Дмитрий Федотов

Фронтовое причастие. Люди и война

Zа ленточкой

Издание осуществлено при участии Союза писателей России в рамках проекта «Позывной – Победа!»

© Федотов Д.С., составление, 2024

© Авторы произведений, 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Предисловие

Дмитрий Федотов

Война всегда начинается неожиданно. По крайней мере, для большинства людей. Война – это всегда кровь, смерть и разрушения. Разрушение домов, разрушение семей, разрушение судеб, привычного уклада, планов на будущее, мировоззрения. Еще вчера обычные люди занимались своими обычными делами – ходили на работу, растили детей, любили, ссорились и мирились, слушали вечернюю тишину – и вдруг!..

Только не в этот раз. Туман войны накапливался исподволь, медленно заполняя пространство – и физическое, и информационное. И по мере его роста и уплотнения росли и множились его порождения – неприязнь, ненависть, жестокость ко всему, что он хотел уничтожить, растворить без остатка.

И вот весной 2014-го туман войны окончательно вырвался на волю. Колесо истории, до этого неспешно крутившееся, лишь иногда поскрипывая, вдруг стало стремительно набирать обороты. Майдан в Киеве, референдум в Крыму, страшная трагедия в Одессе, восстания в городах Донбасса. Но большинство по-прежнему не верило, что может случиться непоправимое. Даже когда начались обстрелы и бомбежки городов и поселков – еще вчера тихих, мирных, работящих. Даже когда многие уверяли друг друга, мол, это ненадолго, это чудовищное недоразумение, скоро все разрешится… Не разрешилось!

Кровь и слезы, смерть и разрушения пришли на мирную землю Донбасса и никуда добровольно уходить не собирались. И вот тогда и только тогда пришло понимание: без борьбы мирной жизни не будет.

Но все люди разные, и отношение к войне – тоже разное. Это особенно ясно видно, когда читаешь тексты, написанные под впечатлением или при непосредственном участии в боевых действиях. В предлагаемый вниманию читателей один из первых сборников, посвященных художественному осмыслению событий на Донбассе и Украине, вошли произведения самых разных людей. Здесь отметились и профессиональные писатели, и преподаватели, и врачи, и кадровые военные, принимавшие участие в боевых действиях на Донбассе против отрядов киевской хунты в 2014—2023 гг. и знающих не понаслышке, что значит сражаться и жить «за ленточкой».

В первой части сборника собраны рассказы о тех, кто не хотел, не ждал, но вынужден был принять войну, как новую и страшную действительность. Кто-то пытался сбежать от нее, кто-то упорно делал вид, что ничего не происходит, а кто-то наоборот – принял условия, как данность, но решил по мере сил и возможностей постараться вернуть прежнюю жизнь.

Вторая часть – это цикл рассказов и зарисовок, из которых сложилась яркая и правдивая мозаика происходившего и происходящего на многострадальной земле Донбасса.

В третью же часть вошли произведения о тех, кто по зову сердца, долга или совести решили во что бы то ни стало извести, уничтожить и загнать обратно в ту черную дыру, из которой вылезло в наш светлый мир это мерзкое чудовище – нацизм. Обычные мужики – вчерашние инженеры, учителя, врачи, юристы, студенты – в определенный момент поняли, что теперь их место здесь, на войне. И войну эту они обязаны выиграть!

Часть первая

Люди и война

Михаил Афонин

Коты Джона Юза

– Почему плохой дядя по нам стреляет? – Маленький Миша проснулся ночью от грохота снарядов и, даже не раскрывая глаз, взял своё одеяло и побрёл в коридор. Там лучше всего прятаться от возможных осколков, так сказали родители. Мишка им верит, хоть и не без обычных для пятилетнего ребёнка капризов, делает всё, что говорят.

Всю свою жизнь родившийся в августе 2017 года Миша прожил на войне. Он не знает и не может помнить другой жизни.

Откуда этот «плохой дядя»? А что ещё можно придумать, чтобы объяснить происходящее? Только так: плохой дядя хочет убить хороших людей.

– Мы хорошие? – иногда спрашивал Миша.

– Мы – точно хорошие, – Мишкин папа, в сотый или даже тысячный раз отвечая на этот вопрос, обнимал сына.

В свои годы Миша запросто отличает звуки работы ПВО от «прилётов». Его уже не обманешь сказкой про «гром гремит». Мальчишка сообразительный, мигом распознает пусть невинную, но ложь.

– А почему Сонечка не боится? – этот вопрос Мишка сегодня задал впервые. Сонечка – флегматичная кошка, живущая с семьёй мальчика в одной квартире. Она старше Миши, что не мешает тому считать её маленькой и приставать с нежностями.

– Она кошка самого Джона Юза. Ей ничего не страшно, – Мишкин папа сделал самое серьёзное лицо, а мама мальчика отвернулась, чтобы не засмеяться. В этот момент за окном снова громыхнуло. Мишкины родители внутренне сжались, но только не Миша. Он во всю глазел на Сонечку, пришедшую ко всем в коридор. Та на звук не повела и ухом.

– Сонечка не наша? – вынес из вышесказанного Мишка. Признаться, его родители такого не ожидали.

– Наша! Она самая наша, – Мишкина мама погладила мальчика по голове. – Это такая порода.

– Что такое порода, – любознательный Мишка всегда задаёт много вопросов.

Мишкиному папе ничего не оставалось, как начать рассказывать. Всё равно время обстрела приходится коротать в коридоре, так почему бы не занять сынишку интересной историей?

– Наш город, Донецк, основал англичанин, звали его Джон Юз, – начал рассказ Мишкин папа. – Слышал о таком?

– Не-а, – Мишка замотал головой.

– Теперь, считай, слышал. Приплыл Джон из-за моря и начал производить тут металл, – Мишкин папа взял в руки железную ложку для обуви. – Вот такой. Блестящий и красивый.

– Ух ты! Дай! – Мишка отобрал у папы вещь. – Красивая. Это тоже Джона Юза, как Соня?

– Нет, наша, как Соня, – Мишкин папа погладил так и оставшуюся в коридоре кошку.

Сонечка, будто понимая, что говорят о ней, муркнула и разлеглась прямо на обуви. Обычно ей запрещают так поступать, но только не во время обстрелов. За восемь лет войны умная кошка успела усвоить, что, когда за окном шум, можно всё.

– Так вот, сначала вырос посёлок. Назвали его Юзовкой, в честь англичанина.

– Вырос! – засмеялся уже полностью проснувшийся Мишка. – Как помидор!

– Не совсем, – Мишкин папа почесал затылок. – Как бы тебе сказать? Построили, в общем. В таких случаях говорят, что вырос. Жил тут Джон, не тужил, но вдруг заболел.

– И ему делали уколы? – Мишка помнил, как когда-то лежал в больнице.

– И уколы тоже. Но ничего не помогало.

– Он умер? – спокойно спросил Миша.

Мишкины родители переглянулись. Как они не старались уберечь сына от новостей и разговоров о смерти, перекрыть поток информации невозможно. Мальчик сам умеет включать телевизор, а когда никто не видит, набирает на пульте цифры каналов, которые смотрит папа. Там новости и прочее, что детям показывать не принято.

– Почти. И тут к нему привели знахаря. Это такой доктор, только лечит травами, не таблетками, – Мишкин папа опередил вопрос сына. – Звали этого человека Андрей, фамилия – Кот. Или, как написано в некоторых документах, Котт, с двумя «т».

– Это откуда такие подробности? – заинтересовалась рассказом Мишкина мама.

– Читал недавно, где-то попадалось, – Мишкин папа действительно прочитал статью местного краеведа, жаль не запомнил его фамилию.

– Тогда дальше рассказывай, Мишка засыпает.

Мишка, пригревшись на коленях отца, не просто засыпал. Он уже уснул. У детей это быстро. На улице снова загрохотало, но мальчик не проснулся, только вздрогнул.

– Когда это всё кончится? – вздохнула Мишкина мама. – Ты теперь мне про кошек рассказывай, интересно, чем закончится.

– С удовольствием, – Мишкин папа улыбнулся.

Джон Юз, когда к нему привели знахаря, разозлился. Как можно, ему, просвещённому европейцу, в качестве врача подсовывать вот это? Андрей Кот действительно выглядел, мягко говоря, не очень. Одет в рваньё, к тому же – с чужого плеча.

А вот когда Кот заговорил, англичанин ему поверил. Говорил Андрей приятным баритоном, совсем не подходящим к его внешнему виду.

– Как будешь лечить, оборванец? – Юз приподнялся на постели, с которой не вставал последнюю пару недель.

– Ко мне жить поедешь, барин. Вылечу, – Кот, сохраняя достоинство, без разрешения покинуть помещение вышел.

Делать нечего, Юз переехал в хибару Андрея. Домом жилище знахаря можно было называть только с большим приближением. Землянка с крышей, без окон – это если коротко.

После Джон Юз записал в своём дневнике, что первое, что он даже не увидел, а почувствовал в доме Андрея – кошачий запах. После, когда Кот зажёг фитиль в плошке с маслом, англичанин разглядел свору кошек и, разумеется, котов. Промышленник попытался их сосчитать, но на третьем десятке сбился – животные не сидели на месте, постоянно копошились и тёрлись об ноги людей.

– Есть просят, – Кот достал откуда-то из-под одежды свёрток.

Даже при тусклом свете Юз сумел опознать, что кормит знахарь своих котов отборным мясом. И где только берёт?

– А ты, братец, часом не подворовываешь? – Юз любил честных людей.

Андрей ничего не ответил. Вместо этого он бросил на пол вытащенный откуда-то пыльный тулуп.

– Ложись, барин, в ногах правды нет.

Юз прожил у знахаря четыре дня. Андрей лечением Юза не занимался, но Джону, тем не менее, стало намного лучше.

– Кошки тебя лечат, барин, – ответил Кот на вопрос англичанина.

Кошки действительно, как Юз их не прогонял, спали в его ногах и на голове.

Почувствовав облегчение, Джон дал Андрею денег. В записях значится тридцать рублей. Краевед, чью статью читал Мишкин папа, утверждал, что в то время корова, хорошая, дойная, стоила шестьдесят. Отчего это промышленник так расщедрился? Тут всё понятно. Он уже прощался с жизнью, а теперь может стоять на своих двоих.

Деньги же эти стали большой ошибкой. Кот, как сейчас говорят, страдал от алкоголизма. Из-за своего пристрастия к спиртному, а точнее – из-за того, что под винными парами становился неоправданно дерзким и храбрым, Андрей часто бывал бит.

Краевед приводил в статье документ, где написано: «гражданин Андрей Котт (вот тут как раз и есть те самые два «т»), выпив лишку, плевал на посетителей кабака жёваным огурцом, за что был бит оными». И таких записей более десятка.

В общем, избили Андрея в очередной раз. В свою землянку он приполз весь в крови, чем изрядно испугал Юза.

Кошки же, как только Кот оказался внутри дома, набросились на него и стали вылизывать.

– Плохой дядя уже не стреляет, – зашевелился маленький Мишка.

Действительно, звуки «прилётов» прекратились, а сейчас радовала слух «ответка».

– Не стреляет, – Мишкина мама помогла сыну слезть с колен отца.

Мальчишка, сонно потирая глаза, потопал в свою кровать.

– А ты стой! – деланно строгим тоном сказала Мишкина мама и ткнула указательным пальцем Мишкиному папе в грудь.

– Это ты что задумала? Мишка уже снова спит?

– Это ты задумал, – Мишкина мама сделала вид, что не поняла намёка. – Рассказывай про Юза. Продолжай.

– Интересно? Тогда делай чай и бутерброды.

Такой страшной ночи Юз не переживал никогда. Это тоже ясно из его записей. Кошки мяукали и выли, царапали пол и стены. Джон хотел сбежать, но опасался проходить мимо когтистой своры.

На следующее утро Андрей выглядел, будто ничего вечером не случилось. Англичанин сообщил знахарю, что уходит.

– Ты бы это, погодил, барин. Ещё бы пару дней, – Кот пытался уговорить Юза остаться.

Но Джон оказался непреклонен.

Промышленник ушёл на своих двоих, чем очень удивил подручных, когда сам явился в контору.

– Сколько этот оборванец с вас взял, – поинтересовался адвокат Яснорецкий, под вечер войдя в кабинет англичанина.

Тут до Джона дошло, что он Андрею не заплатил. То есть денег давал, но это, скорее, жест доброй воли. А вот само лечение, а в том, что знахарские кошки и были лекарством, Юз не сомневался, оказалось неоплаченным.

– Ещё не платил. Он не просил, а я упустил из виду.

– Ну-ну, – адвокат не поверил хозяину и недовольно бурча удалился. – Одежду вашу всю выкинуть пришлось. Провоняла кошками – не отстираешь.

Когда совсем стемнело, Джон Юз отправился в землянку Андрея, приготовив Коту в качестве оплаты целых двести рублей. Прижимистым англичанина было не назвать.

Возле хибары знахаря никого не оказалось, да и быть не могло – она стояла на отшибе.

– Андрей, ты дома? – Юз постучал в хлипкую дверь жилища и, не дожидаясь ответа, вошёл внутрь.

– А дальше? – Мишкина мама нетерпеливо толкнула мужа в плечо.

– Пожожди, жай прожевать, – откусывая непомерно большой кусок бутерброда попытался ответить Мишкин папа. – Жуть жай не ражлил.

– Жуй. Ещё сделать?

– Разве что один. Лучше – два, – Мишкин папа сыто улыбнулся.

– Сделаю три. – Мишкина мама ушла на кухню, но скоро вернулась. – Закончилась колбаса. Третий – с сыром.

– А что дальше? Зашёл Юз в хату, а там Андрей стоит на четвереньках и с котами рвёт зубами тушу то ли коровы, то ли лошади. Англичанин не разобрал.

– Да ладно?! – Мишкина мама вскрикнула от неожиданности.

– Тише, сына разбудишь, – Мишкин папа сделал глоток чаю. – Об этом есть в записях англичанина, краевед откопал.

– И что Юз?

– А что Юз? Андрей ему говорит, мол, знаю, что секрет этот не удержишь, требовать клясться не буду. Прошу, говорит, только до утра потерпеть.

– А что утром?

– Утром Кот, или Котт, покинул Юзовку навсегда и больше никогда тут не появлялся. А клятву с англичанина он всё-таки взял.

– Какую?

– Письменную, как положено. Юз пообещал Андрею отныне и навсегда кормить всех бродячих котов и кошек. И людям всем велеть поступать так же.

– И всё? – Мишкина мама ожидала какой-то другой, более страшной концовки.

– И всё. Но и о том, что видел, Джон никому не рассказал. Хоть его и не просили. В дневнике записал, но тайну сохранил.

– Юз – хороший дядя? – родители не заметили, что маленький Мишка проснулся и вышел из спальни. Сейчас он стоял рядом с папой и мамой, сжимая в одной руке колбасу, а в другой сыр, которые (когда только успел?) взял с двух оставшихся на журнальном столике бутербродов.

– Проголодался? Хлеб возьми, чтоб животик не болел, – Мишкина мама поцеловала сына в макушку.

Но Мишка её не слушал, а жевал «добытое» с бутербродов отца.

– Юз – хороший. Без него не было бы нашего города, – Мишкин папа поцеловал сына вслед за женой.

– Значит, он русский. Все хорошие – русские, – сделал вывод Мишка. Он уже не помнил начало истории, поэтому расспрашивать не стал.

Мишкины родители рассмеялись:

– Ясное дело. Пусть будет русским.

Когда Миша в очередной раз за эту ночь лёг спать, Мишкин папа долго стоял над кроватью сына. Он думал, что сразу не понял, но теперь, после пересказа истории, до него дошло, откуда у всех дончан любовь к кошкам. «Чужих котов не бывает» – такая поговорка известна ему самому с младых ногтей.

А ведь действительно, даже под обстрелами люди спасают в первую очередь не какое-то имущество и даже не себя, а домашних питомцев. Жители разбирают завалы, рискуя собой, чтобы дать шанс выжить котам и кошкам, оказавшимся в западне. А сколько волонтёров занимаются хвостатыми? Бесчисленное количество добрых людей ездит в чуть живой Мариуполь и в почти стёртую с лица земли Волноваху, чтобы вывезти оставшихся без присмотра животных в Донецк.

Не потому ли всё это, что однажды основатель города дал такую клятву? Думается, и из-за этого тоже.

Алексей Ивакин

(Вятка – Одесса – Луганск) (13.08.1973—18.08.2020)

Не мое кино

Война, как всегда, началась внезапно.

И где?

Где начинается война обычно? На дальних рубежах, у западных границ.

А тут после майдана западные границы резко сдвинулись на восток. Несколько мгновений – и внучка уже научилась отличать минометы от «Градов».

– Минометы делают так – пуф, пуф, а «Грады» – вжиу, вжиу, вжиу! – Оленька каждый вечер выглядывала в окно, радуясь салютам.

По ним еще не стреляли, улица все еще надеялась, что их не заметят. Горели дома, школа дымила, поселковая рада. У по Дальней улице еще не стреляли, хотя у некоторых уже вылетали стекла.

Газа не было – газ полыхал синим пламенем из разорванных желтых труб и некому было его починить. Вода шипела в кранах. Хорошо, что в прошлом году зять Пашка успел сделать насос артезианки. Теперь вся улица ходила к тете Тане за водой. А еще есть летняя печка на угле, поэтому жить можно. И электричество еще дают. А вот банкоматы уже не работают.

Зять и дочка уехали отдохнуть в Крым, позвонили, что выехали, потом позвонили, что подъехали к Мариуполю.

Вот уже не звонят шестой день. Потому что нет связи у бабы Тани и дочки Оли. Они обязательно приедут.

– Баб Тань, опять бабахнули! – крикнула внучка из залы.

– Отойди от окна! – бесполезно крикнула Татьяна Леонидовна, бывшая учительница, начинающая пенсионерка.

Стреляют далеко, в километре от дома. Осколки еще ни разу не попадали в дом Татьяны Леонидовны. Хотя по улице валяются вон, черные, с рваными краями. Внучка Оленька не выходит из дома, боится, но на взрывы смотрит. Она снимает взрывы на дорогой свой телефон. В сентябре она будет хвастаться этими снимками и видеосъемками в своем киевском классе. Еще бы, побывала на настоящей войне. Она бы и сейчас похвасталась, но нет связи, нельзя пока выложить в Ютуб эти свежести. Из-за этого Оленька нервничает и переживает. Две русые косички летают над костлявыми лопатками – девочка ищет ракурс. Баба Таня же печет пирожки. С вишней и с абрикосовым вареньем, с яйцом и зеленым луком. Запах стоит… Мммм… Дом опять вздрогнул.

Хорошо же, что есть еще электричество и серо-серебристый холодильник «Либхер» басовито урчит, храня в себе молоко соседкиной козы, полкаравая серого хлеба, разную зелень, круг копченой колбасы.

– Ой, баб Тань, негры идут, ты погляди! – восхищенно сказала Оленька, в страхе сползая с табуретки.

– Ну какие негры, какие негры, что ты выдумываешь? – отмахнулась баба Таня.

В стекло летней кухни ударило. Татьяна Леонидовна вздрогнула. На подоконнике сидел обалдевший шмель, ударившийся башкой о стеклопакет.

– Бисова ты тварына! – махнула рукой Татьяна Леонидовна. В ответ контуженное насекомое помахало крыльями и, тяжело гудя, унеслось в неизвестном направлении.

В первый день канонады исчез Жучок, кобелек неизвестной масти, притащенный еще покойным мужем и дедом Федором. Хорошо, что шахтер дядя Федя помер до всего этого непотребства. Кот Степан из дома выходить не собирался. Толстошеий, он только повернул голову, когда в дом вошли четверо.

Баба Таня повернуться не успела, как эти четверо моментально проскользнули через летнюю кухню в комнаты, заглянули в ванную комнату и в туалет, вывернули наизнанку двери шкафов. Послышался визг Оленьки. В кастрюлю с тестом упало клубничное варенье.

На кухню визжащую внучку вволок за косы жилистый, но мелкий дядька.

– Да что вы делаете, изверги! – вскинулась Татьяна Леонидовна.

Длинный, как шпала, пнул ее в бедро. Она рухнула в угол, испачкав обои клубничным вареньем:

– Заткнись, мужики где? – вместо лица у него был платок с черепом.

– Муж умер, сын в Крыму, отдыхает…

– Сепары, значит, – приглушенно сказал долговязый Череп. И внешней стороной легко ударил Татьяну Леонидовну по лицу. Так легко, что закапала кровь из носа на линолеум. Странные мысли посещают людей в такие моменты. Совершенно неконтролируемые разумом. В углу хныкала внучка, над ней стояли вооруженные люди в масках, с жовто-блакитными шевронами на рукавах. А она подумала, что не успели с Федором линолеум перестелить. Этот старый уже, почерневший в углах…

– Тащите их на улицу, – сказал Череп. – И не трогать!

Мелкий схватил под мышки внучку, поволок к выходу. Оленька завизжала.

Татьяна Леонидовна потянула к ней руки, капая слезами и кровью на халат, но тут ее тоже потащили к входной двери.

А на улице палило солнце, грохотала канонада, были слышны выстрелы. Ужасно что-то гудело, скрипело и скрежетало. Взвывая разными голосами, орали танки, бронетранспортеры, боевые машины пехоты, грузовики и микроавтобусы. Во всем этом Татьяна Леонидовна не разбиралась. Она слышала лишь дьявольскую, потустороннюю какофонию звуков, сквозь которую пробивалось хныканье Оленьки. Ее по серой жужелке тащил тощий. Колени ее обдирались на острых камешках, дорожный шлак темнел от крови и тут же покрывался белой пылью. Из дома вышел долговязый. Он снял платок и жрал пирожок. По модной бородке стекал темно-красный сок. Он махнул рукой с пирожком, тощий тут же подопнул Татьяну Леонидовну. К дому подъехала какая-то военная машина: сломала забор и завоняла топливом. Желтые нарциссы полегли под тяжелым колесом.

Татьяна Леонидовна, наконец, поднялась, схватила Оленьку, подняла ее на руки.

Долговязый кинул тощему пару пирожков. Тот их ловко, по очереди, поймал, перекинув автомат за спину.

– Бабушка, вот это война, да?

– Да, – машинально ответила она.

А вокруг из каждого дома выгоняли людей. Старух и детей. Женщин и детей. Инвалидов и детей. Вот падает Трофимыч, у него нет ноги, потерял лет двадцать назад, завалило в шахте. Воем кричит Сергеевна, у нее сердце, она по жаре ходить не может. Пашка выскочил, пацан, через две недели ему пятнадцать. Он перескочил забор, побежал через сад. Автоматная очередь ему в след. Мужиков нет никого. Ушли на войну. Но ЭТИ пришли с другой стороны.

Из каждого дома выводят, выталкивают, выволакивают людей, проживших здесь десятки лет. Постепенно формируется колонна, вдоль которой идут молодые парни с платками на лицах. И с черно-красными повязками под жовто-блакитными шевронами. На некоторых шевронах было написано черным: «Перша украинска дивизия СС «Галичина».

«Боже мой… – подумала Татьяна Леонидовна. – Боже мой, это на самом деле, что ли?»

Ей вдруг показалось, что идут съемки фильма.

Ну вот просто фильм снимают, а они с Оленькой просто персонажи фильма. Нет, не главные, потому что нет слов. А второстепенных героев всегда убивают. Значит, надо стать главным героем в этом фильме.

– Куда вы нас ведете, сынки? – спросила Татьяна Леонидовна.

Вместо ответа «сынок» ударил короткой очередью перед её ногами. Взвизгнули пули, фонтанчики белой пыли взметнулись в воздух. С вишни Трофимыча с гвалтом взлетели серые воробьи.

Они шли по улице, хромая и кашляя, – пенсионеры и дети. Женщины и подростки. Кто-то плевал кровью, кто-то держался за окровавленный нос, кто-то за глаз. Того, кто останавливался, били прикладами. Кололи ножами ниже спины отстающих.

Упал Трофимыч, к нему подошел конвоир, приставил автомат к затылку, выстрелил.

«Это не наше кино!» – хотела закричать Татьяна Леонидовна, но лишь закусила губу и зажмурилась, переступая через струйку крови.

Оленька хныкала.

– Терпи, хорошая моя, терпи.

Они шли и терпели, окровавленные, под солнцем. Никто не знал, куда их вели. Но вели недолго. Тут ведь расстояния маленькие, на Донбассе. Плюнул из окна – вот и другой город.

До другого города они не дошли. Над другим городом взмывались клубы дыма. Это горел убиваемый Луганск.

Колонна прижалась к обочине. Мимо пронеслась военная колесная машина. К бортам машины были приварены под сорокапятиградусным углом пружинные койки. Между бортами и койками были навалены матрасы, ковры, холодильники, телевизоры всех мастей.

Еще кого-то уставшего пристрелили на обочине.

Из лениво горящего магазина солдаты спешно вытаскивали полиэтиленовые упаковки с пивом на шесть полторашек. Подул восточный ветер. Он дул лениво, не торопясь. Забивая пылью глаза и свежие раны.

Казалось, что шли они долго. На самом деле минут пятнадцать. Может и меньше, кто смотрел на часы?

Один из конвоиров все время смеялся. Без остановки. Упал человек – убил его. Смеется. Взрыв на соседней улице – заливается хохотом. Хихикает, когда бьет прикладом между лопаток.

Внезапно вырос храм в конце улицы. Народ стали загонять в него. Когда загнали, вошел, жуя жвачку, украинский офицер:

– Вести себя тихо. Не кричать. Тогда, возможно, будете жить. – Толпа глухо выдохнула в ответ человечьим стоном.

Двери моментально заколотили.

В храме сначала было прохладно и тихо. Потом начал стонать один, за ним другая, потом еще. Храм наполнился криками и жалобами. Из-под купола взирал суровый старец. С икон бесстрастные лики смотрели на текущую в церкви кровь из ран верующих и неверующих.

Храм был осквернен кровью людей.

В храме может быть только кровь Христа.

Храм был освящен кровью новых мучеников.

Разве не равна кровь детей крови Христовой?

О богословии Татьяна Леонидовна не думала. Она думала о том, как успокоить Оленьку. С трудом оторвала от халата кусок ткани. Этот кусок порвала кое-как еще на несколько частей, после чего забинтовала колени и руки девочки. В церкви темнело, наступала ночь. Где-то рядом грохотало, здание трясло. Тряслись подсвечники, качались иконы, сыпалась штукатурка. Полетели стекла – кто-то опять потек кровью. Зато стало не так душно.

Люди лежали на полу – прикрывая телами детей.

Храм… Древнее славянское слово – «Храм», «Кром», «Дом». Место защиты. И «кормить» – оттуда же. Из века в век любой храм – мечеть или кирха, костел или собор – всегда были местом защиты. Но вот пришло новое время – и храм стал местом казни.

Сначала люди лежали в притворе и кафоликоне. Но места было мало, люди лежали друг на друге. Поэтому тех женщин, кто с детьми, отправили по скользкому от крови полу в алтарь.

Потом пришла усталость и люди стали засыпать. Они заворачивались в ковры и одежды священников и диаконов, найденных в ризнице.

Утром, в ризнице же, нашли и чайник. Обрадовались, потому что в одном из притворов нашлась и крещальная купель. Там была вода.

Водой размачивали просфоры, давали раненым. Обмывали раны, стирали кровь.

Святые не думают о святости предметов. В глазах святых нет заботы. В глазах святых спокойствие. Да, они кричали, когда им вытирали раны мокрыми ризами. Но взгляды их были спокойны и потусторонни. У икон такие взгляды.

Там, за храмом, за Ковчегом, что-то постоянно взрывалось и бабахало. Иногда здание, как корабль, качалось на волнах взрывов. Тогда люди ползли к накренившейся стене, а со вздымающейся стены падали плоские, светящиеся осколки витражей. Эти осколки падали с высоты стеклянной гильотиной, прорезая в человеческих телах новые дыры. И снова текла кровь.

И был это день первый.

И был день второй – из купели сделали туалет. Три бутылки же «Кагора» разливали по золотой ложке самым слабым, в том числе и Оленьке.

А когда «Кагор» кончился, и золотая ложка опустела. У старца под куполом не было половины лица, но руки он все еще распахивал, обнимая измученных людей. Лицо его было разбито миной.

«Это не мое кино», – думала Татьяна Леонидовна и гладила по голове Оленьку и стряхивала чужую сухую кровь с ее когда-то шелковистых волос. Это не ее фильм. Это фильм про Великую Отечественную. А у нас же совершенно другой сюжет. Или этот же? Вот так бывает в двадцать первом веке? И нацизм есть, и Интернет есть. Но приходят чужие люди с оружием и тащат тебя в церковь, заложниками. Свои люди, соседи. Это какое-то чужое кино, неправильное.

И настал день третий. Затихла земля, перестала ворочаться. В разбитое войной окно влетел сизый голубь. Кивнув головой, он закурлыкал. В дверь стали долбить. Толпа зашевелилась, люди поднимались с мраморного пола. Окровавленные струпья волос мерно качались на головах.

Двери распахнулись. В храм ворвались лучи солнечного света. В этом свету появились три фигуры. Свет обтекал их золотом, не давая разглядеть лица. Вострубил один из них:

– Люди, граждане, выходите. Мы вернулись.

Люди, не веря голосу, осторожно поднимались с пола, протирали глаза и смотрели на фигуры в золоте.

Татьяна Леонидовна подняла спящую Оленьку и шагнула к выходу. Как больно старым костям, боже…

В дверях внучку осторожно принял на руки человек.

– Батька, ты? – сквозь нездоровый сон спросила Оленька.

– Я, – ответил знакомый и незнакомый одновременно мужчина с георгиевской ленточкой на автомате.

– Пашка, – простонала Татьяна Леонидовна. – А доча…

– Да здесь я, здесь, мамо! Держи ей руку, сейчас вколю. Держи руку маме. Вот, все. Все хорошо будет, мамо. Мы здесь, мы вернулись. Несите ее! Дочка, иди ко мне…

Остывали автоматы. Догорал дом и БТР. Валялся в кювете холодильник «Либхер». Раздавленные пирожки пылились в кювете. Мертвых людей с черно-красными повязками закидывали в «Уралы» люди с георгиевскими лентами. На косом заборе сидел толстый кот Степан и с презрением смотрел на суетливых людей. Где-то взорвался боекомплект украинского танка.

– Мамо, а война уже кончилась? – спросила Оленька. Над луганскими степями вздымались дымы, ответить дочке было нечего.

Иван Донецкий

ДОРОГА

Тёща умерла в субботу. Сейчас мне кажется, что этот, относительно поздний звонок, сразу прозвучал вестником несчастья. Днём я разобрал кресло-кровать, чтобы отвезти его ей, в Горловку. Не успел.

Борхес сказал, что наше представление о городе анахронично. Был бы он библиотекарем в Донецке, четвёртый год обстреливаемом, то написал бы рассказ «Современные Иуды». Но он жил на другом континенте и вряд ли слышал слово «Украина».

Зачем мне знать о том, что прекрасная дорога в Горловку насквозь простреливается, перекрыта блокпостами, изрыта осколками? Моё представление о родном городе – упрямо анахронично. Я цепляюсь за него и не хочу знать, что делают вокруг него пришлые «во славу Украины». Паскаль вопрошал, что это за истина, которая по ту сторону реки становится ложью? Что это за слава, которая по ту сторону блокпоста становится позором? Я устал от лжи, которой люди прикрывают корыстолюбие.

– Мама умерла, – говорит жена. И наш хрупкий семейный мир, стоящий на спине донецкого безвременья, вмиг развалившись, летит в бездну: тесть не ходит, беспомощен, всё в доме держалось на ней…

Как мне доехать до Горловки по незнакомым просёлочным дорогам, в кромешной зимней тьме? За полчаса до комендантского часа?

Марина, горловская соседка, говорит, что скорая уехала. Ждут полицию и судебных медиков. У ритуальной службы одна машина и та на выезде. До одиннадцати часов не успеют, обещают забрать тело завтра, в шесть утра. На улице ноль. Соседи советуют выключить в доме котёл на ночь. Ложимся спать, и я проваливаюсь в мрачное подземелье, из которого в четыре утра выплываю с лёгким сердцем, пока не возвращаюсь в реальность.

Жена уезжает в Горловку, на ритуальные хлопоты. Звонит: в понедельник загс не работает, мест на кладбище нет, но есть варианты…

Два дня «решалова» и могила разрыта, ждёт тело вновь усопшей…

Скачиваю карту, сажаю дочерей в машину – и вперёд. Главное, не заехать на украинскую сторону! На днях рассказали историю женщины, которая зарабатывала тем, что возила в Донецк вяленую рыбу. Поехала в Мариуполь и пропала, а через две недели СБУ выложила видео, в котором она признаётся, что за пятнадцать тысяч баксов, полученных от спецслужб РФ, взорвала полковника СБУ.

Нам бы не попасть в их кровавое украинское шоу, где дочерей моих ждут пытки в подвалах и роли кремлёвских диверсанток!..

Ох и дорога! Еду по узким, разбитым асфальтным полосам шахтных посёлков и вдруг выезжаю на широкую дорогу, разделённую заброшенным газоном. Километра два еду смело, но чем дальше, тем слабее жму на газ – дорога подозрительно пуста, ни животных, ни людей. Только серое донецкое небо роняет капли на лобовое стекло, сквозь которое видны покорёженные рекламные щиты с выцветшими обрывками. Завёз дочерей в фильм Тарковского «Сталкер». Разворачиваюсь и – от греха подальше. Навстречу машина с дэнээровскими номерами! Опять поворот – и за ней. Навигатор говорит об изменении маршрута, но навигатор-то украинский. Съезд с широкой дороги, въезд на заброшенный шахтный двор. Еду по жирной шахтной грязи, оловянно блестящей, – смесь земли с угольной пылью. Летом эта грязь, прожарившись на солнце, превращается в чёрно-серую муку, которая плотным занавесом поднимается за машинами и ползёт по бурьянам, оседая на них. «Такая грязь бывает только на шахтных дворах», – думаю я со странным оттенком гордости за свои ничтожные, по сути, местечковые знания.

– Наверно, правильно едем, если рейсовый автобус встретили, – ослабляет тревогу старшая дочь. Тяжело переваливаясь, ползёт на боку жёлтый шкаф с табличкой «Донецк» на лобовом стекле.

– А откуда он?

– Не заметила, но в Донецк точно и номера не украинские.

Выезжаю на асфальтированную дорогу, которая, как мне кажется, идёт параллельно горловской трассе. Машин больше, номера наши, увереннее жму на газ.

Блокпост в поле!

– Мы на Горловку правильно едем? – спрашиваю. Военный подозрительно смотрит на меня. – Первый раз еду. – Заглядывает в салон и переводом взгляда на следующую машину отпускает нас.

Наконец-то, выезжаю на знакомую горловскую трассу! Знаю, в Верхнеторецком стоят украинские войска! Как мне не думать о политике, если она в любую секунду может разнести мне голову? Кто лучше меня знает, с какой стороны стреляют? Но меня никто не спрашивает, а если и спрашивают, то только для того, чтобы из часового интервью вырвать нужные им две фразы.

Давлю на газ: Пантелеймоновка, Пятихатки, Горловка.

Морг, церковь, кладбище.

Лица родственников, которых встречаешь только на похоронах. Три незнакомых старика – мужчина и две женщины – пришли проводить покойную. Смотрят и видят себя на её месте. Вспоминаю слова тещи:

– Родилась – была война и на старости лет – то же. За что нам это?

Кисть у соседа, который помогал тестю с тёщей, широкая, костлявая, мозолистая, с искривлёнными артритом пальцами. Я не знаю, кем он работал. Не знаю о нём ничего. Знаю, что ему восемьдесят – и он помогал им. Не за деньги и почести. Смотрит спокойно и жёстко глазами со слизистыми узелками по краям покрасневших белков. Но соображает хорошо. Хлопотливый, деятельный. Сейчас, на время похорон, замедлил бег и отражает серым, морщинистым лицом неброскую скорбь нашего края. У нас всё серое, особенно при плюсовой зимней погоде без солнца, с каркающей вороной на жёлтой газовой трубе.

Серый день дождит уныло на донецкие церкви и кладбища, на донецкие дороги и поля, на донецкие судьбы…

Могила новопреставленной рядом с ухоженным кладбищем немецких военнопленных: редкие группы из трёх чёрных крестов – средний выше крайних – обнесены чёрной металлической оградой, свежевыкрашенной. Красиво и строго. Пришли к нам, за две тысячи километров, чтобы ещё девочкой убить мою тёщу, забрать у меня жену и детей. Не удалось. Сгнили до срока, но прах их никто не тревожит. Современных рабовласныкив, клеветников России, надо, видимо, хоронить на немецком кладбище, среди нечуждых им гробов (если такое соседство не оскорбит Германию).

И всё-таки Горловка – заставила улыбнуться! Автобус, переваливаясь с ямы на яму, ползёт впереди. Я тащусь за ним, кручу руль вправо-влево, цепляюсь днищем и вдруг наезжаю… на свежеокрашенный лежачий полицейский.

– Наряд дали, вот и покрасили, а ямы – не их обязанность, – оторвавшись от телефона, объясняет дочь.

«Повзрослела, – думаю. – Уже привыкла к нашему придурковатому, мутно-кровавому миру».

Кафе в неотапливаем здании, когда-то многолюдном. Большой инфракрасный обогреватель греет протянутые озябшие руки. Жую вкусную горловскую колбасу и смотрю с тоской как серое, пасмурное небо за окном неумолимо темнеет. Если бы не ехать, то можно накатить соточку, помянуть тёщу по-человечески. Но я не запомнил дорогу с её десятком поворотов и с тревогой думаю о возвращении. «Надеюсь, на сегодня неприятности закончились», – утешаю себя, отхлёбывая компот. Марина говорит, что покойница всю жизнь работала, любила детей, внуков, помнила дни их рождения, жила семьёй. Она, видимо, не знает или знает, но молчит о том, что сбежавшая в Киев внучка, добровольно сдаёт деньги на обстрел Горловки. Её мама и папа сидят рядом со мной. Они сбежали в Краматорск и, скитаясь по чужим квартирам, ждут возвращения Украины в Горловку. Они даже всплакнут на наших похоронах. Я смотрю на их постаревшие лица и знаю, что собственные удобства и безопасность они ценят выше моей свободы и жизни. Сын короля-звездочёта считал трусость – самым страшным пороком. А я, в неотапливаемом помещении с холодными, провинциальными чеканками на стенах, не могу понять, чем трусость отличается от подлости?

Впрочем, всё это пустяки, в сравнении с тем, что через полчаса мне надо доставить дочерей домой в целости и сохранности…

Карты нет, еду наобум! Темень, дождь. Впереди смутные очертания блокпоста. Меня уже отчитали за включённые фары. Выключаю и медленно еду. Куда? А чёрт его знает! Прямо, чтобы не разбить машину о бетонные плиты. Зло думаю: «С включёнными фарами запрещают ехать военные, а с выключенными – ПДД. Кого слушать?» Дворники гоняют по лобовому стеклу потоки воды. «Я же не кошка и не собака, чтобы видеть в темноте». Останавливаюсь. Выхожу. Подходят мужики с автоматами. Включаю свет в салоне, осторожно беру мокрыми руками документы, иду за ними. Оказывается, я не увидел знак, который требует от водителя выехать на встречную полосу и ехать перед блокпостом.

– Я не вижу дорожных знаков в темноте.

– Но другие же видят, – возражает гаишник и говорит, что изымает мои права.

«Красавцы! – думаю я. – Требуют ехать ночью с выключенными фарами и видеть дорожные знаки! Отличная бизнес-схема!»

Вслух я об этом, конечно, не говорю, но перспектива остаться без прав не прельщает. Я дежурю по санавиации и попросил доктора подстраховать меня, пообещав, что к восьми буду дома.

– Вы умышленно разгоняете врачей, чтобы вызвать панику среди населения ДНР?

– А что такое?

– А то, что я один в отделении и завтра, когда я поеду выкупать свои права, семьдесят больных, оставшихся без врача, скажут вам спасибо. Я, между прочим, по вашему требованию выключил фары и не увидел знак.

– А вы какой врач?

– Психиатр и психотерапевт. Военных ДНР, между прочим, лечу, раненых и контуженных.

Гаишник созвонился, проверил моё свидетельство о регистрации и, отложив права, невесело смотрел, как я раздавал визитки военным. Вышли под дождь. Он вернул права и отказался от денег.

– А что так долго? – спросили хором дочери.

– Знак не увидел. Ты какой-нибудь знак видела, когда мы подъезжали к блокпосту?

– Нет.

– И я не видел.

– Это наш блокпост?

– А чей ещё?!

– А мы испугались, что украинский. Тебя долго не было и мы подумали, что уже задержали и всё такое.

– Детёныши вы мои, папа ещё в своём уме.

– Ты ж дорогу не знаешь.

– До следующего блокпоста знаю, а потом – с божьей помощью…

Слепят редкие встречные машины. Еду ощупью, но более-менее уверено, а после второго блокпоста сворачиваю с трассы на просёлочную дорогу. Я так ещё не ездил: за лобовым стеклом могильная тьма. Сосед мой Вадик, водила миномётного расчёта, ездит на охоту за нациками без фар и габаритных огней, с закрытой приборной панелью. Натрёт до блеска стёкла и вперёд. Но он – на Урале, а я – в консервной банке с мотором. Где-то в паре километров правее, за минными полями отличная, но смертельно опасная дорога, с которой нас согнали ещё четыре года назад…

Край родной долготерпенья, край ты русского народа!

…Впрочем, может, дорога эта разбита сейчас, как наша жизнь, которую коммунисты били, били – не разбили, дерьмократы крали, крали – не обокрали, а нацики прибежали, хвостиком махнули и – стоит Донбасс на краю России, держит гадину за хвост.

И долго ли стоять тут одному, воруя будущее у детей?..

Но я доеду на характере. Мне скучны ваши тихие города с заботой о вкусно пожрать. Вы и не подозреваете, как ваши представления обо мне – анахроничны! Опасность вплелась в мою жизнь, изменила её. Я остался, чтобы сохранить уважение к себе. Обращение: «Слышь, пацан, пошёл на хер отсюда» – со школы было вызовом на драку. Пацан постарел, но не изменился.

«Мы просто здесь живём», – говорит старшая дочь. Её раздражают разговоры о героизме. Я не спорю. Она боится собак, но не боится обстрелов. Боится заехать на украинскую сторону и не боится ехать со мной, не знающим дорогу. Просто слушает музыку в наушниках и тихо подпевает.

Я всматриваюсь в угольную темноту ночи.

– Доедем. Бог верен избранным своим.

– Что ты говоришь? – достаёт из уха наушник.

– Доедем, говорю.

– А куда мы денемся, – отвечает, закрывая глаза и ухо.

Фары вырывают из тьмы кусты и деревья, мокрый асфальт скользит навстречу. Стараюсь поспевать за красными фонарями, прыгающими впереди. Это не удаётся, и я снова медленно еду наобум, по дороге без разметки, поглядывая в зеркала заднего вида, в надежде увидеть сзади два белых круглых фонаря.

Появились, приблизились, превратились в красные и вмиг исчезли: значит, впереди поворот, сбавляю скорость, а после поворота – опять тьма.

Как можно лететь с такой скоростью по такой дороге? Я не рискую, с двумя дочерями, слушающими – каждая свою – музыку. Наконец-то, и я догоняю два медленно ползущих красных фонаря. Пристроился за ними, вспомнил о музыке. Ищу и еду. Водила впереди, видимо, знает дорогу ещё хуже меня. На спидометре – двадцать, до Донецка – двадцать.

– За час дотащимся, если наш Сусанин правильно едет.

– Главное, чтоб не на Украину.

– Шахта! Та, что мы днём проезжали, – кричит младшая, всю дорогу молчавшая.

– Я тоже эту шахту помню.

И я узнал – жирную грязь с антрацитным блеском в свете фар, чёрный силуэт заброшенного шахтного копра. Сейчас они кажутся родными. Джип, еле ползущий впереди, вздрагивает белой, забрызганной грязью, кормой. К счастью, сзади быстро приближаются очередные белые фонари. Они обходят нас. Включаю левый поворот, жму на газ и получаю в награду табличку «Ясиноватая» с жёлтым светом уличных фонарей. В другое время меня бы раздражали ясиноватские ямы, а теперь как родные.

– Макеевка по площади не меньше Донецка.

– Нам бы на дорогу попасть, что ведёт к дому. Ты поворот случайно не запомнила?

– Днём бы, может, узнала.

– Ладно, успеем до комендантского.

В дальних поездках я всегда остро чувствую, как мой мир проносится мимо чужих миров, понятия обо мне не имеющих. Скользнёт по ним, едва коснувшись взглядом или словом, и забудет.

– Прямо поедете, свернёте на светофоре и – на Мира, – сказал на заправке молодой, лет двадцать на вид, мужчина в камуфляжной форме.

«Для понтов одел или плюнул на жующую сопли армию?» – мелькнуло и кануло.

Я сел за руль и начал экономить бензин. Поймал себя на мысли об этом. «Только перестал волноваться за жизнь детей и тут же занялся копеечными расчётами, – с укором подумал и сразу нашёл себе оправдание: – Мы хоть иногда забываем о кармане, а сбежавшие от войны только о нём и помнят».

Ночью мне снились похороны, чистое немецкое кладбище, грязная дорога с куцым светом белых фар, прыгающие красные фонари, церковное молчание у гроба, тонкие восковые свечи в белых платочках, старики в дешёвом затрапезе… Всю ночь я хотел защитить их, но не мог придумать как. Четыре года страшной войны – на рассвете жизни, четыре года странной войны – на закате. А между ними – работа, работа, работа – на чужого дядю, жирующего за границей. Тёща так и не дождалась конца нашей гнусно-коммерческой войны, кончилась раньше её. А начиналось-то всё светло и празднично…

Русская весна…

Новороссия…

Вот бы сделать так, чтобы люди, как комары кровь, сосали деньги в брюхо. Насосал миллион, раздулся и лопнул, разбрызгивая купюры…

Ни войн тогда, ни бедности, ни беззвучно плачущих стариков…

Татьяна Столярова

ДОМОЙ

– Что ты молчишь и злишься, как дура?

Лера действительно от самого Донецка не произнесла ни слова. Не хотелось ей ничего говорить.

– Ты хоть представляешь, что тут начнётся вот-вот? И главное, смысла никакого! Куда им против армии!

Вдоль мариупольской трассы тянулись поля подсолнуха. Уже поникшие тяжёлые корзинки и тёмно-зелёные лопушистые листья…

«Вот, подсолнушки люди сажали… А придётся ли убирать?»

К Донецку стягивалась украинская армия.

– Ну ничего, психуй. Приедем, на работу пойдёшь, успокоишься. А к Новому году тут всё закончится, и вернёшься.

Лера сжала кулаки и сунула их за спину, чтобы не огреть ненароком Альку по затылку.

«Тише, тише! – скомандовала она себе. – На её машине едем!»

Если бы только машина! Жить предстояло тоже у подруги. После развода Алька благоденствовала с дочерью в трёхкомнатной квартире. И усиленно зазывала Леру к себе.

Дозвалась.

«Имела б я в виду такие гости».

До сих пор дамы тесно общались. Но теперь дружба грозила оборваться в любой момент.

Подсолнухи всё не заканчивались.

– Тебе жизнь дороже или ленточка георгиевская? Или папины ордена? Папочке на том свете легче станет, если ты досрочно с ним встретишься?

Подруга тоже заводилась – всё сильнее и сильнее. Сейчас Лера на неё смотреть не могла – не то что отвечать.

«Может, вернуться? Пока не поздно?»

Но, во-первых, работа, связанная с разъездами по области и регулярными визитами в Харьков, на глазах накрывалась медным тазом, а во-вторых, лицезрение зелёного вертолётика, по-хозяйски прошедшего над Южным вокзалом, оптимизма не вызвало.

Было это уже после взятия аэропорта украинским десантом. Лера ждала автобуса в Енакиево. И появился этот вертолётик. Низенько летел, вальяжно. Люди оцепенело застыли, задрав головы. Никто даже с места не сдвинулся, не попытался спрятаться в здании вокзала. Возможно, ещё не верили, что будет стрелять (хотя знали, что с таких же стрекозок поливали пулемётным огнём посёлок на Путиловке). А может быть, чувствовали, что бесполезно.

Стрелять не стали, презрительно развернулись и удалились. Как будто пригрозили: ждите-ждите…

– Вот, последний дыровский блокпост. Дальше украинские пойдут. Смотри, не ляпни там чего! А то сейчас молчишь, а где не надо, рот откроешь!

«Дыровский»!

Кулаки снова сжались.

Блокпост был основательный. Прямоугольное укрепление из бетонных блоков, с бойницами, обложенное мешками с песком. На обочине – пара шалашиков, костерок – еду, наверное, готовят.

Четверо ополченцев проверяли документы. Действовали споро, привычно, поэтому машин скопилось немного.

– Видишь, уже и очереди нет! Все, кто соображает, давно уехали. Только тебя надо месяц уговаривать!

«Выйти покурить, что ли?»

Обычно Лера курила очень редко. Под рюмочку, кофе, задушевную беседу. Пачка сигарет у неё жила два месяца. Но вот сейчас захотелось – до смерти просто!

Она выбралась из машины и закурила.

Алька выглянула, посмотрела косо, но ничего не сказала.

В поле на противоположной стороне, как раз напротив того места, где они остановились, торчал какой-то холмик, поросший кустарником. Непонятно было, сам он когда-то образовался или же был насыпан. Судя по размерам кустарника давно.

Лера смотрела на ополченцев. Она уже давно заметила, что при виде их успокаивается. С самого начала, встретив кого-нибудь в камуфляже на улице, непременно провожала взглядом. Небрежно закинутые за спины автоматы не пугали, наоборот – хотелось взять оружие в руки, взвесить, погладить, понюхать…

«Жалко, стрелять в своё время не научилась. Пошла бы сейчас добровольцем, и гори оно всё…»

Впрочем, можно обойтись и без стрельбы. Поварихой бы взяли – кашу стряпать.

Она подумала о том, что вот ещё минут пятнадцать пути – и своих она уже не увидит. Машину окружат люди в таком же камуфляже, но, скорее всего, в балаклавах, и взгляды у них будут сквозь эти дырки презрительные, начнут трясти багаж, отпускать грубости «мовою», ещё «сепаркой» обзовут…

Леру передёрнуло.

«Как я буду там с этим жить?»

– Отошли бы вы от машины. И вы, женщина, выходите.

Лера обернулась.

К Алькиной «тойоте» подошёл один из ополченцев.

«Ух ты! Какой мужик интересный!»

Лицо у ополченца было того типа, который Лере больше всего нравился – высокий лоб, выступающая челюсть, русые волосы и огромные светлые глаза. И борода – как у её с детства любимого артиста.

«Интересно, он дончанин?»

– А что? – Лера постаралась взглянуть на мужчину пококетливее. – Не положено?

– Не в этом дело. Укры уже несколько дней подряд неожиданно обстрел начинают. Мало ли что. Лучше от бензобака подальше быть.

– А вы давно воюете?

– С самого начала.

– А что ж на блокпосту? Я слышала, тут только новички дежурят!

– Это временно. Переформируют нас…

– Из Донецка?

– Макеевчанин.

«Уже хорошо!»

– Лерка, тебе говорят! – рявкнула Алька, выбираясь из машины. – Потом я виновата буду, если тебя пристрелят!

– Лера? – улыбнулся ополченец.

– Валерия.

– Очень приятно. А я… – мужчина внезапно замер, словно к чему-то прислушиваясь.

Откуда-то с запада донеслась пулемётная очередь. И тут же – звуки разрывов.

– Начали, вурдалаки, – сплюнул так и не успевший представиться ополченец. – От машины отойдите! – и ринулся куда-то вперёд.

Леру зазнобило.

«Какого чёрта я сюда попёрлась? – пискнул в ней маленький трусливый зверёк. – Дома ещё бабка надвое сказала, а здесь… Не хватало ещё в чистом поле сгинуть!»

– Ложись! – вдруг раздался чей-то истошный крик.

Какое там! Она и пошевелиться не могла. Буквально остолбенела. Противный свист парализовал её окончательно. Как при замедленной съёмке, в пятидесяти метрах расцветал пыльный цветок…

Грохот резко ударил по ушам. Лера отмерла, завертела головой, пытаясь сообразить – куда деваться? И вдруг ноги сами понесли её через дорогу к холмику.

Умом она понимала, что именно сейчас, сию минуту совершает смертельно опасную глупость. Твёрдо знала, что при обстреле или бомбёжке бежать нельзя ни в коем случае – падай, где стоишь, и точка! Покойная мама говорила, что так погиб её двоюродный брат. Дедушка, мамин папа, забрал в эвакуацию племянника, а на станции Красная Могила (в Донбассе же, в Луганской области!) эшелон стали бомбить немецкие самолёты. Мальчик испугался и побежал от насыпи в степь…

– Ему кричат: «Юра, не беги! Юра, падай!» – а он остановиться не может, – рассказывала мама. – Осколком убило… Дед твой всю жизнь себе простить не мог…

Нечто подобное сейчас испытывала и Лера. Она чувствовала, что если перестанет перебирать ногами, то упадёт поперёк дороги, а на ней страшно, на самом виду, надо непременно добежать до этого холмика и под ним укрыться!

– Стой, идиотка! – орала Алька сзади.

Опять этот противный свист!

Думала ли мама, что и её дочери придётся от обстрела прятаться?

Лера с размаху шлёпнулась у подножия холмика и вцепилась в траву.

Холмик доверия не оправдал. Через секунду он содрогнулся от глухого удара такой силы, что сердце стукнулось о грудную клетку (подобное ощущалось рядом с ударной установкой на рок-концерте). Земля стала осыпаться, поползла под руками. Лера зацарапала её пальцами, но задохнулась, в глазах посерело, заплясали радужные точки…

* * *

– Лера! Лера! Вы живы?

Кто-то тряс её за плечо.

Она с усилием передохнула, открыла глаза. Заморгала.

– Слава богу! Всё цело?

Над ней склонился тот самый ополченец, с которым они беседовали, казалось, целую жизнь тому назад.

– Кажется, всё, – просипела она, хотя была вовсе в этом не уверена.

– Вставайте… Осторожно! Куда ж вы рванули!

– С перепугу, – Лера слабо улыбнулась.

– Нельзя же так!

– Я знаю… просто от неожиданности…

– А вы знаете, что в рубашке родились?

– Почему?

– А вот сейчас увидите.

Он помог Лере подняться. Она оглядела себя и ахнула. Вся одежда перемазана землёй, на коленях и груди – зелёные следы от травы. В довершение удовольствия из волос посыпался песок.

– Какой ужас!

– Это не ужас, ужас – вот он!

На этот раз она не смогла издать ни звука. Медленно до неё доходило, что, собственно, произошло.

В двух метрах от места, куда плюхнулась Лера, из развороченных кустов торчал такой себе аккуратный конус.

– Что это? – наконец выдавила она.

– Это, извольте познакомиться, мина. Осколочная. Целенькая, к счастью. Иначе бы мы вас сейчас по кусочкам собирали и в коробочку складывали.

«Вот почему взрыва не было, только удар!»

– И что теперь с ней делать?

– Вам – отойти наконец отсюда. Сапёров уже вызывают.

И он с силой потащил Леру к дороге.

Там стояла разъярённая Алька.

– Дубина стоеросовая! Вот помогай таким! Тебя что, черт за пятку укусил?

– Женщина, помолчали бы! – неожиданно резко осадил её ополченец. – Вашей подруге и так плохо, а вы орёте!

– Я же ещё и виновата! Хочешь, как лучше, вытаскиваешь тебя из этого гиблого места…

– А не надо меня вытаскивать! – вдруг завопила Лера. – Сама проваливай к своим укропам! Никуда я не поеду! Открой багажник сейчас же!

Алька остолбенела.

– Ты что, умом тронулась? Хочешь, чтоб тебя вместе с этими, – она кивнула в сторону ополченцев, – зачистили?

– «Эти» нас своими жизнями прикрывают! От выродков-фашистов, которые в беззащитных людей минами пуляют! Никто в Донецк не войдёт, поняла? Давай сюда мои вещи!

Лера рванула дверцу, наклонилась и выхватила из машины сумочку.

– Ну ладно, – процедила Алька. – Пожалеешь, да поздно будет.

Она взяла пульт и открыла багажник.

– Давайте помогу. Какие тут ваши?

К удивлению Леры, мужчина сам вытащил её сумки и отнёс на обочину.

– А вы проезжайте, – холодно обратился он к Альке. – Дорога свободна. И вообще… поспешите, пока ваши друзья опять веселье не начали.

Не попрощавшись, Алька хлопнула дверью «тойоты» и подъехала к проверяющим. Через пару минут её уже не было.

– Ишь ты, – хмыкнул ополченец, – «гиблое место»… Из-за таких вот укры так глубоко и продвинулись. Вместо того, чтоб оружие в руки брать, здоровые мужики в Россию бегут. А бабы вместо поддержки… зачистку ждут!

– Ну не все же, – Лере вдруг стало весело. – Вот вы здесь. И я теперь точно никуда не уеду!

«Нервное. Хоть бы истерика не началась. Неудивительно».

– Как же мне теперь в Донецк вернуться? Не знаете, тут никто не возит?

– Да стоит тут один обычно… Если не удрал… Нет, вон он! Позвать?

– Да, пожалуйста…

Мужчина замахал рукой и свистнул.

Подъехали раздолбанные «жигули».

– В Донецк, дамочка? Поехали!

– А вы так и не сказали, как вас зовут… – растерянно сказала Лера. Она понимала, что людям сейчас не до неё, дорога и мина… но уезжать так не хотелось!

– Ах да! – спохватился ополченец. – Андрей! Лера, а вы… телефончик свой не дадите?

– Конечно! – возликовала Лера. – Записывайте!

Андрей поспешно вбил номер.

– Не знаю, куда зашлют, но позвоню обязательно! Надо же убедиться, – он хитро прищурился, – что с вами всё в порядке! После такого потрясения!

– Спасибо, вы мне так помогли!

– Да не за что. Ну, я побежал! Всего доброго!

– Ну так что, дамочка, едем? – стал проявлять нетерпение бомбила.

– Да, да… Вот сумки…

А ведь когда-то война казалась совершенно невозможным событием! Лера до сих пор не могла сообразить – как же так? Чтобы здесь, в рабочем Донбассе, в мирном и трудовом регионе, далёком от всех горячих точек, вдруг заговорили пушки? Чтобы Украина объявила Россию врагом и захватчиком? Появились гнусные, липкие словечки: «ватники», «колорады»?

В далёком советском прошлом в школе учили:

Проти ворога лихого

Подала нам допомогу

У криваві дні Москва.

А тепер у праці мирній

Помагають друзі вірні,

Шлють верстати й трактори.

Бо єдина ми родина,

Бо Росія і Вкраїна —

Нерозлучні дві сестри.

До определённого момента было безразлично, на каком клочке разорванного Советского Союза кто оказался – все привыкли считать его единым целым. Язык не вызывал раздражения. Стихотворение «Зима» Владимира Сосюры в четвёртом классе было её любимым!

Десь там осінь за горами

І, немов громи,

Б’є об землю копитами

Білий кінь зими…

«Тореадори з Васюківки» Всеволода Нестайко Лера считала самой весёлой детской книжкой, несмотря на то, что сама – русских кровей, в родословной украинцев не было…

А ещё на украинском неплохо читались переводы с польского. В годы, когда популярные книги на русском языке в Донбассе купить было почти невозможно ввиду насильственной советской украинизации, польскими детективами как-то обходились. Тадеуш Доленга-Мостович, Анжей Збых… А если «выбрасывали» хорошую русскую книжку, к ней «в нагрузку» обязательно цепляли что-нибудь «мовою»!

Но, несмотря на все усилия, «мова» не очень-то приживалась. Лере вспомнилось, как они с мамой, любительницей детективов, отстояв очередь, купили «Ставка більше за життя» Збыха. Она тогда разочарованно спросила:

– Мама, ну зачем их сюда привозят? Ну, в школе учим – понятно. Но читать-то лучше на русском!

– Наверное, украинцы читают, – ответила мама.

Лера даже посреди дороги остановилась.

– Украинцы? А где они?

«Співуча мова солов’їна…» Возможно. Когда на ней песни поют да стихи сочиняют, а не кричат: «Москаляку на гілляку!»

Мужик балаболил что-то своё – что такой обстрел был уже три раза, а он всё равно ездит, зарабатывать-то надо, и дома у него новенькая «Шкода», перед войной купленная, а эту развалюху хотел продать, да вот пригодилась, её не жалко…

«А себя тоже не жалко?» – хотела она спросить. Но в дискуссию решила не вступать – его жизнь, пусть как знает… К тому же накатывало какое-то странное спокойствие. Хорошо, что осталась! Всё своё, родное, и сама – на своём месте!

По свободной дороге в Донецк добрались быстро. Да и на улицах машин попадалось мало. Город пустел. И это оскорбляло Леру до слёз. Словно это от неё, попавшей в беду, убегали друзья и близкие…

«Зажрались! Привыкли к хорошей жизни! Чуть трудности – как крысы с тонущего корабля! Прав Андрей… Ну нет, мы не потонем, не дождётесь. Ничего, не пропаду. И работа найдётся».

В городе было очень чисто. Даже клумбы цвели, как ни в чём ни бывало.

Лера ехала домой.

Станислав Кочетков

Причастие

Анекдот:

Сбежали семинаристы богословского факультета на пляж: все вокруг загорают, купаются, музыка, пиво, женщины. Вот и к ним шикарная такая блонда:

– Мальчики! Вы волосатые и бородатые, не пойму, вы хиппи или бомжи?

Всеобщее возмущение: да как Вы могли, да ни в коем случае…

– Значит, вы умные? Тогда объясните мне, что такое причастие?

Битый час объясняли, в конце концов:

– Ага, кажется, теперь поняла. Тогда расскажите мне, что такое деепричастие?

– Миром Господу помолимся! – густой сочный бас бочкообразного низкорослого диакона заполнил весь громадный объём старого пустого храма, а троекратное «Господи помилуй» женского хора потонуло в раскатах гулкого эха вплоть до полного неразличения слов.

И наступил тот самый миг между небодрствованием и явью, который естественен после трёх дней тяжёлого пути, да ещё и с добровольным говением. Олег как будто выпал из реальности, отстранился и от этого громадного храма с парой десятков прихожан, пятью престарелыми хористками и тремя батюшками, и от службы, и от обстрела, гулко бахающего где-то за стенами старой казачьей церкви. И на грани так и не случившегося изумлённого «зачем я здесь» всплыли воспоминания о только что закончившейся поездке.

Олег с напарником Димкой возил гуманитарку. В Город. В котором родился и вырос, в котором подружился с Димкой бездну лет назад. С которым вместе был в ополчении и после ранения в одном госпитале. Не в Республике, в России. Только Димка после госпиталя вернулся домой, в Город, к семье. А Олег – не смог. Что было причиной тому – сейчас он и сам бы не назвал точно. Намешалось и обиды за то, что после ранения «с дырочкой в правом боку» он уже воевать не годен; и вечное непонимание в семье, где ни жена, ни дети не могли понять, зачем и почему им нужно бросать свой налаженный быт, свою учёбу и работу и идти в ополчение, защищать Республику; и огненно-рыжая казачка-медсестричка в госпитале, так восхитительно-завлекательно стрелявшая в Олега своими громадными акварельно-зелёными глазками и так мелодично смеявшаяся, показывая снежно-белые зубы. Он тогда, выйдя из госпиталя и получив увольнительные, просто опустил, снял с седла тягача самодельный семейный дачный трейлер (целых две комнаты! да ещё и санузел с душевой!), сел за руль своего седёльного тягача (ну и что, что конца семидесятых, ну и что, что медленный, зато мощь! зато проходимость! зато надёжность!) и уехал в Россию, к рыжей, к Лизаньке.

Да, конечно, ничего у них не получилось, и разница в годах, двадцать лет ведь не шутка, и совсем разные жизненные установки. Всю жизнь работавший «на дядю» Олег с трудом «переделывался» в бизнесмена, хозяина собственного дела, а Лизавете был нужен именно такой муж. Да чтоб ещё и весёлый, и сильный, и на всю ночь в загул, и выпить совсем не дурак, а у Олега – рана, «дырочка в правом боку». Вот «на выхлопе» и получился чуть-чуть такой себе индивидуальный предприниматель, специалист поставить-починить любое отопление или охлаждение, газ-воду-электричество, вроде как даже целый хозяин собственного бизнеса, только доходов как бы ни меньше, чем если бы работал «на дядю», а головной боли – у-у-у!..

Нет, семье он, конечно, помогал, и в Город приезжал, регулярно, раз в три месяца, когда позволял себе взять недельный выходной, тут у него уже внуки пошли, но… Но жена не могла ему простить предательства, той самой «лисы Лизы», а он, понимая, что виноват перед женой и детьми, всё так же не мог простить им полное отсутствие патриотизма, почти что «хатаскрайничества», как говорил Димка, «мелкотравчатости». Вот у Димки всё хорошо, всё ясно и понятно: жена – врач в госпитале, сам Димка, хоть и комиссован, работает в пресс-центре ремзавода боевой техники, а вот Олег…

Может, поэтому, может, потому что сидеть без дела Олег не любил, а может, старый любимый друг, седельный тягач, скучал, простаивая без дела, год назад решился Олег примкнуть к волонтёрам. Которые гуманитарку возили. Неимущим и обездоленным из Города. Договорились просто: раз в неделю, по выходным, они собирают прицеп, а он довозит прицеп до Города. В четыре утра выехал, к двадцати ноль-ноль в Городе. Переночевал в кабине – и обратно. Оплаты не надо, только солярка и амортизация. И пока не началась «горячая фаза», всё вполне в этом духе и происходило, а вот сейчас…

Сейчас уже больше трёх месяцев идёт специальная военная операция, и гуманитарки нужно больше, много больше, в разы. А возить её из приграничных районов уже невыгодно, цены-то тут тоже поднялись. Так что теперь у Олега «плечо» целых три дня: забросил он свой частный бизнес, перешёл полностью на волонтёрку – а что? Есть-пить в дорогу дают, если напарник есть, то и отоспаться в машине можно, а на помыться-побриться вполне хватает тех суток на базе, пока документы оформляют, новый прицеп грузом набивают. Зато всё, как хотел, «всё для фронта, всё для победы», а недовольных он из-за руля не видит и не слышит.

Тут-то и Димка пригодился: его ремзавод разбомбили, да и Димке опять прилетело, контузия. Ни на службу, ни на работу не берут, врачи не пускают. А сам он в рейс – да хоть вчера, не говоря про «прям сейчас».

Так и стали Олег со старым дружком напарниками.

А у Димки – радость пополам с горем. У старшей дочки сын родился, а муж её, зять Димкин – ранен, в госпитале. Так что забрали Димкины дочку с новорождённым опять к себе, а квартиру их сдают, чтоб было за что раненому в госпитале помогать. И позвал Димка Олежку стать маленькому Николушке крёстным.

Сам-то Димка ох как непрост! Хоть и числился в ополчении, так же как и Олег, мехводом, но «верхних» образований у него аж три: учитель, журналист, потом вот ещё семинария духовная. Работал, правда, до войны только журналистом, то в газете, то на телевидении местном, то на радио, и даже в Интернете что-то писал, но так в церковный путь и не пошёл. Может, не успел, а может, и сам не захотел. Отнекивался, мол, в церкви по несколько лет ждут, пока место где-то освободится. Но ведь Олег Димку давно знает, не очень и верил: Димка он как ветер, ему всё интересно, он, как любопытный котёнок, всюду нос свой сунет, а вот чтоб потом взять и сделать – тут вот и слабина. Основательности ему не хватает, массивной решимости, инерции разгона. Ну как у легковушки-седана по сравнению с седельным тягачом: взялся – делай, не петляй и не вихляй…

* * *

– Миром Господу помолимся! – снова возопил диакон и выдернул Олега из размышлений внутрь храма. Под неразборчивое дребезжание хора «на сцене», как подумал Олег, наметились изменения: сбоку от Царских Врат открылась дверца, и ещё один батюшка вынес сначала аналой, а потом толстенный том Евангелия. Вынес, положил и опять ушёл в алтарь, или как это называется. И опять гулкое эхо, высокие старческие голоса, неразборчивые слова – Олег опять поплыл, провалился в созерцания-воспоминания.

Не успел Олег согласиться стать крёстным отцом («ха! крёстный отец – это почти что как у Марио Пьюзо, да?»), как тут же нарвался на целую лекцию, точнее даже целый курс лекций о том, что такое крёстный отец в православии, и почему крёстный отец мафии – это кощунство даже для католической ереси, не говоря уже об истинной вере. Олег даже спорить пытался, мол, всё правильно дон Карлеоне делал, вот посмотри, по заповедям ведь так положено, но переспорить Димку было невозможно: откуда-то взялся жар веры и ярость проповеднического дара у старого дружбана.

Но больше всего поразила Олега мысль, мол, мы судим в гордыне своей о чужих и своих грехах, не отделяя их от Даров Божьих: ведь если дон Карлеоне так всё обустроил, это не он сам такой, это Бог ему дал, а вот использовать Дар во благо или во зло – это уже от человека. «Что же получается, моя нелюбовь болтать – это тоже Дар? И любовь к дороге, к перемене мест, ехать и смотреть – не слабость, а Его Дар? И вот эта нетерпимость, непримиримость хоть с женой, хоть с Лизаветой – тоже Дар? А как я могу их использовать? И то, что я это грехом считал – это какой грех?»

Так всю дорогу до базы в прошлой поездке Димка про это и трещал, даже утомил Олега. Даже «на слабо» выдержать пост и евхаристическое говение старого дружка ловил. А когда уже на базе спать ложились, вымытые-чистые, да на белые простыни да мягкие кровати, чтоб угомонить поток слов друга или чтоб самому себе путь отступления закрыть, молвил Олег, как отрезал: «Хорош базлать! Сказал – сделаю! И пост, и это твоё, как его, говение!» Димка только хмыкнул «Ну-ну!»

А наутро, не успел Олег в столовке на выдаче заказать свою любимую яичницу, тут же напомнил: пост полный, то есть ничего, имеющего животное происхождение. Птицы – тоже животные, яйца их и подавно!

Только хрюкнул Олег, взял четыре булки с разным сладким, один кофе, два стакана чаю и песочных коржиков. И целых полчаса это всё в себя запихивал под удивлённые взгляды столовкинских.

Зато в обед Димка сам Олегу картошку пожарил с грибами. Да ещё хлеб поджарил. И пока Олег это всё наворачивал – ох и вкусно Димка готовить умеет! – ещё гречку на ужин замочил и поджарку овощную к ней сделал. И тарахтел, и тарахтел, и всё на божественные темы, то проповедь, то молитву, то Символ веры с пояснениями – еле утихомирился, когда за руль сел. А Олег за спину, на полку для сна, и, как ни странно, заснул как убитый, хоть и не любил спать днём.

Так и пошёл их путь в этой поездке: когда один за рулём, другой спит, общаются только на стоянках, при трапезе (он уже три дня сказать «еда» не может, только «трапеза»). Зато сон сразу стал как у младенца, и даже от запаха курева Олег не просыпался, хоть и сам курит, но во сне терпеть этот запах никогда не мог.

И, размышляя о сути Крещения, и вспоминая свою жизнь, Олег уже по-другому видел всё то, что с ним в жизни случилось, где-то чуть-чуть, а где-то и совсем по-другому. Но дорога лучше не становилась, а чем ближе к Городу, тем, наоборот, хуже. Даже на свои крейсерские восемьдесят в час Олег теперь гнать тягач не решался, сорок – пятьдесят, иначе и тягач, и груз угробишь.

А в последний день Димка Олегу как будто испытание устроил: ранним утром, после ночи за рулём, Олег картоху в мундире в соль да в масло постное, а Димка ту же картошечку мелко нарезал, да с салом и яишней; в обед, проснувшись, Олег гречу с уже поднадоевшей поджаркой, а Димка с фрикадельками в томате; на ужин – это они уже на таможне стояли, – Олег осточертевшие макароны как резину жуёт, а Димка их со сгущёнкой, да с сыром… Олег только вздохнул, кусок хлеба намочил, в сахар макнул, на жаре плитки сахар расплавил и с такой карамелиной за руль и полез, как раз подъезжать нужно было.

* * *

Тут и исповедь началась: первым был дедуля с палочкой, такой дряхлый, что, кажется, чихнёт и развалится, второй бабулька божий одуванчик, её две внучки к аналою под руки вели, дальше уже и Олегова очередь.

Посмотрел Олег на аналой с Евангелием и большим крестом с камушками, на батюшку молоденького, щупленького да подслеповатого, мелкого – на две головы ниже Олега, – и шагнул вперёд, как в воду холодную, прорубь крещенскую. Шагнул, положил обе руки на Евангелие, глянул в глаза батюшке и выдал:

– Грешен я, отче!

Выдал и подумал, а почему это он к батюшке сейчас, как в юности, в секции французской борьбы; чуть ли не глаза в глаза, как с противником, разве что ещё руки его, тоже на аналое лежащие, не схватил для броска? Но уже не мог остановиться, понесло служивого:

– Грешен прежде всего грехом гордыни. Тем, что сам о грехах и Дарах Божьих рассуждать гордыню себе позволил. Не только о своих, но и о чужих. Ведь это грех, батюшка? – и глянул прямо в глаза молоденького попика, и сам себя поймал, что смотрит в глаза батюшке, как в визир скорострелки БМП, цель для стрельбы ищет. Тут и батюшка проблеял:

– В-вы, наверное, хотите исповедоваться? По-п-просить от-тпущения грехов? В-вам нужно причастие?

И Олег как будто два камня со своих плеч сбросил, на голову щупленького батюшки скинул:

– Так точно! – и поцеловал Крест и Святое Евангелие.

Накрыл батюшка голову Олега своим облачением, да затараторил, запричитал что-то очень важное, судьбоносное, молебенное, божественное, но водитель его уже не слушал, точнее, слушал, но не слышал. Он опять вспоминал.

* * *

Долго стояли на таможне, очередь большая: сначала Россия не выпускала, чего-то там у кого-то нашла, а потом Республика не впускала, затор из машин у них. Практически часов пять на солнце жарились, Олег уже успел сходить огурцов-помидоров домашних купить, с лучком салат должен получиться знатный. Забрались в кабину, на солнце раскалённую, завелись, да вниз с таможни, в стоялую безветрием вечернюю жару со своим прицепом и окунулись.

Олег опять за рулём, а Димка не спит, справа на пассажирском сидит. И видит Олег, что с Димкой что-то не в порядке: лицом раскраснелся, дыхание частое да прерывистое, глаза слезятся, речь сначала неразборчивая, а потом вообще заикаться начал. Тут и вспомнилось, что сам за после обеда уже раз пять по маленькому сбегал, а дружбан ни разу. Олег за руку Димку схватил, а у того и пульс частит, и бухает так сильно, что кошмар.

«Э-э-э, да это криз гипертонический!» – сообразил Олег, у самого такое было. Остановился, все окна настежь – а толку, за окном всё ещё жара! – Димку на лежанку за спинки, спинку пассажирского вниз, на сидушку, и ноги дружбана ремнём безопасности, чтоб не вздумал наверх поднять. И в аптечку, а там уже и каптопреса нету. Как же так, при погрузке два лепестка таблеток было? Выходит, Димка сам, в одно горло, все двадцать таблеток и приговорил?

Дело как раз на развилке было, им направо, в Город ехать, но это ещё полторы сотни километров ни одной толковой больнички. Зато если налево вперёд, то всего через двадцать – тридцать кэмэ госпиталь армейский. Там точно помочь смогут, но вот возьмут ли их, гражданских? Да и дороги на этих кэмэ отродясь не водилось, доедет ли Димка?

Огурцы! – вспомнил. Это ведь тоже мочегонное! А ну-ка, в аптечке тоже фуросемид водиться должен… Точно, есть! Так, выпей таблетку! И вот я тебе мякоть из огурца, ложкой – жуй! Жуй, кому говорю! И вот ещё одну! И вот тебе ещё пара килограммов огурцов, хочешь – целиком, хочешь – только мякоть, но чтоб через полчаса не было ничего! Это приказ, солдат! – гаркнул Олег на друга и повернул налево.

Целый час полз эти несчастные километры, такая дорога, что с прицепом – почти совсем никак. А бросить прицеп с гуманитаркой на трассе… Нет, этого уже совесть позволить не могла. Как раз они подъезжали, как обе створки ворот открылись, одна на въезд скорой, другая на выезд, вот туда-то Олег и протиснулся, включив свет в кабине и подфафакивая, и прямо за скорой в приёмный покой, на руках Димку тащит.

Врачи только глянули – всё сразу поняли, укол, капельница, тут Димка утку и попросил. Глянул Олег на то оранжево-мутное, почти коричневое, что в утку лилось, тут ему и самому поплохело. А врач ему:

– А чем вы мочегонное стимулировали? Огурцом? Правильно, верное решение, а то бы не довезли. А теперь давайте оформим документы…

Вот тут-то всё и понеслось. Чуть было не арестовали, ведь, по идее, он об этом госпитале и знать не должен. Хорошо, личная карточка в архиве сохранилась с пятнадцатого, и его, и Димки.

Почти в полночь выехал Олег на ту самую развилку, за это время и наговорился, и наоправдывался, и накурился, и кучу бумаг наподписывал, так что вообще ничего не хочется. Сунул руку в пачку сигарет – а там пусто. Глянул на бутылку с минералкой в держаке возле руля – тоже пустая. В бардачке сигареты есть, в холодильнике вода тоже, но отвлекаться посреди ночи по таким дорогам – себе дороже. И тут же вспомнилось, с полуночи до исповеди и причастия не есть, не курить, сексом не заниматься! Не вопрос, подумалось, если не считать сексом то, как ему только что мозг полоскали, то на то и еврахистическое говение, не курить, не есть, получается, и не пить. И быстрее, нужно до четырёх успеть, пока на точке приёма та смена, которая его ждёт! Если не успеет, то поутру ещё кучу бумаг и тонны объяснений…

Успел. В последние минуты успел. Приехал, документы передал, прицеп в указанный бокс скинул, целостность пломб проверил-расписался, сдал-принял, и уже почти что в пять выехал за ворота склада. И почему-то никак не мог остановиться, как будто в спину его что-то толкало. Так к шести к ограде храма, центрального в Городе, он свой седельный тягач и припарковал. Патрульные и полиция подозрительно косились, но пропуск-«вездеход» волонтёрский на стекле имеется, действующий, значит, наверное, право имеет. И ещё почти что час ждал, пока служба начнётся, присел на лавочке возле входа в храм и ждал. Вот в таком же мареве, между обмороком и явью. И уснуть не получилось, и проснуться не удалось…

* * *

Как раз началось Святое причастие. Вынесли Святые Дары, выстроилась очередь, Олег опять за древней бабусечкой с внучками под ручку. Снова вопросы-ответы. Олег, не сообразив, хотел Символ веры вслух прочитать, но остановил батюшка, видно, самый главный, седой, благообразный, а тот самый мелкий и щупленький, которому водила исповедовался, по правую руку от главного стоит, что-то в ухо шепчет. Подали с длинной серебряной ложечки Святое причастие – мелкие куски просфоры, в кагоре вымоченные, а церковная староста – женщина, но помоложе, где-то Олегова возраста, – уже просфоры и святую воду в рюмке подаёт.

Закусил Олег, запил, стал среди других молящихся, и вдруг такое на него снизошло… Нет, слов лучше слышно не стало, да и как чувствовал себя прежде здесь не совсем на своём месте, так и теперь, но вот как будто очень трудное дело сделал, и сделал хорошо. Ну или гонку какую трудную сам с собой выиграл. Как будто победитель, но победитель прежде всего самого себя.

Дождался паузы в молении, бочком-бочком – и вышел из церкви. Смотрит, напротив главного входа в храм асфальт выщерблен, прилёт был! Как близко, а он и не слышал. Точнее, слышал, наверное, но внимания не обратил. Сунул по привычке руку в карман – а сигарет-то по-прежнему нету. Вон, тягач его седельный, там точно есть – пошёл к машине.

А в бардачке как раз на блоке сигарет – коробочка пластиковая прозрачная. В ней два яйца, пузырёк соли и игла – сообразил, что это Димка ещё вчера о нём позаботился, что яйца сырые. Аккуратно иглой проковырял яйцо, посолил, выпил. Ещё одно – сразу в мир как будто краски налили. Вздохнул с облегчением, потянулся к сигаретам – зазвонил телефон.

Димкин номер:

– А-алё, т-ты д-доех-хал?

– Всё нормально, Димуль, я уже из храма после причастия, самое главное – ты не волнуйся! Ты – как? Как здоровье?

– Жж-жить б-буду. Ч-чего зв-воню… К-крестин-нны п… перен-носятся!

– Да я и так уже всё понял! Подождём! Главное – ты выздоравливай! Жену твою, Люсю, к тебе не привезти?

– П-поз-звон-нили ей… Й-едет! С-сама! С доч-чкой и в-внуком!

– Ну вот и слава богу!

– Богу с-слава! – И отбой.

Вздохнул. Потянулся в почти нагревшийся холодильник, достал бутылку воды, открыл, чуть хлебнул, потом приложился и махом полбутылки. Оторвался, вытер пот, достал из блока пачку, распаковал, сигарету в зубы – и остановился. Мысль резанула, мол, если причастился, что, можно дальше грешить? Вспомнил заповеди, перевёл в список грехов, мол, с которого начнём?

Посмотрел на телефон в руке. И решительно затолкал сигарету в пачку, захлопнул пассажирскую дверцу, пошёл к водительской. Всё не так. Не во всём покаялся, не во всех грехах прощён. Теперь всё по-другому. Даже если не без греха. Сначала поедем. К жене. Мириться. Ведь не у всех Дар воевать и побеждать. Кому-то Он дал и Дар хранить дом. Хотя бы чтоб было куда воякам возвращаться. Даже прошлым. Бывшим. Не только с дырочкой в правом боку. А, даст Бог, ещё и с Победой…

Валерий Поволяев

Позывной «Север»

Раз позывной «Север» – значит, дело будем иметь с северным человеком. Так? Но Яско родился не на севере, а в Воронежской губернии. После окончания мореходки – училища, давшего ему среднее специальное образование и профессию, он очутился в Заполярье. Там, как всякий советский гражданин мужского, извините, роду, выполняя свой долг, одел военную форму. Через некоторое время получил звание мичмана и соответственно – мичманскую должность.

С подчиненными был строг, но при этом, если он давал кому-то наряд вне очереди, никто не обижался: мичман Яско был справедлив до дотошности, если можно так выразиться, и такую штуку, как правда-матка чтил примерно также, как устав воинской службы.

