложили видео, снятое с БПЛА.

Объективное подтверждение того, что никто не должен был уцелеть после удара.

Но Бог судил иначе…

И уже месяц спустя, после госпиталя, когда в иллюминаторе будут проплывать поросшие лесом песчаные берега Волги; после колокольни в Калязине, восстающей из воды, как символ его затопленной предательством, но не сдавшейся родины, – Аким сразу вспомнит, что давно, задолго до фронта, ему снилось, будто украинский самолёт преследует его, гоняется за ним.

Наш, привычный военный самолёт, «сушка» – но с чужим, хищным трезубом и ядовитыми жовто-блакитными пятнами.

Уже шла война на Донбассе, но это была ещё не его, не Акима, война.

Сны, если вспоминать, давно готовили Акима к войне. Но снились почему-то фашисты со свастиками, американские ракеты и рейнджеры, и всё это в родных до боли местах, среди русских речушек и полей – всё то, что всерьёз невозможно было представить на нашей земле ещё в двухтысячном году. Даже в две тысячи десятом.

А в две тысячи двадцатом это уже стало реальностью.

Пользы от таких снов ноль, Аким понимал это, они и вспоминались только после того, как всё уже происходило в действительности.

Единственное, что было важно на самом деле, это ниточка, которой эти сны привязывали его жизнь к чему-то большому, к тому, что спасало Акимку в трудные бессонные минуты жизни от бессмыслицы, обступавшей его; к тому, что раньше называли судьбой.

…Сломанное пополам бетонное перекрытие. И оттуда, из-под него – тишина. Которую он запомнит навсегда.

Только после этого Аким почувствовал тёплую кровь, текущую с затылка на ухо и вниз, по шее.

Боли он ещё не ощущал, адреналина внутри было, что называется, по самые брови. Хватит надолго, на эвакуацию в госпиталь и первую перевязку.

И только после рентгена Аким понял, что не может самостоятельно встать со стола…

* * *

Шрек очень удачно, как он считал, покинул позицию. Хотя как сказать удачно? Если рядом стали накидывать из ствольной. И совершенно точно – по нему.

А для снайпера это не очень удачно.

Эту вывороченную с корнем сосну, упавшую как раз поперёк воронки от «трёх топоров», Шрек присмотрел уже давно. Она была на краю лесополки, даже точнее – на отшибе. Как раз между нашими позициями и каналом. За каналом был хохол. Время от времени он лез и через канал, но тут его встречали минные заграждения.

А раньше минных заграждений – Шрек.

Снайпер заходил под сосну «по серому», то есть в сумерках – утром или вечером.

И делал это уже вторую неделю, значит, всё-таки удачно.

Шрек, в миру Вадик, верил, что был снайпером от бога. Если так можно сказать. Но тут много вопросов.

Хотя, если честно, это лукавые вопросы.

– В фильме Алексея Балабанова «Война» русский десантник, спасающий из чеченского рабства жену иностранца, по схожему поводу говорит этому самому иностранцу:

«Если ты будешь тут играть в Достоевского, я ухожу…»

Так вот, по поводу лукавства: для Достоевского никогда даже вопроса не вставало – правы или нет русские воины, воевавшие на Кавказе, в Средней Азии или защищавшие своих единоверцев на Балканах.

Достаточно почитать «Дневники писателя»…

Так или почти так говорил Вадику потом Аким в госпитале. Потому что был начитан.

– И убивать врага на фронте, защищая своих товарищей – это от Бога. А вот завалить охраняемую «мишень» в центре Москвы – это от другого.

И все разговоры, что заказанная «мишень» – это бандюган или взяточник из администрации, в общем и целом тварь, которую не жалко, – тоже от другого. Не от бога.

…Справа ухнуло, обдав тёплым, совсем недалеко, метрах в тридцати.

– Шестьдесят миллиметров, – отметил Шрек, – «полька». Выхода, как всегда, не слышно…

Значит, близко подошли, суки! «Полька» далеко не бьёт.

Наверняка, пока арта отрабатывала передок, хохлы с миномётом и подошли…

Впереди был хороший блиндаж, оставшийся от «вагнеров». Сравнительно хороший. В два наката. Лучше здесь и невозможно было сделать. Зелёнка, которая росла в лесополках под Бахмутом, была с руку толщиной. Максимум с полторы.

Нередко бывало, что, заснув в посадке и зарывшись глубоко в землю, бойцы, после налёта вражеской арты, просыпались по утру в чистом поле.

Ну, или если говорить уже совсем точно, среди торчащих к небу коротких изуродованных обрубков бывших осин и орешин. Остальное скосила арта.

Вот в этот, в два наката, блиндаж и успел заскочить Вадик.

Следом зашёл снаряд. Точно не мина.

– Может и танчик отработал, – размышлял впоследствии Шрек. – Потому что выхода я не слышал. Сразу прилёт. А после него уже вообще ничего не слышал.

…У «штурмов» двадцать седьмой бригады был уговор: своих достаём всегда, даже «двухсотых». Врагу не оставляем.

Ночью за Вадиком приползли, то, что он «двести», никто и не сомневался. Снаряд лёг аккурат в блиндаж – ни влево, не вправо.

Спасибо ребятам с черепами и минами на шевронах, сделали укрытие на славу.

Хоть и из худосочных осинок-древесинок, но спас.

Когда в темноте стали откапывать снайпера, Шрек застонал.

К точке эвакуации тащили его уже веселее. Жив, бродяга!

* * *

– И как они меня вычислили? – удивлялся потом Шрек.

Действительно, в течение чуть ли не двух недель бил через теплак сапёров хохла, которые по ночам лезли пропалывать наши минные поля.

Потом подстерёг и задвухсотил расчёт сто двадцатого миномёта на джипе, который изводил наших несколько дней подряд.

И на тебе, его «вычислили»! Как раньше с землёй не сровняли – вот вопрос!

– А главное, я же берёгся! – говорил Вадик Акиму. – «Плётку» разбирал, «банку» со штатного «акээма» сворачивал, всё в чехле за спиной носил, налегке… Ну в «эрдешке» ещё магазинов двенадцать, да россыпью сотня-полторы, ну «эргээнки» и «эфки», конечно, да вода во фляге, да галеты с паштетом. Налегке, одним словом…

Хотя ничего удивительного. В июльских боях под Бахмутом хохол совсем края потерял, даже за одиночным бойцом «птички» с вогами гонялись.

И сменяли друг друга в небе, как эстафету передавали.

Даже за одиночным.

А тут целый снайпер!

В общем, отделался Шрек легко. Ну как легко – контузия, осколочное навылет в ногу (кость цела), но самое подлое – разрыв связок в правом колене.

Это надолго. И только через операцию. А потом опять время, чтобы срослось.

В точке эвакуации они и познакомились.

…Для Акима самым важным на тот момент было приглядеть за Максом. У связиста случилась потеря краткосрочной памяти.

То, что он доброволец и недавно приехал на войну – помнил. А как их накрыло и какой сегодня день – нет.

Вот Аким и приглядывал за Максом, чтобы не ушёл, куда глаза глядят.

Бежать не пытался, нет – никакой паники, трусости у братишки не наблюдалось.

Просто не помнил, что было за минуту до того…

На точке эвакуации прилётов пока не было, но совсем недалеко, через два-три двора от них и дальше по улице, громыхало не переставая.

Здесь они и познакомились с Соболем.

Соболь был личность легендарная на фронте.

Ну как легендарная, это они, конечно, потом про него узнали – как тут не узнаешь! – а в тот момент просто потеснился в «таблетке» и протянул руку:

– Соболь, сто тридцать вторая…

Мох, броник, подсумки. Левая рука на косынке, голова забинтована. Как все они, одним словом.

Одно почувствовалось сразу – командир.

Но свой, боевой.

…Соболь мотал уже третью войну. Зацепил конец Афгана, потом две Чечни.

Разведка.

Дослужился до капитана.

Ушёл.

В Грузию не успел, обошлись без него.

«Бежали робкие грузины…»

А вот на родину, на Донбасс, уехал сразу же, в 2014‑м, в июне…

Служил в легендарной «Трёшке», в Третьей Горловской Гвардейской бригаде.

После очередного ранения (по одному на каждую войну) комиссовался, думал дожить свой век с женой и детьми. Младшими. В Подмосковье.

Старшие-то уже жили своей жизнью.

Самый старший уже совсем своей. Но такой же. Получалось, как у отца: тоже воевал за Донбасс.

Сам решил, сам и поехал.

С 2015‑го…

Виделись редко, то отец в Зайцево, сын на Промке, то наоборот – сын в Пантюхе, отец под Тельманово.

…А в феврале двадцать второго позвонил ему комбриг «Трёшки», Акелла, и без обиняков сказал:

– У нас начинается, разведка…

Прислали мне студентов и парикмахеров из Горловки да Еначки, мобики, в ШС-43 и с «мосинками».

Разведчики и снайпера, мать их…

Техники нагнали, ВС РФ, всё по-взрослому.

А у меня… эти.

…Соболь, в миру Толя Звонарь, всю ночь ворочался. Вставал, курил…

Сам донецкий, родом из Краматорска, оттуда и призывался в восемьдесят шестом.

Но – пятьдесят пять…

А наутро жене ничего и не надо было говорить.

Она тоже не спала всю ночь.

Так бывает. Повезло человеку.

Это был уже второй брак, и дети маленькие.

Но Вера знала, за кого шла.

Потому и шла. Потому и Вера.

– Эх, Соболь, Соболь…

* * *

Горловские стояли не слишком близко, под Майорском. Но дорогу на Горловку хохол утюжил вдоль и поперёк, в сторону легендарного города-героя летело всё, что можно: из ствольной, с танчиков и реактивной, в воздухе, как заведённые, ходили «птички», и какая из них наблюдает, а какая будет бросать мины – хоть убей не угадаешь.

Да и некогда было гадать.

Поэтому эвакуационная команда «Трёшки» рванула на Светлодарск, через Кодему.

Здесь они и подобрали Акима, Макса и Шрека.

Удачно получилось.

Хотя…

На пристрелянном хохлами повороте на Светлодарск, где чернел свежеобугленный остов ахматовского «камаза», где ржавел ещё с мартовских боёв развороченный Т-64 с оторванной головой, воткнувшейся пушкой в землю метрах в тридцати от танка; где ещё два дня назад неестественно ярко пылала и одновременно чадила копотью свеженькая «восьмидесятка», и наши военмеды боялись к ней подъехать, потому что вот-вот должен был сдетонировать БК, – на этом грёбанном повороте их и накрыло.

Точнее рядом.

Осколки собрала кабина «таблетки».

Водитель погиб на месте, прошитый насквозь через бронежилет осколком величиной с половину ладони взрослого мужика.

Страшный, с рваными зазубренными краями, следами круговой насечки и латинской маркировкой сколок ста пятидесяти пяти миллиметрового натовского снаряда застрял с бронеплите позади водителя.

Полезной, если в тебя что-то летит сзади.

И абсолютно бессмысленой, когда спереди или сбоку – того или другого. Сопровождавший санитар отделался контузией и вторичными осколками, стеклом посекло лицо.

«Таблетка», летевшая по не очень хорошей, прямо скажем, дороге, но никак не меньше семидесяти – резко клюнула носом.

Водитель последним осмысленным движением или уже на рефлексе от удара осколка – вдавил педаль тормоза. Машина встала.

А хохол только вошёл во вкус.

И следующий прилёт пришёлся метрах в семидесяти от них, за почерневшей «восьмидесяткой».

Она и приняла на себя взрывную волну и осколки, полагавшиеся им.

– Спасибо, братцы, и после смерти выручаете! – с теплотой подумал о танкистах Звонарь, отодвигая боковую дверь санитарки и обегая кабину к двери водителя.

Счёт шёл не на секунды, а ровно на то время, которое нужно обученному расчёту американской гаубицы для перезарядки, доводки и выстрела.

Плюс подлётное время.

Семь километров – это десять, девять, восемь, пять, шесть…

Соболь вдавил газ, и «таблетка», она же «буханка», сначала неуверенно, затем всё быстрее заревела, вписываясь в поворот.

Неуверенно, потому что вёл одной рукой.

Привычно морщась от боли.

Какая по счёту война, и ничего нового!

…Впрочем, новое было.

Над ними висела «птичка», к бабке не ходи. Она и наводила.

Били по раненым, по эвакуационной команде.

(Хотя… сверху красные кресты не видны. А то, что внутри военные – это факт, тут не поспоришь.)

Поэтому следующий прилёт накрыл то место, где они стояли только что.

Эх Соболь, Соболь…

Взрыв пришёлся аккурат в то место. За «восьмидесяткой». Только теперь уже перед ней.

Потому что Соболь вырвал машину с этого проклятого поворота, «таблетка» уже уходила в сторону лесополки.

Только одно «но».

Одно проклятое «но».

В момент взрыва, повторяя изгиб дороги, машина опять вильнула, подставляя кабину как раз стороной водителя.

«Живы́й в по́мощи Вы́шняго, в кро́ве Бо́га небе́снаго водвори́тся, рече́т Го́сподеви: засту́пник мо́й еси́ и прибе́жище мое́, Бо́г мо́й, и упова́ю на Него́. Я́ко То́й изба́вит тя́ от се́ти ло́вчи и от словесе́ мяте́жна: плещма́ Свои́ма осени́т тя́, и под криле́ Его́ наде́ешися: ору́жием обы́дет тя́ и́стина Его́. Не убои́шися от стра́ха нощна́го, от стрелы́ летя́щия во дни́, от ве́щи во тме́ преходя́щия, от сря́ща и бе́са полу́деннаго. Паде́т от страны́ твоея́ ты́сяща, и тма́ одесну́ю тебе́, к тебе́ же не прибли́жится…»

Макс не помнил, что было за минуту до того, но прекрасно понимал, что происходит сейчас. И помнил все молитвы.

В мирной жизни он алтарничал, был чтецом на службах.

– Ребята, есть такой хороший псалом, девяностый! Давайте я его почитаю.

«Живый в помощи Вышняго…» – и все четверо, включая контуженного и посечённого стеклом санитара, который перебрался в салон к раненым, все уверенно повторяли за Максом: «…Паде́т от страны́ твоея́ ты́сяща, и тма́ одесну́ю тебе́, к тебе́ же не прибли́жится…»

Потом было «Богородице, Дево, радуйся!», потом «Да воскреснет Бог!».

То, что ему отшибло краткосрочную память, напомнило о себе опять, когда бывший алтарник в третий раз сказал:

– Ребята, а есть такой замечательный псалом, девяностый…

– Хватит, Макс, – сказали ему, – отдохни.

Санитарка неслась дальше. Всё так же не совсем уверенно, но бодро.

Разрывы стихали, арта сюда уже не добивала, оставалась, правда, ещё опасность дронов-камикадзе, но для них «таблетка» была не самой привлекательной целью.

Другое дело закошмарить С-300. Или «Подсолнух». На худой конец БМ-21, она же «Град».

А «таблетка»…

Как будто понимая это, машина катилась всё тише, тише.

Пока не встала.

…Когда Аким с Максом, выскочив из салона, подбежали к дверце водителя – Соболь уже остывал.

Маленький глупый осколочек от последнего разрыва на повороте прошил дверцу со стороны водителя и, судя по всему, разорвал селезёнку командиру.

Он был без брони. Все раненые были без брони. Кроме санитара.

Кровь, не теми мощными толчками, как из перебитой артерии, но и не останавливаясь, минута за минутой, сочилась из Соболя.

Пока её не вышло столько, что…

Такую рану нельзя было перевязать, сдавить турникетом, тампонировать.

Во всяком случае на ходу.

Скорее всего, опытный разведчик понял это, и спокойно вёз всех. Вывозил. Из-под огня.

Пока мог.

Молился ли он со всеми? Слышал ли голоса Акима, Макса, Шрека сквозь нарастающий шум в ушах?

Или это именно его молитва, вытекавшая из него, проступавшая красными густеющими полосами на камуфляже, и спасла всех этих наспех перебинтованных доходяг в салоне?

Очень, очень не многие могут подняться до такой молитвы.

Соболь поднялся. И застыл на её вершине.

Покойся с миром, брат!

До встречи.

Спасибо тебе!

II. Яша

Светлодарский госпиталь был переполнен.

Бои за Клещеевку, Курдюмовку, Андреевку на южном выступе Бахмутского фронта в июле 2023 года шли жаркие.

И страшные.

Не совсем привычные даже для конца двадцатого – начала двадцать первого века.

Ничего общего с Чечнёй или Грузией.

Не говоря уже про Сирию, Ирак или Афганистан.

Бойцов и технику воюющих сторон выкашивала арта и беспилотники противника.

Гораздо реже – авиация.

И совсем редко дело доходило до стрелкотни.

Девяносто процентов ранений было осколочными.

Пулевые на фронте стали редкостью. А вот осколки выкашивали народ люто.

В июле месяце хохол уже начал применять под Бахмутом запрещённые конвенциями американские кассетные снаряды. Всё того же натовского 155‑мм калибра.

И покалеченных стало больше. Среди военных и среди мирняка.

Акимка видел лежащих вдоль стен, на носилках, бойцов, с начисто отрубленными, наспех перебинтованными руками и ногами. Точнее обрубками.

У кого больше, у кого меньше.

Особенно ноги.

Сначала подумал: противопехотные мины.

Нет, сказали ребята, арта.

Почти везде и всюду – арта.

* * *

– Выключаем и сдаём сотовые телефоны в ординаторскую!

– Это с какой ещё стати? – беспамятный Макс недобро посмотрел на молодого ординатора в майке с надписью «Ларису Ивановну хачу!».

– Кто-то там не понимает? – вместо ординатора ответил начальник госпиталя, который умудрялся быть во всех местах сразу: и при погрузке тяжёлых на вертолёты санавиации, и на выдаче носилок для размещения вдоль стен вновь прибывших, и вот здесь вот сейчас – при непонятках с сотовыми.

– Тех, кто не понимает, посылаю в пешую экскурсию.

Но не туда, куда вы подумали. Здесь недалеко, выйдете из центрального корпуса, увидите.

…Макс с Акимом вышли и увидели развалины соседнего корпуса, подкопчённые, с обвалившимися стенами.

Характерные.

– Хаймерс, – без какого-либо раздражения, обыденно произнёс начальник госпиталя из-за их спин. И исчез. Вездесущий и незаменимый.

Больше объяснять не требовалось.

Куча симок, с разной пропиской – Поволжье, Владивосток, Москва – «светилась» в этом корпусе, судя по несмытой дождями копоти, не так давно.

Поэтому куда посылать хаймерс – даже вопроса такого у хохла не возникло.

Задачка для радиоэлектронной разведки на раз-два.

Вот они её и решили…

* * *

– Ну, вроде у меня всё прошло. Голова уже не болит. Рассказывай, что с нами было?

Аким долго и серьёзно посмотрел на Макса, потом, не торопясь, ответил:

– После того, как ты сжёг первый «Леопард»…

Беспамятный Макс недоверчиво поднял контуженную голову:

– Я? «Леопард»?

– Ну да, он выкатился как раз из-за той «Брэдли», что мы подбили сначала…

Макс недоверчиво посмотрел и широко, по-доброму улыбнулся:

– Гонишь!

– Конечно, гоню, братишка. Но я уже двадцать раз тебе рассказывал, как нас накрыло бомбой.

Макс снова недоверчиво посмотрел. Но уже серьёзней:

– Бомбой?

– Да, бомбой. Хохол отработал американской планирующей бомбой, ребята говорят, прямо в дверь вошла…

Ростовский госпиталь, который, как и луганский, сейчас выполнял роль пересылочного, тоже был переполнен.

Раненые, которым не нашлось места в палатах, лежали прямо в коридоре, правда, уже не на носилках, как в Светлодарске, а на кроватях.

Здесь им кололи антибиотики, обезбол, делали капельницы и перевязки, после чего отправляли вглубь страны.

Аким с Максом спустились в церковь, которая находилась в самом госпитале – на первом этаже.

Как раз заканчивалась вечерняя служба.

Оказывается, была суббота.

Время после ранения совсем потерялось для них, все эти ночные переезды санитарными автобусами, ожидание дальнейшей эвакуации, уколы, капельницы и перевязки, а главное, сон – после многонедельного недосыпа на позициях, потом на узле связи, – теперь удалось наконец отоспаться. Но время между всего этого потерялось.

И вот оно выросло перед ними. Суббота. Навечерие праздника.

После службы раненые, нерешительно переглядываясь, подошли к батюшке:

– Отче, чудом выжили. Можно нам завтра причаститься?

– Конечно, воины, приходите! К восьми часам.

– Но ведь мы не говели, да и молитвы ко причастию трудно будет вычитать…

Священник, не старый, но уже седой, сухой, с сохранившейся военной выправкой (Аким ещё подумал: точно из бывших, из офицеров, наш брат, военный) пристально взглянул сначала на Макса, потом на Акима.

– Представьте, что одну руку жгут паяльником, а другую слегка покалывают иголкой.

Так вот, говение и молитвы нужны тем, кого слегка покалывают иголкой. А вы такое страдание приняли!

Поэтому приходите так, натощак, почитайте сами молитвы, которые знаете, от души.

Поисповедуетесь и – с Богом!

…Наутро, в переполненном до предела госпитале, в маленьком храме было практически пусто. Пять-шесть сестёр милосердия из сестринства в честь великой княгини Елизаветы Фёдоровны да трое-четверо раненых, не считая Макса и Акима.

Один был на коляске.

Рядом со здоровой левой ногой торчал обрубок правой, ампутированной ниже колена.

Парень был молодой, лет тридцать, не больше. Глаза настороженно рассматривали надвратные иконы алтаря.

И сам он – как-то тревожно вслушивался.

Несмотря на нестарый возраст, уже большой седой клок волос спускался от темени к покатому лбу безногого.

Было видно, что он человек не церковный и как-то внутренне напряжён. Взгляд его, не останавливаясь, переходил с алтарной росписи на священника, потом на икону праздника на аналое и опять в алтарь.

– Блаженны милостивые, – читал из алтаря священник, – ибо они помилованы будут! Блаженны ищущие и жаждущие правды, ибо они насытятся…

– Неправда всё это! Ложь! – Аким вздрогнул и поднял глаза. В храме повисла тишина.

Священник повернулся к прихожанам и сразу взглядом отыскал сказавшего.

Тот уже резко развернулся на коляске и катился к стеклянной двери, отделявшей пространство храма от госпитального коридора.

Акимка бросился открыть перед ним дверь, помог выехать, хотел ещё что-то сказать, но инвалид – уже за дверью – громко и зло выпалил:

– Видел я этих милостивых и жаждущих правды! Насмотрелся! Досыта…

Вышедшая следом сестра милосердия сказала Акиму:

– Идите, я сама.

Аким вернулся в храм, но через стеклянную дверь ещё долго видел, как парень на коляске что-то раздражённо и горячо бросал сестре, а та молча гладила его по плечу и почему-то плакала.

…Это был Яша.

* * *

Яшу мобилизовали в конце осени двадцать второго. По военной специальности он был стрелком БМП, поэтому пошёл в первую очередь.

На полигоне под Ростовом ему особенно ничего и вспоминать не пришлось – дали ему ту же бэху, что на срочной, вторую, с тридцатимиллиметровой пушкой.

Правда, машины были из капремонта. Обвешанные экранами, с учётом идущей уже войны.

Три месяца, которые их гоняли – не прошли даром. Из них сформировали условный батальон «Шторм», условный, потому что он не дотягивал до батальона, тем более по штату военного времени.

Но три роты – тоже неплохо.

В батальоне оказалось много контрактников, воевавших с самого начала СВО. Да и командиры в основном попались кадровые.

Хотя и мобиков хватало. Точно больше половины.

Когда в апреле наступившего двадцать третьего года они сели на броню, с провизией и БК, на «Уралах», тащивших арту, со штабными машинами и кунгами связи, и построились в колонну – ниточка вытянулась внушительная.

Яша к тому времени вполне врос в военную жизнь и стрелял, как бог. Так и говорили: снайпер.

Перебрасывали их, по слухам, под Угледар.

Он шёл в головной машине, когда они вечером проезжали Стаханов.

За городом, на одном из холмов, стояло небольшое сельцо.

Темнело, но по-весеннему медленно. Просторная луганская степь потихоньку наполнялась особым, заходящим светом солнца.

Было уже сухо. Снег, какой он не был – сошёл.

Яша, ехавший наполовину высунувшись из люка, посмотрел направо и вздрогнул – около одного из последних домов села, на пригорке, стоял старик.

Длинная тень от него протянулась в сторону дороги.

Старик стоял неподвижно и отдавал честь проходившей мимо колонне.

– Равнение направо! – резко и неожиданно для самого себя скомандовал по рации Яша, и сам, вскинув руку к шлемофону, проводил глазами высокую, торжественную фигуру старика.

Все, ехавшие следом за ним боевые машины, где мехводы, где стрелки, проносились на скорости мимо и отдавали честь неизвестному деду, вышедшему встречать своих.

– Это Донбасс! – до мурашек по спине осознал тогда для себя Яша.

И не он один.

* * *

Последующие месяцы боёв он запомнил плохо. Просто работал. Выкатывались на бэхе на позиции, отрабатывали по целям.

Как правило, это были лесополки, по которым хохлы пытались зайти к нашим с фланга.

Реже – разведанные позиции противника: наблюдательные пункты, пулемётные гнёзда, блиндажи.

Ну и ежедневная тягловая работа – подвоз БК, эвакуация трехсотых и двухсотых.

Когда по темноте, а когда и средь бела дня.

Его бэхе везло, пару раз попадала под стодвадцатые, но прямых не было, а осколки – да, эти броню покромсали, антенну срезали.

Даже один экран сорвали.

То есть ложилось близко, прямо скажем, вот-вот и…

Но везло.

А потом их перекинули на южный фланг Бахмутского направления, под Клещеевку.

Уже не батальон.

После двух месяцев боёв «Шторм» выкосило до штурмовой роты. Без арты, без миномётки, с тремя БМП и одной «мотолыгой».

Под Клещеевкой Яшу и спешили.

Можно сказать, подфартило. Бэха стояла без экипажа. И без десанта. За лесополкой. Достаточно далеко от позиций.

Командир машины с мехводом и сам Яша сидели метрах в тридцати, на сухом спирте разогревали гречку с тушёнкой, когда прилетело.

Вражеские дроны под Клещеевкой в июле лютовали вовсю.

Но этот был как-то особенно сноровист.

Сквозь привычный гул передка они и не услышали характерное жужжание в зените.

Значит, работал с большой высоты. Значит, мастер.

Потому что попал уже первой гранатой. Прямо в люк.

После взрыва вога все взглянули на покинутую машину. Из открытых люков сначала вырвался шлейф дыма, а потом всё нараставшее пламя.

Рассматривать его уже никто не стал, все трое, не сговариваясь, скатились в воронку от снаряда.

Через насколько секунд земля вздрогнула, сдетонировал боекомплект.

Башню БМП не оторвало, но выворотило набок, как крышку у вскрытой консервной банки.

Так Яша оказался в пехоте.

* * *

Зрение в пехоте совсем другое.

Когда он впервые со своей группой заходил ножками в посадку, за которой находился их передовой НП, ещё на подходе почувствовал приторный сладковатый запах.

По мере приближения к ЛБС запах густел и становился невыносим.

Яша почувствовал тошноту, сдержался, но ощущение подступающей тошноты ещё долго настигало его.

Особенно когда глаза видели то, что видели.

Заходили они с умом, «по серому», под утро.

Все уже были учёные, дистанция двадцать – тридцать метров.

Несли на себе БК, сухпаи, воду.

Командование обещало «на пару дней».

Обычно выходило на неделю. А то и больше.

Все это знали и несли много.

Светало. Ободранная посадка начинала проступать из темноты, кривые, невысокие обрубки деревьев высотой два-три метра, там, где прокатилась арта, чуть поодаль сохранилось погуще.

Там Яша и увидел, откуда шёл запах.

На ветвях, в нескольких местах, висели обрывки людей.

Остальное лежало внизу.

Судя по всему, это был враг.

Но не точно.

Шевронов не было видно.

А расцветка мультикам, изначально натовская, укроповская, и у наших тогда начинала входить в моду.

Ближе к траншеям запах стал непереносим до головокружения.

До мотострелков эти позиции, взятые «Вагнером» ещё в январе, а потом опять сданные хохлу – штурмовал «Шторм Z», другими словами, зеки.

Наспех обученные, смелые до беспамятства, бывшие заключённые за обещанное условно-досрочное, за своё возвращение в жизнь не уголовниками, а героями – дрались действительно геройски.

И глупо.

Добывая утраченные армией позиции, теряя до восьмидесяти процентов личного состава в первом же бою.

Они-то и лежали перед окопами и возле блиндажей. Эти восемьдесят процентов.

Вперемешку с хохлами.

Как свежими, так и весенними, оставшимися ещё от вагнеров.

Их никто не убирал.

Почему – Яша понял, когда рассвело.

Когда началось. И в них полетело всё, что может лететь.

Голову поднять значило её потерять.

С той стороны работала арта, миномётка, время от времени выезжал и отрабатывал танчик.

Коптеры разве что по головам не ходили.

И всё по ним.

Позиции были пристреляны ещё с весны.

Отходивших мотострелков, которых группа Яши сменила, накрыло почти сразу. Узнавать было некогда, но то, что кого-то тяжело затрёхсотили – факт.

Крик боли ещё долго стоял в ушах сменщиков. Потом стих.

– Вкололи промедол, – подумал Яша, выкладывая «эфки» и «эргээнки» под бруствер, в специально вырытый паз в стенке окопа. Чтобы дождём не замочило. Да и в бою всегда под рукой.

Но они не пригодились.

С той стороны отработала «бээмка», положила ровно половину пакета. Ровно.

Почти всё легло в траншею, плюс-минус три – пять метров сзади-спереди.

…Очнулся Яша от резкой боли в рёбрах, застонал.

Глаза не разлеплялись от засорившей их земляной крошки. Он опять взвыл, потому что новый удар – а теперь боец ясно понял, что это удар – пронзил его до головы и пяток.

– Живой, падлюга!

Над ним стоял украинский дээргэшник, с синей скотчевой повязкой на рукаве и шлеме. Рядом раздалось несколько одиночных выстрелов.

– Контрольные, – понял Яша, – добивают раненых.

К ним подошёл командир группы.

– Швидче, швидче! – скомандовал он. – Тримайте, його! Дило добре сробили, теперь тикаем, хлопцы, до дому!

Яшу рывком поставили на ноги и, подгоняя дулом автомата в спину, погнали к укроповским позициям.

Перед ним толкали ещё одного нашего, но Яша долго не мог понять: кто это?

…Про свой недолгий плен Яша не любил рассказывать.

Били. Допрашивали.

Потом столкнули в воронку от «урагана», пять с лишним метров глубиной.

Там продержали двое суток.

Оглушённых, избитых.

Закаменевших.

С Яшей в плен попал кадровый сержант, контрактник.

Позывной «Тротил».

Он с января двадцать второго повидал многое, слышал ещё больше.

Но не запятисотился, в отличие от многих своих сослуживцев, «ипотечников», как их называли кадровые.

Кто пошёл в армию за военной ипотекой, на работу с восьми до восемнадцати, а не Родину защищать.

Этих в январе – феврале двадцать второго густо отлипло от армейки, побежали в сторожа, в охранники, в офис-менеджеры – при первых же разрывах и потерях.

Зато те, что остались, впряглись в эту войну по полной. И тащили её на себе.

Они да добровольцы.

Да упоротые мобики.

Закаменел – это в большей степени про Тротила.

Хохлы поняли, что бить бесполезно.

Поэтому и столкнули в яму.

Есть не давали. Пить тоже.

На дне скопилось сантиметров на двадцать дождевой воды.

Жёлтой, растворившей суглинок, вонючей.

Её и пили.

* * *

Применение пленным бандерлоги всё-таки нашли.

Их отвезли левее Курдюмовки, где хохол уже перешёл канал и рвался к железной дороге.

Мешали минные поля.

Туда их и запустили.

– Идите к своим, освободители! Всё прямо и прямо. Вас уже заждались.

И загоготали.

Они и пошли.

Первым и чуть правее Тротил. За ним, метрах в пятнадцати, – Яша.

Поле заросло негустой травой. К середине июля она уже пожухла, высохла, сквозила на солнце.

Пленные шли, напряжённо вглядываясь под ноги.

Первую «азээмку» с растяжкой Яша увидел отчётливо, и перешагнул.

Затем обошёл ещё несколько «монок».

Странное дело, арта молчала и с той и с другой стороны.

То, что хохлы пялились на устроенный ими цирк и делали ставки, – понятно.

Но и наши молчали.

Видимо, с передовых НП передали арте.

И та напряжённо ждала.

А пленные всё шли и шли.

Тротил ушёл уже далеко, когда сзади металлически щёлкнули сразу несколько затворов.

Почти одновременно с выстрелами, раздался взрыв.

Засмотревшись на падающего Тротила, Яша почувствовал, как чудовищной силой его рвёт и подбрасывает вверх.

Падая, он не потерял сознания, только зажмурил глаза от удара.

Когда открыл, вокруг уже всё гудело, и земля сотрясалась от разрывов.

Наша арта навалилась на передней край укропов, и давила нелюдей везде, где могла достать.

Работали «дэ тридцатые».

Сто пятьдесят два миллиметра перепахивали то место, где ещё пару минут назад сидели укропы и радовались своей кровавой изобретательности.

Теперь кровью умывали их самих.

– Значит, скорректировали арту, пока мы шли. Молодцы, братишки!

Только тут Яша увидел, как из оторванной ноги хлещет кровь. И сразу же почувствовал боль.

Он беспомощно оглянулся вокруг – и не поверил своим глазам. В нескольких метрах от него лежал убитый вэсэушник. Давний.

Но в полном обвесе.

Рванув полегчавшее тело, Яша перекатился к нему и обшарил.

– Слава Богу!

Турникет был закреплён, как и полагается, слева, на бронежилете.

Яша сорвал его с убитого, быстро наложил на бедро (укроп попался опытный, турникет уже был продет и готов к применению). Яша с трудом сел и судорожно стал поворачивать вертлюжок.

Турникет был с фиксатором, и в этом тоже было везение.

Потому что, пережав артерию, на очередном повороте Яша потерял сознание и повалился, отпустив руки. Но турникет уже зафиксировался, держал ногу намертво.

…Забрали Яшу разведчики «Вихря». Как раз на их позиции и выходили пленные через минное поле.

На передовом НП «Вихрей» был сам командир отряда «Викинг». Он и его бойцы видели всё, что устроил хохол. Затаив дыхание, ждали.

Когда прозвучал подрыв и они увидели, что Яша жив, пытается помочь себе, Викинг приказал кинуть дымы и пока наша арта перемалывала передок укропа, отправил разведчиков за раненым.

Дальше у Яши был тот же маршрут, что и у других трёхсотых с южного фланга: Светлодарск, Луганск, Ростов.

В Ростовском госпитале их дорожки пересеклись с Акимом, Максом и Шреком.

Все трое были из Москвы (не считая Макса), поэтому решили держаться вместе.

Чтобы в один госпиталь, в одну палату.

Так и просили заведующего отделением.

Так и получилось.

III. Волк и Викинг

Викинг был рыжебород и страшен. Для чужих. А так добр и собран. Для своих. Чужими для него были не только враги. Свои тоже могли запросто пересечь эту черту и стать чужими. Например, пятисотые. Важно было, как человек пересекал эту черту.

Если нехорошо, шансов вернуться обратно у него не было.

Ну, а если по слабости, таких Викинг прощал. Нельзя требовать от всех быть героями. Героев вообще не много, а ошибаются все, даже герои.

Он был командир, не по образованию, а по судьбе.

Тебе верят, за тобой идут. Ты за своих горой и чужим не сдашь, если что, сам потом разберёшься. Надо будет – морду набьёшь. Или ногу прострелишь. Чтоб не бегал – за водкой или с поля боя.

Так и жил. Так и служил.

Он попал в спецназ ГРУ ещё на срочной, там и зацепила его война, и потащила по жизни.

После Чечни закончил школу прапорщиков, но с Красной армией у него не срослось. Идиотизм сверху донизу уже тогда начинал зашкаливать.

Боевых выдавливали паркетные.

Когда создали «Вагнер», пошёл к ним, работал на Ближнем Востоке и в Африке.

В перерывах между войнами таксовал, и люди к нему не боялись садиться.

Правда, начиная с Сирии, таких перерывов между войнами становилось всё меньше, а когда заполыхало на Донбассе, и вовсе не стало.

– Увидел, как бандеры жгут людей в Одессе, в Доме профсоюзов 2 мая, и понял – не смогу сидеть дома, пока эти уроды ходят где-то и дышат со мной одним воздухом. Или они, или мы! – рассказывал Викинг потом.

Накануне СВО ему поручили создать свой диверсионно-разведывательный отряд. Так появился «Вихрь».

О разведчиках мало слышали, пока они занимались своей работой – ходили в рейды по тылам противника на восемьдесят километров под Северодонецком, сопровождали колонны под Харьковом, выявляли коммуникации и укрепы нацистов под Горским, совершали диверсии в Золотом.

Когда отряд посадили в окопы под Херсоном, а позже перебросили под Бахмут, на направление жестоких боёв лета 2023 года – о «Вихре» заговорили, стали показывать по телеку.

Как тогда сказал Викинг: «Пехоте вся слава».

Кроме славы, пехоте полагались потери, почти ежедневные.

Командир пытался воевать «по уму», но очень трудно в одиночку воевать по уму, когда слишком многое вокруг было не по уму.

* * *

Пока Викинг набирал людей в отряд сам, вопросы если и возникали, то к себе: зачем такого брал?

Но вопросов практически не возникало.

Народ шёл в основном стреляный, или готовый учиться. С охотой.

Чтобы выжить.

А вот как засели в окопы, а ротный диверсионно-разведывательный отряд перелопатили в штурмовой батальон, с пополнением командиру стали «помогать» из штаба бригады и корпуса.

И помощь пошла. С зон. Из добровольцев, сидевших по тяжёлым, но не расстрельным статьям. Из них стали формировать отряды «шторм Z». Ещё их называли «кашники» – из-за литеры «К», выбитой на жетонах.

Воевали зэки не только за условно-досрочное.

Многие, чтобы вернуться домой людьми. А не хануриками.

Но не все…

Волк приехал с первой партией. Как и многие «кашники», он мотал за наркоту, за сбыт. Не в особо крупных, но по-любому – статьи долгие.

Ему светило от восьми до пятнадцати, по предварительному сговору, группой лиц.

Получил двенадцать, и сидеть оставалось много, когда началась СВО.

Война сидельцев по зонам долго не касалась. Пока не пошли слухи о «Вагнере».

А вот с вагнеров стало всё интересней. Их подельники, такие же, как они, зеки, уходили воевать, получали ордена и медали, становились командирами.

Становились людьми.

Гибли.

И зоны загудели, пошли разговоры – правильно это, не правильно?

Особенно Волка зацепила история про вагнера с такой же статьёй, как у него. Отвоевал, был ранен и награждён, выслужил волю.

А на вопрос журналиста «что дальше?», сказал:

– Подлечусь и вернусь на фронт. У меня жена сидит, в женской. По такой же статье, мы с ней вместе… по наркотикам… Может быть и её отвоюю.

«Так тебе её и отпустили, – хмыкнул Волк, – воюй дальше, дурилка картонная!

А я подумаю, крепко подумаю…»

Ехали на передок молча, курили в «Уралах», сплевывая за борт. На формировании, когда распределяли в отряды, «кашникам» выдали тяжеленные шлемы «Купол» и бронежилеты «Модуль» со стальными пластинами.

Оружие, которое пристреляли на полигоне, отобрали, сказали, выдадут теперь уже только на передке.

Недоверяют.

Хотя… без охраны, и то – слава Богу.

Зеки были прямо сказать не шварцнегеры, многие больны, кто с гепатитом, а кто и туберкулёз за собой таскал.

Но жилистые.

В бронежилеты и шлема залезли без лишних раговоров.

Только Волк презрительно поморщился.

Он был старше многих и по годам, и по отсидке.

Пять из двенадцати уже отмотал.

На него смотрели молодые.

– Ну что, воены? Помирать за Родину едем? – Волк сплюнул под ноги.

Но ему не ответили. Проезжали равороченную шестьдесят четвёрку перед Светлодарском: поржавевшие катки, сорванная и улетевшая не пойми куда башня, застарелая уже, пугающая пустота внутри.

Вообще, когда замелькали по сторонам дороги развороченные прилётами домики и сарайки, пошли попадаться торчащие из земли хвостовики «Смерчей», покорёженные взрывами легковушки, – настроение у зеков сменилось.

Шуточки, разговоры стихли.

Лица стали серьёзными и раздумчивыми.

По этому выражению лиц их легко было отличить от таких же тентованных грузовиков с мобиками или доброволами, в которых, напротив, шутили, смеялись, привычно давили страх бестолковым трёпом, а главное – братством.

Кто-то кому-то поправлял лямку на броне, другой помогал своему отрезать красный скотч, который все повязывали на левую руку и правую ногу, приближаясь к «нолю».

У «кашников» всего этого ещё не было. А смерть, разбросавшая свои метки по обочинам дороги, уже была.

– Не проще ли было досидеть?

Не одному Волку такие мысли приходили в голову.

Но Волк для себя уже знал ответ.

* * *

– Ну что, военные, Красная армия просрала позиции напротив Матроса, хохол зашёл за железку, аккурат нам во фланг. Справа, где сидели мобики семьдесят второй…

Викинг стоял над соткой, подробной картой района боевых действий, и автоматически водил обратной стороной карандаша вокруг Матроса – господствующей высоты, которая была под хохлом. Командование батальона обступило его.

В феврале высоту брали вагнера, положили много народу. Потом передали ВС РФ. А в июне – июле хохол начал отжимать фланги вокруг Бахмута, взял Матроса, перешёл Северодонецкий канал.

Тогда и перебросили разведчиков из-под Херсона, да и много кого перебросили, чтобы удержать фронт.

– А что армия? – спросил начштаба батальона с позывным Седой.

– Драпанула армия. Хотя какая армия… Мобики, человек сорок, вышли на наш «ноль», там как раз Молот своих привёз для ротации второго хозяйства с позиций.

Вышли на него и говорят – всё, там ад и смерть везде, хохол прорвался, нас бросили… Короче, лучше отсидим, зато живыми останемся.

– Запятисотились?

– Как есть. Побросали броню, форму, шлема, сухпаи, патронов херову тучу и пошли в тыл. Наши там здорово подмарадёрились, приоделись, хавчиком, БК разжились…

– Охренеть! Одни в тюрьму, чтобы не воевать, другие на войну, чтобы не сидеть! – энша нервно выпустил дым, он был кадровый, и хотя на СВО воевал давно, охреневать не переставал.

– А-а, ты тоже в эту сторону подумал? – хитро улыбнулся Викинг.

– Да чего тут думать, «шторм зет» надо посылать отбивать позиции за железкой. Иначе и наши побегут, если хохол с фланга надавит.

– Ну побегут, не побегут – это мы ещё посмотрим, но «кашникам» готовь боевой приказ. Завтра, по «серому», пусть Кот их заводит. Заводим на максималку, без арты, впритык.

Хохол ещё мины выставить не успел, может с налёту и получится.

* * *

Пока зетовцы шли по посадке, возбуждение росло, каждый видел только того, кто шёл слева и справа, остальные чувствовались. Тридцать человек двигались на удивление тихо.

Чем хорошо заходить по «серому» – птички не видят. Оптика, хоть цейсовская, хоть амеровская в сумерках не айс. В том числе и с теплаками.

А на укроповском НП удара во фланг не ждали.

Поэтому «кашники» возникли перед хохлами буквально из неоткуда.

Огонь по ним открыли, когда зеки были уже в сорока – пятидесяти метрах от траншей.

И стали длинными поливать окопы из семьдесят четвёртых и двенадцатых. Стреляли бестолково, но плотно. Хохлы так и не высунули голов из окопа, так и рванули, пригибаясь, обратно за железку.

Но не все, кому не повезло – остались на позиции, их докалывали штык-ножами, и здесь у зеков сноровки оказалось гораздо больше, чем в стрелкотне.

Позицию отбили за десять минут.

…Только когда стали разбирать трофеи, хватились, что Волка нет. Хохлы успели задвухсотить пятерых человек, ещё трое было трёхсотых, тяжёлых, под эвакуацию.

Кого легко зацепило, сами перебинтовались и остались на позиции.

А Волка не было.

Тут кто-то стал припоминать, что он отставал то берцы перешнуровать, то ещё что…

Командиром зетовцев был Сиплый, он и доложил Викингу по радейке:

– Пять двухсотых, три тяжёлых триста, остальные лёгкие, на ногах. Один пятьсот. Со стволом.

– Кто?

– Волк…

– Так я и думал. Закапывайтесь, углубляйте траншею. Мобики обычно копают вполроста, хохлы вряд ли успели за ночь прокопать лучше. Так что зарывайтесь по самое не балуй, сейчас к вам полетит из всего, что у них только есть. Обидели вы их, очень…

Последние слова Викинг сказал улыбаясь, радуясь удачному штурму. Но и с тревогой – выдержат ли «кашники», не побегут? Со спецконтингентом он работал впервые.

«Да, что же там осталось после радиобмена такого хренового, что с души воротит? Вспомнил, Волк. Мне эта тварь сразу не понравилась… Куда он теперь пойдёт? Со стволом?»

* * *

Волк пошёл лесополками на юг. Даже чуть-чуть на юго-восток.

Говорят, дуракам везёт.

Пятисотым тоже везёт. До поры.

Потому что не зашёл на минные поля, не попал под коптер со сбросом, не навели на него арту или миномётку.

Вояка он был никакой, но звериным своим обострившимся чутьём чуял, что с троп сходить нельзя, срезать по полям не стоит, да и вообще – под деревьями, в тени, оно безопаснее.

Поэтому буквой «г», шахматным конём, но упрямо шёл на юг, заберая влево, удаляясь от ЛБС.

Так посадками и вышел к Зайцево, точнее в Жованку – северную его часть.

Посёлок все восемь лет войны на Донбассе был разделён линией фронта на две части. Жованка, северо-западная часть Зайцево, названная по одноимённой речушке, протекавшей там, была под хохлом.

Хотя как под хохлом – последние годы там стоял «Грузинский легион», недобитки восьмидневной войны, грузинские наёмники, воевавшие за украинских нацистов.

Они и потравили воду в колодцах. Местным сказали:

– Вы всё равно русских ждёте! Подохнете, не жалко.

Хорошо, что речку Жованку загадить не могли. Кое-как люди перебивались.

Пока не освободили.

Туда и зашёл Волк, тот ещё «освободитель».

Пройдя несколько крайних, развороченных минами домов, остановился у уцелевшего. Стены из белого кирпича были, правда, выщерблены осколками, и одно окно закрыто полиэтиленом вместо выбитого стекла, но в целом вид был жилой.

То, что с солдатом что-то не то, Анна Ивановна, задававшая корм курам, поняла сразу.

Один, хоронится от посторонних глаз. Улиц не знает, идёт, как слепой щенок, тычком.

«Сбежал, наверное, с фронта», – ещё подумала она.

Красный скотч на руке и ноге тоже рассмотреть успела.

«Значит, свой!» – обрадовалась.

«Свой» металлически щёлкнул затвором и показал стволом Анне Ивановне: заходи в дом.

И сам зашёл следом.

– Ну что, бабулька, чем угостишь воина-освободителя? – с деланной бодростью проговорил Волк, при этом пристально посмотрел в открытые двери боковых комнат: одна живёшь?

– Одна, сынок, – сказала Анна Ивановна, чувствуя привычный страх.

За восемь лет оккупации кто только не заходил к ней – и айдаровцы, и грузины, и простые вэсэушники.

Поесть, попить, горилки купить.

После смерти мужа она стала гнать на продажу, ну как на продажу – шибко не наторгуешь, когда почитай в каждом дворе свою дымку выкуривают.

Но у неё абрикосов в саду много росло, вот она их и приспособила в дело, а абрикосовка – это вам не дрожжевая муторка какая-нибудь.

Горилку Анны Ивановны знали, специально ходили даже с дальних позиций, весь солдатский интернационал и наведывался.

Даже пшеки. Так и пшекали:

– Добра мореловка, добра!

Разбогатеть не разбогатела, а так, перебивалась потихоньку.

– Чем же тебя угостить, хлопчик? – говорила она вслух, а руки уже привычно смётывали на стол зелёный лучок, укропчик, картошку из холодильника, сальцо соседское оттуда же.

– Вот это я понимаю, мать! – радостно протянул Волк, потирая руки, и наконец поставил свой АК-12 в угол, у себя за спиной. Но рядом.

– А меня, мать, контузило сегодня утром, вот в больничку иду.

«На своих ногах, – говорит командир, – вот и иди!»

– Вот и иду. А у тебя голову полечить нету чего? А то гудит, после того, как миной рядом шандарахнуло. Чудом уцелел…

Волк, когда бежал с позиций, слышал стрелковый бой за спиной, а как отошёл подальше – услыхал и как минами да артой стали насыпать по его солагерникам, но было это уже в отдалении, километра полтора-два он уже успел отмахать…

Припекало вовсю, столбик термометра скользил к сорока.

Волка после бессонной ночи и утренних переживаний здорово развезло, он перестал рассказывать осовевшей от него Анне Ивановне про свой героический бой, и всё больше ругал здешнюю жару и комаров, которые-таки дали ему поутру жару, когда он останавливался в лесополках, запыхавшись.

– Хуже фашистов! – повторял Волк и икал.

– Мать, – уже совсем нетвёрдо сказал он, – ну дай кваску какого-нибудь холодного, что ли, видишь – человек икает. Боец, раненый…

Пошатываясь Волк вышел в сени и увидел пластмассовую двадцатилитровую бочку.

– Ага, квасок!

– Стой, солатик, стой! Там же брага!

– Ещё лучше, мать, давай-ка холодненькую!

– Она ж не добродила, сынок, постой…

Но Волк уже прихлёбывал холодненькую:

– Ничего, мать, внутри добродит.

Брага его и сгубила.

То, что он свалился едва не сразу же, еле успел упасть на широкую скамью в полисаднике – это ещё полбеды.

А вот сама беда наступила, когда на солнце бражка и в самом деле начала «внутри дображивать».

И полезло из Волка совсем не оттуда, откуда можно было ожидать.

Анна Ивановна поняла это, когда пассажир стал отчётливо нехорошо пахнуть. А на жаре этот запах настоялся ещё резче и муторнее.

Таким его и сгрёб комендантский патруль.

– Бабуль, кто это у тебя прохлаждается?

– Не знаю, сынки, к полдню пришёл, говорит с фронта, контуженный…

– Оружие есть?

– Да, автомат в доме, сейчас вынесу…

– Не надо, мать мы сами. Он один?

– Один, сынки, один.

– Фу, а воняет-то!

– Так оно это, не во гнев будь сказано, бражки попил солдатик недобродившей, меня не послушал, вот и пронесло его.

– А до бражки, я так понимаю, и горилкой угостила? Знаешь, что за это бывает в военное время? – сказал старший патруля. – А пассажир-то знакомый, смотри, какие наколки на пальцах. Так и есть, и «К» на жетоне. Зек, пятисотый.

Ну и воняет же!

В штабе «Трёшки» быстро узнали, куда сегодня поутру заходили «кашники», и к 16 часам обезображенный бражкой Волк был уже на ПВД «Вихря».

Там его встречал Викинг.

* * *

На ПВД батальона прибыли ещё три «Камаза» со спецконтингентом. После выгрузки их, расслабленных, измотанных четырёхчасовым переездом на грузовиках из-под Ростова, с сигаретками в зубах нестройным строем подвели к яме.

Пятьдесят человек, тесня друг друга, столпилось вокруг ямы.

Это была воронка от чего-то серьёзного, метра три глубиной. Поначалу может и больше. Теперь уже трудно было определить. Края осыпались, обвалились. Служивый народ было начал использовать её по назначению, то есть под свалку.

Но запретили.

Так, кое-какая дрянь внизу валялась, но не отсвечивала.

Сейчас же в яме самым интересным был Волк.

Увидев вновь прибывших зеков, Волк «исполнял».

Ещё не протрезвевший, перемазанный с головы до ног, он метался по яме и орал:

– Суки! Гондоны! Бросили человека под пулемёты и рады! Я на это не подписывался! Где артподготовка, где авиация?

Меня контузило, я не помню, куда шёл!!!

Викинг ждал, пока все протиснутся к яме, он стоял в центре группы.

– Авиации, говоришь, не было? – начал он угрожающе спокойно, – артподготовку тебе не обеспечили?! А то, что ты, тварь, бросил товарищей в бою… Какой в бою! Ты, сука, сбежал до боя. А вот обосрался после. Обычно обсираются до. Или во время. А ты – после.

Постепенно закипая, Викинг коротко вскинул левую руку вверх (он был левша).

Выстрел раздался сразу.

Волка сильно толкнуло, и он повалился, схватившись за правую ногу в районе икры.

– До этого ты просто вонял, а теперь будешь смердеть. Бросьте ему бинт, пусть перемотается.

