Фаворит-3. Русский флаг.

Глава 1

«В сражении само по себе численное превосходство не дает преимущества. Не надо идти в атаку, опираясь только на голую военную мощь».

Сунь Цзы

Петербург

4 июля 1734 года

Пётр Иванович Шувалов храбрился. Было видно, как у моего противника подрагивают колени, но больше никаких признаков того, что он волнуется, не наблюдалось. Впрочем, и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя куда как лучше. Если меня боятся, значит, я уже на изрядную долю прошел путь к победе. Я человек, который уже побывал под пулями в прошлой жизни, и в этой случалось. Свои эмоции и свой страх я умел подавлять. И даже чувствовать чужой.

Но расслабляться было нельзя. Даже новичок может случайно, да царапнуть шпагой расслабившегося мастера.

Мы разделись. В камзоле, конечно же, фехтовать не стоило, даже в таком удобном и качественном, как я себе пошил. Так что оказался в рубахе, которая моментом намокла и прилипла к телу. Не самое приятное ощущение, но куда как менее раздражало, как полные воды сапоги. У меня что? Порвались сапоги? Чего так лихо воду набрали, что ступаю, и она хлюпает?

Мой соперник не скрывал своего раздражения и брезгливости. Погляди-ка, какой чистоплюй! Ступил в грязь и, несмотря на то, что сейчас нам драться, платочком вытер сапог. А чем тогда я буду кровь вытирать со своей шпаги? Свой платок марать не хочу. Мне в него сморкаться-то не комильфо. Красивый, в кружевах. Елизавета подарила несколько своих платков. Говорила, что так нужно, что я ее рыцарь, а она… Та, кого этот рыцарь «рыцарит». Но платки красивые.

— Господа, не угодно ли будет примириться? — задал необходимую по протоколу фразу Александр Иванович Шувалов.

Нам примиряться было неугодно. Даже если об этом попросила Елизавета Петровна. Была бы она была императрицей, так, может быть, я и рассмотрел бы просьбу. Но идти на поводу у всего-то любовницы, пусть и той, что считается первой красавицей России — это уже ни в какие ворота не лезет. Пока она мне хоть в чём-нибудь существенно не помогла, воспринимать её всерьёз я намерен не был. Либо её время ещё не пришло, чтобы Елизавета просила за меня, либо вовсе не придёт. А пока что она сама в такой роли, что непонятно, кто кому вообще способен помочь.

Нет, мне с ней хорошо. Приятно, ничего не скажешь. Вон и платочки подарила. Греет душу. Можно высморкаться в них в такую, постоянно дождливую погоду.

— Начали! — прозвучала команда, и мы сошлись.

Чёрт низкорослый! Как только мы начали поединок, Пётр Иванович Шувалов моментально атаковал меня, причём в направлении раны на плече. Ну, в таком случае мне даже будет проще, с этической точки зрения. Пусть только попробует возмущаться, когда пустят первую кровь не от благородного пореза шпагой, а после удара кулаком или ногой. Он первым начал играть грязно.

Шувалов напирал на меня. Его финты не были какими-то сложными комбинациями. Все предсказуемо, хотя и вполне могло быть деятельно, если бы плечо болело больше, чем нынче. И отвлекало тем самым меня.

Назвать Петра Ивановича фехтовальщиком у меня не повернулся бы язык. Думаю, что мы с ним находились примерно на одном уровне в этом навыке, которому пока далековато было до искусства.

Но я отступал, и делал это намеренно. Вот шуваловская шпага направляется в мой корпус. Делаю шаг назад и отвожу клинок противника. Затрачиваю на это минимальное количество энергии. Шувалову же приходится намного больше растрачивать себя. Тем более, что он то и дело заваливается. Ему нужно делать резкие движения на раскисшей земле, порой откровенно скользкой. И чтобы устоять, нужно также затратить силы, удержать дыхание, концентрацию. Все это сложно, когда и километра пробежать не можешь, чтобы не задохнуться. Не могу даже представить себе, чтобы Шувалов бегал.

На то и был мой расчёт. Сразу видно, что противник вовсе не уделяет внимания своей физической подготовке. Уже через секунд тридцать боя Пётр Иванович заимел отдышку. А дыхание, что в рукопашном бою, что в фехтовании — важнейшая составляющая.

Вот ещё один выпад моего противника, и его попытка вновь добраться до моего больного плеча. Уже привычно ухожу вправо, разрываю дистанцию. Понятно, на что была главная надежда, расчет Петра Ивановича. Он посчитал, что моё ранение сыграет ключевую роль в нашей схватке.

Бил по слабому месту.

— Господа, прошу прерваться! — сказал Пётр Иванович, опуская шпагу и тяжело дыша.

— Но куда же, мы только начали! — отвечал я.

Конечно же, нельзя давать своему противнику возможность перевести дух, подумать над своей тактикой. Элементарно отдохнуть и восстановить дыхание. Зря, что ли, я гонял Шувалова по кругу?

Секундант моего противника, Александр Иванович, посмотрел на меня взглядом ненавидящим. Он явно понимал, что вот-вот — и его брат будет наказан. Причем, даже если и дать отдохнуть, все равно его быстро нагонит усталость, и дыхание вновь собьется.

Может быть, я и дал бы шанс Петру Ивановичу. Тем более, что я не хочу его убивать. Да и то, что он благородно отложил дуэль, предоставляя мне возможность подлечиться… Вот только эти атаки в район больного плеча я счёл бесчестными. Так почему же тогда я буду растрачивать своё преимущество?

Ещё с полминуты длилась, не меняясь, та же картина поединка: Шувалов напирал, я всё уходил от его сумбурных атак, заставляя противника все больше заваливаться. Уже видел, что и без применения своих приемов могу одолеть. Противник вымотан, а я дышу ровно, контролирую ситуацию. Пётр Иванович явно начал нервничать.

И тут я взорвался. Вряд ли мои атаки можно было считать эталонными. Но орудовал я клинком настолько быстро и часто, насколько это было вообще возможно. Почти прошли две заготовки, которые мы отрабатывали с Манчини.

Да, Шувалов отвёл эти атаки, но они не прошли даром. Он растерял концентрацию, и сейчас, казалось, словно оглоблей работал, а не клинком. Даже в какой-то момент он перехватил оружие двумя руками. Ага! Ручки-то нужно тренировать в первую очередь, как и кисти рук.

— Хух! — словив на контратаке Шувалова, я от всей своей дворянско-пролетарской души ногой влепил противнику в челюсть.

Глаза Шувалова закатились, и он, словно памятник оболганным героям, которого тащит веревками безумная толпа, свалился спиной назад, разбрызгивая вокруг себя воду из лужи.

— Прекратить! — истошно заорал Александр Иванович Шувалов, не замечая грязи, уже бегущий к своему брату.

Я присмотрелся. Точно не убил. Глубокий нокаут, не более того. Ну, может, недельку-другую кашу поест вместо мяса. Да ему и полезно будет.

— Я получил сатисфакцию. Будет ли угодно господину Петру Ивановичу Шувалову продолжить? — спросил я.

И протянул руку всё ещё лежащему и стеклянными глазами вопрошающему, что это вообще было, Шувалову.

— Впредь, господин Шувалов, я не хотел бы видеть в вас своего врага, — сказал я.

Шувалов взялся-таки за мою руку. Я помог ему встать, а Александр Иванович подхватил брата под руки.

— Не считаете ли вы, господин Норов, что одержали победу не совсем честным образом? — не сразу Александр Иванович Шувалов решился задать этот вопрос.

Проигравший всегда будет искать причины своему поражению, оправдываясь.

— Стоит и мне тогда в ответ задать вопрос о честности поединка, уважаемый секундант. Больше половины атак Петра Ивановича приходились на место моего ранения — вы ведь не станете с этим спорить? Боюсь, что прямо сейчас моя рана начинает кровоточить. Но я ещё раз, господа, уже в последний раз, предлагаю закончить на этом нашу дуэль и рассмотреть возможность если и не дружбы, то благоприятных отношений, — уже более требовательным тоном сказал я.

повисла небольшая пауза, которую нарушил сам Пётр Иванович, уже более-менее приходящий в себя, лишь только держась за явно ушибленную, как бы не сломанную, челюсть.

— Я принимаю вашу дружбу. Тем более, что об этом попросила меня Елизавета Петровна, — и он ещё раз протянул мне руку, которую я пожал.

Отлично — закрываться женщиной. Впрочем, у меня не так много возможностей для реализации своих проектов, чтобы сейчас называть вещи своими именами. Шуваловы пока что мне нужны, я ведь уже придумал им применение.

— В таком случае, господа, у меня к вам будет одно предложение. Не хотите ли вы принять участие в открытии в Петербурге нового для нашего Отечества вида трактира? Тем более, что у меня уже есть замечательный управляющий на него? — сказал я, имея в виду Марту.

— Трактир? Сие — не дворянское занятие, — сказал голосом смертельного больного человека Петр Иванович Шувалов.

— Так сие и не трактир будет, в том разумении, что есть нынче. Я завтра же пришлю к вам своего солдата. Он принесет бумаги. Там все расписано. Сие будет лучшее место для благородных людей в Петербурге. И мы с вами, господа, будем в нем хозяевами. Найдется же у вас пятьсот рублей? Не думаю, что более нужно. Столько же и я дам, — сказал я.

Уверен, когда Шувалов прочитает, что именно я предлагаю, то будет воодушевлен.

Ну, это если Петр — действительно думающий человек, в чем у меня были сомнения, только когда от него прозвучал вызов.

— Однако скажите. Вы ли убили Лестока? — неожиданно спросил Александр Иванович. — И в доме его живете нынче.

Наверное, прежде чем начинать дружбу, он решил расставить все точки над «i».

— Нет. Клянусь честью. Пусть и сия особа, как оказалось, супротив Отечества нашего козни строил. А я служу России и не допущу подобного ни от кого, — сказал решительно я.

И ведь не солгал ни в чем. Не я же его на самом деле убил.

После мы поговорили уже более деловито, как бизнесмены. Хотя я могу только догадываться, как они разговаривают. Наверное, как и все люди, но только видят перед собой не личностей, не человеков, а существ, которые либо принесут прибыль, либо же бесполезны.

За два дня до того момента, как я уеду в направлении Москвы и дальше, к башкирским землям, нужно было бы успеть найти место для будущего ресторана, что уже проблема, за такое время нерешаемая. Не то, чтобы его открыть и выучить официантов. Так что существует сейчас только проект, бизнес-план, как я это вижу, ну и сама концепция работы. Даже рецепты некоторых блюд предлагаю. Несложных, но явно в этом времени очень интересных. Чего только стоит «Селедка под шубой» или котлеты по-киевски, пожарские котлеты, гурьевская каша.

Однако уверен, что если из Петра Ивановича фехтовальщик аховый, то как деловой человек он проявил себя и в иной реальности, и в этой сможет. Потому с меня — концепция, частично деньги, великолепная управляющая, которая уже сама по себе будет привлекать клиентов. Ну, а с Шуваловыми всё это воплотиться в жизнь должно и без моего непосредственного участия.

Они ещё не графья, не те знатные вельможи, которыми могли бы стать в иной реальности. Так что не думаю, что такое дело будет каким-то уроном чести для этих двух господ, явно пока не купающихся в роскоши.

Уже через час мы сидели в одном из трактиров, из тех, где подают то самое модное какао. В такую погоду, когда уже продрог и вымок, самое то — выпить горячего, густого какао. Правда Шуваловы, как и Саватеев, еще пили горячее вино. Но я не собирался употреблять алкоголь.

Завтра — также нелегкий день. Нужно провести ревизию всего закупленного. Проверить, как справился Смолин с моим каптенармусом. Отчитывались, что все по списку закупили. Даже я давал сто рублей свыше того, что полагалось на роту в связи с отбытием в Оренбургскую экспедицию.

А давали не так уж и мало. Так сказать, по двойному тарифу. Вот только в эти деньги уже была заложена взятка полковой службе интендантов. И можно много говорить про то, что нельзя давать взяток, чтобы не плодить взяточников. Да, так и есть. Но я перед отъездом в такие места не желал получить солонину с червями или разбавленную водой водку, дырявые одеяла и так далее, по списку.

Выдадут-то все, никто не станет давать меньше, чем положено. Это уже серьезное нарушение.

Вот только получу я продукты, которые выкину еще до приезда в Москву. И чем кормить солдат? Специально ли складируют интенданты плохие вещи и тухлую еду? Смолин божился, что ему показывали бочки с солониной, где и мяса почти нет, сплошные черви и ужасная вонь. И это стоит на балансе полка. На секундочку… Гвардейского Измайловского полка.

Очень надеюсь, что Миних хоть какой порядок наведёт. Это как же можно воевать, если такое снабжение! На бумагах пусть и малые порции, но они есть, и можно прожить. По факту…

Я возвращался домой в неизменном сопровождении пяти солдат. На дуэль я их оставил. Правила такие, что нельзя никому знать о поединке, кроме тех, кто в нём непосредственно участвует. Еще и медикус должен быть, вроде бы. Или пока это правило не действует? Но солдатам там не было места.

А вот в иных случаях… Я могу уже, как минимум, на пальцах одной руки назвать тех, кто был бы заинтересован в моей смерти. Начиная с того же Ушакова Андрея Ивановича, главы Тайной канцелярии розыскных дел. Он мог бы убрать меня уже потому, что я знаю о заговорщицкой деятельности его пасынка, Степана Федоровича Апраксина.

Знал я, что и капитана фрегата «Митава» Пьера Дефермери разжаловали до лейтенанта на год, чтобы проявил себя и через то вернул чин. Мог он точить на меня зуб? Да. Ну и далее, по списку.

Так что лучше я буду с охраной. Все равно редкие прохожие принимают меня и моих солдат, как вполне обыденный патруль правопорядка в Петербурге. Тем более, что не видно в темном плаще, какой у меня чин.

Вот мы уже прошли Зимний дворец. Не тот шикарный Эрмитаж. Иной, но, кстати, заслуживающий выжить в будущих строительных планах города. Было бы неплохо мне встретиться с Петром Михайловичем Еропкиным. Говорят, что он — человек просто необычайно обширных знаний. Но главное, он архитектор Петербурга, по сути — главный в деле строительства города. Есть мне что ему сказать.

Да многим есть что сказать, на самом деле…

Посидели в трактире даже душевно. Есть такое у мужиков, когда настоящая дружба начинается с драки. Но это всё преходяще, а нормальным людям нужно держаться вместе.

Петр Иванович, конечно, не кажется мне идеальным. Но он, хотя бы деятельный. Пышет энтузиазмом открыть ресторан. Загорелся проектом, когда я, на примере того трактира, где мы и сидели, показывал, как вижу такое заведение, где было бы не стыдно останавливаться и самой государыне.

И за дело я теперь спокоен. Петр Иванович уже прикидывал, какое помещение можно выкупить, к кому обратиться за помощью в снабжении, где закупить тарелки, в том числе и пару наборов фарфоровых, пусть и не самых лучших. Если гнаться за самым тонким и роскошным, только на фарфор может пойти две трети выделяемой на проект тысячи рублей.

Договорились, что завтра, с самого утра, Петр Иванович, если только не будет так болеть челюсть и рука, которую он при падении подвернул, придет ко мне и познакомится и с проектом на бумаге, и с Мартой, нашей управляющей.

Я то и дело оглядывался. Хоть и не ночь, а было темно из-за пасмурной погоды. Питерский дождь не переставал лить на голову воду.

Чуйка завопила во мне, когда мы уже были в полукилометре от дома. Не знаю даже, почему. Кусты вырублены, дождь идет, в такую погоду и злой хозяин собаку на двор не выпустит. Но… Последние строения перед достаточно большой поляной у арендуемого мной дома казались подозрительными. Когда я уезжал, тут не было этих двух телег, поставленных на поленья и без колес.

Вот что. Сено… какой это хозяин в такой дождь не выгрузит сено хотя бы под навес?

— Приготовьтесь! — приказал я, и мы начали проверять заряды в пистолетах и ружьях.

Сперва я услышал щелчки взводимых курков, не наших. И не только я услышал, но и мои охранники. А потом из сена показались и дула фузей.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучали выстрелы, а меня прикрыли собой два солдата.

Сколько в них попало свинца, не понять. Но… наповал оба.

— Командир! — закричал чуть отставший сзади Бичуг, бывший старший моих сегодняшних охранников.

Стреляли из-за тех телег и сена. Там стали появляться пороховые облака. Судя по всему было три, может, и четыре стрелка.

— Бах! Бах! Бах! — три выстрела прозвучало, а потом еще три, со вторых пистолетов.

Это моя охрана отвечала. Стреляли споро, даже метко. Три фигуры нападавших разбойников вывалились из-за повозок. Двое из бандитов упали замертво, один же упал, стал орать и корчиться на выложенной булыжником мостовой.

У него было ранение в живот, кровь быстро вытекала, окрашивая воду в лужице в алый цвет. С таким ранением не выживают, но сейчас он ещё может достать свой пистолет, который я видел за поясом бандита, и выстрелить.

— Хех! — Бичуг, подоспевший к нему, прекратил страдания неудачливого нападающего.

— Бах! — прозвучал еще один выстрел из-за телег.

Мимо. Туда сразу же рванули два солдата и быстро приголубили оставшегося нападающего.

— Слева! — закричал я, увидев стволы ружей, направленные в мою сторону.

Ах вот как всё задумано… Те, что только что стреляли в нас — они только отвлекали. Заставляли разрядить наше огнестрельное оружие.

А теперь нас будут убивать.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучали выстрелы слева.

Я был готов принимать свинец, даже стал боком, словно на дуэли на пистолетах. Но впереди меня резко появился Бичуг. Он и принял удар, линь коротко вскрикнув при этом. Как же так! За меня умирают люди, закрывают собой… А пришли убивать меня. И, похоже, что в этот раз у меня умный противник. Все рассчитал.

И уже следующий выстрел — мой… в меня.

Глава 2

«Всякий, кто хоть раз заглянул в стекленеющие глаза солдата, умирающего на поле боя, хорошо подумает, прежде чем начать войну». Отто фон Бисмарк

Петербург

4 июля 1734 года

— Бах! Бах! — звучали выстрелы.

Я всё ещё держал перед собой Бичуга, нашпигованного свинцом. Он не проявлял признаков жизни. Выходит, я действовал бесчестно, не пытаясь его спрятать, прикрываясь уже мёртвым человеком, отдавшим за меня свою жизнь. Но чтобы отомстить и похоронить и тех, кто на меня напал, и тех, кто заказал меня, я должен выжить!

Чтобы отблагодарить всех, кто пошел за мной, поверил мне, отдал жизнь за меня. А пока оставался на ногах я и еще один солдат. А, нет, упавший, получивший ранение в глаз и навылет, выживший чудом, солдат возвращался в бой.

— Бах! — он же и выстрелил в ту сторону, где уже всё пространство заволокло пороховыми дымами и ничего было не разглядеть.

Туда стрелял, влево, где была основная группа нападавших. Кто же это так грамотно работает против меня? Я хочу посмотреть этому выродку в глаза…

Даже если голова при этом будет отделена от тела.

— А-а! — заорал ещё кто-то, когда выстрел раненого солдата нашел свою цель.

Минус один. Мы всё же начали огрызаться. Я извлёк из ножен шпагу. Выстрелы прекратились. Но это отнюдь не значило то, что от нас отстали. Приходило время ближнего боя и холодного оружия.

— А-а-а! — с криком из-за угла вылетели пятеро.

Я сразу же левой рукой достал из-за пояса пистолет.

— Бах! — прозвучал мой выстрел, сметая первого нападавшего. Он падает под ноги второму, и тот заваливается, кубарем катится к моим ногам. Бандит не ждёт, пытается подняться, опираясь на руки, но я делаю шаг вперёд.

— Ха-а! — на выдохе прокалываю череп неловкому бандиту.

Меня загораживают сразу двое солдат. У одного выколот глаз, другой легко, но ранен в руку, в левую, в правой же он уже держал шпагу.

Звон стали сменяет грохот выстрелов. Нападающие явно работают саблями неумело. Двое из них и вовсе были с топорами. Но мой человек, что ранен в глаз, уже заваливался, получив обухом топора по голове. Но герой также взял свою жертву, в последний момент успев проколоть грудь одного из нападающих.

Его жертва давала возможность достать ещё один пистолет, и я не мог этим не воспользоваться.

— Бах! — прогремел выстрел. Ещё один противник сражён.

Промахнуться с трёх метров было бы преступлением.

Я уже слышал топот подбегающих людей. Дежурная смена бежала со стороны моего дома. Так что нужно было лишь продержаться. Тянуть время, отбиваться, не идти на прорыв.

Я занял глухую оборону: мы стояли спина к спине с последним из оставшихся в живых моих солдат. Трое бойцов и старший смены, Бичуг, лежали теперь замертво и не подавали признаков жизни. Самих татей оставалось пятеро, из коих один был изрядно подранен, но проявлял стойкость.

Удивительная история, тут и грамотная засада, и мотивированные бандиты. Они уже потеряли больше половины от нападавших, но не бегут. Да кто же вы такие?

— Господин хороший, будет тебе ховаться за спины других. Я греха лишнего на душу брать не хочу. Отпусти служивого, неча ему живот свой класть за тебя, уже идущего на Суд Божий! Не убежишь, и не надейся. Пуля, она куда как справней и быстрее летит, чем шпагой ты будешь махать и мух отгонять, — сказал вышедший из рассеивающегося порохового дыма незнакомец.

Он держал меня на прицеле сразу двух пистолетов. И стоял-то в метрах десяти, не больше. И понятно, что главарь, а не было сомнений, что он — главный среди нападающих, не промахнётся. Было бы у меня пространство для манёвра, то я попробовал бы уйти с траектории полёта пули.

Но мы были окружены.

Он был одет почти как дворянин, даже и с весьма недешевой шпагой. Голос зычный, сабли, как ватажник, не носит, и стоит так твёрдо — не снесёшь.

Рядом со мною он был бы невысок, а так среднего роста. Но в плечах… ох и широк! Сам коротко стрижен, бороды нет, только лишь заметна щетина..

В темноте я не видел его взгляда, но чувствовал в этом наемнике силу. И пусть южный говор он прячет под столичным «аканьем», есть в нём что-то изначальное. Донской самородок. Есть такое, когда видишь мужика и понимаешь — не стоит его дразнить. Нет, не из-за страха, а только лишь потому, что тот не отступит, а уж за одно это возьмёт с тебя полную цену. Но это так… если бы мы встретились на пляже и спорили о политике.

Сейчас же иначе. Засада была нешуточной, много людей полегло. И я готов и умереть, и убивать.

— Командир, уходи, я прикрою тебя! — шепнул мне солдат.

Вот так коротко и просто — такое проникновенное самопожертвование. Спину обдало жаром от этих простых слов, и я даже не обратил внимания на то, что боец обращается ко мне на «ты». Все мои охранники, которые сейчас жертвовали собой, чтобы я жил, в один миг стали мне родными братьями. Пусть обращаются, как угодно.

Я должен им, а долги Норовы отдают.

— Вместе уйдём. Тяни время! — шепнул я в ответ.

Кто сегодня должен дежурить в доме? Фрол Фролов, его смена — и с ним еще пятеро бойцов, двое из которых — каптенармусы, занимающиеся переписью имущества, что закуплено для похода. Но и они проходят, как и остальные, боевое обучение и не должны быть робкого десятка. А этот фурьер, Фрол, — весьма способный, инициативный. Так что можно ожидать от него правильных действий.

— Бах! — прозвучал выстрел сзади и чуть сбоку.

Я уже научился распознавать оружие, из которого стреляют. Это был выстрел штуцера. Началась вторая часть Марлезонского балета. Потанцуем!..

— Бей! — закричал я и первым ринулся в атаку к ближайшему бандиту, отвлёкшемуся на своего главаря, заваливающегося на бок.

Правильно стреляли. Выявили главного — и теперь вся банда в замешательстве. Он же для них божок… Секта, не иначе. Если сейчас не драться, то точно проиграем им.

Сразу же, совершив укол шпагой одному бойцу и попав куда-то ему в бок, я наотмашь бью тяжёлым, на самом деле, не рапирой какой, клинком по голове ещё одного противника. Мой соратник, оставшийся боец, взял на себя ещё двоих и сдерживает их, уже опомнившихся и напирающих на него.

— Бах! Бах! — прозвучали ещё два выстрела.

Это уже были пистолетные. Значит, помощь очень близко, но отвлекаться и смотреть за спину, где там Фрол и его ближние бойцы, я не стану. Есть более актуальные занятия.

И тут, с ходу, к нам на помощь, в сражение сразу же врубились ещё два бойца. Подоспевшая подмога смутила нападавших еще больше. И вот один из бандитов дрогнул. А-а! Он побежал!

Это воодушевило меня, будто новую силу влило в ноги и руки. Казалось, что эти-то — точно умрут, но без приказа главаря не сдвинутся с места. Но природный инстинкт самосохранения, как видно, работает даже на таких вот адептов.

— Живьём взять! — прокричал я, отбивая в сторону шпагу главаря бандитов.

Он, раненый в живот, всё равно пытался достать меня. Причём именно шпагой, которую держал вполне уверенно. Да кто же ты? Возможно, из каких-то дезертиров.

Был бы из казаков — наверное, сабельку бы имел. И все равно, шпага — не его оружие.

— На! — со всей силы я ударил главаря ватаги ногой в голову, а после добил ещё одного подранка, который хотел прийти на выручку главному этой ватаге.

Полз, будучи раненным в пах и ногу, но продвигался на помощь своему главарю! Удивительное самопожертвование и верность! Мне стоит все же сохранять голову холодной и понять, что за человек попался мне на пути. Явно не обычный, раз и засаду сделал такую, что я должен быть убитым, если бы не прикрывался своими солдатами. Грамотно сработал.

Его, наверное, подвело только некоторое самолюбование, разговорчивость. Скучно было? Решил покрасоваться передо мной и еще в благородство сыграть перед своими? Солдатика пожалел?

Осмотрев вокруг пространство и не найдя больше никаких врагов, я, пока главарь лежал без памяти, хотел просто плюхнуться на мостовую, распластаться и лежать, смотреть на дождливое небо, и чтобы капли дождя смывали с меня всё это напряжение, которое я только что пережил. Всю чужую кровь. Горечь же от утраты лучших из бойцов ни дождем не смыть, ни огнем не выжечь.

Тяжело воевать самому, но ещё тяжелее терять соратников, своих бойцов, отдающих собственные жизни за то, чтобы продолжал жить я.

И разве я могу после таких жертв жить только в удовольствие, не совершая блага для других людей и не достигая великих целей для всего Отечества? Смерть государевых слуг может быть оправдана только лишь одним — величием Отечества, его славой. И то, она на совести командиров и их позор, если жертвы напрасны.

Я быстро подошёл к одному из лежащих в неестественной позе, подмяв под себя ноги, солдату, проверил у него пульс… Тщетно. Второй… Тоже мертв, да живому так голову не повернуть.

С великой надеждой я посмотрел на Бичуга. Мало ли, может быть, и после множества пуль, обращенных в мою сторону, но принятых на себя фурьером, он еще выживет. Бывают же чудеса на белом свете! Я и сам тому пример: чудо и то, что я вовсе в этом времени, реальности; и то, что я выжил после такой переделки.

Но… Ну же… Где пульс? Где признаки жизни? Нет. Бичуг был мёртв.

Третий боец… К нему я подходил, моля Господа Бога, чтобы хотя бы он оказался живым…

И только потом, когда и этот солдат был признан мной мертвым, я, в новом мундире, не жалея его, сел на мостовую. Все, все мертвы. Оставался в живых только я и тот солдат, который также предлагал отдать свою жизнь за меня.

Всё, что происходит вокруг, всё, что происходит внутри меня — это не игра. Мне дана вторая жизнь? И я её не ценю, сходу врубаясь во всевозможные переделки и интриги?

Но ведь иначе это не жизнь, это прозябание. Это всё равно, что потерять эту самую жизнь. Для праздного ли существования я в этом мире — или для того, чтобы сделать что-то поистине важное, судьбоносное, правильное и великое для людей и для страны⁈

— Ваше высокоблагородие, вы не ранены? — спросил меня Фрол, который вернулся с погони и приволок одного подранка для разговора.

— Нет, — приходя в себя, набираясь решимости, сдерживая предательски прущие из глубин души слёзы, отвечал я. — Допрашивай подранков. Да так… — я сжал кулак и показал Фролу, а тот кивнул. — Однако не убей раньше времени. Мне еще их главе Тайной канцелярии Ушакову отдавать!

А сам подумал о том, что не получилось бы смешным до кровавых соплей, если я приведу Андрею Ивановичу его же людей.

— И еще… Фурьер Фролов, подготовить мне всё, что известно об убитых солдатах! Если у них родственники, или с каких деревень были набраны. За каждую жизнь, что была отдана за меня, я буду платить. Когда местью, а когда и звонкой монетой, чтобы хотя бы там, — я посмотрел на серое дождливое небо, — откуда будут взирать на нас эти достойные воины, никто не сказал, что Александр Норов не платит по своим долгам.

Говорил я нарочито громко, обещал и выплаты, и память. И говорил я искренне, как и думал. Но было в этом разговоре и другое: я говорил так, чтобы иные тоже не раздумывали в бою, а выполняли свой долг перед Отечеством, передо мной, как командиром. И знали, что и они получат свои почести, свое отпевание в самом дорогом и освященном храме Петербурга. Что поминки будут такими, что каждый поесть вдоволь и выпьет положенное по традиции. Ну и…

— Список будет нашей роты. Список бессмертных, которых поминать станем на каждом празднике. Чтобы их души приходили к нам и радовались нашим успехам, нашим подвигам. А мы им говорили об этом, — сказал я, вспоминая про «Бессмертный полк» — каждый раз вышибающее светлую слезу мероприятие из будущего.

— А! А! А! — мы все услышали женский крик, доносящийся со стороны моего дома.

Я также повернул голову и увидел, как, лишь в одном накинутом халате, что я только вчера подарил Марте, девушка бежала с двумя пистолетами к тому месту, где только что произошла кровавая драка. Воительница, так её мать!

И хотелось даже улыбнуться, умилиться такой картине, подумать о том, что эта женщина сейчас была готова вступить в смертельный бой, чтобы только меня защитить. Но улыбка не получалась. Вряд ли что-либо сейчас смогло бы меня развеселить. И даже эта рыжая бестия, растрёпанная, с развевающимися по сторонам огненными волосами — и она сейчас не способна потушить мою горечь утраты. Но порыв мной был оценен.

Отвлекшись от Марты, я все же расставил акценты.

— Норов всегда платит по своим долгам! — прошипел я, некоторое время не отрывая взгляда от погибших, и пошёл навстречу к Марте, чтобы эта дурочка, чего доброго, ещё не нажала на спусковой крючок и не выстрелила.

*  *  *

— Норов, ты будешь по долгам платить? Сто семьдесят три рубля уже должен, — выговаривал Александру Норову Иван Янович Бачевский, держатель одного из трактиров, где всегда шла игра.

— Отдам я долг! Слово чести даю! — уверенно, как будто бы и сам верил в то, что говорит, сказал Александр Матвеевич Норов.

— Да где же ты возьмёшь? Уже часть казны экспедиции проиграл! Али ты думал, что я не знаю, откуда у тебя серебро? — Бачевский пнул ногой связанного Норова.

— А не боишься, что я брату своему всё расскажу? — с вызовом выкрикнул Норов.

Иван Янович рассмеялся так, что три его подельника, бывшие всегда серьёзными, не позволявшими себе даже ухмылки, и те стали кривить свои рожи, пробуя смеяться.

— Что сделает твой плюгавый и лысый брат? Сергей Матвеевич его зовут? Так я знаю, где он живет, все знаю, — сквозь смех спросил Бачевский.

Но в следующий миг его улыбка сменилась задумчивой гримасой. Норов… А ведь эту фамилию он слышал, не только когда наблюдал за азартной игрой Александра Матвеевича. Да, тогда еще удивился, что фамилия распространенная. И что есть Норов авантюрист, игрок и мот. А есть тот, о подвигах которого говорят люди.

— А тот гвардеец, что отплясывал на балу у Императрицы, да что пользует Елизавету Петровну, ну и корабль хранцузский потопил, часом не в родственниках у тебя? — настороженно спросил Бачевский через некоторое время.

— Так и есть! Брат мой. Я ж о нем и говорю! И вот с него, с Александра Лукича Норова, ты можешь взять все деньги. Я знаю, что они у него есть. Он же казну польскую привёз Государыне. Стало быть, что и сам туда залазил. Как же без этого? — Александр Матвеевич Норов посчитал, что у него появился шанс удрать от Бачевского, который славился тем, что каждый долг всегда выбивать умел.

Ходили и такие слухи, что этот беглый литовский шляхтич — а, скорее всего, и не шляхтич вовсе, а, как многие в Речи Посполитой, приписывающий себе это сословие — может и убить человека, если тот имеет многие вины перед Бачевским. И сейчас разговор происходил в подвале большого трактира, который принадлежит Бачевскому. А это могло означать, что Норов, Александр Матвеевич, не факт, что выйдет от сюда.

И, наверное, сложно представить такого человека, который больше всего за последний год насолил Бачевскому, чем Александр Норов. Тот, у которого отчество — Матвеевич.

— Расписку пиши! Дабы брат твой деньги за тебя отдал. Я тебя пока отпущу. Но знай, что я доберусь, а коли удерешь, найду, хоть бы и в Аду, когда по соседству черти нас жарить будут! Ежели уедешь в экспедицию, и долг мне не возвернёшь до часу! — сказал Бачевский, показывая жестом, чтобы Норова развязали.

Иван Янович не был таким глупцом, чтобы связываться с гвардейцем и вот так же действовать, как и с Александром Матвеевичем Норовым. Чтобы приходить к капитану гвардии, вязать его и требовать деньги? Бачевский понимал, что подобного демарша ему не простят. Самого Ивана Яновича, как и его людей, всех в один миг в землю закопают, а трактир сожгут.

А вот подойти к гвардейцу и предъявить записку от родственника… Это дело. Еще бы сделать так, чтобы кто иной из сослуживцев, ну или из посторонних дворян, засвидетельствовал факт… Это будет урон дворянской чести — не оплатить долг своего родича.

— Число-то не пиши! — поспешил сказать Бачевский Норову, который, поджав нижнюю губу, старательно выводил буквы.

— Сколько писать? Двести рублей? — Александр Матвеевич прекрасно понял, что хочет сделать Бачевский.

— Двести пятьдесят пиши! Знаю я, что государыня не меньше чем двумя тысячами рублей поблагодарила твоего брата, — усмехался Бачевский. — Надо же! Герой — брат поганца!

Ему действительно показалось, что это — отличный ход, ещё и немного заработать на гвардейце. Важно только сделать так, чтобы ещё кто-то, кроме капитана Александра Лукича Норова, знал о том, что его родственник, Александр Матвеевич, должен большую сумму денег, но не может её отдать. И тогда, чтобы не опозориться в обществе, гвардеец обязательно отдаст деньги.

Ну а что Бачевский? Ну он же в своём праве. Карточный долг отдать — дело чести. И что ещё делать, если у одного Норова, у которого отчество Матвеевич, этой чести не наблюдается. Остаётся уповать на то, что другой — Лукич — человек порядочный и благородный.

Глава 3

«Тяжело в учении, легко в бою!»

А. А. Суворов

Петербург

5 июля 1734 года

— Ваше высокоблагородие, отбыл этот подлюка. Прикажете догнать и изловить? — спрашивал сержант Кашин, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

За ним, словно детки за папкой, стояли сразу два плутонга солдат. Все пылали праведным гневом, все хотели изловить Линара. Услышал я среди солдат даже разговоры о том, как именно этого саксонца следовало бы казнить. Оказывается, в моей роте служат ещё те массовики-затейники.

Я не сразу ответил. Да, очень хотелось изловить саксонца. Отомстить за тех солдат, что вчера положили свои жизни. А всё почему? Теперь-то уже понятно. То ли приревновал меня Линар к племяннице императрицы, то ли речь не столько о чувствах и эмоциях, сколько о расчёте — стремлении не утратить своего политического веса. А через постель с Анной Леопольдовны — и этот самый вес приумножить в скором времени.

— Убежал этот гад, скорее всего, в Польшу. Рыскать по всей Речи Посполитой, чтобы его выискивать, нам и не позволят, и не стоит этого делать, — сказал я. Немного подумав, добавил: — Никуда он от нас не денется.

И всё-таки России такой фаворит, каким мог бы стать Мориц Линар, не нужен. Это же надо — я ещё не был уверен в том, кто именно сделал заказ на моё убийство, ни одной угрозы не вымолвил и не написал, а саксонец подался в бега. Ну а тот, кто убегает… кто убегает — подтверждает свою причастность. Это трусость, уход от проблем посредством бегства. И что будет, когда придут проблемы? Да он сбежал бы и в момент вноса на руках Елизаветы Петровны всего-то тремя сотнями гвардейцев.

— Найдем и отомстим! — пообещал я. — Но у нас нынче и без того хватает дел.

Всё-таки приходится откладывать отбытие в Москву ещё на два дня. Так как нужно было с достоинством похоронить погибших, а также собрать урожай, пока «погода» благоприятствовала.

Дело в том, что на следующий день, ещё до обеда, я стал получать письма, в которых чаще всего меня заверяли в дружбе и в том, что, если понадобится помощь, я могу рассчитывать на того человека, чьей рукой было написано письмо.

Елизавета — ясно. Она и письмо прислала, и о встрече, скорее, меня предупредила, а не спросила только лишь, возможно ли любовное рандеву. Признаться, моя рыжая Марта подарила мне такую незабываемую ночь любви, так умело избавляла меня от стресса, что — куда там Елизавете Петровне! Но всё же встретиться с цесаревной и приголубить придётся. Впрочем, тут мне себя урезонивать долго не нужно. Да и скоро предстоит долгое воздержание.

Прислал письмо и Ушаков. И пусть написал Андрей Иванович больше в требовательном тоне, мол, я должен предоставить ему все сведения о нападении, какими обладаю — из написанного я смог вычленить и то, что глава Тайной канцелярии не виновен в покушении на меня.

Ну да ладно, я-то уже знаю, за чьи деньги меня хотели убить.

Кстати, насчёт денег… Естественно, казну банды я изъял. Раскололся не главарь, он оказался еще тем крепким орешком. Но вот двое его подельников, оставшихся в живых, молчать не сдюжили. И мы взяли малину. Одно это уже было своего рода местью. И никто не скажет, что Норов утерся. Нет, восемь трупов прибавилось к тем бандитам, что были сброшены в общую яму без отпевания.

И было в бандитской казне почти три тысячи рублей. Пять сотен будут переданы родственникам погибших солдат. Получится, что семьи, которые, если так можно сказать, уже вычеркнули ставших солдатами родственников из своей памяти, неожиданно получат для себя целое состояние, если оценивать крестьянскими потребностями.

Сто двадцать рублей — это добрый конь, хороший дом, корова и несколько свиней, кур с два десятка. То есть — полноценное, вполне обеспеченное крестьянское хозяйство.

И пусть мои бойцы видят, как я беспокоюсь за них и отдаю должное всем, кто за меня умирает. Такими действиями я смогу создать из роты такое сообщество, сплочённую команду, которая сможет решать даже очень сложные задачи.

— Ваше высокоблагородие, ещё одно письмо доставили, — сказал Кашин, протягивая мне лист бумаги.

Отчего-то я нетерпеливо брал это письмо, еще и не рассмотрев, от кого оно. Писала Анна… Та, которой придумали ужасное отчество «Леопольдовна». Или только у меня есть некоторые ассоциации не совсем серьёзные с этим именем? Кажется, что оно «кошачье».

Анна Леопольдовна написала, что она обеспокоена моим состоянием здоровья, желает мне выздоровления, а также найти всех виновных. И далее, и далее… А ведь я не ранен. Она, возможно, считает, что я уже на грани жизни и смерти? Ну так недавно и лежал я почти что без памяти. Вот только частичная амнезия была связана с тем, что я предавался чувствам и эмоциям, и любил свою… даже не знаю, кто для меня сейчас Марта.

И нарочно не придумал бы серию сюжетов, чтобы влюбить в себя впечатлительную девушку. Она думает обо мне. Потом обязательно узнает, кто покушался на мою жизнь. Порыдает в подушку по своему саксонцу, да будет теперь думать обо мне. Хотели Бирон с императрицей меня свести с Анной Леопольдовной, наверняка, считая, что связи никакой не будет, так как я на поводке. У них это получилось.

Я думал, что в те дни, что я ещё здесь, меня всё-таки затаскают по различным разбирательствам, тот же Ушаков потребует что-то рассказать под протокол. Но ошибся. Никому, по сути, и не нужно было заниматься разбирательством в деле о моём покушении.

Напротив, Ушаков даже потребовал, чтобы я не порол горячку, не искал Ленара.

Я прекрасно понимал, что саксонца мне не отдадут. Это — дело политическое. Убить саксонского, по совместительству уже считай, что и польского дворянина — скандал серьезный. Почти уверен, что едва я уеду в башкирские земли, Линар обязательно вернётся в Россию. Когда поймёт, что опасность для него миновала, и возьмёт даже, возможно, какие-то гарантии безопасности у русской Императрицы.

Это политика, а она — дело грязное. А ещё политика часто заставляет временно ослепнуть или же, напротив, увидеть то, чего нет на самом деле. Думаю, что в отношении Линара русская политика временно чуть-чуть ослепнет.

Но я обязательно найду возможность — и отомщу. Прощать и забывать такие нападения нельзя. И без того получается так, что я всё ещё не принял решение, что мне сделать с этим самым Лапой — Кондратием Лапой, который был исполнителем заказа на мое убийство.

Да, мои люди требуют крови Кондратия, как и двоих его побратимов-бандитов. Если рядовых членов банды я не то чтобы не пощадил, но и организовал им публичную казнь, то Кондратий…

— Что? Повод мне только дай — как бы я тебя не порешил прямо здесь! — сказал я, когда в очередной раз пришёл в подвал дома, где держали Лапу.

Мы с ним были только вдвоем, я хотел еще раз посмотреть на него. Увидеть то, что заставляет меня не убивать этого человека.

— Хотели бы, ваше высокое благородие, так порешили бы уже давно. А всё ходите вокруг меня да высматриваете нешта, — разбитыми в кровь губами, вися на дыбе, говорил бандит.

— В том ты прав. И вопрос не в моём желании. Я-то хочу тебя уничтожить, — говорил я, действительно ходя с задумчивым видом вокруг бандита.

За всё то, что учинили он и его люди, стоило бы живьём кожу снять с этого Кондратия. Но я чувствовал в нём иную силу… Ну вот уверен, что дай немного больше сил Кондратию — то Булавинское восстание показалось бы игрой в песочнице. Этот сильнее и хитрее Пугачева, большой воли и решительности человек.

Есть в нем какая-то внутренняя мощь, а также разум. Причём такой, что если выучить Лапу, то он бы мог стать и очень удачливым, мудрым казачьим атаманом, и даже в науке чего-то добиться.

И почему получилось так, что я нашёл подобного человека, но вынужден думать о его казни? Такой характер. Такая сила. И такой невероятный типаж!

— Ух! — влепил я Лапе кулаком в ухо.

— Благодарствую, ваше высокопревосходительство! И ручки свои не убоялись замарать об меня, грешного, — явно кривясь от боли, Кондратий храбрился.

А удар такой силы в ухо — очень болезненный. Я присмотрелся к нему, прищурив глаз.

— Если отпущу тебя, что делать станешь? — спросил я, принимая очень сложное решение.

— Заказ повинен исполнить. Коли серебро взял — за него должен ответить, — произнёс, насколько мог, ровно Кондратий Лапа.

Профессионал, твою мать! Мне вспомнился фильм с Жаном-Полем Бельмондо, где ликвидатору заказали африканского диктатора — и он всё-таки выполнил заказ, но уже когда этого диктатора убивать никто не хотел.

— Я всё же думаю, что ты умнее, чтобы опять стараться меня убить, — с ноткой разочарования сказал я.

— Так вы, ваше высокоблагородие, и не предложили ничего для мыслей иных. Просто так отпускать меня — то вам не с руки. Значит, повинен я теперь по-вашему что-то сделать. И вы можете не верить в мою честь и слово, но они живы и тверды у меня. Не такие, как у вас, благородий, но честным человек может быть даже и тот, что татьбой промышляет, — говорил Лапа.

А я смотрел ему в глаза и думал, что всё-таки буду его отпускать с тем, чтобы впоследствии использовать.

— Хочешь узнать, зачем ты мне нужен? Тогда слушай…

Я искал того человека, который стал бы разрабатывать на моих землях у реки Миасс золотые месторождения. В том, что такой человек должен быть в какой-то мере даже бандитом — я не сомневался. Это же будет своего рода Дикий Запад. Явно попробует кто-нибудь на зуб такого управляющего. Ну и золотоискателей под своим началом нужно держать в ежовых рукавицах.

Так что управляющий должен быть таким паразитом, с которым можно будет договариваться и которому будет понятна выгода — долгосрочная, а не сиюминутная. И он не убоится принимать жесткие решения, если кто не будет следовать условиям договора или воровать примется.

Золото Миасса находится сейчас на таких землях, где до конца и непонятно, у кого я их должен вообще купить. И вовсе сам факт покупки тех земель не будет означать ровным счётом ничего для тех людей, тех племён, которые рядом с Миассом кочуют.

Поэтому для Петербурга у меня должен быть хоть какой документ, что я купил земли. Да и эти две тысячи рублей, которые нужно «отмыть», должны быть задействованы. А потом нужно уметь защитить своё, наладить порядок и принимать золотодобытчиков, не давая возможности разгуляться им и лить кровь.

Кондратий, как я на него посмотрю, на такую роль более всего подходит.

— Неужто разум у вас, высокоблагородие, столь крепок, что не сердцем живёте, но умом своим? Вы же убить меня должны, — говорил Лапа, когда я уже отвязал его, дозволил сесть на лавку и даже дал воды с хлебом — то, что было в подвале.

— Я могу только одним объяснить, почему не убил тебя: чтобы мои люди посомневались, но приняли то, что ты жить будешь. Никто, кроме четверых моих людей, не знает, что саксонский посол заказал мою смерть. Я лишь объявлю о том, что перекупил у тебя заказ, что ты убьёшь тех, кто на меня охотится. Раздам денег тем, кто участвовал в том бою и кто выжил.

— Хитро… Вам оно да, но я, выходит, своё слово нарушаю…

— А ничего. Если ты разумом живёшь, то нарушишь слово разок, второй — лишь бы только всё на пользу шло.

— Готов на Святом Писании и на иконе, правильной, истинного обряда, клятву принести и присягу вам. Правда, в толк так и не возьму, на что вам моя присяга? Коли клятва будет. Чай, не в солдаты к вам записываюсь. Али в солдаты?

Кондратий откусил хлеба и запил водой, и даже это делал без спешки, без нерва, надёжно держа еду в крепких, но ободранных и окровавленных пальцах так, будто не было на нём сейчас ни царапинки. Удивительно, как всё это было похоже на деловые переговоры — но в каких декорациях!

— Считай, что в солдаты. Клятвы дашь… Но знай, что ежели нарушишь… лютой смертью и сам сгинешь, и все родные твои. Я отправил уже в Москву за твоим сыном. Возьму к себе в обозные старшего. Будет все добре, он вернется, — говорил я о своей страховке.

— Вона как! Сдали дурни обо мне все? — догадался об источнике моих знаний бандит. — Я согласен на все.

* * *

Похороны погибших были пышными, и от того, что было закуплено много продуктов на тризну, поминки, пришло много человек — практически все офицеры Измайловского полка, даже некоторые преображенцы и семёновцы.

А я опять в худом деле ищу какие-то для себя плюсы. Казалось бы, похороны, я должен лишь скорбеть. Но то иррациональное, эмоциональное состояние, которое было у меня сразу после покушения, сменилось теперь деловым.

К примеру, я анализировал возможные информационные приёмы, которые в дальнейшем можно было бы использовать в свою пользу. Вот, казалось бы, не такое уж и масштабное событие: покушение на меня, а не на графа какого-нибудь, погибших всего лишь четверо, ни одного офицера, все — солдаты (а для нынешних времён это имеет огромное значение, мало ли мерло солдат). А резонанс получился огромный!

Вот я и думал, что можно бы с общественным мнением целенаправленно работать. Ещё бы иметь хоть какие-то выходы на «Петербургские ведомости» — пока единственную газету в Российской империи, и то выходящую с перебоями. Или нет — было бы неплохо иметь свою газету, и из неё формировать общественное мнение русского дворянства и мещанства.

Вот где, поистине, величайшее оружие всех времён и народов — правильно поданная информация!

* * *

Петербург

7 июля 1734

— Вот! — человек с бегающими, хитрыми глазами предъявил мне бумагу.

Я вчитался. Дал же Бог родственничка! Это была расписка кузена Александра Матвеевича Норова о том, что он должен денег.

— И что? — усмехнулся я.

— Ваш родич… Он должен мне деньги, — уже явно смущаясь, говорил Борщевский… Или Бачевский.

Запоминать фамилии разного рода проходимцев нужно только для того, чтобы после их найти и наказать. Но мне не нужно никого искать. Вот он — наказывай сколь душе будет угодно.

— У вас есть шанс просто уйти, — сказал я, предоставляя возможность Бачевскому отстать от меня подобру-поздорову.

— Но об этом узнают иные. Карточный долг… Сударь, не желаете же вы порочить свою фамилию? Скажут же, что Александр Норов долги не отдает.

— Хе! — хук справа отправил наглеца в нокаут.

— Узнаю, тать подзаборный, что говоришь на меня… Не просто убью, твои же уды засуну тебе в дышло! — я поднял за волосы шантажиста. — Все ли ты понял?

— Сразумел, — разбитым ртом отвечал мне местный бандит.

— И не приведи Господь, если станешь помышлять о мести… Я ухожу, но оставляю приказ, что и как с тобой делать. И бумагу эту забери! — я скомкал и швырнул лист в голову Бачевскому. — С того, кто тебе должен, и спрашивай. А то, что он родственник — так я не намерен за дураков платить.

Сказав это, я пошел прощаться с Мартой, давать последние инструкции, как тут жить без меня. Оставлял я, так сказать, «на хозяйстве» одного ушлого солдата, которому только два дня назад добился повышения до фурьера. Это в некотором роде нарушение устава и правил, что я оставляю пятерых солдат, тогда как предписание было отправляться в Оренбургскую экспедицию всей ротой.

Но из-за таких вот «бачевских» я вынужден идти на нарушения, списывая пятерых солдат, как больных. Все же начинает реализовываться первый мой бизнес-проект в этом мире. Вовсю идет подготовка к открытию ресторана. Даже вчера посетил трех поваров, на самом деле крепостных крестьян, которые обучены были готовить и делали это для Шуваловых. По крайней мене, майонез у них уже получается, как, впрочем, и бешамель, и тартар. Ну а иные блюда делали по моим записям.

Не скажу, что прямо шикарно, но пока что хорошо то, что оно вполне съедобно. В любом случае, когда ни в одном трактире нет и намека на изыски, лишь каши, щи, да мясо, наши блюда должны привлекать клиентов.

— Ты береги себя! По всем вопросам обращайся к Егору. Он с солдатами всегда поможет и защитит. Помирись с отцом, но не унижайся перед ним. Захочет если войти в дело, когда у тебя все обязательно получится, то можно поговорить. Двадцать долей с заработанного оставлять мне!..