На Севере он и плавал, и на берегу работал, и в горы его забрасывали, и в тундру, и в снежное безмолвие – в крутые здешние пустыни, в которых даже полярные волки не водятся – где требовалась его голова и руки, там Яско и можно было найти. При этом просматривалась одна характерная вещь – почти всегда это была передовая линия, впереди находились лишь неприятельские окопы, заметим на всякий случай, – исключений не существовало. И к этому мичман Яско привык.

Жизнь его сложилась так, что после Заполярья и северных морей, способных укачать кого угодно, он служил на суше, заякорился на ней – это было на его родине, в Воронежской области, потом покорпел на гражданке – было и такое, и это ему очень не понравилось… Тогда он, перелистнув несколько страниц в своей биографии, вновь попросился на воинскую службу.

В результате оказался на Камчатке, в морской пехоте, в отдельном инженерно-саперном батальоне. Там Яско пришлось пройти все огни и воды и пролезть через медные трубы, которых оказалось невиданное количество, хлебнул он всякой маеты по горло; и награды там имел, и выговоры, и с несправедливостью столкнулся, и слава богу – со справедливостью. Очень непросто складывалась его жизнь.

На Камчатке он практически и выработал свой воинский ресурс. У военного народа ведь много разных ограничений, а особенно много – связанных с возрастом. Если, допустим, полковнику, очень толковому служаке, положено в пятьдесят пять лет уйти в отставку, то на пятьдесят шестой возрастной год в армии его может оставить только, как я полагаю, министр обороны… Ну еще два-три человека в министерстве и не более того.

Подошел «дембельский» срок и у командира взвода морской пехоты, прапорщика, обладавшего мощными инженерными знаниями… Делать было нечего, раз приказали идти на заслуженный отдых – значит, надо идти, Хотя он ощущал по себе, по своему состоянию, что еще лет пятнадцать мог бы носить погоны и с большой пользой служить Родине. Слово «Родина» в данном разе надо писать только с большой буквы, – не как это делают потерявшие всякую ориентацию, в том числе и половую, братья-украинцы.

Это они – они, а не москали – ввели в свой обиход, новое обществоведение, новую грамматику, новую историю, когда слово «сало» пишется с большой буквы, а «Москва» – с маленькой, это из их затейливых игр… А уж фраза, смахивающая на звонкую поговорку из трех слов, «Москоляку на гиляку», придумана и пущена гулять по белому свету западенцами, нынешними бандеровцами, соскучившимися по дедам и прадедам своим из Галиции и карпатских лесов, прославившихся в свое время умением сдирать кожу с живых людей чулком и делать из нее баретки.

Вообще-то Украина сделалась чужой с того проклятого дня, когда Ельцин, Кравчук и Шушкевич подписали бумагу о развале огромной страны – не побоялись ни народов своих, ни предков, ни потомков, ни суда истории, ни суда обычного, уголовного, – не думали ни о людях, ни о будущем земли своей, вообще ни о чем другом, кроме куска власти, который считали нужным захапать… Из-за этого и замахнулись без всякого сожаления на страну, в которой жили, разломали ее на ломти… Развели по обе стороны дороги близких родственников, родных братьев и сестер сделали чужими и даже не поморщились. Какую непотребную душу надо было иметь, чтобы все это сотворить.

Сотворили, не поленились, хотя пьяными особо, как слышал Яско, не были.

С тех беловежских Вискулей и начались гонения на русских. Только вот Донбасс с бандеровскими посягательствами да с гонениями не согласился – шахтеры, люди серьезные, взялись за автоматы. И тут современные киевские жовто-блакитные атаманы взвихрили свои хвосты до самого неба.

Дело дошло до того, что украинская власть даже запретила разговаривать на Крещатике по-русски – только на мове, либо на каком-нибудь другом языке, на английском или тарабарском, на малопонятных наречиях Крокодиловых островов либо мыса Сутулых обезьян, но не на русском… Иначе на первый раз штраф, на второй – кутузка с временной отсидкой, на третий – тюрьма с бандеровскими надзирателями, из которой вырваться уже вряд ли удастся… Забьют сапогами.

Это вызвало у Яско не то чтобы недоумение, а состояние некого холодного, очень горького ожога. Ведь для русского человека русский язык – кровь и плоть на все времена и во все времена кровью и плотью останется, это дыхание души, биение собственного сердца, если одного или другого вдруг не станет, то и человека не станет, вот ведь как. И Родины не будет.

Почему русский человек должен говорить на Крещатике, на киевских улицах по-тарабарски или трещать, будто насекомое, мовой мыса Сутулых обезьян? А когда русских начали убивать только за то, что они – русские, Яско достал из чемодана походную армейскую форму и поехал на донецкую землю – защищать Донбасс и Россию. И вообще понять: за что убивают русских?

За то, что они всегда относились к украинцам с братской нежностью, делили поровну победы и поражения, сладкое и горькое, белое и черное, ничего худого не таили, не прятали в скрадки что-нибудь лакомое и вкусное, чтобы потом съесть все в одиночку либо вообще воспользоваться правом «старшего брата» и подтянуть к себе не только тарелку, но и всю кухню с кулинарией, борщами, мясными блюдами и «десертной частью»… Не было этого, никогда не было.

Так какая же черная кошка пробежала между братьями, кто недоглядел?

Когда-то мичман Яско был человеком неверующим и по настоянию родного замполита внушал то же самое своим подчиненным; если кто-то поминал Бога, взгляд у мичмана делался железным, в него наползал холод.

Как-то поздней осенью, а если точнее – наступившей полярной зимой, столько в ней было холода, льда, ветра, страхов и опасностей, они вышли в море… Совсем не верилось, что море это подогревается теплым иноземным течением, не дающим льдам здешним слепить плотную кольчугу и накрыть ею здешние соленые просторы.

Погода была отвратительная, более, чем просто штормовая, эсминец мотало так, что из палубы вылетали заклепки, пулями уносились в мутную ночную высь. Яско проверял посты – не смыло ли кого? И в самом тряском месте обнаружил доходягу-матроса, совершенно синего, с пупырчатой от холода кожей на лице, и так мичману сделалось жаль его, что хоть плачь – загнется ведь парень в ближайшие часы, совершенно точно загнется…

И мичман, сдвинув шапку с крабом на нос, почесал пальцами затылок и сказал пареньку:

– Знаешь что, мореход ты мой отважный, дуй-ка ты в кубрик, отогрейся там… Не то у тебя сопли в ноздрях скоро в ледяные сосульки обратятся, понял? А это нехорошо. Командир корабля тебя за такие фокусы компота лишит.

Парнишка притиснул ладонь к шапке, просипел в ответ что-то невнятное – слова у него примерзали к зубам – и исчез. Паренька этого надо было беречь, к такому выводу пришел мичман Яско.

А эсминец продолжал идти в ночь, переваливался с боку на бок, резал носом тяжелые, будто из чугуна отлитые волны, пофыркивал маслянисто машиной – он служил людям, нес, как и они, свою вахту.

Прошло минут тридцать, ленты полярного сияния, лениво шевелившегося над головой, неожиданно ожили, обрели яркость и начали набирать цвет. Очень часто сияние бывает блеклым, почти выцветшим, – все зависит от силы мороза, движения высотных ветров и небесных перемещений.

Ночь начала понемногу отступать, света становилось все больше, в черных морских волнах начали танцевать яркие всполохи, они играли беззаботно, перескакивали с гребня одной волны на гребень волны другой. Света по-прежнему становилось больше, внезапно Яско даже присел от неожиданности.

Он поднял голову и увидел… увидел Бога. Да, он увидел Бога, живого, стоявшего в высоте с крестом в руках и смотрящего на него. Яско поспешно опустился на колени. Опустившись, стал молиться.

Он не знал ни одной молитвы – не получилось по жизни, и вообще его поколение, как и несколько поколений предыдущих, воспитывалось в духе атеизма, – Бога, мол, нету, и сам мичман много раз внушал своим подчиненным: его действительно нет, а он есть. Вот он, Всевышний, стоит среди облаков, освещенный лентами северного сияния, будто неоном, разглядеть его можно очень хорошо.

Молитвы одна за другой всплывали в его голове, возникая то ли из сердца, то ли из души, скорее, из всего этого, вместе взятого, помноженного на прожитую жизнь, на веру предков, на жизни тех из его рода, кого уже нет в живых – похоронены в Воронежской области, на влекущий нравственный зов, заложенный в нем, на веру его собственную. Человек без веры жить не может, без веры он превращается в недочеловека, который в этом мире долго не протянет.

В последующие годы Яско увидел Богородицу. Произошло это на Камчатке, в Петропавловске. В ненастную пору он стоял на автобусной остановке, ждал, когда же прибудет расхлябанный рейсовый, который в последнее время стал ходить очень уж редко. Богородица возникла в сером ветреном пространстве, находилась совсем близко, причем Яско отметил одно: он видел Матерь Божию, хорошо видел, а вот люди, толпившиеся рядом с ним под козырьком неказистого строеньица, защищавшего ожидавших от дождя и ветра, Богородицу не видели.

Позже, уже в Подмосковье, в вечернюю, почти ночную пору, ему было видение трех святых старцев. Мудрые, древние, похожие на изображения, которые Яско встретил лет пятнадцать назад на страницах рукописных рисованных книг в одном из питерских музеев… Изображения те притягивали к себе, хотелось смотреть и смотреть на них, понять, что за сила заложена в изображениях… Сила эта была добрая, очень добрая.

Появившиеся в его небольшой, хорошо протопленной комнате старцы были мичману знакомы – ну будто он сам очутился на страницах той самой рукописной книги. Он теперь знал молитвы, каноны и псалмы, по возможности соблюдал посты, причем Великий пост старался соблюдать неукоснительно, несмотря на его строгость и собственные служебные обстоятельства – боевые дежурства, походы и учения, и при первой же возможности обязательно шел в храм. Где бы он ни был, в каком городе или селе ни находился. Это стало у него правилом.

А что касается первого видения, освещенного полярным сиянием, то оно прошло с Яско через всю его жизнь. Как главная его икона, главнее не было. И всякий раз, когда ему делалось тяжело, судьба зажимала в свои железные тиски – так сдавливала, что дышать делалось нечем, он вспоминал бурное северное море с водой, имевшей минусовую температуру, волны с кудрявыми серыми шапками, бьющие корабль в скулы слева и справа, неспокойно перемещающееся полярное свечение с его затейливой игрой и Всевышнего, смотрящего на человека с небесной высоты.

События, происходившие на Украине в четырнадцатом году, вызвали у Яско невольную оторопь. И жирно чадящие автомобильные покрышки на главной улице Киева, и снайперы, засевшие в гостиничных номерах, и сожженные заживо люди в одесском Доме профсоюзов, и сотрудники правоохранительных органов, получающие с крыш пули в спину… И много чего другого, уродливого, дикого, что заставляло шевелиться волосы на голове, происходило там, рождало нервную сыпь. По спине, нехорошо холодя хребет, пробегал мороз.

Неужели такое возможно, неужели забыто прошлое, в котором человек человеку был братом, один кусок хлеба делился ровно пополам, без обмана, не было ни олигархов, ни нищих бомжей, все были одинаковы. Кроме тех, может быть, кто работал в Москве, на Старой площади, в комплексе зданий, управлявших страной.

Из головы ни на минуту не вылезала черная мысль: это почему же славяне бьют славян, кому понадобилось, чтобы были уничтожены целые народы одной веры – славянской… Хотелось бы посмотреть в глаза этому мыслителю в кавычках.

Силы у Яско были, боевой опыт тоже имелся, желание, умение, ловкость – всего этого также хватало в достаточном количестве, как и нежелания мириться с тем, что сейчас творят бандеровцы на Украине. А что они творили там в первые послевоенные годы? Немцам, гестаповцам всем этим, даже не снились те пытки, которым подвергались люди, принявшие на Западной Украине советскую власть, народ, приехавший туда, например, учить детишек, лечить селян, строить электростанции, промышленные предприятия и железнодорожные вокзалы, мастерские и аэродромы, поскольку усиленными темпами начала развиваться гражданская авиация и, по планам на будущее, скоро все областные города обзаведутся своими аэропортами, а за ними потянутся и районные центры.

Бандеровцы воспылали лютой ненавистью ко всем этим планам, к переменам и каленым железом выжигали у народа тягу к ним.

В двадцать первом веке, в четырнадцатом году, повторился год 1946‑й – те же бандеровские бесчинства и народная печаль, дальше все поплыло и поехало по дорожке, уже апробированной. Только националисты двадцать первого века были более лютыми, беспощадными и изобретательными, чем националисты века прошлого…

В четырнадцатом году Анатолий Геннадьевич Яско отбыл в Луганскую Народную Республику.

Группа, в которую он попал, была абсолютно гражданской, «штрюцкой»: из тридцати человек, входивших в нее, только двое знали, чем автомат Калашникова отличается от дивизионной пушки, а граната Ф-2 от стакана с чаем и были немного знакомы с разными военными науками: командир группы с позывным «Солдат» и Яско.

Когда Яско прибыл на место и получил первое задание – закрыть собою кусок обороны, чтобы бандеровцы не зашли в тыл другой группе ополченцев, оборонявшей противоположную сторону села, оборона была круговая, «Солдат» спросил у Яско:

– Какой у тебя будет позывной, назови!

Яско думал недолго, ответ был уже практически готов, осталось его только озвучить:

– «Север»!

Хоть и родился он в полустепной Воронежской области, среди хлебных полей, а сознательную часть своей жизни – всю, почти целиком, насколько помнил себя, – провел на севере. Случалось – в море, случалось – на суше, раз на раз не приходилось, куда командование посылало, туда и отправлялся. Но все эти места – у ледяной океанской кромки, где и медведи окрашены в белый цвет, и волки тундровой породы совсем не похожи на волков Кавказа или средней российской полосы.

Проявил он себя очень скоро, и народ стал относиться к нему с уважением: толковый дядька, с таким не пропадешь. Очень быстро проскочило лето четырнадцатого года, наступила осень. На поля, примыкавшие к линии обороны, без тоски и слез нельзя было смотреть: сожженные, вывернутые наизнанку, с черными глубокими воронками, засыпанные пеплом, начиненные железом, осколками и гниющими останками ракет, замусоренные сожженными танками и бронетранспортерами, бээмпэшками, тягачами и грузовиками военного назначения.

Неподалеку от окопов, в которых находилась группа «Солдата», шелестело жестяными листьями кукурузное поле – убрать урожай не удалось, поэтому «царица полей» была обречена. Как и сам «Солдат»…

В тот день ополченцам досталось особенно сильно – группу «Солдата» вырубили почти целиком. Надо было вызывать подмогу, сил уже не было. «Солдат» переполз из окопа к зарослям кукурузы, на взгорбок и оттуда очень удачно сумел связаться с командованием ополченческой артиллерии. Из окопа это сделать было невозможно…

Яско сам слышал, как командир кричал в рожок рации:

– Боеприпасы у нас кончились – всё, финита! Следующую атаку отбить уже не сможем. Вызываем огонь на себя!

Осколок вонзился ему прямо в глаз, изуродовал голову. Яско проводил командира до самого бронетранспортера, который увез его в полевой госпиталь, оттуда его наверняка отправят в Луганск.

Бандеровцы напирали, сильно напирали. Боеприпасов у них было немереное количество (на Украине вообще осталось много складов еще советской поры), поэтому стрелять, бомбить, жечь, рубить плоть земли, взрывать, крошить, превращать в пыль, издеваться над всем живым они могли целыми сутками. Ополченцы выбывали из строя один за другим, длинный окоп редел на глазах.

Наступил момент, когда ополченцев осталось всего двое – Яско и здоровенный татуированный мужик по имени Василий. Ополченцы называли его Вася-зэк и использовали это имя как позывной. Вполне возможно, что Вася-зэк и сидел когда-то, отбывал наказание, а потом вышел на волю и увидел то, что заставило его немедленно отправиться в окопы – под расправы бандеровцев попали родные, близкие ему люди.

Воевал Вася-зэк умело, с толком, был храбрым, хотя лишний раз старался не рисковать, и правильно делал, иначе бы их окоп был пустым еще месяц назад, а обрадованные националисты густой толпой поперли бы на Луганск, что современной истории нашей совсем не было нужно.

И вот их осталось двое. Всего двое.

– Ну что, покурим напоследок, что ли? – предложил Вася-зек, достал из кармана сплющенную, наполовину уже с высыпавшимся табаком пачку сигарет, достал одну, ту, что была поцелее. Протянул пачку Яско. – Будешь?

– Да я не курю, Вася. В молодости как-то попробовал – не понравилось и я отложил это дело в сторону.

– До лучших времен?

– Может быть, и так.

– Сколько у тебя осталось патронов, Толя?

Яско только что проверил рожок своего автомата: чего там есть? Рожок был практически пустой, можно будет сделать лишь несколько одиночных выстрелов.

– Пять штук, – ответил он.

– А у меня патронов – ёк. Ни одного.

– Значит, отбиться не удастся, – спокойно произнес Яско.

– Да, Толя, не удастся, – Вася-зэк затянулся сигаретой, с блаженным видом выпустил дым через ноздри. Ну будто и не в окопе он находился, будто не наступал последний их час. – Конец нам… Вот скажи, Толя, ты зачем сюда приехал?

Вася-зэк позывных не признавал, предпочитал общаться по именам.

– Зачем я сюда приехал? – Яско покачал головой, смахнул со лба гарь – почувствовал ее, даже не глядя в зеркало. – Защищать русских приехал, вот зачем. Если мы не защитим их здесь, на этом рубеже, то следующей будет моя родная Воронежская область. Бандеровцы постараются прийти туда… Ты это, Вася, разумеешь?

– Еще как разумею, – Вася-зэк затянулся дымом, проглотил его, не почувствовав никакой горечи, либо чего-нибудь неприятного, способного раздражать легкие или желудок, – очень даже разумею…

– А ты зачем прибыл на фронт?

– Я, Толя, такую жизнь прожил, что должен тысячу раз перед людьми извиниться. Грехов у меня много. Воз и к нему еще – тележка… Немаленькая тележка, – Вася-зек пошарил пальцами по поясу, отцепил гранату-лимонку, поглядел на нее задумчиво. Над головой у него просвистела пуля, он на нее не обратил внимания. Яско, впрочем, тоже не обратил внимания – привык. А это – самое худое дело – привычка, так человек на фронте теряет осторожность. – Скажи, Толя, ты сможешь этой гранатой подорвать нас двоих, а? Меня и себя?

– Смогу.

– А я нет, – Вася-зэк огорченно вздохнул, – даже не знаю, почему не смогу, – он сплюнул себе под ноги. – Наверное, кишка у меня тонка… Давай поступим так… Отдай мне свои патроны, все, что осталось, а у меня возьми гранату.

Яско ничего не сказал, только кивнул едва уловимо. Вася-зек достал из кармана нож – обычный ножик, купленный на рынке, с вылетающим по нажиму кнопки лезвием, много раз показанный нам в различных детективных фильмах, – также протянул напарнику.

– Возьми и это. Если бандеры увидят у тебя в руках гранату, то начнут стрелять издали, завалят раньше времени, поэтому ты, брат, держи в руках нож… Нож для них все равно что пластмассовая безделушка, они захотят с тобой поиграться, как кошка с мышью, а уж потом поиздеваться и прикончить… В общем, постараются взять нас в плен. Когда навалятся, можешь смело рвать кольцо из гранаты.

– Толковый план… Согласен, – одобрил Яско предложение напарника. Тот воевал дольше Яско и бандеровцев, надо полагать, знал лучше.

Передышка та оказалась затяжная, вместо пятнадцати минут длилась полчаса – видать, бандеровцы решили перекусить и запить еду самогонкой, которую они научились гнать из чего угодно, даже из пушечной смазки, не говоря уже о вещах попроще. Через тридцать минут бандеровцы поперли плотной толпой. Не таясь, не пригибаясь, поскольку знали – у ополченцев нет патронов. Все, аллес капут! Остались только кулаки, только чего они могут сделать этими кулаками? Шишку с какой-нибудь обгорелой елки сшибить, да еще пролетающую мимо ворону напугать, вот и все.

Кулаки эти они отрежут, у всех ополченцев, которые останутся в живых, отрежут… Исключений не будет.

Наступавшие бандеровцы глоток своих не жалели, ржали так, что в низком блеклом небе подрагивали облака – им было весело. А оставшимся в живых двум ополченцам весело не было, они осознавали, что жить им осталось совсем немного, это, конечно, плохо, но умереть они не боялись. В конце концов, все там будем. И бандеровцы там тоже будут, не сховаются… Только у каждого будет свой ответ перед Богом.

– Страшно? – спросил Вася-зэк у Яско. – Страшно умирать?

Яско вздохнул так, что под тельняшкой громко захрустели кости и отрицательно покачал головой.

– И мне не страшно, – сказал Вася-зэк.

Не дошли бандеровцы до оставшихся в живых ополченцев совсем немного, метров пятнадцать всего оставалось, когда их веселые вопли неожиданно оборвал резкий скрип крупной стадвадцатимиллиметровой мины.

Шлепнулась мина прямо в толпу. Попадание было почти прицельное, в окоп к ополченцам даже залетела чья-то оторванная рука. Рука была еще живая, на ней шевелились, скрючивались и распрямлялись белые, испачканные грязью пальцы. Особенно много грязи было под ногтями. Значит, это была рука окопника, рядового бедолаги, скорее всего, обычного безропотного украинского парубка, которого бандеровцы забрили к себе в рабство.

Толпа, только что паровозно ревевшая, размахивавшая руками, остановилась. Тут в нее легла вторая мина, разметала сразу десятка два крикунов… Остальные «продолжения банкета» ждать не стали, поспешно развернулись и помчались назад.

Бежали уже молча, без единого вопля, даже ни одного вскрика не прозвучало – только испуганные протяжные хрипы, рвущиеся из глоток, сипение и стоны, ничего другого не было. Еще – лошадиный топот.

Просьба о помощи, с которой «Солдат» обратился к артиллерийскому начальству, сработала – огневая помощь пришла.

Яско переглянулся с Васей-зэком.

– Очередная отсрочка, – мрачно молвил Вася. – Спасибо. Только надолго ли?

Это никому из окопников не было ведомо, на каком бы участке фронта они ни находились. Вася-зэк, словно бы смеясь над самим собою, удивляясь тому, что произошло, прохрюкал что-то в кулак, хотя хрюканье это было печальным, даже очень печальным. И это было естественно.

Вскоре пришла поддержка, точнее смена – целая рота бойцов народной милиции. К вечеру они распределились по окопам, заняли обжитые бойцами прежнего состава точки, выдвинули перед собой пулеметы.

Окопная жизнь с ее неожиданностями, с постоянной напряженностью, когда надо брать на заметку все, даже тявканье полевой лисы и карканье ворон, с внимательно прислушивающимися к пространству людьми двинулась дальше. Мичман Яско – теперь уже бывший мичман, это окончательно осталось в прошлом, – отныне старался иметь при себе во всяком бою хороший запас патронов. И если можно было где-нибудь отхватить цинковый ящик для собственных нужд, он обязательно старался завладеть этим ящиком. Это было очень важно. Особенно перед каким-нибудь наступлением.

Патроны в бою, запас их (желательно побольше) – это возможность не только победить, но и сохранить себе жизнь. Будет жив солдат – победа тоже будет.

Историй, когда до смерти оставалось совсем чуть-чуть, половинка шага, – с Яско случалось много, так много, что и вспомнить их все трудно, может быть, даже невозможно, но главное не это, главное, бандеровцы стали опасаться и, прежде чем напасть на какую-нибудь женщину и уволочь ее в кусты, они теперь оглядывались, даже головы втягивали в плечи – а не окажется ли где-нибудь неподалеку защитник несчастных?

В ополчение часто приходили люди совершенно не обстрелянные, неумелые, влекомые одним стремлением – защитить тех, кто не может сам защитить себя, отбиться от бандеровцев, от их наскоков, обиженных на собственной земле.

Как-то в один из трудных моментов, когда бандеровцы снова лавой двинулись на ополченцев, желая выровнять линию фронта, Яско обнаружил неподалеку в окопе мальчишку – вчерашнего школьника, приехавшего откуда-то из-под Новокузнецка – из Сибири, в общем, – который, прячась за бруствером окопа, вздергивал над собою автомат и стрелял вслепую, с двух рук, поднятых над головой.

Опустошив один рожок, он отщелкнул его от калашникова, вставил новый и пошел стрелять дальше. Таким же макаром, – зажмурив глаза и вслепую поливая пространство свинцом. Других методов стрельбы он, похоже, не знал совсем.

В первую же передышку Яско переместился к этому «гадкому утенку».

– Парень, ты чего делаешь? – хотел было дать «стрелку» подзатыльник, но сдержал себя.

А тот готов был даже заплакать, поскольку в бой попал прямо с автобуса, никем не подготовленный, не проинструктированный, не обученный – времени для этого просто не нашлось.

– Дядя Толя, я в армии не был, не успел, поэтому не знаю, что надо делать. Мне только показали, как заряжать автомат, а больше… больше ничего не показали.

– Пока делай, как я, повторяй за мной все, а кончится бой, я тебя малость потренирую… Но если дальше будешь жечь патроны, вслепую поднимая калаш над бруствером, получишь по шее. Понял?

Когда бандеровцы отступили на свои позиции, Яско показал ему, как можно в мгновение ока избавиться от опустевшего рожка и вставить новый, как держать автомат, чтобы не было рассева пуль, что делать, если в калашникове перекалился ствол, как прикрываться бруствером и одновременно видеть все, что находится в зоне огня, и так далее – в общем, познакомил с обычными вещами, которые должен знать всякий боец. Урок был недолгий – это же не полковая школа и не курсы по обучению младших командиров, сержантов и ефрейторов, в заключение Яско вздохнул и неожиданно спросил у юного добровольца:

– Все-таки, зачем ты сюда приехал?

– Как зачем, дядя Толя, как зачем? Здесь же русских столько времени убивали лишь за то, что они русские… Разве так можно? Это геноцид. Я не мог оставаться в стороне.

– Ты хоть школу-то окончил?

– Я – студент второго курса института.

– Сбежал, значит… Из института сбежал.

– Не сбежал, а взял академический отпуск.

– Тебя, такого правильного и ясноглазого, здесь убьют и спрашивать, в отличие от меня, не будут, кто ты и что ты? Вначале надо пройти науки, понять, как правильно воевать, вести себя в бою и вообще, что делать, чтобы остаться живым, а уж потом определять себя в окоп, – Яско снова вздохнул. Про себя он уже решил, что присмотрит за этим пареньком, прикроет, ежели чего, поможет, но при первой же возможности постарается отправить в Россию – пусть обдумает все и вообще… вообще пусть доучивается в институте. Доучится и ему сразу видно станет, под какой куст надо прыгать и что там делать, возвращаться в донбасские окопы или поступать в военную академию… Чтобы стать настоящим командиром.

Если, конечно, не убьют, то в жизни парня откроется много новых дорог…

Паренька не убили. Яско сделал все, чтобы его не убили – прикрывал, учил, натаскивал, и когда, уже в позднюю пору того чумного года, в морозы и снег, собрался ехать в Москву, чтобы малость перевести дыхание, посмотреть, все ли дома в порядке, не болеет ли жена и что там с сыном, взял с собою и этого бойца. Тот к этому времени уже научился немного воевать, не боялся ни пуль, ни осколков, довольно точно соображал, где находятся наши, а где бандеровцы, по полету пуль, мин и снарядов мог многое определить и вообще был готов к продолжению окопной жизни, но Яско все равно заставил его собрать вещи… Парень должен был вернуться домой, к матери, вновь возникнуть в институте и сесть за парту.

В Москве Яско сам проводил его на вокзал, не поленился, не пожалел времени, чтобы посадить в вагон, побыл с ним немного в купе, поглядел, как парень укладывает свои кульки на багажную полку (матери своей купил гостинцев – для отвода глаз, чтобы она ни о чем не догадалась), и когда тот закончил кульковые хлопоты, сдавил ему ладонь своей лапой:

– Спасибо тебе за все… Ты молодец, что приехал в Донбасс, честь и хвала тебе, но ты должен для начала закончить свой институт. Это прежде всего. Кроме института – живи, создавай семью, рожай детей, определяйся с работой по профессии и вообще постарайся подрасти еще немного, понял? – Яско сжал руку пареньку еще сильнее. – Но если увижу тебя снова на фронте в Донбассе, без диплома в кармане – пристрелю, не жалея… Ни капли жалеть не буду.

Парень, кажется, все понял. А Яско стоял на перроне под стылым дождем, идущим вперемежку со снегом, не уходил – хотел убедиться, что парень этот славный действительно отправится домой.

Когда убедился, что поезд ушел, покинул вокзал. В этом был весь Яско с его характером, убеждениями, желаниями, умением добиваться цели и всякое дело доводить до конца.

Через месяц Яско снова вернулся в окопы. Со многими, кто там находился, он практически уже побратался и последние патроны свои обязательно делил поровну, между всеми; как и последнюю горбушку хлеба, последнюю щепоть соли. Произошло то самое, что никогда уже не выветрится из организма, останется в нем навсегда – окопное братство проникло уже в кровь, в душу, в кости с мышцами…

Яско был не из тех людей, кто легко меняет свои убеждения, точку зрения по какому-нибудь конкретному поводу, привязанности к человечеству вообще или к человеку в частности. Одно только он не мог осознать, точнее, не мог понять ни душой, ни мозгом: неужели бандеровцы – это украинцы, которых он очень хорошо знает? Может, они совсем иного происхождения? Неземного или подземного? Кто ответит на этот вопрос?

Понятно было только одно: ополченцы воюют не с Украиной, не с братьями-хохлами, хотя и на украинской земле, а с последователями пресловутого, давно уже сопревшего Степана Бандеры. К братьям бандеровцы имеют примерно такое же отношение, как Яско к канадским лесорубам, ничего, кроме изжоги не вызывавшим. Никогда бандеровцы братьями не станут, никогда и ни за что.

По возвращении Яско был зачислен в 6‑й отдельный казачий полк имени атамана М.И. Платова, поскольку к казакам имел самое непосредственное отношение: Острогожск в прошлые времена был сторожевым казачьим городком. Крепостью, иначе говоря, охранявшей Русь от набегов с юга. А оттуда было, кому набегать.

Командовал полком известный на донбасской земле человек – полковник П. Дремов. Полковник обратил внимание на новоприбывшего, доверил ему взвод, довольно расхлябанный даже по вольным казачьим меркам. Яско сумел быстро наладить порядок во взводе, за что его бойцы поначалу невзлюбили, а потом, наоборот, полюбили, а затем вывел взвод в передовые, лучший во всем полку. Через некоторое время Яско сдал взвод другому командиру.

Самому Яско надлежало теперь учиться – он был направлен на офицерские курсы. Все было верно, образование-то у Яско имелось лишь гражданское – мореходное училище. Теперь надо было приобретать образование воинское, иначе никакого движения вперед у него не будет.

Вышел Яско с курсов лейтенантом и получил назначение к полковнику Ермаку в танковый батальон. Батальон этот боевой входил в состав казачьего полка. Должность Яско занял приметную – заместителя начальника штаба по воспитательной работе и параллельно – проверяющего службу в батальоне. Для наших армейских порядков и правил звучит такая сдвоенная должность несколько необычно, внове – особенно по части проверки службы, но лейтенанту Яско это понравилось, он залез в новое дело с головой и вскоре стал одним из наиболее толковых офицеров в гвардейском казачьем полку.

Если случались боевые стычки, то Яско, видя айдаровцев или азовцев, обязательно брал их на мушку и стрелял, не раздумывая, что же касается простых украинцев, обычных солдат, попавших в армию (в ВСУ, так принято нынче говорить) по насильной мобилизации, необученных, то Яско не отстреливал их, как куропаток, старался этого не делать, жалел… Это тоже было понятно.

В донбасских окопах он был лихим бойцом, толковым командиром, а когда приезжал в Москву, то по виду своему, по манере держаться, вести себя мало чем отличался от обычного заштатного пенсионера. Что было, то было. Как ни странно, в казачьих полках служили не только истовые рубаки, наследники славы дедов и прадедов, но и откровенные лентяи, бездельники, специалисты по части посидеть за столом и, выпив чего-нибудь, погорланить громко, считая, что они исполняют старинные походные песни… Насчитывалось таких артистов немного, пальцев двух рук хватит, но тем не менее такие бойцы были.

Яско, чтобы выявить их, отделить от других – груз ведь лишний для батальона, предложил командиру провести учения.

– Нахлебников выявим как пить дать – такое он сделал заключение.

– Как конкретно ты их выявишь? – спросил командир батальона. – С помощью лакмусовой бумажки? Бездельников с помощью лакмусовой бумажки не проймешь, не проверишь… Рентгеном тоже не проверишь.

– Нам ничего не надо будет делать, товарищ полковник, они сами выявят себя, вот увидите… Слово даю. Как червяки полезут в норы, стоит только объявить об учениях.

Полковнику идея понравилась, он, прикинув про себя все за и против, помозговав немного, решительно взмахнул рукой:

– Что ж! Пусть будут учения, давай проводить…

Слушок о надвигающихся учениях в тот же день прошелестел по батальону, словно стремительный вечерний ветер, и лентяи, как и предполагал Яско, не замедлили проявиться – очень скоро они стали вылезать на поверхность, как суслики, чьи норы залила вода. Один деятельный танкист начал очень рьяно, громко жаловаться на скачущее давление, второй – кивать на заболевшую матушку, пышущую розовым румянцем особу сорока двух лет от роду, третий – изображать из себя кормящего отца, который даже на пять минут не может оставить младенца, четвертый – жаловаться на колики в животе, которыми еще двадцать минут назад совсем не пахло… Набралось таких в батальоне, как и предполагал Яско, не более десяти человек.

– Картина ясная, написана не маслом, а, извините, творогом, – сказал командир батальона. – С собой этих людей не берем, чтобы перед самими собою не было неловко.

Тревогу объявили ночью, выдвинулись двенадцатью машинами.

В округе было тихо, словно бы и не существовало никаких боевых действий, осложнений, стычек или еще чего-то со стрельбой, взрывов и хмельных воплей «Слава Украине!».

Пару машин отправили в боевое охранение: неприятная ситуация могла возникнуть в любой миг, хотя ночь прикрывала их надежно и в принципе задачу свою выполнила на все сто, до утра их никто не засек.

Один промах все же был – ночью, в темноте, когда все кошки кажутся серыми, они малость заплутали и нет бы им остановиться, разобраться, выставить пешую разведку, понять, что к чему, и на рассвете двинуться дальше, но этого танкисты не сделали…

Когда рассвело, выяснилось, что они километров на двадцать, а то и на все двадцать пять забрались на украинскую территорию. Впереди, по пути располагался небольшой город. Яско, загоревшись, немедленно насел на командира:

– Давайте возьмем его! Ударим с тыла и возьмем.

Командир батальона в ответ лишь покачал головой.

– Нет.

– Давайте все-таки возьмем его, а, товарищ полковник!

– Хотелось бы это сделать, но нет у нас такого приказа!

– За это точно героя республики дадут… Ну давайте возьмем!

– Нет. Я – человек приказа, будет приказ – выполним немедленно, а так… Брать город не будем, будем отходить.

Тут их и засекли – перехватили радио, посланное с командирского танка. Мигом зашевелился, зашипел вокруг танкового порядка эфир, недалеко на большой высоте вышли два вертолета ВСУ – гражданские Ми-восьмые, переделанные, как когда-то в Афганистане, в военные. Вертолеты не заметили их – пора была предрассветная, серая, в которой все предметы растекаются, теряют очертания, внизу мало что можно было разобрать.

– Скоро они нащупают нас, тогда все – обстановка раскалится по-серьезному, – сказал командир батальона, покачал головой. Хоть и был он человеком военным, а хорошо понимал, что воевать «по-серьезному» со своими же братьями по роду-племени надо, пожалуй, только в крайнем случае. Граница ЛНР была уже совсем недалеко.

Через несколько минут по танкам начали бить все стволы, которые находились в округе примерно тридцати – сорока километров. В свое расположение колонна вернулась, к сожалению, с потерей – погиб один из механиков-водителей. Увы, так получилось… Но зато батальон почувствовал вкус к дальним броскам, к позиционным перемещениям, поближе познал, что такое боевое братство, понюхал запах снарядов, бьющих по родным машинам…

Вернулся Яско в казарму, а там из дома сразу два письма, в них слова трепетные: «Товарищ ополченец, возвращайся поскорее домой, не то без тебя плохо. Совсем плохо!» Опечалился Анатолий Геннадьевич. Даже отличная новость о присвоении ему звания капитана (минуя чин старшего лейтенанта – сразу четыре звездочки на погоны), не выровняли настроение…

Надо было хотя бы на неделю поехать домой, успокоить жену, сына, который тоже стал военным человеком, армейским специалистом, оглядеться, посмотреть на соседей, показать себя, сходить в баню и попить пивка в Острогожске… Хоть и не хотелось расставаться с батальоном, а он все-таки решил поехать домой – слишком уж настойчивые письма приходят оттуда. Да и с другом своим давним и добрым, с Геннадием Андреевичем Зюгановым надо бы повидаться, поговорить по душам. Может, Яско чего-нибудь не понимает, оценивает не так? Все-таки украинцы – братья, близкие люди… Что с ними происходит? Почему они подстелились под Европу, под америкосов, под фашизм?

Когда прибыл домой, то первым делом, даже раньше стопки «С прибытием-с!» собрал «тревожный чемодан» – набил свой вместительный рюкзак всем необходимым, чтобы в любую минуту можно было подняться и пуститься в обратную дорогу – к своим, на донецкую землю.

Так оно и произошло. Когда наступило «время Ч» – 24 февраля 2022 года, Яско попрощался с женой, с сыном и отправился в родной казачий полк.

Правда, на этот раз оказалось – чтобы пересечь границу, нужно было иметь на руках в два раза больше разрешительных бумаг, вызовов, предупреждений, инструкций, справок, квитков, описей и так далее: война войной, а бюрократия бюрократией… Бюрократия – штука неистребимая. При всех властях и всех революциях.

Через два дня он находился уже в своем полку.

Яско, в отличие от других смертных людей, знал дату своей кончины – число и месяц, не знал только года, – знал и то, что кончина у него будет солдатская, на поле боя. Относился к этому спокойно, поскольку бессмертных людей, как ведомо, не бывает. Сообщили ему об этом святые старцы – мудрые, спокойные, в древних одеяниях, красивые и величественные…

К слову, говорили старцы на языке, бытовавшем на Руси, наверное, тысячу лет назад, еще до Рюриковичей, и он их хорошо понимал, как и они хорошо понимали, что он им отвечал – на том же старинном русском языке. Общение происходило словно бы в эфире, в воздухе, слова хотя и не звучали, но он их слышал, они возникали у него в мозгу, – святые старцы сообщили ему, что умрет он девятого мая… В светлый для каждого русского человека день.

Он погиб 9 мая 2022 года, во второй половине дня в Луганской Народной Республике, при штурме укрепрайона «Пятое Золотое Орехово»; это, повторюсь, под Первомайском. В тот день он, чувствуя развязку, в передышках раз сорок звонил жене, хотел попрощаться – не получилось… Связи не было. Около тридцати раз попробовал связаться с сыном Валерием – тоже не получилось.

Тело его Валерий Яско забрал в Ростове, в военном госпитале. Привезли тело на КамАЗе. Одет капитан Яско был во все новенькое, в берцах – ребята из штурмовой группы постарались проводить своего командира по-христиански и это у них получилось. Был чисто выбрит – перед боем 9 мая побрился, а до этого несколько недель не брился вообще, не до того было, – оставил только усы. Лицо спокойное, словно бы Яско уснул, – поспит немного и проснется.

Когда тело осматривали следователи – они должны были подписать протокол – Валерий находился с ними. В теле отца были лишь две крохотные дырочки, похожие на уколы, и все – это были следы осколков, – выходное отверстие сзади, на спине было одно… Значит, один осколок остался в теле.

После осмотра Валерий сел рядом с отцом на табуретку, взял его руку в свою и затих: это было прощание, которое не требовало слов. Потом он рассказал, как ему было трудно, на плечах висела непомерная тяжесть – груз, который может понять только человек, потерявший родителей, – но пока он сидел рядом с отцом, тяжесть эта растворилась, ее не стало. Ну словно бы поговорил с ним по душам, наказ получил, даже пожаловался ему, как в детстве, и отец успокоил его, все разъяснил…

За стенами госпиталя стояла ночь, шел уже двенадцатый час, это была последняя ночь, которую он проведет с отцом… Вместе с офицерами-дознавателями Валерий вышел за стены госпиталя, на пустой скамейке расстелил скатерку, которую специально взял с собой, разложил еду, привезенную из дома, открыл бутылку водки. Там и помянули отца – по-офицерски, по-походному – времени уже было очень много…

А через двадцать минут майор Яско уже ехал в машине на север, в Воронежскую область, в Острогожск, вез тело. До церемонии похорон оставалось совсем немного – несколько часов.

Всю дорогу, глядя, как под радиатор ползет серая пустынная лента шоссе, слабо освещенная фарами, Яско-младший думал об отце, вспоминал разрозненные эпизоды жизни, самые разные, вспоминал северные дали, океан и подмосковную тишь, но перед глазами у него почему-то мелькал снег. Снег, снег… Временами снег пропадал, и он вновь оставался наедине со своими мыслями, а значит – один на один с отцом.

Отец мог бы не ехать в Донбасс, мог бы осесть в Москве, вести тихую спокойную жизнь пенсионера, играть в шахматы на скамейке где-нибудь посреди тенистого московского бульвара или в пруду ловить карасей, Надежда Владимировна, супруга, умеет их отлично готовить в сметане, собирать мясистые августовские грибы-боровики и завороженно слушать соловьев в мае месяце – том самом месяце, в котором он погиб, но Яско поехал туда, где было трудно, опасно, он знал, что погибнет и все-таки поехал.

Яско-сын иногда спрашивает себя – смог бы он сам, например, поступить так, как поступил отец, – наверное, смог бы, хотя и допускал некие минуты колебания, а отец не колебался ни минуты, ни секунды, поскольку считал, что убивать русских только за то, что они русские, нельзя; восемь унизительных, очень черных лет уничтожения донбассцев бандеровцами должны навсегда уйти в прошлое и точку на этом преступлении должен поставить справедливый суд.

Жизнь свою он отдал именно за это – человека ведь нельзя ни расстреливать, ни вешать, ни топить, ни сжигать, ни распинать на решетках, стенках, стволах деревьев только за его национальность, что пытались делать бандеровцы и киевские фашисты, – и ни секунды не пожалел, что с жизнью своей расстался…

Виталий Волков

Пёс

Моему другу Мише посвящается

Бывало так, что будучи на даче Виктор Иванович Волхин по несколько дней подряд не брал телефон в руку, не отвечал на звонки. Исключение он делал в двух случаях – если звонила дочь Светлана или внучка Катенька. Обе – в Москве. Когда дочь еще была крайний раз замужем, ее супруга Волхин не жаловал и для него исключения не делал, на звонки не отзывался. Эти трое из семьи были занесены в записную книжку так – Светлана, Катенька, Артист. На даче Волхин проводил большую часть жизни, в город Новгород выезжал по необходимости – за квартирой присмотреть и, изредка, если мастерам-реставраторам требовался его совет, как в храме правильно витражное стеклышко разместить или чеканку на решетке подправить. А храмов в Новгороде – что боровиков в Боровичах. А так – труды праведные по саду, пока свет есть, а жары или стужи – нет. И другое личное – с резцами ли в обеих руках, то в правой, то в левой, чтобы не терять прежней «обоюдорукости», или за холстом, с кистью. Или просто так, у окна, либо на террасе, а то и у самой реки, в молчаливой созерцательности всего того, что вокруг него разлилось, рассиялось или, напротив, спряталось под снегом.

Иное дело – вечером. Вечер – это когда свет тихо гаснет, но еще не потух. Вечер – это книга, это старая газета. Сосед-рыбак обнаружил на своем чердаке целый газетный архив советской печатной продукции – там и «Известия», и «Комсомольская правда», и бесценные журналы «Советский экран» с нормальными красивыми тётями без сережек в носу и зеленых волос, с дядями, похожими на мужчин. Гафт. Еременко. Юматов… Не то что Артист… Журналы сосед отдавал неохотно, а газет не жалел…

Да под треск дровишек в камине усесться в кресле, еще дедовском кожаном кресле. Устроиться, как в детстве, и читать, дремать, шелестеть бумагой. А по ночам – размышлять. Ночь – пространство свободного полета памяти. Для воспоминаний и размышлений. О чем же Волхин размышляет вечерами, сидя в старом скрипучем кресле? К примеру, вот о чем: зачем мазками масла переносить на холст то, что подсмотрел в мироздании, если «то», что сходит с кисти, и без нее уже есть? Вопрос древний, как зрачок человека. И все-таки? Сотворчество с Ним самим? Гордыня? Или другое? Инстинкт и миссия установления связи материального с нематериальным? Но что тут тогда материя, а что – дух? И что – тщеславие? А что если вечность на холсте – это бегство от конечного, от смерти? Или способ спрятать себя от одиночества, щедро дарящего время дня, и занять его тем, что принято считать осмысленным? То есть смысл – он сжирает время, и только? И так – до бесконечности. Интеллект вечерами плодит вопросы-ответы, передает их в ночь по цепочке, от одного к другому, а сон замыкает их в бензольные кольца вплоть до следующего утра… Сон – больше не товарищ, сон – химическая присадка. И к неизбежному столкновению с собственным освобождаемым сознанием с некоторых пор Волхин относится с опаской.

Бывает и другая ночная дорожка. Так сказать, общественная. О том, что было в прошлой, прежней стране, хорошо думать, когда день позади и в натертых зрачках еще колеблются солнечные блики на тихой воде, а то и на снегу, волнами разложенном по гладкому льду долгим ветром, дующим с Ильменя. Ветер свистит, проникая под обшивку крыши. Радио подпевает ему ритмами прежних лет. Лет – нет. Есть ковер собственной жизни. Узоры разные, а ткань одна.

У Волхина имеется и телевизор, только он давно молчит и покрывается патиной. Пульт от телевизора – на дальней полке. Хозяин с недавних пор телевизор не жалует. Включит – а оттуда стужа врывается в тихий дом, в обжитой мир, где щели заткнуты старыми советскими печатными изданиями. Ворвется стужа с колючим вихрем. Будто метель из гвоздей гонит оттуда какой-то лохматый черт. Зачем это? Кино? Серия? Шоу с воплями и плясками… Бубны, кольца в носу, зеленые патлы? И все бы ничего – только тут еще и война… Тут уж – никаких цепочек. Никакого сна. Беда. Поэтому телевизору дана отставка. Только газеты, пахнущие пылью и свинцом. И радио в машине, а она все реже на ходу.

Долгое сухое августовское утро приближалось к полдню, когда Волхина от дел отвлек звонок. День обещал быть знойным. Мужчина вздохнул, отложил новую кисть, которую обтачивал наждаком (кисти он мастерил сам), потер колено и поднялся за трубкой. Не дочь ли? Нет, не дочь. И все-таки он ответил, разобрав на дисплее слово «Лев».

Слышно было так плохо, что Волхину пришлось едва ли не орать. Дочь в таких случаях говорила, что ему и телефон не требуется, в Японии и на Ямайке его командный голос и так услышат… Пускай ужаснутся, отвечал ей он. А звонок был и впрямь издалека, не с Ямайки, конечно, а из Тверской губернии. Вроде бы Тверь от Новгорода не за тридевять земель по российским-то меркам, а только Саша Львов в такую ее, этой самой Тверской губернии, глушь забрался, в такие леса, что слышимость – как из берлоги медвежьей, что там Япония… Деревня Рютино, банзай ее за хвост. Три десятка домов – всё Рютино… Вышка далеко, ну а расстояния нынче и в России меряют не в километрах, а в плотностях вышек связи.

Виктора Ивановича Волхина не связывали со Львовым ни родственные отношения, ни увлечение живописью, к которому человек из тверской глуши не имел никакого касательства, ни общие взгляды на жизнь и происходящее в мире, что предполагало бы увлекательные беседы и совместную выпивку. Нет, в те редкие дни в году, когда Волхин выбирался из своего Новгорода и навещал отшельника, оба по большей части молчали… Сядут друг напротив друга в рютинской избе, хозяин водрузит самовар на тяжелый самодельный стол. Стол на белых березовых ножках, расставленных немного вбок, как ножки у теленка. Самовар, узбекские пиалы с синей глазурью, гренадерская (Львов и называет их «хренодерами») пятилитровая бутыль с рукотворным самогоном – таких на стеллаже целый взвод, на грудь четвертой рассчитайсь… Ветчинка, хлебушек-самопёк, рыбка-вяленка с золотой икрой. Сядут и молчат с пониманием друг дружки. А о чем говорить? Все говорено уже. Почему все так, как есть? Львов умен и начитан. Всегда был таким. Он во всем видит силу закона истории. Знает ее, чертенок, так, словно всю ее пальцами прощупывал, как остеопат знает хрящи тела. Считает, что всё сущее можно и нужно постичь каким-то особым «пушкинским умом» – не судя огульно и не «исходя соплями» (тоже его словечки) ни по царю-мученику, ни по «белой», триколорной армии, ни по красным, ни по Ленину, ни по Сталину, – а в то же время тверд в том, что нынешних вороватых чинуш следует ставить к стенке, иначе беда. Не боится наш чинуша тюрьмы, верит он в достоевщину по-своему. В кубышку зарытую верит, как монах в крест животворящий верить должен. Дураки и дороги, которые кормят умных и богатых, спецслужба, ставшая коммерческой организацией, армия, в которой генералов больше, чем майоров, а генеральских дач – чем штурмовиков. Попы, которым и дорог не требуется, чтобы обходить дураков – на это у них были сигаретные акцизы… Все это – историческая последовательность, а не данность, но и не исключительная черта бездарности нынешних правителей.

Волхин – другой. Он – идейный. Коммунист, атеист, советский он человек. И, как истинный советский человек, как «совок» (слово дочери) – мистик. Однажды он услышал от паренька-сержанта про душу как четвертое изменение, про сознание, которое и есть время, и про то, что для человека нет прошлого и будущего, а есть целокупное. Есть целокупное внутри, есть философ Кант и есть звезда над нами. Услышал он такое, и странным стал его атеизм и коммунизм. Внутри него как будто длинное полое тело образовалось. Вроде и не верит в бога, но во что-то верит, да и не то что верит, а видит, чувствует, что это «что-то» вокруг него существует. Опрокинь на Волхина свою философию тот горбоносый сержантик в Москве или, не дай бог, в «красном уголке» воинской части под Псковом, то забыл бы назавтра о ней Виктор Иваныч, выкинул бы из головы… А может быть, даже слушать не стал, раскрыл бы над собственным мозгом зонтик…

Только вышел между ним и сержантом тот разговор не в Москве и не под Псковом, а в Кунаре, на высоте в полторы тысячи метров, над черным ущельем в черных скалах Чатрала, у костра, медленно съедающего стальные поленья из бесценной арчи. Горел костер под ослепительно белой звездой, столь же бесконечно дальней, сколь и бесконечно важной – потому что звезда мерцала надеждой, что если жизнь личная и закончится здесь от пули бородача или от чужого желудку вируса, то что-то да останется существовать. Что-то да останется. У сержантика – глаза голубые, они нарисованы на ровном лице, как крупные дородные птицы нарисованы на полнобоком гжелевском чайнике. Сержантик – студент, ушел с философского, и в Кунар не по призыву попал, а по зову сердца. Была бы страна родная, и нету других забот… Сущность останется. И с тех пор Волхин в глубине того продолговатого полого тела надеется на звезду… А почитает ту страну, которой нет и которая родила и воспитала того сержанта и многих, многих. Побеждала, воспитывала, в космос отправляла и звезды открывала. В прямом и в переносном. Звезды, а не счета в банке и не эти, как их, блоги…

Вот тут они со Львовым расходятся от самого корня – не историческое предопределение, а предательство и трусость погасили тягу народа к звезде, убежден Виктор Иваныч. Он гневается, когда «старлей» ему возражает, когда ровным голосом плетет свои аргументы. А ведь в главном они едины – в страдании за родное… Так как же он может вот так, «по-пушкински»! Вот и молчат коммунист-мистик Волхин и исторический детерминист Львов о том, почему допустили до такого, что на Украине власть бандеровцы взяли, и здесь каждый третий – пораженец… И про американцев, и про англичан, и про немцев с китайцами, и про то, чего власти не хватает… К чему слова, если и так все ясно, не умом, а душой? Все уже сказано. И какая власть без веры… Тут и страх не в помощь, да и того нет…

Да, были дни. Когда говорили об этом обо всем, и выговорили. Было это до начала войны – да и не войны, а «украинской кампании», как ее прозвал Львов. Как началось, так совсем слова исчерпались, доводы истощились, повторять – язык стирать. Молчание – способ радоваться друг другу вне согласия взглядов, – по боку это согласие, – и ввиду другой общности. На Кавказе скажут – брат, на Руси – друг, только и то, и другое не вполне точно. Собрат…

Вот идут они к озеру по тропе, след в след, усаживаются там на берегу и – за удочки, за той самой рыбкой. И тут кто больше помолчит, тот больше и наловит – есть такое поверие. И молчат, как в детской игре. А если заговорят, то через посредника, через пса. Львов псу – про отступление наших из-под Харькова, про ошибки, про чванство генерала Н. и адмирала М. Вот тогда Волхин тому же псу – про то, что и удивляться нечему, когда после Горбатого страной правят хмыри – ни стыда, ни совести, а тогда нечего ждать побед от армии страны, где майор спецназа с полной выслугой получает жалкие 60 тысяч пенсии… Разве скажешь псу про Канта, про звезду и про того, синеглазого… Львов не помнит того сержанта, он позже под команду Волхина попал, уже в Хосте.

«Это он о совести и идее печется, а как до дела, то сам первый – про пенсию», – передает ушастому посреднику Львов. Истинной язвой Саша стал в Рютино, в своей «одиночке».

«Ладно пенсия, и то правда, что не хуже других. А как с тем, что орденоносцы-ветераны на парадах честь отдают сынкам бывших бандитов и предателей-болтунов?»

Пес слушает рыбаков внимательно и качает головой то в одну сторону, то в другую. Щерится иногда, мол, рыбу не упустите, болтуны. Кличка пса – Шарон. Шарон – крупный и далеко не юный – шерсть на носу и вокруг пасти уже начала седеть, словно на ней выпал иней – самец восточно-европейской овчарки. Львов привез Шарона еще сопливым щенком из Москвы. В Москве Саша Львов прожил лет десять. Не прожил – продержался. Бывший командир – Иваныч – устроил его, товарища боевого, толкового офицера-разведчика на ответственную должность в большую и богатую фирму, на гражданку. Это случилось после войны в Осетии, где Львов успел отличиться и подал в отставку. «Пора, – сказал он громко, – лучше уйти с победой». Громко сказал, так, чтобы большие генералы услышали, когда награждали. «Лучше с победой, чем ждать, что в следующий раз не так повезет». Генералы поняли… и обиделись. Зачем такие неприятные слова говорить, когда награждают? Забрали бы орден обратно с груди, да поздно, телевизор всей стране предъявил орденоносца… Но раз нынешним лампасам не понравился, то понравился бывшим. Тем, которые в частном бизнесе. К ним Волхин и привел Львова. Он сам тогда жил в столице.

Львов год проработал с удовольствием, а девять за ним – как в грузинской тюрьме, год за три сойдет. Так он сам обрисовал тот период своего бытия. Одна борьба с нерадивыми чиновниками и со взяточниками, ворующими «из-под себя». Но, худо-бедно, а заработал на жизнь, купил домик в Рютино, поначалу больше похожий на баньку, купил справную «Ниву» и щенка. Скорее всего, щенок звался Шариком, но властью Львова превратился в знаменитого военачальника[1]. Взял Львов расчет, взял Шарона и уехал. К этому дню и сам Волхин оставил Москву, оставил там дочь и внучку и поселился у себя, в Великом Новгороде.

Волхину Львова – тот еще ходил в старлеях – передали в 87‑м, ближе к занавесу, опущенному перед афганской компанией. Потом они вместе были в Гудермесе, там Иваныч отвечал за периметр штаба Рохлина, что был разбит на территории винзавода. Так что «духи» и «черти» их хорошо проверили на общность. С Чечни пути разошлись. Львов остался служить, а Волхин отставился и пошел трудиться на гражданку, как раз в Москве. Дождался, пока дочка там обустроится, и уехал в Великий Новгород. По созвучию фамилии и на места предков. Увез из столицы дедово кресло. Вернул, так сказать, на место приписки. Взял там однушку возле Детинца, отстроил домик на Ракомке, возле Ильменя, и никого ему не надо… Взялся за кисти. В школе учитель рисования только и знал, как ему по руке линейкой хлопать за неровные линии. Все назидал: палочки должны быть перпендикулярны. А тут – глаз сам собой «раскрылся». В столицу Волхин ездит разве что по печальным поводам. Вот и со Львовым, когда и тот на гражданку вышел, свиделись на похоронах, на Троекуровском. А общаться стали, уже когда «старлей» обосновался под Тверью. И вот молчат теперь вместе раз в полгода или шлют сигналы во взаимное пространство через Шарона. Лицо у Львова заостренное, как морда у его пса. «Похожи вы». «А как иначе, живем рядом. Тут на муравья станешь похож, если приручить получится. Или на сволочь, если со сволочью жить». Как одно чуткое ухо – все лицо.

Между Волхиным и Львовым сложилось не вполне обычно, не по субординации: Иваныч ездил к «старлею» и никогда – наоборот. Львов из избы да с озера – никуда. «Я – отшельник. А то так людей люблю наших, что до тебя, Иваныч, не доеду, на трассе кого-нибудь прибью. И твоих советских, и нынешних монархистов, либералистов, тиктокеров, всяких прочих блогеров… Всех люблю на свете я».

И Волхин обнаружил за собой такое свойство: как побудет он у отшельника на его озере, как поживет два-три дня в чахлой его деревеньке (Рютино – что за название!..), так после этого пишется ему, словно кисть сама по холсту ходит, и думается по-другому. Как? Трудно описать. Как-то так, как тогда с усатеньким синеглазым москвичом, возле ущелья в Кунаре. Его, синеглазого, духи уложили выстрелом с полутора километров, из старой английской винтовки. Там же, в Кунаре. Только возле глубины и осознаешь высоту…

Хотя какая в Рютино глубина? Великая среднерусская равнина. Равнина… Разве что Приильменская низменность… Другое дело, что молчать вдвоем – это не молчать поодиночке.

Дочь Светлана ревнует отца ко Львову. Однажды Волхин их познакомил, когда Львов еще в Москве трудился, попросил «старлея» ей что-то купить и передать. Познакомил не без задней мысли, и Светлане понравился сухощавый высокий мужчина с колючим точным взглядом. Под таким взглядом она испытала странное, новое чувство, и чувство неприятное, будто оказалась вся, целиком, без укрытия в прицеле снайпера; неприятное, но и щекочущее, даже манящее это чувство, словно будущего вовсе нет, а есть только настоящее. Страх и отсутствие страха в один и тот же миг. Она пригласила Львова на чай, но тот вежливо и твердо отказался. Не было у него поручения от «Иваныча» заходить пить чай. А жаль. Невдомек было Саше Львову, что Волхину и в голову не пришло давать на этот счет указания. Ну какие указания? Ты – мужчина, она – девица, умная, красивая, что еще? Да, норовистая, так и ты – не голубь… А Светлана разозлилась на отца. Тоже мне, завел дружбу с волками. Не подойдешь, не погладишь. Их – в дом, а они в лес глядят. И незачем никчемные передачи слать. А то она сама Катерине варенья не купит.

Да, молчать со Львовым в его тверском углу – занятие содержательное. У Львова обязательной чертой обихода был просмотр новостей по телевизору. Вечерами он усаживался напротив экрана, укутывал, не по возрасту, колени пледом и погружался в реальность, очень далекую от Тверской губернии, от деревни Рютино и ее обитателей… Он вслушивался в рассказы о президентах Америки, разбирался в бедах германского автопрома, а когда диктор Андронова – красивая женщина с лицом директора модной парикмахерской, голосом советского товароведа извещала о том, сколько ракет сегодня выпущены по Донецку укронацистами и перечисляла, сколько там ранено мирных жителей, хозяин громко и некрасиво ругался, а его пес гавкал отрывистым басом: гав-гав-гав!

– Прекрати, Шарон!

– Гав-гав-гав!..

– Перестань, собака. Важное пропустим. Не слышу ничего из-за тебя.

– Что ты, как старик, под плед и к программе «Время»! – буркнет Волхин в такой час новостей и уйдет в свою келью, в комнатушку, где имеется топчан под низким окном, полки во всю стену с банками и бутылями – хозяин весь год ведет заготовки для жизни натуральным хозяйством. Да, знает он, что от лазанья по промерзшим горам за «духами» да «чертями» ноют у Львова суставы ближе к ночи. Но к чему эти новости, от которых одно расстройство и в которых новостей никаких нет? «Иди, Иваныч, прячься от действительности, только смотри, чтобы совсем в детство не впасть. И чернокнижником не стань, будь ласков», – огрызнется Львов. Его раздражает упорство старого коммуниста в нежелании хоть как-то соотнестись с войной, с бедами Родины. В Хосте и в Гудермесе было не так. А Волхин затыкает уши плотными берушами, устраивается на топчане, подушку запихивает под тяжелый затылок и упирается глазами в книгу, которую привозит с собой и знает, кажется, наизусть. На выбор он возит одну из трех детских книг, которые зачитаны до дыр, и если сквозь голос диктора или лай Шарона до Львова донесется смех – значит, в руках у Иваныча «Денискины рассказы». А еще есть «Сказки Пушкина» и «Волшебник Изумрудного города». У Львова в избе – своя библиотека. Толстой, Чехов, Тургенев – да много еще чего. Аркадий Гайдар и Валентин Катаев. Львов – мужчина начитанный. Тамерлан, Тарле, Манфред. Карамзин, опять же, и Ключевский. Бисмарк. «Зачем таскаешь с собой груз? Бери, Иваныч, читай на здоровье классику», – предлагает раз за разом хозяин. «Читал уже. У меня свое. А ты иди, травись вашими новостями», – отвечает Волхин. И прав: нет у Львова детской литературы…

Редко в багаже гостя – другая книга, черного цвета. Ее название пугает умного и видавшего виды Львова, и он не спрашивает, о чем там идет речь. «Трансцендентально-кинетическая теория времени». Упаси боже! Лишь однажды «старлей» выразил предположение, что Иваныч таскает с собой черную книгу, чтобы быстрее засыпать. В голосе прозвучала слабая надежда. Шарону черная книга тоже не нравится. К самому Волхину он лоялен, но как в сумке у гостя «Теория времени» – рычит собака, нос воротит.

– Нет, эта книга, чтобы как-то жить, – ответил тогда Волхин и добавил, что ему об этой книге один москвич рассказал, и она – типа талисмана.

– И что с тем москвичом? Помогла ему книга в жизни? Кем он теперь, монахом Шаолиня?

– Ты не шути. Он в Каргиле остался, а ты вместо него пришел. И живешь, слава богу.

Такой между ними состоялся единичный разговор. Львову тогда показалось, что сейчас Иваныч ему примется передавать мудрости чернокнижья, и он сбил это настроение никчемной просьбой – мол, ладно, чем бы дитя ни тешилось, только на рыбалку книгу не бери, рыбу распугаешь, да и пес нервный. А то, что не от душевной черствости затыкает его старший товарищ уши, не от безразличия к тому, что случается дома, – в этом у Львова не возникает сомнения. «Наоборот – так переживает, что и слышать не хочет. Самозащита», – решил он про беруши Волхина. Оно и хорошо, если посмотреть на это с практической стороны. Не приходится Львову выслушивать брюзжание, будто с советских времен ничего хорошего на этой земле сотворить не удалось и ждать при здешнем диком капитализме нечего, кроме апокалипсиса.

А зачем тогда вообще видеться, если и по душам не поговорить, самого больного не обсудить? Ради молчаливой рыбалки? А затем, наверное, что больное – оно общее, как у братьев – мать.

Виктор Иванович ответил на звонок Львова: «Волхин слушает».

– Мы едем к тебе. Ты в городе или на даче?

– Кто это «мы»?

– Мы с Шароном, кто ж еще…

– Ко мне или проездом? – сдержал изумление Волхин.

– Доеду – поговорим.

Нельзя утверждать, что хозяина удовлетворил такой оборот, но переспрашивать он не стал и зашел иначе.

– Мясо для Шарона купить?

– Покупай, не жалей, – снова удивил Волхина Львов.

И Виктор Иванович отправился в соседнюю деревню Ильмень за мясом и всяким еще «кое-чем». Солнце как раз выскочило из-за приземистого леска, что на холме, который отделяет дом Волхина от огромного озера, – солнце выскочило и било прямой наводкой по крышам изб и дворцов, вперемешку составляющих поселение Старое Ракомо. И крыши разные – у кого металлочерепица, у кого шифер, а у кого толь, прижатый досками. Когда-то здесь поблизости располагалось Рюриково Городище, и всякий местный, от мала до велика, обязательно напомнит приезжему из Москвы или Петербурга, что огромное государство выросло именно отсюда. А уже затем, взрослые, на свой вкус, кто побольше соли, а кто – перца, добавляли эпитеты, чем это государство стало, а точнее, во что превратилось. Варяги селились в этих местах, и память о них живет в народе, потому что черепки их посуды, прячущиеся в культурном слое полоски суши, зажатой между речкой Ракомкой и единственной дорогой, которая ведет из города в поселение, мешают людям строиться на земле – чтобы выкопать котлован или яму для фундамента, требуется разрешение археологов.

И вот Волхин, вооружившись для опоры палкой, а для продуктов – тележкой на колесах, проследовал мимо соседнего участка, на котором по-деловому копошились, копали пробы грунта студенты местного археологического факультета. Сосед собрался строить дачу для внука и заказал археологию. Тут и трех полковничьих пенсий не хватит. Хотя сосед не полковник, а местный чиновник… Юные старатели-археологи совершали движения лопатами под «пеструю музыку» (так называл подобные звуки Волхин) и напоминали туземцев, исполняющих ритуальный танец. Дальше Волхин миновал теплицы, которые раскинули на несколько участков трудолюбивые узбеки. Для теплиц не требовалось ни фундаментов, ни археологии. Вот за спиной остался и «цыганский дом» – трехэтажный дворец из красного кирпича. Мимо дворца местные стараются проходить побыстрее, потому что оттуда густо несет навозом. Хозяин – цыган оседлый, он разводит коров и овец, а навозом торгует. Говорили, что дом свой он поднял безо всякой археологии и вообще без разрешений на строительство, но власти его не трогают, потому что – «образцовый».

Волхин шел медленно, тележка гремела старыми колесами, и их вдвоем облаяла «цигарка» – некрупная черная собака, которую цыган привязывал у дома на длинной веревке. Веревки хватало, чтобы «цигарка» могла забраться ровно наполовину тела под забор, в вырытую ее радением ямку и оттуда, выгнувшись, бешено гавкать. Пасть у нее злая, зубастая. Кто не знает о наличии веревки, может и сплоховать, струсить…

Проезжающие автомобили обдавали Волхина горячим паром и дорожной пылью. Он сплевывал, поправлял выцветшую до белизны кепку-афганку и двигался дальше, отталкиваясь палкой от твердой земли. Только возле кладбища он сделал привал, оперся на старую чугунную ограду, которая сохранила холод ночи, принявшей души умерших. На этом кладбище нашла свой покой его мать. Она не дождалась сына с войны…

Волхин не стал заходить за ограду, не стал креститься, как нынче водится среди местных. Постоял, подумал ни о чем – ни о чем определенном, вздохнул – и дальше в путь. После кладбища идти стало тяжелее, как будто и его, как цыганскую собаку, кто-то посадил на веревку и другой конец привязал к чугуну. Идти к матери и идти от матери? Глубокое неравенство, отсутствие симметрии в пространстве времени. После афганского похода у него был выбор – либо к матери и ее новому мужу, либо к отцу в Москву. Выбор – нарушение симметрии. Или ее отсутствие. Да, идти стало тяжело, но он похвалил себя за то, что решил не ехать на машине.

Добравшись до поселка, где мясом торговал ракомский дагестанец Рустам, он закупился в придорожном магазине с запасом, дня на три. Представить себе, что отшельник Львов едет к нему на подольше, Волхин не мог. Так что на обратном пути он, махнув рукой на лишние траты, вызвал такси. «А то, не ровен час, обгонит меня Львов», – оправдал и это решение его хозяин.

– Кому столько мяса, Виктор-ата? Вот тебе лучший шашлык. Друзья приехали? Радость?

– Да, сынок, варяги, видишь, ожили. Старлей да его пес.

Волхин оставил Рустама в недоумении. Что за варяги? Зачем им мясо? Поминки, что ли?

Проезжая мимо полуразрушенной ракомской церкви, Волхин вспомнил о жутких боях, которые тянулись в этих болотистых краях два года. Красная армия и армия вермахта два года уничтожали друг друга, и, кажется, не было дерева в этих лесах, которое осталось бы без отметки осколком либо пулей… Может быть, под куполом краснокирпичного храма Знамения Божьей Матери засел советский снайпер, недавний осоавиахимовец. Или там обосновался наводчик батареи сорокапяток, которые укрылись от немца за рекой, у самого озера? И его, снайпера или наводчика, оттуда, из-за стен, расписанных древними ликами, выкуривали фашистские танки, вышедшие на прямую наводку? А теперь где-то под Харьковом, вот в такой же церкви, сидит наводчик или снайпер по имени Иван или Мыкола, и на прямую наводку со жгучим желанием сбить его из-под купола выходит танк, а им управляет Иван или Николай. Две армии Ива´нов и Никола´ев бьют друг друга полтора года, стоя по пояс в земле. По шею в земле. По макушку в земле. Горько. Хотя, если Волхин честен с собой, то горько не от этого. Горько от мысли, что тех, кто до такого довел, некому призвать к ответу. И черт с ними, с американцами и со всякими прочими немцами, с них-то что взять, чего другого от них ждать, были врагами и остались врагами. Вон, у церкви спросите! У камней храма. Да и с нынешними хохлами – тоже черт. Не зря в народе говорят про таких – бес вселился. Нет, хочется призвать к ответу тех, кто допустил этого беса, сидя в Москве. Этих бы – к стенке…

Разве могло такое случиться в Советском Союзе? Тут Волхину вспомнилось другое неприятное. Как-то в ходе редкого разговора со Львовым на темы политические речь зашла и об этом – чтобы к стенке. И Львов сказал, что никто в истории не платит по своим счетам. Бандеровцев с нар отпустил Хрущев, их на партийные должности по-тихому назначали при Хрущеве и при Брежневе, Крым им тоже отдал Хрущев, а Украину из Малороссии и Новороссии сделал Ульянов-Ленин. И возразить на такой довод Волхину было нечем. Нечем возразить. А в сердце есть возражение, но оно никак не строится в слова. И сердце оттого болит. Болит его сердце…

Хозяин успел домой до гостя. Заранее растворил ворота. Затопил камин, хотя не было холодно, напротив, солнце распалилось, зацепившись за зенит. А Волхину – вдруг зябко, его сердце, как колокол, раскачали порывы необъяснимой тревоги. Вот-вот и загудит зеленым звоном его душа. Ожидание встречи?

Наконец, случилось. Подъехали…

Первая неожиданность случилась на пороге. Шарон как ни в чем не бывало проследовал в незнакомый дом за Львовым, которому хозяин распахнул дверь с крыльца. Пес удостоил Волхина коротким взглядом исподлобья и приступил к изучению территории. Первым делом он обнюхал хозяйский ботинок и утащил его в гостиную.

– Эй, Саша, это нормально вообще? – вырвалось у Волхина.

– Иваныч, этот прохвост не пропадет, только корми-пои. Как понадобится, он попросится на двор.

«Ну и ну. Хорошее начало. Может, он и спать на мой диван уляжется?» – подивился про себя Иваныч, но не стал обострять, а подал руку «старлею». Мужчины, как водится у спецназовцев, коротко коснулись друг друга плечами наперекрест. Потерпит он такое неудобство, перетерпит. Но сколько терпеть? День? Два? Хотелось бы понимать… Привычка к обустроенному по своей воле одиночеству дала себя знать.

– Ты как, проездом или меня навестить?

– Ты налей с дороги, Виктор Иваныч. Налей – и поговорим, – откликнулся Львов, дав понять, что разговор предполагается нешуточный.

– Ну так, рассказывай, – усевшись в доме спиной к камину, снова предложил Волхин. На столе из мореного дуба уже теснились друг к дружке две рюмки, наполненные до краев самогоном. Тарелку с солеными огурчиками-помидорчиками дополнила широкая разделочная доска, на которой выложено сало, буженина, крепкие зубцы свежего чеснока.

Шарон уселся у стола и собрался слушать, о чем люди будут беседовать. Он то и дело поглядывал на Волхина. В карих диких глазах существа Виктору Иванычу померещилось странное, почти человеческое любопытство. Заинтересованность.

– За встречу! – поднял рюмку Львов и глотком опустошил ее содержимое в себя. Волхин задержался, наблюдая, как скатится ледяная жидкость по пищеводу в желудок. Пес следил за его замершей рукой.

– Пей, Иваныч. И надо тебе камин почистить, а то коптит…

– Посмотри, почисть. Ты за этим приехал?

– Я – за ленту, Иваныч. Все, не могу больше тут маяться. Ночь у тебя, если не прогонишь, а с утра – в путь. И выпей уже, а то водка испарится. За нашу победу!..

Волхин очнулся и выпил. До него очень неспешно дошли слова гостя. Так же неспешно, как тепло от холода спирта расходится по сосудам тела. Так капля глицерина, упавшая в воду, опускается на дно. Наконец, он переспросил:

– Туда? Воевать?!.

Львов кивком подтвердил и налил обоим.

– Погоди, куда бежишь? Закусим. И что это значит, за ленту? Это что, забег легкоатлетов? Тоже, выдумали! И кем? Под чье начало? Нынешним генералам наш майор-«афганец» сапог бы не доверил чистить. Да что майор – капитан! Нет, нечего там голову класть, пока тут, – он указал куда-то наверх, – одна корысть в головах.

Слово «корысть» он произнес с ударением на первый слог.

– К тому же ты здесь всех так «любишь», кроме пса, что поубивать готов… Сам же говорил!

Львов усмехнулся.

Волхин продолжил бы переубеждать «старлея». Но вспомнил о дочери. Сколько раз он старался отговорить ее выйти замуж за последнего ее ветрогона! На гладкой морде же написано, что ходок и сволочь отменная. Артист больших и малых… Академических… Нет, выскочила. «В Москве, папа, жить должно быть интересно. Тут свое минное поле. Ты по своим полям находился – теперь мне не мешай». Он и не мешает. Только как можно сравнивать – его государство на те поля направило, а тут – по своей воле и за свой интерес. Тоже мне, за артистом замужем побывать… Счастья – полная горница. Предлагал ей хоть Катеньку взять к себе, так нет. «Сначала компьютером обзаведись, а потом ребенка приглашай. Что ей в твоем мезозое делать?»

Слово это, «мезозой», обидело. Прямо заноза в сердце.

Худой, сухой ладонью Александр провел над столом. Волчьи глаза пыхнули сухим пламенем. Так горит сухой спирт.

– Ямэ[2], Иваныч, выпьем да закусим. Все решено. Я не к тем, я к этим. Они умеют и хотят. Да что я тебе говорю, ты же за сводками с полей не следишь. Расчехлись, и выпьем как люди, дай бог, не в крайний раз.

Волхин нахмурил густые седые брови. Крупный, картофельный нос побагровел. Он взял графин и молча разлил, точно под кромку.

– Брось, Иваныч, не хмурься. Я же не один такой. Много наших ушли, многие еще придут. За правое ведь дело. Если генералы плохи, так что же, руки в гору? Или, как ты, на завалинку?

Львов рассмеялся сухо, а глаза его остались стальными, они измеряли лицо хозяина точной мерой. Львов любил этого человека, и ему жаль увидеть на крупном, еще красивом лице признаки старения. Увядания.

– Надо бы тебе почаще к людям. К Катьке со Светкой.

– А что так? Чем я плох стал? Стол, вроде, не сиротский накрыт. Вот и рука наливать водку не по норме, а по совести пока не отвыкла.

– Да бог с тобой, Иваныч! Мне ли тебя столом сиротским пенять? А лицо у тебя, уж извини, дичает.

– Ты, старлей, следи за псом, а за мной – ни к чему, не надо, молод еще, – обиделся, надул по-детски губы Волхин.

– Молод – молод, а кулак – как молот, – миролюбиво отозвался Львов и приставил кулак к собственному тонкому прямому носу. Лицо Волхина помимо его воли расплылось в улыбке. Убедившись, что гроза миновала, Львов пригубил рюмку беленькой и – о своем, о главном.

– Тут такой коленкор, Иваныч. Шарона я на тебя оставляю. Уж не взыщи.

Лафитник, уже было коснувшись нижней губы хозяина, вернулся на место, в вымороженный кружок.

– Это как так?

– А как? Я не границу сторожить иду. И не в саперы. Хотя какой из Шарона сапер – ленивый и умный, зараза. Ему бы в политруки, он подкованный, да не возьмут, языками не владеет. Так что прости, на тебя, старый, одна надежда. Нет у меня никого… Никого надежного. А пес тебя признает. Послужи еще раз родине вот так, заочно. Типа через меня. Не в приют же мне его сдавать!

– Типа, типа… Уже послужил. И очно, и безналично тоже. А заочно студенты учатся, – проворчал Волхин, но не зло, не сердито, а, скорее, задумчиво. Вот ведь, всё не так, а как отказать? Не откажешь.

Он решительным жестом поднял рюмку и выпил. «Все не так с этой войной. Ну все не так. Не дельно воюем, не по-жуковски, не по-суворовски, а все равно, если до самого доведут, то и он, Виктор Иваныч Волхин, сгодится, и не заочно». Обидело это занозистое словосочетание – «послужи заочно», под самый ноготь залезло, так что не вытащить… Хуже мезозоя.

– А этот твой, – Волхин не захотел называть пса по кличке, – этот твой не помрет с тоски? Он, поди, кроме тебя и людей не знает. Я вот исключение. Или по следу протекторов не потащится за тобой? Я за ним гнаться не стану – ты учти.

– Не побежит. Я с ним воспитательно-пропагандистскую работу провел, как тот политрук Клочков. Важность задачи он осознал, значимость исторического момента прочувствовал. Не то что некоторые, – послышалось Волхину. Пес тем временем подошел ко Львову и потерся носом о его колено.

– Нынешних политруков только собакам и слушать. Говорить-то нечего, кроме долларов, идей нет как нет. Хорошо хоть твой ушастый со мной политграмотой заниматься не будет. А если попробует, я ему голодовку устрою. У меня не забалует! – повысил голос Виктор Иваныч.

– Ты его мистикой твоей не будоражь… Как это – трансцендентально-кинетической…

– Еще чего, это не собачьего ума дело!

Львов поднял кулак, мол, «но пасаран». Все, значит, улажено, все ровно и все хорошо. Теперь можно на фронт со спокойным сердцем.

– Завтра? – верно понял его знак Волхин и прикрыл веки.

– Да, завтра. Через Москву, а оттуда на Ростов. В Москве ребята справный бронник обещали подогнать, и еще всякое разное. Сейчас ведь так – сбор в «телеге» кто-то из ходких открывает под изделие – под тепловизор или прицел, или под сухпаек для снайперской пары; две-три недели и готово, народ в теме и в духе, деньги приходят как по свистку – не как у Шойгу. Народ не подведет, так что дошагаем до победы, – ответил Львов на незаданный хозяином вопрос.

Волхин тяжело вздохнул. «Народ-то да. А начальники? Они к чьей победе топают?» – еще вчера поинтересовался бы он, а тут – смолчал, удержал в себе такие слова. Ни к чему они «старлею» в его пути да на дорожку. Вместо них другое спросил:

– В Москве как, успеешь моих навестить? Я бы Катеньке и Светлане кое-чего собрал бы с огорода. А, как ты, забежишь?

– О чем речь, Иваныч… Найду время. А нет – через ребят передам. Они не кинут, не сожрут твои ценности. Ты же Свете не водку с виски шлешь, верно?

– Ты сам передай, будь ласков. Что там твои ребята…

– Ладно, принял. Сам.

Только услышав это надежное «сам», Волхин поднял белесые веки и посмотрел в глаза Львова. Было в том взгляде что-то собачье.

Поутру, стоило только подняться из-за холма ровному колобку солнца, Львов выезжал с участка. Холм, длинный и невысокий, отделял поселок от огромного озера, которое гуляло туда-сюда, от берега к берегу, качало тяжелую черную воду. Среди старожилов ходит легенда, будто здесь солнце оттого белесое, а не густое, что яичный желток, что поднимается оно прямо из вод Ильменя и смешано с песком.

Львов прощался с Шароном долго, а с Волхиным – минуты не прошло. Руки скрестились в крабовом хвате, плечами стукнули друг дружку – и довольно. Волхин не стал глядеть вослед автомобилю, когда тот выехал на Посадскую улицу и меж полей земных, бурых да глухо зеленых, покатился в сторону Свято-Юрьева монастыря, чей золотой купол был виден издалека и блестел маяком в небесном поле.

Волхин взял в кулак повод и намотал его на руку так, что он не давал лага собачьей шее. Но пес и не рвался по следу, он послушно и понуро последовал за человеком, который был ему давно знаком по дурному запаху сигарет и по всяким другим особенностям, в собачий список которых, размещенный в носу, внесен кисловатый привкус старости. Голос человека тоже знаком и даже изучен. Не хозяина, конечно, голос, но тоже терпимый; в голосе Человека (так для себя определил этого индивида Шарон) есть нечто, что делает его похожим на голос Хозяина. И понятное, повелительное и оберегающее, доброе, не подлое. Пес проводил долгим взором створы тяжелых железных ворот, когда Человек затворил их и запер на крупный амбарный замок. Ворота ужасающе скрипнули, и псу померещилось, что уже от такого звука уберутся отсюда все чертовы птицы, все эти чайки, которых нет дома, в Рютино, а тут, по всему видно, им дали волю; и всякие галки, вороны, прочая суетливая шелупонь, которой участок Человека будто медом намазан. У Хозяина шелупонь так не наглела, и размерами они помельче – дятлы да синицы – и не орут, а щебечут. Дятлы – те вообще труженики. Хозяин гвоздь вбивает, а эти – клювами так же орудуют. Дятла уважать следует, не пустая птица. А здесь – либерализм, как говорит Хозяин.