После этого командир резко повернулся к отхлынувшей от него толпе, там, кроме зэков, набралось поглазеть уже достаточно и доброволов.

– Мужчины, – сказал Викинг зекам, – вы сюда приехали воевать. Чтобы заслужить волю. Не сбежать, а заработать, если понадобится – кровью. Ваши УДО, уже подписанные, лежат у меня.

Мне не важно, что у вас было в прошлом.

Просьба только одна – не обосритесь. Как вот эта вот тварь.

…Волк ещё некоторое время выл в яме, потом ему бросили пятишку воды, мыло и бельё, какое нашли: трико, тельник, безразмерные трусы.

Так его и повезли в госпиталь. С неопасным, сквозным.

Хотя он и тщательно отскребался чуть ли не весь следующий день, другие трёхсотые из его группы, когда тронулись, забились от него в дальний конец «буханки».

То ли воняло, то ли им просто было заподло рядом с ним.

IV. Рывок

На аэродром Северный в Ростове их доставили на удивление быстро, он был неподалёку от Центрального клинического госпиталя.

Ходячие выгрузились из медицинского «пазика» прямо на взлётке, там стоял, склонив под тяжестью четырёх моторов крылья, усталый военно-транспортный гигант: «ил семьдесят шестой».

Открытая аппарель ждала пассажиров.

Привезли лежачих, их выносили на носилках и укладывали возле самолёта.

Одного, с перебинтованной ниже колена ногой и почему-то босого, положили прямо на траву.

Вечерело, становилось прохладно.

Аким подошёл к санитарам, сказал, что парня надо положить на носилки, тапки ему какие-нибудь дать.

После недолгих согласований босого раненого положили наконец на носилки, и он устало прикрыл глаза. Руки с татуированными пальцами прижал к подбородку, одет он был тоже как-то нелепо: трико, тельняшка.

Это был Волк.

Вскоре стали подъезжать «скорые», из них выносили тяжёлых. Человек шесть несли с включёнными аппаратами искусственного дыхания, их разместили первыми, фиксируя в специальных койко-местах в салоне. Каждого сопровождал медперсонал.

Потом, посередине салона, в несколько этажей разложили лежачих, на носилках. Которые тоже закрепили. После них в салон потянулись ходячие, Аким увидел, куда положили Шрека, и протиснулся к нему.

Макс днём раньше был эвакуирован в Питер. Память к нему вернулась, но голова по-прежнему болела, и глаза были красные. Контузия – вещь подлая, неизвестно, когда и где аукнется.

Вот и отправили его в специализированное отделение. Повезло…

– Привет, братишка! Думал, один полетишь? – Аким подсел к Шреку, тот довольно заулыбался.

– Смотри, тяжелые…

Обвешанные пикающей сложной аппаратурой, ребята с закрытыми глазами лежали тоже по середине салона, в хвосте самолёта. Пикало ровно, значит всё у них было нормально.

– Ничего, два часа – и в Москве, там парней поднимут!

– Дай Бог, дай Бог! – пробормотал Вадик, он усиленно вертел головой, с носилок было неудобно осматривать салон, наверное, Яшу искал…

– Гляди-ка, – чуть не закричал Шрек, – Кэб!

В самом начале салона, по их борту, почти у самой кабины лётчиков сидел майор в новенькой форме, чисто выбритый, скорее всего и надушенный, хотя последнее Аким додумал от себя, – спёртый запах немытых, гниющих тел, спиртовых растворов, бинтов, густой дух санитарного военно-транспортного борта забивал всё.

– Он что же, сука, пятисотится? Он же из нашей бригады, за старшего офицера оставался! Кто же на передке теперь нашими командует? – Шрек, если бы мог, вскочил бы на ноги и пошёл к майору.

Но ходить он не мог.

Ему поставили диагноз растяжение (помимо пробитой навылет осколком ноги). В Москве выяснится – хрен там, накрылось колено, разрыв связок!

С Акимом военмеды тоже недомудрили – помимо осоклочных головы и руки, констатировали ушиб правой стороны груди.

Ушиб так ушиб, огромная гематома уже начинала рассасываться.

Беда в том, что не вдохнуть, не выдохнуть Аким нормально не мог. Чихать или смеяться было вообще мукой. Вставать и поварачиваться – тоже.

Позже уже гражданские медики диагностируют перелом пяти рёбер.

Но это будет потом.

А сейчас их ждала Москва…

* * *

В Одинцовский филиал госпиталя имени Вишневского их привезли уже ночью, приехавших сразу прогоняли через КТ и распределяли по отделениям.

Все отделения – от нейрологии до гинекологии – работали на приём раненых. В Вишневского в коридорах раненых уже не было, там на мягких креслах и диванах обосновались срочники и волонтёры, помогавшие медперсоналу.

Шрека с Акимом распределили в гастрологию. Спустя где-то полчаса к ним в палату привезли ещё одного с их «семьдесят шестого», того босого пассажира, с наколками, в трико.

– Волк, – представился он.

Аким про него ничего не знал, спецконтингент привезли в отряд уже после того, как он затрёхсотился. Поэтому спросил:

– Откуда?

– Из-под Курдюмовки.

– Братишка, так и мы со Шреком оттуда…

Но братишка оказался неразговорчивым.

Отвернулся к стене и заснул.

Рана у него оказалась пустяшная, и он, минуя костыли, уже через несколько дней начал ходить с палочкой.

Узнав, что так можно, Волк раскрутил женщин, приходивших волонтёрить в отделение, на телефон с симкой.

И стал пропадать в коридоре, зависая на трубке.

Он (да и все в палате) приоделись, волонтёры приносили всё – начиная с мыльно-рыльных принадлежностей, заканчивая шортами, футболками и толстовками.

Волка наконец обули, принесли и шлёпанцы, и кроссовки.

Раненые, как дети не наигравшиеся в войнушку, разбирали шорты, футболки в цифре и мультикаме, только Волк оделся по гражданке.

Про себя он особо не рассказывал, жетон с литерой «К» не спрячешь, когда в одной палате – то уколы, то капельницы, поэтому честно признался, что «Шторм Z», а больше…

«Ну не хочет говорить человек и не хочет», – решил Аким и не приставал к нему с распросами.

Хотя узнать за Курдюмовку очень хотелось.

Кроме Волка, Акима и Шрека, в палате было ещё несколько эсвэошников и один капитан, связист, небоевой.

С подмосковного узла связи.

Привезли его с подозрением на панкреатит, а дальше и пошло, и поехало. Панкреатит быстро отменили, но зачем-то послали его на генную экспертизу.

Капитан нервничал больше, чем Серёга со своей культёй.

– Я своё уже отпереживал под Клещеевкой, – говорил Серёга, когда руку осколком отхватило. А вот Капитана жаль…

Связист держался, всё-таки кадровый офицер, вокруг хоть и боевые парни, фронтовики, а всё ж рядовые да сержанты.

Да, держаться-то он держался, но когда диагноз уточнили, стал задумываться. И начал на службы ходить в маленький храм при госпитале.

Аким не пытался что-то сказать или спросить у него, просто, когда встречались в церкви – улыбались друг другу, и всё становилось ясно.

А диагноз Капитану поставили такой: тромбоз.

Не смертельно, не онкология и не ВИЧ, но теперь всю жизнь с таблетками и под наблюдением.

Короче, стали Капитана готовить на группу, то есть на инвалидность, армейка для него закончилась. А ведь ему не было ещё и сорока.

Вот так, и на войне не был, а зацепило.

– От судьбы не уйдёшь, – резюмировал Серёга, что-то подобное и имея в виду.

Шестое место в палате было «пересадочное», аэродром подскока – так называли его раненые.

Почему-то все, кто попадал на шестую койку, в госпитале не задерживались и через пару дней отправлялись дальше.

Самую долгоиграющую интригу с этой койкой раскрутил сам заведующий отделением, там как раз лежал Пенсионер.

Тоже Серёга, добровол и круглый отличник. В том смысле, что на войну отправился в 55.

И почти сразу был списан с боевых с острым приступом язвы желудка, с прободением и кровотечением.

Не зашла ему полевая кухня и сухпаи среди разрывов и трупов.

Да и правильно говорят: язва – это не то, что грызёшь ты, а то, что грызёт тебя.

Желания ехать на войну у Пенсионера хватило, а вот нервов – нет.

Оперировали в полевом госпитале, грубо, но надёжно.

Это было видно по шву, который ничем не отличался от глубоких осколочных.

Так вот, Михалыч, завотделением, во время очередного обхода как-то долго посмотрел на Пенсионера и спросил:

– Сергей, ты же уральский?

– Так точно, – отрапортовал Пенсионер.

– Ну что ж, готовься, завтра собираем борт на Камчатку, над родными местами полетишь. Госпиталь там хороший, быстро восстановишься, на красной икре…

И ушёл.

И забыл.

Потому что завтра прошло.

А Пенсионер остался.

Но зато его окончательной прописки теперь только ленивый не касался.

– Братцы, что там сегодня на обед дают? – спрашивал, лениво повернувшись, Серёга.

– Крабов нема, – отвечали Аким или Капитан.

И если в духе – продолжали:

– Да, Серёга, а на Камчатке сейчас… Ты, кстати, лососятину любишь?

– Ну, лососятина – её там даже мишки на нересте не едят, – веско встревал Шрек, – голову откусывают, брюхо когтем вскрывают, икру в пасть выдавливают и выкидывают.

– Брешешь!

– Верно говорю, – я туда как-то на зароботки летал, – так вот, идёшь во время нереста, а весь берег потрошённым лососём усеян, ну там, где мишки порыбалили. Да-а, а людям ни-ни! Хотя добывают, конечно, все.

Пенсионер довольно жмурился, но на Камчатку не спешил.

Мужчины жили дружно, общий стол с чаем, растворимым кофе и сладостями в палате, общий пакет с более серьёзной едой в холодильнике.

Кому что несли друзья или родные, а кто покупал в местном чипке или заказывал по интернету.

Всё как на фронте, своего только мыльно-рыльное и одежда. Да диагноз.

Остальное общее.

Волк в завсегдашнем трёпе не участвовал, да и в палате, как только начал ходить с палочкой, почти не бывал.

Всё на телефоне да на телефоне.

Только на поесть да на поспать и появлялся.

А война в госпитале не заканчивалась. Пока были все вместе, она возвращалась и возвращалась.

Идёшь по коридору, и то из одной, то из другой палаты доносится:

– И вот, слышишь браток, как прилёты закончились, подымаю я голову…

…Однажды ночью Акима как-будто дёрнуло что-то, он проснулся и услышал сначала гудение, потом взрыв.

Из сна он не выдирался ни секунды: сразу гудение и разрыв.

Так ему показалось.

Или сначала – взрыв, а гудение тащило его сквозь сон, потому что твёрдо запомнил: грохот он уже слышал с открытыми глазами.

Проснулись все, кроме связиста.

– ПВО?

– Оно…

– Что же это, братцы, мы от войны, а она за нами? – горестно развёл своей единственной рукой Серёга.

Утром прочитали в новостях: действительно, хохол атаковал Москву, пытался зайти с Одинцовского направления, БПЛА самолётного типа, зенитчики сбили его.

А второй прорвался, ударил по Москва-Сити с киевского направления, ничего страшного, офисное здание, ночью никого не было. Ну окна на этаже повыбивало.

Как сказали в новостях: «Был подавлен РЭБ…»

Но – Москва-Сити…

От таких новостей плеваться хотелось.

Каждый сразу же вспоминал какую-нибудь свою собственную фронтовую жесть с армейским маразмом, а то и с предательством.

У тех, кто уцелел в июльских боях, такого было много.

При подобных разговорах Волк, если был в палате, оживлялся.

Сам не говорил, нет, но будто впрок наслушивался.

* * *

А потом прошёл слушок, что всех «кашников», разбросанных по отделениям в Одинцово, повезут в Сергиев Посад, там режим построже.

И Волк наутро исчез. Ещё до завтрака.

Шуму, конечно, было, когда после ужина его не оказалось в палате. Приходил дежурный по госпиталю из приёмного, звонил куда-то.

На следующее утро к ним явились из военной контрразведки двое. Вежливые, молодые. Но толком Акиму со Шреком и сказать-то было нечего.

Ни с кем особо не общался, про себя не рассказывал, планами не делился.

Постоянно с кем-то созванивался.

Сказать, чтобы что-то откладывал, готовился – нет. В палате это заметили бы.

А уйти под забор – дело не хитрое, чай не зона. Колючка хоть и шла поверху, но кто хочет, тот всегда найдёт.

Вот они, к примеру, со Шреком не хотели, они лечатся, а Волк ушёл.

Ждал его за забором кто-то, к бабке не ходи, ждал.

Ищите теперь, товарищи особисты, мы бы и рады помочь, да нечем.

Аким со Шреком не то чтобы сопереживали Волку, но чем-то их раздражали сытые и здоровые тыловые спецслужбисты и госпитальные охранники, что-то недоговоренное при встречах с ними оставалось в душе.

И прорывалось сквозь зубы:

– В окопы бы вас!!!

Так думали многие фронтовики.

По случаю очередной годовщины чего-то там показывали молодёжный концерт.

Телевизор работал в палатах у раненых если и не все 24 часа в сутки, то уж как минимум 16, это точно. С перерывами на сон.

На этот раз в телеке скакал какой-то певунчик, в кожаном панцире.

У его ног колыхалась рыдающая толпа восьмиклассниц…

– Во у него бронежилет! – заметил Аким.

– А как они от него писаются! – добавил Шрек.

– Его бы в окопы! – подал голос Серёга с апмутированной левой.

– Тогда он сам писаться начнёт… – загоготал, подытоживая, Шрек.

Особое фронтовое братство ещё царило здесь.

Ещё вовсю обсуждались летние бои за Клещеевку, Работино, Угледар.

Ещё не остыло.

Ещё не отболело.

Да и выписывались все по-разному: кто на инвалидность и в мирную жизнь, а большинство обратно на фронт.

Причём многих никто не гнал, доброволов, к примеру, ни срок за уклонение, ни присяга.

Ан нет, спешили братцы обратно – к своим, будто мёдом им там намазано было…

V. Звезда

А вот Яша стал звездой…

Жернова судьбы крепко его зацепили, и если в поле под Курдюмовкой он успел выскочить, оставив в окрававленных зубьях половину своей ноги, то в Москве его захватило и поволокло уже бесповоротно.

Завотделением ростовского клинического госпиталя своё слово сдержал: Шрек, Аким и Яша полетели в Москву одним бортом.

А вот дальше их судьба была разной.

В Чкаловском Яшу отделили от них и повезли на «скорой» в Бурденко.

Случайно, нет ли, а всё ж колёсики уже закрутились.

Получилось же вот как.

Когда разведчики «Вихря» вынесли Яшу с минного поля и передали своим военмедам, у Викинга возникла резонная мысль:

– А не зайти ли нам на позиции к хохлу, которые перепахала наша арта, вглубину разве что самую малость не добравшись до земного ядра?

Если там кто и уцелел, уже давно ставит рекорды по бегу в районе Часов Яра, а то и Крамоторска.

Группа «Вихря» всё так же, за дымами, зашла на оставленные позиции к хохлу и много чего интересного там нашла.

Ну, то что разведчики затрофеили из оружейки – перечислять долго, а вот то, что у одного из чубатых гестаповцев нашли телефон, на который он заснял, как выгоняют пленных на минное поле, это в судьбе Яши сыграло роковую роль.

Телефон Викинг передал замполиту бригады как доказательство зверств украинских нацистов, а тот возьми и выложи в интернет.

За сутки видео набрало полтора миллиона просмотров, его показали все центральные каналы, пропаганда включилась на полную катушку, и в Москву прилетел уже не растерянный и подавленный тридцатилетний калека из Ростовского госпиталя, а национальный герой.

Поэтому и повезли в Бурденко.

Такое внимание Яшу поначалу испугало. Он боялся, что сейчас насядут особисты и пойдут вопросы: сколько пробыл в плену? да что рассказал врагу? а не врёшь ли? Ну и так далее.

Но первым к Яше уже на следующее утро пришла корреспондентка «Комсомолки», раненый хотел послать её туда, куда обычно посылают корреспондентов в окопах (если те до окопов добираются), но девушка оказалась хорошенькой и смешливой, и вскорости лёд был растоплен.

Поначалу Яша вздрагивал, когда его просили рассказать о его подвиге, и не понимал, про что это?

Даже пару раз пытался рассказать, как вывозил под обстрелом трёхсотых на своём БМП, но его перебивали и просили рассказать про минное поле.

Подвига там Яша, по его разумению, никого не совершал, тем не менее с каждым разом его рассказы становились всё красочнее, враги всё безобразнее, они с погибшим Тротилом – всё безупречнее.

– Во, Шрек, смотри – опять Яшку показывают, – уже не в первый раз произносил Аким, и вся палата снова смотрела и слушала героя.

Что-то нехорошее, не зависть, а что-то вроде сожаления и обиды за товарища закрадывалось ему в сердце.

Потому что то, что рассказывал Яша по телевизору, всё меньше было похоже на то, что все они видели и пережили, и всё больше перекликалось с новостными заголовками и заранее заготовленными темами токшоу.

Яше приобрели суперсовременный бионический протез (и это показали по телевизору), Яша встретился с главой Следственного комитета и лично (на камеру) рассказал о зверствах украинских нацистов, Яша выступил на открытии концерта в честь 80‑летия освобождения Донбасса – и молодёжь, пришедшая на Шамана и Рича, скандировала ему: «Герой! Герой!»

В общем, когда на вопрос о награде для Яши, командующий группировкой предложил «Отвагу», вышестоящее руководство посмотрело на боевого генерала с явным недопониманием.

И дали ему «Героя России». В Екатерининском зале Кремля. Вручал Верховный главнокомандующий, лично:

– Ну как там было в плену? А потом на минном поле? Страшно?

Яша замялся с ответом.

– Но Вы молодцом! Поздравляю с заслуженной наградой!

– Служу России! – отчеканил герой и довольно ровно повернулся, опираясь на свою новую высокотехнологичную ногу.

Не забыли и настоящих героев того скоротечного боя: Викинг и начмед «Вихря», полтора часа прижимавший к себе в раздолбанной «таблетке» потихоньку отходившего Яшу, но всё-таки довёзший его до Светлодарска – получили по «Мужику», разведчики, выносившие его с минного поля – «Отвагу» и «Храбрость».

* * *

– Так, дорогие мои мужчины! Кто ещё не загримировался? Идите-идите, девочки уже ждут вас…

Хорошенькая, ещё не старая редакторша центрального военного телеканала хлопотала в комнате, где дожидались эфира гости программы.

Здесь уже собрались примелькавшиеся телевизионные лица, присяжные военные эксперты и те, кто с началом СВО попал в таковые (до этого они были экспертами по ковиду).

– Представляете, Пал Сергеич, – обратилась она к одному не воевавшему, пожилому полковнику артиллеристу, в нескольких последних передачах говорившему про то, что наши новейшие противоракеты нарезают американские «хаймерсы», как нож колбасу, – моему сыну тоже повестка на мобилизацию приходила.

Я чуть с ума не сошла, пока не отбились, пришлось…

В это время редакторша взглянула на Яшу, которого с недавних пор тоже стали приглашать в качестве военного эксперта на этот и другие центральные телеканалы, и запнулась.

Яша, в парадке, с Золотой Звездой Героя России, вздрогнул, но голову не поднял, ещё глубже уткнулся в телефон и промолчал.

– Значит так, дорогие мои, – продолжала редакторша, – про Клещеевку сегодня ни слова! Все всё поняли?

Украинцы говорят, что взяли. Наши молчат. И мы помолчим.

Ясно?

Говорим про то, что Запад не даст Украине F-16, потому что у них нет обученных пилотов, отстутствуют логистика по запчастям, аэродромная инфраструктура, в общем все всё знают.

– Ясно, Катенька, ясно, не переживай, – сказал отставной артиллерист, нарезавший «хаймерсы», как колбасу. И подошёл к столику, на котором стояли кофемашина и бутылка коньяку, лежали шоколадные конфеты и пакетики с чаем.

– Евгений, дорогой Вы наш герой, а не выпить ли нам немного для куражу? – обратился он к Яше, которого в миру звали Женя. – Вам же можно?

– Без разговоров, товарищ полковник! – Яша всё ещё не без труда поднялся с кресла, но твёрдо подошёл к столику, – без разговоров! И можно, и нужно.

VI. Волга-Волга

Акима часто навещали в госпитале. Оказалось, что у него много друзей, настоящих. Это не говоря о родных.

Вот только жены с детьми не было…

Он ещё из Ростовского госпиталя, перед отправкой в Москву, позвонил ей.

Но вместо тревоги или радости услышал в голосе напряжение – Аким понял: жена смертельно боялась, что он скажет сейчас что-нибудь такое, что ей придётся ехать к нему в Ростов.

Менять свои планы на отпуск, сдавать билеты, отменять бронь в отелях.

Короче, всё перетасовывать, а главное – объяснять своей маме, почему та не сможет отдохнуть с дочерью и внуками там, куда они давно уже собрались поехать на целых семь дней, в Петербург.

Всё это Аким понял мгновенно.

Жена настороженно молчала, но он-то чувствовал, как всё у него внутри пришло в движение, и что если сейчас не прервать разговор, то взорвётся.

Не такого, совсем не такого он ожидал…

– Да всё нормально, – поспешил отговорится Аким, – контузило, зацепило по лёгкому голову и руку. Наверное, скоро в Москву отправят…

Про то, что дышать не может, поворачиваться и вставать больно – не сказал. Да и что бы это изменило?

Сдала бы она билеты и помчалась к раненому мужу?

Смешно.

Тем более что в уши ей наверняка сейчас вливалось, что всё с Акимом хорошо, лёгкие царапины, не надо мешать врачам.

А вот мать у тебя одна, всю зиму болела, собралась поехать отдохнуть – и вот на тебе, такая неприятность.

Ты о детях подумай? Не повезёшь же ты их с собой! Да и напугает их раненый и перебинтованный папа, пусть его пока в Москву переведут, подлечится, тогда и навестите…

А мы пока за него молиться будем, молебен заздравный закажем. В Петербурге.

…Поэтому всё то время, пока Аким мотался по госпиталям, в эту сторону, в сторону своей семьи, он старался не думать.

Просто запретил себе.

Правда, сталкиваясь на скамейках у госпиталя с девушками, что плакали на груди своих любимых, с детками, обнимавшими колени выживших пап, – Аким вздрагивал.

Но – нельзя.

К моменту выписки его были ещё в отъезде.

Приехав в пустую квартиру на Рязанском проспекте, Аким побродил по ней, заглянул в холодильник и пошёл в винный магазин. Там он взял проверенного барбадосского рому; в маленьком островном государстве ещё не научились бодяжить крашенный спирт с ароматизаторами, как оно теперь стало повсеместным у раскрученных брендов.

Поэтому это был действительно ром.

Аким вспомнил слова старика-негра из последнего, тоже «островного» романа Хемингуэя:

«Ром это не напиток, ром это лекарство».

– Ну что ж, полечимся, – сказал сам себе Акимка, усаживаясь перед телевизионной панелью. – Чтобы сегодня такого посмотреть?

Ром благородно темнел в широком стакане на сервировочном столике, горький шоколад и ломтики лимона были на расстоянии вытянутой руки.

Фильм «Мастер и Маргарита» в экранизации Бортко с великим Лавровым в роли Понтия Пилата рассказывал самую важную историю в жизни человечества: историю любви.

Неуклюжей любви мужчины и женщины и великой любви Сына Человеческого, а также исковерканной любви того, кто отдал Его на казнь, тайного Его ученика…

– Кстати, – подумал Аким, отпивая рому, – это не такая уж и ересь со стороны Михаила Афанасьевича, ведь, если я не ошибаюсь, жена Понтия Пилата точно канонизирована в нескольких поместных церквах, да и сам Понтий Пилат канонизирован где-то в Африке.

«Поэтому сын профессора богословия товарищ Булгаков очень по существу ставит вопрос, очень по существу…»

Коричневые и золотистые искорки от зажжёного ночника вспыхивали в ребристом стакане с ромом, великие актёры произносили великие слова, трагическая музыка дарила дополнительную глубину происходящему.

Было красиво и комфортно.

О том, что именно сейчас где-то в темноте летел, разрывая воздух, 155‑мм натовский снаряд и вынюхивал своим туповатым носом блиндаж с его однополчанами – об этом думать не хотелось.

– Стал совсем, как Яша, – ещё промелькнуло в сознании Акима, и он уснул.

* * *

Утром Аким проснулся с созревшим решением.

Он уже давно хотел сплавиться вниз по Волге, но не байдарке, а с комфортом, с заходом в древние города, манившие своими названиями, эти сгустки великой русской истории: Калязин, Ярославль, Рыбинск, Романов-Борисоглебск, Кострома, Плёс…

С утра засев за интернет, Аким быстро нашёл то, что ему нужно – горящую путёвку на круиз по Волге, вторым классом.

Спасибо начштабу, боевые на карточку перевёл ровно по графику.

Маршрут был тот самый, давно облюбованный. Только к великим Ярославлю и Костроме добавился смешной Мышкин. Ну что ж, с Мышкиным получалось даже трогательнее.

Пятипалубный речной лайнер «Михаил Булгаков» отходил на следующий день.

– И здесь «Михаил Булгаков», – подумал Аким, вспоминая вчерашний вечер, – что же, пазл сложился.

Круизный теплоход Мостурфлота не раздражал беспощадной эксплуатацией великого имени.

Пассажиров на причале в Северном Речном порту встречал большой и жирный чёрный кот, сделанный из плюша и человечка внутри.

Почему-то хотелось, чтобы там была хорошенькая девушка, но узнать это могли только маленькие дети, которые без зазрения обнимались с котом и тискали его.

Взрослые, смущённо улыбаясь, проходили мимо.

Аким тоже прошёл.

Ещё из «булгаковского» было несколько стелажей вдоль внутренних лестниц на третьей и четвёртой палубах с фотографиями писателя, редкими изданиями «Мастера и Маргариты» и «Белой гвардии». И всё.

В остальном корабль был достаточно новый, спокойный, с хорошо вымуштрованной командой и стюартами.

– То, что заказывали, – одобрил Аким, располагаясь в небольшой двухместной каюте.

Его соседом оказался недавно овдовевший пенсионер, Иннокентий Михалыч, из госслужащих низового звена, кажется, из управления культуры одного из муниципалитетов Москвы.

По природе общительный и энергичный, он попробовал сдружиться с Акимом, но безрезультатно.

Аким ещё в госпитале почувствовал, как прошедшие восемь месяцев войны резко отделили его от друзей и родных.

Когда навещали в госпитале и приходилось о чём-то говорить, он чувствовал, что уже в самом начале обыденных, волнующих всех разговоров ему становилось неинтересно.

Особенно, когда его распрашивали про войну.

Здесь вообще ничего сказать было нельзя.

Не потому что военная тайна, а потому что не поймут.

Параллельный мир.

Они жили телевизором и телеграммом. Между победных реляций своей пропаганды и злорадных видео и фейков пропаганды вражеской.

Правды не там, не там не было.

Не было её и посередине, как гласит трусливая обывательская мудрость.

Правда о войне была только на войне, поэтому люди, опалённые ею, сразу безошибочно находили друг друга в толпе.

Потом, когда он вернулся на фронт, многие ребята говорили ему о том же самом: дома всё совсем, совсем другое.

Некоторые даже сбегали раньше положеного из отпусков назад.

И ничего с этим поделать было уже нельзя.

…Поэтому Иннокентий Михалыч так и не стал для Акима просто Михалычем, как это произошло бы само собой через пять минут где-нибудь под Бахмутом или Херсоном – до конца поездки они были на «Вы» и только по необходимости.

Ключей им выдали двое.

* * *

Мобильный интернет работал хорошо, поэтому новости с фронта, с проверенных телеграмм-каналов, Аким получал в режиме нон-стоп.

И новости были не ахти.

Он списался со своими парнями, и они подтвердили: те позиции, на которых погибли Скиф и Добрый, где затрёхсотили ещё не меньше десятка человек – сдали врагу, откатились за железку. А это поболее километра в глубину, почти два…

Враг давил по линии Курдюмовка – Андреевка – Клещеевка, подтягивая туда всё новые и новые резервы.

По позициям «Вихря» и на всём южном участке Бахмутского фронта хохол щедро насыпал запрещёнными кассетными снарядами, наши, как всегда, отвечали «штатно».

…Теплоход ровно и спокойно шёл от шлюза к шлюзу, удаляясь от Первопрестольной.

Темнело.

Как только показалось, что вырвались из тесноты каналов на волжский простор, из воды выросла знаменитая затопленная колокольня в Калязине.

– Вот она, моя Родина… – подумал Аким.

Он засиделся в баре ресторана «Старая Москва», что находился на четвёртой палубе теплохода, до ночи.

– Два километра! Два километра земли с дымящейся, свежей ещё кровью его товарищей отдали врагу!

Из работающего в баре телевизора доносилось одно и то же: «по всей линии боевого соприкосновения успешно отражают натиск неприятеля», «нанесли огневое поражение противнику»…

Аким думал, что уже так больше не будет, что не будет его так выворачивать от скверных вестей, как в те незабываемые первые дни в госпитале, когда раненые со всех направлений наперебой рассказывали друг другу: «И ты представляешь, хоть бы ответили, суки!.. где авиация, где контрбатарейка?!»

Думал, что отпустило, прошло, улеглось. Ан нет, и на палубу, подышать, он выбрался из бара ресторана уже тяжёлый и нехороший.

Больше двадцати лет Аким не курил, а сейчас бы не отказался.

Как нарочно, слева потянуло сладковатым сигаретным дымком. У борта стояла невысокая молодая женщина лет двадцати семи – двадцати восьми, с короткой мальчишеской стрижкой, и довольно озорно смотрела на него.

Аким вспомнил, что видел её в баре, она несколько раз заказывала себе какие-то коктейли, но была одна.

В маленьких до смешного её пальчиках подрагивала, вспыхивая на ветру, тонкая дамская сигаретка.

На берегу возникали и исчезали огоньки деревень, автоматические бакены подсвечивали водную рябь вокруг себя, подступали к берегу и снова уходили в неразличимую тьму леса, а он будто зацепился взглядом за алевший неподалёку огонёк её сигареты, расцветавший и погасавший в темноте вместе с её лицом.

Похоже, взгляд Акима был совсем не любезным. Ему-то казалось, что даже горестным. А вот она истолковала его совсем по-другому. И правильно.

– Ого-го! – как-то необидно, даже слегка наигранно протянула женщина, подходя к нему, – нехорошо?

И тут же, без перехода:

– Давно оттуда?

…«Как ты меня тогда прочитала? – спрашивал её потом Аким, – как узнала, что я оттуда?»

«Тоже мне, бином Ньютона, – насмешливо отвечала она, – такие убитые “ловы”, в которых ты отправился в круиз, могли быть только оттуда.

Столичные любители “милитари” щеголяют в новеньких!»

Действительно, его тактические ботинки пережили много чего, в том числе бомбоштурмовой удар, но вылезать из них Аким не торопился – шнуроваться, нагибаться было по-прежнему для него неудобно, если не сказать – больно. А в «ловы» он и нырял и выныривал из них, как дома в тапочки.

«И глаза, конечно…» – добавила Даша…

Звали её именно так: Даша, и была она из Мариуполя. Больше года как. Уже оттаявшая, уже не та запуганная чудовищным штурмом города беженка, что чудом добралась до Москвы; снова – молодая и талантливая женщина. Красивая.

Но – хорошо помнившая, что значит оттуда.

Даша была журналисткой, телевизионщицей. Не говорящей мордашкой с ногами и бюстом, а редактором программ. Красота её была умной.

История их русскоязычного канала ТВ-7 мало чем отличалась от историй всех русскоязычных телеканалов на бывшей Украине.

После захвата Мариуполя «правосеками» в мае 2014 года и расстрела местного сопротивления, жители города ещё долго ждали наших.

Казалось, вот-вот.

Но когда наступавших осенью 2014 года ополченцев окриком из Москвы остановили на окраинах уже брошенного нацистами Мариуполя и заставили вернуться назад, когда в город сначала со страхом, а потом всё более и более наглея от вседозволенности вернулись вэсэушники и нацики, а следом за ними и СБУ – стало ясно: самый популярный русскоязычный телеканал на юге Донецкой области скоро превратится в самый еле слышный русскоязычный телесвисток на оккупированной Киевом территории.

И всё-таки Даша, – в мае четырнадцатого года уже закончившая второй курс филфака в Мариупольском университете, даже пару раз отнёсшая горячие пирожки защитникам баррикад в центре города, даже что-то снимавшая на телефон, выкладывая это в соцсетях, – всё ещё не очень-то понимая почему, но пошла в журналистику, в русскую журналистику.

А закончив Мариупольский университет, устроилась на ТВ-7, в редакцию литературно-драматических программ, где до этого успела поработать на летней практике.

За это время многое забылось. Забылась кровь на улицах в мае четырнадцатого, забылся непонятный восторг родителей и надежды пожилых соседей по дому, что всё, наконец-то этот бардак с шароварами и вышиванками закончится, как в Крыму, и придут русские!

Но русские не приходили.

А девочка росла. И у неё появлялись мальчики.

Они вместе слушали музыку, сидели в кафе, занимались сексом.

И в общем-то стихийный выбор будущей профессии в мае 2014 года не сильно влиял на её собственную жизнь.

Даша любила литературу, русскую и переводную. Переводную, разумеется, на русский.

Не по каким-то там идеологическим причинам, а просто потому, что это был её язык, простой, удобный и незаметный, как воздух.

Она при случае могла пощебетать на суржике, но никогда не «шокала». Девочка из учительской семьи, она не вынесла оттуда суровых моральных принципов (их не было и у её родителей, ровесников горбачёвской «перестройки»), но раз и на всю жизнь усвоила грамотную русскую речь.

Что было не сложно, потому что папа, уроженец Орловщины, попал в Мариуполь по распределению – из Орловского пединститута.

Он и выучил свою доню языку Тургенева и Бунина.

Это не помешало ей позже влюбиться в Ремарка и Хэмингуэя.

Но читала-то она их всё равно в переводе тех, кто учился у Тургенева и Бунина.

* * *

Любовь оглушила их, как малолеток. Они целовались на носу судна, на четвёртой палубе, и спускались на корму, где стояли столики с деревянными креслами, на третью. Ходили, взявшись за руки, вдоль бортов, провожая стремительно бегущую воду, и подолгу зачарованно смотрели на небо, где мигала сквозь миллионы прожитых ими друг без друга лет Большая Медведица.

Они не давали уйти спать зевающим барменам, и Аким заказывал Даше коктейли. Он наконец узнал, что она любит. Ему понравилось.

Джин с горьковатой хиной и льдом. Такого не было в меню бара, которое пестрило всякими вычурными названиями, среди коих «Мастер и Маргарита» и «Примус Бегемота» были самыми милосердными по отношению к посетителям.

Но Даша уже приучила ночную смену: две части джина, три «швепса» с хиной, лимон и три кубика льда.

Под утро Аким сходил на ресепшен за пледом, и в огромный, небывалый, посвящённый самому важному первый их нарождавшийся день они медленно вплывали с горящими губами, бессоными сиющими глазами и лёгким шумом в не совсем послушных головах.

Закутавшись в один плед, они возвышались на носу судна, как живая носовая скульптура корабля, талисман любви и удачи.

«Михаил Булгаков» тихим ходом подходил к Рыбинску.

* * *

– Такое ощущение, что Пенсионый фонд устроил благотворительную акцию, – заметил Аким за завтраком.

– Почему? – рассмеялась Даша.

– А ты посмотри – средний возраст пассажиров теплохода в этой поездке шестьдесят плюс. Я бы даже сказал – шестьдесят пять…

– Не-е, – всё ещё улыбаясь, протянула Даша, – удавится Пенсионный фонд, прежде чем старичков на теплоходах бесплатно катать начнёт. Я думаю, это детки, заботливые детки пристроили их сюда.

Она внезапно стала грустной.

Её родители погибли при штурме Мариуполя.

По их дому отработал прямой наводкой танк.

И не важно – наш или укроповский.

Работал до тех пор, пока не сложился пролёт девятиэтажки.

До последнего не уходившие из квартиры родители навсегда остались там.

Танк этот тоже навсегда остался там, прямо на трамвайных путях.

Его заптурили.

Судя по тому, что эту «шестьдесят четвёрку» не убирали чуть ли не год – танк всё же был укроповский.

Но от этого не легче.

Придавленную горем девочку увела с развалин тётка, родная сестра матери, жившая на окраине города…

* * *

Иннокентий Михалыч то ли не заметил отсутствия своего соседа, то ли сделал вид, что не заметил.

– На экскурсию собираетесь? – бодро спросил он после завтрака.

– Нет, Иннокентий Михайлович, я уже был в Рыбинске, по второму кругу не интересно. Полежу, почитаю. Станет жарко, схожу в бассейн на пятую палубу…

А Вам удачи! Рыбинск очень, очень красивый город!

Аким не то, чтобы выпроваживал старичка, но был в крайнем нетерпении. Даже сам боялся, чтобы это как-то не прорвалось и не испортило всё – вдруг пенсионер передумает, заупрямится.

«Но нет, за экскурсии уплачено, – успокаивал себя Аким, – старик врагам ни копейки потраченной не отдаст».

Иннокентий Михалыч, будто подтверждая его мысли, быстро собрался и ушёл на причал, где уже начинали толпиться рассортированные по группам пассажиры.

– Счастливо оставаться!

И практически сразу же в дверь постучали.

– Я не могла дождаться! – Даша ворвалась в каюту такая свежая, такая стремительная, будто у них не было до этого бессонной ночи на корабле.

Она оказалась маленькая везде. От маленькой точёной шеи («древнегреческой», по словам Акима) и груди до маленьких бёдер и крошечных ступней.

– Ты вся помещаешься у меня в одной руке! – восхищённо говорил Аким, не прекращая целовать её.

У него восемь месяцев не было женщины, не считая десятидневного отпуска на Балтике, который он провёл с женой и детьми в Балтийске у своего старого друга, боевого офицера спецназа, ныне военного пенсионера – рядом с легендарной базой гитлеровских кригсмарине Пилау, ныне центральной базой Балтийского флота.

Аким старался сдерживать себя с Дашей, быть нежным.

Но Даша просила его о другом, она хотела, чтобы он был сильным, даже грубым.

– Пойми, Егорушка (Акимова звали Егором), я хочу быть твоей, близко-близко к тебе, ближе не бывает!

Он понимал, что после всех этих мальчиков она хочет, чтобы он был большим и надёжным. Он и был – большим и надёжным.

И обожжённым. Так же, как и она…

Когда Даша откинулась на подушку и закурила, Аким встал, приопустил стекло большого окна (иллюминаторы были на нижней палубе, глухие, потому что до них долетали брызги, а в погоду и волна доставала) и погладил её ласковую голову.

– Девочка моя…

Даша, молча, долго смотрела на него.

– Знаешь, милый – вдруг сказала она, – если бы не горе, не было бы нашей с тобой любви. Ты понимаешь это?

Егор и горе…

Да, он понимал. Он понимал, что война не только ломает и корёжит людей и судьбы, но и выворачивает самое лучшее в них.

Если бы не война, так бы Даша и кувыркалась со своими мальчиками, ездила в Киев и Варшаву, в Европу и была бы наглухо законопачена от жизни новыми платьями, туфлями, айфоном.

Да и он жил бы совсем другой жизнью.

Далёкой от нынешних боли и счастья.

…Когда вечером вернулся Иннокентий Михалыч, Акимов уже выспался.

Старичок, раздеваясь, подозрительно принюхивался в каюте.

– Иннокентий Михайлович, а Вы случайно не болели ковидом?

– Нет, Бог миловал.

– А жаль.

Пенсионер едва не крякнул от неожиданности и подозрительно посмотрел на Акима.

– Тогда бы Вы многое поняли. У человека, как Вы знаете, во время ковида пропадают обоняние и осязание.

И человек понимает главное: не важно, чем пахнет воздух – важно, сколько в нём кислорода. Он осознаёт наконец, что не важно, насколько вкусно то или иное блюдо, важно, сколько в нём калорий, витаминов и полезных микроэлементов.

Бывший культработник всё так же подозрительно посмотрел на разговорившегося соседа и внезапно спросил:

– Ну и как её зовут?

Не прост, очень непрост оказался сосед Акима, и умён, и тактичен. Ведь его ночное отсутствие он наверняка заметил. А может быть и ещё что. Но ни словом не обмолвился.

– Спасибо Вам, Иннокентий Михайлович! – оценил это Егор. – За сдержанность и такт. Однако не пора ли нам на ужин? Чем-то нас порадует сегодня шеф-повар теплохода?

VII. Ипатьев монастырь

Как выяснилось, Даша в круиз тоже улизнула. И тоже в последний момент.

– Я будто чувствовала, что встречу тебя! – доверительно шептала она, прижимаясь к нему в каюте.

За бортом теплохода шумел Ярославль.

Экскурсии уже давно уехали с причала, опустевший теплоход выдраивали члены экипажа. Даша с Акимом решили просто выйти в город, прогуляться.

Аким ещё и с задней мыслью – купить рому, себе. И вина – Даше.

Ему порядком поднадоели одинокие, мечтающие поскорее закрыть бар бармены на их размеренном пенсионном рейсе, Аким хотел просто сидеть с Дашей на пустынной корме за пустыми столиками, с принесёнными в пакете напитками и стаканами, смотреть со своей любимой в огромную волжскую ночь и говорить, говорить, говорить…

– Ну, а ты от кого сбежала, девочка моя? Если не секрет…

Свою непростую семейную историю Акимов уже рассказызал Даше. Никого не обвиняя. Сказав: «Понимаешь, так бывает. Ничего не поделаешь…»

– Совсем не секрет, – спокойно отозвалась Даша, – был один… После того, как я приехала в Москву, ну походила на биржу, по каким-то волонтёрским центрам, где помогают беженцам – увидела, ты уж прости, что все вы здесь… они, – поправилась Даша, – какие-то расслабленные, что ли… То есть если у тебя есть московская прописка, то на работу не раньше десяти, с кофемашиной и печеньем, кулером и кондиционером, а главное – не надрываясь, спокойненько конапать себе потихоньку, и молодец!

Понимаешь, ведь у нас тоже до войны так было! Сидели в офисах, обсуждали тряпки. Вот и досиделись!

Знаешь, моя тётка, материна сестра, старшая, смотрела на всё это и приговаривала: «Чем одёжней, тем безнадёжней». Она умная женщина, верующая…

В Москве я сразу на разных сайтах, где работу предлагают, объявления дала, ввязалась в какие-то проекты…

После выжженного Мариуполя, после недель в подвале, трупов на лестницах и возле подъездов, бродячих собак, пожиравших эти трупы…

Даша сбилась и неровно дышала.

– В общем, я не могла спать – и работала, работала, работала! Вела сразу по два-три проекта, для телеканалов, студий документального кино, даже для элитных свадеб и дней рождения сценарии писала…

Тем более что богатые придурки и у вас, и у нас одинаковы, вкусы одни и те же, да и сами они – одни и те же.

Там война, кровь, смерть – а они перетекают туда-сюда, как ртуть в градуснике.

В общем, растолкала я тогда многих в нашей профессии, но и сама была еле жива.

Это ты меня сейчас лягушонком в коробчёнке зовёшь, а увидел бы тогда, в чём душа держалась…

Тут и появился он, на большой чёрной машине, из областной администрации, что-то там с компьютерной безопасностью.

Попросил за меня, взяли на хорошее место, в Долгопрудный.

По деньгам выходило то же, а беготни и бессониц в разы меньше.

Вот я и прижилась, и на новой работе, и у него…

Правда, не совсем у него, он был женат. (Кстати, и почему вы все женаты?)

Но в этом июле он пропал, перестал отвечать на звонки, заглох в Телеграмме…

В общем, я думаю, укатил с какой-нибудь очередной за границу, куда ещё разрешают сейчас. А может и с семьёй уехал… Вот я и уплыла. От него, – весело закончила Даша и поцеловала Акимку в нос.

– Ты не ревнуешь?

Женатому Акимову стало не по себе, он вдруг почувствовал, как всё их счастье задрожало, закачалось сейчас на волжских волнах, стало стукаться о причальную стенку, как ненадёжный детский кораблик. Он даже головой затряс, чтобы столкнуть с себя это наваждение.

– Нет, милая, что ты, прости меня! Я просто уже не верил, что смогу быть так счастлив… Ты же сама говоришь, что сделана специально для меня. Девочка моя…

И он начал целовать её с новой силой, как будто не было у них ещё этого сумасшедшего утра!

* * *

В Ярославле они, естественно, барбадосского рома не нашли, но проверенный «Гаванна Клуб» был тоже хорош, а для Даши Аким специально высмотрел южноафриканский «Сирах», сухой, но при этом густой и терпкий. С жирафом на этикетке.

– Ночи становятся холоднее, – пояснял он Даше по дороге к причалу, – «Сирах» (он же «Шираз») будет сегодня греть тебя изнутри. А я снаружи…

То, что это Южная Африка, – гарантия живого винограда, а не виноградного порошка.

Знаешь, хозяева этого мира (во всяком случае, они так считают) сознательно увезли виноградники из Старого Света.

Слишком уж наловчились итальяшки и французы за последние века из тонны винограда делать по двадцать тысяч литров вина. На продажу.

И какой там отжим – первый, второй, третий – сегодня уже не разберёшь.

Вот хозяева мира и увезли виноделие для себя – на новые земли.

Ротшильды в Южную и Северную Америку (Чили, Калифорния), а Рокфеллеры в Южную Африку.

Хочешь пить настоящее вино, бери эти страны. Хотя там тоже подделок хватает, чилийское, например, уже на моём веку испортилось. Ну или наше ворьё, поставщики-экспортёры, испортили. А вот Южная Африка, да и Австралия – эти пока держатся…

– И откуда-то ты всё знаешь? – дурашливо протянула Даша.

– Живу долго. Пока тебя не нашёл, много времени было… – ответил серёзно Егор.

…Ночью Даша взобралась Акимову на колени, лицом к нему, склонила голову, щекоча ему глаза и нос коротко постриженными волосами, и, медленно целуя, сказала:

– Спасибо, милый! Твой «Сирах» и правда греет меня… А теперь погрей и ты, изнутри… А то ведь я, глупенькая, ничего не пододела снизу…

Их сумасшедшее счастье медленно и томительно кружило по пустынной площадке на корме теплохода, и всё то, чего не было и никогда не могло быть в их жизни, оказывалось рядом – на расстоянии дыхания, ищущих губ, маленькой, судорожно сжатой в сладкой муке руки.

…А потом была Кострома.

– Девочка моя, сегодня поедем со всеми, сегодня – Ипатьев монастырь. Женский.

– Я в монастырь ещё не собираюсь, – балбесничала Даша. – Да и ты меня не отпустишь.

– Не отпущу, но с собой возьму, на экскурсию. Понимаешь, милая, здесь, в Костроме, в Ипатьевском монастыре, всё начиналось – всё, за что мы сейчас воюем.

– Тогда расскажешь?

– Уже рассказываю…

Они отыскали женщину с табличкой номер «4», это была их группа, сели в удобный экскурсионный автобус и поехали по древнему русскому городу – к древнему русскому монастырю…

– Какое чудо!!! – Даша восхищённо рассматривала роспись Троицкого собора монастыря. – Почему они не разрешают фотографировать?

– Деньги.

– Да какие это деньги? По сто рублей за разрешение. Вот в Италии, Джотто, пожалуйста – фотографируй…

– Кто это тебе сказал? Там за фотосъёмку сразу на гильотину. Или это во Франции…

– «Работы по росписи Троицкого собора были начаты в 1654 году, – рассказывала экскурсовод, – стены храма расписывала артель костромских художников под руководством одного из лучших мастеров того времени, Гурия Никитина.

Роспись Троицкого собора Ипатьевского монастыря – одна из последних работ этого выдающегося художника (дата его рождения неизвестна, а умер он в 1691 году). Все сюжеты росписи объединены в три главных цикла – основные догматы христианства, земная жизнь Христа и Деяния апостолов.

Все фрески многофигурные, с большим количеством действующих лиц. Роспись выстраивается как единый декоративный ансамбль…»

– А почему ты про Джотто вспомнила?

– У этого Гурия Никитина такой же глубокий тёмный синий, как у Джотто.

– Скорее у Джотто такой же. Пишут же про него в справочниках: «преодолевал византийское влияние».

Вот он преодолевал, а Гурий Никотин продолжал, так что все права на первородство глубокого синего у него.

– Рублёв тоже продолжал, а у него светлый, небесно синий…

У Акима перхватило горло, откуда эта девочка из Мариуполя, телевизионщица, поломанная войной – могла всего этого набраться?

Он с нежностью посмотрел на Дашу и притянул к себе, сжимая маленькую её лапку в своей покалеченной руке.

– И откуда-то ты всё знаешь? – поддразнил он её.

– Ага… – включилась в игру Даша, – тебя долго не было, вот и набралась. А если серьёзно – друзья-художники натаскали, у нас же до войны культурная столица была, юг, все дела. К нам и приезжали, россияне, кстати, тоже. Кафе, выставки…

– Я себе представляю! Зелёные квадраты и какая-нибудь закрученная хрень из арматуры под названием «вечное либидо»!

Аким сказал это не без ревности и замолчал, Даша поняла это.

– «Впервые костромской Троицкий монастырь упоминается в летописи в 1432 г., – продолжала гид, – в связи с описанием междоусобной борьбы за великокняжеский престол, которую вели галицко-звенигородские князья. Однако основан он был значительно раньше.

Согласно одной из версий, монастырь около 1330 г. основал знатный татарский мурза Чет, родоначальник рода Годуновых, бежавший из Золотой Орды к Ивану Калите. Монастырская легенда, записанная в XVI в., рассказывает о том, что, когда Чет плыл по Волге, он тяжело заболел и вынужден был сделать остановку. Во сне Чету явилась Богоматерь с апостолом Филиппом и священномучеником Ипатием и обещала исцелить мурзу, заповедовав ему построить обитель в честь апостола Филиппа и священномученика Ипатия. Чет получил исцеление от своей болезни и по прибытии в Москву принял православную веру, получив при крещении имя Захария. Он испросил у великого князя разрешения на закладку монастыря во имя святителя Ипатия на месте чудесного исцеления. Первоначально был построен храм Святой Троицы, затем храм Рождества Пресвятой Богородицы, несколько келий и мощная дубовая стена.

Захарий стал родоначальником костромских вотчинников Зерновых, Сабуровых, Шеиных, Вельяминовых-Зерновых и Годуновых – знатных боярских фамилий, покровителей монастыря.

Есть и другая версия, согласно которой монастырь основал в 1275 г. князь Василий Ярославич по прозвищу Квашня, брат Александра Невского, ставший уже великим князем владимирским, но предпочитавший жить в Костроме. После смерти князя Василия и упразднения Костромского княжества монастырь оказался под покровительством рода Годуновых. По этой версии, создание Ипатьевского монастыря выпадает на период возвышения Костромы как удельного княжества. А в XIV – начале XV в. Кострома приобретает значение одного из опорных пунктов княжеской власти.

В XVI в. Годуновы заняли первостепенное место при царском дворе. Их приход к власти сопровождался щедрыми пожертвованиями Ипатьевскому монастырю. Пожертвования Годуновых и других лиц к концу столетия увеличили земельные владения монастыря вчетверо. По количеству таких владений монастырь занял четвертое место в ряду крупнейших русских монастырей.

В этот период происходит бурное развитие монастыря. Вместо деревянных церквей и стен воздвигнуты величественные каменные сооружения, в том числе Троицкий собор. В монастыре была создана мастерская живописи, собрана большая библиотека книг и рукописей, в их числе находилась знаменитая Ипатьевская летопись. Расцветший Ипатьевский монастырь стали называть «преименитой лаврой».

– Ладно, хватит дуться, Большой! – Даша в последнее время стала звать Акима «Большим», и ему это нравилось. – Я ведь специальная твоя девочка.

Он тихо прижал её к себе.

«Волос уже седой – и в бороде, и на голове, смерти в глаза смотрел. А всё никак не поумнеешь, – выговаривал себе Егор, – нашёл такое чудо, и всё туда же – ревнуешь. К каким-то мальчишкам!»

– Слушай, любимая, слушай! Сейчас самое интересное.

– «Но далее судьба связала костромскую обитель с другим царским родом, она стала колыбелью дома Романовых.

Здесь, в кельях святой обители, построенных в 1583 г., более шести лет проживали изгнанные Годуновым Михаил Федорович Романов со своей матерью монахиней Марфой. И с приходом к власти Михаила Романова Ипатьевский монастырь приобретает новых могущественных покровителей.

Когда на Земском соборе в феврале 1613 г. Михаил Романов был избран царем, именно сюда, в монастырь, явилось посольство из духовенства и бояр, и именно здесь, в Троицком соборе Ипатьевского монастыря 14 марта 1613 г. был совершен торжественный обряд призвания на царство Михаила Романова.

По указу царя Михаила Романова на территории монастыря строится Новый город. Его обносят высокими стенами с тремя башнями. Западная Надвратная башня с восьмигранным каменным шатром была заложена на том месте, где остановился крестный ход, провожавший Михаила Федоровича в Москву после его избрания на царство.