— Всё уже поняла! Вы, господин Норов, лучше бы целовали меня, да покрепче… Еще раз, чтобы точно запомнила…

— Память у тебя плохая! Уже сколько раз было? Один какой могла бы запомнить! Но, хорошо, давай-ка закрепим в памяти! — сказал я и накинулся на Марту, начиная раздаривать ей десятки поцелуев.

Знаю, что девушка всю ночь прорыдала. Но… я с ней был честным, и о том, что придет ко мне Елизавета Петровна, Марта знала. А Лиза так же прощаться приплыла. Эх, сточусь я, так часто любиться. Пожалели бы они старика за сто лет жизни! Никакого уважения к старости, так и норовят.

Но и я не против.

Даже не хочу знать, каким именно местом и делом Елизавета Петровна добилась от Бирона обещания, что мне в течение года дадут новый чин секунд-майора. Это так цесаревна показала мне, что она все-таки умеет решать вопросы и что помнит обещания. Ну и ладно.

Да и не об этом я думаю рядом с нею — что может чувствовать парень девятнадцати лет от роду, когда перед ним красивая, готовая на любые плотские утехи женщина? Чины и выгоды от общения с Елизаветой все же вторичны. Ну не могу и не хочу я оставаться равнодушным, когда вижу перед собой такую манкую красавицу.

Седьмого июля тысяча семьсот тридцать четвертого года, после обеда, караван из пяти десятков возов, в сопровождении ста двенадцати гвардейцев Первой роты Третьего Петербургского батальона Измайловского полка, отправился по Московской дороге.

Шли мы споро, по-суворовски. Отправляли вперед дежурную группу из обозников. Они готовили бивуак для всех гвардейцев, включая и солдат обозной службы. Они не должны были быть нам приданы. Мол, править телегой может и гвардейский солдат. Но я настоял, и… Частью сам оплатил такую блажь, как обозная служба.

Солдат должен уметь себя обслужить, это так. Но главное для гвардейца — служба. Вот они и занимаются разведкой, охраной. Да, шли мы пока что по мирной территории, по своей земле, самой безопасной дороге в России «Из Петербурга в Москву». И сколько же тут нужно бандитов, чтобы даже не победить, а просто решиться напасть!

— Тяжело в учении, легко в бою! — слышал я постоянно уже ото всех офицеров своей роты.

Выражение столь понравилось им, что уже и где надо, и где не надо его вставляют. Впрочем, как и иные мои слова. Например, про пулю-дуру и штык-молодец…

— Бах! Бах! — звучали выстрелы на поляне в двух верстах от тракта.

И это всё мы. По-богатому мы двигались. Раз в три дня решили устраивать стрельбы. В то время, как в армии они производятся в лучшем случае раз в два месяца.

Стреляли, в основном, из штуцеров. Гладкоствольная фузея выплевывает пулю каждый раз по-разному, да и пороховые дымы при таком оружии не предполагают прицеливания. Со штуцером так можно опалить роговицы глаза. Мало того, прецеденты уже есть. Но есть у меня в распоряжении еще и шесть очков. Не увеличительных, но с прочным стеклом. В них цель может чуть размываться, но солдат не боится целиться, как и того, что после выстрела искра оставит его слепым на один глаз.

Очки — далеко не дешевая вещица, даже если мастеру не пришлось полировать увеличительные стекла. А всё потому, что в Петербурге был только один мастер-немец, который мог сделать такой элемент экипировки. И ценник он задирал так, что я хотел купить десять очков, а вышло только шесть.

Но сейчас оценили новшество, поняли, что точность и меткость стрельбы увеличилась, так что было бы неплохо приобрести еще два десятка очков. Предполагаю создать внутри своей роты команду метких стрелков, чтобы они гарантированно могли попадать во врага метров с трехсот.

Перезарядка… Вот главный бич и причина того, что снайперские группы ещё не появились в России. Кроме того, стоит нарезное оружие не просто дорого, а очень дорого. Это я брал штуцера, откуда только мог. С двух сражений у Данцига получилось взять нарезные ружья. А потом еще и выменял шесть штуцеров у своих товарищей по Измайловскому полку. Две французские фузеи-карбины шли за один штуцер.

Хотя, как я знаю историю, сравнительно скоро родится новый род войск — егеря. А может, это уже и сейчас происходит.

Разные слухи распространяются о военной реформе в Пруссии. Это же еще отец Фридриха Великого начал перестраивать прусскую армию так, что после она громила всех в Европе. Ну, разве что кроме русской армии. Но там пушки сыграли большую роль. А еще необычайное упорство и мужество русских солдат.

Но это всё далеко, а нам — идти и идти. Шесть дней — и мы в Москве. Это был если не рекорд передвижения, то явно около того. Получалось, что мы, несмотря на то, что вышли на три дня позже, уже нагнали время. Вот только перегнать не получиться. И не потому, что самогонного аппарата нет, чтобы из времени дистиллят гнать. А были у меня дела в Первопрестольной.

На сколько дней, не знаю. Все зависит от того, как у меня пройдет встреча с легендарным Нартовым, Кулибиным своего времени.

Именно к нему, ныне проживающему в Москве, словно в опале, я и направился на следующий день, как только обозначился по прибытию в Московском батальоне Измайловского полка.

Ну что? Будем двигать прогресс? Я шёл и перебирал в мыслях всё, о чем так хотел переговорить. Даешь танковую башенку! Многое можно сделать, если только господин Нартов окажется адекватным человеком.

От автора:

Попаданец в тело самого ненавистного министра внутренних дел Протопопова.

Российская Империя вернёт себе былое величие!

На серию СКИДКИ:

https://author.today/reader/206133/1790216

Глава 4

Относительно родственников можно сказать много чего… и сказать надо, потому что напечатать нельзя.

Альберт Эйнштейн

Петербург

7 июля 1734 года

— Что мне с вами делать, господин посол? — Андрей Иванович Ушаков с лицом, полным скорби, покачал головой.

Саксонский посол не спешил отвечать. Хотя ему хотелось едва ли не любым способом прекратить все это безобразие. Четыре дня назад люди Ушакова взяли под защиту Линара, но смогли предложить только это… Пожить в пыточной. Мориц Линар проникся ситуацией и со страхом ожидал, что будет дальше.

Явно Россия что-то хочет заиметь от ситуации, или же лично Ушаков. Но что? Варианты есть.

— Господин Ушаков, что вам от меня нужно? — наконец, набравшись решительности, спросил Линар.

— Сущую малость, господин посол, сущую малость… Вы пообещаете России Курляндию. Ну и еще, так… по мелочам.

— Что? Лучше уже казните! Это же крах моей политической карьеры. Мне не простят такие обещания. А вы… Ведь это не слова, Россия не преминет ими воспользоваться. Лучше казните!

— Я? Да бросьте, господин посол, зачем же казнить вас? Еще с вашим монархом ссориться. А вот выпустить вас… — Андрей Иванович окатил его взглядом, будто кипятком из самовара. — Знаете, что произошло с тем дворянином, которого вы использовали для найма ватаги бандитов? — изгалялся Ушаков, демонстрируя всю иронию, на которую только был способен.

Линар не знал… Ушаков же любезно рассказал ему всё, даже немного приукрасив. В действительности человека, что договаривался с бандитами, зарезали в постели, а главной свидетельницей выступает срамная девка, что не делает чести погибшему. Ушаков же рассказывал и про частично снятую кожу, и про отрезанные части тела…

— Вы обязаны меня защитить! — воскликнул Линар. — Я посол Саксонии, имею связи…

— А есть ли у меня хоть один повод, чтобы отвлечься от важных дел и заниматься вашей личной безопасностью? — спросил Ушаков. — И не вопрос ли вашей чести на кону? В обществе, господин хороший, могут случайно узнать, какими методами вы пользуетесь для достижения своих целей.

Линар прекрасно понимал, к чему ведет Андрей Иванович Ушаков. Послу уже намекали, что он зашел слишком далеко, когда все-таки предался плотским утехам с Анной Леопольдовной.

Их отношения с Анной и так нельзя было назвать безоблачными. На последнее тайное свидание великая княжна даже не пришла. Мало того, не предупредила о том Линара. Так что ему просто пришлось провести приятно время с Менгден, девицей, близкой подругой Анны Леопольдовны. Возможно, еще и поэтому злится княжна?

— Вы предлагаете мне забыть об Анне Леопольдовне? — спросил Линар с некоторой надеждой.

Для него это было бы теперь лёгким избавлением. Но Ушаков аккуратно покачал головой.

— Не только… Я ведь уже сказал вам. Курляндия. Вы во всеуслышание заявите, что понимаете претензии России на это герцогство. И все… в остальном уже будет работать наша дипломатия. Но и вы сказали верно… Забыть даже думать об Анне Леопольдовне, а то здесь дела серьёзне — она свою свадьбу все откладывает под разными предлогами. Ну и России бастарды-ублюдки не нужны, — сказал Ушаков.

По выражению лица Морица Линара было ясно, что он не против таких условий.

А всего-то в пыточной Тайной канцелярии пробыл два дня. И то, посла никто не пытал, а лишь предложили прожить несколько дней, чтобы Россия могла гарантировать безопасность посла. Впрочем, и Ушаков, и Линар уже понимали, что саксонца из головки Анны Леопольдовны активно вытесняет образ гвардейского капитана Норова.

— А как вы будете меня защищать? — спросил Мориц.

— Никак. Я отдам приказ моему человеку, которого вы и хотели убить. Теперь все понятно? Не стоит играть в игры при русском престоле. Мы не лаптем щи хлебаем, разум так же имеем! А нынче уходите, к вам будет прикреплены мои люди, слушайте их во всем. — ответил Андрей Иванович.

* * *

Пожаром не удивишь ни Москву, ни даже Петербург. Каждую неделю что-то да обязательно сгорает, чаще всего жилые постройки. С одной стороны, отсутствует даже элементарное понимание пожарной безопасности. С другой стороны — в каждом помещении постоянный открытый огонь, и если это не камин, то свечи, лучины или ещё какие-нибудь лампадки. Поэтому, когда загорелся один трактир на Васильевском острове, у петербуржцев даже не возникло мысли, что кто-то мог намеренно поджечь.

Марта оплакивала своего отца и своих братьев — те погибли при пожаре. Рыжеволосая женщина даже в пучине горя приказала себе не думать о том, что поджог мог устроить кто-то из оставленных в Петербурге людей Александра Лукича Норова. Она знала, что если только узнает о том, что всё-таки Норов приложил руку к тому, что все её родные погибли в огне, то сойдёт с ума.

Так уж вышло, что от Марты не смогли скрыть ту информацию, что к нападению на Александра Норова, в том числе, причастен и её отец. И теперь она то плакала, пряча лицо в платок, то вдруг выпрямляла спину и надолго застывала в такой позе.

В городе Норова нет, но это как раз-таки говорит только в пользу того, что это он. Александр Лукич осторожный, подставляться не станет. Все же можно подумать, что трактир сгорел преднамеренно, а не по случайности.

Нет, нельзя думать, нельзя полагать, что её любимый человек может быть причастен. И все же… Отец… Правильный ли она сделала выбор?

* * *

Москва

16 июля 1734 года

Москва встречала нас жарой. Казалось, что вот-вот от какого-нибудь стёклышка, отражаясь, направится лучик, и вся Москва вспыхнет, как сухостой.

Если бы речь не шла о жизни людей или их благосостоянии, то и пусть себе горела. Если Петербург был каким-то городом, скорее, геометричным, пропорциональным, то Москва — это хаос. Причём хаос, в основном, исполненный из дерева. Это словно иная Россия. Хотя и в Москве шли стройки и возводились здания нового типа, в подражании западной архитектурной моде.

Но это вкусовщина. Иные могут, напротив видеть в Петербурге что-то чуждое, не русское. И Москва — яркий пример того, как выглядела бы Россия, сложись все иначе и не приди к власти Петр Великий. Не так уж, на самом деле, и дико.

Разместились мы достаточно удачно. У Московского батальона Измайловского полка оставались в распоряжении дома казарменного типа и вполне даже приличные особняки для офицерского состава. За время, когда Москва стала вновь столицей Российской империи, успели построить квартиры для Преображенского и Семёновского полков.

Ну, а когда эти полки почти полным составом были введены в Петербург после того, как туда переехала императрица, то жилья осталось предостаточно. Живи — не хочу. А я и не хочу…

Жить в Москве мне, пушкинцу, да почти петербуржцу, было некомфортно. Нет, если говорить о Москве будущего, того времени, которое я покинул… Но там же совсем другая Москва была. Построено по-богатому.

По прибытию в Первопрестольную я сразу же стал разыскивать

Андрея Константиновича Нартова. Как минимум, мне с ним нужно было задружиться. Гениальный ведь человек. Это он придумал винторезный станок — и за вогсемьдесят лет до того, как его якобы изобрели англичане! У него же были и новаторские взгляды на артиллерию. Да много чего сделал этот человек, бывший гениальным токарем, но в итоге погрязший в административной рутине, в чём был откровенно слаб.

— И с чего бы это капитану гвардии меня искать? — спросил Нартов, когда я прибыл в назначенное им время в мастерскую. — Али предписание какое? Снова посылают подальше?

Я огляделся и даже не сразу ответил Андрею Константиновичу.

Засмотрелся на винторезный станок. Тот самый, что был изобретен за сорок лет до того, как считалось, что его изобрели англичане. Огромные возможности открывает это изобретение, да ещё и с механическим суппортом. Это можно всерьёз замахиваться на то, чтобы…

— Вы понимаете, что видите теперь с собой? — с иронией, но и с немалым удивлением спрашивал Нартов. — Чаше такие махины токмо пугают любопытствующих.

— Да, я понимаю. Но вопрос в том, насколько вы понимаете, что изобрели, — отвечал я.

Тон Андрея Константиновича показался мне несколько, высокомерным, наполненным иронией, поэтому и я ответил ему соответственно.

— Любопытно! И что же я изобрёл? — спросил Нартов, скрестил руки и с вызовом посмотрел на меня, застыв в такой вызывающей позе.

Я был более чем уверен, что каждый мужчина, проживший большую часть жизни в Советском Союзе, может считать себя немножко токарем, немного слесарем и уж точно плотником. А учитывая то, что я успел поработать на заводе с такими, похожими, станками, по крайней мере, с таким же принципом…

Вот и думаю, что и сам Нартов до конца так и не понял, что именно изобрёл. И что на похожих станках будет коваться львиная доля всей колониальной мощи Британской империи. Тут можно и столярничать и с металлом работать.

— Андрей Константинович, вот здесь я бы расширил и укрепил столешницу, а вот это…

Уже через полчаса мы, как говорится, нашли с Нартовым друг друга. Ну, вернее, я сделал всё, чтобы именно так и случилось. Он — человек увлечённый, или даже увлекающийся, поэтому, как только я выдал небольшое, но дельное предложение по устойчивости увиденного мной станка…

Руки Андрея Константиновича уже оживлённо, неостановимо жестикулировали, а не располагались в пренебрежительной фигуре крест-накрест. Он объяснял мне, что и без того, станок является лучшим, из того, что он видел в Англии, или Голландии, когда ездил по этим странам по поручениям Петра Великого и перенимал опыт.

— Но почему? — примерно через час нашего обсуждения спросил Нартов.

Я улыбнулся и развёл руками, показывая тем самым, что не совсем понял вопрос.

— Пошто сие тебе? Капитан гвардии, молодой, так, гляди, до полковника выслужишься али до генерала. Зачем же тебе в макинах разбираться? — недоумевал Нартов.

— Что, Андрей Константинович, блажью считаете сие мое увлечение? — усмехнулся я.

— Считаю! — все также с брутальной уверенностью отвечал недооцененный пока что изобретатель.

Вернее не так, Петр Нартова ценил очень даже. Но эпоха великих свершений прошла, страна живет в инерции былых свершений. Ну и те, кто творил ранее, нынче не творцы, а напоминание о былом, пока еще живущем в людях. Уверен, если бы появился еще один такой вот «Петр», то можно было бы удивляться, откуда только стали бы появляться «Нартовы» да «Кулибины».

— Вот мое изобретение. Хотел заказать у вас сладить станок, что великую пользу может принесть России, — сказал я и протянул Нартову свою папку с чертежами прядильного станка.

Он взял бумаги, присел за стол, что располагался в самом углу мастерской. Стал читать и рассматривать. Нартов то смотрел на меня, то опять втыкался в чертёж, потом вновь на меня — бросал короткие взгляды, полные удивления или сомнения.

— Я без оплаты слажу сию макину. Но сделаю и вам, Александр Лукич, а такоже и себе, — озвучил условия сотрудничества мастер.

— Да, я согласен. Но попрошу вас в ближайший год никому не показывать этого изобретения, — сказал я, а Нартов и на это не сразу согласился.

Он в упор не понимал, почему нельзя кому-то рассказывать. Неужели ещё кто-то может заинтересоваться подобным изобретением, чтобы использовать его для своих нужд и тем самым создавать конкуренцию, допустим, мне? Это Андрей Константинович на своем опыте. Он изобретает, еще действует на крупицах энтузиазма. Но никому эти изобретения не нужны.

Вот Нартов и думает, что и этот станок никому не нужен будет. Ну кроме только тех, кто может понять пользу прядильного станка Норова-Нартова. Так было решено назвать изобретение.

Уже через два дня мы с Нартовым, как заправские прядильщики, будто в этом хоть как-то разбираемся, наблюдали за процессом — как быстро появляется из мешка шерсти вполне добротная и прочная нить. Все оказывалось так просто… Это же решение кадрового вопроса. Нужно только хоть кому-то на предприятии знать, как починить механизм. И пряди себе пряди…

— Скольких же прядильщиц сия макина заменяет? — задумчиво спрашивал Андрей Константинович.

Вопрос явно не был адресован конкретно мне. Сам изобретатель и лучший токарь России теперь об этом спрашивал себя. Наконец, он осознал, что может сделать этот станок, в своей конструкции не представлявший ничего сложного. Простая математика…

— А что, Андрей Константинович, может, займётесь производством нитей? — пошутил я.

А вот Нартову почему-то было не до шуток. Он действительно заинтересовался моим предложением и в коммерческих целях. Видимо, считать и прикидывать пользу Андрей Константинович умел, хоть хитёр и не был. Мешок шерсти был куплен за полалтына, а за полчаса работы было изготовлено материала на полтора алтына — и, если не торговаться, продавать полученные нити можно даже по немного заниженной цене. Так что плюсы огромные, можно иметь серьёзные деньги.

— Мануфактуру определённо нужно ставить, но несомненно на паях со мной, — заметил я.

Нартов улыбнулся и все, что ответил, так то, что подумает. Появились у него даже мысли об улучшении конструкции. Гений, что тут скажешь! И я сам, почти что уверен, что даже не самую сложную конструкцию, воплощал бы в жизнь долго и мучительно. Потому правильно обращаться к опытным людям.

* * *

Москву покидали мы через пять дней после того, как в неё приехали. Направлялись не в сторону Нижнего Новгорода, как предписывалось. Я, воспользовавшись своим служебным положением, всё-таки решил ехать в своё поместье, навестить отца и мать своего реципиента.

Но на подъездах к отчим землям меня не покидало ощущение, что я перемещаюсь по вражеской территории. Во-первых, за нами следили. Два небольших конных отряда, когда я поскакал вперёд и был уже в верстах десяти от земель моего отца, пробовали ко мне приблизиться. Даже прозвучали выстрелы.

Стреляли мы в воздух, но свою решимость продемонстрировали. Ибо нечего приближаться к русским гвардейцам — вот так, исподтишка, как разбойники какие. А потом я увидел две сожжённые хаты. Решил, что не мешало бы устроить учение и передвигаться, якобы по территории врага. Что-то тут не так…

— Сын! Будто чуяла, что приедешь! — на крыльце большого деревянного дома встречала меня женщина.

Понять, что это мать реципиента, а, следовательно, и моя теперь, было несложно. Ведь я помнил, что отец когда-то прихватил с собой из похода крымскую татарку. И теперь понимаю, почему он выкрал маму, почему из-за неё поссорился даже со своим братом. Почему и вовсе взял татарку себе в жёны, а не оставил просто в наложницах.

Я говорил о красоте женщин, которых повстречал в этом времени? О том, что огненно-рыжая Марта — ещё та симпатяга, Елизавета Петровна — женщина породистая, красивая, рассказывал о том, насколько милой кажется мне Анна Леопольдовна…

Но нет, все они меркнут, кратно проигрывая в красоте одной удивительной женщины — моей матери. И даже у меня не хватает фантазии, чтобы прочувствовать, а тем паче словами живописать, насколько же она была красивой двадцать лет тому назад. Если и сейчас блестает. Чернявые волосы, чуть раскосые глаза, идеальная, точёная фигурка, может, лишь чуть-чуть полнее, чем это было принято в покинутом мной будущем.

Я видел в этой женщине именно свою мать. Я ощущал это родство, чувствовал его, будто вдыхая теперь. Или я просто хотел иметь семью? Знать, что у меня есть мама и отец, что моя мать — самая красивая женщина на белом свете, лишь только с очень печальными глазами. Мне этого хотелось, я это взращивал в себе.

— Что случилось? — приняв с благодарностью объятия мамы, спрашивал я. — Я не видел людей, они прячутся в лесах. За нами следили… Как будто монголы…

Я хотел было сравнить ситуацию с монгольским нашествием, но вспомнил, что мама у меня крымская татарка, а они же потомки тех, кто Русь разорял в тринадцатом веке.

— Матвей, стало быть, дядька твой, тот отруб, за который они с батькой твоим оспаривают, сдал в аренду. Вот ведь, нашёл татей лесных и сдал им на житьё. После батька взял холопов и пошел туда… Отца твоего избили, когда он приехал на тот хутор… — начала рассказывать положение дел моя мама.

Да-а-а. С такими дядьками да двоюродными братьями и врагов не нужно. Один проигрывает просто сумасшедшие деньги, без всякого спросу и предупреждения переадресовывая на меня свои долги. И другой, Матвей Норов — ещё та скотина.

Додумался: сдал спорные с моим отцом земли откровенным разбойникам, которые стали просто обкрадывать крестьян, да ещё и чуть ли не набеги устраивать на другие две деревни, которые принадлежат моему отцу.

— Как он? — узнав о том, что отца избили буквально три дня тому назад, я поспешил к нему.

Отец был плох. Однако, надеюсь, что всё-таки он пойдёт на поправку и выздоровеет. Поговорить с ним теперь же, однако, мне не удалось.

— А ты изменился, Саша. Справным мужем стал. Стану присматривать жену тебе. Об одном прошу, не связывайся ты с этим делом. Без ведома градоуправителя Калуги не стал бы Матвей Иванович так поступать, — проявляла беспокойство мама.

— Нет, матушка, сие дело мужеское, — решительно ответил я. — Никто не может на нас нападать. А что до градоправителя… Так сын твой — капитан гвардии.

Гвардейский офицер в этом времени — не только военный человек, он еще имел право проводить ревизию. Зачастую, чтобы проверить того или иного чиновника посылали именно гвардейцев. У меня такого направления не было. И заявись я к градоначальнику просто так, без дозволительной бумаги, без существенной причины, то могу быть и послан по известному эротическому маршруту.

Значит… Нужно создать ситуацию.

Глава 5

Нормальный человек должен жить один… На расстоянии и родственники хорошие, и жена хорошая и муж. Но если вместе в одну квартиру — дурдом

Владимир Вольфович Жириновский

Калуга

21 июля 1734 года

— Матушка, ты ни о чем не печалься, — как мог мягко, а вместе с тем решительно сказал я, положив руку на её теплое плечо. — Старостам деревень повели прибыть к вечеру, переговорю с ними. Да за батюшкой смотри!

Едва это сказав, я спешно ушел.

И отправился к своему обозу, где одним из возничих был… Кондратий Лапа. Хочу проверить, не ошибся ли я все-таки с этим человеком, не зря ли приписываю ему много различных качеств, недоступных заурядному индивидууму.

Найти Лапу было не сложно. Он уже вокруг себя чуть ли не сколотил новую банду. Человек, который моментом находит почитателей и организовывает их. Но и я послал в это формируемое «сообщество» сразу же троих человек. Каждый из которых думает, что он единственный информатор. Так что в курсе событий и каждого слова, что произносил этот талантливый бандит.

Ничего криминального для меня. Но десяток обозников готовы отправиться с Лапой в Миасс, пусть даже это будет билет в один конец. И пусть даже убегут, с моего ведома, конечно. Нужно же где-то набрать людей и для защиты и для работы на приисках.

Лапа внимательно выслушал меня, кивая на почти каждое слово. Для него мое предложение было понятным.

— Ну, Кондратий Лапа, сможешь такое сделать.? — спросил я, когда объяснил свою задумку.

— Отчего же не смочь. А вы всё изволите меня проверять, да, испытывать? Коли есть у вас сомнения, так чего ж тогда связываетесь со мной? Да такое дело привеликое предлагаете. А ведь за то, чем мне предстоит заниматься по вашей задумке, и голова с плеч, — и сказал Кондратий.

И это он имел в виду не то, что я ему предлагаю сделать в своём поместье, не за это голова с плеч. Хотя не исключено, что наказание может быть тоже суровым. Но тут попасться нужно. А Лапа такие дела должен решать без свидетелей.

Кондратий говорит о том, что он будет намывать золото на тех землях, которые будут принадлежать мне. Ну, а если даже не будет как какой-то бумажки, которая бы свидетельствовала о том, что среднее течение Миасса с некоторыми особо важными мелкими речушками — моя собственная, то я буду всё равно намывать там золото. Пускай незаконно, лишь в какой-то мере, помогая и прикрывая общину Кондратия Лапы.

В Российской империи золото намывать запрещено. Всё золото, всё серебро, которое будет находиться заводчиками ли, помещиками ли, всё оно как бы принадлежит государству.

Более того, я обязательно сообщу о том, что нашёл золото. Всё-таки для меня богатство страны значит куда как больше, чем личное обогащение. Поэтому через года два я обязательно обо всём скажу, и эту информацию попробую продать задорого.

А за два года можно насобирать преизрядное количество тех самородков, которые обязательно в Миассе найдутся. Ведь в иной истории были… Мало того, я даже знаю конкретно, где находили самые крупные самородки в Миассе.

— Насколько вольно мне в тех делах поступать, с родичами вашими? — задал закономерный вопрос Лапа, когда выслушал, к чему те, или иные его действия должны были привести.

Я не показывал вида, что сомневаюсь. Сомнения были, но до того, как я нашел Лапу и стал ставить ему задачу. Теперь мой пес должен увидеть, что хозяин достаточно решительный и сильный, чтобы и дальше мне служить верой и правдой.

— Нет человека, нет проблем! — сказал я.

Пусть слово «проблем» не было понято Лапой, но общий смысл выражения он уловил сразу.

Почему так? Почему не договориться? Так понял я уже, что дядька мой просто все красные линии прошел. Это как избивать почти что до смерти своего родного брата? Забирать деревню, которая по всем бумагам принадлежит отцу? Ну да, могли появиться еще какие-то бумажки. Все же есть один гад, Стрельцов Афанасий Иванович, который тут местный царек и проворачивает все, что только получается провернуть.

Так что со смертью дядьки Матвея Ивановича и спор сам собой угаснет. Мама будет в безопасности. Так как после вероятной смерти отца, она как бы насильно не будет взята Матвеем. Ну и за разоренную деревню, за все… И не чувствовал я к такому родственнику ни каких родственных чувств.

Даже к непутевому Сашке Норову, авантюристу, моту и игроку, и то было больше интереса. Наверное, потому, что таких бедовых родственников всегда жалко. А вот таких, которые готовы убить своего родного брата?.. Нисколько.

* * *

Нагло, как это только возможно, Лапа шел к «арендаторам». Это те люди, которые получили деньги за участие в интриге одного брата против другого. Суть была простая. Сдать деревню в аренду, по документам, которые у Матвея были. Подложные они, или нет, это решать тому, кто… Сам от этой интриги выгодополучатель. Стрельцов.

— А-ну стой! Я знаю, вы из обоза гвардейцев. Чесь нужно? — попробовал один наглец остановить Лапу.

— Кто голова у вас, ватажники? — спросил, гордо подняв голову Кондратий. — Скажи, что Поп идет погутарить!

— Поп? А крест с кадилом где припрятал? А? Знамо быть, что в потаенных местах, на чем мужи добрые сиживают! — сказал разбойник и заржал.

Не все подхватили смех молодого ватажника. Вот так идти к Медведю может только равный ему, или даже тот ватажник, кому сам Медведь поклон отобьет. Хотя, последнее вряд ли. Все в ватаге считали, что их предводитель самый-самый.

— Хр! Хр! — захрипел весельчак, когда Лапа резко, почти что и неуловимым движением взял наглеца на болевой захват.

Кондратий смотрел, как тренируются солдаты и даже офицеры роты гвардейцев. Проникся уважением к Норову, что такую науку дает, о которой на Дону вроде бы и слышали, но никто не признается, что таким подлым боем владеет.

И вообще он проникся уважением к Норову. Это было очень странно. Молодой, очень молодой капитан гвардии вел себя и говорил так, будто бы понимал, что такое ватажное, бандитское сообщество. Норов уверен в себе, как будто бы знает все наперед. И за жизнь Лапа так же был благодарен Норову. Он, как оказалось, любит жизнь, когда оказался в одном шаге от смерти, понял это. И раньше Лапа под пулями ходил и получал ранения. Но никогда ранее еще не осознавал такого, что жизнь нужно любить.

Ну и то, что Норов уже отправил своих людей за семьей, точнее старшим сыном, Лапы, так же делало Кондратия рабом и положения и этого гвардейского капитана. И, нет, бандит не испугался за своего наследника, напротив, подумал о том, что Норов может дать Степану путевку в жизнь. Выучит и еще человеком сделает. Даст его, Лапы, сыну, то, что сам Кондратий не сможет.

— Оставь его, Поп! — прорычал, словно тот самый медведь, главарь банды. — Я слышал о твоей удаче, Поп. Пошто ко мне пожаловал?

— Уйди, Медведь! То, что тут творишь тебе погибель. Предупредить пришел! — сказал Кондратий, а десять людей, те самые его побратимы по обозной службе, приготовились к драке.

Вооружены все люди Лапы были сразу по два пистолета и держали их на виду. Чтобы ватажники, которых было человек тридцать, прониклись, поняли, что кровь прольется в случае чего, и у них.

— А не уйду, так что? — спросил Медведь с вызовом.

— Слухай меня, ватажники! — неожиданно для всех закричал Кондратий. — Я знаю, где есть золото, много. Мне нужны люди. Не лезьте сюды, а опосля каждого возьму и оговорим, что и как.

— Ты чего это? — заревел Медведь, понимая, что прямо сейчас у него хотят отнять лидерство в банде.

— Бах! Бах! — прозвучали два выстрела, как только Лапа поднял руку.

Стреляли из укрытий Фролов и Кашин. И у обоих была одна цель — Медведь.

— Все сразумели? Али почать отстреливать каждого? Я предлагаю золото и жизнь выбор ваш. Кто со мной, на колени и Господу молите о своей судьбе! — продолжал кричать Кондратий, тонко почувствовавший, как мнение толпы склоняется в его пользу.

Уже через два часа Лапа знал все, что только нужно, чтобы завершить дело, которые ему поручил Норов. Были шесть человек убиты, это те ватажники, что не захотели мириться с появлением нового главаря. Ну а остальные все расспрашивали, где то золото и когда они станут богатыми людьми.

Теперь Лапа завершит начатое и в отрыв… Шесть телег из обоза роты были загружены именно для этого момента.

* * *

Двое мужчин сидели друг напротив друга. Встреча эта проходила в небольшой, но добротной хате, сложенная из брёвен, с незначительным углублением в землю, всего лишь на неполную сажень. Такому жилищу обрадовался бы любой крестьянин, но двое мужчин, привыкшие проживать в куда более комфортных условиях, явно чувстовали себя стеснённо, так как находились в избе вынужденно.

— Вот, Афанасий Иванович, как я обещал, рублик к рублику. Итак, пятьсот серебряных рублей, — стараясь быть непринуждённо весёлым, не показывать своей озабоченности и тревоги, говорил Матвей Иванович Норов.

— Ты мне зубы не заговаривай, Матвей Иванович, словно бы и не ведаешь о том, что цельная рота гвардейцев-измайловцев пожаловала в наши края. Ты же баял мне, что сложным дело наше быть не должно, что Александр Лукич Норов нынче в Польше и никак прибыть не сможет, пока всё у нас не сладится, — Афанасий Иванович Стрельцов, градоначальник и устроитель земельных вопросов Калужского уезда, встал из-за стола, чуть ли не переворачивая его, и всем своим огромным телом навис над невысокого роста Матвеем Ивановичем Норовым.

— Да и пусть пришёл. Командующий ротой не отпустит его с матерью повидаться. Куда там унтер-лейтенанту! — усмехнулся младший из братьев Норовых-Ивановичей.

Вид Стрельцова стал угрожающим. Он был огромного роста мужчиной, да ещё и страдал явным ожирением. Но зато Афанасий Иванович всегда знал, сколь грозно может он выглядеть, если будет вот так, как сейчас, нависать над человеком. Он подавлял волю практически любого собеседника всей своею громадой. И мало кто даже догадывался, что за внешней суровой и ужасной личиной скрывается трус. Человек, который ужасно боится что-либо менять в своей жизни, боится любой огласки, да мало того — случись что, не умеет держать удар.

— Дурень ты, Матвей Иванович, вот как есть — и дурень! — сказал Стрельцов.

Матвей Норов, было дело, хотел ответить, но под строгим взглядом слуги государева съежился.

— Как не узнать у родственников своих, что племянник твой уже капитан. И эта гвардейская рота — это его рота! И нет над ним здесь начальника, и я не указ. Уразумел нынче, что к чему?

Норов кивнул в знаке согласия, хотя и не был уверен в том, что полностью осознал и понял, что именно может случиться теперь. Ведь Александр Норов может мстить за отца. Медведь… Этот тать, нанятый для дела. Ну ведь сущий медведь и есть. Так приголубил Луку Норова, что тот может и не выжить.

— С Медведем разбирайся сам. Я более не при делах. А будь что скажешь, и меня упоминать будешь… Столь много о грехах твоих поведаю, что более и не разгребешь. Понял меня? — Стрельцов хотел было говорить грозно, но вышло иное.

Норов понял — градоустроитель боится.

А он, Норов Матвей, уже и не боится ничего, он отпустил свои страхи. И в этот момент удивительным образом Норов будто вырос, стал одним ростом с трусливым Стрельцовым, а ещё через минуту и вовсе стал его выше. Человек, который умеет побороть свои страхи, всегда возвышается над тем, кто в плену низменных страстей.

— Вдвоём пойдем на суд государев. Знай же, что, если что, то стану кричать «слово и дело», — сказал Норов и строго посмотрел на Афанасия Ивановича, так же, как и тот ранее, оперся на столешницу и наклонился к собеседнику, смотря Стрельцову прямо в глаза.

— Хе! — сам того не ожидая, Стрельцов дёрнулся и влепил своей лапищей в ухо Норову.

— Ты чего, Афанасий Иванович? — обиженно спросил Норов из угла избы, куда отлетел от оплеухи. — Заколю же нынче! Это ты, словно тот заяц, трусишь. Мне уже ничего не страшно! Так и знай.

С этими словами, сжав зубы в обиде и злобе, Норов потянулся к голенищу сапога, за которым всегда держал нож. Но, согнувшись, остановился, ворочая головой по сторонам, словно стараясь что-то увидеть внутри небольшого дома, где только стол стоял да лавки вдоль стены.

— Хм… Это что же? А не горит ли дом? — принюхавшись, сперва спокойно сказал Стрельцов, а после во всё горло заорал: — Горим!

Оба мужчины, толкаясь и переругиваясь, рванули к двери, но… Она была заперта.

— Бум! — Афанасий Иванович ударил дверь с плеча.

Тщетно. Он повторил попытку, но она оказалась вновь напрасной. Чиновника сменил Матвей Норов. Он бил ногой дверь, толкал ее плечом. Немного, когда дышать быть уже невозможно и все небольшое пространство избы заволокло дымом, дверь подалась, но после кто-то, кто был снаружи, выровнял положение и поправил подпорки.

— Бей пузырь в оконце! — задыхаясь, запоздало сообразил Стрельцов, чтобы часть дыма уходила из дома.

Но даже разбив два бычьих пузыря и освободив небольшие оконца, в которые можно было хотя бы высунуть голову, мужчины дела не поправили. Между тем, Матвей высунул голову и сделал пару глотков воздуха, пусть не самого чистого, но явно с меньшей примесью угарного газа.

Вот только Стрельцов не желал позволять своему подельнику дышать сравнительно свежим воздухом. Он взял его за ногу и оттянул от окна, щедро приложив головой о лавку. Встал сам у окна и с трудом просунул голову в узкое пространство.

— Ух! — набрал полную грудь воздуха Афанасий Иванович.

Но тут по бревнам снаружи вверх поползло, словно змея, пламя.

— А! А! А! — закричал Стрельцов, когда загорелись его волосы, а кожа на лице стала покрываться пузырями, которые тут же лопались.

И тут Афанасий Иванович встретился глазами с человеком, который явно был причастен к происходящему. Стрельцов умоляюще смотрел на Кондратия Лапу, а тот только читал молитву и периодически крестил пространство в направлении горящей головы.

Матвей Иванович уже лежал на земляном полу, отравившись угарным газом, с наливающейся шишкой на лбу. Можно было бы его спасти, открыть дверь и опередить падение горящей крыши. Но, нет, никто не станет этого делать. Норовы жестоко решали свои семейные споры. Один Норов, который и не Норов вовсе…

Матвей уходил из жизни с улыбкой. Он не чувствовал уже того, что одна из балок упала на него. Ему снилась Гульнара, ставшая Марией — женой старшего брата. А ведь это он, Матвей Иванович, ее украл прямо из дома татарского бея во время последнего ответного набега на крымские земли, когда татары увели к себе в рабство сотни православных.

Эта женщина изменила Матвея, он заразился мыслями и намерениями, которых не сумел прогнать ни на один день, она рассорила братьев, она…

Тут крыша дома обрушилась, погребая под себя двух человек.

От автора:

✅ Боксёр из 90-х очнулся на конференции поп-ММА. Спонсоры, камеры, хайп.

— Мага, тормози! — орет кто-то.

Бородатый в капюшоне душит парня, вися на нём клещом.

✅ На первый том СКИДКА https://author.today/reader/459611/4276150

Глава 6

«Картошка да каша — еда наша!» Народная мудрость

Данциг

5 августа 1734 года

Выбор Данцига как города, в котором должны были пройти переговоры, был неслучайным. Во-первых, для России — это город русской славы. Все-таки осада города удалась, он сдался. Причем русские сумели одержать, может, и не масштабные, но весьма убедительные, а для француза — даже унизительные победы.

Именно Франция сейчас считалась наиболее грозной страной с лучшей армией. И тут вот так… Русские их, оказывается, умеют бить — и в поле, и флот французский прогнали. Чего только стоил тот, для Франции позорный, абордаж русского фрегата «Митава». А потом… еще и потеря собственного фрегата «Бриллиант».

А то, что французы не смогли защитить и вывести из города тестя короля Людовика, Станислава Лещинского, стало просто-напросто пощечиной для Франции. Вот когда обратили еще более пристальное внимание на Россию другие игроки. Пруссия решила было даже предложить свои услуги по мирному соглашению, зазывая стороны в Кенигсберг.

Но ее проигнорировали. Какая-такая Пруссия? Пока всерьез эту страну не воспринимают. Австрия предложила Краков для переговоров, мол, польские дела было бы хорошо решать в Польше, но ее вестовой лишь успел прибыть в Петербург в тот день, когда иные вестовые уже были разосланы из столицы Российской империи с решением. Русская императрица посылала кабинет-министра Андрея Ивановича Остермана в Данциг.

И, вроде бы, то, что страна-победительница выбрала локацию для переговоров, вполне оправдано. Но это сделала Россия! Не начинается ли время, когда эти восточные варвары станут врываться в европейскую политику?

Именно такую мысль и повелел распространять повсеместно, во всех европейских дворах, французский монарх. И Остерман хорошо знал об этом стараясь противостоять Франции, в том числе и в Данциге.

— Давненько я не хаживал на кораблях, — сказал Остерман, сходя у пристани в Данциге. — Наша работа? Я даже знаю, кто это все сладил, потопил французский фрегат.

Андрей Иванович, вместо приветствий, указывал на торчащие из воды части «Бриллианта».

— Так и есть, это был славный бой, в котором победили доблестные воины Российской империи, — сказал бургомистр Данцига Вольдемар Боуэр.

— Не люблю лести! — жестко сказал Остерман, состроив грозное выражение лица.

Бургомистр смутился, покраснел, но Андрей Иванович вдруг улыбнулся и сказал:

— Вам льстить разрешаю!

Остерман прибыл в Данциг демонстрировать свои лучшие качества, надевать самые сложные маски. Задача, которую поставила императрица, однозначная. Нужно добиться того, чтобы Речь Посполитая отдала России уже не только де-факто, но и де-юре Курляндское герцогство.

Хитрый Остерман знал о такой задаче задолго до того, как она была озвучена. Вот только не понимал, как бы на блюдечке преподнести Курляндию императрице. А потом… Он узнал о подготовке покушения на капитана Норова.

Банду Лапы вела Тайная канцелярия, знал о ней и Остерман. Такие ватаги разбойников в Петербурге — пока что большая редкость. Это в Москве хватает бандитов, но не в столице. Поэтому о большой банде сразу же стали говорить везде, во всех кабаках.

Андрей Иванович долго думал над тем, стоит ли спасать капитана-измайловца. И решил, что отдаст все на откуп удаче Норова, в которой Остерман почти что не сомневался. Если гвардейца убьют… Так и ладно. Во-первых, кабинет-министр считал, что Норов не управляем в той степени, чтобы знать все действия капитана и командовать им. Во-вторых, скорее всего, Ушаков уже взял под свой контроль Норова. Было и в-третьих, — Остерман считал, что убийство капитана-гвардейца принесет даже и больше пользы, чем только покушение на него.

Дело в том, что Август, уже почти что король Речи Посполитой, прекрасно понимает, на чьих штыках он пришел к власти, на чем эта власть пока что держится. И ссориться с Россией ему ну никак теперь нельзя. А тут посол Августа, Линар, такое вытворяет… И с этаким тузом в рукаве можно было выжать у саксонского курфюрста и будущего короля Августа не популярные в Польше решения по Курляндии.

Норов, Норов… Помнил Остерман глаза этого гвардейца, его манеру держаться. Был бы Александр Лукич Норов не капитаном, а подполковником гвардии, следовало бы уже учитывать во всех раскладах и его. А, по мнению Андрея Ивановича, игроков у трона и без того хватает. Восходит звезда Волынского, и это явно удар по связке Остерман-Лёвенвольде.

Теперь же Андрей Иванович шел по улицам Данцига как победитель, осматривающий свои трофеи. Боуэр, бургомистр, сопровождающий русского вельможу, так и норовил заглянуть в глаза Остерману, дабы пораньше понять, какое у того настроение. Слухи про то, как отмечали в Петербурге победу в войне «За польское наследство», называемой пока что просто «польской», дошли до жителей Данцига. Многие посчитали, что русские захотят еще пограбить и Данциг, и Речь Посполитую. Варвары все-таки, им всё будет мало.

Через полчаса Остерман уже был в тронном зале резиденции польских королей в Данциге — но и только он. Август III заставлял себя ждать. Андрей Иванович этому лишь улыбался. Пробует новый король Речи Посполитой проявлять независимость? Нужно ему напомнить о том, что русские войска все еще находятся на территории его государства.

— Божьей милостью король польский… князь киевский, смоленский, черниговский… — объявлял горластый глашатай появление Августа III или, как его еще звали в Саксонии, Фридриха Августа II.

Появился большой человек, гордо несущий все свои подбородки. Август был тучным человеком с большой головой и выдающимися щеками. А сейчас казалось, что он эти щеки еще и раздувал, становясь и вовсе несуразно набухшим. Но Остерману была безразлична внешность польского короля.

А вот то, как он себя подает, еще только готовясь к коронации — вот это важно.

— Ваше величество, судя по тому, какой у вас титул, нужно было нам договариваться о мире на вечные времена в польских городах Смоленске или Киеве. Вы же там правите? — с улыбкой, плавно, будто бы комплимент, говорил Остерман.

Эти слова сразу же смутили Августа. Он растерялся и не знал, что отвечать.

— Наследие предшествующих мне польских королей, — нашелся-таки Август.

— Да? Может быть… Тогда и нам стоило бы возродить Тмутараканское княжество в Крыму, ну и Полоцкое… Луцкое… — все с той же улыбкой сказал Остерман.

— Вы за этим прибыли? Требовать земель? — вдруг закричал Август.

— Требовать? Нет-нет, как можно. Ждать подарка… Я вот против подарков, взяток не беру. Но государыня… — Остерман развел в сожалении руки. — Она подарки любит. И платит за них, вот в чем удивительное.

Августу приходилось напрягаться, чтобы понять все намеки Остермана. И это несмотря на то, что они оба были носителями немецкого языка и могли свободно друг с другом говорить.

— И что вы хотите? Чтобы я удалил из своего титула перечисление княжеств, которые сейчас составляют часть Российской империи?

— Да называйтесь вы хоть королем Франции — и Англии в придачу. Только оформим «подарок» для государыни русской, — с улыбкой отвечал Остерман и на этом вроде бы и закончил говорить, но после еще шире улыбнулся и произнёс: — Разве же мы начали переговоры? Нет, я хотел бы отдохнуть, осмотреться. А уже после, когда прибудут дипломаты от Габсбургов и пруссаков, мы и продолжим.

— А Франция? — удивился Август.

— Ну и она, конечно, — сказал Остерман, оставшись довольным от первой встречи.

А вот Август задумался. Никто еще не видел, чтобы Россия вот так вела дела. Судя по всему, Анна Иоанновна решила получить плату за размещение русских войск. А готова ли Европа принимать такие вот товарно-денежные деловые отношения?

* * *

Окресности Калуги

7 августа 1734 года

— А ты, сын, ожесточился. Отец-то твой всё переживал, как бы имя его не было тобою обесчещено. Слаб духом ты был, словно в тебе и гордой крови великих татар нет. Токмо не говори отцу, что это с твоей подачи погиб брат его меньшой! Туда-то оно ему и дорога! Но батьке не говори! — голос мамы был не просто требовательным, а безапелляционным.

— Матушка… Прости меня… Не поминай более про кровь мою крымскую. Скоро война будет, и я буду там…

Мать посмотрела на меня с тревогой, но тут же и добавила:

— Я напишу письмо… Прошу тебя, передай его… Я знаю, что отец мой жив — и он писал мне, узнал, что я веру сменила и мужа своего люблю, но не отказался. Там братья мои есть, сестры… Токмо не убивай их, не ожесточай свое сердце и таким грехом.

Я не знал, что ответить. Смотрел на эту красивую женщину, у которой взгляд словно бы сам по себе плакал при одном упоминании родственников — но не было слез, не дрогнул ни один мускул на прекрасном лице этой сильной женщины.

— Я сделаю это, коли будет на то воля Господа и доведется встретиться, — ответил я, не имея никакого желания перечить ей.

Вот кому б царицей быть! Тут и красота такая, что все короли да императоры в Петербург съехались бы, лишь только для того, чтобы посмотреть на первую красавицу в мире. Тут и властность такая, что и мне хочется подчиниться — и это ощущается честью, а не уроном оной. А сколько терпения и воли в том, чтобы не проявлять своих истинных чувств!

— Но вот жену мне искать не надо! Да подождите выдавать сестрицу! Нынче я уже капитан гвардии, в чинах ещё расти. Два года обождите. Буде у сестрицы знатный муж, — отвечал я матери, или же даже посмел наставлять её.

— Опосля того, как наладится все в поместье, от женихов отбоя не будет. Катька у нас выдалась красавицей и умницей, что еще поискать таких. Но добре, я буду отказывать… отец будет отказывать. Но токмо год, не более. А то ей уже и пятнадцать летов будет. Кто возьмет старую? — сказала мама.

Да! Пятнадцать лет — старородящая! О времена, о нравы! Впрочем, я же виделся с сестренкой, а она при встрече налетела на меня, как ураган — наверное, у них были хорошие отношения с тем Норовым, что когда-то жил в этом теле. Катерина пошла красотой в мать, но статями — в отца. Не сказать, что вымахала дылдой высокой, но явно чуть выше была, чем ее сверстницы. И такую девушку в жены не возьмет только больной человек.

Найдем здорового!

— Может, мне оставить людей своих здесь? Беспокоюсь я за вас, — сказал я, сомневаясь.

— Уже не нужно. Как не стало Стрельцова, так и друзья наши объявились, да и враги Матвея заверили в поддержке. Справимся. Да и Лука Иванович, отец твой, Божьей милостью выздоравливает. Ты езжай, сын… Пусть Господь тебя бережет! — сказала мама, резко развернулась и ушла.

Наверное, не хотела, чтобы даже я видел ее слабость, ее слезы.

Кондратию Лапе удалось сделать всё, о чём я его просил, и даже то, о чём не просил, но хотелось бы. По крайней мере, конкретно не оговаривалось, что мой дядька в одно время со Стрельцовым должен будет жизни лишиться. Сделано было идеально, и не прикопаться.

Доказательств того, что дом, в котором встречались дядька и коррупционер, подожгли — нет. Этим просто некому заниматься. И вообще, как представитель гвардии, я мог взять на себя расследование. А то, что многие догадываются, почему все случилось, так это и к лучшему. Норовы показали, что с ними нечего связываться и лучше не пробовать продавить.

Кондратий же ушел в отрыв, сбежал. Даже прихватил с собой десяток моих обозников. Ну, на то был уговор ранее. И уж лучше так, с беглыми обозниками, которым после Лапа расскажет весь наш план. В итоге в сторону Самары отправилось сразу четыре десятка то ли разбойников, то ли людей честных, это если по отношению ко мне.

Хотя, скорее всего, придётся мне иметь дело именно с разбойным элементом. У Лапы-то что ни раз, ещё тот контингент подбирается. Думаю, что Миасс уже скоро может превратиться в своего рода Дикий Запад.

А мои интересы будут эти вот сорок бандитов защищать. Вероятно, что и не только сорок.

Два года будет добыча золота. Двадцать процентов будет отходить искателям — чем не сладкий кусок пирога? Так что люди будут. И поводырь у них — талантливый и решительный. А потом… Придется докладывать о приисках. Но за два года очевидные жилы, самые богатые с них, начнут разрабатывать. Да и самородки. География мне в помощь, я нарисовал карту, где прежде всего нужно искать. И найдут. Ну а сможем добыть тонну золота… Так этого всем хватит.

Просто уехать из поместья и не попробовать что-то тут изменить я, конечно, не мог. Потому и собирал старост и просто выборных людей, делегатов от крестьян. Эту встречу подготовила мама. Мне было недосуг.

Я же теперь глядел на измученных людей, которые, как оказывается, представляли собой крестьянскую элиту. Как же тогда могли выглядеть все, кого приписывают к крестьянским низам? Драные лапти, какие-то матерчатые ошметки закручены по ногам. Одежда — не скажу что сильно плохая. Но… Собирали же к барину, ко мне, на встречу всем миром. И у всего «мира» не нашлось шести пар сапог?

Увидел этих людей — сердце защемило. При всей своей жёсткости в стремлении к целям не мог я без содрогания видеть людей, что смотрят как тени, будто на грани жизни и смерти.