Когда, отгородившись от чужих, Волхин отцепил повод и потрепал пса по холке, Шарону подумалось: «Ничего, обживусь пока». Очень плохо, что Хозяин уехал. Но он понял Хозяина. Он понял самое главное: это не предательство, которого ему не довелось пережить, но знание, о котором по какой-то причине ужасом живет в его животе. Нет, Хозяин не бросил его, Хозяину очень, очень нужно было уехать, и взять с собой пса он никак не мог. То, что не мог, – не вмещалось в понимание пса, как в самую большую печь не вместится целиком зрелое дерево, дуб или сосна. И все-таки Шарон принял это «не мог», потому что он понял слова «так нужно», не умом, а своим собачьим знанием не-слов и не-команд. Это – не предательство, а значит, можно и нужно перетерпеть. А значит, даже задаваться вопросом, вернется ли Хозяин, никак нельзя.

Первый день прошел, как и положено проводить день человеку с собакой. Человек занимался хозяйством в доме и в саду, он вытачивал из деревяшки фигурку, сидя у столярного стола на террасе, он готовил еду для себя и для животного, он кормил животное, вычесывал животному шерсть. А еще он курил, он глядел в небо и на воду Ракомки, к августу больше напоминающую болотце… Плоскодонка, а не речка. А ведь были времена, когда по Ракомке ходили пароходики… Что еще? С точки зрения пса, самым интересным (помимо еды и чесания, конечно), самым заслуживающим внимания было наблюдать за тем, как в руках Человека из полешка возникает нечто узнаваемое – Шарон силился понять, что же это, но не мог прорвать, продавить ту пленку, которая отделяет знание от того, что происходит между ушами, что кипит под крышкой лба. Пес топорщил уши и силился, силился, фыркал, будто это назойливая муха привязалась к животному и лезет то в его ухо, то в нос. Волхин отрывался от мужского рукоделья и, закидывая черные очки на затылок, вглядывался в воздух, все еще полный летним светом, взмахивал полотенцем, приговаривая: «Вот курил бы, и тебя бы мухи не мучили».

Псу нравилось совать нос под ветерок, производимый полотенцем, и он уже фыркал чаще и чаще.

– Ладно, ладно, не мешай. Парень, я не просто так, а твой портрет мастерю, потом Саше подарю, на память. Дай ему… уж не знаю кто, пережить нас с тобой.

Ближе к вечеру, когда солнце стало корольковым и перекатилось к городу, на сторону дальнего поля, Шарону захотелось повыть. Но он сдержался. Он знал, что Хозяин огорчится, узнав о таком его несдержанном поведении с Человеком.

А когда небо загустело над головами двоих обитателей дома на Великой русской равнине, хранящей останки воинов, воинов, воинов… когда протиснулась сквозь темно-сизый холст бледная луна, тогда между Волхиным и псом возникло недопонимание, если не сказать – конфликт. Шарон проник в дом, уселся перед телевизором, уставился в мертвый экран и замер, уши торчком. Так он просидел с полчаса. Волхин делал вид, что не замечает стойки гостя. Иваныч не собирался жить с животным под одной крышей, благо места и на террасе довольно, крыша широкая, с откосом, она укроет от ливня. А к зиме – Саша вернется. Конечно, он обязан вернуться. К зиме. Нет, собаке в доме Волхина не место, но и гнать животное, разбалованное Левиным, он в первый же день отчего-то не решался.

И вот пес сидел, сидел, да и сорвался в такой лай, что хоть всех святых выноси. Лай подхватили ракомские собаки, и пошло.

– Ты что хулиганствуешь? А? Я к тебе по-хорошему, а ты вот как? – осерчал Волхин. Он взялся за поводок. Пес попятился, прижал уши к затылку и изобразил на морде такое сочетание чувств, что Человек покачал головой, сам уселся в кресло и задумался, что же он такое изобразил? Что себе думает? Чего хочет?

Тем временем собачий лай несся отовсюду и превратился в хор, где-то вступил хозяйский женский голос, и он уже сулил карами чьей-то пустолайке. Цыганская собака узнаваемо визжала переливами – ой, ромалы! Надо же…

– Ну, брат, устроил ты хор Пятницкого. Тоже мне, дирижер. Гергиев ты, а не Шарон! Что, нравится самому? Живо? А? И не совестно?

Пес понял Человека по-своему и снова уселся в стойку перед экраном, вытянув спину в струну.

Тут Волхину вспомнилось: надо же, ведь он у Львова телек привык смотреть!

– Ну что, а если посмотришь, то угомонишься? Дашь мне покой, наконец, уйдешь на террасу, зверь?

Не ожидая ответа, Волхин вытащил пульт, обтер его о штаны и нажал на красную кнопку. Экран моргнул и засветился. Собачий ракомский хор заглушила простенькая, но забористая веселая мелодия, забегали существа, не похожие ни на людей, ни на собак – с розовыми хвостиками и розовыми рожками, на кончиках которых колыхались шарики.

– Тьфу ты, опять не нашел… – о чем-то своем чертыхнулся Волхин, но вспомнил о госте, – что, будешь смотреть? Гляди, а я пойду, почитаю. Полчаса тебе. Я эту пендосную дрянь не люблю, а наши такое старье показывают, что колени ноют. А новое и снимать, поди, некому. Хотя тебе про волка и зайца поинтереснее смотреть, чем на эту розовую стыдобу…

Пес вытянул шею. Он сосредоточился на экране и на Человека уже внимания не обращал. Волхин покачал головой, положил пульт на тумбу под телевизор и ушел, но не в спальную комнату, а на террасу. Известная ему сила потянула его за собой, поглядеть на Луну, дождаться, когда вылупятся желтые цыплята звезд. Нет, звезды – хорошо, но надо позвонить дочке, предупредить – пусть хоть дома примет Львова, чаем напоит, покормит перед дорогой. Не на ярмарку, на войну идет. Ему вспомнились слова песни, которую Львов пел давным-давно, в Кунаре. «Когда мы были на войне…» Хорош был Львов – и голос, и на гитаре. А как стрелял с обеих рук из трофейного «Глока»! И сухой спирт в душе…

Сердце отяжелело, как перед дверью кабинета опасного врача.

Волхин достал сигарету, а закуривать не стал, только помял пальцами. Какое нынче высокое небо…И тихо! Собаки разом унялись. Слышно, как за холмом, на том берегу, у Ильменя, крякает запоздалая утка.

– Молчи, дура, тебе спать пора, – по-доброму обругал, но и посоветовал ей Волхин. «О чем она? Кто ее разберет, мозги-то утиные, а все туда же».

«Не то что Шарон, этот у нас умник», – пришло ему на ум такое сравнение, тем более нелепое, что оно вызвало в нем гордость за пса – вот ведь, мультики смотрит. А еще подумалось о том, как же вышло так, что жизнь, казалось, еще вся впереди, еще ее так впереди много, казалось-казалось и вдруг обнаружилось, что ее осталось только на хвостик. А внучка не едет. Зато – вот, пригодился. С собакой сидеть, чтобы один боец родину защитил. Так сказать, смысл жизни, смысл ее хвоста…

Так и не покурив, так и не позвонив, Человек вернулся в дом. Он зашел и замер. Пульт лежал на дощатом полу, возле крупной мохнатой лапы Шарона, а на экране вместо мультика – диктор федерального канала. Поначалу Волхин решил, что кто-то умер или что-то очень важное случилось в стране, но вскоре разобрался, что нет. Голос, выговаривая слова с окончаниями, словно ими гвозди забивая, вещал про то, как на южно-донецком направлении наши артиллеристы уничтожили склад боеприпасов и орудие американского производства «три семерки». Мужество и героизм проявили старший лейтенант Клочков и сержант Куимов, которые, попав в окружение…

Волхин, крякнув, наклонился к полу и с силой, как в гашетку пулемета, вжал в красную кнопку большой палец. Какой, к дьяволу, героизм! Чье-то бестолковство и чванство – этот героизм. Волхин был твердо убежден в том, что всю эту обезумевшую Украину с ее чубатой армией, с ее нацистами, Россия прихлопнула бы как муху томом БСЭ, если бы не предательство кого-то наверху и страх перед американцами да немцами. Страх и предательство – две эпидемии, распространившиеся среди тех, кто отдавал приказы и командовал народом, командовал Клочковыми да Куимовыми… Страх, лень, чванство и предательство – вот корни чьего-то героизма. Мужество и долговременная верность долгу – долгий долг – это совсем другое дело. Такой закон он сам усвоил на своих войнах. Вот поэтому он не смотрит новости.

– А ну, пшел отсюда! Еще будешь у меня свои порядки наводить! Нечего тебе смотреть, не собачье дело, дура! И хозяин твой – дурак: не та, не наша война…

Иваныч хлопнул ладонью по тумбе так, что экран заморгал. Шарон все понял. Поджав хвост, он проскользнул тенью мимо ног Волхина и длинным овчарочьим носом боднув дверь, выскочил на улицу. До утра его Иваныч не видел и видеть не желал. Ему потребовалось время, чтобы унять нахлынувшее возмущение. Не на собаку, конечно. Умная псина, раз сама программы переключает, но все равно должно ей место знать! Нет, на себя разозлился, а на что именно – бог знает. Конечно, наша это война, просто и ты для нее стар, и не наши ей командуют. Хотя, не дай бог, придет Горбачев, и вообще все сдаст. Начал с Хоста и Баграма, потом Армению, а потом всю страну большую – и нету других забот. Уж лучше так, с героизмом… Запутался… И Светлане не позвонил…

Волхин прикрыл глаза, посидел так с пять минут, глубоко вдыхая и долго не выдыхая тихий воздух.

Придя в себя, он первым делом набрал номер дочери. Та ответила, но ее деловой тон не устроил отца. Что значит: «Да, папа, все нормально. Голос? Нормальный голос, устала на работе. Приходится трудиться некоторым, папа. Масло 100 граммов – сотня и больше. Катин тренер по теннису в Грузию уехал от ваших игр в войну, надо нового искать, новое – всегда дороже старого». Такой разговор. Волхин послушал, послушал и рассказывать про Львова счел неуместным, унизительным, что ли. Снова рассердившись, разволновавшись, он оборвал разговор, изобразив усталость, выпил таблетку тазепама и в самом деле отправился спать…

А не спалось. Разное лезло в голову. Примерещился Кунар. Костер, дышащий голубым огнем, ровное лицо, произносящее слова о явленном и о движении. Движение – это только движение сознания, которое мы воспринимаем как время. «Улитка обладает неясными ощущениями окружающего и инстинктивно отползает от сухого поля уже объеденного листа, на котором она оказалась, и тянется к необъеденному краю листа. При этом ей кажется, что край листа движется к ней, а не она к нему. Этот край появляется перед ней так, как для нас появляется утро», – рассказывает лицо. На скулах – голубые отблески. И вопрос молодому от старшего: если все уже явлено, и только не видно еще сознанию, находящемуся в движении, то, значит, уже есть итог борьбы с «духами», и незачем бороться? Пыхнуть местного табачку, прикрыть веки и представить себя у края листа, пока «духи» сбрасывают в ущелья «красных учителей»? И странный ответ молодого: «Петр Успенский так считал: улитка – одномерное существо, а собака – уже двумерное. Но дом, например, она целиком, сразу со всех сторон, не видит. Человек – он трехмерный, он может дополнить зримое воображаемым. И так далее. А дополнить прошлое будущим – это особенный Человек. У него уже нет выбора». От невозможности овладеть этой мыслью, от безумного напряжения души, Волхин провалился в сон.

И снова Чатрал. Черные скалы, и спина первого номера, каска, автомат, солнце, повисшее чугуном на шее. И другой чугунный пуд – в животе. Этот чугун – страх засады, страх оказаться раненным в плену у «духов». Кунар перемежался с образом дочери, внучки и себя самого – Светлана нисходит в залу роддома, с лестницы, у нее изможденное серое лицо, обрамленное жидкими желтыми волосами, нос острый, как у Буратино, фиолетовый больничный халат. На руках – конверт, белый-белый как снег, а над конвертом плывет бурое личико. Крохотный морщинистый старичок. Личико раскрывает веки: на Волхина, молодого, крепкого, счастливого, глядят внимательные васильки глаз. Здравствуй, мир, я – Катя.

И он принимает конверт, обнимает его своими крупными ковшами ладоней – Катя ничего не весит, а руки напружинились так, словно они держат три пуда. Он – в страхе. Только это совсем другой страх. Волхин проснулся и так лежал с закрытыми глазами, катал мысль по изгибам памяти. Да, как сейчас это было. Собственно, это есть и сейчас – ведь то, что он помнит – оно и есть сейчас? Хотя тогда наверняка оно было не совсем так, или даже было так, только он сам был другой!

А что, если и всё другое – всё то прежнее, справедливое и честное, не буржуазное – всё то, что Светлана обидно клеймит «совком», – оно тоже, сейчас? – испугала его такая мысль. Но двинулся по этому пути Волхин: что если так и должно быть, и это и есть идеальное – воспоминание о том, чего так не хватает именно сейчас? И оно – тоже правда, только не полная, не вся? А это что значит? Это не значит ли, что переписывание истории под вкусы дня сегодняшнего – не такое уж чудно́е дело, не такое уже подлое и безобразное, потому как оно – дело естественное? Но ведь это неправильно! Это – третий страх, который забрался туда, к тому органу или к той пустоте в теле, где средоточие чего-то самого главного. Что это, самое главное?

Виктор Иваныч поднялся со своего ложа с дурной головой. Он тер виски, веки и затылок, с силой вдавливая в него пятку ладони, а потом неодетый, босиком вышел на террасу. Подошел к самому ее краю, с которого открылось ночное, еще звездное небо. Он вгляделся в бесконечно глубокую высь. Черноту только начало размывать молоко рассвета. Волхин нашел свою самую яркую любимую звезду, альфу Большого Пса, а проще – Сириус. С минуту они глядели друг другу глаза в глаза. Волхина смутило то, что звезда, как ему показалось, оказалась не на своем месте. Левее и выше ее законное положение, уже ему-то не знать! И тут непорядок! Стало зябко и снова неспокойно. Вздыбившаяся в ночи память не только не выровнялась, а еще сильнее скривилась, как будто в подобии с небом, которое тоже помялось, наморщилось, как использованная простыня, и столкнуло звезду из лунки, облюбованной ею, насиженной световыми тысячелетиями. Тогда Волхин оставил небо в покое и перевел взгляд на землю. Где пес? Он почувствовал обиду на это существо, как будто из-за него он плохо поговорил с дочерью, не нашел для нее слов добра, не сказал нужного и вышел старым сварливым брюзгой. В свете ночного фонаря, что недавно повесили на Посадской улице, он нащупал ослабевшими глазами силуэт живого тела и две красные точки зрачков. «Ну, добро, теперь смотри у меня», – произнес про себя и вернулся в дом. Лег снова, сразу уснул.

Поутру и даже днем обида не прошла, хотя Волхин мнил себя человеком, избавленным от злопамятности. «Зла нет, есть непонимание. Злиться глупо, понимать – утомительно. Проще забыть» – такую формулу он предложил сам себе, когда был моложе. Был такой период в жизни – «умничанья». Это уже когда отстроился здесь, у Ракомки, то «опростел». На людей по отдельности не обижался, разве что – на Светлану. А еще – на страну, на ее новейшую историю и власть целиком. Ладно.

Само собой, псу он наготовил варева, остудил немного, выставил наружу. Но животное даже не притронулось к еде – ни сразу, ни днем. «По Хозяину тоскует», – сердито сказал себе Волхин, отогнав подозрение, что и пес мог обидеться на него. Пообедав сам, Виктор Иваныч, все-таки озабоченный отказничеством Шарона, подошел к нему с котелком, почесал за ухом, но пес отстранился.

– А, так ты! Ладно, давай иначе зайдем.

Он взял телефон и набрал номер Львова. Услышав в трубке глухой мужской голос, он не признал знакомого.

– Саша, ты?

– Я, а кто же еще? Хотя надо глянуть в зеркало, чтобы убедиться…

Волхин догадался: «старлей» накануне нещадно пил. Отвык у себя на озере от московских-то порций.

– Вечер с боевыми товарищами равен удару тяжеловеса по печени? – пошутил он, хотя на собственных губах – горечь. Мог бы Львов пить с ним, а не с какими-то приятелями. Или лучше бы к дочери заехал-зашел, вместо того, чтобы по ночам колобродить.

– К Светлане-то заедь, – не дождавшись ответа, напомнил он.

– Извини, Иваныч, не успею. Отбываю. Я твою посылку своему бойцу передал, он завезет и не забудет. Он у меня надежнее немецкого фельдъегеря.

«При чем тут немцы, при чем тут егеря! Мало на мою голову одного немца, так ты даже простую просьбу не выполнил! Попробовал бы у меня в отряде забухать»! – резко взвинтился Виктор.

Все вокруг, все в дурацком человеческом мире происходит теперь само собой, без его участия – на Украине русские воюют дурацкую войну, хотя по уму, по его разумению, давно, еще при советской власти, обязаны были прихлопнуть бандеровскую гадину. Дочь живет свою жизнь с маслом по сотне за сто грамм, с танцами. Чертов пес-немец – не желает подчиняться и смотрит новости о войне. И даже Сириус отказывается соблюдать привычный миропорядок. Весь вселенский хаос обрушился на виски Волхина, и он ощутил себя дряхлым трехмерным Человеком, испытал на себе всю тяжесть истинного стариковства.

– Иваныч, ты что там засопел в трубку? Не молчи, дай позывной посредством голоса. Огорчился? Прости. Незачем я Светке, несвежий и пустой. Сам посуди. Не на курорт еду, надо быть пустым и злым. Ты же знаешь…

Волхин облокотился на качкое перильце, ограждающее террасу. Подумалось, что надо укрепить, и такое практическое соображение успокоило секундное смятение души и кровообращения.

– Злым, пустым, – ответил он. – А то мы здесь все полные и добрые… Простую просьбу… Ладно, бог с тобой, она тебе не сестра и не дочь, в конце концов. Я с другим. Скажи своему фрицу пару ласковых, а то не ест, не пьет. Развел тут тоску по хозяину. Нет, чтобы женщина по тебе тосковала, Саша, а то собака… Я ей сейчас трубку дам, убеди уж, будь ласков…

– Вот как… Каждому свое, Иваныч. Вот победим чертей, там пусть и женщины поплачут, потоскуют. А мне пока и пса моего довольно. Чем ты его… расстроил?

– Вот еще, расстроил!.. Это он меня расстроил. Так что, будешь с ним говорить?

– Валяй, Иваныч. С похмелья только с Шароном и разговаривать. Ты еще спеть с ним предложи…

– Ты, Саша, не дерзи мне, еще молод. Что-то все взяли за моду меня жизни учить. Даже твой немец свои порядки наводит. Телевизор сам смотрит, программы переключает. А жрать – так нет. Голодовку объявил, упрямец. Беспредел.

– Ах вот что! Ну, Виктор Иваныч, давай мне этого иждивенца. Сейчас пару ласковых от меня услышит…

Волхин приблизился к Шарону, присел на корточки и включил громкую связь – так-то он обычно беседовал, прижав телефон плотно к уху по давней привычке, оставшейся со времен телефонов с большими ушастыми трубками, что были приделаны к аппарату гибкими – с мелкими колечками – шнурами-ошейниками. Пес отворил одно веко, затем другое, а когда над самым затылком раздался глухой голос Хозяина, он вздрогнул, разинул пасть и высунул язык, который влажным кончиком коснулся стопы Человека. Волхин пошевелил большим пальцем.

– Ты ешь давай, не выпендривайся. Не подведи меня, договорились же по-человечески! Все, мне некогда тебя воспитывать, я на войну еду, или забыл? А тебе было поручено за домом Иваныча следить, за порядком. И его не огорчай. А то он сам тебя огорчит до невозможности. Если включит полковника – пеняй на себя. И все, давай без прощаний взасос, дружище. Жди меня просто…

Волхину показалось, что Львов что-то еще хотел сказать, да передумал. Виктор Иваныч тоже не нашелся, как продолжить; так они в тишине подышали в трубки. Львов первым нарушил молчание.

– Ладно, Иваныч, сладишь. Поладите. Бывай. Мне только «колготки натянуть» – и по делам. Санчо Пансов у нас нету, мы бронники со шлемами сами достаем.

– То-то и оно, что сами, а не министр обороны. Дожили…

– Хорош, Иваныч. Будь. Сам ведь рассказывал, как перед Тадж-Беком[3] без бронников остались из-за какого-то складского жлоба. А был тогда самый-самый СССР, самый сок. К слову, у моего отца грамота была за танк, который тогда построили на деньги, собранные школьниками. На его деньги. Знаешь, кем подписана была грамота? Лично товарищем Сталиным.

– То-то, что Сталиным. Война-то другая была, и не мы начали.

– Ну да, скажи еще, что не готовились. У нас всегда одна война – народная. Водка – столичная, а война – вот такая. А в Отечественную 1812‑го, тогда разве народ свои полки не собирал, не обувал-одевал, не оплачивал?

– Ты еще Куликово поле вспомни.

– Вспомню. Там тем паче. И вот еще что, Иваныч: кому как не тебе, как коммунисту-мистику, помнить заклинание фельдмаршала Миниха, что это государство управляется непосредственно Богом, иначе невозможно понять, как оно существует[4].

– Сам знаешь, о чем я и почему. Миних… То-то и оно, что был Миних. Буду я. И ты – будь…

На том закончили. А закончив, Волхин обнаружил, что Шарона уже нет возле его ног, пес ожесточенно хлебает из миски, аж шерсть на загривке топорщится. Виктор Иваныч покачал крупной тяжелой головой. Улыбка родилась на его губах. Злоба схлынула, как грозовая вода – в песчаный грунт.

«А ливень бы не помешал, – подумалось Волхину, – дождя нет и нет, трава сохнет даже без жары. Утренней росы, что увлажняет землю с последних дней августа, ей не хватает, стебель желтеет. Сохнет, как от мирной жизни и как в отступлении сохнет, желтеет трубчатый душевный организм».

Волхин отправился за ведром и принялся таскать воду от крана к деревьям. Начал он с любимой своей березы, что стройным силуэтом возвышается над домиком и над другими деревьями – свеженькими, только окрепшими сосенками, канадским кленом, раскидавшим ветви медным веером, не ввысь, а вширь, над яблоньками и сливовым деревом, этим летом бедными на плоды после налета странных, крохотных, да страшно прожорливых жучков. Потом вода досталась двум крохотным дубовым росточкам, поднявшимся из желудей, зарытых им прошедшей осенью. Волхин загадал тогда: поднимется хоть один – и будет Светлане личное счастье. А тут – оба. Светка и Катя…

Пес поначалу наблюдал за трудами праведными издалека, из тени, которую на его морду набрасывал дощатый высокий пол террасы. Он мерял взглядом березу и то, как ласково кладет на ее ствол усталую ладонь Человек. Он считал шаги долгого пути Человека, ковыляющего с ведром к дубкам. А когда дело дошло до сосенок, что распустили зеленый колючий пушок, Шарон поднялся и пошел следом за Волхиным. А когда тот, на полпути, опустил на землю полное ведро, чтобы передохнуть, овчарка ткнула морду в воду, фыркнула и полизала холодную прозрачную зыбь. Круги, побежавшие по воде от его носа, его заинтересовали. Иваныч порадовался, заметив это: «Ну вот, так-то лучше», – подумалось ему. Он схватился за дужку с новой силой.

После обеда Волхина нестерпимо потянуло в сон. Так он натаскался воды, так натрудил локти, колени и спину, что рухнул на кушетку и проспал до вечера. Прежде за ним такого не водилось. Да, бывало, приляжет с книжкой, бывало, вздремнет, отложив ее в сторону, под бок, но накоротко, так что обложка остыть не успеет от державшей ее ладони. А тут – обед проспал!

Волхину мерещилось, как он однажды выгреб свое тело из свинцовых неудержимых вод Иртыша, вознамерившегося унести его за собой куда-нибудь в Китай. Но тело справилось с мощным потоком. Оказавшись на берегу, Виктор распластался на песке в изнеможении, и представилась ему вся его жизнь, не в последовательности событий и переживаний, а совсем иначе, разом и целиком. И отцом, и матерью, и самим собой. Это случилось сразу после возвращения из Афганистана, но не мерещись ни чужие горы, ни лица под чалмами, похожие на печеные тыквы, ни чужие разрушенные тела и дома, ни совсем другое – ни детство с первой любовью, ни каникулы с мамой в Феодосии, где впервые он попробовал трубочку с ванильным кремом, ни, ни, ни… Разом и целиком – это было, как его береза, и стройная и высокая, и одна и за себя, и за дубки, и за любовь, и за дружбу, и за родину, и за смысл. Как береза ночью, под звездой и в свете луны, одной женственной тенью над крышей домика. Женщина, покрытая шалью…

И снова сумрак сознания понес его мнимое тело свозь черные скалы, на спасение солдатиков отряда, давно погибших под минами душманов, которые укрылись за грядой над ущельем. Эти – умельцы делать засады. Сон вернул мнимое тело Волхина в ту точку времени, где он, командир группы спецназа, принял решение, каким путем идти. Он принял неверное решение – и не успел. Он снова и снова гнал себя и бойцов другим путем, тем путем, как предложил сержант, но снова и снова оказывался на месте, где раскиданы куски тел да гильзы, да засохла кровь на широких камнях. И черные птицы в белой от солнца вышине. И вой волка, отпугивающий стервятников.

Когда Волхин открыл глаза, за окном стояли сумерки. Из гостиной донесся мужской голос. Стряхнув с себя тяжелое воспоминание, Ильич, шаркая и путаясь в ногах, не найдя привычных разношенных тапок, поспешил на голос. Его взору предстала такая картина: светился экран телевизора, шли новости, а перед ящиком сидел пес, уши – антеннами. Пульт – на полу, перед ним.

– Ты что, опять за свое? – воскликнул хозяин. Шарон обернулся. В черных диких глазах Человек различил нечто, что заставило его вздрогнуть, как будто неожиданно порыв ветра распахнул дверь, а на пороге – фигура в черном плаще. И Волхин сник, он «поймал» тишину.

Корреспондент, здоровый взрослый дядька, бежал по глубокому окопу. На голове – каска, тело обуто в пыльный бронежилет. Он двигался в пол-оборота, на ходу объясняя Волхину, что происходит и с какой целью он бежит. Оператор, видимо, бежал перед ним, спиной вперед, камера то и дело подпрыгивала, но все же не выпускала из рамки лицо корреспондента – съемка велась вплотную, так что на щетине, подернувшейся сединой, виден был мучной налет пыли. Говор у репортера – округлый, ровный. Северный у него говор. Вологжанин? Рядом резко хлопнуло, свистануло.

Волхин упал, должен был упасть, но не получилось, ноги подвели, и он только просел в коленях, зажмурил глаза и пригнул голову. Живот вспомнил чувство одномоментных ужаса и счастья. Овладев собой, не глядя по сторонам и, словно стесняясь пса, он нащупал у стенки стул, пододвинул его и опустился на сиденье. «Привычка… Лучше зажмуриться и упасть, чем оказаться жмуром», – произнес он, объяснив свидетелю свое поведение.

– Раненого трудно тащить по траншее, она, видите, изгибается, а самому в рост не подняться, нас дрон обнаружил, теперь укры укладывают нам 82‑е.

Репортер спотыкается и отстает от оператора. Камера выхватывает план: оказывается, корреспондент одной рукой и за один конец тащит мягкие носилки, а в них завернуто тело. Носилки похожи на плащ-палатку. Тело стонет и изгибается. В кадр попадает другой боец. Он набегает на камеру и подхватывает носилки за ближний край. Бег возобновляется. Снова хлопает. За ударом следует восторженный вопль: «Мля, прямо в шлемак хлебануло… За братку вторую свечку»… Камера ловит небо, слышен шорох плащ-палатки о песок, слышно дыхание пристяжных.

– Цел, Батя? – голос репортера.

– Тряхануло.

– Камера ёк? («Ёк» у него выходит, как «иок».)

– Не, нормуль…

И снова борода в муке. Сочная капля пота дрожит на кончике крупного носа и срывается. Камера следит, следит за ней и теряет из вида.

И тот же голос, высокий, молодой, изумленный: «Мля, мне с утра братка свой кевларовый шлемак одолжил, мой сердюковский мне ухо на хрен натер! За братку в церкви – вторую свечку…»

Слово «свечка» потухло в хлопке следующего разрыва.

– А это «полечка», бесшумная мина, – репортер продолжил рассказ на бегу. Дыхание сбивается, тело раненого цепляется за корягу или что-то другое, он издает пронзительный стон, который переходит в вой. Протяжный вой волка. Репортер с усилием прорывает носилки сквозь препятствие. Он напрягает мышцы, бычит шею, слова застревают в горле, в ушах – только вой. Волхин сердится, привстает, подтаскивает стул к самому экрану. Там же наш раненый, наш, наш парень, наш боец! Давайте, ребята, давайте, милые! А где, сука, наша арта, где прикрытие с воздуха? Где «Аллигаторы»? Когда мы последними уходили из Мазари-Шарифа, на пятки наседали моджахеды, но над затылками повисли «Крокодилы» и оттуда удерживали периметр, пока спецназ не решил задачу. Так где они теперь, братья-ветролетчики?

И тут он осознал, что сверлит дыру в виске – это воет, подзывает к раненому пес Шарон.

– Замолкни! Что толку орать! – одернул собаку Человек. Шарон отозвался злобным лаем. Он приподнялся на передних лапах и оскалился. Мол, сам замолкни.

– Ну что ты орешь? Ты что, можешь помочь? Был бы там, тащил бы хоть носилки. Видишь, даже ручек у них нет. А мы с тобой тут, пенсионеры хромоногие. Видишь же, колени как в бетон залило. Поехал бы с Сашей, там бы и орал…

Услышав такие слова, произнесенные Человеком тише прежних, собака замолчала, снова уложила морду на передние лапы, глаза закатила наверх и замерла. Только острые уши шевелились, то топорщились, то прижимались к голове. В возникшей тишине до слуха донесся голос журналиста, обрывок его фразы:

– Ух, всё! Дотащили, блиндаж. Теперь дело за «шприцами», то есть за врачами. Запорожье, Павел Кошкин, для ВГТРК.

Репортаж закончен. У ВГТРК в студии – сменилась тема. Что-то про страшную коррупцию армии Украины. Волхин про украинских воров слушать не стал. То есть продолжил слушать, только как бы не слышал, оказавшись, как в аквариуме. Мозг отрицал звуки, выражающие слова, хотя до него доносились колебания тел, плывущих далеко-далеко по водам смерти, доносились шевеления трав, связующих эти воды с твердью земной… Полые продолговатые тела… Он глядел в экран, словно пребывая в ожидании сна, где снова появится Павел Кошкин и расскажет ему, покажет ему, что, как, успели «шприцы» или нет… И где-то там, рядом, в том сне, и он сам. А что с бойцом, которого спасла чужая прочная каска, одолженная ему на один бой состоятельным товарищем?

Мужчина сидел и сидел, глядел и глядел, лишь раз изменив положение тела – подперев подбородок кулаком, а локоть утопив в бедро. А пес лежал и лежал, шевелил ушами. И вдруг он вскочил на четыре лапы, встряхнулся, подошел к Человеку и положил ему на второе колено теплую голову.

– Ну, что ты? Как, морда, одолеем мы их? Что считаешь?

Волхин опустил ладонь на лоб овчарки. Подумалось странное – такой лоб, плоский, ровный, широкий – прекрасный аэродром для взлета бабочек.

Собака промолчала в ответ. Тогда Человек трижды легонько пошлепал шерстистый аэродром. Потом, охнув, поднялся со стула и вышел за порог. Оказавшись у края террасы, он крепко схватился за кругляш соснового перильца. Убедившись, что стоит основательно на ногах и качели в висках не свалят его, Волхин задрал вверх голову. Он ощупал контур, силуэт березы, а затем пошел выше в поиске своей звезды. Он осознавал и умом, и опытом нутра, опытом души, опытом всего знания себя, что в нем нечто основательное поменялось, изменилось. Но не как в автомобиле бампер, шина или даже мотор со сцеплением, нет, а как в слове – ударение, если слово поставлено в песенный стих. Поменялось после того, как что-то осязаемое, но не плотное, не твердое, прорвалось сквозь пленку, сквозь мембрану, что была растянута в нем, в его горле, между телом – сердцем и легкими, дающими воздух – и головой, мозгом, висками, где жил гнев – нет, не гнев, а раздражение. Гневом оно стало теперь, после прорыва. Гнев и ужас.

Волхиным овладел ужас под звездой, ужас истинного бессилия и одиночества. Рой вопросов, рой ос ворвался в верхние органы сквозь брешь в пленке. Где вертолетчики? Где звено поддержки? Кто, кто приведет наших… Куда? К победе? К спасению? Кто? И как же неумолима жизнь человека – что Львов, его «старлей», окажется там, а он, его командир – позывной «Ольха» – он здесь и ничем, никак… И зачем Львов – один как перст, как младший среди людей, а дочка Светлана водится с хмырями, с тусовщиками, с пустотой пузатой, и ей уже вообще не ведомо существование такой сущности, как мембрана в горле… «Надо удалить гланды, и не мучиться» – так скажет она. Упрощает, где может. Вот, доупрощалась со своим киногероем. И с прочими. Опростилась. Да и не в том дело…

Страшно, вот что – как же одиноко не ему, а псу Шарону! Жуть! Он же остался без Хозяина. А Хозяин для него и есть вся жизнь! Вся любовь, вся осознанность и осмысленность существования! Пес знает, как неизбывно и полно его одиночество. Иначе зачем он глядит в экран и воет? Что, из-за привычки, нажитой в глухой берлоге Львова? Ерунда. А ведь до прорыва в пленке сам он, Волхин, так бы и решил, так бы и объяснил. А сейчас – нет. Только и это – не то, а вернее – не все… Подобно одиночеству пса Шарона другое одиночество. Одиночество Человека, оказавшегося без Хозяина. Одиночество человека под звездой, возле тени стройной березы, покрытой шалью… Белый ствол можно только угадать в отсвете Луны. Одиночество, подобное… А подобие – как подобна дыра в зубе пещеры в скале. Малое – огромному. Атом – космосу. Где хозяин?

Пальцев коснулось мягкое, влажное. Пес носом потрогал свободно повисшую руку и лизнул ее, наклонив голову. Не дождался ответа. Сел возле Человека, к ноге, и также устремил взгляд ввысь, к звезде.

Над участком прошмыгнула птица. Оставила на темном бархате неба еще более темный след, как будто коготком чиркнула по пыльному роялю. Шарон с опозданием обернулся и фыркнул: «Что разлеталась, дура, мешаешь нам созерцать…»

– Ну, что ты снова… А, Шарон? Что ты фыркаешь? – впервые по кличке-имени назвал пса Иваныч. – Это просто птица. Песня была такая, про нас, молодых. О чем поешь, ночная птица, одна, в осенней тишине[5]. Сейчас не поют таких песен… Ну скажи, кто тебе такую кличку догадался дать? Ты хоть понимаешь, кто такой Шарон? Нет, будешь ты у меня Шарик. Нет, какой ты на хрен Шарик! Будешь Жуков. Нет, ты же немец. Наш немец. Минихом будешь? Вот!

Виктор Иваныч вслепую нащупал собачью морду и прижал к своему бедру.

– Вот так, Миних. Будем, да?

Собака в ответ лизнула руку.

Одиночество нисколько не усилилось, оно изменилось. Оказалось, что это состояние, это отношение с окружающим и с самим собой, так же, как и грусть, имеет такие разные оттенки, что даже и одним и тем же словом стыдно, коряво их называть…

Часть вторая

Герои времени Z

Евгения Широкая-Ляшко

За русский мир

Победить может лишь тот народ, который выступает единой нацией. Герои времени Z не только на поле боя. Они и в тылу держат оборону: поддерживают мирную жизнь, хранят традиции, воспитывают детей, заняты волонтёрской работой…

Выездной концерт

Нарядные зрители, поглядывая на часы, ждали, когда поднимется занавес. По расписанию детский спектакль, посвящённый Дню защитника Отечества, должен был уже начаться. Многие взрослые вопросительно бросали взгляды на яркие лампы: почему-то свет в зале ещё не потушили. Детвора весело шумела, предвкушая представление. Вдруг за кулисами началась какая-то возня, а через пару секунд прогремел выстрел. Люди в панике бросились к выходу. Началась давка, крики.

– Это предупредительный! Не будет такого праздника скоро! Уходите по-хорошему! – прорычал молодой человек в камуфляже, возглавлявший таких же, как он, пару вооружённых бритоголовых парней с наколками нацисткой свастики.

Он размахивал пистолетом перед седовласым режиссёром, за которым пряталась побелевшая как мел директор театра.

– А вы кто такие? – осведомился режиссёр.

Тройка молодых людей оживилась:

– Мы новая власть! Теперь всё будет по-новому! Нет русскому языку! На мове размовлять будем! Спектакли на украиньском ставить будешь!

Мужчина иронично подметил:

– Как я погляжу, вы пока сами мовой не владеете.

Парни оскалились, а директриса моментально вцепившись стальной хваткой в руку режиссёра, зашипела:

– Владимир Константинович, не злите их.

– Слышь, что начальник говорит? Не зли нас! – хохотнул вожак и махнул соратникам, – идёмте, актёры разбежались, зрители тоже. Задача выполнена.

Когда тройка скрылась из виду, директор отстранилась от Владимира Константиновича, оправила пиджак и возмущённо заявила:

– А я предупреждала, что так будет. Надо было сразу отменить представление, когда они попросили в первый раз. Ну, поймите вы! Это же подростки. Подурачатся, перестанут. Сами знаете молодёжь, они все по духу бунтари. Скоро всё станет как прежде. Просто надо переждать. А вы их, между прочим, провоцируете! Подумайте и побыстрее, пожалуйста, как обновить репертуар театра, не хотелось бы актёров в отпуск отправлять, сами знаете, разбегутся – потом не собрать будет. Проявите профессионализм, что мне вас учить как надо?

– Сегодня они с пистолетом Макарова дурачатся, а завтра с чем придут? Кто они вообще эти «подростки заезжие»?

– Вы опять? Время сейчас такое. Потерпите. Скоро всё будет хорошо. И чего нам вообще переживать? Вы что на украинском языке пьесу не напишите? Для нас всегда работа найдётся.

– Хорошо. Я подумаю.

Директор удовлетворённо хмыкнула и отстучала каблуками со сцены, а режиссёр стоял неподвижно. Взгляд мужчины проскользил по декорациям, задержался на подъёмных устройствах. Он покачал головой и пошёл в кабинет. Отыскал мобильник и набрал номер соседа.

– Василич, ты дома? Я зайду в гости?

– Дома, конечно, праздник же! Мясо на мангале к обеду собрался приготовить. Думал вечерком угостить, а ты сам объявился! Тебя же по праздникам не сыскать, ты же у нас заслуженный работник культуры, работаешь тогда, когда другие отдыхают. Приходи, в кои-то веки с мясом возиться поможешь.

– Жди меня. Вместе попразднуем.

– Договорились.

Через час у дымящегося мангала во дворе соседа, где ещё стояли изрядно подтаявшие сугробы и пробивалась куцая зелёная травка, состоялся мужской разговор.

– А людей? Ты да я, да мы с тобой? Потянем ли?

– Сына возьму.

– О, да-а-а. Это помощь. Сколько твоему Пашке? В девятом классе учится?

– В десятом.

– О, мужик уже большой! А вот ещё вопросик. Ну, тебе-то ладно, ты вдовец. А мне как Ольге сказать, куда я собрался? И сыновей у меня нет, дочки только.

– Василич, кто, если не мы?

Сосед почесал бороду с проседью и клацнул языком:

– Сам знаю, что некому. Это я так, по-стариковски ворчу. Когда идти предлагаешь?

– Серёга, сегодня надо. В праздничный день внимание у охранников, как ни крути рассеянное. Проскочим.

– И чё скажем? Здравствуйте, уважаемые, мы к вам с выездным концертом?

– А это мысль. Я гитару возьму.

– Тогда уж и форму давай наденем. Только светиться в ней не будем, под пальто спрячем, а то молодчики из «Правого сектора» приметят, и не дойдём куда хотим.

Скрипнула дверь в дом. Мужчины умолкли. К мангалу подошла соседка с младшей дочкой, и румяная девчонка задорным голоском отчиталась:

– Стол накрыт!

– Солнышко, а мы тут к бывшим сослуживцам на шахту хотим сгонять, с праздником поздравить. Ты бери с мамкой мясо, а мы потом присоединимся.

Супруга притворно надула губы:

– Мы там с девочками старались, стол украшали, торт испекли, а ты к друзьям намылился?

– Родная, не могу отказать. И вообще сегодня ж мой праздник.

Соседка покачала головой и, нежно улыбнувшись, произнесла:

– Смотри, чтоб недолго. Детвора торт растащит, на себя пеняй.

Он расцеловал обеих:

– Вы мне фото вас с тортом сделайте и ешьте, сколько душе угодно!

Дочка тотчас побежала в дом с радостным кличем:

– Папа торт разрешил!

Мать схватила кастрюлю с шашлыком и помчалась следом.

– Собирайся и к гаражу. Я с Пашей через пять минут выйду, – отчеканил Владимир Константинович.

– Так точно! – приложил руку к козырьку кепки Сергей Васильевич.

Пашки дома не оказалось. Отец прошёлся по комнатам и, вздохнув тихо, проговорил:

– Что ж, так даже лучше.

Он достал форму из шкафа и быстро переоделся. Тридцать лет прошло после того, как отслужил срочную службу, а она села как влитая. Но этот факт не радовал. С хмурым видом Владимир Константинович прихватил гитару. Он поймал свой сосредоточенный взгляд в зеркале.

– Так не пойдёт, – Владимир Константинович осуждающе покачал головой и «надел» нарядную улыбку, – теперь другое дело.

Вбежал Паша:

– Пап, ты дома! Сколько котлет разогреть?

– Бери с собой. Сейчас выезжаем.

Сын внимательно посмотрел на отца с гитарой: тот обычно не брал его с собой на концертные мероприятия.

– Что-то случилось?

– Случилось, сынок. По дороге расскажу. Я машину прогревать, а ты одна нога здесь, другая там.

Сын набросал холодных котлет в банку, нарезал хлеб и стремглав выскочил вслед за отцом.

Рессоры «Нивы» поскрипывали по дороге, ставшей к концу зимы ухабистой. Пашка, заглатывая котлеты, сосредоточенно слушал отца.

– Ультраправые радикалы зашли слишком далеко. Сегодня Верховная рада отменила закон, по которому русский язык имел статус регионального и его можно было использовать наравне с украинским. Им всё равно, что у Донбасса тесные связи с Россией. Если мы не будет отстаивать свои интересы, то потеряем самое ценное – возможность общаться на родном языке.

– А как дать отпор? Чем? – спросил Паша.

– Толковый парень. В корень зрит, – усмехнулся в кулачок Сергей Васильевич.

– Вот для этого мы на рудник и едем, – сдержанно ответил Владимир Константинович.

Сын перестал жевать:

– Мы планируем пробраться на секретный 152‑й горизонт?

– Именно. Проведём отвлекающий концерт.

– Пап, но все же знают, что там хоть оружия и немерено, но оно всё разобранное. И старое оно. Зачем нам стволы фашистов времён Второй мировой войны? Ещё и ржавое, наверное.

– В смазке и в условиях соляного рудника это оружие и через сто лет стрелять будет как новое. Сюда, кстати, и после первой Карабахской войны вооружение свозили… Но не суть. Карты составлялись. Всё расписано, где что лежит. К тому же пулемёт Дегтярёва очень даже дельная вещь.

– Ух ты! Так нам надо добыть карты и по ним собрать пулемёты! – потёр руки подросток.

– И патроны тоже нужны, – вставил Сергей Васильевич.

Владимир Константинович закивал:

– Но для начала туда надо попасть. Осторожность не помешает. Кто знает, кто за кого в это смутное время. Коли под угрозами в украинские батальоны людей будут сгонять, то по разные стороны в прицел станут смотреть те, кто сегодня один хлеб делят. Горечь именно от этого осознания… – он прокашлялся, – подъезжаем. На КПП под гитару споём, а потом к клети. Там уж будем договариваться на каждом уровне, чтоб ниже дали спуститься.

– У нас получится? – задёргался паренёк, приметив вооружённых людей.

Отец сухим тоном изрёк:

– Иначе никак. Даже деревья выживают наперекор бурям.

Сергей Васильевич поднял сжатый кулак:

– Правый люд обязан подняться и поднимется. Вот увидишь – и он процитировал строку из стихотворения Павла Беспощадного: – «Донбасс никто не ставил на колени».

Операция Z

Природа просыпалась от зимнего сна, снег давно растаял, в воздухе появились первые весенние ароматы. Сегодня солнышко спряталось за тучами. Настроение Юли и Коли тоже было сумрачным. Они запалили во дворе маленький костёр, посреди которого торчала соломенная кукла. Сестра, придерживая на плечах куртку отца, присела на скамейке поодаль. Брат следил за огнём.

– А в прошлом году чучело Масленицы на стадионе жгли, гулянья были… – тоскливо произнесла Юля.

– Раньше всё было по-другому, – хмуро проронил Коля, поправляя прутиком угольки.

– Как думаешь, боевые действия это надолго?

– Уезжая, отец наказ дал, чтобы я пока он не вернётся, за тобой с матерью присматривал, а надолго или нет, ничего не говорил.

– Я у подружек спрашивала, они тоже не знают, когда отцы вернутся…

Юля тихонько всхлипнула. Брат обернулся:

– Чего ноешь?

– Все тренеры по рукопашке уехали. Клуб закрыт. Концерт на Восьмое марта отменили…

– Тьфу! Нашла о чём жалеть!

Сестра утёрла слёзы:

– Я не об этом жалею.

– А чё тогда ревёшь?

– Мир был. Весело жили.

– Так чтобы опять мир был, отец и пошёл сражаться!

Девочка обхватила себя руками:

– У меня в классе переселенцы из Донецка, много ужасов рассказывали, а папа туда поехал…

– Я тебе один секрет открою: папа давно в добровольцы хотел пойти на Донбасс, ещё с 2014‑го, но тогда мне три года всего было, а мама тобой беременная. А теперь, мы оба школьники. Началась специальная военная операция и долг мужчины защищать родную землю. Не выступили бы сейчас, так на нас напали бы.

– Чего они так?

– Кто?

– Ну эти все… Почему они на Россию нападают?

Коля присел рядом с сестрой:

– Не нравится им, как мы живём.

– А мы при чём? Завидуют, что ли?

– И это тоже. Папа говорил, что враги наши в деньги верят, а мы в людей, мы за семейные ценности стоим, а они каждый за себя.

Юля хмыкнула:

– И как они живут, когда каждый только о себе думает?

Неожиданно раздался голос мамы:

– Объединяются на время и других грабят. А так, как пауки в банке меж собой грызутся.

Дети обернулись, а Коля оповестил:

– А мы тут встречаем весну.

Мама кивнула:

– Вижу. Как костром в доме через форточку потянуло, я так и поняла, где вы притаились.

Коля прокашлялся:

– Мы уже закончили, почти. Что-то помочь надо?

– Спасибо, сынок. Мы с тобой с утра славно потрудились.

– Ты не молчи, сразу зови, если что надо, – серьёзно заявил Коля.

Юля подскочила:

– И я! И меня! Я тоже помогать буду!

Мама заулыбалась:

– А не нажарить ли нам блинов!

– С яблочным припёком! – облизнулся сын.

– Заканчивайте и в дом, а я пока тесто приготовлю.

Мама ушла, а брат строго посмотрел на сестру:

– Юль, настало время «Операции Z». Отец на фронте, а мы в тылу за добрый мир сражаться будем.

– Что ты предлагаешь? – непонимающе уставилась девочка.

– Нельзя, чтобы женщины остались без внимания на праздник. Созовём друзей и приготовим подарочки. Подумай, что мы можем за поделки сделать.

Юля захлопала в ладоши:

– Да! Папе понравилось бы! Соседей, как раньше, у нас соберём! Песни споём, видео запишем и отправим! Путь папа и сослуживцам покажет. Они должны знать, что мы их поддерживаем!

– Вот именно! На фронт не шлют фото в слезах! – одобрил Коля.

Герой

Мирон притаился в засаде за диваном. Мальчишке невероятно хотелось услышать то, о чём родителям будет рассказывать дядя Толя, он же военкор, который будучи в отпуске собрался навестить брата. Десятилетний Мирон, случайно услышав переговоры мамы с папой, смекнул, что его могут отстранить от якобы не детского разговора, поэтому придумал обходной манёвр. Сказав маме, что пошёл делать уроки к соседу, он спрятался в гостиной. Дядя Толя должен был прийти с минуты на минуту. Мальчик вспотел от щедро дарившей тепло батареи, ноги начинали затекать. Он хотел поменять позицию, но услышал, как хлопнула входная дверь и из прихожей раздались радостные возгласы. Любое движение обозначало, что он выдаст себя колыханием шторы, и Мирон неподвижно замер, как игрушечный солдатик, которого он прихватил с собой.

На удивление мальчишки, разговор взрослых был наполнен чем угодно, но не историями о боях, которые он так надеялся подслушать. Мама спрашивала про семью дяди Толи, отец рассказывал о здоровье дедушки с бабушкой и планах на отпуск. Обливаясь по́том, Мирон сжимал солдатика и смотрел на ноги, которые ему почему-то казались ватными. Неожиданно папе позвонили с работы, и он поспешил в спальню с ноутбуком. Мама тут же объявила, что тоже собирается покинуть гостиную, и мальчишка воспрял духом.

– …Толик, жаркое уже на подходе. Я на стол буду накрывать. Ты посиди тут, телевизор посмотри. А я пока кухню проветрю.

Раздались лёгкие шаги. И как только мама прикрыла дверь, Мирон решил выползти из укрытия. Он появился перед родственником на четвереньках.

– О! А ты откуда? – рассмеялся дядя Толик.

– Вы не сердитесь? – исподлобья спросил племянник.

– Ты что? Как вымахал! Иди, обними дядьку! – воскликнул мужчина, широко раскинув руки.

Мирон, прихрамывая, рванул в объятия.

– А это у тебя кто? – полюбопытствовал дядя Толя, приметив игрушку.

– Это у меня самый лучший солдатик.

– А-а, понятно. А ты чего спрятался-то?

Мирон, понимая, что в любой момент вернуться родители, сразу перешёл к делу.

– Дядя Толя, вы героев видели?

Лицо мужчины на мгновение застыло.

– Видел. Там все герои.

– А расскажите, пожалуйста, хоть про одного? – взмолился мальчишка.

– Что рассказать?

– Герой это как? Какой он?

Дядя Толя на какое-то время замолчал. Племянник уже хотел повторить вопрос, как тот вдруг оживился.

– Хорошо. Слушай. Сижу я, значит, в блиндаже. Это такое подземное укрытие от снарядов. Там тепло от печки, фонарь ярко светит. Приготовил блокнот, жду отличившегося солдата интервью брать. Заходит командир. За ним парень, на вид ему чуть больше двадцати. «Вот он, наш герой», – отчеканил командир, и удалился. Начинаю выспрашивать, что да как. Без подробностей ведь статью не написать. А он мне сухо так отвечает: «Ну, командира ранило», «Ну, оттащил его в безопасное место», «Ну, вернулся в бой и БТР подбил», «Ну, медаль дали». Как тут из такого куцего наборчика данных на статью насобирать? Я и так и этак изловчался, а он мне по кругу то же самое толкует. Спрашиваю, где хоть этот БТР стоит, показать можешь? Он кивнул. Выходим из блиндажа. Ночь. В бинокль ничегошеньки не видно, как я только настройки не крутил. А он вдруг говорит: «Эх, картину бы написать. Лесопосадка, где БТР подбитый стоит, силуэт лисы с лисёнком напоминает». Я присмотрелся – и правда, что-то есть. Ещё подумал тогда, что парень-то не «одеревенел» от войны, живой сердцем. Я же ему: «Какие твои годы? Нарисуешь ещё!» Он соглашается: «Как война закончится, нарисую, а пока надо с нацистами разобраться» и постучал автоматом по левой руке. Раздался глухой звук. Спрашиваю, как же он с протезом на фронт пробился. А солдат отвечает: «Да вот так. Это моя земля». Вот и скажи мне, Мирош, какой он, герой?

Племянник изумлённо посмотрел на дядю и, крепко сжав солдатика, выдал:

– Как какой? Настоящий! Я завтра всем своим друзьям о нём расскажу!

Мужчина похлопал мальчишку по плечу:

– Вот и я думаю, что настоящий.

Сёстры

Военный госпиталь работал в режиме образцового муравейника. Люди в белых халатах методично делали свою работу. Вот и сейчас медсестра распахнула дверь в палату, въезжая с металлическими осьминогами-стойками, на которых болтались полимерные лианы-капельницы.

В стандартной палате на четыре койки шёл горячий спор. Приметив симпатичную практикантку из медколледжа, мужчины тотчас умолкли: у девушки для каждого всегда находилось ласковое слово, и они его ждали.

Практикантка, уверенно манипулируя иглами и зажимами, поприветствовав пациентов, защебетала как птичка:

– Сегодня видела первую ласточку. Скоро совсем тепло будет. Сирень уже так пахнет.

– И чем же она пахнет? – поинтересовался голубоглазый крепыш, которому она в этот момент выставляла скорость подачи раствора.

– Мёдом, – девушка одарила парня улыбкой и заговорщицким тоном произнесла: – А сегодня двоих выписали с диагнозом, как у вас, но там случаи совсем тяжёлые были. Так что скоро сами пойдёте сиренью дышать.

Крепыш мечтательно вздохнул, а медсестра лёгкой походкой упорхнула к соседней койке, где расположился на подвесных механизмах перебинтованный, словно мумия, пожилой десантник. Сделав ему укол, практикантка шёпотом сообщила:

– Свечки поставила. Не переживайте, – и более громко заявила: – Доктор ваши снимки утром смотрел, очень радовался, восстановление идёт как надо.

Она повернулась к третьему пациенту:

– А вас ждут приятные сюрпризы. Один большой и два поменьше.

Молодой человек с нечёсаной бородой вытянул шею. – Что-что?

– На прогулку повезу, всё сами увидите.

– Опять на рентген, а потом ещё куда-нибудь анализы сдавать? Так себе сюрпризы… – вяло отозвался бородач.

– Не угадали.

Мужчина стал интенсивно приглаживать бороду:

– Мои? Мои приехали?

– Да! Прямо в цель! Но им надо подождать. После обхода доктора я вас провожу.

Медсестра закончила процедуру и перешла к седоватому мужчине с изрядно отросшим «ёжиком»:

– У меня для вас кое-что есть, – она протянула упаковку аскорбинки в таблетках, – доктор запретил сладкое, а это можно, только по чуть-чуть, договорились?

Мужчина с затяжкой кивнул.

Практикантка, закончив визит, удались. С минуту пациенты молчали. А потом голубоглазый крепыш напомнил тему спора:

– Война – это всё-таки мужское дело. Там сила физическая нужна. Потому отбирать толковые кадры нужно и по мышечной массе. А женщинам там совсем не место.

Десантник издал хриплый звук и, откашлявшись, проговорил:

– Не браток. Я теперь ещё больше убеждён в том, что в бою от любого польза будет. Пусть хоть хромой идёт в армию, лишь бы по зову сердца.

– И что же тебя доубедило? – поинтересовался крепыш.

– Меня же ефрейтор спасла. Меня и ещё одиннадцать десантников. Ползала под плотным огнём противника и неотложку всем оказывала. Потом на себе с поля боя вытащила в безопасное место. А когда стихло, нашла способ эвакуировать всю группу. Мы все ей жизнями обязаны. В тот день она ещё четырехлетнего мальчишку спасла. Машину мирян боевики из крупнокалиберного обстреляли.

Бородач, продолжая прихорашиваться, закивал:

– У нас тоже ефрейтор знатная. Сама тростинка, а шесть раненых мужиков под миномётным обстрелом собрала, загрузила в санитарный автомобиль и в полевой медотряд доставила.

Крепыш ругнулся и отчеканил:

– М-да, слышал я про такое и сам видел. Брат рассказывал. Фельдшер, молодая девчонка, прапорщик. Собрала раненных. А неонацисты жахнули по санмашине. Снаряд совсем рядом взорвался. Все укрылись, а он тяжелораненый даже двинуться не может. Слышит только «Бабах!» и понимает конец ему. А тут эта прапорщик как кошка прыг и накрыла собой. Спасла, а сама осколок выхватила. И так с осколочным ранением потом всех в госпиталь. Все пацаны выжили. А в нашей мотострелковой старшина два десятка раненых военнослужащих как-то за один бой вынесла. Маскировала, а потом в медотряд эвакуировала. И откуда только силы взялись?

Воцарилась тишина. Из приоткрытого окна доносился шелест листвы тополей. Каждый думал о своём. Но тут подал голос, по обыкновению, сохранявший молчание седовласый, озвучив финал спора:

– Они выполняют боевые задачи, как и все мы… Но только бьются как матери. Через них в этот мир жизнь приходит… Все мы для них дети.

Иваныч

Пробравшись сквозь скованный снежными объятиями двор, седовласый мужчина в камуфляже с объёмным рюкзаком на спине взялся за лопату и стал расчищать крыльцо низенького дома, спрятавшегося позади двухэтажки, в которой зияли провалы от артобстрелов.

Дверь скрипнула, показалась сгорбленная старушка в пуховом платке.

– Надежда Фёдоровна, зачем встали?

– Услыхала, что кто-то пришёл. Как гостя не встретить?

– А если б мародёры какие?

– Так летом вэсэушников как русская армия выгнала, так больше мародёров и не было. Я и не запираю с тех пор. Да и сюда, кроме тебя, никто и не ходит. Сам знаешь, моя единственная сестра давно в России живёт, всё зовёт к себе, а я родину не брошу. Тут на погосте все мои дети и внуки лежат. Я и за могилками присмотрю. Ну, пойдём, пойдём, слышишь, чайник на печке зовёт. Отдохни малёк. Ещё успеешь по морозу набегаться.

Отказаться от приглашения означало обидеть, и Дмитрию Ивановичу пришлось согласиться. Протиснувшись через заставленный баклажками с водой коридорчик, они вошли в гостиную, где на самодельной «буржуйке» у окна с одеялом вместо штор свистел чайник.

Разлив горячий чай по кружкам, Надежда Фёдоровна стала расспрашивать:

– И как оно тебе Дмитрий Иванович работается, ты же теперь начальник?

Мужчина отмахнулся:

– Да какой я начальник, одно название. Жигулёнок бы какой отыскать. «Газель» конторская то и дело барахлит, капремонта требует. Ещё нужны дрели, перфораторы, генераторы… Без всего этого кашу из топора варить приходится.

В глазах старушки заиграли лукавинки:

– А «отказачить» нельзя?

Дмитрий Иванович с лисьим прищуром осведомился:

– У кого «отказачить»? У вас, что ли? – он махнул рукой, – ушлые националисты начисто подчистили, да весь жилой сектор «лепестками»[6] забросали.

При упоминании о минах нижняя губа женщины затряслась:

– Что думаешь, скоро город восстановят?

Гость тяжело вздохнул:

– В центре дефектовка водопровода, энергосетей и других коммуникаций произведена. Ремонтные бригады работают не останавливаясь. Частично уже что-то удалось восстановить. И к нам на периферию однажды доберутся…

– А дома́? Людям будет куда возвращаться?

– Будет. Но честно скажу нескоро. Из восьми сотен многоквартирных зданий повреждено семь с половиной. Больше половины восстановлению не подлежат. Заново строить придётся, – он поставил кружку, – благодарствую, мне уж бежать пора, так что давайте быстро всё излагайте. Свечи есть?

– Есть, конечно. Сколько мне надо? Солнышко спать, и я за ним ложусь.

– Что ещё?

Старушка пожала плечами:

– Всё есть вроде.

– Так, дрова уже глянул. Через два дня Коля придёт, поколет. Гуманитарка прибыла, девчонки сейчас всё расфасовывают. Так что продукты и стиральный порошок на следующей неделе доставим. А пенсию завтра с бухгалтером завезём, ждите. Какие ещё требы?

– Да какие требы? Дима, когда война кончится? Мы же так хорошо жили до всех этих майданов… Ты такие праздники нам делал, а спектакли какие замечательные ставил… До сих пор вспоминаю.

– Скоро закончится. Наши ребята порядок наведут, даже не сомневайтесь! – Дмитрий Иванович стукнул кулаком по столу, тот зашатался.

Мужчина ловко достал гаечный ключ из рюкзака и наскоро принялся подтягивать болты на импровизированном столе, который как-то собрал из подручных материалов.

– Фёдоровна, может, ещё что подкрутить?

Та отмахнулась.

– Тогда бывайте. Не хворать!

Он закинул рюкзак на плечи и стремительным шагом покинул жилище.

Привычный маршрут обхода жителей, которые не стали на зиму переселяться в пункты временного размещения, сегодня давался с трудом. Пенсионеры норовили пригласить в гости. Пожилые люди остались совсем одни в пустынном пригороде и соскучились по обычному человеческому общению. Как не уговаривал он их, как начальник отдела жизнеобеспечения, посещать отапливаемые комфортные пункты, где можно было и принять душ, и поесть, и зарядить фонари и телефоны, те отказывались: старики «держались» за родные стены.

В сумерках Дмитрий Иванович добрался домой. Не включая фонарь, он, засуетившись по хозяйству, завёл беседу с портретом покойной супруги:

– Сашка звонил из Ростова. Сессию сдаёт хорошо. Ещё один экзамен остался. Сын башковитый у нас, весь в тебя…

Внезапно на улице блеснули фары. Мужчина осторожно приблизился к окну. У соседского дома остановился незнакомый автомобиль.

«Тамаркина семья давно съехала. Если бы возвращались, я бы знал. Чужие!» – мгновенно проанализировал обстановку Дмитрий Иванович.

Мотор затих, но из машины никто не выходил. Завибрировал мобильник. Начальник жизнеобеспечения не мог не ответить, звонил его единственный специалист, мастер на все руки. Продолжая наблюдать, Дмитрий Иванович принял звонок:

– Да, Андрей.

– Иваныч, сегодня, когда отопление в угловом доме подключали, несколько квартир вскрывать пришлось. В одной старика обнаружили. Там всё оформили, убрали. Деда похоронили. В общем, всё как полагается сделали. Надо гроб в запасник сколотить, а доски закончились.

– А чего сейчас звонишь?

– Да это я так, к слову пришлось… Днём кое-что сказать забыл. Пока с этим всем бегал, приметил светлую легковушку. Не наша. Вот только номер запамятовал.

– Принято. Сообщу, куда следует.

Попрощавшись с помощником, Дмитрий Иванович вызвал наряд полиции, прихватил в качестве железного соратника разводной ключ и прокрался к соседям. Он бесшумно обошёл вокруг дома, протиснулся за бревенчатый сарай и выглянул из-за угла. Тучный детина озирался по сторонам у калитки, второй, тощий, приник к входной двери.

Дмитрий Иванович слепил снежок и бросил прямо в голову здоровяку. Пока тот, сбитый с толку, отряхивался, мужчина подскочил сзади, ударил между лопаток разводным ключом и толкнул верзилу в снег. Тот повалился ничком. Дмитрий Иванович моментально схватился за ботинок верзилы, зафиксировал ему правую ногу: упёрся своим правым коленом в землю, этой же ногой вставил под колено здоровяка свой голеностопный сустав. Левой ногой он придавил согнутую правую ногу верзилы. Услышав потасовку, тощий рванул на подмогу сообщнику. Но тут детина заорал от боли: Дмитрий Иванович немного подался вперёд и сработал болевой захват. Тощий на мгновение замер. Этого времени Дмитрию Ивановичу хватило, чтобы обыскать здоровяка. Он забрал у верзилы пистолет Макарова, снял с предохранителя и навёл на тощего:

– Руки вверх!

Тот дёрнулся к карману куртки. Прозвучал выстрел. Ругаясь, тощий схватился за плечо. А Дмитрий Иванович жёстко произнёс:

– Ещё одна попытка, ещё один выстрел. Уяснил?

Тощий не ответил, но притих. Дмитрий Иванович, не слезая с верзилы, дождался наряд полиции.

Доставка нарушителей в участок прошла быстро. После оказания первой помощи грабителей отправили в камеру. Заканчивая оформление протокола, сержант осведомился:

– Дмитрий Иванович, откуда приёмами владеете?

Рядом расхохотался капитан-напарник:

– Ты чё? Это же тот самый «Иваныч»! Он же срочную службу в спецназе проходил. С четырнадцатого года чертей-фашистов и их пособников гоняет.

– Позывной «Иваныч»? – сержант с восхищением уставился на начальника отдела жизнеобеспечения.

Тот скромно кивнул.

– Иваныч, всё так же пешочком? Подвезти? – предложил капитан.

– Не. Здоровее буду. Бывайте!

Отец Пётр

После прошедшего накануне боя, солдаты Народной милиции ДНР занимали укрепления, брошенные сбежавшими националистами. Всюду были следы от снарядов: земля испещрена осколками, ветки деревьев обгорели, зияли воронки. В воздухе витал запах гари. Настроение бойцов было приподнятым, но про осторожность никто не забывал. Линия фронта пролегала совсем близко.

Послышался звук старенькой «Нивы», которая на огромной скорости протарахтела по разбитой дороге. В бойнице блиндажа показалось веснушчатое лицо:

– По ходу «гуманитарка» прибыла. Командир сопроводил «газель» с наклейками голубков. Я поражаюсь, и как только волонтёры не боятся так далеко забираться?

Через час на пороге бетонного блиндажа появился бородатый жилистый мужчина в камуфляже без погон, в каске и бронежилете. Он постучал по мощной железной двери, привлекая внимание тройки бойцов-новобранцев, занятых благоустройством центрального помещения.

– Бог в помощь!

– Спасибо, – отозвался парень, на руках которого виднелись синеватые узоры. – Вы кто?

– Гуманитарный груз привёз и детские письма.

Бойцы подобрели взглядами.

– Что делаете? – дружелюбно спросил мужчина.

– Хотите помочь, присоединяйтесь, а отвлекать нас не надо, – пробурчал крепыш в веснушках.

Мужчина улыбнулся:

– Я пришёл помочь.

Круглолицый парень со светло-рыжими бровями оживился:

– Надо листовки содрать. Тут националистам будто делать больше нечего было. Стены прямо как в деревенском туалете!

Крепыш невесело рассмеялся:

– А ну-ка за восемь лет такие укрепрайоны отгрохали, конечно, у вэсэушников было время всё тут облепить.

Боец с тату криво усмехнулся:

– Отгрохать-то отгрохали, и оружие им НАТО подарило, да вот морального духу не хватило, чтобы позиции удержать.

Потирая бороду, мужчина задумчиво произнёс:

– Тут разве что закрасить…

Круглолицый замахал руками:

– Не-не! А дышать чем потом? Как вас там?

– Пётр Олегович.

– Идите Пётр Олегович, мы тут сами, нам только бомбоубежище осталось примарафетить.

Но тот уходить не собирался.

– Я с вами поговорить хотел. Воин русский он всегда духовный, милосердный. Если нет духовности, то не может человек быть истинно милосердным. На службу хочу вас пригласить, – кротко произнёс Пётр Олегович.

– Мы уже на службе! – изрёк круглолицый боец, и парни дружно расхохотались.

– Образы святые успокоение приносят. Молитва помогает очистить разум. Приходите, пообщаемся.

Парень с татуировками оголил руку:

– Смотрите, сколько я оберегов наколол, меня ни одна пуля не возьмёт. А пообщаться мы завсегда и так успеем.

Мудрый взор Петра Олеговича обратился к остальным. Крепыш потупил взгляд, шмыгнул носом и, покусывая губу, стал усерднее сбивать доски будущей скамьи. А круглолицый фыркнул:

– Я реалист. Увижу знамение, уверую. А вы там, в госпиталь сходите или ещё куда. Тут мужики свою работу знают. Вам бы подальше отсюда надо. А то спасай вас потом, если что. Хлопот только прибавите.

Он сделал пару шагов, потянул за ручку и хотел было открыть дверь, ведущую в бомбоубежище, но та распахнулась сама. Многие украинские блиндажи имели внушительной длины подземные ходы. Из лестничного прохода за дверью выпрыгнул с бесноватым видом боевик и открыл беспорядочный огонь.

Отец Пётр в миллисекунду осознал, что спасти бойцов, кроме него, некому: потому как он попал в «слепую зону» за дверью и боевик его не видел. Действия Петра Олеговича были молниеносными. В три прыжка он достиг железной двери и всем телом ударил по ней. Та сразила стрелявшего. Автоматная очередь, напоследок отстучав по потолку, прекратилась. Боевик кубарем полетел вниз и затих. Лёгкие ранения получили все новобранцы. Кто держался за плечо, кто за ногу.

Пётр Олегович достал из-под бронежилета наперсный крест и стал им крестить остолбеневших бойцов:

– Господи помилуй! Помоги нам Господи!

Оцепенение сначала отпустило круглолицего:

– Батюшка, вы что? Мы же живые! Это самое главное!

Вторым пришёл в себя крепыш:

– Когда говорите служба?

– Ближе к вечеру.

– Придём! – ответил за всех третий.

Бабушка Оля

В украшенном флажками и шариками сельском доме всё было готово к празднику. Уже успевшие подзагореть на кубанском майском солнце близнецы Ваня и Варя ждали одноклассников к обеду. Но сейчас брат и сестра были заняты другим важным делом. Сидя в пижамах на диване, юные именинники пристально смотрели на экран мобильного телефона. Он стоял на журнальном столике под вазочкой с ландышами. Включённая громкая связь наполняла просторную комнату монотонными гудками. Ваня крутил в руках игрушечный командирский внедорожник и постукивал ногами по ковру. Варя, покусывая губы, крепко держала златовласую куклу. Бабушка, переминаясь с ноги на ногу, теребила поясок халата и поглядывала то на мобильник, то на внуков.

– Папа сейчас возьмёт трубку, не переживайте.

Ласковый тон немного успокоил, ребята переглянулись, но тут Варя засомневалась:

– А вдруг он, как мама, тоже занят?

Брат шикнул:

– Мама хирург, она сейчас чью-то жизнь в госпитале спасает!

Девочка гордо вскинула голову:

– Я знаю. Я не обижаюсь. Просто папа на фронте тоже не без дела сидит. Командовать батальоном сложно, наверное…

И тут на экране появился мужчина в папахе с блестящей кокардой.

– Папа! Папа! – радостно закричали дети и, соскользнув на ковёр, почти вплотную прильнули к экрану телефона.

– Мои родные! С днём рождения! Желаю вам каждый день смеяться и удивляться, радоваться жизни и мечтать! Вы наша ниточка! Вы наша надежда! Всё, надо бежать. Люблю, целую!

Он отключился. Улыбки потухли, но глаза светились. Бабушка, суетливо убирая телефон, затараторила:

– Ну вот и ладненько, вот и поговорили.

Варя сморщила носик и задумчиво произнесла:

– Бабуль, а что значит «вы наша ниточка»?

– А-а-а, так это он о преемственности поколений сказал. Нить, что в каждой семье традициями соединяет прошлое и будущее, она прочной должна быть.

– А если порвётся, то что? – озадачился Ваня.

– Падёт страна. Разрушится государство.

Близнецы скептически посмотрели на бабушку, а та, присев на диван перед внуками, продолжала:

– Вот мой дедушка, который воевал в Первую мировую, через революционные изменения прошёл и в Великую Отечественную войну родину защищал, поучал меня с братьями правилом табуретки. Он часто повторял: «Оля, смотри, чтоб сама знала и дитям своим наказ передала, что коли они позабудут веру предков, откажутся от главы государства, родину любить не будут, то прахом всё посыплется и невольником бесправным народ станет».

Варя недоумённо спросила:

– И это всё из-за ниточки? Из-за того, что она порваться может?

– А как же? Кто начинает восхищаться и праздновать чуждые праздники, а свои забывать, не читая русских книг, предпочитает только заграничную литературу, тот не знает родной культуры и потенциальным предателем растёт. Пойдёт такой гражданин страну защищать, если враг подступит?

Близнецы переглянулись. Варя испуганно хлопала густыми ресницами. Ваня закрутил головой и уверенно произнёс:

– Предатель сбежит. И если некому будет пойти страну защищать, то дедушка прав, завоюют нас, рабами сделают.

– Молодец! На лету схватываешь, – похвалила бабушка.

Мальчик довольно хмыкнул, но тут в его глазах промелькнуло любопытство:

– Бабуль, только я не понял, причём табуретка?

– А вот причём. Я вам как учитель математики объясню. При наличии трёх точек через них можно провести плоскость. Три опоры дают возможность сделать табуретку. На двух ножках, и тем более на одной, она не устоит, не удержится тот, кто присядет, да и грохнется на пол. А три ножки по устойчивости не уступают четырём. Дедушка сравнивал эти три опоры с базовыми ценностями настоящего гражданина: стоять горой за веру, за правителя и за Отечество. Упустишь хоть одно, разрушится конструкция. Потому мои братья не одну табуретку на трёх ножках сколотили. Напоминалки этакие по всему дому были расставлены.

– А почему у нас ни одной нет? – спохватилась Варя.

– Те, что отец ваш сколотил, уж рассыпались…

Ваня вскочил:

– А как же мы? Мы можем сколотить!

Сестра тоже встала:

– Сделаем! Ты же нам поможешь?

Бабушка расцеловала внучат, трепетно приговаривая:

– Всё рассажу, всё покажу, вы наша ниточка, наша надежда.

Поезд Победы

Варя торопилась в гости к бабушке. Ей не терпелось рассказать новость. Разрумяненная девчонка скакала, словно солнечный зайчик. И вот она у заветного подъезда. Минута-другая ожидания – и ласковым голосом из домофона бабушка даёт добро на вход.

Варя влетела в квартиру старушки и, едва сняв пальто, начала атаковать, бегая по гостиной и размахивая руками.

– Ба, скоро в Краснодар приезжает «Поезд Победы»! Я два билета нам с тобой заказала! Они бесплатные! Пойдём в музей! Это будет мой подарок!

– Какое интересное название – «Поезд Победы». О чём это Варенька? – Надежда Ивановна уселась в кресло с кружевной вышивкой на подголовнике, с улыбкой рассматривая беговой танец десятилетней внучки.

Варя обиженно выпятила губки:

– Бабуль, ты что, никогда про такую выставку в поезде не слышала?

Та растерянно развела руками:

– Начни рассказывать, может, я вспомню.

Внучка приободрилась и принялась бойко излагать:

– Это несколько вагонов с выставками о Великой Отечественной войне. Как в музеях инсталляции. Они наполнены всякими спецэффектами. В общем, когда заходишь внутрь, как в кино про войну попадаешь. Тут тебе стреляют, а тут раненых везут. Штаб командования. Один вагон даже под концлагерь оформлен. Обещают нереальное шоу. Всё сделано достоверно, чтоб потомки помнили.

Улыбка Надежды Ивановны замерла. Её губы подрагивали. Перед глазами побежали воспоминания. Ей не было и трёх лет, когда началась война. Первые детские воспоминания заставили вжаться в кресло. Чужая семья стала родной. Мать, спасая кроху от душегубки[7], спрятала её в глубоком сугробе. Замотанного в одеяло ребёнка подобрали беженцы, проходящие по одинокой пустой деревне с сожженными в церкви жителями и чёрными головёшками вместо домов. Маленькую девочку, не помнившую собственного имени, удочерила санитарка, ухаживающая в госпитале за обмороженным малышом, упрямо цепляющимся за жизнь.

Тем временем Варя, расхаживая по ковру, продолжала повествовать, расписывая премудрости создания уникального музея на рельсах, повторяя то, что вычитала в рекламном буклете, который получила в школе.

Закончив перечислять оригинальный поезд, внучка недовольным голосом громко спросила:

– Ба, ты меня слушаешь?

Надежда Ивановна вздрогнула:

– Да, деточка, да. Вспомнилось немного. Когда меня удочерили, у меня и старший брат появился, а не только сёстры. А я и не помню его совсем. Лёнечка юнцом желторотым на фронт сбежал. Отучился на артиллериста и пропал. Потом похоронку принесли. Только его карандашный портрет и остался, где он красивый, счастливый такой.

Внучка, недоумевая, уточнила:

– Тот, что над столом в старом доме висел, а теперь у тебя в спальне на комоде стоит?

– Он самый. Это родители заказали у художника рисунок с крошечной фотокарточки. Папа так и сказал, чтобы вся семья его таким видным парнем запомнила. Тогда доходили через однополчан известия, что израненный он весь и контуженый был. Никто не хотел верить, что Лёнечка больше не вернётся. Мать так до конца жизни с этим портретом как с живым разговаривала, – она поднялась, – пойдём в кухню. Попьём чай. У меня и пирог с малиной и творогом, как ты любишь, есть. Знала, что придёшь.

Скривившись, Варя пробормотала:

– Сюрприз не удался.

С задумчивым видом Надежда Ивановна расставила чашки. Заварила чай с мелиссой и поставила парящий напиток перед Варей вместе с сочным куском пирога.

– Угощайся.

– Бабуль, тебе подарок не нравится?

– Варенька, стара я по поездам лазить. Ты мне рассказала и довольно будет. Сходи с кем-то ещё.

Внучка заметила слёзы бабушки и стушевалась:

– Бабулечка, прости, я не хотела тебя огорчить.

– Ну что ты, родная, ты не при чём. Это фашисты тогда всё устроили. Они же подчистую славян уничтожать шли. Германия пакт о ненападении заключила, но обманула Советский Союз. Я всё помню… И как голодали. Вынет мать паклю, что меж брёвен в избе, и даст нам пожевать, чтоб заснуть могли. Лес рядом, а грибы да ягоды не взять, заминировано. И как после войны долго восстановление шло, помню. Как с тремя сёстрами в одном школьном платье поочерёдно на уроки ходили… Мне, чтобы вспомнить, как это было ни в какой музей идти не надо, – Надежда Ивановна коснулась рукой груди, – сердце всё помнит. И снится многое до сих пор. Вам, солнышко, учить историю надо, чтобы знать, от какой беды нас всех русский солдат избавил. Да глядеть в оба, чтобы на Родину никто больше не напал.

Клад

В залитой апрельским солнцем комнате за уроками сидели братья Илья и Кирилл.

И вот Кирилл захлопнул учебник:

– А я первый!

Он подскочил со стула, начал торопливо собирать портфель.

Илья хмыкнул:

– Подумаешь! Я тоже уже всё сделал. Осталось только один рисунок нарисовать. Это быстро.

– Ну, пока ты нарисуешь, я успею ни один раз на роликах вокруг дома прокатиться! Как раз до темноты накатаюсь!

– Зато я красиво рисую!

– Вот и рисуй, капуша, а я пошёл!

– Подожди. Помоги мне немного…

Кирилл кивнул на открытый дневник брата:

– Что там?

– По «Родному языку» задали изобразить русский язык.

– И что тут сложного?

– Я не хочу, как все переписать алфавит красивыми красными вензелями или стопку книжек нарисовать.

– А что ты хочешь?

– Ну не знаю. Алёнка говорила, что берестяную грамоту прорисует акварелью. Напишет пословицу «Язык – стяг, дружину водит» и витязей с лошадьми. И я хочу что-то прикладное… Хочу показать для чего русский язык нужен…

– Как сказала бы мама – «проведи опрос и собери информацию, а вывод придёт сам», – поучительным тоном изрёк Кирилл, помахал брату и помчался во двор.

Илья повеселел: «И как я сам не догадался?!»

Он взял блокнот, карандаш и поспешил на улицу. Первой ему встретилась младшая сестра Злата, которая возвращалась с тренировки по гимнастике.

– Златик, зачем тебе русский язык нужен?

Девочка задорно рассмеялась:

– За тем же, что и тебе, чтобы разговаривать!

– А ещё зачем? Мне для школы надо.

– Х-м-м, – протянула Злата и призналась, – знаешь, когда после соревнований на церемонии награждения играет наш гимн, у меня от слов и музыки мурашки по коже. Меня такая гордость берёт, что наш флаг поднимают, что петь хочется. И я пою.

– Любопытно. Спасибо.

Илья кратко записал ответ и нацелился к беседке, в которой собрались взрослые. Соседи были рады оказать помощь школьнику.

Автослесарь дядя Гриша похвалился:

– Хо-хо! Без русского языка я бы иномарки чинить и не брался. В английских словарях поди разбери, что там написано, и как инструкцию перевести непонятно. Я же самоучка, без образования всё освоил. А всё потому, что какой только технической литературы у нас нет. Наши учёные постарались. Вот возьму книжки да журнальчики, поизучаю, бац-бац и рычит мотор автомобиля как новенький.

Его супруга тётя Карина дополнила:

– Между прочим, на орбитальной космической станции на русском языке все космонавты разговаривают. Это в благодарность за вклад наших учёных в космонавтику.

Илья удивлённо заморгал:

– Это если инопланетяне к ним прилетят, то подумают, что русский язык это язык землян?

– Так и подумают, – расхохотался дядя Гриша.

И тут в разговор вступил Иван Аркадьевич, заслуженный работник культуры:

– А я вот что тебе поведаю. Слова в русском языке образные. Метафорами мы можем иносказательно глубокие мысли записывать и сохранять их для потомков в сказках или песнях.

Тётя Карина снова дополнила:

– Кстати, на русском языке написаны не только русские сказки.

– Да-да, – улыбнулся Иван Аркадьевич, – благодаря русскому языку сохранились сказания даже тех народов, у которых нет собственной письменности.

Илья нахмурился:

– Это вы про индейцев Америки?

Тот отрицательно покачал указательным пальцем:

– Тем бедолагам не повезло, согнали их в резервации, там теперь только их культура и топчется без развития. Да не об этом мы сейчас. До конца восемнадцатого века у многих народов России не было собственной письменности. Белорусы и русские пользовались кириллицей. Прибалтика использовала латиницу. На Кавказе, в Поволжье и Средней Азии мусульмане частично пользовались арабским письмом. По-моему, только у грузин и армян были национальные алфавиты. Если хочешь, я как-нибудь тебе подробнее расскажу. А сейчас вон ещё кого пойди расспроси, – указал Иван Аркадьевич на подъехавший автомобиль, из которого вышли двое в военной форме.

Наспех сказав спасибо соседям, Илья помчался наперерез мужчинам. Одного он знал. Это был дядя Володя, который недавно вернулся с боёв на Донбассе.

– Дядя Володя, помогите с домашним заданием, пожалуйста! – закричал Илья.

Военные остановились.

– Привет, боец! Что у тебя там за сложности? – широко улыбался дядя Володя.

– Здравствуйте! Для чего русский язык нужен? – выпалил Илья.

– Тут секрета нет. Нет языка, нет народа. Не будешь защищать родной язык, не станет твоей нации.