Представители династии Романовых почитали Ипатьевский монастырь как свою фамильную святыню. При вступлении на престол каждый из царей считал своим долгом посетить обитель.

В 1910–1913 гг., по случаю празднования 300‑летия дома Романовых, в Ипатьевском монастыре были произведены реставрационные работы. Во время празднования юбилея сюда приезжал последний император Николай II».

– И? – они приотстали от группы, и Даша внимательно посмотрела на Акима, – так за что «вот это» вы воюете?

– А ты не поняла? Именно здесь рождалась наша Россия, понимаешь – Рос-си-я! Не Новгородское княжество, не Киевское. И даже не Московское царство Ивана Грозного, которое по величине уже было больше всех европейских королевств вместе взятых: слон в мышиной семье.

Так они ощутили себя в Европе тогда, мышами. Когда над ними нависло Московское царство, приросшее Поволжьем, Уралом, Сибирью.

Поэтому на Грозного и вылили тут же столько помоев. От ужаса.

Все эти английские лекари, французские посланники, голландские шпионы…

Но именно Романовы начнут отвоёвывать Малороссию и Новороссию у поляков и турок.

Начнут как раз там, где мы и бьёмся сегодня. Опять с теми же поляками и с теми же турками – турки хоть и не в окопах, но их «Байрактары» по нам стреляют будь здоров, да и не только «Байрактары»…

Смотри сама, Иван Грозный основал Бахмут, Алексей Михалыч Харьков и Сумы, а Екатерина Великая уже твой родной Мариуполь…

Но начиналось всё здесь, понимаешь?

Даше было не очень интересно. Она спросила про другое:

– Почему ты не остался военным журналистом, а ушёл на фронт? Ты же всё знаешь, писал бы об этом, рассказывал…

– Все всё знают, только вот сидят по домам. Кто-то и воевать должен! – отрезал Аким давно для него ясное. Но спохватился:

– Понимаешь, не мог я дальше сидеть в Москве, на неделю-две выезжая на передок, посмотреть, поснимать, потом показать всё это на ТВ. Просто физически не мог. Там мои друзья гибли, а я… Даша понимала. Любила и понимала.

Любовь, как горе, обняла их на волжских берегах, и прижала друг к другу, соединила.

– Ну всё, мои дорогие, у кого какие будут вопросы? – закончила экскурсовод. – Если нет вопросов, очень рекомендую вон там, через дорогу от монастыря – рыночек.

Там можно купить прекрасные льняные вещи, наши, костромской работы. И недорого!

Акимов купил Даше кружевной льняной платок. Удивительный.

Она, смеясь, повязала его по-русски.

– Алёнушка, как пить дать Алёнушка! – улыбнулся Аким.

– Васнецовская или с шоколадки?

– Моя, мариупольская…

VIII. Мыши на корабле

– А тебя не смущает, что твои таблетки пахнут, как кошачий лоток? – ёрничала Даша.

Характерный запах «Витензима», выписанного Акиму для скорейшего заживления внешних гематом и внутренних ушибов после перелома рёбер, смущал его самого.

– Ну да, кошки, мышки… Город Мышкин, любимая – это финальная точка нашего круиза!

– И мы с тобой, как две мышки – на корабле… Или уже бегущие с корабля… – Даша стала серьёзной и грустной.

– Девочка моя, не говори так! Ты же знаешь, у нас с тобой здесь время, как там. День за год, а то и больше. Пойдём!

Город Мышкин полностью оправдывал все связанные с ним надежды и домыслы путешественников. В Музее мышей их встречал Мышиный король с королевой и мыши стражники в доспехах и с алебардами.

История человеческой эволюции – от мыша до человека.

– После обезьяны Дарвина я уже ничему не удивляюсь, – легкомысленно и достаточно громко сказала Даша.

– А Вы никогда не задумывались, почему в качестве лабораторных животных для всякого рода опытов и апробации медицинских препаратов использют именно мышей? – повернулся к ней сотрудник музея. – Потому что строение внутренних органов мышей и человека идеально совпадает.

Вы даже не представляете, сколько миллионов людей обязаны жизнью простым лабораторным мышкам…

– Мы с тобой тоже лабораторные мышки, – совсем тихо шепнула Даша Егору, – и кто-то на нас что-то испытывает…

– Мы любим друг друга, девочка! Это самое главное испытание. После всего, что мы потеряли там…

Затем у них был Музей валенка, удивительный и тоже, как и Музей мышей, – единственный.

– Эти уроды называют нас ватниками. А вот валенками не называют, и знаешь почему: валенок – это что-то милое, тёплое. Если человека называют валенок – это не обидно, значит, он недотёпа, лопух. Но не враг.

А вот ватник – это ГУЛАГ, штрафбат, уголовники, упыри из НКВД, всё то, чем и нас, и вас кормили все эти годы. Даже не кормили, пичкали.

Вот вы, русские, какие!..

– Смотри, смотри! Валенок – самолёт!

– А вот поезд из валенков…

– Егор, а вот валенок-жених и валенок-невеста! Это мы с тобой! Лопухи и недотёпы…

– Помнишь, в Музее мышей скелет летучей мыши вниз головой?

– Помню…

– Это грушники после ядерного взрыва, – улыбнулся Аким. – Я фотку своим ребятам уже послал, мы же отряд специального назначения, и на шевроне у нас летучая мышь со змеёй в когтях. Змея – символ врага, измены, предательства…

– Постой, Большой, насчёт ядерного взрыва… Всё так серьёзно?

– Не знаю, девочка моя, не знаю. Но пока всё идёт по нарастающей.

* * *

В милом Мышкине им в очередной раз повезло с вином для Даши – опять попался южноафриканец, тот же «Сирах», только другой производитель, и на этикетке был уже, кажется, носорог.

Но натуральное виноградное вино было то же самое, возможно, с иными оттенками, но именно оттенками, потому что благородный «Сирах» (он же «Шираз»), спасённый от предприимчивых и жадноватых французов не менее предприимчивыми евреями и англосаксами уже для себя – сохранял свой глубокий, ни с чем не сравнимый вкус за тысячи лье от долины Рона, где он впервые появился на свет.

Теплоход, который шёл шесть дней с большими дневными остановками в великих приволжских городах – в последнюю ночь торопился наверстать всё упущенное время и шёл очень быстро. Они возвращались.

Последняя ночь была грустна.

В ресторане корабля капитан и члены команды поздравляли пассажиров с благополучным завершением круиза, чокались шампанским и чему-то шумно радовались.

Даша с Егором ушли на свою любимую пустынную площадку на корме и, держась за руки, смотрели в тёмные воды Волги, уносившие их счастье куда-то туда, где оно останется навсегда. Нетронутым. Сияющим, августовским, осыпанным ночными звёздами, играющим солнечными зайчиками на стенах каюты по утру.

– Большой, ты мне будешь звонить? – губы у Даши подрагивали.

Егор молчал, чтобы не соврать.

Ему предстояла непростая встреча с женой. И дети, которых он обожал и ни за что бы не оставил. Ни за что!

– Его-ор! – позвала Даша.

Он очнулся.

– Любимая, любимая, любимая… – всё, что мог он сказать сейчас.

Аким целовал Дашу, не отрываясь – в нос, губы, глаза, в маленькие уши и шею.

– Любимая, любимая…

Она стояла подняв голову к нему, вся вытянувшись вверх, к нему, к их любви, к их огромным волжским звёздам.

– Пойми, дорогая, это, всё что с нами было, это навсегда.

Даше пришло очередное сообщение на телефон. Последние два дня ей часто приходили сообщения, на которые она не отвечала.

К себе в каюту она уходила очень, очень задумчивой.

* * *

На Северном Речном вокзале встречающих было немного.

Акима, понятное дело, и некому было встречать.

А вот Даша как-то резко изменилась за эту ночь. Побледнела, притихла. Отвечала нехотя и всё больше молчала.

«Наверно, она ждёт от меня каких-то решений… Каких-то слов… Но что, что я могу ей сказать? Врать, как все врут друг другу? Не так у нас с ней, не так… Незачем всё это портить словами!»

– Даша, – всё-таки начал он, подходя к ней, когда теплоход отдал швартовы в Москве.

– А, Егор… – вздрогнула Даша, стоявшая у борта со своим чемоданчиком на колёсах. – Горе моё. И счастье. Не надо, не говори сейчас ничего…

– Я люблю тебя!!!

– Я тоже тебя люблю… И всегда буду любить… Прощай!

И пошла вниз по трапу. Подойдя к дороге, где толпились отъезжающие и сигналили друг другу уже заказанные такси, Даша посмотрела по сторонам и медленно пошла к большой чёрной машине.

«Ленд Ровер» – отметил про себя Аким, спускаясь с корабля.

Когда он наконец выбрался из толпы – ни Даши, ни машины не было.

IX. Возвращение

– Ты знаешь, я не лезу в политику. Когда приехала из Мариуполя в Москву, я вообще не понимала, как так можно жить? Как они все живут?

У тебя нога горит, жжёным мясом воняет, кожа лопается и пузырями пошла, одежда, где не сгорела – прикипела к телу… а человек сидит, отвернувшись от пожара, смотрит в телевизор или уткнулся в мобильник, пиво тянет, по телефону про отпуск в Египте с дружками разговаривает…

В моём родном городе их одногодки гибнут, с той и с другой стороны, глотки друг другу рвут, головы в упор из автоматов мозжат… А эти о Египте…

Так было у меня поначалу в Москве.

Спать не могла. Я тебе рассказывала…

– Я помню, девочка…

– Вот ты говоришь – Ипатьевский монастырь, Россия… Ты знаешь, за что воюешь. А ты знаешь, что знаю я? Что вы нас в 2014‑м году бросили! Да, ДНР и ЛНР прикрыли, и то не сильно. А нас, весь Юго-Восток, бросили! Одессу, Николаев, Мариуполь, Запорожье, Днепр…

– Днепропетровск…

– Та хоть Днепропавловск! Бросили! И Харьков, и даже Славянск не удержали. Моих родителей бросили!

Соседку, тётю Пашу, которая бегала на плащадь Русскую Весну встречать – бросили!

За ней потом пришли, даже не из областного гестапо, из «Азова»…

Пропала тётя Паша, потом в её квартире нацики свой бордель устроили, девок таскали, наркоту. Она этажом ниже жила… Вот вернёте вы себе юго-восток, и что вы им скажете? Тем, кто ждал?

– Даша, я всё это знаю, девочка моя. Мы сейчас за всё это платим по полной кровью своей. И вашей тоже…

– Мне месяц назад попался соцопрос, российский, не какой-то левый, а от института какого-то там стратегического планирования РАН.

Так вот, там людей, готовых жертвовать чем-то, кто чем может – копейкой, личным временем, привычным образом жизни, комфортом ради сильной России, было десять процентов. Десять! Это много!

Но реально – готовых отдать всё, уехать на фронт воевать, мотаться в зону боевых действий с гуманитаркой – таких около одного процента.

Это тоже очень много! Это почти полтора миллиона… Своих…

Только вот как все эти остальные, которые про Египет, им потом в глаза смотреть будут?

…Аким не единожды впоследствии вспоминал этот разговор. Это было перед Мышкиным. Перед их последним днём.

У Даши тогда прорвалось. Она весь вечер дурачилась, но слова Егора в Ипатьевском монастыре крепко запомнила. И они её мучили.

Вот она и поделилась этой мукой с ним.

«Много ты носишь в себе, девочка моя, – только и подумал тогда Аким», и от этого Даша сделалась ещё ближе, желанней, его нежность к ней стала ещё острее.

Они до самой Москвы больше не возвращались к этому раговору.

Сама их любовь, заслонявшая собой всё до этого момента, забравшая их целиком и бесповоротно, потихоньку отдалялась от них, сливаясь с беспредельным волжским горизонтом, сгущаясь в малиновый, былинный закат над маковкой левитановской деревянной церквушки над Плёсом.

Оставаясь там навсегда.

* * *

Междугородний автобус Москва – Луганск марки «Ютонг» был самое то, что надо. Аким терпеть не мог суточного лежания в поезде, где хочешь не хочешь к тебе будут лезть с разговорами, особенно если ты в военной форме и едешь на фронт или с фронта.

Другое дело автобус.

Никто к тебе не лезет разговаривать, на остановках можно попить кофе, поесть. В последнее время даже перестали мучить видеофильмами.

Едешь и думаешь о своём.

Главное, чтобы работал кондиционер, была зарядка под креслом и впереди не расселось какое-нибудь пузатое хамло обоего пола, с привычкой откидываться до упора и давить всех, кто сидит сзади.

Если первое (то есть комфорт) есть, а второго (то есть хамла) нет – двадцати и даже тридцатичасовая поездка превращается в праздник.

Кроме Акима, в автобусе было ещё несколько отпускников.

Но того братства, что бывает, когда люди вместе возвращаются с фронта, – не было.

Каждый вёз своё непростое решение – вернуться на войну – внутри себя. Отдельно.

Выбиться из этой великой отлаженной жизни на войне было легко, возвращаться трудно.

На границе с ЛНР проверили документы, у военных отпускные (у кого были), у кого по ранению – выписные эпикризы из госпиталей.

И вот уже за окнами замелькала Луганщина: Краснодон, Хрящеватое, подбитая «шестьдесят четвёрка» на въезде в него. Выкрашенная в чёрный цвет, заваленная цветами.

Не пустившая укроповские танки в беззащитный Луганск в четырнадцатом году, сжёгшая два из них и сгоревшая сама.

* * *

– Ну что, братцы, решили – в больничку Аким, да и хрен с ним? – отпустил Егор давно заготовленную шутку при встрече со своими.

Он не то чтобы удивился – но с радостью и теплотой ощутил, как его и всех тех, кто возвращался на фронт после ранений, как-то по-особенному встречали сослуживцы. По-домашнему.

Странное дело: война, смерть, страдания, а русский солдат выстраивает посреди всего этого свой дом, обживается, обогревает его своим теплом, своей задушевностью, тащит в этот дом всякую гавкающую и мяукающую живность и живёт. И дальше жить собирается – до Победы! И после.

Никаких жестов, никакой красивости, никаких черепов и чёрной смерти, никакого героизма.

Будем жить, братишка!

И умирает также спокойно, с куском колбасы в кармане, прихваченном для лающего собрата…

Дружок Акима, морпех из Севастопольской 810‑й бригады с позывным «Череп» – так тот на Запорожье целый месяц под капотом «урала» гнездо воробьиное хранил, пока птенцы не подросли и не улетели.

А как улетели, говорит, скучно стало, сроднился уже с ними, каждое утро заглядывал, как они там?

Это ещё до укроповского контрнаступа было, когда машину не так часто гоняли…

«Только русские солдаты, – думал Аким, – помимо позывных, задушевно зовут друг друга Михалычами, Сергеичами, Алексеичами – это тоже от дома. Который они вопреки всему строят себе на передовой».

X. Баба Яга

Долго рассиживаться на ПВД среди своих Егору не пришлось.

– Здоров? – спросил его при встрече Викинг.

– Норма, командир, рёбра зажили, голова работает, рука не очень…

– Она тебе в ближайшее время не понадобится. Выдвигаешься завтра в качестве офицера связи с первой ротой на «ноль», на ротацию, там будете менять второе хозяйство на новых позициях. Дальше по обстоятельствам.

– Принял, – ответил Аким и уточнил, – работаем на бригадных Хитерах или на наших Моторолках?

– И на том, и на том. Частоты узнаешь в штабе. Как обычно – держишь связь с эвакуационной командой, артой и бригадой. Ну и за своими следи, чтоб эфир не засоряли. Недавно у нас один упырь открытым текстом начал комментировать укроповские прилёты, вот, говорит, метров восемьсот до нас не добили. В эфире.

Чего уж, тогда надо сразу свои координаты давать, чтоб хохол голову не ломал!

…Трёхосный «урал», в обиходе «крокодил», забрал две группы разведчиков с двумя ПК, тепловизорами, БК, провиантом на несколько дней и пошёл петлять по дорогам Луганщины.

После Светлодарска начались до боли знакомые места.

– Так что, новые позиции – это хорошо забытые старые? – уточнил Аким у командира группы с позывным «Восьмой». – Напротив Матроса?

– Ну да, только уже за железкой. От Матроса хохол наших отжал, за железку.

«Это как раз те проклятые два километра», – подумал Егор и вспомнил Дашу.

Водитель «урала» попался опытный и безжалостный.

Как только выехали на открытку, вдавил железо до пола!

Тентованный грузовик пошёл скакать по выбоинам от танковых траков и снарядных осколков, вытряхивая из голов бойцов все ненужные мысли.

Вместе с кузовом подскакивали все сидящие на боковых скамьях.

Аким держался за скамью и за раму тента одновременно, помогало плохо.

«Хорошо, что в шлеме! – после очередного подскока вверх радостно подумал Егор, – как раз им и приложился».

Свой штатный «купол» он вовремя заменил на бэушный армейский 6Б47, купленный на «Авито», который был вдвое легче и надёжней.

Но капы от выданного сохранил. Они сейчас здорово смягчали возможные ушибы, а не исключено, что и сотрясения и так уже сотрясённого мозга.

Как пошла открытка и началась скачка на скамьях, всеми без исключения овладела лихорадочная весёлость.

Близость передка, звуки боя, недалёких уже выходов и прилётов, всё это щедро закидывало в бойцов широкими пригоршнями адреналин, за которым тщетно охотятся на гражданке тщательно вымытые шампунем экстремалы.

Но вот «урал» пошёл тише, ровнее. Заехали в посадку.

На повороте машину едва не выбросило в кусты, водила резко успел вывернуть вправо – навстречу на полном ходу вылетела «восьмидесятка», её газотурбинный двигатель был практически не слышен при подъезде и адски ревел, когда она удалялась.

– Отстрелялся танчик, – проводил её взглядом Молот, – поехали воды попить, загрузить БК, а потом обратно – утюжить хохла на нашем направлении.

Наконец грузовик съехал с дороги. Сдал задом в кусты и замер. Из-за деревьев и кустов тут же начали выходить грязные, с закопчёнными лицами бойцы второго хозяйства.

Покуда чистенькие, свеженькие разведчики выгружались, выходившие на ротацию привычно и негромко ругались:

– Зайдёте на пару дней, – говорили нам. – Ага. Неделю с лишним отсидели на позициях.

– Птички разве что по головам не ходят!

– Какой по головам! Утром пойдёшь облегчиться, ямку выкопаешь, так они разве в задницу не заглядывают – нет ли у тебя там геморроя?

– Мобики справа, кажется, опять ушли. Вы там поаккуратнее!

– Как там зеки?

– «Кашники» молодцы, сидят, огрызаются. Похоже, у них за железкой остались двухсотые, ждут погоды, чтобы забрать.

– А триста?

– Этих всех Минор с Шутником забрали. Храни их всё, что там может хранить!

По военмедам тоже прилёт был, на эвакуации. Как сказал Минор: «Минус одна перепонка». Контузило его, опять…

Под эти разговоры отбывшие своё на передке бойцы грузились в «урал».

Те, что ругались и матерились, – вернутся, Аким знал это, а вот те, что молчали и отводили глаза, – это будущие пятисотые, тут и к бабке не ходи!

Вдруг резко начали работать наши «дэ тридцатые», метрах в двухстах от места высадки. Вблизи их выходы мало чем отличались от прилётов, у молодых подогнулись колени – они не поняли: наши это или по нам?

– Один, два, три, четыре, пять… – считал Аким, – да за нами целый дивизион встал!

– Сейчас и по ним полетит, – предрёк Молот. – Командир, что делать будем?

Было непонятно, кого он спросил – командира группы или Акима.

– Налаживать связь, – ответил за себя Аким, приваливая рейдовый рюкзак с карематом и спальником к дереву.

Возрастные разведчики, которых Аким давно знал и определял «сорок плюс», стали не торопясь тоже раскладываться. А вот молодёжь занервничала.

Тут ещё подошли одетые по гражданке соседи, сказали, что они с миномётки из соседней бригады.

И давай подсыпать пороху в огонь:

«Это правда, мобики справа опять снялись с позиций и ушли…

А их миномётку выбросили в чистое поле, без консолей…

Надо учиться стрелять, как в 41‑м году – по азимуту…

Хохол теперь запросто может зайти во фланг…

В общем, братва, приплыли!»

Аким смотрел на этих одетых в гражданку воинов и думал: «В 41‑м бы вас за такие речи здесь, в посадке, и прикопали. Без суда и следствия. По законам военного времени».

Молодые разведчики слушали внимательно.

Неугомонные «Дэ тридцатые» накидывали хохлу так, будто Берлин брали.

– Куда бьют? – напоследок ругнулся кто-то из «урала». – В поля, что ли? У нас на позициях всё это над головами летит. И над хохлом тоже.

Снаряды списывают, что ли?..

Отвоевавшие уехали.

Аким окликнул молодых:

– Вы чего там к «буханке» прилипли?

Те уже копошились возле стоявшей к кустах машины, что-то там шаманили с зажиганием. Руководил ими группник.

«Правильно, проверяют исправность на всякий пожарный», – решил Аким и сел на радейку.

Всё остальное произошло стремительно, пока старые раскладывались и осматривались на «ноле», молодёжь запрыгнула в «буханку», забрала с собой теплаки и пулемёты, единственный ночник, и рванула следом за «уралом».

Аким и старые бойцы застыли с раскрытыми ртами.

– Куда?

– Налаживать связь! – донеслось из облака пыли.

– Так есть же связь, – хотел было крикнуть Аким, но тех и след простыл.

Из пополнения осталось только семеро, включая Акима: Молот, Паук, Софрон, Сталь, Эрнесто и Крым.

Зам командира по боевой, когда связались с ним и доложили расклад, приказал:

– На НП у нас остались наблюдатели. А вы ждите до утра. Охраняйте пока сами себя.

В скором времени слова Молота начали сбываться, зашуршала ответка по нашей арте – сначала из ствольной, а затем и половину пакета из реактивной положили за спины разведчикам.

– Девятнадцать, двадцать… – досчитал Сталь.

– Вроде накрыли наших.

– Пойдём посмотрим?

Разведчики, отряхиваясь, поднимались с земли, хохол насыпал по полной, прямо вот чуть-чуть не за шиворот.

Но не прошло и нескольких минут, как наши «дэ тридцатые» опять заработали.

– Бессмертные они, что ли? – радостно восхитился Крым.

– Надо пойти посмотреть на ребят! – согласился Аким.

Но не пришлось.

Сентябрь уже вошёл в свою середину, и если днём ещё было жарко, то ночи стали не просто холодными, но и стремительными.

Темнело на глазах.

* * *

Посадка была ещё не прорежена вражеской артой, наш отчаянный артдивизион встал за ней не так давно и в полной мере ещё не успел огрести, поэтому на «ноле» было густо.

Разведчики рискнули, пока не стемнело, по «серому» вскипятили себе чайку, заварили «роллтонов», разогрели армейских консервов.

Выбор был царский.

Похоже, с этой площадки забирали не только их батальон.

Почти с ходу в кустах нашли две коробки со всевозможными армейскими припасами. Брошенные второпях.

Дальше больше.

Пока грелась еда, хозяйственный Софрон пошёл по ближайшим зарослям.

– Братцы, – то и дело слышалось из кустов, – кому берцы новые нужны? О, костюм разведчика!

Пока не стемнело, бойцы здорово подмародёрились.

Софрон, золотое сердце, надыбал для товарищей и одёжку, и обувку. Новую, оставленную впопыхах.

– Паук, ну ты додумался на позиции в «ловках» ехать. Примеряй берцы! Не надёванные.

– Здорово они отсюда тикали, а? Всё побросали!

Боевитый Сталь налегал на оружейку, уже штук пять найденных «эфок» лежало на его спальнике, когда он появился из кустов с новеньким запечатанным цинком:

– 7,62, на ПК.

– Живём, братцы!

После еды и удачных приобретений настроение пошло в гору.

Связь работала, как всегда – то потухнет, то погаснет. Но иногда появлялась, и разведчики слышали разговоры своих – пока всё было в порядке.

Хохол во фланг не заходил, танковые клинья Гудериана не рвались к Москве.

Бегство молодняка стало самой обсуждаемой темой, неиссякаемой, как длинная осенняя ночь.

– Сейчас, наверное, в тёплом доме сидят, чай пьют.

– С апельсинами!

– Да нет, я думаю уже Светлодарск проехали, на Луганск путь держат.

– Бензина не хватит.

– А они конфискуют по дороге – на нужды армии.

– Это правильно, наступление – святое дело.

– У кого наступление?

– У хохла…

Дружный гогот немного демаскировал расположение группы, но несмолкающий грохот соседских гаубиц всё равно перекрывал его.

– Вот вы смеётесь, а они ещё и медали получат!

– Как пить дать получат!

– А про нас скажут: «а эти водку пить остались».

– Так и скажут.

– А хорошо бы сейчас…

Всё-таки прав, тысячу раз прав оказался замкомбата, воюющий с четырнадцатого года:

– Мои-то алкоголики будут держать позиции, а вот эти нарядные мальчики – посмотрим…

Матёрый вояка скептически относился к бойцам, которые половину своей зарплаты тратили на модные тактические приблуды: навороченные банки, коллиматоры, баллистические шлема и прочее.

В войне, где людей выкашивала арта и кошмарили дроны – приборы для бесшумной стрельбы и продвинутые снайперские прицелы были не самым важным для пехоты, которая должна была под огнём тупо стоять на своих позициях и не сдавать их нацистам.

* * *

Договорившись о графике дежурства, разведчики стали укладываться.

Народ был стреляный, поэтому карематы со спальниками разложили метрах в семи – десяти друг от друга. Чтобы случайный снаряд или мина не похоронили всех сразу.

Но заснуть долго не могли. Всё услышанное и увиденное за день, бегство товарищей, не смолкающий грохот гаубичного дивизиона за спиной – всё это мешало уснуть.

Кстати, помимо гаубиц наши накидывали хохлу тоже с разного. Танчики и новенькие «трёшки» не раз проносились мимо, отработав по врагу.

Время от времени земля вздрагивала, это 240‑мм «тюльпаны» расцветали в темноте феерическим цветком, закидывая свидомитам стотридцатикилограммовые семечки.

К полуночи все, кроме дежурившего Акима, уснули.

Ближе к часу раздался характерный треск мотора, слышный по темноте издалека.

Буквально на них на полном ходу выскочила одноглазая мотолыга с замотанной красным скотчем фарой. Та едва подсвечивала морду тягача, про дорогу даже говорить не приходилось.

Разведчики все уже были на ногах, когда широкие гусеницы мотолыги замерли, бронированное чудовище по инерции ещё проскользило несколько метров.

Из люка высунулась голова в шлемофоне, и весёлый мехвод крикнул обступившим его бойцам:

– Это вас, что ли, забирать, братцы?

– Куда забирать?

– Вы из 27‑й?

– Нет, мы из «Вихря»…

Мотолыга продолжала трещать на холостых, пока мехвод соображал, куда его занесло.

– Сейчас со штабом свяжусь, – сказал он и нырнул вниз.

Разведчики нехорошо переглянулись. Молот постучал по броне автоматом и крикнул в открытый люк:

– Слушай, служивый, отъедь от нас подальше – от греха. А там связывайся с кем хочешь. Уж очень ты шумишь в темноте. И светишься…

Мехвод не стал перечить, сдал задом в кусты, крутанулся на одной гусенице, и скоро шум двигателя замолк.

Невдалеке, метрах в трёхстах от них.

Обсуждая происшествие, разведчики вернулись на свои лёжки.

Но поспать в эту ночь им было не суждено.

Примерно через полчаса после визита мотолыги – сначала отдалённо, а потом всё ближе и ближе послышался новый шум.

Он шёл поверху. Вражеские дроны – и на электрической тяге, и на бензиновых движках бойцам приходилось (и не раз) слышать и здесь, под Бахмутом, и на Херсонщине.

Ходили над ними и мопеды – наши «Герани», они же иранские «Шахеды», эти уверенно и неторопливо катились в вышине на Николаев или Очаков.

Новый звук не был похож ни на что, слышанное ими до сих пор.

Такое ощущение, что у них над головами летело несколько связанных крест накрест и разнесённых по сторонам, перемотанных скотчем газонокосилок.

Шум четырёх работающих винтов был непривычно громким и отчётливым.

– Это что за летающая кофемашина тарахтит? – задрал голову вверх Аким.

– Баба Яга, – спокойно пояснил Молот, – четырёхмоторный сельскохозяйственный комбайн для опрыскивания полей химикатами. Вершина незалежной инжнерной мысли. Теперь вот они нас стодвадцатыми минами по ночам опрыскивают.

– Там то ли четыре, то ли шесть сбросов… – воткнулся в разговор Крым, перед тем, как попасть в штурмы, успевший побывать бэпэлэашником.

Шум нарастал, коптер шёл внаглую – по головам и неторопясь. Подолгу зависая над одним местом, вынюхивая кого-то в темноте.

– Мотолыгу ищет, как пить дать! Срисовали они её с разведчика.

Бойцы вжимались в свои лёжки.

– Спальники застегнули и замерли! – скомандовал Аким, – так меньше светиться в тепловизоре будем.

Баба Яга, не доходя до них, сбросила сначала одну, затем другую мину.

От близких разрывов спелёнутые в коконы разведчики вздрогнули вместе с землёй.

– А может и «дэ тридцатые» ищут, – прошептал Сталь в темноте.

Коптер завис над ними, по звуку – метрах в семи – десяти, не выше.

Бойцы не дышали.

Это был не привычный, внезапный, быстрый страх в бою, а какой-то новый – медленный и мучительный, будто огромное железное чудовище склонилось над тобой в темноте и рассматривает, как в микроскоп, одиноким стеклянным глазом, думает – как бы половчее прихлопнуть тебя своей чугунной ладонью.

И не убежишь, не закричишь.

Повисев над ними несколько минут и ничего не сбросив, баба Яга всё так же неторопливо, вальяжно пошла над дорогой в сторону, куда укатила мотолыга.

– Я так не могу, – громко прошептал Крым, – чувствуешь себя, как мишень в тире. Зачем нам вообще автоматы, пулемёт?

– Я не кошка, в темноте не вижу! – ответил ему Эрнесто. – Вот будь у нас теплаки или ночник…

– Ну, это всё наша юная смена с собой увезла.

– А вот и не всё! – сказал Крым. – А мой ночник на «семьдесятчетвёрке»?

Аким вспомнил, что и в самом деле на калаше Крыма боковым кронштейном был закреплён прицел, оказалось, ночной.

– Да ты полон сюрпризов, брат!

– Тихо!

Баба Яга возвращалась.

* * *

У Крыма помимо ночника оказался ещё и один магазин с трассерами.

– Бэпэлэашники бывшими не бывают! – сказал он довольно, перевтыкая магазин.

Договорились действовать так: Крым метров за сто обнаруживает в ночник бабу Ягу, после чего подсвечивает её трассерами.

Молот предложил разнести огонь: разведчики выдвинулись навстречу звуку и встали по разные стороны дороги в отдалении друг от друга – с тем расчётом, чтобы коптер попал под обстрел с разных точек.

– Главное друг дружку не перестрелять! Как только пойдёт на снижение, стоп огонь! – повторял он. – Всем ясно?

Тарахтенье чудовищного порожденья укропрома приближалось.

…Дальше всё получилось на удивление хорошо. Цель была крупная, низколетящая и достаточно тихоходная. Примерно через минуту стрельбы из всех семи стволов стало понятно, что попали. Сначала послышался треск ломаемых веток, потом ещё несколько раз всхлипнул движок и замолк уже на земле.

Мины либо не сдетонировали, либо он уже все сбросил.

Разбираться было некогда.

Разведчики бегом сыпанули от сбитого квадрокоптера к себе в расположение.

Слава Богу, хватило ума завалить нацистскую нечисть за сотню другую метров вверх по дороге.

Не прошло и пяти минут, как по месту, где прервалась связь с коптером, хохол начал насыпать 155‑миллиметровыми снарядами.

Но охотники за дронами были уже далеко.

XI. Новая жизнь

Они сидели на берегу Азовского моря, уходящий сентябрь двадцать третьего года дарил им последние погожие деньки, самые последние.

Даша положила голову на колени Акиму и смотрела на набегавшие волны, ветер с моря шевелил её немного подросшие за лето, выцветшие до золотистого волосы.

За ними шумел Левобережный район Мариуполя, по Центральной улице сновали машины, проходили городские автобусы с надписями «Санкт-Петербург и Мариуполь – города-побратимы».

Справа из моря едва выступал остров Ляпина. Дальше чернели развалины «Азовстали».

– А вот перед Ляпиным видишь такой круглый островок, это остров Варвары…

Даша много рассказывала и показывала Акиму вчера, как только он приехал в Мариуполь. Сейчас утомилась и просто лежала у него на коленях.

«А ребята уже проснулись, кипятят себе кофе на газовой плитке», – подумал Егор о своих бойцах, ночевавших колонной, в машинах, рядом с Центром МЧС.

Напротив Центра чернела автосвалка с покорёженными машинами. Среди них белел прошитый пулями, до сих пор не убранный микроавтобус с незабываемой, сделанной от руки надписью: «Дети».

Аким приказал остановиться там, он помнил это место с февраля двадцать второго года, именно на территории Центра МЧС комбриг вручал им тогда Царьградские кресты.

Там, под охраной комендачей, и заночевала колонна.

Сам Аким заночевал у Даши, точнее у её тётки, которая понимающе ушла на ночь к соседке.

…Звонок Даши не застал Акимова врасплох, после ночи, проведённой в прицеле летающей укропской нечисти, он много думал о ней.

Даша и дети – это самое дорогое, что было у него сейчас.

Она сказала, что едет в Мариуполь, потому что тётка ещё в прошлом году подала документы на восстановление родительской жилплощади Даши, и наконец ей выделяли квартиру в строящемся с нуля микрорайоне.

Нужно было приехать лично, заниматься уцелевшими бумагами, разыскивать выживших соседей, которые смогли бы подтвердить её права.

Короче, Даша ехала в Мариуполь и жутко, жутко скучала по нему.

Тут Егор и вспомнил, что командир давно собирался послать колонну на Херсонщину, на их прежний ПВД – там, на складе, осталось много нужного для подразделения имущества. Их кровного.

Батальон перебрасывали под Бахмут в спешке, хохол давил на южном фланге. Поэтому что-то пришлось оставить в Железном Порту, на складе.

Батальон с ходу завели на позиции, начались бои, и долгое время руки не доходили до оставленных за тысячу вёрст снаряги и гуманитарки.

Но после двух месяцев изматывающих боёв их отвели во вторую линию.

Аким, как ему казалось, очень ненавязчиво напросился смотаться туда-обратно. С заходом в Мариуполь.

– И что у тебя там, в Мариуполе? – подозрительно спросил его Викинг.

– Дело… – нехотя ответил Егор.

– Понятно, дело за пень задело. Значит так, смотри, я тебя отпускаю, пойдёшь старшим колонны – два «урала» и «патрик». Но – на всё про всё четыре дня.

Пойдёте вдоль ЛБС, поаккуратнее там. Лучше вообще объездными, ближе к морю, вдоль берега.

– Так дольше же будет!

– Зато целее. В ЖП не задерживайтесь, погрузились и обратно…

Пазл опять складывался.

…Шёл уже второй день поездки. До места оставалось ещё четыреста с лишним вёрст. А здесь, рядом, было всё. Море, Даша и какая-то новая, неизвестная, манившая даль.

– Тут, на Левобережном, жила моя школьная подруга, Наташка. Нас так в школе и дразнили: «Наталка – давалка, и Дашка – не дашка».

– ?

– Ну, она глупенькая была, верила всем… А я серьёзная, строгая.

Убили её, «азовцы», она улицу перебегала в марте прошлого года, за водой шла с пятишкой, вот по ней и пристрелялся снайпер.

Натка не могла уйти из города, мать у неё больная была, совсем обезножела, вот она и возилась с ней…

Аким долго, долго гладил Дашу по её ласковой, доверчивой голове. По голосу он понял, что она вот-вот заплачет.

За те полтора дня, что они провели вместе, это у неё проскакивало уже не раз.

«Ничего удивительного», – понимающе думал Аким; «у них за спиной чернели развалины Мариуполя, её жизнь, её детство, всё, что от них осталось…»

Вдруг заиграл его мобильный, по Телеграмму звонил Шрек.

– Шрек, бродяга, откуда ты? Из какой части? Из своей? Тебе же операцию на коленке делать должны, а потом реабилитация…

Снайпер звонил из своей части, куда он отвёз справку 98 на выплату президентских по ранению.

– Куда записался, в Сирию? Вадик, ты спятил? Тебе же ещё лечиться и лечиться!

– Не смотришь военный телеканал сейчас? – не отвечая ему, спросил Шрек.

– Нет, братишка, мне не до этого.

– Посмотри, там сейчас Яша и тот майор из нашей бригады, Кэб, который запятисотился из-под Клещеевки…

Аким набрал в Яндексе военный телеканал, в прямом эфире шло популярное ток-шоу.

– Евгений Николаевич, – Яшу в телепрограммах уже стали величать по имени-отчеству, – как Вы думаете, скоро наши войска перейдут в наступление под Бахмутом? Вы же воевали там, наверняка есть связь со своими…

– Ну, Фрида, – Яша обоятельно улыбнулся ведущей, – Вы же понимаете, что мы не всё можем говорить, что знаем. Но одно точно могу сказать Вам: все попытки врага атаковать за прошедшие месяцы были отбиты, наступавшие части обескровлены, техника выбита.

Поэтому у нашего командования сейчас много пространства для манёвра, и я думаю, где бы Российская армия ни ударила, успех наступлению гарантирован!

– Позвольте, я тоже вмешаюсь, – немного смущаясь сказал Кэб, тот самый майор, у которого не было ещё Яшиного опыта прямых эфиров и Звезды Героя России. – Я совершенно согласен с Евгением, именно в кровопролитных боях июля – августа, где нам с Евгением посчатливилось принять участие – был сломан хребет фашистской гадине, подмявшей под себя Украину! Окончательно! Я в этом уверен, – закончил майор и смахнул испарину со лба.

Аким выключил мобильник и подумал о своих.

Казачок, получивший осколок под Курдюмовкой, – уже в строю, идёт с ним в колонне, гигант Зима, поймавший кассетные куски железа в Мироновском – тоже здесь. Очень пригодится при погрузке-выгрузке.

Командира, у которого осколок два сантиметра не дошёл до позвоночника, арамидный разгрузочный пояс спас – даже не госпитализировался, трясёт сейчас своей рыжей бородой над картой, думает. Пытается угадать, какую следующую задачу нарежут ему генералы.

Рядом Даша…

И это – настоящая жизнь.

Он отвернулся от моря и посмотрел на город-призрак.

С февраля этого года Мариуполь здорово изменился. На месте руин росли новенькие, чистенькие микрорайоны, залатывались и стеклились выжженные девятиэтажки, блестел и дрожал в прощальном сентябрьском мареве свежий асфальт на улицах.

– Посмотри, любимая, город из своего покорёженного, опалённого нутра, из закопчённых поломанных рёбер – выталкивает наружу новую, неубиваемую жизнь!

Даша подняла голову и присела, но не обернулась в сторону города, она сидела чутко прислушиваясь к себе, внутри неё творилось что-то очень, очень важное.

Она пропустила восторженную, полную красивостей реплику Егора и услышала только последние слова.

– Да-да, – повторила она, – новая жизнь…

И почему-то заплакала.

Бахмут, сентябрь 2023 г.

«Младенца Георгия…»

Повесть

…О своей жизни он заявил тревожно и как-то сразу неловко. Нинка, вяло ковырявшаяся в яичнице, побледнела и выронила вилку, когда он шевельнулся. Впервые. До этого он таился у нее под сердцем, проживая каждый день миллионы лет.

И вдруг будто оборвалось, Нинка похолодела, но не от боли, а от страха. Мать пристально и нехорошо посмотрела на нее. В другое время Нинке было бы наплевать на это, но сейчас она почувствовала необходимость оправдываться, будто ее застали за каким-то постыдным занятием.

– Сердце что-то схватило, – чужим голосом сказала она.

– А ты побольше пиво пей, да по дискотекам прыгай, глядишь, и до инфаркта в семнадцать лет допрыгаешься.

Мать ее не любила, как не любят чужое. Нинка была папкина дочка – такая же беспутная и московская. Сама Нинкина мать была из деревни – но только родом. Ее родители в свое время удрали в столицу за чинами и благами, потому что «там вся культура и театры». В театр они, разумеется, за всю жизнь не разу так и не выбрались, зато в чинах ее сноровистый родитель преуспел, выбившись сначала в мелкие, а со временем и в очень даже приличные городские руководители. Возвышение для девочки, которой надлежало бы, по-хорошему, еще поросятам хвосты крутить, а ее уже забирали из школы на машине – было неслыханное.

Но кость и норов остались те еще, и к своим тридцати семи с небольшим она умудрилась раскормить себя так, что иначе как коровой ее за глаза и не называли…

У Нинки под сердцем опять ворохнулось, и она с ужасом поняла, что это не сердце, что это вообще не ее. Она беспомощно обвела глазами стол, будто что-то на нем ища. Голова кружилась, Нинка вдруг почувствовала страшную какую-то свою беззащитность, в глазах у нее стояли слезы.

В следующее мгновение с дробным железным стоном вилка покатилась по столу, а Нинкина мать так и замерла у холодильника, уже с нескрываемой злобой уставившись на вскочившую дочь.

– Ненавижу, ненавижу все ваши яичницы, салфетки, тарелки с цветочками! – с прыгающими губами и подбородком прокричала та.

– Вы что, девочки? – на шум в кухню заглянул отец.

Нинка бросилась к нему на шею и зарыдала громко и неутешно. «Ну что ты, доча…» – начал было отец, но замолк и молча гладил ее вздрагивающую голову.

– Полюбуйся на свою истеричку, – кивнула мать.

«Вся в тебя», – подумал он и увел дочь в ее комнату.

* * *

А незадолго перед этим Нинке стали сниться сны, да такие яркие! И страшные одновременно…

Чаще всего ей снилось, что она идет по огромному бескрайнему полю, иссиня-зеленые травы в котором высотой почти до пояса и все время ходят волнами, ни на минуту не успокаиваясь. А Нинка все идет и идет вперед, но вот идти становится все труднее и труднее – степь будто бы почти отвесно задирается в небо. Но Нинка все лезет и лезет, цепляется руками за траву, сердце обмирает и заходится от страха, когда она взглядывает вниз – потому что степь и сине-зеленые волны уже далеко-далеко внизу, она чувствует, как ноги у нее начинают дрожать, она задыхается…

Но спрыгнуть еще страшнее, поэтому из последних уже сил Нинка карабкается наверх и все-таки забирается на вершину кургана. Она поднимается, чтобы осмотреться, и замечает, что вокруг начинает темнеть – стремительно. Опускаются сумерки. Первое время ей ничего не видно, только очень страшно, потом Нинка начинает различать в темноте белые пятна, их много, они приближаются со всех сторон, и вместе с ними приближается неясный гул.

Вглядевшись, Нинка понимает, что это детские лица – маленькими человечками покрывается вся степь от края и до края. Со всех сторон они бегут к кургану и произносят какое-то одно короткое слово, страшные звуки этого слова, как волны прибоя, один за другим докатываются до нее. Малышей тысячи, сотни тысяч, миллионы…

Делается так страшно, что, если бы можно было умереть, она бы сейчас умерла, но умирать ей, видно, еще рано. Вдруг вся неумолимо текшая к кургану, затопившая бескрайнюю степь детская масса останавливается – близко-близко от Нинки. Малыши тянут к ней руки и шепчут все то же короткое и очень знакомое слово, смысл которого она силится и не может вспомнить.

И здесь для Нинки начинается самое страшное. В толпе детей она замечает одного ребенка – он единственный не смотрит на нее, не протягивает к ней руки и, потупившись, молчит. И Нинка сама начинает звать его, она тянется к нему, а он, все так же не поднимая глаз, начинает удаляться – будто по воздуху. И оказывается, что кроме нее и его в бездонной этой степи уже никого нет. Она бросается за ним, и каждый раз обрывается вниз и падает, но до земли долететь не успевает, всегда просыпаясь на этом самом месте от ужаса…

Посидев некоторое время на кровати с бешено колотящимся сердцем, Нинка обычно начинала чувствовать, что на нее накатывает дурнота, как при виде раздавленной грузовиком собаки. Иногда это было острее, иногда глуше, но, сорвавшись в туалет из страха, что ее вырвет прямо в постели, она всегда возвращалась оттуда ни с чем, потому что никогда не ела и не пила на ночь (Нинка очень боялась стать похожей на мать).

Тем не менее она все последние несколько месяцев не обращала на это особенного внимания, списывая приступы дурноты на издержки развеселой своей танцевально-выпивальной жизни. Задержки месячных у нее тоже раньше случались – девка она была нервная: к примеру, провалив прошлым летом экзамены в банковскую школу, она так переволновалась тогда, что начала уже всерьез подозревать что-то неладное, когда потом два месяца подряд у нее отодвигался «красный день календаря». Но тогда пронесло…

Одного любимого мужчины у нее не было. Были какие-то не то славики, не то стасики, одни из которых очень славно танцевали рэп, другие имели богатых папиков и сорили деньгами, таская размалеванных соплячек по дорогим кабакам и крутым дансингам. Она с ними спала, потому что – «так полагалось», но большой радости от близости не испытывала и, само собой, притворялась.

Нинка долго и безуспешно ломала голову – кто? Подсчитывала сроки, пыталась вычислить, припомнить, но все бесполезно. От отчаянья и какой-то безнадеги всего этого она по ночам орала в голос, затыкаясь поглубже в подушку и давясь слезами. То, что она беременна, стало окончательно ясно уже спустя несколько дней после той ее утренней истерики – Нинка купила в аптеке тест на гормоны и он показал: да. В женской консультации уточнили – четвертый месяц, и предложили аборт «по социальным показаниям». Сюда лезло все.

* * *

…После того случая, когда было много шума и цепкая ноющая жуть сдавила его крохотное тельце, он затаился. Желания снова крутануться через голову не было, потому что в прошлый раз он еще полтора часа потом сотрясался и дрожал вместе с мамой, с ужасом чувствуя, как вокруг него разливается какая-то едкая горечь.

Дни пошли тревожные. Он старался быть тихим и незаметным, но вскоре ему все-таки пришлось опять покрутиться.

К маминому голосу к тому времени он уже привык, а остальные просто делил на дружелюбные и враждебные. Враждебных было больше – мама в последнее время много ссорилась, кричала и плакала. Вот и в этот раз она, правда, хоть и не кричала, но всхлипывала. Другой голос был не враждебный, но и не дружелюбный – какой-то средний, как скрип двери. И вдруг он почувствовал угрозу – по тому, как мама напряглась, по тому, как совсем рядом успокаивающе заскрипел этот монотонный голос, а самое главное – почти совсем уже перед собой он ощутил что-то безжалостное и чужое, будто кто-то раздвигал его мир, пытаясь разглядеть его самого…Он инстинктивно отпрянул.

Нинка, оцепеневшая в акушерском кресле, вскрикнула от боли.

– Ну-ну, дурочка, не бойся, – отойдя от нее и думая о чем-то своем, сказала пожилая врачиха.

Но Нинка вскрикнула снова и, оправдываясь, сказала: «Он там, он опять повернулся».

– А ты думала, что он сам рассосется – как ушиб? – спросила врачиха и нехорошо рассмеялась.

* * *

Когда-то давно, еще девочкой, Нинка тоже мечтала о большой любви. Тогда он, ее единственный и неповторимый, представлялся ей похожим на киноартиста Андрея Миронова. Потом на гардемарина Харатьяна. Потом в стране пришло время чернухи и порнухи. Ей исполнилось пятнадцать лет…

Семья их всегда считалась благополучной: отец был известный в Москве и в стране журналист, мать – еще при жизни папаши пристроили в отдел образования городской администрации. Сама Нинка тоже была не уродом, да и школу закончила на пятерки с четверками, но последние несколько лет целыми днями ходила словно потерянная – только и ждала вечера: танцев и прочего курева-гулева.

Отца Нинка любила страшно, а больше жалела. Она видела, что и в редакции он задерживается, и пьет там нередко с шоферами и наборщиками – лишь бы домой подольше не идти, потому что ждал его дома комод – деньги-зарплату проглотит и захлопнется. Такая вот любовь. А Нинки, как это раньше бывало, к его приходу уже нет, у нее своя жизнь. Поэтому в последние годы отец погрустнел, распустился физически, живот отрастил.

И теперь, когда настало время решать, Нинка торкнулась к нему. Знала, откройся она матери, со свету сживет – просто и методично день за днем глаза выест. Отец же, как показалось, даже не удивился, только и спросил на каком она месяце, потом повздыхал-посопел и сказал: «Что ж, еще не поздно – не ты первая, не ты последняя…»

Нинка остолбенела – с такой легкостью далось отцу это решение. Ей стало почему-то неприятно, будто ей вместо стакана холодной воды протянули аскорбинку. Она даже пожалела, что сунулась за советом. А отец, помолчав, добавил: «Не переживай, доча, твоя мать ведь тоже не хотела, чтоб у тебя были братья и сестренки». И поплелся смотреть телевизор.

* * *

…Маму он любил. Разумеется, он не мог об этом рассказать, даже подумать об этом не умел, но любил ее, как прибрежная галька любит море – без него она сразу же тускнеет, высыхает, развеивается песком. Поэтому даже бурное и яростное, штормовое, оно для нее дорого и необходимо.

Да и жалкая она была, его мама. В последнее время она часто дрожала и плакала, и он в эти минуты тоже нервничал и болел всем своим крохотным существом.

Он, конечно, не мог бы этого вспомнить, но первые три месяца его жизни были очень счастливыми. Мама тогда много смеялась, много двигалась, но для него это было не страшно, иногда она даже толкалась где-то почти рядом с ним, но это опять было совсем не страшно, совсем не так, как недавно с этим скрипучим голосом, а наоборот – хорошо.

Если бы он мог пожалеть о том, что теперь все это закончилось, он бы, конечно, пожалел и даже подумал бы, что это он во всем виноват, что это он так неудачно тогда толкнулся в маме. Но и этого он сделать не мог, он просто чувствовал, как мягкий и обволакивающий его мир будто бы железным кольцом откуда-то извне сжимает тревога, будто бы даже внутри его покойного мира, бок о бок с ним, как его братик или сестренка, поселилась тревога.

Он был очень напуган мамиными страданиями, и будь его воля, наверное, таился бы как мог и не беспокоил ее. Но его воли на то не было – ручки его и ножки сами пробовали себя, и он все чаще поворачивался и толкался…

* * *

Он опять юркнул внутри нее. «Вот ведь юркий какой, прямо-таки юрок какой-то!» – подумала Нинка и сама удивилась: как это хорошо и тепло у нее подумалось. Но такое бывало не часто – в последнее время она много нервничала, боялась, что мать о чем-то догадывается. Вообще, Нинка стала помногу плакать, ей почему-то представлялось, что все ее бросили и забыли. Она даже часто ругала и в чем-то винила само то маленькое, что то сжималось у нее под сердцем твердым комочком, то юркало внутри нее маленькой теплой змейкой.

Хотя Нинка изо всех сил сдерживала себя в еде и одно время даже ходила на шейпинг, но девка она была крупная, и мать в ней по временам чувствовалась, да и косолапила она точно так же, как ее родительница.

В последнее время это сходство усилилось, но внимания на него никто из ее знакомых не обратил. Да и Нинка после нескольких приступов, когда на танцах у нее вдруг начинал сильно болеть низ живота, перестала «колбаситься и тусоваться», отговорившись тем, что прибаливает. Пить и курить тоже как отрезало – ее сразу же начинало тошнить до судорог.

Нинка все больше и больше оставалась одна. Настоящих подруг у нее не было – ей всегда больше нравилось мужское общество, но и там были все какие-то необязательные, хотя с ними и казалось веселее…

По-настоящему-то она ведь еще и не любила. Даже первого своего мужчину вспоминала смутно: красивый парень из одиннадцатого класса, играл за школьную команду, побеждал в каких-то соревнованиях. Вместе с физруком в качестве взрослого пошел в поход с их классом на Десну, пел у костра под гитару и странными глазами посматривал на пятнадцатилетних дурех. После, под утро, на пропахшей костром и лесом болоньевой куртке баскетболист забросил свой мячик в очередное – новое кольцо. У Нинки даже крови не было. А он тем же летом поступил в какой-то московский институт и навсегда исчез из ее жизни…

* * *

Но время шло, и нужно было что-то делать. А Нинка все зачем-то тянула. Как-то раз, когда она пришла в женскую консультацию, пожилой врачихи там не оказалось. Вместо нее была молоденькая девочка с удивительными синими глазами и очень чистым лбом. Она читала книжку, и когда в кабинет зашла Нинка, быстро заложила ее календариком с изображением какой-то иконы.

– Так, и когда мы будем рожать? – ласково протянула она, открывая Нинкину «историю болезни» (как с недавних пор в нашей медицине стали обозначать беременность). Молодая врач выжидающе подняла голову, но, споткнувшись об испуганный взгляд посетительницы, сухо добавила: или?..