Глаза усталые, у почти всех впалые, волосы — как та солома. Руки мозолистые да морщинистые даже у молодых.

— Ну, мужики, что доброго расскажете? — спросил я, понимая, что как-то нужно начинать эту встречу.

И уж точно я не должен был показывать своё смущение. Нормально же выглядят, для них нормально. Бороды, небось, даже расчесали по случаю.

— Да с Божьей помощью, барин, се лето урожай будет добрый. А как бы был не добрый, так голод случился бы. Но урожай добрый, потому голода не будет, — обстоятельно рассказывал мне один из мужиков.

Я не знал их по именам, хотя предполагал, что должен был. Хотя… а было ли дело моему реципиенту до этих людей? Заметят ли, что я — не я? Нет, об этом я почти не думал. В какой-то мере уже устал постоянно опасаться того, что буду разоблачён.

— Видел, что ульи, по тому, как я писал в письме, сладили. Отчего же семьи пчелиные не поселили? — отчитывал я крестьян.

Мне хотелось относиться к ним чуть ли не как к равным. Всё-таки все люди, из одного теста слепленные, под одним Богом ходим. А еще пролетариат, мною, в том числе, угнетаемый. Но даже мне, человеку, ещё не расплескавшему сознание XX века, даже немного XXI века, предельно было понятно, почему крестьяне не могут считать себя ровней дворянам.

Дворяне — грамотные в своей основе. Они питаются хорошо, ростом, соответственно, на голову, а то и на две выше, чем крестьяне. Розовенькие, нередко тренированные…

И вот — крестьяне.

Я разговаривал с людьми взрослыми, седобородыми, а словно объяснял четырёхлетним мальчикам самые что ни на есть прописные истины, которые, казалось, должны знать все. Я ужом крутился вокруг этого улья, медогонки, показывал, куда нужно ставить соты, как их извлекать, даже как крутить ручку, чтобы медогонка начала вращаться.

Эти низкорослые люди, в своей основе худощавые, морщинистые — совершенно безграмотны. Они действительно как будто бы пришли из другого мира, абсолютно иные существа. Я видел многих людей в Петербурге, уже и в Москве, и не особо присматривался к тем крестьянам, которые появлялись либо там, либо в бывшей столице Российской империи. А сейчас вдруг ощутил всю разницу.

И не знаю… Сложно вот с такими дремучими ребятами вводить какие-то новшества в хозяйстве.

— Да твою же в дышло! Что значит — так предки землю не орали? Я, ваш барин, приказываю вам: готовим поля под картошку! Можно из тех, которые всё едино под пар оставляете! — кричал я. — А кто не послушается, так… И выпорю!

— Барин, так ты подскажи, пошто нам это, да и на твоём поле садить картофелю ту? — вот такие вопросы мне задавали после того, как я уже по три, а то и четыре раза объяснял, зачем мне всё это нужно.

— Со свёклой хотя бы всё понятно? Дело в картофеле? — я старался всё-таки не срываться, иначе я просто тут начну избивать этих мужиков.

Но с чего? Только лишь потому, что они не образованные и ведут себя словно дети неразумные? Кто бы я ни был, неправильно было бы это. Не вина же их, что нет никаких условий для обучения грамоте.

Однако терпение было на исходе. И слава Богу, что пришедшие в усадьбу мужики, наконец, закивали головой, давая понять, что со свёклой им всё понятно. Может быть, тут сработал соревновательный момент?

Дело в том, что я предлагал крестьянам начать выращивать свёклу, но делать упор на те сорта, что слаще. И объявил: кто получит у меня самую сладкую свёклу в следующем году, ну или через год, — тому я дам сто рублей.

Мотивация более чем серьёзная. При этом я также хотел бы заняться селекцией некоторых растений. Вплоть до того, чтобы иметь небольшую свою теплицу в Петербурге. Не знаю, как именно это делается, может, где-то нужно высаживать растения в пробирках, подкладывать одни гены растений к другим, но надеюсь, что и примитивным образом получится вывести сорта получше.

Мне нужна кукуруза как можно более северная, чтобы хотя бы в районе Воронежа, Брянска она могла хорошо плодоносить. Мне нужно было создавать сорта картофеля, чем сейчас никто не занимается. Здесь вопрос стоял, скорее, в том, чтобы сделать картошку более крупной.

Нужны эксперименты с фасолью, которая тоже является частью Колумбового обмена. Ну и подсолнечник… Сейчас я это растение видел, но в качестве украшения — как цветы, в виде декоративных растений. И масла здесь пока что нет. Ни подсолнечного, ни даже почему-то рапсового, хотя рапс-то должен расти. Ещё можно найти где-то льняное масло, но оно не сильно распространено.

Так что тот, кто начнёт производить подсолнечное масло, а ещё сможет начать его продавать, объяснить, что это вкусно, тот станет, полагаю, миллионером.

Почему бы этого не сделать мне?

Но встреча с мужиками, на которую я отводил не более чем три часа, затянулась на пять часов, да еще на три часа дня дня следующего. А после мы даже и пошли на поля, чтобы там, на месте, я показал всё: и как высаживать нужно картошку, и как её окучивать, и как её потом собирать. У меня были с собой — специально для этого случая взял — буквально десять картофелин. Вот их мы и высаживали. Вернее, не так, посадили пять картофелин, а ещё пять я сварил, пришлось даже пробовать самому, чтобы показывать пример.

И все смотрели одинаково оторопело, озадаченно. Не было на кого делать ставку, кому доверить реформу в поместье. Так что пока оставил ключевыми два изменения: пчеловодство — нужно постепенно, но делать ульи и селить пчелиные семьи, и выращивание картофеля.

Картошка мне нужна была уже потому, что я собирался произвести, по сути, кулинарную революцию. Блюд из картошки я знал превеликое множество, не мог даже воспринимать супы, если туда не добавлена картошка.

А ещё свиноводством нужно заниматься. И тут на одной репе тоже не уедешь, нужно было бы и картошку использовать.

А через два дня мы отправились из Калуги в сторону Нижнего Новгорода. Вновь шли споро, стараясь придерживаться тех правил, что я внедрял. В Нижнем Новгороде я посетил один из железоделательных заводов, на котором, лишь по слухам, вроде бы как, изготавливали ружья. Было такое, но ружья делал один лишь мастер, и ружья эти ему было, в принципе, и некому продавать. Не знаю, насколько он примет моё приглашение и приедет ли в Петербург, но буду надеяться, что это всё же произойдёт.

А после…

— Кавалерия! Идет в атаку на нас! — прискакали дозорные из авангарда.

Что ж… Прибыли мы в «тихий» регион. Я предполагал, что восстание уже началось. Но о нем в Петербурге ни сном, ни духом.

А получится ли задуманное?

Глава 7

Башкирские земли.

22 августа 1734 года

Ах, Самара городок! Никакой вообще, стоит сказать. Милитаризированное поселение. Тут или солдаты с офицерами сновали, редко можно было увидеть кого-то не военного, и не связанного с армией человека.

Оно и понятно. Все же сразу два полка прямо сейчас формировались в городе. Все говорило о том, что власти настроены по отношению к башкирам серьезно. Из того, что я видел, поставив себя на место башкир, тоже стал волноваться. Как-будто бы готовился ударный кулак, направленный в Степь.

И это только в Самаре. Центром же Оренбургской экспедиции была Уфа. Там, наверное, уже могли быть и столкновения с башкирами, на секундочку, подданными государыни.

Я прибыл из Петербурга, где о том, что происходит тут ни сном, ни духом. Дороги перекрыты, всех проверяют и досматривают. Нужно было бы озаботиться, что за самовольство тут. Не гагаривщина ли… [автор имеет ввиду обвинения князя Гагарина, что тот хотел провозгласить себя правителем Сибири].

Почему я так думаю? Так видел, что происходило в 1990–1991 годах, когда разваливался Советский Союз. Почему-то увиденное сразу же стало ассоциироваться с теми процессами конца XX века. И если это так… Если найдутся чьи-то уши, торчащие из зловонной ямы беспредела вдали от глаз императрицы, то… Кадыки повырываю!

Но я могу ошибаться, ведь в иной реальности история с башкирами пусть и воняла спекшейся кровью и паленой плотью, но по итогу все, что там происходило было направлено на укрепление государства. Но сделано все было так… по принципу: «хотели как лучше, получилось, как всегда».

Восстания башкир были и при Елизавете, а потом Пугачев. Там так же они сыграли большую роль. Нужны ли России такие потрясения? А ещё пример для других степных народов, как факт их массовое сопротивление. Это высасывало колоссальные ресурсы. И Османскую империю не дожали может в том числе из-за бурления Степи.

Можно ли что-то сделать мирным путем? Пока не знаю. Нужно думать и искать то, на что согласятся башкиры, ну и то, что в этих соглашениях не будет препятствовать развитию Российской империи.

В Самаре пробыли всего два дня. Я даже ни у кого не отмечался, ни с кем не встречался. И до меня, казалось никому дела не было. Говорят, что когда кажется, креститься нужно. Кто-то же навёл на меня и на мой отряд башкир.

*. * *

Нападение не менее сотенного отряда степняков мы не проспали. Сработала система переходов. Дозор увидел выходящих из-за невысоких холмов башкир, когда те ещё только нас искали.

Так что споро был поставлен вагенбург, в который я отрядил, кроме обозников, ещё и два десятка казаков, что направлялись в Сакмарский городок для службы. Безлошадные, с одной фузеей на двоих, да ещё чуть ли не с пищалями, они вряд-ли могли бы сыграть решающую роль в предстоящем противостоянии. Только мешали бы. Ну а поддержать обозников могут.

— Вжух-вжух! — зловеще свистели стрелы, пущенные степняками.

— Рассредоточиться! — выкрикнул я.

Но все уже это сделали. Мы ранее отрабатывали этот маневр. Я же знал, на встречу к кому направляемся.

Пущены были не более полусотни стрел, что говорило о том, что отряд степняков не сплошь лучники. Оно и к лучшему. Пусть это и странно, но такой анахронизм в вооружении, как лук со стрелками, может причинить немалый урон. Но… если лучников куда как больше, но и если бы мы стояли толпой.

— Штуцеры, товсь! — командовал я.

Расчёт нападавших был весьма грамотным. Стрелы навесом наши противники могут пускать и за метров пятьсот, а вот мы отвечать прицельным огнём можем куда как с меньшего расстояния. По крайней мере, на это нападавшие сделали ставку, и тактика башкир должна была принести им успех.

Но… Я не раз говорил о том, какие недостатки имеет штуцер. Но то, что сейчас башкирам не дадут спокойно и расслабленно, будто бы на полигоне, пускать стрелы — это факт. Мы достаем их. И штуцеры куда как удобнее оружие, чем лук со стрелками.

— Бах-бах-бах! — начали работать штуцерники.

Я посмотрел в трофейную французскую зрительную трубу. Сделал это чтобы запомнить, кто на нас решился напасть, и чтобы оценить возможности башкирского отряда. Хотя я предполагал, что увижу рядом с собой некоторые лица степняков. Бежать от этого отряда я не собирался.

— Бах-бах! — продолжали отрабатывать штуцерники, передавая свои нарезные ружья за спину, для перезарядки.

В среднем мы смогли добиться перезарядки одного штуцера не более чем за полторы минуты. Порой умельцы укладываются всего в одну минуту. Дело в том, что все пули сейчас смазываются жиром. Может быть, не сильно это помогает, но всё-таки пуля лучше подбивается молотком и уходит в дуло.

Ну и то, что мы так много стреляем из штуцеров, постоянно тренируемся, тоже имеет своё значение. Все действия отточены до такого автоматизма, что заряжающий порой даже и не смотрит на то, какие манипуляции совершают его руки.

— Поручик Данилов, подпоручик Смолин, обходите со своими плутонгами башкир по флангам и прижимаете их к оврагу! — отдавал приказы я. — Штуцерникам продолжать стрелять! Прапорщику Саватееву готовить солдат к атаке.

Нужно не просто отбиться, важно ещё и узнать, что происходит. Как могут нападать на наш сравнительно большой отряд всего-то в пятидесяти верстах юго-восточнее Самары? Кто-то явно знал о моем приезде и посчитал, что за лучшее было бы проредить мой отряд, а при удаче, так и разбить. И кое-что могло у нападавших получиться, если бы все было неожиданным.

— Бах-бах-бах! — продолжали звучать выстрелы.

А вот стрелы всё реже и реже летели в нашу сторону. Между тем у нас уже были раненые. Однако не понять, чего своими действиями хотят добиться башкиры. Явно же мой отряд им не по зубам, и это было понятно ещё до самого столкновения.

Выждав ещё немного времени, пока два наших конных отряда стали заходить с флангов на столпившихся башкир, я отдал приказ:

— Каре!

Штуцерники мигом поднялись со своих лежанок, иные солдаты и офицеры буквально за две минуты сформировали небольшое каре численностью до шестидесяти бойцов.

— Вперёд! — прокричал я, когда конный отряд Данилова, состоящий из двадцати всадников вступил в бой с башкирами.

— Бах! Бах! Бах! — разряжали пистолеты конные под командованием Смолина и Данилова.

Это не была атака холодным оружием. Задача стояла лишь подойти к противнику, разрядить пистолеты и уйти на перезарядку. Главная же цель всего того, что сейчас происходило, — не дать уйти башкирам, «раскачать» их по флангам, пока каре подойдёт и завершит дело.

Получалось, что с одной стороны степняки были подпёрты к оврагу, перейти который означало потерять время и попасть под наш огонь. А так же, как я видел, он был достаточно крут и глубок, чтобы кавалерии было бы опасно туда спускаться.

С двух других сторон степняков подпирали гвардейские конные стрелки. Ну а по фронту шёл я, находясь по центру каре.

Степные воины явно растерялись. Возможно, сыграло свою роль то, что штуцерники в основном старались выбить тех башкир, которых принимали за командиров.

— Штуцерники! Влево на десять часов! — прокричал я, когда увидел, что башкиры всё-таки пошли в прорыв и выбрали своей целью небольшой отряд Данилова.

Теперь я понимал, что невозможно будет полностью разгромить отряд степных воинов. Но мне достаточно будет и десяти пленных, чтобы разобраться, что происходит на этих землях, почему беспрепятственно гуляют такие большие отряды, по сути, бандитов.

— Бах! Бах! Бах! — развязали свои нарезные ружья стрелки.

Они знали, куда нужно бить в такой ситуации. Пробовать попасть в самого всадника — это с большой долей вероятности промазать. А вот стрелять в сторону скопления врага и брать упреждение на тех, кто из башкир вырывается вперёд, — самое верное дело.

Я наблюдал в зрительную трубу, как несколько коней степняков начали заваливаться, создавая толчею и сложности для тех, кто скакал следом.

— Бах-бах-бах! — раздались выстрелы.

Это отряд Данилова разрядил вторые пистолеты.

Мне хотелось во всеуслышание выкрикнуть, что поручик Данилов получит взыскание. Задача была поставлена первоначально — разряжать оба пистолета, после разрывать дистанцию и уходить на перезарядку. Он же решил погеройствовать, подпустил к себе ближе башкир и второй раз выстрелил только сейчас.

Вот только я видел, как несколько степных воинов смогли сходу врубиться в собирающихся отходить даниловских стрелков. Я чётко увидел в зрительную трубу, что у меня есть безвозвратные потери.

Пока этих двоих башкирских смельчаков сумели приголубить, они разменяли свои жизни, или скорее плен, на двоих моих солдат. И этих двух смертей можно было избежать, если бы Данилов действовал так, как я того требовал.

Между тем наше каре продвигалось вперёд и также уже сделало залп в сторону врага. Стреляли мы с метров ста пятидесяти, и пуля весьма вероятно должна была долетать, пусть рассеивание было сумасшедшим.

Вот только был действенным и психологический эффект, который мы создали. Прорваться башкирам не удалось. Они уже потеряли до половины своего отряда, некоторые попробовали сходу уйти через овраг, но там кони, как и люди, заваливались, скатывались вниз, порой ломая ноги. Лошади, падали и погребали под себя всадников.

— Бах! Бах! — когда каре немножко перестроилось, давая возможность ударить и тем солдатам, которые находились по бокам, зазвучали новые выстрелы.

Это была частично переработанная тактика косого строя и маневрирования на поле боя, так удачно используемая Фридрихом Прусским в иной реальности.

По нам уже никто не стрелял. Башкирских воинов охватила паника, и они, даже оставляя своих коней, спрыгивали и бежали по оврагу прочь, спасаясь.

— Живыми брать! — кричал я, замечая, что, часть оставшихся башкир, или кто они там по этносу, стали сдаваться.

Нам действительно оставалось лишь произвести один залп, чтобы уничтожить всех тех, кто ещё не был в овраге. И кто ещё не был ранен или убит.

Отряд Смолина моментально рванул в погоню, а отряд Данилова обогнул овраг и стал с другой его стороны. Получилось так, что степные воины бежали в панике по оврагу, а по обеим его склонам уже были гвардейцы. Они неспешно стреляли в людей сверху вниз, оставляя в живых лишь только тех, которые становились на колени. Чудовищная охота на людей. Но не мы это начали.

Всеми офицерами были выучены некоторые фразы, без которых невозможно воевать с башкирами. Так что приказать на башкирском языке сдаваться и стать на колени — это была одна из основных фраз, которые знал даже каждый солдат в моей роте. И теперь я повсеместно слышал именно эти слова.

Уже через час я пил кипячёную воду с лимоном, разместившись на небольшом покрывале, которое было разложено на пожухлой траве.

Передо мной стояли пятеро башкир, в которых удалось определить знатных воинов. Как стало понятно почти сразу после завершения этого, для степняков нелепого, боя — предводитель отряда был убит практически первым выстрелом из штуцера.

Ну туда ему и дорога. Ещё, может быть, пришлось бы возиться с ним, передавать Кириллову, начальнику Оренбургской экспедиции. А это всё морока. И вообще, я не собирался оставлять ни одного свидетеля того, что здесь произошло.

Сразу сходу ссориться с башкирами и становиться их кровным врагом мне не хотелось. Я действительно лелеял надежду, что смогу каким-нибудь образом остановить это бессмысленное противостояние между, присягнувшим на верность императрице, башкирами и сперва с Оренбургской экспедицией, а потом и со всей Российской империей.

Я знал, что уже в скором времени это противостояние выльется практически в войну, в которой башкиры будут видеть себе союзниками Османскую Империю, ненавидеть русских, убивать даже тех своих соплеменников, которые приняли православие. О таких, как я, знаю уже немало.

— Тот, кто мне всё расскажет, почему вы здесь и кто нанял, того я отпущу. Если вдруг, так окажется, что вы никто не знаете русского языка, то вы мне бесполезны. Всех убью. Знайте же, что во мне бурлит степная кровь. Так что за это нападение ваши селища будут мной уничтожены, а дети и женщины взяты в рабство, — говорил я, нагоняя ужаса как минимум на двоих из пяти башкир.

Ещё раз пристально всмотрелся в лица тех знатных воинов, которых мне привели для допроса. Понял, что и они меня слышут и разбирают смысл сказанного. Тем более что некоторые фразы я сказал на башкирском. По крайней мере, то, что касалось смерти здесь присутствующих, как и последующих смертей их родных и близких.

Рядом со мной стоял переводчик. Но я ему абсолютно не доверял. Мало того, у меня даже сложилось такое впечатление, что он некоторым образом завёл нас в эту засаду. Ведь он был не только переводчиком — он ещё и был нашим экскурсоводом по башкирским землям. По его совету пошли этим направлением.

Но с этим товарищем я решил поговорить позже. Всё-таки быть вообще без переводчика — это огромная проблема. Даже при понимании того, что проблема может быть в том, что именно переведёт мне этот старый башкир, который взял немалые деньги, чтобы оказаться у меня в отряде. Ну и чтобы рассказать о всех тех правилах, традициях, нравах и обычаях, которые сейчас формируют жизнь и мировоззрение башкир.

Понятно, что уже начался процесс бурления среди башкирских племен. Ведь слухи о том, что Оренбургская экспедиция готовится, распространялись уже даже не один год. Но они тоже делали проблему России, все никак не желая находить компромиссы. Или им никто не предлагал решений?

— Этих троих увести, этих двоих оставить! — приказал я, указывая на тех степняков, в ком читался страх.

Информация была занимательной…

*. *. *

Уфа

25 августа 1734 год

Василий Никитич Татищев с неприязнью смотрел на своего собеседника. Татищеву, этому самовлюблённому гордецу, до скрежета зубов были противны такие моменты, когда приходится подстраиваться, когда нет безусловного подчинения.

Татищеву не нравилось то, что во главе Оренбургской экспедиции был поставлен человек, который так и норовит проявить своеволие и выйти из-под контроля Василия Никитича. Вот и сейчас появляются на пустом месте какие-то проблемы.

Даже под напором уничижительных взглядов Татищева, привыкшего повелевать, большую часть своей жизни проживающего вдали от Петербурга и выстроившего практически собственное государство на юге Урала, Иван Кириллович Кириллов, начальник Оренбургской экспедиции, держал спину ровно и взгляд не отворачивал.

— Господин Кириллов, полностью ли вы понимаете, что без меня у вас не получится никакая экспедиция? В достаточной ли мере вы умеете быть благодарным за то, что я сделал для экспедиции и для вас лично? — с раздражением в голосе говорил Татищев.

— За то я вам благодарен, считая, что единое дело делаем. Вы же сами говорили, болеете за дела петровские, что иные уже и забыли о том, что хотел построить Пётр Великий. Так дайте же мне делать то, что я повинен! — раздражение Кириллова мало уступало такой же эмоции Татищева.

Не сказать, что Кириллов был самовлюблённым человеком или что преследовал какие-то дурные цели, связавшись с Татищевым, у которого далеко не лучшие намерения по отношению к башкирам. Просто Иван Кириллович был рабом науки.

И вот если кто-то или что-то мешало Кириллову заниматься его даже не любимым, а единственным делом, смыслом всего существования — то эту преграду он сметал всеми возможными способами. Если надо — руки утопить в крови, он это сделает, если не увидит иной возможности, как добиться научного результата и построить новый торговый путь. Если нужно будет уничтожить всех башкир — он это сделает, если они будут мешать ему заниматься наукой.

И в этом они были похожи с Татищевым, для которого примерно такое же значение имело производство. Василий Никитич соревновался с ненавистными им Демидовыми. И теперь только на юг нужно расширяться, чтобы построить ещё тридцать шесть заводов.

Так что споры между Кирилловым и Татищевым чаще были вызваны противостоянием сильных и непримиримых характеров. Вот только на бумаге у Ивана Кирилловича было много полномочий. А по факту Татищев имел больше власти. Даже армейское командование в Уфе кормилось с рук Татищева.

— Вы требуете с меня ненужной крови башкир. Для моего дела это будет преступлением. Как мне выйти к Аральскому морю, дабы там поставить порт, если вокруг будут воинственные башкиры? — отвечал Кириллов, прекрасно осознавая то, что он будет вынужден несколько всё-таки поступиться своим мнением.

Татищев взял и достал сорок тысяч рублей на организацию Оренбургской экспедиции. Сделал это так, будто для него такая сумма была сущей безделицей. Может так и было, конечно.

Однако, именно с помощью Василия Никитича Татищева были закуплены кони, телеги, огромное количество провианта, порох, свинец, дополнительный инструмент для строительства крепостиц.

Мало того, влияние Татищева в Уфе столь велико, что Кириллов даже поймал себя на мысли: если Василий Никитич Татищев решит отделиться от Российской империи, то его поддержит большинство дворян и вольных людей, которые живут в Уфе и его округе.

Вот и выходило, что когда месяц назад Иван Кириллович Кириллов прибыл в Уфу, стало ясно: у Кириллова нет никаких шансов не задружиться, а скорее — подчиниться Татищеву.

И всё равно Кириллов считал, что-то, чего хочет Татищев, не совсем подходит для решения задач, которые стоят перед Кирилловым. И сопротивлялся уже в угоду своему характеру.

— Ещё раз повторю… — сейчас уже издевательским тоном, внешне вежливым, говорил Татищев. — Мне нужна война с башкирами. И она уже начинается. С вами это произойдёт или же вы не будете в том участвовать — не столь важно. Но вы можете помочь мне ускорить сии дела. Вы же должны понимать, что если сейчас башкиры что-либо разрешат вам делать, строить, то уже завтра-послезавтра они начнут это разрушать, грабить на торговых путях… Неужели вы не видите, что решение проблемы с башкирами — только в том, чтобы полностью их покорить, гвоздём прибить к какому-то месту, чтобы они не кочевали, чтобы у них не было оружия, чтобы женщины не рождали сильных мужчин.

— Но я не смогу работать в условиях войны! — не хотел соглашаться Кириллов.

— Вот возьмите! — Татищев подошёл к буфету, взял лист бумаги и швырнул его на стол, прямо в руки к Кириллову.

— Позвольте! Я дворянин, и… — Кириллов было взбеленился от такого неуважительного поступка Татищева.

— Да бросьте вы! Ещё дуэль хотите устроить? Вот это лучше почитайте! — Татищев отмахнулся от Кириллова и пальцем указал на бумагу.

Иван Кириллович хотел вызвать на дуэль Татищева, но тут он вспомнил, что экспедиция Татищеву задолжала уже семь тысяч рублей. Мало того, всех охочих людей, казаков, которых можно собрать в Уфе и организовать из них отряды, способных хоть как-то противостоять башкирам, контролирует Татищев.

Это туда, севернее, начинается уже заводческая вотчина Демидовых. Хотя Татищев некоторое время умудрялся и их притеснять, прежде всего закабаляя крестьян на государственные заводы. А тут, на юге… Тут каждый сам себе хозяин, а жизнь порой ничего не стоит. Причём не только жизнь башкир, но и тех русских, что поперёк Татищева идут.

И можно подумать, что Василий Никитич был каким-то зверем в человеческом обличии. Но он именно так видел свою службу — и служил верно, самоотверженно. Пусть при этом не забывал брать взятки и не скрывать часть доходов от заводов. Но нужны же деньги, чтобы покупать всех вокруг людей.

— Да поймите же вы! Пока здесь так много башкир, пока они вооружены, у них сильные мужчины — нельзя ставить заводов, нельзя создавать губернию. А ваш проект торгового пути в Индию никогда не осуществится.

Кириллов понимал, что частично, но Татищев прав. А вот сейчас, когда Иван Кириллович внимательным образом стал читать ту бумагу, что швырнул Татищев на стол…

— Это список нападений на мирных людей за сколько лет? — спросил Кириллов.

— За последние месяца, как только немного потеплело и сошёл снег, — солгал Татищев.

На самом деле Василий Никитич показал статистику за последние два года. Но не это самая главная ложь, что сегодня прозвучала.

У Татищева есть сразу три отряда, собранных в основном из башкир православного вероисповедания. Даже в тайных делах, когда нужно делать грязную работу, Василий Никитич и близко к себе не подпускал башкир-мусульман.

Так вот, эти отряды нападают на те русские поселения, тех русских помещиков, на которых Татищев укажет своим наёмникам.

Василию Никитичу очень понравился подобный инструмент решения многих проблем. С одной стороны можно разжигать пожар войны, воспитывать и в башкирах ненависть к русским, и у русских — лютую ненависть к степнякам…

— Нужно ещё решить проблему… Бирон послал какого-то своего цепного пса сюда. Это капитан-измайловец Норов. Возможно, мы узнаем о том, что на этот отряд напали, но если он уйдет от погони… нужно эту сложность упразднить, — сказал Татищев.

И Кириллов впервые однозначно согласился со своим меценатом.

От автора:

Очнулся в смутное время. Вокруг татары, поляки и прочие немцы. Все говорят — царь не настоящий. А какой настоящий — знаю только я. Мне и разбираться!

https://author.today/reader/464355/4328843

Глава 8

Жениться надо всегда так же, как мы умираем, то есть только тогда, когда невозможно иначе.

Л. Толстой

Петербург

25 августа 1734 года

Август в Петербурге выдался еще более дождливым, чем даже обычно. Хотя, казалось бы, что такое невозможно. Улицы были устланы бревнами, на которые стелили настилы. Только так можно было ходить, не боясь утопнуть в воде по колено, а бывали лужи и более глубокие. Ходили слухи, что может случиться наводнение.

Хотя особого уныния в городе не было. Казалось, что правление Анны Иоанновны славное, Россия побеждает. Вон и в Данциге именно Российская империя играет главную роль в урегулировании польской проблемы. Правда Франция представлена лишь каким-то там Шетарди. Но в остальном, Австрия, Пруссия прислали своих министров.

Год, опять же, случился вполне урожайный. Великого голода не случится. Впрочем, об этом в столице Российской империи не так, чтобы и думали. Скоро новая война и нужно сделать то, что не удалось самому Петру Великому. Нужно побеждать Османскую империю!

Но была одна юная особа в столице Российской империи, которая запуталась в своих эмоциях. И, как и многие девушки ее возраста, Анна Леопольдовна не переставала рыдать в подушку. Не разобравшись в эмоциях, чувствах, предавая им исключительную важность для своей жизни, девушка пробовала найти ответы, но были лишь слезы.

В её голове, в её сердце было столько боли, что девушка перестала есть, улыбаться, постоянно казалась усталой и не выспавшейся. А ещё оттого было больнее, что Анна Леопольдовна так и не поняла, за кого больше она беспокоится, о ком болит её душа. Девушка ненавидела себя за то, что не так давно раскрылась Морицу Линару, позволила ему сделать… и нынче уже не девица.

А дальше как? Будущий муж… Так о нем Анна Леопольдовна и вовсе не печалится. Пусть знает, что у нее были мужчины. Из-за политики молчать станет. А на мнение Антона Брауншвейгского великой княжне было плевать.

В комнату к Анне Леопольдовне вошла ее лучшая подруга. Та, с которой великая княжна даже спать ложиться вместе, чтобы перед сном наговориться о своем, о девичьем. Впрочем, одна из них уже не была девицей [скорее все же так было, и не стоит приписывать иные причины факту совместных ночевок двух девушек].

Юлию Менгден позвала преслуга. Они уже знали, что нужно делать, когда великая княжна в особых чувствах, когда мало ест и сама государыня могла бы осерчать за то, что Анна Леопольдовна выглядет болезненно. Впрочем, не так часто тетушка интересуется своей племянницей. Вероятно, что когда Анна Леопольдовна родит наследника российского престола, так и вовсе перестанет быть кому-то интересной.

— Отчего вы, Ваше Высочество, так убиваетесь? Ну не девица уже, так кому от этого плохо? Тот, в жёны кому вас прочат, так ему всё едино. Не боитесь, и не поймёт ничего. Или тут замешано лицо иное? — одновременно уныло и утешающе говорила Юлия Магнусовна Менгден.

Она утешала великую княжну, делала то, что нужно, но в этот раз Юлиана имела и собственные переживания, чувства, которые не могла скрыть. Правда Анна Леопольдовна была столь увлечена собой, что не замечала чувств иных людей.

— Они не выходят у меня из головы… Тот гвардеец, ну никак, Юлиана, и что же мне делать тогда? Я превратилась в порочную особу? С Линаром видеться не хочу, но была с ним. А как вспомню о том капитане гвардии… Сердце щемит. Он же мне такие вирши прислал…

— А еще он был с Елизаветой Петровной, — зло пробурчала Юлиана.

— А я с Морицем! — выкрикнула Анна Леопольдовна.

Юлия Менгден не смогла полностью утопить внутри себя все те эмоции, которые бушевали в этой пятнадцатилетней девочке. Она была безмерно рада тому, что наметился разлад между Карлом Морицем Линаром и Великой княжной Анной Леопольдовной.

Юлия, всё же чаще её называли Юлианой, была влюблена в саксонца Линара до беспамятства. У неё не было такой близости с послом Саксонии в Российской империи, какая уже случилась у Анны Леопольдовны. И Юлиана искренне завидовала своей подруге.

Однако, как и многие девочки в её возрасте, которые ещё не смогли понять, сколь на самом деле сложной бывает любовь, особенно когда она безответная, Юлиана верила, что именно она является хозяйкой сердца статного и мужественного саксонца, который своими речами может смутить любую юную особу.

— Ваше Высочество, Катрин… но жаждать возлечь с этим гвардейцем — это… слишком порочно, вызывающе. Вы и вовсе после смерти Вашей матери изменились… — попыталась было отчитать свою подругу Юлия Менгден.

— Замолчи! А то поссоримся! Я вот думаю… — Анна Леопольдовна поднялась с софы и стала вальяжно, будто выкидывая ножку в строевом шаге, взяв ручки в замок на спине, обходить кругом свою подругу, сидящую в кресле практически посередине комнаты.

Уже сам факт, что Великая княжна встала с софы, что она даже посмотрела в сторону фруктов и мяса, которые менялись в её покоях каждые два часа, но она ничего не ела, говорил о том, что Анна Леопольдовна приходит в себя.

— Ты в обязательном порядке выйдешь замуж за этого капитана. Я даже попрошу графа Бирона устроить такой брак, — Анна Леопольдовна усмехнулась своему блистательному решению.

— Но… он мне неприятен! — возмутилась Юлия.

— Зато мне весьма приятен, — усмехнулась Анна Леопольдовна.

— Нет! — выкрикнула Юлиана. — А как же господин Ленар?

Анна Леопольдовна строго посмотрела на свою подругу, являя тот редкий властный взгляд.

— Уйди прочь. И не вспоминай Морица никогда, если я не позволю! — сказала Великая княжна и махнула рукой в сторону двери. — Этот Александр Лукич Норов — человек Бирона. Придётся мне к графу пойти на поклон. И, если и он одобрит… Вот тебе и пара будет!

Анна Леопольдовна поняла, что сказала глупость. Граф уж точно не одобрит того, чтобы будущая мать будущего наследника Российского престола начала менять своих любовников, уподобляясь Елизавете Петровне.

Вместе с тем Анна Леопольдовна посчитала нужным узнать о том, где сейчас находится саксонский посол. Всё-таки её сердце всё ещё терзалось между двумя мужчинами, окончательно не отдавая ни одному из них предпочтения. Хотя Норов всё-таки постепенно отвоёвывает сердце Анны Леопольдовны.

* * *

Граф Эрнст Иоганн Бирон, уже отсчитывал дни, когда станет герцогом, вынуждено разгребал корреспонденцию русской императрицы. Он выбирал из большого вороха писем, докладов, посланий, дипломатических нот, реляций и прочего то, что, по мнению графа, было бы полезно узнать государыне.

Именно таким образом Бирону и удавалось формировать определённые взгляды у государыни. Если что-то часто мелькает перед глазами, о чём говорится в письмах и посланиях, то и считаться будет единственно правильным. А иную точку зрения на какую-то из проблем можно и вовсе Анне Иоанновне не показывать.

Ну и жалобщики, куда же без них. Можно было допустить какую-то жалобу, ну уж точно не ту, которая могла бы навредить или Бирону, или людям, которые с ним связаны. Именно такая возможность и составляла основу власти Эрнста Иоганна Бирона.

Однако душа Эрнста Иоганна сейчас была не на месте. И сегодня утром он выполнял свою работу без какого-либо энтузиазма, просто беря небольшую стопку бумаг, чтобы сразу после завтрака зачитать их государыне.

Дело в том, что из императорских конюшен, расположенных в Москве, и которыми он заведовал, где граф потребовал провести эксперимент, связанный с искусственным осеменением лошадей, пришли предварительные результаты. Скорее всего, удалось от одного жеребца понести сразу пятерым кобылам. Причём, от того же жеребца в самое ближайшее время можно ждать оплодотворения ещё дюжины кобыл. Жеребец тот был необычайно мощным, высоким. Такой вполне мог бы быть отличным конём для кирасира.

Теперь в голове лучшего конюха России роились мысли, как можно быстро наладить производство лошадей, ускорив эти процессы вдвое.

Эрнст Иоганн Бирон нехотя взял со стола очередной доклад императрице от Андрея Ивановича Остермана, который занимается подготовкой мирного соглашения по итогам последней Польской войны. Однако, в отличии от других бумаг, граф вскрыл ножом конверт.

Граф Бирон прекрасно понимал, какие распоряжения дала императрица Остерману. Если у этого хитреца, Андрея Ивановича, получится провернуть дело с присоединением Курляндии к Российской империи, то именно Бирону предстоит стать герцогом. Так что можно ещё раз, уже седьмой, перечитать письмо из императорских конюшен в Москве или хотя бы один раз почитать, что пишет Андрей Иванович Остерман о делах внешней русской политики. С трудом, но Бирон сделал выбор все же в пользу доклада Остермана.

— Два миллиона рублей… — прочитав сообщение от Остермана, задумчиво сказал Бирон, плюхнувшись всем своим немалым телом в кресло. — И где мне их взять?

Андрей Иванович Остерман пишет, что ему удалось провести политическую победу, и он договорился, что поляки официально откажутся от своих прав на курляндские земли. Однако взамен они потребовали деньги, причём немалые, и в некотором роде сопоставимые с теми, что были взяты Россией у Станислава Лещинского. Ну или с теми, что Россия взяла с города Данцига, чтобы не разорять его.

Казалось, можно было бы просто отдать те ещё до конца нерастраченные деньги, что находились на особом счету в казначействе. Те сундуки с золотом. Но государыня на такое может и не пойти. Уже запланировано строительство сразу трёх линейных кораблей, двух фрегатов, в целом морскому ведомству было обещано увеличение финансирования примерно на тридцать процентов, в то время как армии — на пятнадцать.

Иоганн Бирон потёр виски, будто с подобными телодвижениями вдруг неожиданно придёт решение поставленной задачи. У графа нет столько денег. У него, по сути, и собственных-то средств практически нет. Они ему будто бы и не нужны вовсе, главное, чтобы финансировались все проекты Бирона. Так что здесь даже не пахло дворцами Меншикова, сокровищами Долгоруковых.

Однако, услышав волокиту за дверью, Бирон быстро скинул под стол всю документацию, чтобы никто не застал графа за таким интимным делом, как читать чужие письма.

— Граф, я должна знать, что происходит. И где посол Линар? И где ныне находится гвардейский капитан Норов? Я хотела бы принять некоторое участие в его судьбе. И не кажется ли вам весьма забавным и уместным женить Норова на девице Юлиане Менгден? — ворвавшись, словно вихрь, в покои, которые занимал в Летнем дворце Бирон, Анна Леопольдовна в абсолютно несвойственной ей манере требовала, говорила чётко и уверенно.

Эрнст Иоганн даже забыл о том, сколь много благ ему сулит предложение капитана Норова по вопросам разведения лошадей. Подобные изменения в характере той женщины, в чьи задачи входило только лишь рождение ребёнка, — это не просто черта подросткового возраста. Это может повлиять, причём, очень сильно, на все будущие расклады в престолонаследии.

Так что Бирон внимательно рассматривал Анну Леопольдовну, будто не узнавая ее, ища подвох.

«Вот так, девочка стала проявлять свой норов?» — думал Бирон. — «Проявлять норов из-за Норова».

Граф даже позволил себе усмехнуться забавной игрой слов.

— Ваше Высочество, подобное могло бы быть несколько… неуместно, — после некоторой паузы сказал Бирон. — Ну и почему вы хотите женить Норова? Неуместно же вельикой княжнье заниматься вопросами устройства брака какого-то гвардейского офицера, пусть и геройского.

— Не смейте указывать мне, как поступать и что делать! — взбеленилась Анна.

— Хорошо, не буду, ваше высочество, — растерянно сказал граф.

И Бирон 0ещё раз подумал. Понятно, что Анна Леопольдовна хотела бы видеть рядом с собой этого гвардейца. Понятно было и другое, что получилось прекратить ее связь с саксонцем Линаром. Что, безусловно успех и нужное для престола дело. И как раз-таки посол сейчас является одной из ключевых фигур, которая способствует приобретению Бироном титула герцога.

Мориц Линар уже написал Августу III письмо, в котором рекомендовал углубить дружбу с Россией посредством передачи оной в качестве подарка Курляндию за участие в судьбе нынешнего польского короля.

— Я обещаю вам, Ваше Высочество, что подумаю над этим, — с задумчивым видом сказал Бирон.

Если Норов продолжит так же шагать и совершать поступки, о которых будут говорить при дворе, то стоило бы через женитьбу привязать Норова к себе. А то Елизавета Петровна уже в который раз отказывает графу в любовной встрече. Вот только девицу нужно подобрать более тщательно, и явно не из ближайшего окружения Анны Леопольдовны.

* * *

Сакмарская крепость

25 августа 1734 года

Казачий атаман Степан Данилович Старшинов был на вид грозным мужиком. Ростом невелик, но в косая сажень в плечах, мощная шея была чуть заметна, но являлась прочным фундаментом для надстройки, большой головы. Брутальности казаку предавал шрам на левой щеке, делающий мимику атамана, будто бы он постоянно ухмыляется.

— Так говоришь, капитан, что башкиры те наймиты, ватажники? — в который раз переспрашивал Степан Старшинов.

— Так и есть. Не верил словам моим? — говорил я.

— Отчего же не верить, коли сам о том знаю, — сказал атаман и придвинулся на лавке по мне ближе. — Знаю ужо я, что поссорить башкир хотят. Они тако же… негодники, магометане. Но у меня был с ними уговор. Нынче же прислали своих людей, что будут боронить свои вольности, кабы я не мешал им в том.

— И что ты? — я подобрался.

Мало ли… Если атаман в сговоре с башкирами, то для меня и моего отряда Сакмарская крепость может стать ловушкой.

— А что я? Мое дело службу нести. Вот и буду в крепости сидеть, да не пущать. И все… Экспедиция неровен час уйдет, а нам с башкирами жить, — отвечал атаман.

— Не выйдет так. Но отчего же ты, атаман, в Петербург не напишешь, что твориться здесь? — удивлялся я, на что казак только ухмыльнулся.

Учитывая дефект на его лице, ухмылка была похожа на звериный оскал.

Не хочет атаман лезть в те дела, что ему невыгодны. Ссориться с Татищевым не хотят.

Да! Я уже понял, что к чему и откуда появился тот отряд, что напал на меня. Все идет к тому, что разжигается война с башкирами. Понятно и зачем это делается. Земля… Причем достаточно богатая. Торговля так же играет свою роль. Верят тут, что стоит только полностью подчинить башкир, котом кайсаков, киргиз, Самарканд…

Как-то много выходит кого нужно подчинить, чтобы выйти на Индию. А там еще и пуштуны, много иных народов, Тибет и горы. Дороги на Индию найдутся и это был бы просто отличный план. Но для этого нужно брать под плотный контроль многие земли.

Ресурсов при этом сжечь просто немерено. Афганские земли только чего будут стоить! А это время, пусть уже и полностью с доминированием Европы, но с недостаточно развитой медициной и санитарией, чтобы за тридевять земель водить армии. Хотя, даже такая логика не значит, что нельзя думать в этом направлении. Кто будет иметь торговлю с Китаем и Индией — тот и будет управлять миром. Ну или будет одной из сильнейших держав.

— Ешь, пей, капитан! Расскажи мне, как там, в Петербургу живут. Но после… Не враг я тебе, ну и не друг.

— Боишься, атаман?

Казак зло зыркнул на меня. Его рука машинально ударила по ляжке, где должна была висеть сабля. Но и я показывал свою решимость.

— Будет тебе… Это вам, дворянам, на эти… дуэли вызывать. Тут иная ценность жизни. Она не большая, но оттого все еще больше жить хотят. Если я пойду против заводчиков императорских, то неровен час буду объявлен бунтовщиком. Так что я не трогаю, меня не трогают. Мир тут шаткий. Кто пойдет супротив другого, начнется… Не нужно сие этим местам.

— А уже не происходит то, о чем ты говоришь? — спросил я.

— Да, но я в стороне, в крепости, на довольствии повышенном. Воно и десять пушек обещали, пороху прислали…

Я не стал больше подымать эту тему. Выгодно атаману такая ситуация, когда на его и его крепость обратили внимание, вот он и пользуется. А мне-то что делать? Я же не могу, как казаки, сиднем сидеть в Сакмарской крепости, да подсчитывать, что там власти присылают вкусного, да ценного.

— Кто нынче у башкир решает? — спросил я у атамана.

— Неужто решил поговорить с ними? — усмехнулся Степан Данилович Старшинов.

Но казак увидел мою решительность и отсутствие и намека на шутку. Да, я всерьез думал над тем, чтобы пойти и поговорить с башкирами. Нужно узнать, почему они начинают бунтовать, на какие уступки центральной власти пойдут. Я, как посмотрю, если этого не сделаю, то будет разговаривать только оружие.

От автора:

Законченная серия. Попаданец в лихие 90-е становится участником «боев без правил», но спортивной карьере мешает криминал. СКИДКА на всю серию: https://author.today/work/289565

Глава 9

'Безумству храбрых поем мы песню,

Безумство храбрых — вот мудрость жизни'. Максим Горький

Сакмарская крепость

27 августа 1734 года

Сегодня впервые повеяло концом лета. Это когда не только чуть похолодало. И слух, и зрение, и все чувства сообщают, что природа увядает, неприятно пахнет упадком и славным, но прошлым, предвещая морозное будущее.

Каждая пора года для меня имеет собственный аромат. И осень несёт из этих ароматов самый неприятный. Будто бы все хорошее прошло, лето угасает, а впереди — одни морозы. Вот почему зимой много праздников: без веселья не перенести нам смерть природы.

Для меня это именно так. Но я знаю, что есть люди-оптимисты, которые любят зиму, даже ждут ее с нетерпением. Наверное, в прошлой моей жизни таковых было куда как больше, чем сейчас. Ибо зима… Это страшно, если нет центрального отопления, если коммунальщики не чистят дороги, если нет магазинов в шаговой доступности и автомобилей с печками.

А ещё курьеров с термосумками и на скутерах, чтоб их так.

Так что зимой в этом времени не только умирает природа — почти все замирает, в том числе и политика, чтобы с самого начала весны выстрелить новыми явлениями, вызовами, решениями, которые назрели во время долгих вечеров в замкнутом пространстве в своих домах. И думаю, что те явления, коими выстрелит по весне башкирская земля, не понравятся многим.

Уже сейчас понятно, какой взрыв готовится. Какой очередной вызов для России, а еще и консервация проектов. Ведь только через более чем сто лет Российская империя продолжила бы свое движение в Азию, при этом потеряв возможности, что есть сегодня.

В силах ли я что-то изменить? Ну так, а для чего я здесь? Девичьи чресла мять? Хотя, не спорю, это любопытное занятие мне тоже оказывается весьма приятным.

— Это сущее безумие! — сказал прапорщик Саватеев и в отрицании покачал головой.

Я же в тот момент обратил свой взор на Подобайлова. Теперь была его очередь высказаться по поводу моего решения.

— Как вы сказали, господин капитан: смелость города берёт. Я всегда за смелость — против трусости. Но нынче… сие же словно к зверю лютому в нору залезть, — последовал ответ и от поручика Подобайлова.

Я кивнул ему, принимая его точку зрения, и теперь уже посмотрел в сторону Данилова.

— А я так думаю, что идти нужно. Если есть такая возможность, что можно исправить и предупредить войну, то это нужно, необходимо делать! Но я с вами, господин капитан, — решительно сказал Антон Иванович Данилов, привлекая на себя всеобщее внимание.

На самом деле я знал, что почти все офицеры моей роты договорились и пробовали меня отвадить от такого мероприятия, как посещение старейшин башкир. Наверное, с Даниловым они не успели стакнуться. Да и я постоянно держу его при себе. Так до сих пор не решил, что с этим офицером делать. Вот и влияю на него мнение, пробую перевоспитать и решить, где пригодится Антон Иванович дальше. А если не оставит свою затею, то… Придется принимать жесткие решения.

Ведь затея эта была мало того, что опасна и лиха, так ещё контрпродуктивна. А уж упрямства и лихости ему было не занимать — на троих хватит.

Дело в том, что Данилов вознамерился убить Эрнста Иоганна Бирона. Вот для чего он и пробрался в гвардию, чтобы быть ближе к графу.

Именно Бирона Данилов считает самой уязвимой точкой, по которой можно ударить, чтобы отомстить за все те неурядицы, которые зацепили Антона Ивановича Данилова, когда он поддерживал Долгоруковых и был, по сути, одним из перспективных выдвиженцев Ивана Долгорукова. Уже долгое время он нёс эту тайну, этот замысел.

И вот теперь, следуя слову, данному после нашей с ним дуэли, Данилов мне всё, как на духу, рассказал. Признался и в том, что сомневается, ведь дело это каторгой пахнет или виселицей, а он не хочет подставлять своих друзей, к коим, вроде как, и меня причисляет.

Но, мало ли…

И что характерно: и Саватеев, и Смолин догадываются, что Данилов просто так не мог пойти в гвардию, но молчат, предпочитая не выдавать боевого товарища. Теперь о его преступном замысле знаю и я.

Но сейчас мы далеко от Петербурга, от Бирона и других людей, которых можно вот так огульно обвинить в своих же неурядицах. И Данилов может сослужить важную службу. А там дальше я уже посмотрю, кто это так хитро подставляет этого офицера под удар, давя ему на больное.

Ведь не сам, не сам Данилов такое придумал.

Он сам в этом не признаётся, но я уже понял, что у него есть некий куратор, который, вроде как, и не руководит, но очень тонко направляет Данилова в нужную сторону. Вопрос только, в нужную сторону для кого? А кому выгодно свержение Бирона… Неужели это Остерман держит козырь в рукаве, в виде считай что сумасшедшего, по меньшей мере, фанатично страдающего этой идеей офицера?

Но теперь и я знаю, что происходит. И понимаю, что Данилов своими выпадами может и на мне крест поставить. Интересно, что и он это понимает, и все равно туда же… Бирона убить, а лучше и еще кого-то… Может, пусть бы Остермана? Интересный ход, что Данилов своего же куратора, это если я правильно догадался, убирает.

Однако нынче дело не терпит.

— Прапорщик Саватеев, у вас под командованием оставшийся отряд. Отведите всех в Уфу. Со мной пойдёт лишь отряд Данилова и мой личный плутонг во главе с сержантом Кашиным, — поднялся я с лавки, показывая всем, что разговор на этом закончен и решение принято.

— Но как же так? Господин капитан? — сделал последнюю попытку меня уговорить Саватеев.

Я строго посмотрел на прапорщика и спешно покинул помещение, любезно предоставленное атаманом Старшиновым для военного совета моей роты. А вот все остальные офицеры остались сидеть за большим столом, способным уместить даже и сто человек.

Дело было даже не в том, что они стремились доесть остатки еды, любезно предоставленные принимающей стороной, за то, что казакам будет любезно предоставлено несколько золотых монет. Офицеры теперь сидели да думали, не могли ли показаться трусами. Ведь они уговаривали меня от смелого, пусть по-своему безрассудного поступка.

Но я не считал их трусами. Тем более, что я уже прекрасно видел офицеров и в бою, и на учениях. Да и имеется у меня жизненный опыт, чтобы рассмотреть за более чем полтора месяца общения в человеке и бриллиант, и гниль.

Нужно ускориться. Скоро зима — и все, я буду скован холодом, ветрами в степи. И где искать кочевья башкир? А пока они еще ходят по степи, и можно выследить даже по съеденной траве и кострищам, куда и когда пошла та или иная орда.

Из всего того, что я узнал о происходящем в башкирских землях, я понял три важнейших вещи, которые просто не позволят сторонам будущего конфликта договориться без решительных действий.