Второй мужчина прибавил:

– Так и запиши. Превратится язык в пыль, как и не было. Чтоб народ с лица земли не стёрли, нужно корни свои помнить. Детей учить тому, что сам от стариков узнал. А как только на чужой язык перейдёте, так прахом все труды предков пойдут. Кто на мёртвом языке говорит?

Илья пожал плечами:

– Никто не разговаривает.

– Верно. Никто. Так что береги свой язык, не засоряй иностранными словами. У нас своих русских слов вдоволь имеется. Родной язык он как пароль, только услыхал и сразу распознаёшь, где братья.

Мужчины пошли, а Илья ещё с минутку постоял, сделал пару заметок в блокнот и поспешил домой.

Ближе ко времени ужинать работа над домашним заданием была завершена. Илья принёс рисунок в гостиную и показал родителям, сестре и брату. На весь прямоугольник листа он нарисовал российский флаг. Посередине алое сердце, из которого торчал золотой ключ, а вокруг мальчик изобразил человечков в национальных костюмах народов России. Надпись сверху гласила: «Русский язык – это ключ к сердцу России».

– Красиво! Классно! – выдали одновременно Злата и Кирилл.

– Илюша, ты молодец, – похвалила мама.

А папа одобрительно отметил:

– Отличный вывод, сынок.

На что Илья вскинул голову и гордо произнёс:

– На самом деле я сделал ещё один вывод. Просто он тут не поместился. Наш русский язык – это клад, огромное сокровище. Мы готовы им поделиться, но ключ дадим только тем, кто близок нам по духу.

Папа подмигнул маме:

– По-моему, такие взрослые выводы заслуживают подкрепления сладким.

Мама рассмеялась.

– Как чувствовала – сегодня пирожные испекла, – сообщила она и строго проговорила, запрыгавшим детям, – но сладкое только после макарон с котлетами.

Хранители памяти

В крошечном помещении было душно. Катя, стоя в очереди, обмахивалась рекламным листком, пристально смотря в панорамное окно, за которым приветливый апрель позеленил деревья. Родители попросили напечатать фотографии для семейного альбома, и она после школы зашла по пути в ближайший фотосалон. Из подсобки вернулась администратор, принесла готовые фото.

– Неужели нельзя включить кондиционер? – недовольно провозгласила Катя, ожидая, что клиенты фотоателье её поддержат.

Администратор улыбнулась и вежливо ответила:

– Пожалуйста, потерпите, у нас есть посетители, которым это вредно.

Катя гневно сверкнула очами и, желая заглянуть в глаза тому, кто испугался дуновения ветерка, и разобраться с ним напрямую, ринулась «сканировать» помещение: «Молодая пара с ребёнком у входа это не они. Вон как дуют на малыша. Пацан у стойки тоже вспотел. И тётке с веером жарко. Мужчина в велосипедном шлеме и рюкзаком весь красный, и он не отказался бы от свежего воздуха. И все молчат. Как будто мне одной больше всех надо! Ну ничего. Вы мне ещё все спасибо скажете. Да где же этот «тепличный субъект»?!»

И тут она заметила низенькую женскую фигурку. Катя раздула щёки и будто ледокол ломанулась вперёд, обошла, чтобы пойти в лобовую атаку и застыла: пожилая женщина держала в руках портрет, на котором улыбался седовласый мужчина в орденах и медалях. Изображение не было знакомым, но в душе Кати всё похолодело, а потом заполыхало. Только вчера на уроке истории разбирали подвиги Великой Отечественной войны, проводили параллель с тем, как куётся победа сегодня на Донбассе. Алая краска залила лицо юной особы, шея покрылась красными пятнами, уткнувшись взором в пол, она вернулась в конец очереди.

Кате вспомнились слова учителя, они жгли изнутри: «Подвиг наших защитников Отечества в годы Второй мировой войны бессмертен, они стояли до победного конца и на фронте, и в тылу. Отстаивали жизнями право на существование русского и всех других народов страны. Остановили планы фашистов. Не дали истребить и поработить. Если бы не их самоотверженное единение, то Гитлеру удалось бы осуществить блицкриг – молниеносный удар, с которым он успешно прошёлся по европейским государствам. Нацизм снова поднял голову. И снова наша нация восстала. Помните, сила защитников Отечества в единстве поколений. Мы хранители памяти. Мы должны ценить наследие, уважать старших – они наши корни, наш исток. Мы должны следить за тем, чтобы подвиги предков, сегодняшние подвиги не затерялись в веках. Мы должны помнить уроки истории и делать всё, чтобы наш мир, русский мир жил».

В ателье зашла школьница лет восьми. На ручке её портфеля свисала георгиевская ленточка.

Катя наклонилась к девочке и пояснила:

– Привет. Георгиевскую ленточку носят на груди, в области сердца. Это не украшение. Это символ памяти. Один из основных символов памяти Дня Победы. С ним надо обращаться бережно.

– А как надо? – спросила девочка.

Женщина с веером протянула булавку:

– Держите.

Катя прикрепила ленточку как нужно и, довольная собой, радостно провозгласила:

– Вот. Теперь ты достойный хранитель памяти.

Три матери

В мужском купе собрались попутчики: профессорского вида дедушка с внуком, мальчуганом лет десяти, пожилой интеллигент в очках и с поседевшими висками молодой боец в военной форме, на которой блестели ордена.

Мальчик долго рассматривал награды и наконец спросил:

– А это вам за что дали? За что вы воевали?

Молодой человек одарил мальца улыбкой:

– За разные ратные заслуги получил, а сражался всегда за одно и то же – за трёх матерей.

– У вас три мамы? – удивился юный попутчик.

Тот рассмеялся:

– Вроде того, – и, посерьёзнев взглядом, объяснил: – Русский воин всегда стоит со щитом за родину-мать, за собственную мать и мать своих детей.

Неожиданно интеллигент ехидно изрёк:

– Если, конечно, эти женщины не ссорятся между собой.

Брови дедушки от возмущения взлетели на лоб.

– Если институт семьи как надо работает, то все матери в ладу живут.

– Скажите тоже, – фыркнул тот в ответ, уткнувшись в книгу с названием на английском языке.

– Так и есть, – продолжил дедушка и стал разъяснять озадаченному внуку, – если отобрать у человека родину, принижать её значение в сравнении с другими странами, женщинам навязать больше прав, а стариков загонять в дома престарелых, то ни одно государство не будет сильным. Потеряется смысл в жизни мужчины. Он превратится во флегматичного, вялого такого кролика с горой мышц.

– В кролика? – переспросил мальчик.

– Именно. Вот растёт ребёнок в семье и что видит в своём окружении, то и перенимает для будущей жизни. И что же получается. Сначала он обласкан, все проявляют заботу, пока мал. И дружочек ожидает, что такая атмосфера, где любящая его и отца мама, будет всегда. Он твёрдо уверен, что в его жизни всё будет хорошо. А там, где попирают семейные ценности, что видят дети? Им талдычат – «учи английский язык», якобы он главнее, без него в жизни никуда не пробиться. А что он познаёт в иностранных книжках, позабыв про родных героев? Я тебе скажу – прогнившую толерантность, этакую нетребовательность и снисходительность в поведении, и, конечно, вальяжное свободомыслие. Для неокрепших умов – наиопаснейшее занятие, потому как убивает это любовь, переводит человеческие отношения на уровень биржевых сделок. А представь, если это целая страна вскочила на рельсы извращённого либерализма. Там взрослеющий птенец видит, как старшим братьям и сёстрам едва стукнуло восемнадцать – их выпихивают за дверь, «сам иди зарабатывай». Состарились родители – им дорога в пансионат для пожилых. И как это вежливо объясняют: «им там будет лучше», «постоянный уход». А на самом деле это завуалированное избавление от ставших обузой родителей. Получается, что юное создание начинает вместо того, чтобы расти в любви, экстренно взрослеть в стрессе, нет у него уверенности, что в будущем всё будет хорошо. И начинает жить только в угоду собственным капризам. И когда, не дай бог, приходит грозный час, что встать под ружьё надобно, он вместо этого собирает вещи и ищет себе другую родину.

– А если там тоже война? Он опять побежит? – почесал макушку внук.

– Побежит. Ему плевать, что будет с родиной, что станется с близкими и друзьями. Он думает, что живёт свободой, как шаровидный кустик перекати-поле, а на самом деле погряз в плену постоянного страха. Неуютно ведь жить среди чужих людей в чуждой культуре.

– Поодиночке не выжить. Мне бабушка про прутики в венике рассказывала, по одному их легко переломать, а целую метлу и силач не сможет одолеть, – припомнил мальчишка.

В купе на несколько секунд наступило молчание. Младенец кратко изложил неоспоримую истину.

Интеллигент отложил книгу, снял очки и, потирая переносицу, задумчиво произнёс:

– Вы правы, сохранение института семьи – это базовая обязанность любого здорового общества.

Передний край

Передний край, «серая зона», «горячие» районы боевых действий, зоны с особым статусом – всё это набор адских спектаклей войны и все они стоят на пути к победе, на пути уничтожения фашизма. Битва идёт за каждый дом, каждое поле, каждую рощу. Наши бойцы денно и нощно двигают условную линию соприкосновения, теснят противника. Многое в этой борьбе достигается нашими воинами за счёт крепости духа потомков победителей, осознания нерушимости законов православной веры и на истинном понимании ценностей Русского мира, ибо на одной физической выносливости жернова войны не пройти.

Только вперёд

Густой сумрак холодной весенней ночи незаметно подкрадывался, контрастно проявляя яркие стежки автоматных очередей на одной из окраин Бахму́та – древнего русского города, как куполом накрытого плотной орудийной канонадой и огненным маревом пожаров. Укрываясь между несколькими составами вагонов, стоявших на железнодорожных путях, бойцы штурмовой бригады ЧВК «Вагнер» вели перестрелку с прочно засевшим в здании противником: остатками батальона ВСУ. Продолговатая белокаменная двухэтажная постройка с парой подъездов, как сотами выстланное осиное гнездо, была утыкана огневыми точками, запрятанными в зиявших провалами окнах. Работа штурмовиков осложнялась широким открытым пространством вокруг цели. Местами разрушенный почти до основания каскад сараев примыкал к зданию слева. Бойцы понимали, что это наиболее удобный путь для прорыва, но об этом наверняка догадывался и противник.

Позади изрешечённой пулями цистерны тихо совещалась четвёрка мужчин.

Подтягивая ремень каски, плечистый боец с позывным «Буря», чётко выговаривая слова, неторопливо произнёс:

– Есть подтверждение, что последний дрон ликвидирован. Это не значит, что противник полностью ослеп, но…

– Но это определённо заявка на начало штурма, – сдержанно продолжил худощавый командир.

Вскинув угольного цвета брови, один из мужчин сжал автомат и с кавказским акцентом порывисто заговорил:

– Пора бы уже. С трёх часов прошлой ночи топчемся. Командир, позволь мне зайти слева. Я со своими бойцами пробегусь по «открытке» и…

– Эльбрус, нет. Я сам поведу, а ты пойдёшь во второй группе. Нам нужно надёжное прикрытие. Объединяйся с группой эвакуации, и обеспечьте нам проход к правому подъезду.

– Правому? – орлиным взором Эльбрус уставился на силуэт здания и, ругнувшись на потёмки, прильнул к прибору ночного видения.

В разговор вступил боец из группы закрепления. Поигрывая затёртым плюшевым космонавтом, пристёгнутым к бронежилету, он спросил:

– А нам что делать?

– Уран, ты со своими ребятами проберёшься слева. Надо совершить прорыв и разделить усилия противника. Твоя задача прочно засесть и удерживать позицию. Начинаем через десять минут с пятиминутным интервалом. Я – первый, ты – второй.

– Принято, – сухо отозвался Уран и скрылся во мраке.

Бесшумно проскочив через обгоревшие вагоны, вскрытые как консервные банки прямым попаданием артиллерии, Уран вернулся к своей группе и объявил:

– Небо чистое. Заход слева. Я – первый. Вперёд!

Бойцы подорвались из укрытия. Короткими перебежками они последовали за лидером группы. Он повёл их к цели, делая круговой разбег сквозь апрельский ещё лысый кустарник по извилистой тропе, выстланной ковром из следов боёв. Усыпанный фрагментами снарядов щебень шуршал, доски противно скрипели, металл скрежетал, осколки стекла и шифера предательски громко хрустели… Всё это натягивало нервы Урана в тончайшие, вот-вот готовые лопнуть струны. Натренированное боями в Сирии сердце каждый раз замирало или учащало пульс от любого звяканья или лязга. Во рту обозначился солоноватый привкус крови. Природное чутьё не раз выручало. И прямо сейчас оно яростно сигналило о том, что опасность притаилась где-то совсем рядом. Даже свежий сырой воздух стал пахнуть иначе и будто сделался вязким, липким… И вот свершилось, шестое чувство не подвело: несмотря на все старания и предосторожности, незаметно приблизиться не удалось, они наткнулись на засаду. Из подвала сарая громыхнул одиночный выстрел. Близкий свистящий звук, режущий бойцам слух, прозвучал как приговор. Группа мгновенно приникла к студёной земле. Дыхание было горячим, к счастью, подшлемник, имеющий лишь прорезь для глаз, хорошо маскировал пар изо рта.

– «Трёхсотый» есть? – прошептал Уран.

Сиплый голос пронзил темноту:

– Прошло по касательной. В строю.

Уран мысленно порадовался: «Слава богу, без «двухсотого» обошлось!»

Целиться не представлялось возможным и, сверив часы, Уран метко забросил гранату. Оставшиеся метры до здания они преодолели как скоростные болиды. Заскочили в квартиру на первом этаже и молниеносно, заняв «свои сектора», ликвидировали не успевших сориентироваться вэсэушников. Слышался ожесточённый бой: вагнеровцы пошли на штурм с противоположной стороны здания.

– Мы тут будем сидеть? – прорычал один из бойцов, адресуя вопрос лидеру группы.

– Таков был приказ, – сухо ответил Уран. – Но обстоятельства поменялись, – и, достав рацию, он сообщил командиру: – Внутри. Идём к вам!

По приказу Урана группа пошла на штурм. Лидер продолжал идти первым. Стремительно тесня противника с тыла градом гранат и поливая огнём из стрелкового оружия, они проскочили почти целый этаж. Перед тем как войти в крайнее помещение, Уран сорвал чеку и хотел было забросить гранату, как услышал громогласное: «Джамбо, брат!»

– А теперь укрепляемся! – скомандовал Уран, услышав в приветствии вагнеровцев, что вход первой штурмовой группы обеспечен, комбинированная тактика скрытого проникновения и динамичной атаки успешно сработала.

Дальнейший захват здания буквально был делом техники, закреплённой на уровне автоматизма. Слаженные действия опытных бойцов. Отработанные приёмы по принципу секторов с выделением зон ответственности. Методическая групповая зачистка. Штурм закончился в считанные минуты.

К обеду следующего дня штурм был разобран в деталях и проанализирован. Составлен список ошибок противника, на которых можно было сыграть, проработаны для будущих боёв собственные недочёты. Вагнеровцы учатся каждый день, каждый бой – это новый урок.

Буря и Уран задержались во временном штабе – подвальном помещении некогда жилого здания, подготовленном для обитания инженерным отрядом. Разлив травяной чай по стальным кружкам, они уселись за импровизированным столом из ящиков. Тонкий аромат мелиссы деликатно наполнял комнату, ненавязчиво протискиваясь между запахами оружейной смазки и специфического букета медикаментов. Матовые светильники, мерцая, гудели над головами. Без балаклав молодым людям можно было дать не больше двадцати пяти лет на вид, но мудрый взгляд у обоих говорил о том, что их зрелость опережает возраст.

– Отличная импровизация получилась. Уран, ты виртуоз.

– Да ладно тебе. Типичная подстройка под созданные противником условия. В нашей работе ведь как? Движение – это жизнь. А нам двигаться надо только вперёд.

– Согласен. Останавливаться нельзя, – задумчиво протянул Буря и добавил: – Знаешь, а у меня вчера пополнился перечень причин бить укронационалистов…

Уран погладил игрушечного космонавта. – Сын, когда подарил мне его, сказал, что это талисман. Говорит, я хочу, чтобы он тебя берёг так же, как ты бережёшь нас с мамой. Что ещё можно добавить к защите Отечества? Я здесь только по этой причине.

– Глобально, конечно, ничего. За Русский мир воюем. А вот в частности…

Буря надрывно вздохнул и замолчал.

– Что в частности?

– А то… Дьявола изгоняем. ВСУшники вчера прицельно расстреливали православную церквушку. Там никого. Они бегут от нас, но тратят время, тратят патроны… Так им ненавистно то, что ещё совсем недавно было священно. Это реально ещё один повод давить поражённого бесятиной врага.

Уран кивнул и уверенно произнёс:

– Наши деды победили нацистов, и мы справимся.

Мелодия свинца

Александр пристегнул последний магазин к автомату. Тридцать патронов. Тридцать шансов прицельно выстрелить по вэсэушникам, сократить численность врага. Его укрытие обнаружено, но пока имеется преимущество: к крыше пятиэтажки путь был только один – через подъезд, который он контролировал. Александр погладил автомат:

– Ну что, друг, стоим до конца.

Он перевёл флажок предохранителя в одиночный режим. Щёлкнул затвором. Прицелился. Выстрелил. Отпустил спусковой крючок. Выстрелил. Затем ещё и ещё. Обратный отчёт остановился на пяти. Александр вытер ладонью лицо и улыбнулся. Мелкий апрельский дождик, этот весенний привет природы, его развеселил. Он выстрелил.

– Четыре.

Где-то позади по жестяной вытяжной колонке прошлась автоматная очередь.

– Чем вы стреляете? Я с таким звуком «блинчики» в детстве на пруду пускал! – расхохотался Александр и сделал очередной выстрел: – Три.

Этажом ниже взорвалась граната.

– Каши мало ели? Что за музыка? Как палкой по ведру! Так бабуля моя ворон пугала! – он усмехнулся, прицелился, выстрелил: – Два.

Новая очередь автомата снесла лист жести. Тот полетел вниз и звонко ударился об тротуар.

– И всего-то! Да моя Ленка на первом свидании мне затрещину и то сильнее влепила! – крикнул Александр, и нажал на спусковой крючок. – Один.

И тут руку обожгло огнём. Алое пятно медленно расползалось по плечу. Александр задорно рассмеялся:

– Комариный писк ваша музыка!

Он отстрелил последний патрон. Отсчитал десять минут, достал рацию, но не успел вызвать огонь на себя: прямое попадание превратило прибор в кровавые осколки. Зажав простреленную ладонь в кулак, он попытался отползти за вытяжные колонки. Внезапно по крыше ударили из крупнокалиберного пулемёта. Александр потерял сознание.

Он очнулся на носилках и еле слышно прохрипел:

– Вызываю огонь на себя.

Раздался хохот.

– Не дали парню героем стать!

– Ага, посмертно!

Он с усилием всматривался в улыбающиеся лица:

– Вы кто?

– «Музыканты»[8].

Александр усмехнулся:

– Ваше исполнение мне по душе!

Оставаться человеком

Ожесточённые бои за Донбасс оставляли кровавый шлейф. В округе стоял запах смерти. В каждом освобождённом населённом пункте ЧВК «Вагнер» наладил транспортировку погибших бойцов противника к линии соприкосновения.

Закончив с разгрузкой очередной партии досок, Митя вернулся под незатейливый наскоро сколоченный навес, где боевой товарищ, который ему в отцы годился, мастерил длинные ящики.

Отряхиваясь от опилок, Митя спросил:

– Батя, что дальше?

– Отдохни малёк. Парни вернутся, разложим вэсэушников по гробам.

Митя, который недавно прибыл в подразделение, сплюнул и недовольно проворчал:

– Не понимаю, почему мы с ними возимся?

– Противник сражается достойно. Коли заплатил полную цену – погиб на поле боя, то он достоин уважения. Если сослуживцы не удосужились, так мы подсобим.

– Укронацики с нашими так не церемонятся, – присаживаясь на деревянную колоду, фыркнул Митя, но, поймав суровый взгляд Бати, стушевался.

– В этом мы и отличаемся… Вот скажи мне, что главное на войне?

– Победить, конечно.

Не прерывая работы, Батя принялся разъяснять новичку:

– Вот как в миру бывает. Поедет какой-нибудь удалец за тридевять земель в отпуск и давай там куролесить. Думает, что раз не видят друзья да близкие прегрешений, стало быть, можно дурака валять. А на фронте как? Взял позывной, так сказать новое имя принял, и как если бы иначе себя вести можно? Иначе, да не совсем. Стержень внутри тот же. По каким ценностям воспитан человек, такие и дела он творит. И с теми, кто живёт в «серой зоне», таким же образом всё обставлено.

Митя осклабился.

– Мудрёно ты говоришь, перевод требуется.

– А я тебе примерчики сейчас приведу, чтобы попроще тебе было уразуметь. В Солидаре шла эвакуация мирных жителей. Укропы «спалили» на квадрокоптере и начали артобстрел. Наши парни поснимали броники, надели их на детей. Итого – четверо ранены, два погибло, но из ребятишек никто не пострадал, всех вытащили, всех до единого спасли. И там же другой случай. На свой страх и риск жители спрятали нашего раненого бойца. Он заполз в их подъезд. Так они перевязали его, замыли следы крови по лестницам и прятали у себя под кроватью до подхода нашего подразделения.

На лице Мити заиграли желваки, брови сдвинулись.

– Принято. Спасибо за урок. В войне главное оставаться человеком.

Батя усмехнулся.

– То-то же. А то зачем, да почему? Думать надо, прежде чем спрашивать. Сам-то не глупый, оказывается. Быстро дошло, что чтобы не случилось нельзя человеческим принципам изменять…

Батя ещё что-то вещал, а Митя в мыслях уже был далеко: ему вспомнилось босоногое детство, когда он впервые от дедушки получил нагоняй за то, что с пацанами у соседа вишни воровал. Тогда ему было очень стыдно. Дедушка не ругал, нет. Он, в точности как Батя, «прожигал» тяжёлым взглядом и лишь сказал: «Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

– И как я только мог это забыть? – пробормотал Митя.

– Что забыть? – переспросил Батя.

Он отмахнулся.

– Ничего. Это я так… Вдруг понял, что война пробуждает настоящее в человеке. Всё встаёт на свои места. Нет подмены понятий. Снова, как в детстве, чётко, ясно, что такое хорошо, а что такое плохо.

Батя перекрестился.

– Твоя правда. Побольше бы народу сейчас пробудилось.

Слово

Памятник архитектуры – железнодорожный вокзал видел на своём веку много встреч и много прощаний, и если бы это здание было человеком, а не каменной громадой из красного кирпича, то сегодня оно испытало бы глубокое смятение, пополнив свой старинный архив ещё одной разрывающей сердце сценой.

На прихваченном мартовским инеем перроне стояла группа похожих между собой людей: рослый седовласый военный с вещмешком, четверо детей, стройная молодая женщина и крепкий мужчина с армейской выправкой. Внуки и дочь застыли поражённые гром-новостью: пожилой доброволец перед отправкой на Донбасс пригласил их попрощаться. Сын, будучи посвящённым в планы отца немного ранее, держал взгляд ровным, хоть на душе человека, отдавшего полжизни службе в спецназе, скребли дикие кошки.

– Деда, ты, правда, уезжаешь? – жалобно пролопотал самый младший из присутствующих.

– Правда.

– На войну?

– Да.

– Боишься?

– А чего бояться? Пока мужчина в силах, он защитник. И если он не притворяется защитником, то его место сегодня там, где идёт битва за Отечество.

Мальчишка шмыгнул носом.

– А если тебя убьют?

– Я не ворон, всё равно триста лет жить не буду.

Послышались всхлипы белокурой внучки. Схватившись за косички, она горестно зачастила:

– А как же мы? Как же мы? Как?

К ней, глотая слёзы, присоединились сёстры.

– Как нам без тебя? Что нам теперь делать?

– Учиться и беречь. Каждый день учиться чему-то новому и беречь русские традиции, – дал наказ дедушка, оглядев поочередно всех внуков, и, задержав взгляд на сыне, добавил: – И пока меня нет, во всём прислушиваться к старшему мужчине, спрашивать у него совета.

Дочь покусывала губы, не решаясь высказаться. На лице мелькали обида, гнев, тревога. Едва сдерживаемые слёзы застелили глаза.

– Почему? Почему? – еле слышно выдавила она.

– Дочур, ну что ты как маленькая? Ты же меня знаешь… Помнишь как у Омар Хайяма? – и он процитировал:

«Бренность мира узрев, горевать погоди!

Верь: недаром колотится сердце в груди.

Не горюй о минувшем: что было – то сплыло.

Не горюй о грядущем: туман впереди…»

– Горевать не будем. Будем молиться, – шёпотом пообещала дочь.

Для каждого у дедушки находилось слово. Слово, которое оттачивалось ошибками, вело всю жизнь, помогало на перепутье. Слово, которое и на склоне лет он не предал, ибо этому слову его учили с детства и отец, и дед.

Голос из динамиков провозгласил отправление поезда. Провожающие наперебой загалдели:

– Мы тебя любим! Береги себя! Возвращайся скорее!

Младший скривился, чтобы не расплакаться, сжал кулачки и дрожащим голоском произнёс:

– Деда, я тебя жду! Очень жду!

Перед тем как заскочить в тамбур, дедушка подарил близким скупые объятия и без тени сомнения произнёс:

– Мы победим, обязательно победим!

По доброй воле

По переполненной стоянке медленно кругами ползали автомобили: в час пик около центрального городского универсама всегда нехватка парковочных мест. Пожилая женщина с трудом протиснулась на старенькой иномарке между мощными джипами. Но едва она открыла дверь и высунула ногу, как из блестящего внедорожника рядом недовольно прорычал владелец – мужчина лет сорока:

– И куда это ты намылилась? Сейчас же убирай свою консервную банку!

Женщина, застыв, извиняющимся тоном залепетала:

– Мне только продуктов прикупить. Вы же всё равно никуда пока не едите?

– Ты чё не поняла? Ты меня подпёрла! Отъезжай давай!

Она хотела что-то сказать, но не успела: запиликал мобильник. Женщина с проворством кошки выхватила телефон из сумочки и приникла к нему. Владелец внедорожника опешил от такой наглости и побагровел, но первые же слова чужого разговора заставили его остыть и побледнеть…

– Володя? Володя? Ты?! Живой? Не ранен?

Неизвестно, что она могла расслышать, ибо грохот орудий шумным эхом разносился из авто. Разговор не длился и минуты. По лицу женщины потекли слёзы, рука с телефоном безвольно опустилась.

– Живой? – сипло осведомился владелец внедорожника.

– Живой… – протянула женщина и неожиданно поведала: – Вот так ждёшь, ждёшь этого звонка, а как только отключится, опять страх к горлу подступает… Как он там?

– Сын?

– Муж. Шестьдесят два года, а всё туда же – «Не могу сидеть в стороне». А что, дети выросли. Своих уже воспитывают. Сын у нас в спецназе служит, отцу сам снаряжение закупал. Нет бы, где поспокойнее, парням помогать, опытом делиться… А он возьми и в самое пекло, в «серую зону», напросился…

– М-да… Моему отцу тоже седьмой десяток пошёл и уже больше года как в спецоперации на Донбассе участвует. В «Барс-7» состоит. Всё время в окопах, прямой контакт с противником. Ещё он был командиром разведывательной группы и в тыл к укронацикам наведывался… В первый раз, когда пошел, скрыл от всех. Сказал, что на вахту на Север. Мать жутко на него обиделась, когда всё вскрылось. А ну-ка больше четырёх десятков лет вместе, а тут, видите ли, секретничать надумал… Его трижды за «двухсотого» принимали. Один раз мы даже похоронку получили. Батя пять операций перенёс после миномётного обстрела, но как только реабилитация закончилась назад на фронт, фашистов давить… Эх, по контракту и я хотел пойти, а меня не взяли, сердце слабое…

Оба умолкли, каждый думал о своём.

– Вы это, извините. Нервный стал, аж самому противно. Идите, я присмотрю за вашей машиной, не волнуйтесь.

Герои не умирают

Алёша сладко зевнул и с надеждой посмотрел на электронное табло расписания, но в нужной строчке по-прежнему было пусто. Он украдкой взглянул на сидящую рядом маму. Её спина была ровной, пальцы сжимали ремешок сумочки. Не мигая, мама непрерывно смотрела на большие часы у выхода на перрон. Поболтав ногами, Алёша огляделся: железнодорожный вокзал просыпался, пребывали первые утренние пассажиры.

– Мам, а сурприз скоро?

– Сюрприз, – поправила мама, погладив сына. – Скоро, сынок, скоро.

– Ну, скажи, что мы ждём? Что в этом поезде такого?

– Не что, а кого.

– Хорошо. Кого мы ждём? – исправно отчеканил мальчик.

– Если я скажу, какой же это сюрприз будет?

Сын заглянул в глаза маме и растерянно спросил:

– Папа? Он домой возвращается?

Щёки мамы вспыхнули алым цветом. Она широко улыбнулась.

– Какой ты смышлёный стал! Да, твоему папе дали отпуск.

– Отпуск – это не навсегда, – понуро изрёк мальчик, но глаза засветились как звёздочки, а сон будто рукой сняло.

– Целых две недели. Ротация батальона, а потом снова на Донбасс, – сообщила мама.

Алёша встал и принялся расхаживать.

– Не мельтеши, – попросила мама, но сын не реагировал. Тогда она поймала его и задержала в объятиях. – О чём задумался?

– А папа он, как мои прадедушки, он герой?

– Да. Каждый, кто идёт защищать Отечество, герой. Это самые крепкие духом смелые мужчины. Мы гордимся ими. Они самые лучшие.

Алёша насупился.

– Ты чего приуныл?

– У Петьки отец не вернулся. Твой дедушка под Берлином погиб. Почему самые лучшие умирают?

– Солнышко, они не умирают…

Непонимающе Алёша взглянул на мать.

– Как не умирают?

Та закачала головой из стороны в сторону и повторила:

– Не умирают, – и более твёрдым голосом добавила: – Они всегда рядом. Они живут в нашем сердце. Их дела нас направляют, не позволяют нам отступиться. Чтобы не произошло, всегда надо помнить, кто твои предки.

– А я знаю и помню. Мы потомки победителей!

– И это не только гордость, но и ответственность, – щёлкнула мама по носу, выпятившего грудь сына, на которой красовались георгиевская лента и нашивка батальона отца.

Объявление о прибытии поезда заставило Алёшу запрыгать, а его победное «Ура!» разбудило дремавших пассажиров, но на светящегося от счастья мальчишку никто не обиделся.

Второй фронт

На Донбассе земля раскалена. Фронт пылает огнём. Ревёт тяжёлая техника, рвутся снаряды, кричат от боли люди. Некоторым кажется, что это далеко. Но так ли это? Не так. То, что там происходит, тем или иным образом касается каждого из нас. Именно поэтому существует второй фронт. Россия не бросает своих солдат. И это не Правительство, не Президент – это мы с вами, обычные люди.

Экзамен

Первые воскресные посетители кафе: четыре молодые женщины. Трое из них только что услышали, зачем их позвала бывшая сокурсница. Несколько минут неловкого молчания заполняла тихая музыка.

Яна, не скрывая удивление, уточнила:

– Ты нас всех собрала, чтобы об этом рассказать?

– Ну да. Я думала, может быть, вы захотите ко мне присоединиться, там много вакансий открыто, – растерянно оглядев изумлённые лица, пробормотала Вета.

Дина поперхнулась:

– Ты в своём уме? Бесплатно выслушивать чужие сопли-слёзы? Чем тебе в детском саду не сидится? Остроты сюжета не хватает?

Вета ответила вопросом на вопрос:

– А разве не для того, чтобы помогать людям, мы на факультет психологии поступали?

Яна почти подпрыгнула:

– Вот насмешила! Психолог – работа не пыльная! – она повернулась к Даше, – а ты чего молчишь?

Та демонстративно поправила очки:

– А что тут скажешь? Можно поздравить. Человек нашёл куда время убивать. Замуж ей не надо. Уже успела. Детей пока нет. Вольна делать, всё что заблагорассудиться.

Негодуя, Яна фыркнула:

– Ты ей ещё благодарность выпиши! – Она обратилась к Вете: – Зачем тебе всё это? Веселись, отдыхай, пока возраст ограничений не наложил…

Вета уверенно сказала:

– Думать надо глобально, а действовать локально. Могу приносить пользу и буду, а позиция моя хата с краю не для меня.

Дина вдруг рассмеялась:

– Ян, а чего ты так распереживалась? Пусть сходит на пару смен, «побывает в шкуре» волонтёра-психолога. Тогда ей всё дойдёт. Если её туда вообще возьмут. Я слышала, что в волонтёрский центр на горячую линию пройти отбор весьма сложно. Туда с колоссальным стажем берут и всё такое. Только представьте, какие вопросы «разруливать» надо. Звонят не обычные городские сумасшедшие с обострением в полнолуние, а члены семей участников специальной военной операции. А ещё у волонтёров командировки на Донбасс бывают, когда в особо тяжёлых случаях не получается помощь дистанционно оказать. Попадёт как-нибудь под обстрел. В бронежилете побегает. Тогда точно очнётся и образумится.

Взяв меню и не отвлекаясь от его изучения, Даша с прохладцей проговорила:

– Мы реалисты, а не ура-патриоты. Слепых добровольцев в нас не ищи. И если уж на то пошло, то каждый должен заниматься своим делом. От этого больше пользы обществу.

Вета поднялась из-за стола:

– Я и занимаюсь своим делом. Ладно, мне на экзамен пора. Держите за меня кулаки.

Она пришла ровно к назначенному времени и заглянула в аудиторию, где кандидаты проходили собеседование. Комиссия экзаменаторов выглядела сурово. Увидев Вету, председатель вскинула бровь. Ассистент указал на одинокий стул напротив комиссии. Экзамен проходил интенсивно. Ладони вспотели, но «удар она держала» достойно. Ассистент жестами намекал, что уже ждёт другой кандидат, но вопросам не было конца: председатель как с цепи сорвалась и задавала один сложней другого.

И вот ассистент громко обратился к председателю:

– Маргарита Васильевна, мы выбиваемся из графика. Прошу задать последний вопрос.

– Перечислите правила заботы о других?

Вета, не моргнув глазом, твёрдо произнесла:

– Понимать разницу между заботой и контролем. Не забирать всю ответственность за благополучие на себя. Не проецировать собственные желания, а уточнять, что именно нужно человеку. Опекать из внутреннего избытка энергии, а не недостатка.

Председатель подалась вперёд:

– Не передумаешь?

– Мам… Ой, простите! Маргарита Васильевна, вы же знаете, яблоко от яблони недалеко катится, а мне с родителями повезло.

– Она ваша дочь? – прошептал ассистент.

Председатель улыбнулась.

– Она новый сотрудник.

Покрова́ Z

Протяжно завывая, ночная вьюга царапалась в окно колкими снежинками. Отложив письмо мужа на тумбочку, Ульяна случайно взглянула на рамку со свадебной фотографией. Смущённые улыбки молодожёнов. Жених в военной форме. Невеста в простеньком, но всё же в подвенечном платье. Невольно вспомнилось, как с мамой спешно его шили. Свадьба была скромной, Иван тогда пришёл в отпуск по ранению. Ульяна завернулась в одеяло, поглаживая округлившийся живот. Её мысли вертелись под стать разгулявшейся метели, супруг поделился, что на фронте недостаток маскировочных сетей.

Ульяна села на кровати.

– Надо действовать!

Она взбила подушку, взобралась повыше, схватила мобильник и обзвонила всех, кто числился в телефонной книге. На запрос поучаствовать в закупке сетей, реагировали по-разному.

– Для этого существуют благотворительные фонды. К ним обратись.

– Подруга, сама сейчас сбор объявила, наши с тактическими аптечками попросили помочь.

– Мы в школе постоянно на что-то сбрасываемся. На всех денег не напасёшься!

– Для финансирования армии правительство достаточно средств выделяет.

– Скоро Новый год. У нас были другие планы.

– Как уже достали все эти просьбы. Куда ни зайди, все на что-то собирают. И ты в попрошайки подалась?

– А кто закупать будет? С кого спросить куда потратили?

– Я в репортаже видела, что туда горы этих сетей отправляют, не переживай всем достанется.

– Не-не. Я пас. Мошенников развелось сейчас никому верить нельзя. Закупят или себе по карманам распихают?

– Извини, от зарплаты оставила только на продукты и коммуналку, остальное уже в краевой военный госпиталь перечислила.

Так и не уснув, Ульяна поднялась по звонку будильника. Собираясь на работу, она выбирала в шкафу одеяние попросторней. Взор упёрся на бережно упакованное свадебное платье. Недолго раздумывая, она прихватила его с собой, запихав в огромный пакет. Вечером Ульяна зашла в церковь. В зале, где проходят занятия воскресной школы, было многолюдно. Читая молитвы, женщины разных возрастов, на широких деревянных каркасах плели сети. С гуманитарным грузом они передавали их на Донбасс в батальон земляков.

Матушка встретила гостью:

– В лавку зашла? Свечку поставить хочешь?

– Нет. Хочу плести помогать, пока срок позволяет. Научите?

– Заходи.

Ульяна выставила пухлый пакет.

– У меня тут это, – распахнув, она продемонстрировала содержимое, и спросила, – возьмёте на ленты?

Матушка кивнула и указала пройти с ней в комнатку по соседству. Они вошли. Старушка за столом нарезала материю, а позади неё в углу высился ворох свадебных платьев. Ульяна молча выложила своё.

Старушка одобрительно закивала и доложила Матушке:

– С этим в аккурат ещё на одну сеть хватит.

– Вот и славно, – перекрестилась Матушка, а Ульяна, смахнув украдкой слезу, твёрдой походкой отправилась в общий зал.

Феечка

В переполненном посетителями социальном центре душно, распахнутые окна не дают достаточно прохлады. С улицы доносится пение птиц, но кажется, что весне рады только пернатые, на их щебетание мало кто обращает внимание. Узкие коридоры наводнены беженцами, которые выстроились в очередь на примерку одежды и обуви. Кладовщик – молоденькая девушка выбежала в малый зал, где собраны вещи для малышей.

– Это надолго, – вздыхает хмурая златовласка, смотря как за кладовщиком прошла стайка мамочек с грудничками.

– Потерпим, и не такое терпели. Девчонка вроде шустрая, – отзывается пожилая соседка по очереди.

– М-да, шустрая. Она мне в прошлый раз пыталась впихнуть сапоги на размер больше, – златовласка скривилась и произнесла тоненьким голоском, – я вас понимаю, я вас понимаю, – она хмыкнула, – что эта феечка может понимать? Как будто это она без крова осталась. Как будто её спокойная жизнь закончилась. Отработает с печальной миной, а потом каблучки напялит и в какой-нибудь ночной клуб помчится хвостом вилять. А за то, что тут добровольствует, наверняка бонус какой-нибудь, где учится, получает.

– Чего придираешься? Ну не доучилась, может быть, она. Натянула маску психолога и изображает, что она типа что-то знает. Я тут брошюрку одну ненароком зацепила с собой. Подковалась, что они нам должны, а что нет. Так вот. Фраза «Я вас понимаю» чуть ли не первой значится, которую беженцам нельзя говорить.

– А что там ещё написано?

– Ерунда по большей части.

– А в двух словах?

– Кризис переживаем. Несколько стадий. Сначала шок – типа это всё не со мной и вообще такого со мной быть не может. Это проходит быстро. Наступает фаза «сейчас всё быстро разрулю». Но ни фига не выходит, как раньше уже не будет, весь этот экстрим надолго. Оттого злость так и разъедает, душит… Начинается поиск виноватых за приобретённый кошмар. Понятное дело затяжная агрессия, срывы на ком попало. В итоге всех ждёт депрессия. И только когда она пройдет, примем новую реальность. В общем, остренькие мы очень. Но собачиться с нами никто не будет.

– Чепуха! Я вот лично ни на ком не срываюсь, – златовласка хотела ещё что-то добавить, но в этот момент седой мужчина протиснулся к двери склада, и она тут же переключилась на него, завопив, – эй, тут очередь!

Он добродушно улыбнулся:

– Мне к дочке. Она землякам помогает, кладовщиком устроилась. Порадовать хочу, – он продемонстрировал какой-то документ.

– А что это у вас? – поинтересовалась златовласка.

– Жилищный сертификат получили.

– То-то вы такой добрый…

Златовласка скомкано поздравила мужчину. В её глазах застыли слёзы. Она повернулась к соседке по очереди и ошарашенно пробормотала:

– Тоже беженка… Она меня действительно понимает, – златовласка сипло спросила, – на какой, говоришь, мы стадии?

Прозвучал бесцветный ответ:

– На самой долгой…

Тепло для Победы

В столовой многодетной семьи на длинном столе, застеленном пёстрой клеёнкой, ровными стопочками лежали одноразовые полотенца, ткань для губки, зип-пакеты разных размеров, флаконы с антимикробным лосьоном и листки с инструкциями. Сборка «армейского сухого душа» шла полным ходом. Маленькие пальчики детворы сновали туда-сюда. Два брата разрезали полотенца и смачивали их моющим средством, а две сёстры раскладывали всё в пакеты. Младший же Максик, которому недавно исполнилось три года, усердно «помогал» всем.

Старшая Соня, поправив волосы, строго сказала:

– Вчера до обеда мы пятьсот пятьдесят штук сделали. Надо и сегодня не меньше. Дядя Миша скоро приедет.

– А чего это ты так стараешься? – ухмыльнулся Коля и толкнул Петю в бок.

Тот захихикал:

– Надеется, что ей кулон подарят, если план перевыполним. А он их, вообще-то, для донбасских девчонок мастерит.

Соня и бровью не повела, за неё заступилась Света.

– Какие же вы ещё малявки! – возмутилась она. – Дядя Миша кулоны для всех делает. И, между прочим, не всем девчонкам на Донбассе они очень-то и нужны.

Коля вспыхнул как спичка:

– Докажи!

– Легко! – не отрываясь от работы, Света поделилась наблюдением, – посмотрите запись, где дядя Миша поздравляет с днём рождения дочку волонтёра из Мариуполя. Он вручает свой фирменный кулон. Она ему такая «спасибо» выдавила, взяла и всё. А он бац! И из-за спины достал тактическую аптечку. Так она как зайка запрыгала и даже обняла его за такой дорогой подарок.

Коля кивнул:

– М-да, аргумент.

Петя поддакнул:

– Я понял о каком видео Света говорит. Так и есть.

Но тут Петя и Света получили нагоняй от старшей:

– А чего это вы без спроса в мамин телефон лазите?

Света мгновенно переключилась на Максика, который, пока все отвлеклись, усердно поливал из лейки цветы на ковре.

У Пети вытянулось лицо, он прокашлялся:

– Так это… Мама сама показывала, как она с другими волонтёрами людям помогают, грузы доставляют… Вот мы и искали, чтобы ещё такое сделать. Там же когда благодарят, бывает что скажут что-то такое, какое самим сделать можно. А радости будет как от окопной свечи или тепловизора.

Соня покачала головой и строго сказала:

– Смотрите у меня, «помощники»! – но тут же смягчившись, уточнила, – нашли что-нибудь?

Довольный Петя выпятил грудь:

– Ага-а-а!

Света оживлённо поведала:

– Бойцы с собой носят письма-треугольнички, маленькие мягкие игрушки, мешочки с вышитыми пожеланиями. Один солдат сказал, что всё, что детьми сделано, им особенно дорого. Это их греет. Они чувствуют тепло ребячьих сердец. Прямо так и сказал. Я придумала, что из старой одежды легко мешочки сшить. Это проще, быстро и красиво. А вот вышивку долго. Но у нас есть маркеры для ткани. Получится ничуть не хуже!

– Попробуем, – нахмурилась Соня. – Главное, чтобы основной процесс не страдал. На нас рассчитывают.

Света кивнула:

– Я подсчитала, что если перед сном по одному делать, то я сама для целого взвода за месяц приготовлю.

– Долговато, – проговорил Коля и по-деловому предложил, – надо ребят в школе и в садике подключать.

– Так и сделаем! – захлопала в ладоши Света. – Нам своего тепла не жалко!

Попасть за ленточку

Трое мальчишек весело резвятся в бассейне. Погрузившись в раздумья, Юля смотрит на сыновей с террасы. Бывший коллега Виктор, он же партнёр по бизнесу, долил в стакан лимонной воды и потряс кусочками льда в пустом графине.

– Хозяюшка, пока ты в облаках витаешь, гость всё выпил. Кажи, шо надумала, или тащи ещё.

– Сейчас, – рассеяно отозвалась Юля, забрала графин и в обнимку с ним, словно остужаясь от горячих дум, отправилась на кухню.

Она вернулась с новой порцией напитка, и сама выглядела обновлённой: взор ясный, жесты чёткие.

– Бачу, шо созрела для серьёзного разговора.

– Созрела-то я давно, схему выстраивала, – созналась Юля.

– Тьфу, бисова баба, нет бы со мной хоть трохи обмозговать! – притворно негодует Виктор и, став серьёзным, спрашивает: – Юль, до рейса меньше двух дней, успеем минивэны подготовить?

– Кто, если не мы? У волонтёров мотор в хлам разлетелся.

– Да-а, «Соболь» у них быстро износился. Пацаны делились, что там, на колдобинах и ухабах, не тока покрышки рвутся, но и диски не выдерживают. Дороги тока хуже стали. Потянем?

– Мы с тобой ни разу никого не подводили. Грузы всегда вовремя доставляли.

– Так то где было? По России!

– Донбасс – тоже Россия.

– Россия, – быстро согласился Виктор, – только немного другая. Помнишь же, как в «серой зоне» дороги разбиты? И техремонт по мобильнику не вызвать. Интернета почти нет. Связь иногда проскакивает. Навигатор куда нас поведёт? А ближе к линии соприкосновения дроны «укропов» следят, тока и жди прилёта. Ты не думай, я не ропщу. Хочу, чтоб ты себе всё реально представляла, а то сюда как возвращаешься, то быстро к хорошему привыкаешь. А Володя, – он кивнул в сторону бассейна, – а твои мужички опять туда мамку отпустят?

Юля хмыкнула:

– Спасибо за заботу. Володя по сослуживцам с утречка уже пробил, как быстрее «за ленточку» на сегодняшний день попасть. Итак, до передовой от нас чуть больше четырёхсот километров. Итого на всё про всё сутки. Места встреч для передачи адресных посылок актуальны до конца недели, успеем ко всем заглянуть.

– А если что-то пойдёт не так?

– Слышь, мы же с тобой уже стреляные воробьи, почти год прошёл, как беженцев из освобождённых городов вывозили. Импровизировать умеем. Да и ко всему ведь всё равно никогда не подготовиться. Как маршрут не выстраивай, жизнь непредсказуема. Атлас дорог, каски, броники у нас есть. Сухпай на дорожку собрать – и будет.

Виктор принялся загибать пальцы:

– Бензин в оба конца, запаска…

Юля перебила:

– Это само собой разумеющееся.

Он широко улыбнулся, расставил руки:

– Таки мы готовы! Собраться, что подпоясаться!

– Опять шуткуешь?

– А як же? Без смиху и помирать скукота!

– Но-но! У нас задача другая! Мы теперь, сердцем чувствую, не раз ещё «за ленточку» с гуманитаркой смотаемся, к тому же скоро учебный год, школьникам на новых территориях надо будет тоже подсоблять. – Она взяла со стола заигравший мобильник и через полминуты разговора сообщила: – Что и требовалось доказать. Интересуются, не выделим ли ещё места и какой у нас график работы на сезон.

Виктор поднялся:

– По наличию места, как всё перегрузим, так ответим.

– Я уже сказала «да». Посылки, письма – всё это укрепляет дух наших бойцов. Так что всё впихнём!

– Даже не сомневаюсь, – хохотнул Виктор.

Рулят баранкой и словом

Микроавтобус «газель» с гербом Подольска, объезжая колдобины, лихо мчался по пустынным мариупольским улицам. Остановки общественного транспорта на реконструкции, дорожная разметка редко попадается, светофоры работают не везде. Ранним майским утром Алексей выискивал пассажиров. Он притормаживал там, где замечал людей в рабочей спецодежде. Те без вопросов спешили в салон, зная, что автоволонтёры доставят куда нужно – весь город как одна большая стройка, а маршрут закольцован между местами проживания строителей и объектами восстановления.

Алексей остановился около мужчины, которого возил каждый день. Сегодня он был с мальчиком. Они оба запрыгнули в салон.

– Помощник? – поинтересовался Алексей, газуя, когда пассажиры уселись.

– Сына не с кем дома оставить, – сухо отозвался мужчина.

– А что на стройке он будет делать?

– Посажу где-нибудь.

– Пусть со мной покатается. Чтоб соплей на сквозняках не прихватил, – предложил Алексей и обратился к мальчику, – хочешь?

Юный пассажир посмотрел на отца и когда тот кивнул, мальчик согласился и тут же попросился вперёд. Ближе к обеду они кружили по округе вдвоём, подвозя жителей, которые посещали медико-социальные центры. Серёжа, так звали мальчика, казался хмурым молчуном. Алексей попытался его разговорить.

– Я забыл, у вас тут Азовское или Чёрное море?

– Азовское.

– А почему Мариуполь так называется? Потому что на берегу моря?

– Все туристы так думают, – он запнулся и поправил себя, – думали.

– А на самом деле, почему такое имя город носит?

– Какая разница. Нет города.

– Как нет? А ты?

– А что я?

– Ты и есть город. Ты его лицо. Ты здесь самый главный. Раньше Мариуполь каким был? Обычным курортом. А теперь это город-герой. Присвоено звание «город воинской славы». Все, кто тут живут – герои.

Мальчик смотрел во все глаза:

– Правда?

– Даже не сомневайся, – твёрдо произнёс Алексей и, приметив знакомого строителя, пробормотал, – о, мой земляк, сейчас его подвезём, – он притормозил и прокричал: – Никитыч, давай к нам!

Никитыч притворно заворчал:

– Эх, думал прогуляться, морским воздухом подышать. Ладно. Мне тут до угла, – он забрался в салон и, улыбнувшись мальчику, сказал, – да тут компаньон. Как тебя звать?

– Сергей, – скованно представился юный пассажир, микроавтобус тронулся, и мальчик вдруг осмелел: – Хотите про город расскажу?

– Давай, конечно! – в один голос попросили земляки.

– Мариуполь – это город Марии. Название от имени Мария, а не от слова «море».

– Что за Мария? Богоматерь? – спросил Алексей.

Сдвинув брови, Серёжа уверенно проговорил:

– Я не помню, версий много, но точно знаю, что не от слова «море». К тому времени как туристы съедутся, я подготовлюсь.

– Обязательно съедутся! Мариуполь как картинка будет! – пообещал Никитыч.

Серёжа впервые заулыбался:

– Я буду ждать.

Патруль Чести

Пыхтя, как старый паровоз, Алла тащила объёмную коробку. Она вошла в гараж, который уже давно переквалифицировался в импровизированный склад станичного волонтёрского движения.

– Бабуш, ещё посылка, поместится? Дедуля говорил, что перевес уже, но я не могла соседке отказать, – сказала Алла, но увидев бабушку замерла.

Та сидела подле «газели» и читала письма, предназначенные солдатам.

– Что ты делаешь? – недоумевая, спросила внучка.

– Врагов ищу. Давай посылку. Сейчас пристроим.

Алла поставила коробку и переспросила:

– Врагов?

– Да, солнышко.

– А откуда тут враги?

Бабушка чуть примяла углы коробки:

– Есть пустое пространство, придётся обрезать, тогда точно втиснем.

Она взялась за ножницы и клейкую ленту, внучка молча помогала, ожидая ответа. Когда «отрихтованная» посылка попала в кузов, бабушка пояснила.

– Ты же знаешь, что мы вещи всегда только у проверенных людей берём?

Алла закивала:

– И когда конвой едет, тоже только проверенные повара котлеты для бойцов жарят.

– Понимаешь почему?

– Бабуш, конечно! Есть «ждуны» и «зрители». Они пальцем о палец не ударят, чтобы фронту помочь. А есть и те, кто вредят исподтишка!

– Поэтому и перечитываю письма. Месяц назад акцию среди младших классов устраивали «Письмо солдату», так в общий мешок кто-то записок с ругательствами подсунул. Хорошо, что вовремя заметили. Представь, какого деду твоему было бы, если бы он такие слова «поддержки», рискуя жизнью, «за ленточку» привёз? А бойцам нашим какого было бы – и думать не хочется.

Внучка побледнела, губы вытянулись в одну линию:

– Нашли того, кто это сделал?

– Нет. Но теперь вкруговую перечиткой занимаемся.

– Так нельзя оставлять! Надо найти и наказать!

Бабушка закрутила головой:

– Объяснять надо, что к чему, смотреть в оба и предотвращать беду. Многие ребятишки ведь по глупости, «за конфетку» зло творят. Покаются, одумаются. Не по-христиански это к розгам сразу обращаться.

Алла скривилась:

– Кто-то светлое дело в чёрное превратить попытался. Я бы всё равно ремня дала…

– Для этого ума много не надо, – махнула рукой бабушка, – а то по твоей логике получается, что надо всыпать ремня и родителям, которые не досмотрели. А они могут оказать вполне нормальными людьми.

– Так что же делать?! – внучка заломила руки.

– На опережение думать. Предугадывать, где ещё и через кого враг зубы показать может.

Алла поразмыслила:

– Завтра же в классе обсудим. Предложу в школе Патруль Чести создать. Не позволим врагам среди своих вырасти!

Часть третья

Война и люди

Владислав Русанов

Эффект Юза

1

Промозглым ноябрьским утром 2014 года в самом центре Донецка на скамейке по левую руку от памятника основателю города Джону Джеймсу Хьюзу сидели двое.

Первый в чёрной широкополой шляпе и чёрном же пальто с поднятым воротом сжимал в пальцах набалдашник трости из тёмного дерева. Левую руку он засунул в карман. Прищур серых глаз, прятавшихся за стёклами узких очков, и седая эспаньолка изобличали характер язвительный, но вместе с тем склонный к романтизму. Второй одевался по-военному – каракулевая папаха, зимняя камуфляжная куртка, потёртые берцы. Свои очки он поднял на лоб, выпуклый от изобилия мыслей, как у греческого мудреца Демосфена.

На севере грохотала непрерывная канонада. Уже которые сутки продолжался бой за аэропорт. По пустынной улице Артёма время от времени, воя сиренами, проносились кареты скорой помощи или в мрачной решимости проплывали «Уралы» цвета хаки.

Мокрый снег, увлекаемый порывами ветра, бросался в лицо, намерзал тонкой ледяной корочкой на одежде. Но двое, невзирая на непогоду, сидели прямо и неподвижно. Они смотрели туда, где ещё совсем недавно возвышался построенный незадолго до войны претенциозный бизнес-центр «Скай-Сити». Неделю назад он исчез, словно растворился в зимнем донецком тумане.

– Я потому и позвонил, – медленно роняя слова, проговорил обладатель шляпы-борсалино. – Запутанная история. Три дня на его месте видели здание ранее снесённого общежития ДПИ, каким оно было в прошлом веке. Двое зевак рискнули войти…

– И что?

– Исчезли непостижимым образом. Без следа. А вскоре развеялась и видимость общежития. Осталось то, что осталось. А именно – ничего. Пустырь…

Вальдемар Карлович Вайс – потомственный рудознатец из обрусевших немцев, практикующий маг-хранитель и довольно известный писатель, автор нашумевшего фэнтези-хоррора «Эльфы приходят в полночь» – очень любил эту часть города, много лет работая под прикрытием в некогда политехническом институте, а ныне – техническом университете. Любил и очень переживал, когда здесь происходило что-то, необъяснимое с точки зрения формальной логики.

Собеседник его – Дмитрий Фёдорович Тополин – в магию не верил, будучи технократом до мозга костей и верным вассалом Её Величества Науки. Автор двух десятков научных трактатов, с успехом замаскированных под технотриллеры, он любил пространно рассуждать о множественности вселенных и теории струн, с первых дней вооружённого конфликта вспомнил армейское прошлое и в чине майора влился в народное ополчение новопровозглашённой республики, в настоящее время с успехом исполняя обязанности помощника военного коменданта Донецка по вопросам научно-технического прогресса.

– Мне докладывали, что в других районах то же самое, – ответил он, не поворачивая головы. – Где-то реже, где-то чаще. Например, на Петровке исчез дворец культуры, а на Будёновке – целый микрорайон. Представляешь? Десяток девятиэтажек вместе с жильцами растворились в воздухе.

– Я знаю. Проезжал там. Вдобавок к жилым домам – два супермаркета, автостоянка и недавно построенный православный храм.

– И о чём это говорит?

– Пока ни о чём. На месте микрорайона теперь пустырь, заросший репейником и амброзией.

– Очень ценная информация.

– Другой нет. Есть у меня одна теория.

– Научная?

– Где я, а где наука? Приемлемая, по крайней мере. Мне казалось, что время поворачивается вспять, исчезают недавно построенные здания и сооружения.

– И как эта теория объясняет причины?

– Никак. Но это очень сильно похоже на обращённую против нас сильную магию.

– Магия – чистой воды шарлатанство. Это раз. И откуда у скакуасов сильные маги? Это два.

– Ты удивительно логичен, товарищ Щорс. – Вальдемар назвал друга по позывному, взятому Тополиным в честь одного из легендарных командиров далёкой Гражданской. – Предположим, сильных магов им могли прислать из-за океана. Среди тамошних магов весьма в чести оккультизм и прочая иррациональщина, но это совсем не значит, что там нет адептов высшей ступени посвящения, способных заткнуть за пояс всех этих «Новых тамплиеров» и «Детей Аненербе» из Старого Света.

– Да почему бы и нет? Запросто могут… Но Штаты – держава, построенная на научно-техническом прогрессе.

– А так же на рабском труде негров.

– Не без этого. Но возвысились США не благодаря хлопку и кукурузе, а благодаря Эдисону, Форду, Джобсу…

– И всяким прочим Биллам Гейтсам. Не возражаю. Твой вариант объяснения?

– Мощное оружие волнового действия, разрушающее межмолекулярные или даже внутримолекулярные связи. Таким образом, материальные объекты в доли секунды превращаются в набор атомов, который хаотично, спасибо мистер Броун, рассеивается в окружающей среде.

– Оригинально… – иронично протянул Вайс.

– У тебя есть возражения?

– Найду.

– Ну, давай!

– Для начала – ты представляешь, каких колоссальных затрат энергии требует такое оружие?

– Догадываюсь.

– Можно локализовать и «вычислить» объект, потребляющий мегаватты энергии?

– Теоретически да. И практически, пожалуй…

– Вряд ли это автономная установка на ядерном топливе. Значит, нужно пронаблюдать за поведением «косинуса фи» в энергосети. Она у нас пока что общая с Украиной.

– Согласен. Понаблюдаем. Ещё аргументы?

– Зачем бить по пустующему бизнес-центру и ДК с каким-то кружком поэтов, но оставлять стратегические объекты? Здание ОГА, например, или воинские части, где базируются ополченцы?

– Тут как раз очень легко ответить. – Тополин усмехнулся в усы. – Самое сверхсовременное оружие в руках дикаря – каменный топор.

– Можно принять, если сразу отбросить версию с заокеанскими инструкторами.

– И всё же, я уверен…

Помощник коменданта не договорил. За их спинами воздух задрожал. Послышался сдержанный гул. Высокочастотная вибрация пошла по тротуарной плитке, по скамейкам, по обмёрзшим деревьям. Джон Хьюз, работы местного скульптора, как будто слегка развернулся, бросая через плечо недобрый взгляд.

Они вскочили, оборачиваясь. Майор невольно положил ладонь на кобуру с ПМ.

Недостроенное здание библиотеки Донецкого технического университета таяло на глазах. Не рассыпалось, не проваливалось под землю, а растворялось в воздухе, словно сливаясь с мокрым снегом и ноябрьским дождём. Мгновение, другое… и библиотека исчезла, будто её не было, явив взорам обшарпанные блекло-жёлтые стены третьего учебного корпуса.

– Магия, – прошептал Вайс.

– Супероружие, – негромко возразил Тополин.

– Проверим?

– Давай. Пусть каждый пробьёт по своим каналам.

– Согласен. Думаю, два-три дня у нас есть.

– Может, и есть. Лишь бы не опоздать.

2

Вальдемар Вайс остановил такси у начала лесополосы на севере Донецка. Метрах в двухстах начиналось старое кладбище. Вполовину ближе торчала коробка заброшенной трансформаторной подстанции.

Здесь симфония войны разыгрывалась в полную мощь. Со зловещим шипением с украинской стороны ушёл полный пакет «Града» куда-то в сторону Яковлевки. Оставалось лишь молиться, чтобы тамошние обитатели успели вовремя укрыться в подвалах. В ответ на обстрел РСЗО заработала гаубичная батарея, посылая «исходящие» на позиции карателей.

Таксист нервничал и очень хотел уехать. Даже пятидесятидолларовая купюра не возымела действия.

«Давно пора обзавестись личным транспортом, – устало подумал маг, отпуская автомобиль. – Ну ничего, как-нибудь выкручусь».

Скорым шагом он приблизился к подстанции. На железной двери с облупившимся суриком отчётливо проступали литеры, стилизованные под кириллические «буки» и «глагол». Вальдемар трижды ударил набалдашником трости в дверь. Десять долгих секунд прислушивался. Наконец заскрежетал засов, а следом за ним и несмазанные петли.

– Вайс, маг-хранитель второй категории и почётный горный штейгер, – представился Вальдемар хмурому и напряжённому охраннику.

– Вам назначено? – без нужды поглаживая цевьё АКМ, спросил страж.

– Полагаю, друг мой, что это бессмысленный вопрос. Просто доложите Божене Николаевне о моём приходе.

Второй гвардеец мадам БГ повторил имя и титул гостя в переговорное устройство, в то время, как первый держал Вайса под прицелом. Маг мог в любой миг завладеть их сознанием, но не предпринимал ни малейших попыток. Какой смысл? Да и лень.

– Прошу, Вальдемар Карлович. – Тот из охранников, что вёл переговоры, стукнул кулаком по едва приметной неровности стены. Кусок каменной кладки сполз в сторону, открывая проход высотой в рост взрослого человека. – Вас ждут!

Сорок ступенек вниз в непроглядной тьме привели его в рукотворную пещеру. Здесь всё было фальшиво и безвкусно – позолоченные сталактиты и сталагмиты, друзы якобы самоцветов, а на деле – крашенного стекла, блестящая мишура и шкуры диковинных зверей, ложившиеся под ноги толстым ковром. Вайс постоял, ожидая, пока глаза привыкнут к свету ламп, стилизованных под факелы и коптилки. Глухое бормотание, разразившееся при его появлении, усиливалось. Слова становились отчётливее, хотя и не делались от этого более осмысленными. Со всех концов пещеры ползли адепты обитавшей здесь ведьмы. Фанатики, променявшие свободу и остатки разума на умение, как им казалось, слагать стихи. Этот рубеж обороны был куда надёжнее, чем люди с огнестрельным оружием. Двухдюймовые стальные когти, беззаветная преданность повелительнице и практически полный иммунитет к ментальной магии делали стихотворцев очень опасными в бою.

– Кто к мадам-волшебнице придёт, – закатив глаза, читал измождённый старикашка с седой щетиной на впалых щеках, – мудрость неземную обретёт…

– Здесь обитает подлинный талант, счастье и радость подарит нам, – вторила ему фигуристая девица, чьи засаленные локоны полностью скрывали лицо.

Поэтические потуги остальных выглядели ещё хуже. Но адепты БГ, нисколько не смущаясь собственной бесталанности, подползали всё ближе и ближе, смыкая кольцо.

Вайс улыбнулся, расстёгивая пальто, хотя больше всего ему хотелось расколоть тростью три-четыре говорящие головы. Вряд ли это научит остальных подбирать правильные метр и рифму, но иногда иррациональные желания стремятся возобладать над разумом.

– А что я вам принёс, мои сладкие? Бумажные публикации! – Рука мага скользнула во внутренний карман, извлекая пачку распечаток с сайта «stihi.ru». – Ловите! Только не подеритесь!

Подброшенные к высокому потолку листки закружились над толпой безумных стихотворцев, как кленовые листья на ветру. Клевреты БГ хватали их на лету, со слезами умиления нюхали, целовали, даже пытались слизывать порошок тонера.

Путь был свободен.

Открыв инкрустированную перламутром дверь в дальнем конце пещеры, Вайс вновь оказался в кромешной тьме.

– Вальдемар Карлович… – нараспев протянул слащавый голос. – Я не вижу тебя, но слышу, как дрожат твои пальцы…

– Давайте без дешёвой патетики. Классику я сам могу цитировать до утра, – отрезал маг-хранитель. – Но пришёл сюда по важному делу.

– Я знаю.

Послышался хлопок в ладоши. Вспыхнули несколько канделябров с электросвечами. Ведьма, значительно превосходившая Вайса массой тела, восседала за круглым столом, где магический шар соседствовал с ноутбуком, а чучело аксолотля с десятком поэтических сборников хозяйки подземного убежища.

– Откуда вы знаете?

– Я же – мадам-волшебница, – кокетливо отвечала БГ, хихикнув.

На огромной – метра два в диаметре – шляпе из итальянской соломки задрожали многочисленные украшения: засушенные цветы и веточки экзотических растений, чучела пичуг, бабочки из фольги и цветной бумаги.

– Мадам-волшебница с разветвлённой сетью осведомителей, – усмехнулся Вайс.

– Я так же люблю Донецк, как и вы, – произнесла БГ внезапно трезвым и спокойным тоном. – Я сделаю для его спасения всё, что смогу.

– Благодарность хранителей не будет иметь границ, – церемонно поклонился маг.

– Вы же знаете, чего я хочу.

– Вполне возможно, что ваше желание осуществится.

– Так чего же добивается могущественный маг-хранитель от скромной волшебницы? Чего-то такого, что он не в силах сделать самостоятельно?

– Вы прекрасно знаете, что навыки мои и умения лежат совсем в иной плоскости. Вы можете прослушать возмущения Мирового Аэра? С чем или с кем связаны необъяснимые явления, которые так беспокоят нас всех?

– Я могу попытаться, – кивнула БГ. – Положительный результат не гарантирую.

– Мне хватит и полунамёка. Знать бы, в каком направлении вести поиски.

– Хорошо. Начнём.

Ведьма убрала со стола книги и ноутбук. Пододвинула поближе магический шар, сделанный из цельного куска дымчатого агата.

– Наполни своей кровью этот хрустальный кубок, – попела БГ, протягивая салатницу из чешского стекла и столовый нож с закруглённым концом.

Вальдемар с сомнением глянул на тупое лезвие. Покачал головой. Вынул из жилетного кармана серебряный перочинный нож. Оттянув рукав, полоснул по запястью. Тёмно-алая струя ударила в дно сосуда.

БГ жадно облизнулась.

– Хотела бы я испить крови той, что…

– Не зли меня, ведьма! – рявкнул Вайс. – Её кровь не про твою честь! Довольствуйся тем, что получила!

Сцедив чуть больше стакана, маг прижал к порезу указательный палец, зашептал, полуприкрыв глаза. Через несколько мгновений на запястье остался лишь тонкий розовый шрам.

Залпом осушив салатницу, будто пила крепчайшую сивуху, БГ вытряхнула последние капли на поверхность шара. Возложила на него ладони. Глаза её закатились, открывая желтоватые бельма.

– Аэр, откройся! Услышь мой призыв! Дай мне силы, дай мне знания, дай мне ответ… – Речь волшебницы перешла в бессвязное ритмизированное бормотание.

«Хвала великому Равновесию, – подумал Вальдемар, – хоть здесь обошлось без плохоньких виршей. Если обошлось…»

Он терпеливо ждал, не отрывая взгляда от лица ведьмы, впавшей в транс. Четырежды высыпался золотистый песок из часов в руках пластмассового голема, похожего на манекен из магазина готового платья, и четырежды магическим образом оживлённое создание переворачивало их.

Наконец БГ пришла в себя. Выглядела она смущённой, как провинившаяся школьница.

– Простите, маг-хранитель, – произнесла она. – Мне нечем вам помочь.

– Совсем нечем?

– Совсем.

– Шар ничего не показал? Не может такого быть!

– Шар дал мне имя Джона Юза. Но сколь я не пыталась найти связь, она ускользала. Её нет ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем…

– То есть как это?

– Как будто Джон Юз исчез. Нет, память о нём ещё теплится, но астрального тела я не смогла засечь ни в одном из миров. Он как бы есть, но его как бы нет. Это как ловить ветер растопыренными пальцами – касание чувствуется, а удержать не получается…

– Ну, спасибо и на том. – Вайс полез во внутренний карман. – Примите, Божена Николаевна, в знак признательности за ваш труд.

Маг раскрыл ладонь, и оттуда слетела бабочка, сверкающая изумрудной и рубиновой пыльцой. Она перелетела на шляпу ведьмы и застыла там уже навеки.

Возвращаясь, Вайс беспрепятственно миновал пещеру, где изнурённые чтением стихов адепты БГ лишь вяло переругивались меж собой, споря за клочки бумаги, в которые превратились распечатки.

На лестнице в сорок ступеней внезапно голосом Жанны Бичевской запел телефон.

Вальдемар глянул на экран.

Жорж.

И чего он хочет?

– Вайс! – загремел в ухе жизнерадостный голос. – Ты сейчас меня проклянёшь!

– Что ты хотел? – устало ответил маг и запоздало добавил. – Будь ты проклят…

– Один вопрос!

– Ну давай.

– Если поймал краба, это охота или рыбалка?

– Если ты краба – охота. Если краб тебя – рыбалка. – Вайс отодвинул подальше весело хохочущий телефон. – Это всё?

– Всё!

– Тогда до связи.

– Нет, подожди! Загляни ко мне в лабораторию завтра часам к одиннадцати. Устроит время?

– Зачем?

– Увидишь. Щорс тоже там будет. Всё! До связи!

Жорж отключился.

Вальдемар вздохнул и продолжил подъём. Ему ещё предстояло вызывать такси на северную окраину Донецка, а это по плечу не всякому магу.

3

Лаборатория, которой руководил выдающийся криптоучёный Донецка Жорж Водопольев, занимала помещения, некогда предназначенные для одной из станций метрополитена – долгостроя, так и не запущенного в работу.

Почему криптоучёный?

Да потому, что гениальный самородок, несмотря на весьма специфическое чувство юмора, раздражавшее порой Вайса, брался за проблемы, от которых отмахивались поколения академических учёных, и с успехом находил единственно возможные решения, причём в кратчайшие сроки. Чего стоил только химпрепарат, позволявший обеззараживать водопроводную воду от любого из попавших в неё отравляющих веществ. С учётом агрессивной риторики противника, это изобретение могло спасти десятки тысяч жизней граждан Республики. Сейчас группа учёных работала над «умной» бронёй, которая, будучи мягкой и гибкой, могла бы структурироваться и приобретать прочность, близкую к абсолютной, с момента контакта с инородным телом. Водопольев утверждал, что будущее армии за комбинезонами из такого материала.

Попасть в лабораторию не составляло для Вайса ни малейшего труда. Жетон, полученный от помощника коменданта по науке, открывал любые двери.

Заведующий с неизменной зубочисткой во рту встретил его у входа и повёл в святая святых – центр сверхсовременных разработок. По пути Жорж весело болтал, по обыкновению размахивая здоровенными, как грабли, руками.

– Вон там мои ребята мастерят сканер инфракрасного излучения повышенной чувствительности. Если поставить такой на дрон, мы сможем вычислять каждого укросолдата. Да что там солдата! Каждый их окурок будем видеть! А ещё я хочу сделать головку самонаведения для УРСа[9], которая искала бы сало! Представляешь? Это будет ещё и психологическое оружие. И какой силы! Я назову его СЖ – «Салоборец Жоржа»! А там мы препарируем киборга. Свеженький, только что из аэропорта. Нет, они точно используют какие-то мутогены! Трепанация показала – мозг уменьшается в размерах, покрываясь скорлупой, как кокосовый орех. Только по твёрдости она не уступает титановым сплавам…

Наконец они оказались в округлом кабинете, напичканном аппаратурой, как рубка космического корабля. Четверо инженеров в белых халатах вскочили, выказывая уважение к магу-хранителю, которого давно знали и слегка побаивались.

– О! Вот ещё сюрприз, Вайс! Попробуй наложить заклятие на любого из моих помощников.

– Зачем?

– А ты попробуй! Давай, не бойся!

– Да с чего мне бояться?

– Тогда попробуй. Вот хотя бы на Юльку! – Жорж ткнул пальцем в привлекательную брюнетку с лукавой улыбкой. – Попробуй её приворожить или как там у вас колдунов это называется?

– До сих пор как-то обходился… – пожал плечами Вальдемар. – Ты, кажется, перепутал меня с каким-нибудь «чулковским» шарлатаном.

– Ой, брось… Все вы одинаковые!

– Ну, началось.

– Но ты же можешь внушить человеку страх, почтение, ненависть, любовь…

– Могу. Но последнее запрещено конвенцией Зильберштейна-Шендеровича.

– Тогда просто напугай Юльку.

– Какой ты навязчивый.

Вайс неохотно кивнул, поднял ладонь. Ментальная магия предполагала точечное воздействие на центры головного мозга. Она не требовала титанических усилий, а только ювелирную точность.

К удивлению мага, попытавшегося показать девушке огромного мохнатого паука, она продолжала улыбаться, как ни в чём не бывало.

– Что? Не получается? – торжествующе воскликнул Водопольев.

– Да, что-то пошло не так, – вынужденно согласился Вайс.

– Наука побеждает магию!

– Давай, без рекламных слоганов, а?

– Хорошо! Всем моим сотрудникам вживлён чип, защищающий от ментального воздействия.

– Это хорошо, что ты начал признавать существование магии.

Тут их пикировку самым бесцеремонным образом прервал майор Тополин, решительным шагом ворвавшийся в лабораторию.

– Я так понимаю, меня уже никто не ждёт?

– Никак нет! – вытянулся в струнку Водопольев, формально подчинявшийся помощнику коменданта по науке. – Ждём, Дмитрий Фёдорович!

– Доложите обстановку!

Жорж принял из рук лаборанта несколько рисунков, диаграмм и распечаток с длинными столбцами цифр.

– Докладываю, товарищ майор! Произведено сканирование в десятке плоскостей, согласно геометриям Эвклида, Лобачевского и Римана. Выявлялись любые аномалии и пиковые нагрузки на гравитационное, электромагнитное, радиационное, энергомеханическое, фотонное и прочие поля. Версия с мегамощным оружием отброшена почти сразу. Никаких возмущений, кроме мелких аномалий в пределах естественного колебания энергетических полей.

– Давай уже ближе к сути.

– Есть ближе к сути! В конечном счёте выявлены флуктуации Хроноса. Вихревые потоки вызывают нечто подобное кавитационному процессу в потоке сжимаемой жидкости. В поле времени, которое, как известно, в нормальном состоянии одномерно, возникают капсулы, заполненные… мы назвали это «безвременьем». Схлопываясь, подобно вакуумному пузырьку в воде, они поглощают целые участки урбанизированных территорий Донбасса, которые потом естественным образом замещаются ландшафтами, характерными для этой территории в первой половине девятнадцатого века.

– То есть до начала интенсивного освоения Донецкого угольного бассейна, – уточнил Вайс, рассуждая вслух.

– Совершенно верно.

– Причины. Скорость процесса. Характер его, – резко вставил Тополин. – Конкретику мне давай!

– Есть давать конкретику! Причины неизвестны. Скорость нарастает по экспоненте. Возможно, завтра-послезавтра достигнет пиковых значений и стабилизируется на максимальном значении по модулю. Характер распространения – несколько эвольвент, расходящихся от исторического центра, то есть старой Юзовки. Вот диаграммы!

– Это я и сам могу нарисовать, – недовольно буркнул майор. – Без выявления причин всё это пустое сотрясение воздуха. А города исчезают. Целыми районами. Вчера доложили – половины Иловайска уже нет. А ты мне диаграммы строишь!

– Делаю, что могу! – не по уставу огрызнулся Жорж.

– Поговори у меня!

Вальдемар Карлович усмехнулся в усы:

– Позвольте, джентльмены, я вас помирю. – Оба спорщика – взъерошенный учёный и офицер в белом халате поверх пиксельного камуфляжа – ошарашено переглянулись. Мол, это кого ты назвал джентльменами? – Кое-что удалось узнать и мне. Пробил по своим каналам. Хотя вы и не верите в магию.

– Я верю только в научное обоснование магии, – заметил Водопольев.

– Пусть так. И, тем не менее, у меня только что сошлись части головоломки. Попрошу выслушать, не перебивая.

– Излагай! – кивнул майор.

– Все мы помним о так называемом эффекте бабочки. Самое незначительное воздействие на прошлое может привести к кардинальным – я бы даже сказал, катастрофическим – изменениям настоящего. В теории хаоса даже взмах крыльев бабочки может изменить траекторию движения торнадо. Не нужно напоминать вам, что в рассказе Рэя Бредбери смерть простого насекомого, которое раздавил охотник на динозавров, привела к смене политического устройства Соединённых Штатов, преобразив реальность. Так какого же мощного эффекта можно добиться, устранив, к примеру, историческую личность?!

– Хроноперелёты невозможны, – сказал Жорж. – Это аксиома.

– Да. Невозможны материальные проникновения в прошлое, – согласился Вайс. – Однако известны и вполне достоверны случаи проникновения в прошлое астральных тел, равно как и из прошлого к нам. Поток сознания, сконцентрированный сильным магом, способен пронзать пространство и время. Погоди возражать, Жорж. Представь на минутку, что ментальная энергия имеет волновую природу. Или корпускулярно-волновую. Это, в принципе, допустимо, как гипотеза. Да, она не исследована. Но каких-то сто лет с хвостиком назад и радиоволны были не исследованы. Теперь, предположим, кому-то удалось проникнуть силой мысли в прошлое и стереть из него личность Джона Джеймса Хьюза – основателя города?

– Как можно стереть личность силой мысли? Как? – нахмурился Тополин.

– Простейший способ, какой мне видится, это точно узнать, кто был его родителями, и воздействовать на их сознание таким образом, чтобы они не встретились. Давайте теперь представим картинку. Джон Хьюз не родился…

– Новороссийское общество каменноугольного, железного и рельсового производства не основано, – подхватил Водопольев.

– Металлургический завод Юза не построен, – добавил майор. – Посёлка на берегу Кальмиуса нет.

– Нет железных дорог, фабрик, заводов, шахт, карьеров, – продолжал Вайс. – Больших и малых городов. Донбасс, как и мечтают славные создатели Чёрного моря, превращается в голую степь с редкими хуторами и неглубокими шахтами-копанками. Правда, на севере ещё теплится жизнь в Луганске, основанном на сотню лет раньше, но это уже мелочи. Нет населения – нет сопротивления. Заполучить освободившуюся территорию так же просто, как отнять конфету у ребёнка…

– Это смотря какой ребёнок, – хмыкнул Жорж.

– Если ребёнок ты, а конфета от «Рошен», тогда конечно… – усмехнулся Вайс.

– Тьфу на тебя, – поморщился учёный. – Но теория вполне допустимая. Она мне даже нравится. Убрать этого, как его…

– Хьюза, – подсказал маг-хранитель. – Или Юза. Видишь, ты уже начинаешь забывать. Стирается не только материальный объект, условно называемый Джоном Юзом, но и сама память о нём. Я, например, полчаса стоял перед памятником Юзу и думал – для чего здесь Авраам Линкольн?

– И как с этим бороться?

– Пока не знаю.

– Сделать, чтобы Юз всё-таки родился? – предложил Водопольев.

– Поставить на его место другого человека, – сказал, как отрубил майор. – Личность играет роль в истории, но не может остановить естественный исторический процесс. Любой Иван Кузнецов или Джон Смит может построить здесь завод и основать город. Вас сильно напряжёт, если посёлок будет называться не Юзовка, а Смитовка?

– Меня совсем не напряжёт, – покачал головой Вайс. – Но я не берусь предположить, какие флуктуации хронополя это вызовет. Возможно, тогда мне придётся разговаривать не с майором Тополиным, а с капитаном Березиным, к примеру.

– Ну и пусть! – махнул рукой Жорж. – Даже прикольно.

– Нам лишь бы кастрюленосцев оставить в дураках, – пробормотал помощник коменданта.

– Ладно. Будем прорабатывать и эту версию. А скажи, мосье Жорж, сколько тебе понадобится времени, чтобы собрать достаточно мощный усилитель ментального поля? Нам нужно добить до начала XIX века, как минимум.

Водопольев вздохнул, потупился, но отвечал честно:

– Такой мощности – дней пять. Это при условии, что я переброшу на эту работу всех инженеров и всех техников.

– Пять дней. А завтра-послезавтра процесс обещает стать лавинообразным, и вы даже не вспомните, о чём мы сегодня говорили.

– А ты вспомнишь?

– У меня, в отличие от вас, есть блокнот, куда я записываю все важные дела. Если, конечно, чернила не испарятся с листа.

– Тогда всем думать! – подвёл итог Тополин. – А тебе, товарищ Жорж, ещё и работать! Завтра в десять ноль-ноль встречаемся здесь же.

4

Вальдемар Карлович гулял по городу. Он любил размышлять на ходу под стук трости по тротуарной плитке. Иногда магу-хранителю казалось, что внешние знаки некоторым образом, не объяснимым рационально, подстёгивают его мысли, уводят от лобового решения на окольные нестандартные пути.

Пустынный бульвар Пушкина. Забитые фанерой и ДСП витрины престижных бутиков и гламурных кафе. Баррикады вокруг ОГА, стоящие ещё с весны. Патрули с нашивками из гвардейской ленты на рукавах. Канонада на севере и юго-западе.

Оставались неясными два момента – кем заменить Джона Хьюза и как это осуществить технически. Собственно, неизвестных в уравнении слишком много, а значит, решать его в явном виде нельзя. Придётся прибегнуть к численным методам. Например, последовательных приближений. Но численные методы всегда требуют много времени, а вот времени-то у Вайса как раз и не было.

Прямо на его глазах растворилось в воздухе общежитие ДонНТУ № 8, известное в народе как «негробанк», и стоящий рядом с ним 11‑й учебный корпус. Через дорогу, на месте Спасо-Преображенского кафедрального собора, уже часа три как раскинулась заснеженная ковыльная степь.

Сгусток злой ауры над студгородком Вальдемар Карлович уловил ещё от перекрёстка. Ненависть, ярость и безумие. С закрытыми глазами они воспринимались как шар багрового пламени, разрываемый антрацитовыми молниями. Концентрированная энергия зла, спелёнатая в тугой кокон синей сетью охранительных чар, скреплённых печатью Жругра.