Нинка, наскоро спросив, когда принимает ее врач, с шумом выскочила из кабинета. После этого она часа полтора ходила по городу, ни о чем не думала и все никак не могла успокоиться. Вечером она решилась.

С отцом они договорились сказать матери, что Нинку на две недели кладут в гинекологическое отделение Боткинской с каким-то несуществующим воспалением. Ничего опасного, но пролечиться надо. Так и сделали.

* * *

…Он не знал о том, что его участь уже решена. Наоборот, в последние дни стало как-то спокойнее. Мама помногу лежала, перестала плакать. Правда, он ощутил, что извне интерес к нему возрос. Кроме того, что еще несколько раз чужие пытались заглянуть в его мир и подбирались очень близко к нему, он чувствовал, что и снаружи его ощупывают, как бы пытаясь отыскать – где он. В такие моменты он старался забиться куда-нибудь подальше и затихал, но места в его мире было очень мало, и его опять отыскивали…

В тот день с мамой творилось что-то неладное: с утра все в ней было как-то напряжено и подрагивало, вскоре ее вообще стала бить мелкая дрожь. Ему тоже было очень нехорошо, он слышал над собой разные голоса, но они опять были не добрые и не злые, а какие-то ровные, деловитые.

Вдруг мама обмякла, голоса стали раздаваться реже, но резче. Он почувствовал, что снаружи – его опять как будто ищут. Раздался щелчок, и послышалось ровное и тихое гудение. Он забеспокоился: лучше бы мама волновалась, даже плакала – он уже начал привыкать, что она у него такая, – это было бы лучше, чем затянувшаяся странная тишина и ровное, тихое гудение.

В это время мама вздрогнула всем телом, как бы пропуская через себя что-то чуждое и жесткое. Ему стало страшно, он всеми клеточками вдруг ощутил, как к нему – сантиметр за сантиметром, медленно и неумолимо – приближается какая-то страшная опасность. Он почувствовал, как в его мягкий и отовсюду защищенный мир вторглось что-то хищное и жуткое, и теперь ищет его. Он стал сантиметр за сантиметром отодвигаться от этого незваного посетителя, изо всех сил стараясь вжаться в упругую стенку своего тихого и покойного жилища: откуда ему было знать, что прошла уже целая неделя, как по воле других людей его жилище превратилось в камеру смертника!

Вдруг тихое гудение перешло в страшное завывание, что-то длинное и твердое стало засасывать его – вакуумный насос в операционной уже не выл, а надсадно дребезжал и всхлипывал, разрывая и втягивая маленькое тельце.

Перед смертью он успел открыть рот и от боли, страха, ужаса погибели закричал, как мог…

* * *

Она проснулась от крика. Десятки, сотни тысяч и миллионов детских голосов кричали ей одно и то же слово, их крик ударял в подножие кургана, устремлялся вверх и отраженный низким и густым, задернутым тучами небом, удесятеренный там, страшными волнами опадал на землю. Она лежала на вершине кургана, зарывшись лицом в траву, заткнув руками уши. Но страшные волны, обрушиваясь сверху, отдирали ее руки, и в ушах стонало, гудело, рвалось пронзительное и прощальное, миллионноустое: «М а м а!!!»

Боль Нинка почувствовала сразу, было такое ощущение будто ее изнутри натерли наждаком, чем-то посыпали и зашили. Но это было ничто по сравнению с тем ужасом, который еще стоял перед ее глазами и отдавался, затихая, в ушах.

Она открыла глаза – в них стояла и не рассеивалась такая чернота и гиблость, за которыми уже ни смерти, ни жизни не могло быть. Нинка встречала в отделении несколько девушек и женщин с такими же пустыми глазами – их сторонились и в столовой пропускали без очереди. Они были похожи на выпотрошенных и просоленных изнутри рыб с зашитыми животами, которых разложили под стеклом витрины, постаравшись придать их позам как можно больше жизни…

Время будто бы остановилось.

* * *

На следующее утро пришел отец, он принес ей яблоки и апельсины, положил все это на тумбочку, стал спрашивать – как она себя чувствует, не болит ли. Нинка молчала и глядела куда-то мимо него. Он еще какое-то время посидел, посопел, потом неуклюже чмокнул ее в ухо, встал и вышел.

– Не беспокойтесь, первые несколько дней они все такие, потом отходят, – послышалось из-за двери, и опять стало тихо…

А она лежала и все это время пыталась вспомнить, что же у нее было хорошего в жизни. Перед ней проносились какие-то обрывки прошлого – то залитые солнцем, то, наоборот, тихие и глубокие, как ночная вздрагивающая вода в осенних лужах.

Так ей вспомнился почему-то один серый и дождливый день, у нее болело горло и ее оставили дома. Она просто сидела у окна, просто шел дождь, и ей почему-то было очень хорошо.

Но все, что вспоминалось, было все равно не то – не за что было зацепиться, что-то главное она не могла вспомнить.

И вдруг она вспомнила: глубокие, черные, два года неотступно везде следовавшие за ней глаза мальчишки из параллельного класса. Он не заигрывал с ней, не пытался, как другие, прижать в раздевалке к вешалке с душными шубами и пальто, кажется, он даже и не подходил к ней, но именно воспоминание о нем показалось ей сейчас самым главным. Звали его Валя…

Да-да, он поймет, простит, – будто нащупала душой ответ Нинка, и уже дальше, не задумывалась, только повторяла себе – он же любил… любит…

Она быстро-быстро стала собираться на улицу. Ее, правда, здорово качнуло, когда она вставала с кровати, и ноги поначалу было очень больно переставлять, но все это казалось уже не важным. Выпросив у медсестры свою куртку и туфли и наврав, что посидит-подышит свежим воздухом во дворике больницы, Нинка бросилась к троллейбусной остановке, чтобы ехать домой – Валька жил по соседству с ними.

* * *

Валя открыл дверь и вздрогнул, увидев Нинку. Он здорово изменился с тех пор, как они закончили школу – у него пробилась нежная, жиденькая бородка, длинные волосы сзади были черной резинкой стянуты в хвостик, и вообще – он весь стал как будто еще тише и внимательней.

Он все так же молча посторонился и пропустил ее в квартиру.

– Валя, – с ходу выпалила Нинка и запнулась:

– …скажи, ты… ты можешь мне помочь?..

Она подошла к нему вплотную:

– Помнишь, еще в школе… я тогда думала, и мне казалось… – что я тебе нравлюсь… То есть нравилась, – поправилась она. – Ведь, правда?.. Скажи, а ты тогда… – с каждым словом Нинка чувствовала, как что-то рвется внутри, – ты бы мог тогда со мной… то есть на мне… жениться? Если бы и я… тоже…

Она испугалась сказанного и одновременно разозлилась на Вальку, что тот так долго не понимает ее. Замолчала. Они стояли так близко друг к другу, что Нинка боялась поднять глаза, и только тянулась к нему вся, чтобы не пропустить ни звука.

А когда подняла: Валя улыбался – тихо и так, будто уже давно ждал ее слов. И Нинка, испугавшись возникшей близости, отшатнулась и, смущенная, улыбнулась ему в ответ.

– Только я нехорошая, Валя – задрожала она, чувствуя, что все – все еще недавно дрожавшее в ней – оборвалось… «Мама, мамочка, что они со мной сделали?!»

– Валя, – уже окончательно проваливаясь и падая куда-то, еще успела повторить она, и задохнулась: – у меня ведь ребеночек… был… умер.

Нинка прислонилась к стене и беспомощно смотрела на него. И Валя не выдержал, отвел глаза, потупился.

– Нина, – она чувствовала, как тяжело вытаскивает он откуда-то эти свои нужные, неподатливые слова, – ты ведь не знаешь, я после школы пошел в семинарию, уже отучился там два курса. Хочу вот священником стать…

– А разве священникам, разве им нельзя… – «Зачем, зачем теперь-то все это?» – …нельзя жениться?

– Нет, меня же еще не рукоположили… то есть можно, конечно. В смысле, даже нужно… только, понимаешь – лишь теперь Валя обратил внимание на то, как она странно одета. «Бедная, бедная…» – ему показалось, что она только-только с похорон ребенка и немного не в себе. – Понимаешь, Нина, по правилам Святых отец… в общем, так положено, что женою священника может стать только девушка. То есть чистая девушка.

– Но я ведь тоже чистая, посмотри… – и Нинка зачем-то еще показала ему ладошки.

Но он только смущенно улыбнулся:

– Нет, ты не поняла: девушка, сохранившая девственность и чистоту.

«Девушка, сохранившая дев…» – Нинка не смогла даже выговорить это слово, и только грустно-грустно, из какой-то страшной своей дали посмотрела на Валю.

– А тебе обязательно нужно в церковь: поставь свечку на канун, записочку подай об упокоении… Да вот же у нас Иоанно-Богословская церковь неподалеку! Давай я с тобой пойду…

– Нет-нет, спасибо, – оборвала его Нинка, – этого не надо.

Она повернулась и, покачиваясь и держась за перила, начала спускаться по лестнице.

* * *

Старуха на свечном ящике, продававшая свечи и принимавшая записки, с подозрением посмотрела на простоволосую, покачивающуюся девицу в куртке поверх халата. «Голову-то покрой, в храм ведь пришла», – строго сказала она Нинке, когда та поравнялась с ней.

Нинка безропотно накинула капюшон. Бабка смягчилась и уже по-доброму спросила, как ей показалось, у нищенки:

– Что у тебя, бедная?

– Ребенок… умер.

– А звали-то, окрестили его, говорю, как, – по ком поминовенье заказывать будешь?

– По ком? – до Нинки с трудом доходило происходящее, – маленький, юркий такой…

– По Юрке? – недорасслышала бабка. – Это значит Георгий. Помяни, Господи, младенца Георгия…

В этот момент ударили колокола – зазвучал благовест к началу службы. Церковь стала наполняться людьми, огоньки лампад перед иконами заметались и задрожали от сквозняков, Нинка удивилась, что они то сливаются, то брызгают врассыпную перед ее глазами, у нее закружилась голова и последнее, что она увидела – это плывущий вбок расписанный евангельскими сюжетами купол храма.

«…младенца Георгия» – отозвался на удар рухнувшего тела выложенный плиткой пол, сразу наполнив всю ее обмякшую плоть непомерной тяжестью и чугунным гулом…

На какое-то время Нинка очнулась от противных, резких завываний сирены: прыгающий потолок, лица в марлевых повязках, глухие наплывающие голоса: «сильное кровотечение… сразу после операции…» И опять нырнула в небытие.

В следующий раз она проснулась уже от ощущения прохлады и покоя. Вот только рядом кто-то громко рыдал: по-бабьи, не сдерживаясь. С трудом разлепив ресницы, Нинка увидела сидевшую на стуле мать – та ревела, вывернув губы, как плачут дети от обиды и непонимания, и выглядела очень-очень жалкой. Ей, видимо, только сейчас рассказали всю правду.

Напротив матери, на корточках, сидел отец и, обхватив ее за плечи, время от времени что-то шептал и целовал ее мокрые, вздрагивающие щеки в грязных тушевых разводах. Впервые – за последние много-много лет.

Нинка слабо улыбнулась и стала тихо засыпать. Ей приснилось, что это не мать, а она в голос и неутешно рыдает, стоя на коленях перед Валей… отцом Валентином. А он сидит на скамейке и, ласково улыбаясь, гладит ее голову, повязанную черным платком. И странное дело – плакала она горько-горько, а ей становилось все легче и легче…

Новороссия

(Статьи и очерки 2015–2022 гг.)

Угорелые Гарики накануне Победы

Известный автор «гариков» – юмористических и матерных (или правильнее: матерных и юмористических?) четверостиший, выходец из СССР и гражданин Израиля Игорь Губерман пошутил накануне 70‑летия Победы. Пошутил на «Радио Свобода», что как бы обязывает. Никакой Великой Отечественной войны, – сказал Губерман, – не было. Была Вторая мировая, которую начали Гитлер со Сталиным, а закончили Черчиль с Трумэном. Поэтому к Путину на 9 мая никто не приедет, медали будут вешать на собак (хи-хи-хи!), георгиевские ленточки привязывать к выхлопным трубам. Уже привязывают.

Как говорится, у нас на Привозе с этого катаются. Точнее, смеются, но уже у Стены плача.

Что тут добавишь к словам семидесятилетнего юмориста? Мудрость приходит с возрастом, но иногда возраст приходит один. Ну или на пару с юмором.

Поэтому продолжим шутку. Никакого Холокоста не было, не было Освенцима и других лагерей смерти, не было белорусской Хатыни. Зато – была Катынь польская (помним-помним: Сталин с Гитлером). И последующая коммунистическая оккупация Европы. В общем – всё по Резуну (в замужестве – Суворову).

Для эмигрировавшего в перестройку Гарика время остановилось. Даже круг чтения тот же.

Ну и воспоминания детства, опять же, куда от них деться. Родившийся за четыре года до войны еврейский мальчик (вместе с семьёй) из-под носа у Гудериана (от греха подальше – а ну как не Вторая мировая, а всё-таки Великая Отечественная?) эвакуировались в Челябинск, где и жили, пока немцев не отгонят от Москвы, меняя шоколад (который был) на хлеб (которого не хватало). Можно, конечно, было бы мазать и прямо на колбасу…

Это – из интервью Гарика.

Понятно, что в семье никто не воевал (в Великой Отечественной), да и вообще – боевое прошлое (один из праотцев – террорист-эсер, участник покушения на Гапона) достаточно своеобразное. Поэтому оскорбить память какого-нибудь своего предка семидесятилетний Гарик такой шуткой не может.

Оскорбить память моего отца, начавшего войну в Бресте, а закончившего в Бухаресте, двух его братьев и сестры, прошедших всю войну – тем более не может. Потому что это похоже на плевки в небо, которые на самого плюющего и падают.

Оскорбительно ли это для неэвакуировавшихся и погибших в войне Героев Советского Союза: Льва Доватора, Михаила Гуревича, Лазаря Паперника и тысяч других евреев, воевавших в Красной Армии – решать их потомкам. Если Отечество их: Россия, Белоруссия, Казахстан, наверное – да. Если они выбрали себе другое отечество – то шалом им в помощь и исполать на все четыре стороны.

Только вот не кажется ли вам, что становится уже какой-то тенденцией желание Гозманов, Губерманов и Познеров как-нибудь эдак отметиться к Дню Победы. Даже мысли, пардон – закрадываются. А стоило ли мешать «окончательному решению» известного вопроса? Но посмотришь на список погибших Героев Советского Союза, и понимаешь – стоило.

2015 г.

Горбунова Саур-Могила исправит

Пэрший украиньский блокбастер про АТО

Недавно известный российский сериальный актёр украиньского происходу Алексей Горбунов дал интервью. Под заголовком «Теперь понимаю, что такое гимн Украины, что такое “воля або смерть”» (интервью порталу «Фокус» от 16.09.2015).

Интервью обширное, достойное даже внимания. Хотя бы потому, что, в отличие от своего тёзки по мировоззрению и тоже актёра Алексея Серебрякова, Горбунов не укатил в сытую и вечнозелёную Канаду, а перебивается с хлеба на молоко в ридной щеневмерлой нэньке. Где с недавнего времени и проживает на постоянной основе после Майдану. Излагать политические взгляды и оценки человека, которого, по аналогии с известным определением Макаревича как «певец ротом», можно было бы назвать «говорец ротом» или «игрец рожем» – излишне. Профессия, скажем так, у него не та.

Но поговорить о художественных достижениях революции гидности на его примере – очень даже можно. Тем более что помимо выступлений перед ранеными карателями снялся он только в одном проекте – первом четырёхсерийном мегаблокбастере вильной Украйны «Гвардiя». Про АТО. Или (что то же) про карательную операцию ВСУ на Донбассе.

Съёмки первых четырёх серий закончились незадолго до уничтожения Дебальцевского котла, поэтому на следующие четыре запланированные серии денег уже не дали. Сага о добровольном героизме потомков древних укров оказалась, мягко говоря, не ко времени, и фильм стыдливо вышел в прокат уже только в мае. Но и снятого – достаточно.

Как ни старались авторы, фильм получился неожиданно честным. Ну, во-первых, потому, что война у них начинается сразу с Майдана. Чего, собственно, никто в России не отрицает. Борцов за незалэжность там снуёт много, но все они вращаются вокруг полевой кухни, которую содержит некий родственник Саакашвили. То есть тема грузинов в украинской революции гидности оказывается обозначена буквально с первых кадров (в отличие от темы, скажем, американских печенек, которая так и остаётся нераскрытой). Следующим героем Майдану оказывается аспирант-химик с характерным (по мнению авторов) для аспиранта, а тем более химика происхождением. Что как бы ненавязчиво намечает линию Порошенко, Вальцмана, Коломойского и пр. в народно-освободительном движении Украины. Следом, когда свидомый зритель уже начинает нервничать, является, наконец, и могучий образ хуторянина с оселёдцем (он же сотник Майдану). Костяк защитников незалэжной, как говорится, готов. Но нет, чего-то недастаёт – и в далёком и ещё якобы украинском Крыму пробуждается историческая память у одного из потомков крымско-татарских карателей, перед ним является вдохновенный образ деда-эсэсовца и… компания защитников ридной пополняется крымским татарином. Квартет (прямо по дедушке Крылову), что называется, составился. По пути к нему добавятся ещё полька-бабочка (отважная журналистка), пара-тройка кадровых военнослужащих бывшего СССР. Но это уже, как говорится, частности. Главное – зроблено.

Что характерно – пепел сожжённых на Майдане БТРов и беркутовцев ещё не остыл, угли его ещё пылают в сердцах Меркель и Нуланд, а наши герои уже снова засобирались на войну. Ещё в Крыму и в помине нет «вежливых людей», а на Донбассе с ужасом только ждут нашествия рагулей с Западэнщины, но наших героев уже сколачивают в боевые группы и не скрывают для чего: для войны на Востоке. Оговорочка, как говорится, по Фрейду. Слаживать и обучать птенцов Майдана является Горбунов. Он же бывший капитан бывшей советской бывшей армии. Бывший афганец. С первой серией – всё.

Всю вторую серию «национальная гвардия» (а именно её доблестные ряды формируют выходцы с Майдана) решает проблему еды. Это честно и по-украински. Драматическая линия «шо бы ишо съисты» закручивается вокруг знакомой нам уже грузинско-полевой кухни и заведения под названием «едальня» (с заглавной державной «I»). Когда этот вопрос оказывается налажен, обучение разведчиков сразу же прекращается и их перебрасывают на Донбасс. Начинается война и третья-четвёртая серии.

Если честно – это самое неинтересное. Пиротехники хватило всего на шесть взрывов на блокпосту и немножко на пострелять из автоматов в конце. Но вот реплики «збройних сил Украини» – характерные:

– Мы должны защищать мирное население.

– Ты видел это «мирное население»?

И нам показывают – очередь в ополченцы «за две бутылки водки», неополченцы с сумками и детьми – тоже сплошь алкота и наркоманы. В общем, в них можно и нужно из всех стволов и не жалея! Более-менее прилично смотрятся только «оккупанты» (правда, шевроны с перевёрнутым вверх тормашками триколором настораживают), но про «оккупантов» и говорить нечего: сплошь наёмники и садисты.

В общем-то на этом всё, недолгие и незатейливые похождения разведгруппы нацгадов «в тылу ополченцев», бегство на джипе, первые потери и, наконец, финальная картинка – под копирку из такой же подёнки про грузинско-осетинский конфликт «Пять дней в Августе» (там не помогло и продюсерство престарелой эксгибиционистки Шэрон Стоун). Всё. Продолжения не будет. Перевода на все языки мира тоже. И понятно почему.

Потому что в героизм нацгвардии после Иловайска и Дебальцева мало кто верит. Разве что Горбунов. Но и ему не помешало бы побывать под Саур-Могилой, откуда его предки. Не виртуально (съёмки велись под Киевом), а реально. Но это – вряд ли. Помимо Горбунова в фильме отметился Ступка-младший. Слава Богу, что великий Богдан Ступка до этого позора и разора не дожил, а не то оттягал бы внучка за волосья, точь-в-точь, как это делал его герой в «Тарасе Бульбе». Правда, там он драл за пейсы и не своих потомков, а как раз предков Коломойского и Порошенко, ну да ведь кто же знал, что всё так обернётся?

2015 г.

Сжечь «Белый тигр»!

Открытое письмо Карену Шахназарову, кинорежиссёру, генеральному директору киноконцерна «Мосфильм»

Уважаемый Карен Георгиевич! Как всякий большой художник, Вы работаете со смыслами, в которых уже гнездится наше будущее. В миру это называют пророчеством. Но мы воздержимся от громких слов. Просто скажем, так иногда бывает…

Так было с Вашим «Городом Зеро» в 1988‑м, так – только более трагично и абсурдно – со «Снами» в 1993‑м.

И вот – в 2012‑м вышел Ваш «Белый тигр». О фашизме, казалось бы, раз и навсегда задавленном нашими с Вами отцами в самом его логове…

Недавно мы с группой писателей вернулись из очередной поездки на Донбасс. Свидетельствуем: «Белый тигр» объявился снова. Теперь на Украине. И не из угрюмых расщелин Шварцвальда. Есть все основания думать, что он прошёл по дну океана от самого Лима штат Огайо (место производства американских танков). Для танка с мёртвым экипажем это так же просто, как пройти по дну Припятских болот. Да, пока он прикрывается ржавыми доспехами украинского танкопрома. Но пророчество танкиста Найдёнова из Вашего фильма сбылось: он затаился и ждал! Ждал двадцать лет, пятьдесят, семьдесят… Чтобы в июне 2014‑го объявиться на нашей земле после того, как исчез с неё в июне 1944‑го…

Значит не сжёг его Найдёнов! Не сжёг.

Мёртвый экипаж «Белого тигра» за эти годы понял главное: бессмысленно жечь русские танки! Даже Геббельс перед гибелью написал: «Словно какой-то могущественный великан лепит из уральской глины военную технику русских в неограниченном количестве». И имя этому великану – русский народ. А значит – и народ Донбасса тоже. Поэтому для «Белого тигра» очевидно: жечь нужно жилища, шахты, заводы… детей и женщин этого народа! Школу за школой, дом за домом, парк за парком… И мы это видели: в самом Донецке, в осаждённой Горловке, в прифронтовом Зайцеве…

Только за те несколько дней, что мы вернулись оттуда «Белый тигр» расстрелял в Зайцеве четыре мирных дома! Накануне «школьного перемирия», под занавес «перемирия хлебного».

Именно поэтому нам и необходимо сжечь его! У ворот Донбасса. Пусть это будет сын или внук Найдёнова, на Т-72 или даже на «Армате», сюжет придумать не так трудно, со сценарием и подробностями помогут писатели Донбасса, ополченцы, просто – свидетели новых преступлений «Белого тигра»…

Но сжечь его надо! Ритуально, на экране! Не мне объяснять Вам, впервые сказавшему о ритуальном характере цареубийства в Екатеринбурге средствами кино, – как важно уничтожить врага именно ритуально! Ведь те же антихристианские и русофобские силы, что совершили злодеяние в подвале Дома Ипатьева, сегодня пытаются повторно – в ответ на канонизацию Царской Семьи – убить Государя «Матильдой».

Врага надо бить его же оружием! Поэтому «Белый тигр» на Украине должен быть сожжён!

Иначе он может появиться на нашей земле уже не в треснувшей броне жовто-блакитного танкостроения, а в многослойной защите напичканного современнейшей электроникой консолидированного Запада![17] А, значит, и все жертвы на Донбассе были зря!

Надо остановить его, не дать ему, дымясь, задним ходом опять уползти по дну океана в своё логово!

Вспомните, ведь и чёрные тевтонские кресты прежде осыпались в пучину Чудского озера в фильме Сергея Эйзенштейна, приближая нашу Победу в ещё не начавшейся, но уже ставшей неизбежной войне! Не знаю, понимает ли это руководство России, но мы, художники слова и кино – обязаны понимать! Поэтому ждём от Вас не продолжения, а завершения Саги о «Белом тигре». Пора поставить точку в его мёртвом и погибельном для других существовании.

Алексей Шорохов, поэт, секретарь Союза писателей России

2017 г.

Щеневмерлая телехудожня

Сайт «Кинопроиск» представляет фильм Сергея Лозницы «Донбасс» (2018)

Во время очередного «бессрочного перемирия» на Донбассе (под непрекращающиеся залпы 120-мм миномётов и 152-мм гаубиц будущих европейцев по своим бывшим согражданам) посмотрел одноимённый фильм Сергея Лозницы. Сподобился.

До этого, признаться, творчество прошлогоднего Каннского (как раз за «Донбасс») лауреата, «украинского Тарковского», «степного Феллини» и «хуторского Антониони» оставалось в моём немалом кинобагаже с маркировкой «недопросмотрен» и «полупрослушан».

Хотя основания приглядеться были… Самые известные картины Лозницы «Кроткая» 2017 года (якобы по Достоевскому) и «Счастье моё» 2010 года (по самому Лознице) обсуждались, даже отклики собирали. В прессе. В отличие от денег. В кассе.

Так бюджет «Счастья моего» составил 1,5 млн евро, а сборы – 17 тысяч долларов; зато «Кроткая», стоимостью в 2 млн евро, принесла продюсерам фильма уже целых 114 тысяч. Правда, рублей. Но не в деньгах счастье! Об этом знают все мастера фестивального кино. А в том, где их найти?

У Лозницы, я так понимаю, судьбоносной стала встреча с продюсером из Германии Хайно Декертом. Начиная с дебюта, снятого на киностудии Декерта. Ну а дальше – дебет с кредитом только росли. В «Донбассе» бюджет составил уже 2,5 млн евро. Конечно, не Михалков. Так ведь и «Нафтогаз» не «Газпром».

Однако съёмочная группа сложилась. Из фильма в фильм кочуют молдоване, литовцы и прочие щирые европейцы, объединённые, как нетрудно догадаться, одним – жгучей нежностью к бывшей Родине и её государствообразующему народу. Ну и деньгами, конечно. Не так-то просто на просторах нынешних восточных европ сыскать хоть какие бюджеты; беглые (в царство свободы) и бедные бывшероссийские актёры Горбунов и Пашинин не дадут соврать.

Поэтому здесь, у Лозницы, всё хорошо, можно только поздравить. Заказчик найден, контакт закреплён, бюджет освоен. Но сюжет не бюджет. С сюжетом хуже. Сюжет во всех картинах Лозницы (что «игровых», что документальных) примерно одинаков: он/она (т. е. камера) едет/идёт/бежит/догоняет «где-то в России». По дороге (в лесу, на посту ГАИ, в сарае, на кладбище, в публичном доме, городской администрации, бомжатнике) встречает бывшего/будущего/настоящего вора (убийцу, проститутку, депутата «Единой России», алкаша, главу администрации, группу местных жителей). Его/её бьют по голове (насилуют, отымают паспорт, женят на цыганке, выбирают в Государственную Думу, опаивают денатуратом, приглашают возглавить предвыборный штаб Путина, закапывают на детской площадке). В общем, типичная русская жизнь в типичной русской глубинке. Снимают, правда, на территории Евросоюза – но это и понятно: вопросы безопасности. Вдруг «где-то в России» кто сценарий прочитает, тогда «закапывают на детской площадке» может и перестать быть метафорой. Особенно на День ВДВ.

В «Донбассе» кое-что «сюжетного» добавилось. Вместо густопсового «они» (эти русские) прежних картин, добавилось ещё и «мы». Что в фильме про гражданскую (а точнее, цивилизационную) войну и понятно, особенно когда сам ты безоговорочно по одну сторону окопов (то есть не художник, а пропагандист). В это самое «мы» у Лозницы (для весомости, чтобы перебить запах сала и чеснока) добавляются благородные обертона шнапса (генетическая память радостно откликается): в кадре возникают немецкие тележурналисты с камерой. И хотя вместо привычно-бодрящего schneller-schneller слышится робкое «их бин телефункен», свидомому уху и то, как благовест.

В остальном – всё как обычно: воры, проститутки, главы администраций, алкаши, местные жители. Из экзотики: ополченцы, блокпосты, РСЗО «Град», а также ихтамнеты (Владимир Путин: «Их там нет».). Последние откровенно радуют – все в новеньких «Ратниках», экипированы прямо со стендов «Армия-2018», из карманов торчат «Калибры» с «Кинжалами», за сараями виднеются новёхонькие «Арматы» в заводской смазке. Правда, почему те же самые ихтамнеты, которые уничтожили, по словам Шойгу, за четыре года войны в Сирии свыше 87 тысяч боевиков, до сих пор не маршируют по Львову и Тернополю – остаётся неясным. Хотя на Донбассе врагов им противостоит в два раза меньше успокоенных бармалеев.

Но не всё о грустном. Из достижений художника – монолог ополченца перед приехавшим телефункеном: «Даже если ты и не фашист, твой дед по-любому был фашистом». Вопрос: а где здесь смеяться? После слова «кирпич»?

Или из монолога другого ополченца перед тем же телефункеном: «Мы у вас (в Германии) фашизм раздавили, а у себя дома до конца не зачистили…» Здесь тоже что-то не так? А марши ветеранов Ваффен-СС «Галичина» и памятники Бандере, простите, на «Мосфильме» монтируются?

Да, на «Мосфильме». Лозница на этом настаивает. Всё, что происходит на Донбассе, – сплошное «Киселёв-ТВ». Фильм каннского лауреата начинается в гримёрке – перед съёмками ужасов войны (как человек, бывший на Донбассе, не могу это писать в кавычках). Ужасы, разумеется, постановочные. Снятые лживым «Киселёв-ТВ». Это согласно Лознице, который, в свою очередь, представляет правдивое «Вашингтон-ТВ». Ну или скорее «Мюнхен-телефункен». Но тоже правдивое.

В конце фильма ихтамнеты расстреливают отработавшую своё съёмочную группу «Киселёв-ТВ». Так сказать, пускают в расход. Не жалко.

И это главная идея фильма: все, кто живёт на Донбассе – или массовка «Киселёв-ТВ», или сборище гопников, алкашей и мародёров. Или путинские ихтамнеты. Ни тех, ни других не жалко. Про третьих и говорить нечего – туда им и дорога! Не правда ли, фрау?

Так что, фойер, шановнии, фойер! В смысле: огонь!!!

P.S. И о характерном. Небратский режиссёр намеренно напрашивается на параллели с покойным Алексеем Балабановым и его «Войной». Там тоже про сепаратистов. Только про чеченских. И про войну. России на Кавказе.

Только вот разница обнаруживается существенная: чечены Балабанова отрезают головы русским пленным, а ополченцы Лозницы – шмат сала у пассажиров автобуса.

Может, очерствелому европейскому сердцу это ничего и не скажет, а вот для справжнього украинцу – это удар точно: ниже пояса.

2019 г.

Волчонок на блокпосту

Донбасс живёт, учится и воюет

С февраля нынешнего года ситуация на юго-востоке бывшей Украины резко обострилась. Так утверждают российские и зарубежные СМИ. И надо признаться, что обострилась ситуация не без помощи этих самых СМИ. Будто по мановению дирижёрской палочки они вдруг «вспомнили» о войне на Донбассе, которая не прекращается уже семь (!) лет. Это больше, чем минувшая Великая Отечественная и Вторая мировая в целом. Что же происходило и происходит на Донбассе?..

Муравей в янтаре

Недавно я вернулся из Донецкой народной республики, куда ездил от журнала «Отечественные записки» с военкором Ириной Гамаюн по приглашению Горловского института иностранных языков. Это далеко не первая наша поездка, но она оказалась действительно непростой.

Хотя бы потому, что впервые с начала войны на Донбассе введены очень жёсткие ограничения на въезд в республики. Многие это связывают с короновирусом. Но не исключено и то, что сведения о новых «немирных» планах Киева по Донбассу оказались известны России.

Уже одни только эшелоны с тяжёлой техникой и пополнение линии разграничения новыми военизированными соединениями не могли пройти незамеченными в Генштабе РФ. Так же как демонстративный отказ от соблюдения условий «перемирия», выход из Минского формата, участившиеся обстрелы. Это не говоря об утечках и протечках от шановних хранителей державний тайны в СБУ и руководстве збройних сил.

Во всяком случае, ощущение двух общевойсковых армий и трёх воздушно-десантных бригад РФ, развёрнутых на границе с бывшей Украиной за нашей спиной, было действительно новым и, чего греха таить, успокаивающим. Жёсткая демонстрация позиции России по Донбассу воодушевила и жителей республик, во всяком случае – я это неоднократно от них слышал. Это же отрезвило, будем надеяться, киевских вояк. Хотя бы на время…

На этом новости, – во всяком случае, «воодушевляющие» – кончаются. Потому что всё остальное осталось таким же. Да, вернулись на старые места убранные было после Минска блокпосты; да, обкладывают мешками с песком административные здания прифронтовых городов и посты ГАИ; да, начали рыть вторую линию укреплений и возводить дзоты на местах возможных танковых ударов. Но в общем-то это давно нужно было сделать (и где-то делалось). Потому что киевский режим напоминает дарвиновского предка человека с камбулей (по-украински «гранатой») в руке – куда и когда он её бросит, никому не известно.

Донецк нас встретил размеренной столичной жизнью и гаишниками в засаде, пересечение двойной сплошной повлекло всё то же, что и в Ростове, Серпухове или Казани. Прейскурант, правда, оказался ниже.

За городом-героем Донецком дороги кончаются. Город воинской славы Ясиноватая встречает врага (и друга) хитро переплетёнными и перетекающими друг в друга ямами на асфальте. Вполне возможно таков инженерный замысел – в случае наступления противника сильно изношенный парк украинской военной техники потеряет половину единиц ещё до вступления в огневой контакт с защитниками республик. Но местным автовладельцам от этого не легче.

Прифронтовая Горловка также ямоопасна, это уже стало частью неповторимого горловского городского пейзажа. Говорят, что хроническое ямообразование связано с особенностями дорожного покрытия ещё времён СССР. Но многие не верят и ссылаются на принцип «война всё спишет».

Со времён недоброй памяти Минского перемирия всё здесь оказалось как бы законсервированным, известный горловский блогер Егор Воронов при нашей встрече сравнил родной город с муравьём, застывшим в янтаре. А ведь совсем ещё недавно Донбасс давал свыше 80 % поступлений в бюджет незалэжней и, по сути, кормил офисный планктон Киева и титульный бандерштат и хуторстан Западенщины. Сегодня шахты частично затоплены, частично находятся на оккупированных Киевом территориях; машиностроительные заводы работают на минимальных мощностях. Зарплаты в Горловке в среднем 12–15 тысяч рублей, много объявлений о наборе рабочих на территорию РФ – там уже платят значительно больше: 40–50 тысяч рублей. Поэтому немало горловчан ездят на заработки в Большую Россию, вахтовым методом. А вот цены в магазинах немногим меньше московских (по каким-то продуктам – такие же). Подсолнечное масло – от 125 до 160 за литр. Сахар – 50 рублей. Хлеб – от 20 до 25 рублей. Картофель – 30–35 рублей, молоко – 45–50 за литр, сыр – 380–450. Яйца – 75—100 за десяток. Свинина – от 280 до 400. Курица – филе (220), бедра (170), голени (120), тушка (150–160).

Горловка под огнём

Ну и самое главное отличие Горловки от какого-либо похожего на неё, далёкого от столиц города в России (Мценска, Рыбинска или Можайска) – это война. Обстрелы города (его окраин) здесь не прекращаются с 2014 года. Особенно это касается частично оккупированных бывшей Украиной (пос. Зайцево) или попавших в «серую зону» (шахты 6/7, им. Гагарина, пос. Гольма) частей Горловки. Туда «прилёты» фиксируются ежедневно. Стёкла дрожат во всём городе.

В ночь нашего приезда киевские каратели обстреляли позиции Народной милиции в районе шахты им. Гагарина, утром мы встретились с бойцами. Увы, у защитников Донбасса в то утро было два двухсотых. Киевские каратели вели огонь из ствольной артиллерии 152-го калибра (гаубицы), от таких «прилётов» блиндажи не спасают.

Ополченец с 2014 года с позывным «Куба» рассказал мне, что со времени нашей последней встречи на опорнике в Зайцеве (год назад) особых изменений не случилось: да, нашим разрешили давать «ответку» (ещё год назад нельзя было), свидомых это на время успокаивает; но количество и калибр обстрелов растут, техники на той стороне прибывает; бойцы народной милиции отчётливо видят, как укры разбирают на капониры захваченные шахты, там работают бульдозеры, льют бетон.

Нашим приходится гвозди и брёвна на блиндажи покупать (доставать) самим, машины ремонтируют и заправляют за свой счёт. То же и касательно «снаряги»: приборов ночного видения, полевой формы и многого другого. Всё это, как правило, от волонтёров из России. С гуманитаркой. Так же обстоит дело с беспилотниками. Свой, например, рассказывает «Куба», они отдали, куда нужнее – на Промку (Донецк). Там его укры и приземлили.

Хуже всего неопределённость – с военными пенсиями, пособиями, обещанными гарантиями. Ополченец с 2014 года с позывным «Бешеный» (шесть контузий) в день нашего приезда ездил в госпиталь, прокапался обезболивающими и опять на передовую. Да, денежное довольствие увеличили: с 15 тысяч до 17 рядовым бойцам. Но о чём это вообще?

Золото Донбасса

И всё-таки тягостного впечатления от поездки не сложилось, в который раз, возвращаясь с Донбасса, понимаешь, что подлинное его золото – это не коксующийся или обычный уголь, не машиностроение и нефтехим, а люди. Люди, которые все эти семь лет живут, растят детей, работают, учатся, воюют. Порой в невыносимых условиях, ощущая себя «нелюбимым ребёнком» Большой России (особенно на фоне зацелованного и забалованного Крыма). Но ребёнком неброшенным, о котором помнит и заботится Москва.

В Горловском институте иностранных языков и в Донецком национальном университете я представлял новую книгу стихов «Война», были там и донецкие, и горловские стихи. Они уже на передовой, очень надеюсь, что бойцы найдут в них нужные для себя строки.

Но не менее важно другое: аудитории вузов Донбасса полны! В них множество красивых, увлечённых юношей и девушек (некоторые в полевой форме: сражаются и учатся одновременно). Донецкая филологическая школа известна во всём русскоязычном мире: старейший русский журнал «Отечественные записки» регулярно публикует выдающиеся современные работы ученика М.М. Бахтина, профессора ДонНУ В.В. Федорова, готовятся к печати исследования профессора ДМУ В.М. Калинкина, ректора ГИИЯ С.А. Кочетовой, доцента того же института О.В. Жариковой и многих других. Институт иностранных языков в прифронтовой Горловке не переставая готовит новых и новых преподавателей русского языка и литературы для школ Донбасса. Издаются научные сборники, выходят книги стихов и прозы.

В Горловском инязе мы открыли выставку детских рисунков «Дети Крыма – детям Зайцево» (проект «Дети мира – детям Зайцево»). Уныния нет. Но есть усталость. И в Кремле должны понимать это. Как и то, что война ведётся не против Донецка и Луганска, а против Симферополя и Севастополя, против Воронежа и Краснодара, против Москвы и Санкт-Петербурга. Просто республики приняли первый удар на себя.

И вопрос признания Донбасса и оказания ему прямой военно-технической, а возможно и вооружённой помощи – это вопрос выживания и сохранения Большой России в XXI веке. Как это было в двухтысячные с Чечнёй, как это было в 2008‑м с Грузией. Присоединением Крыма дело не ограничится. По-тихому договориться с Западом уже не получилось. Жукову приписывается фраза: «Мы их освободили, и они нам этого никогда не простят». Вне зависимости от того, произносил маршал её или нет – она абсолютно верна. Нам не простили освобождение Европы в 1812–1814 годах, не простили спасение Австро-Венгрии в 1848 году, а уж 1945 год не простят и подавно – как говорится, будьте благонадёжны.

Поэтому вопрос мира в Донбассе – это вопрос Победы. И не только той, которую мы будем праздновать 9 Мая, но и той, которую ещё предстоит одержать.

Волчонок на блокпосту

…Уже за Иловайском, на блокпосту, я увидел одинокого волчонка – он пугливо высовывался из кустов, хватал хлебные корки, валявшиеся на асфальте, и утаскивал их в высокую прошлогоднюю траву. С началом войны в ДНР запретили охоту: фазаны, не пугаясь, выходят из посадок, расплодились кабаны, волки под Амвросиевкой этой зимой, говорят, обнаглели до того, что начали драть хозяйских собак. Иногда, с разрешения администрации, собираются команды охотников и отстреливают чересчур расплодившихся хищников. Видимо, родители волчонка попали под такую облаву, и он остался один.

Этот волчонок показался мне символом идущей на Донбассе войны. Вырастет ли он и вернётся к своей природной свободной жизни или, ослеплённый фарами, будет раздавлен равнодушно проносящимися мимо машинами? Вот в чём вопрос.

2021 г.

Казачий роман о войне на Донбассе

О новой книге Александра Можаева

Выдающийся современный русский писатель Александр Можаев к своему 65‑летию подошёл с новым романом «За чертой», романом итоговым, который, по моему глубокому убеждению, уже стал значительным событием в Русской литературе XXI века. Это, как рождение сверхъяркой звезды – она уже есть, появилась, но лучи её когда-то ещё только достигнут людских глаз! Особенно в наше тёмное и безъязыкое время…

Тем радостнее, что роман, появившийся на свет совсем недавно, уже замечен и (в сокращении) опубликован в журнале «Отечественные записки», а сейчас подготовлена к изданию и книга Александра Николаевича, в одном из лучших современных русских издательств – издательстве «Вече» – с полной версией этого произведения, а также с другими повестями и рассказами автора.

По ту сторону боли

Сказать, что роман «За чертой» – о воюющем Донбассе, не сказать ничего! Слишком много бравурного, шутовского, даже кощунственного было написано (и хуже того – премировано в РФ) о братоубийственном конфликте на юго-востоке бывшей Украины. Написано людьми, ни разу не бывавшими там или выезжавшими туда только на фотосессию.

Роман Можаева – целиком оттуда. Из-за «черты», которая автору знакома не понаслышке. Слишком много автобиографических черт несёт в себе центральный образ романа, образ Атамана, проводника групп российских добровольцев, идущих тайными тропами в ополчение Донбасса. В обход украинских растяжек и айдаровских засад.

Точное, подробное знание трагических событий весны – лета 2014 года на Луганщине – не скачать из интернета, оно у Можаева своё, кровяное, изболевшееся внутри.

И здесь очень важно отметить, на мой взгляд, определяющее качество этого произведения, а именно: «За чертой» – это казачий роман. Давно пора уже ввести это определение. И роман Можаева вполне заслуженно и спокойно, по праву занял своё место в ряду таких романов, как «Тихий Дон» (о судьбе донского казачества), «Даурия» (о судьбе забайкальского казачества), «Урал – быстра река» (о судьбе оренбургского казачества). Все перечисленные произведения были написаны о Гражданской войне в России начала XX века. Новый казачий роман повествует уже о смуте начала века XXI.

Герои романа – как безвестные хуторяне, казаки (именно казаки, а не «потомки казаков», потому что без колебаний идут защищать свою родину от пришлой бандеровской нечисти), так и прославленные герои Новороссии – Бэтмен, Мозговой, Болотов… Им выпало жить и умирать на родовых землях Всевеликого войска Донского, поделённого в своё время создателями СССР между двух бывших «братских» республик.

Но онтологический разрыв между этими «братскими» республиками уже заложен заезжими безродными интернационалистами по руслу реки Деркул, именно эта река с началом войны становится для героев романа «чертой», которая резко делит их жизнь на «здесь» и «там».

Здесь – Россия, «Арматы» и «Сарматы», «Калибры» и «Солнцепёки», мощнейшая армия в мире и День Победы, там – кровавый гопак в исполнении уголовников и мародёров, фашистское и полицайское отребье, недобитое после Великой Отечественной войны; нежить, эксгумированная коллективным Западом в 2000‑е годы нового столетия против России. И против тех, кто там всё ещё чувствует себя Россией.

«Чертой» становится и сама война на Донбассе, которую автор понимает как суд. Суд за безбожные пятилетки и расказачивание, суд за пьянство и блуд позднесоветских лет и нового времени, за аборты и безверие, соглашательство с комфортной украинизацией и трусость. Недаром у Можаева в романе с началом боевых действий сталкиваются два потока: в первом – бегущие с Донбасса здоровенные молодые лбы из местных (с айфонами и украинской пропиской), во втором – добровольцы из России, зачастую уже в возрасте, идущие навстречу им, умирать за них…

Не стоит ожидать от знакомства с этим романом лёгкого чтения: многолетняя, трагичная, изломанная страсть Кудина и Натахи обрывается за «чертой» – его, израненного, заживо сжигают фашисты из «Айдара»; её, разведчицу, давят БТРом спецы из укровермахта; умирает от рака и Бармалей, съеденный горем изнутри, поставленный на разворованную гуманитарку и раненых, на обмен трупов погибших; сходит с ума потерявший жену под украинскими бомбами Носач… Да и сам Атаман тоже оказывается «за чертой» – за чертой памяти и вины, за чертой непреходящей боли и горя.

Не случайно, что в конце романа его главный герой приходит к ветхозаветному мироощущению Иова, которое автор вынес в эпиграф к своему произведению: «…предамся печали моей; буду говорить в горести души моей» (Книга Иова, глава 10: 1).

Но при всём при этом, хотел того Александр Можаев или нет, роман исполнен дыхания Нового Завета с неотменимой заповедью Спасителя: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» (Ин. 15: 13). И все русские герои романа «За чертой», живые и мёртвые, всё-таки искупают и свою грешную жизнь, и всё наше нынешнее безвременье, полагая души своя за други своя!

Крайние России

Сегодня, как и всегда, писатель на Русской земле – «крайний» и в ответе за всё, на ней происходящее. Разумеется, не по совокупности вины, а по неотменимой совестливости мироощущения. И не важно – размышляет ли он о греховной двусмысленности своего божественного ремесла, как Владимир Крупин, или до земной усталости сердца упивается щедрой благодатью отеческого художественного слова, как Александр Можаев, не важно… Важно только, чтобы писатель этот был подлинным.

Новая книга Александра Можаева – итоговая. В ней собраны, наряду с романом «За чертой», повести и рассказы последних пятнадцати – двадцати лет. Раздел её «На краю России» в равной степени может быть назван и «С краю Украйны». Потому как норовистая степная река Деркул, в своём стремительном течении сквозь духовитые страницы прозы Александра Можаева, по мстительной ленинской указке делит два соседних казачьих хутора на два никогда досель не существовавших государства: РФ и Украину. Когда-то в большой русской истории, горько усмехается Можаев, деды служили в одном казачьем полку, нынче – «внуки служат в разных армиях».

И не только «служат», но уже и вовсю стреляют друг в друга. У Можаева задолго до нынешнего братоубийства на Донбассе грозовое дыхание войны с близких предгорий Кавказа уже опаляет его прозу. В первую очередь это касается рассказа «Сретенье», где одуревшая от телекликушества разного рода «комитетов солдатских матерей» Ольга, мать солдата-срочника, бросается «спасать своего Лёшку из войны». Бог весть, как пробравшись на передовую, пристыженная там своим возмужавшим сыном, Ольга, обдирая в кровь руки и сердце, чудом возвращается домой. И самыми страшными для неё оказываются не блокпосты и минные поля Чечни, а бандитская действительность «мирной» России, сплошь и рядом ставшей уже «прифронтовой».

Другие вкрапления «военной» темы в прозу Можаева (рассказ «Сон», афганская повесть «Сары-Буль»), скорее, являются гуманистическим послесловием к «оправданному» (приказом, присягой, многовековой традицией) человекоубийству на войне. Душа героев (бывших воинов) мытарствует в поисках если не мистического прощения («Сары-Буль»), то хотя бы забвения («Сон») былых грехов. Или подвигов…

Есть в этом, на мой взгляд, что-то надрывное – от толстовства и старообрядчества, что, как правило, заканчивается революциями, майданами и ещё большей кровью. И тогда уже вдова при живом муже (сосланном на Колыму) хуторянка Евгения самовольно входит в пылающий храм, подожжённый комбедовскими активистами (рассказ «Крещение»). Что опять-таки возвращает нас к душепагубным аввакумовским «гарям», тоже самовольным.

Правду сказать, «старообрядческая особинка» (понятная для сложной в конфессиональном отношении области войска Донского) не становится определяющей в книге Александра Можаева (что неминуемо депортировало бы её из разряда общерусской прозы в область этнографическую).

Более того, такие произведения Можаева, как повесть «Деркул – быстрая река», рассказы «Ошибочка», «Пастухи», «Дед Серёга», «На краю России», совершенно очевидно являются лучшими страницами современной русской прозы, и здесь коротеньким обзором не отделаешься.

Так что, подытоживая, необходимо сказать, что Александр Можаев – сегодня один из немногих (если не единственный) современных русских прозаиков, в такой полноте продолжающий народно-смеховую и в то же время глубоко трагическую гоголевско-шолоховскую традицию русской литературы. Здесь, совершенно не обинуясь, проглядывают на свет Божий и «Шинель», и «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (рассказ «Сумка»), и «Тихий Дон» с «Поднятой целиной» («Деркул – быстрая река»). Порой даже задумаешься: зачем Можаев с таким неведомым упорством всё пишет и пишет свою краероссийскую (почти малороссийскую) жизнь, не прячась от неё и не пряча её? С подцензурным словцом подчас, с нередким мордобоем и усталым пропойством вокруг. И понимаешь: ежели покрепче тряхнуть эту грубую хуторскую жизнь, выкатятся из неё крепкие зёрна созревших человечьих судеб; нашу же «утончённую» столичную жизнь, как ни тряси, ничего уже, кроме перхоти, из неё не сыплется.

Поэтому слава и премии, как пена по Деркулу-реке, плывут себе и плывут, увы, мимо. А Можаев стоит. Воистину – на краю России. Крайний за неё.

2021 г.

Горловка под огнём

Фронтовой репортаж из прифронтового города

Долгопрудный – Донбассу

Утро в Горловке выдалось «громкое», как говорят местные, «работает что-то тяжёлое». Это удивительно точное военное определение для невоенных людей – в городе из-за эха и причудливой акустики городских кварталов очень трудно точно определить на слух калибр. «Что-то тяжёлое» по-горловски значит крупнее 120 мм, и вполне может быть 152-мм «Гвоздикой» или «Акацией», а может и 203-мм «Пеоном». Не говоря уже про 230-мм «Тюльпан», от «выходов» которого многоэтажные дома, качаются, как в серьёзном подпитии. Впрочем, про «тяжёлые» сорта отечественного навесного и ствольного розария я уже недавно писал из-под Харькова.

…Накануне очередного отъезда в зону спецоперации глава администрации города Долгопрудного Московской области В.Ю. Юдин пригласил меня на встречу с волонтёрами, собирающими гуманитарку для пострадавших от боевых действий районов бывшей Украины. Не самый большой муниципалитет Подмосковья и его жители собрали около 62 тонн гуманитарной помощи, что составило почти четверть от общего сбора по региону. Рассказал молодым ребятам, собирающим помощь, что конкретно нужно людям в городах и сёлах, по которым прокатилась война, беженцам.

Чем-чем, а своим неравнодушием русский народ славился всегда, помогая всем и обогревая всех, кого затронула беда. Ну а сегодня – пришло время помогать своим и лозунг: «Русский – помоги русскому» перестал быть «призывом к экстремизму», как нас последние десятилетия учили либералы изо всех ветвей власти, оказавшиеся в решающий момент элементарными национал-предателями.

И долгопрудненцы пример воистину русского неравнодушия. Помимо централизованной гуманитарной помощи, которая идёт по линии МЧС России, сотрудники администрации и частные предприниматели Долгопрудного передали через нас ещё и адресный груз жителям многострадального посёлка Зайцево (ДНР), разрезанного линией фронта напополам.

Сирия с нами

Из Москвы выехали на двух машинах, команда собралась интернациональная. Уроженка Сирии, сотрудница арабского отдела RT Жоржина Дейр-Атани, и мы – два русских поэта, два Алексея, два секретаря Союза писателей России: Алексей Полубота и ваш покорный слуга. И если с нами всё понятно – мы с Донбассом и на Донбассе с самого начала необъявленной войны, ведущейся Украиной против русского народа с 2014 года, то история Жоржины более интересна.

Родившаяся в христианской семье Дамаска, в прекрасной Сирии – она с раннего детства видела израильские ракеты, пролетавшие над головами играющих детей. Потом к внешней агрессии добавилась «чёрная революция» внутри, выпестованный «дорогими западными партнёрами» ИГИЛ (организация запрещена в РФ).

Жоржина, русская по матери, уехала в Россию. Привыкшая к войне, но так и не привыкшая к страданию людей – она и в мирной Москве нашла применение своему неравнодушию: лично ездила кормить бездомных на Белорусском вокзале, в последнее время у неё в «окормлении» было около 150 человек. Когда увидела репортажи из Мариуполя, поняла – это тоже её личная беда. Наши общие знакомые дали ей мой телефон, и вот мы едем.