Первое: в Российской империи просто не знают о башкирах либо ничего, либо почти ничего. И потому слишком грубо давят на веру. Как по мне, так с ней нужно быть аккуратнее. Ведь это и быт, и образ жизни, и отношение к смерти. Никто толком даже не понимает, как они станут воевать. При этом некоторые башкирские отряды участвовали в Азовской кампании Петра Великого. Потом было уже одно восстание. Башкир считают… Ну, словно бы неумехами, слабаками. Ой, как ошибаются!

Даже в Нижнем Новгороде, в Казани и в Самаре (хоть уже и меньше) говорят о том, что башкиры — вовсе неразумные люди, что они не умеют воевать, что это просто кочевой сброд. И тут, мол, нужно только волевое решение, чтобы вся эта огромная масса людей в едином порыве согласилась на любые требования Российской империи.

Между тем, у башкир даже стали появляться огнестрельные ружья, как и отряды, способные с ними воевать. Степняки, конечно же, далеко не мастаки в линейном бою, и вряд ли вовсе такой бой используют. А вот, как лучники — они отменные воины, всадники тоже, используют порою пики, против которых, если только нет дистанционного оружия, воевать сложно. Правда, в основном всё равно пользуются саблями.

Вторая причина в том, что подданство Российской империи башкирам пока что не принесло ничего, кроме дополнительных проблем. Вступая в союз, партию или компанию, мы ждём некого профита. И они наверняка рассчитывали на то, что Россия сможет вразумить других соседей башкир, и те не будут наступать и всё больше и больше отбирать кочевья у башкир.

Абулхаир-хан, правитель Младшего жуса казахов, сделал свой «ход конём». Он прикрылся подданством Российской империи и продолжил экспансию на башкирские земли. Башкиры, соответственно, недовольны этим обстоятельством, как и почти что бездействием Российской империи. И Оренбургская экспедиция началась без переговоров с башкирскими старейшинами.

Башкиры даже не знают, чего хотят русские, которые стали наводнять Степь. Им не объяснили. И даже если и хотели бы завоевать, то почему никакой информационной подготовки нет? Недоработка.

Нельзя сказать, что казахи злые, а башкиры, мол, добрые. Отнюдь: в степи творился хаос, и каждый нападал на каждого. И Младшему жусу казахов также пришлось немало терпеть от набегов и башкир, и калмыков.

Вот бы усадить всех за стол переговоров да выслушать стороны, понять, чем живут одни, какие претензии имеют к другим. Ну, а уж кто не захочет мирно договариваться… в расход.

Или на первых порах аманатов взять, чтобы все старейшины отдали своих старших сыновей на воспитание в Петербург. А там обучить и воспитать так… Что эти сыновья вернулись и были преданы России.

— И всё же, господин капитан, вы уверены, что нужно идти к башкирам? Некоторые сомневаются, обладаете ли вы на это полномочиями? И не является ли это… простите, такой вот формой самоубийства, — вот что сказал Данилов, когда на следующий день после военного совета мы уже проверяли готовность к выходу.

Я выразительно поднял бровь и помолчал, прежде чем ответить.

— Вы, Антон Иванович, не заговаривайтесь! И помните, что я командую ротой. Я старший офицер-гвардеец, как бы и не на тысячу верст вокруг. Что же до того, идти или нет… Если этого не сделать, не попробовать как-то изменить положение дел, то уже весной начнётся такое… поверьте мне, начнётся война всех со всеми. Ведь и теперь видно, что все стороны обозлены до предела. Лишь только то, что нужно несколько месяцев для подготовки, а потом наступят холода, и предоставляет нам время до весны, — отвечал я.

Понятное дело, что я действительно заключать какие-то договора — тут он прав. Но считаю своим долгом донести до Петербурга истинную картину происходящего здесь.

А для начала — хотя бы своим верным офицерам.

— На Оренбургскую экспедицию потрачены большие средства. И если войны с башкирами продлятся ещё и десять, и больше лет, то строить здесь заводы можно будет, может быть, только через столетие. А заводы России нужны. Они — наш залог побед и богатств, — продолжал я терпеливо объяснять свою позицию Антону Ивановичу Данилову.

Я чувствовал некое желание перевоспитать этого офицера. Он ведь фехтовальщик отменный, и как командир — уверенный и решительный. И если удастся его отвадить от навязчивых идей мести, то можно будет говорить, что русская армия приобрела отличного военного.

Уже к полудню мы выдвинулись из Сакмарской крепости. Причём большая часть отряда отправилась в Уфу, а я пошёл на юго-восток. Где именно располагается хоть кто-нибудь из башкирских старейшин, которые могут принимать решения если не за всех башкир, то за значительную их часть, не знал ни я, ни даже те башкиры, которые сидели в крепости и могли бы хоть что-то сказать о своих предводителях.

Может быть, они не хотели ничего говорить, и нужно было спрашивать более настойчиво, как говорят, с пристрастием. Но атаман Степан Данилович Старшинов чётко взял линию нейтралитета и не желал хоть как-то подставлять вверенный ему оборонный объект под удар степняков.

И подобное поведение ещё требовало бы своей оценки на предмет преступления. Только и я вёл себя хитро, не выговаривал казакам, понимая, что одним только намёком на то, что считаю атамана преступником, могу положить весь свой отряд. Меня просто не выпустят из крепости. Не хотят принимать жесткие решения, потому и не выпустят [в реальной истории Сакмарская крепость открыла ворота Емельяну Пугачеву].

Ну а, если бы послали какой-нибудь полк, чтобы вразумить казацкого атамана, то он уйдёт на Яик. Да и оттуда он пойдёт дальше, в Сибирь. Хватает в необъятной России мест, где мог бы укрыться казачий отряд, который потом был бы прощён лишь только за то, что в каком-то уголке огромной России есть те, которые называют себя русскими.

* * *

Исфахан

30 августа 1734 года

Русскому человеку не так легко переживать жару. Тем более, когда это — самое настоящее непрекращающееся пекло. Впрочем, если этот русский долгое время прожил в Испании, то он будет чуть лучше подготовлен к персидской жаре. Но с русского посла все едино пот лился ручьем. Так что можно было и поскользнуться на мраморной плитке во дворце падишаха.

Сергей Дмитриевич Голицын, страдающий от жары и от взмокшей одежды, все же старался подражать в манере общения персидским вельможам, но так и не смог выстроить и выучить мимику приветливого и угодливого лица. Да и сложно это сделать, когда чувствуешь и физический дискомфорт, и даже унижение.

Великий правитель Ирана, Надир-шах, основательно подошёл к вопросу подготовки встречи с новым русским послом, коим и был Сергей Дмитриевич Голицын. Русского одновременно и унижали, и показывали к нему благосклонность.

Представителя интересов Петербурга в персидском Исфахане то держали у ворот дворца падишаха по несколько часов, не предоставляя ему даже воды или подушки, чтобы сесть, то, напротив, осыпали почестями, посылая девушек, достойных быть в гареме падишаха, и обильные и разнообразные кушанья.

И у Голицына кругом шла голова: всё-таки его здесь оскорбляют или достойно принимают? Понятное дело, что персидский шах так показывает русскому послу, что не считает Россию державой, которая могла бы стать старшим партнёром для Ирана. Ибо с послом страны, которую считаешь великой, так себя не ведут.

А ещё Голицына изматывают до такой степени, чтобы все те договорённости, которые обязательно будут достигнуты между Персией и Российской империей, сыграли, скорее, в пользу Надир-шаха. Так должен устать посол, чтобы не воспротивиться худшему для себя и для России.

И вот теперь, после трёх месяцев не до конца понятных дипломатических игр, Голицын всё-таки был приглашён ко двору персидского правителя. Сделано это было неожиданно. Пришли слуги из дворца, представитель стражи шаха, и сказали, что у Голицына есть только лишь час на сборы.

Персы в какой-то мере оказались правы, считая, что русский посол будет слишком ценить встречу с Надир-шахом и не станет явно выражать недовольство той процедуре, которой должен быть перед нею подвержен.

Голицына вводили в приёмный зал, в котором на огромном троне, на постаменте — так, чтобы каждый входящий мог увидеть правителя лишь после того, как высоко задерёт голову — восседал Надир-шах.

Сергея Дмитриевича проинструктировали: если он отважится поднять голову и посмотреть на правителя, то встреча на этом сразу же закончится. Намекнули, что следующей такой встречи русскому послу придётся ждать очень, очень долго. Мол, соглашения нужны в первую очередь России, а у Персии и так в отношении Османской империи дела идут неплохо.

Если бы не жара и многие неприятные эмоции, Голицын мог бы понять, что вообще-то Ирану заключение военного союза с Россией нужно куда больше, чем это демонстрируется.

И теперь посол не то что не мог изображать приветливое выражение лица, он стоял и кусал до крови губы в немой злости. На всём роде Голицыных ещё лежал отпечаток того, что их представителя назвали шутом при дворе императрицы, чем унижали весь большой род со всеми его ответвлениями. И, если узнают, какое обращение претерпел теперь уже Сергей Дмитриевич у персидского шаха…

Нет, не должны узнать.

— Странные вы, русские, люди, — ленивым голосом, будто разговаривал почти что с пустым местом, первым, как и было положено, завёл разговор правитель Персии. — Разве может мужчина служить женщине? Больше внимания уделяйте вопросам своего престолонаследия. У меня много жён. У меня много наложниц. У меня много детей. И многие из них умрут, их, возможно, убьют, когда придёт моё время покинуть этот мир. Но государство моё не останется без мужественного правителя. Сильнейший займёт престол и поведёт дальше мою страну. Так как ты думаешь, стоит ли мне относиться к твоей стране как к сильной, если ею управляет женщина? Ваш Пётр был великим правителем…

Он сделал одними лишь пальцами такой жест, будто разводит руки — мол, и всё на том.

— Великий падишах, мы почитаем государыню свою, аки мать родную. И у неё, как у славной женщины, много сынов и внуков, которые готовы стать горой на защиту своей матери, — Голицын всё-таки смог взять себя в руки и достойно ответить.

Русский посол явился на встречу не один: сзади него были поставлены на колени некоторые члены русской делегации, а рядом ещё стоял переводчик. Если бы Голицын стал сейчас соглашаться с правителем Персии, что правление императрицы есть суть упадок России, то как бы подле государыни очень скоро не оказался ещё один шут с фамилией «Голицын».

— Что ж, я тоже уважаю свою мать. Но считаю, что без воли отца не может проходить воспитание детей. И уж тем более в пороке женском это воспитание невозможно! Ведь женщина… Она всегда порочна, и в христианстве это так же, — Надир-шах, изложив до конца свою оскорбительную мысль, сейчас лишь наблюдал за реакцией русского посла.

Наблюдал зорко и ждал, что будет дальше.

Если русский развернётся, если встанет Голицын и пойдёт прочь, то его, конечно же, силой развернут, чтобы не показывал спину падишаху, но более препятствовать послу никто не станет. Ну а на следующий день Сергею Дмитриевичу подарят один из тех камней, что были взяты Надир-шахом во время последнего похода в Индию.

Конечно же, не попросят прощения у русского посла, но намекнут на то, что следующая встреча будет более дружественной, и тогда переговоры обязательно продолжатся. И уже в более деловом и угодливом ключе — для России.

Сейчас же с произнесённой инсинуацией Надир-шах последовал советам своих вельмож. И они оказались правы: России очень сильно нужен мир и даже военный союз с Ираном. Настолько, что посол теперь унижается и молчит. Значит, скоро будет война — и это уже не секрет ни для персов, ни для османов. А при таких обстоятельствах можно выторговать еще большее.

И тогда правитель высказал следующую мысль.

— Я понимаю, посол, что хочет твоя женщина-правительница. И ей я пошлю хорошие подарки. И даже признаю за ней право повелевать на русской земле. Но ты, посол, прямо сейчас мне напишешь верительную грамоту, что Дербент, да и весь Северный Кавказ, оставляешь за мной, — сказал Надир-шах и увидел, как дёрнулась голова Голицына.

Посол всё-таки поднял взгляд, но нашёл в поле зрения лишь ступеньки, которые вели к трону падишаха. Сам Надир-шах сидел так, что Голицыну нужно уж очень высоко задирать голову. А после уже русский посол подхватился — и опять опустил голову, так и не рассмотрев правителя Ирана.

— Дагестан мы можем передать лишь только в том случае, если участие Персии будет более деятельным. Если вы ударите в сторону Карса или Трапезунда, отсекая османские силы в том числе и от Кубани, — как по писанному говорил посол.

У Голицына были предписания, которые сейчас он озвучил, будто бы рассказал заученное стихотворение. В Петербурге сидели не идиоты, и они понимали, на что именно рассчитывает персидский шах. И чем можно будет его заманить в военный союз.

Ещё Пётр I имел проект создания своего рода русского анклава в том числе и по южным берегам Каспийского моря. Дербент был необходим.

Хотя никто из них не стал бы про себя отрицать и то, что северокавказские небольшие государства доставляли очень много неудобств, и говорить о контроле России над этой территорией вовсе не приходилось. Скорее, там всё влияние было поделено на три части, где одна треть еще была и у Персии, одна часть — у Османской империи.

И Андрей Иванович Остерман, как глава внешней политики Российской империи, был готов пожертвовать этими территориями — лишь бы только персидская держава деятельно участвовала в будущей войне.

Прутский поход Петра Великого 1711 года всё ещё довлел над умами в Российской империи. Тогда, опьяненные успехами умы Петра и его приближенных посчитали, что османов можно бить и что это будет не самым сложным делом для России нового образца. Но, как показали события, было ещё крайне преждевременно говорить о каких-либо серьёзных поражениях Османской империи. Россия оказалась не готова к большим, изнуряющим войнам с турками.

— Мы ударим на северо-запад от Багдада. Другой наш удар будет на Дербент. И это всё, чем будет участвовать Персия в этой войне. Покажите своими европейскими армиями, что вы хоть чего-то стоите, а уже потом приходите и требуйте! — сказал падишах, а Голицыну сразу же показали на дверь.

Вернее, не так — его и вовсе стали отводить под руки, не позволяя повернуться спиной к правителю персидской державы. Голицына немного ударили о дверной проём его же седалищем. Однако Сергей Дмитриевич сделал вид, что не заметил этого.

Галицын очень рассчитывал на то, что его, сразу же по возвращению из Ирана, обратно отправят в Испанию. Там он был русским посланником и при этом ощущал себя великолепно. Красивый двор, величественные здания, утончённые европейские манеры и традиции кабальеро — это больше, намного больше нравилось Сергею Дмитриевичу Голицыну, чем непонятный и чуждый ему Восток.

* * *

Башкирские земли

1 сентября 1734 года

Мы быстро стали на след башкир. Тут хватало представителей этого народа. На второй день я уже смотрел в оба глаза, с усилением от оптического прибора, где же те кочевники, с которыми я вступлю в контакт. Словно в кинофильмах будущего про пришельцев.

И вот он, контакт. Самое простое для человека — это агрессия. Если что-то не понятно — бей; если страшно — бей; если обидно… Вот и нас, как только мы специально показались большому башкирскому отряду на глаза, стали обстреливать.

— Не отвечать! — кричал я, когда первые стрелы полетели в мой маленький отряд.

Мы укрылись за заранее подготовленными щитами и просто пережидали обстрел. Стрелы не пробивали массивную дощатую преграду, от чего можно было быть вполне уверенным, что в этот раз потерь ни убитыми, ни ранеными в отряде не случится.

— Коня мне! — прокричал я, когда непродолжительный и бесполезный обстрел закончился.

В зрительную трубу я видел, как в нашу сторону устремились более четырёх десятков всадников. Ещё более сотни остались стоять на месте. Очевидно, там предполагали, что этого количества хватит, чтобы разбить мой небольшой отряд, состоящий из чуть более тридцати солдат.

Это они, конечно, опрометчиво поступают. Я уже видел возможности своих бойцов, чтобы не просто стоять в обороне, но даже в значительной степени потрепать башкир.

Да, в таком бою у меня были бы большие потери, но, учитывая тот опыт, который мы приобрели в первой стычке со степняками, все возможно. Когда мы поняли, как можно более эффективно использовать своё оружие, то стали еще грознее. Всё-таки лук со стрелами лишь не намного более дальнобойный, чем даже стрельба из гладкоствольных фузей.

А если пускать стрелы не наобум, а прицельно, то, как ни странно, такое оружие даже может быть на каких-то десять-двадцать метров более эффективным. В то время, как пуля была намного более смертоносна, чем наконечники стрел.

— Поручик Данилов, если мы погибнем, то вам предстоит вывести отряд и отправиться в Уфу! — отдал я последнее распоряжение.

После я лихо запрыгнул в седло на спине самого сильного и быстрого коня. Уже научился более-менее верховой езде, не позорюсь, это уж точно. Хотя и не лихой наездник. Рядом меня уже ожидал сержант Кашин.

И вправду опасное я затеял мероприятие. Прямо сейчас нас двоих могут просто расстрелять издали, прервав мой пока что столь славный жизненный путь. Но первая моя жизнь была отдана Родине. Во второй жизни я также служу России. Так что должен предпринять теперь этот поход, помогая моему государству в будущих свершениях.

— Сомнения прочь! Уходит в ночь отдельный… — вырвалось у меня, когда мы с Кашиным двинулись навстречу сорока обозлённым степным воинам.

Безумству храбрых поём мы песню!

— Вжух! Вжух! — засвистели стрелы, устремившись в нашу с Кашиным сторону.

Глава 10

Если бы предоставить всем народам на свете выбирать самые лучшие из всех обычаи и нравы, то каждый народ, внимательно рассмотрев их, выбрал бы свои собственные

Геродот

Башкирские земли

1 сентября 1734 года

Сеитбай Алкалин наблюдал за тем, как небольшой русский отряд ощетинился ружьями, прикрылся щитами, отбивая его атаку стрелами. Но русские не произвели ни одного выстрела в ответ — а могли это сделать.

Батыр Сеитбай неплохо знал европейское оружие. Более того, у него даже была зрительная труба, которую башкирский старейшина когда-то купил у одного из русских чиновников за очень большие деньги. И вот в неё он сейчас и наблюдал то действо, что разворачивалось в степи, на юге Ногайской дороги, в землях, принадлежавших ему, старейшине.

С самого начала, когда русские были обнаружены, Сеитбаю Алкалину показалось очень странным, что русские столь малым отрядом перемещаются по башкирским кочевьям, будто по полю боя. За нынешнее лето все мало-мальски грамотные башкирские старейшины сошлись в мысли, что русские изготавливаются к большой войне.

По крайней мере, именно так виделись для них все действия Оренбургской экспедиции.

Имея в своём составе тысячи человек, экспедиция перемещалась практически целыми армиями. И как тут понять, что больше половины её участников — это учёные или даже строительные артели. Их только лишь охраняют русские полки, снующие туда-сюда, за новыми партиями естествоиспытателей, инженеров и их работников.

Впрочем, для Алкалина и этот ничего не изменил. Нечего ходить и изучать земли башкир. Для чего, что высматривать? Чтобы чтобы назначить подушный сбор, принести рекрутский набор и остальные «прелести» централизованного государства.

Потому все действия русских имели однозначную оценку: это порабощение башкирских народов. Разве нужно строить крепости и вводить большие контингенты войск на земли, если их считаешь своими? Значит, русским мало того, что башкиры присягнули на верность русскому престолу, что постоянно сдерживаются и, как казалось большинству башкирских предводителей, вяло реагируют на все русские бесчинства.

И когда тихой сапой шло освоение русскими башкирских земель, это не было так заметно. То казаки поставят какую-нибудь крепость, начиная вокруг неё обрабатывать землю, то русские помещики или заводчики придут с отрядами охочих людей и начинают выстраивать остроги посреди степи, забивая земли, через которые проходили кочевья башкир.

Так и ладно бы. Можно было бы и договориться. Но тогда нужно платить деньги тем князькам, на землях которых обосновываются представители земледельческой цивилизации. Но и не в монете звонкой дело. Нельзя вот так вот просто прийти без подарков, без договора, и начать обрабатывать земли!

— Байсак, возьми свою полусотню и атакуй этих русских! — отдавал приказ Сеитбай Алкалин. — Испугай их, чтобы они сдались. Это ближние воины русской императрицы. Она может быть недовольна их смертями, и пришлёт больше войск, чем мы ожидаем, если будут убиты её охранники, с которыми она, как женщина…

Алкалин не стал продолжать, но его воины дружно заржали, явно пытаясь конкурировать в этом со своими конями.

Вот что ещё недооценивали в Петербурге, это то, что правительницей в Российской империи является мало того что женщина, так еще и незамужняя, но живущая с мужчиной. Такой факт вызывал только презрение у кочевников-мусульман. Да и у всех, кто принял православие, тоже не вызывает восхищения. В том, чтобы быть подданным падшей женщины, мало чести — вот как считали многие.

Эти степные народы весьма охотно шли в подданство к Петру Великому — мужчине, который показал, что он достойный воин и правитель. А сейчас… Образ императрицы лишь умножал недовольство у башкир. Росло возмущение и у русских, но уже от действий степных народов.

Байсак Курушев, батыр лучшего отряда конных лучников, личных воинов Алкалина, прекрасно понял свою задачу. Мастерства этих воинов было достаточно, чтобы создать впечатление, что двое русских смельчаков, идущих в сторону башкир, атакуются в полную силу.

Но на самом деле крови пролиться не должно. Если только русские не начнут стрелять в ответ.

— Пускай стрелы — поверх голов тех двух русских! — приказал Байсак.

* * *

— Держи один темп движения! — приказал я Кашину и услышал от него утвердительный ответ.

Значит, приказ был понят. Скоро в нашем отряде установится особый язык общения, далеко не всегда понятный для всех остальных. Но в русском языке будущего, со всеми его заимствованиями, слишком много фраз и выражений, слов, которые более чётко определяют порядок действий и не имеют двусмысленностей. Вот и получалось так, что не я окончательно приспособился к языку этого мира, а стал его приспосабливать на свой лад. Надеюсь, что это будет только на пользу.

Мы шли рысью, не ускоряясь и не замедляясь. Я уже понял, что лучники, которые сейчас находились от нас метрах в ста или чуть больше, стреляют не в нас, а поверх наших голов. Нам же оставалось не дёргаться и дать возможность степнякам порезвиться, то бишь показать свой профессионализм. К слову, весьма высокий.

— Стоим! — приказал я Кашину и сам одёрнул коня.

Великолепно обученное шестилетнее животное встало как вкопанное. Как же облегчает дело обученный и сильный конь!

Как только обстрел прекратился, я специально остановился, так как собирался говорить не с позиции пленника, а словно бы как посол.

И пусть у меня никакой аккредитации нет, и верительных грамот государыня мне не передавала — но если повстречается сколь-нибудь неглупый башкирский предводитель, то разговор обязательно состоится. Ну а если дурак… Так будь он башкиром, или киргизом, ойратом, да хоть бы русским… К сожалению, и среди моих соплеменников хватает некомпетентных людей. Так вот, от дурака можно ожидать всего, чаще — плохого.

Судя по всему, я нарвался не на глупого человека. Так как убить меня, как и Кашина, можно было бы ещё несколько минут назад.

Башкиры не спешили подходить к нам. Они лишь расположились полумесяцем, как бы охватывая нас с Кашиным по флангам. И лишь только ещё через минут пять я увидел пятерых всадников, что отделились от основной части башкирского отряда и направились в мою сторону.

Я махнул рукой — и со стороны нашего маленького вагенбурга, всё ещё прикрытого щитами, отделилась одна фигурка на коне. Это был переводчик. Тот самый толмач, о котором я уже точно знал, что он — предатель.

Впрочем, наверное, это неправильное определение. Ведь присяги он мне не давал, лишь только обещал переводить и быть проводником. Но о том, что мой отряд выдвигается из Самары, местных воинов предупредил именно этот человек.

Информацию об этом я не распространял, зато приставил к переводчику сразу троих людей, которые не давали ему пройти и шагу без надзора. Это ещё Усумкай не знает, что не только переводчиком я его взял с собой. Он ещё и свидетель, который под пытками обязательно расскажет немало интересного про существующие реалии. Долго думал, стоит ли об этом говорить башкирам, но решил, что да…

А двух пленных башкир, оказавшихся более разговорчивыми, я отправил с Фроловым в Петербург. На свой страх и риск принял такое решение. Это ведь дело очень спорное. Во-первых — сможет ли Фролов и пятеро человек из его плутонга, да ещё с двумя башкирами, прорваться через заслоны, которые образовали солдаты, преданные Оренбургской экспедиции?

И второй момент… А смогу ли я тягаться с Татищевым? Ведь выходило так, что Фролов везёт бумаги и свидетелей, которые указывают на преступные действия самого Василия Никитича Татищева. Знаю, что в иной реальности очень серьёзного преступника оправдали путём элементарной взятки. Причём, все знали, что взятка была, кому она была дана, но она была столь велика, что тот человек всё-таки оказался на свободе.

Между тем к нам подскакал башкир, которого можно было принять за предводителя.

— Он спрашивает, кто ты такой и что делаешь на его землях — да ещё и с оружием, — переводил мне Усумкай.

— Передай ему, что при встрече стоит здороваться. Что это харам — встретив путника, который к тебе пришёл с добром, обстреливать его. А ещё передай, что я — капитан гвардии Её Величества Измайловского полка Александр Лукич Норов. И я здесь, чтобы разобраться, что нынче творится в степи и почему башкиры собирают курултай для того, чтобы поднять восстание против моей государыни! — сказал я, поймав крайне удивлённый и испуганный взгляд переводчика [курултай — собрание старейшин у ряда степных народов].

Он мне о курултае не говорил. И теперь по его виду было понятно, что это очень даже серьёзная тайна, о которой русским властям знать никак нельзя. Это же можно, если знать время и место, просто послать три-четыре полка драгун и накрыть всех старейшин разом.

Более того, я так и сделаю, если пойму, что договориться с башкирами ни о чём не получится. У Фролова есть также письмо к Александру Ивановичу Румянцеву.

Насколько я знал из истории, именно его первоначально назначили командовать русскими войсками при подавлении восстания башкир. И Румянцев был сперва настроен договариваться. Вот только Иван Кириллович Кириллов по какой-то, пока мне ещё до конца непонятной причине, может быть, из одного честолюбия и непонимания обстановки сделал так, что точка невозврата между башкирами и русскими властями была пройдена.

И когда такое случается, только большая кровь может смыть наваждение и заставить противоборствующие стороны сесть за стол переговоров. Ну или одной стороне, обладающей явным преимуществом в этой борьбе, получится уничтожить другую сторону, проигравшую.

— Я не убил тебя, руси, лишь только из-за любопытства. Тебя спасает твоё безумство. Мне было интересно увидеть человека, который пошел на явную смерть, понадеявшись на мое благоразумие. Потому, как смелый воин, ты заслуживаешь быть услышанным, — говорил мне человек, представившийся батыром Алкалином.

Это был явно невысокого роста воин с азиатскими чертами лица и смуглой кожей. Его доспехи — добротная кольчуга с пластинами, вооружен он был саблей с украшенным перекрестием. Камни на гарде сабли говорили о том, что я разговаривал со знатным башкиром.

Однако власть и право говорить в человеке далеко не всегда определяет внешность или богатая одежда. Есть нечто на метафизическом уровне, что демонстрирует волю и характер. У Алкаина это «нечто» было. А ещё его воины смотрели на своего предводителя так, как не каждый сын будет смотреть на отца родного — не просто с уважением, а с почитанием, с представлением о чем-то сакральном, религиозном.

— Ты попрекнул меня гостеприимством, русский воин. Что ж… Мы поговорим с тобой у моего костра, выпьем молока моей кобылы. И как ты сам поведёшь себя, что будешь говорить и как поступать, — от этого будет зависеть, преступлю ли я справедливые учения Пророка нашего Мухаммада, убью ли тебя прямо у своего казана, — сказал башкирский предводитель и пристально посмотрел на меня. — Или ты станешь рассказывать мне о ложности моей веры?

— Я не намерен убеждать человека, который предан заповедям Пророка Мухаммада, что заповеди Пророка Исы и христианство более правильные. Мы можем оставаться при собственных мнениях, — отвечал я, понимая, что веротерпимость была своего рода ключом, чтобы меня допустил к разговору с собой Алкаин.

И в целом, я, конечно, рисковал, но мне казалось, что я нарвался на очень даже адекватного предводителя башкир.

В прошлой жизни я неоднократно бывал в странах Востока — в том же Иране, Египте, Вьетнаме. Ну и ещё чаще я посещал Узбекистан, Таджикистан, Казахстан… Был и в Башкирии, в этих же местах, по которым сейчас гуляю со своим отрядом.

Так что можно сказать, что для меня традиции и уклад жизни народов Средней Азии не были чем-то чуждым. Это не значит, что я их во всём принимал. Восток — дело тонкое. Но я не был настолько религиозным человеком, чтобы сейчас начинать кричать об истинной христианской вере против ложного учения Мухаммада.

И вообще я считаю, что, чем силой загонять в христианство, лучше создать целую систему преференций и выгод, которые сами по себе приведут людей в православную церковь. Уже ходили слухи, как некоторые из русских товарищей поступали, когда люди, даже женщины, из православия переходили обратно в ислам [есть свидетельства, что за тайное исповедание ислама Татищев сжигал башкир, которые ранее крестились, в том числе и женщин].

Так это же только вызывает возмущение. Тихую ненависть у слабохарактерных и открытое сопротивление у людей с сильной волей.

— И что по-твоему, батыр русской царицы? Правительница может и не знать о том, что у нас происходит? А разве это ещё кому-то непонятно? — после того, как мы с Сеитбаем Алкалином выпили не меньше чем по пол-литра кумыса, старейшина завёл разговор.

Я видел, как он удивлён. Например, тому, что я даже обрадовался кумысу, а так не сделал бы ни один европеец. Не скажу, что в прошлой жизни я был фанатом этого напитка, но и сейчас ничего противного в нём не увидел. К этому вкусу нужно привыкнуть. В прошлой жизни я привык, может быть, и вынужденно. А в этой — даже с удовольствием выпил.

Это, с одной стороны, шокировало всех, кто наблюдал за нашими с батыром действиями. С другой стороны я сел, опёршись на седло, как и положено было, отзеркалив действия Алкаина. Принял пиалу, даже посмотрел на небо, будто бы благодаря Аллаха… Всё это не прошло мимо башкир, которые ожидали от меня гримас, кривых рож и недовольства. И хорошо, что Кашина не пригласили к столу. Вот он вряд ли бы смог остаться равнодушным. Выплюнул бы кумыс, да и вовсе любой напиток в неудобной для русского человека пиале расплескал бы.

Алкалин оказался человеком словоохотливым, и я слушал его, впитывая отношение башкир к происходящему вокруг.

— Россия — великая страна. Она как ханство Великого Хана. Россия поглощает народы, и это закон, который в степи понимают. Но наша культура — иная. Мы и вы — разные. И мы не готовы жить в городах. Для нас длинные кочевые переходы — цель жизни. А вы постепенно, но сужаете земли, по которым мы можем ходить. Скоро травы в степи для башкир не будет хватать, — откровенничал со мной батыр.

Тем не менее, обстановку нельзя было назвать дружеской. Мой отряд всё так же находился в двух верстах и всё ещё продолжал держать оборону, а возле него, на расстоянии шагов в триста, кружили в хороводе степные воины.

Но я и не набивался в друзья к башкирам. Я хотел найти хоть какие-то точки соприкосновения — чтобы понять, что может быть для них выгодным и чем можно подсластить им пилюлю потери части суверенитета.

А то, что без потери части этого башкирского суверенитета дальше не может развиваться Россия — факт.

— Скажи, батыр Алкаин, готовы ли вы умереть, но не поддаться на действия России? До конца идти? Или ты понимаешь, как и другие старейшины, сколь Российская империя нынче сильна? И простят ли вам, если начнётся восстание как раз в тот момент, когда разразится война России и Османской империи? — засыпал я батыра вопросами.

— Я не вижу выхода! — Сеитбай резко встал, выплеснув немного кумыса из своей пиалы. — Уже две деревни были сожжены — и это те башкирские рода, которые предали праведную веру, как и свои корни… Так что это, если не война? Кто это сделал? Мой род? Нет. Как и другие знакомые мне рода.

— Это не так, никто не участвовал из твоих родичей в том скверном деле! — решительно сказал я. — Я привёл к тебе того, кто знает имена тех, кто нападает на башкирские селения. Они же, услышь, нападают и на русских, и на казаков, и на калмыков. Понимаешь ли ты, Батыр, что вас хотят просто уничтожить? Вас побуждают начать войну, чтобы вас убить!

Мой переводчик отказывался это переводить, лишний раз доказывая свою причастность к совершаемым преступлениям, а также то, что он является шпионом.

— Говори! — закричал тогда я.

А потом сделал резкое движение и приставил нож к горлу башкира-переводчика.

В этот момент Алкаин позвал кого-то из своей свиты, и тот ему стал переводить то, что именно я только что сказал. Несколько воинов отделились от круга, что был образован вокруг нас со старейшиной, когда мы вели переговоры и пили кумыс. Теперь они тщательно наблюдали за всеми движениями моих рук, особенно правой, в которой был нож.

А ведь перед тем, как сесть за стол, я прошёл обыск. У меня забрали всё оружие. Всё, да не всё, потому что под камзолом у меня в тайнике был нож.

— Ты решил осквернить кровью наш разговор? Ты оказался с оружием возле одного костра со мной? — используя услуги нового переводчика, спросил Алкаин.

— Я выложил бы перед тобой свой нож, который держал в тайнике, если бы ты выложил два своих ножа. Один у тебя в левом сапоге, другой — в правом рукаве халата, — решительно сказал я, явно смутив при этом предводителя башкир.

Что ж они думали, что я не должен был заметить, что он вооружён и готов в любой момент накинуться на меня с ножом? Ну, так не надо было то и дело поправлять нож в рукаве и при этом ступать ногой так, будто бы что-то там мешает.

— Он! — я указал на своего переводчика. — Он следил за мной, потому что те, кто платят ему серебро, не желают мира на ваших землях. Их устраивает лишь война. Эти нападения в последние месяцы — дело наёмников: из башкир, калмыков, казаков. Лихих и плохих людей хватает в каждом народе, и в моем, и в твоем. Немудрено набрать три отряда, чтобы ходить по степи и убивать всех без разбора — и башкир, и русских.

Алкаин задумался. Он смотрел на меня, потом на предателя-башкира. Вот теперь — точно предателя. А после сам повел переводчика в сторону. С полчаса, я, попивая уже жирный, по-монгольски, чай, соленый и мерзкий, слушал истошные крики. Старейшина, очевидно, сразу отдал приказ пытать переводчика.

А уже через два часа Сеитбай Алкалин отправил своих людей вместе с сержантом Кашиным, чтобы привезти остальной мой отряд. Мы собирались разговаривать всю ночь, поэтому кочевники сейчас обустраивали стойбище, ставили казаны на огонь. Ну а мы встали метрах в ста от степняков.

Конечно, вот так становиться в степи — это значит сильно рисковать, что к утру нас всех попросту вырежут. Придётся многим из моего отряда ночью не спать и держать порох сухим и готовым к использованию.

С другой же стороны — а как иначе нам устроить переговоры? Да без императорского разрешения. Но было мне что сказать. И было уже о каких своих действиях рассказать.

И, как мне кажется, я знаю, что можно предложить башкирам, чтобы восстание, если оно и произойдёт, не вовлекло в свою бурную и кровавую реку их всех, как в иной истории.

Уже вот-вот, в конце весны следующего года, должна начаться большая война в Османской империи. Наверняка те десятки тысяч войск, которые в иной реальности были задействованы против башкир, могли бы существенным образом помочь русской армии.

От автора:

Читайте цикл «Отморозок» в жанре назад в СССР. Что будет если мастер единоборств из 2024 года попадет в тело щуплого девятиклассника в 1983 год. https://author.today/reader/370258/3421377

Глава 11

Порхай, как бабочка! Жаль, как пчела!

Мохаммед Али

Башкирские земли

2 сентября 1734 года

Дёргаю за голову соперника на себя, подбиваю его руку и захожу нырком в бок. Приседаю, одновременно несильно ударяю по ногам мощному башкиру, тяну его на себя, выгибаюсь…

— Бам! — глухой звук извещает о том, что мой соперник, что называется, поцеловал пыль.

Почти в прямом смысле мне удалось воткнуть его в землю, будто деревце.

Все башкиры что-то заулюлюкали — звучало враждебно. Казалось, что они против подобного обращения с их соплеменником, не одобряют мои действия. Однако уже скоро я правильно определил реакцию степняков. Нет, они не возмущаются — они восхищены. А мне даже в некотором смысле и приятно.

Такое честное общество, где прежде всего ценится не ложь, влияние и интриги, а сила и ловкость, импонирует.

— Ты грозный воин! — Алкалин подошёл и обнял меня.

И башкиры, и мои солдаты начали издавать звуки одобрения.

Старшина недолго обнимался, быстро отстранился, и было видно, что задумался. Неужели хочет предложить мне поехать с ним на курултай? Об этом шла речь. Чтобы я там, на собрании старейшин-старшин рассказал все то, о чем мы уже сколько времени разговаривали с Алкалином.

Вряд ли, конечно. Но то, что я подкинул ему поводов для размышлений — воз и маленькую тележку, несомненно. Надеюсь, что такой же повод пораскинуть мозгами добрался и до Петербурга. Я верю в то, что Фролов пробьется через заслоны и расскажет, что именно творится на башкирских землях.

Взяв тряпицу, которую использовал, как полотенце, я вытер и пот и песок на ногах и посмотрел вокруг. Башкиры стояли и смотрели на все мои действия. Они явно были задеты моими победами в их традиционной борьбе.

— Акай! — начали выкрикивать башкиры, определяя мне нового соперника.

Это должен был быть уже третий соперник. И, как я понял, чемпион в личной сотне ближних воинов старейшины Алкалина. Двоих других борцов я победил — причём сделал это где-то даже театрально.

Ну, не скрывать же мне свои умения, если они у меня есть?

Когда-то я даже проходил целый спецкурс по национальным видам борьбы народов Советского Союза. И конечно же, такой курс в рамках общей физической подготовки сотрудников Комитета не мог быть полноценным, если не включал в себя изучение правил, особенностей и основных приёмов борьбы куреш. Называют её немного по-разному, но эта борьба есть и в башкирской традиции, и в казахской, и у иных народов Средней Азии.

И пусть в отряде Алкалина правила были более вольные — или это они изменились со временем, — но в целом концепция оставалась той же. Главным тут оказывался пояс, повязанный на каждом из борцов. Вот только за пояс необязательно было браться — но и в ноги нельзя было заходить, как в вольной борьбе. И многие броски и приемы основывались на захватах рук или пояса.

Если дал опытному сопернику сделать добротный захват… Все, считай, что проиграл.

Ну а то, что базовая подготовка спецназа в Советском Союзе, хоть я и проходил её в ином теле, всё-таки состоит больше из боевого самбо или военно-прикладного рукопашного боя — как говорится, мне в помощь. Появляется дополнительная возможность для победы, удивляя соперников неожиданными ходами и приемами. Иногда и чуть жульничая, нажимая на нужные точки, или ударяя исподтишка в определенные места. Но жульничали все, в определенных рамках.

Скоро против меня вышел действительно гигант. Хотя, опять же, это смотря с кем сравнивать. Если с основной массой башкир — тогда он сущий Титан, что подпирает плечами небосвод. Но если рядом поставить меня, то борец будет лишь немного выигрывать по габаритам.

Моментально, по выработанному ещё в прошлой жизни рефлексу, я оценил своего соперника. Мощные руки с тренированными сухожилиями и явно рабочими мышцами. Развитый пресс, который и мне было бы сложно пробить. Но самое сложное — повалить этого человека: ноги у него мощнейшие, и упереться ими он может сильно. Для этого существует немало тактик и приёмов.

Но позволят ли мне их применить?

Я взглянул в сторону моих бойцов. Все они уже не сдерживались, искренне за меня болели. Сами уже проиграли свои схватки. Но я и не ждал, что они могут победить в таком экзотическом для нынешнего времени соревновании, не опозорились — и ладно. Тот же Кашин одержал убедительную победу, но вторую схватку проиграл чисто на классе и опыте вышедшего против него борца.

Антон Иванович Данилов, пусть и не хотел раздеваться до пояса, да и отнесся к идее такого мужского развлечения с холодцой (это я про развлечение борьбой, а не тем, что мужики друг перед другом раздеваются). Однако противнику Данилов сопротивлялся долго и даже провёл один из приёмов, которые мы когда-то отрабатывали. Вот только этого не хватило для победы. А сражался он с тем противником, которого я только что красиво воткнул в землю.

Отомстил я, стало быть.

— Кереш! [борьба] — провозгласил Алкалин.

Мой соперник с ходу попытался захватить инициативу. Он рванул ко мне, схватился за пояс, который я одолжил для участия в борьбе у старейшины. И уже через секунду лежать бы мне на земле.

Но нет — нас так просто не возьмёшь! Я схватил запястье соперника и выгнул его — не по правилам кереш, а, скорее, по системе айкидо. Не совсем честно? Но чёткого понятия «честного поединка» тут и не было. Лишь только нельзя было использовать ударную технику да руками в ноги не атаковать.

Акай, мой соперник, вынужденно согнулся. Я сделал шаг назад и рванул его в сторону, подставляя ногу, чтобы башкир упал.

Но и это не прошло так гладко. Я был удивлён, когда соперник разгадал мой манёвр: он поднял правую ногу — и моя подсечка прошла мимо. Мы вновь встали друг напротив друга. Башкир посмотрел на меня с уважением и с крайним интересом. Наверняка я поломал ему какую-то комбинацию, которая должна была повергнуть меня в пыль.

Теперь Акай стал ходить вокруг меня кругом, проделывая чёткие движения и глядя прямо мне в глаза. Он будто бы вызывал меня на ответные действия. Я же не спешил, предпочитая работать от обороны.

С рёвом, будто раненый зверь, соперник рванул вперёд, перехватывая мою правую руку в районе локтя. Этот башкирский медведь так сжал мою конечность, что я был готов заорать. Удивительная хватка! Такой, если возьмёт двумя руками за голову, может и смять черепушку, будто бы пустую банку из-под пива. Пиво… Сейчас бы холодненького.

Соперник сделал резкий захват пояса, и хотел было ответить, но, так как у меня правая рука была зажата в клещи, провернуть предыдущий трюк у меня теперь не получилось.

«Какое небо звёздное!» — успел даже я подумать, когда летел к земле.

— Бам! — глухой звук известил, что спина у меня не казённая, и я могу позвоночник себе сломать, если буду и дальше бороться с такими медведями.

Сопернику оставалось только закрепить результат. Я пока что окончательно не вышел из строя, и мог бы резко подняться. Да и не на спину я рухнул — всё-таки успел немного сгруппироваться и ударился о землю боком.

Акай рухнул сверху на меня, прижимая своим телом, чтобы зафиксировать «туше», то есть уложить меня на лопатки. Я резко встал в позу «мостик», упираясь головой в землю и выгибаясь неестественным образом. Успел услышать, как восхищённо отреагировали башкиры, как Данилов кричал, чтобы я не сдавался. Такие чудеса акробатики борцы не использовали. А зря, сильный мостик с крепкой шеей борца часто выручает.

— Урх! — с нечленораздельным звуком, напряжением всех сил, я поднял на мостик и себя, и этого гиганта, который пытался уложить меня на лопатки.

Акай явно растерялся. Он не ожидал, что такое вообще возможно. А возможно, да ещё как — если заниматься самбо и использовать техники вольной борьбы. Там подобные уходы от туше — дело обычное.

Я закинул ногу на соперника, резко перевернулся, подхватил ту его руку, что служила тому упором. Полностью перехватил инициативу. Автоматически начал уходить на болевой приём — но вовремя понял, что это может выходить за рамки правил.

Так что я подмял его руку под свою левую, а правой что есть силы потянул кверху, прижимая своей спиной Акая к земле. Вновь немного выгнулся, перекладывая максимальное количество массы тела на противника, буквально вминая его в землю.

— Урыстен емилә! — [победа русского] — явно находясь в почти что в шоке, провозгласил старейшина.

Я встал и подал руку сопернику, предлагая ему помощь. Акай с секунду подумал и принял мое предложение, протянул свою руку в ответ. Башкиры разразились криками одобрения. Не знаю, насколько я теперь для них свой, но то, что я в головах степняков лучший среди русских — думаю, да.

Дальше я немного отдышался, все же поединок был сложным, и подошел к Алкалину.

— У тебя достойные воины. Достойные борцы. Меня учили великие мастера, но сегодня я был ближе к поражению, чем когда-либо, — сказал я и почти не соврал. — Может быть, когда еще мы встретимся и поборемся. И я приведу лучших своих борцов.

Было бы интересно посмотреть, как справился бы с такой задачей Подобайлов. Он ведь всегда удивительно быстро схватывает все мои движения, и умеет очень резво думать в бою. Уверен: поручик выступил бы достойно.

Через полчаса мы сидели у костров и жадно уминали варёную с какими-то специями козлятину. Оказалось, что, когда ставили казаны на огонь, были отправлены люди на лошадях — и через полтора часа они вернулись сразу с пятнадцатью козами.

— И не жалко тебе этих коз поедать? — спросил я у Алкалина.

— А за что и почему их жалеть? — удивился и старшина, и переводчик, который переводил слова предводителя.

И вправду, охота была для него самым естественным делом, только дурак стал бы отговаривать кочевника от этого. Но я хитро улыбнулся и ответил:

— Шерсть! От этих коз может быть такая шерсть, которая озолотит тебя! Сделает самым богатым из башкир, или же, если пожелаете, весь ваш народ может жить богаче. Я бы нашел куда продавать нить из такой шерсти, — сказал я и махнул одному из своих бойцов, чтобы тот принёс небольшую, можно сказать, даже детскую копию прядильного станка.

Я прекрасно понимал, что если и договариваться с башкирами, то, как ни крути, для них это значительные уступки. В том числе и по землям, и в вопросе их обязательств по воинской службе в Российской империи.

Это неизбежно, иначе и я не смогу предупредить войну.

Это время жестокое, ещё не доросшее до гуманизма будущего. Если в этой реальности целесообразно убить двадцать тысяч человек, то это будет сделано. И разве так рассуждают только кочевники или русские императоры? Те же колониальные империи делают это постоянно.

Я даже уверен, что англичане, столкнувшись здесь и сейчас с башкирами, подготовили бы сперва полномасштабную войну с ними, уничтожили бы элиты, часть из тех, кто хочет жить, подкупили бы — и все… Проблема решена. Быстро и с холодным расчетом.

Я же всегда придерживался такого принципа: если в бочке с дёгтем будет хотя бы ложка мёда — это уже не будет просто дёготь. Мне нужно придумать, что башкирам предлагать, чтобы их хоть как-то заинтересовать, чтобы дать им возможность сохранить своё лицо при вероятном соглашении. Пусть даже это и будет, по сути, подчинение башкирских племён Российской империи — оно может быть выгодным и им самим.

— Смотри, Алкалин, как споро можно делать шерсть! — сказал я, указывая на миниатюрный прядильный станок.

Конечно, этот механизм, размерами метр на метр — ну или близко к тому — не может считаться промышленным образцом. Но умный человек всегда поймёт: если сделать станок раза в пять больше — он будет работать как надо.

И даже этот станок, едва я набросил шерсть и стал рукой приводить в движение привод, который на нормальном станке работает с нажатия ногой, заработал. Начало вращаться колесо, на шпиндели лежало немного шерсти. Станок почти моментально начал выдавать готовый продукт. Я даже подумал, что есть смысл делать станки и поменьше — ведь тут нитка выходила тонкая, а такая тоже будет нужна в ассортименте предлагаемой продукции.

— Вот это, — я указал на станок, когда закончил демонстрацию, — должно быть в несколько раз больше. И заменит три десятка прядильщиц. Уверен, что твоему роду, который постоянно кочует, такая нужна будет. Не так много времени остаётся у женщин, чтобы прясть, когда всех накормишь и обиходишь. А платки, пояса из шерсти этих коз, которых мы сейчас поедаем, в России будут покупать за хорошее серебро. И не только в России — моим словам можно верить.

Старейшина усмехнулся. Он обошел машинку, которую в иной реальности знали, как «прялка 'Дженни». В этой жизни… Даже не знаю, как теперь назовут. Это и не особо важно, если механизм получит в России распространение. Даже с учетом того, что уже через год, ну пусть два, такой станок будет и в Англии.

— Кто ты, Искандер? Воин, ремесленник или искуситель? Я ещё не решил, — смеясь, говорил Алкалин.

Но я видел, что смех этот был вымученным. Я дал этому старшине много, очень много поводов для размышлений. Я озвучил советы: какие кондиции можно предложить императрице, чтобы она не разорвала все договоренности в клочья.

Я был уверен, что если башкиры сами предложат выход из сложившегося положения, если они попросят урезонить некоторых русских чиновников, а при этом дадут и собственное обещание — например, участвовать в войне против Османской империи, — Анна Иоанновна примет предложенное.

Более того, я был уверен, что даже Иван Кириллович Кириллов, глава Оренбургской экспедиции, получит определённые выгоды со всего того, что может случиться, если не будет открытого восстания.

Всё достаточно просто… Башкиры могут стать своего рода казачеством. Да, в состав Оренбургского казачества, о формировании которого уже идёт речь, могли бы входить только православные. Но быт, как и служба башкирских мусульман, не обязательно должны подвергаться гонениям.

Я вообще считаю, что раз мы, Российская империя, начинаем экспансию на мусульманские земли, то нужно чётко выработать концепцию и особый подход к исламу. Нужно перехватывать систему образования. И почему бы в той же Уфе или Самаре не открыть медресе?

Обучение мулл может и должно быть под контролем государства. Если в религиозные вопросы не следует вмешиваться, то вот в вопросы обустройства общежития в большой и многонациональной Российской империи — вмешиваться государство обязано.

Устроить мирную жизнь — и есть наша задача.

— Я услышал тебя. Ты мудр, Искандер. Всем бы иметь такое понимание — как складывается наша жизнь, — он повёл рукой, как бы охватывая этим жестом всех своих людей, — и чего мы хотим. Скажу на курултае, что с Россией нужно дружить, что мы можем договориться. Поверь, мой голос будет звучать громко. У меня есть родичи, у меня есть соратники и друзья, которых я попробую также уговорить сказать одни слова со мной, — уже прощаясь, говорил мне башкирский старейшина.

Мы действительно с ним прощались, словно закадычные друзья. И я был даже огорчён, что он, мусульманин, теперь же не может войти в мою команду, да и его социальный статус таков, что он никогда не сможет подчиниться мне. Однако, может быть, это и к лучшему.

— Выполнишь ли ты мою просьбу? — спросил я у своего кочевого приятеля.

— Я пришлю к тебе в Уфу своего человека ещё до наступления больших снегов, — пообещал мне Алкалин.

Впрочем, он сам был более чем заинтересован в том, чтобы провернуть небольшую афёру и якобы продать мне земли в районе Миасса. Там были неподалёку селища башкир — с которыми у Алкалина связи, может, и есть, но весьма отдалённые.

Надеюсь, что у Кондратия Лапы хватит все же терпения не вступить с башкирами, которые живут у Миасса, в конфликт, сразу же, когда он придет туда. Что он дождется.разрешительной бумаги от меня и от башкир. Но Алкалин уже пообещал отправить своих людей к тем башкирам, у Миасса.

Прялку я не отдал. Сперва нужно выйти на договор, а после обсудить экономическое сотрудничество. Однако, мне пообещали по первому моему зову прислать козьей шерсти.

Оренбургский пуховый платок начнет, скорее всего, свое триумфальное шествие куда как раньше. Вот только называться он будет тоже несколько иначе. Может, башкирский платок. Да и не только платки я бы производил.