Маг-отступник, с позором изгнанный из хранителей, считающий себя непризнанным гением современной словесности, Гавриил Гадюкин, он же Гаврила Чернолесцев, он же Джимми Майклов. Когда-то Вайсу довелось выдержать нешуточный поединок с ним. Следовало признать, что сила Чернолесцева, питаемая внутренним безумием, делала его крайне сложным противником для любого мага, чтущего Кодекс. Пеленали свихнувшегося на почве антисемитизма чародея всем миром, а печать накладывала прибывшая аж из Бердичева старая Рива, позднее эмигрировавшая к родне в Хайфу.

Вальдемар ускорил шаги. Не натворил бы непризнанный гений беды. Вскоре ему открылось смешное и вместе с тем удручающее зрелище. Невысокий плотный человечек в распахнутой рыжей куртке и вязаной шапочке набрасывался с молотком на памятник Джону Юзу.

– Понаставили Абрамов! – кричал он с выступившей на губах пеной. – Сионисты! Хабадская хунта! Доколе русскому человеку ходить мимо!

Силёнок и роста Гавриле явно не доставало. Молоток отскакивал от бронзовой груди истукана, оставляя неглубокие вмятины, но Чернолесцева неудачи лишь раззадоривали.

– Не стоять Абрамам на земле русской!

Очевидно, флуктуации хроносферы затронули и его. В больном разуме не осталось места для Джона Джеймса Хьюза, поэтому там возник похожий, как близнец, Авраам Линкольн, чьё имя в данном случае сослужило злую службу, спустив тетиву ненависти записного антисемита.

Редкие прохожие, числом до полудюжины, вмешиваться опасались, наблюдая буйство великого писателя со стороны. Двое увлечённо снимали на мобильные телефоны, предвкушая тысячи просмотров на Ютубе. Хорошо, что крики и звон не привлекли пока внимания патруля. С ополченцев сталось бы дать сперва очередь по ногам, а потом уже разбираться – кто прав, а кто виноват.

Минуту Вайс наблюдал, стоя у подземного перехода, а потом вытащил телефон. Набрал Тополина.

– Фёдорович, вызывай комендатуру к памятнику Юзу. Да, на студгородок. Наш друг Чернолесцев буянит. Только предупреди, чтобы пеленали осторожно. Бережно, как яичко. Завтра тащи его к Жоржу. Там всё объясню.
Разъединившись, Вальдемар не отключил по всегдашнему обыкновению телефон, а полез в адресную книгу. Предстояло сделать ещё один звонок.

5

На следующий день недоумевающий Водопольев принимал целую толпу гостей.

Майор Тополин явился в сопровождении двух бойцов, которые волокли Джимми Майклова, громко мычащего заклеенным скотчем ртом. В эту ночь он замучил криками всю комендатуру и ребята решили проблему кардинально.

Вайс пришёл с высоченным седоватым мужчиной, тощим, как отшельник первохристиан, питавшийся росой и акридами. Лицо его словно вырубил из морёного дуба неумелый плотник. Так мог бы выглядеть истукан с острова Пасхи после артобстрела. Но пугающая внешность маскировала доброе сердце и широкую душу человека, готового в любую минуту прийти на помощь ближнему. Звали верзилу Александр Грей, но ничего общего ни с известным экономистом начала XX века, ни со знаменитой порнозвездой века XXI он не имел. Составлял книги по правилам хорошего тона и христианской добродетели, а в свободное от этого увлекательного занятия время трудился над подготовкой полного собрания сочинений Аркадия и Бориса Стругацких.

Александр скромно молчал. Он ни разу за всю свою жизнь не позволил себе заговорить первым или прервать чью-то речь. За свою исключительную интеллигентность пользовался заслуженным уважением товарищей по союзу писателей.

– Давайте, друзья мои, присядем, – предложил маг-хранитель. – Я изложу мою идею.

Никто не возражал. Усадили, придавив на плечи, даже Гадюкина, который бешено вращал глазами и корчил уморительные гримасы.

– Для начала хотел бы спросить – мосье Жорж, как обстоят дела с усилителем?

– Люди работают, – неласково ответил Водопольев, сплёвывая зубочистку. – Ночь не спали…

– Отвечай на поставленный вопрос, – отчеканил майор.

– Есть отвечать. Общий контур собран, но мощности пока не хватает. На ваши идеи трансформаторов не напасёшься. Не говоря уже о микросхемах.

– Но его хватит, чтобы пронзить пространство-время?

– Тонким лучом – да. Если отразить от ионосферы.

– Достаточно. Теперь, друзья мои, хочу задать вам вопрос. Вы слыхали о проекте «горячая капля»?

Тополин кивнул.

– Напомни вкратце, – буркнул Жорж.

В его устах это было равносильно «впервые слышу».

– Это довольно просто. Проект захоронения ядерных отходов. Бурится глубокая скважина. Несколько километров. В неё сбрасывается обеднённый уран, который уже непригоден к использованию. Когда количество радиоактивного вещества превысит критическую массу, начинается неуправляемая реакция с выделением большого количества тепла. Образовавшаяся «горячая капля» прожигает земную кору, мантию и растворяется в земном ядре, имеющем, согласно гипотезам, термоядерную природу.

– Термическое бурение, что ли? – сообразил Водопольев.

– Практически.

– И чем это поможет нам? – спросил майор.

– Излучатель, сделанный лаборантами Жоржа, сыграет роль пилот-скважины. Задаст направление. Аура нашего дражайшего Гавриила Гадюкина выступит той самой «горячей каплей». Она у него ядрёная, прожжёт время с пространством и ударит в намеченную точку.

– В какую? Помнится, мы ещё не определились с целью для ментального удара.

– А вот и определились, – вмешался Тополин, излагая предложение Вайса так, словно оно было его собственным. – Мы ударим по Вашингтону.

– Ну да! – кивнул Жорж. – Наконец-то твоя мечта осуществится.

– К сожалению, не ядерной боеголовкой и слишком точечно.

– И кто же наша цель?

– Авраам Линкольн.

– Линкольн? Я думал – Обама…

– Отставить шуточки! Мы внедрим в сознание Авраама Линкольна разум нашего друга Александра. Он готов пожертвовать собой ради Донецка.

– Да, – подтвердил, как обычно, немногословный Грей. – Я готов.

– Идеальное сочетание – патриот Донбасса и металлург по первому образованию в теле англоязычного джентльмена, похожего на Джона Хьюза, как родной брат, – добавил Вальдемар. – По крайней мере, на памятник похожий.

– Но Линкольна, кажется, застрелили… – возразил Жорж.

– Это даже к лучшему, – продолжал Тополин. – Не будем мешать америкосам убивать своих лидеров. Саша изучил всю информацию об убийстве, имеющуюся в открытом доступе. Всю ночь сидел. Он внедрится в сознание Линкольна за месяц до того как. Как говорится, предупреждён – вооружён. Думаю, он сумеет сделать так, чтобы убийство в опере было сымитировано и все поверили. А сам же, инкогнито пересечёт океан, явится в Санкт-Петербург, добьётся аудиенции у великого князя и инициирует создание Новороссийского акционерного общества.

– Должен заметить, Александр, – вмешался Вайс, – что некая часть сознания Честного Эйба останется и будет сосуществовать с тобой. Думаю, это не помешает. Знание разговорного английского, законов и политических перипетий того времени только помогут тебе. Но будь готов к постоянной борьбе. Двум людям в одной голове ужиться нелегко.

– Я готов, – повторил Александр.

– Тогда, пожалуй, приступим.

6

Жорж Водопольев с лаборантами корпел над усилителем ментального поля. Последние штрихи перед запуском. Правда, учёные настаивали на предварительных испытаниях, но Тополин торопил – на войне, как на войне, не до перестраховок.

Майор ещё ночью одобрил план Вайса. Особенно в части использования американского президента. С одной стороны, отсекаются любые попытки Украины повторить финт с Юзом. Как можно воздействовать на прошлое человека, если не знаешь, кто он и откуда. А уж обеспечить строгую секретность в интересах Грея. Он приложит все усилия для сохранения тайны. А с другой стороны, какой щелчок по носу заокеанским инструкторам ВСУ!

Оба засланца ждали своего часа в глубоких креслах. Руки-ноги пристёгнуты ремнями, головы зафиксированы специальными хомутами. Жорж лично просверлил в височных долях Гадюкина два отверстия размером с десятикопеечную монету и вставил туда электроды, от которых тянулись провода к ментальному усилителю, напоминавшему масштабную модель комплекса радиотехнической разведки «Кольчуга», и к присоскам на висках Александра.

Аура мага-отщепенца по-прежнему клокотала ненавистью. Если бы не печать Жругра, магические скрепы разлетелись бы в пыль. Всё-таки силушки ему было не занимать. Такую бы мощь, да на добрые дела.

– Вот как раз и используем, – проворчал Вайс в усы, занимая своё место позади Александра.

– Первый готов? – командирским тоном провозгласил Тополин.

– Первый готов! – мгновение промедлив, ответил Жорж.

– Второй готов?

– Готов! – отозвался Александр.

– Третий готов?

– Готов, – кивнул Вайс.

– Даю нулевой отсчёт! Пять! Четыре! Три! Два! Старт!

Щёлкнул тумблер. Загудели трансформаторы. Вздрогнула и мелко завибрировала сетчатая «тарелка» излучателя.

Собрав силу земли и огня в тонкий, как игла, и прочный, как ванадиевый сплав, хлыст, маг наотмашь ударил по печати. Она пошла трещинами, но выдержала.

Ещё раз!

Получилось!

Сапфирно-синий знак рассыпался. Тут же лопнули и скрепы. Гавриил торжествующе замычал заклеенным ртом, намереваясь разнести всё вокруг, но электромагнитные потоки хитроумного приспособления Водопольева подхватили его безумную силу и толкнули по невидимому коридору-кишке. Так пуля, подгоняемая пороховыми газами, получает ускорение в дульном канале и отправляется в смертельный полёт.

Застонал Грей, выгибаясь в кресле, насколько позволяли путы. Должно быть, не слишком приятно, когда у тебя вот так вот по живому вытаскивают сознание, словно зуб без анестезии. Вайс не объяснил ему, что в теле Линкольна, кроме добровольца Александра и непосредственного хозяина Авраама, поселится ещё и разум Гадюкина. Хотя займёт он там не много места – всего одну треть, Грею теперь предстояла непрестанная борьба не только с американским президентом, но и донецким прозаиком, который считает себя непризнанным гением. Скрывать этот факт было несколько неэтично, но для дела полезно. Узнав правду, Саша мог, чего доброго, отказаться.

Астральное тело Грея напоминало своего владельца. Такое же угловатое, серо-зелёное с некоторой радужной «побежалостью», которая свидетельствовала о мятущейся душе художника слова. Длинные чёрные тяжи, похожие на постромки, соединяли его с аурой Гадюкина.

Вайс слегка подзадорил магической плетью этого унылого скакуна, отстающего от мага-безумца. В доли секунды они умчались по заданному направлению, чтобы отразиться от ионосферы где-то над Атлантикой и, словно пущенная в цель ракета, упасть на Вашингтон.

Вот и всё…

Теперь оставалось ждать результата.

Станут его смелая гипотеза и головокружительный замысел победными или все усилия напрасны?

Вальдемар достал из кармана платок и промакнул усы. Цокнул языком, глядя на алое пятно. В последние годы всё чаще и чаще любое магическое усилие вызывало у него кровотечение из носа. Старость? Или неведомая болезнь?

– А по-моему, это успех, товарищи, – откашлявшись, проговорил Водопольев, кивая на экран сканера хроносферы, за которым сидела улыбающаяся лаборантка Юля. – Хорошо бы отметить!

– Я тебе отмечу, – проворчал майор. – Только попробуй – загремишь в комендатуру, невзирая на знакомство.

– Вот так всегда, – нахмурился учёный и тут же, как ни в чём не бывало, воскликнул: – А как мы узнаем, что у нас получилось?

– Думаю, когда увидим здания, вернувшиеся на свои законные места, – ответил Вайс.

– А возвращаться они будут все сразу или дискретно, как и исчезали?

– Вот ты на этот вопрос и ответь. Ты же научный работник, а я – всего лишь маг-хранитель. Старый, больной и усталый маг-хранитель, которому хочется кого-нибудь огреть тростью, а нельзя…

– Пойди поэтов погоняй!

– Нельзя. Товарищ Щорс запретил рукоприкладство в Союзе писателей.

7

Покинув подземную лабораторию, Вайс и Тополин оказались в промозглом и сером декабрьском Донецке. Оставался нерешённый вопрос – что делать с лишёнными сознания телами Гадюкина и Грея. Жизнь не оставила их вместе с разумом. Оба могли дышать, есть, пить, справлять естественные надобности ещё много лет. Сколько каждому на роду написано. Человек-растение. Куда их девать? Отправить в хоспис или оставить в лаборатории под наблюдением Жоржа?

Выйдя на улицу Артёма, Тополин довольно крякнул.

– Возвращаются!

Бизнес-центр «Грин-плаза» снова возвышался над окрестными постройками. Точно такой же, как был неделю назад, до исчезновения. Сохранились даже плиты ДСП, замещавшие стёкла, вылетевшие при августовском обстреле.

Они пошли вдоль главной улицы.

Всё на месте!

Гостиница «Централь».

Здание бывшего Минуглепрома.

Филармония и театр муздрамы.

Оперный и Спасо-Преображенский собор.

«Скай-Сити» и библиотека технического университета.

– Получилось! – Вайс от избытка чувств проделал тростью сабельное мулине, напугав стайку студентов, перебегавших проезжую часть в неположенном месте.

– Получилось, – кивнул майор. – Ну, счастливо!

– На связи, если что.

Обменявшись рукопожатием, они разошлись, чтобы и дальше хранить Донецк в меру своих сил и способностей.

Геннадий Горелик

Карловка

Да воздастся каждому по делам его.

Евангелие от Матфея

Нас было трое, не очень молодых и внешне совершенно не похожих друг на друга, вооруженных людей. Мы медленно шли по полуразрушенному дачному поселку, пытаясь отыскать все еще остававшихся в нем живых людей, чтобы помочь им убраться наконец-то из этого ада.

Впрочем, жителей, в поселке практически не осталось. Несколько женщин, старик с орденскими планками, цыганка с двумя детьми, да несколько стай одуревших ничего не понимающих дворняг. Вот и все, кого нам пока удалось отыскать, даже кошки, куда-то подевались. Всех обнаруженных людей, мы отправляли к месту общего сбора возле старой автобусной остановки. Потом еще нужно будет пешком перевести их через дамбу, куда за нами и должен приехать автобус.

– Слышь, Синай, ты там не очень-то резвись, аккуратней и под ноги смотри! – окликнул меня старший нашей тройки, с позывным Дядя.

Синай – это я, так меня прозвали совсем другие ополченцы еще в Славянске. Я думал, пошутится – забудется, а вот как-то прилепилось, и теперь это мой позывной. Впрочем, мне нравится.

Итак, наша тройка, неспешно движется по грязной измочаленной минами пыльной улочке. Старший (хотя по возрасту моложе всех) окликнувший меня Юра, или Дядя Юра или просто Дядя, крепкий, лет тридцати парень. Он у нас не просто старший, он за все отвечает. Дядя очень опытный, все видит, все слышит, а также очень грамотно руководит, планирует и опекает. Хотя опекает он только меня, потому что третий член нашей группы, маленький, верткий, неопределенного возраста татарин с позывным «Анчар», в опеке не нуждался. Он двигался метров на пятьдесят – семьдесят впереди нас, периодически перемещаясь с фланга на фланг мягким, скользящим шагом. Иногда он замирал, поднимая руку, и тогда мы тоже замирали и приседали на месте, готовясь ко всевозможным неожиданностям. Анчар снайпер, Дядя Юра пулеметчик и сапер, ну и я, не пойми кто. Дядя и Анчар хорошо сработанная двойка, и им для таких действий, как разведка и минирование остатков дачного поселка, никто третий совершенно не был нужен. Да я и оказался с ними случайно.

Моя задача была собрать и вывезти из поселка немногих все еще остававшихся там еще людей. Украинская артиллерия долбала поселок уже не меньше недели, постепенно превращая его в груду развалин. Наши отступили за дамбу, и почти все жители тоже покинули свои дачные и не только дачные жилища. Остались лишь те, кто в силу разных обстоятельств не успел или не смог уехать до того, как в поселок перестал ходить автобус, а своего транспорта не имел и, соответственно, выбраться оттуда самостоятельно не мог. Вот их-то я и должен был эвакуировать из зоны обстрела.

Автобус за людьми на нашу сторону дамбы должен был подъехать часам к семнадцати, а я прошел в поселок в шесть утра, чтобы найти и организовать все еще остававшихся в полуразрушенных домах людей.

На пару разведчиков я наткнулся минут через пять моего пребывания в поселке. Точнее, наткнулся – это не совсем правильное определение того, что произошло. Решив, что поиск оставшихся в развалинах жителей лучше всего начать с дальнего края поселка, я закинул на плечо трофейный, еще со Славянска, карабин и не спеша направился по середине того, что осталось от центральной улицы, к дальней окраине поселения, по пути зорко (как мне казалось) оглядывая окружающую меня местность.

Сказать, что они появились неожиданно, а также сказать, что я испугался, значит вообще, ничего не сказать!

Сзади, чуть левее направления моего движения внезапно раздалась команда:

– Стоять!

Голос был не громкий, но для меня он прозвучал громом среди ясного неба, и внезапно впереди, чуть правее меня, из развалин появился еще один человек, с наведенной мне в лицо снайперской винтовкой.

Команда не двигаться была явно лишней, я и так застыл как соляной столб.

– Карабин держим на плече, – продолжал тот же голос, – вторую руку поднимаем, резких движений не делаем, медленно поворачиваемся.

Руку поднял, карабин держу, о резких движениях даже не помышляю, повернулся.

На меня внимательно смотрел высокий, под метр девяносто, здоровенный парень, с большим рюкзаком за плечами и пулеметом, который в его руках смотрелся как-то несерьезно, хотя никакими шутками тут не пахло.

– Кто такой? Откуда?! Что тут забыл? Отвечать!

Вопросы с обеих сторон следовали один за одним, не оставляя ни секунды на осмысление происходящего. Однако я уже успел разглядеть на рукаве здоровяка нашивку с надписью «Вежливые люди» и, хотя это могло вовсе ничего не значить, немного успокоился.

– Спокойно, свои.

– Да мы спокойны, а какие свои ты нам сейчас расскажешь.

– Депутат я, дээнэровский, людей вывозить приехал, к пяти часам за ними автобус на ту сторону придет, вот я и приехал раньше, чтобы всех оставшихся отыскать.

– Документы есть?

– Есть, в кармане, да вы с нашими свяжитесь, они знают, что я сюда прошел.

– Давай сюда, – здоровяк протянул руку.

– Только медленно, без глупостей. Анчар, свяжись!

Пока парень с пулеметом не спеша разглядывал мое удостоверение, сзади раздался чуть слышный шепот говорящего по рации второго бойца.

– Свой это, – раздалось через несколько минут. – И вправду депутат, позывной Синай, пацаны хорошо его знают и про автобус за беженцами тоже в курсе.

– Свой это хорошо, ты, мужик, расслабься пока, руки опусти, я сейчас со штабом переговорю и разберемся, что с тобой делать. Анчар, посматривай!

Парень отошел метров на десять в сторону и начал что-то коротко и явно не по доброму говорить в рацию. Ему отвечали. Речь явно шла обо мне, я естественно начал прислушиваться, и хотя до меня долетали лишь обрывки фраз, стало ясно – мое неожиданное появление в поселке этих двух бойцов совершенно не обрадовало.

– Охренели! А если?! Каким образом?! Почему один?! Кто?! Он?! Издеваетесь?! Почему не предупредили!

И все это сопровождалось, мягко говоря, нетрадиционной лексикой.

Наконец дискуссия закончилась. Парень выключил рацию, опустил пулемет на землю и посмотрел на меня каким-то странноватым взглядом.

– Ну вот скажи мне, депутат, что с тобой теперь делать? Где ты б…дь взялся на мою голову?

– Да ничего не надо делать, мы же свои, я пойду людей искать, а вы по своим делам. Что-то же вы здесь делали.

– Слышь, Анчар, он еще и издевается! Синай, бл…дь! Людей он выводит! Моисей тут сука выискался!

– Да ладно тебе, Дядя Юра, не пыли, ты же уже все решил, командуй.

– Значит так, Синай, слушай внимательно, повторять, не буду. Идешь с нами, это не обсуждается! Анчар впереди, мы метрах в ста сзади. Ты справа от меня, чуть что – на землю, и не отсвечиваешь, пока не скажу, понял?

– Понял, но в чем собственно дело? Задание у меня простое – походил, покричал, собрал, кого нашел и к своим.

– Походил говоришь? А ты в курсе, где уже заминировано? И не только нами! Сюда укры как к себе домой шастают, они километрах в полутора за поселком, в любой момент сюда зайти могут. Чем воевать будешь? У тебя с БК что?

Мне поплохело. Я прекрасно понимал, что Дядя прав во всем. И дело было даже не в том, что патронов было всего десять штук, то есть одна обойма, просто я отчетливо понял, как мне повезло, что разведка оказалась своя, а не укропская. О минах думать вообще не хотелось.

– Ну и что мне делать? У меня задание!

– Я тебе уже все сказал. Идем тройкой, не шумим, в остатки жилья заходим осторожно. Анчар первым, мы страхуем. Если кто живет, увидим, не сомневайся. Всех, кого сможем, соберем. И смотри, в случае чего в бой не вступаешь, забираешь всех, кого успеем собрать, и бегом через дамбу. Понял?

– Понял, а вы как?

– Мы уйдем, не сомневайся. И учти, нам без тебя легче будет, так что никакого геройства!

В общем, поладили. Так и ходим, уже четвертый час. Сорок пять минут движемся, пятнадцать отдыхаем. Это, как сказал Анчар, чтобы глаз не замылился. Честно признаюсь, не знаю, чтобы я вообще без них делал. У меня не только БК, воды с собой не было, про еду я естественно тоже не подумал. А вопрос, как бы я поступил, если бы наткнулся на раненых, кроме стыда у меня уже никаких чувств не вызвал. Даже бинта у меня с собой не оказалось!

– Ты, Синай, не обижайся, – говорил Дядя Юра на одном из привалов. В следующий раз умнее будешь, запасешься. А еще лучше, сам не ходи больше, что там у вас помоложе никого не нашлось?

– Да не подумали как-то об этом.

– Ну вот и учись, а лучше думай и заранее планируй. Сегодня, я думаю, уже все, десяток домов всего осталось, сомневаюсь, что кого еще отыщем, но и то хлеб.

Он, конечно же, оказался прав. Кроме еще одной женщины, вышедшей к месту сбора самостоятельно с меленькой девочкой на руках, никого мы больше не обнаружили. Хорошо хоть раненых не было.

Я уже собрался было пройтись еще разочек, благо время позволяло, как шедший впереди Анчар вдруг поднял руку и, не ожидая наших действий, юркнул куда-то в развалины.

– Тихо, Синай! Чую накликали.

– Я ничего не слышу.

– Я пока тоже, но Анчар точно что-то услышал, у него слух такой, что собаки завидуют. Да и чуйка слава богу.

Через несколько мгновений мы тоже услышали какой-то не совсем ясный гул, явно приближающийся со стороны украинских позиций.

– Ну вот и все, дружище,– не спеша произнес Дядя Юра, – быстро уводи людей, сюда не возвращайся, нашим скажешь, они в поселке будут минут через двадцать – тридцать. Но сюда так просто не доберутся, не зря же мы все проходы минировали. Плюс наши их из минометов накроют, тут все давно пристреляно. Так что успеете с запасом. Да и мы с Анчаром, если что подсобим. Он стрелок классный, а хороший стрелок, да с фланговым пулеметным прикрытием, это тебе не хухры-мухры. Но надеюсь, что до стрельбы все-таки не дойдет.

Я очень хотел что-нибудь сказать на прощание, в конце концов, просто пожелать удачи. Но все слова вдруг стали казаться мне никому не нужной банальностью, и я просто молча кивнул.

– Вот и молодец, и запомни – в следующий раз не ходи. А сейчас бегом давай, тебя люди ждут.

Я оглянулся на остановку, а когда через мгновение повернул голову, Дяди Юры рядом уже не было. Когда успел? Как при такой комплекции можно двигаться совершенно без звука? Черт, что-то сказать все-таки надо было. Ну да ладно, бегом так бегом, времени осталось немного, да и старик, скорее всего, не сможет двигаться быстро, плюс дети, плюс кое-какой нехитрый скарб на двух маленьких тележках. Да и несколько неподъемных даже внешне сумок оптимизма мне не прибавляли.

Но все обошлось, дамбу перешли минут за пятнадцать, а там уже были наши.

На этом собственно мои приключения и закончились. Нас накормили, автобус пришел вовремя, короче, чай, пряники! Если, конечно, не считать минометных залпов, которыми наши изрядно попортили кровь укровермахту, который, видимо, посчитал, что получит остатки поселка совсем, уж даром.

– Это все вы молодцы! – радостно сообщил мне командир минометчиков. – Все проходы разведали. Координаты сообщили еще и в процессе откорректировали. Так что мы отстрелялись, как на учениях.

В том, кто на самом деле молодец, у меня не было ни малейших сомнений, и я в число молодцов не входил ну никоим образом. Впрочем, наших минометчиков это совершенно не волновало, и поразмыслив, я понял, что они совершенно правы.

На мой вопрос, что же произошло с разведгруппой, мне ответили, что они навели мины на цель и спокойно, без боя, ушли по запасному четвертому маршруту.

В тот момент у меня больше вопросов не было, а потом пришел автобус, и началось. Разгрузка провизии, медикаментов, погрузка раненых, беженцев, все это, на какое-то время поглотило меня полностью. Короче, о том, что мы с разведчиками даже не попрощались, до меня дошло только на следующий день. Не попрощались? Да мы в общем-то толком и не поздоровались. Ничего, думаю, еще пересечемся, шарик маленький, а пообщаться хочется, уж больно мужики колоритные и какие-то свои в доску. Опять же, я им и воду, и сухпай. А то, что воду мы при встрече обратим в водку, можете даже не сомневаться! Синай я или не Синай! Да и на закуску что-нибудь получше сухпая найдем! В общем, при встрече разберемся, были бы все живы-здоровы. И пускай будет мир!

Андрей Кокоулин

Украинские хроники

В городе N

Витька в первый раз видел, чтобы Палыч плакал.

Крупный, седеющий мужик сидел на лавочке, всхлипывал и растирал кулаками слезы. Плечи его тряслись.

– Кольку! – повторял он. – Его-то за что? Кольку моего!

Все они, цеховая смена, стояли вокруг, сунув руки в карманы грязных, уляпанных спецовок и темнели лицами. Михал Михалыч сплевывал на потрескавшийся асфальт злой, накопленной, видимо, аж с четырнадцатого года слюной. Толик пробовал носком бота жестяную урну – бомм, бумм. Лёха-рыжий скрипел прокуренными зубами.

От острого, почти физического ощущения чужой беды Витька ознобно повел плечами. В животе смерзлись кишки. Он видел, как мама плакала, когда умер отец, Танька ревела у него на груди после возвращения из магазина, где ее выпихнули из очереди и порвали рукав пальто, но тогда это почему-то не вызывало ощущения бездны, разверзшейся под ногами. Тогда было по другому, тухло, но не так безнадежно.

Плачущий Палыч – совсем край.

– Может, он спровоцировал чем-то? – предположил Лёха.

Бымц! – отозвалась урна на новый удар Толика.

– Чем? – поднял мокрое лицо Палыч. – Тем, что шел?

Левый глаз у него покраснел, на щеке обозначились венозные жилки.

– Может, сказал не то.

– Ага, сказал не то, посмотрел не так, знаем, – проговорил Толик сквозь зубы.

Лёха прикурил сигарету и сунул её Палычу в пальцы. Палыч благодарно кивнул, но так и не затянулся. Смотрел куда-то в пустоту между Михал Михалычем и Витькой. Сигарета обгорала.

– А полиция что? – спросил Витька.

– А ничего! – ожив, с остервенением сказал Палыч. – Свидетелей нет, показаний от Кольки…

Из горла его вырвался скулёж, который бывает у побитой, бессильной собаки.

– Палыч, ты это… – пробормотал Витька, которому от этого скулежа совсем поплохело.

– Суки.

Палыч, вывернув шею, уткнул щёку в плечо и затих, прикрыв глаза. Лицо его сделалось каким-то резким, угрюмым. Мёртвым.

– «Правый сектор»? – спросил Лёха.

– Они.

– Тогда понятно, бздит полиция.

– А ты храбрый, да? – усмехнулся Толик, сплюнув. – Полицейским тоже жить хочется. Они теперь так, для красоты.

Лёха выматерился.

– Палыч, дай, если не будешь.

Он потянулся за сигаретой в пальцах сидящего. Палыч с мелькнувшим в глазах слабым удивлением о наличии у него сигареты отдал. Столбик пепла упал под ноги.

Лёха затянулся.

– Колька-то жив?

– Жив, – глухо ответил Палыч. – В больнице. Черепно-мозговая и, в общем…

Он шумно втянул носом воздух и умолк.

– Деньги нужны? – спросил Михал Михалыч.

Палыч изобразил губами вялую усмешку.

– А известно вообще, кто? – в очередной раз пнув урну, спросил Толик. – По именам? Или они в «балаклавах» были?

– Двоих сразу задержали, – сказал Палыч. – Только через час и отпустили. Мол, случайные прохожие, даже избиения не видели.

– Менты всё-таки козлы, – сказал Лёха.

– А мы лучше? – спросил Толик.

– А мы чё?

– Вот именно. Мы – чё? Грузовики для АТО стальным листом обшиваем, и ничё.

– И что ты предлагаешь?

Толик посмотрел Лёхе в глаза.

– Вылавливать по одному.

– И что? И убивать?

– Или калечить. Глаз за глаз.

– Не, – сказал Лёха, – партизанщина – это дохлый номер.

– Почему это? – прищурился Михал Михалыч.

– Потому что мы – говно, – сказал Толик.

Витька вздрогнул.

– Я могу, – сказал он. – Раз они, то и я могу.

– Не страшно? – спросил Лёха. – У этих сук тормозов нет. А у тебя? И ты один, а их – компания придурков.

Витька пожал плечами.

– Не терпеть же.

Лёха бросил окурок в урну.

– Тут как раз многие за то, чтобы потерпеть. Не лезть на рожон. К лету, говорят, освобождение будет.

Палыч поднял голову.

– Кого освобождать, Лёша?

– Нас, Сергей Палыч! Вроде приказ есть. Мы с Харьковом – первые на очереди.

– А чего нас освобождать? Зачем? Мы же вроде как не нуждаемся. Сидим себе тихо, лишь бы чего не случилось.

– Потому что чего – в пустую-то? – нервно спросил Лёха-рыжий. – Меня шлёпнут – всем лучше будет? Или Витьку того же?

– Это значит, Лёша, – сказал Толик, – что если тебя шлёпнут, то, по крайней мере, кто-то здесь борется, кому-то поперёк горла нынешние порядки. Понимаешь? Не смирились, не всё равно. Когда люди готовы жертвовать собой ради других людей, ради другой жизни, значит, не потерянные ещё люди. Места живые.

– Ага, только мне уже будет всё равно, – сказал Лёха.

Толик хмыкнул, скривил морщинистое лицо с пятном давнего ожога.

– Был здесь парень такой, Вася Пжинский, на бывшей Советской жил. Полгода назад трое этих, из «сектора», вломились к девчонке в квартиру. Девчонка красивая, живет одна. Родители где-то под Донецком с год как без вести пропали. Чего б и не вломиться к сепаратистке? Вдруг у нее в трусах запрещенная литература? Только не учли, что Вася у неё соседом по лестничной площадке оказался. На крик выскочил, те даже дверь закрыть не успели. То ли сторожил он, то ли еще что, может, чувства питал. Одному руку сломал, другого по яйцам отоварил, третьего урода из окна выкинул. Этаж, жалко, второй был.

– И что? – спросил Лёха.

– Арестовали Васю, дали, кажется, четыре года.

– Так и я к тому же! – радостно заговорил Лёха. – Чего жопу рвать? Россия отмашку даст, всех тварей перевешаем.

– Я к тому, что ты бы ни хрена не сделал со своей философией! – резко ответил Толик. – Пялился бы в «глазок», пока девчонку насиловали. Достоинство теребил. А вешать после драки все горазды! В первых рядах!

– О! Наезды пошли! – Лёха развернулся на каблуках. – Я покурил, хватит. Мне такие разговоры не нравятся.

Он прошёл в высокие ворота цеха и пропал в полутьме, прорезаемой искрами электросварки. Витька посмотрел в небо, на рваные весенние облака, похожие на ещё не сошедший местами снег.

– Вы простите, мужики.

Палыч несколько раз шмыгнул носом, отёр щёки ладонями.

– Что делать-то будешь? – спросил его Михал Михалыч.

– Не знаю. Передушил бы.

Палыч медленно сжал пальцы в кулак.

– Ты лучше посиди ещё. Подумай, взвесь, – сказал Михал Михалыч, присев рядом. – Караулить будешь? С молотком? С топором? И чего добьешься? В одиночку все же нельзя. Организация одиночек на раз щёлкает.

– И что предлагаешь? – мёртвым голосом спросил Палыч.

– Пока – собирать данные: где, когда, сколько, имена и фамилии, места проживания. И всё аккуратно конспектировать.

– Для кого? Для СБУ?

– На будущее.

Палыч хмыкнул.

– Ты уверен, что оно будет, будущее-то?

– А это уж в наших руках.

– О, мужики!

Из-за здания цеха, улыбаясь, вышел, прошмыгнул мимо чахлых кустов Саня Лесоватов с термического участка. Ему было около сорока, крепкий, поджарый, он всегда двигался вихляющей, хулиганской походкой.

– Чего сидим?

Чумазый, в черной робе, подойдя, он по очереди пожал руки собравшимся. Витька от рукопожатия даже сморщился и украдкой несколько раз тряхнул кистью – больно крепкий у Лесоватова оказался хват.

– У Палыча сын в коме, – сказал Михал Михалыч. – Того и сидим.

Лесоватов помрачнел.

– Это как?

– Нацики, – сказал Витька.

– Понятно. Что полиция?

Палыч посмотрел на Саню Лесоватова.

– А что полиция? У нас есть полиция? У них версия, что Колька сам… упал затылком… а потом ребра отбил…

Он умолк. На шее его вздулись жилы, словно слова застряли в горле. Пальцы, все в черных точках окалины, белея, сцепились в «замок». Лесоватов сковырнул ногой случайный камешек.

– И что думаете делать?

– Не знаем пока, – сказал Толик.

– Чего тут знать? – сказал Лесоватов со странной улыбкой. – Что у нас нормальных мужиков не найдется?

– И что? – спросил Михал Михалыч.

– А ты, дядь Миша, подумай.

– А и думать нечего, – качнул головой Михал Михалыч. – Ну отлупим мы их, так их дружки на следующий день по домам пойдут. Ты, Саня, без семьи, а людям как? Вывезут да запытают. Или подстрелят, как Гришку Матвеева.

– А я разве предлагал отлупить? – сплюнул Лесоватов.

– Убить? – тихо спросил Толик.

Лесоватов кивнул.

– Они вроде как у «Вероники» тусуются. Жрут, спят, срут. Сколько их там? Два-три взвода, человек сорок, если по максимуму. Значит, нам нужно человек шестьдесят. Грамотно сделаем, всех накроем. – Он скрипнул зубами. – Всю погань. А на нет и суда нет.

– Ты это, Сань, – оторопело проговорил Михал Михалыч. – Там же половине и двадцати нет, ты и их предлагаешь?

Витьку продрало будто теркой – уж больно страшным сделалось лицо Лесоватова, заострилось, оскалилось.

– Уже жалеешь их, дядя Миша? – медленно произнес он. – А я скидку на возраст делать не собираюсь. Это убийцы, дядь Миша! Убийцы. Сорок человек делают в городе, что хотят, убивают за русскую речь, насилуют, и я должен им в паспорт заглядывать? Ах-ах, молодому засранцу еще нет восемнадцати!

Лесоватов наклонился.

– Это мой город, дядя Миша.

– Так-то так, – склонил голову Михал Михалыч, – тут спору нет. Но где ты возьмешь еще за полсотни таких как ты?

– Я, наверное, пойду, – сказал вдруг Палыч.

– И я, – произнес Толик, как-то мгновенно мрачнея и сжимая губы.

И по урне снова засадил – бом-м!

– У меня еще пяток парней сыщется, – сказал Лесоватов.

– А я не пойду, – сказал Михал Михалыч, – и другим отсоветую. Почему? Чем больше народу, тем больше вероятность «казачка» из СБУ. Пересажают да переубивают вас всех, дурней. Вы еще только кучковаться будете, а на вас уже папки с именами-фамилиями приготовят. И камеры в недостройке где-нибудь на отшибе.

– Дядь Миша, – сказал Витька, – вы еще скажите, что вас все устраивает.

– Не устраивает, – скривил губы Михал Михалыч, – не устраивает. Только я никуда не набиваюсь. Из соображений безопасности. Как вариант предлагаю только собирать информацию, фиксировать. Оно надежней. И предать некому. Я тебе скажу, Витька, что народу подняться на гроши у нас только глазом поведи. Возможно, больше, чем вы на свою задумку соберете. Лучше уж тогда действительно по одному отлавливать.

– Не ходят они по одному, – сказал Палыч. – Гопотой ходят, компанией.

– Я, вот честно, не провоцирую, – сказал Михал Михалыч. – Мне уже и не нужно ничего. Ни гривней, ни радости. Но вам-то – жить!

– И зачем так жить? – спросил Толик.

– Тогда уезжайте! Благо Россия близко.

– Гонишь, дядь Миш? – ухмыльнулся Лесоватов.

– Гоню! – с вызовом произнёс Михал Михалыч. – Ты подумай, Саня, чего хочешь. Ну соберёшь ты людей, не проболтается никто, ладно. Ну положите вы этих… А дальше что? Всё само рассосётся? Хрен!

Он показал Лесоватову мосластый кукиш.

– Ты про полицию? – спросил Лесоватов.

– И про полицию! И про хреницию! И про нацбаты!

Витька поёжился.

Нацбатовцев он видел из окна, когда они орущим маршем шли по городу в сопровождении полиции. Прохожие спешили забиться в подворотни или ныряли в магазинчики. Нацбатовцы нестройно орали про Украину и погибших героев, которым слава. Попавшийся на обочине автомобиль просто сожгли.

А еще, днем позже, проходя мимо, видел, как пятеро уродов, кажется, из «Волыни», грозились расстрелять тетку из ларька, как сепаратистку. Витрину у ларька в результате разбили. Водку и сигареты реквизировали. «Мы тебя защищаем, а ты, сука…»

– Что ты молодёжь-то пугаешь? – сказал Лесоватов, заметив Витькину реакцию. – Будут нацбаты, разберёмся и с нацбатами.

– Как?

– Как получится.

– Нет, Саня, – сказал Михал Михалыч, – пока они в силе – не получится. Пока у них есть поддержка…

– Чья? – перебил Толик. – Народа?

– И народа тоже. Но в первую очередь власти, конечно же. И пока эта поддержка есть, не в наших возможностях что-либо сделать. Потому как это уже будет государственное преступление.

Лесоватов скривился.

– Как ты интересно все поворачиваешь, дядь Миша.

– Я не поворачиваю, я трезво смотрю на вещи, Саня. Я пожил, извини, я застал и Хрущева, когда он МТО позакрывал, и Брежнева, и много кого еще. Всякое было, и смертей я повидал достаточно. Я чего хочу сказать? Ты послушай, – Михал Михалыч придержал Лесоватова за рукав. – Люди постарше, как я, в силу самой природы человеческой накапливают большой опыт. Он ведь состоит из совершенных ими же глупостей и ошибок. А дальше приходит понимание, что эти ошибки и глупости совершает каждый! Если не те же, то похожие. Мы, старики, через все это прошли и знаем, поэтому глядим на вас, молодых, снисходительно – все это уже было, все это уже испробовано. И бунтарство, и максимализм, и желание справедливости. Поэтому я и прошу тебя, Саня, выбрось из головы своих тараканов. Не бери греха на душу.

– Почему?

– Потому что не время ещё. Не настало время. Семьи у людей пожалей. Детей, женщин. Стариков, как я.

Лесоватов покивал.

– Время не то, да? Люди это время делают, дядь Миша, люди его двигают, чтобы оно было то, которое надо. Ты вот отговариваешь всех, а знаешь почему? Страшно тебе, дядя Миша. Еще пожить хочется, хоть враскорячку, хоть под фашистами, а пожить. Случись же, что пойдут по домам, а ты украинского не знаешь. Шлепнут, как есть, такого хорошего.

Михал Михалыча выстрелило с лавки.

– Тебе, Саня, кто право давал меня дерьмом поливать? Не страшно мне ничего! У меня, если хочешь, сын погиб!

– Где?

– В Афганистане!

Лесоватов прищурился.

– А не по пьяни в кювет вылетел?

– Что? Погиб он! Под этим, как его… под Кандагаром! И ты, Саня, щенок еще, чтобы мне такие слова говорить! Я ж тебя на двадцать лет…

Михал Михалыч несколько раз ткнул в Лесоватова корявым пальцем.

– Я вам всем добра…

Он выматерился и, толкнув Витьку плечом, потопал в цех.

– Так его сын в Афганистане?.. – спросил Витька. – Или здесь?

– Здесь, на семнадцатом километре вылетел, – сказал Лесоватов. – Но и в Афгане был, правда, недолго.

Толик недобро посмотрел старику в спину.

– Не заложил бы, – сказал он, когда тот скрылся в искрящей цеховой полутьме.

– Мужики, вы уж это… – выдохнул Палыч. – Хватит уже, пойдемте, что ли, поработаем. Я уже все.

Он поднялся. Лесоватов, не отступая, сунул кулаки в карманы робы.

– Сергей Павлович, вы действительно хотите все так и оставить?

– Саша, Саша… – Палыч ладонью легонько похлопал его по груди. – Миша на самом деле прав. Не способны мы, вот случится край…

– А это не край? – округлил глаза Лесоватов. – Сергей Павлович, у вас сын в коме! И это не край? Они тут гопака на трупах должны плясать?

– Саш, ты убить готов? – спросил Палыч. – По-настоящему?

– Готов.

– А я нет, Саша, – печально произнес Палыч. – Руки если только переломать, это готов, а убить… Не смогу, нет.

– Хорошо, – оскалился Лесоватов, – пусть руки. Этого достаточно. Остальное на мне, я не боюсь, я слишком хорошо этих гнид знаю, их надо с корнем. Только нам бы еще надежных ребят добрать.

– У меня брат двоюродный – водитель «маршрутки», – сказал Толик. – Там мужики давно уже на нациков зуб имеют.

– Это по разговорам или так, по ощущениям?

– «Сектор» требует своих бесплатно возить. И попробуй, сука, еще вякни что-нибудь. Мужика одного прямо в автопарке подкараулили. Избили за то, что он одного такого в пешее эротическое послал. Кажется, руку сломали и ребро.

– А остальные смотрели? – спросил Лесоватов.

– Против «калаша» да пистолета – куда?

– Так и сейчас получится также.

Толик хотел пнуть урну – промахнулся.

– Да там на грани было, брат рассказывал, уже с монтировкой сбоку подбирался, чтобы автоматчику череп проломить, думал, все, понеслась, да и эти вроде как струхнули – водил человек пятнадцать было, а нациков – семеро, кажется.

– И чем кончилось?

– Полицейские нациков увели. Они их вроде сопровождали. Ну, как сопровождали… Не светились, но контролировали.

– Понятно, – потер переносицу Лесоватов. – И сколько таксистов готовы идти до конца?

– Не знаю, – сказал Толик. – Может, те же пятнадцать. Я спрошу.

– Ну а ты, Витька? – спросил Лесоватов.

– У меня нет никого, – покраснел Витька.

– А сам?

– Сам пойду.

– Не боишься?

Витька надулся.

– Дураки не боятся. Боюсь.

– Значит, после работы дуй к нам, в «термичку». Только не сразу, понял? К восьми, – сказал Лесоватов.

Витька кивнул.

Пропускной режим уже, наверное, с год соблюдался абы как. Своих знали и позволяли им шабашить по вечерам. И так зарплаты мизерные. А металла – хоть задницей ешь, халявный, никому не нужный, стащенный со всей области на нужды как бы министерства збройных сил. Тем более давно уже велись разговоры, что завод закроют к хренам собачьим.

И газ тратит, и электричество расходует. Украинской нации такие заводы не нужны!

Витька усмехнулся, вспомнив, как месяца три назад по цехам носился толстый мужичок в вышиванке и с чертежами и агитировал начальство перейти на биотопливо, то есть на кизяк, то есть на высушенное дерьмо и солому.

Мол, дерьма и соломы в стране – завались.

Планы были наполеоновские. Там – силосные башни и ферма. Здесь – сушилки. Там – прессовочный цех. Здесь – специальные котлы.

Нужен только небольшой первоначальный взнос в размере хотя бы одного миллиона гривен.

– Здравствуйте, дядь Рома, – сказал Витька охраннику в будочке за барьером.

Тот поднял глаза от стакана с чаем.

– О, Витька! Снова-здорово! Не поздно?

– Да попросили тут с ключами помочь.

– За деньги хоть?

– По дружбе, – Витька крутнул турникет.

– Понятно, – вздохнул дядя Рома. – Спасу нет от этих друзей. Вон худой какой. Пусть хоть покормят тебя потом.

– Наша дружба и опасна и крепка, – сказал Витька.

– Неуч! – фыркнул в седые усы дядя Рома. – Про службу это пелось!

– Я знаю.

Витька вышел из проходной, миновал подъездные пути, по которым за всю его работу всего лишь раз пускали локомотив, и разбитой дорогой зашагал к цехам.

Заводоуправление и склады остались по левую руку. Над цеховыми воротами тускло светили фонари. Где-то внутри гулко, с оттяжкой, ухал кузнечный пресс. Груды металлоконструкций на неосвещенных площадках у забора лежали поверженными великанами-трансформерами. Вот рука из ферм, вот нога из балок.

К «термичке» Витька пошел, обходя загогулину инструментального участка.

Можно, конечно, было добраться и проще, не давая кругаля, все-таки и инструментальный и термический цеха размещались в одном здании, и краны у них были общие, ездили от и до, но Витьке не хотелось никому из шабашников попадаться на глаза. Он был не чужд конспирации и думал, как отговориться, если вдруг что.

Широкие ворота термического были закрыты, а сам цех казался вымершим.

Маленькая дверца в воротах была не заперта. Витька прошел внутрь, в полумрак, оказавшись в окружении заготовок, столов и труб разного диаметра.

Одна лампочка висела высоко над головой, вторая – метрах в двадцати дальше. Чернели боками печи, тянуло прохладой от охлаждающих колодцев.

А если никого нет? – подумалось Витьке.

По настилу он двинулся вперед, сторонясь раструбов вытяжек и выставленных в проход агрегатов. Над головой позвякивали цепи и вились провода. Тенью протянулась крановая балка.

– Стой! – сказали ему вдруг.

Витька встал.

– Повернись.

В лицо Витьке посветили фонариком.

– Я… меня сюда… – проговорил он, растерявшись.

В мозгу пронеслось: это СБУ или свои?

– Чего надо?

Тьма сбоку шевельнулась и приобрела очертания человеческой фигуры. Чуть ближе – и Витька обнаружил, что смотрит на «балаклаву» с прорезями для глаз.

– Имя?

– Вить… Виктор.

– Откуда?

– Отсюда.

– С термического?

– С ремонтного.

– С первого или второго?

– Так всего один, – удивился Витька. – Наполовину сварочный.

– Верно.

Витьку одобрительно хлопнули по плечу.

– Кто там? – раздался знакомый голос.

– Я! – крикнул во мглу Витька. – Витька Леоненко.

– Пришел-таки.

Лесоватов выплыл навстречу, беззвучно, будто «Летучий голландец». Витькина ладонь снова заныла от рукопожатия.

– Пошли.

Лесоватов повел Витьку за собой.

За одной из печей, выгороженный кирпичной переборкой, открылся и плеснул светом закуток – стол из поваленной набок катушки, ряд жестяных шкафчиков для переодевания и две лавки.

Обе лавки были заняты.

Витька узнал Толика и Палыча. Двое сидели в «балаклавах». Еще один парень был, кажется, отсюда, с термического. Последних двух Витька на заводе не видел.

– Так, это Витька, – представил парня Лесоватов.

Он подал ему ящик, сам сел на второй.

– М-да, – сказал один из незнакомцев в «балаклаве».

Витька услышал в междометии сомнение насчет своего присутствия и покраснел.

– Тетя, давай без этого, – сказал Лесоватов.

– Без чего? – спросил незнакомец.

– Что тебя не устраивает?

– Детский сад не устраивает.

Лесоватов усмехнулся.

– Сам давно ли заматерел?

Названный Тетей шевельнул плечом.

– Ты нас, Саня, для чего позвал? Кажется, для серьезного разговора. А он получится, серьезный разговор?

– Получится.

Лесоватов выложил на катушку и развернул склеенную из нескольких листов карту, придавил ладонями.

– Ребята, кто хочет отказаться, скажите сразу. Потом придется идти до конца, вы понимаете? Без отговорок.

Он обвел взглядом сидящих. Никто не возразил. Палыч только то ли кивнул, то ли втянул голову в плечи.

– Понятно все, – с мягким южным акцентом сказал усатый гость с печальными глазами.

Витька подумал, что это представитель таксистов. А второй с ним рядом – Толиков двоюродный брат. Похож слегка.

– Тогда давайте, что ли, поближе, – сказал Лесоватов.

Собравшиеся сдвинули лавки. Насмешливый Тетя в «балаклаве» вообще встал.

– Из гугля, что ль, печатал? – спросил он, разглядывая карту.

– Из него, из него, – Лесоватов разгладил линию сгиба. – Без гугля теперь никуда.

На карте была изображена улица Шевченко и несколько домов декоммунизированной улицы маршала Рокоссовского.

Прямоугольник в центре был подписан как «кафе «Вероника». Жирные, от руки сделанные линии, обозначали окна и два выхода – основной и запасной. В самом здании пунктиром были выделены зал, туалет, кухня и подсобные помещения.

На доме напротив стояла зеленая точка, еще две точки зеленели в переулках поблизости от кафе.

– А это? – Тетя стукнул пальцем по синему прямоугольнику сбоку от «Вероники».

– Полиция, – сказал Лесоватов.

– Ага.

Несколько секунд все в молчании изучали карту.

– Извините, что вы предлагаете? – спросил усатый южанин. – Штурм?

– Почти, – Лесоватов поднял голову на мигнувшую лампочку и продолжил: – Сначала я думал о ночной операции.

– Самое разумное, – кивнул Тетя.

– Только ночью там-то еще веселье. И полицейских машин становится две, – шариковой ручкой Лесоватов пририсовал лишний квадратик. – Вломиться тоже проблема. Они опускают ставни, открытой остается только задняя дверь, которую и сторожит вторая машина. Кроме того, ночью нам будет сложнее ориентироваться, мы скорее друг друга перебьем, чем нациков. При нашей-то никакой подготовке.

– Так. А спят когда?

– Утром.

– Во, как раз.

– Я думал. Не вариант.

– Почему? – спросил второй человек в «балаклаве».

Голос у него был сдавленный, сиплый.

– То же самое – ставни опущены, двери закрыты. Часть уродов, насколько я понимаю, спит в зале. Часть на втором этаже, там шесть номеров. Коридоры узкие. Достаточно человека с калашом на лестнице – и операцию можно сливать в унитаз.

– Да херня все это.

– Может быть, – согласился Лесоватов. – Только нам желательно, чтобы в здании никого из нациков не было.

– Пожар? – спросил Тетя.

– Нет, – сказал Лесоватов. – Хотя было бы неплохо. Две-три зажигалочки… – Он умолк, обдумывая, потом тряхнул головой. – Нет, дымовую еще куда ни шло. Это, пожалуй, организовать можно. Но давить мы их будем в полдень.

– Почему?

Лесоватов усмехнулся.

– В полдень у них что-то наподобие пионерской линейки. Смотр цвета опухшего украинского лыцарства. Уроды строятся на площадке перед «Вероникой», считают члены и поют «невмерлу». Это минут десять – двадцать нашего общего удовольствия.

– Да, это годится, – сказал сиплый в балаклаве.

– Здесь, – Лесоватов нацелил палец, – проезд между кафе и жилым домом, сюда загоняем фургон. На этом месте часто паркуются, подозрения не вызовет. Второй фургон, по мысли, должен встать здесь.

Он переместил палец.

– Сразу задний двор перекрывается, – кивнул Тетя. – Еще сдать на проезжую часть…

– Обязательно, – кивнул Лесоватов.

– А полиция? – спросил усатый южанин.

– Полицию беру на себя, – сказал Тетя.

– Фургон, правда, пока один, – стукнул по карте Лесоватов, – есть трактор с прицепом, но это не вариант.

– Автобус? – спросил южанин.

– Вызовет подозрения.

– Так если быстро…

– Его полиция сразу попросит, – сказал Лесоватов. – Потом видно же, кто едет. А нам желательно на месте быть чуточку заранее и чтобы никто раньше времени не всполошился.

Витька кашлянул. На него посмотрели.

– Есть мысль? – спросил Тетя. – Давай, молодой, выкладывай.

Витька покраснел.

– Ну, у нас в ремонтном два автомобиля стоят, мы их обшиваем. Один грузовик точно на ходу. И дуги под тент есть.

– О-па! Точно, – сказал Лесоватов. – Это я ступил. А ключи?

Витька кивнул.

– У мастера. Мы во дворе обкатывали.

– Тогда грузовик подгоняем как транспорт для «нациков», – сказал Тетя. – Красим в блакитно-желтый, полиция сразу побоку.

– Он и так покрашен. Только это на тоненького, – подал голос Толик.

– Согласен, – кивнул Лесоватов, – но нам не до жиру.

– Почему? – пошевелился Палыч.

– Потому что, чем дольше разрыв в планировании акции и самой акции, тем больше набирается неучтенных факторов.

– Так мы завтра, что ли? – внезапно охрипнув, спросил Толик.

Лесоватов оглядел собравшихся.

– Не завтра, послезавтра.

– Как-то второпях, извините, – сказал южанин.

– Что, не получится? Не будет людей? – резко спросил Лесоватов.

Таксист вздохнул.

– Будет. Человек двадцать будет. Просто… Хорошие люди, не хочется, чтобы зазря. Или чтобы их потом СБУ ловило.

– Это уже от нас всех зависеть будет.

– И оружие.

– Свободный ствол всего один.

– Остальные с чем?

– С железками, с битами, с дубинками. Что найдете.

– А у этих?

– То же самое. Пистолеты при себе только у командира и двух-трех бойцов. Сработаем быстро, может, и выстрелить никто не успеет.

– Детали?

Лесоватов поднял голову, нашел глазами Витьку.

– Вить, покури снаружи пока.

Витька не сразу сообразил, что Лесоватов таким макаром просто избавляется от лишних ушей. Покурить так покурить. Тем более что сухо во рту. И в душе маятно. Это же значит, послезавтра уже…

Витька вышел за ворота.

Покачивалась прущая сквозь разбитые бетонные плиты трава, небо, мягко темнеющее, где-то глубоко-синее, с простуженной краснотой, стреляло звездами.

К девяти уже, наверное.

Витька судорожно вдохнул теплый, пахнущий окалиной и смазкой воздух. Послезавтра. Если к двенадцати, это как дождаться?

Пальцы с трудом выцепили сигарету.

Разве так должно быть? Чтобы полиция – за уродов? Чтобы уроды убивали людей и им за это ничего…

Витька мотнул головой. Пусть я даже умру…

– Дай-ка и мне.

Незаметно подобравшийся Толик сунулся своей сигаретиной к прикуренной Витькиной.

– Че-то меня потряхивает, – сказал он, затянувшись. – Витька, слышь, это серьезно все.

– Я знаю.

– Знаешь ты, – отозвался Толик. Он сплюнул. – Лет тебе сколько, знающему?

– Девятнадцать, – ответил Витька.

– Чувствую, сдохнем все. А от могилизации ты, получается, откосил?

– Повестки не было.

– Это правильно, – согласился Толик. – Не было, и все тут. – Глаза его сделались тоскливыми, он задрал голову. – Посмотри, какая красота. И завтра останется, и послезавтра. Воздух какой сладкий! У тебя нет такого… – он помедлил. – Ну, будто у тебя этого завтра-послезавтра уже не будет?

Витька неопределенно шевельнул плечом.

– А мы точно против них выйдем?

– Против «Сектора»? – Толик затянулся. – А куда дальше? Сам посуди. Целый город под бандой, под отморозками, которым все можно. Если не раздавим, скоро за косой взгляд, за слово убивать будут. И данью обложат, как в средневековье. С правом первой ночи.

Они постояли еще минут пять. Огоньки сигарет перемигивались, посылая сигналы в темноту, где, едва видимые, мешались с небом заводские корпуса.

– Ну что, по домам? – выщелкнул окурок в сторону урны Толик.

– Надо, наверное, Лесоватова предупредить, – сказал Витька.

– Если он еще там.

– А как он…

– Через инструментальный.

– А-а… Но все равно это неправильно как-то. Словно мы самовольно.

– Ладно, – сказал Толик, – иди. Я тебя за проходной подожду. Только в темпе. Не больше пяти минут.

– Ага, – кивнул Витька.

Дверь стукнула, запуская его в густую темень не работающего цеха.

Пришлось ждать, пока глаза привыкнут, и из мрака вылупятся контуры печей и перегородок, магистрали воздуховодов над головой и дыры колодцев от прохода справа.

Где-то близко позвякивала цепь.

Витька пошел вперед, обмирая и нащупывая ногами настил. Сверзиться в один из колодцев не хотелось. Поломаться можно влет.

– Дядь Саша, – шепотом позвал Лесоватова Витька.

Ответа не было.

Что-то прошуршало, прокатилось по трубе. Мусор? Крыса? Крысам вроде здесь поживиться нечем. Витька сделал шаг и едва не вскрикнул, когда на него качнулась бесшумная, легкая тень.

Тряпка, блин! Тряпку кто-то повесил на хомут!

Он откинул тряпку в сторону. Испуг угас, ссыпался между лопаток к копчику. В закутке, где они только что сидели, свет был погашен. Пахло дымом. Витька чуть не запнулся о лавку и прошел дальше, огибая железную тележку.

– Дядь Саша.

Шальной отсвет фар проплыл по своду, потерялся в крановых балках.

Витька пересек цех, вглядываясь во тьму и пытаясь расслышать хоть какие-то голоса. В инструментальном шипел стравливаемый воздух. Смутно виднелись станки и стеллажи с заготовками. Злым красным зрачком горел огонек пульта.

Впереди вдруг плеснул свет – кто-то выходил из цеха наружу, под фонарь. Одна фигура, другая. Витька ускорил шаг. Дверь он нашел ощупью, распахнул и ослеп. Пока проморгался, прижимая ладонь к глазам, чуть не своротил дощатый щит пожарной безопасности, с которого давно уже украли и багор, и пожарное ведро.

Выходящие за это время успели раствориться в вечерней темени.

Рассудив, что раз Лесоватов уже ушел, то и отпрашиваться не у кого, Витька решил двигаться к проходной. Он почти выбрался на финишную прямую, когда впереди, за кустами и дырчатой ржавеющей фермой, расслышал голос Палыча.

– Александр, вы же понимаете…

– Нет, не понимаю!

Второй голос, раздраженный, рассерженный, принадлежал Лесоватову. За кустами качнулась голова. Витька замер, боясь пошевелиться.

– Мне страшно, Саша, – сказал Палыч.

– Именно сейчас? Именно сейчас страшно? – спросил Лесоватов, и Витьке представилось, как он узит глаза. – Сергей Палыч, а раньше? Раньше, до Кольки, вас все устраивало?

– Мне ты страшен, Саша.

– Вот как.

– Да, Саша, – сказал Палыч. – Ты жаждешь крови.

Последовал выдох. Скрипнул каблук.

– Да, – сказал Лесоватов, – я жажду крови. Я хочу всех их убить. Всех. Чтобы ни одна фашистская тварь не ушла от наказания.

– И кто мы будем, Саша?

– Людьми мы будем! – голос у Лесоватова перехватило от напряжения. – Как прадеды, как деды наши! Они такими вопросами не задавались, Сергей Палыч. Они немца зубами, голыми руками рвали! Кто они, звери? И не стоит про то, что это, мол, нас как-то испортит, поставит вровень и прочее. Нет зла большего, чем оставить зло безнаказанным. Нет большего зла! Я дышать одним воздухом с этими тварями не могу. Я жить не могу! Потому что они – это чья-то смерть, чья-то погубленная жизнь, дети без отцов и матерей, кровь, боль и слезы. Не сегодня так завтра, не завтра так послезавтра. С корнем! – В горле у него заклокотало. – Их надо рвать с корнем! Чтобы ни одной твари не осталось!

– Это все верно, Саша…

– Хорошо, пусть! – зашипел Лесоватов. – Не хотите мараться, я все возьму на себя. Крови боитесь? На мне будет кровь. Видеть не хочется – не смотрите. Но жалеть я нациков не буду. Ни раненых, ни убогих.

– Эх, Саша, Саша.

– Сергей Палыч! – едва не простонал Лесоватов. – Ну все же у вас перед глазами! Пожалел, амнистировал Хрущев бандеровцев и прибалтийских «лесных» братьев, какие «ягодки» повылезли? Убийцы и уроды! А тридцать миллионов населения забилось по хаткам и молчаливо поддерживают…

– Саша…

– Да-да, поддерживают! Не протестуют, языки в жопу засунули, ах, как бы чего!.. Страшно им! Пусть другие дохнут! Так ведь сами тоже сдохнут, памяти не останется. Хуже смерти вещи есть. В тысячи раз хуже. Потом только не удивляйтесь, что вы никому не нужны. Да и самим себе…

Лесоватов умолк.

– Я пойду, Саша, – сказал Палыч.

Витька расслышал удаляющиеся шаги.

– В СБУ? – крикнул Лесоватов.

– Домой, – прозвучал ответ.

– Ну, хоть так, – тихо произнес Лесоватов. Потом повернул голову, и лицо его смутно забелело поверх кустов. – Витька, это ты там?

– Я.

Витька вышел.

– Слышал? – спросил Лесоватов.

– Слышал, – сказал Витька.

– И что думаешь?

– Думаю, что вы правы.

– Но страшно, да?

– Немного.

Лесоватов хмыкнул.

– Погоди еще. Пошли, что ли. Поздно уже. Тебя родители небось ждут.

Они медленно двинулись к проходной.

Витька ежился, сжимал кулаки в карманах. Лесоватов горбился. Было темно, только когда миновали здание заводоуправления, всплыли уличные огни, пятна окон за забором.

– Знаешь, что плохо? – сказал Лесоватов. – Даже если мы сейчас нациков перебьем, останутся еще СБУ и полиция. Без внимания они нашу работу не оставят. И чтобы они не стали отлавливать нас по одному… Понимаешь?

Витька кивнул.

– Их тоже.

– Это-то понятно, – вздохнул Лесоватов. – Я к тому, что пути назад не будет. Невозможно будет сказать: все, здесь я не играю. А там или на Донбасс бежать, или свою республику строить. И никакой тебе прежней жизни.

– Ну и что? – спросил Витька. – Прежней жизни и так нет.

Лесоватов усмехнулся.

– Молод ты еще, Витька. Большинство людей будут цепляться за эту иллюзию до последнего. Пусть с нациками, но пока не трогают, то и хорошо. Человеческое сознание очень инертно в этом плане. Пока в дерьмо по макушку не уйдешь, все кажется, что тепло и мухи не кусают. Некоторые еще сами в нацики пойдут и в крови по горло измажутся… Ладно, – оборвал себя Лесоватов, – не бери в голову.

Они по очереди скрутили турникет на проходной. Дядя Рома, отвлекаясь от телевизора в своей будочке охранника, выглянул в окошко:

– Поздновато вы.

– Бывает, – сказал Лесоватов.

– Ключи-то сделал? – спросил дядя Рома Витьку.

– Что? А, почти.

Дядя Рома хмыкнул в усы.

– Саня, ты б помог молодому поколению.

– Сам разберется, – подыграл Лесоватов.

– Ну, дело ваше.

Они вышли наружу. Толик не дождался Витьки и слинял. Белел когда-то выкрашенный в цвет украинского флага столбик ограждения. Мигал предупредительным сигналом светофор на перекрестке.

– Ну, пока, – подал руку Лесоватов.

– А как мы теперь? – спросил Витька.

– Завтра машину вашу обкатаем, там и сообразим.

– А потом?

– Завтра, хорошо? Завтра.

Лесоватов махнул рукой и растворился во тьме.

Казалось бы – ничего не изменилось. Но Витьке вдруг стало жутко. У него было такое несколько раз, когда предчувствие беды сжимало сердце, подмораживало в животе и кололо пальцы ног. Невозможно было ни сдвинуться, ни дышать, а внутри тела тонко, как стекло, звенела душа, готовая разбиться от боли.

Ощущение это проходило быстро, с каким-нибудь незначительным звуком, отвлеченной мыслью о чем-то другом, пустяковом, не имеющем продолжения, и обычно ничего в результате не случалось. Предчувствие обманывалось, и только как отзвук, как эхо накатывала вызванная им слабость.

Но сейчас все было не так.

Жуть выросла над городом, впитала город, повисла невидимым пологом и пощипывала Витьку, покусывала, как грязь забивалась всюду, протекала медным, кровяным запахом, густела, сливаясь с небом.

Здесь, я – здес-сь.

Жуть тенью стояла за спиной, перетаптывалась мурашками по плечам и шептала мертвым голосом в Витькиной голове: «Все умрут, все. И ты, и Лесоватов, и Толька, и Палыч. Конец будет только один – смерть».

Жуть колыхалась в Витьке и была как пакет, затянутый на голове – мало воздуха, и все плывет перед глазами. Какие-то фигуры, угол дома, пятно света.

Страш-шно?

Когда Витька, переломив себя, все же двинулся через перекресток, жуть никуда не делась.

Это ощущение жило в Витьке весь следующий день.

Незримой стеной оно отделило его от родителей, их лица размылись, их голоса звучали словно издалека, понять сказанное удавалось с трудом, и Витька больше улыбался и отвечал невпопад.

Завтрак – бутерброд с чаем.

На работу? Что? Да, на работу. Не закрываетесь еще? Что? Нет, мы это… варим-обшиваем. У нас – военный заказ. Не дело это, сынок. Какая война? С кем? Я знаю, знаю. Ты не заболел ненароком?

Мамина ладонь на мгновение прикоснулась ко лбу.

– Я в порядке, – ответил Витька, стряхивая ее.

На завод пришел словно и не он. Кто-то за него переставлял ноги, заходил в цех, пожимал ладони Толику и рыжему Лехе, переодевался, держал, таскал листы металла, навешивал их на борта и составлял обратно. Жуть танцевала рядом, прячась от прямого взгляда. Не поймаешь, не поймаешь! Бу!

Брызгала искрами сварка, уныло звенел выправляемый кувалдой лист. Свет бродил по цеху, цепляясь за стропы и полосы железа.

Завтра, думалось Витьке.

Все вокруг было пустяками и ерундой, кроме завтра. Может, ничего завтра уже и не будет. То есть будет утро, а после двенадцати – ничего.

Цех плыл как в тумане.

Или это Витька плыл?

Лесоватов отловил его, издергавшегося, в конце дня, кивком показал на ворота. Под прищуренным взглядом Лехи Витька вышел наружу.

Лесоватов подвинулся на скамейке.

– Садись.

Витька сел.

– Ну, как настроение? Боевое?

– Страшно, дядя Саша, – сказал Витька. – Может, не будем?

– Витька, в хатку захотелось?

Лесоватов посмотрел в глаза.

– Это мой город, Витька, – сказал он. – И твой город. Палыча и его сына. Твоих родителей, а не их! – он ткнул пальцем в сторону забора. – Понимаешь? В наш город пришла банда недобитков, уродов, умеющих только жрать, убивать и насиловать.

– А полиция – за них, – сказал Витька.

Лесоватов усмехнулся.

– Так и не полиция здесь власть. Получается, что любой упырь может теперь творить, что хочет? Нет, так не пойдет. Если полиция за упыря, значит, она вместе с упырем. И лежать должна мертвая вместе с упырем, рядышком.

– Просто…

– Ты хочешь отказаться? – в упор спросил Лесоватов.

– Нет, – мотнул головой Витька. – Я уже решил.

– Тогда держи.

Лесоватов вытянул из-за пазухи короткую белую полоску, неровно нарезанную то ли из простыни, то ли из скатерти.

– Что это?

– Повяжешь завтра на рукав в машине. Это чтобы по своим у кафе не лупить. Ключи от самостийного шушпанцера достал?

– Да, – скомкав полоску, Витька сунул ее в карман и вытащил брелок с ключом. – Там бензина полбака всего.

– А куда больше?

Лесоватов хлопнул ссутулившегося Витьку по плечу.

– Ну! Что ты, парень?

– Не знаю. Думаю, может, и не будет меня завтра.

– В смысле?

– Убьют.

Лесоватов хмыкнул, достал сигареты и зажигалку. Из ворот вышел Палыч, потоптался, глядя на сидящих, плюнул, пропал в сизом от искр цеху.

– Мы все умрем, Витька, – сказал Лесоватов. – Мне умный человек знаешь, что сказал? Ему к чертям бок порвало, у меня руки трясутся, я кое-как бушлатом рану ему зажимаю, кровь толчками, он белеет…

Лесоватов затянулся, выдул дым через ноздри. Взгляд у него сделался отсутствующий, пустой, а рот пополз вкривь.

– В общем, умирал он. И умер минуты через три. Начитанный был парень, даже нынешнему мне не чета. И вот он сказал мне, слабо так, одними губами. Люди боятся не смерти, Саня, а неизвестности. Но если ты знаешь, за что собираешься умереть, то умирать не так уж и страшно. А еще, сказал он мне, люди боятся боли.

– И что? – спросил Витька, когда пауза, взятая собеседником, затянулась.

– Ничего, – сказал Лесоватов. – Он недоговорил. Но я думаю, он мог бы сказать: да, люди боятся боли. Но когда чужая боль жжет сильнее собственной, та боль, которую испытываешь ты, не имеет никакого значения. Миллионы людей умирают бессмысленно, по глупости, по старости или болезни. Умереть ради того, чтобы зигующие твари не ходили больше по земле, по-моему, Витька, более чем достойная смерть. Только лучше не умирать. Не ко времени, понял?

– Понял.

– Тогда завтра, как обычно.

– Как? – удивился Витька.

– Грузиться будем здесь. Место удачное, на отшибе. Ни люди подозрения не вызовут, ни грузовик, отсюда выезжающий.

– А фургон?

– А часть, с Тетей, погрузится в фургон. У них – своя точка, у нас – своя. Мне вот тоже неспокойно. Все на скорую руку, пока горячо. Почти спонтанно. На «а ну как выдохнется». Ты железку себе подобрал?

– Ага.

– Рукоятку сделай из ремешков, чтоб не выбили.

– Я думал.

– Ладно, – Лесоватов встал. – Береги себя, Витька. Завтра для нас всех, для города – очень важный день, где решится, предпочитаем мы под фашистами жить или все-таки понимаем жизнь по другому.

Вечером Витька вяло клевал разогретые макароны с тушенкой. Жуть глядела из окна, трогала сердце и словно висела на плечах, заставляя клониться все ниже к тарелке.

Я здесь, здес-сь. Завтра.

Отец зашел в кухню из комнаты, посмотрел на работающий без звука телевизор. Показывали Раду.

– Ты смотришь? – спросил отец.

Витька мотнул головой.

– Как на работе?

– Никак, – сказал Витька.

– Этих видел?

– Кого?

– Радетелей Украины. Сегодня магазин тети Иры разгромили, что через дом. Не на украинском захистникам, видишь ли, ответила. Они и оторвались. Прилавки разворотили, холодильник сломали, товар побили. Ира рада, что жива осталась. Честное слово, был бы рядом, навалял бы по шеям уродам.

– Застрелили бы, – сказал Витька.

Отец стукнул кулаком в стену.

– Тогда ты бы за меня встал! Встал бы?

– Да, пап.

Несколько секунд отец смотрел, не отрываясь, на Витьку, будто силился разобраться в том, что за человек сидит у него за столом.

– Верю, – сказал он наконец. Лицо его смягчилось. – А полицейские, представь, сказали, что их можно было и не вызывать.

– Почему?

– А сама виновата, вот так! Тебя убивают, ты сам и виноват.

– Скоро все изменится, – сказал Витька.

– Ой-ли?

– Завтра.

– Да какое там завтра, – вздохнул отец. – Ни завтра, ни послезавтра. Ни через год. Ты на упырей в Раде смотрел? Одна надежда, Путин там чего-нибудь скумекает.

– А мы сами? – спросил Витька.

– А ты выйди против них! Вон, на Донецк с Луганском уголовников и армию бросили. Каждый день долбят. Нам-то много ли нужно? Мы вообще городок маленький, артиллерийский залп – и нет нас.

– Пап, ты же сам сейчас…

– Цыц! Не время пока, сынок.

Витьке сделалось горько.

Он не помнил, как заснул. Проснулся рано, приоткрыл форточку.

Дышалось так, как никогда в жизни не дышалось. Воздух наполнял легкие, скользил в горле острым, сладким невероятно холодком. Витька принял холодный душ, натянул чистые трусы и майку, одел джинсы, почти не ношенные.

– На праздник, что ли? – спросила мать.

– На работу, – буркнул Витька.

– Так рано еще.

– Халтура.

– Еще бы деньги были! – крикнула ему мать, когда он сбегал от нее и от завтрака вниз по лестнице.

Половина седьмого. Наверное, самый сон у нациков. Да и город еще спит. Прохожий редок, как та птица, что долетит до середины Днепра. Пустынные улицы, копошение у мусорного контейнера. Крысы или люди?

Город подталкивал, торопил Витьку вперед. То ли ноги были пружинки, то ли снизу, из-под земли упруго подбивало пятки.

Проходная. В будочке – никого. Так даже лучше.

Ветер шелестел травой, листьями на кустах, позвякивал железной пластинкой на ржавеющей ферме. Отвалилось за спину заводоуправление, отползли влево темные туши складов.

Витька смотал цепь с ворот, раскрыл их на полную, впуская в помещение цеха свет и воздух. Увешанный железом КрАЗ щурился на двор сквозь бронестворки. Желто-синяя полоса марала дверцы и ныряла под наваренные листы. В дальнем конце ждал своей очереди на военную модернизацию побитый пикап.

Из хлама, сваленного к стене, Витька выкопал обрезок трубы, тут же из висящих на гвоздях мотков проводов и проволоки ножницами настриг себе и того, и другого, а из ящика достал моток изоленты.

Он возился со своим оружием где-то час, а может быть, и все два. Жуть уважительно стояла поодаль. Ей не то что обрезок не нравился, ей не нравилось деловитое Витькино спокойствие и то, что ему было чем занять голову. Надо же сообразить, где прижать, где согнуть, где зачистить конец.

Рукоятка в результате получилась замечательная. Провод вился спиралью в охват ладони, а скрученная в два ряда проволока изгибалась импровизированной гардой. Черная изолента приводила Витькино творчество в грозный и боевой вид. Ладонь не соскочит, защита какая-никакая есть.

– Витя?

Витька вздрогнул.

– Да?

Спрятать оружие уже не получалось.

– Ты чего здесь?

Палыч застыл на границе цеховых ворот, с опаской разглядывая предмет в Витькиных руках.

– Да вот… – Витька повертел обрезок трубы. – Мастерю тут…

– Против гопников? – спросил Палыч, не двигаясь.

– Не только.

– Ну да, ну да, – покивал Палыч. – Какие теперь гопники?

Витька внезапно понял, что они с Лесоватовым не предусмотрели, что делать с цеховой сменой, на глазах у которой они будут угонять грузовик. Тем более что через час или два к цеху подтянутся двадцать, а то и тридцать незнакомых, решительных человек. Не убивать же? Ни на Палыча, ни на Михал Михалыча, даже на Леху-рыжего рука у Витьки не поднялась бы. А Палыч уже вот, здесь.

– Я против нациков, – сказал Витька.

– Для самообороны?

Палыч все же шагнул внутрь, осторожно снял куртку.

– Вы не бойтесь, Сергей Палыч, – сказал Витька. – Вы же не нацик.

– Я и не боюсь. Только ты это, не размахивай.

Палыч ушел к шкафчикам, оглядываясь, принялся переодеваться.

– Я, возможно, сегодня последний день, – сказал Витька.

– Уезжаешь куда-то?

Палыч отряхнул штанины полукомбинезона и включил лампы над станками.

– Да нет, – сказал Витька. – А как ваш Колька?

– Лежит. К аппарату подсоединили, вроде как дышит, – Палыч прошел по цеху к сложенным в низкий штабель обрезкам. – Говорят, ждать надо.

Он загремел железом.

– А сколько времени? – спросил Витька.

– Ждать?

– Ну да.

– А бог его знает, – ответил Палыч. – Мы как, с грузовиком все?

Витька пожал плечами. Палыч приблизился к шушпанцеру, разглядывая его будто гвоздь, подло продырявивший подошву и вонзившийся в пятку.

– Ну да, куда тут еще лепить? Чтоб они все сдохли.

– Сергей Павлович, они не сдохнут просто так.

– Сдохнут, Витька, – сказал Палыч. – У каждого своя судьба. Сдохнут. И Лесоватов твой тоже смерти ищет. В нем ненависть кипит и разъедает его, разве не видишь? Он как зверь-людоед, ему кровь разум помутила.

– Так что, терпеть теперь этих?

Палыч вздохнул.

– Молод ты еще, Витька. Молодые все безголовые, им что жизнь, что баррикады…

Витька тряхнул головой.

– Вы просто боитесь! – сказал он. – Так можно всю жизнь бояться, только от страха ничего точно не изменится.

– Витька, жизнь – не красивые, пламенные слова, это другое. Люди ведь в войну и под оккупацией жили.

– И что?

– Не понять тебе.

Палыч скрылся за грузовиком, завозился там, зазвенел инструментом, считая разговор оконченным. Витька подумал, что и понимать, в общем-то, нечего. Трусость можно много чем объяснить, закамуфлировать, выставить обстоятельствами, даже чуть ли не геройством подать, но она так и останется трусостью. В глаза как смотреть потом? Прятать?

Слова, горячие, злые, обидные, теснились у Витьки в горле, но он смолчал, с досады ударив своим оружием в бетон пола.

Бум-м!

– Что за шум, а драки нет?

Веселый Лесоватов возник в воротах, подопнул камешек, и тот со звоном впечатался в какую-то железку. Гонг! Брейк! В стороны!

– Твой протеже вон, уже оружие мастерит, – ворчливо отозвался Палыч.

– И правильно мастерит!

– А что дальше?

– А скоро увидите, Сергей Палыч, – пообещал Лесоватов. Подошел, хлопнул Витьку по плечу, шепнул в ухо: – Готов?

Витька, помедлив, кивнул.

– Надо что-то с ними делать, – шепнул он в ответ, показывая на Палыча глазами.

– С Палычем?

– Со сменой, когда соберутся.

– Ну, соберутся – придумаем.

Лесоватов лениво оперся о капот грузовика, бросил взгляд на часы на запястье. Лицо его сделалось задумчивым, затем озабоченным.

– Где, кстати, все?

Витька пожал плечами.

– Не знаю.

– Леха в отгуле, – сказал Палыч. – У меня отпросился. У родственников какой-то праздник. То ли свадьба, то ли именины.

– А Толик?

– Про Анатолия ничего не знаю.

– А Михал Михалыч?

– Так он с Жирновым вроде в заводоуправление намылился. У него ж бизнес, все элеватор брошенный раздербанить пытается, ищет партнеров.

– Ага, – сказал Лесоватов, – это удачно. Ты, Палыч, тогда в каморке мастера посидишь пока. Ты ж не с нами. И телефон сдай, хорошо?

– Не понял, – сказал Палыч.

– При тебе ж было – договорились, что грузовик реквизируем.

Палыч криво усмехнулся.

– Все-таки решились, да? Вы хоть понимаете, что задумали? Это тебе, Витька, за этим и железка понадобилась?

Витька кивнул.

– Понятно, – Палыч выудил из штанин телефон, брякнул на стол. – Ох, Саня. Зря вы это, зря.

Он заложил руки за спину, став похожим на подконвойного.

– Ведите.

– Я тебя запру, а вечером тебя или мы, или Михал Михалыч выпустит, – сказал Лесоватов, провожая Палыча в каморку. – Если что, скажешь, что нас было много, мы были уроды, и ты сопротивляться не мог.

– Ты уж извини, Саня, – глухо сказал Палыч. – Перегорело во мне желание.

– Кольке своему это скажешь.

Лесоватов запер за Палычем дверь, подергал ее и оставил ключ рядышком на табурете.

– Что-то никого, – сказал Витька, вглядываясь в пустоту между цехами.

Лесоватов сплюнул.

– Пойдем пока грузовик выгоним.

Они сели в кабину. Громыхающий и скребущий железом КрАЗ под управлением Лесоватова выкатил из цеха. Лесоватов сдал чуть в сторону, развернулся, с усилием крутя рулевое колесо, и, отдуваясь, заглушил двигатель.

– Все, ждем.

Сначала было десять, потом половина одиннадцатого. Лесоватов несколько раз доставал свой телефон, вертел его в руках, видимо, сомневаясь, стоит ли звонить, не опасно ли. Откладывал. Барабанил пальцами по пластику рулевого колеса. Сгонял Витьку за ключом от каморки и телефоном Палыча.

Ветер качал кусты. За лобовым стеклом тянулась и сворачивала за фермы, за земляной холм бетонка.

– Ну-ка, сбегай к углу, – попросил Лесоватов, – посмотри, что там.

Витька сбегал.

Где-то у заводоуправления вроде бы мелькали фигуры. В остальном было тихо, пусто. Холодно. В инструментальном возился незнакомый парень, что-то резал.

– Никого, – сказал Витька, забравшись обратно в кабину.

– Ясно. И на проходной?

– Там далеко, но никого вроде.

Лесоватов помрачнел. Тренькнул и умолк телефон Палыча. В животе у Витьки что-то медленно и противно принялось дрожать. Он до боли сжал обрезок трубы. Где же все? Уже должны были собраться. Или – СБУ?

– Суки, – произнес вдруг Лесоватов.

Витька вздрогнул.

В скрипе сидений, в перекурах и попеременных прогулках у автомобиля, в постукиваниях по колесам и тоскливом перегляде часовая стрелка прошла еще один круг. Телефон доставался, телефон убирался.

Половина двенадцатого.

– Все, – сказал Лесоватов.

– Как – все? – спросил Витька.

– Никто не придет.

– Почему?

Лесоватов оскалился.