Выехали на Благовещение. Сутки, которые добираемся до границы, проходят в разговорах о русском народе, о Христе – это то, что у нас общее. Впрочем, «игил» у нас тоже общий: террористов под чёрными и жовто-блакитными знамёнами мир уже узнал, гадаем – в какие цвета ещё коллективный Антихрист, то есть современный Запад, может выкрасить своё кровавое детище. Это сравнение не ради красного словца. Рассказываю Жоржине, как украинские террористы обстреливали Горловку на Пасху, как это происходит почти на каждый церковный праздник, она грустно улыбается: «Знакомый почерк»; развязавшие войну нелюди на её родине поступали точно так же.

Кому-то может показаться натянутым определение «коллективный Антихрист», но, взглянув на одну лишь кровавую географию преступлений Запада и его разноцветных янычаров за последние десятилетия, оно становится очевидным: православные Молдавия и Приднестровье, православные Сербия и Грузия, Сирия, наконец Украина. И везде – в конечном итоге в прицеле оказывается Россия как центр мирового Православия и сопротивления коллективному Антихристу.

Военнообязанный совести

На КПП «Успенка» прощаемся: Жоржина со своим грузом продолжает движение по территории РФ в Керчь, чтобы передать собранное нашим военным, мы с Алексеем уходим «за ленточку», в непокорённый Донбасс.

На границе – знакомая смена, ребята узнают в лицо, но – война, поэтому проверка документов, а на таможне – досмотр машины, всё это, как всегда, долго; дальше, наоборот, всё предельно быстро – ночуем в Харцызске, и в шесть утра – в столице воюющей республики, городе-герое Донецке.

Город роз встречает канонадой, и если раньше гремели окраины Донецка, то сегодня уверенно гудит центр. Около Дома правительства видим в небе белое облачко разрыва, затем приходит звук. Работает ПВО, судя по всему (сверху ничего не сыплется), отработали по украинскому беспилоту.

Идём к Пушкину, затем на Университетскую – улица, знаменитая своим филфаком, где работали великие русские филологи, в том числе недавно ушедший Владимир Фёдоров, теперь во всём мире ассоциируется с одним из самых кровавых злодеяний украинского нацизма: ударом тактической ракетой «Точка-У» по центру мирного города, по скоплению мирных жителей Донецка.

Посечённые поражающими элементами стены, пробитые окна и металлические двери, несмываемые пятна крови на тротуаре и цветы, цветы…

Выезжаем из столицы республики долго, отказал навигатор, по подсказкам местных «за тем столбом налево», а «после вон того террикона направо и всё держитесь левой стороны» всё утро теряем, блуждая по просёлочным дорогам между Макеевкой и Ясиноватой. Пару раз наезжаем на наши (слава Богу) блокпосты, ребята подсказывают. Здесь всё рядом: можно заехать и к хлопцам с красно-чёрными бандеровскими стягами: «Усё, москали, приихалы». Возле развалин Ясиноватского маслозавода в отстойнике отдыхают «шестьдесятчетвёрки» народной милиции ДНР, танкисты улыбаются, солнышко, весна…

В конце концов решаемся ехать через Ясиноватский блокпост в Горловку напрямую. Бойцы на блокпосту отговаривают, трасса простреливается, но нам надо. На предельной скорости и антиснайперском манёвре долетаем до Пантелеймоновки, переводим дух. Вот и город воинской славы – Горловка. Здравствуй, родная!

На следующее утро – в Зайцево. Этот многострадальный посёлок – северная окраина Горловки, которая сама по себе – северная окраина ДНР (в границах недоброй памяти «минских договорённостей»). Теперь, даст Бог, всё изменится – и Горловка вернёт себе свой центральный (а не прифронтовой) статус.

Созваниваемся с настоятелем Покровского храма посёлка Зайцево, протоиереем Николаем (Марковским):

– Ребята, накануне украинская артиллерия работала по центру посёлка, были прилёты рядом с храмом и поселковой администрацией, так что смотрите – поездка под вопросом. Если выедем и начнётся стрельба, поворачиваем.

Слава Богу, доезжаем спокойно. Вот и то, что мы везли через полстраны, – в месте своего назначения. Немногое, но нужное: лекарства, тушёнка, конфеты, средства гигиены.

День воскресный, в храме начинается служба. Отец Николай с началом войны не оставил свой приход и своих прихожан, и даже тогда, когда посёлок разделила линия фронта и обстрелы стали ежедневными и еженощными продолжал своё служение. За это время в окно его квартиры прилетел украинский снаряд, а за ним самим охотился украинский беспилотник, сбрасывал мины рядом с его машиной…

– Были предложения уехать, конечно. Когда прилетел в квартиру снаряд, тогда и после этого долго руки дрожали. Жалко, очень жалко и матушку, и детей. Но я же клятву давал Христу, когда принимал священнический сан. Как я оставлю своих прихожан? Ну сберегу я жизнь, а честь священническую?

На «Херувимской» начинается канонада, к выносу Святых Даров усиливается. Но литургия идёт своим ходом. Вспоминаются слова Льва Гумилёва, он в одном интервью сказал, что в мире скопилось столько злобы, что если хотя бы один день в одном месте на Земле не совершится Божественная литургия – планету разорвёт на куски…

Здесь, на службе в Зайцеве, под звуки орудийной стрельбы, понимаешь, что это – не метафора. В этом и ответ протоиерея Николая Марковского многим сострадательным «советчикам» – почему он не уехал в тихие «достойно есть». Отец Николай, так же как и многие на Донбассе и в России, свою повестку получил не в военкомате, он военнообязанный совести.

Отравленные колодцы в Зайцево

Идём смотреть места вчерашних прилётов: вот воронка от 82-мм мины, посечённые стены и выбитые стёкла Поселковой администрации, и в очередной раз раненый памятник русским солдатам, освобождавшим Зайцево 80 лет назад. Железная пирамида на братской могиле пробита свежим осколком.

Тяжело ухает наша арта.

– Работают по Нью-Йорку, – комментирует местная жительница. Действительно, на той стороне стоит посёлок (один из укрепов нацистов), он так и называется «Нью-Йорк».

– Ничего, говорю, матушка – скоро и по Вашингтону работать будем!

Женщина рассказывает, что на оккупированной части посёлка, в Жованке, нацисты отравили колодцы. А местным жителям сказали: «Вы всё равно русскоязычные, как вы будете выживать – нам не интересно».

– Кто же там стоит? – спрашиваю.

– Да «азовцы» и «грузины» (из «Грузинского легиона»).

Ладно, думаю, мир устроен премудро и предельно логично: так как вода под землёю соединяется между собой, так и дела человеческие связываются воедино. Отравивший воду в Зайцево грузинский нацист увидит русские танки у себя в Гори, а смотревший восемь лет «под пивко», как «сепары сами себя обстреливают» на Донбассе, киевлянин услышит шелест «Калибров» у себя под окном. Всё в мире связано. Господь сказал: «Какою мерою меряете, такою и вам воздастся». И ещё Он сказал: «Мне отмщение – и Аз воздам». Уже воздаётся.

2022 г.

Путин и «малый народ»

Тектонические сдвиги истории как фактор веры

И вопрошaше его: что ти есть имя?

И отвеща глаголя: легион имя мне, яко мнози есмы.

Евангелие от Марка

Потому что Христовы

Как подытожил один умный атеист после крушения СССР: «Оказалось, что на Западе нас не любят не потому, что мы “красные”, а потому что мы русские». Наблюдение, собственно, абсолютно марксистское, характерное для той части позднесоветского истеблишмента, которая считала, что достаточно отказаться от одной политэкономической модели, чтобы успешно встроиться в другую. В качестве равноправного (о святая марксистская наивность!) участника товарно-денежных отношений.

Беззаботно ловить зайчиков на солнечной стороне истории не получилось. Россия даже в урезанном виде оставалась слишком большой; слон, как он ни танцуй на одной ноге, всё равно закрывает солнце мышам. А главное – из тысячи мышей (читай – Евросоюз) не получилось сложить одного слона, так же как одного слона (читай, Россию) – не удалось разложить на тысячу мышей. Слон, пока он живой – сопротивляется разложению, и мыши – пока они живые, тоже хотят сохранить каждая свою особливую мордочку.

Но – и здесь самое важное – в состоянии «холодной» или «горячей» войны и тот, и те друг другу смертельно опасны. Слон в гневе может растоптать мышиную мелочь; мыши, тайно, могут прогрызть спящему слону подошвы ног и обездвижить гиганта. Надолго. И то и то в истории случалось неоднократно. Хорошо бы научиться жить в мире и добрососедстве, но, увы, онтологическая вражда – это вражда до конца. Поэтому оставим в покое красивую метафору про попытку слона войти в мышиную семью, сиречь Россию и Европу конца 80‑х.

Потому что умный атеист с фразой про «красных» и «русских» сказал только половину правды. А вторая половина правды заключается в том, что нас не любят не потому, что мы русские, а потому, что мы Христовы. И только поэтому – русские. «Быть русским и быть православным – одно и то же». Так писал Достоевский. От книг которого буквально трясло (по их собственному признанию) иных рыжих персонажей нашей недавней истории. Как от Святого Писания. Что, кстати, характеризует и персонажей, и Достоевского. С Фёдором Михайловичем, впрочем, вдумчивым людям всё достаточно давно уже было понятно: два величайших святых ХХ века в братской Сербской православной церкви – святитель Николай Велимирович и преподобный Иустин Попович – считали дар Достоевского пророческим в святоотеческом смысле этого слова. Да и воздействие его книг на упомянутых рыжих персонажей нашей недавней истории, похожее на экзорцизм, тому подтверждение.

Почему Запад так ревнив к Христоносительству русского народа – тоже понятно. Чечевичная похлёбка земного благополучия, полученная в обмен на отказ от небесного первородства – до сих пор стоит в горле бывшей христианской Европы. И дробление некогда единой латинской ереси папизма на море национально-освободительных ручейков протестантизма привело к закономерному вырождению духа и слова Христа в их полную противоположность. А полная противоположность – это онтологическая противоположность. И онтологическая же вражда, вражда до конца.

Было бы наивно думать, оставаясь в трезвом, логически непротиворечивом уме и здоровой исторической памяти, что мир, ненавидящий Христа даже «до муки смертныя» – примирится с теми, кто уже на протяжении тысячи лет неизменно и непреклонно «несёт Христа в сердце своём» (Ф.М. Достоевский о русском народе).

«Бытоулучшительная партия»

Именно здесь проходит корень русскости. Поэтому не менее наивно было бы думать, что раскол между Россией и Западом проходит по Бугу (Днепру, Оке, Москве-реке). Раскол между Россией и Западом проходит по сердцам людским. И здесь пора – давно пора! – вспомнить другого русского мыслителя и историософа, который сорок лет назад написал о «большом» и «малом» народе, о русофобии как организующем мировоззрении позднесоветских прозападных элит, о хилиастской ереси социализма. Я говорю о блаженной памяти Игоре Ростиславовиче Шафаревиче.

Потому что именно наши дни обнажили донельзя математически выверенную правоту его наблюдений над ходом русской и мировой истории. И то, что мы сегодня торопливо и механистически называем «пятой» и «шестой» колоннами внутри России, на самом деле является проявлением более крепкой онтологической спаянности, более чёткой субэтнической оформленности, а именно «малым народом» – сбросившим наконец маски и вступившим в смертную схватку с нами, своими донорами и антагонистами.

Что в этой картине радует лично меня – так это её логическая непротиворечивость. Потому что именно логика как Божественное утверждение останется даже если мир разлетится на куски. Но именно поэтому-то он и не разлетится!

Поэтому пока лондонские метастазы нашего «малого народа» пытаются навязать нам свою религиозно-племенную повестку с «русской хромосомой» (имеется в виду недавняя статья в «Новой газете» проживающего в Лондоне уроженца Киева и «сына юриста» В.Б. Петухова «Операция “Русская хромосома”»), мы скажем утвердительно: в «большом народе» несть эллина или иудея, но все суть дети Божьи. Усыновлённые Единому Отцу Небесному Христом. Все. Даже те, кто кричал на площади: «Распни Его, распни!»

Не надо нам приписывать свои религиозно-племенные комплексы. Война на Донбассе лучше всего показала несостоятельность вашей расистской пропаганды: в ополчении Новороссии сражалось и сражается множество воинов с фамилиями Приходько или Цимбалюк, а под свастиками «Азова» вовсю зигуют бывшие «Ивановы», «Петровы» и «Сидоровы». Нет, наша русскость проходит по Христу и вражда наша – «не вражда крови». Именно поэтому гибнет под Харьковом лейтенант русской армии, закрывая мирных жителей, «украинцев», от украинских же осколков. Потому, что они дети Одного Отца, усыновлённые Одним Христом. А вот стреляют по ним (кто в ослеплении, а кто-то и в упоении от своих лондонских или ближневосточных «хромосом») дети другого отца. Про которых Христос сказал «отец их дьявол».

Поэтому и весь мир – за них. Потому что они – его, дети мира сего. И коллективный Запад сегодня воплощение этого телесного «мира сего», его онтологический монолит. Во главе с отцом своим, «князем мира сего». И это – их выбор. Особенно, если мы говорим про бывших православных. Отказавшихся от Христа, Которого «мир не принял». И не принимает. И не примет до конца.

И вот здесь мы подходим к самому страшному – к линии фронта. Не к той, которая сейчас проходит по территории Новороссии и Малороссии, неуклонно сдвигаясь на Запад. А к той, которая проходит по нашим сердцам, которая отделяет «большой народ» от «малого» внутри нашей страны – не только в культуре, СМИ, государственном аппарате, спецслужбах, но и в Церкви.

И дело не в том, что этнически «малый народ» очень разношёрстен, и не в том, что идеологически он спаян как своим привычным общим паразитарным образом жизни на теле «большого народа», так и общим мировоззрением, имя которому русофобия (то есть боязнь «большого народа» и чувство своей коллективной вины перед ним, в первую очередь – за геноцид в ХХ веке). Дело даже не в принадлежности «малого народа» к пресловутой «бытоулучшительной партии» (по слову преподобного Серафима Саровского).

Дело в том, что спаянность их имеет системную, заизвестковавшуюся уже (со времён, условно говоря, Шарикова и Швондера) природу, которую не потревожил даже такой тектонический слом, как крушение Советского Союза. И именно на это средостение делают сегодня ставку в проигранной уже, по сути, горячей стадии противостояния носители «лондонских хромосом». О чём не обинуясь и пишут в своих статейках. Пишут своим, чтобы те успели прочитать (до закрытия СМИ-иноагента). Чтобы знали, как действовать потом. После нашей победы. Чтобы не допустить нашей Победы.

Вот с ними, после телекамер и Лужников, и остаётся практически один на один наш Верховный Главнокомандующий.

Он знает, что есть, есть «большой народ», который поддерживает его. Те самые 68 % населения России. Которые поддерживают не умом, но сердцем. Потому что в этом сердце жертвенный Христос, а не торжествующий Ротшильд.

Но вопрос русской истории сегодня, как уже и не раз бывало прежде, только в одном – как Верховному преодолеть то искусственное одиночество, в котором он исторически оказался, окружённый «малым народом».

Потому что не он выбрал себя для нынешней миссии. Так же как и русский народ, который ему доверили возглавить в этот час – свою миссию получил не из рук человеческих.

2022 г.

Коллективный Смердяков и «немецкие деньги»

Нефронтовые мысли с линии фронта

…Кабы нас тогда покорили эти самые французы:

умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе.

Совсем даже были бы другие порядки-с…

Ф.М. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Внезапно

Спустя 50 дней после начала специальной военной операции на Украине внезапно «разрешили» критику. Не то чтобы поощрили, но не запретили. Блогеры и военкоры как основное и самое оперативное «СМИ о войне» начали выкладывать разное, в том числе не всегда бодрое. Это касается и десятитысячников, и полумиллионников. У всех накопилось. Кто-то видел и видит своими глазами, кто-то получает сигналы.

Все свои, все в деле. Как минимум с «Русской весны». Её добросовестно пытались оскопить «минскими соглашениями» и переименовать в «Крымскую». Не получилось. Внезапно выяснилось, что Администрация Президента мировой историей не управляет. Что над Главнокомандующим ВС РФ тоже есть Главнокомандующий. И спустя восемь лет «Русская весна» продолжилась…

Войны очень хотели избежать. Настоящей. Высокой интенсивности. Той, что идёт теперь. Грозились, проводили манёвры, гоняли танки и «мотолыги», вырабатывали ресурс, жгли солярку. Пугали. Чертили «красные линии».

Да, конечно, помнили, что где-то там идёт «тоже война», да гибнут мирные жители, дети. Но мы – за прекращение огня и выполнение полного комплекса мер, предусмотренного Минскими соглашениями.

Сегодня говорят – готовились к столкновению с коллективным Западом, дублировали системы жизнеобеспечения, модернизировали армию.

Возможно. И даже скорее всего. Хотя и видел я те же «мотолыги», обложенные мешками с песком, с бойцами и РПК на броне. И стальные каски времён ВОВ (на ополченцах). Да, на «второстепенных» участках фронта. И всё же на фоне назойливого многолетнего медиаписка о «не имеющем аналогов в мире» оружии – неожиданно.

Но я не хочу нести свою ложку дёгтя в дозволенную бочку критического мёда. И даже не потому, что «дозволенного». Мне, если честно, просто непонятно.

А чего вы хотели? Что после 24 февраля всё волшебным образом изменится? Что перестанут воровать на гуманитарке и крысятничать на таможне? Перестанут саботировать выполнение нужнейших решений и указов? Перестанут втирать Верховному про «безболезненную и бескровную военную операцию»? Перестанут имитировать деятельность и осваивать бюджеты?

Не буду о ВПК, этим пусть занимается прокуратура и государственная безопасность, потому что вопрос, что это – «жадность или предательство?» в её компетенции. Но вот был недавно «Год литературы», кто-нибудь помнит? Привезли на встречу с президентом оторопевших от административной импровизации потомков русских классиков, поговорили о пользе каторги для познания глубин народной жизни, всё. Бюджет освоили. Ладно, скажете, это в баснословные и тучные времена было. Но началась война. Именно – началась (кто был на фронте, знает, остальным придётся верить на слово). Потому что уже говорил, не хотели, тянули до последнего, выматывали личный состав и технику в бесконечных и грозных учениях, надеялись. Но – началась.

И что же? На фоне боёв проходит присуждение Национальной премии им. В.Г. Распутина. Распутина! Который летал в Чечню на боевом вертолёте, выступал перед ранеными бойцами. Был со своей армией и со своим народом. В номинантах – Михаил Тарковский, глубокий, подлинный, русский. Который с первых дней СВО выступил в «Завтра» с поддержкой нашей армии и Верховного, из тайги написал. И кому дают? Посмотрите сами. Но точно – не Тарковскому.

И дело не в премии, дело – в жесте. В манифестации. Можно ведь и не кричать, как поуехавшие, «мне стыдно быть русским» (а вот американским или израильским быть не стыдно), можно тихонечко проголосовать за пацифиста во время войны, а можно надавить на преподавателя Литинститута, который попенял навальнятам на своём семинаре. И тоже тихонечко. С ласковой улыбкой. Тихой сапой. Не вынося сор из избы.

Только сору скопилось слишком много…

Много сегодня толков о кадыровцах на нынешней войне, о преувеличении их роли, чрезмерном пиаре и т. д. А я хочу о другом. Все видели, как экипированы бойцы Росгвардии из Чечни? Бронежилеты, разгрузки, шлемы, тактические рюкзаки, наколенники с налокотниками. Автоматы с коллиматорными прицелами и планками Пикатини, теплики и ПНВ. А мобилизованных бойцов НМ ДНР тоже видели? В стальных касках, плащ-палатках и с вещмешками времён Гражданской войны? Деньги на них выделялись такие же. И это не Кадыров выковырял из их бронежилетов титановые пластины и продал как лом на миллионы долларов. И даже не старуха с клюкой. Потому что это (в стране с многомиллиардным военным бюджетом) – не разруха. Это предательство. И оно – в тренде. Самый ожидаемый фильм 2022 года – «Одиннадцать молчаливых мужчин». Самая ожидаемая столичная постановка – мюзикл «Шахматы». И то, и другое – о предательстве. Своей страны. В розовых тонах и с кружевными трусиками.

И всё это, как мы помним и как нам говорят – снимается и ставится накануне (в разгар) подготовки к противостоянию коллективному Западу. Так кто же это всё творит у нас и за наш же счёт? Что это – глупость или?..

«Золото партии» и «немецкие деньги»

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел.

А.С. Пушкин

Эти строки «золотого сечения русской жизни» (а именно так называл Пушкина покойный П.В. Палиевский) народная молва озаглавила «Российскому либералу». Поэт при жизни не отредактировал стихотворение, написанное осенью 1831 года, оно осталось неизданным.

Увы, минувшие без малого двести лет русской жизни не отредактировали и сути пушкинских строк; как клеймо на лбу проступает у адресатов стихотворения это: «и нежно чуждые народы возлюбил», «и мудро свой возненавидел». А также «руки потирал от наших неудач» из того же недописанного отрывка.

Портрет готов. Знаком до тошноты. Тридцать лет на всех телеэкранах страны, в лучшее эфирное время. Перечислять имена и цитировать русофобские высказывания не буду, раскрасьте сами.

Важнее другое, что единственным по сути «внутренним портретом» этого персонажа нашей общественной жизни стал герой Достоевского – Павел Фёдорович Смердяков, лакей-с. Большой либерал! Цитата из него предваряет статью.

Посему раз в нашу жизнь прочно уже вошло направленное вовне определение «коллективный Запад», то и с характеристикой его опоры внутри тоже пора определиться. И название этому явлению – «коллективный Смердяков».

Пускай не двести, но уж как минимум двадцать лет назад на страницах «Российского писателя» я так описывал его в цикле «Письма Смердякову»:

«Разумеется, так же, как и вы, я не мог не задаваться вопросом – кто же такой Смердяков и этот его постоянный корреспондент? Читая и перечитывая приходившие письма, я все яснее и яснее начал понимать, кто они.

Ну, во-первых, фамилия – случайно или умышленно, но в ней оказался и ключ к вопросу: кто они? Здесь уж ничего не поделаешь – можно только руками развести и в очередной раз признать посмертную правоту Достоевского! Ведь именно он описал первого Смердякова – родоначальника сей печально знаменитой фамилии. Надо признаться, что уже и во время его жизни – Смердяковых было не мало, что уж говорить про ХХ век, в котором племя это приумножилось и весьма усилило свое влияние, особенно в так называемой культурной сфере.

Поэтому, говоря дальше о Смердякове, будем понимать, что за этим именем стоит не он, а они.

Итак, кто он – Смердяков? Безусловно, это сугубо российский тип. Не русский, потому что быть русским и носить фамилию Иванов не одно и то же. Даже напротив, можно быть русским в полном смысле этого слова и при этом носить фамилию Гоголя, Багратиона, Левитана или Блока. Смердяков и не еврей, как это многим могло бы подуматься, потому что ему совершенно чуждо неукоснительное почитание скрижалей Завета, чадорождение и жизнь в общине, отстранившейся от безумств современного мира. Смердяков может в равной степени иметь и «сомнительное» еврейское происхождение, и «безупречное» рязанское, беда в том, что он вообще вненационален или точнее – он лицо современной национальности. Если можно так выразиться, он есть абсолютная физическая проекция своей собственной весьма необычной духовности.

Уже и внешность одного-то человека, пожившего на белом свете, расскажет опытному наблюдателю очень многое о страстях, этого человека боровших, а уж что говорить про аккумуляцию специфических свойств целыми поколениями. Это подтверждают и новейшие разработки российских генетиков, в частности – исследования ДНК, напрямую отвечающей за сохранность генной информации. Суть их сводится к тому, что даже изначально здоровая генетическая информация получает необратимые изменения в ходе человеческой жизни, если эта жизнь отдает себя во власть «отрицательных эмоций», а еще точнее – во власть зла. И наоборот, уже поврежденные коды ДНК восстанавливаются… молитвой.

Но это – тема уже совсем другого разговора. Мы же должны просто констатировать, что Смердяков к концу ХХ века стал таким, каким и должен был стать – т. е. внешне полностью соответствующим своей духовной природе.

Я его мог бы назвать американцем, ну или точнее – потенциальным американцем, ибо, где бы он ни жил – в России, Израиле или на Украине, – он всегда и всюду будет мечтать только об Америке. И, разумеется, потихоньку гадить своей родине или стране, временно его приютившей, именно за то, что она не является его «духовной родиной» и не соответствует его специфическим по отношению к ней требованиям.

Повторю, что это сугубо российский тип – именно в России XVIII–XIX вв. зародившийся, а к концу ХХ получивший наиполнейшее свое развитие. С середины 80‑х гг. прошлого века Смердяков стал расползаться по миру, но таков уж он – ему нигде не хорошо. И совсем недавно мы столкнулись с таким поразительным явлением, как реэмиграция Смердякова, и стали свидетелями уже множества возвращений тех, кто на волнах перестройки уже навсегда было слинял за длинным долларом или шекелем.

Может быть, так тянет преступника на место преступления? Не знаю, думаю, что навряд ли – это слишком красиво, чтобы быть правдой. Скорее всего, дело в другом, и мне кажется, что Россия сегодня даже в большей степени Америка, чем сама Америка, поэтому-то она больше (стараниями того же Смердякова) и соответствует его самым сокровенным мечтам об этой стране.

А это и не сложно. Ведь реальной России он не знает, Смердяков простодушно ее презирал всю свою жизнь, когда мечтал об Америке. Поэтому Россия сегодняшняя – виртуальная – она и есть его единственная Родина, он ей истово служил диссидентом, он ее защищает и созидает теперь – киловатт за киловаттом, мегабайт к мегабайту. Она – его детище, в ней все – его, Смердякова, родное: Президент, Государственная Дума, проплывающая за тонированными стеклами его покойной машины Москва со всеми ее киноконцертными залами и ночными клубами. Это все его, выстраданное, он этого и не скрывает – смотрите, вот он щедро улыбается плотоядными губами в масле, вытирая их хрустящей белоснежной салфеткой, вот он игриво хлопает по заду проходящую мимо немолодую эстрадную диву, а она ему в тон мило грозит пальчиком. Как хорошо-то, Господи! Ведь именно об этом он мечтал всю свою итээровскую молодость, всю свою деятельную зрелость – проходившую в бесконечных чаепитиях в бесчисленных московских редакциях. Ведь именно эта певичка в синеватом экране его вожделенного «Рекорда» некогда символизировала для него ту высшую, еще только мечтаемую жизнь, и вот – на тебе! Да еще и эдак запросто. Кстати, а она ведь до сих пор недурна, можно с ней и того… Одним словом, хорошо-то как!

В общем, что я вам про него все рассказываю да рассказываю, вы все его прекрасно знаете, каждый день видите, повсюду слышите: по телевизору, на думской трибуне, в совете директоров, на страницах газет. Где бы он ни объявился – его сразу становится чересчур много, он занимает собой весь экран, весь эфир, всю полосу. Только, ради Бога, не называйте его «западником» или «либералом». Это все равно как если бы на весь свет объявлять, что снег – белый, а листва – зеленая. Не надо пошлости, господа! Говорите просто: вот Смердяков с прокламацией в руках подбивает русских солдат к неповиновению в окопах Первой мировой, а вот он же – на трибуне Императорской Государственной думы от имени кадетской партии обвиняет царское правительство в измене национальным интересам, а вот он подписывает Брест-Литовский мир, дальше – он же приказывает затопить баржи с белыми офицерами в Крыму, а чуть-чуть повыше – он самый у руля транспортов Антанты с оружием и обмундированием в помощь армии адмирала Колчака. Вы всмотритесь, всмотритесь, ведь это же он, Смердяков, строчит погромные статьи про «кулацких поэтов», и он же руководит чисткой НКВД от «космополитов». Он везде на месте, всюду при делах: вот он ваяет самые что ни на есть авангардистские формы, а вот он за рычагами бульдозера, эти формы сминающего. О, он величайший путаник! Он нижет, как заяц, свои петли в истории России – и вот он уже шепчет анекдотцы про дряхлеющего вождя, а вот громит новых «врагов Революции», вставших на защиту русских рек и лесов от его преобразовательных аппетитов. Вот он в Политбюро – твердый ленинец, а вот на «танке демократии» – убежденный антикоммунист, вот… впрочем, чего я, в самом деле – щелкните пультом телевизора, зайдите на новостной сайт в Интернете и наблюдайте сами за его победной мимикрией сколько угодно. Главное, не унывать, главное, понять, что на самом-то деле – Смердяков смешон в своем воображаемом «могуществе», жалок в своей мнимой «образованности», наг и дрожащ в своей вульгарной «роскоши и комфорте», слюняв и зареван в своем долгожданном «торжестве». Он икает от страха по ночам, и в каждом окне ему мерещится оптический прицел, каждый пьяный подросток представляется ему скинхедом, а летящий низко самолет – очередным камикадзе. И чернота и повседневный ужас этой теневой половины его жизни вряд ли покрываются блеском и сладострастием лицевой.

Тем не менее Смердяков в России надолго. И не потому, что он силен, а потому, что мы слабы. Не Смердяковых стало много (как раз плодятся-то они, по крайней мере, естественным путем, не важно), а подлинно русских стало мало, неизмеримо меньше, чем русскоговорящих. И это – уже сугубо наша проблема…»

Что добавить к портрету коллективного Смердякова, написанному мною ещё два десятка лет назад, в 2002 году?

Первое и самое важное: выяснилось, что президент – не его. Это самое главное открытие для Смердякова. Весьма неприятное. И хотя не только в тылу, но и на фронте многие до сих пор гадают, «включат заднюю, не включат», «сольют, не сольют», с президентом Смердяков просчитался. Была надежда на Думу, но и здесь не склалось. Конечно, есть-есть у него свои и в Думе, и в правительстве. А уж в министерствах и ведомствах, тут и говорить нечего!

Но в целом – былого, торжествующего тону сегодня у Смердякова шибко поубавилось!

Поэтому второе – вытекающее из первого – это его новый, давно, впрочем, ожидаемый вид мимикрии: коллаборанты-переобуванты. Я бы так это назвал. Сегодня Смердяков патриот, государственник, чуть ли не основная несущая конструкция государства; именно его сосуществование с нами, пишет некто Бячин, стало «залогом выживания русского народа в ХХ веке», именно его путаная генеалогия спасла нас. «Грузинские, армянские, еврейские инъекции», как утверждает имярек. Не знаю насчёт пользы инъекций (расистскими теориями не увлекаюсь), а про вивисекции сказать могу, которые уполовинили русский народ в начале и в конце ХХ века. За ними действительно стоят и грузинские (Джугашвили, Берия), и еврейские (создатель ГУЛАГа Френкель, цареубийца Свердлов, питерский мясник Урицкий, палач казачества Троцкий), и польские (Дзержинский, Менжинский) фамилии. Однако Смердяков-государственник вовсю борется именно с «русским национализмом», цитирует вслух Ленина («О национальной гордости великороссов»), но в душе-то (промеж своих) жмурится от ленинского же: «Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови». Смердякову без Ленина никак, у него без Ленина (Троцкого, Горбачёва, Ельцина, Гайдара, Чубайса) нет с нами общей истории.

А где Ленин, там сразу же встаёт (никуда не денешься) вопрос «о немецких деньгах» («золоте партии», американских грантах, швейцарских вкладах). Куда же Смердякову без Ленина!

У него всё начинается с Ленина и возвращается к нему. 1980‑е – «вернёмся на ленинский путь», помните? 1990‑е – «социализм с человеческим (читай, ленинским) лицом», не забыли? 2000‑е – «право наций на самоопределение». А под шумок всех этих лозунгов – распил, раздрай и геноцид русских! 2010‑е – «национальный вопрос» и борьба с экстремизмом, 282‑я статья.

И вот новый лозунг: «Мы сохраним нормальную демократию». В противовес американской, ненормальной. Нормальную – это какую? Вечевую, новгородскую – с распадом на удельные княжества? Или московскую с ярлыками на княжение (уже не из Вашингтона, а из Пекина)? Или пресловутую суверенную (памяти Владислава Суркова)? Или же вернёмся к… ленинской, «проверенной», к Пятому Интернационалу?

Беда не в том, что Смердяков на все лады (с Лениным или с Леви-Строссом, Фукуямой, Хантингтоном и т. д.) перепевает всегда одно и то же, дескать, хорошо бы, чтоб «умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе», беда в том, что в русском народе (чеченском, аварском, якутском), воюющем сегодня на Украине, у него родственников нет. Там не гибнут его дети, братья, племянники. От слова совсем.

Потому что главная тайна Смердякова в том, что он паразит. Это его национальность, вероисповедание и классовая принадлежность одновременно. Он не проливает свою кровь, он питается чужой.

Отсюда психология навозной мухи. Когда труженица пчела восклицает: «Как много работы, столько цветов вокруг!», Смердяков брюзжит: «За что ни возьмись, кругом одно дерьмо». Знакомо, не правда ли?

Но вторая и не менее важная определяющая Смердякова – он холоп. И не просто холоп, а лакей.

Это отличие Смердякова в русской литературе опять-таки узаконил Пушкин в «Египетских ночах», сформулировав: «Наши поэты не пользуются покровительством господ; наши поэты сами господа…» Поэтому подлинные русские писатели всегда неудобны власти, и больше того – требовательны к ней. Примеры от Пушкина и Гоголя до Белова и Распутина, что называется, перед глазами.

Одновременно с Пушкиным и Достоевским наблюдавший зарождение и становление Смердякова в России Тютчев так его описал:

Напрасный труд – нет, их не вразумишь, —

Чем либеральней, тем они пошлее,

Цивилизация – для них фетиш,

Но недоступна им её идея.

Как перед ней ни гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы:

В ее глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.

Что удивительного, что современная российская действительность оказалась буквально пронизана смердяковщиной на всех уровнях? Если это холопское, с оглядкой на Европы – взращивалось и культивировалось с конца 80‑х прошлого века? Если власть сама окружила себя холопами от культуры, искусства, журналистики? Купить лояльность за доллары и селебрити можно, но всегда надо помнить, что есть тот, у кого долларов больше, у кого в руках печатный станок, а с ним и весь мировой гламур. И что удивительного, что коллективный Смердяков в своих самых известных выразителях ламанулся сегодня туда, на свою духовную родину – к станку?

Гораздо страшнее оставшиеся. Поэтому третье, что надо помнить всем нашим недообразованным по-русски, блестящим выпускникам оксфордов и йелей, всем этим нынешним повелителям фокус групп и пантократорам социальных страт – что Смердяков не просто холоп. И не только паразит. Он ещё и убийца. Своего господина и отца. Потому что в массе своей Смердякову бежать некуда, и режим, столько лет кормивший его и узаконивший его паразитирующее существование – ему ненавистен. Просто из психологии, по-плебейски. Как была ненавистна монархия в 1917 году. За счёт которой он жил и жировал, и показывал фигу в кармане власти. Как был ненавистен поздний СССР в 1991 году. За счёт которого он пил, ел и жировал. Как ненавистна ему нынешняя РФ на всём её недолгом пути – и наводящая порядок в Чечне, и помогающая Сирии, и защищающая ныне Донбасс.

Вопрос изживания Смердякова из русской жизни – это сегодня вопрос жизни и смерти. Если мы действительно говорим о столкновении даже не цивилизаций, а добра и зла, русского народа-богоносца и коллективного Антихриста. И готовых рецептов Достоевский нам не оставил.

Поэтому если вернуться к словам президента о самоочищении, то мне представляется только один образ этого – чудо обновления икон, когда икона самостоятельно очищается от многовековых наслоений олифы, копоти и прочего. Для всех, кто понимает, что Россия – это икона и земной прообраз Царства Небесного, в таком сравнении не будет ничего удивительного. Но здесь самое важное понять, что обновление не зависит ни от настоятеля прихода, ни от пожеланий прихожан. Потому что это чудо. А «чудо есть чудо, и чудо есть Бог», как писал русский поэт Борис Леонидович Пастернак, который к паразитам не принадлежал, потому что был труженик. И любил свой русский народ. И желал больше всего не «возвращения к ленинским принципам», «инъекциям» и «вивисекциям», а «родным в родную речь войти».

Что же касается «дозволенной критики», то нужна не она, а кадровые и уголовные выводы. Чтобы за лобовые атаки Авдеевской Промки и Светлодарской дуги, за Харьковскую окружную и утопленный крейсер ответили не погонами, а головами.

Потому что идёт война. Между добром и злом. На уничтожение. И в покое нас не оставят. Договориться не удастся.

2022 г.

Эта война началась в 1993 году…

Так где же на этот раз будет водружён флаг Победы?

Чем больше проходит времени с часа Z, с начала специальной военной операции России по защите народа Новороссии от нацизма, тем яснее становятся неясные поначалу и довольно смутные для многих даже сейчас цели этой кампании. Цели, едва ли ведомые Генштабу РФ, но, без сомнения, понятные единому Генштабу, который руководит мировой историей. И это не англосаксы, и даже не евреи. Как бы того ни хотелось конспирологам.

Гражданская ли это война?

Нынешняя война началась не в 2022 году, и даже не в 2014. И насколько верно, что по жилым кварталам Донецка и Горловки бьют сейчас Ельцин и Кравчук, а снаряды им подносят Яковлев и Гайдар, настолько же правильно и то, что Порошенко и Зеленский, Бандера и Шухевич в бессильной злобе лупят сегодня по русским мальчишкам и священникам в Доме Советов, навсегда занявшим круговую оборону в октябре 1993 года.

Поэтому победный флаг Новороссии, флаг Новой России, очистившейся от скверны и предательства восьмидесятых, малодушия и чужебесия девяностых, расслабленности и уныния двухтысячных – должен быть водружён не в Киеве или Ивано-Франковске, Варшаве или Вильнюсе, он должен быть поднят в Москве. Под звуки военных маршей и грохот опалённой в боях русской военной техники, над отливающей сталью брусчаткой Красной площади, при молчаливом восторге закаменевших в ротных парадных коробках победителей. А над какими вражескими городами и столицами до этого поднимется Русский флаг – решать Провидению.

Тридцать лет было отпущено России на одоление новой Смуты…

Писатели на войне

Эта тема вечная, как и русская литература. Отечественные писатели со своей армией – уже как минимум вторую тысячу лет. С армией и народом. Они сами – из армии и народа. И это не только «афганцы» Александр Проханов и Николай Иванов, Виктор Верстаков и Виктор Николаев; не только «лейтенанты Победы» Бондарев и Абрамов, рядовые Астафьев и Фатьянов, полковники Шолохов и Твардовский. Не только рыцари Первой мировой штабс-капитан Зощенко, поручик Куприн и прапорщик Гумилёв. Не только офицеры Крымской и Кавказской Лев Толстой и Михаил Лермонтов, и даже не только «певец во стане русских воинов» войны Двенадцатого года Василий Жуковский.

Это уже и автор «Слова о полку Игореве», и безымянные летописцы «Повести временных лет», описывающие походы и сражения князей не со слов участников, а изнутри битв седых веков начала Древней Руси.

В Третьем тысячелетии от Рождества Христова ничего не изменилось. Кроме одного: если в годы Великой Отечественной писатели-фронтовики и «защитники Ташкента» были хотя и не в одном, но в общем литературном строю, то с началом очередной русской Смуты в 90‑е годы прошлого века литературные маркитанты (по определению Юрия Кузнецова) образовали собственные тыловые гешефт-армии и пентиум-колонны. Действуя в которых, гадили русской армии словом и делом в Чечне, Грузии и Сирии.

Однако начавшаяся специальная военная операция России на территории бывшей Украины, а главное, неожиданная решимость российской власти – вынудили наиболее оголтелую часть маркитантов убыть на защиту Хайфы и Лондон-Сити, а остальных – затаиться на осадном положении. В ожидании не то перемоги, не то экстракции.

Русские же писатели, повторюсь, как были со своей армией и народом, так и остались. Союз писателей России все эти десятилетия поддерживал наших военных в Чечне и Дагестане, на Новой Земле и в Хакассии, в Южной Осетии и Сирии, на Донбассе и в Новороссии.

Поэтому очередной военный борт с очередным писательским десантом вылетел из Чкаловского уже хорошо многим из нас знакомым маршрутом. «На юга», как говорят военные, отправились московские поэты: Нина Попова и Геннадий Иванов, автор этих строк, а также поэт из Макеевки (ДНР) Елизавета Хапланова.

С писателями, как водится, были артисты и – это новое – выдающиеся спортсмены. С нами, например, летел молодой чемпион мира по шахматам – Сергей Карякин. Мужественный русский спортсмен: в эпоху, когда многие готовы выступать под белым флагом и в белых трусах, а то и вовсе без трусов – лишь бы попасть на какую-то строчку какой-то таблицы, Сергей с первых же дней СВО сказал, что он со своей армией и со своим народом. И не только словом, но и делом готов поддержать борьбу своей Родины с нацизмом на Украине.

Нам нужна эта война

Разумеется, на встречу с бойцами вылетели и народные любимцы, «неиспуганные патриоты»: певец Николай Басков и актёр Михаил Пореченков, а также политологи Константин Блохин, Михаил Зеленков и даже зампредседателя комитета по информационной политике Госдумы, автор книги «Американское сало» Олег Матвейчев.

И встречи эти дорогого стоили! Мы побывали в расположении прославленной 150‑й мотострелковой дивизии – да-да, той самой, что брала Берлин, знамя которой и стало Знаменем Победы, было водружено над Рейхстагом, а теперь ежегодно открывает Парад Победы в Москве и в тысячах и десятках тысяч копий развевается по всей России и за её пределами.

«Сто пятидесятая» – и сегодня одна из самых воюющих дивизий. Она принимала участие во всех военных операциях России последних десятилетий, и сейчас – её подразделения «работают за ленточкой». За время спецоперации на Украине «сто пятидесятая» собрала уже множество трофеев, среди них «синий Бандера» и «оранжевый трезуб» как самые характерные символы нынешней нацистской украинской государственности, ну и, конечно же, пресловутый «волчий крюк» запрещённого в РФ «Азова» – куда ж без него «захистникам витчизни»!

Поэты и политологи выступили перед выведенными на отдых бойцами «сто пятидесятки», передали письма школьников со всей России русским воинам, поддержали бойцов. Вспомнили, что в годы Великой Отечественной на передовой и в прифронтовой полосе работали сотни агитбригад, где выступали прославленные Клавдия Шульженко и клоун Карандаш, поэты Александр Твардовский и Константин Симонов, артисты МХАТа и Московской консерватории.

Пожелав «сто пятидесятой», чтобы её прославленное знамя поднялось над очередными поверженными твердынями нацизма, мы выдвинулись дальше: нам предстояла встреча с «Барсами» – подразделением, которое сразу после нашего выступления садилось в полковые «Уралы» и отправлялось на фронт.

В гостях у «Барсов»

Одной из особенностей нынешней военной спецоперации России по защите народов Донбасса и Украины от нацизма стало активное формирование добровольческих подразделений в структуре Вооружённых сил РФ.

Это, наряду с точечным использованием в боях отрядов ЧВК, явилось результатом воистину революционных изменений в принципах формирования и применения российской армии в реалиях ХХI века.

Мы побывали на одной из баз, где проходят боевое слаживание уже получившие известность на фронте «Барсы»: подразделения, полностью укомплектованные добровольцами. И вот что сразу же бросается в глаза и резко отличает этих бойцов от других участников спецоперации:

1. Возраст. Это взрослые мужики – тридцать, а то и сорок плюс. У многих за плечами одна, а то и две военных кампании: Чечня, Южная Осетия, Сирия… Следовательно, воины обстрелянные, умелые.

2. Специализация. Очень много бойцов с уникальными военными специальностями: снайперы, корректировщики, минёры, разведчики, операторы ПТУРов.

3. Мотивация. Добровольцы предельно мотивированны, они сами пришли на эту войну – значит, знают кого защищают и за что готовы отдать свои жизни. Готовы давить врага везде, где он поднимет голову.

4. Жёсткий отсев. Лучше отсеять здесь, чем получить сюрпризы на передовой. Поэтому – физические и морально-психологические проблемы заставляют некоторых отправиться домой.

Государство гарантирует добровольцам, что их боевая работа и риски, связанные с ней – достойно вознаграждаются.

Первые «Барсы» ушли на фронт ещё в марте, и многие, отработав оговоренный контракт, уже вернулись в свои подразделения повторно.

По словам руководства спецоперации «Барсы» очень хорошо зарекомендовали себя в составе штурмовых групп, имеют высокую боевую устойчивость и, как я уже говорил, предельно высокую мотивированность. К примеру, один из командиров подразделения, служивший до войны в Росгвардии на Северном Кавказе, специально написал заявление на отпуск за свой счёт, чтобы вступить в «Барс» и отправиться на фронт. Другой, уже очень немолодой доброволец пришёл в подразделение, похоронив сына, погибшего на Украине.

Как нам победить в этой войне

– Я должен занять его место в строю! – сказал отец солдата. Никто не смог ему возразить…

Ещё одного «возрастного» бойца медкомиссия уже собралась было завернуть, но когда его спросили, что он будет делать, не окажись в его аптечке того-то и того-то – бывалый воин поразил даже военных медиков проверенными и эффективными познаниями в области военно-полевой хирургии и анестезии. Пришлось взять.

«Россия без Христа – Богу не нужна!»

Встречи и общение с бойцами на передовой важны не только солдатам – не меньше, а гораздо больше, может быть, они нужны нам, поэтам и писателям этой войны. Потому что после тридцатилетия Русской Смуты конца ХХ века так трудно верить во что-то, кроме Бога! А верить надо. Как минимум в Россию! И если великий Тютчев ещё лишь предположил, что в неё «можно только верить». То после бурь и испытаний ХХ века, перенесённых нашим Отечеством, есть все основания сказать об этом определённее. Мало кто заметил, но с десяток лет назад Верховный в одном из интервью процитировал тютчевские строки по-своему: «В Россию надо просто верить!» Никаких сослагательных наклонений, надо и всё! Точка.

Такое может сказать только человек, который сам для себя уже погиб. Погиб для сомнений и колебаний. Для отступления и «переобуваний в воздухе». Таким человек должен быть на войне, боевые командиры подтвердят: хороший боец должен умереть для себя, только после этого он будет думать на поле боя не о себе, а о выполнении боевой задачи.

Таким должен быть христианин. Именно поэтому русская пехота – лучшая в мире. Потому что это пехота христианская.

Человек, сказавший «А зачем нам такой мир, если там не будет России?», уже сделал свой выбор. И он пойдёт до конца. Также как и русская пехота пойдёт до конца. Только нельзя оскорблять её, русскую пехоту, недоверием и презрительным пренебрежением. Нельзя обманывать её! Нельзя относиться к ней как к бездумным и безгласным колоннам в камуфляже, разглядывая их из мягкого полусвета чиновничьих пульманов.

Это губительно для общего дела, особенно в эпоху интернета и социальных сетей! Почему бойцам не рассказывают о героической гибели «Москвы» (и фронт живёт слухами), об обмене пленными, о зачистках, которые проводит наша контрразведка в тылу, о постепенном втягивании в боевые действия стран НАТО? Усилия армейской контрразведки на фронте видны: вот у кого-то из офицеров внезапно появилась дорогая (не по деньгам) машина, а потом (или до этого) колонну из этой части накрыла украинская арта. За офицером пришли. Работаем дальше.

Точно так же лампасы и погоны, полетевшие в Москве, должны быть предъявлены в СМИ. Враг не спит. Но и мы работаем тоже. И движемся дальше – к Победе!

И вот здесь вопрос вопросов и ответ ответов – в чём она, наша Победа? Очистить территорию Луганской и Донецкой народных республик от киевско-галицких бандформирований? Очистим. Пробить сухопутный коридор в Крым? Пробили. Вернуть Одессу и Николаев в состав Новороссии? Вернём. Воссоединиться с Приднестровьем? Воссоединимся. Решить дальнейшую судьбу бывшей Украины с соседними государствами? Решим.

Но вряд ли кто сомневается, что нынешняя СВО – это что-то вроде финской кампании 1940 года, в которой на стороне Маннергейма в трогательном единении участвовали гитлеровцы и англосаксы (официально находившиеся в состоянии войны друг с другом). И русским тогда потребовалось быстро заканчивать эту «ограниченную войну» (существенно нарастив группировку и сделав выводы из ошибок первых месяцев войны). Потому что на пороге уже маячила другая – мировая война. И характер накопившихся сегодня в мире противоречий очень напоминает канун Второй мировой.

И вступать в неё должна Россия, преодолевшая внутреннюю Смуту, сделавшая выводы из ошибок государственного и военного строительства последних десятилетий, покаравшая предателей и коррупционеров. И осознавшая одну простую истину: нельзя, сказав «А», не произносить «Б». Нельзя что-то пролепетать в Конституции «о языке государствообразующего народа», и не сказать о самом этом народе и его христианском происхождении. Нельзя сказать «а зачем нам такой мир, если там не будет России?» и не сказать слов блаженной памяти митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычёва): «Россия без Христа – Богу не нужна!» Потому что Россия без Бога – это Украина. С кровавыми клоунами, свастиками и гей-парадами.

А сказав слова владыки Иоанна, нельзя оставить телеящик таким, какой он есть сейчас, Минкульт – таким, какой он есть сейчас, Минобр – таким, какой он есть сейчас. Потому что Смуту можно победить только там, где она зародилась – в Москве!

2022 г.

Три топора Донбасса: город-герой Горловка

В битве с Чужими победить могут только Свои

Вспомнилось. У последнего советского поколения была своя Вечность. Не диссидентская, с полузапретными заглядываниями в немногочисленные уцелевшие храмы, а самая что ни на есть официальная. Посреди материализма. Вернее, на вершине его, где материальное, преодолевая скорость света, меняет наши представления о пространстве и времени. В научно-фантастической литературе.

А там – пронзая ледяную, но жутко притягательную бесконечность – мчались Русские звездолёты, боролись Zа справедливость V чужих галактиках, совершали гиперзвуковые прыжки и преодолевали миллионы световых лет, и люди в этих звездолётах (с фамилиями Селезнёв или Гусев) проживали тоже – если и не миллионы, то уж как минимум сотни человеческих лет и, возвращаясь на Землю, заставали там уже внуков и правнуков своих умерших сверстников. Это, конечно же, была не «жизнь бесконечная», но какое-то уже неостановимое движение к ней…

Под сенью креста воина Евгения

Всякий раз возвращаясь на Донбасс, не могу отделаться от ощущения, что именно здесь в бой с Чужими вступили последние отряды Советской цивилизации, Трудовой, Космической, Русской. Русской потому, что Советская цивилизация, по слову Распутина, к концу семидесятых уже «переварила коммунизм», полностью обрусела, стала Русской. За это её и снесли объединённые потомки Троцкого (изнутри) и Рокфеллера (снаружи). Этому ощущению – битвы арьергарда Советской цивилизации с Чужими – нисколько не мешают неотвратимо выросшие сегодня Поклонные кресты на въезде и выезде из каждого города Донбасса: «Спаси и Сохрани!» Примета нынешней войны. Как и превращённые в памятники БМП-1, застывшие у дорог в вечном дозоре. Как и подновлённые, трудовые скульптуры шахтёров. Тоже – на въезде и выезде. И это понятно. Потому что именно шахтёры взяли в руки автоматы. Глубоко символично, что люди, десятилетиями добровольно ходившие под землю, не согласились, чтобы их насильно закопали в неё только за то, что они русские. Именно на Донбассе впервые появились плакаты: «За Русский Донбасс!», «За Родину, За Русских, За Донбасс!». Задолго до СВО. Вы представляете себе такое в Киеве?! А в Москве?!! То-то…

Не мною сказано, но: ни на этой войне, ни в жизни вообще случайностей нет! Все, выезжающие на Донбасс из Москвы (дончане, ополченцы, корреспонденты, военные РФ, волонтёры) проезжают по трассе М-4 мимо поклонного креста воину-мученику Евгению Родионову, установленному в Тульской области. Он – из позорных, предательских, омытых русской кровью девяностых – благословляет едущих на Донбасс…

Именно под сенью креста воина Евгения становится понятна та иррациональная, необъяснимая жестокость, с которой укроамериканцы расстреливают мирные города Донбасса. Да-да, именно укроамериканцы – наконец-то найдено точное определение! Звучит почти как афроамериканцы. Только те – чёрные снаружи, а эти – внутри.

Так вот, по поводу иррациональной ненависти. Верховный как-то обмолвился, что та истерия русофобии, что свирепствует сегодня на Западе – сродни ненависти к евреям в фашистской Европе времён Холокоста. И это многое объясняет. С одним только уточнением – не сегодня, а всегда.

Только два народа в мировой истории удостоены такой иррациональной, я бы даже сказал, потусторонней ненависти: евреи и русские. Надо ли объяснять почему? Народ, принёсший в мир Христа, и народ, по слову Достоевского – понёсший Его в сердце своём дальше. Богоизбранный народ и народ Богоносец. Всё.

Абрикосовый дым над степью

Среди названий, которые мелькают за окном автобуса Москва – Горловка – натыкаешься на такое: «река Упёртая». И даже вздрагиваешь, как это хорошо, как по-русски! Самый упёртый народ на свете, тридцать лет одесские смехачи и заокеанские ловкачи (а позже и киевские клоуны) что только не делали, как только не отплясывали «на костях империи» – разве что в чай телезрителям не мочились, а русский народ жив! Дождался своего Донбасса, встал за свою Новороссию – Новую Россию!