Многое впереди, и многое будет иначе.

Я покидал стойбище кочевников с чувством выполненного долга. Сделать еще больше, чем я, уже будет не просто сложно, тут потребуется изрядная толика везения. Но если даже один сильный род башкир не будет участвовать в будущем восстании, это уже некоторая победа. А еще… Нужен ответ из Петербурга. Вот если там будут готовы пойти на соглашение, то все может сложиться [в реальной истории, как только в Петербурге узнали всю картину, сразу же последовал приказ свернуть Оренбургскую экспедицию, но было уже поздно, лилась обоюдно кровь].

Ну а мне предстоит идти в Уфу. Так или иначе, но там придется встретиться и с Кирилловым и, вероятно, с Татищевым. То есть с тем человеком, который без всяких сомнений натравил на меня целый отряд подкупленных башкир.

Уважаемые читатели, друзья. Предлагаю вам посмотреть мои книги. На все большие скидки

Цикл «Внук Петра» (попаданец в тело Петра III)

https://author.today/work/288114/edit/content

Цикл «Сперанский» (попаданец в тело Михаила Михайловича Сперанского)

https://author.today/work/355683/edit/content

Цикл «Лжец на троне» (попаданец в тело Лжедмитрия 1)

https://author.today/work/317412/edit/content

Цикл из 2-х книг «Индоевропеец» (бронзовый век)

https://author.today/work/343657/edit/content

Книга «Экспедиция туда, но не обратно» (пропадает археологическая экспедиция в 9 век)

https://author.today/work/259212/edit/content

Постап. Приключенческий роман «Апокалипсис завтра»

https://author.today/work/293704/edit/content

Глава 12

— Тебе нужен какой-нибудь материнский совет?

— Не особенно.

— Слава Богу, а то у меня его нет.

Кинофильм «Секс по дружбе».

Османская империя. Ферма Алийбекее

2 сентября 1734 года

Алийбекее — так назвали ферму, организованную султан-валиде нынешнего падишаха Османской империи, Салихой-Султан. Этот большой производственный и сельскохозяйственный комплекс гудел теперь словно потревоженный пчелиный улей. Не оставалось ни одного человека, который бы стоял и ничего не делал. Все куда-то бежали — даже охрана.

Ещё бы! К своей матери прибыл сам султан Махмуд I. Он делал это крайне редко, но всегда такие приезды сопровождались немалыми церемониями, выездами, пирами, охотой, смотринами новых наложниц.

В общем, той ещё суетой.

В отличие от многих предшественниц, что носили титул валиде-султан, Салиха почти не принимала участия государственных делах империи. И не потому, что сама отказалась — нет, сыновья не позволяли. Причём не старший, тот, что занял престол Османа, а второй сын. Ну и не обладала эта женщина таким характером, который заставил бы ее остаться в Истамбуле-Константинополе и бороться за влияние над сыном-султаном.

Не желая участвовать в придворных интригах, Салиха удалилась. Но не бездействовала, а занималась тем, что могла делать. Возможно, именно она была тем человеком, который наиболее деятельно помогал своему сыну. Не советами, не интригами или очередными красавицами, каких поставляли в султанский гарем. А делами.

Алийбекее. Только эта ферма была способна прокормить практически половину всего Стамбула. А ещё здесь производились различные товары, были даже оружейные мастера, создававшие настоящие шедевры огнестрельного оружия.

Так что мать помогала своему сыну, создав своего рода экспериментальную научно-исследовательскую базу. Тут и селекцией, пусть не системной и не особо профессионально, занимались. Тут же выводили породы лошадей. Здесь работали архитекторы, которые занимались конструированием фонтанов, столь любимых матерью султана.

Салиха хотела показать своему сыну, насколько эффективно можно вести хозяйство, не зависеть от каких-либо поставок продовольствия извне — и снабжать большие города. Таких бы ферм сотни две, и можно было бы поднять хозяйство на новый уровень.

Хотя… Валиде-султан Сулейха не всё знала. Она не ведала, что султан Махмуд I нередко просит казначея послать еще… еще, а потом еще немного денег, чтобы ферма матери, ее детище, казалась сверхприбыльной. Но кое-что действительно приносило прибыль. Например, оливковые рощи или овцеводство.

Вот только Махмуд I, если и был озабочен модернизацией своего государства, то посматривал скорее в сторону вооружения и тактик ведения боя. Он оказался первым, кто смог по-настоящему оценить европейское оружие и манеру воевать.

И очень пристально Махмуд I наблюдал за Россией. Немалое количество людей в Османской империи связали взлёт Российской державы именно с ее модернизацией. Вот только они были уверены: то, что произошло в России, невозможно повторить в условиях Османской империи.

Наверняка Махмуд I не знал в деталях биографию русского царя Петра Великого. Ведь и он, первый русский император, столкнулся с реакцией со стороны церкви, с немалым сопротивлением старого боярства. И не в меньшей степени, чем такое возможно в Османской империи.

И Пётр Алексеевич всё это ломал через колено — чего Махмуду Первому никто бы не позволил сделать. Как, впрочем, и его преемникам, если история пойдёт тем же путём. И не позволят не жёны и советники, а янычары. Вот оно, что так сильно отличается между империями теперь: Петр создавал гвардию, которая сама стала носителем всего нового; а Махмуду досталась гвардия, янычары, которые оставались носителями всего старого.

Если по всей ферме Алийбекее, занимающей огромное пространство, метались люди, то в одной комнате небольшого дворца, принадлежавшего султан-валиде, царило спокойствие и умиротворение. Под страхом немедленной казни слугам было запрещено входить в покои матери султана, когда там находился сам падишах.

Если бы кто-нибудь всё-таки вошёл, то увидел бы такую картину, которая полностью перевернула бы представление и о власти, и о характере самого повелителя Османской империи.

Махмуд, словно маленький ребёнок, положил голову на колени своей матери и тихо рыдал. Такие минуты слабости случались с султаном крайне редко — и только в присутствии Салихи.

Может быть, именно поэтому Салиха и была фактически выдворена из Стамбула: чтобы не делать султана слабым. И нечасто, всего лишь пару раз в год, сам султан стремился к своей матери — чтобы в её объятиях, на её коленях, снова почувствовать себя тем самым маленьким мальчиком, который когда-то, горячо обнимаемый матерью, ждал, что за ним могут прийти… чтобы убить. Нравы при дворе султана всегда были жестокими. Может, поэтому и само государство долгое время держало в страхе полмира?

— Мы вынуждены начать войну, — проплакавшись, но не поднимая ещё головы с колен матери, сказал Махмуд.

— Таковы обстоятельства и воля Аллаха, — ответила Салиха голосом мудрой женщины.

Она была достаточно умна, немало читала, принимала уроки у главного евнуха султанского гарема. Так что можно сказать — образование у Сулейхи было. И эта женщина вполне могла бы участвовать в государственных делах, если бы только обладала чуть более сильным, жёстким характером.

— Как думаешь, валиде, будет ли Аллах благосклонен ко мне и к моим воинам? Одержим ли мы славную победу, достойную предков моих? — выражая свои сомнения и страхи, спрашивал султан у своей матери.

И вопрос этот был не праздным. В голосе султана звенело волнение и вилась надежда.

Салиха не спешила отвечать. Она сердцем чуяла: эта война для Османской империи не может быть простой — не как та, что была двадцать четыре года назад. Тогда османам удалось сравнительно легко одолеть русского царя Петра.

— Ты молчишь, потому что не хочешь мне лгать? — усмехнулся Махмуд, всё же приподнимаясь. — Поэтому тебе и не будет места рядом со мной, потому что все вокруг лгут, а ты одна говоришь правду. Расстраиваешь меня, не жалеешь вовсе.

— Я оберегаю тебя. Хочу, чтобы ты не забывался и серьёзно отнёсся к этой войне. Наша правоверная держава столкнётся сразу с тремя врагами. Будут ли русы самыми злыми из них — сказать не могу. Против Австрии, один на один, мы бы одержали великую победу. Но есть ещё Персия… Думаю, что в эту войну могут даже вовлечь и поляков, — здраво рассуждала султан-валиде.

Махмуд I резко поднялся с дивана, с укоризной посмотрел на свою мать. Как и многим правителям, ему было неприятно слышать о возможности поражения. При дворе султана все уверяли, что эта война станет самой славной страницей в истории Османской империи.

И Махмуд верил только в это.

А если не верить, то как идти в бой? Или уж не воевать, а сразу подписывать позорный мир, чтобы уже скоро вновь воевать — или лишаться своей державы? Так что не нужно правды, нужна вера. Вера в Аллаха, в собственные силы и в волю воинов.

Уже и янычары торжественно приносили клятвы — в том числе и на Коране — что они разгромят русских и всех врагов империи. Что полягут, но победу одержат. И духовенство заверяло, что правоверные молятся правильно и самоотверженно, совершают все намазы. А значит, Аллах будет милостив и дарует Османской империи победу.

Получалось, что только мать — та, за поддержкой которой приехал султан — сомневалась: война с Россией, а скорее всего, и с Австрией и Ираном, не принесёт Великой победы.

— Ты всего не знаешь, мать. Поэтому и говоришь, что великие беды ожидают мою державу. Мои эмиссары уже у правоверных башкир. Они поднимут восстание и отвлекут русских! — выпалил султан, резко открыл дверь, хлопнул ею так, что, казалось, она тут же рассыплется.

Но в покоях только снова воцарилась тишина.

Махмуд поспешил прочь. Он, словно снежный ком, пущенный с горки, быстро обрастал не снегом, а людьми. Те, кто только что хаотично метался по ферме, устремились к своему падишаху, обступали его, шли за ним.

— И да прольётся на тебя благодать Аллаха, сын мой, — сквозь слёзы сказала мать, провожая усталым взглядом старухи своего сына.

Если где и искать эталон любви матери к сыну — то стоило бы обратить внимание на то, как Салиха любит Махмуда. Вопреки всему. Вопреки жестокости сына, его холодности, тому, что он почти всегда забывает поздравить её с праздниками и появляется лишь дважды в год — а порой и того реже. Но сердце женщины рвётся из груди, невыносимо болит.

Она понимает: после того, как османы не взяли Вену полвека назад, для величайшей мусульманской державы наступают времена великих испытаний.

* * *

Петербург

3 сентября 1734 года

Анна Иоанновна уже несколько дней пребывала в чрезвычайной работоспособности. При дворе даже растерялись, что императрица столь много внимания уделяет государственным делам. По целых четыре часа, а то и по пять, государыня принимала у себя разных вельмож, стараясь разобраться в текущих проблемах.

И пусть у неё это получалось не очень хорошо, так как невозможно с ходу понять, что вообще происходит и куда движется политика Российской империи, если заниматься делами лишь изредка. Однако кое-кому такой подход со стороны правительницы очень даже нравился.

Кое-кому — это не значит, что происходящим был доволен Эрнст Иоганн Бирон. Он в одночасье перестал быть монополистом информационной повестки. И государыня слышала теперь и альтернативные точки зрения, и порой с укоризной посматривала на своего фаворита.

Анна Иоанновна и до того прекрасно знала, что Бирон может что-то недоговаривать, а о чем-то говорить слишком много. Так что последствий для графа не будет. Но вот графа ли?..

— Герцог, доведите до нас свои соображения по башкирскому вопросу! Вы же два дня токмо об этом и говорите! — после того, как закончил свой доклад фельдмаршал Миних, обозначая основные проблемы организации будущей войны с Османской империей, государыня потребовала доклада и от своего фаворита.

Взгляды всех присутствующих обрушились на Бирона. Впервые в присутствии иных лиц Анна Иоанновна назвала своего фаворита герцогом. И это не могло не понравиться Бирону. В миг недовольство прошло. Если императрица вслух сказала «герцог», значит, и остальные последуют ее примеру. И даже не столь важно, что на самом деле ситуация с титулованием Бирона несколько иная.

Он ещё неофициальный герцог, так как курляндские бароны не провозгласили фаворита русской императрицы таковым, но Анна Иоанновна не видела никаких препятствий, чтобы это случилось уже скоро. Остерман написал, что Август III готов пожертвовать Курляндией за некоторое вознаграждение. Новоиспеченному польскому королю даже не на что провести свою коронацию, а еще бы и обеспечить, хотя бы на месяц, свой двор.

Так разве же подданные русской государыни, курляндское дворянство, не сделают так, как скажут в Петербурге?

И вот герцог Бирон встал со своего стула за большим столом для совещаний. Если и раньше Эрнст Иоганн старался показывать своё величие, гордыню, то теперь эти качества помножились надвое. Бирон взял в руки листы бумаги, перевод на немецкий язык обширного доклада капитана Норова.

— У меня есть данные, — начал говорить на немецком герцог, — что башкирцы готовят большой бунт. Они недовольны Оренбургской экспедицией, а также бесчинствами некоторых чиновников, которые посчитали, что раз находятся далеко от Петербурга, то по одному тому уже местные князьки.

Подобное заявление моментально оживило большую часть из присутствующих. Тот же князь Черкасский, пока только вводимый, как и Волынский, в ближний круг русской императрицы, предполагал, что сейчас Бирон будет рассказывать по своему обыкновению о каких-нибудь достижениях в коневодстве или начнет восхвалять что-то, что отнюдь не важное для текущих дел.

Однако бунт на башкирских землях — это очень важное событие, которое следовало бы учитывать, в том числе и при подготовке к русско-турецкой войне.

— Озвучу главные проблемы, которые влекут за собой недовольство башкирцев… — Бирон придвинул ближе к лицу одну из бумаг, нахмурил брови, вчитываясь в текст.

Пять дней назад к нему на приём прорвался один солдат, вернее, даже не солдат — офицер Измайловского полка, который привёл этого солдата.

Фурьер Фролов, как потом узнал Бирон, был направлен капитаном Норовым с очень важными донесениями — и даже со свидетелями. Быстрый допрос двух башкир мастером своего дела, Ушаковым, моментально выявил, что Норов написал в отчете чистую правду. По крайней мере, приведённые под конвоем Фролова двое башкирцев не врали и даже без особых пыток выкладывали всё, как на духу.

В кои-то веки Бирон пошёл на соглашение с Ушаковым. Фаворит весьма убедительно попросил главу Тайной канцелярии тщательно запротоколировать все свидетельства этих башкирцев. Однако просил он и о другом — чтобы до поры до времени информация не просочилась никуда из Тайной канцелярии.

Если бы Остерман не задерживался на переговорах в Данциге, то был бы теперь крайне озабочен таким временным союзом между Ушаковым и Бироном. С другой же стороны, Андрей Иванович Ушаков, понимая, что происходящее на окраинах Российской империи в какой-то мере затрагивает и служебные обязательства Тайной канцелярии, был рад посодействовать Бирону — если только новоиспечённый герцог вовремя упомянет в присутствии императрицы, сколь деятельной оказалась поддержка и работа Ушакова.

— Вот и выходит, Ваше Императорское Величество, что, коли ничего не изменится, то по весне состоится курултай — то бишь совещание старшин всех родов башкирцев. И в самом начале войны с турками мы получим войну и с этими степняками. А там ещё до конца непонятно, как поведут себя киргизы-кайсаки. Кроме как на Младший жус, в тех местах нам не на кого опираться. Башкирцы же могут собрать войско из более чем пятидесяти тысяч… — продолжал нагнетать обстановку Бирон.

Когда фурьера Фролова привели на разговор к самому герцогу, Бирон встретил его брезгливо, уже было готовился разъяриться бранью на секретаря Измайловского полка, который и привёл Фролова. Однако Эрнст Иоганн быстро понял, что перед ним стоит мужественный человек, хоть и всего-то солдат, ведь Фролов был ещё и раненый. Но держался стойко и всем своим видом показывал, что не уйдёт, не передавши сообщения.

Не хватает всё же Бирону своих исполнителей. А тут, оказывается, у капитана Норова такие кадры присутствуют. Сейчас герцог думает о том, как бы это быстро повысить до офицерского чина Фролова, ну и чтобы Фрол стал глазами и ушами герцога в отряде Норова.

Уж больно гвардейский капитан проявляет своеволие. Широкими шагами шагает.

— Ваше Императорское Величество, бунт башкирцев сильно осложнит нам турецкую кампанию, — холодно и уверенно произнёс фельдмаршал Миних, тем подтверждая доклад Бирона. — Даже для того, чтобы усмирить пятьдесят тысяч разбойников, необходимо отвлечь более двадцати тысяч регулярных войск. А это, почитай, целое направление для ещё одного удара по турецким крепостям. А еще и магазины наладить с провиантом и фуражом, провести рекогносцировку местности…

Миних озвучивал очевидные вещи. И даже императрица, бывшая достаточно далеко от дел военных, прекрасно понимала, что любой бунт будет отвлечением от важнейших направлений во внешней политике. А еще ей, как женщине, живущей в своем мирке, хотелось бы тишины и любви от своих подданных. И мало ли, как может сложиться ситуация. Насколько окажутся лояльными к власти удмурты, мордва или даже татары?

— Герцог, ты коли поставил вопрос — так и ответ на него давай! Может быть, стоит свернуть Оренбургскую экспедицию? — говорила императрица, проявляя некоторое нетерпение. — Ну и замирить башкирцев. А вот отвоюем с туркой… Так их, бунтовщиков тех, на плаху!

Эрнст Иоганн Бирон уже как два дня не переставал думать о том, как можно было бы решить эту проблему. Думает и думает исподволь, чтобы только его, целого герцога, не заподозрили в некомпетентности, спрашивает разных людей, как можно было бы поступить в такой ситуации.

Но лучших ответов, чем были присланы капитаном Норовым, Бирон — к своей досаде — придумать не смог. Успокаивал себя лишь тем, что там, на башкирских землях, виднее, как всё устроено. И только поэтому Норов, а не оттого, что он шибко умён, и может предложить хоть какой-то выход из положения.

— Учить поганских магометанских отцов в России? — зарычала императрица, когда Бирон прочитал одно из предложений Норова. — В нашей православной стране⁈

Некоторые присутствующие прониклись такой страстной отповедью в отношении фаворита. Однако сам Бирон, лучше других зная характер Анны Иоанновны, поспешно сделал вид, что испугался грозного взгляда императрицы. Но внутри только усмехнулся.

Эрнст Иоганн потом объяснит, почему действительно именно нужно иметь в России хотя бы одно медресе. Ведь первоначально у герцога была такая же реакция, когда он прочитал послание Норова. Но всё объяснение можно было бы заключить в одну фразу: если мы не будем учить исламских мулл, вбивая в их головы любовь или хотя бы уважение к России, то этим обязательно займутся другие.

И тогда в головах исламских проповедников будет только ненависть к Российской империи.

Россия идет в Азию. И как можно туда ступать, если даже не знать основные порядки и веру? Одним оружием ходить по Азии — можно, но очень дорого и кроваво. Устроить… так сказать… «уменьшение числа населения»? Как к подобным проблемам подходят в иных странах, или же в колониальных кампаниях?

— Ещё, матушка, — как ни в чём не бывало, продолжал говорить Бирон, лишь только дождавшись, когда показной гнев государыни начнёт сходить на нет. — Я предлагаю уже сейчас разослать всем, кто принял подданство Вашего Императорского Величества, требование предоставить на войну с турками своих воинов. Так мы резко уменьшим военные возможности башкирцев — и в одночасье увеличим наше войско. Ну а коли они не придут, то выходит, воля ваша не выполнена. Придется им начать свой бунт раньше, не подготовленными и без договоренностей друг с другом.

— Зачем мне толпа неуправляемых бандитов? — не дождавшись реакции императрицы, выкрикнул недовольный Миних.

Фельдмаршалу явно не понравилось то, что герцог пытается влезть в дела армии — в вотчину Христофора Антоновича Миниха. И пусть он чаще всего холоден и безэмоционален на аудиенциях. Но Бирон нынче так раздражал Миниха только лишь своим видом, своей манерностью, что фельдмаршал начинал терять самообладание.

Государыня грозно посмотрела на фельдмаршала, уже назначенного командующим русскими войсками в будущей, запланированной на следующий год войне. Посмотрела, намекая на то, что, казалось бы, хладнокровный Миних зря вновь проявил нетерпение и лишние эмоции.

Между тем, одарив Миниха уничижительным и ненавидящим взглядом, герцог продолжал свой доклад. И чем больше он говорил, тем более удивлённые взгляды ловил на себе.

От Бирона никто не ожидал такого глубокого погружения в проблему. Некоторые и вовсе думали, что он умеет только погружаться в… Впрочем, о таком даже и думать опасно.

О половине из того, чем живут и о чём думают башкирцы, казаки, заводчики на Южном Урале, даже бегущие в те края старообрядце, присутствующие вельможи и представить себе бы не могли. Оттого глаза придворных чиновников всё расширялись, когда они слышали о многочисленных проблемах, что могут возникнуть в том регионе.

— Ваша Светлость, а не скажете ли вы, отчего ранее мы о всех тех сложностях не знали? — спросил обергофмаршал двора Рейнгольд Лёвенвольде.

Спрашивал он аккуратно: с одной стороны — явно поддевая императорского фаворита, намекая на то, что Бирон ранее никогда не интересовался делами башкирцев или даже уральских заводов. Однако с другой стороны обращаясь к Эрнсту Иоганну по титулу, а мог бы обойти этот момент каким-нибудь хитрым оборотом.

В отсутствии Андрея Ивановича Остермана Лёвенвольде было сложно. Тем более, что в Совет при императрице были введены две новых фигуры: Черкасский и Волынский. И не понять до конца, останутся ли они тут. Если да, то партия Левонвольде-Остерман сильно потеснится. И не время ссориться с Бироном.

Не время для обергофмаршала вовсе высовывать голову из общего ряда.

— Для того, чтобы разобраться в проблеме, мною был в те места послан человек. Так что теперь я имею обстоятельный отчёт о том, что творится и на башкирских землях, и на землях киргизов, — решительно сказал герцог, а после подвёл итог всему сказанному: — Посему предлагаю, полагаясь на волю Вашу, Ваше Императорское Величество, отправить генерала Александра Ивановича Румянцева в те края, наделив его сразу тремя полками драгун и ещё каким-либо конным полком — дабы по степи перемещался он споро. Нужно и силу показать, что не дремлем мы, и явить милость нашу. Кондици… Договор потребен.

Бирон чуть было в присутствии государыни не произнес запретное слово: «кондиции». После того, как Анна Иоанновна разорвала договор, те самые кондиции, что сама же и подписала, которые ограничивали ее власть, само слово это было под запретом, будто было злым заклинанием.

— А с Татищевым-то что делать? — озадаченно спросила государыня.

— Пригласить его в Петербург! — сказал до того скромно молчавший и сидевший в сторонке впервые приглашённый на такие посиделки будущий кабинет-министр Волынский. — Пусть приедет, да доклад учинит, како на юге Урала живется. Ну а тут и взять его, ежели лжу станет говорить.

Гавриил Романович Головкин уже как месяц назад почил, а на его место так никого и не утвердили. Однако, следуя поговорке «свято место пусто не бывает», на совещание при императрице и был приглашён Артемий Петрович Волынский.

Он пока лишь молчал, вникал во все обстоятельства и, более чем кто-либо другой, внимательно слушал своего покровителя Эрнста Иоганна Бирона.

Волынский слушал, уже размышляя о том, как бы избавиться от покровительства герцога. Будучи честолюбивым и самовлюблённым, он думал, что один лишь он понял: Бирон словно бы говорит не своими словами, чужими выражениями — а значит, озвучивает чужие мысли и выводы.

Но Артемий Волынский ошибался. Все, даже императрица, которая знала своего фаворита ничуть не хуже, чем Бирон ее, быстро смекнули: во всём этом докладе отовсюду торчат уши Александра Лукича Норова.

Вот только государыня не будет об этом говорить вслух, так как в свете всех событий ей необходимо было показать своего фаворита как умного и деятельного чиновника. С гвардейского капитана не убудет, а Бирон покажется важным и нужным для России человеком.

Ну а что до Норова… То он и так недавно перепрыгнул сразу через два чина, став гвардейским капитаном. А тут ещё императрица решила сделать его секунд-майором, а если всё сложится хорошо — значит, и командиром формируемого Третьего Петербургского батальона гвардии Её Величества Измайловского полка. Вот и пусть будет благодарен. В таком возрасте юном… Секунд-майор!

Но это если Норов иную волю выполнит, и вправду пойдёт на то, чтобы купить поместье себе у башкир, да чтобы подтверждение было от степняков, что они деньги взяли.

— Вот моя воля! — нарушая установившуюся тишину, когда все собравшиеся ждали реакции императрицы, Анна Иоанновна, наконец, озвучила своё решение.

Герцогу Бирону пришлось изрядно напрячься, чтобы состроить такое выражение лица, которое не выдало бы, что он всё уже прекрасно знает — да и вовсе сам надиктовал то решение, что сейчас озвучивает государыня.

— Поручаю составить соглашательства да предложить их башкирцам. Также требую: призвать их под руку мою, дабы участие приняли в войне с туркой! Оставлю на рассмотрение ваше, вельможные мужи, как сие башкирцам довести! — сказала она, и, жестом позвав четырёх слуг, встала со своего стула и вполне бодро зашагала прочь.

У неё было ещё одно очень важное мероприятие: государыня уже два дня не слышала никаких сплетен и была словно слепа, не понимала, что происходит при её же дворе.

В целом же нынче императрица чувствовала себя великолепно. Вот только громко щелкали и при подъёме болели колени, видимо, не выдерживающие всё более и более нарастающей грузности русской государыни. Именно поэтому слуги теперь и помогли Анне Иоанновне привстать.

И государыне было более интересно узнать, как там у ее племянницы, сложилось ли с Линаром, который вновь появился при дворе.

Авдотья Буженинова раскопала кое-какую информацию по этому поводу.

Глава 13

Если не можете убедить — сбейте с толку.

Гарри Трумэн

Уфа

3 сентября 1734 года

Иван Кириллович Кириллов, отстояв службу в церкви, не спешил уходить из храма. И не сказать, что он был сильно набожным человеком, а всё же то и дело обращался к Богу за помощью.

Начальник Оренбургской экспедиции уже прекрасно осознавал, что по весне его ждут серьёзные испытания. Степь начинала бурлить. Если бы было чёткое понимание, что будущее восстание нужно предотвратить, то Кириллов вряд ли бы проводил всё это время в церкви. Он бы действовал. По крайней мере, связывался бы с башкирскими старшинами, чтобы попытаться их убедить не рубить с плеча — в прямом и переносном смыслах.

Однако Кириллов уже был уверен в том, что кровь пролиться должна. Все те планы, которые он столь красочно нарисовал в своей фантазии и чуть менее красочно описал в бумагах, которые были приняты в Петербурге, неосуществимы, если башкиры не будут завоёваны.

Иван Кириллович считал все земли, по которым кочуют башкиры, русскими. И искренне желал, чтобы они стали полностью безопасными. Чтобы даже одинокая телега могла пройти эту степь без опасения, что будет разграблена.

А в таком случае ничего, кроме пролитой крови, полностью подчинить башкир, по мнению Кириллова, не могло бы.

— Ваше превосходительство! — прервал молитву Кириллова полковник Арсеньев.

Полковник Тульского пехотного полка уже минут десять как стоял за спиной Кириллова и ждал, когда начальник Оренбургской экспедиции закончит молитву. Не дождался.

— Михаил Иванович, что случилось? — вставая с колен, отряхиваясь и проявляя недовольство, что его прервали, спросил Кириллов.

— Тот самый Норов, о котором вы говорили, прибыл. Спесивый и своевольный гвардеец. Прикрывался волей её величества, графа Бирона — и даже показывал мне бумагу, что он-де из тайной канцелярии розыскных дел, — уже на выходе из небольшого деревянного храма сообщал Арсеньев.

Иван Кириллович Кириллов нахмурил брови. Гвардейский капитан, едва появившись, становился ещё большей проблемой, чем он считал ранее. Подспудно Кириллов рассчитывал на то, что Норов где-нибудь сгинет. Пути здесь долгие, нелёгкие, и сделать с этим ничего нельзя… Ему было нелегко смириться с тем, что он должен учитывать мнение Василия Никитича Татищева, в какой-то мере даже и подчиниться ему. А тут еще этот гвардеец!

— Господин Арсеньев, главное, что вы должны уяснить, — я наделён её величеством всеми полномочиями для принятия особливых решений! — спускаясь со ступеней крыльца, решительно заявил Кириллов.

Когда Татищев отбыл в Тобольск, Кириллов вновь ощутил, что он — хозяин положения. И статский советник Иван Кириллович Кириллов не желал вновь лишаться этих эмоций [в реальной истории Кириллов немало сделал для того, чтобы до Петербурга вовсе не доходили истинные сведения о происходящем на башкирских землях].

Кто он, Кириллов, если Оренбургская экспедиция будет свернута? Опять один из многих, прожектёр, который может потратить хоть весь остаток жизни, но так и не добиться нового существенного назначения.

* * *

— М-да! — усмехнулся я, когда услышал, за что оказалась, по сути, под стражей большая часть моей роты.

Они… подрались. Подобайлов и Смолин купились, как я думаю, на дешёвую провокацию. Впрочем, когда в трактире над тобой пытаются насмехаться, а ты с гордостью носишь мундир гвардейского Измайловского полка, то после некоторых слов и вправду бывает сложно сдержаться и не дать в морду.

И даже клинки не были обнажены. Так, мордобой в стиле любой задорной экранизации по роману «Три мушкетёра». Учитывая то, какой контингент собирается в Уфе, подобные стычки здесь наверняка не редкость.

И не думаю, чтобы каждого драчуна стали бы примерно наказывать.

Но зато такие мордобои могут стать поводом для того, чтобы начать разбирательство и обвинить гвардейцев в нарушении общественного порядка. Что и было сделано.

Я встал со скрипучего, шаткого стула, подошёл к двери.

— Солдат, передай статскому советнику Ивану Кирилловичу Кириллову, что у меня для него важнейшие сведения! — потребовал я от стерегущего выход служивого.

— Не велено, ваше высокоблагородие! — чётко отвечал мне тот.

Наверняка ему накрутили хвост, чтобы ни в коей мере не поддавался на уговоры или требования от гвардейцев.

Я минуты две постоял у открытых дверей, задумчиво поглядывая на тех трех солдат, что стояли на карауле. Первая мысль, которая пришла в мою шальную голову, была связана с силовым решением вопроса.

Мы могли бы без каких-либо проблем скрутить этих трёх солдат, взять своё оружие и коней, а Саватеев прекрасно знал, где всё наше добро находится. Ну и потом просто вырываться из города.

Уверен, на такой исход дела у нас найдётся и сила, и воля, и решимость. Ну, а если станем в каре и будем двигаться из Уфы, то можем, конечно, при этом потерять часть своих бойцов, но обязательно выйдем. Устраивать целую войну в городе вряд ли кто-то решится.

Однако эта мысль, во всём её масштабе и соблазнительности, промелькнула быстро. Всё равно это не вариант. Более того, подобный прорыв можно будет счесть уже действительно за преступление моей роты — ну и, прежде всего, записать меня в преступники и бунтовщики против представителей законной власти. А там — степь, административный ресурс Кириллова и куча сложностей, чтобы прорваться из блокады.

И, казалось бы, со мной не хотят разговаривать, и поэтому всё тщетно, нужно лишь подчиниться и ждать. Но есть три слова столь заветных, столь ужасных, что, услышав их, никто не сможет их проигнорировать.

— Слово и дело! — воскликнул тогда я с серьёзным и крайне решительным лицом.

Тот солдат, который ждал от меня слов, теперь в оторопи попятился, чуть не упав на сложенные тюки соломы. Двое других солдат замерли с расширенными глазами.

— Услышал ли ты, солдат, что я сказал? — требовательно спрашивал я.

— У-услышал, ваше высокоблагородие! — нерешительно отвечал тот, спотыкаясь в словах.

— Нынче же ты обязан проводить меня к Кириллову! — добавил я.

Ведь эта фраза — своего рода колдовское заклинание. По крайней мере, если судить о том, как она действует на людей и какую невероятную силу имеет.

Вот только нельзя понять, когда это заклинание является добром, а когда злом. Теперь, когда я подобное сказал, я буду обязан отвечать. Ведь тот, который может выкрикнуть «слово и дело», по сути, уже сам находится под следствием. И если крикун лжёт…

Вполне возможно, что его и казнят лишь только за то, что он ввел в заблуждение следствие.

Теперь меня обязаны были проводить до ближайшего отделения тайной канцелярии розыскных дел. Учитывая то, что этих отделений всего лишь два: главная контора в Петербурге и филиал в Москве, то туда мне и была теперь предначертана дорога. Причём, если со мной что-нибудь случится в пути и будет подозрение, что меня убили, то пред следствием встанет уже то ответственное лицо, которое должно было меня сопроводить или конвоировать.

Уже через минут десять я стоял и рассматривал Ивана Кирилловича Кириллова. Более того.

— Александр Матвеевич! — прежде всего поздоровался я со своим кузеном.

Да, это был Александр Матвеевич Норов, тот, вроде бы как, научный сотрудник Оренбургской экспедиции, любитель карт и подстав для своих двоюродных братьев.

— Я рад воссоединению братьев, — с коварной ухмылкой начал разговор Иван Кириллович Кириллов. — Но я бы не стал на вашем месте, капитан Норов, обольщаться. Дело в том, что у меня есть доношение… от Александра Матвеевича Норова, что это вы выкрали часть казны Оренбургской экспедиции. Четыре тысячи рублев.

— Ты охренел, гнида! Кал смердящей собаки! — не выдержал я.

— Так-то и было! — сказал на это мой кузен и даже не спрятал взгляд.

Я сделал несколько вдохов-выдохов, чтобы хоть как-то успокоиться. Ложь и наглость просто неимоверные. Но, возможно, именно поэтому и может показаться, что мой кузен прав. Я сейчас сильно жалею, что в той хате, где сгорел Матвей Норов, случайным образом не оказалось его младшего сына. А, может, до кучи, и старшего сынка.

Однако всё то, что сейчас происходит в кабинете Кириллова, может быть и срежиссировано. И тогда я похлопал бы в ладоши и за актёрскую игру, и за постановку.

Слишком правдоподобно выходит.

— Слово и дело! — собрав всю свою волю в кулак, выкрикнул я. — А ещё, я, капитан Норов, обвиняю вас, Иван Кириллович Кириллов, в том, что при вашем участии на меня было совершено покушение.

Это прозвучало очень серьёзно. Оба моих визави изменились в лице.

— Ты ум свой растерял, капитан? — разъярился Кириллов.

— Уж куда меньше разума я растерял, чем вы! И донесение о том в Петербург уже дошло! Так что не извольте сделать больше глупости, чем вы уже наделали! Если со мной что-то случится, то голова полетит и с ваших плеч! — жёстко сказал я, уже будучи готовым пойти на любой конфликт.

— Александр Матвеевич… пошёл вон! — брезгливо сказал, даже толком не повернувшись к моему кузену, Кириллов.

И тот, позоря фамилию Норовых, не стал спорить, а покорно и спешно засобирался уходить.

Кириллов проводил моего кузена, выглянул в коридор, чтобы убедиться, что возле его кабинета больше никого нет. А после, с силой захлопнув дверь, рукой указал мне на лавку.

— Вы посылали в Петербург какие-либо сведения? Али стращаете теперьменя? — после некоторой паузы уже более ровным голосом спросил меня Кириллов.

Я поднял бровь и секунду-другую помолчал, возвращая себе хладнокровие.

— Обязан ли я, после такого приёма, отвечать хоть на какие-то ваши вопросы?

— Обязаны! Не мне, а службе России и Ея Величеству! Всё, что я до того о вас слышал, говорит, что передо мной слуга государев. Так сослужите же службу! — вполне серьёзно проговорил Кириллов.

Сказать, что я теперь поразился, будет знатным преуменьшением.

На мой взгляд, это уже какая-то психологическая патология. Он, выходит, любую свою деятельность ассоциирует с величием России, свято верит, что он всё делает лишь на благо Российской империи. То есть, убить меня — это во благо?

— Ваше беспокойство связано с тем, что могут вовсе закрыть Оренбургскую экспедицию? — спросил я. — Вам лишь нужна эта экспедиция, или же всё же вы хотели бы решить все те задачи, что вы поставили? Думаете, что получится быстро разбить башкир? Что вот с этим охочим людом вам сие удастся?

Я указал в сторону небольшого оконца, закрытого слюдой.

— Так вы посылали сообщение в Петербург? — не унимался Кириллов.

— Да! Но там я не указывал о том, что вы знали о покушении на меня. А коли знали, значит, и участвовали в нём. И это и есть моё «слово и дело». Откреститесь от Татищева, договоритесь с башкирскими старшинами. Не допускайте курултая! — решительно говорил я.

Кириллов нервно стучал пальцами на краю массивного стола.

— Двадцать тысяч! — через некоторое время произнес Иван Кириллович.

Ну, наконец-то, мне предлагают взятку! Да ещё какую! Двадцать тысяч рублей — это, если я не ошибаюсь, стоимость постройки целого фрегата. Или же покупка очень хорошего и большого дома в Петербурге.

— Раз вы так высоко цените моё молчание, значит, понимаете, что я прав, и что могу вам очень сильно навредить, даже если вы меня запрёте здесь, в своих казематах! — усмехнулся я.

— Так что же? Деньги берёте за молчание и за то, что будете делать, как я повелю? — нетерпеливо сказал Кириллов.

— Нет. Тем паче, что ведаю, что деньги сии — не ваши, а Татищева Василия Никитича.

Хотелось ли мне взять эти деньги? Ещё как! Я не был в прошлой жизни человеком, обожествляющим золотого тельца. Хотя от денег никогда не отказывался, если это только были чистые деньги.

— Вы не оставляете мне выбора, кроме как поступать бесчестно! — с явной долей сожаления говорил Кириллов.

А я почувствовал, что сейчас он может принять какое-то такое решение, которое навредит не только ему, но и мне. Мало ли, прикажет подпереть дверь, да и подожжет тот терем, в котором находятся мои солдаты. Это в будущем ещё можно понять, что стало причиной пожара: проводка ли, неправильное ли обращение с огнём. В этом же времени даже разбираться никто не будет. Уж больно частое это явление — пожар.

Так что, отвечая далеко не только за себя, я посчитал нужным смягчить наш разговор.

— Господин Кириллов, если бы я посчитал вас человеком бесчестным, если бы я не проникся всеми теми проектами, что вы продвигаете, то поверьте, я бы не стал идти в Уфу к вам. Я бы поспешил в Петербург, и у меня было предостаточно доказательств того, что вы ведёте преступную деятельность. Но я — здесь. И вы правы, у меня есть своё понимание, как как нужно служить Российской империи и Ея Величеству императрице Анне Иоанновне.

— Что следует после ваших слов? — явно заинтересовавшись, спросил Кириллов.

Я повторюсь: откреститесь от Татищева. Даже если вы участвовали в каких-либо преступлениях с ним заодно. Далее. Срочно составьте в Петербург реляции о том, как истинно состоят дела в башкирских землях. Я вам не лгал, когда говорил, что отправил своих людей с донесением. Если вы напишете схожее донесение, где факты совпадут — а две правды не совпасть не могут — то всё сложится вполне благополучно.

Уже минут через десять нам принесли вина, мяса, на удивление, это была свинина, и овсяную кашу. К кулинарному разнообразию, как я посмотрю, Кириллов не стремился. Впрочем, некоторое кулинарное извращение на столе присутствовало — свинина.

Такая родная, своя…

Без особых подробностей я рассказал о том, как вижу проблему с башкирами. Кириллов не разделял моего мнения, но теперь, по крайней мере, прислушался. При принятии какого-нибудь более жёсткого и откровенно неправильного решения его остановят именно мои доводы, которые обязательно, хоть, может, и неожиданно всплывут в голове у Ивана Кирилловича.

— Мне придётся некоторое время пробыть в Уфе. Если мы с вами договоримся, то я не буду вмешиваться ни во что из того, что будет происходить в этом городе, кроме того, что вы не станете усложнять обстоятельства дел с башкирцами! — сказал я уже более чем через два часа наших переговоров.

Я понял, что главное препятствие для того, чтобы Кириллов вёл себя несколько иначе и умерил свою агрессию — это Татищев. Глава Оренбургской экспедиции в этом не хочет себе признаться, но он обладает достаточно сильным характером, а всё равно боится Василия Никитича Татищева.

Мне стало очень интересно встретиться с этим человеком, который наводит ужас даже на сильных духом людей. Впрочем, стоит ли дёргать тигра за усы?

— Что это за история с обвинениями меня в воровстве? — уже когда наш разговор стал конструктивным, может быть, даже где-то замаячило определение «приятельский», спросил я.

— Учтите, господин Норов, что ваш брат — нужный человек для экспедиции. Посему дайте мне слово, что никоим образом не навредите ему! — потребовал Иван Кириллович Кириллов.

Во время переговоров нужно хотя бы в чём-то уступать, в чём-то соглашаться, чтобы в основном иметь возможность протолкнуть свою позицию. Я дал своё слово, что братца трогать не буду. Мне, если честно, не хотелось его убивать или организовывать арест. У меня было острое желание заголить ему спину и просто выпороть, чтобы образумить. И почему мы часто прощаем нерадивым родственникам такие вот оплошности, по сути, даже преступления? Нет, нужно мне с Сашкой Новым быть построже.

Это он украл деньги. И Кириллов об этом сейчас прекрасно знает, но Александр Матвеевич первым решил обвинить меня, тонко прочувствовав ситуацию и то, что Кириллов может пойти на такой вот подлог.

— Что до денег, которые вы мне предлагали. Отчего бы вам не купить мнения некоторых башкирских старшин? — посоветовал я, хотя на язык так и просилось истребовать себе хотя бы несколько тысяч рубликов.

Но нельзя. Взятка — это наркотик. Один раз взял, не получил за это никакого наказания, и после уже ждёшь, когда же дадут ещё и ещё. В своей прошлой жизни я лишь дважды брал взятку, незначительную, и понял наверняка — это не моё. Это дело — низкое.

Это разрушает человека.

Через часа четыре я вернулся в условную казарму. Здесь уже не было никакого караула, хотя и солдаты, и офицеры всё ещё пребывали внутри, не спеша выходить из своего заточения.

— Прапорщик Саватеев, готовьте роту на выход завтра поутру. Погуляем по округе! И пора бы возобновить тренировки! — приказал я и направился прочь.

Мне был выделен отдельно небольшой домик, где я и буду проживать. Ну и места там хватит для отряда Данилова и плутонга Кашина. Они будут моей охраной в ближайшее время.

На самом деле, я уже и ушёл бы из Уфы. Да и должен был это сделать. Всё-таки заветные слова я произнес, поэтому в ближайшее время должен буду ответить за них.

Но я ждал… Мне нужна была бумага о покупке земель. Более того, я уже увидел в Уфе некоторые возможности для пополнения того контингента людей, которые могли бы добывать мне золото. И всё это нужно будет организовать до весны, чтобы тогда все и сладить.

— Ваше высокое благородие, пришёл человек и спрашивает вас. Сказывает, что он — Лапа, — сообщил мне дежурный солдат, когда я уже укладывался спать.

От автора:

Текст буста:

✅10-й том «Чумы»!

✅Он попал в 1942 год и превратился в настоящий кошмар для фашистов. Его оружие — тёмная магия, зло во имя добра. На первые 4 тома большие скидки!

✅ https://author.today/work/358686

Глава 14

Любовь слепа, и нас лишает глаз.

У. Шекспир

Уфа

3 сентября 1734 года

И почему меня это не удивляет? Я был почти уверен, что Кондратий Лапа теперь окажется где-то рядом с Уфой. Это очень даже правильно. Никто сейчас в Уфе не проверяет документы, которых у абсолютного большинства и вовсе нет. Сейчас сюда приходят столь разные люди, что не принято и спрашивать подробно об их прошлом, и о том, чем они вообще занимаются. Все нужны для поднятия этих земель, для противостояния с гордыми башкирами, каждый охочий человек на счету.

Главный и чуть ли не единственный критерий, по которому принимаются охочие люди, — православие. Впрочем, и здесь есть особенность. Учитывая, как много в этих краях старообрядцев, власти, в некотором роде, закрывают глаза на то, двумя или тремя перстами крестится человек. Вот в Тобольске… там да — могут и на принудительные работы старообрядцев отправить, а то и вовсе убить. Но тут, в Уфе, всё несколько иначе.

Главное — это наличие боевого опыта, оружия, желания выступить против бунтовщиков. То есть все уже знают о том, что бунт будет, и стекаются в Уфу для того, чтобы поучаствовать в таком развлечении.

Для кого-то, конечно, это еще и заработок. Ведь всем неглупым людям доподлинно известно, что лучше всего рыбка ловится в мутной воде. Вот таких псов спустить с поводков — и запылают башкирские стойбища, селища и деревеньки. В ответ, ясно как день, тут же запылают славянские поселения, или же тех, кто останется лояльным русским властям. И все…

Войну не так-то и трудно начать. Закончить ее намного сложнее.

— Садись, Кондратий! — сказал я, когда Лапа вошёл в мою комнату.

Мужик поклонился, перекрестился двумя перстами на красный угол, а у меня в комнате стояла походная икона. Икона, правда, эта была каноничной, освященной в православном храме. Но Лапу это мало заботило.

Кстати, как я погляжу, может, только один на двадцать староверов знает, что разъединяет христиан православных. А большинство лишь и будут знать, что креститься нужно двумя перстами, а тремя — это от лукавого.

Обязательно, если только будет позволять мне мое социальное положение, я обращу внимание на эту тему. Это же сколько людей вне общества, не приносят пользу России! И сколько убежали, в ту же Речь Посполитую. Ветка, Хальч, что под Гомелем — там самые большие старообрядческие общины. И числом… как бы не двести тысяч только в тех местах. Это, выходит, до миллиона податного населения по религиозным причинам выключены из экономики!

Лапа же покамест осмотрел мое жилище. Относительно того, как в Уфе сейчас живут, я, действительно, проживал по-богатому. Большая кровать, где и двух девиц можно было бы положить рядом, места хватило бы. И стол был большой, вмещающий с дюжину людей.

— Богато живете, командир! — с нотками восхищения и одновременно зависти сказал бандит.

Хотелось бы думать о Лапе, как о бывшем бандите, но пока ещё не приходится. Он и сейчас бандит. Всё-таки Кондратий будет совершать преступление, и даже если кровь не прольётся, он все равно преступник.

Добыча золота в Российской империи — это смерть и для него, и для меня. Вот только и он, и я готовы пойти на это ради жирного куша. Ведь должно же быть какое-то вознаграждение за то, что я открываю для России золотые месторождения почти на семьдесят лет раньше, чем это было в одной реальности?

Я же думаю, что государству стоило бы четко обозначить свои позиции в деле добычи и золота, и серебра. Пусть бы активный частный бизнес, если можно так говорить в отношении современных предприимчивых людей, искал золото, а часть от него подлежала бы сдаче.

Легализация добычи драгоценных металлов позволила бы активно осваивать и огромные просторы Российской империи. Ведь достаточно же только начать распространять слухи об огромных залежах золота где-нибудь в районе Якутска — и город даже в этих суровых, не балующих жителя местах за год станет вдвое больше.

И государству прибыль, так как лучше уже показать и частью отдать властям золото, чем ходить и трястись, чахнуть над своим златом. Как там в будущем гласила реклама: «Заплати налоги и живи спокойно!» А еще исследование огромных территорий в разы ускорилось бы. Да пообещай рудознатцу, что если он найдет золото, то сможет честно получить долю с его добычи… Так и представляю себе, как бегут в Сибирь ученые, с азартом перегоняя друг друга на ямских станциях.

— А ты как устроился? Получилось ли выкупить какую-то избу для тебя и твоих людей? — спросил я у Кондратия, когда он снял плащ, и я позволил Лапе присесть.

— Две хаты есть у нас, а ещё семь хат строим и повинны завершить до холодов, — отвечал бандит.

Мне трудно было скрыть своё удивление. Прикинув, понял, что даже в небольшом доме будут помещены человек пятнадцать, если не штабелями класть людей. Но все живут в стеснённых условиях в Уфе, только так сейчас получается, поэтому скорое строительство меня и порадовало…

— Сколько ж нынче людей у тебя? — я не стал утруждать себя дальнейшими подсчётами и напрямую спросил у Лапы.

— Сотня аще три десятка и пять, — закатив глаза и пересчитав своё воинство, ответил мне Кондратий.

Я вновь едва ли не присвитснул, но вовремя сдержался. Сколько прошло с того момента, как Лапа ушёл из моего отряда, решил проблему с моим дядькой, и направился в эти места? Полтора месяца? И не только что добрался — а теперь у него отряд почти что в полторы сотни человек. Я ещё раз уверился в том, что пригрел у себя человека, по своим способностям никак не меньшего, чем Степан Разин или Емельян Пугачёв. Этому дали бы рычаг, так он и мир бы перевернул.

Я приказал Кашину, чтобы нам с Лапой доставили кашу… Вот такой вот каламбур… И как только на столе оказалась еда, да ещё жбан с хмельным мёдом, я потребовал:

— Рассказывай!

Ожидал я услышать о каких-нибудь ярких, искромётных баек о путешествиях и приключениях от бандита Кондратия Лапы. Но, как это часто в жизни бывает, всё оказывалось вполне прозаичным.

Вышел он из Калуги, направился в сторону Нижнего Новгорода. Тут же нарвался на остатки разгромленной старообрядческой общины. Быстро подчинил себе этих уже готовившихся к самосожжению людей.

— Так вы что, здесь — да и с бабами? — удивился я, когда рассказ дошёл до этого эпизода.

— Баб своих мы отправили в Тобольск, там с ними ещё и два десятка мужей, кто здоровьем худ. А вот по весне и думали на Миасс уйти. Уже и с жёнками, и со всеми. Так что у меня ажно полная община выходит! — Лапа прямо-таки передо мной хвастался.

Я заметил некоторые изменения в этом человеке, в сторону человечности, что ли. Нет, уверен, что если встанет вопрос, пустить ли кому-то кровь или оставить в живых человека, он всё ещё выступит за первый, кровавый сценарий развития событий. Но когда Кондратий говорит о своей общине… Явно в среди этого множества есть кто-то, немного растопивший сердце сурового мужчины.

— Сам приженился ли с кем из той общины? — спросил я и понял, что попал прямо в цель.

По заложенной привычке, когда что-то непонятно или вызывает сильные эмоции Кондратий схватился было даже за саблю… Но тут же виновато улыбнулся и повинился. Право слово, умный же человек, обладает несомненными талантами, а как дело касается женщин… Многие великие мужчины прошлого именно на этом и погорели. Сгорали в отношениях с женщинами.

— Ты сядь и за сабельку не хватайся! — строго проговорил я, дабы приструнить дикаря. — Вспомни все наши уговоры и все свои клятвы. А нет… Я найду, как извести тебя и всю твою общину, всю… Кондратий! — я состроил суровое лицо. — Еще раз ты за саблю возьмёшься при мне… Не доводи до лиха, Лапа. Я не забыл смертей моих солдат.

Был ли я готов убить женщин и детей из общины Кондратия? Скорее всего, нет — но теперь нужно было это сказать. А вот любого мужика из той самой общины, который будет повязан саблей или даже ножом или топором, неважно каким оружием, всех уничтожить готов. Не удержать на поводке такого человека, как Лапа, если он не будет понимать, что я пойду на очень суровые мерам, если таковые понадобятся.

А пристрожить его надо — тем более что теперь Кондратий явно ослаб. У него появилось уязвимое место, его «кондратия пята», как «ахиллесова».