– Потому что суки. Понял, Витька? Зассали. Струсили. Все до одного! Русский город! Какой, к дьяволу, это русский город? Раньше был, а теперь… Теперь место. Нет, мисто. Отхожее, скорее всего. Здесь фашистов в войну…

Лицо его стянуло гримасой.

– Одни осторожные остались. Как бы чего не вышло. Умер мой город, – он тряхнул головой, перегнулся через Витьку к пассажирской двери, открыл. – Все, давай, вылезай.

– Куда? – испугался Витька.

– Наружу!

Лесоватов подождал, пока Витька сползет на бетонку.

– Через час откроешь Палыча, там уже все равно будет. Хороший ты парень, правильный. В общем, бывай.

– А вы? – выкрикнул Витька.

Лесоватов посмотрел на него из дверной щели.

– А я убью, кого смогу. Задавлю и размажу эту погань по асфальту. А еще двух-трех надеюсь пристрелить.

Дверца хлопнула.

КрАЗ взревел и, гремя, покатил прочь. Витька смотрел, пока грузовик, свернув, не скрылся из виду, а затем, очнувшись, опомнившись, побежал следом.

Воздух обжигал горло. Ветер высекал слезы из уголков глаз.

– Дядя Саша, – отчаянно шептал Витька, – дядя Саша.

Жуть висла над ним, застилая солнце. А потом со звоном протараненных на проходной ворот клюнула в сердце и проросла там.

Артур Черный

Двенадцать

Каждая ночь имеет свое меню…

На верхнем этаже Пантеона Богов назначила встречу разведка – и в бурю на свиданье, и в дождь на собранье, приходить без опозданья. За стенами собрания спит каменным сном город. На столе россыпь печенья, бумаг и патронов и рисованная самодельная карта, с картинками горящих машин. Теплится настольная лампа, и в желтом болезненном свете кочуют по стенам чудовищные тени людей. Переступив запретный порог, вползает в бетонную комнату сонная заоконная полночь; черная, как заколдованная душа… Уже все сказано, уже все связанно. Догорает в пепельнице последняя горькая сигарета.

– Медлить больше нельзя. Она должна сгореть, эта колонна, – сидит над лампой, двигая скрюченными пальцами, чернокнижник Орда. – Останется только один – «язык».

…И вот всё брошено там, где мы жили вчера. Оставлены Северу все телефонные номера, все русские и украинские паспорта, все настоящие имена. С собой лишь оружие, оружие и оружие: пулеметы и огнеметы. По банке консервов на сутки, да фляжка живой воды, от которой встают убитые царевичи. Полны за спиною свинцовые ранцы, и вот за дверями казармы уже гнутся колени… Забыт, как негодный, план захвата какой-нибудь техники. Всё сжечь. Колонна будет гореть. Должно остаться, как травы от пожара.

Гуляет ветер, порхает снег.

Идут двенадцать человек.

Оплечь – ружейные ремни…

Кругом – не зги, не зги, не зги…

Мы идем – дюжина бойцов поэмы «Двенадцать» – идейные революционеры четырнадцатого года. Идем по пустой черной улице вдоль ветхих погасших дворов, мимо наземь упавших плетней. И воют нам вслед голодные пророки луны – дворовые битые псы, оскалившиеся на стук о дорогу подошв. Под сорванные их голоса, под этот избитый романс, тянутся вдоль обочин темные мрачные силуэты. Но для тебя ничего этого нет, кроме уходящей во тьму спины и этого, впереди затихающего, стука подошв.

– Стой! – железным голосом стреляет впереди темнота. – Кто идет?

Застыла, как неживая, колонна, лишь только поплыли в руках горбатые автоматные дула. Ни звука ни с чьей стороны. И вот догадался один:

– Славяне. – Давний пароль Великой войны.

На шахте отряд, заменивший «Лавину». У блокпоста осторожно, как хищники, бродят во тьме высокие крупные тени. Над ними уходит во мрак гигантский железный замок – запустелый «Комсомолец Донбасса». И во дворе на заметенном снегом асфальте стоит, как в музее, его «комсомольский» рыцарский караул.

– Пароль тот же, – тает у нас за спиной последний шахтинский пост.

Вот дамба с пропастью в середине – сломай себе шею. Ползем по самому краю, и с шорохом едет вниз, осыпающийся под ботинками щебень. Мы долго щупали вправо и влево, и вот пошли сразу в лоб – тем самым путем, которым не так давно к нам приходили враги, узнать про свой плен.

Гуляет ветер, порхает снег. Идут двенадцать человек…

Революционный держите шаг!

Неугомонный не дремлет враг!

Вот и дорога. Пойдем, поспотыкаемся…

У каждой ночи свое меню. И хороши блюда сегодняшней! В черном ликерном соусе подано на стол безлунное чугунное небо, где не найти – затонули до дна – белые звезды галактик. С душистой приправой, настоянную на травах, на полынях да отравах, под хохот ветров в зал вносят мертвую замерзшую степь. Широкую да глубокую, с кривыми тоннелями гиблых дорог. До майданного проклятого царства, до Петрушкиного поганого государства…

Эй! Поспевай на пирушку прохожий, святой и злодей! Да пей, не колей, ледяной ветродуй, да тоже не вой, как даст в зубы барин – Генерал Мороз.

…Уже перешли, прогибаясь, поле. Последний рывок до окраинных хат.

– Сели, – шепотом понеслось по цепи.

В голове группы Арчи. Сидит, коленями в землю, с трубой тепловизора: слева в заброшенных окопах возятся трое. «Их» разведка. Вот тебе сразу три «языка».

– Загибай концы. Делай «охоту», – тихо командует Ива.

Но там псы с золотым нюхом. Уже пятятся в ночь, отступая в село. А здесь вдоль дороги сидит в снегу и в бурьяне, еще не тронувшись, цепь.

Провал на первом шагу.

Но, подобравшись по флангам, двинулась хорониться в руине засадная группа. А вслед отступившим, срезая дорогу, покатились в село трое бойцов… Но тихо на вымерших улицах. Особая безлюдная тишина, когда от тоски уснули собаки, когда не горят огни во дворах. Это понимается особым чутьем. Здесь не ходили живые. Лишь ветер и снег.

Кто был в тех окопах? Садилась отдышаться разведка или рыскали ночные мародеры? Уже всё равно. В день смерти нищих не горят кометы. Напрасно гадать нам по небу, когда в нем ничего, кроме тьмы.

…Утро. Ветер качает бурьян. На краю поля лежит в руине разведка. Но не войною опустошен её дом; его давно разорили годы и нищета. Бесполезно стоят бетонные мокрые стены с расшатанными железными лестницами, что обглодала начисто ржа. Свалены в верхней комнате черные тюки соломы библейского урожая, и в пустые огромные окна влетает искрами снег. Под главной лестницей хлев для скота с узкими обгорелыми досками. В хлеву кочками торчит из земли замерзший помет, да едва уловим запах гари и тлена.

«Укропы» висят над селом. Сразу над центральной улицей их шахта и террикон.

Остаться в руине – пропасть. Мы бежим длинной цепью между жильем и полем, вдоль сельских окраин, по желтым волнам нескошенных трав. На нас несутся ветер и снег. И вот нежилой двор у дороги. Запущенный сад да мелкие хозяйственные постройки, старые и перекошенные, как в пляске. Зимняя пасека. Пристройка с хлевом, пустой сеновал да домик под разный хозяйственный скарб. Перед домом навес с прелыми тюками соломы – наш наблюдательный пост, где меняются по двое в час.

Холодно до чертей, и в домике в железном ведре горит из щепок костер. Закрыты фанерой разбитые окна, и ветер рассеивает под крышею дым. Мы сидим, как на стульях, на опрокинутых ульях, кто разговаривает, кто спит, кто гложет сухпай – банку на сутки. Голод не смерть – можно стерпеть. Но каша – отрава. Не лезет сквозь зубы, и только щенок, что приблудил из села, лопает в два горла куски. Из разломанных на дрова ульев Апофиз вынимает соты, тяжелые, полные темного жирного меда. Едим их, насадив на ножи. Две ложки в рот, а больше не съешь – нет лишней воды.

У разведки два плана. Каждый день – брать самогон, в село на БТРе наезжают «укропы». Надо найти этот причал алкоголиков и перемешать зелье с кровью. Это план «А» – первый и самый легкий. Но мы не хотим.

– А если на улице будут дети? – спросил вчера один, когда уже приняли план.

– Не будет детей! – резко огрызнулся другой.

«Не станем стрелять!» – решили все остальные.

И все же, отработать по плану, ушли на разведку – искать пьяный двор, два командира: Ива и Арчи. Таскаются в рост по селу, в «горках», в разгрузках и с автоматами. Заглядывают во все углы, просят продать на похмелье. И везде сразу их узнают, как иноземцев, явившихся с другой стороны.

– А у вас, шо больше не продают?

– Далеко залетели, орлы…

– Та, ми – украиньски, – сам местный, врет Арчи.
– Мели Емеля – твоя неделя, – щурится у калитки кичливый старик. И, как плевок в глаза за дурную работу: – Когда уже прогоните этих «укропов»?!

Развалился план номер один. Давно не ездят «укропы». Кончились тут похмелья. Рыщи дальше, разведка…

«Укропы» висят над селом слепые, как дождь. Прямо на них идут по дороге два ополченца. Два малорослика – Ива и Арчи. Первый потянул ногою растяжку – гранату «Ф-1», второй едва успел его дернуть назад. Не сами идут, боги несут! Подошли на сто метров к врагу – замелькали на пути украинские военные. Тогда просто сошли с дороги – и пропали для всей Украины. Нет дела до них. Лишь бросился бежать от разведки какой-то трусливый солдат, что так и не поднял тревогу.

…Пропали с утра командиры. В домике полно дыма. В ведре нагорели угли и, наконец, стали отходить в тепле заледенелые на улице пальцы. Мы сидим в старой пасеке, у самой дороги, по которой весь день бродят прохожие, откуда сто метров до рокады, где ходит колонна. Сидим за пазухой у врага, греясь его теплом. Но это не разведка – это цирк-шапито. Не достает лишь водки для полной картины… Дом идет ходуном. Растопили ведро – из всех щелей дым облаками. Из углов хохот и анекдоты, да старые истории прошлых боев. Старательнее других, знаменуя имя, гудит, сев на улей, Дикой. Трескотня в хате – хоть по головам стучи.

– Вы понимаете, что здесь никто не поможет?! На пару суток заткните тряпками рты! – встает пара бойцов.

Хватает на пару минут.

С «снайперкой» на плече, без дела вставая в «стойку», гуляет по всему двору «разведчик Семен». Уперся в калитку, взял на прицел вражеский террикон.

– Угробишь всю группу!

– Нас всё равно уже засекли.

– Дуй в дом!

Уже первый раненый. Арчи перед уходом отправил наблюдать на чердак маленького подвижного Фокса. Выбирая место, тот сел с размаху на гвоздь. Утром присел, а днем уже начал подволакивать ногу… Со своим другом Чибисом стоят на посту, наблюдают. Чибис, руки в карманах, идет от калитки.

– Зачем ходил?

– Шум показался какой-то…

– А где автомат?

– Вон в сене лежит…

– У тебя что, три жизни? В компьютер пришел поиграть?

С оружием брошен в сене бинокль. Час на посту – ни разу не носили в руках.

…Днем по рокаде, в соседний поселок, где пьяный блокпост, мчится джип с «жевто-блакитным». Спешит, как упырь, желающий поспеть в могилу до петухов. Прогрохотал туда и, без задержек, обратно. Никто не тронулся с места. Это – еще не начатый план «Б»: молниеносно, безмолвно, смертельно.

Вот и колонна. Впереди и сзади по БТРу, в середине три груженых ЗИЛа. Катятся, как на парад, по ровной гладкой дороге. На броне задрала ноги разведка, под брезентом в кунгах машин мелькают лица солдат. В колонне – ни меньше, ни больше – пятьдесят человек. Для них беда великая близка, но поступи её еще никто не слышит.

…Прошатавшись весь день, вернулись на пасеку командиры. Приплелись, как два волка, голодные с запавшими ребрами. Сидят в дыму, молча грызут кашу, запивая холодной водой.

– Колонна! – щелкает зубами «бешеная собака» Арчи.

Да всё уж готово. Вон она, вперед по рокаде. Пристала на блокпосту, дожидаясь своей буквы «Б». Плана Беды.

Место засады сто метров от пасеки, и идеально, как на картинках. Идущая в гору на высокой насыпи дорога. Вместо обочин – овраги, как пропасти. Над дорогою два нависших холма. На самой вершине дороги черный холодный лес, с высохшим ковром листопада, за лесом частокольное поле подсолнуха. И лежат на земле, как отрубленные, отгнившие павшие головы без семян и, не качаясь, стоят на ветру худые палки стеблей.

Здесь, на самой вершине, хлебом и солью – болью и кровью, Новороссия сегодня сполна угостит Украину.

Мы за свою правду море горстями вычерпаем!

…Темнеет в нашей лачуге, и пляшут в дыму над ведром легкие красные искры. Пахнет мышами и старостью этот дом. Уронив головы, все спят, сидя на ульях, и в черном углу поднимает храп алтаец Багдо. Бесшумно заходит с улицы смена, садится оттаивать у огня и тут же падает в сон. Уже заволокло горизонт синей поземкой ночи… Уже ничего не будет. «Укропы» не водят ночью колонны. Мы месяц на шахте жили по их расписанию.

Спотыкаясь во тьме, падая в ямы, идем мы от пасеки к краю села, где командиры разведали пустующий дом. Разбит снарядом фасад и бежали от войны в дальние страны, к босому за сапогами, хозяева. Всё впопыхах, всё второпях, с собою лишь плошки да ложки. А дом – ветрам да ворам… Завалена рухнувшим фасадом узкая от калитки тропа. Во дворе стол с разными склянками, в которых стоит столбом зеленая плесень. Валяются на столе кастрюля и разделочная доска, гнилые яблоки и огурцы; бурые, распухшие от воды. Сорваны замки на постройках и открыты настежь все двери амбаров, где уже проступили чужие следы – лежат на земле брошенные на улице вещи.

Мы стоим во дворе, не видя друг друга. Запрещено зажигать сигареты. И вот на рокаде запели двигатели. И вот вспыхнули у блокпоста фары машин. И тут же поползли вперед. «Укропы» не рисковали здесь ночью и вот впервые изменили себе… Мы молча стоим во дворе, уже опоздав на расправу. Стоим на крыльце, на лавках и у забора, и все смотрят только туда – на дорогу, по которой ползут в гору огни. И ни одного голоса в нашем строю.

– Не добежим… – первый зажигает сигарету Богдо.

Уходит наша колонна. Идет с огнями, как с карнавала, да все же бедно наряженная, словно на большее не хватило грошей; лишь фары машин да длинная, во всю ночь, на БТРе «луна»… Что ж ты носишься, наша колонна? Что ж ты побираешься по копейкам? Зашла бы к нам на порог, мы дали бы большого огня. Ты могла бы блистать сегодня ярче всех звезд.

– С ума сошли – ночью по фронту… – снимает Тихий уже обузу – гранатомет.

…Ночью в дом входит злая гостья – зима. Она сидит на холодной печи и ловит ладонями мух. В комнате, одурев от мороза, ворочаются на драных диванах бойцы. Никто не спит. Из шкафов вывалены все тряпки, которыми можно согреться. Наконец, поднимаются с синими лицами несколько человек. Нашли во дворе уголь и растапливают на кухне печку голландку… Понемногу теплеет дом; одни повалились в тяжелые сны, а у других оттаяли языки. Ночью в доме от хохота движутся стены – на кухне сбор всех больных. Диагноз: хроническое счастье.

– Да, рты закройте с той стороны! – без пользы кричат им с диванов.

Ночью, под боком, лупит в Республику украинская артиллерия. Не какие-нибудь минометы – швыряют из «Градов» и гаубиц.

Ночью каждой смене по часу на пост. Во дворе черное небо, где нет ни звезд, ни луны. Под окнами комнаты прибранный сад; пустые деревья и ни одного листочка на голой земле. За забором тропа через поле на пасеку… Уже устали галдеть, угомонились больные, уснули в степи батареи врага. Скоро светает, и стало морозно бездвижно стоять.

Из хаты пинком ноги открываются двери, и ударяет во двор электрический свет. На крыльце, на фоне сияния, боец в полный рост. Стоит, руки в карманах, горит в зубах сигарета.

– Туши сигарету, вали отсюда и дверь закрывай! – как в ухо ему из тьмы.

– Чего грубишь?.. – теряется он.

– Ты чё, дурак?!

Швырнул сигарету, развернулся на каблуках, хлопнул дверью, пропал. Тишина во дворе, во тьме лишь голоса часовых:

– Кто это был?

– «Разведчик Семён»!

…Утро на пасеке. В холодном домике с ульями пахнет вчерашним костром, и лежат на полу железные консервные банки. Разбирая места, садится в ожидании группа. Во дворе на сене, уткнувшись в воротники, трое бойцов. Лежат головами друг к другу два командира – сейчас уходят в разведку, и сидит на коленях с биноклем писатель – еще не назначены постовые.

– Что там, в бинокле? – не движется Арчи.

– Я после нашей разведки жду, как встанут вокруг пасеки цепи немецкой пехоты, – видел это в кино Ангара. – Встанут из желтого ковыля. В касках и с автоматами… Были бы немцы – нас бы расколошматили еще в ночь. Или вчера.

Сегодня брать колонну и скверно проработан весь план. Есть место засады, но хромает обратный маршрут – бегом по селу, а после бегом же по полю. Три километра бегом до своих. По ровной дороге и под прицелом врага.

– Отрежут. Или не все выдержат бег. Нужен запасной вариант, – собирается Ангара в самостоятельную разведку. – Дай плащ, – поднимает он Арчи.

– Иди, – смотрит голубыми глазами маленький Ива. – Просто к тебе на дороге подъедет украинский БТР – и всё. Здесь вся местность у них наблюдается.

Ушли, каждый в свою разведку, писатель и два командира.

У шахты, у самых позиций врага Ива копытом в то же корыто – снял ногою растяжку. Да заржавела граната. Встали напротив друг на друга.

– Везет дуракам и пьяницам, – зажимает в руках Арчи тонкую проволоку.

– Ага, – смотрит Ива в упор на гранату. – Ты – дурак, я – пьяница.

– Точно сказал!

Нарядился – синий осенний плащ, под полой автомат, вдоль озера Ангара. Лазит под носом врага между шахтой и блокпостом. Дорога еще труднее, еще длиннее, чем по селу – собьешься по ней отступать. Только при полной неудаче засады… Намотал километров семь, вернулся с бревном на плече: поднял с берега озера, тащил всю дорогу, вроде двух вёсел. Кто побежит ловить рыбака?..

– В озеро, что ли, нырял? – встречает его на посту замерзающий Лекс.

Над Ангарой парит, как из проруби. На деревянном плече, как пушка, накрененное бревно.

– Кто отобьется от группы в бою – отходит вдоль ЛЭП, – сделал он свое дело.

…Туман явился из неоткуда, как вышел из леса. Густой и белый, кусками падает он через плетень, и змеями ползут по двору чудища из бабкиных сказок. Они волокут мягкое сырое тепло, и перестает скрипеть под ногами солома. Туман сожрал пасеку, село и дорогу. Теперь – оттопыривай уши, разведка! Не пропусти осеннего урожая, собери огнеметами жатву – полсотни славянских душ. Ибо каждая сожженная книга освещает мир.

Мы ждем на посту, вслушиваясь в туман. Недалеко, с перерывом, стучит пулемет, бьет по ушам артиллерия, да не пойми где свистят и шлепают в землю мины. Лишь нет ни одного звука с дороги… С сигаретой в зубах, свалившись на бок, в соломе лежат часовые. Запело, засвистело над головой… И все, заколдованные, слушают песню.

– Ложись! – первым опрокидывает лицо татарин Слепень.

И вот лежат, жрут солому бойцы. Но отсвистела без взрыва мелодия. Только подняли глаза – новая песня. И снова в солому. И вновь тишина.

– Багдо – сука! – зыркает Слепень с земли. – Убью!..

Зарывшись в тюках, превращается в лед «разведчик Семен». Оделся полегче, на драку, и вот без нее согнулся в бараний рог.

– Сознавайся, ты утром на крыльцо выходил? – коброй глядит на него Ангара.

– Да я… – устал уже запираться Семен. – Сон мне приснился, будто я дома, – не может он не соврать.

…Враги рисковали вчера, но не повторились сегодня. Никто не повел колонну в туман.

На пасеке в темноте строится у калитки, не выполнившая задачу группа – черные тени с горбатыми спинами. Уходят молча, только качаются в руках автоматы. Маршрут: центральная улица – пусть видят «укропы», поле – казарма…

Всё – дым. Не было никакой разведки… Приснилась, как Семену, в утреннем сне.

Гуляет ветер, порхает снег.

Идут двенадцать человек.

Винтовок черные ремни…

Вокруг – не зги, не зги, не зги…

Вот и пропели мы эту песню. По-своему, не как написал ее автор Блок. Жизнь рассудила иначе. Авторы – актеры…

Украинская граница… Край села и задумчивая дорога во тьму. Еще один шаг – и тусклое белое поле, где снег и трава, да вороное ночное небо с перезвоном ветров. Идем скорым ходом, и дважды, гремя пулеметными коробами, падает на мерзлую землю Дикой.

– Ноги не держат! Почему не качаешь? – замыкает поход Ангара.

– У меня раны с Саур-Могилы… – встает он, с чужим от боли лицом.

– Почему не сказал?

– С собой бы не взяли.

…На дамбе – столбом в темноте, встречает группу Орда.

Плохо ворожил, старый колдун! Примчались твои орлы. Лежачей корове на хвост наступили, герои…

Отпустив в поле группу, остались на Украине оба командира и гранатометчик. Лучше смерть в бою, чем позор в строю.

…Разведчики не вернулись в дом, где ночевали вчера. Есть такой закон: не падать в одну воронку. И глуп, кто им пренебрег.

Два дня они уходили в село, и на улице их знали люди и псы. А теперь и без того остались втроем: «бешеная собака» Арчи, многоразовый «сапер» Ива, да гранатометчик Тихий. Уже не отбиться. Их не посетила глупость, они не пошли в старый дом. Глупость не является к сумасшедшим. Это не знающие друг друга болезни.

Все трое явились на постой в жилой двор. В семью, что позвала их, встретив на улице: «Заходите, если что, на ночлег…»

Зашли, отогрелись, закусили яичницей с салом, да, сложив в горку оружие, на всю ночь вытянулись в углу.

…Утром, до света, вернулись на Украину Ангара и Лекс. Поднялись по черному полю, уперлись в село. Слепые от тьмы, стоят на дороге у трансформатора, как ночью быки. Явились не отрезвились. Пришагали с закуской на будущий пир: гранатометы, тушенка и хлеб. И вот стоят на дороге, на месте условленной встречи. Стоят, как памятники, и молча слушают мрак.

– Пьянь, – негромко пропело в ушах.

– Епаная! – отозвался на звук Ангара.

Исключительный пароль разведки.

Из-под трансформатора навстречу своим встает с земли поредевшая засадная группа.

Тихий перенимает у Лекса с плеча вещмешок.

– Вот так, наелись яичницы с салом и проспали в углу на полу, как собаки, – сообщает он всё, что удалось добыть ночью разведке.

Мы сидим на деревянных лавках у холодной печи в доме первого здесь ночлега. Сидим, едим одну банку тушенки и ждем, как просветлеет в окне.

…Утром плывет по селу туман. Мы шагаем вдоль улицы у заборов, в сторону украинской шахты. Не вышло спалить на дороге колонну, так заберемся к врагу в самый дом, украдем или убьем. У нас только так – от черта крестом, от свиньи пестом, а от лихого человека нечем. Вот позади село, и уходит к «укропам» лесная пустая дорога. Осенний холодный лес с бурой опавшей листвой, рыжий вблизи террикон, насыпи щебня со ржавыми рельсами и ржавые железные лестницы шахты. Где, знать бы, как встретят лихих незваных гостей…

Пока дошагали, сдул ветер туманы и в белый день лезут на шахту три ополченца: Тихий, что зажигается на опасность, Арчи – сам бог приказал командиру, да Ива, что никак не израсходует счастье. Остались в заслоне под терриконом двое других: Ангара – потом сложит реквием, да Лекс – глаза всей разведки.

Трое, обходя шахту, забрели в огороды, как козел по капусту, да собран давно урожай. На земле только иней с лохмотьями сохлой ботвы. Замельтешили меж грядок, нырнули за плетень. Сидят, согнулись, зыркают по округе. Да сиди не сиди, а впереди шахта. Совсем близко, а не подойти согнувшись. Пристрелят. Только в полный рост. Наглость – вечное счастье.

– Играем в открытую, – встает Ива, отряхивая колени. – В честной борьбе побеждает жулик.

Идут. Раздобытчики… В лоб против всей Украины. Шлеп, шлеп… Прямо на шахту. В желтых широких «горках» средь желтой травы, все щуплые да низкорослые, автоматы, как рыбацкие весла – торчат в обе стороны, в глазах туман, а в головах вулкан: обдерут нынче, как липку на лапти!.. Да ничего, дошлепали без убытка. И – шмыг во двор. Сидят меж бетонным забором и электрической будкой, водят ноздрями. А мимо: то тут «укроп», то там сразу двое. Ходят по двору, словно на именинах, руки в карманах, оружие за спину. У кого во рту семечки, у кого перегарчик – у элеватора шатает ветром бойца. Да всё где-то в стороне, не стянуть никого. Сиди, пока самого не вытащат из-за будки или не станешь сосулькой.

Только собрались выскочить, блохою запрыгал на месте Арчи. У командира разведки трещит за пазухой телефон – модная мелодия девяностых: «Что такое осень?..» Вырвал его из кармана, как из груди сердце: «Алло!» С той стороны два орла его – Чибис и Фокс. Сидят в пансионате, балуют с тоски: «Командир, выдай нам сигареты! Где они у тебя?» Арчи и не ответил – плюнут в трубу: «Пошли на хрен!» – и обратно руку за пазуху.

Сидят все трое, переводят дух.

– «Что такое осень…» – качает головой Тихий. – Ну, сучьи коты…

Только собрались выскочить, Арчи, как кобру голыми руками схватил! – снова скачет под музыку: «Что такое осень? Это небо!..» Рванул вместе с карманом. Вот он в руке – телефон: «Что?!.» На связи те же, Чибис и Фокс, скучают без командира: «Нет, ты нас на хрен не посылай. Ты нам скажи, где у тебя сигареты? Нам же курить надо…»

…Под терриконом в пролеске двое других. Лежат, как раньше в Чечне в таком же заслоне. Лежат и зубы от холода склеились. И не Чечня вовсе. Не чувствуешь себя ты военным. Нынче во всех местах на военных открыта охота. И ты пришел сюда партизаном, боевиком – главным охотником.

Залезли в кусты, лежат у тропы, стучат зубами о землю. В пролеске шалят сквозняки – ледяной ветродуй со своими братьями-сорвиплатьями. Вокруг черные кривые деревья, с которых – та-та-та! – трещат, как пулеметы, сороки, да мерзлыми кусками за шиворот падает лед. И кривой террикон с недосыпанным боком над головой. Еще и тропа петляет, как пьяная, не разглядеть, кто идет… Весь лес наперекосяк!

– Чёрт на нас смотрит, – поднимает тихо оружие Лекс. Он сидит на коленях, затылком к стволу, и целит в кусты у края дороги. В такой бурелом, где и черта не разглядеть! – С бородой он. Прямо на нас пялится. Видишь? – шепчет он, не отрываясь от бурелома.

– Не вижу, – как потерял зрение Ангара.

На то он и Лекс – глаза всей разведки.

Просидели так, метясь в кусты, пару минут. Какой тут мороз – пот вылез на лоб. Да нет никого там. Одни привидения.

Сидят в ямах, разминают глаза: один в террикон, другой на тропу. Уже три часа, как пропали товарищи. И ни писка, ни свиста. Лишь ветер тренирует силу в ветвях. Да нехорошие песни слагает он в вышине: то ли что-то гремит, то ли где-то стучит…

– Будто БТР гудит, – встает в свою очередь Ангара – уши заслона. – Точно БТР завелся! Если поедет – за нами… подтягивает он ближе гранатомет.

Сидят молча, только переставляют под собой отмороженные колени, горе-разведчики. У одного трещит в ушах, у другого горит в глазах.

– Кого видел-то хоть? – отвлекается от своих БТРов Ангара.

– Мужик какой-то стоял.

– Видно и вправду черт приходил…

…На шахте в крысином углу трое ждут выход на бал. Прокрались вдоль забора, сменили позицию. Рядом казарма, заложены окна мешками с песком, торчит из проема черный железный ствол да спиной к ним сидит часовой. Арчи настроил себе тепловизор, шарит им в каждой щели. В вышке шахтенного ствола мечется птица, носится белым пятном.

– Наблюдатель! Вот, что за птица! – уже решил он, кого будет брать.

Тихий внизу, как пес у ворот, Ива и Арчи пешком поднимаются вверх. Шлеп, шлеп… навстречу украинской пуле. Вокруг синий шахтенный мрак, стучат по лестнице гулко шаги, и с каждым сильней обрывается сердце. Такая хандра – хоть ступени считай!.. Сто тридцать восемь, сто тридцать девять… Сколько еще, когда оборвется твой счет?..

Сидит на «глазах» наблюдатель, не до работы – чего там не видел? – пишет письма в телефоне жене. Война двадцать первого века – на передовой Интернет. Услышал – идут. Даже не отправил «Пока» для любимой. Дел-то на полминуты, скоро вернется. Встал с автоматом на лестнице, увидел в проем: поднимаются. Чуть осторожно идут, задирают вверх лица. И форма на них чужая – «горка», в их «Волыни» такую не носят. «Какая-то особая разведка», – сразу понял «укроп». И снова на пост. Вдруг проверка. Еще наругают…

А там два орка с туманом в глазах, да с песнею в головах:

Осень… В небе жгут корабли.

Осень… Мне бы прочь от земли…

Идут прямо в небо. То ли на смерть, то ли просто «прочь от земли». Вот и дошли.

– Здорово, – улыбается Ива «укропу», продолжая идти.

– Здоровеньки были, хлопцы… – жует он кашу в ответ.

– Ну ты хоть руки-то подними. Ты в плену, – наводит ополченец на него автомат.

Любезности кончились. Пленный уже под стволом, едва успевает отвечать на повышенный голос:

– Один здесь?.. Когда смена?.. Оружие?.. Где тепловизор?..

С поста нечего взять: только сам «укроп», бронежилет на нем, рация, автомат с «костром», как здесь называют подствольник, и «муха». Всё пригодится! Спускаются вниз по лестнице, и уже успокоился Ива. Ведет добычу, как с ярмарки скот: у пленного руки назад, волочится сзади веревка. Ива шагает с ним под руку, мурлычет над ухом:

– Веди себя тихо. Попробуешь закричать, возьму нож, отсеку тебе голову. А после маме твоей в посылке пришлю…

И так всю дорогу, как успокоительное. Этот притих, только передвигает ногами – огромный от кучи на нем одежды средь трех лилипутов. Вышли с шахты и маршируют по огородам. Шагают, как на кофе гадают: дойдем – доведём – пропадем… А у «укропа» на плече рация и из нее хриплые голоса – болтают другие посты:

– То шо за четыре тела под терриконом лазят? Не ваши?

– Не, наши дома сидят. Можь ваши?

– То я не знаю…

И тишина.

…В лесу, где черти с утра мерещатся, стоят под стволами, дуют на пальцы два ополченца. Все нет командиров. Четвертый час тишины. И вот наконец пулемет – прямо за спинами, из леса в начале села. Отрезали!

– Всё верно. Четыре часа – пока пытали, пока окружали… – точно рассчитал Ангара.

– Пробьемся? – сам понимает, что опоздали, Лекс.

Стоят и молчат, потому что некуда больше идти. Как не виляй лиса, бывать ей нынче у меховщика.

– Мы никуда не пойдем. Мы обещали быть здесь, – садится на землю писатель ждать, кто придет.

Уже всё решила ему судьба. А всё равно – страшно.

…Вот топот с дороги. Подняли головы, встали, ворочая шеями – только и видно, что бурелом. Зато сразу два голоса:

– Пьянь! Пьянь!

– Пьянь епаная!..

Невменяемый пароль разведки.

– Епаная! – выдирается сквозь кусты Лекс.

Над дорогой летит разведка – три орла, а с ними жар-птица – военный на длинной веревке. Спешит впереди всех, как за добавкой.

– Ну что, мужик? Ты не против, что в плен к нам попал? – лоб в лоб, глядит ему в лицо Ангара.

Да вроде не против. Смирный уже.

Мы делим оружие, свое и трофейное, для следующего рывка: три километра, открытые со всех украинских позиций. Три километра бегом до своих. А это еще бегом по лесу, уже шагом через село, да на четвереньках по полю… Ах да! Пулемет с той стороны села… А!.. Потом разберемся!..

В селе мы уже не можем бежать. Все в зимнем, у каждого к боекомплекту второй автомат или гранатомет. Шатаемся, выплевываем слюну, но еще – потому что под гору – двигаем как-то ногами.

Впереди Лекс с Ангарой – самые свежие, сидели до заморозки, теперь расходуют силы. Бегут, спотыкаются, по центру села. Вон поворот и медленно растут из-за плетня какие-то люди: один, двое, трое… Но пока еще не выехал БТР.

– Кто впереди?! – бежит туда Ангара.

– Не вижу! У меня в глазах вода! – уже отстает с гранатометами Лекс.

Теперь только б успеть застрелить десант! БТР подобьет Тихий.

Никто не сворачивает с дороги, все так и бегут по центральной улице в лоб на «укропов». Если нет выхода – всегда атакуй. Или погибнешь, или победишь.

Гражданские. Увидели нас, сами качнулись в канаву.

– Давайте отсюда! – пролетаем мы мимо.

Двое мчат впереди, двое сзади, а в середине картина: маленький Арчи гонит связанного великана с флажком Украины на рукаве, и сзади веревка на пять метров в песке волочится… Игрушечная миниатюрная Новороссия гонит в плен неповоротливую огромную Украину…

Вот и поле. Шагать – не перешагать… Большое, пустое, другое – желтое с белым, а не черное по ночам. Огромное поле с ветрами в лицо, а по нему дорога к своим. На которую уже не хватает сил… И мы стоим на краю степи, ногами в дорогу, глазами в «Комсомолец Донбасса», горячие, как кони, хватая холодный воздух, вытирая рукавами глаза.

Неужели уйдем?..

Горят на ветру, как в адовой топке, лица. Плывет волнами дорога, плывут, как музыка, небо и степь. А ты бежишь, идешь и ползешь, и у тебя, как у Лекса, в глазах вода… Мы ползем по степи, едва разгибая колени. Не отрезал в селе десант, и до сих пор не падают на голову мины. И льется под ногами дорога, и рядом с тобой качается на длинных ногах пленный военный. Уже не отобьют его по дороге свои…А там, далеко впереди, лежит, одубев в бурьяне, молодой пулеметчик Снейк, спешит от дамбы и падает в яму старый Орда, не спеша настраивает свою скрипку «утесник» Архан, да впопыхах не может поставить «улитку», всегда суетящийся Синий.

Не в силах бежать арьергард.

– Да ну вас… – сухим горлом кашляет Ива.

– Лучше умереть от пули, чем от одышки, – шагает Тихий с шапкой в руке.

…Во дворе «Комсомольца Донбасса», как ёлку после зимы, раздевают украинского пленного: рация, бушлат, кофта, бронежилет, ватные штаны, теплые сапоги, шерстяные носки, триста гривен, нож, документы… Столько барахла, что в одни руки не унести. Все снял, оставил только исподнее да обручальное на пальце кольцо.

– Ты как бежал, блин? – стоит рядом и всё считает, считает одёжки Ива.

Чуть запоздав, несется от своего АГСа Синий:

– Ну что, мразь «укропская»! Не будешь больше людей стрелять! – заносит он руку ударить в лицо.

– Синий, назад! – встает между ними Арчи. – Ногу сейчас прострелю! – Непонятно, куда бережет он «укропа».

Автомат навесу, прикуривает рядом Орда, ждет, как разуется пленный. И вот тот стоит раздетый, с опущенным книзу лицом, бледный, босой, на брошенных наземь желтых портянках. Стоит, будто на пьедестале, на насыпи у забора, один среди своры волков, что веселы перед тем, как его разорвать. Стоит и качается на рыхлых ногах, и нет слов и слез просить о пощаде.

– Да не трясись ты – осыплешься, – ровно и медленно подводит Орда к голове его ствол. И вот замирает уже перед выстрелом.

– В расход его… – тихо и страшно звучит из толпы приговор.

…Стоит на своем пьедестале, как на костре инквизиции, пленный солдат. А на уровне живота застыли перед ним с полуприподнятыми стволами враги. Застыли и смотрят, как от страха или от холода на дворе дергается в судороге у солдата нога. И он тоже смотрит на ногу, а в голове только одно – несутся последние кадры кино: его шахта, лестница, пост, телефон в руках, где на связи жена, и этот момент, как идет к нему малорослик, что-то говорит на ходу, улыбается и поднимает в последний момент автомат… «Проглядел!!! Проглядел!..»

Вот он поднимает лицо и молча смотрит на ствол. Откуда сейчас полетит к нему пуля.

– А чтоб не дурил, – значительно кивает головою Орда.

– Да мне еще пожить хочется… – говорит, как камень глотает, «укроп». А сам еще ждет: «Где же свои?!. Еще, может, успеют спасти…»

Долго тишком, да вот в руках Орды заговорила украинская рация:

– Серго! Серго!.. Ти де? Шо-то я тебе не бачу…

– Вот и твои. Очухались, – опускает Орда автомат. И в рацию: – Где, где он… В Москве! Иди на хрен, хохлятина!

…Через два часа расшевелились «укропы». Замельтешила в селе их техника и, стволами в поле, вылезли из-за хат рыжие БТРы и БМП. Мы привыкли к пустоте их мышления и к особой «свидомой упоротости», а потому не удивились сейчас. В руках Орды трофейная рация, откуда несутся только угрозы да грозы:

– Выходите с поднятыми руками! Иначе будем расстреливать!.. – орут сумасшедшие.

– Мы руки подняли. Приходите, берите, – сидит на бревне, курит Орда.

– Украли у нас человека! Верните обратно заложника! – бесятся там.

– Я думал, что пленный. По законам войны, – знает за правду старый «афганец».

– Вы – террористы! С вами нельзя по закону!.. – повторяют зомбированные. – Мы раскатаем вас танками! Мы пришлем на вас КамАЗ пехоты!..

– Еще тридцать пленных, – считает им вслух Орда.

– Мы вас в Донецке повесим! – Старая заезженная страшилка.

– А мы вас в Киеве, – верит в то, что обещает Орда.

И всё на истерике, и не понять, для кого они дают этот концерт. Полчаса говорят, а ничего не сказали.

– Прозевали бойца. Будьте мужиками – признайтесь. – Надоело болтать и выключает рацию командир.

– Шайка ворюг… – успевает долететь из-за поля.

На бревне, нога на ногу, засыпает гранатометчик:

– Пришлют на нас КамАЗ пехоты… На один раз мне этот КамАЗ, – плечом подпирает он щеку.

…Переругивается с «укропами» на шахте Орда, а мы сидим у края степи, на дамбе «ставка» у синей остывшей воды, у старых окопов «стрелковцев», где – режь ноги, хирург! – не протолкнуться от мин. И хороша осень на Украине, и хорошо сидеть здесь, в ворохах дубовой листвы, у желтых уснувших окопов, у вечно текущей воды. И уже не хочется ни с кем воевать…

Такое счастье, как Новороссия, бывает только однажды.

Кирилл Часовских

Гниль

В сообщении было сказано всё предельно чётко и ясно. Организовать траурный митинг. Собрать городской актив. Почтить память активистов майдана вставанием и минутой молчания.

– Что делать-то будем, Виктория Марковна? Они же агрессивные сейчас. Кого соберём-то? Эти ж, кто в Киеве, а кто по квартирам сидит тихонько. Ждут своих, с подкреплением. Тогда уж выйдут. И шо мы им скажем? А в Киев? Отчёт же надо предоставить.

Виктория Марковна, высокая дама с мощными ногами, крепким торсом и причёской в виде чёрного шара с начёсом, хлопала глазами сквозь очки и размышляла. Ситуация складывалась… непонятная. Областное начальство во всех доступных телефонах молчало или отделывалось совершенно невразумительными рекомендациями. Похоже, они тоже плохо понимали, что происходит. Такого расклада в её жизни ещё не бывало.

Нет, было понятно, что безумные боевики с Институтской власть взяли. Виктор Фёдорович, скорее всего, бежал. Или не успел. И скоро его окровавленный труп, под торжествующий визг победителей, протащат по Крещатику. Но дальше-то что делать? Это ж её город, она тут прожила всю сознательную жизнь, знает, что он, мягко говоря, отнюдь не майданный. Говорят здесь исключительно по-русски. Собери она сейчас траурный митинг в честь убитых майданят – что будет? Ну, допустим, толпу она всегда умела держать, научилась. Но как они себя поведут сейчас? Милиция сидит тихонечко и дисциплинированно ждёт результатов. Пока им команда не поступит, они ничего делать не станут. Никого разгонять они точно не будут, да и сил таких нету в отделе. СБУ? Вроде они что-то делают… но, как обычно, сохраняя многозначительное молчание. Скорее всего, ничего они не делают, точно так же ждут команды, когда всё разъяснится.

В дверь мэрского кабинета кто-то поскрёбся. Сотрудники сейчас держались пришибленно и вдвойне осторожно, опасаясь непродуманными действиями вызвать гнев Госпожи.

– Можно, Виктория Марковна?

– Да.

В кабинет бочком просочилась Мышка – маленькая, чёрненькая – из орготдела. На вопросительно вскинутые глаза меленько зачастила:

– Там сейчас Александр Сергеич выступает, он в Киеве, говорит…

Виктория Марковна тиснула пухлой ладонью пульт и быстро нащупала нужный канал.

Там действительно вещал Александр Сергеевич. Лицо его, обычно такое благообразное, ухоженное, гладкое, с мужественными скулами, было опечалено. Причём оно было опечалено не протокольно, как оно профессионально печалилось на закладке памятника Голодомору или в честь Дня Победы, а на самом деле. Даже, скорее, не опечалено. Александр Сергеевич явно чего-то боялся. И голос его подрагивал, как будто он вот-вот скуксится и начнёт плакать, как мальчик, потерянный родителями. И было это всё настолько необычно, что госпожа мэр как подняла руку с пультом, так и осталась сидеть, будто указывая прибором на новизну собственного удивления.

«Украину предали. А людей столкнули лбами. Вся ответственность за это лежит на Януковиче и его ближайшем окружении. Мы, фракция Партии Регионов в Верховной Раде Украины, решительно осуждаем преступные приказы, приведшие к человеческим жертвам…»

Мышка расширенными глазами смотрела в экран, где скорбел и просил прощения у новоявленных победителей один из бывших великих – лицо, особо приближенное, могущественное, полновластный владыка своего ленного владения размером в целую область. Он, безусловно, пытался выглядеть элегантно, как уже привык, но давалось ему это с трудом. И все это видели. И сама Виктория Марковна. И Мышка. И все остальные. Александр Сергеевич видел своё бледное отражение в дисплее, с которого читал текст, и ему тоже было себя жалко. И ещё было страшно. Нет, в студии ему никто не угрожал. И пришёл он сюда не под конвоем дёрганных людей в балаклавах, а сам, пытаясь сохранить хоть что-то из нажитого за двадцать лет своей бурной деятельности в эпоху незалежности. И богатый жизненный опыт учил его, что всегда нужно прогибаться. Хочешь что-то получить – прогибайся и нагибай. Будешь твёрдым – сломают, низведут до состояния инфузории или вовсе убьют. Хочешь хорошо жить – подстраивайся, гнись, решай вопросы и всегда, во всех случаях выплывешь. Всегда можно договориться, с кем бы то ни было.

Поэтому могущественный Александр Сергеевич был жалким и погнутым, ровно до такой степени, чтобы сохранять видимость импозантного величия, но в то же время выглядеть кающимся грешником. Больше всего его, конечно, радовало, что они всё-таки не дали отмашку командованию внутренних войск на силовое решение ситуации. От этого ему было гораздо спокойнее, чем могло бы быть.

«Руки, руки-то у меня чистые… Нету крови, совсем нет. Не я. Не я. Не мы. Облегчение-то какое, что всё кончилось. Сейчас договорю и домой, в баню. Сейчас же. С этими всё порешаю, проголосуем всё, что им надо, хоть что – не важно вообще».

Виктория Марковна, как человек, давно вращающийся среди этих хищных тварей, прекрасно понимала все закадровые комментарии, мимолётно отражающиеся на благообразном лице Александра Сергеевича и тихо его ненавидела.

– Хотя бы помощнику велел на звонки отвечать, сука…

Дальше внутренний комментатор выражался исключительно нетолерантно и без всякой политкорректности. Даже, пожалуй, грубо. Такими словами, которыми Виктория Марковна никогда бы Александру Сергеевичу не сказала приватно.

Мышка пискнула:

– Там они митинг несанкционированный… Российские флаги. Возле Дома культуры прямо, колонки поставили…

– У нас другие инструкции. Нужно почтить героев «Небесной сотни». Распоряжение из Киева. Звони активу, пусть в актовом зале собираются. И этих пригласи, как их, атаманов со своими казаками. И депутатов вменяемых, только наших! Ну и коммунистов можно…

– А как же мы им… Они же не станут…

– Не твоя забота. У меня – станут!

Виктория Марковна сверкнула стёклами очков, и Мышке сразу полегчало. Уж у неё-то, Хозяйки, городская простота действительно скушает любой мусор, если она призовёт считать его конфетой. А человек неискушённый ещё и добавки попросит.

Стихийное собрание в актовом зале шло совсем не гладко. С мест выкрикивали всякое, иной раз даже оскорбительное. И ладно бы в адрес центральных властей – те далеко, да им и всё равно – так ведь выкрикивали в адрес самой Хозяйки. Казаки глядели неприветливо и даже несколько угрюмо. Актив, обычно громогласный и безапелляционный, размашисто диктующий своё, строго выверенное и утверждённое мнение, напротив, сидел притихший. Зато какие-то вовсе неизвестные люди, которые раньше никогда не появлялись ни на заседаниях, ни во время плановых мероприятий, вели себя раздражающе вольно, позволяли себе громкие высказывания, звучащие уж очень резко. Выглядели они тоже неприятно. Не привычные, нагловато-трусливые уголовники, накачанные пивом, не истеричные оппозиционеры, не маразматические старушки – вовсе нет. Жилистые, плотные мужчины со злыми глазами и сдержанными движениями, вполне прилично одетые. Некоторых Виктория Марковна припоминала – они мелькали в коридорах, пытались получать в администрации нужные им разрешения, оформить земельные участки, добиться прокладки канализации, асфальта, освещения на своих всеми забытых улочках. Сдерживая мат, вежливо интересовались причинами отказа в своих ходатайствах, уходили и приходили, внимательно провожали взглядами братьев Исмаиловых, которые без очереди шли в её кабинет оформлять очередной «маленький киоск совсем вот тут, в центре».

А теперь они были здесь. Некоторые уже успели облачиться в выцветший камуфляж. И они её рассматривали. Необычно так рассматривали – с интересом, нездоровым, с её точки зрения. Как будто примеривались. А у актива, наоборот, глаза прятались. Она снова пожалела, что не успела как следует взрастить и воспитать местных ультрас, слишком поздно вняла рекомендациям. Честно говоря, не воспринимала всерьёз даже. А сейчас бы они понадобились. Человек тридцать – сорок с битами. На всё готовые, прикормленные, безбашенные. Двое-трое активных сразу уехали на майдан. А без них остальные рассосались. Ну ничего…

Она, энергично топая, вышла на трибуну и сразу всех схватила за горло. Речь её лилась непрерывным потоком, без возможности кому-либо стороннему её чем-то перебить, прервать. Она всем сочувствовала. Она всем сердцем была с ними, со всем народом и даже с казаками (казаки немедленно встрепенулись и приосанились). Она негодовала и обличала. Выждав момент, когда даже наиболее твердокаменные стали размякать, она подняла зал на ноги, потребовав почтить память «всех погибших на майдане, и «Беркут», и протестующих». Зал стоял и чтил память «протестующих». Виктория Марковна с облегчением, продолжая сохранять на лице выражение единения с чаяниями народа, перевела дух. Прокатило. Ну и сейчас на той же ноте закончить и отправить восвояси. Пока они сообразят – если вообще сообразят – многое изменится.

Из актового зала расходились с ощущением, что им всем только что вставили, только непонятно, с какой стороны и как.

Дальнейшие события, как и всё, начиная с осени прошлого года, разворачивались вкривь и вкось. Совершенно непредсказуемо. Подполковник СБУ Пшеницын, с которым она регулярно созванивалась, рекомендовал ей лично руководить взбудораженной массой, говорить речи, всячески быть с народом в полном слиянии. При этом сразу предупредил, что митинги будут фиксировать скрытой видеосъёмкой и чтобы особо ничего лишнего под уголовный кодекс не ляпнула. Она заверила, что ни в коем случае. И спросила, кому отдать списки «самообороны», которые на днях доверчиво записались под её одобрительные реплики в эту самую самооборону, горделиво щеголяя георгиевскими ленточками. Подполковник одобрил и велел отнести прямо в милицию. Со списками и заявлением о фактах сепаратистских высказываний на пророссийских митингах она отправила в милицию невероятно тупого, пьющего, но исполнительного прихвостня. Прихвостень регулярно попадал в дурацкие истории, но она ценила его за абсолютную, почти собачью преданность и безмозглость, что позволяло использовать его во всех случаях втёмную. Это было удобно.

На митингах и стихийных сборищах Виктория Марковна вновь почувствовала себя в своей тарелке и успокоилась. Подполковник заверил её, что к ним на помощь прибыли опытные спецы с самого Киева, намекнул, снизив голос, что и не только из Киева, а аж из Лэнгли. И скоро, в считанные дни, всё закончится. Главное, выполнять чётко все инструкции и следовать указаниям. Поэтому, одевшись попроще, Хозяйка города, надёжно упёршись каблуками в асфальт, спокойно вещала для толпы:

– И я вас заверяю, как городской голова, как лидер Партии Регионов нашего города – я этого не стесняюсь. Я вас заверяю, что кто бы из руководства нас не бросил, командиры наши, солдаты всё равно были в бою! Так вот я вам хочу сказать, кто бы там чего не орал и не кричал, в нашем городе только народ будет решать, что нам делать!

Толпа радостно вскрикивала и поддерживала. Толпа скандировала. Слова и лозунги значения не имели – пусть кричат, что угодно, хоть «Россия! Россия!», хоть «Слава «Беркуту!», – главное, чтобы толпа была наэлектризована и был ритм. В таком состоянии ими вполне можно управлять. Такие дальше кричалок не пойдут. Несколько раздражали неподвижные лица в ярком, почти праздничном окружении митингующих. Те самые, что рассматривали её в зале. Некоторые в тот раз не встали вместе со всеми. А сейчас они не кричат. Осматриваются. А хуже всего, что кое-кто из них уже где-то за спиной, в ближнем круге. Они не выступают. Не свистят. Просто стоят и о чём-то говорят между собой, замолкая, в случае приближения её или её прихвостней.

Может, так бы оно всё и сошло на нет – в лозунгах, в шествиях, в кричалках. Но потом угрюмые люди вдруг куда-то исчезли. А утром было захвачено СБУ. Несколько позже никому не известные люди с оружием взяли без боя городские отделы милиции в некоторых городах.

Подполковник продолжал уверять её, что всё под контролем, что спецназ уже в полной готовности и скоро всех прихлопнут. Она, уже не скрывая раздражения, напоминала, что это «вот-вот» слышит уже больше месяца, а толку нет никакого и, напротив, становится всё хуже и хуже. Подполковник обижался и намекал, что кое-кто, несмотря на сотрудничество, может и получить потом по результатам рассмотрения. Виктория Марковна обижалась ещё больше и высказывала претензии. Подполковник переводил темы и сглаживал углы, прося видеозаписи с лицами митингующих. Расставались они, как правило, вполне доброжелательно.

А потом, как-то совершенно вдруг, но обыденно, начались бои. Сперва новости воспринимались, как нелепое реалити-шоу, выдуманное не особо талантливым режиссёром. Потом появились первые беженцы, а митинги прекратились вовсе. Вместо этого возникли из ниоткуда «штабы» и «комендатуры». Казаки важно дефилировали с невесть откуда взявшимися охотничьими карабинами, а кое-кто и с автоматами. Их никто не пытался остановить. Она попыталась возглавить и эту тему, но не нашла понимания. Тут всем руководили уже знакомые ей по лицам и именам люди со злыми и насмешливыми глазами. Они не воспринимали Викторию Марковну ни в каком качестве. Ни как лидера Партии Регионов, ни как городского голову, ни как Хозяйку.

А подполковник выходил на связь всё реже и реже и часто был так занят, что или не мог говорить, или телефон был отключён.

В самую жару, когда автоматные очереди и миномётные взрывы по окраинам уже не прекращались ни днём, ни ночью, к ней позвонили. Приятный, уверенный голос с мягким полтавским акцентом сообщил ей, что он – майор Боженко – назначен командованием военным комендантом города.

– Ой, ну просто камень с души, ой… – Виктория Марковна ощутила облегчение, как будто дали свет и снова включился кондиционер. – Ой, мы так устали от всего этого, так устали… вы в администрацию подъедете? Или мне к вам… куда?

Радость была преждевременной. Оказалось, что город, собственно, вот-вот падёт, но ещё не освобождён. И что ей и секретарю городского совета надлежит прибыть к нему, майору Боженко, на временное КПП для координации действий.

– Флаг я сохранила, – телефон так норовил выскользнуть из потной, мягкой руки, – он у меня спрятан, мы, когда вы войдёте, сразу же поднимем. Ещё?.. Но у меня только один. А, у вас есть?.. Вот спасибо вам! Прекрасно, просто прекрасно, то есть дийсно так, добре!.. Да-да, мои ребята поднимут и на терриконе, и на вышке. И где?.. Да, конечно, якщо в вас е, мы и там поднимем. Божечки, як це добре…

И прослезилась, без всякого притворства шмыгнув в трубку.

– Так, так, выезжаемо зараз же. Шо привэзти?.. А як же, воны в мэни уси переписаны. Е и паперовий материал, е и на флешки. Добре, вже, вже иду!..

Одеваясь на ходу, она набрала номер многолетнего главы всех местных депутатов – управляемого, недалёкого, трусоватого, как и всякий, кого она подбирала в своё окружение. Вкратце объяснила ситуацию. Послушала в трубке осторожное сопение, надавила жёстче. Выслушала опасения, заверила в том, что риск минимальный. Дожала.

Через полчаса они уже ехали по полупустому городу в сторону временного КПП, где её ждал неизвестный пока что, но уже такой симпатичный майор Боженко. Флешку со списками ополченцев, с фотографиями их кустарных «штабов» она спрятала в декольте. Распечатанные бумаги вставила между страниц годового бухгалтерского отчёта. Секретарь, втянув и без того короткую шейку в складки жира, отчаянно потел, рулил и, кивая время от времени, выслушивал инструкции. – Если остановят, сиди молча. Меня они знают. Я говорю – ты молчишь. Видишь, не стреляют? Я же сказала, что обещали пока прекратить обстрел. Обещали – прекратили. Украинские офицеры, а не это быдло обдолбанное. Всё нормально будет. Сиди и кивай. Мы едем, чтобы организовать эвакуацию городской больницы. Да, Князевой я уже звонила, эта сука мне ещё и список этих, их подстреленных, дала. Думает, мы их отсюда в Крым будем вывозить. Сука, выедешь ты у меня в Крым скоро… Осторожнее! Объезжай с той стороны, видишь же, что разбито чем-то. А сейчас молчи, подъезжаем…

На блокпосте, несколько криво пришитый толстыми нитками к арматурине, обвисал красный флаг с косым голубым крестом. Она вспомнила это новое слово – Новороссия. Вспомнила – и левый глаз у неё непроизвольно дёрнулся. На дороге отчётливо были пробиты следы гусениц. Машина медленно объехала бетонный блок и встала прямо возле молодого человека в тельняшке, спортивных штанах, тапочках и с карабином. На вид ему было лет семнадцать. Видимо, местный, потому что узнал и кивнул. Сделал неопределённое движение карабином, которое она истолковала как разрешение проехать. Секретарь уже начал сдавать назад, чтобы ловчее вывернуть, но из-под тента кто-то поднялся и пошёл к ним наперерез.

Мужчина лет сорока, невысокий, с длинными, жилистыми руками. Голова круглая, густо покрытая седым, щетинистым ёжиком по загорелой коже. И глаза. Те самые злые и насмешливые, неприятные. Штаны хаки аккуратно заправлены в берцы, на поясе широкий нож в грубых ножнах. Разгрузка расстёгнута, оттянута вниз тяжёлым железом. В одной руке автомат. Держит небрежно, но крепко. Ладонь широкая, даже несоразмерно широкая.

Видно было, что узнал. И её, и секретаря. Юноша сразу отступил в сторону и карабин забросил за спину.

– Куда собрались?

Виктория Марковна выдохнула, приоткрыла дверь и уверенно начала, стараясь не встречаться взглядом с этими глубоко посаженными, с прищуром, светло-карими глазами.

– Понимаете, больница переполнена, многие больные нуждаются в срочной помощи, ситуация критическая, поэтому я, как городской голова, сейчас пытаюсь договориться с их командованием об эвакуации хотя бы тяжелобольных, нуждающихся в неотложных операциях. Мы уже…

– С кем договориться? – Мужчина даже наклонился ближе, словно испытывая неподдельный интерес.

– Мы сейчас попытаемся договориться о прекращении обстрелов, чтобы организовать эвакуацию, с их украинским командованием. Чтобы пропустили наши больничные автобусы.

– С ранеными вашими… – вдруг буркнул секретарь.

Виктория Марковна ощутила в горле холодный скользкий шар, который поднялся из живота и перекрыл дыхание.

– Ранеными? То есть вы наших раненых собрались к укропам везти? – Седой говорил без всяких эмоций, с едва уловимой издёвкой.

– Нет-нет, вы неправильно поняли меня, речь идёт… – нужно было его заболтать, отвлечь, да хоть что-то сделать, чтобы он забыл, ушёл куда-нибудь, провалился, наконец! – Вы понимаете, как вас зовут? Вы понимаете…

Он уже говорил что-то отрывистое через плечо, и из-под навеса вышли ещё несколько человек, лица которых были как-то размыты, да она и не смотрела на них и не пыталась никого узнавать. Нужно было сосредоточиться вот на этом, с седым ёжиком на голове и щеках. Его как-то назвали. Удав?.. Ну да, у них же всё позывные, имён нет.

Трое стояли у машины, а сам Удав пошёл обратно, в тень, шагая размашисто и широко, но без суеты.

Виктория Марковна распахнула дверь и, торопясь, стала выпрастывать своё немаленькое тело из салона. Нога застряла между сиденьем и порожком, а дверца предательски ушла в сторону. Она растянулась прямо в бурую, сухую грязь, покрытую пятнами масла. Когда ей помогли подняться, флешка, зажатая в колыхающихся грудях, выскользнула и звонко щёлкнула об асфальт. Комка в горле уже не было. Холод равномерно растекался по всему телу, проступал крупными каплями на лбу, щеках, сливался в тонкие, щекотные ручейки на спине. Когда её схватили за локти крепкие, сухие пальцы, она уже видела всё, будто на кадрах древней, немой киноленты. Видела, как из машины вытащили секретаря, придали пинком ускорение. Слышно было, как он с ходу принялся её закладывать, поводя короткими ручками и приседая перед ополченцем.

А её провели под навесом и поставили в сухой, вытоптанной траве за блокпостом. Следом из машины принесли толстый годовой отчёт, пакеты с неизвестно откуда взявшимся тряпьём, документы. На столе, в тени, стоял раскрытый ноутбук. Флешка уже была в нём. Парень в бело-зелёной «берёзке» листал и показывал Удаву пальцем в мерцающий экран. Тот кивал, не отрывая взгляда, не обращая внимания ни на Викторию Марковну, ни на скорчившегося секретаря, схлопотавшего за неуёмную истерику сапогом в живот.

Мир стремительно сворачивался в тусклую, серую воронку, теряя внятные очертания и звуки. Холод исчез. Тело слегка покалывало, но ощущения эти были едва слышимые, теряемые в расширяющемся потоке пустой материи.

Виктория Марковна осела бесформенной кучей в жёлтую, горячую траву и завалилась лицом вперёд, словно отбивая земной поклон.

Удав оторвался от чтения списков, так и не обнаружив своей фамилии. Данные ополченцев шли вразнобой, не по алфавиту, набранные шрифтами разной величины, перемежаемые фотографиями. Посмотрел на упёршуюся лицом прямо в пакет с мусором пожилую грузную женщину. Секретарь сидел, расставив ноги и раскрыв рот, рассматривал городскую голову, лежащую в метре от него.

Удав подошёл к телу, деловито прижал подушечки пальцев к шее мэра. Переместил. Пощупал. Распрямился.

– Ну всё.

– Может, скорую?..

– Скорую? Для эвакуации, значит? – И посмотрел на того, кто задал вопрос.

– А шо с ней теперь делать?

– Тяните её в машину назад. Вставай, пухляк. Помогай тянуть.

– Так, а может… может, она живая ещё, в больницу, может, я отвезу…

– Куда хочешь вези. Сейчас опять обстрел начнётся, разнесёт и тебя, и её, друг от друга потом не отскребётесь. Ногу давай сюда! Тяжёлая какая, блин!..

Майор Боженко ещё несколько раз набирал номер, но оператор всё время повторяла, что абонент – не абонент. А потом майору стало не до того.

Викторию Марковну удалось похоронить только через две недели, после того как артобстрелы прекратились, потому что в город с севера вошла бронегруппа ополчения.

Украинский флаг, который мэр прятала у себя в рабочем кабинете, в гардеробной, плотно завернутым в пакет, вскоре отсырел, зацвёл плесенью и начал покрываться чёрными, трупными пятнами.

Новый глава города периодически ощущал, что откуда-то веет кислой прелью, поэтому часто распахивал окна и проветривал кабинет, даже зимой.

И с каждым годом запах гниения становился слабее…

Корректировщики

Ночью небо распухало грохотом и кололось крупными кусками, медленно опадая вниз. Не успевшие съехать из города обыватели замирали на месте и отпрыгивали от оконных рам подальше, в коврово-кафельные утробы малогабаритных квартир. Улицы были пустынны. Изредка по ним проносились машины, в пятнах и полосах неопределённого цвета, изображающих из себя камуфляж. Июль подходил к концу.

Кабинет бывшего гражданского ведомства был приспособлен под кабинет спецслужбы примерно так же, как бывший пафосный джип снежно белого цвета приспосабливают под нужды войны. Но если машину просто измазали побелочной кистью аляповатыми пятнами, то в кабинет притащили невесть как сохранившийся портрет Феликса Эдмундовича с хитрым прищуром и приклеили к блеклым обоям топографические карты. На стене висели две разгрузки, у стола валялся бронежилет 4-го класса. На разлапистом сейфе грудой лежали тубусы «Мух». Все стулья были чрезвычайно хлипкие, с разболтанными ножками.

Поэтому начальник батальонной разведки, мощный мужчина в горке, весь увешанный разнокалиберным железом, предусмотрительно уселся сразу на два из них, прислонённых к стене для вящей устойчивости. Позывной у него был хороший, боевой. Звали его Боря, но вообще сам он предпочитал именоваться «Гром».

«Гром» пришёл поговорить о мировой политике, о духовных исканиях, о придворных интригах, о королях и капусте. Но вообще, предполагалось, что он докладывает оперативную информацию.

– Они заменили всех англосаксов на поляков и прибалтов. Блэквотерсы и все остальные своих бойцов вывели. Ещё артиллерия у них появилась иностранная.

– Это как? – первый оперативник, который за полтора месяца наслушался историй о королях и капусте на год вперёд, старался выглядеть заинтересованным и умным, чтобы не обидеть заслуженного командира. Борю он, на самом деле, уважал, потому что Боря, может, и отличался несколько неумеренной фантазией, но зато умел бесшумно двигаться на пересечённой местности, чуял растяжки и в рискованные рейды ходил с видимым удовольствием.

– Они стали по-другому стрелять совсем. Так стреляет арабская артиллерия, я знаю точно. Мы, когда в Египте были на задании, видели, как они работают. Ни с чем не спутаешь.

– А что, Боря, у арабской артиллерии какой-то особый почерк стрельбы?

– Ну да, а как же! Они теперь чётко работают по квадратам, кладут вот так, так и так, – «Гром» посредством пальцев и поверхности стола реалистично изобразил характер попаданий артиллеристов по боевым порядкам ополчения, – а потом они смещаются и уже отсюда делают вот так и вот так. Я вам точно говорю – у них там арабские наёмники теперь. Они бы сами так не смогли.

Возникла пауза. Обитатели кабинета, считающиеся одновременно и разведчиками, и контрразведчиками, внимательно рассматривали мужественное лицо «Грома» и впечатляющую картину артналёта, воспроизведённую им только что.

– Боря, знаешь, последние великие победы арабской артиллерии относятся где-то к шестнадцатому веку, кажется, что-то связанное с Кордовским халифатом…

– Да вы просто не понимаете! Раньше они стреляли как попало, а теперь вот так и вот ещё так! – Боря для убедительности снова повторяет на столешнице свою комбинацию из пальцев и листиков.

– Не, это понятно. Но, может, просто молодой украинский лейтенант нашёл старое, советское пособие по стрельбе и сделал всё так, как рекомендовал делать преступный коммунистический режим?

– Нет, исключено. Арабская артиллерия точно так же стреляла и в Египте. Наши так не могут. Это их школа, арабская. Я ж говорю, что видел это всё, знакомый стиль.

– И как? Успешно?

– Конечно! Знаешь, как они тогда жидам наваляли на Синае?

– Боря, а ты какого года рождения?

– 1972‑го. А что?

– Да не, просто спросил.

Второй контрразведчик, не доверяя собственной памяти, тихонько ввёл во всезнающий «Яндекс» поисковый запрос и уже через несколько секунд бегло просматривал историю арабо-израильских войн. По всему выходило, что младенец Борис под бомбами израильского агрессора подносил снаряды доблестным арабским артиллеристам, ведущим бои по освобождению пустынного Синайского полуострова. Мало того что подносил, так ещё и запомнил, как и куда они стреляли. И всё это – с редкими отрывами к мамкиной титьке. Впрочем, в ополченцах кого только не встретишь. В том числе и боевых карапузов, воевавших в самых экзотических местах и подразделениях.

– Ну хорошо, пусть будут арабские артиллеристы, – оперативник поднял руки, сдаваясь под напором опыта и ценных сведений.

– А вот ещё про наёмников. Там мой снайпер китайца… – начал было Борис, не обращая внимания на исказившееся мукой лицо собеседника. Но небеса, видимо, услышали беззвучный вопль и во спасение нервов послали господам офицерам спасительный телефонный звонок.

– Что? Кого задержали?.. Ну так везите сюда. Ну да, в их машине и везите. Нет, мешки на голову не обязательно. Давай, ждём.

– Что там?

– Взяли магазинщиков на блокпосту. Сейчас привезут. За товаром ехали.

– Так я за китайца… – Боря, как всегда, был настойчив.

– Ой, Боря, ты извини, мы сейчас будем заняты, давай в другой раз.

– Не, ну снайпер же мой его снял, вот, он у него монетку из кармана… А там ещё негры были!

– Давай где-то через пару часов, Борь, ну реально заняты.

– Ну давайте. Я как раз монетку принесу, сами увидите. Китайский наёмник, точно. Они на нашу Сибирь зарятся…

Клацая прикладом об ножки стола «Гром» встаёт, но продолжает на ходу рассуждать о коварстве китайской военщины, происках жидомасонов и всего мирового олигархата. Аккуратно протискиваясь в дверь, он логично переходит к искажённой и оболганной иудеями древней истории славяно-ариев и, провожаемый сочувственными кивками, исчезает в коридоре. Он реально очень крупный, а борода, разгрузка и берцы увеличивают его раза в полтора. Когда за Борей закрывается дверь, первый контрразведчик, бабушку которого зовут Фира Соломоновна, важно гладит себя по лысине и, возводя очи, говорит:

– Мы – повсюду. Нет от нас житья простому русскому человеку, даже в Новороссии.

– Когда обрезание примешь, тогда и не будет житья.

Минут через двадцать прибывает ополчение – два сильно небритых мужика в относительно новой «флоре» и с карабинами СКС. Первым они заводят в кабинет высокого мужчину с густой гривой волос в стиле шестидесятых. Мужчине чуть за полтинник, он мог бы выглядеть мужественно, но отвислый, безвольный животик, сутулость, нервные пальцы портят впечатление. Рельефные скулы, загорелость, чётко очерченный подбородок могли бы сделать его имидж более фактурным, но водянистые, голубенькие глазки напрочь всё перечёркивают. Мужчина боится и нервничает. Когда-то он действительно был председателем небольшого колхоза, выступал на собраниях, даже ездил на партийные конференции в область, был на хорошем счету, но коммунизм закончился, а коммунист превратился в коммерсанта.

Теперь в его магазине отоваривались украинские воины. Они заказывали ему продукты и хорошую водку, за которыми он вынужден ездить с оккупированной территории на свободную, контролируемую ополчением.

Председатель прекрасно знал, чего от него хотят эти двое в пыльном кабинете с портретом Дзержинского, и это знание только усугубляло его страдания. Он просто хотел жить так, чтоб его никто не трогал. Он по-своему честно любил Ленина, кумачовые транспаранты и марксизм-ленинизм. Когда всё это отменили, он также честно стал любить жёлто-голубой флаг, мову и Шевченко. Флаг он аккуратно вывешивал на магазине к праздникам, вставляя в тот же флагшток, в который раньше вставлял красный. Никакого фанатизма в нём не было – просто нужно было как-то выживать, кормить семью. Вот и всё.

«Сотрудничать? Ну да, конечно, помогу… Расположение постов? Нет, не в курсе. Имена офицеров? Не знаю. Дислокация артиллерии? Не, не видел. Танки? Ой, не помню даже. А так да, помогать готов…»

Разговор длился больше часа, и глаза первого оперативника начали превращаться в тусклые стекляшки, что свидетельствовало о глубоком, внутреннем желании срочно заняться радикальной коррекцией несовершенного внешнего мира. И начать эту перестройку следовало с кардинального форматирования унылого председателя, сжавшегося на стуле. Желание было острым, но сдержать его удалось.

– Федя!

Из коридора в кабинет вдвинулся Федя, которому было поручено транспортировать председателя в подвал, а на его место доставить председательскую жену. Женщина оказалась статная, кареглазая, довольно высокая – характерный типаж донской казачки. Инициативу она немедленно взяла на себя.

– Шо? Да ну, хлопцы, да я ж вижу, откуда вы. А шо надо?.. Ой, ладно вам, шо я, не понимаю. Вы говорите, шо сделать, не пожалеете. Кто? Муж?.. Ой, да шо вы с ним время тратили, оно ж ни бэ, ни мэ. Вы со мной разговаривайте. Шо надо? Гранату бросить танку в люк – я брошу. Мину – не, сама не смогу, вы покажите сначала – я им поставлю. Да оно ж твари, бандерня! Не, не жалко. Гранату дайте, или две. Я сегодня же брошу им в танк. Он вечером с открытыми люками, там их механик дрыхнет. А гаубицы у них ось тут, в балочке, под вышкой. Есть карта?.. Я покажу. Ага, вот здесь. И вот тут, в посадке. Вот тут ферма, а вот дорога и по-над посадкой у них самоходки ещё. Не, точно не танки, это самоходки…

Гранат ей, по соображениям безопасности, всё-таки не дали. Яду, который она хотела подсыпать в бутылки и напоить адской смесью нацгвардию, тоже не дали. Сошлись на том, что в следующий раз она привезёт план предполагаемых минных полей и точную схему позиций артиллерии. С мужем больше ни словом не обмолвились и за руку не прощались. Он сутулился ещё больше и прятал глаза.

Сожравшая на дорогах Донбасса минимум две ходовых машина, тяжело гружёная ящиками с водкой, консервами, колбасой, дёрнулась, фыркнула дымно и резво побежала в сторону украинских блокпостов.

– Н-да… Женщина прям былинного масштаба. Коня об избу убьёт, пожар устроит на счёт раз-два.

– Ага. Коня потом на консервы.

– Может, всё-таки надо было ей гранату дать?

– С такой энергией ей гранаты противопоказаны, во избежание самоподрыва.

Уже в сумерках приволокли с дальней позиции ещё двоих. Руки стянуты за спиной, на головах намотаны какие-то тряпки. Лихого вида боец с узким, загорелым лицом стоял над ними, небрежно поигрывая огромным, зазубренным по обуху ножом. Ногой он картинно попирал согбенную спину одного из тел. Ещё трое таких же бойцов стояли поодаль и изображали людей, совершивших стандартный, каждодневный подвиг. Взгляды их имели несколько отсутствующее выражение, что должно было подчеркнуть: вот, мол, мы там вместо вас, лодырей тыловых, сделали всю вашу работу, но благодарности не ждём, потому что от вас, бездельников, простого «спасибо» не дождёшься, не то что орденов за ратный подвиг.

– Это кто ещё?

– Корректировщики. Вот, поймали час назад.

– А из чего это следует, что они корректировщики?

– Это к командиру вопросы. Сейчас придёт.

Командир не пришёл, а позвонил. Говорил, как всегда, отрывисто, внятно и отстранённо.

– Вам передали двух человек?

– Так точно. Вот, стоим возле них.

– Разберитесь с ними, возьмите показания. Утром расстреляйте. Об исполнении доложите.

– Разрешите вопрос?

– Слушаю.

– Почему решили, что они корректировщики?

– Днём был сильный обстрел. А эти двое стояли в Демьяновке возле магазина и разговаривали по телефону. И смеялись. В общем, разбирайтесь с ними, потом доложите. Мне некогда.

Опера переглянулись. Одно из тел слегка мычало.

– Ну корректировщики, так корректировщики… Одного в подвал, второго – в кабинет.

После не особенно длительного дознания обоих дураков окончательно развязали и велели дожидаться во внутреннем дворе. Заодно и подмести его.

Вызвали командира, внешне не производящего никакого военного впечатления. Не Терминатор нисколько. Весь мягкий, с благообразной бородой, округлый, приземистый. С такими же круглыми ладошками. Глаза выдавали. Глаза были холодные и внимательные. Волчьи.

– Расстреляли?

– Никак нет.

– Почему? – Глаза обращены на обоих без всякого видимого выражения. Так мог бы смотреть электросчётчик, учитывающий вместо киловатт-часов чьи-то души.

Командиру подробно объясняют. Демонстрируют ксерокопии и объяснения. Глаза неуловимо меняют выражение. Теперь это не счётчик. Это усталый зверь. Он охотился. Он уже готов был прихлопнуть лапой добычу, но в последний момент сдержался. И из-под страшных когтей прыснул в кусты невеликий зверёк. Перекус-то на один зуб был – ни туда, ни сюда. Жалко ли стало? Или добыча недостойна породы? Может, и так, а может, и по-другому.

– …поэтому вот этот, Гончаренко, состоит на учёте в местном психоневрологическом диспансере ещё с пятого года, а второй, Тихонов, должен был сегодня вставать на учёт, почти с тем же диагнозом. Но вместо психушки они поехали в Демьяновку, чтоб посмотреть, «как бабахает». Никакого отношения к украинской армии они не имеют, никогда не служили. Корректировать могут разве что велосипед, да и то, если сильно сосредоточатся.

Командир покачивает головой и разводит руками.

– Вот ведь… Ну идиоты же…

– Не совсем. Шизофреники.

– Да всё равно. Вы не представляете, как там. Кроют «Градом», всё свистит. Там половина, если не больше, необстрелянных. У них и так нервы на взводе. А эти стоят, гогочут. Их бы там, на месте прямо положили, если бы меня рядом не было. А если бы при них было что-нибудь, хоть бинокль – сто процентов бы положили.

Оперативники переглядываются и ухмыляются. Командир недоверчиво отстраняется и снова взгляд набирается стылой внимательностью.

– Что? Всё-таки был бинокль?

К нему разворачивают экран ноутбука.

– Это переписка Гончаренко «ВКонтакте». Вчерашняя.

Серый: Аня, да всё там нармальна будит. Я поеду проста пасматреть.

Аnnet: Ой, Серёж я за тебя беспокоюсь. Там же опасно видь может не поедиш? Там стреляют (грустный смайлик).

Серый: Я просто пазырю и вирнусь.

Аnnet: смайлик, смайлик, смайлик с сердечком.

Серый: У миня дома бинокль, думаю взять.

Аnnet: Нет. Лучше не бери.

Серый: Пачему?

Аnnet: Если тебя там с биноклем поймают, то подумают, что ты шпион и расстриляют.

Серый: Ну ладно (смайлик).

Аnnet: две строчки смайликов и сердечек.

Лицо командира цветёт улыбкой.

– Он теперь на этой Ане должен, как минимум, жениться. Ну или ящик шампанского хотя бы.

– Так он уже и так женат. Правда, не на ней. А про Демьяновку он только Ане этой и рассказал, жене ни слова.

– Вот так нас женщины и спасают… – Командир непривычно задумчив и расплывчат, – иногда спасают, иногда губят. Но чаще спасают, сами того не зная.

На улице глубокая ночь. «Корректировщики» давно подмели двор и сидят на ящиках, сосредоточенно курят. С другой стороны здания, прямо у мешков с песком, их терпеливо, но на нервах, дожидаются родители одного и жена второго, цепко ухватившая за руку мальчика лет восьми. С юга небо снова сыплет сполохами и раскатами. Мелко дрожат стёкла. Обречённо зудит запутавшаяся в слоях светомаскировки муха.

Настоящий корректировщик, путаясь в цифрах таблиц и листах карт, на повышенных тонах собачится с командиром батареи, который уже не понимает, какой брать прицел и в какой квадрат отправлять своё тяжёлое железо. Его природа артиллериста временами берёт верх над природой советского военного, всю жизнь прослужившего в армии мирного времени. Артиллерист азартен и намерен взять цель в вилку. Советский военный вообще не понимает, как он оказался здесь, в этой степи, откуда на нём петлюровские трезубцы и почему его орудия стреляют не по Натовским милитаристам, а по обыкновенному, провинциальному городу, в котором живут такие же люди, как он. Иногда он чувствует себя героем некоего артхаусного фильма, но всё вокруг до боли настоящее, не киношное. Стоптанная трава пахнет как-то особенно утробно, земля благоухает, взрыхлённая колёсами и станинами. Пороховые газы бьют прямо в нос химической свежестью. Снаряды по-настоящему летят в сторону города, совершенно по-мирному окутанному уличным освещением.

Такое раздвоение личности вынуждает тупо выполнять приказы, исходящие из Киева, поскольку только они дают возможность корректировать нервно мятущееся сознание, дают точку опоры. Он ведь ни в чём не виноват, он просто военный, он просто исполняет приказ. Ему приказали – он выполнил.

Корректировщик квакает в рацию матерными словами. Ему переживания командира батареи глубоко чужды, потому что училище он заканчивал уже во Львове. Его сознание не раздваивается совсем, у него всё на своих местах, скорректировано ещё во время обучения. Говорит он на русском, фамилия его Соколов, родители – уроженцы Тамбовской области, но сам лейтенант Соколов – украинец и патриот, спасающий любимую родину от русских орд. Всё логично и правильно. И расстреливать украинский, по географическому положению, город, потому что теперь, политически, он русский – совершенно правильно.

Через месяц, под Амвросиевкой, корректировщик попадёт в плен и будет выдавать себя за рядового, призванного по мобилизации. Его не сильно стукнут по уху прикладом и отправят разгребать развалины пятиэтажки. Его будут кормить и дадут матрас. Ещё через пару месяцев обменяют.

А командир батареи, пытаясь вывести колонну из-под обстрела в Зеленополье, окажется точно в зоне попадания. Его порвёт в лохмотья, и эти бесформенные куски плоти будут чадно гореть и чернеть под солнцем.

Дурак со справкой Гончаренко снова нажрётся и будет бросаться с топором на терпеливую жену, которая привычно спрячется с сыном в сарае и будет негромко, стесняясь, звать соседей на помощь.

Ангелы-хранители, стоящие у каждого за правым плечом, вздыхая и сдерживая наворачивающиеся на язык нехорошие слова, снова и снова будут дёргать невидимые нити, корректируя жизненные пути каждого.

Никто не знает зачем.

Они тоже.

Младшая сестра

В углу, у самого входа, на табуретке, сидела ровненько, дисциплинированно худенькая девочка, от силы лет одиннадцати. Голову укутывал большущий клетчатый платок с обтрёпанными в бахрому концами. Из-под платка смотрели строго вперёд прозрачные, серые глаза. В пальчиках она цепко держала сильно потёртую, до белой основы, старую сумку с остатками логотипа DG.

Настроение у Ивана было вполне сносное для этого утра, поэтому столь необычный для полевого блиндажа персонаж не вызвал ни удивления, ни раздражения. Продолжая шагать, он вытащил сигарету из пачки и прикурил, уже откидывая рукой плащ-палатку на выходе. Девочка не шевельнулась, когда он проходил мимо. Как будто даже не заметила, как он протопал вплотную к ней.

Сквозь отвал земли упорно пробивались светлые травинки. Небо было низким и серым. Дымок сигаретный очень органично вписывался в летучий, облачный фон над головой. Где-то дальше по линии выясняли отношения на повышенных тонах и, кажется, тяжёлое и мягкое сбрасывали на землю из урчащего вхолостую грузовика.

Иван аккуратно присыпал бычок пригоршней земли. Потом упёрся ладонями в края траншеи и выскочил наверх.

Над позициями дул лёгкий, прохладный ветерок. У паукообразного станка «Утёса» с философским видом кушали чай с повидлом пулемётчики. Повидло они выдавливали прямо в рот из сухпаевских пакетиков. Чай прихлёбывали из одной кружки, передавая друг другу обеими руками. Ивана они заметили, но никак не отреагировали, продолжая таращиться вдаль. Он перебрался через задний отвал и побрёл к складу напрямик, получить свой собственный паёк.

В складе сидел Евгений и смотрел на планшете не то порнуху, не то триллер. Во всяком случае, там надрывно кричали. Не отрываясь от занятия, каптёр сунул Ивану тетрадь. Тот расписался, взял с полки свою коробку с пайком и, так и не произнеся ни слова, вышел.