(«Упёртыми» назовёт нас в Горловке и мой товарищ, командир танкового взвода «Бешеный», легенда Донбасса. Причём «упёртые», подчеркнёт он, по обе стороны линии фронта…)

…По обочинам – на столбиках ограждений над свежим жнивьём дремлют сытые нахохлившиеся коршуны. Убирали хлеба, колос осыпался, и у мышей был пир. Ну и у коршунов – соответственно…

На КПП «Успенка» буколические и историософские размышления кончаются. Проезжают машины с литовскими дипломатическими номерами: сразу мысль – уж не пленных ли наёмников своих едут вызволять?

Российскую границу проходим быстро, а вот на стороне ДНР – попадаем в утреннюю пересменку. Почти на два часа…

Вальяжно гуляющие погранцы могли бы узнать о себе много нового и интересного, большей частью непечатного. Оно и понятно – въезд в Горловку со стороны Енакиево накануне был обстрелян нацистами, все на нервах, и пассажиры, и ждущие их дома. Наконец поехали…

Дальше начинаются города Донецкой народной республики, которые ещё в апреле считались «тыловыми»: Амвросиевка, Иловайск, Харцызск… Харцызск к июлю был уже неоднократно обстрелян укроамериканцами, а спустя неделю, когда я уезжал – пылал после обстрела «хаймерсами» и приграничный Иловайск. Впервые с 2014 года. Всё, «тыловых» городов в ДНР не осталось…

Между Харцызском и Енакиево тоже сжатые поля, только стерня обуглена. Вряд ли неосторожные туристы костёр за собой не погасили, «костры» на хлеба Донбасса регулярно подкидывают «туристы» с той стороны, из-за линии фронта.

Когда уезжал в апреле – над донецкой степью висел розовый дым, цвели абрикосы. Сейчас они уже поспели, желтовато-красные окатыши плодов торчат из вёдер вдоль дорог. Два с половиной месяца прошло, а фронт там, куда я еду – всё на том же месте…

Стояние на Бахмутке

Многие задаются вопросом, почему фронт по линии Донецк – Ясиноватая – Горловка – Зайцево за прошедшие пять месяцев СВО практически не двигался, и стоящие на окраинах городов Донбасса нацисты день за днём методично расстреливают столицу республики и близлежащие города?

Мне приходит на ум только одно сравнение. Путин – уроженец блокадного Ленинграда, который – напомню – был полностью спасён от обстрелов и бомбёжек только в 1944 году. Последний артналёт на город на Неве немецкие нацисты совершили 22 января 1944 года. Для понимания – уже взяты Киев и Запорожье. Началось освобождение Правобережной Украины и Крыма. А по Питеру бьют. День за днём. Долгих три года. Я не хочу проводить никаких аналогий с Донецком и Горловкой (на самом деле хочу), но для Путина понимание того, что кто-то вынужден жить под обстрелами, пока других освобождают – нормально. О том, что нынешняя война – это тяжело и надолго, я сказал в своём короткометражном фильме «Победа обязательно будет» за три месяца до начала СВО. То, что его не показали центральные каналы и военкоры «Русской весны» в Телеграмме – это проблема тех, кто рисовал картинку лёгкой победы и «ограниченной спецоперации». В жизни такого не бывает. Жизнь вообще вещь серьёзная. И заканчивается серьёзно. У всех без исключения. Чем мы быстрее поймём это, тем лучше.

Так вот, под Ленинградом бойцы Красной армии и жители блокадного города держали ни много ни мало группу армий «Север» численностью чуть менее миллиона солдат и офицеров вермахта. Плюс пацифисты Маннергейма с крупнокалиберной артиллерией и концлагерями для русских в Карелии. Плюс ещё всякой европейской твари по паре (испанская «Голубая дивизия», легионы СС из Прибалтики и т. д.).

Всё это – по плану фюрера – должно было взять Москву совместно с группой армий «Центр» на ать-два, как все предыдущие европейские столицы, начиная с Вены и Праги до Парижа и Варшавы включительно. Не задалось. Русские упёрлись. Под Питером.

Донецкий фронт тоже сегодня сковывает самую подготовленную, оснащённую и многочисленную группировку украинских нацистов и их европейских союзников численностью до 70 тысяч бойцов. Кольцо окружения вокруг противника сжимается, плотность артиллерийских и миномётных стволов, раскиданных до этого на протяжённом фронте, растёт, плотность огня увеличивается, поэтому канонада в Горловке, Зайцево, Ясиноватой и самом Донецке не смолкает уже и днём.

Но при этом – полностью освобождена ЛНР, Херсон и Запорожье, на юге ДНР взяты Мариуполь и Волноваха, на очереди – Славянск и Артёмовск.

…Понятно, что это штабное, тыловое объяснение событий. То, что чувствуют люди, живущие восемь лет под непрерывными обстрелами (а Горловка, на языке военных, «в оперативном полуокружении» и под неприятельским огнём находится уже долгих восемь лет!), можешь ощутить сам только попав сюда. И то – лишь отчасти.

Таксист, везущий меня в Горловскую библиотеку для юношества на встречу с читателями, как обыкновенное рассказывает:

– Вчера женщина попросила довезти её до Квартала (часто обстреливаемый район Горловки), только подъехали – начало прилетать. Не, говорю ей – я туда не поеду. Она подумала-подумала и говорит: «Да и я тоже не поеду». Правильно поступила…

В самой библиотеке чтение стихов не раз прерывается близкими разрывами. Смотрю на горловчан: сидят, вслушиваются. Не в разрывы – в стихи.

Нет, такой народ не поставишь на колени!

Город-Герой

На исходе второго дня уже начинаешь различать близкий выход (безопасный, хотя и более громкий и резкий) от дальнего прилёта (приглушённого), даже засыпаешь под этот артиллерийский пинг-понг, в котором впервые с 2014 года безоговорочно лидируют наши: на семь-десять наших выстрелов укроамериканцы огрызаются одним-двумя своими. Но в 23.40 приходится вскакивать – металлическая дверь в номере подпрыгивает на петлях от мощного прилёта. На утро едем снимать: противник накрыл район 1‑й Горловской поликлиники и Машзавода:

Затем едем на «Азот» (там проходит линия боевого соприкосновения) и в посёлок шахты имени Изотова (это всё районы Горловки), именно оттуда в 2014 году нацисты пытались ворваться в Горловку, там получили по зубам и завязли. Сам посёлок (где нет военных), многоэтажки и частный сектор – накануне, на Казанскую, пережил очередной страшный обстрел, свыше 30 прилётов, разного калибра – вплоть до американских «трёх топоров» 155 мм. На вопрос местным:

– Почему решили, что это именно 155 мм?

Отвечают: «Так 120 мм уже давно прилетают, от новых – воронки больше…»

Характерно, что потусторонняя ненависть к русским (то есть к Христовым) усиливается у врага именно на особо чтимые православные праздники. Так Покровский храм в Зайцево перед этим обстреляли зажигательными на Владимирскую.

В том же посёлке Зайцево (где по-прежнему проходит линия фронта) удаётся поговорить со старым товарищем, ополченцем с 2014 года, с позывным «Молчун». Он восстанавливается после недавнего ранения (контузия, компрессионные переломы позвоночника, осколки), рассказывает об атаке на Доломитное, вообще о том, как он встретил начало СВО, о наших общих товарищах:

Вообще, в этот день происходит маленькое фронтовое чудо – и неисповедимыми путями Того, Кто знает, на чьей стороне правда, мы вдруг все пересекаемся в Горловке – те, кто познакомился на опорнике в Зайцево в далёком уже 2019 году: один вырывается на пару часов из-под Углегорска, другой из-под Авдеевки, ещё двое восстанавливаются после ранений в Горловке и только один – он сегодня в прославленной 810‑й бригаде морской пехоты – сражается где-то в недосягаемости, на далёких югах.

Комвзвода «Бешеный» рассказывает о штурме вражеских позиций под Новобахмутовкой, мол, мои танкисты кладут снаряд за снарядом (свыше десяти попаданий) по укропскому доту. 125 мм. Работают «шестьдесят четвёрки». И хоть бы хны! Дот стоит! Потом уже, когда наша пехота зашла на вражеские позиции, глянули: в доте все глушённые, многие раздавлены взрывной волной насмерть, но стены – 1,5 метра железобетона – целы! Это к разговору, почему фронт под Донецком и Горловкой почти не двигается. Пока мы «свято» блюли «святые минские соглашения», противник на наших глазах закапывался в землю и заливался бетоном. Вот шуточное видео от ребят из снайперской пары из тоже далёкого уже 2020 года с до боли знакомым приказом: «стрелять нельзя наблюдать».

Только сегодня не до шуток. Горловчане говорят, что ни в 2014‑м, ни в 2015‑м не сидели столько в подвалах, как сейчас. Хотелось бы это назвать агонией – но ожесточение врага усиливается, кольцо сужается, обстрелы городских кварталов становятся всё чаще и всё беспощадней. Наши отвечают и закатывают в землю всё, что шевелится на той стороне, тем не менее вспомним случай под Новобахмутовкой – за восемь лет нацисты основательно затараканились в глубокобетонированные щели, и выковыривать их оттуда сейчас гораздо сложнее.

На выезде из Горловки обращаю внимание на памятный знак: «Горловка – город воинской славы». Нет, дорогие мои, Горловка – город-герой! Как и Ясиноватая. Как и Донецк.

Так и надо закрепить в решении Правительства ДНР, иначе люди, восемь лет подряд под непрерывным огнём защищающие свои дома, восстанавливающие их под обстрелами, работающие в больницах и библиотеках, сидящие за рулём автобусов и троллейбусов, убирающие и украшающие свой город, готовящие пищу и обучающие школьников и студентов – этого не поймут…

Товарищ майор

При пересечении границы особист, поговорив со мной, подытоживает: «Ну, если вспомните что – сигнализируйте!»

Многое в голове устаканилось за прошедшую неделю, поэтому докладываю.

Есть вопросы, на которые придётся отвечать. Можно, конечно, сказать – это проблемы молодых республик. Но отвечать-то за них придётся всё равно России.

– Почему немолодого уже снайпера, у которого свыше 50 подтверждённых побед за четыре года позиционной войны в «конфликте малой интенсивности» (а это охрененно много, если кто не понимает) с началом СВО мобилизуют в качестве штурмовика, даже не поинтересовавшись его воинской специальностью? И бросают с восемнадцатилетними брать укроповские укрепы на броне? Вместо того чтобы прикрывать наступающих в составе снайперской пары? Не хватает людей? Так, по словам другого моего знакомого ополченца, на Горловском рынке в разгар войны вполне себе торгуют призывные армяне, все с паспортами ДНР, если что… И здесь вопрос не только к местным военкомам – мой знакомый профессор философии из ЛНР тоже был мобилизован и отправился на позиции в марте 2022‑го. Профессор! Когда немцы в 41‑м были уже под Москвой – и то профессуру не трогали. Так, может, это вопрос вообще номенклатурного, не русского, а россиянского отношения к людям, к подлинным героям? К тем, кто восемь лет словом и делом противостоит нацизму и неприкрытому сатанизму коллективного Запада и его татуированных фашистскими свастиками дрессированных тварей из «Азова»* и прочей нежити. В битве с Чужими победить могут только Свои! «А свой своему – поневоле брат», как заповедовал нам покойный Балабанов.

Значит, есть и «не свои», те, кто угнездились в номенклатуре своих до боли республик. А теперь ещё и набирают из Чужих в новые гражданские администрации – на освобождённых территориях. Что же удивительного – когда то там, то там звучат взрывы и происходят теракты, если даже Крым (спустя восемь лет) ещё не до конца зачистили?

Многие ополченцы, положившие лучшие годы и здоровье на этой войне, сегодня комиссованные или проходящие лечение – искренне недоумевают: зачем набирать из бывших, из Чужих? Полно ребят, Своих, кто по здоровью уже не может бегать по передку в полном обвесе, но кто готов заняться налаживанием жизни на освобождённых территориях – они местные, знают, кто и чего стоит, кто чем дышит и дышал все эти восемь лет киевской оккупации… Они готовы воевать и дальше, а в тылу воюющей армии – своя война. Может хватит заигрывать с Чужими, которые уже никогда не станут Своими? И пора бы разобраться со «своими», которые не свои – уже пять месяцев воюем, все всё знают. Хватит деланно восторгаться стальными касками и вещмешками из 1943 года у мобилизованных, как это делали некоторые военкоры (уже столько затрофеено шлемов и брони у нацистов – где они?). Неоправданные потери дончан нам никто не простит, а я повторял и не устаю повторять, что подлинное золото Донбасса – это не уголь (коксующийся или не коксующийся), не химкомбинаты и чёрная металлургия. Подлинное золото Донбасса – это его люди, именно они, прошедшие огонь и воду войны, после победных труб должны возглавить временные и постоянные администрации не только на освобождённых территориях, но и в России. Этот тот самый кадровый резерв Ставки Верховного главнокомандующего, который нужно бросить на послевоенное обновление элиты в нынешней РФ. Аристократия рождается на полях сражений, а не в пыли библиотек. Не в тишине масонских клубов и закрытых гей-сообществ. В тишине аристократия неизменно вырождается…

Так вот. Просили сигнализировать, товарищ майор – сигнализирую.

2022 г.

Молчание Симоньян

О реакции «зарплатных патриотов» на сборник «ПоZыVной Победа»

Сейчас будет немало публикаций – по поводу «первого» сборника стихов про СВО (имени Прилепина – Симоньян): мол, сделан топорно, авторы странные, в поддержке Новороссии и армии РФ до недавних пор незамеченные, у многих откровенная русофобия в прошлых творческих жизнях и т. д.

Публикаций будет много.

И я с нетерпением жду момента, когда Маргарита Симоньян воскликнет: «Критикуете? Сделайте лучше!» Но не дождусь, потому что не воскликнет. Потому что сделали и раньше, и главное, лучше. В Союзе писателей России. Называется «ПоZыVной Победа». Давно сделали. Уже и на фронт отвезли. Книга уже воюет, уже под грохот разрывов представлена в Горловке. Давно, повторяю.

Почему же она не «первая»?

И вот тут самое интересное.

Госпатриоты от культурки и не только (из самых близких к Верховному) с началом СВО растерялись. От слова сильно. Их не предупредили (слава Богу) о войне.

Любители России начали лихорадочно собирать чемоданы – сейчас Россия рухнет, начнётся кризис, хаос. Как жить дальше?

И вот сидят они на чемоданах месяц, другой. Да нет, стоит Россия, не рушится. Армия побеждает, финансовая система работает. Не то, что хлеб, даже хамон в магазинах есть.

Эдак ведь и до Победы недалеко. А где же были вы, мастера культуры? Пока Родина воевала? А ну-ка – подавай сюда Ляпкина-Тяпкина!

А тут Союз писателей России, который на Донбассе с 2014‑го (а до этого в Сирии, а до этого в Чечне) со своими бойцами – и сборник стихов, посвящённых СВО, выпустил. На свои деньги (деньги неравнодушных русских людей). И уже на фронт отвёз, и раненым в госпиталях раздаёт…

Хуже того, сборник увидели в администрации президента, и он так понравился – что ему на большой тираж президентский грант дали.

Ай-ай-ай! Так эти русские нас от самых лакомых кусков отлучат!

Ну и побежали в АП зарплатные патриоты: «Это не те! Неправильные патриоты выпустили! Это не модно и не молодёжно (без мата), это не мейнстримно!»

Щас мы вам слобаем!!!

Ну и слобали… К Симонян вопросов в общем-то нет, её уже потом назначили. Ну или сама вызвалась.

К Прилепину тоже. Он уже покрыл себя несмываемым героизмом в деле защиты Донбасса, справьтесь у покойного Лимонова или живого Дубового (да и много у кого).

Я вот про этот наш неунывающий «малый народец» (по Шафаревичу), про «правильных» наших «РФ-патриотов» думаю: ребята, вы бы так русских от мобилизации отжимали, как от культурки и СМИ отжимаете! Мы б давно уже войну выиграли!

Но, увы, они не отвечают. Ибо давно сказали: Иван, тебе-то что думать? Взял винтовку и пошёл на фронт…

И то верно: у нас-то Родина одна, нам думать некогда, нам её защищать надо.

Под насыпью, во рву некошеном…

Убийство Дарьи Дугиной как удар по Системе

Сейчас многие задаются вопросами: почему такое стало возможно? Где камеры видеонаблюдения, охрана, металлоискатели?

Вопросы справедливые, но ответы на них покоятся там же, где лежит героически погибший крейсер «Москва», где ржавеет броня заходивших в феврале в Харьков разведгрупп ВС РФ и другие ошибки и просчёты текущей кампании. Которые у нас принято официально именовать «детонацией боеприпасов». В войне, которую необходимо выиграть…

Вопрос в другом: зачем был нанесён этот удар?

При всей молодой задористости и политической активности Даши, думаю, всем очевидно – били по её отцу, Александру Дугину. Вернее – мишенью был он. Хотя… И здесь встаёт второй вопрос: кто нанёс этот удар и, что важнее – спланировал? Потому что ударить по дочери, чтобы больнее поразить отца – это безусловно почерк. И совершенно точно – не чубатых диверсантов. И если Даша – не ошибка прицеливания, а сама цель, тогда Системе впору очень и очень заволноваться. Потому что война исповедующего «политический сатанизм» Нового Карфагена (Запада) против удерживающего традиционный мир Третьего Рима (России) перешла на новый уровень.

Характерно и место, выбранное для удара – фестиваль «Традиция». То есть буквально «новая нормальность» против традиционных ценностей. И это не удар «по центру принятия решений», это упреждающий удар по центру формулирования и вербализации будущих решений. Удар по Системе.

Потому что Дугин, безусловно, часть Системы и единственный официальный философ и идеолог Кремля. Не Сурков – тот технолог.

Все эти юношеские игры Дугина в экстремизм лево-правого толка (под присмотром спецслужб), мамлеевщину и лимоновщину, нельзя принимать в расчёт. Он и сам достаточно быстро отмежевался от этого. И создал концепт, для которого идеально сам же и подходил: не чересчур русский, не ортодокс, парадоксалист, без академического образования плюс генштабовское происхождение.

Его евразийская концепция (разумеется, не его – а Трубецкого, Гумилёва и т. д.) для текущих нужд российской государственности оказалась идеальна. Многонациональное единство с разворотом на Восток. И диалог с правильным (материковым, производительным) Западом. Против неправильного (островного, пиратского).

Евразия, Хартленд – как угодно. Но на фоне обескураживающей энтропии нынешней Европы это выглядело единственной бодрой альтернативой. И единственной возможностью противостояния Китаю (для Европы) в XXI веке.

В холодной войне 2.0 у России не было и нет пока другой идеологии (в отличие от Первой холодной войны с её железобетонным и внятным для всех языков и цветов кожи марксизмом).

Поэтому – для любителей поговорить о «красных линиях» это не попрание очередной красной линии, не теракт в сердце России (мы все через это прошли в девяностые-двухтысячные), это удар по идеологии. И без того слабенькой и аморфной в нынешней РФ. Удар по идеологии, в которой кровавые кураторы «новой нормальности» разглядели для себя экзистенциальную угрозу.

Это в очередной раз свидетельствует о том, что война нам объявлена не на жизнь, а на смерть. Никакими новыми «стамбульскими договорённостями» её не избежать.

То, что в перекрестии прицела оказалась Даша – юная, красивая, убеждённая – не удивительно. Человекоубийца от века уже привык за последние восемь лет услаждать своё адское обоняние кровью детей и женщин Донбасса.

То, что ещё месяц назад мы с ней вместе сидели в студии «Звезды» и говорили о цивилизационной войне Запада против нас, а сейчас её нет – страшно, но тоже не удивительно. В перекрестии прицела в войне цивилизаций сегодня каждый, кто чётко выбрал свою сторону.

Удивительно другое – то, что к обществу до сих пор нет мобилизационного призыва, удивительна всеобщая расслабленность тыла. Удивительна двусмысленность и зыбкость высказываний представителей высшей политической элиты и тридцатилетняя русофобская инерция в СМИ и культуре.

…Думая о гибели Даши, мне почему-то вспоминаются блоковские строки:

Под насыпью, во рву некошеном,

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая…

Только вот в её случае – и заказчик, и исполнители убийства известны.

«Это война против православной цивилизации»

О ситуации на фронте глазами добровольца (опубликовано на «Русской народной линии»)

Как сообщала «Русская народная линия», в январе наш постоянный автор, поэт Алексей Шорохов, отправился добровольцем на фронт.

На днях Алексей Шорохов был награжден медалью Министерства обороны «За достижения в военно-политической работе». Редакция «Русской народной линии» сердечно поздравляет дорогого Алексея Алексеевича, творца бессмертных строк, а ныне борца за Родину на Донбассе с заслуженной наградой и желает неоскудеваемой Божией помощи и милости в ратном подвиге, крепости сил и бодрости духа, многая и благая лета!

Ментальная война. Запад против России

«К Дню защитника Отечества вышло большое интервью со мной в “Вечерней Москве” об СВО и добровольчестве. С Александром Зосимовым, корреспондентом газеты “Вечерняя Москва”», – сообщил РНЛ Алексей Шорохов.

«Мне небезразлична судьба моего русского народа везде, где бы он ни жил – на южной окраине (украине) исторической России, на западной – в Белоруссии или на землях Уральского казачьего войска (нынешний Казахстан), – сказал поэт в интервью “Вечерней Москве”. – Это естественно, это нормально, когда еврейский писатель заботится о судьбе своих соплеменников, чеченский – о своих, русский – о своих. После чудовищного геноцида русского народа в ХХ веке, я считаю, сегодня не время размышлять в привычных русскому интеллигенту категориях “о судьбах мира”, время думать, прежде всего, о своих».

Он рассказал, что его друзья спокойно восприняли его решение отправиться добровольцем на фронт, «как естественное продолжение того, что я делал всегда».

«С родными, прямо скажем, сложнее… – признался он. – Но думаю, что они тоже ждали чего-то такого».

Отвечая на вопрос о причинах проведения спецоперации России на Украине, Алексей Алексеевич заметил:

«Есть несколько возможностей ответить на ваш вопрос… Военная (тактическая) необходимость и даже неизбежность проведения СВО сложилась, насколько мне известно, уже к январю 2022 года, когда стало очевидным развёртывание наступательной группировки украинских нацистов на донецком направлении – для упреждающего удара с выходом на границы РФ и последующим нападением на Крым.

Моральная необходимость защиты народа Донбасса, скажем так, давным-давно вопияла к небу – для понимания этого достаточно было посетить “Аллею Ангелов” (где захоронены убитые нацистами дети) в Донецке, да и просто побывать на Донбассе. С моральной необходимостью мы сильно запоздали…

Ну, а стратегическая необходимость защиты русского населения бывшей Украины была очевидна уже с середины 90‑х годов прошлого века – когда на исконных территориях исторической России (Новороссии, Малороссии, Слобожанщины) англосаксы стали создавать агрессивный нацистский проект “Украина – АнтиРоссия”.

Пламя этого рукотворного пожара российские власти в предыдущие десятилетия пытались засыпать многомиллиардными долларовыми кредитами, затушить дармовым газом, залить дешёвой нефтью. Но огонь нацизма и русофобии от этого разгорался на юго-западных окраинах Руси всё ярче и страшнее.

Есть и ещё одна необходимость – культурно-историческая, цивилизационная, если хотите.

Ведь войну объявили России именно как цивилизации – а это значит, в первую очередь объявили войну Русскому миру, войну Русской православной церкви. За последний год на бывшей Украине сожгли более 15 миллионов русских книг, снесли сотни памятников русской культуры, отняли у верующих сотни храмов, осквернили Киево-Печерскую лавру, другие святыни Руси.

Если Россия для нас не просто место жительства и зарабатывания денег, а самобытная Цивилизация и Отечество (земля отцов, на которой живут по заветам отцов) – наш долг защищать свою Цивилизацию, свой уклад жизни».

«В зону СВО я впервые попал в марте 2022 года, – воспоминает поэт, – после чего в качестве военкора и волонтёра в общей сложности провёл там с перерывами больше двух месяцев. Проект помощи фронту «“Буханка” для Донбасса», который мы организовали с поэтом Игорем Паниным, требовал практически ежемесячных командировок в зону боевых действий.

Ну а с Нового 2023 года уже отправился добровольцем непосредственно в действующее подразделение ВС РФ».

«Речь идёт о войне против Православия»

«Я нахожусь в составе добровольческого отряда специального назначения, состою в должности заместителя командира отряда по политической работе, в мои непосредственные обязанности входит работа с личным составом, работа со СМИ, информационная безопасность подразделения», – рассказал Алексей Шорохов.

«Сейчас наше подразделение, уже имеющее опыт успешных боевых действий в зоне СВО, находится в стадии доукомплектования, проводится теоретическая и практическая подготовка пополнения к условиям текущей войны и особенностям предстоящего ТВД, боевое слаживание.

Поэтому могу говорить только о прошлых командировках в качестве военкора и волонтёра. Ну а там самые жаркие места были под Харьковом весной 2022 года, были (и, увы, до сих пор остаются) горячими участки фронта под Горловкой: Зайцево, Новобахмутовка, Майорск, шахта им. Изотова – участки, где действует прославленная Третья Горловская гвардейская бригада (ныне 132 бригада 1 АК ЮВО ВС РФ). Плюс, конечно, же пригороды Донецка – Спартак, Весёлое… Там всегда громко», – заметил он.

«Получается собирать материал для будущих литературных трудов? Увы, – посетовал поэт, – если кто-то ищет вдохновения на войне – могу разочаровать: вдохновение одолевает (иногда даже валит с ног) чаще всего тех, кто штурмует рюмочные в Москве и Питере, а не тех, кто штурмует укрепы нацистов…

Война – если ты приехал не посмотреть, а по-настоящему: это работа. И её надо делать хорошо, с полной самоотдачей, в нашей нынешней ситуации – на пределе сил. За всё время СВО я написал всего пять-шесть стихов, не более…»

«На войне, как и везде, для меня интересен прежде всего человек, – подчеркнул Алексей Алексеевич. – Люди и всё, что с ними связано. Это мои соотечественники, мои сверстники, которые здесь живут другой, более осмысленной, хотя зачастую и более короткой жизнью, чем в тылу».

По его мнению, «СВО по своему масштабу давно превзошла все вооружённые конфликты, которые происходили после Второй мировой войны: и Корею, и Вьетнам, и Афганистан, и Ирак… Линия фронта – более тысячи километров, массированное использование бронетехники и авиации с обеих сторон, количество боеприпасов всех видов, применяемых ежедневно уже, скорее всего, приблизилось к аналогичным показателям Великой Отечественной войны. Ну и количество потерь и с нашей стороны, и у нацистов за год боевых действий несравнимо с колониальными войнами Запада последних десятилетий…»

«Среди русских добровольцев – больше половины люди сорок плюс, – отметил он. – Что, безусловно, очень хорошо, ведь в основном это обученные воины, за спиной многих не один военный конфликт. Они мотивированны и понимают, за что и с кем воюют.

Политинформацию среди них проводить не нужно от слова совсем. Все родом из СССР. Просто теперь, на опыте своей жизни, люди моего и более старшего поколения убедились, что все штампы советского агитпропа (каковыми они в юности представлялись) оказались стопроцентно точными и верными: есть Дядюшка Сэм и его западноевропейские шестёрки (так называемая “Большая семёрка”), есть новоприбившиеся к НАТО шавки из Восточной Европы и есть, наконец, бандеровские недобитки на Украине – всё точь-в-точь по советским карикатурам времён холодной войны».

«Могу поделиться и другим наблюдением, или, скорее, размышлением. Среди добровольцев очень много людей, у которых осталось смутное чувство невыполненной присяги (у тех, кто присягал защищать СССР), которые не встали на защиту своей страны в 1991–1993 гг. Были обмануты, дезориентированы.

И сегодня они отдают свой долг. Потому что никаких иллюзий уже не осталось: за улыбающимся и безоблачным ликом заморской демократии таилась оскаленная пасть нацизма и русофобии.

Вместо человеческих лиц вдруг явились свиные хари. Всё по Гоголю», – не сомневается поэт.

«Задачи добровольцы выполняют в зоне СВО самые разные – от зачистки и штурмовых операций до действий в составе ДРГ в оперативном тылу и на коммуникациях нацистов. Учитывая, что средь добровольцев много опытных воинов с уникальными военными специальностями и серьёзным боевым опытом – они по преимуществу воюют головой, а не ногами. Впрочем, сорока-пятидесятилетние мужчины (если они жили нормальной жизнью, не пьянствовали и не отращивали пивные животы) находятся во вполне хорошей физической форме. Мы отрабатывали и выходы в горы в полной боевой нагрузке, и другие элементы физподготовки – задохнувшихся и плачущих я не видел», – сказал Алексей Шорохов.

Отвечая на вопрос, с кем сейчас приходится больше воевать – с украинскими добровольцами или наемниками-нацистами, доброволец заметил: «По тому, что мне известно от непосредственных участников боестолкновений – на разных участках фронта по данным радиоперехватов от 30 до 40 % иностранной речи. Английская, польская, румынская речь, из экзотики – арабская и латиноамериканская…»

Сегодня Запад ведёт необъявленную войну против России

«И тепловизоры, и БПЛА различных типов (и автотранспорт на передовой) – в нынешней войне всего лишь расходники, – считает он. – Это надо понимать. Поэтому поставляться в войска они должны в массовом порядке, как спальники и термобельё. Уже недавний Карабахский конфликт всё в достаточной мере показал (для тех, кто должен был делать выводы).

Сказать, что у нас идут массовые поставки квадрокоптеров и тепловизоров в войска, я по-прежнему не могу. Потому что организовывать массовое производство всего этого нужно было ещё вчера. Если не позавчера.

С началом СВО проблему во многом закрыли волонтёры (сам возил, начиная с марта 2022 года). Теперь, надеюсь, включится и государство…

Что же касается обеспечения добровольцев, то здесь многое решает командир подразделения – на уровне личных связей, работая с волонтёрами, спонсорами и т. д. Впрочем, так было всегда. Как говорит русский народ: каков поп – таков и приход».

«Беспилотники изменили характер войны очень серьёзно, – продолжил поэт свой рассказ. – Во всяком случае, в действиях разведки: теперь и наблюдение за противником, и выявление целей, и корректировку огня ведут при помощи БПЛА. То есть работа разведгрупп в оперативном тылу противника не то, чтобы прекратилась, но существенно изменилась.

Опять же – для проведения диверсий сегодня не обязательно тащить заряд через линию фронта, достаточно навести дрон-камикадзе.

Скажем так, возможности обнаружения противника существенно возросли (в том числе в ночное время).

Меняются соответственно и средства скрытного приближения к противнику, и маскировки. Но никакое вундерваффе не изменит главного: победу на поле боя определяет пехота, а значит – морально-волевые качества воина. Как сказано в классическом отечественном фильме: на развалинах Рейхстага первым распишется рядовой пехотный Ваня. Да и по праву».

«Я думаю, что всем нам (не только воинам) сегодня не хватает чёткого понимания целей и задач спецоперации, не хватает грамотной информационной повестки – многие СМИ до сих пор работают вроде бы «за наших», но по большому счёту – кто в лес, кто по дрова, – посетовал он. – До сих пор некоторые, мягко говоря, не совсем грамотные корреспонденты (и редакторы) в центральных СМИ и телеграмм-каналах пишут про каких-то «украинских националистов», не понимая разницы между национализмом и нацизмом. Надоело уже объяснять, националисты – любят свой народ, нацисты – ненавидят другие. Это не одно и то же.

К примеру, Президент РФ В.В. Путин, как вы помните, называл себя «русским националистом». Но – в “хорошем смысле этого слова”».

Говоря о священниках в зоне СВО, Алексей Шорохов с сожалением констатировал, что «священник на фронте до сих пор явление достаточно редкое, институт полковых священников в армии пока не возродился. Хотя есть уже, увы, и погибшие при исполнении своего долга батюшки…»

«Но в основном, насколько мне известно, бойцы и командиры ходят в прифронтовые храмы, где есть возможность…

Что же касается духовной, а точнее – морально-политической поддержки, я всё-таки думаю, что более серьёзную роль в поддержке бойцов должен играть недавно возрождённый ГлавПУР. И объясню почему.

У нашего врага (бывшего «потенциального противника», ныне открыто воюющего против нас на Украине) уже давно в структуре Пентагона действуют ЦИПСО (центры информационно-психологических операций), сейчас создаётся управление по когнитивной войне. Понимаете, когнитивной!

То есть война на уровне смыслов, цивилизационная война! Которая включает анализ текущей ситуации, медиаконтента от ИИ, работу в соцсетях, создание мемов, отслеживание трендов, запуск дезинформации и фейков. И всё это централизованно – с использованием всего имеющегося у них на данный момент философского, психологического, культурологического аппарата. Против нас.

Поэтому вы вряд ли удивитесь, когда, отвечая на ваш вопрос о священниках на войне, я скажу: идущая война против нас – это не просто война против отличной от Запада цивилизации, а именно война против православной, христианской цивилизации, возможно – последней. И это понимают сегодня всё больше и больше людей. На фронте тоже», – заключил поэт, добровольцем ушедший на фронт.

2023 г.

Фронтовой дневник

(январь 2023 – октябрь 2023 гг.)

15 января:

Укробесие: теологическое измерение

Я тут задумался – на кого больше всего похожи украинствующие невежды?

Да на бесов! Причём не только по злобе и ненависти, но в первую очередь онтологически.

Ведь бесы знают, кто они и откуда; знают, что проиграют. Но не верят очевидному. И живут в параллельной мысленной реальности, в которой они кто угодно, но только не выродившиеся ангелы.

Также и хохлы: во всём киевском богатырском цикле нет ни одного украинского персонажа – Илья из Мурома, Добрыня из Новгорода, Алёша из Ростова.

Сам князь Владимир Красное Солнышко тоже из Новгорода. И так – во всём!

Из своих только выродки и патологические уроды Мазепа, Петлюра и Бандера.

Теперь добавились Сашко Билый и прочая атошная мелочевка.

Но миллионы, миллионы (!) в плену параллельной реальности!!!

16 января:

Днепропетровск и системы «Пэтриот»: как всё вовремя совпало!

Вы верите в конспирологию? А в совпадения? Я тоже не верю.

Дом в Днепропетровске сложился очень вовремя, Штаты очень хотели, но не имели предлога передать Пэтриот нацистам. Теперь всё склалось! Плохое старое советское ПВО (Арестович) или варварские русские бомбардировки (CNN) – не важно. Пазл сложился.

Нацистов отвезли переучиваться на Пэтриоты, исполнители из ГУР получат державнии бронзулетки и внеочередные звания, ну а простые жители Днепропетровска (которым не повезло) – красивые похороны и фальшивые рыдания мировой общественности.

Интересно, а что они под поставки Леопардов заготовили?

Может, внезапный прорыв русской Первой танковой армии к Днепру выше Киева?

Вот бы поучаствовать.

24 января:

ЧВК «Украина»

Многие до сих пор ошибочно думают, что мы воюем с Украиной: государством (прости Господи), народом или даже каким-то (Украина цэ Европа) укладом жизни.

На самом деле перед нами классическое ЧВК-государство типа Камбоджи, Южного Вьетнама или Курдистана.

Только это ЧВК-государство создано за последние девять лет на обломках высокоразвитой и технологичной цивилизации, с высокообразованным (по сравнению с той Камбоджей или Курдистаном) населением.

В остальном – все признаки классической ЧВК: чужое оружие и боеприпасы, чужие инструкторы и военспецы, чужие средства разведки и чужое руководство (планирование и проведение операций в интересах заказчика), наконец – оплата деятельности ЧВК-государства из бюджета хозяев.

Вы там что-то про «Вагнера» говорите? Да у вас целое ЧВК-государство против России задействовано. И ничего.

28 января:

О переименованиях прославленных частей ДНР

На днях узнал, что прославленная 3-я гвардейская Горловская бригада 1 АК НМ ДНР переименована в безымянную 132-ю бригаду ВО ВС РФ.

Как это понимать?

Славное воинское соединение ДНР, отстоявшее Горловку, Пантелеймоновку, Ясиноватую в 2014–2021 гг., бравшее Волноваху, Новотроицкое и Майорск в 2022–2023 гг., дерущееся ныне под Дзержинском и Бахмутом – перестанет быть гвардейским? Или Горловским?

Почему закалённая в боях и покрывшая себя славой «Трёшка», входя в состав ВС РФ, должна утратить своё заслуженное кровью и героизмом имя?

Или это очередная волна стерилизации и обезличивания подвига, унификации самоотвержения, затушевывания пассионарности.

За тридцать лет тоталитарного либерализма в РФ уже вырастили поколение манкуртов, не помнящих родства. Теперь взялись за Донецких, за их пылающее огнём и пропитанное кровью недавнее прошлое и настоящее?

Это уже не бритьё бород, это замах на переписывание истории. Недавней, но уже великой нашей истории!

3 февраля:

Погиб наш товарищ и брат

Несколько дней назад в ожесточённых боях под Новобахмутовкой погиб русский танкист, доброволец с 2014 года – Влад, позывной «Кабачок».

Его танк сожгли нацисты. Ещё несколько месяцев назад мы общались, он рассказывал мне на камеру про себя, про войну. Про свою «шестьдесят четвёрку». Надеялся, со временем повоевать на «Прорыве»…

Не пришлось.

Молодой, убеждённый, обаятельный…

Он отдал жизнь за то, что больше его. За свою родину, за свой русский народ, за свою веру.

Человек только тогда человек, когда он больше себя.

Влад стал больше себя, когда захлопнул за собой крышку танкового люка.

Когда-нибудь его именем назовут улицу. В Горловке, Новобахмутовке, за которую Влад сражался, или в любом другом месте освобождённой русской земли.

И его жизнь на этой земле продолжится.

Ну, а вечную жизнь и невозможно прервать выстрелом из ПТУРа. Ведь он погиб по заповеди Христовой: «За други своя»!

Царство тебе Небесное, дорогой! И вечная память!

10 февраля:

Штрафбаты и СВО

По поводу очередной сожжённой колонны бронетехники ВС РФ.

Точно также, как и по поводу потопленных крейсеров, украденного снаряжения, разворованных раций. Список можно продолжить…

Громких уголовных дел нет и не будет. Отправки в штрафбаты виноватых в массовой гибели военнослужащих не будет. Что-то (тихо и молчком) будет. Но очень тихо. И очень молчком.

Не для того мы тридцать лет боролись с кровавыми преступлениями сталинизма, чтобы сегодня вводить штрафбаты.

Не для того мы строили контрактную и успешную армию, чтобы проводить массовую мобилизацию.

Враги знают об этом и крепко держат власть за её, как бы это мягче назвать, либеральный бэкграунд.

Менять устаревшие идеологические установки во время войны мог Сталин.

Но его наследие мы торжественно победили.

Удастся ли победить с невозмутимым выражением лица и ничего не меняя – вот вопрос?

Офисные офицеры

Судя по ответственным публикациям – разгром колонны под Угледаром на марше, как и многие другие провалы этой войны, вполне себе мог оказаться на совести даже не генералов, а непосредственных командиров БТГ уровня майор-полковник, то есть тех самых тыловых «офисных офицеров», сначала покупающих себе места в высших военных учебных заведениях, потом – должности на службе.

Ну, а дальше законы рынка – затраченные средства нужно отбить и приумножить.

Они покупали именно это.

Воевать они не покупали.

13 февраля:

Умер режиссер Вадим Абдрашитов

Режиссер Вадим Абдрашитов скончался в возрасте 78 лет от онкологического заболевания.

Вадим Абдрашитов – член «Союза кинематографистов России», член Российской Академии кино, профессор ВГИКа.

Среди самых наиболее известных фильмов режиссера – «Слово для защиты», «Охота на лис», «Плюмбум, или Опасная игра», «Парад планет»…

Абдрашитов был одним из самых ярких представителей русского киноискусства, которые пришли после Тарковского.

Что-то такое было в воздухе 80‑х, что могло разродиться в новую русскую волну: «Парад планет», «Родня», «Старший сын», «Город Зеро»…

Увы, рухнувшая эпоха погребла под собой это поколение кинематографистов. Все они по отдельности пробились, но новая русская волна так и не состоялась, не вошла в мировую культуру самостоятельным явлением…

Вечная память режиссёру!

14 февраля:

О вреде юридического образования

Конкретно, в международно-правовых отношениях: межгосударственных, межцерковных и даже межтрубопроводных…

Чтобы стало понятно, о чём я.

Исторические параллели: первая революция в России, большевики пришли к власти с обещанием Всероссийского Учредительного собрания, где будет решен вопрос о власти. Потом пришли большевистские матросы и решили вопрос о власти в свою пользу.

Вторая революция в России: 78 % населения СССР проголосовали за сохранение страны, после ритуальной пьянки Ельцина – Кучмы – Кравчука в 1991 году, приехали либерально-демократические танки и расстреляли Белый дом в 1993 году. СССР (вариант – СНГ) рассыпался безповоротно.

Про межгосударственные надо напоминать?

Нерасширение НАТО на Восток, гарантии Януковичу, «минские договорённости». Это из недавнего.

Про «Северные потоки» будем?

Тоже и межцерковные отношения и договоренности. ПЦУ назначили? Назначили. Надо будет, назначат и «Сибирскую Православную Церковь», и любую другую, какую внешние хозяева прикажут.

Вопрос только в том, кто хозяин. Вот Сталин во время войны создал РПЦ (до того была Греко-Российская православная церковь).

Но ему никто не приказывал.

Размахивать бумажками и договорами бессмысленно, вопрос, кто на нашей земле хозяин – решается сейчас. И он будет решен в нашу пользу. А бумажки, юрисдикции и юридическое образование в понимании этого только мешают.

19 февраля:

Прилепившиеся к Z

Тут некий Демидов (не родственник) защищает Прилепина (родственника) и прилепившихся к СВО Z-поэтов от товарища Моргенштерна.

Честно говоря, не знаю ни того, ни другого. Предполагаю, что это внутривидовые разборки среди либеральных пописушек (одних отогнали от кормушки, другие жадно присосались, такое не прощается).

Ташкентский фронт вообще изумляет интенсивностью боевых действий! Пока одни берут Угледар, прилепившиеся берут рюмочную за рюмочной в Москве и Питере, соревнуясь в сквернословии.

Их кураторам в АП это нравится: остренько, по-молодежному.

Моргенштерну достаётся от Демидова за фамилию. Насчёт фамилий прилепившихся помолчим (настоящих, по материнской линии), мы черепа людям не мерим и на галохичность не тестируем.

Про другие достижения представителей тыловой поэзии тоже помолчим. Насчёт поуехавших в Израиль вообще не стоит (вспомним выступавших на разогреве у Быкова-Зильбертруда и пивших с ним вискарь ныне прилепившихся к Z).

С ними всё ясно.

У русскоязычной интеллигенции кормовая мимикрия заложена на генетическом уровне.

Напрасно только они Сергея Арутюнова задели. Напрасно потому, что может ответить по-мужски.

И почему Арутюнов – понятно. На фоне всей этой пьющей, орущей, матерящейся шоблы – поэт. Одинокий. Спокойный. Православный.

Да ещё и доцент Литинститута. Да ещё и работает в Патриархии.

Их же от этого корежит.

Ну и пусть корчатся…

25 февраля:

Рабадан

Полгода назад мы познакомились с Рабаданом, даргинцем.

Когда в рамках проекта «“Буханка” для Донбасса» искали берцы для фронта.

У него свой цех в Воронеже, сам закупает кожу, подошву. Сам шьёт и клеит. Помогает некоторое количество работников.

Мы закупили у него для танкистов и мотострелков 3-й Горловской гвардейской бригады демисезонную и зимнюю обувь. Потом ещё, ещё…

Когда всяко разная сволочь, наживающаяся на фронте, задрала в два-три раза цены после мобилизации, Рабадан оставил их для нас теми же.

Плюс всегда дарил что-нибудь из оставшегося, сапоги, унты…

Уже полгода таскаю его зимние берцы, они видели грязь под Новобахмутовкой и Майорском, ледяное крошево в горах и на полигонах – держатся. И воду держат. И холод не пускают…

Когда отдавал нам обувь, он всегда приговаривал: «Только победите!»

Мы победим, Рабадан, обязательно победим!

Война идёт и Zа Дагестан тоже.

Русские – не симулякр!

Один из творцов политического симулякра «Наши» (помните, кричали на улицах), Якеменко (старший), опять возвращается к излюбленному у них с начала СВО вопросу, мол, русские – это прилагательное. Набор качеств, который прилагается к существительному (русский немец, русский еврей, русский чечен…).

Как быть с 80 % населения России, которые никак не желают «прилагаться» к кому-то, а продолжают самобытно и генетически целостно «существовать» и больше того, в отличие от примазывающихся, девять лет уже держат Русский Донбасс, идут на СВО и воюют (и вообще создали эту великую цивилизацию) – как быть с носителями всех тех качеств, которые в совокупности называют русскостью, – создатели симулякров не отвечают.

Они создают ролики (Соловьёв), пишут постики про то, что «русский – это прилагательное» (Якеменко) или статьи про «нацию полукровок» (Сурков).

Что тут скажешь? Все они находятся внутри своей родовой травмы, которую как нельзя лучше передаёт старый советский анекдот про тележурналиста-международника Леонида Зорина и Збигнева Бжезинского:

– Леонид, простите, а Вы кто по национальности будете?

– Я? Я… русский.

– В таком случае я – американский!

Они всё никак не могут смириться: ну, как мы жили без них до раздела Польши? Как обходились-то?

26 февраля:

Последняя «красная линия» проходит в Георгиевском зале Кремля?

Прилеты по военному аэродрому в Белоруссии. Хохлы отбомбились с беспилотов.

Говорят, повредили наш самолёт ДРЛО, один из двух имеющихся. Или трёх.

Это очень нехорошо, Лукашенко завтра будет ругаться и грозиться, но в войну не вступит.

Интересно, какие ещё «красные линии» они не перешли?

Москву атаковали (Даша Дугина), Крымский мост взорвали, стратегов в глубине РФ на аэродромах подрывали, приграничные территории обстреливают в режиме нон-стоп. Про Донецк молчу.

Теперь вот ударили по нейтральной Белоруссии…

Чего ждём?

27 февраля:

Для тех, кто пытается быть «лучшими христианами», чем наши святые, и предлагает простить украинских нацистов, всё забыть, обняться и жить дальше в мире и согласии:

После Великой Отечественной войны на подобные призывы простить фашистов однозначно отвечал святитель Лука Войно-Ясенецкий в своих статьях в Журнале Московской Патриархии: «Если нечестивый будет помилован, то не научится он правде, будет злодействовать в земле правых и не будет взирать на величие Господа» (Ис. 26, 10).

13 марта:

Бойцы ДРО СДД «Вихрь» обезвредили оставленную ВСУ мину

Сегодня оперативная группа отряда специального назначения «Вихрь», выполняя боевую задачу в тылу группировки наших войск, нашла оставленную ВСУ противопехотную мину МОН 50.

Под руководством заместителя командира отряда с позывным «Капля» разведчики обезвредили боеприпас.

Таким образом, были спасены чьи-то жизни.

Обыкновенная работа…

15 марта:

Сегодня – Державная!

В дни, когда Русский Народ-Богоносец «устал» от Самодержавия земного и позволил своим стратегическим партнёрам, доморощенным и импортным революционэрам, заклятым русофобам и богоборцам, устроить в Империи революцию – явилась икона Богородицы Державной, символизируя, что Сама Царица Небесная возглавила Русское Царство.

Так и живём: без Царя в голове, но с Богородицей в сердце!

Не лиши нас Своего владычества, Пречистая!

«Плюс один»

Военмеды «Вихря» спасли мирного жителя

Обычно в спецназе ведётся другая бухгалтерия: «минус один», «минус два»…

Это про уничтоженных врагов. Но врачи даже на войне – это врачи. И их дело спасать.

Один из жителей прифронтового населённого пункта на Херсонщине больше трёх недель назад обратился к местным врачам за помощью. Серьёзный порез конечности. Какую-то помощь ему успели оказать. Или не успели.

Так или иначе – человек ушёл, больше недели его никто из соседей не видел.

Наши военмеды, узнав про этот случай, отправились к нему домой. На стук никто не ответил, после того как медики «Вихря» вошли в дом к мужчине, они увидели следующую картину: больной находится без сознания, воспалительный процесс прогрессирует, в организме произошло серьёзное обезвоживание, давление критично низкое.

Гангрена…

После проведения необходимых процедур вызвали «скорую».

Сколько ещё оставалось ему часов жизни, знает один Бог.

Наши успели вовремя…

18 марта:

Русские ДРГ и перелом в войне

Очень хочется, чтобы этот пост прочитали те, от кого зависит.

Говорить про патриотизм не буду. Те, кто воюет с 14‑го, уцелевшие – такие разговоры не переносят.

Хотя по-прежнему воюют. За Родину. И не путают её с государством. Хотя и сотрудничают с ним во имя Родины.

Но воюют не все, кто начинал тогда и остался жив сегодня. Многих государство, скажем так, разочаровало.

И вот один очень известный, но в очень узких кругах спец по диверсионной войне сказал мне недавно (а другие подтвердили), что если бы государство во имя Родины (и своего дальнейшего существования) платило за уничтоженный танк 50 тыс. $, БМП 30 тыс. $, мтлб 10 тыс. $ (а вертолет, допустим, 150 тыс. $), то несколько десятков чрезвычайно подготовленных русских ДРГ это делали бы на регулярной основе.

И это было бы для государства гораздо дешевле содержания сотен тысяч мобилизованных, из которых очень и очень немногие подобьют или уничтожат хоть одну единицу техники врага. Ценой десятков, а то и сотен своих необученных жизней.

Что начнётся на коммуникациях врага, после десятка первых же диверсий – можно представить. А ещё можно представить, сколько сил ему придется оттянуть с фронта для охраны этих коммуникаций.

И дело здесь не в жадности, а в том, что люди, неоднократно обманутые, хотят обеспечивать свои семьи и семьи соратников, которые погибнут или пострадают, выполняя эту работу.

Не особенно доверяя всем многажды обещанным льготам, гарантиям и т. д.

Одним лишь этим победить, конечно, нельзя. Но приблизить Победу можно.

23 марта:

Путин: между Сталиным и Николаем

Нашего Верховного главнокомандующего чаще всего сравнивают с двумя российскими правителями ХХ века. С Николаем II (православие) и Сталиным (эффективность).

И тому и другому он проигрывает по положительным показателям (святость и результативность), но выигрывает по отрицательным (борьба с внутренней смутой и отсутствие массовых репрессий).

Я не думаю, что он сам не понимает этой внутренней вилки. Быть эффективным, как Сталин, но без крови, и христианином, как Николай, но без слабости.

Этим и только этим можно объяснить ту внутриполитическую и внешнеполитическую линию, которую он проводит.

Поверить в то, что Путин сидит на берегу и ждёт, когда трупы врагов проплывут мимо – нельзя.

Также как и в то, что он действует ситуативно, шарахаясь из стороны в сторону.

Эти две великие тени довлеют над ним.

Не то чтобы давят, но обрисовывают контур его правления.

Поэтому, когда мы говорим, что он, в отличие от Сталина, за 20 лет правления не вычистил под корень измену и коррупцию, мы должны добавлять – и не затопил страну кровью.

А когда говорим, что он, как Николай, старается действовать в христианской логике и даже прощать врагов, необходимо уточнять – и при этом не дать развалиться стране.

Я думаю, что только в таком обрамлении наш Верховный становится понятен.

Ну а тем, у кого цель не понять, а залить грязью или позолотой – ничего и объяснять не надо. Заказ-то уже оплачен.

23 марта:

Четвёртое переиздание моей книги о Маске в АСТ

Купил сегодня в «Читай-городе» собственную книгу, вышедшую уже в 2023 году.

До этого был как-то совсем не в тех местах, где продаются книжные новинки…

Что могу сказать про это издание: книга дополнилась прошлогодней борьбой Илона Маска за Твиттер и свободу слова (хоть какую-то) на этой платформе. А также – главой об использовании Старлинка для нужд ВСУ.

Плюс – возросшая (внезапная) политическая роль миллиардера и изобретателя. Видимо, возраст и недовольство происходящим в США и мире сказываются…

Короче, тем, кто следит за стремительной жизненной траекторией хай-тек плейбоя и голливудского «железного человека» – будет интересно.

Война цивилизаций

В Сети появился ролик иранского режиссера Мухаммада Резы Херадмандама. Он длится чуть больше минуты, называется «Мать».

Надо учиться у персов не только производству «Гераней», но и в первую очередь – защите своей тысячелетней цивилизации.

Именно поэтому персы (Иран) не пляшут под дудку Ротшильдов и Рокфеллеров (что у нас почему-то стыдливо называют «коллективным Западом»), а саудиты пляшут.

Потому что у персов есть своя тысячелетняя культура. Как и у нас. Как и у индусов и китайцев.

Именно поэтому в структуре Пентагона и создано в начале этого года Управление по когнитивной войне.

Потому что XXI век – век цивилизационных войн, а не религиозных или экономических.

Смотрим персов.

28 марта:

Авто добровольца

Наш старшина, забирая меня с КПП, недавно обмолвился:

– Совсем ушатали мою «Ласточку»…

Можно даже не уточнять – кто «ушатал»? Фронтовые дороги, дни и месяцы войны (а он в СВО с февраля двадцать второго), экстрим…

Вопрос в другом: не секрет, что многие добровольцы (и военнослужащие корпусов НМ ЛДНР, теперь – ВС РФ) приехали на войну на своих машинах. Личных.

И эти машины очень нужны. Ну не пошлёшь же за бойцом (или двумя-тремя) «Урал». Или КамАЗ.

Шумно очень, дорого. И вообще – в войне коптеров и арты лучше не привлекать к себе внимание и не фланировать на колоннах бронетехники вдоль ЛБС.

А гражданская легковушка – самое то. Подскочить, забрать боевое распоряжение из штаба, подбросить человечка. И такого на войне много.

А машина не просто гражданская, она ещё и личная. Чья-то.

И ушатывается точно так же, как и государственная (которых не хватает).

Ушатывается в силу естественных причин. Не говоря уже про прилеты, осколки, мины…

Сторонники армейского единообразия даже время от времени порываются запретить их. Как и волонтёрские коптеры, теплаки и прочие неуставные бороды.

Что тут скажешь? Им из тёплых московских кабинетов и мягких пульманов персональных авто, конечно, виднее.

Но вообще-то вопрос в другом – за личные машины военнослужащих, утраченные или пришедшие в негодность во время боевых действий, государство должно выплачивать компенсации этим военнослужащим.

В установленном порядке.

И порядок этот необходимо чётко установить.

Чтобы поменьше вздыхали наши старшины, глядя на свои потрепанные войной «ласточки»…

4 апреля:

Они прилетят

Не считаю себя ни секунды стратегом, в Мольтке и Рокоссовские не лезу.

Даже в клубе ведущих военных экспертов (до начала СВО – ведущих вирусологов) не состою.

Но – в свете сообщений о сотнях (!) тысяч FPV-дронов у нацистов, не удивлюсь – если широко анонсированное наступление ВСУ на юге начнется с атаки дронов.

Десятков тысяч дронов.

Удивить значит победить. Я бы, имея такое количество сверхскоростных камикадзе, поступил именно так.

И вот тут вопрос: чем будем отбиваться на позициях от того, что прорвется через заслоны РЭБ?

Антидроновые сетки хорошо, но пока не пришла в голову мысль о палках – вспомним о старых добрых дробовиках.

12 калибр и летящее облако дроби с 50–60 метров не оставит шансов скоростному убийце.

И стрелок не обязательно должен быть Робин Гудом.

Хотя бы по одному на взвод…

7 апреля:

Донецкое Благовещение

7 апреля 2014 года в результате несогласия с итогами государственного переворота на Украине, в праздник Благовещения Пресвятой Богородице, была провозглашена Донецкая Народная Республика.

Прошло девять лет…

Донбасс выстоял. Коллективный сатанизм Запада, под разными обличьями (украинского нацизма, свеженаструганного неоязычества, человеконенавистнического либерализма, наглой содомии и откровенного людоедства) ощеривший пасть на Украине – упёрся в Донбасс.

Эту неизвестную до тех пор твердыню Русского мира.

Именно из Донецка и Луганска впервые на весь мир прозвучала Благая весть: Русские живы! Не как государство – как народ! Как тысячелетняя цивилизация, которую несмотря на все старания и тридцать лет геноцида и погрома – не вытащили на помойку!

Мы живы!

Да, сейчас мы, дай Бог, ещё только в середине пути. Ещё многое предстоит пережить.

Потому что наша Победа – это возвращение к себе!

Это обретение себя после десятилетий беспамятства и предательства!

Но Благая весть уже прозвучала! Донбасс с нами! Русские вернулись в историю, и нас уже никто не отменит!

11 апреля:

Русские против архаики

Русские были и остаются единственным источником модерна (то есть современной цивилизации) в России.

Как бы нас ни пытались убедить в обратном наследники Швондера, изгнанные Сталиным из политики и прочно засевшие в так называемой культурной прослойке.

Именно оттуда – через кино, ТВ и всю совокупность СМИ – ими транслируется образ «отсталых русских».

На самом деле именно эти наследники протащили свою систему родоплеменных горизонтальных связей в России через весь ХХ век.

То, что после переворота 1991–1993 гг. система диаспор стала в РФ превалирующей в вопросах трудоустройства, законности и социальных лифтов – их достижение.

И вполне себе осознанная реализация Ленинского примата в национальной политике: ущемление государствообразующего русского народа в пользу малых народностей.

Просто в 90‑е годы господство партийной идеологии заменилось этническим криминалитетом, а парткомы – диаспорами.

Сегодняшняя борьба против этнолиберальной идеологии верхов и криминальных диаспор на местах – борьба за развитие, борьба за модерн, борьба за современное информационное общество против родоплеменного устоявшегося в 2000‑е этнокриминального феодализма.

12 апреля:

Интервью Максиму Васюнову («Российская газета»)

Биограф Илона Маска с Херсонского фронта Алексей Шорохов: «Наша сила – в вертикали памяти».

Дед писателя Алексея Шорохова служил в лейб-гвардии Семеновском полку, охранял последнего русского императора, отец – солдат Великой Отечественной войны. Но когда пушки замолкают, говорят музы. Поэтому внук и сын русских солдат стал писателем.

Его книги выходят сразу в нескольких издательствах, в том числе в АСТ и «Вече». Это и стихи, и проза, и эссе. С публицистикой совсем интересно – еще в 2012 году он написал книгу «Русский мир в необъявленной войне». Многое предсказал. А в 2018 году выпустил книгу об Илоне Маске. На днях вышло уже четвертое ее переиздание. Но свою новинку писатель презентовать не успел – потому что пришло время замолчать музам. С зимы Алексей Шорохов находится на фронте, скажем так – где-то под Херсоном. Записался добровольцем в диверсионно-разведывательный отряд «Вихрь».

Михаил Тарковский, узнав, что ты ушел добровольцем, написал мощную колонку, где признал «несопоставимость слов с твоим поступком». Там он сказал то, что у всех твоих знакомых было на языке: «Леш, многим гораздо проще было бы, если бы ты, как и раньше, ездил в Донбасс на неделю и возвращался рассказать нам о том, что там видел и что чувствовал». Но, кажется, так было бы не проще тебе?

Алексей Шорохов: Дело вот в чем. С начала СВО меня не покидало ощущение, что мое участие в событиях недостаточно. Хотя весь прошлый год я возил машины «буханки» на передовую – есть такая акция «“Буханка” для Донбасса». Восемь раз ездил, в среднем по полторы недели был там. А до этого с 2015 года возил в Донбасс гуманитарку или ездил стихи читать в окопы. Поэтому, когда мне предложили пойти в отряд, я без каких-то колебаний понял, что мне там будет легче, чем в Москве. Гораздо тяжелее было, будучи здоровым, сильным, любящим свою Родину мужиком, ставить лайки за наших.

Разве не у каждого свой фронт – писатели пишут, военные воюют?

Алексей Шорохов: Согласен, но сейчас война не та, про которую нам твердили все двухтысячные, когда прекрасно подготовленная профессиональная контрактная армия прилетает в горы или в пустыню, разбирается с бородатыми бармалеями, а ты платишь налоги, смотришь это все по телеку и хлопаешь в ладоши.

Чтобы стоять на плечах великих, нужно повторять вертикальную линию, которую они держат. Вся наша история – битва за право прямохождения.

Полторы тысячи километров линии фронта, море огня. Применяется все: ствольная и реактивная артиллерия, минометы, авиация, повторюсь – все, кроме ядерного оружия. Подобного не было со времен Великой Отечественной войны. Поэтому говорить сейчас о том, что какие-то профессионалы должны решить все проблемы, это все равно что в 1941 году сказать – вот у нас есть рабоче-крестьянская Красная армия, пусть она и воюет, а мы будем сидеть и смотреть, как товарищ Гитлер приближается к Москве. Это несерьезные разговоры. Человек, который хочет остаться в стороне, всегда найдет тысячу отговорок – родители заболели, дети маленькие… У меня у самого дети маленькие, как и у многих парней в моем отряде, у одного снайпера вообще дочь должна родиться вот-вот. А он тут.

А кто эти люди, которые сегодня идут добровольцами? Откуда они? И есть ли среди них москвичи, а то постоянно приходится слышать, что москвичи, мол, только в диванных окопах воюют.

Алексей Шорохов: По моим наблюдениям за добровольческими соединениями, это война в основном людей 40+. Приезжают они отовсюду. У всех добровольцев, как правило, несколько мотиваций, но есть одна, что всех объединяет, – это любовь к Родине, защита Родины, понимание того, что ты мужчина. О ней, как правило, не любят говорить. Красивые болтуны – это люди не воевавшие. Но это настолько сильная мотивация, что даже люди, которые очень часто сталкивались с безразличием, чиновничьим свинством по отношению к себе, они все равно это делают и уверены в правоте своего дела. Это то, что называется не сломать. И такой боец сотни стоит, а то и тысячи.

Москвичей много, причем это молодые мотивированные люди, которые приехали сюда по убеждению. У многих нет никакой военной подготовки, в армии не служили. Как и я – в моем родном Литинституте не было даже военной кафедры. Но я старый волк и воспитывался в Советском Союзе. А эти парни родились в перестройку и при Ельцине, и все равно здесь. Хотя воспитывались в идеологеме, что патриотизм это прибежище негодяев.

Есть объяснение – почему тогда не все молодые уехали и спрятались?

Алексей Шорохов: Вероятно, сработали русские коды.

Все говорят про некие коды. Ты можешь объяснить, о чем речь и как это работает?

Алексей Шорохов: Речь прежде всего о наших великих, на плечах которых мы стоим. Это и святые Руси, и великие наши воины. Это и классики нашей культуры – Пушкин, Достоевский, Поленов, Рахманинов… А чтобы стоять, нужно повторять вертикальную линию, которую они держат. То есть на плечах великих можно только стоять, нельзя сидеть, болтая ножками, или плясать. Или лежать, как Обломов. Потому что как только ты встал – на твои плечи тоже уже кто-то встает. Это единственное вертикальное самоощущение, которое отличает русского человека. Больше скажу, вся наша история – битва за право прямохождения. И в столь тяжелые времена спасает и помогает побеждать именно ощущение вертикальной преемственности, древесности нашего бытия, где ты – всего лишь часть родового древа, уходящего корнями в тысячелетнее прошлое, прорастающего ветвями в тысячелетнее будущее. Отсюда непрерывность нашей истории, где нет «плохих» или «неправильных» кусков. Это все уже стало нашим стволом.

Хороший образ. Однако те, кто по ту сторону фронта, стояли на тех же плечах, а потом вдруг на их стволах стало модно вырезать свастику – как так получилось и когда надрезы затянутся?

Алексей Шорохов: Когда в том числе наша масскультура начнет работать. Пока мы только отвечаем и воюем – и в культурном плане, и информационном – на том поле, которое для нас тридцать лет готовил Запад. Причем Запад преуспел, используя наши же образы.

Мы все играли в войнушку. Первые послевоенные поколения с трудом находили «немцев» (то есть тех, кто играл за немцев). А потом все больше и больше появлялось таких, кто охотно шел играть за них. Тут и позднесоветская, протолиберальная культурка постаралась – красивые эсэсовцы в кино и чумазые русские. И голливудские «шедевры», где русские и сербы – это всегда пьяницы и бандиты. И вот уже желающих «поиграть» за немцев стало очень много. Особенно на Украине и в Прибалтике. Многие попросту «вспомнили» своих бандеровских и ваффенэсэсовских дедушек. Новые хозяева им «разрешили» вспомнить и возомнить себя сверхчеловеками и «тоже немцами». И теперь на той стороне не только вырезают на деревьях свастику, но и рисуют на танках, отливают в окопах самодельных (!) орлов Третьего рейха из свинца.

Что касается образов, которые вдохновляют наших бойцов, – они оттуда же, из Великой Отечественной. Мне бойцы на позициях так и говорят: деды не добили, значит, нам надо добить. Поэтому и парадигма сейчас у нас одна – мы должны победить. Потому что историю пишут победители. О нас скажут то, что мы о себе скажем сами после победы. И тогда же, после победы, затянутся все раны. И те, кто сейчас убежал, вернутся и подстроятся под реальность, так как страдать за свои идеалы они не готовы.

Кстати, как в окопах относятся к тем, кто сейчас из-за границы поливает их и страну грязью?

Алексей Шорохов: Те высказывания, которые до окопов долетают, ничего, кроме смеха, не вызывают. Эти господа выбрали родину Шекспира, Марка Твена и так далее. Имеют, конечно, право. Но не надо при этом оттуда говорить нам, что мы тут якобы плюем на русскую культуру, когда отменяем концерты сбежавшей элитки! Подлинная Россия – это Пушкин с Прокофьевым, а не Акунин с «Би-2». Что в головах у людей, которые ставят их в один ряд?

Забавно с передовой наблюдать и за другой крайностью – псевдопатриотическими деятелями. Это люди, которые никогда близко к местам, куда может «прилететь», не подъедут, но они оседлали букву Z и на ней сейчас скачут в счастливое финансовое будущее. Впрочем, здесь до них никому дела нет, здесь любят только тех, кто сюда приезжает или и не уезжал отсюда. Володю Скобцова, Юлю Чичерину, знают и читают сборники Союза писателей России, которые здесь бесплатно распространяются… И, конечно, здесь знают и читают советскую классику, особенно хорошо заходят Валентин Пикуль и Юрий Бондарев. Книги на фронте очень востребованы.

Сам успеваешь писать?

Алексей Шорохов: Если кто-то едет на фронт за вдохновением, то это не тот путь. Здесь точно не до творчества.

Но наверняка здесь достаточно времени для осмысления сутевых вопросов – какие проблемы у нас, за что на самом деле воюем…

Алексей Шорохов: Пищи для мозга действительно хватает. Например, именно здесь открылась порочность либеральных практик. Лишь один пример – импортозамещение. Нам говорили, зачем производить моторы для бронеавтомобилей «Рысь»? Нам их сделают итальянцы! И вдруг по щелчку пальца итальянцы говорят – нет, ребята, мы вам не будем ничего продавать. И вся теория импортозамещения летит не пойми куда. И так во многих вещах. Плюс вскрылось очень много управленческих проблем в армии, снабжении армии. И это хорошо, что они вскрылись не когда немецкие танки под Москвой, а когда мы находимся все-таки на своих исторических границах или близко к ним. Потому что уже под Москвой начинать исправляться немного поздно. Но выводы делаются, я это даже по своему небольшому фронтовому опыту могу сказать, у нас были проблемы с машинами, сейчас же мы получили прекрасные внедорожники, получили новые «Уралы».

Ну и главное – на фронте причины происходящего становятся идеологически выпуклыми, понятными. Вот сейчас изгоняют православных монахов из Киево-Печерской лавры, это и есть то зло, против которого мы воюем, зло, которое пришло на Украину изменить живущих там русских людей.

Алексей, недавно в АСТ вышла твоя новая книга об Илоне Маске. Есть в ней и глава про спутниковую систему «Старлинк», которая сейчас используется против Российской армии, то есть и против тебя тоже. Тот случай, когда пути автора биографии и ее героя скрестились на поле сражения. Это, конечно, история литературы запомнит. А что еще полезно не забыть из биографии Маска?

Алексей Шорохов: Я начал писать о нем, когда он не был еще самым богатым человеком в мире. Но был самым неординарным среди богатых. Он мой ровесник, приехал на Манхэттен из какой-то африканской дыры, не финансист, а фантаст (начитавшийся фантастики), мечтавший не о собственном острове, а о звездах. И уже более двадцати лет упрямо претворяющий свои мечты в жизнь. Сейчас строится новый технологический уклад. Деньги теперь привязаны к информации. И Маск удачнее всех продает и генерирует информацию.

Но я его в пример не ставлю. И не отношусь к числу поклонников. Просто у Достоевского иконой времени был Наполеон. У меня – Маск. Я пытаюсь понять наше время и его скрытые пружины. Традиционные ценности не имеют право запираться в срубах. Лев Толстой первым среди современников сел за пишущую машинку. Просто Маск – мечта для очень и очень многих. И пусть парень из условного Дмитрова мечтает сделать себя и свою мечту в информационном обществе, а не сесть на кормление по родственным связям. Для страны это будет лучше.

Среди не уехавших айтишников много патриотов. Именно они за свой счет закрыли черные дыры с беспилотниками и «прошивками» на фронте.

13 аперля:

Скадовск (Херсонская область) готовится к Пасхе

Сегодня разговорился с женщиной около храма.

– Хорошо, что Россия пришла, православных из храма не выгоняют, сатанисты с нацистами не глумятся над верующими… Столько родных, верующих на Украине, тяжело им сейчас, очень!

…Ничего, дорогая, Воскресения Христова никто отменить не сможет!

Ни Зеленский, ни Байден, ни их рогатый хозяин.

Две тысячи лет назад не смог, а уж теперь и подавно!

14 апреля:

Русский актёр – фронту

Я с ним познакомился меньше двух лет назад, лично, на съёмках моего короткометражного фильма «Победа обязательно будет!».

Фильм про СВО, снятый за три месяца до начала СВО.

Так бывает…

До этого, конечно, я знал и любил его по многочисленным работам в кино и театре: «Марш Турецкого», «Солдаты», «Охота на Берию».

Это наиболее известные.

А здесь он сыграл политрука, погибшего несколько минут назад. В фильме про Россию, про войну, про Донбасс.

Сыграл с ходу, в самую точку.

Когда многие, скажем так, ещё смущались темы Донбасса, патриотизма.

Когда буква Z не была взнуздана и осёдлана дельцами от культурки.

Её ещё просто не было в нынешнем значении (до начала СВО оставалось, напомню, 3 месяца).

Не побоялся…

И сейчас, когда я с фронта написал ему – сразу же откликнулся.

Только вернулся с гастролей и сразу записал видео – в поддержку добровольческого отряда «Вихрь», в поддержку наших воинов, сражающихся в СВО.

Спасибо тебе, дорогой!

На фоне предавших, сбежавших, готовых выступать без трусов без флага, готовых даже топтать флаг своей страны, испуганных и никчёмных – ты один из очень немногих в своей профессии поддерживаешь честь русского актёра, честь своего классического ремесла!

Встречайте!

Вячесла́в Ге́рманович Гри́шечкин (род. 28 июня 1962, Сочи) – советский и российский актёр театра и кино, режиссёр и театральный педагог. Заслуженный артист Российской Федерации. Кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством», других орденов и наград.

18 апреля:

Поле боя

По поводу объявленного и широко пропагандируемого украиньского контрнаступа.

На свидомых каналах вовсю проводят опросы: напугало оно русских или не очень? докуда дойдём – до Севастополя или (только) до Мелитополя?

Всё очень бодро.

Мы тоже – ждём…

Но – если говорить об информационной составляющей – нам опять навязали повестку.

А если о стратегической – поле боя.

Это можно использовать (тут все сразу вспомнят самбо, Путина и использование чужого удара для победы над противником).

Но это – тактика.

А есть стратегия и стратегическая инициатива.

Нам уже тридцать лет навязывают поле боя и выбирают время для удара.

Понятно, что не хохлы.

И мы отбиваемся.

А отбиваясь войну не выиграть.

Надо научиться бить!

21 апреля:

Белгород: слабоумие и отвага

В Белгородской истории с «нештатным бомбометанием» меня поразил не сам факт, такое случается и на войне, и в мирное время. Случается даже «дружественный огонь», и от него гибнут свои, и не так уж редко.

Поразили водилы, лихо объезжавшие воронку с только что упавшей бомбой…

Война идёт, ты в прифронтовом городе, с неба упала какая-то хрень, пробив асфальт!

Включай заднюю, уезжай оттуда, как можно быстрее!!!

Между падением и детонацией возможно какое-то время (пара тачек успела проскочить)!

Вот о чём надо говорить на федеральных и прочих каналах, во время войны всё, что с неба падает, – боеприпас!

Не подходить, не трогать, удалиться на безопасное расстояние!!!

24 апреля:

Zа Vеру!

Когда я год назад выпустил интервью с епископом Скопинским и Шацким Питиримом (Твороговым) об СВО и озаглавил его Zа Vеру! – многих покривило, мол, все мы православные, украинцы тоже, ну есть обманутые, заблудшие там, фашисты всякие нехорошие. Но при чём здесь Вера? Поспокойней надо, дорогие товарищи, поаккуратнее со словами, не разжигать, соблюдать толерантность. Так победим.

Один только протоиерей Андрей Ткачёв тут же перенял новый слоган СВО, но ненадолго, ему, видно, тоже объяснили.

И вот прошёл год. Православных на территории бывшей Украины арестовывают, выгоняют из храмов, изгоняют из Лавры, предают суду беззаконных, храмы поджигают….

Будем по-прежнему? Не замечать религиозный характер этой войны? Делать хорошее лицо, смотреть фильм «Праведник», про то, как русские спасают евреев (только на это и годятся), молчать о сектантах из Хабада во власти бывшей Украины? Об их связи с фашизмом и ненависти к православию? Ну-ну…

29 апреля:

Хохлы упоённо приближают конец света

Есть множество пророчеств, связанных с Концом Света.

Видимые его признаки – это прекращение сверхъестественных действий Божественного в земном: несхождение Благодатного огня на православную Пасху (на католическую и иудейскую не сходит), усыхание пятитысячелетнего Мамврийского дуба и другие.

Не дожидаясь Божьего грома, нацисты сами уничтожили один из таких символов: пятисотлетнюю липу, посаженную Иовом Почаевским…

Я знаю только одну секту, которая сознательно приближает конец света – это Хабад.

Исследователи утверждают, что приверженцы Хабада уверены, будто бы мошиах (любавечский реббе) уже приходил на землю, и всё последующее – бессмысленное затягивание времени.

И – о совпадение! – именно лидеры Хабада являются руководителями нацистского режима бывшей Украины.

Дальше думайте сами…

5 мая:

Всёподконтрольщики

Наряду с широкоизвестными и многажды осмеянными либерально ушибленными «всёпропальщиками» на полях интернета давно и заметно действуют патриотично заточенные «всёподконтрольщики».

В подавляющей своей части это ребята зарплатные.

То есть даже те из них, кто не является голимыми ботами и проплаченным контентом, являются госслужащими того или иного пошиба и их патриотизм оплачивается и отсматривается.

Когда они тролят либералов, это работа.

Но они же чаще всего набиваются в комменты или даже пишут самостоятельные посты военкорам и воюющим ломам (в том числе покойному Владлену Татарскому), упрекая тех в «истеризме» и «паникёрстве».

То есть всё неприятное и вразрез с официальной повесточкой – ай-ай-ай!

И здесь не работа, здесь зависть. Потому что сами так не могут.

А главное – страх.

Потому что все эти «всёподконтрольщики» прекрасно чувствуют ту бездну и тот ужас, который шевелится под нами.

И ту тонкую корочку, которая отделяет нас от этого ужаса.

И у них нет ни мужества заглянуть в глаза этому ужасу, ни сил противостоять ему, ни таланта, чтобы выжить, если всё станет гораздо хуже…

11 мая:

«Задача русской охоты – накормить и напоить зверя, а не убить его»

(К/ф «Особенности национальной охоты»).

Такое ощущение, что мы никогда не выберемся из «святых 90‑х».

Скажите мне, как объяснить воюющим солдатам, что в ответ на санкции и убийство наших бойцов и мирных жителей, в ответ на поставки всё более и более смертоносного оружия нацистам – мы продолжаем снабжать Запад критически важными для них газом, ядерным топливом и минеральными удобрениями? Возить в космос?

Нет, то что там есть супер необходимые и глубоко скрытые причины – это нам всяческие эксперты по телевизору объяснят.

А вот солдатам сказать что?

14 мая:

Небесная покровительница русских операторов БПЛА

Коллега предложил считать великую русскую святую, княгиню Ольгу – небесной покровительницей операторов БПЛА. И вот почему.

За тысячу с лишним лет до наших дней, в 946 году от Рождества Христова, Ольга с большим войском вышла против древлян, которые перед этим зверски убили её мужа. Она осадила их главный город Искоростнень. Древляне стояли насмерть, и целый год дружина Ольги не могла победить их. Тогда Ольга послала им гонцов с предложением закончить осаду и помириться, если древляне согласятся ей дать совсем небольшую дань: по три голубя и три воробья с дома.

Ничего не подозревающий противник выполнил ее условие, но с наступлением ночи Ольга велела привязать к каждой птице по труту (палочка из горючего материала), зажечь их и отпустить. Все они полетели по своим крышам, которые тогда были соломенными, и в одночасье загорелся весь город. Древляне в ужасе бросились бежать из него, где их встретило русское войско.

Получается, что великая русская святая впервые в нашей истории использовала птичек («беспилотные летательные аппараты») для уничтожения врага.

Не случайно, что и сейчас, на фронте, мы наши БПЛА называем «птичками».

Впоследствии она приняла святое крещение и стала первой русской святой.

Я думаю, что нашим винтокрылым вполне логично обращаться к святой Ольге за помощью в борьбе против украинских нацистов, врагов православия, которые, как и былинные язычники – древляне, развязали междуусобную бойню на Донбассе. А теперь получают удары возмездия.

16 мая:

Ну ведь могём!

ВКС и ВМФ сегодня просто красавчики!

Одни «Калибрами» вскрыли батарею ЗРК амеров под Куевом, вторые «Кинжалами» накрыли.

Учитывая, что в «Патриках», так же как и в «Хаймерсах», туземцев нет, звёздно-полосатые отправятся на родину в пакетах.

«Высокоточным ударом гиперзвукового ракетного комплекса “Кинжал” в городе Киев поражен зенитный ракетный комплекс Patriot производства США».

16 мая:

Альтернатива Москве?

Те, кто затеял кровавый раздор на Окраине Святой Руси (бывшая Украина), хорошо изучили историю. Ту, которую писали Тойнби и Платонов, Сергей Федорович. Недоучкам подсунули вышиванки (вариант: косоворотки) с копкой Чёрного моря вручную, а также бреднями про великую ведическую культуру древних укров (вариант: русов), тридцатитысячелетней давности.

Поистине чудо, что наши придурки (а их много) не объединились с их придурками (за мизерным исключением).

Потому что великороссы, это сидит в нас поглубже интернет-бредней про волхвов-волконогов и ведунов-ратихватов.

Но и это предусмотрели враги.

Потому что после удельного княжеского раздора XIII–XIV вв. (в нашем случае развала страны в 80—90-х гг. ХХ в.) и нашествия монголов – Русь прошла через соперничество двух центров русского православия: Москвы и Литвы.

И именно это, второе, слуги обезьяны Бога нам сегодня и готовят. Ибо умеют только подражать.

Все церковные расколы на территории бывшей (постсоветской) Украины (а нынешний уже третий) устроены только для того – для создания альтернативного Москве центра русского православия: в Киеве. А возможно и в Галицкой Руси. Или Прибалтике.

То, что оскверненную святыню Православия (копию Софийского собора в Стамбуле) воздвигли именно в Варшаве – глубоко символично. Ведь именно Варшаве поручено присматривать за западнорусскими землями.

20 мая:

Суворов прокукарекал, а там хоть и не рассветай

Великий русский полководец как маркер идеологических перемен

Идиотизм нынешней идеологической ситуации в том, что взращена она столетней идеологией русофобии, закреплённой поначалу в казалось бы конституирующих статьях Ленина (обязательно к исполнению в СССР), затем в программах частично уже покойных Гайдара-Чубайса, а под конец и в инерционной (и всё ещё не преодолённой) «многонационалии» двухтысячных.

Да, она трещит под ударами СВО, но…

Сегодня получил в Телеграме агитку, сработанную из поучений великого Суворова, из которых недрогнувшей пятернёй очередного многонационала вымарано в решающих местах слово «русский».

Получилось: «Господа офицеры… (вычеркнуто: мы русские!) какой восторг!..» и т. д. исторически образованным людям хорошо известное обращение полководца к своим соратникам, перед немыслимым переходом через Альпы.

И вот, благодаря этой «правильной» агитке получается, что все слухи при дворе сначала Екатерины, а потом и Павла о нервно неуравновешенном, склонном к аффектации чудаке Суворове верные.

Заходит в шатёр к своим офицерам и с порога: какой восторг!

Восторг у него, понимаешь! Отчего, почему? А просто так, в голову вступило… Мог и петухом закукарекать (из придворных легенд).

И это в то время, когда с другой стороны отпетые враги нашей Родины вовсю обливают грязью и Суворова, и саму Екатерину, а спасённые полководцем двести двадцать лет назад швейцарцы трусливо пятятся в НАТО, позабыв про свой титульный нейтралитет.

Ну не получается у многонационалов пропаганда во время войны.

Слава Богу, что в годы Великой Отечественной агитпропом руководил Щербаков, переигравший Геббельса, а не Маргарита Симоньян с Потупчиком.

Как они собираются (и собираются ли) побеждать?

У грузина Сталина («Братья и сёстры») – когда немцы подходили к Минску, хватило понимания, к кому и как обращаться, раз пришла беда!

У немки Екатерины («Александр Васильевич, Вы нужны Отечеству») – когда затрещало на Дунае (Измаил), на Висле (Польша) и на Волге (Пугачёв) хватило понимания!

У её сына Павла Петровича, когда русская армия оказалась в отчаянном положении в Швейцарии – тоже…

И да, как это ни печально для аппаратно-сепаратных антисоветчиков – но русофобия не является изобретением большевиков.

Вышеприведённые примеры с Суворовым это подтверждают. И те, кто для Александра Васильевича были смыслом и целью русской истории – Великий русский народ – для них, что в имперское, что в советское время были всего лишь тягловым сословием, тянувшим на себе весь груз имперских побед и разочарований.

С той лишь разницей, что и советские (Ленин, Сталин), и имперские (Екатерина, Павел, Александр) имели понимание и волю в решающий момент преклонить колена и сказать: «Великий русский народ, помоги! Край уже…»

Именно так сделал после памятного разговора с офицерами в шатре Александр Васильевич Суворов, встал на колени и попросил: «Чудо-богатыри, вперёд! Этого до вас ещё никто не делал!»

Вопрос только в том, смогут ли так поступить нынешние?

21 мая:

Бахмут: обнуление пехоты и будущее элитки

Вы можете представить себе современных французов, дом за домом, девятиэтажку за девятиэтажкой насмерть обороняющих Марсель? Я даже французов восьмидесятилетней давности в таком качестве себе представить не могу.

Немцев могу. Но только восьмидесятилетней давности. В Берлине.

А сегодня в Штутгарте не могу. И в Лейпциге не могу. И даже в Дрездене.

Не говоря уже про англосаксов. В Плимуте. Или в Нью-Мехико.

Надрать с паршивых овец по клоку добротной пехотной шерсти со всего света можно: получится «Иностранный легион». От силы «Блэк вотерс».

Всё. Больше белой пехоты нет (что-то можно ещё наскрести в Прибалтике и Польше – но это меньше хохлов и хуже).

В итоге имеем: белая пехота сегодня осталась только у русских (включая русских, которым вдолбили, что они – нерусские или вырусь, то есть хохлов).

И эта пехота – лучшая в мире.

Именно она уничтожала друг друга в Бахмуте с таким остервенением и упорством. И будет дальше заниматься тем же самым.

Что этим достигают те, у кого пехота ушла на гей-парады?

Они себя обезопасили от прямого вторжения с Востока на десятилетия вперёд.

Потому что с хохлами у нас была пехота, способная штурмовать Вену и Париж, переправляться через Ла-Манш и далее по списку – и ничего деграданты ей противопоставить не могли! От слова совсем.

Поэтому противопоставили нас друг другу.

Что теперь? Хохлы рано или поздно закончатся. Вагнеров, донецких и луганских ополченцев до Победы доживёт не много. Новых русские бабы не нарожают ни на бывшей Украине, ни в России, потому что их тридцать лет растлевали со всей свирепостью информационного Содома и Гоморры.

Даже если захотят, не смогут. После абортов, алкоголя, венерических болезней, «безвредной» гормональной контрацепции и всего того, чем их пичкали враги рода людского тридцать лет подряд в России и на Украине.

Что дальше?

Хохла мы дожмём. Но чтобы контролировать территорию, нужна пехота. Чтобы контролировать 1/6 мировой суши – нужна лучшая в мире пехота.

Ядерная триада не поможет, если нас начнут нарезать по куску. Как это делается – уже показали на примере бывшей Украины. Не вдарим же мы «Ярсами» по Казахстану? Или по Грузии? Или по Эстонии? Хотя бы потому, что там русские.

Русским, чтобы жить, а не выживать, нужна наша великая культура, литература, созидательные смыслы жизни, Церковь и Родина.

А у вас для русских Камеди-клаб и шоу Соловьёва, зятья в Дубае и дети в Лондоне, виллы в Испании и одна только мечта: «А давайте всё будет, как раньше».

А как раньше, больше не будет.

Или вы, или мы. Вместе не получается…

22 мая:

Бартёмовск

Официальные телеграммканалы после освобождения Бахмута затянули унылую шарманку про Артёмовск.

И какой был человек, имярек, скрывавшийся под псевдонимом Артём! И какой он вклад внёс в создание советской Украины! Мол, время вспомнить о товарище Артёме…

А я вот думаю, время напомнить о человеке, основавшем древний русский город Бахмут – Иоанне Васильевиче Грозном.

Или у них, бывших выходцев из советской Украины, кроме советского – для нас ничего больше нет?

А знаете почему нет?

Потому что сами они в русской истории появляются только в советский период.

А как же мы без них?

Неужели же величайшая мировая империя и культура были созданы без них?

Быть такого не может!

Поэтому пусть будет даже русский (редкий случай) революционер Сергеев, «товарищ Артём», – но под их бдительным присмотром.

23 мая:

У меня такое ощущение, что мы воюем с теми, кто нам проиграл в «войнушку» в восьмидесятых годах ХХ века. Кто играл за «немцев» и проиграл во дворах и огородах нашего детства.

Они подросли и решили переиграть по-взрослому…

Судите сами. По поводу нападения на Белгородскую область. А до этого на Брянскую. А после этого…

Ну, в общем-то, мест на карте не так уж и много осталось: Курская и Воронежская. Это те, что необсуждаемо РСФСР по Беловежскому сговору.

Для атак на эти, юридически признанные подписантами и одобрянтами развала СССР территории хохлы (недавние бывшие русские) используют ещё более недавних бывших русских – из РФ.

Информационно очень последовательно. Якобы украинские (бывшей УССР) территории отвоёвывают украинцы (бывшие уэсэсэрцы), а российские (бывшей РСФСР, ныне РФ) – русские (даже не рэсэфэсээрцы, а самые что ни на есть эрэфовцы чистой воды).

Таким образом, их дело правое, к русским претензий нет, среди русских есть даже хорошие (покажите обезьянку с шевроном), виноват плохой режим и т. д.

Незамысловато, прямо скажем. А главное – всё как всегда у хохлов (не бывших уэсэсэрцев) аляповато. Вроде бы всё по Геббельсу, а на выходе шапито.

Ну, к примеру, «коллаборационисты» (как их гордо именует российский официоз), у Геббельса был генерал Власов (боевой генерал, орденоносец, бивший немца в 41‑м), а у хохлов – какие-то телеграмм-фюреры со смазанными лицами.

У Власова в РОА были даже дважды Герои Советского Союза, а здесь какие-то обсосы, которых не любят девушки.

Всё для картинки и публики-кретинки (с). Главным образом – западной публики.

Что тут скажешь: цирк и клоун.

С одним уточнением: кровавый цирк и кровавый клоун.

Но режиссёры голливудского «Джокера» по-другому и не умеют.

Воин-мученик Евгений, моли Бога о нас!

Сегодня день рождения и день мученического подвига русского воина, нашего современника Евгения Родионова.

В Первую чеченскую войну его и его сослуживцев взяли в плен чеченские бандиты. После пыток и издевательств Евгению предложили снять с себя православный крестик – в обмен на жизнь.

Когда воин-мученик отказался, нелюди отрезали ему голову.

Сегодня воина-мученика Евгения почитают не только в России, но и в Сербии, где его называют Евгением Русским.

Многие русские солдаты, воюющие последние тридцать лет, прибегают в молитвах к его помощи!

Все, кто едет на Донбасс по трассе М4 из Москвы – проезжают мимо огромного поклонного креста в честь воина-мученика Евгения.

Он как бы осеняет и благословляет защитников Русского мира!

Он с нами!

5 июня:

В Сети выложили видео эшелона с итальянскими саушками 155 мм, шедшего из Чехии в Польшу. Дальше понятно куда.

Порядка ста единиц. Плюс, минус.

Саушки не новые, ещё во Вьетнаме поучаствовали, но точно не хлам.

Американские, из итальянского там только стволы. Они увеличены. А в артиллерии размер имеет значение. Для точности и дальности.

То есть 25 км должна покрывать обычными, реактивными – 30 плюс.

Но я не об этом. Есть специалисты.

Я о том, что Италия уже сняла с хранения и отправила. А М109 в Европе много, и заменить их на «Паладинов» (те же САУ, но с другими возможностями) желающих полно.

Ведь процесс утилизации устаревшего или попавшего под договоры оружия только у простодырых русских выглядел как показательная (под камеры) нарезка высокотехнологичных «Акул» автогеном на иголки.

А эти обновляют свой авиапарк, арту и обт с пользой. И русские друг друга поубивают, и мы новую технику получим.

У нас тоже идёт перевооружение. Только с потом и кровью. По-русски. Как всегда…

* * *

Тут пошли вбросы про нездоровую конкуренцию между родами войск, ВС РФ и ЧВК, Росгвардией, военачальниками…

Я могу сказать только о своём опыте. На ЛБС.

Не знаю, как обстоят дела во Второй линии, а тем более на Фрунзенской набережной.

Так вот у меня не было ни разу ни одного случая, чтобы кто-то кому-то не помог.

И не словом типа:

– Работайте, братья!

А делом:

– Чё надо, братишка?

Простой пример. У нашего «Патрика» лопнули рулевые тяги. На хорошей скорости (на другой здесь не ездят). Тормозной путь был длинный, но всё равно выбросило на обочину.

Левую. Что важно. Потому что правая заминирована (узнали позже). Там хохол.

Пока мы матюкались в рации (попали в звуковую яму, до своих не добиваем), нарисовались морпехи. Соседи.

– Что случилось, братишки?

– Да вот…

Долго описывать не буду. Но помогли всем, чем могли. Вплоть до топора и раций. Чтобы была связь с ними, пока наши подъедут.

Место было не спокойное, птички вражьи могли нагрянуть. А простой артой хохол туда запросто накидывал.

Пока я рубил кусты для маскировки поломанной машины, остановился проезжавший мимо комбат морпехов:

– Надо бойцов?

– Да нет, спасибо! Сам управлюсь.

И потом, когда прибыли ремонтники, ребята отдыхавшие после смен на НП, подошли. Вместе с нами ворочали уазика, потому что с лопнувшими рулевыми – не порулишь. Там на руках машину доворачивать надо.

В общем, такой вот случай. Один из.

И всё это делается с включёнными глазами и ушами (небо), скопление русских бойцов, которые возятся со сломанной машиной – желанная цель.

Бог миловал. И русский солдат. И командир.

Поэтому не знаю, как там в штабах, у говорящих голов, лысых или бородатых, что там у них за тёрки.

А на фронте этого нет. Здесь все друг от друга зависят. И друг другу помогают.

Это закон.

6 июня:

Сегодня все русские поздравляют друг друга, самих себя и весь мир с Пушкиным.

Даже те, которые не поздравляют, поздравляют.

Потому что они говорят «Доброе утро» или «Который час?» языком Пушкина.

Мировые космические бездны первое слово, донёсшееся до них с Земли, услышали на языке Пушкина.

Не Пушкин создал Русский язык, он сам – создание Русского языка и Русского народа. Но именно в Пушкине Русский язык начал осмыслять себя, научился понимать себя, не пугаясь простонародной речи и крепкого словца.

Именно в Пушкине мы научились говорить так, как говорим сейчас.

С Пушкиным!

10 июня:

Впервые за всё это время пролистал здесь телеканалы…

Левобережная Херсонщина уже больше года как освобождена от нацистов. Прошли референдумы, люди хотят жить в России.

Так и говорят бойцам, даже на камеру: «Оставайтесь с нами», говорят, зная, чем рискуют.

Есть, конечно, и ждуны, и хатаскрайники.

Есть и профессионалы, оставленные врагом.

Ими пусть занимаются наши спецы.

Я про большинство…

Российских каналов нашёл можно сказать ноль. В пределах математической погрешности.

Один ТНТ. И тот никак нельзя назвать рупором пропаганды.

Зато хохол вещает во всех возможных ракурсах. И везде про «агрессоров», «рашистов» и чудесах захидний допомоги (западной помощи).

Это на полях сражений «Леопарды» и «Брэдли» горят за милую душу.

А у жителей Херсонщины бодрячком катят себе по телеэкранам под бодрые нацистские кричалки и взмахи жовтоблакитних платков.

И пропаганда у хохла работает 25 часов в сутки и на все 25 кадров в секунду. Не остывая.

И вот вопрос: где наше ТВ? Где ретрансляторы?

Чтобы хотя б на один укроканал было два-три наших?

И это я ещё не говорю про качество наших. Просто про количество.

Год прошёл…

12 июня:

Немного конспирологии

Считается, что люди, готовившие ликвидацию самой влиятельной на тот момент царствующей династии в мире – Романовых, – учли всё.

Расстреляли бывшего императора в особняке Ипатьева, помня о том, что путь Романовых на царство 300 лет назад начинался из Ипатьевского монастыря.

Последний претендент на царство – ждавший утверждения своих полномочий от Учредительного собрания – носил то же имя, что и первый, утвержденный Земским собором – Михаил.

И много чего ещё…

Считается, что здесь не обошлось без тёмных магических формул Каббалы.

Достаточно посмотреть на имена и фамилии цареубийц…

При этом многие упускают из виду, что, убирая Романовых, на фоне падающих Габсбургов, в мире оставалась только одна великая династия – Виндзоров.

Я думаю, что след англосаксов в уничтожении русского царского дома ещё очень недостаточно изучен…

Да и противоречия между Ротшильдами и Рокфеллерами, скорее всего, сильно преувеличены.

20 июня:

Предаст, не предаст? Передаст, не передаст?

О фильме Гая Ричи «Переводчик»

Честно говоря, ждал привычного. Чёрного юмора, криминального гламура, изысканной матерщины, ну и как бы интеллекта.

То есть фирменного, режиссёрского, от Гая Ричи.

Напоролся на патриотизм. Американский. Что вдвойне. Даже втройне – потому что весь американский патриотизм – это о проигранных войнах.

Которые нужно выиграть по телевизору.

Не знаю, как прогнули маэстро. Но без вариантов. Это Афганистан, гринго. Спасай положение.

Весь фильм про то, как американский рейнджер возвращается после бегства НАТО из Афганистана в этот героиновый рай, чтобы спасти афганца, который до того спас самого американца. И за это приговорён талибами.

То есть никаких брошенных американцами коллаборантов, цепляющихся за шасси драпающих военно-транспортных бортов.

Вернулся и спас.

Но я не про это. Я про то, что сюжет и целые сцены слизаны один в один у покойного Алексея Балабанова, из его «Войны». А это уже о многом говорит.

То, что лучшие советские фильмы «творчески осваивались» Голливудом – то даже Кубрик признавался.

Но оказывается и российские на карандаше. Даже у великих.

Всё-таки некреативная они нация, пылесос – который высасывает из всего мира мозги, таланты, идеи, ресурсы…

А пылесос долго не просуществует. Сосалка отвалится. Уже отваливается.

23 июня:

Старость системы отвратительна

Не та мудрая старость, с благородной сединой и шрамами от былых сражений, не та, что пришла с фронтов Великой Отечественной и подняла страну из руин к звёздам, а та, что выродилась к 80‑м годам ХХ века в трясущиеся ручки с «Плейбоем» на сливном бачке и пачкой вожделенной «Мальборо».

Эта позорная старость во власти, открыв рот, заслушивалась молодых хамов из демтусовки и комсомольского актива, им уже было мало глянцевых шлюх на картинках и запретных брендов за запертыми дверями, они хотели «Плейбой» вживую, у себя в кабинете, прямо на столе, в салоне «мерседеса», в кремлёвской курилке, наконец.

И вот они дорвались. Занялись внутренней политикой, образованием и культуркой.

И как же быстро выродились в трясущиеся ручки. Без войн и сражений.

И сегодня они жутко боятся «отстать от жизни», красятся, накачивают губы и щёки, набивают татухи, бубнят гарлемный рэп.

Только бы модненько, по-молодежному, с матерком и ветерком.

И не понимают, какими чудовищными развалинами они выглядят на фоне настоящей жизни, войны, этого яростного и вечно юного бытия!

24 июня:

Третий мятеж за одну жизнь

Я был у Белого дома в 1991‑м, у Дома Советов в Октябре 1993‑го, сейчас на фронте.

После первого мятежа развалили страну и перевели её под внешнее управление.

…Выбрались.

После второго её разворовали и устроили геноцид русского народа.

…Приостановили.

Если после третьего, во время войны, развалят фронт и армию, враги добьются целей всех предыдущих переворотов.

Ходорковский уже написал: поддерживать!

Надеюсь, всё ясно?

* * *

Тут все, отпихивая друг друга, бросились клясться в верности президенту, осуждать мятеж.

Я своё мнение о происходящем высказал за несколько часов до выступления Путина.

Просто пятьдесят лет жизни и знание истории подсказывают, что после каждого переворота (начиная с Октября 1917 года) моя Родина становилась меньше и каждый раз умывалась кровавыми слезами.

В 1991 году я пришёл к Белому дому, чтобы военные ботинки не топтали молодую демократию на моей Родине.

В 1993-м я пришёл туда, чтобы охамевшая молодая демократия, уже сама обутая в натовские военные ботинки, не топтала мою Родину.

В 2023 году я уже сам обулся в русские (белорусские) военные ботинки, чтобы натовские перестали топтать мою Родину на Украине и в Донбассе.

А в Москве и Ростове, надеюсь, разберутся без меня.

25 июня:

Бог и командир

Не устаю повторять (когда спрашивают, что самое важное на войне?), самое важное: Бог и командир…

Если ощущаешь то, что ты делаешь на войне как Божье – тогда за тобой встаёт вся твоя тысячелетняя Родина, отцы и деды, твои дети и чужие старики, книги в Ленинке и космические станции на орбите, щенок, бегущий по встречке, и трёхосный «Урал» с буквой V, просигналивший тебе фарами, весь мир, твой, родной, русский…

И командир…

Скоро уже будет полтора года, как идёт самая страшная после Великой Отечественной для нашей Родины война.

И сколько случаев вопиющего идиотизма, трусости, непрофессионализма командования она выявила. Среди кадровых и мобилизованных.

Мне повезло. Мой командир на войне уже очень давно и путь свой в комбаты начинал с рядового. И привык вылизывать «зелёнку» Сирии и Чечни, а не генеральские задницы.

Поэтому больших звёзд на погонах не выслужил. А вот уважение бойцов и командиров заслужил.

А ещё у него есть «чуйка». Неделю назад он приказал мне покинуть один из наших ПВД, где я тогда работал один.

На следующую ночь ПВД накрыл хохол. «Хаймерсом». Без жертв.

Поэтому я и говорю: Бог и командир…

28 июня:

Мой хороший знакомый вчера отправился на центральный пункт по набору добровольцев в СВО в Москве, на Яблочкова…

Честно говоря, я думал, что все, кто хотел – уже здесь.

У остальных, кто хотел, но не смог – тысяча убедительнейших причин, чтобы остаться.

Со смешанными чувствами и смешанной совестью.

Олег – человек из киношного мира, писатель.

То есть ни разу не спецназовец-убиватор. И ему не 20, 30, 40 лет…

Но есть одна загвоздка. Он родовой казак. С территорий бывшего СССР, бывшей (будущей) Российской империи.

И она, эта загвоздка, не даёт ему спокойно ходить на презентации, говорить тосты «Zа наших» и горячо издали поддерживать СВО.

Одна либеральная гнида, узнав про его выбор, написала, что руки ему не подаст.

Очень хорошо.

Незачем приличному человеку пожимать руки, обагренные кровью детей Донбасса и русских пленных.

Даже если эти руки сжимают очередной грант Министерства культуры на очередную русофобскую поделку.

На войне спокойнее. С несмешанными чувствами и несмешанной совестью.

1 июля:

Я вот один не понимаю?

Почему протесты во Франции наш официоз сопровождает словами «погромы», «беспорядки»?

Это что, аппаратные владельцы недвижимости на Ривьере перед своими французскими хозяевами выслуживаются?

Российскоязычные завсегдатаи кафешантанов на Сен-Дени своим официантам и кутюрье сопереживают?

Сезонные паломники на Сент-Женевьев-де-Буа перед принимающей стороной заискивают?

Где слова из арсенала информационной войны: «борцы с расизмом», «разгневанные темнокожие французы», «фашистский режим Макрона»?!

Может, это потому, что до редакторов официальных российских СМИ, их детей и знакомых 155‑мм снаряды французских «Цезарей» не долетают? Бьющие по Крыму «Storm Shadow» не дотягиваются?

Так это вопрос времени…

15 июля:

Слава Богу, живой!

Шансов было немного.

По узлу связи, где я в тот момент работал, под Бахмутом, хохлы отработали американской планирующей бомбой. С головкой самонаведения. Не пожалели целой «сушки», которых у них не так уж и много. Зашла в окно нашей ПВО и отработала. Кирпичный дом сложился в пыль, кирпич и упавшие перекрытия.

Двухсотых, увы, больше, чем выживших.

Все трёхсотые – лёгкие. Уцелели те, кто был возле стены (и пробил её вместе со взрывной волной).

Сейчас уже в госпитале Ростова. Спасибо светлодарцам и луганчанам, которые нас приняли. Мотострелкам 57‑й, которые эвакуировали уцелевших под обстрелом.

И всем-всем-всем!

17 июля:

Живой-2. Литературное…

Есть вещи более таинственные и страшные, чем война и смерть.

Это поэзия. Настоящая. Та, что свыше.

По-древнегречески «поэт» это пророк.

Все знают (слышали) о «предсказаниях» поэтов: Пушкин, Лермонтов, Цветаева, Есенин, Рубцов…

Но это работает в обе стороны. То есть произносимое становится реальностью.

Если ты поэт.

Осенью 2022 года, занимаясь писательским гуманитарным проектом «“Буханка” для Донбасса», я написал стихотворение о прощании со своей юностью, где были такие строки:

Гарью пропитан задумчивый шлях

С битым железом в Херсонских степях.

Через два месяца меня пригласили в «Вихрь», через четыре месяца подразделение перебросили на Херсонское направление. С битым железом в Херсонских степях…

Когда после ранения меня привезли на перевязку в Светлодар, среди многих слов, роившихся в моей окровавленной голове, громче других звучало:

– Бахмутка-река…

В 2020 году, когда я написал «Чёрный ворон Горловский», там были такие строки:

Что за Кальмиус-рекой

Буду я лежать недвижим

Со кровавой головой…

И дальше:

…Ты увидишь, ты дождёшься,

Как у Бахмутки-реки

Навсегда придут и встанут

Наши русские полки…

Что я мог знать в 2020 году о реке Бахмутка и кровавой голове?

А жернова уже проворачивались.

Там. В недоступной глубине мира. В Слове.

Поэт издалека заводит речь

Поэта далеко заводит речь… – написала Марина Ивановна.

И по-другому не бывает. Если ты – поэт.

Остальное – стихосложение, изячная словесность, «завитушки вокруг пустоты», как говорил Блок.

Страшно?

Мне тоже.

Но по-другому нельзя…

Удар по Крымскому мосту

Знаете, на что была похожа нынешняя Украина лет десять назад?

На подсыхающую болячку.

Глупый и нетерпеливый (вроде меня) не дождётся и сдерёт.

Ну покровит немножечко, но, в конце концов, подсохнет и затянется.

Другое дело умный и терпеливый.

Он сидит и ждёт, пока отвалится.

И так оно и происходит в естественной природе.

Только вот геополитика – это противоестественная природа.

И вот сидит умный и терпеливый, а оно не отваливается.

Ждёт.

А оно не подсыхает.

Хуже того, в болячку через шприц закачивают фашизм, сатанизм, язычество, русофобию.

Гной вовсю. Так и прёт.

А умный ждёт.

Вдруг отвалится.

И вот Евромайдан прошёл.

Не отваливается.

Донбасс запылал.

Не подсыхает.

Минском присыпали.

– Не-а…

Красные линии нарисовали.

– Хрен вам!

Ну дальше знаете.

…а вы говорите Крымский мост.

21 июля:

«Вихрь»: поход на Москву

В Сети появились совершенно идиотские публикации о «походе отряда “Вихрь” на Москву». (https: //t.me/vchkogpu/40086)

Докладываю. Во-первых, не отряд (давно уже), а батальон «Вихрь» Георгиевской бригады СДД уже месяц (!) дерется под Бахмутом, выдерживает натиск противника, несет потери.

И да – «Вихрь» уже начал поход на Москву.

Первые раненые бойцы и командиры батальона доставлены бортами в госпитали Москвы и Московской области.

Послевкусие.

Когда же эти политиканствующие идиоты перестанут мешать русской армии воевать и приближать нашу Победу!

«ВИХРЬ»: орден от Пентагона

Прошу пардону.

Думал, отечественные идиоты заигрались в политику. И приплели «ВИХРЬ».

Выяснилось. Работают ЦИПСО. По нам. Конкретно по «ВИХРЮ».

Что такое ЦИПСО? Центры информационно-психологических операций при командовании сухопутными войсками США.

То есть Пентагон.

Ни разу не хохлы.

Они в ЦИПСО полы моют.

И клавиатуру пальчиками полируют.

Но работают не они, мы же понимаем.

И вдруг «ВИХРЬ». Сначала (или одновременно) на хохлоресурсах, а потом и здесь.

Это хорошо. Заодно и заукраинцы в «патриотических СМИ» вскрылись. Сработали по отмашке.

Кто именно: ВЧК-ОГПУ, BRIF, Alex Parker и другие, помельче.

На канал «ВИХРЯ» не зашли, инфу не посмотрели. Зачем?

Уже оплачено…

Добавить к тому, что писал раньше – нечего.

«ВИХРЬ» дерется.

Видимо, дерется хорошо.

Коль уж враги против нас специальную информационную операцию провели.

Значит, боятся…

А это уже что-то вроде ордена. От врага.

Thank you, dears!

Служим России!

26 июля:

Победа всем миром

Победить мировое зло в одиночку невозможно. Даже Сталин и СССР не могли…

Тем более нынешняя РФ.

То есть «сохранять лицо» и говорить, что «СВО идёт по плану» – можно. Победить нельзя.

Воевать одними русскими мужиками не получится. Потому что «русские бабы не нарожали». Потому что танковые и пехотные армии русских мужиков остались в абортариях демократии 1990‑х и 2000‑х.

Мировое зло (Запад) уже давно интернационализировали конфликт, натащив выродков и садистов со всего света на Украину. В помощь аборигенам.

Северная Корея уже предлагала нам своих добровольцев. Думаю, не она одна.

Что это значит? Это значит, что 10–20—50 тысяч добровольцев, воспитанных не под знаком «секс, наркотики и пофигизм», а в ненависти к США и коллективному Западу (и Японии) готовы воевать.

А есть ещё Сирия, Иран, Ирак, где Запад совсем не любят.

А есть ещё Африка и Южная Америка, где ненавидят колониалистов. И ничего не забыли.

И все они умеют (и хорошо) пользоваться советским/российским оружием.

Что нужно? Сказать громко и внятно: Россия воюет с мировым злом! Россия борется с неоколониализмом! Россия против выродков, содомитов и сатанистов!

Снаряды, дроны-камикадзе и ракеты, купленные за доллары у Ирана и Северной Кореи – это хорошо.

Но союзники обретаются в совместных боях, а не в торговых сделках.

Время торгашей закончилось. Чем быстрее поймут это торговцы лицом и всёподконтрольщики, тем лучше.

28 июля:

Крещение Руси: о земном

Смута начинается в головах. И превращается в разруху в домах и городах.

Так было в РИ накануне революции 1917 года – со спиритическими сеансами, интеллигентскими ересями и религиозно-философскими сборищами у верхов и сектантством и колдовством у низов.

Так было накануне госпереворота в СССР в 1991–1993 годах. С кашперовскими, чумаками, нло и прочими кришнаитами.

Первыми отравленными плодами такой смуты становятся вновь написанные опусы и кактусы по отечественной истории. Упавшие на смутные и неокрепшие мозги.

Из этих опусов и кактусов мы узнаем, что Русь существовала 100 тысяч лет, была велика и обильна, на змей горынычах запускала спутники на Венеру и на мамонтах ходила войной на Америку, возможно, выкопала Чёрное море (или это не у нас?), всем заправляли ведуны, ведьмаки и волхвы, была великая культура и письменность.

Потом пришли слабые и хитрые христианские попы, всю прежнюю великую культуру сожгли до тла, змей горынычей забороли, мамонтов загнали за Можай, непобедимых и всёзнающих ведунов и ведьмаков перемудрили и извели под корень.

Это если вкратце и в общих чертах.

Суть любой смуты – это вместо одного столбового пути нарисовать десяток альтернативных.

А потом устроителям этой смуты только и остается, что сидеть и смотреть, как единый до того народ мечется по разным взаимопересекающимся дорожкам и тупикам. Вроде тараканов при включенном свете.

Что имеем в сухом остатке? Без фэнтези и бреда?

Всё, что есть русского – это тысячелетие великой христианской истории Руси. Толстой и Достоевский – об этом. Не говоря уже про Аввакума и Розанова. Серов и Врубель – об этом. Не говоря уже про Рублева и Дионисия. Менделеев и Вернадский – оттуда. Не говоря уже про отца Павла Флоренского и святителя Луку Войно-Ясенецкого.

«Ярсы» и «Кинжалы» – результат этого тысячелетия. Так же как «Кузькина мать» и нейтронная бомба, Королёв и Гагарин – это всё оттуда, от Крещения Руси, от выбора пути и цивилизации.

Соседние цивилизации, сделавшие другой выбор, пережившие великие взлёты – до сих пор на верблюдах. Остальное покупают у нас.

И это только земное. В сухом остатке.

Поэтому поздравляю всех нас с великим выбором наших предков. Главное – быть достойными их. Не только в болтовне, но и делом.

1 августа:

Братство

Чувство довольно забытое. Можно, конечно, про разлюли малину, самовары и пудовые иконы в золотых окладах.

Но к жизни это отношения не имеет. В жизни – то есть на войне – то же количество воцерковленных православных христиан, что и на гражданке.

То есть минимум.

На передке пудовых крестов на пузе нет. Самоваров и матрёшек тоже.

А братство есть. И непобедимое русское воинство есть.

Не парадное. Грязное, в поте, в крови и пыли.

С героями и предателями.

Но есть.

Русское и непобедимое.

С дагестанцами, якутами и татарами.

С братством. На передовой, в штабе и на эвакопункте.

В госпитале и на борту санитарного семьдесят шестого.

Есть. Везде. Где наши.

…и как здорово, что в «мирном» моём деле – то же братство, что и на войне.

Приехали сегодня.

Настоящие. Русские. Писатели.

Председатель Союза писателей.

Николай Иванов.

Боевой. Свой. Настоящий полковник.

Геннадий Иванов. Лирик. Но. С начала СВО – всё чаще за лентой, поближе к ЛБС.

Коля Переяслов. Донецкий. Не забыл, не отрёкся от своей великой малой родины.

Лиза Хапланова. Макеевка. Огромные глаза Донбасса в современной русской лирике.

Спасибо, братцы!

Не так всё плохо в нашем литературном хозяйстве, как хотелось бы врагам.

Не так всё плохо в нашем воинстве, как им мечталось бы.

И с официальной пропагандой это не имеет ничего общего.

Потому что пропаганда – всегда про деньги.

А русское воинство и русская литература – всегда о братстве.

Аминь!

3 августа:

Свои

«На войне свои – это мы» (фронтовая поговорка)

Сегодня нас с Бобриком навестили свои. Из нашей Георгиевской бригады СДД.

Руководитель информ-центра Союза добровольцев Донбасса Настя «Москва» и начмед батальона «Вихрь» Влад «Небо».

У Влада, недавно раненного под Бахмутом, на груди мужественная обновка.

Орден Мужества.

За Донбасс. И за Кинбурнскую косу.

За то, что уже много лет с Русским миром, за Русский мир.

Наконец-то подписал ему свою «Войну».

Нашлась. В нужное время и в нужном месте.

…И что удивительно. Наши, выздоравливающие, свои – вспоминали о недавних боях. Но не о ранах и потерях, а о том, что бригаде повезло участвовать в самых горячих драках середины июля.

На одном из самых сложных участков фронта.

И наши, свои – не дрогнули!

5 августа:

Знамение Троицы для последних времён

Иногда по своему скудоумию не могу уйти от вопроса: почему Всемогущий Бог, для спасения Человечества, родил Сына, да ещё от земной Женщины?

Не сомневаюсь, что великие подвижники и христианские мыслители отвечали на этот вопрос.

Неоднократно и каждый по-своему.

…Наблюдая, скажем так, усилия мирового Зла по расчеловечиванию людей в последние десятилетия, могу точно сказать: они бьют по Семье, по мужчине и женщине, по Отцовству и Материнству.

Именно по тому, что закреплено в Православии (и уже только в Православии, протестантов сломали, католиков доламывают), в Святой Троице и её Спасении мира через Отцовство и Материнство.

Именно поэтому – Святая Православная Церковь, а не «верю в душе», «главное быть хорошим человеком» и т. д.

Потому что дальше Ад: трансгендеры, ЛГБТ и Содом.

Киборги и Трансмутанты.

Норма узаконена только в Православии, в Святой Троице: Отцовство и Материнство.

Остальное сломается. Рано или поздно.

7 августа:

Так получилось, что русские писатели моего поколения (не прикормленные либеральной тусовкой и не повязанные этническим гешефтом) – нечасто попадали в поле зрения литературной критики.

А уж подлинной и глубокой – почти никогда.

Это при том, что великие, «сходя во гроб» – успели нас благословить…

Я лично безмерно рад дружбой с П.В. Палиевским, С.А. Небольсиным, В.В. Фёдоровым…

И это только выдающиеся русские мыслители конца XX – начала XXI века.

А были и есть ещё и большие русские писатели, друзья и современники, близкие навсегда: Краснов, Тарковский, Личутин, Проханов, Можаев…

И вот в эту плеяду добавился молодой и подлинный литературный мыслитель Михаил Кильдяшов.

Со своим словом обо мне…

Спасибо ему! За внимание и понимание!

8 августа:

Смысл литературы сегодня

Единственный и очевидный. Экзистенциальный, если хотите.

Литература, подлинное, это то, что выхватывает человека из потока жизни и ставит перед самим собой.

К примеру. Читаешь «Преступление и наказание», письмо матери Раскольникова… и тебя выхватывает из времени.

И ты вспоминаешь свою, ещё молодую, моложе тебя нынешнего, мать, отец, ещё живой, мы идём каким-то неубиваемым маем, цветёт черёмуха, журчит маленькая среднерусская речка, в кустах, у поверхности воды, темнеют, серебрятся голавли, выходной…

И отваливается всё, что было «важно»: нужные звонки, количество просмотров твоего Телеграмм-канала, вести с полей сражений…

Это важнее твоих ежедневных дежурных сообщений: «Я жив…»

Потому что только благодаря этому, литературе, ты на секунду ощущаешь: жив…

Есть, конечно, у литературы, у поэзии во всяком случае, ещё и пророческое измерение. Этого никто не отменял.

Но это нельзя вынести в такое обязательное качество литературы, как первое, экзистенциальное её свойство.

Потому что первое обязательно для всех, второе только для самого поэта.

К примеру, большая война уже грохотала вовсю в моих стихах (книга «Война») ещё в 2020 году.

За несколько месяцев до СВО я снял короткометражный фильм с известными актёрами «Победа обязательно будет», про тяжёлую смертельную битву, ждущую нас.

В это время государственные пропагандоны кормили нас лёгкой спецоперацией, походом на Варшаву, вторым Крымом…

С ними и их зарплатными боссами всё понятно: ни они сами, ни их дети, ни их знакомые, ни даже знакомые их знакомых никогда не попадут на войну. Даже на пушечный выстрел.

С государством тоже всё понятно: оно как амёба – ткнули англосаксы иголкой, съежилось, отвечает.

Планирование и пророчества – это не про них. Даже у Гитлера с его паранойей на метафизике и спиритизме не получилось.

Даже в Российской империи со старцами и пророчествами – не прошло.

Господь сказал: «Без чести пророк в отечестве своём».

И это уже не изменится.

Поэтому оставим пророческое измерение литературы самим поэтам.

А вот то, что литература (да и любое подлинное искусство: кино, театр, живопись) может выдернуть человека из этого жуткого потока и поставить перед самим собой, хотя бы на секунду – это, пожалуй, самое важное, что нам осталось.

9 августа:

О добре и зле (в продолжение «Литературы сегодня»).

Возвращаясь к сказанному.

Есть такое распространённое заблуждение, что литература может кого-то изменить. Сделать лучше. Добрее.

Мы тащим с собой это убеждение из Русского XIX века.

Но есть факты. Ленин читал Толстого. И Тургенева. Лейба Троцкий читал (и даже лично знал) Есенина.

Гитлер читал Гёте. И Шиллера.

Основатель ГУЛАГа Нафталий Френкель читал Достоевского.

Эсэсовский палач доктор Менгеле проходил в школе Гофмана.

Стали ли они лучше?

Ответ очевиден.

Но. Совершенно не исключено, что маленький Ульянов мог рыдать над судьбой Муму. А юный Шикльгрубер над страданиями бедного Вертера.

А Бронштейн над «Отговорила роща золотая» или «Песнью о собаке».

Пусть не рыдать, но остановиться на секунду. Увидеть своего внутреннего Христа.

Только на секунду.

Что потом – это другое. Это выбор. И то, что эти палачи и убийцы выбрали Антихриста – это не дело литературы.

Но литература показала им в них самих Человека.

Великая, подлинная литература. Показала.

То, что я писал выше об «искусстве вообще», нуждается в уточнении.

Конечно, поставить человека перед самим собой может только «литературное» искусство (кино, театр, возможно опера).

Остальное воздействует на чувства, потрясает воображение.

Но внутренний Человек только от Слова.

16 августа:

Учебник истории Мединского и война

Итак, пока страна обливается кровью, пытаясь восстановить то, что было предано и продано в 90‑е, бывший министр РФ, а ныне свободный художник от истории, почитатель Ленинградского палача Маннергейма тов. Мединский выпустил учебник истории России.

Меня как литератора порадовал близкородственный Мединскому список рекомендованной литературы (художественной) от кутюр.

Выпускникам школ предлагают понимать историю моей Родины, читая неотпетых русофобов Рыбакова, Гройсмана и Гранина из ХХ века и Сорокина с Веллером из XXI.

Прицепом идёт полковник Росгвардии Прилепин.

Раненный на СВО под Нижним Новгородом.

Чтобы снять все возможные вопросы.

Когда армия сражается с государственной русофобией на Украине, государственная русофобия в РФ сражается с армией.

И с собственным народом.

Прокатит?

20 августа:

«Луна-25» и конец постмодерна

Собственно, поэтому тоже, думается, Господь попустил нам войну.

Потому что дальше так нельзя.

Всё.

Предел.

У тебя гниёт нога, не работают лёгкие, а рядом сидят Симонян и Соловьёв и наперебой рассказывают про новейшие протезы и аппараты искусственного дыхания.

Беспокоиться нечего!

«Всё идёт по плану».

То, что Егорушка Летов, царство ему небесное, тридцать лет назад обозначил как «и вся грязь превратилась в серый лёд».

По этому льду и скользили в пропасть.

С первой космической скоростью.

Как выяснилось после крушения «Луны».

А уж что с войной выяснилось, тут и говорить не приходится!

И в этом историческом цугцванге у России два выхода: либо увеличить зарплаты симонянам и соловьёвым, либо возродить СМЕРШ.

В первом случае мы стремительно достигнем второй космической скорости и рухнем в Ад, утащив за собой всё остальное человечество.

Во втором – ещё побарахтаемся. И коллективному Содому дадим время одуматься.

Хотя бы части…

Такая вот эпитафия вечно живому Суркову и его постмодернистскому детищу получилась.

23 августа:

Пехотинец Господа Бога

Мой отец, Царствие ему Небесное, всегда говорил: не то чтобы с гордостью, но как какой-то неоспоримый факт – я пехотинец.

Ну, когда я к нему, после фильмов про войну, приставал:

– Пап! Тут такие летчики… Такие артиллеристы…

Жгут «тигры» и «юнкерсы»…

А ты?..

– А я один раз в разведку ходил…

За это и дали серебряную медаль «За отвагу»…

Никаких «тигров», никаких «юнкерсов».

Сплошное разочарование…

Но, как говорит мой командир (а до него ещё много других неглупых вояк с генеральскими погонами): там, где стоит нога пехотинца, стоит государство, которое этот пехотинец защищает.

Поэтому можно говорить много, про то, что все воюют…

Но первым-то распишется на развалинах киевского синедриона рядовой пехотный Ваня…

Да и по праву!

102

Он хотел, чтобы я был школьным учителем.

Не поднимал голову выше учебника по Русской литературе (которую я любил).

Никогда не нюхал пороха войны…

В отличие от джинсовых и видеомагнитофонных отцов моих сверстников – он всё сделал для этого.

Прошёл войну. От первого и до последнего дня.

Был ранен.

Был в пехоте.

Сегодня ему 102 года.

И ранен я.

Не уверен, что ему это понравится.

Но Шороховы бегают по этому свету.

И не сдаются.

Один где-то под Северодонецком.

Сейчас.

Другие тоже.

Не в Турции загорают.

С Днюхой, батя!

Мы тебя любим!

25 августа:

На смерть Пригожина

Карманные Z-поэты напишут (уже написали) стихи.

Я прозой.

Они даже не показывают, что умеют.

Они делают, что умеют.

Выключают лампочки.

Не все сразу.

Чтобы система не обрушилась.

И ракеты непредсказуемо не полетели.

Создателей самой эффективной военной организации в XXI выключили.

По щелчку пальца.

Вы там что-то говорите про Африку?

У вас в Нигере переворот?

Щелк…

Нельзя расхаживать по Кремлю в семейных трусах.

И говорить – у меня в них о-го-го.

Конкретные списки уничтоженных врагов России в открытый доступ предъявите, пожалуйста.

С фамилиями и званиями. Генерал Джон Смит, полковник Израэль Джебрилевски… товарищ Степан Бандера.

Как было у Судоплатова.

Иначе не очень понятно, чем мы занимаемся.

30 августа:

Колониальная интеллигенция

Это действительно интересно.

Всегда удивляюсь.

Люди, которых на Западе веками гнобили.

Жгли на кострах.

В лучшем случае выселяли десятками и сотнями тысяч.

И вдруг спустя века – любят этот самый Запад.

Может они просто Христа не любят?

Которого не любит Запад.

И не знают значения термина «интеллигенция».

Потому что Лосева не читали.

Потому что не образованны.

И именно поэтому их назначили в совести нации.

Правда, не уточнили, какой.

2 сентября:

О мужественности навыворот

Меня как-то поразило сравнение двух роликов, рекламирующих службу в ВС.

РФ и США.

Ещё до СВО.

В нашем – мускулистый альфа попадает под власть ещё более мускулистого сержанта.

И становится воином.

У пиндосов – ЛГБТ-девочка, по следам матери-лесбиянки идёт в корпус морской пехоты.

Самое смешное, что у них ещё лет сорок назад было то же, что у нас сейчас: мускулистый новобранец и сержант-садист.

Шварценеггер и культуризм.

И к чему пришли?

На идущей сейчас войне культуристов почти нет, а щупленьких и толстоватых – полно.

Зато сколько качков в тылу!

Тоже и с бородами. ЛГБТ-Запад запустил моду на бороды в самый разгар гей-парадов.

В надежде, что ему это поможет сохранить остатки мужественности.

Но вернутся всё равно к бородатой женщине.

О том, к чему это проделывают кукловоды, расскажу в следующий раз.

А сейчас напомню только о том, что идеал мужественности в русской литературе – невзрачный капитан Тушин. Или простой рядовой пехотный Ваня.

Которые ломали суперменов Наполеона и Гитлера.

Так надо ли нам идти по следам вырожденцев?

Или воспитанные в гарвардах и оксфордах наши политтехнологи по другому не умеют?

Тогда зачем нам такие политтехнологи?

5 сентября:

Пророчество Тютчева о русскоязычной колониальной элите/интеллигенции

Тут время от времени вспыхивает негодование всякими там ахеджаковыми, гарбузцами, гришковцами etc.

Мне, как и многим из нас, всегда нравились эти строки Тютчева.

Хотя и казались темноваты.

Напрасный труд – нет, их не вразумишь,

– Чем либеральней, тем они пошлее,

Цивилизация – для них фетиш,

Но недоступна им её идея…

Ну то, что либерализм, особенно русскоязычный, это пошлость несусветная – понятно.

А вот какая идея в цивилизации (понятно западной, других не знает образованщина)?

То есть локти на стол не ставить, принимать душ, иметь тёплый клозет и читать исключительно «Иностранную литературу» – это понятно.

Так принято у белого господина (правда, иностранная литература – для него своя, родная).

Это тоже понятно.

И на основании только одного этого – с презреньем смотреть на коренной народ (с банями, деревянными уборными и своей собственной какой-то там литературой).

Тоже понятно.

А вот зачем белый господин создавал эту свою цивилизацию, результатом (но не смыслом) которой стали тёплые туалеты – интеллектуальный/административный надсмотрщик белого господина не знает.

Да ведь и сам белый господин забыл.

Ведь если так подходить к цивилизованности: самые цивилизованные персонажи этого мира – это проститутки.

Они по десять раз на дню моются.

И педерасты.

Они наиболее изысканно одеваются. И локти на стол не ставят.

Самое смешное, что и белый господин начинает так думать.

Ну не проститутки, просто шлюхи – гражданские жёны, сожительницы, романтические увлечения.

Ну не педерасты, а кобелирующие личности, гражданские мужья, сетевые донжуаны.

Хотя и проститутки, и педерасты тоже.

Всё же очень чистенько, с гелем для душа, нож и вилка в нужной руке.

Цивилизация!!!

А ведь создавалась она из великой христианской культуры как твердыня западного христианского мира в море языческого варварства.

Всякие там колумбы плыли просвещать погибающих во тьме язычников под парусами с крестом.

И вот – педерасты и проститутки, гель для душа и страусиные перья для гей-парада.

Приплыли.

11 сентября:

Ушла Алла Бородина, создательница курса «Основы православной культуры».

Разработавшая учебники с 1-го по 11-й класс. Тридцать лет назад.

Когда можно было воспитать нормальное поколение.

На неё подали в суд «правозащитники» (с недавних пор «иноагенты»), затравили в прессе – от радиосвободы до уха москвы и мк включительно.

От курса – с Суворовым и Ушаковым, Александром Невским и Дмитрием Донским – отказались.

Ввели курс с Даней Милохиным и Моргенштерном, Улицкой и Зильбертрудом.

Сегодня удивляются, откуда столько уродов?

Алла Валентиновна боролась. Курс преподавался факультативно. По регионам.

Красивая волевая женщина. Мать, жена, настоящий друг.

Царство Вам небесное, дорогая!

Помню все наши встречи!

Всё, что удалось сделать вместе!

Победа будет за нами!

16 сентября:

Воин среди актёров

Умер хороший друг нашего отряда, публично поддержавший СВО и «Вихрь» весной этого года, известный русский актёр Вячеслав Гришечкин.

Он скончался на 62‑м году жизни. Телеканал «Звезда» сообщает, что об этом в соцсети ВКонтакте написал его коллега Антон Белов, игравший вместе с Гришечкиным на сцене «Театра-студии на Юго-Западе».

Царство тебе небесное, дорогой!

Среди множества сбежавших за границу и предавших свой народ и свою армию твоих коллег ты был воином среди актёров!

Покойся с миром!

Победа будет за нами!

18 сентября:

Две России

Написано 20 лет назад

(холст, масло)

Море. Ночь. Грозные валы беспамятства катит по своей поверхности неусыпающая стихия. Клочья пены остаются на сваях огромной платформы, дрейфующей посреди волн. Удар за ударом водных масс гордо и непреклонно отражают опоры этой сложной конструкции, прочно и виртуозно помещенной в бушующее пространство. Иногда даже начинает казаться, что она каким-то неведомым образом укоренена в окружающем ее стремительном непокое и глухом рокоте. Но это всего лишь обман зрения. Платформа дрейфует, иногда даже чуть-чуть заваливается на бок.

Уже слишком далеко, даже сильные порывы ветра не доносят шипения ракушечника, опадающего вслед за водяными брызгами на прибрежную гальку от удара очередной волны. Да и самый гул прибоя давно не слышен. Вокруг – жуткое, маслянистое, постоянно движущееся месиво из тысяч тонн воды, свиста воздуха, рева волн, ударяющихся о сваи, пелены водяной пыли, заполняющей небольшое пространство – то сливающееся, то вновь распахивающееся, что отделяет поверхность моря от быстро несущихся над ним облаков.

Уже слишком поздно, при взгляде на платформу, на ее ажурную стальную паутину, подсвеченную с краев прожекторами и усеянную повсюду нитями цветомузыки, почему-то вспоминаются не Париж и Эйфелева башня, а Гомер и гнев Посейдона. В пелене тумана и водяных брызг даже самые яркие электрические блестки, облепившие платформу, кажутся блеклыми и призрачными. Столкнись сейчас с этим чудом инженерной мысли экипаж какого-нибудь древнего корвета, платформу без сомнения приняли бы за «Летучего голландца» с огнями святого эльма на мачтах.

И только море вокруг все то же. Но оно совсем не безъязыкое: то тут, то там разверзает оно свои недра, и тысячелетний глухой рокот доносится оттуда, довременной, внечеловеческий. Острый запах гниющих водорослей, глубинной живой его плоти и влажной свежести резко ударяет в нос.

Оказавшись посреди всего этого, в безопасном и близком соседстве с ним, вглядываясь в горизонт и прислушиваясь к голосу волн очень многое мог бы постигнуть задумчивый человек. Сколько вечных сюжетов, сколько иллиад и одиссей подслушал бы он у моря – и уже никогда не вернулся бы в землю свою таким же, что и покидал ее!

Но странное дело – с многочисленных, как этажи небоскреба, палуб плывущей платформы ветер доносит обрывки музыки, женский смех, сладостное людское многоголосье, которое так неотрывно связано с теплом, бездумностью, веселой уверенностью в своей защищенности, в незыблемости всего окружающего! Звенят звоночки, снуют официанты, разносят заказы в номера и на палубу, над перилами ограждения загораются и гаснут огоньки сигарет. Нежным звоном гудит, слегка натуживаясь, сталь опорных конструкций – что ей это легкое волненье и немолчное ворчанье косматого седого пространства вокруг! Новейшие технологии! Минимум материи, максимум интеллекта и высочайшая степень надежности!

– Скажите, господин старший инженер, а если?..

– Милейшие мои, никаких если! «Титаник» был тысячепудовым стальным чудовищем, порождением многовековой человеческой глупости, искавшей себе опоры то на небесах, то в земле – в ее кажущейся прочности и незыблемости, в ее материальности. Если бы «Титаник» не утонул, его бы следовало утопить! Потому что вместе с ним утонула эра вульгарного материализма! Смотрите. – Старший инженер стучит по клавиатуре компьютера, и наверху возникают новые, ярко освещенные палубы, появление которых приветствуется радостными криками и женским визгом. – Даже если все вокруг разлетится в клочья первородного хаоса, а я думаю, что наши технологии уже в довольно скором времени достигнут такой степени защиты, когда и это нам будет не страшно, ничего безнадежного: энергия солнечных батарей, миллионы снующих в пространстве атомов грубой материальности, вот, пожалуй, и все, что нам к тому времени будет нужно от окружающего нас сегодня. Конечно, если нам удастся сберечь главное открытие ХХ века, высший материализм, материализм духа – интеллект!

И пусть тогда вокруг нас со свистом носятся разрозненные и озлобленные атомы, мы сотворим, господа и дамы, только для вас и новое небо, и новую землю, сколько угодно небес и земель, причем не пошлых и уязвимых в своей черноземной реальности, а звонких и торжествующих в своей высшей, сверхчеловеческой, но все-таки человеческой, виртуальности!

Откуда-то появляются официанты с шампанским, раздается звон бокалов, крики ура, виват, и раскрасневшийся старший инженер вопросительно взглядывает на мостик изящный капитан в белых перчатках аплодирует ему вместе со всеми, и тогда, успокоившись, великий практик заканчивает:

– Только одно «но», господа, в наш грядущий рай попадут только лучшие, только те, кто лучше придумывает новое и необходимое, кто лучше развлекает (куда же без этого!), и, разумеется, кто лучше зарабатывает. Поэтому, господа, учитесь зарабатывать по-новому. Кто сегодня самые богатые люди в мире? Программисты. Как раз те, кто совместил в себе все эти качества, и, придумывая, зарабатывает, а, зарабатывая, развлекает.

Учтите, господа, что нефть и всякие алмазы скоро кончатся, и там – старший инженер показывает за борт – взять будет уже нечего. Поэтому поторапливайтесь!

– А как же будет со всеми теми? – задавший этот вопрос тоже показывает за борт.

– Ну, милейший, вы, оказывается, не знаете азбучных истин любой религии, в том числе и нашей сверхрелигии. Количество мест в грядущем нашем раю строго ограничено – на всех чумазых и беспорточных не хватит. Да и что же это будет за рай – вместе с ними?

Старший инженер так натурально морщит нос, будто от дурного запаха, что конец его речи тонет в диком взрыве хохота. Правда, уже за несколько шагов от платформы становится не слышно ни остроумных речей, ни торжествующего хохота – все покрывает глухой, вековечный рев волн и недовольный, рассерженный рокот мятущейся стихии.

Платформа все плывет куда-то, мерцая во тьме огнями, а великое море по-прежнему катит рядом свои волны – черные, грозные, с пенящимися по гребням барашками в ноздреватой и белой пене. Белопенное на черном фоне – цвет древнегреческих трагедий. Но одних ли древнегреческих?..

20 сентября:

Сегодня канун праздника Рождества Пресвятой Богородицы и канун Куликовской битвы, Церковь вспоминает воинский подвиг монахов-богатырей Александра Пересвета и Андрея Осляби.

Очень многое на Русской земле напоминает нам сегодня то время.

Тот же раздрай и междоусобье, что и в XIV веке, когда целые княжества, поощряемые чужеземными захватчиками, вставали на сторону врага и посылали свои дружины проливать братскую кровь.

Те же надежды у внутренних предателей, которые по-прежнему слепо верят в пошатнувшуюся мощь иноземных завоевателей, ещё совсем недавно, казалось бы, полностью контролировавших русскую жизнь.

Те же причины у несдавшихся русских людей выходить на поле брани против ненавистного иноземного ига!

Тот же русофобский интернационал выстроился полками против нас. Напомню, что в войске Мамая, помимо татаро-монгольской конницы и бывших русских, вставших под флаги Орды, шла генуэзская тяжёлая пехота и много ещё всякой международной сволочи…

Всё как и сегодня. Но как и тогда – с нами сегодня Воинство Небесное, которое на поле Куликовом пополнилось тысячами павших русских воинов, впереди – благоверный князь Дмитрий Донской и преподобный Сергий Радонежский. И русские чудо-богатыри, монахи Александр Пересвет и Андрей Ослябя!

23 сентября:

Лосев

Сегодня исполняется 130 лет со дня рождения великого русского философа, донского казака, лагерного сидельца, лауреата Сталинской премии Алексея Фёдоровича Лосева, в монашестве Андроника.

Мыслителя, который в самые страшные, погромные годы русофобской диктатуры ленинского богоборческого интернационала начинает своё философское Благовествование о Слове и Имени.

Его знанию и пониманию античной мысли не было равных по обе стороны Атлантики, и не только Платона мы сегодня читаем в его переводе.

Вся Античная эстетика предстала перед русским миром благодаря Лосеву, во всей своей ослепительной сложности и красоте.

За этот труд он был отмечен Сталинской премией.

А до этого были годы лагерей, где философ практически утратил зрение.

Христоненавистники, захватившие власть в России и толкавшие её в топку мировой революции, зорко отслеживали тех, кто мог реально вернуть заблудивший народ на его тысячелетнее поприще.

Крестьянские поэты, православные мыслители, гонимые святители и неопалимое русское священство.

Перед заключением, прозревая его, Лосев примет монашеский постриг…

Дети и внуки его палачей, едкий плевел послереволюционного троцкистского посева, и сегодня делают всё, чтобы от книг Лосева чихали студенты, стряхивая с них академическую пыль. Чтобы книги эти пылились.

Именно они стреляют в спину воюющей армии своими статейками и комментариями, глумятся над нашими потерями, в лучшем случае тихушничают и разрушают всё то, к чему прикоснутся.

Пишут о своих. Второсортных и третьестепенных, канторах (не святого Фомы), непомирающих померанцах и прочих переводных умниках, нахватавшихся Дерриды и Хантингтона, Фуко и Бодрийяра, актуальненьких и семиотичненьких, прям вот точь-точь, как у них. Там. Где расцвет и интеллект. А не здесь. Где эта страна. Но где они все кормятся. И гадят.

По воспоминаниям поэта Григория Калюжного, знавшего Алексея Фёдоровича в последние годы философа, тот с ужасом смотрел на перестройку и весь тот бесовский интернационал, что отплясывал в «лихие 90‑е» на пространстве русской мысли и культуры, политики и истории.

Вторая революция за один век…

Мы ещё до сих пор до конца не выбрались из её клокочущей воронки. Но идущая сегодня война должна положить конец страшным 90‑м конца прошлого века. И 20‑м его начала.

И в этой войне – Лосев с нами!

3 октября:

Депутат ГД Виталий Милонов, известный своими эксцентричными законопроектами, один из немногих VIPов, кто реально воюет.

Не раз, когда бывал, встречал его в кофейне в Горловке.

В перерывах между.

А на боевой работе лично слышал от ребят, например, как его рапирка на Дружбе накрыла склад БК нацистов.

И вот почему всегда так: эксцентричные и непричесанные (Лимонов, Милонов, Стрелков, Татарский) воюют, а гладкие и нашампуненные борются с экстремизмом (и с ними в том числе) в тылу?

4 октября:

Тридцатилетие государственного переворота в России

Именно тридцать лет назад, впервые после Новочеркасска, русские танки расстреливали русских людей.

На этот раз – в сердце России, Москве.

Все кровавые опарыши хрущёвской оттепели, отъевшиеся при Брежневе до тучных вездесущих мух – на телевидении, в прессе, культурке – с радостным жужжанием слетались к обугленному остову Дома Советов, подписывали расстрельные письма, липли к окровавленной брусчатке русской истории.

Пришло их время, рвать живую плоть русской жизни, растаскивать её по кускам, перетаскивать в свои навозные норки, чтобы потом сыто отваливать – в Америку, Европу, Израиль.

Кровавый продолжатель дела Хрущёва в 1993 году, как тогда казалось, окончательно отрезал от России уже не только Крым, но почти четверть её тысячелетней истории и территории.

Это потом его выкормышам привезут на Украину «Леопарды» и «Абрамсы», а начинали они с Т-80 в Москве, продолжили на Т-64 и Т-72 на Донбассе.

Дом Советов последним стоял на пути приватизации.

Первый же закон, принятый новой ельцинской Госдумой, был закон о разворовывании государственной собственности.

Убийц никто не осудил.

Осиновый кол в могилу Ельцина никто не вогнал.

Дети и внуки кровавых опарышей русской истории как сидели, так и сидят в прессе, культурке, на телевидении.

…Наверное поэтому нам и была послана эта война.

Очищающая русскую жизнь от навозного тлена и трупного смрада «оттепели», перестройки, приватизации.

Именно после 1993 года, увидев ничем не прикрытый звериный оскал демократии, духовно сложилось моё поколение.

Оно сегодня, по большому счёту, и воюет на фронте.

Потому что знает – за что.

8 октября

На защите родины. Исторической

Известно, что израильский спецназ (добровольцы) отметился на стороне хохлов. Мне вот, опять же, интересно, нацисты из «Азова» или из новой «Галичины» уже отправили свои сводные отряды для защиты Израиля?

Представляете, как здорово звучало бы: взвод Максима Галкина удерживает кибуцу на границе с Сектором Газа, его поддерживает минометная батарея Андрея Макаревича. Танковая рота Дмитрия Быкова-Зильбертруда с украинским отрядом имени Шухевича пытается прорваться к окруженным.

Раненых перевязывают Альбац и Улицкая.

Дина Рубина ведёт авиаразведку с помощью дрона.

Представляете, весь цвет русскоязычной литературы и россиянского искусства наконец-то защищает родину. Свою. Историческую.

Эх, мечты, мечты…

17 октября

Кураев и фельдкурат Кац

Церковный диссидент и бывший протодиакон покидает Родину

Как любил шутить покойный Леонид Бородин, большой русский писатель, отмотавший два срока за антисоветчину: «Диссиденты делятся на досидентов и несидентов».

Не сидевший ни разу сын партийного философа из органа ЦК КПСС бывший протодиакон Кураев досидел-таки в Москве на своей квартире до решения покинуть Родину. Можно вспомнить другого русского писателя, вопрошавшего в известном стихотворении:

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Кураева никто никуда не гнал. Однако ж уехал. Это знак. Причём добрый. Раскачать Россию (и Церковь) изнутри не получилось. Отзывают последних.

Вот что написал бывший протодиакон:

«Прошли полтора года раздумий и колебаний. В итоге я решил не уподобляться герою анекдота, который погиб после троекратного отказа сесть на спасательный вертолёт. <…> Мой московский мир разрушен. До некоторой степени боль пришедшей одинокой старости может быть смягчена погружением в атмосферу счастливого пражского детства и пониманием того, что здесь мои родители провели самые счастливые годы своей жизни. Там ещё есть даже одноклассники по школе. На имя одного из них уже куплен скутер для меня (будете смеяться: китайский скутер, но чешской сборки!). Так что по крайней мере проблемы «машины с российскими номерами» не будет. Что я умею? Писать, говорить, читать лекции. В России с этим всё сложнее. Торжество хорового начала под руководством несмываемого регента».

Не будем злорадствовать. Хотя бы потому, что они все намерены вернуться. На белых танках Евросоюза и НАТО. На крайняк – на ржавых мотолыгах укровермахта.

Поэтому расслабляться не стоит.

А улыбнуться можно.

Лично у меня ассоциации с Прагой раз и навсегда пронизаны Гашеком. Было у него в «Похождениях бравого солдата Швейка» такое духовное лицо – фельдкурат Кац.

Не из номенклатурной семьи, к тому же выкрест, но тоже борец.

Правда, боролся он не с кровавым режимом и не с самоуправством «святого престола» в Риме, а с зелёным змием.

Безуспешно, но несгибаемо.

То есть всегда был побеждаем.

Но не сдавался.

В общем-то, чем не пример для подражания?

Да и с чем ещё в Праге прикажете бороться?

18 октября

Между недочеловеками и послечеловеками

Есть безусловно что-то провиденциальное и очень символичное в нынешнем клинче арабов и евреев на Ближнем Востоке

Для тех, кто не понял: миру показывают картинку, что будет, если лицом к лицу встретятся Запад и Восток, в устоявшейся терминологии: послечеловеки и недочеловеки (евреи с Пуримом и отрезанными ушами Амана, конечно, так себе Запад, хотя, в общем, ничем не хуже Гитлера, Трумэна или Клинтона).

Кто не читал и не знает ни аза про трансгуманизм и всё прочее, что сегодня модно на Западе – просьба не реагировать. Этот пост не для вас.

Его прочитают безымянные, привыкшие конвертировать мои мысли в собственные дензнаки и идеологемы (которые после также конвертируют в дензнаки).

Но и думающие тоже прочитают. Я надеюсь. И проблема здесь в одном: недочеловеки и послечеловеки во взаимоистребляющей своей ненависти могут существовать только в мире, где всё ещё есть человеки.

То есть русские.

То есть весь этот списанный с корабля современности «умными» и «продвинутыми» модераторами новорусского национализма «либеральный гуманизм» и «слезинка ребёнка». Одинаковая и в сожжённом англосаксами Кёнигсберге, и во взорванной зверьём школе в Беслане.

Разницы между ними нет. Между ними до сих пор стоит только Евангелие. То есть русские, в противном случае ядерный бум. Который есть у зверей и по ту, и по эту сторону человечества.

25 октября

Поколение «R», или Релаксанты возвращаются (с)

Релаксанты (балдёжники, отдыхальщики) – так я называю тех, кого официоз, согласно утверждённым темникам, называет релокантами.

Не беглецами, трусами или предателями, а релокантами.

Ну, как «хлопок» вместо взрыва, «киллер» вместо убийцы и т. д.

По данным Financial Times, таких у нас 820 (!) 000. Почти миллион.

И это не Макаревичи и Урганты, не Венедиктовы и Зильбертруды – это поколение. Поколение балдёжников и отдыхантов. Поколение «R».

От 20 до 50 лет.

Не естественное поколение, противоестественное. Трансгуманистическое. Выведенное мировыми трансмутологами и русскоязычными СМИ за последние 30 лет на территории РФ.

При этом тесно спаянное, они говорят одни и те же мысли одними и теми же словами, спят друг с дружкой, женятся, иногда даже размножаются, как люди, а не с помощью ботоферм.

Если отдавать себе отчёт в том, что на «рывок» пошли самые пассионарные, то соотношение у сбежавших и затаившихся, я думаю, будет, как у патриотов – поехавших на фронт и лайкающих за Родину по интернету: один к десяти, а то и к пятнадцати.

То есть 10–15 млн. Жителей РФ.

Активных трудоспособных кликабельных.

И нам с этим жить.

По сведениям Financial Times, 15 % уже вернулось. Президент РФ говорит о половине.

Официальная позиция – приветствовать и помогать интегрироваться в новую (?) Россию.

Ну или, по умолчанию, продолжать доить старую – комфортную и привычную.

Россия – страна для всех.

27 октября

Арабо-израильская война – это антисемитизм в квадрате

Извините, приходится говорить азбучные вещи, но любой, кто поддерживает любую из сторон конфликта – антисемит.

А кто совершенно справедливо говорит «чума на оба ваши дома» – антисемит в квадрате.

Потому что и арабы, и евреи одинаково относятся к одной семитской языковой семье и являются чистопороднейшими семитами.

Просто отцы, а точнее говоря, праотцы всяческой приватизации приватизировали себе и наименование семитских народов в целом.

Поэтому если семитами ещё позволяется быть арабам, ассирийцам и даже эфиопам, то антисемиты – это только те, кто против – ну вы поняли кого…

Логика абсурдная, но работает!

Это как если бы понять, почему Сибирь покоряли казаки Ермаки и атаманы Кольцо со товарищи на деньги русских купцов Строгановых, нефть искали Губкины, нефтяные вышки бурили Салмановы и Норкины, нефтепроводы тянули Ивановы-Петровы-Сидоровы, а владеют всем этим Михельсоны, Фридманы и Абрамовичи.

То есть логики никакой, но работает.

Вот то же самое и с антисемитизмом.

8 ноября

Смена

Было грустно смотреть на всю эту молодёжную разлюли-малину в современной культурке с матюгами и гениталиями крупным планом, которая – в зависимости от бюджета – перетекала из либерализма в патриотизм и обратно.

Особенно с началом СВО.

Я говорю именно про молодых.

Мимикрирующая столичная литературная тусовка убивала прежде всего именно их.

Отчаявшиеся спасались пьянством, войной или литературным затворничеством, которое сродни медленному умиранию.

Я очень рад, что на этом фоне появился один невыращенный под фиолетовыми лампами АП молодой писатель и литературный критик – Михаил Кильдяшов!

Спасибо тебе на добром слове, брат!

Стихи

Новороссия

Сны стали яркие сниться,

Детские вещие сны.

Где-то пылают зарницы

Близкой по крови войны.

Где-то становится летом

Парень, сгоревший в броне.

Только ведь я не об этом,

Я не о том совсем… Не

Понимая, откуда

В нас эта вечность течёт,

Наспех прощаемся с чудом,

Свой не жалея живот.

Что же нас встретит на древнем

И бесконечном мосту?

Домик над речкой в деревне?

В детстве уроненный стул?

Жизни мелькнувшей начало?

Тёмные волны извне?

…Старый отец у причала

С парнем, сгоревшим в броне.

Скрябинские этюды

Русским лётчикам посвящаю

Погибельней, ближе, правдивей

Звучит исступленье твоё!

…Над скомканной картой комдивьей

Сегодня прервался полёт.

Раскиданы жёсткие крылья

В распадке, поросшем травой, —

Не вынесли и не укрыли,

А лишь принесли в этот бой

Простых мужиков без налички,

Поверивших в страшную явь,

Так просто, почти по привычке

К фуражкам ладони подняв.

Пахавших кремнистую замесь

Лукавых и диких земель,

Недавно совсем ещё, давесь

Гудевших в долине, как шмель,

А ныне врастающих в небо,

Где шёлк парашютный – как нимб.

Сквозь стропы, сквозь голые нервы —

Фигурки, бегущие к ним…

И кроме небесной отчизны

И дедов, таранивших сталь,

Что есть у них – без укоризны

Глядящих в родимую даль?

Качели

Снова в небо взлетает малыш,

На земле воцаряется тишь.

Ни разваленных миной домов,

Ни налившихся тьмой проводов —

Только тишь и малыш, и весна…

Почему ж твои ночи без сна?

Почему, прикрывая блокпост,

Он, не ты, поднялся в полный рост?

И теперь его юная мать

Будет в памяти долгой качать:

Сквозь года и стрельбу, и метель,

Раз за разом – пустую качель…

Зайцево, ДНР

Над жнивьём

Выжженная стерня.

Колос убрали впрок.

Можно сказать «херня».

Можно – податься в полк.

Можно вернуться в строй.

(Только на горб не влазь)!

Ладно, женой, – сестрой

Главное не назвалась!

«Ивы, ручьи, соловьи…»

Поздно, моли, не моли!

Дыры вокруг – твои.

Только слова – мои…

Только слова и всё.

Жизнь и слова, слова…

Ты наконец усёк,

Думная голова?

Донецк, июль 2022 г.

Заклинило

В горах Всевышний ближе. Бирюза

Латает дыры в залпах миномётов.

…И вот – ничьи не вспомнились глаза,

И в памяти – ни грамма, ни аза…

Лишь сыновья – единственное «за»,

Чтоб материться в кожух пулемёта!

Новогоднее

С. Гудкову

В огне и пене белый бэтээр,

Как взмыленная лошадь у барьера.

И у кого-то рушится карьера,

А у кого-то встал секундомер.

Горит и стонет, умирая, взвод,

И бьёт в туман без смысла и без цели.

А мы опять на ёлку не успели…

Как скверно наступает Новый год!

А, впрочем, слава Богу – жив радист!

И ангелы-хранители плечисты —

Уже летят, и горизонт их чист,

И НУРСы[18] под крылами серебристы!

Чёрный ворон Горловский

Что ж ты вьёшься, что ж ты кружишь

Чёрный ворон надо мной?

И кому ты, ворон, служишь

– беспилотник иль живой?

…Ох не клюй ты, чёрный ворон,

Очи чёрные мои!

Не от злобы они чёрные

– а от угольной пыли…

…Да, не знал я, чёрный ворон,

Что за Кальмиус-рекой

Буду я лежать недвижим

Со кровавой головой…

…Ты не вейся, не надейся!

Моего не трогай рта!

То не громы в поднебесье

– то работает арта…

…Ты увидишь, ты дождёшься,

Как у Бахмутки-реки

Навсегда придут и встанут

Наши русские полки…

…Вот тогда меня поднимут,

Бросят в кузов на мешки.

А тебя с винтовки снимут

Мои снайперы-дружки…

Что ж ты вьёшься, что ж ты кружишь

Чёрный ворон надо мной?

И кому ты, ворон, служишь

– беспилотник иль живой?

Горловка, ДНР

Минск-2

Было как в сериале:

Наши не наших гнали.

После их отозвали…

Чтоб пить дорогое вино.

Ветер свистит в спортзале,

В раздолбанном вдрызг спортзале, —

Такое у нас кино.

Дальше будет разруха.

Оно неприятно для слуха,

Но очень полезно для духа

Тех, кто ещё живой.

Будем об этом помнить:

Люди уходят в полночь,

Те, кто живёт войной…

Памяти «Барс-19»

Не из Голливуда, не с Марса

– Со Ржева и Махачкалы,

Встают добровольцы из «Барса»,

Рывком отодвинув столы.

Их ждут полковые «Уралы»,

«Камазы» с едой и БК.

Семь-восемь минут – слишком мало

Стихам – до конца, до рывка!

Что знаешь о смерти, о «Ветре»?

Стрелковка, разрывы вдали…

О том девятнадцатом метре

Двадцатой последней зари?

Боюсь, что не смог, что не сдюжил! —

Сказать, подойти, приобнять…

Тушёнка и гречка на ужин,

На завтрак – последняя пядь!

Вот так и останемся вместе

Мы целую вечность стоять:

Живые и те, что «груз двести»,

В расчёте – четыре на пять…

Август 2022

Снайпер

Виктору, позывной «Молчун»

Ствол, как посох, как лом-камнетёс.

НАТО чистит свинец и петлички.

– Слышал? В Зайцево едут лисички

Из Литвы и Чечни… И «Утёс»[19]

Подшаманили знатно бойцы.

Что ему их наёмные «плётки»[20]?

Это где-то в России отцы —

командиры. А здесь эти тётки

За чужим сладковатым рублём

Прискакавшие сдуру.

«Затрёхсоть»[21] их перед рагульём[22]!

Ну, а лучше – на шкуру!

20.09.2022, Горловка

Юность. Война

Дальше станция осень, и всё,

и стоп-крана не дернешь…

1997

Вязанный шарфик на чёрном пальто…

Вечность пройдёт, и не вспомнит никто.

Что там бурьян? Мировой океан

Вылижет всё и излечит от ран!

Всё, что про осень писал и стоп-кран, —

Всё растворил мировой океан!

В землю ушло и быльём поросло

Всё, что в душе беспощадно цвело!

…Гарью пропитан задумчивый шлях

С битым железом в херсонских степях.

Сентябрь 2022

«Слово исходит из уст, и мир обрастает подробностями…»

Слово исходит из уст, и мир обрастает подробностями.

Гулкая пустота зовёт тебя и манит.

Собственно, это жизнь – с возможностями и способностями.

Если сказали «сын» – воин, герой, гранит.

Если сказали «дочь» – умница и красавица,

Ровный надел тепла в чьей-то чужой ночи.

Собственно, это Русь. Нравится или не нравится,

Если сказали «петь» – пой! А лучше молчи…

Херсонская область, март 2023 г.

Примечания

1

Всё идёт в одно место: всё произошло из праха и всё возвращается в прах (Екклесиаст 3: 20 – Еккл 3: 20).

2

Вспомни, что Ты, как глину, обделал меня, и в прах обращаешь меня? (Иов.10: 9).

3

Эмир Кустурица вернулся к вере своих предков и принял святое крещение с именем Неманя в 2005 году.

4

«У меня нет стаканов» (англ.).

5

«Очков?» (англ.)

6

«Стаканов нет… из горла» (англ.).

7

«Без проблем!» (англ.)

8

«Я из русского спецназа» (англ.).

9

«Я из русского спецназа» (англ.).

10

Медленнее, не так резко (серб.).

11

Спятил, с ума сошёл (малоросс.).

12

Власть… быстро-быстро… независимые вооружённые силы (малоросс.).

13

Глушитель (арм. жаргон).

14

Диверсионно-разведывательные группы.

15

Модные у наёмников арабские шейные платки.

16

Дезертировал (арм. жаргон).

17

То, что рано или поздно на Донбассе появятся «леопарды» и «Абрамсы», мне было очевидно уже в 2015 году. Только кто и когда прислушивался в России к писателю?

18

НУРСы – неуправляемые реактивные снаряды, основное вооружение российских боевых ударных вертолётов Ми-24.

19

«Утёс» – крупнокалиберный пулемёт калибра 12,7 мм.

20

«Плётки» – снайперские винтовки (армейский жаргон).

21

«Затрёхсотить» – подстрелить, подранить, не до смерти.

22

Рагульё – укронацисты, выходцы с Западной Украины.

Content

Алексей Шорохов
Бранная слава. Военная проза. Фронтовой дневник. Стихи

Это снова мы, Господи! Проза Алексея Шорохова возвращает русскому человеку корневые смыслы

О себе

Жираф Рассказ

По ту сторону глины Рассказ

Балканская осень Рассказ

Колыбельная тьма Рассказ

Петручио Рассказ

Бранная слава Военная повесть

«Младенца Георгия…» Повесть

Новороссия (Статьи и очерки 2015–2022 гг.)

Угорелые Гарики накануне Победы

Горбунова Саур-Могила исправит

Сжечь «Белый тигр»!

Щеневмерлая телехудожня

Волчонок на блокпосту

Казачий роман о войне на Донбассе

Горловка под огнём

Путин и «малый народ» Тектонические сдвиги истории как фактор веры

Коллективный Смердяков и «немецкие деньги» Нефронтовые мысли с линии фронта

Эта война началась в 1993 году…

Три топора Донбасса: город-герой Горловка

Молчание Симоньян

Под насыпью, во рву некошеном…

«Это война против православной цивилизации»

Фронтовой дневник (январь 2023 – октябрь 2023 гг.)

Стихи

Новороссия

Скрябинские этюды

Качели

Над жнивьём

Заклинило

Новогоднее

Чёрный ворон Горловский

Минск-2

Памяти «Барс-19»

Снайпер

Юность. Война

«Слово исходит из уст, и мир обрастает подробностями…»

Примечания