— Всё я помню, командир. Прошу простить меня, что за саблю схватился. Есть у меня там зазноба. И не чаял ужо, что за душу так баба взять может! — сказал Кондратий Лапа и покраснел, чуть ли на слезу не прошибло его. — И брыкается, словно кобыла необъезженная. Сторонится меня, не желает… А мужик-то ее помер, а с малым сыном она…

Слеза ли только? Да он и вправду начал рыдать! И вновь я удивлен, уже в который раз при общении с бандитом.

Я уже раньше замечал, что люди в этом времени слёз не особо стесняются. Тот же Фридрих Великий, по сути, перед своими генералами часто плакал. Но разве это каким-то образом повлияло на его величие? Явно, что нет.

Ну, а если дело касается простого, хоть и могучего мужика, который не так чтобы разбирается в различных дворянских негласных кодексах чести и прочих надуманных приличиях, то тут слёзы — вполне себе обыденность. И не стоит думать о том, что Кондратий Лапа вмиг стал слабым человеком. Он просто не посчитал нужным сдерживать те эмоции, что давили ему на сердце. Или они настолько незнакомы и непонятны Кондратию.

— Это и хорошо, что с бабами своими пойдёте. С местными башкирцами меньше свар устраивать будете, не польститесь на их баб. И хорошо то, что мы с тобой встретились. Натворили бы вы там делов… А нынче слушай, как поступим! — сказал я и пододвинулся ближе к Лапе, словно нас могли подслушивать.

Я ведь раньше был почти уверен, что в этом времени в районе реки Миасс не было каких-либо поселений. Кочевья башкир, если и проходили рядом, то это же не какой-то стационарный город или даже стойбище кочевников. Прошли люди — да и ладно! Можно отсидеться в остроге, проводить взглядом кочевников, ну и через пару деньков выйти из крепостицы и вновь направиться намывать золото.

Если бы именно так и было, то вполне достаточно было бы срубить пару острогов и взять эти места под свой контроль — даже силами бандитской ватаги Кондратия Лапы. Естественно, чтобы в дальнейшем всемерно ему помогать и присылать всё больше и больше людей да оружия. До тех пор, пока не расскажу о золоте властям, и сюда прибудут не солдаты.

Оказалось же, по крайней мере, со слов Алкалина, что в районе Миасса — как минимум несколько поселений башкирцев, постоянных причём. Так что нужно подождать того момента, когда знакомые мне башкирские старшины о чём-нибудь с ними договорятся. С теми, кто живёт, не зная о том, что золото практически у них под ногами.

Странные обстоятельства, как на мой взгляд. Неужели в тех местах, которые в иной реальности славились множеством больших золотых самородков, ни одного куска золота так и не было найдено?

Ну да ничего, вскорости найдём.

По сути, я в Уфе только лишь и жду результата, скорее, для себя. Сказала же государыня, чтобы я потратил две тысячи рублей на покупку земли у башкир? Значит, нужно это сделать.

Уже Лапа отправился к своей общине, уже я сжег свечу и две лучины, чтобы иметь возможность расписать очередной этап прогрессорства, когда в мою комнату вбежал Кашин.

— Ваше высокоблагородие… Сундук в серебром… Он пропал… Деньги государыни пропали! — чуть ли не кричал сержант.

Я бросил на него взгляд и сказал только одно:

— Пошли людей узнать, где сейчас Александр Матвеевич Норов!

Ну, если это он…

* * *

Тобольск

7 сентября 1734

Харитон Прокофьевич Лаптев сидел напротив своего знакомого — лейтенанта Дмитрия Леонтьевича Овцына. Если вчера и позавчера эти двое морских офицеров наперебой вели оживлённые беседы, то сегодня будто оборвало… Они терялись, не могли найти темы разговора, так как все сужалось к одному.

— Вы, Харитон Прокофьевич, меня осуждаете? — наконец, строго спросил Дмитрий Леонтьевич Овцын, прекрасно понимая причины смены настроения у своего гостя.

Точнее, даже не гостя, а своего рода инспектора.

— Да, буду честен с вами. Вы же честный офицер, а топите себя. Нам бы с вами линейные корабли в бой вести, а вы… Как бы и на плаху не пойти, — отвечал Лаптев, но поспешил поправиться: — От меня никто ничего не узнает, слово чести. Но дело в ином, подобное тайным долго не бывает.

Харитона Лаптева назначили в Тобольск с поручением провести ревизию дел лейтенанта Овцына. Но уже потом ему предстояло добраться из Тобольска в Иркутск, там переждать зиму и направиться на восток. Далеко на восток, до самого Тихого океана. А Харитон Прокофьевич был уверен, что ему предстоит ещё и пересечь этот самый океан и установить русский флаг на некоторых землях.

И чувство это имело свои корни и основания.

Но это случится, лишь если карты, переданные Александром Лукичем Норовым, не врут. Пока не было ни одной причины не доверять этим картам и самому Норову. Однако же при взгляде на них захватывало дух, будто бы глядел на… сказочное, невероятное. Подробные карты с многими точно, правильно зарисованными реками и притоками. Будто бы лет сто прошло, как изведали всю матушку-Россию. Как такое могло быть?

Вот и Дмитрий Леонтьевич Овцын увидел на карте, как именно Обь выходит в Северный Ледовитый океан, какие там мысы, какие рядом острова… Лейтенант Овцын, который тщательно готовился к экспедиции на следующий год, полдня не выходил из храма, молил Бога и благодарил его за такой подарок в виде карты.

Дмитрий о многом догадывался, может, даже и предполагал, чувствовал, как именно Обь должна выходить в Северный Ледовитый океан. Он же прикидывал, как и другие реки, вплоть до Колымы, вытекали в Северный Ледовитый океан. Так что когда офицер понял, что именно попалось ему в руки, то полдня провёл в храме, потом полдня сидел и вычерчивал карту, выстраивал маршрут. Два дня с упоением лейтенанты Лаптев и Овцын не только бражничали, а при этом вели беседы.

А потом…

— Дмитрий, вы же понимаете, что это очень опасное дело! — в какой-то момент Лаптев не выдержал и завёл разговор на весьма щекотливую тему.

— Вы, надо думать, про мои отношения с княжной Долгоруковой? — усмехнулся Овцын, нисколько не находя проблем в своей любовной связи с ней. — Я так и думал, что сия тема может стать раздором для нас.

— Да, я про эту вашу связь… Но вы же губите себя! Я же вижу, Дмитрий Леонтьевич, что вы — великий человек, а вот так… Это же в лучшем случае разжалуют вас в матросы. В лучшем!

— Харитон Прокофьевич, не желаю я затевать ссору с вами. Ну, дела сердечные — это только лишь мои дела, — решительно сказал лейтенант Овцын.

— Каждый человек — сам кузнец своего счастья и своего будущего! — неожиданно даже для себя произнёс мудрую фразу Харитон Лаптев. — Мне лишь тяжко будет видеть вас наказанным.

О связи Дмитрия Овцына с княжной Натальей Долгорукой знали уже не только в Берёзове, но и в тех немногочисленных деревушках, что располагались в ста верстах от главного ссыльного городка Российской империи. Здесь, в Тобольске, также слухи ходили.

Ведь тема-то уж больно щекотливая да любопытная. Сама княжна великого боярского рода, ставшего, когда скинули Меньшикова, самым могущественным кланом… И вот она крутит любовь с морским офицером, простым дворянином. Такой сюжет не мог не распространиться повсеместно. Это и происходило прямо сейчас.

Когда адмирал Головин вызвал к себе Харитона Лаптева, чтобы напутствовать перед отправлением на Дальний Восток, глава Адмиралтейств-коллегии особо заострил внимание на том, что Дмитрий Овцын — на хорошем счету, как отличный лейтенант, способный в скором времени, как только исследует дельту Оби, значительно усилить исследовательские отряды на Колыме…

Ну, а также и американский русский исследовательский отряд можно усилить Дмитрием Леонтьевичем Овцыным. Это об этом направлении говаривал Пётр Великий: что России нужно застолбить за собой все те территории в Америке, что не заняты европейцами. Что нужно обязательно выйти в своих исследованиях на какую-нибудь из европейских колоний, чтобы установить между русскими владениями и европейскими межу.

Головин тогда же увидел те карты… И не поверил в них. Но кое-что себе перерисовал. Аляска и частично западное американское побережье, наряду с японскими островами — вот что захватило дух Головина. Не только Лаптевых он отправил на Дальний Восток, ещё три мичмана и один лейтенант уехали туда же, чтобы к следующему лету, в лучшем случае, добраться до Охотска.

После славных побед русского флота, после того, как на флот резко увеличилось финансирование, все, ну или многие проекты, которые до того лежали без какого-либо внимания, стали пересматриваться.

И в свете открывшихся для русского флота новых возможностей, на фоне того, что как не было кораблей, так и нет, приходится лишь ждать будущих построек. Так что кораблей нет, а деньги на флот есть.

И в такой необычной ситуации, чтобы не разворовали, или хоть по крайней мере не всё, а частично освоили поступившие средства, было принято решение направить их на исследование Севера России, а также Америки и японских островов.

Для этих исследований больших кораблей не нужно, пушек также в большом количестве не требуется. А вот люди, провиант, парусина, канаты — на это деньги есть, можно освоить. А еще… Да кто там будет считать, сколько чего было закуплено для экспедиции, которая ушла на пять-шесть тысяч верст от Петербурга?

— Обсудим ли мы с вами выгоды Российской империи от приобретения американских земель? — видя, что разговор не клеится, что будто бы чёрная кошка пробежала между двумя лейтенантами, Овцын решил зайти с козырей.

Более интересующей Лаптева темы, чем экономическая составляющая освоения Америки, представить было сложно. Лаптев об этом разговаривал с Норовым, потом со Спиридовым… и готов был говорить с кем угодно и сколько угодно, только б лишь человек был толковый.

— Если верить тому, что пишут… — начал говорить Лаптев, решив, что, действительно, лучше не лезть в дела сердечные Овцына, даже если они и могут погубить того. — Каланы, эти морские бобры… Они — лучший мех, как говорят. Они…

Письмо Семена Дежнева — вот единственный источник, что и как происходило и что нашли на Аляске. И письмо это опять же… странным образом… оказалось у Норова [по некоторым данным можно предположить, что Дежнев, или же один из его отрядов, побывал на Аляске, может, и остался там жить].

Глава 15

Петербург

8 сентября 1734 года

— Ваше Высочество, неужели у вас более не осталось никаких чувств по отношению к господину Линару? — с надеждой спрашивала Юлиана Менгден у Анны Леопольдовны.

— Я бы сказала тебе, чтобы ты забирала себе Линара, но всеми силами хочу добиться твоего венчания с Норовым, — строго сказала Анна Леопольдовна.

Юлиана скривилась и даже не посчитала нужным скрыть своё недовольство от статусной подруги.

— Как такой красавец может не нравиться? Такой сильный, умный… — Анна Леопольдовна стала перечислять всевозможные качества Норова, всё больше и больше увлекаясь, приписывая ему всё больше положительных качеств.

Если женщина влюблена в мужчину, она будет видеть в своём избраннике только хорошее, лучшее. Невежество и грубость может принимать за страсть, неопрятность — за брутальность. Так у влюблённой женщины её мужчина всё равно идеален, каким бы козлом на самом деле при этом ни был.

— Вопрос о твоём замужестве, Юлиана, уже решён. Я поставлю тебя перед выбором: ты можешь либо стать женой Норова и приблизить ко мне этого гвардейца, либо ты не станешь женой Норова и потеряешь моё расположение. Не скрою, мне будет грустно без тебя, но не более… — жёстко припечатала Анна Леопольдовна.

Юлиана Менгден не узнавала свою подругу. Раньше, когда будущая мать наследника Российского престола была влюблена в саксонца Линара, Анна Леопольдовна вела себя несколько возвышенно, витая в облаках. Теперь же она решительная, даже где-то суровая. Немного понимая расклады при дворе, несмотря на свой достаточно юный возраст, Юлиана уже страшилась того, каких дров может наломать Анна Леопольдовна, если продолжит оставаться такой же решительной.

Две девушки смотрели друг другу в глаза. Конечно же, Юлиана отворачивала свой взгляд, стараясь не провоцировать ещё больше Анну Леопольдовну. Но великая княжна всё равно пыталась подавить взглядом свою подругу.

В небольшую комнату, где происходила безмолвная борьба двух молодых женщин, вошёл лакей, который на подносе принёс письмо. Анна Леопольдовна в нетерпении, в одной лишь ночной рубашке, спрыгнула с кровати и побежала к лакею, который стоял, склонив голову, и протягивал поднос.

— Это от него! Я уже знала. Мне герцог Бирон сказал, что солдат Александра Норова добрался с важнейшим донесением до Петербурга. Теперь я знаю, какое важное донесение нёс тот солдат. Это письмо мне! — сказала Анна Леопольдовна, взяла письмо, прижала его к своей груди и начала кружиться по небольшой комнате.

Юлиана Менгден смотрела на то, как ведёт себя её подруга, и понимала, что Линару больше ничего не светит. Не получится у саксонца в будущем занять место первого фаворита и, возможно, даже стать регентом у будущего сына Анны Леопольдовны.

Юлиана радовалась этому обстоятельству, хотя её светлый разум говорил в пользу того, что она теперь Линару будет абсолютно не нужна. Хотя очень хотела девушка, чтобы он её полюбил.

Ещё недавно Юлиана была уверена, что Мориц Линар любит именно её. И она отдала честь свою девичью этому человеку. А потом, когда всё случилось, саксонец чуть ли не силой прогнал Юлиану. Потом, он к ней пришёл опять, уже с новой просьбой повлиять на Анну Леопольдовну. Но безумно влюблённые глаза Юлианы, пусть не до конца, но сбросили часть пелены и тумана, через которые, хоть и нечётко, но просматривались контуры всей той лжи, лицемерия, которые исходили от того самого Линара и постоянно окружали девушку.

— Юлиана, душечка, Саша вирш прислал мне. Он… Ну, как могу я вернуть Линара, если Саша есть теперь у меня? — закатывая глаза, говорила Анна Леопольдовна. — Вот… прочти нынче же и себе, и мне. Чтобы поняла ты… всё поняла…

Юлиана Менгден, внутренне ликуя, что великая княжна назвала её «душечкой» впервые за последние два месяца, конечно же, сразу взяла письмо.

Не сразу Юлиана смогла вообще хоть что-то прочитать. Та грамматика русского языка, что была использована при написании стихотворения, явно отличалась от той, на которой Юлиана училась читать на русском языке.

— Да, представляешь, это его тайнопись. Он пишет иной грамматикой… Впрочем, она настолько понятная и упрощённая, что понятна должна быть всем, — сказала Анна Леопольдовна и уже с нетерпением в голосе добавила: — Ну же! Вижу, что один раз прочитала — в голос нынче же читай!

— Я вас люблю так, как любить вас должно:

Наперекор судьбе и сплетням городским,

Наперекор, быть может, нас самим,

Томящим жизнь мою жестоко и безбожно… — читала Юлиана, периодически посматривая в сторону своей подруги.

Как же Менгден хотела, чтобы Линар написал ей что-то похожее. Какие же великие чувства могут передавать стихи! Юлиана поймала себя на мысли, что завидует Анне. Зло завидует.

Менгден считала себя более привлекательной, чем её подруга, более интересной. И уже даже более опытной, чем Анна Леопольдовна. Девушка готова была ругать самого Бога, что не ей выпал шанс стать матерью будущего наследника российского престола. Что не за ней увиваются лучшие мужчины империи.

Лучший Линар? Безусловно. Для Юлианы он вообще — эталон. Лучший ли Норов? Раз написал такие стихи…

— Так что вы, Ваше Высочество, говорили насчёт моего замужества с господином Норовым? — приняв для себя очень сложное решение, Юлиана спросила у Анны Леопольдовны.

— Вот в таком настроении ты, душечка, мне нравишься более всего! Я же даже буду не против того, если ты с Норовым… с Сашей… как жена возляжешь. Уверена, что он хорош во всём! — сказала Великая княжна и очень мило улыбнулась той самой улыбкой, которую Юлиана тоже давно не видела.

Анна Леопольдовна плюхнулась в кровать и постучала по матрасу рядом, призывая свою подругу занять место подле себя.

Юлиана моментально скинула немудрёное платье, также осталась лишь в одной ночной рубашке. Меньше чем через минуту девушки уже перемывали косточки и Норову, и Линару, как делали это когда-то и раньше.

Вот только не замечала Анна Леопольдовна того, насколько изменилась её подруга после того, как приняла своё решение, как зависть всё-таки возобладала над девичьим сердцем юной и, почитай, что и не родовитой дворянки Юлианы Менгден.

— Мы сделаем всё так, что и ты, Юлиана, и я будем счастливы с этим человеком. Если он такие вещи пишет, то душа у него безмерно огромная. Там любви хватит на всех. Ну, а то, что его мужских сил хватит на нас двоих… — сказала Анна Леопольдовна.

Но не договорила, потому что вдруг почувствовала жестокий укол ревности. Она посмотрела на свою подругу… И тоже поняла, что если Норов выберет Юлиану…

* * *

Тобольск

21 сентября 1734 года

Василий Никитич Татищев слушал вестового из Уфы и хмурил брови. Он понимал, какую занозу получил в лице гвардейского капитана. Этот неучтённый фактор угрожал всем планам Татищева.

Василий Никитич злился, у него подрагивал левый глаз, что свидетельствовало о крайней форме раздражения заводчика и хозяина юга Урала. Именно таковым себя и считал Татищев.

— И говаривал тот гвардеец, что своего солдата послал в Петербург, дабы сообщить что нужно и кому нужно! — заискивающе заглядывая в глаза Татищеву, сообщал один из людей заводчика в Уфе.

— Ступай прочь! — сказал Татищев, бросая на пол небольшой кошель с серебром.

Мужик не смог сдержать своей радости. Он стал часто и низко кланяться, не преминув в один из поклонов поднять серебро.

— Благодарствую, ваше превосходительство. Кормилец вы наш, благодетель! Бога молить буду за вас! — приговаривал мужик, пятясь к выходу.

Все знали, что Татищев почти всегда щедрый. И большинство людей относилось безразлично к тому, что Татищев мог унизить, разбросать монеты по полу. Главное, что этих кругляшей было более чем предостаточно.

Василий Никитич присел за аккуратный столик, выполненный в голландской манере, со множеством дверец и с вырезанными фигурками медведей. Задумался.

Василий Никитич Татищев уже догадывался о том, что капитан Норов узнал, кто именно стоит за тем нападением на его отряд. За тем нелепым нападением. Горделивый башкир-кайсак уверял Татищева, что он со своими людьми способен разгромить даже гвардейскую роту. Мол, если неожиданно напасть, так и никаких проблем не возникнет.

Вот только проблемы для Татищева множились. Похоже, что и колеблющегося Ивана Кирилловича Кириллова этот капитан может подговорить и настроить против Татищева. Так что же в таком случае делать?

— Прошка! — закричал Татищев, схватился за резную голову медведя и с силой оторвал.

Впрочем, особого напряжения сил для этого действия уже не требовалось. Бедная голова медведя за всю историю пребывания в кабинете у Василия Никитича Татищева была отломана с десяток раз, а после — не единожды приклеена. И вновь медвежья голова украшала голландский, для этих мест баснословно дорогой стол.

— Господин, вы звали? — в кабинет вошёл мужик.

Хотя назвать Прошку «мужиком» можно было только немного зная его. А так, внешне — дворянин, не иначе. И вот так, по-барски, одеваться мог Прохор Потапов только здесь, вдали от Москвы или Петербурга, где за такую одежду пришлось бы и ответ держать. Но на Урале…

Прошка был таковым для Татищева, а для иных — Прохором Ивановичем, уважаемым и явно небедным человеком. А рядом с Василием Никитичем Татищевым бедных людей не бывает. Он, словно стремясь окружить себя свитой из дорого одетых людей, при этом старался меньше связываться с дворянами, по крайней мере с теми, для кого честь не пустой звук.

— Сделай так, кабы Норов боле не путался у меня под ногами! — повелел заводчик и интриган.

Прохор понурил голову. Этот тон хозяина он знал. Отказаться никакой возможности нет. Но Прохор понимал, что Норов весьма печётся о своей безопасности.

— Ну, чего не весел? Отчего свой пёсий нос повесил? — усмехнулся Татищев. — Али напомнить тебе, что на место твоё охотники найдутся? Сладишь, что велю, так и по службе продвину. Того и гляди, лет через десять и дворянином станешь.

— Господин, я понял всё, — спохватился Прошка, более всего в жизни боявшийся лишиться своего положения.

Прохор ушёл, а у Татищева немного отлегло беспокойство. Да, вопросов, когда Норов будет отправлен или застрелен, будет немало. В том числе под подозрение может попасть и сам заводчик. Но Татищев уже готов пойти и на такие риски. Ибо при ином случае этот капитан сделает заводчику куда как больнее.

— Что же они все не понимают, что России нужно больше заводов, что башкирцы — токмо в том преграда для развития! — в сердцах выкрикнул Татищев.

Он свято верил, что все его действия, в том числе и преступные, только на благо России. И не видел другой возможности достигать своих целей. Или не хотел верить.

* * *

Петербург

1 октября 1734 года

— Давеча, господа, письмо мне пришло от Василия Никитича Татищева. Стоило бы призадуматься о том, что он пишет. А кроме того, был я при Анне, да совет держал. Никто и знать не знает, как быть с теми башкирцами, и как вовсе устроены южные окраины России, — начал собрание Артём Петрович Волынский. — А ещё, господа, заилие немецкое только будет усугубляться. И то, что буду я в том совете, или даже и князь Черкасский туда войдёт, сути не меняет. Немцы правят Россией!

Группа заговорщиков, а никем иным они по своей сути и не являлись, собралась в новомодной ресторации «Астория». Здесь, в закрытой комнате, вдали от шума общего зала, и собрались все те люди, которые радели за славное будущее России-матушки.

Конечно, они это будущее они видели по-своему, как шляхетскую вольность, наподобие того, что происходит нынче в Речи Посполитой. Вместе с тем, люди были строго уверены, что Россия должна жёстко проводить свою политику, прежде всего, по отношению к инородцам.

— И не гадко тебе, Артемий Петрович, угодливым быть для всех этих немцев, что возле Императрицы обретаться? — спросил Пётр Михайлович Еропкин.

Главный архитектор Санкт-Петербурга ловко поддел несколько мелко нарезанных кусочков мяса, залитых каким-то соусом на основе молока, и с удовольствием съел то, что названо «русским гуляшом». В ресторане кормили отменно, по крайней мере, необычно.

— Гадко. Нет удовольствия у меня видеть все эти немецкие морды, Да всем им угождать. А как иным способом пробиться через эту скверну немецкую? — резко ответил кабинет-министр Волынский.

— А ты не серчай! Да и не зазнавайся, Артемий Петрович, коли мы решили вольности шляхетские продвигать, так равные мы и здесь, не гляди, что ты кабинет-министр! — не менее резко сказал Андрей Фёдорович Хрущёв.

Если Еропкин в этой компании был своего рода интеллигентом, человеком новой формации, просвещённым, знающим множество иностранных языков и владеющим немалым количеством наук, то Хрущев, напротив, являл собой пример закостенелого консерватора. И было даже непонятно, почему он находится в этом обществе.

Впрочем, все эти люди так или иначе были связаны с Василием Никитичем Татищевым. Хрущёв долгое время был заместителем Татищева на Урале в Сибири, полностью разделял, и до сих пор разделяет взгляды Василия и на устройство государства, и на то, как нужно действовать для всеобщего блага в Российской империи.

Артемий Петрович Волынский также был знаком с Татищевым, и во многом ранее помогал ему, и когда был губернатором в Астрахани, и губернатором в Казани. Более того, множество коррупционных схем, по которым Волынскому удавалось очень грамотно и качественно грабить Казанскую губернию, были придуманы и апробированы именно Татищевым.

По сути, если разобраться в политических взглядах тех людей, которые сейчас собрались, то можно было бы всех их объединить только одной фразой: «Мы против!». Но, если бы Волынский, Хрущёв, Еропкин и другие заговорщики, включая того же Татищева, решили более детально поговорить о своих политических взглядах, о том, какой именно они видят Россию будущего, то, скорее всего, вся эта клика-заговорщиков рассорилась бы между собой. Возможно, именно поэтому многие вопросы остаются открытыми, их просто игнорируют. Потому поодиночке эти люди и вовсе ничего из себя не значат. Так, конечно, не считал Артемий Петрович Волынский. Именно он собирался взять первенство в группе заговорщиков.

— Господа, я предлагаю нам не препираться, не искать ссоры между собой, а подумать о том, как помочь нашему общему делу, — после игры «в гляделки» с Хрущёвым сказал Волынский.

Андрей Фёдорович Хрущёв своим вульгарным поведением и обращением на «ты» демонстрировал Волынскому неуважение. Он хотел показать, что Артемий Петрович не может выделяться из общей массы людей, которые недовольны существующим положением дел в Российской империи.

А ещё, именно Хрущёв был наиболее преданным адептом Василия Никитича Татищева. Волынский же всё меньше ориентировался на Татищева, но всё больше проявлял самостоятельность.

— Господа… — сжав всю свою волю в кулак, чтобы не разъяриться, всё-таки продолжал собрание Волынский. — Нам нужна гвардия!

Еропкин и Хрущёв посмотрели на Волынского с изрядной долей изумления.

— Вы предлагаете создать нам свои отряды? — спросил Пётр Михайлович Еропкин. — Смею заметить, что я нисколько не офицер. Я градостроитель и архитектор.

— Да нет, господа, вы меня неправильно поняли. Я говорю о том, что нам пора бы искать в гвардии своих людей, — подобное заявление также вызвало дополнительный приток скепсиса и недоумения.

— Напомнить ли тебе… — вновь начал грубо говорить Хрущёв, но встретившись с яростным взглядом Волынского, который был готов прямо сейчас взорваться вплоть до того, чтобы бросить вызов на дуэль, поправился. — Вам, Артемий Петрович известно, что все гвардейские части на прямую подчинены государыне, и в большей степени контролируется Бироном. Может, в меньшей степени Остерманом и Ушаковым. Да сунемся мы туда, так сразу же будем раскрыты!

Волынский усмехнулся. Теперь он уже точно знал, что и в гвардии не всё так однозначно. Артём Петрович стал изучать этот вопрос сразу же, как только на слуху у многих появилась фамилия Норова. И когда Волынский окунулся в проблему более глубоко, оказалось, что многие люди готовы к каким-либо свершениям.

— Норов ходит в любовниках у Елизаветы Петровны… — начал было говорить Волынский, но был тут же перебит Хрущёвым.

— Норова нужно забить под печь! Он заноза в делах Василия Никитича Татищева! — выкрикнул Хрущёв.

— Норова можно и нужно делать своим. Более того, знали ли вы, что у Елизаветы Петровны более за три сотни крестников? И большая часть из них — это дети гвардейцев Преображенского полка. Смекаете ли, господа, что, взяв Норова, мы можем часть Измайловского полка склонить на свою сторону. А войдя в союз с Елизаветой Петровной, заставив её подписать уже наши кондиции, мы и вовсе станем главной силой в России. И действовать нужно тогда, когда Миних будет на войне, — озвучил весьма сильный план Волынский.

Артём Петрович, как и Хрущёв, получают письма Татищева, и, в принципе, они и стали причиной тому, то заговорщики встретились и на этот раз. Вот только любые мысли о том, как можно изменить Российскую империю, сделать её шляхетской, натыкались на то, что люди занимались лишь только прожектёрством.

Сейчас же Волынский предлагал кое-какой план. Рабочий или ещё один прожект, который не мог бы осуществиться, но, если не попробовать, то точно ничего не получится в дальнейшем. И можно уже более не собираться вместе.

— Излагайте свой план, Артемий Петрович! — попросил Еропкин. — За последние два года нашего с вами общения, я впервые увидел, что мы хоть что-то можем сотворить. Так давайте же сделаем это Господа, иначе всю жизнь будем жить во лжи и трусости! Хоть в союз пойти к Елизавете Петровне, хоть к кому, но в России должна быть шляхетская вольность и голландский уклад жизни, как и завещано было государем императором Петром Великим.

И никто в этот момент даже не подумал о том, что, если бы Пётр Великий слышал подобные речи, то уже через минут десять были заостренные колья, на которых бы и посадили всех говорунов. Но так часто бывает, что, когда умирает великий правитель, то его идеи используют в свою угоду и злодеи, и праведники.

Глава 16

Великие труды вознаградятся голодом, и жаждой, тяготами, и ударами, и уколами, и ругательствами, и великими подлостями.

Леонардо да Винчи

Уфа

20 октября 1734 года

Кто скажет, что Юг — это всегда про тепло, пусть побегает легко одетым (в одном презервативе) по степи в октябре вечерком! Свежо! Днем еще могло немного показываться солнце и даже несколько греть макушку головы. Но вечером… Хоть в шубу укутывайся.

А еще давило однообразие. Мы уже сколько тут… А сколько? Месяц? Два? Нужно было посмотреть зарубки на стене у кровати, сколько именно пребывали в Уфе. Ибо День Сурка у меня, не иначе! Сюжет каждых суток сливается в один, но очень длинный день.

Утром подъем. Разминка с обязательной пробежкой и выполнением ряда упражнений. Завтрак. После два отряда из двух десятков бойцов по сменно отправляются на патрулирование местности. Остальные же идут на тренировку. Потом обед, вечерняя тренировка, построение.

И так каждый день. Да, мы были самой организованной силой в Уфе. Но как это воспринималось окружающими? С изумлением, а некоторые так и с жалостью и скорбью, как смотрят юродивого, что совершает откровенные глупости по скудости своего ума.

Казалось, что даже солдаты Тобольского пехотного полка, и те крутили пальцем у виска, когда мимо пробегала моя рота. Да еще и с голым торсом, в организованной коробочке. Но, с другой стороны, мы являли собой пример дисциплины, правильного подхода к обучению личного состава. И кто этого не понимает… Пусть идут лесом. Хотя где тут, в степи леса?

На наши тренировки то и дело приходили поглазеть многие охочие люди. В том числе и Кондратий Лапа присылал своих людей для тренировок. Они становились где-то неподалеку и часто повторяли то, что делали мои солдаты.

Сам Лапа, естественно, не показывался на глаза моим солдатам. Увидел бы его кто из офицеров… Живым мог бы и не уйти. Все же бегство части обозников было сложно скрыть от офицеров роты. Ну, а посвящать еще кого-либо в мои дела, кроме освещенных по необходимости, глупо. И без того, есть определенные риски, даже оттого, что во многие мои дела посвящен Иван Кашин.

Так что Лапа и те обозники, что некогда по согласованию со мной покинули отряд, даже не показывались в Уфе, проживая в деревушке в пятидесяти верстах к югу. Кондратий этот населенный пункт превратил практически в крепость. Не без моего участия, конечно. Нужно же было согласовать с Кирилловым подобное.

А и система патрулирования окрестностей моей ротой обходит стороной ту местность. А вот некоторые охочие люди стали стекаться к Кондратию. Он шлет отчеты через своих людей, я знаю, что более двух сотен человек составляет отряд Лапы. И это только боевики. Кроме них в общину вступают и разные люди, которые мало пригодны к боевой работе. Разные профессии нужны, важные профессии важны! Особенно, если нужно на месте, в Миассе, на что я все еще рассчитываю, не просто расположить общину боевиков. Там и жить как-то нужно, и не с разбоя.

А еще в общине Лапы есть и женщины, в том числе и в Тобольске оставленные.

Город? Да, в Миассе сразу же можно ставить городок, да чтобы там была своя милиция. Боевики Лапы смогут обеспечить порядок. А еще, что немаловажно, Кондратий способен не допустить утечки информации, хотя бы некоторое время. Иначе… Не хочется и думать, но в мысли-образы то и дело всплывают, как я ложу голову на плаху, а чиновник, лениво, нехотя, словно его отвлекли от важных дел, читает приговор. «Этот человек посчитал себя самым умным, решил преступить закон и начать добывать золото» — звучали бы слова ленивого чиновника.

— Доложите господину капитану, что ему надлежит срочно явиться к его превосходительству Ивану Кирилловичу Кириллову! — кричали под моими дверями.

Это был Богдан Григорьевич Анненков, секунд-майор, не так давно ставший одним из главных порученцев Кириллова. Дельный офицер, не зазнайка какой-то. Несмотря на то, что Анненков старше меня на чин, это если не учитывать, что гвардейские чины по умолчанию выше, но он все равно не кичится.

Напротив, Анненков, скорее, подчиняется мне. По крайней мере, когда я его прошу выполнить просьбу или донести до Кириллова информацию, не отказывает. Я и вовсе сейчас считаюсь вторым, после Ивана Кирилловича, человеком. Это не смотря на то, что в Уфе есть два полковника.

Но они столь недеятельные, да и во-многом подозрительные, как тот же Арсеньев, которого Кириллов оттирает от принятия решений. Кроме только что тех, что необходимы в вверенном Арсеньеву Тобольскому пехотному полку.

— Богдан Григорьевич, заходите! — сказал я, открывая дверь в свой кабинет. — Рад видеть вас. Насколько срочно Иван Кириллович желает со мной говорить?

— Не столь скоро. Он и сам нынче отправился в Степное, проверить там дела, — отвечал Анненков, присаживаясь за стол и крутя говоловой, осматривая мой кабинет.

Это было универсальное помещение. Сейчас, после обеда, даже ближе к вечеру — это кабинет. Ночью — спальня. А еще это и комната для совещаний, штаб роты и творческая мастерская. Если можно называть творчеством мой плагиат произведений из будущего.

Быть поэтом — вот, что я решил! Быть поэтом, кроме всего прочего. Или даже для того, чтобы «все прочее» было чуть легче реализовать. Попытка потешить свое самолюбие? Нет, как я надеюсь, ибо лишь со стороны чаще всего можно увидеть в человеке психологические особенности, но редко в себе. Я же посчитал, что стихи — это великолепнейший способ продвигать себя.

Здесь и сейчас так писать, как будут в будущем, даже через сто лет, не умеют. А у меня есть даже не опыт, а стихи, которые оставались великими в веках. И да простят меня великие! И да напишут они еще больше своих произведений! Так что мой плагиат только на пользу. Мало того, что на этих стихах будут воспитываться новые авторы, так еще и те, кого я обокрал, напишут другие произведения, не менее великие.

— Чаю? — спросил я, указывая на кувшин, стоящий на столе. — Остыл уже изрядно, но все же чай. Вы же уже пробовали чай так, как я его готовлю?

— Удивительно, что у вас, Александр Лукич, есть такой годный напой, — заметил Богдан Григорьевич, притягивая к себе кувшин.

Тут, в Уфе, некоторые особенности общения и этикета во-многом нивелируются. Вот и сейчас я еще не успел своему гостю предложить выпить и наполнить чашку, как он сам наливает чай.

Он уже, казалось, и забыл, зачем приходил ко мне. Мой чай уже стал своего рода легендой в Уфе. Причём, в этом городе периодически всё-таки китайский чай появляется. За дорого, но летом его купить вполне можно. Правда я покупаю и сейчас и не сказать, что цена заоблачная. Для такого напитка, за который я выложил бы и вдвое больше серебра, такая стоимость вполне даже.

Я же спрессованные листы чая ещё и немного обжариваю и подсушиваю. Оттого получается очень ароматный чёрный чай. А ещё, как в прошлой жизни, так и в этой, не хочу отказываться от привычки пить очень крепкий чай. Настолько крепкий, что ещё немного — и получился бы чифирь.

Любил я ещё и чтобы чай был сладким. Вот только сахара здесь нет и в помине. Что немного странно, так как в Индии, как известно, сахарный тростник в это время культивируется. А индийские товары, пусть и очень ограниченно и через Среднюю Азию, сюда доходят. Наверное, европейские колонисты уже начали скупать весь индийский тростник.

Как там мои крестьяне, которым я дал задание выявить самую сладкую свёклу? Неужели из этого что-нибудь получится, и я когда-нибудь смогу произвести сахар? Но ведь в иной реальности получилось. А тут ещё самую сладкую свёклу должны будут оставить на семена, потом ещё раз выберем самую сладкую свёклу… Может, и из этой селекции что-то получится, и в итоге у нас будет сахар.

— Господин секунд-майор, вы угощайтесь мёдом. Он у башкирцев редкий, но вкуснее мёда пробовать не доводилось! — подвигаю глиняную миску, наполовину заполненную золотистой тягучей жидкостью.

Вот интересно, насколько можно изменить экономическую систему башкир, если они начнут массово производить мёд? Насколько помню из будущего, башкирский мёд в XXI веке был своего рода брендом.

Я обязательно подарю технологию ульев и медогонки башкирам. Нет, я не настолько расточителен, и считаю, что каждое или почти каждое прогрессорство, которое я могу использовать в этом мире, должно работать и на мою пользу, и на пользу Российской империи.

Но, во-первых, мёда в этом времени много не бывает. Я уже не говорю про пчелиные продукты, прежде всего, воск. Его постоянно мало. Так что со сбытом продукта никаких проблем не будет.

Во-вторых, обретение технологии производства мёда, пчеловодства, имеет и очень важную политическую, социальную, составляющую, которая на первый взгляд не видна, но, как по мне, способна перевернуть сознание если не всего башкирского общества, то немалой его части.

Ведь пчеловодство — это стационарное занятие. С ульями в хозяйстве много не покочуешь. Следовательно, всё больше и больше будет возникать стойбищ степняков, которые станут превращаться в селища, возможно и в городища.

Одна из основных причин, почему русские никак не могут найти общий язык с башкирами — это разность цивилизаций. Земледельцу крайне сложно понять кочевника, как и наоборот. И уже потом на всё это накладывается религиозный вопрос. Если степняк становится оседлым, он теряет свою идентичность и готов воспринимать новую.

— И всё же, Александр Лукич, где вы столь много покупаете чая? Его же не купить в Уфе! — спросил Анненков, когда уже выпил две глиняных кружки, пусть и остывшего, но всё ещё ароматного напитка.

— Так на торговище есть бухарец. Мустафой кличут, коли я правильно вспомнил его имя, — растерянно сказал я.

Действительно, было странно слышать от Богдана Григорьевича, что он для себя не может купить чай. Более того, он не бедный человек, мог бы себе позволить за немалые деньги приобрести такой напиток. И тогда что это?

— Кашин! — выкрикнул я.

В мой кабинет уже через несколько секунд ворвался сержант с пистолетом в руках и готовый к действиям. Тон, с которым я позвал своего, по сути, адъютанта, предполагал срочность и крайнюю мою озабоченность.

И я знал, что Кашин будет находиться, если его смена дежурства, прямо под дверью и даже слушать то, о чём я разговариваю со своими гостями. Если мне было что скрывать от сержанта, то я ему прямо это и говорил, предупреждая, что подслушивать нельзя. В остальном же — это элементарная безопасность, чтобы Кашин или другие воины могли быстро прийти ко мне на выручку, если она понадобится.

— Не пейте и не ешь ныне ничего! — сказал я и отодвинул миску с мёдом подальше от Богдана Григорьевича.

— Что случилось? — спрашивал секунд-майор, сразу же подобравшись.

Я не сразу ему ответил, так как прислушивался к собственному организму. Ведь я уже выпил также две кружки чая — и это за последний час.

Однако никаких резей в животе, или какого-то даже дискомфорта, я не ощущал. Может быть, на воду дую? И реакция на информацию от Анненкова избыточна, но лучше уже подуть в лужу, чем в эту лужу свалиться замертво.

— Почему чай продают только мне? Если вы говорите, что вы не можете купить его даже за приличные деньги? — сказал я, но мой гость только лишь пожал плечами.

Действительно, это ведь лишь только я ожидаю какого-то ответного хода от Татищева. Ведь я, по сути, только своим присутствием разрушаю ему планы. А ещё постепенно, но неуклонно, я склоняю Кириллова в сторону в отношении башкир.

Это даже не смягчение — это, как я думаю, здравый смысл. Я нисколько не отрицаю вероятность войны с ними. Более того, не так, чтобы трепетно отношусь к вопросу практически уничтожения этого народа.

Для меня главное — это процветание Российской империи. Кто против неё, тот должен понимать отчётливо: Россия не может быть постоянно милостивой, гостеприимной страной — пускай даже с учётом нынешних суровых реалий, где очень условно понятие «гуманность». Она способна стать и решительной соседкой, которая не допустит инакомыслия на своих окраинах.

Имперская политика должна быть имперской! А это означает, что если Империя не расширяется, не покоряет, то она исчезает с карты мира. И между исчезновением своей державы, катаклизмами, которые сопровождают смуту, я выберу агрессивное расширение границ государства.

Вот только здесь и сейчас я вижу, что можно поступить несколько иначе, гибко. И моё мнение явно не разделяют некоторые люди — прежде всего Василий Никитич Татищев.

— Сержант, постарайтесь не сильно жёстко поступить, но приведите ко мне Мустафу. Проверить его на наличие оружия, и доставить ко мне безоружным! — отдал я приказ Кашину, который стоял в дверном проёме и, нахмурив брови, ожидал услышать причину вызова.

Кивнув и прихлопнув залихватски каблуками сапог, Кашин резко развернулся и пошёл исполнять поручение.

— Извольте всё же изъясниться! — потребовал секунд-майор, явно озадаченный моим поведением.

Ещё минуты две я думал, стоит ли хоть о чём-то говорить Анненкову. Однако этот офицер казался мне более чем адекватным. Кроме того, он и был приближён к Ивану Кирилловичу Кириллову лишь только после того, как начальник Оренбургской экспедиции стал менять своё мнение относительно башкир. Так что Богдан Григорьевич во многом рассуждал теми же нарративами, что и я.

Хотя, я бы в этом более чем уверен: если поступит такой приказ, то майор Анненков выполнит свой долг. Прикажут ему уничтожить деревню — он сделает это.

Я не говорю категориями — хорошо это или плохо, уничтожать целое поселение врагов Российской империи. Я говорю о том, что офицер, если получает приказ, должен его выполнить. А уже потом думать: хорошо он поступил, плохо ли. Но ни в коем случае эти мысли не должны нарушать субординацию и вредить службе. На этом держится армия — на строгой дисциплине.

— И вы считаете, что Василий Никитич Татищев способен на такие поступки? Он же государев человек! — не поверил мне Анненков, когда я вкратце описал то, как может выглядеть ситуация с чаем.

— Он уже совершал на меня покушение. Что может остановить Татищева сделать это ещё раз? Если тогда было грубое нападение, то он должен предпринять какие-то более хитрые подходы. И разве это не подозрительно, когда чай продают только мне? — разъяснял я офицеру сущность своих подозрений.

Я говорил, а для Анненкова было большим откровением, что и вовсе могут люди, находящиеся на государственной службе, поступать столь подло. И это было странно…

Уже через полчаса — благо Уфа, хоть и перенаселена, но городок небольшой — передо мной стоял Мустафа. Недовольный, потрепанный.

Бухарский купец, который, как я знал, уже собирался возвращаться к себе на родину, чтобы там перезимовать, выглядел побитым. А кулаки у Кашина были подозрительно покрасневшими, одна костяшка сержанта так и вовсе кровоточила. Учитывая выбитый передний зуб у Мустафы, даже предполагаю, что Кашин, когда вёл ко мне не желающего идти торговца, мог поцарапать кулак о зубы Мустафы.

— Почему ты, достопочтенный торговец, продаёшь чай только мне? У меня есть враги, которые и нынче ищут возможность или отравить меня, или другим образом погубить. Нужно ли мне тебя пытать, чтобы ты начал говорить правду? — решительно сказал я, глядя в глаза непокорному торговцу.

— Батыр Искандер, что твой солдат бить меня? Просить нужно. Мустафа сам придёт, — обиженным тоном говорил торговец.

— Ты так и не ответил на мой вопрос. Если я пойму, Мустафа, что не прав в отношении тебя, то я тебе заплачу, — сказал я, нащупывая под своим камзолом потаённый нож.

Да, я был готов даже самолично пытать торговца, если он сейчас начнёт юлить и покажет мне хоть намёком, что я в своих подозрениях оказываюсь правым.

— Один говорить! — сказал Мустафа, поглядывая в сторону Богдана Григорьевича Анненкова.

— Богдан Григорьевич, прошу простить меня, но не оставите ли вы меня наедине с уважаемым торговцем? И прошу вас, господин секунд-майор, если только немного вам станет хуже, начнёт резать живот или почувствуете любое другое недомогание — то сразу подойдите ко мне, не держите это в себе, — сказал я.

Анненков на некоторое время завис, наверное, прислушиваясь к своему состоянию, после чего вышел за дверь.

Конечно, даже при серьёзном подозрении, нужно было бы уже начинать промывать желудок. Вот только это такая процедура, которую Анненков может счесть и унижением. И если не подтвердится моё подозрение, то мы и вовсе можем рассориться с офицером, которого я хотел бы видеть в числе своих друзей или хотя бы единомышленников.

Если меня и пробуют травить, продавая якобы эксклюзивный чай, предназначенный лишь только для моей особы, то это будут небольшие доли яда, которые не сразу убивают. Если Мустафа в этом замешан, то он не может не понимать, что если я выпью сильный яд, сразу же умру, и обнаружится, что яд этот был в чае — то и он не жилец.

Кроме того, пусть я в ядах и не разбираюсь, но есть такое предположение, что при кипячении яд должен либо показывать себя — пенкой ли, или ещё чем, запахом — но большинство ядов должно было быть обнаружено.

— Итак, почему ты именно мне продаёшь чай? — строго спросил я.

— У меня есть кто ты, батыр Искандер знать…

Глава 17

Чтобы обрести врагов, не спешите объявлять войну, достаточно просто начать говорить то, что думаешь

Мартин Лютер Кинг

Петербург

20 октября 1734 года

Марта смотрела на садящегося в телегу Фрола и рыдала. Такого каскада эмоций девушка не испытывала еще никогда. Она ненавидела себя, она любила ЕГО, она ненавидела ЕГО. Кого? Того самого мужчину, которого выходила после ранения, с которым забылась обо всем и попрала своими принципами. Как теперь быть?

Почти месяц девушка сопротивлялась, сражалась с собственными чувствами, чтобы в один миг тщательно выстраиваемая оборона рухнула и она оказалась в жадных объятьях Фрола.

— Я жду войны, я хочу умереть достойно, я не могу знать, что ты, Марта, с другим. Но я не могу предать командира… — сказал в какой-то момент Фрол, мучавший себя и также выстраивающий оборону.

И тогда Марта… Сама… Она накинулась на солдата-гвардейца, стала целовать его. Потом бить. Пощечины одна за одной летели Фролу в лицо. Он стойко их принимал. Тем более, что как только сильная, пусть на вид и хрупкая, ручка Марты ударяла щеку мужчины, туда сразу же устремлялись женские губы.

Такая внутренняя борьба могла длиться долго, если бы только в один момент Фрол не взял девушку и не отнес ее к себе в комнату. На глазах у всех работников ресторана. Но этим двоим было все равно, они сопротивлялись не реакции общества, только лишь один человек мешал им соединиться. И он и она были признательны Норову, уважали его, потому и не могли… Но чувства разрушили и эту преграду.

Фрол нес Марту, они смотрели друг другу в глаза, заплаканные глаза девушки и решительные глаза мужчины. Он повинится перед командиром. А не простит капитан Норов… Грех это великий — думать самому себя жизни лишить. Но у солдата есть намного больше шансов умереть, особенно при желании и без того, чтобы ценить свою жизнь.

Цунами страсти захлестнули молодых людей, они забылись обо всем, чтобы… Поутру влюбленные проснулись и не могли смотреть друг другу в глаза. И Фрол ощущал себя предателем, и Марта поедала себя, уверившись, что то, что она сделала — это низко и так поступают лишь падшие женщины.

И теперь, после того, как каждый вечер Марта и Фрол были вместе, чтобы поутру ощущать «похмелье» от своей страсти, девушка провожала Фрола, будучи уверенной, что живым она его больше не увидит.

Колеса телеги мерно стучали по мощенной дороге, цокот конских копыт убаюкивал гвардейцев-измайловцев, сидящих верхом и вчера бурно прощавшихся со своими зазнобами, ну или с женами.

А Марта рыдала. Соревновалась с моросящим дождиком, кто больше увлажнит камни на мостовой. Пока Марта выигрывала, ее слез было больше, чем редких капель дождя.

В таком состоянии, не шевелясь, лишь слегка подрагивая плечами и всхлипывая, девушка простояла минут двадцать еще после того, как телега с солдатом-гвардейцем и с сопровождением из всадников, исчезла за поворотом направляясь на Московскую дорогу.

А после… Вдруг в голову влетела информация, которая ее моментально взбодрила.

— Мне же телят должны привести нынче же? Кто примет их и деньги уплотит? Не поспею, так в другой трактир повезут мясо! — причитая, приподнимая по бокам платье, Марта бежала в сторону ресторана.

И теперь уже не конские копыта цокали по мостовой, а туфельки хозяйки лучшего ресторана в Петербурге, причем, весьма не дешевые башмачки были не девушке.

И хотелось бы верить и Марте, и всем партнёрам этого заведения, что ресторан лучший не потому, что он единственный, всё остальное можно назвать либо трактиром, либо даже кабаком. Астория — лучшее разведение столицы Российской империи, потому что здесь лучше всего кормят, обхаживают гостей, создают уют.

— Где Миллер? — влетев на хозяйственный дворик ресторана и не застав там одного из поставщиков, как и тех бычков, которых должен был пригнать Миллер, строго спрашивала Марта.

Её помощник, рослый детина Савелий Кучнов, стоял, понурив головой. Опять не смог договориться к капризным поставщиком. Ну не получается у Савы так, как выходит торговаться у Марты.

Он почти всегда сопровождал Марту, если нужно было проводить с кем-то переговоры. Внушительный детина, в целом, способный малый, пусть и заставлял на себя оборачиваться и уважать только за вид, но, по сути, был неопытным, а, порой, даже слабохарактерным человеком.

— Ты упустил Миллера? Сава, ты понимаешь, что он сейчас продаст этих бычков Милле или Гансу, а ты потом объясняй нашим посетителям, почему в меню нет томлённых щёчек. Напомнить тебе, сколько именно приносит это блюдо дохода? — отчитывала своего заместителя Марта, при этом не особо злостно.

Хозяйка уже видела, что господин Миллер идёт к ней навстречу. Без бычков, но всё же, завидев Марту, немец, занимающийся поставками мяса в трактиры, решил поторговаться.

— Госпожа Марта! А я уже направил лучших бычков этой недели господину Гансу Шулле. Как жаль… Как жаль! — Миллер картинно взмахнул руками.

— Действительно… Как же мне жаль, что на следующую неделю, как и на два месяца вперёд я уже заключила контракт с другим поставщиком.Купец Колядов будет поставлять мне голштинских бычков. С ним же можно договориться и о поставке яиц и молока… Да обо всём. Так что… Не извольте беспокоиться за меня! — усмехнулась Марта и быстрым шагом направилась в ресторан.

Миллер посмотрел ей вслед, в очередной раз восхитился женской красотой, энергией, и характером девушки.

— Да стойте же, госпожа Марта. Давайте договариваться! — кричал вслед уходящей хозяйки ресторана поставщик.

— Снижаешь цену на десять долей от сотни на все поставки! — выкрикнула Марта, остановившись, но даже не обернувшись.

— Да не будет так! Это же грабеж! — выкрикнул Миллер, рассчитывая на то, что торги продолжатся.