«Какой-то день всеобщей осознанности, – подумалось ему, – всё делается, как в буддийском монастыре. Все пребывают в точке «здесь и сейчас», сосредоточены и углублены в постижение сущего. Хотя нет. Грузовик разгружали – ругались. Но, может, это такая духовная практика – изживание из себя гневливости через погружение в гнев? Девочка эта опять же сидит, неизвестно чья… Похожа на Катьку. Или непохожа? Разве что возрастом. Не разглядел совсем».

Катька была дочерью одной его непутёвой подружки, с которой он пытался соорудить семейное гнездо года два назад. С гнездом при его образе жизни не срослось. Они потрепали друг другу нервы, после чего дама с дочкой укатила в свой город, а он остался в своём. Тем не менее, за эти несколько месяцев дочь её к Ивану прониклась. Возможно, потому, что он воспринимал её не как вечно мешающее всем существо, а как вполне полноценную личность. Разговаривал, обсуждал её немудрёные проблемы, выслушивал, не обрывая на полуслове. Но она уехала вместе с матерью. Без прощаний и напутствий. Просто собрались, пока его не было, и уехали.

Сегодня у него был законный выходной. Ну как выходной? Просто отделение убыло в город получать ракеты к ПТУРам, а его оставили на тот случай, если вдруг привезут какие-то ништяки из бригады или, может, заблудшие гуманитарщики явят миру неожиданную щедрость. Так что можно было просто ничего не делать, валяться на спальнике и слушать музыку. С пакетом наперевес он вошёл в темноту и сразу посмотрел в левый угол.

Девочки в блиндаже не было. Табуретка была пустой. На лежаках тоже никого. Пахло как обычно – лежалым сукном, железом и землёй. На всякий случай Иван вытащил фонарик, посветил в ниши, оставшиеся под потолком при настилке крыши. Там привычно тускнели торцы цинков и старое тряпьё на подменку. Он свалился на своё место, закинул руки за голову, попытался заснуть – не получилось. Заскучал. Решил сделать кофе. Раскрыл пакет с сухпаем, достал упаковки с таблетками сухого спирта, пристроил их на доске, сверху снарядил сиротскую кружку с водой. Когда пошло мелкими пузырями, всыпал два пакетика кофе, размешал широким лезвием ножа. Потом вытащил пайковую же шоколадку, бросил сигарету в зубы и, бережно неся кружку с горячей бурдой, снова выбрался на воздух. По дороге снова мельком глянул в угол – табуретка пустовала.

«Утёсники» в своём «аппендиксе» суетились и что-то там мирно скребли лопатой. Уже вторую неделю царило дремотное затишье. Нет, где-то периодически бабахало, но именно на их участке было тихо. Только доносилось гулкое эхо то с одной, то с другой стороны.

Единственное, что было хорошего в кофе – оно было горячим. И эта бурда была именно «оно». Называть эту безвкусную, горьковатую жидкость в мужском роде язык не поворачивался. «Откуда ж мелкая-то взялась утром?.. Когда «Горыныч» со всеми уходил, они вместе и ушли. И никого с утра не приводили. – Эта мысль стала его донимать. – Они меня разбудили, когда собирались, потом я снова уснул…» Он уже жалел, что не остановился, не спросил, кто она такая, что здесь делает. Её пребывание в тот момент казалось столь естественным, что даже в голову не пришло поинтересоваться.

Стараясь не расплескать кофе, Иван прошёл в сторону пулемёта.

– Артур, а ты не видел здесь девчонку мелкую? Утром…

«Утёсник» с безразличным видом снимал штыком лопаты осыпавшуюся землю. Глянул на него, сделал движение плечами, долженствующее показать, что даже не понимает о чём идёт речь. Второй номер, жилистый, со сбитым носом, масляной тряпочкой начищал маленькую чёрную деталь, то и дело отводя руку и примеривая её к большой чёрной детали. Он был чуть поживее.

– А чо, кто такая? Мамашу бросил разродиться, тебе дитё подкинули?

– Ну видел, нет?

– Да чо видел? Детский сад на прогулке, чо ли? Какие девочки? Не кури с утра каку всякую, мерещиться не будет.

Понятно, что никого он не видел, но готов от души постебаться. Не ввязываясь в дискуссию, Иван сделал изрядный глоток и побрёл дальше по траншее. В конце зигзага хлебнул ещё пару раз и, без сожаления, выплеснул коричневое пойло под ноги. Потом выкарабкался наверх и направился к Евгению. Тот снова был занят, на этот раз – делом: шуршал пакетами в углах и что-то записывал себе в блокнот.

– Жень, ты девочку не видел маленькую?

– Не сбивай меня… Какую, к хренам, девочку?

– Ну… такая. Лет одиннадцать, с сумкой. Платок на голове.

– Откуда здесь девочки? Где ты её успел увидеть? Ты был у меня, вон, полчаса назад всего…

– Да утром, когда выходил, она сидела на табурете, у входа.

– Шо, одна? У нас, здесь?!

– Ну а я тебе чего…

Женя остановился, сосредоточенно вписал в блокнот искомые цифры. Потом перевёл взгляд на Ивана.

– Ты шо, курить начал?

– Женя, я никогда не изменял опиумной трубке в хорошем шанхайском притоне. Но здесь – не тот климат, не тот антураж и не та страна.

– Да пошёл ты…

– Не, ну может видел?

– Не видел я никаких девочек тут. Ни больших, ни маленьких. Ты не проснулся толком, вот оно и примарилось. Обратно шёл – была она?

– Когда от тебя вернулся, не было никого. И мимо «Утёса» не проходила.

– Ну а я шо говорю. Галлюны у тебя, Ваня. Думаешь сильно много про свои «шанхаи», оттого и глюки. Кто много думает, у того волосы выпадают.

Иван непроизвольно оглядел обширные залысины на шарообразной Жениной голове. Что-то сократовское виделось в этом мясистом носе, в мощных щеках, в маленьких светлых глазках, выглядывающих из-под почти брежневских бровей.

«В конце концов, необязательно много думать о категориях бытия и нравственном, – примирил он свой внутренний протест, – можно ведь много думать о количестве мыльно-рыльных принадлежностей, исподнем и бабах. От этого волосы не только на голове должны выпадать. У меня бы – точно выпали. С гарантией».

Он вернулся в блиндаж. Когда входил, опять покосился на табурет в углу. Там по-прежнему никого не было. На всякий случай ещё раз прошёлся по невеликому их жилищу, оглядел висящие на вколоченных в земляные стены кольях сумки, разгрузки, сваленные в кучу рюкзаки… На первый взгляд всё лежало как обычно. Даже забытая пачка сигарет всё так же валялась поверх куртки «Горыныча». Иван снова улёгся и на этот раз заснул.

Расслабляться удалось не очень долго – разбудили через пару часов – стали орать на разные голоса прямо в ухо, толкнули, навоняли каким-то жутким парфюмом, уронили железо об печку. Потом все вместе перетаскивали сваленные под складом ракеты. Опять были суматоха и разбор подарков. Потом его, как самого отдохнувшего, отправили на пост, где он жевал бутерброд с салом и внимательно наблюдал за движением вялых муравьёв между веточек. Когда совсем завечерело, на блокпосте у укропов началась пальба, беспорядочная, как лай деревенских собак. «Утёсники» даже не напряглись. Во всяком случае, плащ-палатка над их лежбищем не шевельнулась. Пальба возникала периодически, пару-тройку раз на неделе и никакой системы не имела.

Как обычно, поменять вовремя никто не удосужился, поэтому он бросил пост и пошёл искать сменщика. В блиндаже пили чай и громогласно смеялись. В закутке, где раньше пытались сделать что-то типа бани, до самой кромки окопа, лежали длинные, зелёные ящики с контейнерами ракет. Сверху их успели кокетливо прикрыть сеткой, воткнув в неё несколько облезлых веток от шиповника. Назвать это маскировкой было нельзя, но, если воспринимать как вариант ландшафтного дизайна, выглядело довольно сносно.

Взводный, Мифаныч, травил анекдоты. По позывному его почти никогда не называли, потому что при отсутствии образного мышления Аркадий Михайлович, поступая в ополчение, назвался без лишних затей, согласно своей последней гражданской специальности – «Грузчик». У некоторых, мнящих себя военспецами, позывной вызывал ассоциативный ряд, связывающий Мифаныча с важным государственным ведомством, однако, до того, как сделаться грузчиком, он служил контрактником в инженерно-понтонном батальоне. Это был большой мужчина с животом и головой, приплюснутой, как башня танка. Сейчас интонации его были проникновенны, как если бы он пересказывал сюжет «Поющих в терновнике»:

– …представляешь, Петька, раздвигает она ночью ноги, а там – Лас-Вегас…

Грохнули ещё более раскатисто, чем обычно. Дядя Миша с чудовищным позывным «Педро», которому на той неделе резали аппендицит, стонал, всхлипывал, держался за живот, но гоготать не переставал. Иван свалил разгрузку с автоматом на свой спальник, присел возле героев на корточки, выискивая руками в полутьме кусок чего-нибудь вкусного. Нащупал половинку помидора, цапнул, отправил в рот. Когда все отсмеялись, предъявил обществу претензию.

Какое-то время, отчаянно увиливая и переводя стрелки, искали ему сменщика. Определили «Педро», которому следовало успокоиться и перевести дух, на что тот согласился и, повесив свой автомат за спину, как двустволку, бережно поддерживая свой порезанный хирургами живот, ушёл наверх.

– Вы утром уезжали, никого не оставляли здесь? – Иван склонился к Мифанычу, который отвлёкся и потянулся налить себе чаю.

– Так а тебя мы не оставляли, что ли?

– Да не… тут утром девочка была. Маленькая. В платке такая.

– Ваня, ты ж не пьёшь вроде? – взводный лихо приподнял густую бровь, изобразив командирскую, отеческую подозрительность.

– Мифаныч, утром, вот там, на табуретке сидела девочка. Лет одиннадцати. В платке старом. С сумкой.

– А дальше куда она делась?

– Не знаю. Я на склад пошёл, к Жене, за пайком. Вернулся – её уже не было. И не видел никто.

Взводный принял вид сосредоточенной печали.

– Пропало что?

– Да ничего не пропало. Хотя хрен знает, я ж вещи не проверял. Так, вроде всё на месте.

– А ну, бойцы, осмотритесь, у кого там что… всё ли на месте.

Наступил лёгкий приступ хаоса и мельтешения. «Горыныч», как обычно, не смог найти свою «счастливую ложку». Сразу запаниковал, начал обрывать карманы собственного рюкзака, потом полез в соседний, но был остановлен. Ложка вскоре нашлась на столе. Перед поисками он как раз начал есть ей разогретую перловку с говядиной. Других пропаж не обнаружилось.

Иван снова, на этот раз уже всем, припоминая все подробности, рассказал про девочку, сидящую на табурете. Вспомнил даже, что ноги у неё были голые, но, кажется, она была обута. Не то сапожки, не то босоножки. Ноги голые и в платье, что ли… Ноги, как спички. Глаза серые. Лицо – тоже серое. Волосы не видно.

Обсуждение, не успев даже разгореться, как-то быстро свернулось и затухло. Ну девочка. Ну отдохнуть зашла. По дороге. По дороге куда? Бог весть куда. Шла ведь она куда-то. Ничего не пропало, ничего не случилось. Война, тут всякое бывает. В прошлом месяце, когда каждую ночь горизонт рвало сполохами и в ушах стоял непрерывный гул, к блокпосту, за полночь подъехал белоснежный джип, с двумя невозмутимыми типчиками.

Типчики молча вышли из машины, оставив ключи в зажигании, и ушли прямо в поле, в глухую темноту, в чём были. Им вслед поорали, но те будто растворились в чернильном мраке. Машину потом забрали разведчики, размалевали зелёными и чёрными пятнами и некоторое время успешно убивали её на местных, безобразных колдобинах. Куда и зачем ушли типчики, откуда у них была машина… Кто знает?

Под нудный и уже слышанный рассказ, как потом разведчики отдали джип миномётчикам, а те подорвались на мине, Иван и уснул.

Это было банально, но приснилась ему именно эта девочка.

В этот раз смог увидеть, что глаза у неё не серые, а светло-карие, с прозеленью. Волосы – светлые, тонкие – из-под уродливого платка выбивались. Она так же тихонько сидела в комнате с единственным заколоченным окном. Корявые, занозистые доски были набиты большими ржавыми гвоздями как попало, внахлёст и вразнобоицу. Сквозь щели неярко лился ровный, безвкусный свет. В комнате был только стол, совершенно пустой, и скамейки. Некрашеные грубые скамейки вдоль стен. Комната, правда, была так мала, что «вдоль стен», означало одновременно и «возле стола».

Она смотрела в стену перед собой. Молчала.

Иван осторожно подошёл, сел подле неё на корточки, взял за руку.

– Ты кто? Куда идёшь?

Не глядя в его сторону, она принялась рассказывать, почти не размыкая губ. Он и слов-то не разобрал никаких. Просто история сама складывалась, сама собой возникала перед ним, слова ложились к словам, образуя незатейливые конструкции.

– Я – Катя.

– Катя? – Он вгляделся в неё пристальнее. Нет. Похожа, но всё-таки… протянул руку, коснулся платка. В несколько движений размотал, и платок тут же исчез, будто его и не было. Иван ничего не почувствовал – во сне это был чисто технический жест. В снах редко присутствует ощущение материальности. Волосы у девочки оказались тонкими, слежавшимися. Похожа, но у той волосы были с заметной рыжиной. А у этой – почти белые. Она не пошевелилась. Потом продолжила:

– Папа умер, потому что его завалило в шахте, и он потом долго болел. А мама после этого уехала в Сочи работать на набережной. Давно уехала, ещё года два назад, наверное. А меня отдала бабе Саше, маминой мачехе. И баба Саша меня кормила. А потом началась война. И бабу Сашу убило, когда она ехала в маршрутке с рынка. А соседи все уехали ещё раньше, когда только украинцы пришли к нам в город и стали стрелять по нам. А есть было уже нечего. Я тогда собрала сумку бабы Саши и ушла. И шла до самой ночи из города, но заблудилась, потому что я на этих улицах не ходила. Там были развалины и горелые дома. Ночью стали стрелять из пушек, и я спряталась в чей-то пустой дом, на котором крыши не было. Пол в комнате был уже проломлен, но я не заметила и упала в подвал через эту дырку. Наверное, сильно ударилась, поэтому ничего не помню. Вылезти я оттуда никак не могла. Позвала кого-нибудь, только никто не пришёл. У меня с собой была банка с вареньем, абрикосовым, которая разбилась вся. Я вынимала варенье со стеклом из сумки, выбирала осколки и ела, пока оно не кончилось. Потом есть стало нечего. Когда был день, через дыру светило солнце. А ночью я ложилась в самый угол, где тряпки, и грелась в них, потому что ночью было очень холодно. А потом стала искать что-нибудь поесть и нашла в углу какие-то грибы, как на картинках – красивые, белые. Я их совсем чуть-чуть поела и сразу заснула, прямо днём. И мне приснилось, что я теперь тоже буду грибом, потому что они волшебные. И мне теперь не надо никуда уходить, а я могу остаться здесь вместе с остальными грибами и жить с ними всё время, потому что грибы никогда не умирают. Вечно живут. Они мне так сказали.

– А как же ты здесь оказалась?

Девочка повернула к нему неподвижное лицо и посмотрела. Это казалось, что она посмотрела. На самом деле взгляд не сфокусировался, хотя и был завораживающе внимательным.

– А я всё равно ушла от них. Они хорошие, но после того, как я стала грибом, мне стало можно выйти из подвала. Даже откуда угодно стало можно выйти. И прийти куда угодно. Поэтому я вышла оттуда и пошла. Мне мама говорила, что у папы раньше другая семья была, и у него сын был, взрослый. Наверное, как ты. И я хотела найти его, потому что он же мне, получается, брат. Раз я маме не нужна, то, может, брату я понравлюсь, и он возьмёт меня к себе жить?

Иван стал лихорадочно вспоминать, уходил ли от них отец, и понял, что думает совершенную чушь. Куда он мог уйти, в какой шахте его бы завалило, если он до сих пор жив и спокойно живёт с матерью по сию пору у себя на Урале. И в шахте он никогда в жизни не работал, потому что всю жизнь был военным. Да и из семьи он никогда не уходил.

– А ты – не мой брат? – она снова смотрела в стену. Вопрос был задан тем же равнодушным тоном и мог бы казаться совершенно безразличным, если бы не напряжённые пальцы, которыми она вцепилась в свою сумку.

Можно было сказать, что да, Катя, я и есть тот самый твой брат. Но это было бы абсолютной ложью. Он ведь и не жил никогда здесь, среди этих бурых терриконов. Просто снялся с места и приехал, когда всё началось. Что ей сказать…

– Нет.

Она не огорчилась. Это даже нельзя было назвать «не отреагировала». Вообще не проявила ничего. Пальцы на мгновение дрогнули и медленно разжались. За щелястым оконным проёмом кто-то быстро прошёл, кинув тень в светлые полосы.

– Катя, ну мы можем вместе поискать твоего брата. Он ведь…

– За тобой пришли. Пора, – голос у неё всё так же не звучал никак, звуки просто складывались вместе, как в конструкторе. Иван оглядел комнату, но не нашёл дверей. Только окно. Окно, заколоченное досками.

– Катя, ты же не гриб на самом деле. Ты ведь умерла там? Мы где с тобой сейчас?

– Тебе пора, там ждут, – ни малейшего внимания к его вопросам.

– Да кто ждёт-то?

Снаружи сильно ударили в окно. Громко лопнула рама. Доски вырывали грубо, со скрежетом и хрустом. Шляпка от одного гвоздя отскочила и упала на стол, вместе с жёлтыми щепками. Свет хлынул в комнату неожиданно, широким потоком, ослепил. Мгновенно скрыл в своём сиянии девочку. Иван закрыл лицо обеими руками и почувствовал, как этот световой поток уносит его из комнаты, будто сильное течение.

Его разбудили ночью, на пост. Ветер усилился. В придачу полил дождь. В лицо били капли, хаотично, со всех сторон, как попало. В общем, это даже было хорошо. Иван несколько раз энергично растёр дождь по щекам, прочистил глаза. Запахнулся в плащ-палатку плотнее. Сон не выходил из головы.

«Она ведь где-то так и лежит в том подвале. Где это может быть? Семёновка? Марьинка? Я даже не спросил, когда это было. Мать в Сочи… И ни слуху, ни духу… Не спросил, как её звали. Где её найдёшь теперь небось уже бульдозерами с землёй сравняли. И брат. Был у неё вообще этот брат?..»

Он изводил себя этими ломкими мыслями всю оставшуюся ночь, даже не заметил, что его не сменили. А утром дали команду сниматься, забирать всё имущество и перебираться южнее. Иван носил вместе со всеми тяжёлые ящики, швырял в кузов мягкую рухлядь, выколачивал топором деревянный настил, разбирал и бросал в кузов КамАЗа. Потом они ехали, откинув тент, любуясь донельзя унылым пейзажем, состоящим из седой стерни на бурых полях, красно-коричневых терриконов и серого, влажного неба. На пролетающей мимо типовой остановке с полусбитой надписью ему показалось – она! Девочка стояла, держа за руку высокого парня в неброской куртке. Старая сумка лежала на бордюре, прислонённая к стенке. Иван вскочил, сунулся к борту, всматриваясь в удаляющиеся фигурки, чуть не упал, запнувшись о зелёное железо. Там, под бетонным навесом, явно стояли два человека. Две фигуры. Одна – высокая, чуть сутулая. Вторая – маленькая, чуть выше пояса первому.

– Куда ты ломишься?! – «Горыныч» успел ухватить его за бушлат, не давая вывалиться.

– Кто там стоял, на остановке?

Тот оглянулся назад, на дорогу, потом снова на Ивана.

– На какой остановке?

Дорога поворачивала, и теперь сзади видны были только голые деревья придорожной посадки.

– Где ты там остановку увидал, Ваня?

На ухабе машину дёрнуло, он почти упал кому-то на плечи, вызвав тычки и раздражённый мат. Видел он её? Или это просто люди, совсем другие?

Она больше никогда не снилась ему. Ни в одном сне. Сны снились разные. Яркие, иногда тупые, рождённые убогой матрицей просмотренного вечером фильма. Девочка не снилась никогда, хотя он очень хорошо всё запомнил, даже цвет кожи на её руках, как она говорила, как смотрела. Искать? Искать – кого? Он не искал…

Через несколько месяцев они ехали назад, на север, по той же дороге. На сей раз это был не раздолбанный, гремящий КамАЗ, а вполне приличный уазик, в котором их сидело всего трое. Все остановки похожи одна на другую, но на этой – Иван заметил ещё в тот раз – вместо названия было только три железные буквы. Вначале «Р», потом длинный пробел и ещё две подряд «АЙ». Когда миновали поворот и взгляд наткнулся на эти куски профиля, сваренные в буквы, он попросил остановить.

Что там можно было найти спустя столько времени? Вот тут стояли они. Тут лежала сумка с логотипом DG. А может, и без логотипа, может, это он только внушил себе, что видел.

Слежавшийся мусор. Острая, зелёная травка, которая пробивается сквозь него. Битые бутылки. Несколько гильз, уже ржавых и рыжих от сырости. Наскальные надписи местной, полудикой фауны, нанесённые ещё в мирные времена, почти стёршиеся. Там ничего не было. Никаких следов. Он повернулся к машине, потому что оттуда ему уже махали и корили за задержку. Сделал шаг. И замер.

В углу, на остатках жёлтой краски, была карандашная надпись, печатными буквами:

«Я тебя люблю. Катя»…

Другой кофе

Окопный кофе

Утренний кофе был, скорее, ритуальной процедурой, нежели физиологической потребностью. Долгое жужжание кофемолки. Усиливающийся аромат из-под вращающихся лезвий. Стук ложки, тихий шорох сыпящегося помола. Журчание льющейся воды. Медленное, медитативное вспухание густой пены. Крохотные струйки пара, вырывающиеся из пузырьков. Крошечная белая чашечка арктической белизны. Под лезвием ножа хрустит твёрдый, янтарного цвета сыр с острым запахом.

Первый глоток густого, почти чёрного цвета кофе, в полной тишине. И так – день за днём, утро за утром. Солнце золотит штору, пускает искры по медленно летящей пыли. Запах кофе наполняет комнату.

Собираясь, он намолол кофе. Поскольку кофе должен был особенно бодрить, добавил в него побольше перца. Вместо пяти чёрных, пахучих и твёрдых горошин, вкатил в кофемолку целых десять, а то и двенадцать. Слегка задумался. Потом всё-таки сыпанул на зёрна белое пятнышко ванилина из жёлтой пачки. На одну заправку два зёрнышка иранского кардамона. Смолол всё в самый мелкий, какой только возможно, порошок. Сам порошок аккуратно пересыпал в прозрачный пакет. Завернул несколько раз, заклеил скотчем. Положил упругий свёрток в ещё один пакет, завязал. Даже через два слоя целлофана густо пахло кофе.

Пакет пристроил между запасными штанами и футболками, почти в самом низу. Всё равно использовать его можно будет только после прибытия на место.

Квартира дышала тишиной. За спиной, сквозь жёлтые шторы, пробивалось солнце. Завтра – день в пути. Ростов-на-Дону. Затем граница. После этого – война.

Что такое война?

Это штыковая атака линейного батальона под Шевардино. Качается блестящая линия штыков, цветные плюмажи, золотые эполеты, цветное сукно мундиров.

Танковая атака – несущиеся вперёд бурые, стремительные туши. На чисто вымытой броне бравая пехота, на ходу поливающая всё вокруг горячим свинцом из ППШ. Развивается знамя, пробитое осколками, и в первом взятом городе в пропахшие порохом руки летят букеты цветов.

Распускающиеся цветы тяжких взрывов, мириады низко летящих самолётов, бронированные эскадры, пенящиеся волны под острыми форштевнями, суровый адмирал, грозно взирающий на серый горизонт.

Мчат вперёд кирасиры в сверкающих шлемах, жёсткие щётки плюмажей гудят по ветру, острый блеск широких палашей, команда «Марш, марш!!!».

Барабанный, грозный ритм, взвизгивают флейты, слитно грохочут каблуки о булыжные мостовые средневековых площадей.

Блеск, красота, мужественность, величие. Чувство выполненного долга.

Автобус шёл вечером. Утром устроить церемонию питья кофе не удалось, поскольку всё, что было, он смолол вчера и упаковал в рюкзак. Был соблазн выпить стаканчик эспрессо из кофейного автомата на автовокзале, но сдержался. Лучше потерпеть и не мучить организм жёсткой, перекипячённой жидкостью.

Он размышлял на тему соответствий полдороги. Столь же пёстрые картинки приходили и в полудрёме. Спать нормально в пыльном, трясущемся автобусе не удавалось.

Ростовский вокзал встречал пассажиров запахом пережаренных шашлыков, дымом чёрного и чебуречного масла. Над всем этим доминировал креозотный дух колёсных пар, нагретого асфальта и дизельных выхлопов.

Он вызвал такси, ведомое ушлым армянином, которое довезло его до пансионатов Левого берега.

Всего через неделю, сбросив необмятую ещё разгрузку и автомат в жирную от росы траву, он увлечённо орудовал лопатой в чёрной земле. Грунт был плотный, но не окаменелый. Копать было легко. Когда-то здесь уже были чьи-то позиции, и лопата, зачёрпывая жирную, чёрную землю, то и дело тыкалась в старый, более плотный откос. Вывернутая из холодных, маслянистых комьев противогазная банка и половинка стального шлема сомнений не оставила. Давным-давно здесь держали последнюю оборону неизвестные солдаты вермахта.

Вечером им помог экскаватор, вырывший большую, квадратную яму под блиндаж.

В пустом пространстве неровной, кубической формы, наскоро постелили деревянные щиты, бросили поверх них спальники и и сбились в тесную кучу. Верх перекрыли кривыми, свежеспиленными брёвнами, мешками и землёй. Несмотря на июнь, донбасские ночи были сырыми и прохладными.

Рано утром то, что вражеские блогеры поименовали «спецназом ГРУ» начало выбегать на двор. Там вышло солнышко и потеплело. Первый день войны радовал свежей, июньской листвой, мелкими облаками, плотно устилающими светлое небо, теплом, ещё не жарким, приятным. Бойцы грелись, обсев кустистый бугор, в середине которого кучей бурой глины кое-как была присыпана верхушка блиндажа.

Он вылез из него волоча за собой насквозь сырой спальник. Развесил на колючих ветках шиповника, под неярким пока солнцем. Вернулся за железной кружкой и заветным пакетом.

Отошёл чуть в сторону, аккуратно срезал дернину, углубил ямку широким ножом. На дно поставил гнутую пластинку из стандартного пайка, положил на площадку таблетку сухого спирта и поджёг.

Блестящая, новая кружка празднично сияла, поставленная на тонкие распорки. Сизый огонёк неярко вылизывал ей днище, оставляя на боках узкие полоски копоти.

Он педантично отклеил язычок скотча с пакета. Зачерпнул ножом коричневую, отчётливо отдающую перцем массу. Ссыпал в прозрачную, пронизанную утренним солнцем воду, размешал.

Над травой поплыл аромат, постепенно, сантиметр за сантиметром вытесняющий запах оружейного металла, непередаваемый аромат трёхдневных солдатских носков и волглой ткани.

Кофе в кружке стал медленно, попыхивая тонкими всплесками пара, подниматься, пуская от краёв густую, тёмно-оранжевую пену. Он аккуратно помешал его концом ножа. Подождал, пока пена, как лава, неудержимо поползёт вверх по стенкам кружки. Шайба сухого спирта к этому моменту уже почти отгорела и чадила химическим дымом. Впрочем, даже эта резиновая вонь не могла перебить мятущийся дух свежеизготовленного кофе. Дух царил над окопами, распространяясь между кривыми кустищами и запылёнными листьями, между распростёртыми на них спальниками и сваленными в кучу пустыми ящиками от ПТУРов. Дух накатывал на поросшую мелкой, свежей травой пашню и терялся меж вывороченными кусками земной плоти, без остатка впитываясь в неё. До близкой «зелёнки» он уже не доходил, растратив силу ещё на границе вспаханного поля и вытоптанной травы.

Он подождал, пока пена начнёт оседать, и снял кружку с горелки, переставив прямо в поникшую траву. Достал из кармана заранее приготовленную шоколадку из пайка и пакетик с таким же, пайковым повидлом. Солнечный свет обгладывали набежавшие с запада мелкие тучки, но оно всё-таки светило. Первый глоток лёг ровно, наполняя рот терпким, перечным ожогом и обволакивающим вкусом кофе. Он дополнил его обломком шоколада и снова отхлебнул, чувствуя губами остроту горячего, металлического края кружки.

Война оказалась не страшной. Несколько скучноватой, но не страшной. Говорят, что на войне не испытывают страха только идиоты, но страх… это слишком сильная эмоция. Война была бесконечными перемещениями, на громыхающих «Уралах», на разваливающихся «буханках», на мягких сиденьях «тойот», пешком, ползком, бегом. Война набивала рот и нос пылью, прилипала к подошвам плотными, рыжими плюхами. Война кормила обитателей своего мира жирной, дешёвой тушёнкой, поила коричневой бурдой из брошенных в кипяток чайных пакетиков. Война сыпала в железные кружки растворимый нагар из пережжённой резины, по ошибке названной «кофе». Война повисала на плечах тяжестью бронежилета и неумолимо пропитывала всё от трусов до куртки едким, вонючим потом. Свист пуль, разрывы, зазубрины осколков, кровь, оторванные конечности и запах разлагающихся тел занимали в её пространстве самую малую, незначительную часть. Использованных «кофейных» стиков и чайных пакетиков в ней было гораздо больше. Аромат настоящего кофе не стал чем-то исключительным. Он органически влился в эту симфонию, как в симфонию огромного оркестра вливается тонкий звук какого-нибудь треугольника, который и прозвучит-то, может быть, всего раз за весь концерт.

Цветок разрыва, внезапно грохнувший метрах в тридцати, не напугал и даже не удивил. Просто он выглядел противоестественно, странно, будто в голубом небе открыли дверь и вылили вниз ведро помоев. В траншею горохом посыпались бойцы. Второй взрыв уже не был неожиданным – короткий свист и громкий бах. Работал 120‑мм миномёт.

Третий взрыв пришёлся прямо под корни высокого, одинокого тополя и поднял в воздух целую тучу стерни, мелких щепок и пыли, которые долго оседали с едва слышным шуршанием.

Между взрывами, подхватив кружку, он, стараясь не терять достоинства, спустился в траншею. Согнувшись, влез в блиндаж, прикрывая плечами кофе от падающей сверху трухи. Половина, естественно, расплескалась, как положено в таких случаях, на штанину. Был бы в руках бутерброд, так он бы обязательно выпал из рук тушёнкой вниз.

Устроился на пустом ящике, мельком удивившись его сырости. Остатки быстро остывающего кофе со взболтанной гущей влил в себя одним, раскатистым глотком. Подержал во рту пару секунд и проглотил.

Сверху ещё раз бахнуло, поближе к блиндажу. Сухая земля просыпалась струйками сквозь кривой и неровный ряд брёвен, прямо в волосы. Кто-то на эмоциях выдал несколько бессвязных матов в пространство. Потом всё затихло. Народ, выждав паузу, снимал стресс нервным смехом и поговорками, постепенно вылезая наверх, к солнышку и воздуху.

Вскоре в земляной яме не осталось никого. Из пустой кружки доносился лёгкий запах кофейных зёрен и перца. Земля вокруг медленно оседала, то шурша чёрным песком, то роняя со стен серые камешки. Сохли мелкие коренья, издавая очень тонкий, незаметный шорох.

Впереди был ещё один день жизни.

Жизнь оставалась столь же прекрасной, удивительной и непредсказуемой, что и раньше. Запах кофе плавно оседал на земляные стенки блиндажа, вплетая свой тонкий звук в мелодию, гремящую под куполом всего обитаемого мира.

Штабной кофе

В голых, бетонных стенах зияло пространство. Назвать его комнатой было затруднительно в силу нежилой обстановки, а обозначить безликим термином «помещение» тоже некорректно, так как какие-то признаки цивилизации там всё же присутствовали.

Внутри стоял стол, составленный из других столов, разных по размеру и степени устойчивости. Стол покрывали пустые банки от энергетиков, стаканы, кружки, кипы бумаги стандартных размеров, чистой и испорченной, карты разного масштаба, пластиковые пакеты, куски хлеба, корки от сала, пустые консервные банки, полные консервные банки, пакет скисшего молока, огрызки от яблок, радиостанции, шипящие, разговаривающие сами с собой, заряжаемые.

Мужчины, сидящие вокруг стола, были военными, но столь же разнокалиберными, как и стулья, на которых они восседали. Говорили они почти одновременно, с одинаковой громкостью, но каким-то образом не только слышали, но и понимали друг друга.

Казалось, весь этот бардак должен был чрезвычайно напрягать присутствующих, сидящих вокруг стола на разнокалиберных стульях, но они не видели в этом ровно ничего такого. Напротив, именно такой, творческий беспорядок вызывал в них ощущение комфорта и уюта. Нормальная рабочая обстановка. Атмосфера сотрудничества, боевого братства и единения.

Атмосфера эта формировалась на уровне стола, наполнялась густыми слоями дыма от контрафактных сигарет и прочих запахов, характерных для скоплений мужчин, доступ которых к санитарным услугам несколько ограничен, однако, тяга к гигиене у них всё же есть. Другими словами, нет возможности принимать душ, но есть влажные салфетки. В запах искусственной дезинфекции органично вплетался дух разлагающихся остатков еды, окурков и ещё один запах, более пронзительный и резкий, чем вышеописанный смрад.

В самой середине стола были пристроены два электрочайника и здоровенный пакет «Neskafe» с оторванным верхом. Именно он и издавал этот запах, который перебивал даже сигаретный дым. Чайники, почти не останавливаясь, литрами производили кипяток. Между пакетом кофе и чайниками располагался мешок с сахаром, заполненный примерно на треть объёма. В сахаре торчали столовые ложки. Некоторые, будучи вставленными в сладкую массу мокрыми, вросли туда намертво.

У каждого из присутствующих в руках была кружка – у каждого своя, – тоже разных размеров, форм и цветов. Общей чертой был только объём: от 300 грамм и выше. В каждой такой чашке плескалась сладкая или, наоборот, горькая жидкость, считающаяся кофе. Как только кружка иссякала, в неё щедро сыпали из пачки несколько столовых ложек коричневых гранул, добавляли той же ложкой сахар, заливали кипятком и небрежно размешивали. Ложка после этой процедуры либо оставалась болтаться в чашке, либо отправлялась валяться на столешнице, помечая лежавшие там же бумаги коричневыми пятнами.

Мужчины все были солидные, независимо от возраста и размеров, разговаривали уверенно, весомо. Человек неискушённый, вслушиваясь в их суровые речи, мог бы подумать, что это сходняк уважаемых авторитетов, но все они были одеты не в малиновые пиджаки, а в камуфляж разных расцветок и покроев. Тяжёлые цепи на шеях и запястьях, впрочем, кое-где присутствовали, у кого серебряные, у кого золотые, хоть и не у всех, но у многих выглядывали из-под футболок и курток расцветки «мультикам».

Сам разговор, ведущийся не первый час, описывать не имеет никакого смысла, поскольку вербального содержания у него не было. Разговор скачет хаотично, от темы к теме, теряясь между анекдотами и жизненными историями. В нём упоминаются всем известные позывные, высокие звания, корпуса, бригады, отдельно взятые батальоны и иногда ополченские отряды четырнадцатого года, но это редко. Причиной сборища, собственно, были вовсе не истории из прошлого, а обсуждение конкретной боевой задачи, поставленной ещё более уважаемыми и солидными мужчинами полковничьего и генеральского звания. Задача была очень простой и легко решалась бы в рамках стандартной, как лист бумаги, процедуры, которую некоторые из присутствующих изучали ещё будучи курсантами. Решалась бы, если бы не несколько «но», которые как раз не обсуждались за ненадобностью. Какой смысл обсуждать применение дронов, если их в наличии всего пять, а операторов для них и того меньше? Что может быть нелепее, чем разговор о контрбатарейной борьбе при норме выдачи снарядов в три с половиной штуки в сутки на орудие? А если ещё вспомнить про всё остальное, то разговор из разряда конкретных легенд мог бы принять форму дзенских коанов и завести добропорядочных воинов в дебри политических теорий и оторванных от жизни философских концепций.

Вот поэтому среди ночи или пока ещё очень позднего вечера усложнять текущую ситуацию никто не хотел, о несбыточном не рассуждал, а общим негласным решением все говорили только о простом и понятном, обмывая каждый пассаж декалитрами порошкового кофеина. В таком контексте задача и особо важной не была, но в армии нельзя просто взять и принять решение. В армии, как в любви – сперва нужно поговорить. Даже если разговор вообще не по существу.

Возможно, это всё от кофе. А может, от неумеренного потребления сахара. А может, из-за позднего времени, от низкого содержания кислорода в крови, от слоящегося табачного смога. От того, что вокруг голые, бетонные стены, серые, в разводах и потёках, а за ними холодное, сырое пространство.

Командиры сидят долго, вплоть до сереющего утра. Потом группами, распадающимися на отдельных индивидуумов, не торопясь расходятся. Хлопают дверцы, взрыкивают моторы. К этому времени от кофе и сигарет во рту резкий, кислый вкус, изжога и туман в голове. Пакет на столе почти исчерпан, валяется, рассыпав в табачный пепел остатки гранулята. Сахар ещё обильнее покрылся коричневыми пятнами и тоже небрежно раскидан по столу.

Решение принято почти без обсуждений, поскольку обсуждать в нём нечего. Простой приказ: выдвинуть личный состав на точку «ноль», закрепиться и занять оборону. О том, что на точке «ноль» ещё с пятнадцатого года построены долговременные, укреплённые слоями железобетона бункеры, что там полно свиней с пулемётами и миномётами, верхнему командованию отлично известно, однако ещё выше, в гремящую, кумачовую высь давным-давно доложено, что там никого нет, бродят два с половиной укропа, просят взять их в плен. Поэтому звенящая высота на самом верху решительно не понимает, в чём проблема во взятии именно этой, крохотной точки на карте, площадью меньше одного зала ЦУМа.

Последний, оставшийся командир, сидит над крайней чашкой кофе и дымит своей крайней сигаретой. Лампочка без какого-либо намёка на абажур сияет ослепительной белизной, приделанная к потолку скрученной проволокой. Кофе быстро остывает в гигантской, полулитровой чашке. Как в зеркале в чёрной поверхности отражается свет многоваттной лампы и широкий, плохо выбритый подбородок. В нём нет никаких полутонов и послевкусий. Нет изысканных ароматов. Только жёсткая, однозначная горечь со вкусом жжёной резины и простая, столь же однозначная, сладость сахарного песка.

Утром, буквально через пару часов, ротные и взводные поднимают запакованных в бронежилеты и грязные бушлаты бойцов, сажают в промёрзшие «Уралы» и везут по разбитым дорогам к точке сосредоточения. Там они выпрыгивают под треск начинающейся железной вьюги, разбегаются и небольшими группами, плохо соображая, что делают, наступают. По ним летит и летит. Просыпаются укрепрайоны, плюющие в мутный воздух тысячи и тысячи пуль, просыпаются огромные железные трубы далеко за ними, выплёвывая в серое небо жирные, стальные тушки снарядов. Стайки поганых, пластмассовых птиц взлетают над полем и голыми посадками, выпучивая свои стеклянные глазки. По земле, под их блёклыми крыльями, торопливо семенят бывшие студенты, музыканты, шофёры, два шахтёра, несколько разнорабочих и владелец маленькой автомойки.

В рациях какофония переговоров, неразборчивые крики, электронный скрежет. Падают на мокрую землю тёмные фигуры, скрючиваются, пытаются прятаться по старым воронкам, бегут назад. Зелёные, железные каски качаются на вжавшихся в плечи головах. В бой входят сорок шесть бойцов, мобилизованных и вооружённых. Из боя выходят семеро, пять из которых ранены и еле бредут, уже не уклоняясь от близких разрывов мин. Одного несут, держа за ноги и плечи: обе руки у него оторваны по локоть и перетянуты розовыми жгутами.

Очередное взятие «несуществующего» укрепрайона закончилось с тем же самым результатом, с каким закончились четыре предыдущих «взятия». Над железными касками в сторону противника летят редкие снаряды только-только проснувшейся родной артиллерии. В поле, изъязвлённом воронками, одиноко, нехотя встают скудные разрывы, не доставляя никому никаких хлопот.

В бетонном бункере горит ровный свет. Человек вышел на улицу, откинув полог из одеял. Он курит очередную крайнюю сигарету, допивая крайнюю чашку кофе, смотрит в сереющее небо, слушает близкую канонаду. Молчит. Ждёт звонка сверху, с привычными обвинениями, матом и порцией стандартных угроз. Ничего нового, простейшие манипуляции, заезженные и понятные. Тот, кто будет орать ему в телефон, действительно не понимает, в чём проблема пройти расстояние, как от «Детского мира» до ЦУМа и разместиться на клочке земли, который по площади едва ли больше среднего спортцентра. Орущий сильно напуган, поскольку давно доложил о взятии этого малозначащего участка и сам видел, как из сияющих вершин вышла интерактивная карта, где эта точка была родного, красного цвета с красивой аббревиатурой. Доложить о том, что эта точка на самом деле как была, так и осталась синей, просто невозможно. Это за гранью добра и зла, за пределами человеческих возможностей. Говорить такую правду физически невозможно.

Завтра снова соберётся совещание. Командиры снова будут пить кофе, думать и разговаривать.

Простой вкус, простые решения.

«Конторский» кофе

По меркам настоящего, столичного города – хоть Москвы, хоть Берлина – это было весьма среднее заведение. По меркам столицы мятежной республики – почти что элитное, сохранившее былой лоск, прежнюю вычурность и вполне определённый шарм. Деревянная обшивка стен, искусственные колонны, тяжёлые, деревянные столы и стулья, деревянные панели на потолке, изогнутые светильники, атмосферная музыка.

В кафе могли приготовить кофе в автомате. Могли сварить на газовой плите, в крошечной, на две чашечки, джезве. А могли и без всяких сантиментов развести кипятком стикер «три-в-одном», или пару ложек гранулированного «Jacobs». Всё, что клиент пожелает.

К кофе подавали более чем сносные пирожные. Причём следует отметить, что квадратик «наполеона» всегда, во всех случаях был свеж, мягок, обволакивающе вкусен и давал приличную фору любому московскому заведению. Смешной «Sacher» искусные руки неизвестных донбасских кондитеров также готовили, возможно, не так канонично, как их готовили трудолюбивые руки австрийских кулинаров на Филармоникер-штрассе в Вене, но точно вкуснее. А шоколадные конфеты ручной работы? А морковный тортик?..

За время войны ассортимент практически не оскудел. Цены, правда, по местным меркам выглядели не особенно народно. На среднюю зарплату рядового чиновника или, стыдно сказать, бойца «пятнадцатитысячника» тут не разгуляешься. Да им и не надо заседать в таком заведении – баловство одно.

Поэтому чаще всего заведение было пустынно, особенно подвальный этаж с двумя залами, про который и знали-то далеко не все.

Тихая, на первый взгляд музыка, без проблем глушила негромкий разговор, ведущийся неспешно и обстоятельно.

Кофе им подали повторно, в горячих джезвах, со стаканчиком чистой, как хрусталь, воды. Они и второй раз отказались от десерта, стесняясь показать любовь к сладкому. Разговор шёл важный, серьёзный и пирожные диссонировали бы с его солидным содержанием.

– Хорошо. Допустим, вашу группу всё-таки вычислили и начинают брать.

– Я, наверное, должен буду искать адвоката для ребят…

– Мы о чём говорили несколько дней подряд?! Какой адвокат?

– Я это понимаю… но получается, я как бы сбегаю, бросаю товарищей.

– Именно так и нужно сделать. Первая же информация о том, что кого-либо из группы задерживают, или вызывают на беседу, или ещё какие-то действия – включаем ген осторожности и валим из города, лучше всего частным транспортом, а не рейсовым. Единственное, что не забываем сделать – циркулярный сигнал. Помните порядок?

– Да, я это помню.

– Ещё раз повторяю: никаких адвокатов. Никаких выяснений ситуации у родственников. В один момент вы все должны разлететься, как воробьи. И я скажу, что вам ещё сильно повезёт, если придут за кем-то одним, а не за всеми сразу. Если за всеми сразу, будет намного сложнее, но тоже не смертельно. Поведение на первом допросе помните?

– Да, мы же обсуждали…

– Хорошо.

Кофе горячий, чашечка маленькая, чуть ли не кукольная. Благоухающая, красно-коричневая пена покрывает почти всю чёрную проталину жидкости. Кофе с любопытством наблюдает за собеседниками. Срок его существования бесконечно мал, в сравнении с бесконечной жизнью этих тёплых монстров, но он и не должен жить столько. Функция его, с одной стороны, очень проста, а с другой…

За ним минимум два тысячелетия истории. Караваны мулов и верблюдов, бредущих жёлтыми пустынями под выжженным небосводом. Белые бурнусы, смуглые лица. Отделанные серебром и бирюзой ножны, узорчатые бока тонких кофейников, аккуратно поставленных в песок. Вычурные, тяжёлые джезвы, которые передают друг другу слуги, прежде чем напиток попадает на низкий столик, льют тонкую, непрозрачную струйку в почти прозрачную чашку китайского фарфора.

Миллиарды зёрен вырастали на тенистых, горных склонах. Тонкие пальцы туземных женщин собирали красные ягоды и сваливали в огромные холмы год за годом, век за веком.

Переваливаясь с волны на волну, тяжело скрипят деревянные корабли, неся в трюмах мешки с зёрнами. Рядом с этими мешками бочки с перцем и корицей, ванилью и кардамоном. Их несли по белому, каменному пирсу потные, почти чёрные люди, передавали из рук в руки и теперь эти мешки важно качаются вместе с кораблём, путешествуя на другой край земли.

В венских и парижских модных заведениях зёрна жарили, перемалывали в тонкий песок, варили и выносили на железных подносах к господам в кружевных воротниках и дамам с высокими причёсками.

И, несмотря на детали одежды, на время года, на разговор или молчание, пол и возраст, всегда было одно и то же: зерно, вода, огонь и воздух превращались путём несложной манипуляции в крошечный философский камень, восстановленный из четырёх стихий.

Жидкость едва покрывает блестящую, маслянистую гущу. Запах всё так же силён. Он мог быть лучше, но где сейчас найдёшь приличный, с равномерной кислинкой «Tarazu», или не выдохшийся никарагуанский «Maragogipe» с его шоколадным дыханием, или даже хороший, в меру горьковатый «Yirgachef».

Во время затянувшейся паузы они молчат, цедят микроскопическими глотками кофе, смотрят в пространство перед собой.

– Выезжаете вы завтра, так? Без изменений?

– Да, рано утром. Поеду через Донецк, потом на Еленовку. Там проще, чем через Станицу.

– Да, согласен…

Снова пауза. Кофе кончился. Все вопросы обсуждены уже много раз и просто фонят ясностью. Вариантов, по которым может развиваться ситуация, множество.

– Давно хотел спросить: вас не пугает, что по нормам международного права вы – террорист?

– Ну, вы теперь, в общем-то, тоже террорист. Вас же это не пугает?

– Это специфика службы, работа.

– А для меня это призвание. Знаете, когда я два десятка лет преподавал в университете, мне это нравилось, конечно, но всегда чего-то не хватало. Было что-то такое, что не давало покоя. Да и всё вокруг… Сперва это смешило, особенно когда вот эти, с кафедры украинской филологии, в вышиванках, гордо вышагивали по коридорам. Это же живой анекдот, всё точно по Булгакову. А Булгакова у нас все читали, поэтому ржали, иной раз в голос. И все, через одного, спрашивали про кота. А те бесились. Ну раз, ну два прошлись. Потом они стали нам всем предъявлять. И чем дальше, тем больше. Это раздражало. Сперва немного, как комариный зуд на периферии, потом хуже, как советская пивная в пятницу. А потом как-то сразу, в один момент, беснование. Может, вы слышали, некоторые средневековые секты танцевали целыми днями, не в силах остановиться. И как-то всё почти в один день. Вот было время до, а тут включили рубильник и стало время после. И вдруг появилась почти ниоткуда молодёжь, которую они растили больше тридцати лет. И дети у них уже появились. Такие голубоглазые ангелочки – светленькие, чистенькие. А вместо глаз – как будто прозрачные пуговицы. И ты нутром понимаешь, что этот гомункулус, независимо от пола, запросто возьмёт нож и отрежет тебе голову, пыхтя и напрягаясь. А потом пойдёт в парк гладить собачек и кормить голубей. Ну а что там в международных законах написано, мне всё равно. Я, как кандидат наук и поживший человек, прекрасно знаю, кто и зачем их писал, потому и пиетета никакого не испытываю. Это, скорее, вас должно беспокоить больше. Это вы находитесь в рамках правового поля, как субъект, а я так, вольный художник.

– И всё же я вынужден повторить. Вашу деятельность всё-таки старайтесь как-то… не усугублять, что ли.

– Хорошо. Не буду усугублять. – Ответ эмоционально бесцветный, ровный. Карие глаза под тонкими бровями искрят, морщинки лучатся циничной иронией. – Идём?

– Ну… да, идём.

Сперва выходит собеседник – высокий, прямой, в чёрной, простой куртке. Потом, спустя несколько минут, выходит и он, расплачивается на кассе с кудрявой девушкой в синем, глухо застёгнутом платье, обменивается с ней привычными любезностями. Толкает тяжёлую двухстворчатую дверь, оказывается на улице. Человека в чёрной куртке уже нет. Успел перейти дорогу и пропал.

Постоял на ступеньках, закурил. Не особо скрываясь, достал плоский, квадратный диктофон из внутреннего кармана, отсоединил микрофон, выключил.

Проводить мероприятия ему не то что запретили, а не рекомендовали. Даже встречи посчитали не целесообразными. Не имеющими оперативного значения. Тем более, почти мирное соглашение, а тут какое-то подполье. Нет, прямо не запретили, но выразили скепсис. Ну что там могут эти, когда есть легитимная власть, есть международные отношения, а у государства есть определённые обязательства перед международным сообществом.

На самом деле он к этому давно привык. Коллеги были разные, но искренним нельзя было быть ни с кем. Ни с пожилыми, земляными операми с территории, ни с загорелыми, спортивными юношами, которых они между собой именовали «отрядом космонавтов». С этими особенно, поскольку у них было очень условное чувство юмора, специфически московское. И на мир они смотрели так же, как смотрит из иллюминатора космического корабля нарисованный, мультяшный космонавт. Смотрит нарисованными серыми глазами через такое же нарисованное стекло и делает вид, будто видит. И лицо у него в этот момент такое оптимистичное, уверенное, сильное. Только бумажное. Из перемолотых в целлюлозный фарш опилок.

Вернувшись в контору, сел печатать справку о встрече, собирая, как паззл, казённые выражения и аббревиатуры. Изложил в максимально упрощённом и сжатом виде самую сердцевину, так чтобы она выглядела ровно и одинаково со всех сторон, как картонный кубик. Щедро усыпал стандартными гирляндами специального, оперативного языка, чтобы руководство, скользя глазами по тексту, ни в коем случае нигде не споткнулось ни на одной строчке.

Про два килограмма пластита, детонаторы и прочую полезную нагрузку, которую он сам выменял на приличный тепловизор, в справке он не указал. И ещё кое о чём не написал. У него вообще была дурная репутация и два года до пенсии, без возможности получить три больших звезды на погоны.

Через неделю он сидел в том же кафе, ровно в том же месте и вдумчиво читал отчёт, иногда заглядывая в ленту новостей, где был тот же отчёт, только новостной, поданный с возмущёнными комментариями и нескрываемой досадой.

Бомба взорвалась в волонтёрском пункте, где собирали гуманитарную помощь для украинских вояк. Бомба, аккуратно вставленная в канистру с горючей смесью, залитой в бачок из-под жидкого мыла. В новостях этого не было, а в отчёте писалось, что там, как раз в это время, чествовали некую волонтёрку, прибывшую прямо с фронта. Пили «Вiденську каву». Ели пирожные. Всё было хорошо, уютно, очень по-европейски. Потом в «жидком мыле» неожиданно зазвонил телефон. Взрыв огненным смерчем прошёлся по небольшому помещению, срывая с присутствующих кожу и ломая кости. Липкая горючая смесь намертво прикипела к телам. Четверо сгорели заживо. Трое, визжа от боли, смогли выползти через дверной проём. Помощь для ВСУ тоже сгорела почти вся, что позже позволило директору центра с облегчением выдохнуть и спокойно списать недостающие центнеры лекарств, продуктов и прочего барахла в форс-мажор.

К текстовому файлу с отчётом был прикреплён ещё видеофайл. Он скинул его на другое устройство, включил проигрыватель.

Надрывная, мяукающая речь, хриплый, тонкий голос за кадром. Обязательные речёвки, стандартные украинские мантры. Детский лагерь. Заученные формулы ответов, беленькие, хорошенькие лица. Стильные стрижки. Полувоенная форма. Абсолютно пустые глаза, искрящиеся хорошо прокаченной злобой. Особенно у девочек. Какая-то поразительная смесь инфернальной, чёрной ненависти и детской искренности. У зверей, даже у самых хищных, такого взгляда не бывает. А вот у рептилий бывает. У древних рыб бывает. Не у акул, нет. У тех глаза просто никакие, без эмоций.

Правильное название – гомункулусы. Тот самый случай, когда вещь поименована абсолютно точно. Дети всегда полностью погружаются в повестку и живут в ней, как будто это и есть реальность. Дети подменяют реальность собой и превращаются из милых карапузов в чудовищных тварей, готовых резать и рвать. Что с ними делать, с такими?

К файлу прилагалось текстовое дополнение:

«Ездил осенью в этот лагерь. Впечатлился. Съёмка моя, блиц-интервью тоже брал я. Почти всё на русском, остальное суржик, вы без переводчика поймёте. На мой взгляд, отличная иллюстрация к нашему разговору о международном терроризме. Всё дело в том, что тот, кто проиграет, того и назначат террористом. Учитывая объективную реальность, играть с этими существами в игру по правилам международного законодательства – диагноз. Называется «политическая шизофрения». Лично я – здоров, чего и вам желаю. Не болейте таким».

Кофе. Кофе делает паузу в любой реальности, позволяя ощутить разные пространства. В том волонтёрском центре, который сгорел, они пили «венский кофе», который был по определению фальшивым. Его не делали в Вене, и ни одного зерна даже не приближалось к границам не то что города, но и всей Австрии. Это была типичная симуляция, как гомункулус является всего лишь симуляцией человека.

Подлинная реальность, входящая в соприкосновение с симуляцией, блекнет и исчезает. В данном случае симулякр просто сгорел.

Кофе, который пил он, не был ни венским, ни львовским. Это был честный, простой мокко, выращенный в оранжевых горах Йемена, смешанный с толикой робусты из Танзании. Он не пытался выдать себя за элитный ямайский «Blue Mountain». Он нёс в себе простую, честную горечь и терпкий аромат. Он был настоящий, сотканный изысканным узором из тысяч разных зёрен.

Подземный зал кафе был пуст. Полдня он просидел в нём совсем один. Близился час закрытия и нужно было идти, но не хотелось совсем. Листал на планшете новостную ленту, бегло просматривал короткие анонсы, даже не задумываясь о смысле текстов. Потом всё же заставил себя подняться. Очутившись на улице, обнаружил, что к вечеру заметно похолодало и поднялся ветер.

На душе было спокойно и в то же время странно тоскливо. Он ведь тоже убил их. Опосредовано, но именно через его руки прошла взрывчатка и схема бомбы. Четыре обгорелых трупа, которые валялись на вздувшемся линолеуме. Он даже включил режим совестливости, пробежался внутри самого себя и не нашёл никаких следов горечи. Ничего.

Не беспокоили его эти чёрные куклы, в которых превратились украинские волонтёры. Только высокий кандидат наук из далёкого, приморского города. В какой-то момент он мог не сдержаться. Подставиться. Ляпнуть что-то не то. Надо было, чтобы сдерживался и не ляпал. Надо будет переправить ему ещё нужных штук. И хорошего, настоящего кофе в подарок.

Подлинное очищение окружающего мира невозможно без алхимического таинства превращения земли, огня, воздуха и воды в настоящий кофе.

Время бабочек

昔者莊周夢為胡蝶，栩栩然胡蝶也，自喻適志與。不知周也。

Однажды ЧжуанЧжоу приснилось, что он бабочка, бабочка, порхающая и порхающая, довольная собой и делающая все, что ей заблагорассудится. Он не знал, что он Чжуан Чжоу.

俄然覺，則蘧蘧然周也。不知周之夢為胡蝶與，胡蝶之夢為周與。周與胡蝶，則必有分矣。此之謂物化。

Внезапно он проснулся, и вот он, твердый и безошибочный Чжуан Чжоу. Но он не знал, был ли он Чжуан Чжоу, которому снилось, что он бабочка, или бабочка, которой снилось, что он Чжуан Чжоу. Между Чжуан-Чжоу и бабочкой должно быть какое-то различие! Это называется трансформацией вещей.

Чжуан цзы, глава 2

* * *

Как это водится, удар пришёлся на самый глухой, ночной час. Ядерный боеприпас был тактическим, но даже тактический проявляет свою адскую силу в полной мере. В июньской ночи полыхнуло белым во всё небо. Небо раскололось и гневно возопило от боли, раскидывая всё вокруг.

Полевой лагерь российской резервной группировки, готовящейся перейти старую границу и обрушиться на донецкие укрепрайоны ВСУ, прекратил своё существование. Раскалённая ударная волна понеслась, раскидывая в стороны плавящийся металл, бетон, пластик и остатки человеческих тел, которые сгорали на лету.

БТРы катились по земле, как кубики, разбрасывая горящие колёса. Танки, что стояли дальше от эпицентра, в несколько секунд оказались засыпаны землёй, тлеющими кусками досок, чёрной золой и горелым мясом. В подсвеченное пожаром ночное небо быстро поднимался короткий и толстый, сияющий инфернальным светом гриб, сопровождаемый частым треском боекомплекта, рвущегося в перегретых бронированных коробочках. Земля ещё не перестала дрожать, когда над горизонтом, чуть южнее, разлилось второе белое зарево и вскоре пришёл новый, рвущий нервы протяжный гул. Небо теперь пылало сразу всё, от края до края, сильно укоротив и без того короткую, летнюю ночь.

Капитан Егоров всей этой безумной красоты не видел. Мог бы и вообще не увидеть, поскольку в этот день уже должен был валяться на пляже, рядом с Ниной. Но с Ниной они поссорились совершенно неожиданно, из-за пустяка, чуть не с истерикой, после чего она схватилась за чемодан и рано утром уехала в свой Питер. Ехать в Сочи одному не захотелось.

Поэтому на момент взрыва он сидел у себя в кабинете и смотрел на телефоне лекции по истории «Зимней войны». Экран смартфона внезапно просиял отражённым светом, а затем капитана швырнуло вместе со столом и креслом в оконный блок. Он бы, наверное, изрезался о стёкла, но модульная стена вместе с блоком удачно ушла вперёд, рассыпаясь на лету в куски. Пока Егоров летел, все эти долгие полторы секунды, он не терял сознания. Он видел, как скручивается и лопается от жара кожа на его руках. Видел, но не чувствовал, как вместе с лоскутами формы летят от него сгустки крови. Ощущал, как из лёгких мгновенно вышел весь воздух и рёбра обжали грудину, как Чужой, вцепившийся в добычу. Он бы, наверное, вовсе сгорел на лету, но сзади его прикрыло кресло, на котором Егоров стартовал наружу.

Потом из жаркой тьмы выскочило навстречу что-то душное, чёрное и он влип в него всем телом, запоздало ощутив, как огнём горит спина и задница. Только после этого сознание отключилось.

* * *

Он с трудом разлепил глаза, опухшие, не помещающиеся в глазницах. Малейшее движение вызывало крайне неприятное чувство – казалось, кожа по всей спине сделалась толщиной в один микрон и дополнительно была облита азотной кислотой.

Июньское солнце, неожиданно сильно раскалившееся в этом году, заливало в распахнутое окно мегатонны пекла. Кое-как разлепившийся правый глаз увидел сетку линий на бежевом линолеуме под дерево. В поле зрения попала бутылка виски, в которой было на пару пальцев янтарной жидкости. Вторая бутылка, пустая, была опрокинута и лежала рядом со смятым пластиковым стаканчиком. Возле бутылки стоял матерчатый тапочек, родом из гостиничного номера. Капитан Пограничной службы России Егоров Александр Ильич выходил из отпускного, алкогольного сна так, как всплывает из затонувшей подводной лодки одинокий, последний матрос.

Пошевелил левой рукой, пошарил у стенки. Вторая половина кровати была пуста. Ну да, всё верно. С Ниной он поссорился ещё в Гуково, поссорился из-за пустяка, но вдребезги, так, что она собралась и поехала к матери, в Питер. А он, в одиночку, поехал в Сочи, куда собирались ехать вдвоём, в заранее забронированный номер.

Вместо Нины в кресле, рядом, в позе уничтоженного танка лежала туша Гаврюхи – бывшего сокурсника по училищу, которого мудрый папа вывел из цепких лап военной системы и пристроил генеральным директором в некий консалтинг. Чем он там занимается, кроме того, что играет в «Танки» и шатается по командировкам в Эмираты, Саша так и не понял. Вследствие комфортной, ничем не обременённой жизни, Гаврюха к своим 35 годам распух, отрастил солидное брюхо и весомый второй подбородок, плавно переходящий в третий.

Лежал он почти удачно: как раз под тенью оборванной, висящей наискосок шторы. Тень милосердно укрывала его вздутые формы, а на солнце оставалось только его грушевидное лицо. Лицо потело и тонкие струйки едко пахнущей влаги прокладывали в жировых складках белесые дорожки. Лицо уже стало багрово красным и цветом резко контрастировало с руками, обширным животом и ногами, которые продолжали хранить нордическую, питерскую бледность, слегка укрытую тёмными островками кучерявой волосатости.

Саша с трудом приподнялся, хрустнул шеей и бросил взгляд себе за плечо. Он сам лежал в совершенно противоположной позиции: голова и плечи были в тени, но зато всё остальное медленно дожаривалось на сочинском солнце.

Спину пекло неимоверно. Первый удар солнечной радиации он принял именно этой частью тела, начав процедуру обжаривания ещё на пляже, вчера.

С некоторым усилием сел, инстинктивно отползая поглубже в тень. За окном верещала неугомонная детвора у бассейна. Музыка ритмично крякала над рядами столиков, ларьками и зонтиками. Гаврюха, несмотря на апоплексичный вид, сопел ровно и даже не храпел, как вчера. Солнце давно миновало зенит и сползало за горы.

Увиденный им сон, привидевшийся после утреннего виски, мешаного с дневной водкой и ночным коньяком, сперва отступил на шаг, прячась в вязком шлейфе алкогольных паров, но ненадолго. Почти сразу всё вернулось, начало проявлять себя, отпечатываясь прямо на обратной стороне лба жёстким видеорядом. Белая вспышка за спиной. Удар. Разваливающаяся стена перед ним. Полёт. Он вдруг понял, куда врезался после того, как его выбросило в горящем кресле прямо из кабинета. Рулоны дёрна с травой, которые завезли для облагораживания территории. Лежали метрах в сорока от здания КПП. Он прямо в них впечатался. Успел даже запомнить, как мгновенно истлевают травинки и дёрн покрывается серо-бурой коркой. Но как он мог видеть саму вспышку? Он же сидел в кабинете, спиной к взрыву. Откуда эта чёткая картина катящихся по земле БТРов и танков, окутанных чёрными струями гари? Он одновременно был и в кабинете, и высоко над ним, парящий, бесстрастно оглядывающий всю чудовищную картину. Он летел над адом, ощущая и горящую кожу, и плавные движения воздушного потока, который нёс его высоко над собственным скрюченным телом, валяющемся среди обломков и языков пламени.

– Простите?

Саша, мучительно кривясь, повернулся. Оказалось, что в номере есть ещё один человек. Над ним, вопросительно склонившись, стоял мужчина лет пятидесяти. Гимнастического сложения, высокий, широкоплечий. Ровный загар. Снежно-белый халат. Такие же белейшие, ровные зубы. Уютные и солидные морщинки вокруг голубых глаз. Мужчину можно было бы прямо с вокзала отправлять в мастерские Арно Брекера, но в нём всё равно было что-то не арийское. Не было строгости и напора в лице. Оно было чересчур улыбчивым, с ямочками на щеках и легко вскинутыми бровями. Волосы были чуть длиннее, чем позволял устав SS и небрежные пряди с проседью мягко трепались при каждом движении головой.

Это был Алекс, с которым они с Гаврюхой познакомились ещё вчерашним вечером в душном ночном клубе. Они, даже не успев войти и выпить, сразу поссорились с агрессивной стаей армянских подростков. Саша уже примеривался, чтобы ухватить за ножку барный табурет, и уповал на то, что табурет не привинчен намертво, но тут нарисовался этот Алекс со своей меланхоличной улыбкой и о чём-то заговорил с кавказцами, возможно даже на их языке. Ему было заклекотали навстречу наперебой, но вдруг разом замолчали и молча ушли. Что он им сказал, Саша не расслышал, но что-то явно убедительное и неожиданное. Гаврюха в это время наливался гневом и дурной кровью. Несмотря на свою не героическую внешность пузыря с ножками, от конфликта друг не то что не уходил, но, напротив, с видимым удовольствием нарывался. Давил криком, наезжал, вытаращив серые, мелкие глазки, брызгался слюной. Потом кидался, молотя руками как взбесившийся вертолёт и остановить его было довольно непросто. Зажигание, правда, у него было позднее. Для того, чтоб войти в боевой раж, требовалось не менее пяти минут, во время которых Гаврюха молча бычился на оппонента, сопел и потел, накапливая в мозжечке критическую массу агрессии.

Алекс оказался американцем, но представляющим интересы немецкого концерна по продажам каких-то юридических прав на другие юридические права или что-то вроде этого. Гаврюхато как раз понял, о чём идёт речь, и быстро с американцем перешёл на специальный бизнесовый язык, в котором каждое отдельное слово было понятно, но в совокупности все они представляли бессмысленную абракадабру. Саша быстро соскучился и пошёл знакомиться на танцпол с раскованными девками. Получилось плохо. С теми, кого хотелось, – никак не срасталось. С теми, с кем срасталось, – не хотелось. Да и Нина… Как бы она ему не жена, он ничего ей не обещал, но всё-таки. А с другой стороны, разругались же.

Он без особого энтузиазма попрыгал рядом с двумя перезрелыми барышнями, делавшими нарочито равнодушные лица. Потом Гаврюха с Алексом нашли его и насильно забрали с собой, чтобы ехать на такси к чёрту на рога, в какой-то особенный стейк-хаус. Долго ехали, потом пили в бревенчатом бунгало виски, ели кровавое мясо, орали и свистели в сторону топлес-шоу, потом снова ехали по извилистой дороге, пели «битлов», голышом купались с неизвестно откуда взявшимися хиппи и хиппушками в ночном море.

С Гаврюхой всегда так было. Любой выход в свет превращался в праздник жизни раблезианского масштаба. Все хреновые мысли из головы стирались начисто, она становилась просторной, звенящей пустыней, в которой запускали салют и плясали, как хасиды на свадьбе.

Саша с трудом, медленно пошевелил в воздухе пальцами и аккуратно опустил голову, символизируя столь скупым движением безумную радость встречи. Он смутно помнил, что, вернувшись с ночного пляжа, они все вместе пили дагестанский коньяк в номере, рассуждая о неизбежном крахе системы ФРС. Коньяк резко отдавал палёной сивухой и жёстко форматировал внутренности, отчего Саша лишь икал сочувственно сразу обоим собеседникам, не участвуя в разговоре непосредственно. Причём Алекс настаивал на том, что система себя изжила и требует полномасштабной реформы, а Гаврюха, напротив, убеждал оппонента в том, что система переживёт всё, она самодостаточна и практична.

Алекс присел на плетёное кресло и протянул Саше бутылку холодной минералки. Гаврюха не пошевелился. Впрочем, тень от шторы постепенно сдвигалась ему к бровям и теперь солнце жарило только узкую полоску лба со слипшимися завитками русых волос.

Алекс заговорил о вчерашних впечатлениях, сообщил, что знает некий закрытый клуб в районе Красной Поляны, где подают божественную баранину и вино, изготовленное на сталинских виноградниках ногами кавказских девственниц, и что туда нужно непременно съездить. Саша высасывал из пластика минералку, вежливо кивал и прикладывал ледяную бутылку к виску. Потом они вместе будили Гаврюху и пытались ему втолковать, что водка стынет без них и нужно ехать в горы, за девственницами.

Ни в какие горы они, конечно, не поехали. Саша кое-как, выворачивая локти, намазался пантенолом и рухнул под булькающий кондиционер в номере, Гаврюха вытряс в пухлую ладошку горсть таблеток от изжоги, спазмов и гипертонии и тщательно прожевал всё, запивая пивом. Алекс сердечно попрощался, но не ушёл, так как Гаврюха начал выяснять, где в городе можно найти продажной любви. Они сели изучать сайты с проститутками, а Саша вырубился.

* * *

Очнулся капитан Егоров от саднящей боли в спине и ногах. Прямо перед глазами у него были его же скрюченные пальцы, все в лохмотьях красной кожи. Пальцы вцепились в сухую землю и держались за неё крепко. Застонав от боли, которая вдруг проявила себя сразу во всех частях тела, он, пятясь задом, кое-как вылез из щели между рулонами дернины. Оказалось, что вместо практически нового камуфляжа на теле болтается почерневшая, бурая безрукавка, невразумительные бермуды. Сзади, собственно, никакой формы не было. Там была вздувшаяся волдырями кожа, с прилипшими к ней чёрными лохмотьями. Стоять он мог, хотя и нетвёрдо. Но раз вообще смог встать, то, скорее всего, позвоночник цел. Шагнул. Одной ногой, второй. Ноги были голые. Зашнурованные берцы с носками с них удивительным образом сорвало. Ступни ощущали неровную землю. Значит, ноги тоже не переломаны. В рёбрах уверенности нет, но пока терпимо. Невыносимо саднила спина, задница и ноги. Что-то кололо в плечи. Скосил глаза. В кожу, проколов её насквозь, до мяса, впились капитанские звёздочки полевого погона, все восемь штук. Выковырял негнущимися пальцами, стряхнул на землю, оборвав остатки ткани с плеч. Из дырочек в коже вяло потекли струйки крови.

Было ощущение, что сперва били палками по всей спине, истончая кожу. А потом щедро облили азотной кислотой. Саша сделал шаг, сразу же чуть не упал: в ногу впился зазубренный кусок металла.

От здания КПП осталось не очень много. От лучевого удара сооружение вспыхнуло, но ударная волна всё это мгновенно слизала до уровня земли. Штатные огневые точки выщербило ядерным кариесом до состояния нечётких ямок. Бетонные колпаки просто исчезли. Забор из стальной сетки повалило, но местами он устоял, перекрутившись уродливыми волнами в разные стороны. Кое-где на нём висели красно-чёрные тряпки. Некоторые дымились и неярко горели. Характерный запах пережаренного мяса позволял предположить, что это, скорее всего, остатки людей, порванных в клочья.

Ровной, красиво размеченной дорожки к пункту пропуска тоже не было. Вместо неё была яма, в которой лежал вырванный с мясом неизвестно чей дизель, причудливо изогнутые столбы, ощетинившиеся арматурой, и кучи облицовочной вагонки.

«Странно, – подумал Егоров, – всё в труху, человечина горит и дымит, а сайдинг только поломался, но даже не закоптился. Как так-то?»

Он шёл по грудам мусора медленно и аккуратно, обходя уж очень дикие завалы. Земля была мокрая, ноги моментально покрылись комьями чёрной жижи. Явно уже прошёл дождь и теперь начинал накрапывать снова. Впереди тянулись, сливаясь с низкими тучами, уходящие вдаль чёрные дымы. Горизонта видно не было совсем. Из тлеющих пожарищ несло палёной резиной и металлом.

Удар «Томагавка» с ядерной боевой частью пришёлся ровно в центр полевого лагеря и просто стёр его с лица земли так, как стирают с кухонного стола крошки грязной, давно не мытой кухонной тряпкой. Эпицентр, судя по всему, был где-то в районе станции «Красная могила», где военные несколько дней подряд сгружали бесконечное тыловое имущество, расставляли броню, копали. Тот, кому пришло в голову дать такое название населённому пункту явно был почти пророк. Теперь посреди станции зияла гладкая, плавная проплешины, стерильно чистая, без единого живого существа. А вокруг неё всё чадило и лениво догорало, образуя гигантский, красный ореол.

Город Краснопартизанск, скорее всего, прекратил своё существование и сгорел, вместе с жителями, собаками, огородами, со всей группировкой, тысячами солдат, офицеров и генералов. Двести килотонн не оставили им ни малейшего шанса. Гуково явно досталось меньше, так как к западу не видно ничего, кроме чёрного тумана, а на востоке бодро пылали разрозненные пожарища.

Такие же удары, видимо, пришлись по всем остальным резервам армии. Выжженная земля и чёрно-красные клочки покрывали обширное пространство земли вдоль бывшей украинской границы.

Линия фронта прочно встала под Изюмом и Балаклеей. В шатком равновесии болтался Херсон. На самом верху, как обычно, царила политическая шизофрения. Одной рукой торговались, предлагая эксклюзивные скидки, а второй тянули резервы, боеприпасы, проводили мобилизацию, всё ещё рассчитывая взять Харьков и Николаев. Ситуация могла обернуться и так, и эдак.

Чьё-то всевидящее око пересчитало все танки и боеприпасы, непрерывным потоком тянущиеся на восток, произвело расчёты и пришло к выводу, что дешевле прихлопнуть всё это добро одним, массированным ударом. Вероятность обрушения восточного фронта постоянно увеличивалась, выделяемая союзниками помощь могла и не дать нужного эффекта.

Поэтому ранее подписанные договоры и обещания сочли несущественным препятствием, не стоящим бумаги, на которой их подписывали. Удар должен был раздавить всю русскую армию, как хрупкую бабочку, привести политическое руководство в состояние ужаса и всем забыть даже думать о каком-либо сопротивлении.

Он оказался единственным выжившим на пункте пропуска. Это само по себе было чудом, но радоваться причин не было. Судя по тошноте, он хапнул радиации, сильно обгорел и жить ему оставалось не очень много. Возможно, тем порванным в куски сослуживцам повезло больше. Они-то и не почувствовали, небось, ничего. Вот ты спишь. А вот твой сон мгновенно превращается в полёт по длинной трубе, и никакой Шредингер не сможет определить, существует ли эта душа или уже нет. А вот ему придётся умирать долго, мучительно и страшно.

Судя по серой пелене, проявляющей окружающее пространство в видимый спектр, наступил день и высоко над ядовитыми облаками сияет солнце. Сколько сейчас? Два, три часа дня? Двенадцать?..

Что делать дальше? Голова со скрипом, шевеля потрясёнными нейронными связями, начинала думать. Тело подташнивало. Тело скрючивалось от боли. Ходить босиком по стеклу и рваному железу было уже невозможно – он несколько раз натыкался на острое, поэтому боялся, что плюс ко всем прочим травмам, порежет себе сухожилия и после этого сможет только ползать. Ползать будет тяжелее, чем ходить, потому что ноги всё-таки пострадали меньше обожжённых рук. Удалось найти большой кусок оплавленного по краям толстого полиэтилена. Затем попались две ноги, на одной из которых чудом удержался кроссовок. Второй был неподалёку, несколько порванный, но относительно целый. Остальной части тела не было, только две ноги в закопченных джинсах и огрызок позвоночника с белыми нитями нервов. Человек был гражданским, наверное, торопился и прибыл на пункт пропуска к самому открытию. Зачем? Лучше бы выспался. Удивительно, что кроссовки удержались на ногах бывшего владельца даже не зашнурованными, а его собственные берцы сорвало так, будто их и не было. Извиваясь и корчась, Егоров натянул кроссовки, прикрылся полиэтиленом и побрёл в сторону Гуково, вдоль ряда опрокинутых и тлеющих фур. Где-то впереди были такие же, медленно идущие фигуры. Лес по краям дороги уже успел выгореть. Изломанные стволы тлели, кое-где по ним ещё бежали редкие языки пламени, но основной пожар прибило дождиком.

Ближе к городу людей становилось больше. Кого-то несли на одеяле, кто шёл сам. Крайние дома города выгорели начисто, но некоторые всё ещё пускали неяркие побеги огня. Кое-где ободрало крыши, выбило двери и окна, повалило заборы. Чем ближе к центру, тем меньше было разрушений и больше людей на улицах. Электричества в городе не было, магазины не открывались. Обращало на себя внимание обилие людей в военной форме, бесцельно стоящих группами на улицах, некоторые с оружием, некоторые с рюкзаками и баулами, валяющимися на асфальте.

Саша доковылял до своей съёмной квартирки на втором этаже уютного, длинного дома под пыльной, розовой штукатуркой. В доме практически все стёкла были целы, за исключением торцовой части. Окна в его комнате устояли. Он поднялся по скрипучей лестнице, оставляя чёрные следы. Дверь в квартиру была приоткрыта. Нина вернулась? Но нет. Дверь распахнулась пошире и оттуда, пятясь задом, полез на площадку хозяин, Сергей Палыч, выволакивая две тяжёлые брезентовые сумки. Сергей Палыч, бывший шахтёр и пламенный коммунист, постоянно агитировал своего «политически незрелого» квартиранта голосовать за Зюганова и народное счастье. Очень сокрушался по поводу вежливых Сашиных отказов и приводил в пример почему-то героизм четвёрки раздолбаев, которых унесло на барже в открытый океан, прямо в лапы наиболее вероятного противника.

Из квартиры он тащил Сашино имущество, практично посчитав, что пункт пропуска сгорел вместе со всеми, кто там был и, следовательно, мёртвому капитану Егорову всё это не понадобится. В квартире он был не один. Зинаида Филипповна, богомольная, сентиментальная старушка, которая жила этажом ниже и на все престольные праздники заносила офицеру-пограничнику то пасхальный кулич, то холодец в железной миске. Она что-то непрерывно щебетала в сторону Палыча, цепко держа обеими руками банку маринованных огурцов, которую месяц назад накрутила хозяйственная Нина.

Зинаида Филипповна увидела его первой и банка из её рук выпала. Она хряпнула об пол и раскололась ровно посередине. Тщательно отобранные, художественно уложенные, маленькие огурчики раскатились по полу. Сергей Палыч обернулся и замер, наклонившись над сумками. Если Зинаида стояла столбом и, мелко крестясь, читала еле слышно молитовку, то Палыч явно просчитывал ситуацию с точки зрения диалектического материализма.

– О, Саня… а мы тут для беженцев, это… комнату готовим. Сказали, что пограничники все сгорели, ничего не осталось. Вот… вещи твои хотел сохранить, родственникам там, Нине…

Егоров попытался со всем возможным сарказмом сказать спасибо, но горло и рот высохли полностью, поэтому удалось только курлыкнуть неразборчиво. Он прошаркал мимо шарахнувшегося к стенке Палыча, с хрустом давя крошечные тельца огурцов. Зинаида отступала перед ним в комнату, пятясь и приседая, как будто собиралась бухнуться на колени. Потом шустро метнулась в сторону и стянула с настенного зеркала серую, льняную скатерть, которую сама же накинула на него получасом раньше. В зеркале отразился типичный зомби, только-только выбравшийся из могилы. Неестественно красные, голые руки, покрытые пятнами сажи. Такое же, но чёрное лицо, на котором краснеют воспалённые глаза. Волос практически нет – они смешаны с грязью и плотно облегают череп. На макушке обширная, красная рана. Кожа там голая, вся в ожоговых пузырях. В лохмотьях на теле можно ещё угадать камуфляж, но с трудом.

Саша подошёл к раскрытому дивану и начал примериваться как-то опуститься на него. Зинаида Филипповна заполошно заметалась, схватила бельё с пола, что-то непрерывно тарахтя ему в уши, застелила, помогла опуститься сперва на колени, потом на живот. На спине лежать было невозможно. Со спины на чистую простыню сразу посыпался пепел, чёрная труха, куски земли. Он прохрипел снова неразборчивое, указал кулаком себе на рот, почти каркнул. Еле приподнял голову и долго пил из мятой, пластиковой бутылки, которую принёс с кухни Палыч. Струи воды стекали на шею, на диван, пачкали его бурым и чёрным. Голова жутко гудела изнутри, тело горело целиком, от макушки и до кончиков пальцев. Сознание улетало от него, милосердно предоставляя возможность забыться. Уже перед тем, как впасть в забытьё, вспомнил, как месяц назад смеялся над Ниной, быстро сортирующей в двух тазах очередную партию только что купленных, свежайших огурцов:

– Ну кому ты столько их крутишь? На случай ядерной войны?..

* * *

Сашу бил озноб. Всё-таки, он серьёзно сгорел, уснув в полдень под пылающим, как атомный взрыв, солнцем. Крутило живот. Он натянул одеяло на голову и медленно шевелясь, изменил позу. При каждом движении кожа словно лопалась и трещала. Слышен был бубнёж Гаврюхи. Потом упала тарелка, но не разбилась. Потом, судя по звуку, упала бутылка и тоже не разбилась. В бубнёж вклинился сильный, ровный голос Алекса. Они снова о чём-то спорили. Алекс, откинувшись в кресле, жестикулировал стаканом виски со льдом. Получалось это у него изящно, с долей театральщины, но непринуждённо. По-русски он говорил с легчайшим, еле заметным акцентом. Когда увлекался, то акцент и вовсе пропадал, поэтому Саша подозревал, что Алекс только прикидывается американцем, а на самом деле обыкновенный понторез из Москвы, а то и из Архангельска. Штатником притворяется из чувства тщательно скрываемой неполноценности, так как в определённых кругах быть русским – это зашквар и фуфуфу.

Саша, перебирая конечностями, боком, выполз из-под одеяла и пошёл умываться. Его воскрешение встретили восторженными криками и поднятыми стаканами. Пока он спал, друзья успели посетить дом греховных удовольствий и, похоже, кого-то там трахнули. Саша выслушивал комментарии участников и молча чистил зубы, клокоча горлом и сплёвывая. Перед глазами стояли его собственные ноги, но не такие, как сейчас, в белоснежных гостиничных шлёпанцах, а полностью чёрные от пепла и гари, обутые в чужие кроссовки на два размера больше, шаркающие по мокрому асфальту. Перед глазами проплывали обожжённые кузова дальнобойных фур с вывернутыми дверями. Обугленные остовы людских тел. В воздухе, как бабочки, кружат крупные хлопья серо-чёрного пепла.

Саша вернулся в комнату, осторожно примостился на край дивана и отхлебнул из высокого стакана чистой воды. Пока он чистил зубы и, морщась, пристраивал на себя халат, пока вышел из ванной, Гаврюха с кем-то чрезвычайно коротко переговорил по телефону и, быстро собравшись, хлопнул дверью, на ходу прощаясь и раздавая несуразные указания.

Алекс сидел в кресле, вытянув длинные, мускулистые ноги на половину длины комнаты и мило улыбался. Повисла пауза, разбавленная тарахтящей с улицы музыкой.

– Скажите, Саша… Не хотели бы вы всё изменить?

– В каком смысле?

– Ну полностью изменить свою жизнь. Сделать её более фундаментальной, более предсказуемой, насыщенной. Ведь да?

Саша промолчал. Внимательно посмотрел на Алекса. Тот не спешил никуда, а его лицо излучало уверенность, открытость и надёжность. Всё-таки он не притворяется. Настоящий американец, возможно даже истинный дикси, от хлопковых полей Конфедерации. И его не в мастерскую Арно Брекера, а прямо в кадр с Клинтом Иствудом и Рональдом Рейганом.

– А Гаврил где?

– Отправился к своим новым подружкам. За ним как раз заехали и пригласили на секс-марафон со значительными скидками. Сейчас он на пути в сад земных наслаждений.

Он прекрасно помнил эту картину. Ему вообще нравился Босх. Алекс широко улыбнулся, а Саша подумал, что тот откуда-то знает про Босха. Алекс слегка наклонил голову в знак согласия, по реакции Саши догадавшись про то, что он знает. Догадываться, собственно, было нечего, такая реакция и предполагалась, и даже рекомендовалась при проведении доверительной беседы. Об этом Саша не знал, но уловил, что упоминание Босха, которого он на самом деле любил, здесь какое-то искусственное.

Пауза начала провисать, но в этот момент Алекс снова заговорил.

– Вы умный, неординарный человек. Вы любите порядок и грамотную логистику, обязательность и компетентность. Но вот ваше начальство… оно ведь совсем не такое, согласитесь?

Саша автоматически кивнул и тут же разозлился на себя. Зачем он согласился вот так, сразу?

– А вам-то откуда знать, где я работаю и какое у меня начальство?

– Ну, наш общий друг был слегка несдержан, – снова улыбка, слегка печальная и философская, – но это не так важно.

– А что важно?

– Повторюсь. Это не комплимент – я немного разбираюсь в людях, поэтому очевидно, что вы умны, обладаете высоким потенциалом для личного роста, цените настоящее искусство, читаете хорошие книги, даже стихи. Нет причин убеждать вас или разубеждать. Вы сами очень хорошо оцениваете ситуацию и способны сделать выводы.

– И какие я должен сделать выводы?

– О, вы ничего и никому не должны. Да и выводы вами уже сделаны. Ваш непосредственный начальник, полковник Гришаев – тупой алкоголик и взяточник. Главное для него в жизни – достроить домик в Краснодарском крае. Последняя прочитанная им книга – «Хрестоматия по русской литературе» – ещё в школе. Его заместитель, майор Трусов, соответствует своей фамилии. Он панически боится любого вышестоящего начальника и из-за этого до дрожи ненавидит любого, стоящего ниже его по положению. Его трусость доходит до паранойи, а паранойя вызывает агрессию, причиной которой страх. Помните скандал, в котором вас сделали крайним, в той истории с поимкой партии контрафакта?

– Это тоже Гаврил рассказал?

– Ну что вы, я и сам умею наводить справки. Но и это не особенно важно. Вам давно уже понятно, что вся ваша служебная система не имеет никакого отношения ни к долгу, ни к чести, ни к совести. Вас окружают проходимцы, дураки и алкоголики с горячими руками, холодными сердцами и чистыми головами, без намёка на мозг. К слову, кроме всяких вполне простительных пороков, типа однообразных измен с блядями, пьянок и естественной для вашей службы коррупцией, есть случаи и поинтереснее. Вы, наверное, знаете о тех слухах, которые ходят у вас про отношения между вашим начальником штаба и особистом?

Саша непроизвольно вскинулся. Алекс наклонился чуть вперёд, подхватил бутылку и облил лёд в стакане тонкой, золотистой струйкой.

– Да, Саша. Это не слухи. В цивилизованном обществе они могли бы просто зарегистрировать брак и никому не было бы и дела до этого, но не здесь. Здесь они вынуждены днём рассказывать юным сержантам о традиционных ценностях и духовных скрепах, а вечером, уж простите за каламбур, достают свои собственные скрепы, смазывают их и пользуют друг дружку. А та забавная история с прапорщиком, которого вызывали ночью учить устав в охотничий домик. Помните? Но вы тогда сочли её выдуманной, а это правда. Вам разве не показалось странным, что суровый, с мужественной сединой мужчина, герой Карабаха и Таджикистана, с такой маниакальной настойчивостью выбирает среди гарнизона молодых парней определённого типа и просто не даёт им жизни?

Саше стало тошно. В голове гудело, живот подозрительно булькал, будто вместо желудка там установили бетономешалку и она перекручивала песок, щебень и цемент. Вколоченный училищем престиж службы, корпоративная гордость, принадлежность к почётной иерархии, флёр тайны за последние десять лет всё это красивое, блестящее, парадное изрядно залежалось по чужим, продавленным диванам на съёмных квартирах, истрепалось вместе с нервами, покрылось пылью в служебных кабинетах. Саша прекрасно знал, сколько порой говна скрывается под большими золотыми звёздами. Знал он и цену начальственных разносов и научился их стоически переносить. Знал степень надёжности товарищей, в большинстве случаев – нулевой, обратно пропорциональной горячим, пронзительно искренним тостам о боевом братстве и офицерской чести. Алексу не приходилось ничего выдумывать. Он просто несколькими штрихами дополнил ту очевидную картину, которая давно уже сложилась у капитана Егорова. Всё было правдой.

Он поднял на Алекса глаза, встретился со взглядом спокойных, голубых глаз. Алекс доверительно наклонился к нему всем корпусом, отставляя в сторону стакан.

– Разве вам не хочется быть действительно полезным своей стране? Человечеству? Разве не хочется жить в мире добрых и порядочных людей? Получать приличное содержание, соответствующее вашим способностям? Наконец, просто нормально жить, в мирном, спокойном обществе, без ненависти, без страха – разве это плохо? Ваша Нина боится заводить детей здесь, и её можно понять. Но в ваших силах устроить всё так, чтобы этот страх ушёл. Не придётся выкупать в ипотеку тесную «двушку» – будет приличный дом и большой участок. Офицер вашего ранга должен жить нормальной, полноценной жизнью под управлением профессионалов, а не мучиться под властью малограмотных и озлобленных дегенератов.

– Нет.

– Что – нет? С чем конкретно вы не согласны? – Алекс участливо нахмурился. Такое выражение лица бывает у сериальных героев, столкнувшихся с нежеланием маленького сына доесть вкусный блинчик на завтрак.

– Нет, Алекс. Вы, наверное, пользуетесь какими-то очень профессиональными пособиями и у вас большой опыт. Но вы меня совсем не знаете. Понимаете… это как две параллельные реальности, ваш мир и мой.

– А вот в чём дело. – Алекс добродушно рассмеялся, снова откидываясь в кресле. – Боюсь, это принципиальная ошибка. Вас так учили, что есть два мира и что они совершенно разные. Мир грубой материи, правильно? И мир высоких идей. Эта философия проверку временем не прошла и сейчас является неким заповедником для узких специалистов, изучающих позднеантичные концепции. У Маркса это выглядело несколько иначе, но принцип тот же – благородный пролетариат и шайка обирающих его кровососов. Начальство ваше выросло на всём этом. Впитало в себя. А когда это всё рухнуло, не придумали ничего лучшего, чем переименовать коммунизм в православие и скрепность. По скрепы вы и так знаете, не будем снова вспоминать. Но суть не в этом. На самом деле мир – это единое целое. В нём есть передовые анклавы, которые ушли далеко вперёд по пути эволюции, а есть все остальные, которые намертво присохли к палеолитической морали. Я как-нибудь в следующий раз расскажу вам об этом подробнее.

– Не будет никакого следующего раза. Я…

Алекс упруго поднялся и прижал руку к груди:

– Прошу, Александр. Давайте обойдёмся без этих пародий на шпионские детективы. Вы прекрасно понимаете кто я, а я, соответственно, хорошо осведомлён о том, кто вы. У меня не очень много времени, да и к разговору вы, как я вижу, не совсем готовы. Я всё понимаю, поэтому мы к нему ещё вернёмся.

Алекс остановился у дверей, держась за ручку, обернулся.

– Просто на всякий случай. Не думаю, что вы на это пойдёте, но мне будет легче честно предупредить вас. Не вижу смысла с вашей стороны обращаться к тому же особисту, – он улыбнулся и вздёрнул брови, – он ведь может использовать вашу историю против вас. Понимаете? Вы молодо выглядите, светлые волосы, небольшой рост. Ему это нравится. Вы, возможно, захотите обратиться к кому-то ещё и тут уже возникают различные комбинации. Проблема только в том, что во всех комбинациях вы всегда останетесь в проигрыше и под подозрением, а лично мне это вообще ничем не грозит. Просто так устроена ваша система. Если не удаётся решить проблему, то нужно продемонстрировать, как его… а, вот – «результат». Вас просто сделают виноватым вместо меня, вот и всё. Вы и будете «результатом» в этом случае.

Он бросил ручку и повернулся к нему всем корпусом.

– Мир меняется. Скоро изменится почти всё. Вы – свободный человек и вправе выбирать то, что вам ближе. Либо вы с нами, в мире свободных и умных людей. Либо вы в тёмных веках, где вас окружают людоеды и изгои, каждый из которых готов походя сожрать соседа. В этом мире вы сгниёте, всеми забытый, в вонючей, маленькой квартирке. Ну а в другом случае вас ждёт полноценное будущее. Впрочем, продолжим разговор позже. Сейчас действительно очень спешу. Передавайте привет Гаврилу.

Дверь закрылась с мягким, цивилизованным щелчком. Прошелестели уверенные шаги по коридору.

Лицо у Саши горело. Он прошёл в ванную и умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало. Под глазами, на скулах, расплывались два алых пятна. Уши вообще были багровые. Было ощущение, что его только что изнасиловали, но так, что он даже понять не может куда.

В разговоре вроде бы ничего такого сказано не было. Его никто не заставлял подписывать никаких бумаг. Не требовал выбрать себе оперативный псевдоним и прислать на шифрованную почту список совершенно секретных сведений. Однако если что-то ходит, как слон, пердит, как слон, машет хоботом, как слон, то это и есть слон, пусть он даже розовый. Или голубой.

Гаврюха приехал поздно вечером, весь размякший, счастливый, с бутылкой особенного армянского коньяка в пузатенькой бутылке. Коньяк они решили употребить на балконе, почти в тишине. Спина мало-помалу отпускала. Пантенол всё-таки отличное средство. Кожа зудела ещё, но не болела, так что в плетёном кресле уже можно было сидеть, особенно если подложить подушки. Летняя ночная тишина была довольно условной, но среди далёкого музыкального мявканья с набережной доносился одинокий, пронзительный саксофон. Он выпиливал из тёмно-синего воздуха нечто длинное, причудливое, с трелями и переливами. Гаврюха не выдержал и ушёл отсыпаться, а Саша ещё долго сидел под вечерним бризом, наблюдал, как серебряная нить саксофонного соло обвивает его голову и прямо в кресле и уснул, добив до дна поллитра ароматной, с ореховой ноткой жидкости.

* * *

Егоров очнулся с трудом и только потому, что его уронили об землю. На самом деле, срочники с повязками санитаров, в нелепо торчащем из-под ремней зелёном пикселе, как могли аккуратно, поставили носилки с капитаном на кафельный пол, но для них и сухощавый капитан был тяжеловат, поэтому носилки выскользнули у них из рук и звучно грохнулись. Егоров попытался встать, но резкая боль сразу пронзила всё тело. Он застонал и тут же от желудка поднялась омерзительная волна рвоты, и его стошнило вниз, частично на пол, частично прямо на носилки. Солдатам крикнули из коридора, поэтому они снова подняли капитана, выкашливающего из себя жёлтую пену, и понесли куда-то дальше, где по краям стояли такие же загаженные носилки, кровати, капельницы, сновали люди, ярко светили длинные плафоны на потолке. Как и кто вытащил его из дома, Егоров вспомнить не мог. Была только полная муть, мельтешили люди и всё время было больно. Всплывали стоп-кадры то ли с моря, то ли из юности. Лоджия, кресло в белом чехле, он сам сидит в мягком гнезде из подушек и пьёт вкусный коньяк, ночные звёзды рассыпаются со звоном в летнем небе…

Капитана внесли в палату и, под командные матюки пожилой санитарки в дерматиновом фартуке, кое-как переложили в кровать. Егоров с удивлением заметил, что за то время, пока он пребывал в небытии, с него кто-то снял обрывки формы, обмыл и всего перебинтовал. Руки, во всяком случае, были закованы в плотный слой бинтов по самую шею и сильно чесались. Ноги он не видел, так как не смог достаточно высоко поднять шею, но чувствовал их, что не могло не радовать.

Госпиталь был наспех оборудован в районной городской больнице, за Батайском. Время в нём сливалось в один серый, бесконечный временной промежуток. Егорова кормили с ложечки безвкусной кашицей. Ставили капельницы, переворачивали, мазали резко пахнущей, жирной мазью. От утки он отказался категорически и, прилагая чудовищные усилия, на горшок гордо ходил сам. Ярким впечатлением были перевязки. Острая боль неожиданно обнажала в мозгу какой-то конкретный сектор и сознание Егорова начинало различать несущественные ранее детали.

Он не видел, как из палат каждое утро выносят скукоженные, накрытые нечистыми простынями трупы, но вдруг обнаружил, что фартук у санитарки Марины покрыт причудливыми, рыжими пятнами.

Окна в перевязочной комнате заставлены мешками с песком, а на каждом мешке красивая, чёткая надпись иероглифами. Иероглифы изысканно складываются в приятный узор и, когда их рассматриваешь, возникает фоном высокий голос исполнителя пекинской оперы.

В углу перевязочной громоздится чёрная гора одежды, издающая стойкий трупный запах, но Саша не замечает ни её, ни запаха.

В коридоре постоянный шум – кричит человек, топают сапоги, шаркают тапки, гремит посуда, но шум сливается в один звук и перестаёт быть слышимым. А среди шума, по радио вальс Штрауса, который никто не слышит, а Саша слышит отчётливо, со всеми скрипичными всплесками, с шумным торжеством Венской весны.

В какой-то промежуток времени вдруг, в дверях палаты возник полковник Гришаев. Толстые щёки командира покрылись куцей щетиной и опали. Половина головы выбрита. На выбритой половине всё измазано йдом и из-под белого пластыря торчат нитки. Круглый, обширный животик пропал. На нём теперь висит бронежилет и даже не вплотную.

– Егоров! Егоров, ты где здесь? Ты меня слышишь?

Саша поднял руку, свободную от капельницы и пошевелил пальцами.

– О, красава! Считай, капитан, ты как второй раз родился. Как выжил-то?! Это вообще фантастика. Почти в эпицентре был.

Саша хотел возразить, что если бы он оказался в эпицентре, то не смог бы остаться даже в виде тени, что эпицентр был далеко, километра три и только поэтому ему повезло выжить. Спорить, в целом, не хотелось.

– Давай, военный, выздоравливай. Доктор говорит, что организм у тебя борется. Подлечишься и возвращайся к нам. Мы тебя ждём.

– А что… у нас тут… – говорить было тяжело. От каждого звука саднило в горле.

– А у нас как в 41м, немцы прут на танках, бомбят.

– Немц… цы?!

– А, ты не знаешь ничего? Ну да, Интернет же вырубили. В общем, нас отработали ядерными зарядами, по всей армии. Ну ты как бы и сам видел. НАТО официально объявило о старте миротворческой операции, всем своим грёбаным экибастузом. Наши группировки на Украине в котлах, кто не успел отступить. Парням кирдык, скорее всего. Даже не знаю, выживет ли там кто-нибудь. Луганск в окружении, но держится, а в Донецке уличные бои. По Москве, Питеру ракетами отрабатывают, правда, без спецзарядов. Японцы высадили десант на Курилы и Сахалин. Мы им, правда, тоже насыпаем… Да там и без нас весело – беженцы веселятся. В Париже несколько муниципалитетов объявили себя частью Исламского халифата и там теперь полная жопа, с танками и артиллерией с обеих сторон.

Полковник почесал пластырь, сморщился.

– А дом мой сожгли. Баню почти достроил, беседку поставил, два этажа. Пришли местные, дверь подпёрли и зажгли. Тесть с тёщей, жена, дочка. Там решётки на окнах, так просто не выберешься… Недавно узнал только. Там все дома, где офицерские семьи, так.

Гришаев рассеянно осмотрел потолок, потоптался в узком проходе.

– Меня вот тоже, видишь, на днях клюнуло в голову. Зашивали здесь, да я и заметил твою карточку. Мы ж думали, там все в пепел, а ты, вон, выжил. Молодец, в общем, Егоров. Живучий, значит. Если там умудрился выжить, то и дальше не пропадёшь. Давай, в общем. Связь я тебе оставлю, как вычухаешься, позвони. Мобильная сеть пока работает. Сразу соединения не будет, но ты набирай, я позже отвечу. Или Овечкин ответит, ну по ситуации. Давай, в общем. 113‑й сводный отряд, 79‑я бригада, мы в Новочеке сейчас. Запомнишь? Выпишут, давай к нам, а то из старого состава только я да Овечкин. Смотри, вот тут я написал, не потеряй.

Полковник наклонился, подсунул под подушку вырванный из блокнота листок, ухватил Егорова своей коротенькой ладонью за плечо, слегка стиснул. Развернулся и вышел, цепляясь автоматом о дверной косяк.

В палате их было шестеро. Все с ожогами и лучевой болезнью. Палата, видимо, была когда-то двухместной или вообще рассчитанной на одного пациента. Стены отделаны кафелем молочного цвета, потолок навесной, с мягко светящимися диодными лампами, своя душевая, хоть и не работающая. Сейчас в палату внесли столько кроватей, сколько удалось вместить, оставив минимальный проход между ними. Сам Егоров лежал в углу, рядом с безмолвным туловищем, лишённым всех конечностей, кроме головы. Из щелей в забинтованном лице проступали багровые, цвета старой говядины, куски плоти. Тело не проявляло никаких признаков жизни, но явно было живым, так как его периодически увозили на процедуры, ставили капельницы и выносили утки. Из-за окна, также заваленного мешками с песком, слышна была далёкая канонада на севере. Иногда она затихала, но ненадолго. Ночью, когда серая муть в окне темнела, видны были далёкие всполохи.

Время не тянулось и вообще не шло никуда. Оно словно бы размазалось тонким слоем по всему объёму палаты и застыло. Еда, процедуры, забытьё, боль, тошнота. Весь мир уместился в этой череде событий. И не то чтобы Егорову становилось хуже, напротив, здоровье действительно улучшалось. На руках уже проступала новая, розовая кожа и ими можно было безболезненно шевелить. Сломанные рёбра срастались. Тошнота после каждого приёма еды уже не мучила. Слабость, конечно, давала себя знать, поэтому чаще всего Саша находился в полузабытьи и просто наблюдал за образами, непрерывно струящимися сквозь голову. Приходили картинки учебных стрельб, каких-то тренировок, бега по лесу, карты, снова стрельба. Он словно был куколкой, спрятанной в хрупком коконе, беззащитным, лишённым основных органов восприятия, зависимым от обстоятельств непреодолимой силы.

* * *

Дальнейший отпуск у Егорова не задался. Дурацкие сны, дурацкий разговор с американцем, стремительно кончающиеся деньги, всё это вгоняло в депрессию. Уехавшая к родителям Нина тоже периодически качала ситуацию. Она вернулась на свою старую работу и оттуда регулярно писала ему в телеграмме длиннейшие, то любовные, то обличающие, посты. Даже мажористый Гаврюха начинал временами выбешивать. В конце концов Саша поменял билеты на ближайший рейс, пояснив Гаврюхе, что срочно вызывают на службу. Гаврюха принял ранний отъезд друга без нытья, но сам решил остаться ещё на недельку, поскольку в это время в Питере «всё равно нечего делать».

Снова началась служба, потянулись дежурства, дни занятий и дни совещаний, короткие выходные, начальственная фанаберия, бесконечные талмуды отчётов и приказов. Под Донецком вяло шли обстрелы. По оперативным сводкам хохол пытался накопить резервы и вроде бы ликвидировать проблему Донбасса ровно так, как хорваты ликвидировали Сербскую Краину. Из Кремля увещевали и угрожали «глубокой озабоченностью». Егоров попросился было во временную оперативную группу, но начальство не отпустило, устроив дежурную истерику.

Пытаясь вырваться из медленно всасывающей его в бездну рутины, капитан умудрился пробить себе вызов на курсы военной психологии, прямо в столицу. Военная психология для дальнейшей карьеры давала довольно условные бонусы. Сами курсы проводились в Москве, что требовало дополнительных затрат из личного бюджета, так что Егоров оказался единственным, кто согласился на них с радостью.

Вёл занятия Андрей Викентьевич, сухой, как богомол, седой мужчина, который, судя по манере речи и выправке, запросто мог в своё время пить чай вместе с Дзержинским. Егорова он сразу как-то отметил и выделил. Обедать они ходили, как выяснилось, в одну и ту же столовую.

Прямо во время очередного совместного обеда ему через обычный, московский номер позвонил Алекс. Предложил увидеться, «раз уж они оба в Москве». Предложил вечером, на Арбате. Саша молча положил аппарат не на стол, а рядом с собой, на стуле. Отодвинул тарелку с недоеденной котлетой.

Андрей Викентьевич глянул на него мельком. Положил вилку.

– Полагаю, это проблема?

Саша кивнул.

– Учитывая реакцию, товарищ капитан, эта проблема вам кажется неразрешимой.

Саша снова кивнул.

– Учитывая мой опыт службы, вашу реакцию и психотип, у меня возникает впечатление, что некто крайне настойчиво предлагает вам своё радушие, горячий чай и сухую одежду. Но вам больше нравится сидеть в холодном болоте и думать, как всё-таки вырваться из окружения. Думаю, нужно поговорить. Будем считать, что у нас с вами индивидуальные занятия, а остальным я сейчас дам задание на самоподготовку.

Говорили они долго. Андрей Викентьевич был в теме и вопросы задавал деловые и точные. Оказалось, что большую часть жизни он был не доктором клинической психопатологии, а продавцом машин премиум-класса на Среднем Западе США. Попутно развлекал себя сбором информации, подрывающей мощь оборонно-промышленного комплекса США. В конце 80-х еле успел сбежать, бросив свою добропорядочную американскую семью, благополучно сданный в заботливые лапы ФБР очередным советским перебежчиком.

Результатом беседы стал визит к давнему другу Андрея Викентьевича. Друг сидел в офисе солидной фирмы, представился Владимиром Ильичом. Беседа с ним вышла более длительная и ещё более предметная, поскольку и фирма оказалась не фирмой, и Ильич не бизнесменом. Саше показали фото, даже не несколько, наугад, а сразу одно фото. Хорошо сложенный мужчина лет пятидесяти, загорелый, улыбающийся, голубоглазый.

– Этот?

– Да, это он. Алекс.

– Ну, его мы хорошо знаем. Классический Джеймс Бонд. Все знают, что шпион, но ни у кого ручки не достают.

– А почему ж…

– Фигура неприкасаемая. Дипломатического статуса нет, но всё равно неприкасаемая.

Товарищи молча посмотрели вверх, потом налили и выпили не чокаясь. Андрей Викентьевич наливал себе канадский виски, а Друг – некую тёмную, остро пахнущую жидкость из длинной бутылки без этикеток. Егоров на предмет выпить застеснялся и ему разрешили сделать себе чай из пакетика.

Дальше было проще. Через два звонка на третий капитану Егорову организовали перевод в некую кадрированную воинскую часть Московского военного округа. Про Алекса велели забыть, как будто это был сон. Сказано было уверенно и основательно.

Алекс действительно больше не звонил и не пытался встретиться.

Из Москвы Саша отправился сразу в свою Ростовскую провинцию, на съёмную квартиру, быстро собрал вещи, заехал в часть, отдал отношение и, толком ни с кем не прощаясь, убыл к новому месту службы. Нине отписал, что его переводят в другое место и позже он ей напишет оттуда.

Служба на новом месте была более энергозатратна, но отношения в коллективе были на порядок здоровее. Каждый день тренировки, стрельба, полоса препятствий, рукопашка. Пару раз заезжал Андрей Викентьевич с Другом, издалека махали Саше и, не останавливаясь, шли в штабной бункер. Сны, правда, периодически снились дурные, изматывающие. Он, как мог, пытался их забывать, но они приходили, особенно под утро, заставляя просыпаться ещё до подъема и глубоко дышать, вентилируя голову.

* * *

Рано утром, когда небо было ещё совсем тёмным, привычная уже, далёкая канонада вдруг стала намного громче и хаотичнее. В госпитале началась суета. На улице заурчали моторы, обильно пускающие в окна дизельные выхлопы. Мозг у капитана не хотел растормаживаться, поэтому он сперва лежал, привычно разглядывая потолок, потом сел на кровати, свесив ноги и молча наблюдал, как санитары, толкая тесно стоящие кровати, выносят того, кто лежал ближе всего в дверях. Они цеплялись за стены и орали друг на друга, бестолково суетились. Раненый пытался цепляться одной рукой за край, всё время поднимал забинтованную голову в попытках осмотреться, мычал глухо и однообразно. У него не было всей нижней челюсти и языка. В соседних палатах и коридоре были слышны крики, беготня, шум. Совсем рядом бахнуло так, что стеклопакет треснул наискосок, а освещение мигнуло и погасло. Санитары присели от неожиданности. Потом, чуть не опрокинув носилки, дёрнули их вперёд, кое-как поставили наискосок, перегородив коридор и бросились вон.

Сосед, с сильно обожжённым лицом, на котором выгорели глаза, чувствуя тревогу, вскочил сам, натыкаясь на спинки и углы, с первого раза попал в проём и сразу смешался с толпой таких же, хромающих, стонущих, согнутых. Стоящие поперёк движения носилки кто-то перехватил, но не понёс, а просто задвинул под стенку. Заглянула медсестра Тоня, без халата, но с полным пакетом всевозможных флаконов и баночек, прижатым к груди. За спиной у неё висел рюкзак, тоже немалого объёма.

– Ты чего сидишь? Бегом к машине, бегом, Егоров.

– Куда? Зачем?

– Да быстрей ты! – Марина сделала движение к нему, в палату, но её кто-то толкнул, оттеснил и она, махнув рукой, побежала вместе со всеми. Минут через пятнадцать всё стихло. Взревели на выезде со двора моторы «Уралов» и ушли в сторону шоссе. В наступившей тишине стали различимы негромкие стоны и невнятные жалобы из тех палат, где оставались лежачие и тяжёлые. Не останавливаясь, подвывал человек без челюсти, брошенный в коридоре.

С улицы, помимо громыхающей где-то далеко канонады, отчётливо стали слышны редкие автоматные очереди. Несколько раз хлопнули гранаты. Потом совсем рядом заурчал двигатель и громко, болезненно отдавая в уши, забил тяжёлый пулемёт.

Егоров добрался до распахнутой двери, выглянул. Двери почти все были открыты настежь. Кровати в коридоре почти все были пустыми, только дальше, ближе к лестнице, ещё лежали люди. Он ощущал невероятную апатию ко всему на свете. Нервы, как щупальцы, втянулись внутрь, движение в них замерло, ощущения притупились настолько, что весь мир представлялся помещённым за пределы толстой, упругой оболочки, плотно отделяющей Сашу от него.

На непривычно тихой, пустой лестнице послышались шаги. Мягкий, дробный топот по деревянным ступеням. Снизу поднимались люди, много. Вскоре они вышли на неяркий свет, просачивающийся из окон поверх мешков. Это были военные. Впереди шёл высокий, сухощавый мужчина. Длинное, загорелое лицо, прозрачные, ярко голубого цвета глаза. Плавная, несколько даже расслабленная походка человека, абсолютно свободного в своих поступках. Хорошо подогнанный бронежилет, каска снята и висит у пояса. Светлые, мягкие волосы с обильной проседью, явно длиннее, чем это положено по уставу. Через плечо короткий автомат. Было ощущение, что Саша его где-то видел, но где – вспомнить не мог. Определённо, они встречались и даже говорили о чём-то важном, но неприятном. Память выдавала только чрезвычайно смутные образы, без чётких привязок.

За ковбоем шли все небольшого роста, смуглые, невысокие, все в касках по самые глаза. У некоторых на груди были шевроны с сине-жёлто-красным флагом и рогатым гербом на жёлтой полоске. Молдаване. Некоторые держали автоматы, но у большинства в руках были молотки, а оружие болталось сзади.

Самые разные молотки. С жёлтыми рукоятками, с красными, с простыми, деревянными, с железными, из толстых труб или арматуры. Один из них, увидев Сашу, поспешно бросился вперёд, пытаясь прикрыть высокого своим неуклюжим тельцем, вздёрнул автомат, но тот, не останавливаясь, протянул руку и просто отодвинул бойца назад.

Улыбнулся, подошёл к капитану вплотную, встал, глядя на него сверху вниз. Лицо у американца (а это совершенно однозначно был американец) было фактурное: вокруг ярких глаз лучики морщинок, ямочки на щеках, крупная нижняя челюсть, жёсткие складки. Крепкие, уверенные, знающие себе цену мужчины. Высокий смотрел без надменности и угрозы. Открыто смотрел, без вызова, даже с некоторым любопытством. Не отрывая от него взгляда, сделал жест для всех остальных и те моментально рассосались по палатам.

Из-за того, что в коридоре сразу стало тесно, Саше не было видно, что происходит там, в начале. Слышались короткие, чавкающие удары, мычание, стоны. Военные негромко переговаривались между собой, сновали туда-сюда.

Двое, без особой агрессии, не глядя на него, отстранили Егорова от прохода и прошли в палату. У одного в руке был молоток на длинной, железной рукоятке. Второй качал на весу короткую, гранёную дубинку, сделанную из стального, танкового пальца. Они синхронно прошли в разные углы и почти одновременно, ударили. Громко хрупнула кость. Солдат перехватил рукоятку двумя руками и с усилием выдернул. Тело на кровати задёргалось, утробно заурчало кишечником. Потянуло характерным запахом. Второй, с высокого замаха резко опустил дубинку на лицо Сашиного соседа. Хрустнуло, будто сломали деревянную линейку. Человек глухо застонал. Дубинка поднялась ещё раз и снова опустилась, на этот раз поперёк глазниц. Снова хрустнуло. Человек словно бы зевнул протяжно, пытаясь втянуть в себя воздух. Его ударили третий раз, на этот раз по лбу. Звук был глухой, как будто палкой по пню. Тот, что был с молотком, сказал второму, с дубинкой что-то укоризненное и указал на остальных. С ними закончили уже быстрее. Оба молдаванина вышли, деловито переговариваясь. В пустой палате стало тихо и слышно было, как сквозь матрас просочилась жидкость, дробной струйкой закапала на линолеум, образовав тонкий ручеёк ярко-красного цвета, немедленно устремившийся к низкому порогу.

«Действительно, здание просело сильно на фасад, – подумал Егоров, – правильно санитарки жаловались. Вон уклон какой».

Молдаванин с молотком, насаженным на тонкую, но прочную рукоять из углепластика, запнулся о носилки, приткнутые к стене, наклонился, встретился взглядом с безгласным раненым. Выпрямился, коротко взмахнул своим инструментом. Звук был глухой, хрусткий. Человек на носилках содрогнулся, босая нога задрожала мелко. Молдаванин сноровисто упёрся берцем ему в лоб и двумя руками, раскачивая рукоять, вытащил молоток из черепа. Посмотрел на американца, потом на Егорова, вопросительно ткнул в него пальцем. Высокий отрицательно помотал головой, что-то сказал, сопроводив слова жестом. Оба кивнули, и молдаванин, мягко подхватив капитана за локоть, повел вниз, на выход.

На улице было оживлённо. У входа стоял бронеавтомобиль с длинной антенной, с тихо работающим двигателем. С другой стороны госпиталя, наискосок, посреди дороги, возвышался не то бронированный автобус, не то бронепоезд на колёсах. Длинный корпус, узкие бойницы, угловатые обводы, крупные пятна камуфляжа, восемь пар колёс, антенны. От этого мегалодона густо пахло разогретым железом. Из распахнутой дверцы бодро выпрыгивали разношёрстные и возбуждённые молодые люди в гражданском, с бело-сине-белыми повязками на рукавах. У некоторых были намотаны на шеи фанатские шарфы пёстрой расцветки, но Егоров к футболу был абсолютно равнодушен, и чьи это были фанаты осталось неизвестным. На первый взгляд, оружия у них в руках не было, только у одного Саша заметил на поясном ремне широкий нож в пластиковых ножнах. Они всей гурьбой вошли в госпиталь, загремели по лестнице и коридорам, громко переговариваясь и матерясь.

Позади бронетрейлера стояла обыкновенная маршрутка, даже с номером рейса. За рулём сидел молодой парень лет восемнадцати. На дверцах наперекосяк наклеена синяя полоска изоленты. За маршруткой вдоль дороги стояли в ряд самосвалы. Между самосвалами юрко шныряли оранжевого цвета пара мини-погрузчиков. Из домов частного сектора приземистые, корявые мужики выволакивали крючьями трупы, курили неторопливо, ожидая пока к ним подкатит погрузчик. На перекрёстке, метрах в тридцати, громоздилась уже довольно солидная куча тел, а ещё дальше, видимо, продолжалась зачистка: там визжали женщины, вразнобой бабахали одиночные выстрелы, играл однообразно мяукающий гангста-рэп в открытой кабине одного из грузовиков.

Егорова не сильно толкнули в открытый салон, где почти все кресла, кроме одного, были вырваны с корнем, а на пустом полу уже сидели несколько человек со связанными за спиной руками. Все были гражданские. Потом к ним в салон подсел солдат, устроившийся на единственном кресле. Он пристроил автомат на колени, крикнул на всех невнятно, и они тронулись. Ехали недолго.

Из машины их выводили уже не молдаване, а уже вполне аутентичные американцы. Латинос и негр. Здесь, в тени высоких тополей, был организован полевой лагерь. Несколько серых, огромных модульных палаток, спутниковые антенны, капониры с натянутыми сверху дымчатыми маскировочными сетками. Неподалёку от крайнего модуля была выкопана ровная, квадратная яма глубиной метра в два. Их всех отвели к ней и вежливо подталкивая прикладами заставили спуститься вниз по складной, алюминиевой лестнице. В яме, под стенками, уже сидело человек пять-шесть, но места было довольно, хватило всем. Рядом с этой ямой тарахтел маленький экскаватор, роющий ещё одну, точно такую же дыру в земле. Егоров очень устал, его мучила одышка. На лестнице он поскользнулся на последней ступеньке и почти упал, ободрав кожу на голени о крепления. Путешествие оказалось чересчур затратным. Он неловко привалился к земляной стенке, опустился, сел прямо на холодную, мокрую глину. Закрыл глаза.

* * *

Сашу подняли посреди ночи. Он уже научился мгновенно приходить в себя и включаться в ритм подразделения.

Они собрались в комнату планирования, причём все вместе, все группы сразу, поэтому примерно половина были ему незнакомы. Они просто никогда не пересекались, выполняя разные тренировочные задачи.

Когда командир встал и прочёл им приказ командующего, Саша сперва подумал, что сегодня не двадцать третье февраля, а первое апреля, просто с календарём что-то напутали. Бойцы переглядывались между собой, начиная ощущать адреналиновый всплеск и сдерживая пока улыбки.

– А теперь, слушай боевой приказ!

Они выслушали. Потом разошлись по группам и выслушали конкретные, поставленные только для них задачи. Экипировка. Проверка. Маршрут. Распределение целей. Отработка. Хронометраж. Отход. Точка эвакуации.

Аэродром был весь в движении. Юркие погрузчики целеустремлённо тащат к разверстым чревам транспортников зелёные ящики. Бежит длинная колонна десантников. В дальнем конце поля выруливают на дорожки, один за другим исходящие драконьим свистом «сушки». А над головой уже уходят в небо красные огоньки взлетающих «мигов».

В полёте молчали – в тесно набитом горами всякой всячины трюме самолёта говорить было невозможно, а орать не хотелось. С самолёта они пересели в вертолёт, который высадил их прямо на пустынном перекрёстке чёрной трассы, уходящей под покров высокого леса.

Тихими, призрачными тенями они ушли в этот лес, растворившись между чёрными, ледяными стволами.

В точке рандеву их ждала здоровенная, раздолбанная фура с грузинскими номерами. В её болтающемся кузове, с относительным комфортом они доехали до посёлка, щерящегося пустыми проёмами окон, с проваленными крышами, уже знакомого по спутниковым снимкам. Нашли нужный дом, проверили. Заняли позиции. Замерли. Теперь осталось самое сложное – ждать. Грузовик, изрыгнул облако копоти и, виляя кузовом, уехал по просёлку в сторону далёко мигающих редких огоньков.

«Кадьяк» уже два раза менялся с «Каппелем». Низкое февральское небо начало мерзко блекнуть и звёзды на нём будто протухли, а цели всё не было. Отогревшийся в относительном тепле бывшего колхозного коровника «Кадьяк» собрался было пробраться на свою позицию, но со стороны заброшенного посёлка стал тихо, деловито нарастать приглушённый басок хорошо работающего дизеля. Свет фар ползал то вверх, то вниз, то хаотично дёргался в разные стороны. Дорога была весьма условной, покрытой ямами, которые кое-как засыпали щебнем. Поверх всего этого великолепия мерзкой, бугристой массой запеклась снежно-ледяная корка. Скорость колонны, петляющей по полузаброшенным лесным просёлкам, была невелика, хотя водитель старался как мог, чтобы быстрее покинуть опасную зону.

Два HMMWV грязноб-елого окраса впереди, за ним джип с голубым логотипом UNESCO, потом длинный кунг на базе МАЗа и замыкающий Hammer пафосного, матово-чёрного цвета, как московский мажор, затесавшийся в компанию райцентровской шпаны.

Тангента у горла отчётливо щёлкнула. Начало. Пошло.

Негромкий стрёкот, который едва различался за шумом моторов. Зашипело раз. Потом ещё раз. Бахнуло неожиданно громко, разбрызгивая во все стороны искры раскалённого металла и пластика. Первый HMMWV густо задымил и его повело вправо. Он перевалился через обочину и воткнулся в смёрзшийся снег. Стало заметно, что внутри него растекаются струи пламени, вылетая из разбитых задних стёкол. Задний джип слегка приподнялся, как бы на цыпочках, и лопнул, выкидывая во все стороны дверцы и куски обшивки. Внутри него расцвёл сияющий белым волшебный цветок, в огне которого пассажиры сразу превратились в дёргающихся марионеток. Водитель второго HMMWV успел среагировать и вывернул влево, пытаясь набрать скорость, но в этот момент по кабине МАЗа часто застучали железные капли. Он рванул вперёд и небрежным движением отбросил джип ООН в сторону. Потом МАЗ вильнул в одну, в другую сторону и, наконец, всей массой шарахнул второй HMMWV, в тот момент, когда его водитель попытался вырулить влево и набрать скорость. На ходу в машине открылся люк, оттуда успел высунуться некто, затянутый в чёрное, но тут же нырнул вниз, как бы прощально махнув рукой. По обоим HMMWV продолжало с трёх сторон настукивать барабанной, стальной дробью, но оттуда уже никто не пытался выбраться.

МАЗ продолжал переть прямо, выскочив за обочину, в снег, проворачивая в нём глубокие, грязные колеи. В борту открылись бойницы и оттуда шумно затрещали очереди, поливая окрестности как попало. Метрах в пятидесяти от горящих машин он резко замер, слегка завалившись вбок на пробитых колёсах. Стрельба из него не прекращалась.

Егоров снова перекинул магазин, глянул на «Кадьяка». Тот, присев в низком проёме, прицеливался. Хлопнуло и зашипело. Ракета описала короткую дугу и вспыхнула нестерпимо белым в торце кунга. Из открытых бойниц коротко вылетело пламя, как будто зажглись газовые язычки на конфорке. Машину тряхнуло, она как-то вся опухла, подалась вперёд, потом ещё больше завалилась на сторону, обтекая пеленой удушливой гари.

«Пилот» и «Мороз», пока «Кадьяк» гасил МАЗ, уже возились у белого джипа. Там что-то негромко хлопнуло пару раз, потом сухо пролязгал несколько раз затвор.

Егоров вместе с «Кадьяком» и «Каппелем» побежал к МАЗу, прикрываясь рукой, заглянул в овальное отверстие в задней двери. Она выгнулась горбом, сильно пахло плавящимся пластиком. Внутри пачками рвался боекомплект. Отверстие больше всего напоминало паровозную топку, в которой как следует раскочегарили солидную порцию угля. «Кадьяк» пригнувшись, стараясь не приближаться близко, оббежал кунг вокруг, заглянул в кабину. Переднее стекло вылетело к чертям, оставив от себя вывернутые наружу длинные осколки. Внутри уже занялись сиденья, и отдельные языки нетерпеливо лизали тело человека, одетого в обычную, рыжую дублёнку. Человек запрокинул голову назад. Рот был широко открыт и челюсти вывернулись под противоестественным углом. Руки вцепились в руль. Светлые волосы на голове вспыхивали прядь за прядью, оставляя на щеках чёрные подпалины.

Второй, в каске, бронежилете, разгрузке, почти вывалился из кабины, зацепившись за сиденье берцами, и висел вниз головой, не касаясь земли. По шее обильно струилась кровь, набиралась в криво свисающую каску и оттуда, как из переполненной Чаши Гнева, лилась на снег. Лицо представляло из себя род живой маски, состоящей из сливающихся вместе ярко-красных ручейков.

– Ну с документацией, видимо, не срослось. – «Каппель» меланхолично наблюдал, как из кабины вылетает всевозможное барахло, выкинутое пытливым «Кадьяком». Приказопослушный майор настойчиво пытался отыскать хоть какие-то бумаги, о которых им талдычили на постановке задачи. Бумаги и жёсткие диски должны были ехать в кунге, под охраной, в сейфе. Но сейчас там был свой собственный ад и проверить сохранность бумаг было проблемно. Они отбежали от МАЗа к группе.

От опрокинутого джипа «Джабба» тащил почти волоком длинную фигуру со связанными руками. Долговязые ноги взбрыкивали, но противоборствовать «Джаббе» у него не получалось.

Ранение получил «Куба». Неприятное, гадкое ранение. Когда он полез проверить ООНовскую машину, в него выстрелили в упор. Пассажир сзади застрял между сдвинувшимися от удара сиденьями и лихорадочно пытался выбраться. Он сумел достать пистолет и прострелил бы «Кубе» голову, но попал только в руку, которую тот вскинул, рефлекторно защищаясь от летящего навстречу пламени выстрела. Кисть руки оказалась раздроблена, сама пуля застряла между лучевых костей. Следующие выстрелы, возможно, попали бы в цель, но подскочивший с другой стороны «Нищий» удачно пнул пассажира, выбил пистолет и, едва не вырвав тому ноги, выволок из джипа. Тот и после этого огрызался, но «Нищий» с командиром его спеленали хомутами и поволокли в коровник.

Предварительные результаты операции: все машины конвоя уничтожены; документация, которая, предположительно, перевозилась в грузовике, с высокой степенью вероятности уничтожена; потери – один раненый. Со стороны противника один пленный. Задание не выполнено.

Командир вздохнул, обводя их взглядом:

– Деревянные солдаты Урфина Джюса… Души автоматные. Зачем вы сожгли этот шушпанцер?! Ну зачем?

– Он же стрелять начал…

– Ну зачем было сразу эту дуру запускать?

«Кадьяк» виновато потупился. Он с самого начала хотел посмотреть, как эта новая «дура» сработает, и теперь просто наслаждался тихой радостью от полученного результата.

– Ладно. У нас есть примерно полчаса на отход. Шуму мы навели такого, что сейчас вся Нацгвардия сюда явится.

– У вас нет получаса, – голос у пленного был слегка сдавлен, но говорил он уверенно, – мы обогнали основную колонну минут на десять – пятнадцать. Они уже должны появиться. Бой они не могли не слышать. Вы попытаетесь уйти в лес, но ещё минут через двадцать – тридцать поднимут вертолёты, а затем мобильные группы перекроют путь к границе. Вам просто не уйти.

Голос был с лёгким акцентом, удивительно знакомый. Саша шагнул, наклонился, опустил мешающую смотреть балаклаву. Пленный посмотрел на него снизу-вверх и ослепительно улыбнулся окровавленными губами.

– Привет, капитан! Или вы успели вырасти? Может быть, уже майор?

Командир вскинул брови:

– В смысле? Ты его знаешь, что ли?

Алекс, а это был он, снисходительно улыбнулся и откинулся к стене.

– Конечно. Мы отдыхали вместе в Сочи, в прошлом году.

С ногой у него была беда, лодыжка либо сломана, либо сильно вывихнута, поэтому Алекс кривился.

Командир поманил Сашу пальцем, они отошли в дальний конец, и вопросительно вскинул брови.

– Это Алекс, американец. Сотрудник ЦРУ. Пытался меня вербовать. Сергей Викентьевич в курсе, я ему докладывал.

– Точно?

– Всегда можно спросить. Но Алекс, скорее всего, не знает. Думаю, сейчас будет играть на этом.

– А, играть, значит. Ну хорошо. Значит, давай так. Сейчас я тебя арестовываю. Да не дёргайся, мы будем играть. Не знаю пока, что из этого выйдет, но раз он хочет сыграть, давай играть в его игру, пока он ещё чегонибудь не придумал. Понял? Всё, играем.

Командир демонстративно отобрал у него автомат, вытащил нож, пистолет, вынул из разгрузки магазины.

– «Кадьяк»! Свяжи его и охраняй. Мне такие сюрпризы не нравятся. Дёрнется – обнуляй. Приготовиться к отходу. «Куба», ты как? Идти сможешь?

«Куба», уже обколотый обезболивающим и перевязанный, изобразил кивок. Лицо у него было белое. Дышал он часто и коротко.

«Кадьяк» посмотрел на командира, что-то уловил в его лице, кивнул и несильно затянул пластиковый хомут у Саши на запястьях, после чего усадил его возле Алекса. Тот повернул к нему лицо:

– Зря вы не пришли тогда на Арбат. Я там нашёл чудесную французскую булочную. Прекрасная выпечка. Могло бы получиться намного лучше, чем сейчас.

– Всё идёт так, как должно.

– Фатализм… фатализм – это психологическое убежище для русской интеллигенции. Вы сейчас на адреналине, кажется, что ещё пару дней и ваши штурмовики полезут на купол Верховной Рады с победным флагом. Но это ошибка. Вся эта война – ошибка вашего руководства. Не будет никаких рассекающих ударов, не будет лёгкой прогулки, как в Крыму. Вас встретят глухой обороной. Ваши колонны будут жечь, ваши самолёты будут сбивать. Не вы будете брать пленных, это вас будут брать в плен, тысячами. Никто не арестует Зеленского, а ваше новоявленное правительство просто не доедет до Киева – там его никто не ждёт. Ваш спецназ, который вошёл в Киев, в Харьков, в Чернигов – прямо сейчас перемалывают в фарш. Никакие местные агенты их не встретили и даже не собирались. Вас обманули. Это конец. Война проиграна. Но вот лично у вас шанс всё ещё есть.

– Интересно. И что мне нужно сделать?

– Отлично. Я знаю, что вы разумный человек. Всё просто. Я вам сейчас…

– Э, ну-ка заткнулись оба! – «Кадьяк» некстати проявил бдительность, и что именно он должен сделать, Саша не услышал.

Алексу залепили рот скотчем, затем тем же скотчем обмотали ноги, стянули локти, превратив его в ровную, длинную колбаску. Дополнительно к свёртку привязали по бокам две верёвки. Кряжистый «Кадьяк», по своим ТТХ действительно схожий с медведем этой породы, подвесил Алекса за спину, и они покинули коровник. Уже почти совсем рассвело и далеко на севере, за горизонтом, стала слышно нарастающую канонаду.

Бронированный МАЗ и вся остальная железная рухлядь разгорелась как следует, обильно посылая в небеса плотные клубы дыма. «Нищий» задержался, выставляя по пути отхода мины, но вскоре догнал их.

Ровным, быстрым шагом добрались до опушки, нашли искомую просеку, которая оказалась вовсе не такой широкой, как описывалось. Даже напротив – она была узкая, заросшая кустарником и щедро устланная буреломом. Идти было тяжело. Они явно не успевали к расчётному времени.

Когда вышли к опоре ЛЭП, обозначенной на карте, в стороне послышался характерный вертолётный посвист. Машин было много, больше десятка. Рассредоточились, замаскировались, прикинувшись кучками подтаявшего снега. Вскоре, низко над лесом, над прогалиной, выскочили, подстригая небо винтами, серые, поджарые силуэты. Они шли на юг. Алекс повернул шею и проводил их взглядом скорее философским, чем грустным. Это были боевые вертолёты, но совсем не те. На корпусах, в утреннем свете, ясно проступали красные звёзды.

В той стороне, куда они ушли, послышались звуки частных взрывов. Понятно было, что авиация прикрыла их отход и та самая основная колонна, обещанная Алексом, уже горит на подъезде к посёлку, а выжившие ползают по обочинам, прижимаясь к деревьям. А вертолёты, которые должны были вылететь и размазать их группу по снегу, уже час, как догорают на аэродроме.

Накатила усталость. Беспокоиться и следить за окрестностями у «арестованного» надобности не было, поэтому Саша закрыл глаза и погрузился в короткий сон.

* * *

Ему снова снился Алекс. Только не связанный, похожий на соевую сосиску, а вполне расслабленный, вальяжный, с широкими, уверенными движениями. Он сидел за столом, в раскладном кресле и покачивал широким стаканом, в котором стучали по стенкам кубики льда, плавающие в полупрозрачной жидкости.

Первую часть Саша не уловил, поскольку в голове шумело и очень хотелось заснуть. Потом сознание как-то уцепилось за слова и со скрипом стало их переваривать.

– …бессмысленно. Совершенно нелепая идея, даже предполагать, что Россия в одиночку сможет на равных противостоять всей Атлантической цивилизации. Вы умный человек, Саша. История ваших поисковых запросов говорит о том, что вас интересуют не только сайты XXX, но и другие вещи, более характерные для цивилизованных, культурных людей, чем для среднего русского мужчины. Скажу вам прямо – вы вполне можете занять достойный пост в новой администрации и сделать очень многое для своей полностью обновлённой страны. Вы не склоны к коррупции, ваш ум рационален, не перегружен религиозной пропагандой. Поверьте, таких людей, на самом деле, немного, даже в том, новом правительстве, которое сейчас грузится в автобусы и готово выезжать в Кремль.

Саша удивлённо вскинул брови.

– А, вы ещё не в курсе… конечно, мы же отключили вам Интернет. Ваш так называемый президент неожиданно умер. Старый человек, сердце. Правительство разбежалось. Министерство обороны де факто возглавило остатки того, что пока называется Россией. Они ведут переговоры, но особой необходимости в них нет. Сейчас не подписывают капитуляций – это очень архаично, тёмные века.

– Сейчас молотками добивают? Как в палеолите?

– Это тоже своего рода архаика, но на службе прогресса. Принцип нашей цивилизации достаточно прост – если что-то работает, мы это используем. Молотки – работают. Поэтому мы это используем. Это своего рода культурный сигнал для тех, кто понимает в чём дело. Я случайно знаю автора идеи, это человек с большим чувством юмора и огромной эрудицией. Вы сами, я надеюсь, поняли эту аллитерацию и мне не нужно объяснять. Правильно? Ну и отлично. Потому что девяносто процентов населения не смогут понять смысл и изящество идеи, но обязательно отреагируют именно так, как задумано.

– А остальные десять?

Алекс отхлебнул из стакана и откинулся, рассматривая Сашу, как только что открытую ископаемую окаменелость.

– А из числа остальных десяти процентов появляется новый вид. Новый человек. Это эволюция. Естественно, не все эти десять процентов, а только некоторые. Это число составляет только фундамент для выделения немногих избранных.

– И я что, тоже, по вашим критериям, отношусь к новому виду?

Алекс широко улыбнулся.

– Для этого вам придётся много работать над собой, Саша. Разницу между нами невозможно преодолеть за столь короткий срок. При условии хорошей работы, качественного питания, при постоянном повышении интеллектуального уровня вы достигнете определённых результатов, но вряд ли мы сравняемся – слишком разные исходные данные. Я вырос в совершенно иных условиях, воспитывался совершенно по-другому. За мной несколько поколений обеспеченных, хорошо образованных предков. Я знаю их вплоть до того момента, как они стали фигурировать в исторических хрониках, ещё в Европе. А вы… уж простите, но вы даже своего прадедушку не знаете. Он, кстати, был интересный человек, с короткой и трагичной судьбой. Я потом вам как-нибудь расскажу.

Но вы не расстраивайтесь. Шансы у вас, конечно же, есть и это очень хорошее предложение, которое делают далеко не всем подряд. Я не заставляю давать ответ прямо сейчас. Времени у нас хватает. Сейчас вас отведут в медицинский блок, где вы получите всё лечение, необходимое по протоколу. Потом поговорим снова. Я же обещал, что этот разговор будет продолжен.

Пискнул вызов на рации. Алекс поднёс микрофон к губам, сказал неразборчиво. Быстро, как будто ждал за стенкой, появился высокий, плотный, чернобородый мужчина.

– Игорь, отведите нашего гостя в блок восемнадцать. Ему там назначат лечение, а вы будете его сопровождающим. Смею надеяться, что он станет вашим коллегой.

Саша поднял глаза на Алекса, потом перевёл на Игоря. Высокий, загорелый. Прямой, греческий нос, чёрные волосы, слегка вьющиеся. Одет в тактическую дорогую униформу без знаков различия. На шее болтается пропуск с фото и штрих-кодом. В глазах явно читаемое превосходство уверенного и хорошо устроенного человека. Что-то балканское в чертах лица: такая характерная спесь, соединённая с мелочной хитростью, помноженная на жадность. Золотое шитьё поверх гнилого сукна, ржавая сабля в ножнах, покрытых сусальной позолотой. То ли румын, то ли болгарин. Впрочем, какая теперь разница.

Блок номер 18 обнаружился недалеко, буквально за поворотом. Там Егорову сделали две инъекции в плечо и бедро, сняли почерневшие от грязи бинты, прилепили вместо них широкие пластыри. Боль сразу стала отступать. Потом отвели в другой блок, по внутреннему, светлому коридору. Там мягко работал кондиционер, стояли две раскладные кровати. У входа сидел щуплый азиат в полной амуниции, держа автомат на груди. Игорь что-то дружелюбно болтал, помогая улечься в постель, но Саша его плохо слышал. Видимо, начали действовать лекарства. Он уснул мгновенно. Тело успокаивалось, отходило, словно размякало в тёплой ванной. Не сдавался только мозг. Там саднила незаживающая рана. Она зудела и всё время показывала одну и ту же картинку: кучу наваленных друг на друга мягких ещё, не окоченевших тел, которые сгребал с серого асфальта юркий погрузчик. Из самого низа кучи высовывались две длинные женские ноги. Обе ноги были босые, неестественно белые, ровные. Неподвижные.

* * *

Спал он всего минут пять. То, что снилось с такой завидной регулярностью, давно уже не беспокоило. Разбудил его ровный, тяжёлый гул из-за низких облаков. Не было видно, что там такое летит в небе, но это что-то летело на юг, в сторону Киева. Летело страшное, злое железо, которое методично превращало испоганенный, осквернённый город в груду щебня и расплавленного железа, неравномерно перемешанного с трупной трухой и пеплом. Столбы сияющего пламени вычищали всю скверну, всю грязь с берегов Днепра.

Ракеты со спецзарядами, выравнивали городской пейзаж, обрушивали туннели метро и бетонные убежища, сплющивали забившихся в них военных и гражданских, чиновников и простолюдинов, женщин и мужчин. Подпрыгивали в Печерских катакомбах нетленные мощи православных святых, мелко сыпалась с потолка труха, крестились у открытых гробов иереи и схимники, смиренно шепча молитвы. Иссохшиеся лики праведных мужей бесстрастно смотрели вверх, сквозь толщу земли, и серые, тихие мотыльки, обеспокоенные странным шумом, кружились над мигающими лампадами в танце, известном только им.

Такие же удары обрушились на всю линию обороны, на все точки дислокации украинской армии. Не было никакого спецназа и никаких хитрых планов. Только злое, тяжёлое железо, вслед за которым гремели танковые траки и бухали промокшие берцы пехоты. Разбегались от горящих казарм немногие, оставшиеся в живых, обожжённые, скрюченные, кричащие от боли и ужаса, не понимающие, за что на них с неба обрушился этот кошмар.

Радист группы бегло набирал текст на сенсоре, быстро читал ответы и снова бойко постукивал пальцами. Над матово светящим дисплеем склонился и командир.

Алекс не спал. Он внимательно следил за командиром, словно пытаясь разобрать по губам, что они с радистом говорят друг другу. Его мучила боль и неопределённость. Он, безусловно, слышал глухой гул и вполне понимал, что это рвётся с таким звуком. Он уже понял, что ситуация повернулась не туда и всё идёт не так, поэтому что-то быстро пересчитывал у себя в уме.

Командир распрямился, с хрустом покрутил шеей, наклонился вбок, вперёд, назад, разгоняя кровь. Неспешно подошёл к Алексу, достал пистолет и без слов выстрелил тому в лоб. Голова будто подпрыгнула и упала набок. В сыром воздухе сразу распространился густой запах крови и резкий, чистый – пороха. Потом командир помог Саше встать, разрезал пластиковый хомут.

– А… поиграть же?

– Да смысла нет. Что мы, кошки, что ли? Я доложил, решение приняли. Нет смысла его таскать за собой. Нового он ничего не скажет, его подвиги и так известны. Сейчас вертолёт за нами будет. На базу пока, там отдых и следующий выход. Всё уже, игрушки кончились. Решения приняты по всем направлениям.

– Мы в Киев?

– Ну туда чуть позже. Скорее всего, уже после войны и дезактивации. Собственно, фронта, как такового, уже нет. Да, кстати. Команды мы теперь получаем от Временного исполняющего обязанности главы государства.

– А президент?

– А президент на заслуженном отдыхе. Да и какая тебе разница, кто отдаёт приказ на истребление сверхчеловеков? Главное, что команды такие теперь поступают.

Послышался стрёкот вертолётных лопастей. Машина вынырнула совсем неожиданно, над самыми вершинами деревьев.

Внутрь погрузились быстро. Труп Алекса брать с собой не стали. Когда взлетели, на развороте, Саша заметил, как среди голых стволов метнулись лёгкие, вытянутые тени. Их полёт провожала взглядами стая бродячих собак. Видимо, разбежались из ближайших сёл, подальше от громких и страшных звуков. Ну, голодными теперь не останутся.

Гул винтов, молотящих над корпусом воздух, неожиданно успокаивал. Снова потянуло в сон.

* * *

Когда Саша вышел из забытья, боль в руках и спине была словно облачко, тающее под лучами солнца. На стоящем рядом с кроватью стуле лежал новенький iPаd. Включился он от его отпечатка в окошке сканнера. Сеть здесь была предустановлена и вполне работала.

– В Москве приступила к работе Временная комиссия правительства Северной Евразии…

Короткое видео. Красная площадь. Много полиции. Стоят большие автобусы. Из них по одному выходят люди, редкой цепочкой идут в направлении Мавзолея.

– Сопротивление оккупационных сил России в Украине сломлено окончательно, массовая сдача в плен окружённых боевиков. Передовые украинские части и силы НАТО вошли в Ростов-на-Дону и Воронеж. Объединённая эскадра ЕС находится в прямой видимости Санкт-Петербурга.

– Нет надобности в переговорах с бывшим российским правительством, поскольку его уже не существует.

– В Приморье продолжаются локальные столкновения экспедиционного корпуса японских сил самообороны и отрядами НОАК, занявшими Владивосток и Уссурийск.

– Генеральная ассамблея ООН…

– ЮНЕСКО…

– Лига Арабских государств…

– Главным представителем Северной Евразии в генеральном консульстве, в Лондоне, назначен Анатоль Шагал.

– Ядерные силы бывшей России полностью нейтрализованы и больше не представляют угрозы мировому сообществу, благодаря успешно проведённой 10 лет назад операции. Сегодня бывшему генерал-полковнику ВКС РФ была вручена Президентская медаль Свободы.

– На Театральной площади в Москве, многонациональный народ Евразии приветствует освобождение от вековой тирании русского шовинизма…

– Представители таджикской культурной автономии по указанию нового мэра Москвы Алима Агалакова патрулируют улицы города в отведённом им секторе…

– Ичкерия, Кабарда, Черкесия и Дагестан объявили о своём суверенитете и направили официальные обращения в ООН.

– Российские сепаратисты несут огромные потери, оказывая сопротивление войскам НАТО в центральных областях страны…

Саша отложил планшет. Вместо азиата у выхода теперь сидел очень широкий в плечах негр. Он меланхолично жевал крекеры и, низко наклонившись, смотрел в своём телефоне что-то интересное. Быстрая английская речь то и дело сменялась какофоний восторженных возгласов. Автомат он прислонил к стулу, а каску вовсе снял, положив у ноги.

Саша встал, сунул ноги в тапочки, в которых его и привезли сюда. Внутри было некое странное ощущение полноты. Он словно сиял изнутри, голова гудела колоколом, сердце колотилось. Негр, конечно, всего этого не увидел. Для него Саша так и выглядел, как есть – местный белый, исхудавший, блеклого, серого цвета с отросшими, клочковатыми волосами. Глянул не него равнодушно и снова уткнулся в телефон.

Главное, чтобы не было резких движений. Ноги были слабоваты, но вполне себе ходят. Шаги нужно делать размеренно, даже чуть шаркая. Ещё пару шагов. Ещё. Теперь быстро присесть. Лишь бы не зацепиться. Так. Схватить крепко. Резко вверх. И прикладом вниз, ещё резче.

Голова у негра при ударе нырнула вниз, так, что он носом ударился в собственный телефон. Что-то хрюкнул нечленораздельно. Взгляд снизу-вверх, расширенные, непонимающие глаза, красные ниточки в желтоватом белке. Так. Приклад лёгкий. А теперь вот так, как той самой, архаичной дубиной. И ещё раз. И ещё. Череп крепкий. Кожа на коричневой башке лопнула, брызнула кровавыми брызгами. Хрустнула кость.

Столь динамичные усилия сразу сказались плохо. В глазах потемнело. Саша поднял опрокинутый стул, уселся на ещё тёплое, пластиковое сиденье. Чёрная туша лежала неподвижно, раскинув руки и тихо хрипела. Сразу такого бегемота не кончишь. Но стрелять рано.

Он посидел полминутки, прикрыв глаза. В голове стучало и гудело. Потом встал, обтёр автомат простыней. Оглядел себя, всего забрызганного кровью. Ну что ж, осталось всё равно не много… Коллиматор, конечно, разбился. Остальное, правда, вполне рабочее. Саша передвинул флажок предохранителя и передёрнул затвор. Вылетел золотистый, красивый патрон и упал на постель.

Из разгрузки, кое-как ворочая негра, смог достать только один магазин, зажал его подмышкой. Перекрестился и пошёл к выходу.

Удача должна быть на его стороне. Когда всё плохо, когда самый край, всё – дно, включается тайный механизм удачи и всё получается. Его блок и госпитальный были рядом, соединяясь переходом. А в госпитальном был только медик. Тот самый, что делал инъекции. Он слышал, как в палате был шум, упало что-то тяжёлое, но не понял, что происходит. Увидев прямо перед собой окровавленного человека с автоматом в руках, шарахнулся, сбив стойку с разным докторским стеклом. Саша вскинул ствол и выпустил короткую очередь. Попал. Теперь дальше.

Вот выход. Перед блоком никого нет. Но там, рядом, уже пошла суета. Конечно, нештатная стрельба. Саша побежал. Ну ему так казалось. Шаркая тапками по вытоптанной траве, он, скорее, быстро хромал в ту сторону, где была палатка Алекса.

И удача не обманула. Алекс вышел ему навстречу сам. Быстро присел, неуловимым движением выхватил пистолет. Всё-таки он действительно был почти сверхчеловек. Движения были точными, очень мгновенными, сбалансированными. Они выстрелили одновременно.

И у Алекса посреди высокого, красивого лба появилась чёрная дырочка. А у Саши ничего не появилось. Алекс выпрямился в рост, секунду простоял и упал во всю свою длину на спину, продолжая, впрочем, цепко держать пистолет.

Сзади заорали, уже бежали в его сторону. Загремел тяжёлый «браунинг» с крыши бронемашины. Саша повернулся в ту сторону, прицелился от бедра, собираясь встретить бегущих к нему джиай длинной очередью, но вдруг почувствовал, что в нём поднимается от ног тяжёлая, тупая сила, бьёт густой, чёрной массой в голову. Пули прочёсывают этот угол полевого лагеря, рвут тонкие стены модулей, разбрасывают осколки ящиков, консервов, куски человечины. Пули не понимают разницу между видами человечества и одинаково рвут любое тело, что обычное, что сверхчеловеческое. Безжалостные пули гудят в воздухе над Сашей, но он уже не слышит их. Он оседает на колени, роняя автомат, и видит, как вспархивает с травы бабочка с крыльями, раскрашенными в чёрное и оранжевое.

Он отчётливо видит её овальные, чёрные глаза, слышит даже бесстрастное хлопанье крыльев и сам проникается этим безмятежным полётом. Он поднимается выше и выше, чуя пьянящую лёгкость и абсолютную свободу.

Потом, когда к телам подошли, оказалось, что у пленного русского нет ни единой раны. Он умер сам. От напряжения лопнуло сердце. Податливое, мёртвое тело казалось серой оболочкой, пустой и никому не нужной.

Глаза, полностью выцветшие, смотрели прямо в небо, но ничего не отражали.

Негр в медблоке умирал долго и мучительно. Он слышал, как тренькают сообщения в планшете, но прочитать их уже не мог. Боль от расколотого черепа разливалась по всему телу. Сил хватало только на то, чтобы едва сгибать пальцы, погружённые в натёкшую кровь. А сообщения всё тренькали и тренькали. Это был омерзительно нудный звук, но поделать уже ничего было нельзя.

– Ядерная атака на Восточное побережье США. Предположительно, в ряде штатов, в том числе и округе Колумбия, сработали заранее заложенные атомные фугасы.

– Системой NORAD зафиксирован массированный пуск российских ракет. Атомная опасность! Атомная опасность!

А это уже не планшет. Это из рации идёт циркулярное сообщение скороговоркой.

– Внимание! Всему персоналу занять места в укрытии. Воздушная тревога. Воздушная тревога.

Где-то уже летит тяжёлое, злое железо. В траншеи, в яму к пленным кубарем прыгают латиносы и азиаты, негры и местные, светловолосые янки и брюнеты из Калифорнии. Во все стороны от лагеря мчатся через поля джипы и бронетранспортёры. Успеют? Может, кто и успеет.

Игорь тоже прыгает в яму, вместе со всеми, вместе с пленными, вместе с янки в сером пикселе, вместе с юными отморозками из Новой полиции. Прижимается всем телом к ровному откосу, закрывает голову обеими руками, стискивает собственное лицо меж локтей, пытается стать как можно меньше. Близко-близко перед ним ползёт по земле толстенькая, волосатая гусеница, никуда не торопится, заползает ему на штанину, изгибается. С отвращением он стряхивает её, бьёт кулаком, разбрызгивая зелёные внутренности. А снизу лезет ещё одна, потом ещё. Гул в небе становится громче, разрывает воздух небрежным движением. Игорь, всё ещё втискиваясь в землю, с трудом поворачивает голову набок и смотрит вверх одним глазом. В небе над ним, высоко, кружит беззаботная бабочка с яркими крыльями.

Летит в небе злое железо, несёт в себе пламя, гром и смерть, летят рядом, упакованные в контейнеры тысячи стальных флешет, готовых устремиться вниз, пронзить пространство рядом с бабочкой, поднимающейся всё выше и выше, вверх…

* * *

Сашу разбудили только тогда, когда стали трясти всерьёз. Он разлепил веки, будто склеенные ото сна. Ничего не понял. Явно был день, но почему день? Лицо, склонившееся над ним, было совершенно незнакомо. Круглая, толстая харя, залысины, коричневые волосья мелкими завитками. Лицо разевало свой широкий рот и издавало звуки.

Я ещё в вертолёте? Или меня убили? Кто ты такое?

– Гуманитарщики приехали, говорю тебе! Гуманитарщики! Да просыпайся ты уже, иди встречай! Ты ж сам весь мой мозг ложкой выел про них. Саня! Слышишь?!

Морда была Гаврюхина. Он вспомнил. Но это было не в Сочи. Совершенно определённо не в Сочи.

Это был не вертолёт. Не медблок. Не яма. Так. Спальник подо мной. Руки, ноги… всё целое. Он сел, потёр лицо ладонями. Потом поднялся, вышел на воздух из завешанной одеялом комнаты. Располага была непривычно пуста.

Солнце садилось. Его уже не было видно, но красный отсвет из-за деревьев бросал на облака розовые пятна. Далеко за посёлком резко бабахнул миномёт. Потом ещё раз. На севере, далеко за линией железки, горели в Бахмуте развалины, пуская чадный дым в низкое небо.

У дальнего конца длинного двора суетились возле белой «газели» бойцы в зелёном пикселе.

Бесшумно и неторопливо пролетела бабочка, вся в чёрно-оранжевом, будто георгиевская лента. Покружила над Сашей, села на провода, которые тянулись с узла связи. Сложила и расправила крылья, снова сложила. Повернулась и принялась бесстрастно рассматривать его выпуклыми, чёрными глазами.

То, что было и что есть сейчас, существовало одновременно. В глазах бабочки отражались и ядерные всполохи, и закат солнца жаркой, сочинской ночью. Отражался и он сам, капитан Егоров, всем своим небритым лицом, бросивший престижную службу и ушедший в ополчение в мае четырнадцатого года.

Они чувствовали друг друга, как единое целое. На этом месте только они вдвоём были абсолютной реальностью. Он кивнул ей. Бабочка качнулась на месте, повернулась боком и взлетела, описывая широкие круги в стремительных сумерках.

Он знал это и раньше, всегда знал, но никогда не произносил вслух. Эти слова были абсолютной истиной, они были истинны и непреложны. Он поднял голову и произнёс негромко, провожая взглядом исчезающе яркую, цветную точку в воздухе:

– Мы будем жить вечно.

Потом набрал в грудь воздуха и заорал на весь двор:

– Мы! Будем!! Жить!!! Вечно!!!

Захохотал от счастья.

От белой «газели» в его сторону обернулся Гаврюха, услышавший что-то знакомое, из старой, прежней жизни. Так счастливо мог смеяться когда-то только один человек на свете, его старый друг, Егоров Саша.

Совсем близко кружила одинокая бабочка, медленно поднимающаяся в широко распахнутое небо.

Двор был пуст.

Об авторах

Михаил Афонин. Коты Джона Юза

Михаил Афонин живёт и работает в Донецке. Прозаик, поэт, литературный критик, редактор. Участник коллективных литературных сборников: «Час мужества», «Воля Донбасса», «Юзовка. Сталино. Донецк» и других, изданных в РФ, ДНР и ЛНР. Член Союза писателей ДНР (республиканское отделение Союза писателей России).

Алексей Ивакин. Не мое кино

Алексей Ивакин в августе 2012 года переехал из Кирова в Одессу. С февраля 2014 – активист Антимайдана, ветеран Куликова поля. В марте 2015 года был арестован СБУ и депортирован в Россию. В феврале – июне 2017 служил рядовым расчёта ПТА 14 батальона «Призрак» Народной милиции ЛНР. С октября 2018 по октябрь 2019 года командовал Ротой допризывной подготовки 4 бригады Народной милиции ЛНР в «Призраке» (отряд «Волчата»). Отмечен медалью ЛНР «За боевые заслуги». Лауреат премии «Серебряное перо Руси – 2014» за рассказ «Приказа нет».

Иван Донецкий. Дорога

«Иван Донецкий» – псевдоним Валентина Пехтерева, врача-психиатра по профессии. Родился и живёт в Донецке. Автор книги «Мама, если не я, то кто? (художественно-публицистический дневник)», изданной в Донецке в 2019 году. Публиковался в журнале «Берега» и других региональных изданиях. Член Союза писателей ДНР.

Татьяна Столярова. Домой

Татьяна Столярова. Педагог, преподаватель биологии из Донецка. Член Союза писателей ДНР. Руководитель и организатор заседаний Клуба любителей фантастики в Донецке. Участница фестивалей «Звёзды над Донбассом». Обширное интервью с автором было опубликовано в центральной газете «Аргументы недели».

Анна Матвеенко. Паспорт

Анна Матвеенко родилась и живёт в городе Донецке. Учитель биологии. Является членом Союза писателей ДНР. Публиковалась в альманахах и литературно-художественных региональных изданиях Республики Крым, Донбасса и России (в журналах «Алтай», «Огни над Бией», «Крым» и других). Участница III Литературного фестиваля для детей и молодёжи (Астрахань, 2023).

Станислав Кочетков. Причастие

Станислав Кочетков – член Союза писателей ДНР, живёт в Донецке. По образованию филолог (пять лет преподавал в средней школе, более десяти лет – в вузе). В настоящее время работает в IT-сфере. Среди увлечений – альпинизм, горный, водный, парусный, вело и автотуризм. Автор публикуется на ряде сетевых площадок, таких как «Проза.ру», интернет-журнал «Самиздат» и др.

Валерий Поволяев. Позывной «Север»

Валерий Поволяев – известный советский и российский прозаик, журналист. Заслуженный работник культуры РСФСР, заслуженный деятель искусств Российской Федерации. Член Союза писателей СССР с 1974 года. Лауреат Государственной премии Российской Федерации имени Маршала Советского Союза Г.К. Жукова в области литературы и искусства. Работал заведующим отделом «Литературной газеты», заместителем главного редактора журнала «Октябрь», председателем Литфонда России, главным редактором журналов «Земля и небо» и «Русский путешественник». В настоящее время является председателем московского пресс-клуба (при Центральном Доме работников искусств – ЦДРИ), председателем Федерации спортивной литературы России. Многолетний автор издательства «Вече», автор свыше 20 изданных книг. Ряд произведений переведён и издан на английском, немецком, французском, арабском, датском и других языках.

Виталий Волков. Пёс

Международный обозреватель, эксперт по Центральной Азии и по Центральной Европе. Чуть менее тридцати лет прожил в ФРГ, более двадцати лет работал в одном из крупных немецких СМИ. Сейчас, после возвращения в Россию – главный аналитик фонда «Наследие Евразии». Писатель, лауреат премии им. Ф.М. Достоевского Союза писателей России, автор романов «Век Смертника», «Кабул-Кавказ», «Туркменка», «Выстрел в Вене» и др.

Евгения ШирокаяЛяшко. За Русский мир

Выездной концерт; Операция Z; Герой; Сёстры;

Иваныч; Отец Пётр; Бабушка Оля; Поезд Победы; Клад; Хранители памяти; Три матери

Передний край

Только вперёд; Мелодия свинца; Оставаться человеком; По доброй воле; Слово; Герои не умирают

Второй фронт

Экзамен; Покрова́ Z; Феечка; Тепло для Победы; Попасть за ленточку; Рулят баранкой и словом; Патруль Чести

Евгения Широкая-Ляшко – автор трёх десятков книг, лауреат и дипломант ряда региональных конкурсов: «Кубань Литературная» (г. Краснодар, 2022), «Астрахань – это моя земля, 2022», литературного конкурса «Звёздное перо – 2022. Конкурс имени Г. Кольцова» (г. Кашира Московской области), Краевого литературного фестиваля «ZOV Победы» (г. Краснодар, под эгидой КРО СПР). Дипломант Конкурса журнала «Эколог и Я» (г. Гомель, Беларусь). Публиковалась в региональных литературных журналах: «Автограф» (Донецк), «Крым» (Республика Крым).

Владислав Русанов. Эффект Юза

Владислав Русанов – член Союза писателей России с 2017 года. Один из организаторов и руководителей Союза писателей ДНР. С 2002 года публикуется в периодических изданиях: «Человек и наука», «Химия и жизнь», «Порог», «Просто фантастика», «Искатель». Редактор-составитель сборника гражданской поэзии Донбасса «Час мужества» (обладатель специальной премии в номинации «Поэзия» Московской международной книжной ярмарки 2015 года). Отдельные книги выходили в издательствах «АСТ», «Эксмо», «Астрель-СПБ», «Крылов» и др. Выступает как художественный переводчик (в том числе – произведений Артура Конан Дойля). Десять книг с его переводами выпущены в издательствах «ЭКСМО», «Азбука», «Домино М».

Геннадий Горелик. Карловка

Геннадий Горелик – член Союза писателей ДНР, волонтёр. Автор-исполнитель, популярный блюзовый музыкант, участник и один из основателей группы «Дикий мёд». Широко представлен записями песен на популярных видеохостингах, а также прозаическими произведениями на сетевых литературных площадках. Активно участвует в тематических телепрограммах, даёт интервью СМИ о событиях на Донбассе. Депутат Верховного совета ДНР. Проживает в Донецке.

Андрей Кокоулин. В городе N

Андрей Кокоулин живёт в Санкт-Петербурге. Публиковался в журналах «Фантастика и Детективы», «Реальность фантастики», в антологии «Этот добрый жестокий мир», в нескольких выпусках альманаха «Полдень, XXI век». С 2009 года является постоянным участником (в том числе становился финалистом, призёром и лауреатом) сетевых конкурсов фантастических рассказов: «Колфан», «Золотая чаша», «Коллекция фантазий», «Фант-Лабораторная работа» и др.

Игорь Лысый. Свора

Игорь Лысый живёт в Донецке. Как указывает в автобиографии: «…работал водителем, администратором, рекламщиком, «челночил» в Польшу, служил охранником в магазине. В 2001 году открыл рекламное агентство и возглавляю его по сей день…» Автор выступает в жанре поэзии и авторской песни. В 2023 году участвовал в Фестивале поэзии и авторской песни «Муза Новороссии» (г. Молодогвардейск, ЛНР). Рассказы размещены на ряде сетевых ресурсов.

Артур Черный. Двенадцать

Артур Чёрный – псевдоним Валерия Терентьева, бывшего майора ФСИН, начальника отряда исправительной колонии № 5 ГУФСИН России по Красноярскому краю. Член Союза писателей России, автор книг о Чечне: «Комендантский патруль» («ЭКСМО», 2007; «ЭКСМОПресс», 2010), «Ночной патруль», «Мир Всем Вам». А также книги о событиях на Донбассе: «Последняя Патриотическая» (издана «АСТ» в 2023 году, в том числе и в виде аудиокниги). Активно печатается на страницах регионального литературного журнала «День и ночь».

Кирилл Часовских. Гниль; Корректировщики; Младшая сестра; Другой кофе; Время бабочек

Кирилл Часовских служил в МВД Крыма, в системе уголовного розыска. После выхода в отставку стал художником-графиком: с 2009 по настоящее время участвует в коллективных выставках (в том числе до 2022 года – в Германии и в Австрии). Автор эмблемы общественно-политического движения «Партия Новороссия». С июня 2014 года участвовал в боях за Саур-могилу. Принимал участие в событиях по становлению ДНР. С 2015 по 2020 год являлся офицером госбезопасности МГБ ЛНР. С апреля 2022-го – офицер диверсионно-разведывательного отряда «Центр», участвовал в боевых действиях в районе г. Изюм. Публиковался в российских литературных журналах, рассказы вошли в ряд коллективных сборников.

Примечания

1

Ариель Шарон – создатель израильского карательного спецотряда 101 и армейского спецназа, командир десантных частей армии обороны Израиля. Во время Шестидневной война командовал танковой дивизией, прорвавшей фронт на Синае, а в ходе войны Судного дня силами танковой дивизии осуществил дерзкое форсирование Большого горного озера и Суэцкого канала и окружение армии египтян на их территории.

2

Ямэ – команда остановки действия в японских боевых искусствах.

3

Тадж-Бек – резиденция президента Амина в Кабуле, со штурма которой началась советско-афганская война 1979—1989 годов.

4

«Русское государство обладает тем преимуществом перед другими, что оно управляется непосредственно самим Богом, иначе невозможно понять, как оно существует» – фраза, авторство которой приписывается знаменитому русскому военному инженеру и военачальнику немецкого происхождения, победителю Данцига и Очакова, генерал-аншефу Бурхарду Кристофу Миниху. На самом деле эти слова, скорее всего, принадлежат его сыну Иоганну Эрнсту Миниху, главному директору таможенных сборов Российской империи при Екатерине Второй.

5

Песня группы «Воскресенье» «Ночная птица», слова К. Никольского.

6

«Лепесток» – противопехотная мина.

7

Душегубка – специальный грузовой автомобиль, использовался немецко-фашистскими захватчиками во время Второй мировой войны для убийства людей путём удушения их газом.

8

«Музыканты» – одно из прозвищ ЧВК «Вагнер».

9

УРС – управляемый реактивный снаряд.

Content

Дмитрий Федотов
Фронтовое причастие. Люди и война

Предисловие

Часть первая Люди и война

Михаил Афонин

Коты Джона Юза

Алексей Ивакин (Вятка – Одесса – Луганск) (13.08.1973—18.08.2020)

Не мое кино

Станислав Кочетков

Причастие

Валерий Поволяев

Позывной «Север»

Виталий Волков

Пёс

Часть вторая Герои времени Z

Евгения Широкая-Ляшко

За русский мир

Выездной концерт

Операция Z

Герой

Сёстры

Иваныч

Отец Пётр

Бабушка Оля

Поезд Победы

Клад

Хранители памяти

Три матери

Передний край

Только вперёд

Мелодия свинца

Оставаться человеком

Слово

По доброй воле

Герои не умирают

Второй фронт

Экзамен

Покрова́ Z

Феечка

Тепло для Победы

Попасть за ленточку

Рулят баранкой и словом

Патруль Чести

Часть третья Война и люди

Владислав Русанов

Эффект Юза

Геннадий Горелик

Карловка

Андрей Кокоулин

Украинские хроники

В городе N

Артур Черный

Двенадцать

Кирилл Часовских

Гниль

Корректировщики

Младшая сестра

Другой кофе

Окопный кофе

Штабной кофе

«Конторский» кофе

Время бабочек

Об авторах

Примечания