Да он скинул бы цену и на двадцать процентов на все свои товары, если бы только Марта оказалась чуть более благосклонной. И рыжая бестия знала об этом. Но теперь у нее точно есть мужчина, который любит и любим.

— Бери телегу, езжай по всем деревням вокруг. Отправь людей к Колядову. Покупай за любые деньги телят! — приказывала Марта. — Я ещё Миллера уговорю сделать скидку. Дурак! Кому, кроме меня нужно так много телятины? У кого такая посадка гостей, как у меня? Приползет просить, когда телят не купят! — говорила Марта, направляясь в ресторан.

И было смешно наблюдать, как за хрупкой девушкой, подобострастно и гуськом, семенил огромный детина Савелий. Как за мамкой. Пора было готовиться к вечернему наплыву гостей.

А переживания Марты? Она ночью ещё в подушку попадает, а пока работать и улыбаться гостям.

* * *

Башкирские степи. Южнее Уфы

20 октября 1734 года

Батыр Алкаин уже намеревался направиться на зимнее стойбище. Нужно ещё подготовить юрты, выкопать землянки, соорудить навесы. И хорошо, когда это делается загодя, а не при покрытой снегом землёй.

Его небольшая орда в этот раз была готова к зиме, как никогда ранее. Отары овец увеличились, коз становится все больше. Так что молоко и сыр в роду будут.

Ещё в достаточной степени заготовлено сено, даже закуплен овёс, другие крупы и зерно. Если добавлять в сено эти закупленные у русских злаковые, то кони к весне не только не потеряют в силах, но могут стать ещё выносливее и мощнее.

При этом Алкаин потратил почти всё серебро, которое было у него, чтобы оградить орду от голода. Мало того, так еще и часть оружия продали. Оно сейчас поднялось в цене неимоверно.

В орде Алкаина было много кузнецов, которые производили отменное оружие. Кроме того, недавно были разбиты два русских отряда, из тех охотников, которые не хотят дожидаться непосредственно у него начало войны, а уже сейчас нападают на башкирские отряды. Так что продавал Алкаим в основном трофейное оружие.

Вот, и сейчас, здесь, рядом с Уфой, Алкаин выполнял не только взятые на себя обязательства по помощи одному очень странному русскому капитану гвардии, но и торговал. Совмещал одно важное дело с ещё более важным.

Башкиры отлично знали эти места, и у них были определённые договорённости, где можно было бы встретиться для торга, но так, чтобы вдали от русских патрулей.

Правда была опасность, что союзные русским башкиры могут понять, где собираются для торга и разговоров степняки. Но удрать небольшому отряду всегда получиться.

Алкаин спешил в условное место. Ему уже сообщили, что уважаемые в Уфе люди ищут именно этого башкирского старейшину. И у старшины проступили на лице признаки удивления, когда Алкаин увидел, кто его искал.

— Скажи, уважаемый Али, а почему ты вышел со мной на связь, а не достопочтенный Мустафа? У меня все договоры с твоим старшим братом, — после приличествующих при встрече слов и поклонов спрашивал Алкаин. — Почему твой человек так спешил, что загнал прекрасного жеребца? И даже молитва Всевышнего не помогла оживить прекрасное животное.

Алкаин и сам уже направлялся к Уфе, чтобы передать согласие на продажу части реки Миасса Искандеру Норову. Но передвигался не спеша, внимательно изучая, что происходит в степи. Ну и другую цель имел Алкаин, когда посещал все окружные земли башкир.

Это уже решено и сразу, как только спадёт снег, состоится курултай — собрание всех, или многих, старейшин башкир. И нужно будет принимать окончательное решение о начале войны, или же виниться, запрашивая начало переговоров.

Алкаин уверен, что с русскими можно помириться, что война принесёт ещё больший упадок башкир, и сам говорил многим батырам, чтобы они воздерживались от агрессии, и своих людей посылал их старшинам и к воинам разных родов и орд.

Между тем, Али, младший брат торговца Мустафы, главного торгового партнёра Алкаина, продолжал жаловаться:

— Это по твоему желанию, батыр Алкаин, мой брат по-особенному относится к капитану Искандеру Норову. Почему твой русский друг схватил моего брата и отправил его под стражу? — явно пытаясь сдерживаться, говорил Али.

Самому Алкаину было непонятно, почему Искандер Норов так себя ведёт. По крайней мере, башкирский старшина, только лишь попросил Мустафу, как своего друга, по возможности не задирать сильно цены, если только капитан Норов обратиться к нему с желанием купить какой-либо товар.

— Я узнаю, Али, что произошло. Ты можешь быть уверен, что если русский Искандер будет вести себя по отношению к твоему брату грубо, то он перестанет быть моим другом. Дружба с Мустафой для меня куда как важнее, чем с русским! — говорил Алкаин, при этом изрядно лукавя.

Конечно, дружить с бухарским купцом — это выгодно. Вот только если от русского гвардейского офицера будет помощь в урегулировании конфликта, то, конечно же, Норов более важный.

— Подожди меня, достопочтенный Али, я прикажу подготовить письмо Искандеру, — сказал Алкаин и махнул в сторону своего русского переводчика.

Башкиры не подходят близко к Уфе. Или делают это, но такими небольшими отрядами, по два-три десятка, чтобы не быть замеченными русскими разъездами. Сам Алкаин взял с собой полтора десятка воинов.

Вместе с тем, именно Уфа стала своего рода центром межнациональной торговли. Здесь, но четырьмя месяцами ранее, для всей своей орды закупался Алкаин. Он уже тогда понимал, что зима может быть очень суровой, а русские обязательно этим воспользуются и перестанут что-либо продавать башкирам.

Но, то и дело приходили разные башкирские батыры к Уфе, чтобы тут закупиться. А ещё среди русских находились и те, кто с удовольствием занимался контрабандой.

Однако, лучшим вариантом что-либо купить у русских оставались купцы из Бухары. И среди них Мустафа — наиболее важный.

— Вот, достопочтенный Али, та бумага, что должна помочь твоему брату выйти из ямы русских. Прошу лишь тебя не начинать кровную месть. Я почти уверен, что то, что случилось — это недоразумение, — сказал Алкаин, протягивая исписанный лист бумаги.

* * *

Уфа

22 октября 1734 года

Я сидел напротив бухарца и смотрел ему прямо в глаза. Сильный человек мне попался. Молчит, хоть бы вообще что-то сказал.

Или понимает, что я оказался в несколько затруднительном положении, в связи с тем, что удерживаю у себя видного торговца.

— Уважаемый Мустафа, ты ведь своим молчанием только больше меня дразнишь и вызываешь ещё больше подозрений. Если человеку есть сказать что-то в своё оправдание, он всегда это сделает, — сказал я, всё никак не принимая наиболее жёсткого решения.

То, что я взял под стражу Мустафу, оказалось своего рода ударом по всему городу. Оказывается Мустафа ещё немного выжидал время, чтобы продать в Уфе несколько немалых атар овец, своих коней, много ещё чего.

И все ждали Когда начнется эта распродажа. Ведь весной разразиться война, по крайней мере, так думают все те охочие люди, что прибыли в Уфу.

И поэтому торговля станет. Возможно, даже не на один год. Да и сам Мустафа о том говорил, что, если степь запылает, он не сможет привести в следующем году новый Караван. Так что мой поступок осудили. И сам Иван Кириллович Кириллов потребовал объяснений.

Как можно в свете такой обстановке пытать Мустафу? Это было бы несколько опрометчиво. Но, как говорится, взялся за гуж, не говори, что не дюж! И я готов и к такой жесткости. Это Восток, а он не прощает пустословия.

— Не там ты, Искандер, искать свой враг! — неожиданно всё же подал голос торговец. — И ты знать, что за мой добро к ты, ты платить понижение Мустафа.

— А тебе не показалось подозрительным, что ты торгуешь только со мной чаем?

Мустафа рассмеялся.

— Все в городе говорить, что ты, Искандер, великий воин. Многие смотреть, как ты бьёшь и как ты учишь воинов своих. Неужели ты так бояться своих врагов?

— Я не боюсь врагов явных, кто не трус и может встать напротив меня и сразиться. Я даже не боюсь врагов подлых, что могут подлость тайную сделать. Я лишь опасаюсь и защищаю себя, — сказал я и встретил непонимание.

В мой кабинет, куда я и повелел привести Мустафу для разговора, постучались.

— Входите! — выкрикнул я.

В помещение молча, почти строевым шагом вошел солдат и протянул мне свёрнутую свитком бумагу.

Развернув лист, я был удивлён тому ровному и аккуратному почерку, которым было написано послание. Подумалось, что даже в канцелярии её величества так аккуратно могут не писать, как тот, кто приложил руку к этому письму.

Я прочитал, поднял взгляд на торговца.

— Как могу я свою вину загладить? — спросил я у торговца. — Признаю, что ты не мог травить меня чаем.

Тот улыбнулся…

— Кабы я быть простым человек, то сказать, что не нужно ничего. Но Мустафа — торговец. Потому нужно… Мне нужно продать чай в Москва.

— То есть ты хочешь, чтобы я провел тебя или твоих людей прямо в Москву? Сейчас, перед зимой? — усмехнулся я.

— Да. Ты правильно думать, Искандер. Но могу я знать, что писать в письме и кто писать в твой письме? Почему ты перемениться к я? — спрашивал Мустафа.

— Разве же ты не догадываешься? Разве не знаешь ты Алкаина? — вопросом на вопрос отвечал я.

Сложно было сдерживаться и не начать открыто радоваться всем обстоятельствам, что были описаны в письме.

Меня прямо сейчас приглашали в Миасс, только лишь взяв с собой две тысячи рублей, чтобы расплатиться за покупку большой территории. Но большой или не очень зависело от того, насколько будет резвый и выносливый конь и умелый наездник.

Дело в том, что мне предлагалось купить за две тысячи рублей ту территорию, которую я или кто-нибудь из моих людей, сможет объехать в течение двух часов. Выходило, что одна тысяча рублей — это один час верхом на коне. То есть, нужно скакать вдоль реки два часа.

Что ж… Нужно подумать. На самом деле, это не так чтобы и очень много земли, если не просто нужны угодья для сельскохозяйственного поля, а золотоносная река. Мне нужно хотя бы километров сорок реки Миасс и ее притоков.

Понятно, что главное — зацепиться в том регионе, а потом каких пять-десять или сто километров можно просто лишь обследовать. А для того, чтобы прокормить людей, которые будут заниматься добычей золота, достаточно возделывать на первых порах сто десятин земли.

Так или иначе но большую часть продовольствия придётся закупать.

— Думать я, что теперь сказать. Это Алкаин меня просить с тобой торговать! Он молвить, что ты умный слова говорить, чтобы в степь пожар война не поджигать! — торговец демонстративно взялся за свою челюсть подёргал её в разные стороны. — Как после того с тобой дружба иметь? Твой человек ударить меня. Отдай мне голову того человека!

— Скорее я вырежу целую орду, чем стану своими людьми торговать. Я считаю, что это была шутка. А ты, уважаемый, не прибедняйся! Всё ты уже понял, всё ты уже решил. Так чего хочешь от меня? Чтобы мои люди сопроводили твой товар до Москвы?

— Так есть, — кивнул в знак согласия Мустафа. — Можно без голова твой человек. Проведи, если можешь, к Москве.

— Тогда у меня иное предложение к тебе, достопочтенный Мустафа. Я могу договориться с Кирилловым или будь с кем ещё другим, чтобы твой товар пропускали в Москву. Но я должен иметь с этого долю! — сказал я.

— Сперва твои люди бить я. То есть унижение моё! А нынче ты, как и не быть ничего меж нами дурного, долю хотеть? А ты вложить серебро в дело? Искандер, ты же мудрый воин, вот и думай! Не вложить деньга ты, не быть… Мне нужны деньги, — разразился тирадой Мустафа.

— Среди твоих людей есть люди христианской веры? Которому ты бы доверил дело и деньги? — с задумчивым видом спросил я.

Мои мысли пошли вскачь, как выпущенный на волю резвый жеребец. Это же просто удача какая-то: Мустафа имеет выход на индийские и китайские товары. Уверен, что он сам у кого-то покупает. Но это неважно.

Важнее сейчас то, что запрос на чай или кофе и в России, и в Европе просто колоссальный. То что можно купить в Уфе за дорого, можно продать в Питере за неприлично сильно дорого.

— Искандер… А со мной уже говорить Кириллов. Он хотеть знать про Индия. Но я ему отказать. Мне нет что сказать. Он прибыть сеять в эти места зёрна войны. Начнется война, Мустафа сюда не приедет, Мустафа поедет в Грузию или в Османскую империю. Потому я быть думать. Я уйти за товар, деньга давай! Без деньга, не быть соглашаться…

То есть я должен был, чтобы войти в долю с Мустафой, дать денег на покупку товаров? Опасно. Но… А почему бы и нет.И начался торг. На фоне того, что в этих краях нынче крайне мало людей, с которыми можно вообще хоть о чём-то поговорить, кроме как по службе, даже такие интересные баталии в торговле, которые мы устроили с Мустафой — своего рода развлечение.

— Приходи завтра, достопочтенный Мустафа, я дам тебе восемьсот рублей на закупку чая. И, как мы с тобой и договаривались, я проведу тебя через все заслоны и русские мытни, — подводил я итоги почти что часового спора с торговцем [мытня-таможня. До середины XVIII века внутри империи было множество таможен].

Все складывалось хорошо и я ложился спать с весёлым настроением. Уже завтра поутру обрадую Кондратия Лапу тем, что он может отправляться в дорогу и что в тех местах он будет моим полномочным представителем, о чём я обязательно оформлю соответственную бумагу, да ещё и завизирую ее у Кириллова.

Ну и нужно сделать копию купчей грамоты, чтобы застолбить за собой те места. Потом, конечно, придётся землю передавать государству. Но пока наиболее значительные золотые жилы попробуем начать разбирать сами.

Замаячило ещё одно очень важное дело — торговля эксклюзивными восточными товарами, которые мог бы обеспечить Мустафа. Да, это дело не государственного масштаба.

Как раз-таки Иван Кириллович Кириллов и занимается всем, чтобы иметь возможность торговать с Индией. Вот его дело — государственное.

Хотя Кириллов заблуждается. И в современном мире я не вижу возможности преодолеть горные перевалы и попасть в Индию через Афганистан. Это можно ещё сделать через Иран, хотя придётся идти через пустыни и опять же и горы, и долины преодолевать.

Но через Гималаи проходить? Или через разрозненные племена на территории Афганистана? Однако, Кириллова не переубедить. Он верит, что поступает правильно.

И, возможно, он в чем-то прав, потому как Мустафа всё же и торгует индийскими товарами. Значит, они сюда приходят, может быть, даже и через иранский путь. Но подумаю об этом завтра.

Я закрыл глаза и моментально очутился в царстве Морфея. Я так хотел видеть хотя бы во сне Анну… Я так хотел в том же сне сдернуть ночную рубаху с Елизаветы Петровны… Марта… Хотя к рыжей бестии я уже относился, скорее, как к своему бизнес-партнёру. А совершать куинтус с партнёром… Это как-то неправильно. Хотел сна красивого, яркого, чтобы разбавить серые будни.

— Горим! Горим! — закричали за дверью.

Я открыл глаза вдохнул… И моментально закружилась голова. Наверное, уже не оставалось воздуха, только угарный дым стелился в моем кабинете. Записи… Деньги… На первом месте мои записи… Их нужно спасти!

Я попробовал приподняться, но вновь закружилась голова и меня повело в сторону…

Глава 18

Если бы выживание после покушения было бы олимпийским видом спорта, то я бы был в нем чемпионом.

Фидель Кастро

Уфа

24 октября 1734 года

В таком состоянии, когда вокруг сплошной дым, а ещё окончательно не отошёл ото сна, сложно моментально принимать правильные решения. Так что секунд десять мне понадобилось для того, чтобы взять себя в руки и привести мысли в порядок. За это время я еще вдохнул некоторое количество угарного газа.

И уже после я резко стянул матрас, набитый соломой, разорвал на нём чехол на лоскуты, смочил такую тряпицу в кадке с водой, которая неизменно стояла недалеко от моего спального места. Остаток воды вылив в сторону стола с бумагами, я повязал мокрую тряпку себе на лицо и распластался на полу.

Таким образом я меньше угорал от едкого дыма и смог ползти к тому самому заветному столу с ящичками, выполненному по моему заказу местным плотником, где хранились многие мои бумаги. Уверен, то, что написано и начерчено в этих бумагах — ценность для всего человечества. Возможность для России и вероятность моего возвышения.

Так что у меня и в мыслях не было бежать, спасая свою жизнь — я стремился спасти свой труд. Сохранить то, что на протяжении уже трёх месяцев почти каждый день пишу, черчу. На бумаге я вспоминаю все свои знания. Выписываю новые идеи, ставлю первоочередность. То есть там труд, который терять я не собираюсь.

— Ваше высокоблагородие! — кричал Кашин за дверью.

Он каждый раз вклинивался со своим воззванием между ударами топором по двери. Кричал сержант постоянно, но грохот ударяющегося топора заглушал даже его истошный ор.

Дверь была закрыта на замок. Я мог бы подползти к ней, взять ключ, который висел на небольшом сучке, отпереть замок. Но был уверен, что за эту самую минуту сгорят все мои бумаги.

Вот только никакого открытого огня я не видел. Да и не сказать, что было сильно жарко. Дыма вокруг было много — не видно и пальцев вытянутой руки. Но я руководствовался народной мудростью: «дыма без огня не бывает!» — и таким образом пребывал в уверенности, что где-то рядом обязательно что-то горит.

Как быстро может сгореть деревянный дом, я знал. Жизнь большую прожил, повидал. Может потому и действовал в соответствии со своим видением проблемы. Спасать документы!

— Бам-бам-бам! — стучали топоры по массивной дубовой двери.

Сам выбирал такую — качественную! Потребовал недавно, чтобы заменили прежнюю хлипкую дверь. Так что порой и не поймешь, где найдешь, где потеряешь.

Намоченная тряпка на лице, безусловно, помогала, но абсолютного спасения не приносила. То, что я не шёл в полный рост — тоже помогало оттянуть время, когда доля угарного газа в моём организме станет критической. Угарный газ стремился выше, оставляя незначительную зону относительной безопасности у самого пола. Надо чуть реже дышать. Но тогда голова начинает кружиться ещё и из-за того, что не хватает воздуха.

Благо кабинет мой был небольшим. В Уфе из-за дефицита жилого пространства — словно на том корабле — всё сжато и максимально функционально. Так что мой кабинет ещё казался прямо-таки императорской бальной залой. Больше были только у полковников и у Ивана Кирилловича Кириллова.

Но добрался до бумаг я быстро. Сундук… Тут был рядом большой сундук, который я подтянул ближе и беспорядочно скидывал бумаги и деревянные папки.

— Бам! — дверь слетает с петель, замок рассыпается, будто бы слеплен из глины.

А в комнату, наперевес с огромным бревном, врываются сразу с десяток человек. Три пары сильных рук подхватывают меня и начинают волочь из помещения.

— Бумаги спасайте! — кричу я.

— Нынче ничто с ними не станет! Дом не горит… Уже потушили, что и горело у печи. У вас в покоях, ваше высокоблагородие, видать, юшку в печи закрыли. А тот, кто печь топил, делал это сырыми поленьями! — объяснял мне Кашин, вытаскивая из кабинета.

— Сундук с бумагами… Кхе! Кхе! Закрой и вытащи! Кхе! — из последних сил уже хриплю я, закашливаясь.

Теперь я понял, что действительно чувствовал себя плохо. Если открывал глаза, то начиналось то, что молодёжь, вкусившая запретный алкогольный плод, называет «вертолётами». Кружилась голова, болели глаза, всё тело будто бы обмякло, в один момент превращаясь в податливый пластилин.

Так что информацию я впитывал с большим трудом. А говорил с еще большими усилиями. Нахватался дыма наверняка ещё когда спал, так что отравление я получил. И теперь пару дней нужно будет как-то с этими последствиями бороться. Только бы двумя днями все и закончилось. Жаль только, что в этом времени нет хотя бы анальгина.

— Кто это сделал? — выкрикнул я, когда чуть набрался сил, уже укладываясь в постель в другой комнате.

Сон… Спасительный сон. Наш организм действует порой намного мудрее своего носителя. Если нужно отрубиться для спасения, это происходит. Вот и я спал. И снилось мне… Не помню даже что.

— Кто это сделал? — выкрикнул я, как только проснулся.

Просто в один момент я очнулся, и мысли были в полном порядке. И, как у каждого русского человека, по крайней мере, из будущего, у меня возникало два вопроса: кто виноват и что делать.

Второй вопрос, на самом деле, не был сложным. Если только знаешь, кто виноват, то сразу же придёт понимание, что делать. Сейчас, когда я пробудился, на эмоциях мне хотелось лишь только рвать и метать, зубами рвать того гада, который подстроил покушение на меня.

Да, скорее всего, так оно и будет. И ответка последует жёсткая. Вот только мстить надо с холодной головой, а не с помутнённым рассудком. Но ничего не забывать. Ничего не прощать, особенно вот такие действия. Иначе преступления только будут множиться.

— Ну слава тебе, Господи Иисусе Христе! Очнулися. Почитай уже второй день и спали — воскликнул сержант Будилин, которого, видимо, оставили дежурить возле моей постели.

Волна ярости схлынула, и я даже улыбнулся. Каламбур получался: я пробудился, а рядом — Будилин. Я, выходит, со своим штатным будильником? Мелькнула мысль, что стоило бы попробовать скооперироваться с каким-нибудь толковым часовщиком и создать такую важную приспособу?

А есть в России толковые часовщики? Пока я был в Петербурге искал себе часы купить, не нашел. Но слухи ходили, что кто-то под отдельный заказ делает часы, но настольные.

Эх, живу в Уфе, словно в ссылке какой-то. Так много идей, которые следовало бы воплотить в жизнь! А я — словно тот прожектёр, который сыплет стартапами, или даже ведёт какие-то курсы по продвижению новых продуктов на рынок, при этом одалживает у матери-пенсионерки деньги на оплату коммунальных услуг в съёмной однушке. Знаменитый сапожник, что ходит без сапог.

Идеи у меня есть, реализации пока очень мало. Знаю, «как», знаю «зачем», даже есть понимание «за какие средства». Но… Ничего будет еще оркестр играть на моей улице. Вон, Нартов, наверняка уже ждет не дождется встречи со мной, чтобы еще какие изделия сделать. Видел я его глаза, наверное таким взглядом этот человек смотрел на Петра Великого и те технические задания, что выдавал первый русский император своему лучшему токарю.

— Ваше высокоблагородие, злоумышленника, поганца, что ночью подбросил сырых дров в печку, да при том закрыл юшку, не изловили! — докладывал сержант.

Будилин стоял по стойке смирно и говорил мне с нескрываемой радостью — то ли являл радость от того, что я жив, то ли оттого что сам не виноват.

Хотелось бы верить во второй вариант объяснения поведения гвардейца. И сержант радуется, что он не причастен к перепитиям, что случились со мной. Но штатный психолог, если не психиатр, моему отряду пригодился бы. Где же его только взять?

А нигде не возьмёшь. Роль психологов в это время выполняют священники. И как-то сильно давно я не исповедовался у батюшки. Кстати, не мешало бы сходить в церковь. А то, того и гляди, начнут посматривать косо. В это время даже последний преступник, подлец и мразота — и тот будет православным, рьяно молящимся в храме. А я уже два воскресенья пропустил. Не порядок. Третьего раза не простят. Еще и батюшка спросит, где этот Норов, почему не явился.

Решено: в ближайшее воскресенье вся рота в полном составе строевым шагом идёт в церковь! Будем показывать и тут дисциплину.

Я привстал, сперва сел на краешек кровати, прислушался к своим ощущениям. В голове ещё присутствовал шум, который можно сравнить с последствиями лёгкой контузии. Но в остальном всё, вроде бы, в порядке.

— Кашина зови! Одеваться буду! Поеду к Кириллову! — решительно сказал я и поднялся.

Пространство вокруг меня немного исказилось, тело повело чуть в сторону. Но я сфокусировал взгляд на одной точке и постоял так, и всё быстро пришло в норму. Так что своего решения поехать к начальнику Оренбургской экспедиции я не изменил. Нужно с ними согласовать план действий. А так же я хотел бы предупредить Кириллова, чтобы он постоял в стороне.

Есть у меня четкое понимание, что после уже второго покушения на мою жизнь, я войду в клинч с Васькой Татищевым. Он мне, если честно, в будущем не особо нравился и как историк. Я все больше Ключевского с Соловьевым уважал. Да и я тут есть, и по истории книгу так же пишу.

Я встал к кади с водой, чтобы обмыться. Ну не одевать же мундир на потное тело, да еще от которого воняет гарью.

— Его превосходительство нынче беседуют с его благородием прапорщиком Саватеевым. Превеликий переполох случился, когда прознали, что вас убить хотели, — сообщил мне важную информацию сержант.

Я так и застрял, согнувшись над кадью с водой. Вот как можно так докладывать? С мыслями о том, что я недостаточно уделяю внимание умственному развитию своих подчинённых, что они не могут вычленить, где важная информация, а где второстепенная, и оттого назвать их доклады полноценными не поворачивается язык, я скоро стал одеваться. Решил, что отчитаю сержанта Будилина, но сделаю это потом. Пока не так уж и много у меня сил, чтобы тратить их на экзекуции личного состава.

Мундир принес другой солдат. Кашина на месте не обнаружилось. Как оказалось, Будилин мне ещё один важный пласт информации не сразу сообщил. Он с пазами выдавал все новую и новую информацию, тем самым прибавляя себе степени наказания в будущем.

Мой братец… Тот самый Александр Норов, что уже успел опозорить и имя, и фамилию, которые я так стараюсь возвеличить, исчез той ночью, когда и произошло покушение на меня.

Странное покушение, какое-то незавершённое. Ну ладно, закрыли юшку в печной трубе. Это давало немало угарного газа. И если бы в моём доме не было дежурной смены, то и такой план был бы вполне себе реализуемым. Как показали события, нахватался-то я угарного газа и вправду немало. И ещё бы минуты три-четыре — и даже мокрая повязка на лицо не спасла бы.

Но… Вот это очень важно… Возле дома нашли бочонок со смесью смолы и масла. Если бы этой горючей жидкостью плеснули на сам дом, то случился бы еще и серьёзный пожар. И мои шансы выжить уменьшились бы как минимум вдвое. А уж то, что я бы потерял все свои записи и наработки — тут к бабке не ходи!

Вот Данилов и Кашин, а также и подпоручик Смолин и организовали преследование беглеца-братца. Ведь, по логике вещей, кто убегает — тот чаще всего и виноват. А у кузена было немало причин пойти на столь гнусный поступок. Ведь его долги никто не отменял. Они отправились в стороны трех дорог, которыми мог бы убегать Норов. Хотя братца я бы назвал не Норовым, а Воровым. Вороватый он.

А если дело в долгах… То, значит, есть тот, кто пообещал эти долги за подлое дело оплатить. А кто в этих местах один из самых богатых людей? А кто в этих местах уже пробовал меня убить? Кому я, как кость в горле стал?

— Татищев, сука! — пришёл я к однозначному выводу, кто виноват.

Теперь оставался вопрос: что делать?

— Убью гада! — тихо прошептал я, чтобы не слышал более никто, и вышел из комнаты, что временно стала моей спальней, ну, или лечебной палатой.

— Вы? Поздорову ли, Александр Лукич? — с удивлением спросил Кириллов.

Я вошел в свой же кабинет. Тут сидели трое: Кириллов, Саватеев, Подобайлов. Возле кабинета ждал еще Богдан Григорьевич Анненков, становившийся своего рода Санчо Панса при Доне Кихоте — Кириллове. Да, ехать мне никуда не пришлось, все уже собрались здесь.

Я осмотрелся. Вокруг не было и следа от пожара. А вот запах гари еще не выветрился, и мне стало плохо, пришлось сдерживать рвотные позывы.

— Не желаете ли, господа, переместиться в иную комнату? — спросил Саватеев, поняв, что мне не так уж и улыбается находиться в этом помещении.

Через несколько минут мы уже были в той комнате, где я приходил в себя — подальше от угара.

— Хочу заявить, господин… — Иван Кириллович Кириллов заговорщицки посмотрел на Саватеева, а после и на Подобайлова.

Странно было видеть такое единение между этими людьми. Я даже не мог объяснить веселье, которое явно сдерживали собравшиеся, вроде бы как, по не такому и радостному поводу люди.

Что их так радует и объединяет?

— Я рад, секунд-майор, что вас видят в Петербурге. Смею заявить, что по заслугам вашим видят, — сказал Кириллов и подал мне свою обветренную руку для пожатия.

Механически ответив на рукопожатие, я внутренне и сам обрадовался, старался сдерживаться, чтобы не проявить слишком много эмоций. Я секунд-майор? А кто сработал? Елизавета как-то пропихнула? Пропихивать она мастачка. Или Бирон? Пока это не так уж и важно.

Что говорить… Приятно, и даже очень получить новый чин. Я вообще считаю, что это миф, что люди взрослеют. Нет, они просто с каждым годом всё больше натренировываются сдерживать свои чувства и эмоции. Но как ребенку радостно получить новую игрушку, да еще и такую, которой нет у других — так и мне новый чин.

Секунд-майор в гвардии — это шестой чин по Табели о рангах. И уже очень даже весомая заявка для того, чтобы вырасти от пешки на шахматной доске в более значимую фигуру.

— Вы словно и не рады! — усмехнулся Кириллов, который был еще тем карьеристом.

По его мнению и раковые опухоли должны рассасываться с каждым новым повышением, так он относился к карьере.

— Прошу простить меня, господа. Сие назначение весьма лестно для меня. Но момент нынче не праздничный, ведь, сами понимаете, вопрос не снят… — я оглядел собравшихся. — Кто же это сделал? И почему меня не убили?

Господа, видимо, ожидали, что я сейчас же прикажу распаковать «неприкосновенный запас венгерского вина», о котором шептались все. Повод же железобетонный. А я вот такой…

Ещё раз оглядев их лица, я всё-таки чуть мягче добавил:

— Мы обязательно отпразднуем мое повышение. Но… Любое преступление раскрывается лучше и вернее всего в первый день после его совершения. Ну а с каждым другим днем вероятность узнать имя преступника тает, как в оттепель снег. Посему…

Я устроил мозговой штурм. Мы выдвигали версии. И как бы ни пытался я уводить рассуждение в сторону, все равно виновником случившегося покушения выходил мой двоюродный брат Александр Матвеевич Норов. А вот имя заказчика все старались не произносить.

Сашка удрал. Он был в доме. Мог ли сам все это провернуть? Вряд ли, его бы не пропустили к печи.

— Кто помогал преступнику, выяснили? — спросил я.

Все сводилось к тому, что без помощника нельзя было совершить преступление. Офицеры молчали, но показывали взглядом, что они вообще-то знают, кто именно помогал проникнуть в дом Александру Матвеевичу Норову… Как же неприятно упоминать свою фамилию в негативном ключе!

— Да знаю я, что это Егорка Мартын впустил Норова… Простите, Александр Лукич, что упоминаю вашу фамилию, — сказал Кириллов, в очередной раз показавший, что держит руку на пульсе городских событий.

— Господа, работайте, сыщите татя! — сказал я, чем несколько озадачил присутствующих.

Должно быть, они думали, что я сейчас начну сыпать приказами, искать виновников. Что стану лично допрашивать того самого Егорку Мартына, в доме которого я и проживал. Но… Нет, не буду я этого делать. Зачем? Если мне предельно ясно, кто именно виноват в этом покушении. Василий Никитич Татищев — вот моя цель.

И нужно немного сбить с толку этих людей. Пусть думают, что я, якобы, принял версию с главным злодеем в лице моего же двоюродного брата.

— Господа, я покину вас ненадолго… — сказал я, задумавшись.

Спешно, насколько только мог, я вновь направился в свой кабинет. Подошёл к шкафу, вытянул ящичек. Уже не так меня беспокоил запах гари, сколько…

— Сука! — выкрикнул я, но как-то… может, даже и с долей восхищения.

Я смотрел на дно ящичка — абсолютно пустого. Серебра, того самого, что мне дала государыня на покупку земли… Его не было. Украл награду братик… Убью! Вот так, с улыбкой и с восхищением наглостью братца, и расквитаюсь с ним.

Но как же быть теперь? У меня собственных средств едва шестьсот рублей осталось. В Петербурге — еще пятьсот рублей. Но и все. Остальное было потрачено, в том числе и для того, чтобы моя рота и я ни в чем не нуждались. Чем теперь расплачиваться с башкирами за землю? Я уже на днях должен буду передать серебро степнякам и направить своих людей, то есть Кондратия Лапу, на место, в Миасс.

* * *

Александр Матвеевич Норов чувствовал себя прескверно. Нет, со здоровьем всё было более чем хорошо. Скорее, признаки жизни подавала его совесть. Пусть это явление в Александре Матвеевиче было словно бы смертельно больным, но оно ещё пока было.

Двоюродный брат секунд-майора Норова с презрением теперь смотрел на человека, которого всем сердцем ненавидел. Он смотрел на того, кто вовлек Норова в преступление против собственного двоюродного брата. Узнают на родине…

Лишь только маленький повод, искра, и Александр Матвеевич может вспыхнуть ярким пламенем, тем пожаром, который он так и не устроил в доме, где проживал его брат.

Прохор Иванович Потапов же с некоторой брезгливостью смотрел на Норова, считая того и вовсе падшим человеком. Взяться убить своего родича? Так поступают только самые лютые безбожники.

— Деньги? Когда я получу обещанные свои деньги? — спросил Александр Лукич Норов, жела поскорее уже избавиться от вынужденного соседства с Потаповым.

— Как и условились, на третий день, когда доподлинно будет понятно, что ваш брат почил, и будут деньги. И не держите меня за дурака… Я же знаю, что при вас нынче деньги капитана Норова, — Потапов усмехнулся. — Знаете ли вы, что вашему брату пришло повышение в чине до секунд-майора? Экий он шустрый… был. Ведь был же?

— Я сделал всё, на что и был уговор! — поспешил ответить Александр Матвеевич.

Конечно же, Норов, который геолог, или всё-таки в последний момент струсил, или же поддался на стоны своей умирающей совести, но дом двоюродного брата не поджёг. Хотя юшку в трубе закрыл и сырых двор подкинул в печи.

Потапов прекрасно знал о финансовых затруднениях Александра Матвеевича Норова. Более того, он посчитал лучшим вариантом, если убийцей станет сам двоюродный брат гвардейского капитана. По крайней мере, так можно было бы подобраться к Александру Лукичу Норову ближе.

Уже очень крепко получилось гвардейцу выстроить систему собственной безопасности. Даже приблизиться на пятьдесят метров к командиру гвардейской роты уже представлялось проблематичным. Ну, а если и приблизишься на такое расстояние, то тут сработать наверняка мог бы только штуцер. А такое большое ружьё никак не спрятать.

Хозяин дома, в котором проживал Александр Лукич, был подкуплен воистину большими деньгами. Триста рублей Потапов заплатил этому человеку. И за что? Чтобы лишь он просто постоял в сторонке. Александр Матвеевич Норов вырядился в хозяина дома, благо, что ветер дул такой силы, что было вполне уместным носить плащ с глубоким капюшоном, скрывающим лицо.

Ну а о том, что авантюризма и решительности Норову-геологу не занимать, можно было догадаться. Александр Матвеевич более получаса находился в доме и даже не привлёк никакого внимания гвардейцев, которые искренне считали, что в комнатах находится и топит печку сам хозяин этого дома. Раньше же никаких проблем не было.

А потом, когда дело было почти что сделано, последовал побег Александра Матвеевича. Недалеко пришлось бежать. Буквально в двадцати верстах, скрытая от глаз пролеском и ручьями, у Потапова уже была приготовлена землянка.

И вот они здесь, в полуземлянке, пусть и в достаточно широкой, но явно некомфортной, жили второй день. Потапов резонно посчитал, что вслед за Александром Матвеевичем Норовым будет отправлена погоня. Скрыться в степи от гвардейских всадников было бы проблематично, если не сказать — самоубийственно. Да и нужно ли это делать?

Ведь можно иначе. Вот так дня три пересидеть, а потом спокойно пойти туда, куда нужно. Но, что ещё важнее — выйти из заимки тем количеством людей, которое ранее предполагалось Потаповым. А именно… Только ему одному.

— Хе! — в тусклом свете щадящей лучины сверкнуло лезвие ножа.

Норов уже чего-то подобного ожидал, однако всё равно среагировал поздно, и лезвие массивного ножа, способного пробить и медвежью шкуру, полоснуло авантюриста и геолога по груди.

Александр Матвеевич завалился на спину, но не от того, что был смертельно ранен — таким образом он смог увернуться от следующего взмаха ножа Потапова. А потом Норов сгреб в кулак землю и швырнул её в глаза Прохора Потапова.

Тот не ожидал подобного хода от авантюриста. Потапов и вовсе не думал, что Норов будет оказывать хотя бы какое-то сопротивление. Агент Татищева явно недооценил живучесть и решительность Александра Матвеевича. А Норов, не теряя момента, максимально использовал замешательство своего противника.

Он навалился на Потапова и душил его. Норов рычал, как тот зверь, не обратил внимания и на то, что нож человека Татищева полоснул и по бедру Александра. Душил… Лишал жизни человека…

Глава 19

У всех трудящихся два выходных в неделю. Мы, цари, работаем без выходных. Ненормированная у нас работа.

Из кинофильма «Иван Васильевич меняеет профессию»

Франция. Версаль

25 октября 1734 года

С Версалем не мог сравниться ни один из европейских дворцово-парковых комплексов в Европе. Это огромные пространства, люди, снующие туда-сюда, порой только в надежде увидеть короля или кого-то из его свиты. Это томные вздохи дам, которых осыпают поцелуями в многочисленных укромных местечках сада.

И даже сейчас, когда почти ничего зеленого в парке не осталось, когда становится все холоднее и холоднее, охи и вздохи то и дело доносились из разных кустарников. Не отморозили бы чего француженки-дворянки, как и любвеобильные французы!

Впрочем, об этом заботились в последнюю очередь. Ведь Версаль — это территория любви. А любовь — она, как это считается здесь и сейчас, не может быть под запретом. Это то место, где пустил свои корни галантный век. И откуда произрастает это зловонное древо безнравственности, прикрытое высокопарными словами и лозунгами.

Здесь еще нет Оленего парка, в том смысле, как он станет нарицательным. Нет молодых девочек, целью которых будет хотя бы разок возлечь с королем, для чего их и будут воспитывать. Но дух Оленьего парка уже витает в воздухе.

Версаль — это сплошные развлечения. И разве же можно тут решать государственные вопросы? А как без этого? Ведь Людовик XV именно эту резиденцию выдрал для своего проживания. И другого места принятия решений быть не может.

Тут уже рядом образовался городок, численностью в средневековый Париж, и как бы не больше. Все рядом, все люди, принимающие решения, или исполняющие волю государя поблизости. Но волю ли Людовика выполняют чиновники? Это так же не праздный вопрос.

Кардинал Андре Эркюль де Флери — этот волк в овечьей шкуре, этот зверь с лицом милого старика — смотрел на короля Франции с осуждением. Людовик XV не являл собой образец мудрого и рачительного монарха, который всемерно печётся о славе своего государства.

Хотя, как считал Флери, этот король ничем не хуже предыдущего. Наверняка не будет лучше-хуже следующего. Они все одинаково негосударственные правители, а лишь символы Франции. И это не проблема. Ведь, по мнению кардинала, короля делает свита.

И Флери в этой свите — первый. Кардинал был уверен, что он — такая фигура, которая должна по своему значению сравниваться только лишь с кардиналом Ришелье. Жило в душе у Андре Эркюля некоторое соперничество с образом Ришелье, который самим своим фактом возвышения мотивировал Флери к действиям. Вельможа считал, что у каждого французского правителя теперь должен быть свой «Решелье-Флери». Чтобы его величество не сильно утруждался мыслями о государственных делах.

Но бывают такие моменты, когда даже опасно самостоятельно принимать решения, иначе окажешься в виноватых и очень быстро слетишь с политического Олимпа. Сейчас происходили столь судьбоносные события, когда важно заручиться хотя бы вынужденным согласием короля. Нужно немного негатива за возможные неудачи скинуть на монарха. Что может навредить королю? Он незыблем? Он от Бога! Его образ выдержит и не такое!

— Что вы меня так пристально изучаете? Будто бы я какой-то провинившийся нерадивый ученик? — с явным нетерпением, показно демонстрируя нежелание говорить с кардиналом, спрашивал король Франции.

Людовик поерзал на кресле, проявляя мальчишеское нетерпение. У него же там дамы, игры в карты. Но… Дела государственные, их нужно решать, и король решил стойко принять это бремя. Но не больше получаса, иначе бремя станет невыносимым, не подъемным. Полчаса!

— Нет-нет, Ваше Величество, лучшего ученика сложно придумать. И вы уже давно вышли из этого образа. Я лишь ожидаю от вас всемудрейшего решения, — казалось, что добродушно улыбнулся Флери.

У Людовика XV, как сказали бы психологи будущего, были определённые психические проблемы. Например, несмотря на то, что он уже был взрослым мужчиной, у короля оставался «синдром ученика». Для него каждая встреча с кардиналом, по сути, управляющим Францией, — это своего рода зачёт или экзамен. Да, назвать это явление приятным для короля сложно.

И он всегда, еще до начала встречи, уже хотел сбежать, закрыться неотложными делами, или недомоганием. И поступал так часто. Но сегодня Флери был особенно настойчивым.

Да и сам кардинал Флери, наслаждаясь иллюзорным превосходством над королём, никак не мог выйти из образа учителя, который не преминет саркастически позабавиться над своим учеником. Вышел король из возраста ученика? Но никогда Флери не скажет, что Людовик перестал быть учеником. Игра слов — прием, который кардиналом был освоен идеально. Может потому он долгое время и оставался теневым правителем Франции.

— И какое решение вы от меня хотите? Война не достигла своего пика. Ни одна армия не проиграла настолько, чтобы не воевать, а разговаривать. Ну если только польская армия разгромлена московитами. Я и вовсе не вижу возможности для переговоров. Как вы вообще допустили то, что русские перехватили инициативу и сейчас уже заканчивают конференцию в Данциге? — говорил Людовик, то и дело посматривая на выход.

Там, за пределами этого, скорее, некого учебного класса, бурлила жизнь, полная развлечений и любви. Там пространство, где все любят Людовика, все угождают ему. А тут — этот кардинал Флери… Надменный учитель, который никак французского монарха не хочет оставить в покое.

Не сказать что французский король был особенно ветреным. Нет, и у него появлялись стремления управлять государством, и даже зачатки великого правителя. Вот чего не получилось привить наставникам французскому монарху, так это системного мышления и самоорганизации. Полчаса! Именно столько времени Людовик умел рационально думать, принимать взвешенные решения. Прошло пятнадцать минут с начала встречи. Половина монаршего потенциала расходовалась на пустые разговоры.

Слишком рано Людовик XV стал королём. Слишком рано перед ним начали лебезить, заискивать, льстить. Так что какими бы великими ни были наставники французского короля, они могли бы ещё дать ему знания, но не систему самоорганизации и работоспособность.

А сейчас это, по сути, и не нужно. Ведь если король захочет деятельно участвовать в государственных делах, то тогда зачем вообще нужен кардинал Флери? И кардинал намеренно выжидал время, понимая, что еще немного, и король согласится на любые решения Флери.

— Ваше Величество, продолжаем ли мы войну? — максимально упростил постановку вопроса для «своего ученика» кардинал.

— И с Россией тоже воевать? Но вы же сами мне говорили о том, что Франция просто не может самостоятельно вести войну с московитами. Расстояние там большое… снабжение… — он поводил тонкой рукой в воздухе, безуспешно пытаясь сосредоточиться, ведь оставалось всего-то минут семь работы, король уже устал. — Что-то ещё нам мешает воевать? А Швеция до сих пор не готова к реваншу за поражение в Северной войне.

Флери кивал на каждое слово короля, будто бы Людовик вещал сакральные истины, должные звучать в веках. И монарх продолжал:

— Так что ж вы предлагаете — воевать с Австрией? Да, с ними нужно воевать. Но московиты… Если они начнут действовать? Под Данцигом русские показали, что после царя Петра они вновь что-то умеют. Чего стоит их морские действия. А фрегат наш Бриллиант, потопленный русскими? А это воровство золота Польши? Такие операции совершаются только умельцами. Значит, эти умельцы у русских есть!

Людовик даже заинтересовался, подобрался и уже сам смотрел на кардинала, перестав прожигать взглядом дверь зала, словно решётку темницы. Оставалось четыре минуты внимания короля

— Россию нам нужно просто выключить из европейской политики. И всё для этого готово. Русские самостоятельно идут в ловушку. Османская империя пока им не по зубам, но война уже разразится по весне. Обе стороны готовятся. И турки готовы куда как лучше! — налив себе в стакан сладкой воды и более удобно расположившись в кресле, говорил кардинал.

Он отсчитывал время, когда решение будет быстро принято. И оно будет таковым, как того захочет Флери.

— Верните вы уже, наконец, моего тестя назад! Потребуется русским что-то отдать за Лещинского! Мария скоро мне глаза процарапает. Всё требует и требует, чтобы мы её отца вызволили из жуткого плена московитов, — настроение Людовика XV вновь переменилось. — Вы же не хотите семейного разрыва?

Вот только-только он заинтересовался внешней политикой, как вспомнил, что его собственная жена начинает интриговать против своего же мужа. Мария Лещинская, королева Франции, мать французского дофина, развернула целую нравственную кампанию. Мол, нельзя никому, даже королю, прелюбодействовать. Но все было нормальным, Мария принимала многочисленные измены монаршего мужа ровно, занимаясь детьми. А теперь строит из себя жертву, даже сочувствие вызывает у многих.

А разве же Людовик прелюбодействует? Что за вздор! Кель анри! Нет, он искренне любит! И пусть эта искренняя любовь будет длиться десять-тридцать минут, но она будет искренней, не замутнённой ничем, чистой, как слеза младенца. А разве любить — это безнравственно?

Но жена короля, Мария Лещинская, считала иначе и пыталась об этом говорить при дворе. Её не особо слушали, так, жалели. Вот только даже самый прекраснейший обед с великолепными блюдами, украшенными, словно это были сошедшие натюрморты с картины, способна испортить одна лишь назойливая муха. Вот примерно так и воспринимал Людовик XV свой брак, ведь жена то и дело портила ему настроение и великолепнейшее знакомство со многими блюдами… Девушками.

— Я жду от вас, кардинал, чётких ответов: когда во Францию вернётся мой тесть; почему ещё с Австрией не заключено соглашение по передаче нам Лотарингии; и когда, наконец, вы меня оставите в покое и начнёте работать? Разве для того я вам давал множество полномочий, чтобы вы меня дёргали по каждому пустяковому вопросу? — король Франции начинал нервничать, ведь оставалось всего две минуты его времени.

Но кардинал Флери был непреклонен. Он знал своего ученика настолько досконально, что мог ловить даже не тон, а полутона в разговоре с монархом. И сейчас король явно лишь отыгрывал роль разгневанного суверена. На самом деле он был даже весьма озабочен ситуацией в Европе.

Конференция в Данциге, которую сейчас уже заканчивают русские, — это прямой вызов Франции. Да, французский представитель, Шетарди, присутствует на этой конференции и даже старается добиться у Австрии отдачи ими Лотарингии.

Вот только русские то ли не учли немалое количество нюансов европейской политики, то ли вовсе посчитали, что проблемы на юге Европы для России неинтересны, поэтому их и не обязательно решать. Флери не стал бы недооценивать русского министра Остермана, прозорливого и хитрого политика. Значит, русские затеяли свою игру. И Россия становится той самой мухой, которая летает по европейскому столу и портит аппетит всем европейским монархиям.

— Ваше Величество, то решение, которое вы должны принять, заключается в необходимости продолжать диалог с Россией. Мы не можем заключить мир, хотя русские на этом настаивают, считая, что их конференция в Данциге обязана закончиться всеобщим миром. Но мы не можем и воевать с русскими. Это просто бессмысленно, потому как они в таком случае могут отложить свои дела и углубиться в дела европейские…

— Что? Что я должен решить? — Людовик уже явно запутался в словах Флери.

Все, время принятия адекватных решений королем иссякло и теперь только лишь эмоции решают судьбу Франции, ну или ум кардинала Флери.

— Чтобы урегулировать вопросы с Россией и вернуть Станислава Лещинского во Францию… нужно признать русскую императрицу равной себе и объявить Россию Империей, — выпалил кардинал Флери.

— Что⁈ Да как смеете вы! Чтобы русская толстуха была равной мне? А какая-то захолустная Московия могла сравниваться с моим королевством? Вы в своём ли уме, кардинал⁈ — Людовик прямо-таки взбесился. — Я не признал Прагматическую санкцию, о чём очень просили австрийцы. Я воюю с ними в том числе из-за этой санкции! А теперь о чём же разговор? [Прагматическая санкция — это документ, подписанный императором Священной Римской империи, позволяющий становиться императрицами лицам женского пола. Санкция была одновременно и поводом, и причиной ряда европейских конфликтов.]

Он поджал губы и изогнул бровь. Кардинал лишь на мгновение опустил веки, но не изменил ни позы, ни выражения лица.

— Ваше Величество, вы абсолютно правы. И будущий наш посол в России уже получил необходимые указания, как поступать в этой варварской стране. Мы там всё изменим абсолютно в нашу сторону. Есть силы, которые нужно лишь побудить к действиям. Московия вновь уйдет в свои леса [французы всерьез думали, что с приходом Елизаветы Петровны в России наступит реакция и преобразования сойдут на «нет»].

Король Франции задумался. В целом он понял, что кардинал хотел до него донести. Франции нужно в обязательном порядке вернуть Станислава Лещинского. Франции нужно в обязательном порядке усыпить бдительность России, чтобы все русские войска, которые до сих пор стоят в Речи Посполитой, не пошли дальше, а, напротив, были отведены в Россию. Таким образом, участием в Данцигской конференции, на севере Европы французы обеспечивают себе тишину, ведь основные события будут происходить на юге.

— Мне не нравится, что мы должны столь многое уступить русским лишь только для того, чтобы моё благословенное королевство имело возможность в следующем году сражаться за север Италии… — король Франции резко поднял руку в направлении кардинала, который хотел что-то возразить своему монарху. — У меня не так много времени, чтобы в дальнейшем вести с вами многочасовые разговоры. Вы предлагаете мне унизиться? Сделайте так, чтобы это унижение стало нашей самой крупной победой! Я буду ждать от вас таких московитов, которые больше будут почитать меня как истинного европейского монарха, чем собственных императриц. Надо… Так и будет! Поставьте мою несостоявшуюся невесту во главе этого варварского государства! На этом всё! [Елизавету Петровну предполагалось выдать замуж за Людовика XV, но не срослось.]

Французский монарх стал осматриваться по сторонам. Ему очень захотелось на горшок. А носителя горшка не было. Более того, в этом кабинете, где происходил разговор между королём и реальным правителем Франции, кардиналом Флери, вовсе не имелось такой вазы.

Так что когда король вышел за пределы кабинета, можно было гадать — его ли это были повеления, или он поскорее согласился уже на всё, что только предлагает кардинал. Ведь время принятия адекватных решений королем уже иссякло. И решения принимал Флери.

Это в будущем историки будут гадать, искать причинно-следственные связи, почему произошло то или иное событие. А возможно, просто в это время человек, который принимает судьбоносные решения, хотел в туалет. И было порою так невтерпёж, что он принимал скоропалительные решения, отказаться от которых впоследствии уже было невозможно.

Мы все — всего лишь люди… Со своими потребностями, со своими странностями…

Уже через пару минут, когда французский король сидел за ширмою на горшке, окружённый тремя графами и одним герцогом, пытавшимися в момент справления королевской нужды продвинуть какие-то свои личные дела, Людовик XV подумал…

А не вызовет ли бурю негодования в той же самой Австрии факт принятия французским королём правомерности правления Анны Иоанновны — как женщины? Ведь тогда выходит прецедент: российскую императрицу король Франции признаёт, а Прагматическую санкцию — нет.

Но тут к ширме, когда слуги уже приготовились омывать некоторые места французского монарха, чуть сбоку подошла очередная очаровательная особа, и монаршее внимание переключилось. И французский король вновь стал ощущать то чувство, которое называл искренней любовью.

— Горшок короля! — громогласно кричали на весь Версаль слуги, пронося вазу через толпы придворных.

А король, позволяя завязывать ему панталоны, беседовал о возвышенном с новой фавориткой. На день, или на два, но эта девица скрасит серые будни государя. Ведь управлять королевством так сложно!

Глава 20

В детстве я молил бога о велосипеде… потом понял, что бог работает по-другому… я украл велосипед и стал молить бога о прощении.

Аль Пачино

Уфа

26 октября 1734 года

Никогда не просите у тех, кто сильнее вас — сами предложат и сами все дадут! Примерно так, близко по тексту, звучит одна из истин, что была озвучена в одном великом литературном произведении будущего. И как же мне на самом деле не хотелось просить у того же Кириллова денег! Ведь когда ты у кого-то занимаешь крупные средства, то, так или иначе, может быть, лишь только психологически, но остаёшься должен этому человеку — и не только деньги, но и в целом. Если, конечно, ты человек совестливый.

Мы сидели в моем кабинете, где еще ощущался, если только принюхиваться, запах гари. Но он уже не так сильно беспокоил. То ли привык, то ли заложенный нос фильтровал специфические ароматы.

Промозглая погода стояла уже неделю. А я, как оказалось, не обладаю сверхспособностями. И, как и всякий смертный, подвержен заболеваниям. Жаль… Хотелось бы никогда не болеть. Но насморк — это так, неурядица. Главное, что несмотря на полноценную работу, патрулирование местности, тренировки, я не потерял ни одного человека, пусть в лазарете, на который мне с большим трудом удалось выбить отдельную избу, всего-то шесть человек. И то, рассчитываю, что там не воспаление легких и мы вытянем бойцов.

Кстати, очень, на мой взгляд, и относительно других, толковый лекарь был у Уфе. Молодой, не отнять, и это скорее для меня не признак отсутствия опыта, а возможность человека продолжать учиться. Русский, оттого, по его словам, не мог найти достойную работу. А тут, на окраинах империи, ему, как единственному дипломированному в каком-то там университете, специалисту, почет и уважение. Ну и решение финансового вопроса.

Он и помогает лечиться. Ну и я немного подсказывал.

— Я определённо не могу понять, Александр Лукич, зачем вам эти пустынные земли? Смею предположить, что в реке Миасс достаточно рыбы, дабы прокормиться. Но разве рыбный промысел кого-то делал богатым? — Иван Кириллович Кириллов уже в который раз пытался добиться от меня чёткого, логичного ответа, зачем я покупаю земли у башкир в районе реки Миасс.

Я промолчал по поводу того, что рыбой нельзя прокормиться. Пусть расскажет это тем, кто владеет рыбными промыслами в Астрахани.

Начальнику Оренбургской экспедиции было многое непонятно в моём стремлении стать помещиком столь глухой местности. Он даже не понимал, зачем вовсе покупать землю у башкир, если можно её занять. То есть сделать то, чем до сих пор занимаются некоторые русские помещики.

Для некоторых категорий русского дворянства представлялось крайне сложным приобрести земли на исконно русской территории. Там всё поделено — и если и покупать какое-то поместье, то оно будет стоить баснословно дорого. Явно намного дороже, чем нанять горстку охочих людей для охраны отобранных у башкир территорий.

В какой-то момент я даже чуть было не сдался и не предложил Кириллову долю в участии в своём предприятии по золотодобыче. Что он, конечно, с удовольствием бы принял, даже несмотря на то, что мероприятие это могло закончиться, мягко говоря, посещением рабочего места палача.

Иван Кириллович Кириллов, как и похожие характером на него люди, — это нынешние русские пассионарии. Те люди, которые готовы отправиться хоть на край земли, хоть в поиск того, что находится за этим краем.

При этом каждый из таких пассионариев имеет собственную цель и мотивацию. Для кого-то важнее всего слава, для иных — повышение в чинах и занятие более высокого социального статуса. Но для всех таких людей неизменным дополнительным стимулом будет жажда наживы.

— Поймите меня правильно, Александр Лукич, и я не буду скрывать от вас, что некоторые средства в моём распоряжении имеются. Не всё успел украсть ваш братец, — Кириллов сделал вид, что сожалеет. — Но серебро сие принадлежит Оренбургской экспедиции. И я буду вынужден в своих отчётных бумагах написать о растрате. Что же я тогда укажу в этой бумаге?

Разговор длился уже около часа. Рядом с Уфой, в определённом месте, моего ответа уже ожидала небольшая делегация от башкир, включавшая в себя и старшину Алкалина. Торговец Мустафа, пусть и обиженный на меня, но выступил посредником. И его брал Али ждал, когда же я решу финансовый вопрос и отправлюсь в место, которое укажет бухарский купец.

Я бы ни за что не обращался к Кириллову с такой просьбой, если бы в том числе на кону не стояла и моя репутация. Ведь я просил башкирского старшину… я ставил одним из условий моей лояльности к этому народу, что мне должны продать земли под Миассом. Более того, это же было и требованием Её Величества. И не выполнить предписанное государыне я не мог.

И были же деньги у меня, серебро, дарованное самой государыней. Вот интересно, а как отреагирует общество, если вдруг узнает, что у меня будет ремень из человеческой кожи? Это я, конечно, несерьёзно, но кто его знает, может быть, когда встречу своего двоюродного братца, мне и захочется с него снять кожу и сделать какое-нибудь нужное изделие.

А в целом, если уже быть откровенным с самим собой, то к своему двоюродному братцу я испытываю ту злость, которую может разве что испытывать мать к своему нерадивому ребёнку, что своим баловством способствовал разгрому в квартире. Ну или разбил любимую вазу.

Чувства эти сложно объяснимые, ведь я своим сознанием не являюсь родственником Александру Матвеевичу. Но эмоции эти столь приятны, что окончательно заглушать их мне не хочется.

Я, человек, имевший в прошлой жизни огромную семью, научившийся любить своих родственников. Сейчас ежечасно ощущал явную потерю. Причём я не горевал о том, что оставил свою семью в прошлом будущем. Вот ещё! Всё же и дети, и даже внуки с правнуками — это состоявшиеся в жизни люди. Мне хватало тех эмоций, которые дарило даже просто осознание наличия семьи.

При этом нисколько не сожалею о том, что мой дядюшка скоропостижно скончался, а вот двух двоюродных братьев отчего-то мне жалко. Однако, появляется иррациональное желание перевоспитать Сашку.

Вот даже Кириллов говорил о том, что Александр Матвеевич Норов — талантливый геолог. Более того, Иван Кириллович принёс мне записки братца, в которых тот очень достоверно описывал не только камни или природу тех мест, в которых бывал, но и растения, животных, их поведение, быт и нравы людей.

Возможно, на моё отношение к брату повлиял и этот факт. Да, он авантюрист! Да, он, по сути, преступник! Но, скотина такая, талантливый!

Если даже мерить категориями полезности для государства, то Александр Матвеевич Норов, конечно, при условии трудолюбия, да ещё с некоторой моей поддержкой и участием, мог бы стать русским Карлом Линнеем. А возможно, даже и затмить этого шведского натуралиста.

Так что хочется мне там сделать ремень из кожи Александра Матвеевича, или я только так думаю, но взрастить своего великого учёного, о котором будут рассказывать во всех университетах будущего, есть желание куда как большее. А ну как он будет прославлять русскую науку, как это в иной реальности сделал Михаил Васильевич Ломоносов?.. Разве подобное не стоит того, чтобы частично простить этого румяного идиота?

— Тогда давайте так, Иван Кириллович… — скрепя сердце, уже прекрасно понимая, к чему именно клонит начальник Оренбургской экспедиции, начал говорить я. — Я составлю расходную смету на две с половиной тысячи рублей, заложу туда и мои переговоры с башкирами, на кои нужно потратиться, и даже подарки башкирским старейшинам за их любовь к России. А кроме прочего, в той смете будет учтён расход на те боевые действия, что производились моей ротой.

Я увидел, как загорелись глаза у Кириллова. Он ходил всё вокруг да около, всё пытался намекнуть мне, что получить деньги я могу, и что эти средства в наличии у Оренбургской экспедиции имеются. Вот только выгода должна быть и Кириллову. Ну или не для него лично… Не буду так уж в явно негативном свете оценивать человека. Может быть, он даже в некоторой степени пытается перебороть бюрократические механизмы финансирования подобных мероприятий, как Оренбургская экспедиция.

— При этом вы мне отдаёте две тысячи рублей через год? — уточнял Иван Кириллович.

Вот же всё-таки жук! Решил и рыбку съесть… и при этом красиво выглядеть!

— Иван Кириллович, а не считаете ли вы, что моё слово в присутствии Её Величества Анны Иоанновны, при всей нашей договорённости по подложной смете, также стоит немалого? — усмехнулся я.

Кириллов задумался, а потом рассмеялся:

— Вы правы, Александр Лукич, пусть будет так! Уж больно вы лихо в чинах поднимаетесь. А тут ещё и война скоро. Того и гляди, с вашей-то лихостью и объятиями Фортуны, можете и до генерала выслужиться. Так что верю вашему слову, что не забудете меня, если выйдет таким образом, что станете вперёд меня шагать по Табели о рангах.

— Служить бы рад, прислуживаться тошно! — вырвалась у меня фраза из бессмертного произведения «Горе от ума».

Больно мне не понравилось выражение «выслужиться до генерала». Не дослужиться, а выслужиться… Я служу России! Я не выслуживаюсь перед чиновниками и вельможами! Хотя должен признаться, что порой приходится хитрить и хотя не быть, но казаться услужливым.

Так уж на Руси повелось, да и не только в России, но и практически повсеместно, что принципиальность в верхах не любят. Принципиального офицера, того, кто предпочитает всегда говорить правду и не терпит льстивости, угодливости — задвигают. И встретить такого можно только лишь среди чиновников или офицеров среднего звена. Пусть и бывают яркие исключения.

Мне же кровь из носу нужно прорваться в элиты. Иначе все те записи, чертежи, проекты, которые ещё несколько дней назад я самоотверженно, рискуя своей жизнью, спасал, — все они так и останутся записями на бумаге, никогда не реализованными проектами.

В чём же тогда смысл?

* * *

Когда над степью сгустились сумерки, поднялся ветер, и холодный дождь вперемешку с замёрзшими льдинками бил в лицо, превозмогая непогоду, я спешно направлялся к тому месту, где ждал меня старшина Алкалин.

Иван Кириллович Кириллов всё же дал денег. Но какой-либо особой радости от этого факта я не ощутил. Крайне неприятно заниматься подлогом документов, ощущать себя казнокрадом. Но и нового решения, кроме как одолжить под залог услуги денег у Кириллова, после кражи моих средств, я не видел.

Дюжина всадников во главе со мной на рысях преодолевала более двадцати вёрст, и делала это, сгорбившись и пряча головы. Не от стыда, не от неуверенности в себе, а в попытках сгладить удары стихии.

Сержант Иван Кашин ехал от меня по правую руку, а по левую был Кондратий Лапа. Я был уверен, что, если бы не преграда между этими двумя людьми, если бы не я, то они непременно вцепились бы в глотки друг другу. А так, я ехал и почти на физическом уровне чувствовал искры ненависти, которые дарили они один другому.

Очень надеюсь, что когда-нибудь эти два важных для моих дел человека смогут стать соратниками. Ведь если Кондратию удастся то, что я задумал с золотодобычей, то моё финансовое положение позволит заложить кирпичики в фундаменте будущего промышленного переворота в Российской империи. Ну а Кашин уже доказал, что он МОЙ человек. Мелкими, или не только, делами, он стал тем, на кого я часто опираюсь, кого я собираюсь подтягивать к себе и из кого делать офицера и дворянина.

— Ваше высокоблагородие! Вижу человека справа! Ползет! — в тот момент, когда порыв ветра сыпанул в меня новой порцией льдинок, от которых, подумалось мне, и ссадины могут остаться, прокричал каптенармус Шабарин [!].

Нехотя, прикрываясь от ледяного дождя правой рукой, я посмотрел направо.

Знаю, что в природе существует такое явление, как мираж. Думал в прошлой жизни, что подобное возможно только в пустыне. Но в моём состоянии человека, ещё до конца не отошедшего от последствий отравления угарным газом, то, что я увидел, или кого я увидел, можно было бы списать на галлюцинацию. Но ведь не только я вижу его!

— Сержант Кашин, возьмите каптенармуса Шабарина и приведите этого человека! Не бить его! — приказал я.

Кстати, кого там бить, если он битый? Александр Матвеевич Норов собственной персоной полз побитой собакой по мёрзлой земле. Изрядно побитой, до полусмерти. Он будто бы и не замечал того, что рядом с ним находится целый отряд всадников.

Наверняка мой братец сейчас уже в полубессознательном состоянии, движется, используя последний резерв своего организма, потому что дал себе установку уйти. Заложил программу — и работала она, когда уже ничего не мог бы сделать сам человек.

Через пару минут я смотрел на своего двоюродного брата Александра Матвеевича Норова, держа при этом наготове плеть. Но руки не поднимал. Достаточно было этого человека оставить и дальше ползти по мёрзлой земле, если бы всё же овладела мной жажда мести. Он был в крови, он казался ходячим трупом… Ползучим трупом.

Я посмотрел в сторону Кондратия Лапы. Потом опять в сторону братца. В голове сразу появилась замечательная идея. И почему я до этого не додумался раньше?

— Кондратий, выходи, поставь на ноги в своей общине этого болезного! И будет тебе тот рудознатец, что поможет отыскать… сам знаешь что, — сказал я, а подумавши, добавил: — Следить будешь за ним. Ежели что, так и накажешь!

Я сжал замерзшую руку в кулак, и Лапа кивнул.

Вот так я решил дать второй и последний шанс своему кузену. Либо он перевоспитается и поможет найти золотые жилы, либо… Впрочем, Лапа умел воздействовать на людей, на это я и надеялся.

Уверен, что с моими картами и воспоминаниями, где именно должны быть самые богатые золотые жилы в районе Миасса, да ещё с талантом двоюродного брата, золото отыщется быстро. И самый первый год добычи станет уникальным по объемам.

Кузен что-то несвязное и часто нечленораздельное бормотал. А потом и вовсе отключился. Так что ни спросить, где деньги, ни что с ним случилось, ни что произошло в доме при моем покушении, я не мог. Оставил это на потом. Выжил бы еще.

Ещё через час я пил горячий чай в удивительно уютной юрте, восседая на мягких подушках. Ветер завывал где-то там, за коврами и плотной шерстяной тканью, а внутри было тепло и комфортно.

Уж не от слова ли «юрта» родилось слово «уют»? Сейчас я чувствовал себя им буквально окутанным, словно в большом коконе. Немного, но стал даже понимать кочевников. Тут казалось даже приятнее пережидать непогоду, чем в избе.

— Пусть дом твой всегда будет обильным и богатым! Ты угодил мне с угощениями! Ты сдержал своё слово, и я не откажусь от своих слов! — говорил я, а переводчик старшины, между прочим, скорее европеоидной наружности, споро переводил мои слова.

С угощениями Алкалин действительно мне угодил. Уже то, что я не пил чай на монгольский манер с добавлением топлёного курдючного бараньего сала и специй, многого стоило. И чай, который после промозглой погоды пришёлся как нельзя кстати, был зелёным, но отменного качества.

— Шесть старейшин мне удалось уговорить, Искандер. Не я один хочу мира на наших землях и справедливого, пусть и подчинённого, договора. Старейшина Тевкелев, тот, что служил ещё в армии Великого хана России Петра, также прислал своего человека, чтобы тот уговорил меня не выступать за войну. Нынче выходит, почти половина будущего курултая хочет мира и готова пойти на уступки. То, что ты, Батыр Искандер, предлагал, нас устроит, — после того, как мы поели и запили мясо ароматными напитками, говорил Алкалин. — Если всё сложится правильно, то я возьму второй женой младшую дочь Тевкелева. И тогда наш союз станет постоянным. Он будет большой силой среди башкир.

— Я рад за тебя, мой друг. И молю своего Бога, чтобы он никогда не позволил сойтись нам с тобой в битве. Но бороться с тобой я хочу! Кереш? — сказал я и с притворным вызовом посмотрел на своего собеседника.

Алкаин усмехнулся, а потом и вовсе рассмеялся.

— Ты победил лучших моих борцов. А вот на саблях я бы с тобой сразился, но не сегодня. Завтра ещё до рассвета я ухожу из этих мест. А сегодня ты мой гость. И харам бороться с гостем. Я спешу, нужно быть со своим родом.

Я глянул на него воспросительно, но мягко, только интересуясь, а не призывая к ответу, и он с готовностью пояснил:

— Есть старейшины, которые недовольны моим мнением и тем, что я призываю к миру с русской правительницей. Мне нужно защищать свои стойбища и своих людей

Так сказал башкирский старшина, резко сменив весёлое настроение на крайнюю озабоченность.

— Когда я буду стоять перед своей правительницей или перед теми, кто ей советует, среди прочих, кто хочет мира и дружбы с Россией, я назову и тебя! Наша правительница, её величество Анна Иоанновна, щедра и ценит честных людей, как и отважных воинов, — сказал я, подумав ещё и о том, что имя башкирского старейшины даже и должно прозвучать раньше, чем имя начальника Оренбургской экспедиции.

Я уже подготовил ещё одну реляцию, надеюсь, что на высочайшее имя, а не перехватит ее кто-нибудь. Там даю подробный анализ того, во что может вылиться противостояние с башкирами, тем более — в условиях сложной войны с Османской империей, которую по щелчку тоже не закончишь. Я даже примерно подсчитал стоимость такой долгой, во многом партизанской войны. У меня вышел ущерб в почти 2 миллиона рублей.

Уверен, что подобная сумма способна уменьшить агрессию и поддержку силового варианта решения вопроса намного больше, чем даже цифры людских потерь.

— Скоро я отправляюсь в Самару, туда уже прибыл русский генерал Румянцев. Отправь со мной своего человека, достопочтенный Алкалин, теперь всё зависит от того, какие вести принёс этот грозный, но мудрый батыр-генерал, — сказал я.

Дальше начался дружеский, не без юмора разговор. Алкалин даже предложил мне взять в жёны его младшую сестру. Правда, когда я высказал сомнение, как же быть в таком случае с вопросом веры, старшина признался, что только лишь пошутил.

Вот только в этой шутке была доля правды. Уверен, что в какой-то момент старшина просто забылся, запамятовал, что я — не его единоверец. Я ведь старался говорить в той манере, в которой говорили со мной. А когда приходилось поминать Господа Бога, то переводчик переводил это не иначе как упоминание Аллаха.

Был бы кто-нибудь на моём месте другой, искренне и истово верующий в Иисуса Христа, исполняющий обряды православные не потому, что это необходимо для службы и чтобы не выделяться из общества, а потому, что не может иначе — разговор шёл бы иначе. А возможно, никогда бы не состоялся.

Так что конфликтов между нами не возникало, и разговор был плавный и дружеский. Вот интересно, на каком бы моменте, если бы на моём месте был тот же Татищев, Василий Никитич не оробел бы проявить свою агрессию при явном численном превосходстве степных мусульман.

Татищев… Нужно что-то с ним решать. Вернее, что именно, мне уже понятно. Вопрос стоял только в том, как добраться до этого негодяя.

Было бы неплохо создать подконтрольную организацию, по типу ассасинов. Причем неплохо даже не столько для России, тут как раз я шалил бы умеренно. А вот в Европе… Можно же такое натворить! Вот как бы история пошла без Фридриха Великого? Уверен, что круто изменилась бы и самой Пруссии могло бы и не быть. Уж больно это человек знаковый.

Я вышел из юрты Алкалина и сразу же подозвал к себе Кондратия Лапу.

— Мне нужно, чтобы ты наказал одного очень нехорошего человека. Откажешься ли? — спросил я.

Вопрос был с некоторым подвохом. Наши договорённости не подразумевали отказа Кондратия от выполнения даже самых скверных моих заданий. Я об этом обязательно напомнил бы, если только Лапа решил бы проявить своеволие.

— Василий Никитич Татищев? — Кондратий Лапа в очередной раз подтвердил свою догадливость и ум.

— Ты всё понял правильно, — сказал я.

— Будет ли людям, которых я поведу на твои земли, дополнительный прибыток? — спросил Кондратий, заменяя понятие платы за услуги желанием ещё лучше подготовиться к переходу к Миасу.

— Возможно, — сухо ответил я.

Александр Матвеевич Норов пока не пришёл в себя. При нём было найдено только сорок три рубля серебром. Но где-то же должны быть украденные у меня деньги, награда императрицы? Надеюсь, что мой братец не тянул некоторое время за собой тяжелые мешки деньгами, чтобы в какой-то момент их просто бросить в степи? Ну не настолько же он глуп. Предполагаю, что где-то есть схрон, где и будут дожидаться серебряные кругляши, чтобы кто-то — рассчитываю, что всё же я — прибрал их к своим рукам.

Вот только мне ещё нужно решить, стоит ли отдавать две тысячи Кириллову, или же оставить всё как есть и заполучить в своё распоряжение значительную сумму денег.

— Всё ли ты, Кондратий, понял, как и что нужно сказать тем башкирцам, на земли которых ты поедешь? — попросил я, уходя от разговора о моей мести Татищеву.

Так или иначе, но перед отправкой к Миассу Кондратию необходимо пойти ещё в Тобольск, чтобы забрать часть своей общины, прежде всего, женщин. Вот я и рассчитывал на то, что там же, в Тобольске, Лапа и накажет Василия Никитича Татищева.

Глава 21

В браке нас было трое, а я не люблю толпы

Принцесса Диана

Сарское Село (Царское)

24 октября 1734 года

Женщина с волосами золотого отлива, с курносым носиком и с выдающимися женскими формами нежилась в постели. Казалось бы, что жизнь идёт своим чередом, что молодость никуда не делась, желание находиться рядом с мужчиной не покидает Елизавету Петровну, но… И мужчина не совсем тот, с которым хотелось бы быть. И постель была не столь жаркой, как прошлым летом. И вообще что-то не так…

Елизавета Петровна посмотрела на спящего рядом Алексея Григорьевича Разумовского и тяжело вздохнула. Она хотела бы видеть рядом с собой не Лёшку Розума, а Александрашку… Хотя Александра Лукича Норова назвать таким уничижительным именем у Елизаветы Петровны просто язык не повернулся бы.

И это показательно. Она впервые, после разлуки с Шубиным, чувствовала присутствие сильного мужчины. Жаль, что это чувство никогда не возникало в отношении Алексея Разумовского.

Летом… Тогда постель цесаревны жаркой была не от того, что в Царском Селе иногда, между привычными дождями, палило солнце. А от того, сколь огненным и страстным был гвардейский капитан, нынче уже секунд-майор Норов.

— Уф! — последовал очередной тяжёлый вздох Елизаветы Петровны.

Цесаревна приподнялась, поправила подушку и подложила ее под спину, облокачиваясь на спинку кровати. Уже сегодня она собиралась идти к своему духовнику и каяться в новом грехе. Не удержалась… А как же можно удержаться, если Алексея Григорьевича Разумовского цесаревна не отправила куда подальше. Он постоянно перед глазами, напоминает о былой страсти, угольки которой, видимо, не еще теплятся.

И вот — произошло… К слову, уже в третий раз. Уж больно цесаревна была податлива на плотские утехи. И была бы возможность, так она бы и побежала туда, где сейчас служит Норов, чтобы быть вместе с ним, чтобы он её любил так, как это делал, пребывая в Петербурге. Но, нельзя.

— Душа моя, звезда моя, любовь! — проснувшись от тяжёлых и громких вздохов Елизаветы Петровны, Алексей Григорьевич поспешил вновь в атаку, одаривая поцелуями цесаревну.

— Будет тебе, Лёшка! — строго сказала цесаревна, с немалой силой отталкивая от себя Разумовского. — Будет тебе!

Алексей Григорьевич хотел сказать что-то грубое, ведь похмелье его ещё не отпускало, и как только он открыл глаза, последствия вчерашнего перепоя моментально ударили и в голову, и по всему остальному телу. Насилу сдержался, поняв, что грубость сейчас ему уже прощена не будет, как раньше это случалось.

Именно он вчера, когда он изрядно напился, нашёл в себе смелость и решимость заявиться к Елизавете Петровне. И она, вновь томившаяся без мужского внимания, решила… Наверное, даже просто пожалеть Лёшку Розума. Который, впрочем, этот самый разум и потерял, так как осмелился заявиться к цесаревне пьяным и без предварительного согласования.

Елизавета Петровна было поспешила из постели, но поняла, что полностью нагая. Она немного подумала, но решила, что уж кто-кто, а Алексей Григорьевич видел её всяко-разно. Чего в этот раз стесняться?

Так что цесаревна встала и явила себя в полной красе со всеми выпуклостями и «впуклостями». И Алексей Григорьевич взгляда, конечно, не отвел, да и не только лишь смотрел бы он, а и кинулся бы — как кот на сметану. Но отвергнет. Вон как строго зыркает!

Сейчас, даже несмотря на шум в голове и явные рвотные позывы, спровоцированные жутким похмельем, он был готов. Хотел. Вот скажи этому мужчине, что он вновь возляжет с Елизаветой Петровной, а потом ему за это как есть отрубят голову, так Разумовский и нынче сделал бы выбор в пользу своей любимой женщины.

Как же он, особенно в последнее время, проклинал то, что Лиза — цесаревна, а не простая баба, пусть бы и крестьянка. Уже давно она бы была его женой и варила щи. Кислыми-то щами — самое то со хмеля закусывать!

— Более я не хочу увидеть тебя подле себя. Занимайся хозяйственными делами и не смей приходить ко мне без дозволу! — всё же покрасовавшись с минуту, позволяя себя рассмотреть, строго сказала Елизавета Петровна.

Григорий Разумовский поморщился. Он всё понимал, он знал, из-за кого Лиза теперь так редко позволяет себя любить.

Да, были и раньше всякие мужчины и разные страстные увлечения Елизаветы Петровны. Но так, чтобы цесаревна помнила о каком-то там гвардейце, который носа своего не показывает уже который месяц… Что-то похожее было только с другим… С Шубиным.

Елизавета же теперь дважды хлопнула в ладоши, и в комнату влетели сразу три служанки. Они быстро распределили свои обязанности: одна омывала цесаревну, две другие готовили одежду для Елизаветы Петровны.

Сегодня на выбор цесаревны предоставлялось сразу четыре платья. Все они богато украшены, с вышивкой золотой и серебряной нитью, с жемчугами. Анна Иоанновна щедро даёт деньги Елизавете Петровне, как будто стремится подкупить свою племянницу и оградить дочь Петра Великого от каких-либо глупостей, связанных с вопросом престолонаследия.

В целом, при дворе считают, что Елизавета Петровна, кроме как о своих нарядах или мужчинах, не думает вовсе ни о чём. И достаточно и того, и другого у неё было, всего вдосталь, чтобы дочь Петра не помышляла ни о каких престолах.

Однако даже тех превеликих денег, что Елизавета Петровна получает от своей тёти, не хватает на все развлечения и все наряды цесаревны.

Ещё больше приносят дохода Елизавете Петровне её многочисленные поместья. И она для себя решила, что даже если вернётся Норов, то Лёшку Розума никуда не прогонит. От добра добра не ищут, и кто его знает, может быть, другой управляющий всеми поместьями цесаревны настолько запустит дела, что Елизавета Петровна опустится до того, что наденет одно платье в другой раз.

— Ты мне, Лёшка, лучше скажи, все ли те поручения, что Александр Лукич Норов давал, ты исполнил? — уже когда одна девица-служанка, наиболее крупная и сильная из троих, с упором на локти затягивала корсет на в последнее время изрядно поправившейся Елизавете, спросила цесаревна.

Алексей Григорьевич нахмурился ещё пуще и прокусил губу до крови. Норов не только двигает его с постели цесаревны, он ещё и выталкивает Разумовского с должности управляющего всеми поместьями Елизаветы Петровны.

— Где же мне, матушка, потат тута взять? Его токмо Бирону и привозят. А господин Норов всё беспокоился, чтобы картофель этот, ну потат, был. И на что он ему сдался? Свинья? Так она и репу поест, — Алексей Григорьевич Разумовский пока что аккуратно пробовал критиковать Норова.

— Повелеваю тебе закупиться и лучшим потатом, и подсолнухом. И… Ну что там еще говорил Норов. Всех семян вдоволь и лучшее, что сыщется в Европе! — приказывала Елизавета, отчего-то посчитав, что таким вот «подарком» значительно смягчит вероятное недовольство Норова, что она…

С Разумовским… Еще один разок с Бироном… Но ведь все… Больше почитай и ни с кем. Почти что кристально чистая душа!

— Сделаю все, что велите, ваше высочество! — сказал Разумовский, сползая с кровати и чуть ли не падая, будучи еще по остаточному пьяным.

Алексей Григорьевич принял неправильную позицию, если хотел сохранить свои отношения с Елизаветой Петровной. Цесаревна чувствовала и раньше, а сейчас воочию наблюдала, что Разумовский впервые её серьёзно ревнует.

И это Елизавете Петровне крайне не нравилось. Дочь Петра Великого любила, чтобы её отношения с мужчинами были лёгкими, прозрачными, чтобы инициатива исходила всегда от неё. Хотя… пока ещё не осознавала этого цесаревна, но с Норовым уже не совсем так выстроилось. Там инициатива у Елизаветы только кажущаяся, будто гвардейский офицер ей позволяет так думать.

И всё равно ревность и критика от Разумовского были для Елизаветы неприемлемыми.

— Ещё раз ты, Алёшка, что-то скажешь на господина Норова… в сей же час в Малороссию отправишься коров пасти! Уразумел ли ты меня? — уже одетая, расчёсанная, даже с наложенной мушкой по французской моде, Елизавета Петровна являла собой царственность.

И вот тут Алексей Григорьевич вспомнил, что он почти что холоп. Нет, из казацких будет. Но уж точно не из богатых и зажиточных казаков. В ином случае Алёшка Розум никогда бы не стал певчим. Богатому человеку ни к чему иметь такую профессию. И возвращаться в Малороссию несолоно хлебавши — это позор для Розума. Ведь там, на Черниговщине, все уже прекрасно знают, что Алёшка живет при дворе самой русской императрицы. Ну, и что он дочь Петра Великого… того… мнёт, аки девку податливую.

— Убью! Как есть убью скота! — сквозь зубы цедил злые слова Алексей Григорьевич Разумовский.

Елизавета Петровна ушла по собственным делам, при этом даже не удосужилась сказать, где её можно будет при необходимости найти. Разумовский остался один в кровати и чувствовал себя… вот как та тряпка, которой протерли пол.

И в своих бедах он не мог винить Елизавету Петровну. Он знал, как им было хорошо до появления Норова, что даже шла речь о венчании, пусть и тайном, но от этого, может быть, ещё более сокровенном. И пусть у дочери Петра были и другие мужчины одновременно с Разумовским, но именно к нему она приходила каждый раз, утверждая, что любит, что так… сравнила и поняла, что Лёшка лучше.

А теперь, видимо, снова сравнила — и поняла другое…

Алексей Григорьевич только с явно высокопоставленными вельможами Российской империи был скромным и угодливым. Ну и, конечно, в отношении Елизаветы Петровны. А так Разумовский не был малым робкого десятка. Более того, малоросский казак стал привлекать к себе поближе и других казаков-земляков. Теперь в поместьях Елизаветы Петровны работает порядка двадцати пяти казаков из малой родины Разумовского.

Алексей Григорьевич предполагал эту силу использовать либо для охраны Елизаветы Петровны, либо же для того, чтобы Елизавету поставить на трон. Понятно, что с одними казаками подобного не сделать. Но как дополнительная сила и как люди из толпы, которые могут организованно обнажить сабли, более двух сотен казаков — самое то. А если этих казаков теперь взять — да использовать против Норова? Конечно же, не напрямую, но тайно, хитро…

Алексей Григорьевич Разумовский с задумчивым видом одевался, с не менее задумчивым видом покидал покой Елизаветы Петровны. Он уже раскладывал в мыслях план, как извести Норова. Однако не получил бы прозвище «Розум» Алексей Григорьевич, если не думал бы наперёд и о последствиях.

Так что не просто нужно извести Норова, но сделать это так, чтобы подозрения какой бы то ни было персоны потом не коснулись Разумовского.

* * *

Тобольск

1 ноября 1734 года

Кондратий Лапа не был еще никогда так счастлив. Он обрел семью. Да, не по-божески взял сперва он Лукерью, снасильничал почитай. Она же отказывала ранее ему.

Но после насилия все срослось. И девка поняла, что нынче порченная никому не нужна. И Кондратий был таким нежным и внимательным, что быстро подкупил Лукерью своей заботой. Она-то думала, что муж завсегда бить будет, да требовать всякие непотребства. А тут… Нежность и внимательность.

— Люба моя! — стараясь сдерживаться, но утопая в собственных слезах, воскликнул Кондратий Лапа.

— Любый мой! — отозвалась молодая женщина, разворачиваясь через правое плечо в сторону, где к ней широкими шагами спешно приближался венчанный муж.

Да, в этой старообрядческой общине не было своего попа, так что венчаными Кондратий и Лукерья были номинально. Но не могли же молодые люди признавать, что они живут во грехе, и что уже явно проступающий животик, в котором растёт наследник Кондратия — это плод грехопадения.

— Как ты тут? Я прибыл за тобой. Не позднее четвёртого дня седмицы мы отправимся туда, где и жить будем. Хорошо будем жить, своей общиной, своим укладом, сытно будем жить. На том я стою, на том и клятву дам! — говорил Кондратий, целуя раскрасневшуюся Лукерью и поглаживая её проступающий живот.

— Так я же верю тебе, Кондратушка. Мне же с тобой любо, хоть и в степи замерзать, лишь бы только рядом быть, — Лукерья, нерешительно осматриваясь по сторонам, но теперь уже охотно отвечала на поцелуи мужчины.

Лапа застал свою жену во дворе большого дома в Тобольске, который был снят для части общины. Снят за большие деньги, иначе общину могли и вовсе сжечь, конечно же, до того, как за них оплату за аренду дома внесут.

Возможно, так бы и произошло, если бы договаривался об аренде не Кондратий Лапа, а кто-нибудь другой. Но бывший бандит, а ныне голова немаленькой общины не только выглядел внушительно, но мог посмотреть такими глазами, которые напрочь убивали желание у любого мошенника пробовать обмануть Лапу либо его людей.

В этих глазах отражались тогда дела его.

— Я гостинцев привёз. Собери что-нибудь на стол, да старших всех зови на совет! — уже строгим тоном сказал Лапа, завязывая портки.

Ну, не сдержался он, увлёк свою супружницу в хлев да задрал ей платье. Уж больно соскучился по голубе своей. А теперь, когда страсть немного улеглась, Кондратия всецело захватили дела.

Вся община была разделена условно на боевую и хозяйственную группы. Лидеры, как их называл Кондратий, старшие боевой части общины, имели приоритет в принятии коллективных решений. Поэтому от боевиков на совете всегда присутствовало как минимум на одного представителя больше, чем от хозяйственников.

Кроме же того община была разделена на десятки, причём учитывались только мужчины. Порой могло доходить до такого, что один десяток составлял более двадцати человек, но это с бабами и с детьми.

И у каждого десятка была своя ответственность, свои сферы задач. Единственное, чего пока не произошло, так это выделение непосредственно золотодобытчиков. Но Кондратий уже всё предусмотрел и даже у себя в записях пометил, кто какую роль будет играть в будущем поселении.

— Григор, на тебе — проследить за Татищевым. Сладить всё потребно тайно. Лучше ты чего-нибудь не узнаешь, чем себя обнаружишь, — раздавал приказы Кондратий.

Уже третий час шло совещание. А если по-честному, то, скорее, Лапа принимал доклады, чем их обсуждал. При всей видимости демократии в общине было явное единоначалие и чёткая вертикаль власти, на вершине которой и располагался Кондратий.

Хозяйственных вопросов было много. Именно они и поднимались в первую очередь, чтобы через два часа всех хозяйственников отправить заниматься делами, а боевиков настроить на серьёзную работу.

Взять в Тобольске Василия Никитича Татищева — вряд ли это равносильно тому, чтобы взять приступом Кремль, в котором будет укрываться московский генерал-губернатор. Но явно недалеко ушло.

Не менее трёх сотен боевых людей. И Кондратий Лапа прекрасно понимал, что его отряд вряд ли дотягивает в своём профессионализме до тех людей, которых отбирал для себя Татищев. Там у него есть и основные офицеры, и беглые солдаты, и немало отличных казаков.

— Мирон, с тебя будет подготовить бочонки с порохом…

Кондратий пока ещё не знал, как именно он будет убивать Татищева. Или не до жиру, быть бы живым. То есть не приходится выбирать способы, а следует учитывать самую вероятность, возможность исполнить волю.

Через два дня, распрощавшись со своими жёнками, отправив почти в полном составе общину к реке Миасс, назначив на случай своей гибели ответственных и заместителя, Кондратий Лапа выдвинулся в сторону дома Василия Никитича Татищева.

* * *

Самара

2 ноября 1734 года

А потом пошёл снег. Причём он чередовался с дождём. Ночью снежинки хлопьями валились на землю. Показывалось солнце и своими лучами протестовало против белого цвета. Всё тогда было серым. Снег смешался с грязью. Просматривался где-то коричневатый или даже красный оттенок глины. И ветер…

И как в таких погодных условиях вообще можно передвигаться по местности, где от одного населённого пункта до другого — от пяти дней пути и дольше? Да и вообще пойди-ка угадай, на чём перевозить обоз: брать телеги на колёсах или же сани?

Оказалось, что зимний вариант передвижения всё-таки более предпочтителен, даже если как такового снежного покрова ещё и не существует. Дождь и снег почти не прекращались, поэтому сани просто скользили по глине или размокшей, набрякшей земле.

Лошадки — вот их было очень жалко. Мы не жалели фуража, сытно кормили своих животных. Но та работа, которую они выполняли, пока тянули всё по бездорожью — это было тяжело. Из-за этого и передвижения наши стали почти в два раза медленнее. Приходилось давать в два раза больше отдыха тягловому скоту.

Но добраться до Самары было необходимо. Как говорили знатоки этих мест, если сейчас, пусть и с большим трудом, но всё-таки доехать из Уфы в Самару можно, то недели через две это будет… вдвойне проблематично.

Так я говорю только потому, что не люблю слово «невозможно».

Моей фантазии сперва как-то не хватало, чтобы понять, насколько это будет тяжело, если увеличить проблемы, сейчас имеющие место быть, ещё вдвое. Однако тот же Иван Кириллович Кириллов посоветовал мне прислушаться к людям.

Ну а когда ещё и торговец Мустафа начал дёргать меня, чтобы быстрее выходить, иначе всё пропало и он не доберётся до Москвы и по весне, я выдвинулся в путь.

Письмо от Александра Ивановича Румянцева не подразумевало моего срочного прибытия. Там и вовсе были обтекаемые фразы по поводу того, могу ли я… если у меня будет время… возможность…

У меня есть только два объяснения, более-менее логичных, почему такое письмо прислал Румянцев. Первое: он каким-то образом решил польстить мне, позаискивать передо мной. И тогда выходит, что я могу чего-то не знать. Может быть, по приезде в Петербург я стану генералом, и потому теперь он так расстилается? Вряд ли, конечно.

А вот второе объяснение мне кажется более правдоподобным. Румянцев таким образом не призывает срочно меня к себе, так как ощущает некоторую конкуренцию с моей стороны, а просто его интересовал вопрос государственный. Ведь это я подал проект по усмирению башкир, вернее, по замирению с ними.

Зная историю и то, как развивались события на башкирских землях, я уже могу предположить, где именно я наследил настолько, что изменил ход истории.

Румянцева в этих землях ни в этом, ни в следующем году быть не должно. Удаётся сдерживать информацию и не позволить вырваться новостям о восстании башкир за пределы этих земель. А уже потом был и Румянцев, который попробовал примирить башкирских старшин, и другие деятели. Вот только было уже поздно, и ничего у них так и не получилось.

*  *  *

Александр Иванович Румянцев пребывал в прекраснейшем расположении духа. Ведь получилось так, что его в срочном порядке вызвали из имения, где он, однако, не отдыхал, а уже отсчитывал дни своей опалы.

Румянцев не мог понять, почему гвардейский секунд-майор упорно называл имя Александра Ивановича как самого вероятного претендента на командование русскими войсками в башкирских землях. Ведь Румянцев не был даже знаком с Александром Лукичом Норовым. Да и вообще казалось, что славные дни государевой службы для Румянцева закончились.

А потом… сразу же назначение и астраханским, и казанским губернатором, создание Комиссии башкирских дел, во главе которой ставят Румянцева, и тем самым он становится как бы не ниже — и по статусу, и по своим возможностям — чем Иван Кириллович Кириллов, глава Оренбургской экспедиции.

Так что, когда Александр Иванович узнал о том, что секунд-майор Норов приближается к Самаре со всем своим отрядом и снятым им обозом, Румянцев расстарался. И теперь сразу три не самых худых в Самаре дома были выселены для того, чтобы гвардейская рота Измайловского полка во главе майором Норовым чувствовала себя как можно комфортней.

Александр Иванович просто не мог знать, да и никто не мог этого даже предположить, что Норов, настаивая в своих письмах на назначении Румянцева в башкирские земли, просто не ведал, что в данный момент этот самый Румянцев находился в опале.

Александр Иванович не захотел связываться с финансами Российской империи, отказался от поста президента Берг-коллегии. Да и вообще Румянцев не желал быть статистом, чтобы его взяли в правительство Российской империи только из-за фамилии, якобы в противовес заправлявшим там немцам.

Потом, когда уже Румянцев отказался от предложенных постов, он сильно по этому поводу переживал. Всё дело в том, что Александр Иванович не на такой исход рассчитывал, отказываясь — он несколько просчитался, предполагая, что за ним будут бегать, упрашивать, умолять.

Уж больно удобной фигурой казался Александр Иванович Румянцев. И вот Норов — его спаситель, о чём сам гвардеец и не догадывался.

— Ваше превосходительство, получил ваше письмо и по случаю прибыл в ваше распоряжение! — чётко, строго по-армейски представлялся Александр Лукич Норов.

Румянцев смотрел на этого юношу и удивлялся. Рука его даже потянулась к пухлому подбородку. Ну никак не увязывались те дела, которые сделал уже Норов, или которые ему приписывают, с тем, как этот парень выглядел.

Да, это был черноволосый, внушительного роста и физически развитый молодой человек, причем настолько, что сложно было его по стати с кем-либо сравнить. А Румянцев за свою уже немалую жизнь немало повидал людей, в том числе и славных воинов под началом Петра Великого.

Но всё это меркло с тем, какие глаза были у гвардейского секунд-майора. Это были глаза умудрённого долгой жизнью старика: глубокие, наполненные смыслом и пониманием. Наверное, не каждый приметит именно этот взгляд, но уже поживший человек в меньшей степени будет смотреть на то, насколько чернявы волосы у парня или как по-богатому он одет. А вот в глаза… в глаза не преминет посмотреть. Ибо это — зеркало души.

*  * *

Я смотрел на уже пожилого человека, внешнюю оболочку старика, и видел ещё и азарт. Этот человек явно соскучился по государственной службе — да и не службе, а деятельности. Он рвался в бой, он всеми силами хотел показать свою профессиональную пригодность.

И в этом стремлении могла таиться и ошибка. Ведь можно так рьяно взяться за дело, что и позабыть о том, что необходимо искать гибкие, наиболее сложные пути.

То, что сейчас напрашивается, — это давление силой на башкир. Войск в регионе скопилось предостаточно, чтобы начать полноценную войну. Причём момент выбран такой, что русская сила готова к противостоянию, в то время, как башкиры ещё не консолидировались.

Казалось бы, бери да бей — вмиг разобьёшь. Да так ли…

— Что же вы стоите, господин секунд-майор? Как говорят в народе: в ногах правды нет! — после некоторой паузы, когда мы изучали друг друга, сказал Александр Иванович Румянцев.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — сказал я и присел на краешек стула.

Кабинет Румянцева был обставлен так, что в какой-то момент я даже забыл, что нахожусь в Самаре, а словно очутился в Петербурге. Крайняя стеснённость пространства в Уфе заставляла меня предполагать, что такая же ситуация будет и в Самаре. Впрочем, здесь тоже всё было стеснено, так как в городе и в его округе сейчас находилось сразу пять полков. Ожидалось прибытие ещё и донских казаков. На подхвате, недалеко от башкирских земель, или даже на их окраинах, уже формировали свои отряды калмыки.

Если бы не данное мной слово, если бы не доверительные отношения с Алкалином… Даже у меня в голове сейчас бушует страсть — желание быстро и одним ударом покорить башкир.

— Александр Лукич? Я ведь могу к вам обращаться по имени-отчеству? И того же самого жду от вас. Думаю, что в этих землях мы могли бы в общении обходиться без формальностей, — говорил Румянцев и удивлял меня своими словами.

Да ещё и письмо это с несмелыми словами. Что же это? Какую же я роль сыграл в его судьбе, что он некоторым образом передо мной заискивает?

— Александр Иванович, позволите ли вы сразу перейти к делу? — спросил я, более желая умыться и на целый день закрыться в своей комнате, отсыпаться и отъедаться.

— Прошу вас, Александр Лукич! — сказал только что произведённый в генерал-аншефы офицер и замком сложил руки на груди.

— Я слал в Санкт-Петербург реляции по здешним делам. Приняла ли Её Величество мой план примирения с башкирами? — напрямую, не в бровь, а в глаз, спрашивал я.

— В преддверии войны с туркой Ея Величество, как мудрейшая наша самодержица, понимает, что дрязги внутри державы нашей ни к чему доброму не приведут. Но так ли сильны башкиры, чтобы их убояться с тем войском, что сейчас есть у меня? А ещё я знаю, что у главы Оренбургской экспедиции Ивана Кирилловича Кириллова собралось более пяти тысяч охотников и солдат. Василий Никитич Татищев обещал ещё собрать до трех тысяч воинов. Калмыки нам в помощь, киргизы Малого Жуса… Да и у самих башкир хватает тех людей, что выступят за нас, — сказал Румянцев и внимательно, уже без какого-либо почтения, строго, как со всяким своим подчинённым, посмотрел на меня.

— Я не вправе указывать. Но существует не совсем верное понимание, кто есть такие башкирцы. Этот народ сильный духом, и сие крайне важно. У некоторых из них есть фузеи, пусть они и скверно ими обращаются. Но степь они знают куда лучше, чем мы с вами. Наши войска будут постоянно, аки на вражеской земле. Мы их не догоним. И будем стоять, получая атаки на наши обозы… — и вновь я запел ту же песню, которая для меня уже становится в своем роде шлягером, хитом.

Очень часто я напеваю эти мотивы, призывая не воевать, а сотрудничать с башкирами. Я уже знаю, вижу, что из них можно сделать вполне себе осёдлый народ. Они и так частично уже оседают, свои стойбища превращают в маленькие городки.

И мягкой силой можно добиться того, что Россия будет только множиться своими подданными. И не обязательно, чтобы башкиры платили подушную подать, налоги от них могут быть и другими, может быть, даже более весомыми.

— Почему вы так упорно настаивали на том, чтобы я возглавил эту экспедицию? Я понимаю, Александр Лукич, что в том числе благодаря вам я стал и казанским, и астраханским губернатором. Позвольте, я не буду таиться — как и вы, стану говорить прямо. Что я должен вам за это? — разговор действительно был очень откровенным.

Задать такой вопрос, что сейчас прозвучал из уст генерала — это в некоторой степени даже грубость. Но и я не фамильярничал.

— Лишь одно, ваше превосходительство, лишь одно… И не мне вы должны. Я хотел бы видеть в вас своего старшего наставника. Я убеждён, что России нужен этот договор с башкирцами, — отвечал я.

Александр Иванович Румянцев задумался. А после усмехнулся…

— Эх, вырос бы мой Петька таким молодцом, как вы в свои года! — неожиданно для меня воскликнул Румянцев.

— Ваш сын — Пётр Александрович Румянцев? Смею вас заверить, что он станет одним из величайших воинов в истории нашей державы! — сказал я, прикидывая в уме, сколько сейчас, хотя бы примерно, Петру Александровичу лет.

Как жаль, что такому в будущем инициативному, великому полководцу пока что всего лишь десять или одиннадцать годков от роду.

— И что вам ответить, Александр Лукич? Шалопаем растёт ещё тем. Один ветер в голове у сорванца. Но ваши слова да Богу в уши! Может, Господь и даст, что толк выйдет из Петьки.

Потом был разговор и о том, какие у меня планы, в том числе и на женитьбу. В какой-то момент я даже подумал о том, что Александр Иванович хочет мне кого-то сосватать. Но…

— Я не вправе разглашать, но по приезде в Петербург вас ожидают некоторые, впрочем, весьма вероятные неожиданности… — произнёс он с небольшой улыбкой.

И сколько я ни допытывался, в чём будут заключаться эти неожиданности, он в дальнейшем молчал.

Было понятно, что это может быть связано в том числе и с женитьбой. Но я считал, что ещё было бы неплохо получить назначение, а уже потом думать о том, чтобы породниться с каким-нибудь весьма знатным семейством.

Пока я — лишь перспективный молодой человек. Да и только. Могу быть той звёздочкой, которая ярко загорелась в небе, но так же быстро и упала с небес. И в таком случае не так много сильных мира сего захотели бы отдавать своих девиц мне на выданье.

— Жаль. Мне искренне жаль… — сказал Румянцев.

Кроме этого он лишь передал мне свёрток бумаги.

— Это ваше предписание явиться пред пресветлые очи Ея Императорского Величества. Одну небольшую тайну я вам могу раскрыть. На этом настоял фельдмаршал Миних. Он хочет видеть вас подле себя.

Я раскрыл бумагу и бегло прочитал, что там написано. Мне предписывалось в кратчайшие сроки прибыть в столицу Российской империи. Учитывая то, что я сделал всё, или почти всё, что только мог в этих местах, такое предписание было только на пользу.

Что ж, по весне уже могут начаться боевые действия с османами. И моё место именно там. А ещё, возможно, у меня будет месяц-другой для того, чтобы реализовать ещё какую-нибудь из своих затей, чтобы и самому чуть более прочно встать на ноги, и дать России шанс в чём-то выйти впереди планеты всей.

Так что — только вперёд! Служа России, я буду работать на её благо. Не забыть бы только и о себе при своей службе.

ТОМ 4: https://author.today/reader/470163/4393972

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Фаворит-3. Русский флаг

Content

Фаворит-3. Русский флаг.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene