Барин-Шабарин 8

Глава 1

Туман над Босфором был густ, пропитанный пороховым дымом после долгой многодневной канонады. Он стелился по воде, скрывая передвижения русских кораблей, словно сама природа благоволила этой дерзкой операции. Павел Степанович Нахимов, адмирал флота, стоял на капитанском мостике пароходофрегата «Владимир», чувствуя под ногами едва заметную вибрацию паровой машины.

Капитан второго ранга Бутаков — командир «Владимира» — отвлек внимание адмирала словами:

— Господин адмирал флота, прибыл Маскальков.

— Соблаговолите, Георгий Иванович, распорядиться, чтобы полковника проводили в мою каюту.

Бутаков откозырял и подозвал вахтенного офицера, передав ему команду флагмана. Сам Нахимов еще некоторое время созерцал дым, поднимающийся над руинами Галаты. Потом сложил подзорную трубу и направился в каюту, которую ему любезно уступил командир «Владимира». Прибывший полковник встал навытяжку и молодцевато щелкнул каблуками.

— Ваше высокопревосходительство, по вашему приказанию полковник Маскальков прибыл!

Адмирал кивнул и тут же задал вопрос:

— Вы осознаете всю степень риска, господин полковник?

Нахимов пристально посмотрел в глаза молодого офицера, стоявшего перед ним на вытяжку.

«Какие же они у него все бравые, — подумал прославленный флотоводец. — Этому офицеру и тридцати нет, а уже полковник. И ведь не шагистикой, не смотрами на плацу, не козырянием перед высоким начальством заработал сей чин — в бою… Как и все другие птенцы гнезда Шабаринского…»

— Так точно, ваше высокопревосходительство, — отчеканил Маскальков. — Осознаю! Разрешите доложить весь план?

— Извольте!

Полковник шагнул к столу в адмиральской каюте, где на столе был разложен план Константинополя. Чертя по карте короткой указкой, принялся рассказывать, как будут действовать его десантники под огнем своей собственной эскадры.

Павел Степанович не мог сказать, что задумка «шабаринца» ему не нравится. Во время очередной бомбардировки, противник и головы не посмеет поднять, а в этот момент бойцы Маскалькова попытаются прорваться к дворцу самого султана.

Во время осады Стамбула, османские власти посылали противоречивые сигналы. В буквальном смысле, потому что связь с русской эскадрой турецкое командование поддерживало с помощью флажков морских сигнальщиков.

Противоречивость заключалась в том, что турки то просили о перемирии, то гордо заявляли, что Высокая Порта ни за что не сдаться неверным, то извещали, что согласны пойти на переговоры. Европейские репортеры, принятые при дворе Абдула Меджида I, разносили по миру все это, не забывая живописать страдания турков и «жесткость» русских.

Когда во дворец ворвется русский десант, если не султан, то Великий визирь и остальной Диван вынуждены будут пойти на переговоры. Тем более, что англичане и французы умыли руки, а Австрия сама терпит поражение за поражением.

Взятие Бухареста русскими войсками, под командованием Горчакова, войдет в историю, как пример стремительного штурма с минимумом потерь. Именно поэтому Нахимову не хотелось высаживать десант на берега Босфора. Одно дело палить из всех орудий с берега, другое дело посылать людей в самое пекло.

— Полагаю, в десант идут исключительно добровольцы, Антон Иванович? — спросил адмирал, хотя и так знал ответ.

— Шабаринцы, — кратко ответил тот.

— Хорошо, господин полковник. — Тогда план таков. Я прикажу перенести огонь с береговых укреплений на подступы к Топкапы. Абдул находится в Долмабахче, так что нас не смогут обвинить в том, что мы покушаемся на жизнь Великого падишаха.

Маскальков молчал, стараясь даже взглядом не выдать своих мыслей. Как и все, кто служил под началом Павла Степановича, он испытывал к нему глубочайшее уважение, но… Нахимов был человеком воспитанным на принципах рыцарского отношения к противнику.

Все эти благородные жесты, вроде возвращения шпаг взятым в плен вражеским офицерам, остались где-то там, во временах Отечественной войны. Сейчас они эти шпаги вполне могут воткнуть благородному рыцарю в спину. Русский же, чего с ним церемониться.

— Разрешите идти, ваше высокопревосходительство?

— Ступайте, Антон Иванович, готовьтесь.

Полковник щелкнул каблуками и покинул адмиральскую каюту на пароходофрегате «Владимир». Это судно Нахимов избрал флагманом русской эскадры. В ее состав, вместе с другими кораблями, входили паровые фрегаты «Крым», «Одесса», «Херсонес», «Бессарабия» и «Корнилов», прежде принадлежавший туркам и называвшийся «Перваз-Бахри».

Он был захвачен в бою, отремонтирован и переименован. Шабаринцы же дислоцировались на борту парусного линейного корабля «Громовержец», поэтому Маскальков спустился по штормтрапу в шлюпку.

— Весла на воду! — скомандовал старшина первой статьи. — Табань!.. Навались!

Шлюпка набрала ход, скользя между громадами паровых и парусных кораблей. Их борта загораживали вид на Константинополь, но когда шлюпка вошла в промежуток между двумя фрегатами, урон, нанесенный бомбардировкой с русской эскадры, стал хорошо виден.

Западное побережье Босфора словно вымерло. Жители давно покинули эти районы, а военные власти перенесли линию обороны выше, к минаретам Айя-Софии. Маскальков не собирался брать турецкие укрепления в лоб, у него был немного иной план.

* * *

Туман над Босфором и впрямь висел неподвижно, словно застывшая вата, пропитанная запахом морской соли и пороха. Он обволакивал русскую эскадру, превращая изящные пароходофрегаты и громоздкие, по сравнению с ними парусники, в призрачные силуэты.

Маскальков стоял на капитанском мостике «Громовержца», чувствуя, как надраенная медь перил холодит ладони. Его пальцы судорожно сжимали не только подзорную трубу фирмы «Доллонд», но и смятый листок с последним письмом дочери — детские каракули под нарисованным солнцем казались сейчас особенно хрупкими.

— Готовы? — его голос прозвучал чуть громче плеска волн о борт корабля.

За спиной раздался характерный скрип сапог. Капитан Николаев, его верный «левый клинок», стоял по стойке «смирно», поправляя темляк на изогнутой кавказской шашке.

— Третий егерский в полном составе, ваше превосходительство. Ждут только приказа.

Маскальков медленно провел ладонью по лицу, ощущая щетину, пробивающуюся сквозь пороховую копоть. В трюмах в сейчас замерли пятьсот человек — лучшие из лучших, прошедшие ад Силистрии и Альмы. Они не знали, что идут не просто в бой — они шагают в историю.

— Пора.

Посыпались команды. По сходням десантники бегом покидали трюмы. Первые шлюпки коснулись воды с едва слышным плеском. Гребцы — в основном черноморские рыбаки, призванные по мобилизации — обернули весла мешковиной. Вода вспенивалась молочно-белыми кругами, растворяясь в предрассветной мгле.

— Тише, черти, тише… — прошипел боцман Семенов, рекрут с Урала с лицом, изборожденным оспой.

На берегу, у каменных укреплений Галатской башни, турецкие часовые дремали, прислонившись к старинным генуэзским стенам. Лишь один, молоденький рекрут в нелепо большой феске, нервно курил трубку, обжигая пальцы. Именно он, обладая молодым острым слухом, услышал команду на русском, которого не понимал:

— Первая цепь — вперед!

Но когда третья шлюпка уже подходила к деревянному причалу, из темноты раздался пронзительный лай. Цепной пес, привязанный у таможенного склада, рванул поводок.

— Черт возьми!

Выстрел снайпера с «Громовержца» срезал часового, но было поздно — в ночи зазвучали тревожные крики на турецком.

Маскальков шел в головном дозоре, ощущая, как сапоги вязнут в вековой грязи константинопольских переулков. Его группа — двадцать отборных бойцов — двигалась к телеграфной станции, установленному англичанами важнейшему узлу связи.

— Капитан Остервен, — полковник повернулся к австрийскому добровольцу, который не был согласен с политикой своего правительства и потому примкнул к русской армии, — ваши люди — к арсеналу. По сигналу ракеты.

Тот лишь кивнул, поправляя медальку, которую носил еще со времен службы в армии Габсбургов. Неожиданно из-за угла вывалилась пьяная тройка башибузуков. Один, с кривой ятаганной саблей наголо, сразу бросился вперед.

— Ваше прево…

Выстрел Елисея, молодого донского казака, прозвучал как хлопок пробки. Нападающий рухнул, сраженный пулей в переносицу. Маскальков благодарно кивнул и скомандовал:

— Не задерживаемся!

Тем временем капитан Николай Семенович Львов вел свою роту к угольным складам. Его люди, обливаясь потом, тащили бочонки с порохом, обмотанные бикфордовым шнуром.

— Левее, левее… — шептал он, прижимаясь к стене караван-сарая.

И тут из окон второго этажа брызнул пулеметный огонь. Это было что-то новенькое у турок. Видать, французы завезли свои митральезы системы Реффи!

— Ложись!

Но две пули уже нашли свою цель. Львов покачнулся, хватаясь за окровавленный живот.

— Капитан!

Елисей, тоже шедший в головном дозоре, бросился назад, но капитан уже оседал на колени, его пальцы судорожно сжимали медальон с портретом жены.

— Марфе… скажите…

Кровь хлынула горлом, заглушая последние слова.

Полковник, подоспевший на выстрелы, наклонился над телом. В его глазах вспыхнуло пламя застарелой ненависти русского воина к турецким подонкам.

— Они заплатят. За все.

И этот миг, со стороны Босфора заговорили пушки. Нахимов дал десанту спокойно высадится и только тогда приказал открыть огонь. Причем — не только по городу. Ну что ж, правильно. Чем больше огня и вызванного им хаоса, тем сильнее будет паника у противника. И теперь турки действительно заплатят за все.

* * *

В гавани уже полыхали три турецких фрегата. Огненные языки лизали мачты, перекидываясь на соседние суда. Где-то в районе арсенала прогремел чудовищный взрыв — это сдетонировал склад гранат.

— Ваше превосходительство! — к Маскалькову подбежал запыхавшийся адъютант. — Французы! Кажется, целый батальон!

Полковник стиснул зубы. Галлы вышли из войны, говорите… Первоначальный план рушился — противник оказался не так уж и не готов. Похоже, на заранее заготовленную ловушку. Нет, он, Антон Иванович Маскальков, не станет зазря класть солдатиков. Не тому его учил Алексей Петрович Шабарин. Подчиненных следует беречь в первую голову, а все остальное — можно отложить, если обстановка позволяет.

— Сигнал к отходу!

Но в этот момент земля содрогнулась от нового взрыва — это рванул пороховой погреб на старом турецком линейном корабле «Махмудие». Константинополь озарился багровым заревом, будто сам ад раскрыл свои врата.

Пожар распространялся из гавани на город. От взрывов пылающие головешки разлетались окрест, падая во дворы глинобитных домов и поджигая все, что может гореть. Доставалось кораблям и русской эскадры, но специальные пожарные команды были начеку.

Багровое зарево разорвало ночное небо над Золотым Рогом, осветив древние стены Константинополя зловещим мерцанием. Один за другим, словно в адском каскаде, взрывались пороховые склады в арсенальном квартале.

Грохот сотрясал мостовые, выбивая стекла в византийских дворцах. Над гаванью взметнулся столб пламени высотой с минарет — это сдетонировал главный арсенал. Полковник удовлетворенно кивнул. Заранее посланные им диверсанты все-таки смогли проникнуть в него.

Маскальков прикрыл лицо рукой от ослепительной вспышки. Горячий ветер донес до него запах горящей пакли, расплавленного металла и… жареного мяса. Где-то там, в эпицентре огненного смерча, горели живые люди — турецкие матросы, не успевшие покинуть свои корабли.

— Ваше превосходительство! — из дыма вынырнул адъютант, лицо которого было черным от копоти. На его мундире чернели прожженные дыры. — Разведчики докладывают, что будто бы сам французский генерал Боске ведет к нам в тыл целый батальон зуавов! Они уже переправились через Золотой Рог на каиках!

Полковник резко развернулся, сапоги его скользнули по луже растопленного дегтя. В уме молниеносно пронесся план города — узкие улочки, тупики, возможные пути отхода.

— Значит, они успели поднять резервы… — он стиснул зубы так, что хрустнула челюсть. — Передайте капитану Остервену: отход по запасному маршруту. Взвод прикрытия — на позиции у мечети Валиде.

В этот момент земля содрогнулась от нового, чудовищной силы взрыва. Где-то в акватории порта взлетел на воздух турецкий фрегат «Фейзи-Бахри» — старый, но все еще грозный корабль, на котором опять же наши диверсанты подожгли крюйт-камеру. Обломки мачт и такелажа дождем посыпались на крыши домов в квартале Фенер.

Константинополь пылал, как в апокалиптическом видении. Пламя перекидывалось с корабля на корабль, с склада на склад. В гавани образовалась настоящая огненная ловушка — горела даже вода, покрытая разлившимся из разрушенных цистерн с нефтью для пароходных топок. Где-то в этом аду оставались русские бойцы — те, кто не успел отойти к месту сбора.

— Ваше превосходительство! — обратился к Маскалькову Елисей, его лицо было искажено от горя. — Там, у причала… Это… это капитан Львов… Они его…

Полковник не дал ему договорить. Рванулся вперед, расчищая путь локтями, не обращая внимания на горящие обломки, падающие с неба. У деревянного причала, где еще час назад шла погрузка угля, лежало изуродованное тело. Только по ордену Святого Георгия на обгоревшем мундире можно было узнать Николая Семеновича Львова, тело которого они намеревались подобрать на обратном пути, но турки нашли его раньше.

— Башибузуки… Они подвесили его на крюк… Мертвого… Басурманы, одно слово, — мрачно проговорил Елисей. — Потом облили нефтью и подожгли. Мы подоспели, сбили пламя, хотя… Мертвому не больно…

Маскальков резко поднял руку, обрывая эту исповедь. Его глаза, отражающие пляшущие языки пламени, стали похожи на раскаленные угли.

— Соберите всех, кто остался. — Его голос звучал металлически ровно. — Пройдем через квартал Фенер, мимо греческой патриархии.

— Но там же…

— Именно поэтому. Они не ожидают, что мы пойдем напролом.

Где-то совсем близко раздалась пулеметная очередь — это зуавы Боске уже входили в порт. Вспышки выстрелов освещали их экзотическое одеяние: красные фески, синие куртки, белые гетры. Темнокожие шли, методично прочесывая каждый закоулок.

Полковник повернулся к своим бойцам. Его маскировочный плащ взметнулся, подхваченный горячим ветром, как крыло гигантской летучей мыши. В руке он сжимал необычный пистолет — новейший револьвер Луганской фабрики, заряженный разрывными пулями.

— Вперед! — его крик перекрыл грохот пожара. — За царя и Отечество! За павших товарищей!

Унося тело мертвого капитана, группа из двадцати человек рванула за ним в узкий переулок, где пламя еще не добралось до ветхих деревянных домов. Где-то сзади, у причалов, раздался новый взрыв — это сдетонировали бочки с порохом, оставленные намеренно.

В воздух взлетели обломки каменной набережной, смешавшись с клубами черного дыма. Константинополь, город тысячелетних империй, горел как факел. Но самый страшный пожар еще только разгорался в сердцах тех, кто шел сейчас по его улицам с оружием в руках…

* * *

Первые лучи солнца, кроваво-красные сквозь дым пожарищ, скользнули по позолоченным куполам Айя-Софии, превращая древний храм в гигантский светильник. Маскальков стоял на разбитой пристани, его сапоги утопали в смеси пепла и морской пены. За спиной слышались торопливые шаги — бойцы грузились в шлюпки, оглядываясь на пылающий город.

— На шлюпки! Живо! — голос полковника Москалькова звучал хрипло — от копоти першило в горле.

Где-то в квартале Фенер раздалась пулеметная очередь — зуавы спешили зачистить порт от русского десанта. Их странные, пестрые силуэты мелькали среди руин, как призраки.

Полковник не двигался. Его глаза, воспаленные от дыма, были прикованы к силуэту Айя-Софии. Ветер донес обрывки турецких команд, звон сабель, истеричный плач женщин.

— Еще немного и мы бы его взяли… — пробормотал Москальков, вытирая испачканное сажей лицо. Его мундир был прожжен в нескольких местах, левая рука перевязана окровавленным платком.

Полковник медленно повернул голову. Взгляд его скользнул по разрушенной набережной, где среди обломков валялись тела — и русских солдат, и турок. Особенно много было башибузуков — их пестрые шаровары выглядели нелепо на фоне общей разрухи.

— Да. Но не сегодня, — прошептал он, сжимая кулаки. Ногти впились в ладони, но этой боли он не чувствовал.

Сзади раздался плеск весел — первая шлюпка отчалила. Капитан Остервен командовал отходом, размахивая саблей и по привычке срываясь на немецкий. Его голос, с характерным акцентом, перекрывал грохот продолжающихся взрывов:

— Schneller! Schneller! Вторая шлюпка — грузим раненых!

Полковник наконец оторвал взгляд от города. Добраться до Топкапы не удалось, и все же его люди выполнили задачу — ослабили врага, посеяли страх. Порт горел, арсеналы уничтожены, телеграфные линии перерезаны. Но цена…

— Николай остался здесь… Капитан Львов, — сказал он вслух, и слова повисли в воздухе, горькие как дым.

Остервен молча кивнул. Сами они не видели, как их товарища подвесили на крюк у угольных складов, как облили нефтью, но… Маскальков смахнул невольную слезу, но картина этой посмертной пытки все еще стояла у него перед глазами.

— Мы вернемся за всеми ними, — его голос внезапно обрел стальную твердость. — И за местью.

Последняя шлюпка ждала у причала. Елисей уже сидел на шлюпке, его лицо было бледным. Только сейчас полковник заметил, что лихой казак ранен и, несмотря на перевязку, бледен от потери крови. Маскальков спустился в шлюпку.

— Весла на воду!

Где-то в дыму, со стороны горящих складов, прозвучал одинокий выстрел. Потом второй. Полковник замер, вслушиваясь. Это была не турецкая винтовка — звук был глуше, характерный, скорее, для русской винтовки шабаринской конструкции.

— Кто-то из наших остался… — прошептал полковник.

Рука его потянулась к револьверу. Он хотел было отдать приказ о возвращении, но выстрелы более не повторялись. А шлюпка стремительно отходила от берега, и в дыму ничего нельзя было разглядеть.

Полковнику казалось, что где-то очень далеко, в лабиринте горящих улиц, продолжает звучать перестрелка, но скорее всего это был оглушительный треск все еще взрывающихся боеприпасов.

Шлюпка, где находился Маскальков, отошла последней. Впереди маячили в стелющемся дыму силуэты других шлюпки десанта, бойцы которого все-таки выполнили приказ об отходе.

Вода под шлюпкой забурлила — это матросы налегли на весла. Константинополь медленно удалялся, превращаясь в одно большое багровое пятно на горизонте. Маскальков не сводил с него глаз, пока вид на город не заслонил корпус русского корабля.

Глава 2

Зимний рассвет окрашивал шпили Берлина в кровавые тона. В королевском дворце царила неестественная тишина — даже часовые у мраморных лестниц замерли, будто предчувствуя грядущие перемены.

Фридрих Вильгельм IV стоял у стрельчатого окна кабинета, его пальцы судорожно сжимали злополучный пергамент с австрийской печатью. Запотевшее стекло отражало его изможденное лицо — три бессонные ночи оставили глубокие тени под глазами.

— Ваше величество… — генерал фон Мольтке застыл на пороге, снег с его ботфорт таял на персидском ковре. В руке он держал еще одну депешу — на этот раз с одного из пограничных постов.

Король медленно повернулся. Его взгляд упал на красную сургучную печать — тревожный знак срочности.

— Они уже перешли границу? — голос звучал глухо, будто из глубины колодца.

— Пока только разведчики, ваше величество. Но… — Мольтке сделал паузу, — наши наблюдатели заметили австрийские обозы возле Штейнау. Артиллерию.

Фридрих Вильгельм резко разжал пальцы. Пергамент упал на резной дубовый стол, рядом с бронзовой чернильницей в форме прусского орла.

— Значит, Меттерних не блефует, но я не понимаю, — прошептал он, глядя на карту, где красными нитями были обозначены возможные маршруты вторжения.

За окном завыл зимний ветер, заставляя пламя в каминном канделябре трепетать. Тени на стенах ожили, превратившись в призраков былых сражений…

* * *

Гул голосов в тронном зале напоминал отдаленный гром перед бурей. Сорок человек — генералы, министры, военные советники — стояли полукругом у массивного дубового стола, покрытого топографическими картами. В воздухе витал запах воска, кожи и тревоги.

Когда король вошел, все замолчали. Его шаги гулко раздавались под сводами, эхом отражаясь от простенков, между портретами предков. На мгновение Фридриху Вильгельму показалось, что глаза Фридриха Великого с портрета над камином следят за ним с укором.

— Господа, — его голос, обычно такой звучный, теперь звучал приглушенно, — сегодня ночью мы получили ультиматум. Австрия требует Силезию. В обмен… — он сделал паузу. — В обмен на бумажное обещание мира.

В зале взорвался гневный ропот. Военный министр фон Роон, его лицо побагровело от ярости, ударил кулаком по столу:

— Это не дипломатия, ваше величество! Это грабеж средь бела дня!

Генерал Мольтке, всегда сдержанный и расчетливый, молча подошел к карте. Его тонкая указка скользнула вдоль границы:

— Их Четвертый корпус уже в Моравской долине. Седьмой корпус форсировал Одер у Ратибора. Он поднял глаза: — Если ударить сейчас — мы сможем отсечь их от баз снабжения.

Внезапно дверь распахнулась. В зал вбежал фельдъегерь, его мундир был покрыт дорожной грязью:

— Ваше величество! Экстренное донесение из Дрездена! Саксонские войска приводятся в боевую готовность!

Король смежил веки. В голове проносились образы: прусские знамена над Веной… кровь на снегу под Лейтеном… крики раненых при Хохкирхе… И в ушах — голос отца, произнесший много лет назад: «Король должен выбирать между славой и гибелью. Третьего не дано…»

— А если мы не нападем? — спросил он, открывая глаза.

Мольтке ответил без колебаний:

— Через месяц их войска будут у Бранденбургских ворот. Через два — в этом зале.

* * *

Ледяной февральский ветер выл на Дворцовой площади, срывая с крыш острые иглы инея. Санкт-Петербург хоронил Николая I — железного императора, словно, сломавшего себе хребет на Крымской войне. Во всяком случае, треволнения оной подорвали здоровье царя, которому и шестидесяти не исполнилось.

Александр Николаевич стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как тысячи людей в черном медленно заполняют пространство перед Зимним дворцом. Их скорбь была театральной, показной — он видел это по опущенным головам, по дрожащим от холода, а не от горя, рукам, сжимающим свечи.

— Ваше величество, пора. — Граф Шувалов, начальник Третьего отделения, стоял в дверях, бледный как смерть. Его изящные пальцы нервно перебирали золотые часы на цепочке. — Процессия ждет. Гроб уже вынесли.

Александр II медленно повернулся к зеркалу. Отражение показалось ему чужим: глубокие тени под глазами, жесткая складка у рта, преждевременная седина на висках. Всего три дня назад он держал за руку умирающего отца, чувствуя, как тает в ладонях тепло, которое еще держалось в костлявой ладони. Последние слова Николая пахли выхарканной кровью и лекарствами: «Держи… держи все… как я…»

— Какая погода? — спросил новый император, надевая черную лайковую перчатку.

Ее кожа была холодной и скользкой, как трупная плоть.

— Метель, ваше величество. Ноль по Реомюру… Надо же, так радовались ранней весне и вот же…

— Много скорбящих? — осведомился новый император.

— Меньше, чем ожидали.

Шувалов солгал, и Александр это знал. Весь Петербург высыпал на улицы. Не столько из любви к покойному императору, сколько из страха перед будущим — перед ним, новым, неизвестным еще царем.

Через час карета с гербами тронулась, сопровождаемая конным конвоем из двадцати гвардейцев в парадных мундирах. Снег бил в стекла, будто картечь. Внутри пахло кожей, ладаном и чем-то еще — может быть, страхом?

Александр приоткрыл окно. Толпа стояла плотной стеной, лица бледные, глаза пустые. Кто-то завыл по-собачьи. Кто-то упал на колени, крестясь. Старуха в черном платке, по старому крестьянскому обычаю, бросила под колеса ветку ели — как покойнику.

— Закройте, ваше величество, — шепотом сказал Шувалов, его пальцы впились в поручень. В глазах графа читался настоящий ужас. — Небезопасно.

* * *

Библиотека дворца тонула в полумраке. Лишь один канделябр освещал массивный дубовый стол, заваленный картами и донесениями. Фридрих Вильгельм сидел, уставившись в пустоту, когда потайная дверь за книжным шкафом бесшумно открылась.

— Вы пришли, — король даже не повернул голову.

Человек в темном плаще, лицо которого скрывал капюшон, молча положил на стол кожаный футляр.

— От нашего человека в Тюильри, ваше величество, — прошептал он.

Фридрих Вильгельм разломил печать. Письмо было написано невидимыми чернилами — он поднес его к свече, и на листе проступили строки:

«Французский император подписал секретный договор с Австрией. 200 000 штыков готовы выступить по первому требованию Вены.»

Король сжал донесение так сильно, что бумага смялась.

— Значит, война на два фронта, — прошептал он.

— Если не на три, — таинственный гость наклонился ближе. — Русский посол сегодня три часа провел у австрийского канцлера. Наши источники в Петербурге сообщают о передвижениях войск к границе.

Фридрих Вильгельм резко встал, опрокинув тяжелое кресло.

— Черт возьми! — его крик разнесся по пустым коридорам дворца. — Они только что дрались друг с другом и вот теперь ополчились на меня! Почему⁈ Зачем⁈

Он подошел к окну, распахнул его — ледяной ветер ворвался в комнату, задувая свечи. Берлин спал внизу, мирный и беззаботный, не ведая, что его судьба, может быть, решается в эту самую минуту.

Ни обычные берлинцы, ни члены Тайного совета, ни сам король не подозревали, что все это блеф. Хитрая дипломатическая игра. Интриги разведок. Русские и не думали замиряться со своими врагами и уж точно не собирались нападать на Пруссию.

Они только хотели, чтобы Пруссия напала на Австрию.

* * *

Именно здесь Провидение отвернулось от России.

Сначала — одинокий выстрел, резкий, как удар хлыста. Потом второй. Третий. Карета дернулась, лошади встали на дыбы, форейтор рухнул в снег с расколотым черепом. Александр увидел, как боковое стекло треснуло звездой, услышал дикие крики:

— Бомба! Бомба! Спасай царя!

Но это была не бомба. Молодой человек в поношенной студенческой шинели, с горящими как угли глазами, целился из револьвера конструкции Шабарина прямо в Александра. Четвертый выстрел. Промах. Пуля просвистела у самого царского виска, оставив после себя запах серы.

— Ваше величество! Вниз! — Шувалов накрыл его своим телом, тяжелым и теплым.

Карета рванула вперед. Сзади — топот сапог, крики, еще выстрелы, потом… звенящая тишина.

Когда Александр вышел из кареты — рука предательски дрожала, но он сжал ее в кулак. Перед ним развернулась странная картина. На снегу, в лужице собственной крови, лежал тот самый студент.

Четверо жандармов держали его, как пойманного зверя. Кровь из разбитого лица окрашивала снег под щекой в нежный розовый цвет. По знаку царя, пойманного злоумышленника поставили на ноги.

— Ваше имя, юноша? — спросил Александр, удивляясь собственному спокойствию.

Голос его казался чужим и далеким.

— Владимиров, Дмитрий Дмитриевич, — ответил тот, плюя кровью на императорские ботфорты. — От имени русского народа…

Шувалов рванулся вперед, но Александр остановил его жестом. Ветер выл, снег лез в глаза, а этот мальчишка смотрел на него с такой… ненавистью? Нет, хуже — с презрением.

— Почему? — спросил император шестидесяти миллионов подданных.

Владимиров засмеялся. Это был страшный звук — как треск льда под ногами утопающего.

— Потому что вы… все вы… воры… убийцы…

Его била конвульсия, изо рта шла пена. Жандармы держали крепче, и один выдернул из-за кушака нагайку.

* * *

Рассвет застал короля в том же кресле. Перед ним на столе лежала карта, испещренная пометками. В камине догорали последние угли. Когда первые лучи солнца упали на бумагу, он наконец поднял голову. Его голос был хриплым от бессонницы.

— Господа, — сказал он, когда в зал вошли члены Тайного совета, — решение принято. Мы нападем первыми.

В зале повисла гробовая тишина. Даже старый фон Роон замер, его обычно красное лицо побледнело.

— Но не на Австрию, — король встал, его тень гигантским призраком легла на стену. Он подошел к карте, его палец ткнул в центр Саксонии: — Мы ударим по Дрездену.

Генералы переглянулись.

— Ваше величество… это… — фон Роон не мог подобрать слов.

— Гениально, — неожиданно закончил за него Мольтке. Его острый ум уже просчитывал варианты: — Захват Саксонии отрежет австрийцев от французов. Даст нам плацдарм…

— И спровоцирует весь мир против нас! — взорвался военный министр.

Король ударил кулаком по столу.

— Это единственный шанс! Пока они ждут нашего удара по Австрии, мы… — он не договорил.

В этот момент за окном зазвонили колокола берлинских церквей. Город просыпался, не зная, что через неделю эти улицы могут огласиться криками «К оружию, подданные его величества!». Фридрих Вильгельм стоял над картой, его пальцы сжимали край стола до побеления костяшек.

Где-то там, за этими бумажными границами, уже строились в боевые порядки тысячи солдат, даже не подозревая, что их участь решена в этой тихой комнате. Но отступать было поздно. Война, которую все ждали и которой все боялись, началась…

* * *

Траурная процессия продолжалась. Как будто ничего не случилось. Один я знал, что все изменилось. И навсегда. В иной версии событий на Александра II покушался Каракозов да и то только в 1866 году.

Будущему террористу сейчас всего пятнадцать, и он ходит в Пензенскую гимназию, не подозревая, что моя рука отвела петлю виселицы от его шеи. Хотя чем черт не шутит. Его двоюродный брат и ровесник Ишутин еще может сбить Каракозова с пути истинного и все повторится, но позже.

Я покосился на нового императора, втайне радуясь, что не ошибся в нем. Вот же, несмотря на только что состоявшееся покушение, Александр не испугался. Наоборот! Не стал возвращаться в карету, а идет за отцовским гробом, как простой подданный.

Шувалов и Нессельроде, что плетутся рядом с ним, трясутся, как зайцы, а император лишь неподвижно смотрит на огромный и тяжелый гроб почившего в Бозе Николая I и думает, наверное:

«Как же ты ошибался, отец. Они вовсе не боятся. Они ненавидят…»

А снег все падает и падает, засыпая следы на Садовой, где остались лишь розовые пятна и забытая студенческая фуражка. А подобранный кем-то из жандармов револьвер моей конструкции, с пятью оставшимся пулями в барабане, наверняка будет приобщен к делу.

Так что сегодня Александр хоронит не только отца. Он хоронит ту Россию, где царей когда-то боялись и боготворили. И где-то в темноте умов уже зреет мысль о новом покушении. И как знать, может следующая пуля не промахнется. Если я ее не остановлю.

Конечно, у меня сейчас и своих забот полон рот. Адмиралтейств-Совет все-таки внял моим предупреждениям об угрозе со стороны английской эскадры и вместе с Генштабом они принялись спешно готовиться к обороне. Я им кое-что подсказал.

По берегам Невской губы солдаты и простолюдины возводили оборонительные укрепления. Улицы перегораживали баррикадами. Нижние окна дворцов, департаментов и обывательских домов закладывали мешками с песком, а стекла верхних этажей — там, где они были — заклеивали, крест накрест, полосками бумаги.

И даже похороны прежнего императора не могли помешать городу готовиться к нападению. Из Константинополя поступали тревожные, но и вдохновляющие известия. Нахимов подверг турецкую столицу и флот такой бомбардировке, что османам мало не показалось.

Маскальков, командующий моим полком, совершил вылазку, в результате которой были уничтожены склады пороха, проведенная англичанами телеграфная линия и немало турецких вояк, но дворец султана, как планировалось, захватить не удалось.

Опять же, благодаря этой вылазке выяснилось, что французы продолжают активно участвовать в войне с нами. Ну кто бы сомневался. Однако я уже такого ежа засунул в панталоны Европы, что она теперь долго еще будет вертеться.

Эх, как же мне сейчас хочется быть там, в бухте Золотого Рога, и самому повести десант на султанский дворец. И не в старый Топкапы, где кроме гарема и евнухов, никого не осталось, а сразу в Долмабахче.

* * *

Рассвет над Босфором вставал кровавый. Не от солнца — от пожаров. Все небо, от Золотого Рога до Мраморного моря, заволокло черным дымом, сквозь который пробивались багровые языки пламени.

Воздух был густ от гари, пропитан запахом пороха, крови и тлеющего человеческого мяса. Русские штурмовые колонны, измотанные ночным боем, но не сломленные, уже прорвались через три бреши в древних Феодосиевых стенах. Однако настоящая битва только начиналась.

Маскальков шел во главе своего полка по узким, кривым улочкам Галаты, где каждый дом, каждая лавка, каждая кофейня превратились в смертельную ловушку. Из-за ставень сверкали мушкетные выстрелы, с плоских крыш сыпались камни и обломки черепицы, а из темных переулков выскакивали фанатики с ятаганами — обреченные, но яростные. Их крики: «Аллах акбар!» смешивались с предсмертными хрипами и командами офицеров.

И все-таки полковник был рад. Он вернулся, как и обещал. И уже не для одиночной отчаянной вылазки, а для решительного штурма, который окончательно выведет Османскую империю из войны.

— Вперед! Не останавливаться! — голос Маскалькова, обычно такой четкий и звучный, теперь хрипел от дыма и усталости.

Его команду заглушил чудовищный грохот — где-то в порту, в районе Эминеню, рванул главный пороховой склад. Взрывная волна прокатилась по городу, заставив содрогнуться даже древние стены.

На мгновение багровая вспышка осветила главную улицу, и полковник увидел бегущую толпу — не солдат, а простых горожан: греков в разорванных рубахах, армянских женщин с распущенными волосами, турок, тащивших на себе раненых. Все они смешались в едином потоке ужаса, топча друг друга в слепой панике.

— Ваше превосходительство! — сквозь дым к Маскалькову пробился Елисей, молодой казак, лицо которого было залито кровью — не своей, как он тут же пояснил. — Турки режут христиан в квартале Фенер! Наши отряды не могут пробиться — там узкие улицы, баррикады…

Полковник стиснул зубы до хруста. Это уже не была война — это была бойня, резня, безумие, против которого не было тактики. И все же ее следовало найти.

— Разделиться, — резко скомандовал он. — Первая и вторая роты — со мной. Остальные — к дворцу султана. Возьмите в осаду и ждите меня, а если я не подойду — сами отыщите там либо султана, либо его труп. Третьего не дано.

* * *

Узкие улочки Фенера, обычно такие живописные с их деревянными османскими домами и цветущими двориками, теперь представляли собой кровавый ад. Тротуары были завалены телами — не солдат, а женщин, стариков, детей.

Греческие дома горели, выбрасывая в небо искры, которые смешивались с отблесками от золотых куполов церквей. На перекрестках простые турецкие солдаты и башибузуки с дикими глазами и вымазанными пороховой копотью лицами, добивали раненых, не разбирая — христианин перед ними или мусульманин.

— Огонь! — скомандовал Маскальков.

Первые шеренги дали залп. Передние нападающие рухнули, но из-за угла высыпали новые, с печатью безумия на лицах, размахивая ятаганами и старыми мушкетами.

— Штыки! Вперед!

Стычка превратилась в кровавую рубку. Полковник лично всадил штык в огромного башибузука с седыми усами, но тот, умирая, успел схватить его за горло костлявыми пальцами. Только точный выстрел Елисея в висок спас командира.

— Спасибо, казак, — полковник откашлялся, вытирая кровь с шеи.

— Не за что, ваше превосходительство, — Елисей перезаряжал винтовку, его пальцы дрожали не от страха, а от ярости. — Только вот спасать-то уже некого…

Когда они ворвались на центральную площадь Фенера, там уже валялись сотни трупов. Посреди, у фонтана, распростертый в неестественной позе, лежал греческий священник с перерезанным горлом, все еще сжимающий в руках серебряный крест.

— Господи помилуй… — кто-то из солдат перекрестился.

Маскальков не стал креститься. Он лишь сжал эфес сабли и скомандовал:

— Дальше. К Айя-Софии. Там еще могут быть живые.

Великий храм, тысячу лет назад превращенный в мечеть, теперь стал ареной последнего отчаянного боя. У его стен, на древней площади Августеон, стояли янычары — не регулярные войска, а фанатики из старой гвардии, готовые умереть, но не сдаться. Их белые чалмы уже почернели от дыма, но глаза горели фанатичным огнем.

— Орудия! Картечь! — скомандовал полковник.

Шабаринки, с трудом втащенные по узким улочкам, ударили почти в упор. Первые ряды янычар буквально исчезли в кровавом тумане, но оставшиеся, вместо того чтобы бежать, с дикими криками бросились в контратаку.

— В штыки! За мной!

Маскальков рванул вперед, чувствуя, как пуля пробивает его рукав, оставляя на мундире кровавую полосу. В следующее мгновение он схватился с янычарским офицером — высоким черкесом с седыми усами, который бился как дьявол, размахивая кривой саблей. Удар эфесом по зубам положил конец схватке.

— В храм! Быстро!

Когда массивные бронзовые двери Айя-Софии распахнулись, оттуда хлынула толпа — не турок, христиан. Греки, армянские женщины с детьми на руках, болгарские купцы — все они кричали, плакали, целовали русские мундиры, падали на колени перед иконами, некоторые солдаты несли их перед собой.

— Спасли! Спасли! Христос воскресе! — кричали они на смеси языков.

Но полковник знал — это только начало. Где-то в городе еще гремели выстрелы. Где-то лилась кровь. И где-то, в глубине султанского дворца Долмабахче, ждал своего часа Абдул-Меджид…

Глава 3

Карета с гробом двигалась со скоростью пешехода. Я шел следом, в толпе придворных, чувствуя, как ледяной ветер проникает под новенький иголочки мундир вице-канцлера. По обе стороны процессии — сплошная стена лиц. Но что странно — ни слез, ни стонов. Лишь молчание, прерываемое скрипом полозьев по снегу.

Вдруг где-то впереди раздался женский крик:

— Освободитель! Сгинул наш батюшка!

Шувалов, что шагал рядом со мною, вздрогнул. Я мысленно усмехнулся… Освободитель? Николай? Как же… Процессия двигалась дальше. На углу Морской улицы ветер донес до меня обрывки разговора:

— Слышал, сам себя отравил из-за любовницы…

— Врешь! Англичане подкупили лейб-медика…

Видать — не только до меня, потому что краем глаза я заметил, как Александр стиснул зубы. Да, ему каждая такая сплетня — как нож в спину.

Наконец, траурный кортеж — будто черная змея, растянувшаяся на две версты — достиг Петропавловской крепости. У самых ее ворот процессию встретило неожиданное препятствие. Старый солдат в поношенном мундире, времен Отечественной войны, бросился под колеса. Крикнул:

— Батюшка! Возьми меня с собой!

Его вырвали из-под копыт лошадей, но крики долго еще раздавались сзади:

— Кому ж ты нас оставил? Кому?

Я увидел, как Александр II побледнел еще больше. Вот оно — наследство.

Февральский ветер выл в шпилях Петропавловского собора, будто сама смерть оплакивала своего верного слугу. Санкт-Петербург, словно закованный в панцирь горя и страха, хоронил Николая I.

Двенадцать гренадеров в парадной форме подняли гроб с лафета. Свинцовый. Непомерно тяжелый. Казалось, сам покойный не желал, чтобы его внесли в династическую усыпальницу.

Промозглый ветер дунул с такой силой, что сорвал парадную треуголку с одного из караульных. Толпа замерла. Тысячи людей в черном — чиновники, военные, простолюдины — стояли, не смея шелохнуться. Лишь где-то в караулке завыла собака.

Когда гроб вносили в Петропавловский собор, из толпы вырвалась женщина в черном — фрейлина, бывшая любовница покойного. Она бросилась к нему с криком:

— Прости меня, мой лев!

Ее быстро увели, но этот вопль разбудил что-то в толпе. Послышались рыдания. Кто-то запел «Со святыми упокой». Пение подхватили сотни голосов.

Внутрь пустили только семью и первых сановников Империи, включая меня. Гроб стоял у аналоя. Николай Павлович лежал в нем в парадном мундире Преображенского полка, его восковое лицо казалось спокойным, но в уголках губ застыла та же жесткая складка, что и при жизни. До меня донесся шепот Начальника Третьего отделения, графа Шувалова, поправлявшего траурную ленту:

— Даже смерть не смягчила тебя… — почувствовав мой взгляд, осекся, громко произнес, обращаясь уже к Александру, крестившемуся у иконы Богородицы. — Все готово, ваше величество.

Новый император повернулся. Его лицо было бледнее мраморных колонн. Глаза — красные от бессонницы, но сухие. Неужели не проронил ни слезинки?

— Прикажите начинать заупокойную, — голос Александра звучал глухо, но эхо подхватило его в полупустом соборе.

* * *

Александр стоял у катафалка, глядя на лицо отца. Вдруг ему показалось, что губы покойного дрогнули в усмешке.

«Даже сейчас ты издеваешься?» — мелькнула у нового императора безумная мысль.

Отпевание завершилось. Когда гроб опускали в мраморный саркофаг, раздался пушечный салют. Одно из орудий дало осечку. Потом второе. Только третье выстрелило. Дурное предзнаменование. Александр II вышел из собора. Толпа в едином порыве опустилась на колени — не понять — перед погребенным уже императором или — перед ныне царствующим?

И в этот момент где-то в толпе чей-то молодой голос отчетливо произнес:

— Ну и слава Богу, что этот сдох…

Александр вздрогнул, будто его хлестнули по лицу. Фраза оборвалась. В толпе началась возня. Кого-то лупили. Вероятно — наглеца, посмевшего порочить усопшего, но сказанное им уже повисло в морозном воздухе.

Когда императорская карета, все еще увитая траурными лентами, возвращалась в Зимний, на Дворцовой площади уже не было ни души. Лишь вороны клевали оставленные венки. Вдруг лошади шарахнулись в сторону — прямо перед ними валялся кем-то подброшенный заледеневший труп дворняги.

«Вот и вся скорбь», — подумал Александр, когда жандарм охраны, наклонившись к приоткрытой дверце кареты объяснил случившееся.

Император молчал всю дорогу. Лишь у самого дворца он неожиданно сказал сопровождавшему его Шувалову:

— Знаешь, граф, мне кажется, мы сегодня похоронили не только отца. Мы похоронили нечто большее.

Шувалов хотел что-то ответить, но в этот момент часы на колокольне пробили полдень. Один из колоколов дал трещину и издал пронзительный, почти человеческий стон.

* * *

Рассвет подкрадывался к Константинополю, как вор. Над Босфором висел густой, соленый туман, скрывая движение русских шлюпок. Вода была черной, маслянистой, лишь изредка вспыхивая отблесками первых лучей, пробивавшихся сквозь дымку.

Полковник Маскальков стоял на носу головного катера, и каждый мускул его тела был напряжен, как тетива перед выстрелом. Пальцы в белых перчатках судорожно сжимали эфес сабли — той самой, подаренной ему лично князем Меншиковым после Синопской битвы.

Гребцы, закутанные в темные бурки, работали веслами почти беззвучно. Лишь редкие всплески нарушали зловещую тишину. Впереди, на высоком берегу, высился дворец Долмабахче — ослепительно белый, с резными арками, позолоченными решетками и высокими башенками-минаретами, упиравшимися в низкое свинцовое небо.

— Готовы? — прошептал Маскальков, не отрывая глаз от дворца.

Поручик Гринев, его заместитель, молча кивнул. Лицо молодого офицера было бледным, но решительным. Он уже видел смерть под Севастополем и здесь — в Константинополе, но сейчас в его глазах читалось нечто большее — предвкушение.

Первая пуля просвистела над головами десантников, когда до берега оставалось не больше ста шагов.

— С крыши! — крикнул кто-то сзади.

Следом раздалась короткая очередь — турецкий стрелок с крыши старого здания открыл огонь из митральезы Реффи. Одна пуля ударила в борт лодки, вырвав щепку. Остальные прошли чуть выше голов пригнувшихся матросов и солдат.

— В воду! — скомандовал Маскальков, и в следующее мгновение тридцать человек бесшумно соскользнули за борт.

Ледяная вода обожгла тела, словно раскаленное железо. Кто-то сдержанно крякнул от холода, но ни один не закричал. Они плыли, держа винтовки над головой, держась в тени причальных свай.

Где-то впереди, на берегу, замерцали огоньки — зажглись факелы.

— Стража. — прошипел Гринев, плывя рядом с полковником.

Маскальков лишь стиснул зубы.

* * *

Первая шеренга русских солдат вынырнула из темноты, как призраки.

Часовые у главных ворот — двое турок в красных фесках — даже не успели вскинуть ружья. Два глухих удара, два коротких хрипа — и они рухнули на мраморные плиты, обливая их черной кровью.

— Ворота! — Маскальков рванул вперед, и группа гренадеров бросилась к тяжелым дубовым створкам.

Раздался первый удар тарана — глухой, как удар грома. Дерево треснуло.

— Еще!

Второй удар — и створки с грохотом распахнулись.

И тут из-за колонн внутреннего двора хлынули янычары. Их крики — дикие, словно нечеловеческие — смешались с залпами русских винтовок. Пули звенели о мраморные плиты, рикошетили от позолоченных решеток, выбивали снопы искр из каменных стен.

Полковник рванул вперед, увлекая за собой солдат. Он видел, как падает молодой прапорщик — пуля ударила ему прямо в грудь, и алый фонтан хлынул из его рта. Видел, как турок в зеленом халате замахивается ятаганом на раненого сержанта. Маскальков выстрелил почти в упор — враг рухнул, обливая кровью розовые плиты дворца.

Где-то в глубине дворца раздался женский крик — высокий, пронзительный. Потом еще один.

Из резных дверей выбежали перепуганные наложницы — тонкие, как тростинки, в шелковых покрывалах, расшитых золотом. Их глаза — огромные, полные ужаса — метались по сторонам.

— Не трогать! — рявкнул Маскальков.

Но один из солдат, ошалевший от боя, уже занес над ними штык. Полковник успел ударить его по руке.

— Это не враги! Всего лишь — бабы.

Турки отступали к центральному залу, стреляя на ходу. Русские преследовали их, шаг за шагом, комната за комнатой.

Золото. Море золота. Гигантские люстры, парча, инкрустированный драгоценными камнями трон. И — пустота. Султан бежал. Но в тот момент, когда Маскальков сделал шаг вперед, из-за колонн ударили три залпа.

Полковник почувствовал, как горячая струя крови потекла по виску.

— Залечь!

Бой продолжался. Где-то в глубине дворца раздался взрыв — турки что-то подорвали. Стены содрогнулись, с потолка посыпалась штукатурка.

— Ваше благородие! — Гринев схватил его за руку. — Надо отходить!

Но Маскальков уже видел их — десятки янычар, высыпавших из боковых коридоров. И тогда он понял — это ловушка. Но отступать было уже поздно…

Взрыв прогремел как удар судьбы. Казалось, само небо обрушилось на мраморные залы султанского дворца. Полковник, пригнувшись за позолоченной колонной, почувствовал, как горячая волна воздуха опалила ему лицо. Из развороченного взрывом коридора повалил едкий дым, перемешанный с клочьями парчи и обрывками человеческих тел.

— Ваше благородие! — Гринев, весь в пороховой копоти, схватил командира за рукав. — Они нас в ловушку заманили!

Маскальков резко повернул голову. Кровь из легкой раны на виске залила ему правый глаз, окрашивая мир в багровые тона. Через эту кровавую пелену он видел, как из всех дверей тронного зала хлынули янычары — десятки, сотни! Их крики сливались в один звериный рев, а ятаганы сверкали в свете горящих драпировок.

— Кругом! — прохрипел полковник, сплевывая кровь.

Гренадеры мгновенно сомкнулись в каре, спинами друг к другу. Штыки блеснули стальным частоколом. Первая волна турок налетела с диким воплем — и разбилась об эту стену. Маскальков видел, как молодой солдат Иванчук всадил штык в живот янычару, но тут же сам рухнул, сраженный выстрелом в голову.

— Берегись! — крикнул кто-то сзади.

Полковник едва успел увернуться — ятаган рассек воздух в сантиметре от его горла. Ответный выстрел из револьвера разнес голову нападавшего, как спелый арбуз.

— Ваше превосходительство! — Это был раненый в живот поручик Громов, прислонившийся к трону. — Там… сзади…

Маскальков обернулся и застыл. Через дым пробивался отряд турецких солдат в незнакомой форме — все как один рослые, с холодными глазами профессионалов.

— Гвардия султана… — прошептал Гринев. — Мевлеви…

Где-то снаружи, со стороны Босфора, донесся пушечный залп.

— Это «Тигр»! — закричал кто-то из матросов. — Наши подмогу прислали!

Но помощь была далеко, а здесь, в этом аду, оставалось не больше тридцати бойцов. Маскальков почувствовал, как что-то теплое течет по ноге — то ли кровь, то ли расплавленный воск от сбитой на пол люстры.

— Прорываемся к гарему! — скомандовал он. — Там есть выход к морю!

Собрав последние силы, горстка русских солдат рванула в узкий коридор. За ними, спотыкаясь о тела, бежал раненый Гринев, одной рукой прижимая вываливающиеся кишки, другой — стреляя на ходу.

Дворец превратился в лабиринт Минотавра. В дыму и полумраке то и дело мелькали тени — то ли своих, то ли врагов. Вдруг из бокового прохода выскочила фигура в белом — молодая наложница с ребенком на руках.

— Спасите! — закричала она по-французски.

Но в следующий миг в ее груди раскрылся алый цветок — турецкая пуля настигла беглянку. Ребенок упал на окровавленный ковер и затих.

— Вперед! Не останавливаться! — Маскальков буквально тащил своих людей, чувствуя, как силы покидают его.

И вдруг — тупик.

Они ворвались в круглый зал, весь выложенный зеркалами. Десятки отражений израненных русских солдат смотрели на них со всех сторон.

— Черт! — выругался Гринев. — Опять ловушка!

Двери захлопнулись. В зеркалах вдруг замелькали тени — из потайных дверей вышли мевлеви, медленно сжимая в руках кривые клинки.

— Так вот как… — Маскальков вытер окровавленный револьвер о мундир. — Последний бой, господа.

Турки шли без спешки, наслаждаясь моментом. Их предводитель — высокий офицер с седыми усами — что-то сказал по-турецки.

— Он предлагает сдаться, — перевел раненый в голову унтер.

— Ответь ему, — хрипло усмехнулся полковник.

Унтер, шатаясь, поднялся во весь рост и плюнул кровью в лицо турку.

В следующее мгновение зал взорвался пальбой.

Маскальков упал на спину, чувствуя, как что-то теплое разливается у него в груди. Над ним, в разбитом зеркальном потолке, отражалось небо — уже розовое от зари.

Где-то совсем близко гремели залпы — это монитор «Тигр» бил по дворцу из всех орудий.

— Ваше… превосходительство… — Гринев дополз до него, оставляя кровавый след. — Мы… мы ведь взяли… дворец…

Полковник попытался улыбнуться. Где-то зазвенели разбитые стекла — это гренадеры последними патронами отстреливались от наседавших турок.

— Да… взяли… — прошептал он.

Последнее, что увидел Маскальков — как огромное зеркало на стене треснуло, и в его осколках отразились сотни лиц — живых и мертвых.

А потом наступила тишина.

Через час, когда первые лучи солнца осветили окровавленные ступени Долмабахче, к дворцу подошел русский десант с кораблей. Они нашли всего семерых выживших — из сотни.

А на троне султана, среди осколков зеркал и трупов, лежала пробитая пулями русская фуражка с кокардой.

И больше никто и никогда не видел полковника Маскалькова…

* * *

Февральская ночь 1855 года окутала Варшаву ледяным саваном. Над Вислой стоял такой мороз, что даже фонари на Саксонской площади мерцали тускло, словно боясь привлечь внимание. Генерал-лейтенант Рамзай, командующий русским гарнизоном, стоял у окна своего кабинета в Бельведерском дворце, прислушиваясь к странной тишине. Город, обычно шумный даже ночью, затаился.

— Ваше высокопревосходительство, — адъютант вошел без стука, что было строжайше запрещено, — только что получены донесения с застав. Все патрули пропали.

Рамзай медленно повернулся. Его тень, отброшенная керосиновой лампой, гигантским пятном легла на карту Польши, висевшую на стене.

— Все?

— Все шесть, ваше превосходительство. Последний дал о себе знать два часа назад, у костела Святого Креста.

Генерал подошел к столу, где лежала серебряная табакерка — подарок императора. Открыл. Пусто. Дурной знак.

— Поднять гарнизон по тревоге. Отправить гонцов в Модлин и Брест.

— Гонцы уже отправлены, ваше превосходительство. Ни один не доехал до городской черты.

В этот момент где-то в районе Нового Света раздался первый выстрел. Одиночный. Потом второй. Затем трескучая очередь — где-то применили скорострельный карабин.

* * *

Полковник Гротен, командир 3-й стрелковой роты, строил своих людей во дворе. Солдаты, еще сонные, путались в построении. Над казармами висел желтый туман — смесь мороза и дыхания сотен людей.

— Где прапорщик Свечин? — рявкнул Гротен.

— Не вернулся с патруля, ваше высокоблагородие, — ответил фельдфебель, поправляя шапку.

Вдруг с крыши соседнего дома грянул залп. Трое солдат рухнули на окровавленный снег. Остальные в панике рассыпались.

— Засада! К оружию!

Но стрелявшие уже исчезли, словно призраки. Лишь на противоположной крыше мелькнула тень — женщина в мужском пальто, с карабином в руках.

Час спустя капитан Ярцев с двенадцатью солдатами пробивался к телеграфу через переулки Старого Города. Каждый второй дом казался пустым, но из каждого третьего раздавались выстрелы.

— Ваше благородие, вон там! — ефрейтор указал на движение у фонаря.

Ярцев повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за угла выезжает телега, нагруженная… пороховыми бочками. Человек в крестьянской одежде щелкнул кремнем.

Взрыв ослепил капитана. Когда дым рассеялся, от его отряда осталось трое раненых и горящие обломки телеграфного столба.

* * *

Рамзай слушал доклады, которые звучали как сводки с поля боя:

— Арсенал захвачен…

— Мосты через Вислу заминированы…

— Польские жандармы перешли на сторону мятежников…

Генерал подошел к окну. Город горел в десятке мест. Особенно яркое зарево было там, где располагались продовольственные склады.

— Ваше превосходительство, — вошел перепачканный сажей адъютант, — мы перехватили курьера. У него… вот это.

На столе легла прокламация: «Польша восстает. Все русские солдаты, сложившие оружие, будут отпущены с миром». Подпись: « Национальное правительство».

Рамзай рассмеялся, смехом, от которого у адъютанта побежали мурашки по спине:

— Мир? Они окружили нас как волки овец и говорят о мире?

* * *

В подвалах костела собралось человек двадцать — студенты, ремесленники, несколько женщин в трауре. Все вооружены. В центре — молодой человек с горящими глазами, известный только по фамилии — Вержбицкий.

— Русские заперты в трех районах, — он тыкал пальцем в самодельную карту, — но у них есть артиллерия у Замковой площади.

— Мы достанем пушки, — хрипло сказал седой кузнец, показывая связку гранат.

Женщина в черном, бывшая гувернантка русского генерала, разложила на алтаре бумаги:

— Вот расписание смен караулов. Вот планы казарм.

Где-то наверху зазвонили колокола — не к обедне, а тревожно, набатом. Все замерли.

— Они идут, — прошептал Вержбицкий.

* * *

Рота капитана Лихачева отступала к Замковой площади, отстреливаясь от невидимого врага. Солдаты спотыкались о баррикады из перевернутых телег и мебели. Каждые пятьдесят метров кого-то подстреливали.

— Ваше благородие, — закричал молодой солдат, — они стреляют из наших же ружей!

Лихачев понял это сразу — характерный свист пуль Минье был знаком.

«Предатели в арсенале», — мелькнула мысль.

Вдруг из подворотни выскочил мальчишка лет десяти и швырнул что-то. Капитан инстинктивно закрыл лицо руками. Взрывом ему оторвало три пальца.

— Гадина! — закричал солдат и выстрелил в ребенка.

Мальчик упал, но за ним из всех окон, из всех подворотен хлынул огонь. Последнее, что увидел Лихачев — женщину на балконе, заряжающую карабин. На ней было голубое платье, как на балу…

* * *

Первые лучи солнца осветили страшную картину. Весь центр Варшавы был в баррикадах. Над ратушей развевалось бело-красное знамя. Где-то у реки еще шла перестрелка, но русские гарнизоны были окружены в трех котлах.

В Бельведере Рамзай стоял у разбитого окна, глядя, как к дворцу подтягиваются повстанцы. Они несли огромное знамя с орлом, короной и надписью: «ЗА НАШУ И ВАШУ СВОБОДУ».

— Ваше превосходительство, — адъютант протянул ему пистолет, — приказ?

Генерал посмотрел на оружие, потом на карту. В Модлине стояли верные войска. В Бресте — еще больше. Но между ними и Варшавой — сотни верст и тысячи повстанцев.

— Готовьте белый флаг, — неожиданно сказал он. — И найдите мне того… как его… Вержбицкого.

Адъютант остолбенел. Впервые за ночь в кабинете стало слышно, как тикают карманные часы генерала, те самые, что ему вручил лично император…

Январский ветер выл над Варшавой, разнося запах гари и пороха. Город, еще вчера казавшийся мирным, превратился в ловушку. Русские гарнизоны, застигнутые врасплох, оказались рассечены, но настоящий ужас начался за пределами столицы.

Глава 4

Зима, отступившая было перед затянувшейся оттепелью, снова захватила город. Холодным мартовским вечером я торопливо шел по коридорам Зимнего дворца, пытаясь согреть озябшие руки.

Снаружи свистела метель. Сквозняки пробивались даже сквозь прочно запертые оконные рамы, воя в опустелых покоях. Дворец выглядел еще мрачнее чем в день похорон, стекла его окон покрывала изморозь, отражавшая тревожно колеблющиеся язычки свечей.

Сразу же, после погребения своего отца, Александр II отправил всю семью в Москву. От греха подальше. Туда же по большей части укатил и двор. Так что в Зимнем император оставался один, не считая слуг и охраны.

Перед дверью императорского кабинета застыли гвардейцы, казавшиеся обледеневшими истуканами. Несколько мгновений спустя дверь открылась, и войдя, я увидел императора, сидящего в кресле у окна. Его профиль выделялся на фоне окна. И казалось, что волосы самодержца тронуты серебряной пылью седины.

— Государь! — сказал я, поклонившись.

Император спокойно посмотрел на него, и выражение его лица было сосредоточенным и немного печальным.

— Что скажете, Алексей Петрович? — спросил Александр II, аккуратно касаясь пальцами хрустального бокала с вином. Голос его прозвучал ровно, но в глазах читалась глубокая озабоченность.

— К сожалению, ситуация остается сложной, ваше величество, — ответил я, сохраняя спокойствие. — Бомбардировка наших укреплений продолжается едва ли не ежедневно, неприятель стремится продавить нашу оборону.

Император тяжело вздохнул, коснувшись тыльной стороною ладони лба.

— Они хотят сломить наш дух, заставить отказаться от сопротивления, — тихо сказал он. — Но мы не можем уступить. Народ должен видеть, что власть действует решительно и смело.

К нашему разговору присоединился граф Шувалов, вошедший в комнату чуть позже. Шефу Третьего жандармского отделения тоже досталось. Лицо его выглядело усталым, щеки впалыми, темные круги вокруг глаз свидетельствовали о бессоннице последних дней.

— Город постепенно погружается в хаос, ваше величество, — сообщил он, снимая перчатки и отдавая вместе с шинелью и фуражкой лакею. — Население волнуется, провиант заканчиваются — обозы застряли в пути. Боюсь, что и солдаты теряют веру в победу.

— Тогда мы обязаны восстановить порядок любыми средствами, — твердым голосом заявил Александр II. — Зимний должен находиться в центре событий, и я лично буду руководить обороной отсюда.

Разговор в освещенном тусклым светом керосинок и проникающим сквозь высокие дворцовые окна лунным сиянием царском кабинете продолжался допоздна. И даже здесь ощущалось, что несмотря на холод, атмосфера в городе накаляется. Напряжение росло с каждым новым сообщением о действиях противника.

Наконец, поздней ночью император обратился к собравшимся советникам:

— Граф Шувалов, вы будете отвечать за поддержание внутреннего порядка и обеспечение продовольствием. Алексей Петрович, ваша задача организовать оборону Петропавловской крепости, на случай прорыва вражеских сил, и поддержать на суше действия флота. Вместе мы сможем преодолеть трудности и спасти империю.

Я коротко поклонился, чувствуя всю тяжесть ответственности, возлегшей на его плечи.

* * *

Откровенно говоря, даже я не подозревал, насколько тяжелой окажется осада Санкт-Петербурга. И мое знание истории, к сожалению, ничем не могло помочь в сложившейся ситуации.

Ход событий изменился настолько, что ничего общего с тем, что было написано в учебниках, они уже не имели. Кажется, это называется точкой бифуркации, когда исторический процесс разделяется на две линии, все дальше и дальше расходящихся во времени.

Из Константинополя приходили вроде ободряющие известия. Наши войска после длительной бомбардировки и нескольких штурмов овладели им, но все более явственное беспокойство выражала союзная Османской империи Персия и угроза нависла над нашими восточными границами.

Прусские войска осадили Дрезден. И вроде можно было бы радоваться тому, что австриякам теперь точно стало не до нас. Если бы — не восстание в Царстве Польском. Гордые и чванливые шляхтичи учинили настоящую резню не только русскому гарнизону, но и мирному русскому и вообще — православному населению.

Казалось бы, надо мчаться на выручку, иначе Польша отпадет от империи, но англичанам удалось парализовать столицу. Они заблокировали Невскую губу. Брандерами уничтожили некоторые минные заграждения.

К счастью, прорваться к городу не смогли. Кронштадт по-прежнему надежно охранял город, но англичане и подоспевшие к ним французы поливали артиллерийским огнем городские окрестности и высаживали десанты, которые грабили и убивали в округе.

Капризная питерская погода сыграла врагу на руку. Ветер дул с Финского залива, не давая образоваться паковому льду. Хуже того водяной вал, поднимая на гребне шугу — месиво из воды и мелких льдинок — захлестывал городские улицы, грозя наводнением еще не бывалой в истории Санкт-Петербурга мощи.

Следующие, после совета у императора, дни оказались тяжелыми и полными испытаний для всех горожан. Вражеская бомбардировка если и достигала цели, то в основном психологически.

Дым пожаров закрыл небо над столицей, хотя до нее самой снаряды не долетали. Корабли врага не могли подойти к берегам достаточно близко, чтобы обстреливать укрепления, а тем более — окрестные городки и села.

Стало ясно, что дело не в обстрелах. В городе действовала вражеская агентура, устраивающая поджоги. Жандармы сбились с ног, но, похоже, деятельность поджигателей была неплохо скоординирована. Кто-то активно гадил внутри города.

Ситуация усугублялась наводнением. Не спокойно было и в Зимнем. Советники предлагали разные варианты решения проблемы. Находились и те, что настаивали на переговорах с англичанами и французами.

На вторую неделю осады император вновь пригласил к себе нас с графом Шуваловым. День начинался пасмурно, солнце почти не показывалось из-за плотных облаков.

— Посмотрите, господа, — заговорил Александр II, указывая рукой на карту, разложенную на столе. — Вот линия наших укреплений. Здесь расположены основные батареи, вот здесь находятся наиболее уязвимые участки обороны.

Я внимательно изучал схему, нахмурившись и поглаживая бороду, которую просто не успевал сбривать.

— Вероятно, наше положение осложняется недостатком боеприпасов и нехваткой опытных командиров, — заметил я, изучив цифры потерь, отмеченные красным карандашом.

— Да, верно, — согласился император. — Однако есть возможность пополнить запасы снарядов и укрепить рубежи благодаря помощи дружественных государств. Давайте обсудим подробнее.

Шувалов, прислушивающийся к нашему разговора, видать, ощутил необходимость высказаться.

— Ваше императорское величество, — осторожно начал он, — возможно, нам следовало бы обратиться за поддержкой к Австрии или Пруссии? Обе эти страны проявляют сейчас интерес к союзничеству с нами и могли бы оказать нам помощь в организации обороны.

Александр задумчиво провел пальцем по карте.

— Хорошее предложение, Петр Андреевич, — пробормотал он. — Обратитесь от моего имени к Нессельроде, пусть он составит проект письма австрийскому императору Францу Иосифу I и королю Фридриху Вильгельму IV, с одинаковым предложением обсудить условия союза против Англии и Франции. Пусть знают, что Россия готова защищать свои интересы всеми доступными способами.

Советник кивнул головой, понимая важность поручения.

— Будет исполнено, ваше величество, — пообещал он.

* * *

Я возражать не стал. Это все дипломатия. Понятно, что Франц Иосиф начнет кочевряжится, требовать вывести войска из Бухареста и направить их против армии Фридриха Вильгельма, осадившего Дрезден. А Фридрих предложит ударить в тыл австриякам. И в том и в другом случае Россия вряд ли что-то выгадает.

По мне так лучше сосредоточиться на снятии осады и вплотную заняться подавлением польского бунта. Нахимовская эскадра оставила Константинополь и двинулась столице на выучку, но как скоро ей удастся добраться из Средиземного моря в Балтийское — большой вопрос. Похоже — Крымская война, которую я так надеялся сделать менее катастрофичной для России, вышла на новый виток.

Тем временем население Петербурга испытывало серьезные трудности. Продукты исчезали с рынков, цены взлетели вверх, отчаяние охватывало горожан. Были случаи, когда солдаты отказывались подчиняться приказам офицеров, невзирая на страх наказания.

Шувалов, небось, ежедневно получает доклады о беспорядках. Рабочие заводов бросают работу, окрестные крестьяне отказываются поставлять хлеб, иначе бы им пришлось отдавать семена, а что тогда сеять по весне?

Но даже в этом случае, явно не обходится без намеренного саботажа с поставками хлеба. Как это было сделано в прежней версии истории в 1916 году. Да вот только народ этого не мог знать, виня во всем власти. Собственными ушами, проходя мимо толпы возмущенных женщин, я слышал выкрики:

— Бары да чинуши нас грабят! Хлеб пропал! Дети голодают!

Сердце мое сжималось от гнева. Я понимал, что народ все меньше и меньше верит новому императору, и тот знал, что ответственность лежит именно на нем. И явившись во дворец для очередного доклада, я сообщил императору о происходящем, добавив:

— Простите, ваше величество, но дело плохо. Даже среди солдат Петропавловки растет количество случаев нарушения дисциплины. Да и среди простого люда усиливается недовольство. Если ничего не предпринять, могут начаться массовые волнения.

Александр II выслушал молча, потирая подбородок большим пальцем правой руки.

— Странно, что об этом докладываете мне именно вы, Алексей Петрович, а не граф Шувалов… Значит, настало время действовать жестко, — заключил он, вставая из кресла, кивнул адъютанту. — Пишите приказ — собрать всех высших чинов, ведающих департаментами и другими ведомствами, для проведения совещания относительно сложившегося положения дел.

Вечером того же дня состоялся чрезвычайное совещание высших должностных лиц государства. Каждый предложил свое видение выхода из кризиса, но единственным приемлемым решением оказалось использование вооруженных сил для подавления народного недовольства.

Приказ был отдан незамедлительно. Полиция начала арестовывать зачинщиков беспорядков, специальные отряды приступили к охране стратегических объектов. Генералам-губернаторам Новгорода, Твери и Москва велено направить в столицу подкрепления.

Решение вызвало негодование либеральной части столичного общества, однако большинство приветствовало инициативу правительства, надеясь на восстановление порядка. Я — тоже, радуясь тому, что Лиза не поспешила явиться в Питер, тем более — с детьми.

Все-таки у меня очень умная жена.

* * *

Ранним утром одиннадцатого марта 1855 года штормовая погода внезапно стала ясной и почти безветренной. И наши разведчики заметили приближающиеся к берегу Васильевского острова баркасы с английских и французских судов.

Береговая оборона открыла по ним огонь. Десантные шлюпки разлетались в щепки. Вражеские матросы и солдаты тонули десятками, но остальные продолжали грести к берегу. И вошли в устье реки Смоленки.

Под подсчетам разведки, всего сумело высадиться около двух тысяч морских пехотинцев, под командованием генерал-майора Чарльза Хейса. Судя по темным лицам, в основном это были зуавы и индусы. Две империи — Британская и Французская, как обычно бросили в пекло тех, кого не жалко.

Еще накануне командующий русским гарнизоном, генерал-лейтенант Дмитрий Владимирович Долгоруков, срочно созвал военное совещание. После долгих обсуждений решили спешно создать специальное подразделение для противодействия вражеским десантам. Во главе оного попросили встать опытного офицера, то есть — меня — генерал-майора и вице-канцлера Алексея Петровича Шабарина.

И вот одиннадцатого марта, под его командованием, вооружившись винтовками, пашками и шабаринками, мой спецназ выдвинулся навстречу противнику. Первое боестолкновение случилось близ Смоленского кладбища.

Вражеские стрелковые цепи открыли огонь, заставляя русских залечь между могилами. Не подозревая, что это было военной хитростью, мною задуманной. Британцы и союзники на нее купились, решив, что эта жидкая цепь — и есть то, что может выставить против них противник и с воодушевлением пошли в атаку.

— Картинно шагают, туземцы, — хмыкнул я, разглядывая вражеские шеренги в бинокль. — Выдрючили их офицеры… То-то их ждет сюрприз…

Англичанам было невдомек, что я отправил кавалерийский отряд полковника Павла Горбатого обойти их с правого фланга, а сам возглавил ударную группу спецназовцев, атаковавшую с левого. Залегшая цепь открыла намеренно беспорядочную пальбу.

Контрнаступление явно началось для врага неожиданно, заставив его растеряться. Получив удар с флангов, командиры десанта попытались перестроить свои порядки на ходу, но, видать, вверенные мне русские части действовали слишком уж, для «северных варваров», организованно и эффективно.

Шабаринки, пулеметы ПАШ, винтовки буквально выкашивали туземцев, а казачья сотня под командованием подъесаула Куренного настигала бегущих, безжалостно рубя их на скаку. В итоге, спустя сорок минут ожесточенного боя африканские и индийские туземцы вынуждены были отступить к своим баркасам.

Однако и здесь их ждал сюрприз. Посланный мною взвод перебил боевое охранение суденышек и сжег их. Отступающие были прижаты к водам залива. Бежать им было некуда. Командующие десантом офицеры, приказали своим людям сложить оружие.

Я подъехал к неровной шеренге пленных, на черных или просто смуглых лицах которых застыл неописуемый ужас. Отдельной кучкой стояли офицеры. Среди этих туземцев не было. Конечно, разве может бритт или галл доверить пусть небольшую власть, но туземцу?

Проехав вдоль шеренги пленных, я нарочито неторопливо спешился. Следом за ним покинули седла полковник Горбатов и подъесаул Куренной. Мы подошли к хмурым офицерам, которых стерегли казаки с обнаженным шашками.

Рослый худой полковник в форме Британской армии протянул мне свою шпагу, но я не стал к ней прикасаться. Кивнул своему адъютанту, поручику Мещерскому, чтобы тот принял у пленного его оружие и вообще собрал все офицерские клинки.

— Ваше имя, полковник! — обратился я к британцу на английском.

— Генри Фрэнсис Уолден, сэр! — отчеканил тот.

— Вы командовали десантом?

— Так точно!

— А где же генерал-майор Хейс?

— Генерал-майор Хейс болен, сэр!

— Струхнул значит, — произнес я по-русски и снова перешел на язык Туманного Альбиона, уже обращаясь ко всем офицерам. — Отныне вы все находитесь в плену у армии его императорского величества Александра II. Надеюсь, вы будете вести себя достойно офицерского звания. И впредь дадите зарок, нападать на Россию.

Глава 5

Апрель 1855 года

В Бельведерском дворце Варшавы, превращенном, верными правительству войсками, в крепость, генерал-лейтенант Рамзай вслух читал донесения, которые доставлялись вестовыми, чудом умудрявшимися пробираться в окруженный врагом гарнизон. После каждого лицо Эдуарда Андреевича все больше каменело.

— Люблин — гарнизон уничтожен…

— Радом — комендант повешен на балконе ратуши…

— Кельце — вырезаны все русские семьи…

— Сандомир — осада продолжается…

Адъютант вбежал с новым сообщением:

— Ваше превосходительство! Из Бреста-Литовска доставлен пакет!

— Наконец-то!

Рамзай схватил депешу. Прочитал. Побледнел. Бумага выпала из его пальцев.

— Ваше превосходительство?

— Сообщение от военного министра… — голос генерала-лейтенанта внезапно стал старческим, — «Столица все еще в опасности. Держитесь своими силам. Подкреплений в ближайшее время не будет…»

За пределами дворца загремели взрывы. Посыпался мелкий горох ружейных выстрелов. Где-то совсем близко запели: «Боже, царя храни…» и тоже началась пальба. Неужто мятежники снова пошли на приступ? И не станет ли он последним?

С боеприпасами у защитников Бельведера было туго, а с провиантом и того хуже. Хлеб и консервы давно кончились. Ели конину, забив для этого всех оставшихся лошадей. Генерал не пощадил даже своего вороного.

Рамзай выглянул в окно, вернее — в щель между сшитыми из досок щитами, ибо стекла давно были выбиты, и не поверил своим глазам. По улицам Варшавы шли регулярные русские части с развернутыми знаменами двух пехотных полков. И над столицей Царства Польского катился орудийный грохот шабаринок, трескотня пашек, винтовочных и револьверных выстрелов. Но откуда?

— Пора сдаваться, генерал!

Командир варшавского гарнизона обернулся. В дверях стоял глава польских мятежников Вержбицкий, который только что прибыл во дворец для переговоров о сдаче русского гарнизона. Стрельбу он, видимо, расценил по своему. Потому что на руке у него красовалась бело-красная повязка, а на лице сияла улыбка победителя.

Рамзай усмехнулся, взял револьвер, лежащий поверх карт и разрядил обойму в грудь мятежника и кровавого палача русского населения Польши.

Несколькими днями ранее

Капитан Артамонов проснулся от странного шума за окном. Его штаб-квартира в доме польского помещика казалась неестественно тихой. Особенно — после вчерашнего боя, когда мятежники пытались прорваться в усадьбу, занятую выведенными из Кельце остатками русских частей. Даже часы в гостиной остановились. Их циферблат был разбит пулей. Артамонов потянулся за револьвером — и в этот момент стекло окна разлетелось вдребезги.

— Ваше благородие! — в дверь ворвался денщик с лицом, забинтованным наискосок. — Они идут!

— К польским бандитам прибыло подкрепление? — деловито осведомился капитан.

— Нет… Наши!

Со двора донеслись дикие выкрики на польском и беспорядочный треск ружейных и револьверных выстрелов. Артамонов подбежал к окну. Еще неделю назад он видел в него, как при свете факелов, толпа с вилами и топорами волокла к фонарю тело русского фельдфебеля. И женщина в ночной сорочке лупила по трупу кочергой. А теперь поляки ворвались во двор, но не для того, чтобы убивать, а словно спасаясь от чего-то страшного.

— Как — наши? — удивленно переспросил капитан, торопливо натягивая сапоги. — Откуда?

— Не могу знать, ваше благородие, — денщик задыхался от радостного волнения. — Должно быть — из-под Брест-Литовска прислали подкрепления…

Раздался грохот, будто вышибали парадную дверь, но это заработали пушки. Русские пушки, осыпающие мечущихся в панике поляков шрапнелью…

Еще несколькими днями ранее

Полковник Григорьев тщательно выстраивал оборону вокруг ратуши. Его отряд в восемьсот человек действовал слаженно. Внезапность, на которую так рассчитывали мятежники, давно была утрачена. И науськанные британскими военными советниками, они перешли к тактике жесточайшего террора.

Список убитых до сих пор лежал среди бумаг полковника, но он помнил его наизусть. Семьдесят три человека. В том числе жены и дети офицеров. Прорвавшийся из-под Кельце с казаками ротмистр Волынский рассказывал страшные вещи.

Польские уланы рубили в полях беженцев, не обращая внимания на казачий разъезд, который вклинился в их ряды, стремясь защитить женщин, детей и стариков. И теперь улицы городка, где Григорьев держал оборону, были усыпаны воззваниями, нарочито написанными на двух языках — польском и русском: «Смерть москалям!». И подпись: « Народный трибунал».

— Ваше высокоблагородие, — Волынский указал на площадь, — опять они наших ведут!

Из переулка вывели связанных русских солдат — человек пятнадцать. Их гнали ударами прикладов, прикрываясь их телами, как живым щитом. Солдаты были ранены. Судя по перевязке, их взяли из госпиталя еще три дня назад, тогда как остальных сожгли вместе с самим госпиталем.

— Огонь! — скомандовал Григорьев своим офицерам. — Бой на полное истребление мятежников, господа. Пленных не брать.

Вдруг со стороны рынка раздался новый шум, ласкающий слух защитников ратуши, ибо до них донеслось громовое «Ура-а-а!».

* * *

За две недели до этого

— Поезжайте, Алексей Петрович, — сказал император. — В Петербурге мы уже управимся и без вас. Вопреки опасениям самых закоренелых скептиков, адмирал флота Нахимов сумел добраться до Финского залива. И теперь англо-французская эскадра заперта. Общее контрнаступление флотов согласовано. Супостатам придется либо умереть, либо сдаться на милость победителя… На мою милость.

Александр II улыбнулся, но хмурая складка озабоченности тут же пересекла его лоб.

— Горчаков развивает наступление, а вот из Польши приходят донесения самого тревожного свойства. Отправляйтесь, господин вице-канцлер, я готов предоставить вам столько частей и оружия, сколько позволит обстановка.

— Разрешите мне, ваше императорское величество, взять мое специальное подразделение?

— Жаль, конечно, расставаться со столь бравыми воинами, особенно перед решающей битвой за Святой Град Петров, но вы вправе от меня требовать этого.

— Тогда еще одна просьба, ваше императорское величество.

— Слушаю вас, Алексей Петрович.

— Дозвольте мне действовать по своему усмотрению, не согласовывая свои решения и действия с Генеральным штабом.

— Дозволяю. Вы заслужили такое право, господин вице-канцлер… Хотя, в случае вашего провала вся ответственность тоже ляжет на вас.

— Безусловно, ваше императорское величество. Разрешите идти?

— Ступайте, Алексей Петрович. И да благословит вас Бог!

Поклонившись самодержцу, я покинул его покои и Зимний дворец, в который вновь возвращалась жизнь. Носились лакеи, наводя лоск на императорскую резиденцию. В столицу возвращалась семья Александра II и весь двор.

Я вышел из дворца, сел в свою коляску и велел кучеру везти меня в Смольный институт, временно превращенный в базу моего полка спецназа. К середине марта в Санкт-Петербург вернулось весеннее тепло.

Пожары были потушены. Наводнение отступило. Простые горожане начали приводить город в порядок. Прекратились временные перебои с продовольствием, которые европейские газеты возвели в ранг голода, живописуя ужасы, не имевшие отношения к действительности.

Британская «Times» опубликовала целую передовицу, с фальшивыми гравюрами, на которых были изображены заваленные снегом улицы, вмерзшие в лед Невы трупы и рыскающие в подворотнях людоеды.

Вспомнив о британской прессе, я невольно вспомнил и о своем приятеле Говарде. Он ушел вместе с эскадрой Нахимова, которая, покинув Босфор, совершила рейд по островам Средиземноморья, помогая греческим и итальянским повстанцами скинуть власть британских, французских и австрийских завоевателей.

Они хотели сжечь и разорить Крым, проникнуть к Архангельску и Петропавловску-на-Камчатке, заставить нашего императора бросить столицу и бежать в Москву, а вместо этого сами оказались в ловушке в Финском заливе, да и в Средиземноморье у них отчетливо подгорало.

И всему этому Ванья был не только свидетелем, но и участником. Жаль только что его корреспонденции приходили в редакции российских газет с запозданием, но, увы, покуда депеши будут доставляться конными вестовыми, так и будет.

Хорошо, что в России действовала хотя бы одна телеграфная линия. В Европе пока с этим дело обстояло лучше, но ситуация должна измениться. Во всяком случае, я приложу к этому все усилия. Пора было подстегнуть прогресс не только и не столько в военной сфере.

Пусть первоначальным моим намерением было вывести Россию из Крымской войны с минимальными потерями, в том числе и политическими, теперь же я жаждал большего. Я хотел, чтобы моя страна стала самой могущественной державой планеты.

И не только ничего не потеряла в этой и грядущих войнах, но и приобрела новые территории. К примеру, почему бы Варшавскому договору не возникнуть на сто лет раньше? Пусть возникнет Панславянский союз, а нынешние владыки мира скукожатся до своих национальных размеров.

Маленькая тихая Австрия, относительно маленькая, но обязательно тихая Французская республика и уже совсем тихая и скромная Мелкобритания. И колоссальная, промышленно развитая, технически и научно продвинутая Российская империя. Вот моя новая цель.

Потому и замысел мой, о котором я скромно умолчал на аудиенции у императора, был чрезвычайно дерзок. Замысли его кто другой, место ему было бы в желтом доме, в палате под номером шесть, но окружающие уже начали привыкать, что Шабарин способен воплощать самые безумные планы в жизнь.

* * *

Венский воздух был густ от запаха цветущих каштанов и политических новостей. Граф Буоль, министр иностранных дел Австрийской империи, нервно постукивал перстнем по мраморному подоконнику своего кабинета в Бальхаусплац. За окном, на площади, маршировали солдаты в белых мундирах — красиво, но бесполезно против русских дивизий, стоявших у Карпатских перевалов.

— Ваше превосходительство, — секретарь осторожно положил на стол телеграмму, — русские вышли к Дунаю в районе Русе. Их авангард в сутках марша от Свиштова.

Буоль поджал губы. На столе лежала карта с аккуратно очерченными фрагментами — территориями, уже потерянными для империи. Его палец дрожал, когда он провел по линии фронта:

— Послать курьера в Петербург. Предложить… — он проглотил ком в горле, — статус-кво на условиях одна тысяча восемьсот пятьдесят третьего года.

Секретарь побледнел. Это означало признать все поражения, все жертвы напрасными. Однако взял себя и доложил:

— С вашего позволения я составлю документ и ввиду его чрезвычайной секретности сам отвезу на вокзал к моменту отправки дипломатической почты.

Граф лишь кивнул. Через час секретарь был уже на Центральном вокзале Вены Хауптбанхов. Направившись к составу компании «Imperial Regia», он нос к носу столкнулся с только что прибывшим в столицу генерал-фельдмаршалом Радецким, мрачно наблюдавшим, как на перроне грузят дипломатическую почту.

Его ординарец, молодой граф Штаремберг, как раз говорил ему:

— Ваша светлость, неужели мы действительно будем просить мира? После всего…

— После всего? — Радецкий резко повернулся, его шитый золотом мундир блеснул на весеннем солнце. — После того как русские взяли Бухарест за три дня? После того, как они вышли к Дунаю — этой голубой дороге Европы? После того как наши лучшие полки бежали от казаков, словно зайцы?

Он швырнул адъютанту под ноги пачку газет — и все с карикатурами на австрийскую армию, империю и императора лично. На одной как раз был изображен Франц Иосиф, целующий сапог Александру. И увидев личного секретаря министра иностранных дел с толстым портфелем в руках, генерал-фельдмаршал расплылся в фальшивой улыбке.

— А-а, досточтимый херр Вирхов! Вы торопитесь отправить в Московию депешу о нашей капитуляции?

Побледнев куда сильнее, чем давеча в кабинете у своего патрона, фон Вирхов увидел, как рука генерал-фельдмаршала в белой перчатке легла на золоченый эфес сабли. К счастью для молодого человека на вокзал прибыл вестовой и передал Радецкому пакет. Разорвав его тут же на перроне, генерал-фельдмаршал приложил два пальца к лакированному козырьку фуражки, прощаясь с трясущимся от страха собеседником, и тут же удалился.

Через час он входил уже в кабинет австрийского императора. И застал необычную сцену. Франц Иосиф, с яростью, несвойственной его всегда безупречным манерам, рвал в клочья какую-то бумагу и едва ли не швырял ее графу Буолю в лицо. Клочки падали на паркет, где еще утром лежал персидский ковер — теперь почему-то убранный, словно на нем оказалось кровавое пятно.

— Они называют нас предателями? — голос австрийского императора сорвался на фальцет. — После того как мы спасли их от Наполеона? А вы, граф…

Заметив в дверях генерал-фельдмаршала, Франц Иосиф осекся. На мундире Радецкого сегодня не было его многочисленных орденов и лент, словно он больше не заслуживал их носить. Обратил на это внимание и министр иностранных дел, который получил депешу, переданную из Российского посольства, уже после того, как отправил фон Вирхова на вокзал Хауптбанхов.

— Поздравляю вас, генерал-фельдмаршал, — саркастически произнес император Австрии и Венгрии. — Русские уже требуют Галицию!

Радецкий скрипнул зубами. Процедил сквозь них:

— Нет. Мы будем драться. Пусть русские узнают цену австрийской чести!

— Да⁈ — в том же тоне осведомился Франц Иосиф. — Помнится что-то подобное вы произносили и перед тем, как войска моего брата Фридриха Вильгельма взяли Дрезден, и перед тем, как позволить русским оказывать военную помощь бунтовщикам в Италии, господин вице-король Ломбардо-Венецианского королевства!.. Кстати, освежите мою память. Не вам ли мой почивший брат Николай, российский император, присвоил почетный чин генерал-фельдмаршала своей армии и сделал шефом Белорусского гусарского полка?

И в этот момент за окном ударил колокол собора Святого Стефана.

* * *

От своей первоначальной идеи — использовать брошенные британцами и французами в дельте Дуная пароходофрегаты «Миранда» и «Террибль» — я отказался. Модернизировать их для движения по рекам было конечно соблазнительно, но что дальше?

По Днепру не пройти — пороги не позволят. Идти по Дунаю, значит двигаться по заведомо враждебной территории. Да и пришлось бы бросить суда где-нибудь под Братиславой, а дальше шлепать своим ходом — с артиллерией и боеприпасами.

Сложно и не гарантирует успеха. Поэтому я решил взять в аренду пароходы, которые уже ходят по Днепру выше порогов. Погрузить на них свой полк, припасы и вооружение и дойти до Днепро-Бугского канала, а уже по нему попасть в Западный Буг и Вислу.

Именно поэтому полк спецназа, под моим командованием, срочно выдвинулся к Киеву. По прибытию, я сразу обратился к владельцам тамошних пароходных компаний, которые не слишком артачились.

Во-первых, меня поддержал генерал-губернатор Илларион Илларионович Васильчиков. Во-вторых, пароходовладельцам это было выгодно, я им предложил хорошие деньги, а в-третьих они получили возможность проявить патриотизм.

В итоге, мне удалось зафрахтовать три парохода — два принадлежали компании генерала Мальцева, а один помещику Пусловскому. Приходилось спешить, потому что положение русских гарнизонов в Варшаве и Сандомире было мягко говоря плачевным.

Разумеется, мой полк при всей его выучке, боевом опыте и самом современном вооружении не смог бы один подавить восстание. На выручку русским гарнизонам выдвинулся также 52-й Виленский пехотный полк и второй батальон 72-го пехотного Тульского полка.

И тем не менее — нам предстояло нанести удар первыми. Вряд ли поляки ожидали нападения прямо с реки, что протекала через такие важнейшие города Царства Польского, как Варшава и Краков.

Тем более, что пароходы наши военными не выглядели. Орудия на палубе были тщательно замаскированы. Солдаты и офицеры ходили в штатском. Или, как выражались в эту эпоху — в партикулярном платье.

Если бы не ждали нас впереди кровь и огонь, можно было только наслаждаться путешествием. Особенно, когда мы миновали Пинск и вошли собственно в русло канала. Мимо потянулись живописные берега, где природа была почти не тронута человеком.

Что и говорить, Днепро-Бугский канал, проходивший через самые потаенные уголки Юго-Западной Руси, в XIX столетии, олицетворял собой совершенство инженерного мастерства и красоту первозданной природы русской земли.

Как никак эта искусственная водная магистраль, протяженностью почти сто километров, соединяет две великих европейских реки — Днепр и Западный Буг, обеспечивая жизненно важное водное сообщение российских побережий Балтийского и Черного морей.

В конце XIX века, с судоверфи в польском Эльбинге в Черное море, по нему протащат пять миноносцев. И, насколько мне известно, канал продолжает функционировать и в XXI веке, связывая уже несколько государств. А в эту эпоху — внутренние районы одного.

Пароходы негромко шлепали плицами гребных колес по прохладным водам сначала Днепра, потом Припяти. Широкие и местами болотистые равнины сменялись высокими прибрежными холмами, покрытыми свежей весенней растительностью.

Сосновые боры соседствовали здесь с буковыми рощами, вербняком и осинами, а пойменные пространства поросли дикорастущим терном, орешником и ракитником. Особенно красивы были те места, где русло канала петляло среди многочисленных островов, разделенных рукавами проток.

Кусты рябины, боярышника и малины росли вдоль маленьких бухточек, на мой взгляд — идеально подходящих для рыбалки. Эх, приплыть бы сюда на лодке. Поудить окуньков или пожарить шашлычок на мангале.

Летом, небось, купаться тут самое оно. Вода удивительно чистая и прозрачная. И если бы не волна, поднимаемая гребными колесами, наверное, прямо с борта можно было бы любоваться мальками и другой речной живностью.

К сожалению, с каждым днем приближались территории Царства Польского, обильно политого русской невинной кровью. Последней дружественной гаванью стал для нас Брест-Литовск. Здесь нас снабдили топливом и провиантом.

И на борт погрузился батальон, составленный из ветеранов — отставных военных, многие из которых в молодости сражались с еще войсками Наполеона. Командира добровольцев, гусарского полковника Дементьева я пригласил остановиться в моей каюте.

Роскошнее помещения я ему все равно предложить не мог. Младшие офицеры и солдаты вообще ютились на палубе. Благо с каждым днем становилось все теплее. А вот когда у города Новы-Двур-Мазовецки наша маленькая флотилия вошла в русло Вислы, нам стало даже жарко.

Глава 6

Варшава пылала. Небо над городом было затянуто плотной пеленой дыма, сквозь которую лишь изредка пробивались лучи кроваво-красного заката. Воздух был густым, пропитанным гарью, порохом и чем-то еще — сладковатым, трупным. Я стоял на палубе парохода, опираясь на леера ограждения, и смотрел на этот ад. Мои пальцы судорожно сжимали холодный металл, а в ушах стоял гул — не то от канонады, не то от собственной крови, яростно стучавшей в висках.

— Ваше высокопревосходительство, — раздался рядом спокойный, глуховатый голос.

Я обернулся. Передо мной стоял мой соратник в этом походе, командир добровольческого батальона гусарский полковник Борис Львович Дементьев, — высокий, широкоплечий, с лицом, изборожденным шрамом от давнего сабельного удара. Его серые глаза, холодные и спокойные, как штык, смотрели на меня без страха, но с тем особым выражением, которое бывает у старых солдат перед боем.

— Готовы? — спросил я.

— Батальон построен. Ждем вашего приказа.

Я кивнул и еще раз окинул взглядом берег. Набережная Вислы была перегорожена баррикадами из перевернутых телег, мебели, бревен. За ними мелькали фигуры бунтовщиков — кто-то перезаряжал ружье, кто-то кричал что-то по-польски, размахивая саблей. Они даже стреляли по нам, но не могли попасть. Где-то в глубине города горели дома, и отсветы пламени дрожали на мокром камне мостовой.

— Пора.

Сходни грохнули о камни, и первая рота ринулась вперед. Солдаты — мои солдаты, закаленные в боях в Крыму и в Петербурге и добровольцы Дементьева, отличившиеся кто на Бородинском поле, кто на Березине, кто в заграничном походе — не шли плотным строем, как это было принято когда-то, они сразу рассыпались цепью, используя деревья и опрокинутые экипажи, все, что годилось в качестве укрытия — без суеты, без лишних криков. Только сапоги тяжело стучали по булыжнику, да слышался лязг оружия.

Пуля просвистела у самого моего уха, вонзившись в дерево позади. Потом — еще, еще… Застрочили пулеметы ПАШ, и несколько человек на баррикадах рухнули на мостовую. С пароходов ударили шабаринки. Снаряды с воем пролетали над нашими головами и разрывались в окнах домов. Перелет. Артиллеристы откорректировали огонь и разрывы взметнулись среди баррикад, выкашивая мятежников шрапнелью.

— Вперед! — крикнул я. — Не останавливаться!

Мы врассыпную передвигались по набережной, прижимаясь к стенам домов. Окна в них были выбиты, двери выломаны. Где-то в переулке плакал ребенок — высокий, тонкий звук словно прошивал тонкой нитью грохот стрельбы.

— Вашбродь, слева! — крикнул подхорунжий Семенов.

Я резко обернулся. Из-за угла выскочил молодой поляк, лет восемнадцати, с пистолетом в дрожащих руках. Его лицо было бледным, глаза — широко раскрытыми, полными ужаса и ярости. Он выстрелил. Промахнулся. Прежде чем он успел перезарядить, мой револьвер уже смотрел ему в грудь.

— Poddawać się! — крикнул я по-польски. — Сдавайся!

Это была уловка. На черта он нам сдался. Парень выронил пистолет, прошептал что-то — то ли молитву, то ли проклятие, — и бросился на меня с ножом. Выстрел прогремел почти над самым моим ухом. Поляк упал, как подкошенный. Из пробитой глазницы хлынула кровавая жижа. Семенов опустил винтарь с дымящимся стволом.

— Зря, — сказал я. — Дал бы ему по зубам, как следует, и будя с него.

— Не жалей, ваше высокоблагородие, они моего брательника молодшего подвесили, язык через горло перерезанное вытащив…

Подхорунжий был прав. Взяв первую линию баррикад, мы увидели и первых повешенных. Трупы были, мягко говоря, не свежими. Черные неузнаваемые лица. Женские груди в трупных пятнах, выглядывающие не из истлевшей, из разорванной одежды. Понятно — насиловали, прежде, чем повесить.

Что-то не припомню я таких описаний в европейских газетах. По вымышленные ужасы якобы вымирающего от голода Санкт-Петербурга они писали. Зверства янычар, уничтожавших православное население Константинополя, охотно приписывали «варварской жестокости» русских матросов. А вот польские мятежники у них были сплошь благородными борцами за свободу, насильно пичкающими пленников пирожными с кремом.

Увидев повешенных с табличками со словом «Moskal», на шеях, шабаринцы и дементьевцы осатанели. У них, что называется, планка упала. Следующую баррикаду прошли, как раскаленный нож сквозь масло. Оставляя после себя трупы. Бабы, мужики, пацанята — все, кто вышел с оружием в руках, остались на мостовой. Мирняк, понятно, не трогали, хотя мирняк в Варшаве понятие относительное.

Я приказал не отвлекаться на мелкие стычки, а прорываться через Лазенки к Бельведерскому дворцу. Где задыхался в многодневной осаде русский гарнизон. Поспеют пехотные батальоны Виленского и Тульского полков, тогда и зачистим город. А сейчас — пусть сидят по подвалам, крысы, покуда с борта наших пароходов идет, прикрывающий нашу же атаку, обстрел.

Ярость моих и дементьевских бойцов быстро сбила с панов спесь. Почуяли, что грянула расплата за творимые ими бесчинства. Понятно, что если у них есть более менее организованные части, их командиры опомнятся и сопротивление станет чуть-чуть планомерным. Плевать. Сейчас первым делом Бельведер — императорская резиденция в этом лживом предательском городе.

— Развернуть знамена! — приказал я и подумал: «Пусть наши видят, что мы идем им на выручку…»

* * *

Кровавый рассвет русского вторжения застал Вихря на чердаке полуразрушенной табачной фабрики. Сквозь выбитые окна лился сизый свет, смешиваясь с пороховым дымом, что плыл над Варшавой. Его пальцы, почерневшие от гари, механически перебирали патроны — считали те, что остались. Шесть для «Кольта». Один для себя.

Воспитанный французскими гувернерами сын помещика Вольского, Казимир после проклятого 1831 года стал невидимкой — ни шляхта, ни крестьяне не принимали того, кто выжил, когда его семья погибла. С тех пор как в шестнадцать он нашел тело сестры — не погребенное, отданное на растерзание собакам, для него не существовало будущего — только долгая месть. Он ушел в глубокое подполье, затаился. В кармане его сюртука всегда лежал томик Мицкевича с пометками на полях: «Кровь — единственные чернила, которыми стоит писать историю».

Внезапно внизу хрустнуло стекло.

— Вихрь? Это я, Янек…

Голос сорванный, детский. В проеме показалось худое лицо мальчишки лет тринадцати — связного из отряда Заливского.

— Паны командиры просят к костелу… — задыхаясь проговорил он. — Русские вешают пленных у Ратуши.

Казимир медленно поднялся, и тень от его фигуры легла на стену, словно гигантская птица.

— Сколько?

— Двенадцать. В том числе… — мальчик сглотнул, — в том числе сестра пана Замойского.

Глаза Вихря сузились. Внезапно перед ним всплыл другой день. Другие виселицы. Это было двадцать четыре года назад, в имении Вольских под Люблином. Десятилетний Казимир прятался в дубовом буфете, когда в дом ворвались солдаты. Сквозь щель он видел, как отец, бывший наполеоновский офицер, бросился к ружью. Грохот залпа. Крик матери. Потом — смеющиеся лица казаков, волочащих сестру Анну за волосы…

— Маленький барин желает посмотреть? — кто-то рванул дверцу буфета.

Он помнил все: как горячая печная заслонка обжигала ладони, как хрустела кость, когда он бил ею по лицу усатого унтера. Как потом, привязанный к седлу, смотрел на черные пятна на снегу — то ли пепел, то ли…

— Вихрь? — мальчик дернул его за рукав.

Казимир очнулся. Перед глазами все еще стояло то далекое утро, когда он нашел Анну в канаве у дороги. Без глаз. Без…

— Иди, скажи Замойскому — пусть готовит людей. Через час у ратуши.

Когда мальчик умчался, Вихрь достал из-под рубахи потертый медальон. Внутри — локон белокурых волос и миниатюра: девушка в синем платье с гитарой. Не своя сестра, и — не Замойского — которую даже свои в глаза называли Фурией, а та только смеялась. Другая женщина… Чужая и почти недоступная…

«Спой мне, Казик… Ну ту, на стихи Мицкевича…», — смеялась Эльжбета, когда им было по восемь лет. В далекую счастливую пору беззаботного детства.

Он захлопнул крышку.

Дождь стучал по крышам опустошаемой Варшавы, когда Вихрь скользнул тенью во двор особняка на улице Фрета. Здесь, в подвале за винной кладовкой, собирались последние живые командиры восстания. Казимир замер у двери, услышав женский смех — серебристый, как звон разбитого стекла.

Она здесь. Эльжбета Зайончковская была его запретной любовью. Жена Юзефа Зайончковского, командующего варшавскими баррикадными отрядами, она стояла сейчас у карты, отмечая булавками позиции русских. Ее соломенные волосы, собранные в небрежный узел, светились в тусклом свете масляной лампы.

Вихрь с трудом оторвал взгляд от них, глянул на карту. Его давно уже мертвое сердце, в котором теплился единственный огонек — любовь к чужой жене — все-таки дрогнуло, когда он увидел, как далеко продвинулись внезапно свалившиеся повстанцам на голову москали. Во всяком случае — Бельведер они скоро освободят.

А там — Вержбицкий. Впрочем, этого фанфарона Вихрь терпеть не мог. Слишком любит он красоваться перед публикой, одурманивая ее словесами о свободе, независимости, европейском выборе. Так что если русские его повесят — это к лучшему. Самого Вихря свобода и прочая демократия, волновали мало. Для него существовала только месть.

— Опоздал, Вихрь, — обронил Юзеф, не поднимая глаз от донесений.

— Зато живой, — Казимир скинул мокрый плащ, чувствуя, как Эльжбета ощупывает его быстрым взглядом.

Между ними давно висело потаенное. Той ночью, когда она пришла к нему с окровавленными руками — только что перевязывала раненых — и он, пьяный от боли и настойки, прижал ее к стене конюшни.

«Ты же знаешь, мы обречены…», — прошептала она, но не оттолкнула.

Теперь, глядя на ее пальцы с синими пятнами от пороха, Вихрь машинально коснулся шнурка на шее, где под рубахой висел отцовский перстень с сапфиром — последняя ценная вещь, уцелевшая после погрома их имения.

Массивное серебряное кольцо с выгравированным волком — гербом рода. Перед смертью отец сунул его десятилетнему Казимиру со словами: «Не для продажи. Для памяти».

С тех пор перстень грел ледяные пальцы в зимнем лесу, когда мальчик бежал от казаков, оставлял синяки на щеках русских солдат в рукопашных и однажды — в их единственную с Эльжбетой ночь — оставил царапину на ее ключице.

«Ты как этот камень, — сказала она тогда, проводя пальцем по сапфиру. — Холодный снаружи, а внутри — огонь…»

* * *

Бельведерский дворец высился перед нами, как призрак. Его когда-то белые стены были исчерчены черными подпалинами от пушечных разрывов, окна выбиты и закрыты деревянные щитами, издырявленными пулями. Со стороны главных ворот валялись тела — и русских, и поляков — ни тех, ни других некому было убрать. Вернее — некогда.

Повстанцы окружили дворец не слишком плотным кольцом. Скорее всего, заслышав канонаду со стороны реки, часть их бросилась на поддержку отрядов, защищавших набережную. Остальные остались здесь, только чтобы не выпустить «москалей» из кольца. Бунтовщики прятались за баррикадами, за поваленными деревьями, за телами пленных — наших солдат, которых поставили на колени перед строем.

— Ваше высокопревосходительство, — прошептал Дементьев, — они используют их как щит… Даже французы такого себе не позволяли.

Я стиснул зубы.

— Шабаринки! Наводи! Пулеметы — стрелять по готовности.

Артиллеристы быстро развернули легкие пушки, а пулеметчики — пашки.

— Огонь!

Грохот. Дым. Визг картечи. Стрекот пулеметов. Первый удар был ошеломляющим. Баррикады разлетались в щепки. Со стороны дворца тоже началась пальба, правда, довольно скромная. Скорее, там просто решили нас поддержать. И правильно. Потому что — мятежники, в прямом смысле, оказавшиеся меж двух огней, заметались. Ну что ж, как будет написано через сто с лишним лет вперед: «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе…»

— В атаку!

Мы ринулись вперед, стреляя на ходу. Бунтовщики отчаянно отстреливались, но наш удар был слишком стремительным. Один из них — высокий, с черной бородой — вскинул руки.

— Пардон! Пардон!

Я ударил его прикладом в лицо. Рявкнул:

— Вязать всех, кто сдается! Остальных — в расход!

Увидев, что осадное кольцо прорвано, изрядно потрепанный русский варшавский гарнизон ринулся в контратаку. Через час Бельведерский дворец был полностью освобожден. И генерал-лейтенант Эдуард Андреевич Рамзай, бледный, с перевязанной головой, вышел ко мне навстречу.

— Шабарин… Алексей Петрович! — воскликнул он. — Черт возьми, я уже думал, не выжить нам здесь…

— Русские не сдаются — вот наш девиз, — без тени улыбки сказал я.

— Как хорошо вы это сказали, — кивнул он.

Я лишь скромно пожал плечами. А он поверх моей головы глянул на дымы, поднимающиеся над деревьями парка. Потом — на ликующих бойцов, которые обнимались с освобожденными братьями по оружию.

— Надеюсь, это не все ваши молодцы?

— Нет, — сказал я. — Остальные должны сейчас брать Ратушу.

— Ваше высокопревосходительство! — обратился ко мне полковник. — Что с пленными будем делать?

Я посмотрел на них. Молодые, старые, испуганные, озлобленные, трясущиеся.

— Заприте их в подвале. Восстановим порядок, предстанут перед судом… Кстати, Эдуард Андреевич, разрешите представить вам…

Рамзай выдохнул.

— Борис! Бог мой, какими судьбами⁈

— Да вот, воспользовался любезным предложением Алексея Петровича разделить с ним каюту на пароходе.

— Так вы знакомы? — не слишком удивился я.

— Да, — кивнул генерал-лейтенант, — еще в двадцать седьмом вместе подавляли мятеж польских инсургентов.

— Как же ты здесь оказался, Эдуард Андреевич? — спросил Дементьев. — Я слыхал — ты в Финляндии!

— Высочайшей волею почившего государя императора, — кратко ответил Рамзай и счел нужным добавить: — Полагаю, Николай Павлович предвидел, что в Царстве Польском снова вспыхнут беспорядки… Надеюсь, мы еще успеем все обсудить, господа… Что будем делать с городом? Горит-с…

— Пусть хоть до утра горит, — сказал я, поглядев на зарево пожаров. — Если дождь не потушит… После отстроим. Еще краше прежнего…

И повернулся к солдатам.

— Построиться! Ничего еще не кончено!

Они встали в ряд — все. И те, кого вырвали из лап смерти и те, кто их вырвал — усталые, окровавленные, но непобежденные.

Я поднял саблю.

— За Россию-матушку!

— Ура-а! — прогремело в ответ.

— Вперед!

И мы снова двинулись в бой. Дым застилал улицы, смешиваясь с предрассветным туманом, превращая Варшаву в призрачный город. Мы шли вперед, отбивая квартал за кварталом. Мятежники отступали, но не сдавались — их выстрелы еще раздавались из-за углов, из окон, из-за груды развалин.

Последний очаг организованного сопротивления оказался у костела Святого Креста. Высокие готические шпили чернели на фоне багрового неба, а у ворот — новая баррикада, выше прежней, сложенная из церковных скамей, мраморных надгробных плит и тел убитых. За ней — человек тридцать поляков, отчаянных головорезов, готовых умереть. И убивать.

— Ваше превосходительство, — прошептал Дементьев, вытирая испачканное сажей и кровью лицо, — штурмовать в лоб — самоубийство.

Я осмотрел местность. Узкий переулок слева, разрушенная стена…

— Обходим. Через пролом.

Рота бросилась в обход, крадучись, как тени. Я шел с ними, чувствуя, как сапоги вязнут в грязи, смешанной с кровью. Ветер донес обрывки польской речи — они не ждали удара с тыла.

— Гранаты! — скомандовал я.

Раздались три глухих взрыва. Крик. Паника.

— В штыки!

Мы ворвались внутрь, как буря.

Последний бой был коротким и жестоким.

Поляк в черном сюртуке, вероятно, их командир, выстрелил мне в грудь почти в упор. Промахнулся. Пуля пробила эполет, обожгла кожу. Я не почувствовал боли — только ярость. Моя сабля рассекла ему горло. Еще один — молодой, почти мальчик — бросился на меня со штыком. Борис Львович выстрелил первым.

И вдруг… тишина. Только тяжелое дыхание, стоны раненых, треск догорающих деревянных балок.

— Конец? — хрипло спросил кто-то.

Я огляделся. Костел был разрушен. Бунтовщики — мертвы или сдались. Наши потери… Их мы сочтем и оплачем позже.

— Конец, — сказал я, откровенно говоря не слишком веря собственным словам.

Глава 7

К ратуше в Старом городе Казимир Вольский, по прозвищу Вихрь, пробрался, когда уже ничего сделать было нельзя. Именно — пробрался, пользуясь своим знанием города — его подвалов, проходных дворов и даже — сточных канав.

Пробиваться туда с оружием было бы самоубийственно. Юзеф Зайончковский первым догадался, что Варшаву взяли не регулярные русские войска, а сравнительно небольшая, хотя и отлично вооруженная и обученная группа военных. Не более полка.

Эта группа пришла по реке, откуда ее никто не ждал. Быстро смяла сопротивление отрядов, охранявших набережную, пробилась к Бельведерскому дворцу и воссоединилась с его гарнизоном. Если бы не эта наглость, у повстанцев были все шансы отстоять столицу.

Теперь об этом поздно было сожалеть. Отряды разрозненны, связи между ними нет. Казаки отлавливают мальчишек-вестовых. Находятся предатели, из варшавских обывателей, которые спасая свою шкуру, сами выдают москалям местоположение защитников города.

И не просто выдают. Стреляют в спину. Вихрь, своим волчьим чутьем, обнаруживал засаду раньше, чем открывалась пальба. Потому он и не пошел вместе с другими командирами восстания. Более того — равнодушно наблюдал издалека, как их убивают.

Юзеф, Хенрик, Яцек сложили головы понапрасну, бросившись на выручку двенадцати повстанцам, приговоренным к смертной казни через повешение каким-то русским офицером, который, видать, застукал их за расправой над русскими солдатами, оказавшимися в плену.

Ему не жалко было своих неглупых и храбрых, но недалеких соратников. Они слишком любили Польшу, чтобы добиться ее победы. Порой позволяли себе благородные, но бессмысленные жесты милосердия. А смерть Зайончковского и вовсе устраивала Казимира.

Теперь Эльжбета вдова. А значит — принадлежит ему безраздельно. В отличие от бездарно погибшего мужа, она еще способна вполне усвоить великолепную и нелегкую науку ненависти и стать боевой подругой Казимира «Вихря» Вольского.

И хотя русские не заметили, как на башне Ратуши появилась фигура одинокого стрелка, который приладил к протезу левой руки специальный кронштейн — подставку для длинноствольного «Шарпса», поделать тот все равно уже ничего не мог.

Стрелять Вихрь не стал. Трезвый расчет подсказал ему, что стоит прозвучать с колокольни хотя бы одному выстрелу, как ее тут же снесут из легких полевых орудий — знаменитых шабаринок — которые москали привезли с собой. Вынул фляжку, отхлебнул.

Рано ему еще умирать. Поэтому он лишь пил и слушал, как там, внизу, на Рыночной площади, офицер в странном зеленом с разводами мундире зачитывает приказ. Рядом, на телеге, стояли двенадцать человек с петлями на шеях.

И среди них Фурия, которая презрительно морщит аристократический нос. Вот уж кто мог бы стать ему боевой подругой, так это пани Замойская. Она не брезглива. Скорее — неразборчива. В том числе и по части утоления похоти. Однако — сердцу не прикажешь.

— … за мятеж против его императорского величества, за истребление мирного русского населения, за издевательство над военнопленными сии поругатели веры православной и богопротивные изменники приговариваются к немедленной смертной казни через повешение…

Выстрел.

Вихрь удивился. Высунулся из-за ребристого выступа кровли, венчающего башню шпиля. Зачитывающий самосочиненный приговор русский удивленно смотрел на другого москаля, который опускал руку с револьвером.

— Отставить казнь, подпоручик Громов, — негромко, но отчетливо произнес тот. — Самосуд отменяется. Все виновные в зверствах над нашими солдатами и мирными жителями получат по заслугам, но в законном порядке. Пленных увести!

Прибывшие с неизвестным офицером казаки принялись стаскивать с телеги поляков, которые не верили своему счастью. Еще бы! Они только что избежали той самой лютой смерти, к которой, ничтоже сумняшеся, приговаривали все москалей и жидов без разбора.

На зрение Вольский никогда не жаловался и сейчас отлично разглядел лицо человека, который пусть ненадолго, но спас от веревки породистую шейку этой шлюхи Замойской. Вихрь испытал нечто вроде катарсиса. Похоже, у него появилась новая цель.

Он бы пристрелил этого «добряка» немедленно, но — во-первых, после этого он может просто не успеть уйти с крыши Ратуши, во-вторых, никогда больше не увидит Эльжбету, а в-третьих, не испытает наслаждения от охоты за москалем, который должен еще пожалеть о своем милосердии.

И потому, не дожидаясь, когда Рыночную площадь перед бывшим дворцом Яблонских заполонят русские солдаты, Вольский начал медленно отползать к люку на крыше, через который он и проник в башню.

Что-то вывалилось у него из кармана и с шуршанием заскользило по черепице. Вихрь оборачиваться не стал. Обнаружат москали, что на крыше Ратуши кто-то есть, и просто не дадут ему уйти живым.

Он даже оставил свой «Шарпс» и подставку для него. Уходить нужно налегке, особенно, когда ты однорук. Нырнув в люк, Вольский замер на верхней площадке спиральной лестницы, по которой поднялся на кровлю Ратуши.

Прислушался. Тихо. По крайней мере — в здание никто пока не ворвался. Стянув сапоги, чтобы не греметь каблуками по чугунным ступеням, Вихрь быстро спустился с башни во внутренние помещения вместилища городской власти.

* * *

После того, как я остановил самосуд, на Рыночной площади установилась тишина. Город больше не стрелял. Лишь пожары все еще выбрасывали в варшавское небо клубы черного дыма, но и тот местами рассеивался. Стали слышные людские голоса. Во всяком случае, где-то вдали кричала женщина, зовя кого-то.

Рамзай подошел, хромая.

— Передали депешу по гелиографу в Петербург, — доложил он, по умолчанию признавая мое старшинство. — Ждем ответ.

Я кивнул.

— Распорядитесь, Эдуард Андреевич, чтобы собирали и хоронили убитых. Раненым — оказывали помощь. А пленных — под замок.

— Уже делается, Алексей Петрович, — откликнулся он.

— И еще, — сказал я. — У меня на пароходах передвижные полевые кухни, пусть начинают варить солдатскую кашу с тушенкой. Детей, стариков, женщин — кормить, не взирая на политические взгляды.

Генерал-лейтенант улыбнулся.

— Обязательно исполним, господин вице-канцлер. Заодно — проверим здешние лабазы на предмет спрятанного провианта.

Я посмотрел на небо, которое не назовешь чистым и безоблачным.

— Правильно, Эдуард Петрович. Распоряжайтесь. Вы теперь комендант города, — сказал я.

И повернулся к своим солдатам. Они стояли, израненные, усталые, но довольные.

— Спасибо, братцы!

— Ура-а! — отозвались они.

Шабаринцы, дементьевцы, рамзаевцы — все вперемешку. Бой окончен. И хотя сегодня мы победили, война за новую, истинно великую Россию, еще далека от завершения.

Что-то шлепнулось к моим ногам. Не граната — а что-то легкое. Я наклонился. Книжка. Пухлый томик карманного формата. Подобрал, открыл и сразу наткнулся на строчки на польском языке. На странице бурый — видимо от засохшей крови — отпечаток большого пальца. Как раз напротив строк:

'Тот, кто мстит, хотя бы раз

В зеркало взглянуть бояться должен…'

Посмотрел на Ратушу, ибо томик мог свалиться только с ее крыши. Выходит, там кто-то сидел. Стрелок? Вероятно. Стрелок, который не стал стрелять. Почему? Чего-то испугался или… отложил свой выстрел? Чутье подсказывало мне, что не прилетевшая пуля предназначалась мне. Я поманил багрового от стыда подпоручика Громова.

— Возьмите солдат и обыщите Ратушу, — приказал я. — Всех задержанных приведите ко мне.

Через час подпоручик вышел из Ратуши. За ним казаки вели нескольких гражданских. Правда, в этом городе стреляют не только военные. Я оглядел их. Затравленные взгляды, не слишком чистая одежда, темные курчавые волосы. Похоже, евреи, которым во время мятежа тоже изрядно досталось от польских националистов.

— Ваше высокопревосходительство! — принялся докладывать Громов. — Кроме этих, никого обнаружить не удалось. На башне найден карабин «Шарпс» и приспособление для стрельбы. А также — вот это…

И он протянул мне серебряную фляжку с гравировкой: «K. W. 1831».

— И что сие означает?

Подпоручик нахмурился:

— Полагаю, что это фляжка Казимира Вольского, по прозвищу Вихрь.

— Впервые слышу.

— Так называемый «народный мститель», господин генерал-лейтенант. Польский Робин Гуд…

— Он же — Зорро, — усмехнулся я.

— Виноват…

— Ничего, продолжайте…

— Эта история началась давно…

— В таком случае пойдемте присядем и пусть нам принесут квасу!

Последние слова предназначались для ушей моего адъютанта. Тот козырнул и бросился исполнять. А мы с Громовым направились к разоренному кафе, некогда принимавшему посетителей на Рыночной площади. Там, по крайней мере, были столы и стулья. Мы уселись за один из столов. Вернулся мой адъютант. Отыскал пару кружек, тщательно вытер их и наполнил квасом из бочонка, который взял в обозе.

— Продолжайте, Александр Михайлович.

— В тридцать первом я был придан казачьему эскадрону, что проводил рейд по тылам польских мятежников. И был у нас младший урядник Степанов. Лихой казак, но падкий до чужого добра. Он как-то похвастался на привале сапфировым перстнем, говорил, что раздобыл его в имении помещиков Вольских. Помнится, я даже пожурил его за мародерство, впрочем, не слишком строго. Паны с нами не церемонились. Те же старшие сыновья бывшего наполеоновского уланского капитана Вольского отличались особой жестокостью, причем — не только в отношении наших солдат, но и мирного населения. Так что когда казачки, среди которых был и Степанов, добрались до них, то, понятно, не слишком думали о христианском всепрощении… Единственным, кто выжил из Вольских, оказался младший сын пана, Казимир… У него-то младший урядник и отнял то самое кольцо… Со временем эта история бы и забылась, да вот объявился некий Вихрь, который задолго до нынешнего мятежа стал убивать наших людей… И вот однажды Степанов, который к тому времени дослужился уже до вахмистра, был найден в бане, со вспоротым животом и умирающим… Перед тем, как преставится, вахмистр успел шепнуть, что убил его Казик Вольский, он же Вихрь, который пришел за фамильным кольцом… Так что, полагаю, фляжку эту оставил как раз этот бандит.

«И книжка со стихами Мицкевича, кровавыми пятнами и пометками — тоже наверняка принадлежит ему», — подумал я.

Выходит, на крыше Ратуши сидел именно Вихрь. Вся Рыночная площадь была у него, как на ладони, но стрелять он почему-то не стал. Испугался? Вряд ли. Скорее всего выбирал себе новую жертву, чтобы продлить себе удовольствие от расправы над нею. И кто же эта цель? Подпоручик Громов? Не думаю. Скорее всего, его интересую я.

* * *

Этой ночью Вихрю, спавшему в склепе старого кладбища, приснилось, будто он гонится по горящему пшеничному полю за некой черной фигурой. Задыхаясь от дыма, Казимир настиг убегавшего, сорвал с него маску и увидел… свое собственное лицо.

Проснувшись с бешено колотившимся сердцем, мятежник долго лежал, завернувшись в полуистлевшие погребальные пелена, прислушиваясь к треску пылающего дерева. Несмотря на дожди — Варшава все еще горела. Постепенно сон снова затуманил его сознание и он увидел сестру.

— Ты устал, Казик, — говорила она, поправляя ему волосы, как в детстве.

— Еще немного, — ответил он во сне. — И отдохну.

На рассвете Вихрь проснулся с одной мыслью — сегодня он умрет. Вспомнил, как с тремя бойцами устроил засаду у костела Святого Духа. Когда грянули выстрелы, офицер в золотых эполетах упал первым. Его ординарец, мальчишка лет пятнадцати в слишком просторном для него мундире, застыл на месте, держа в дрожащих руках пистолет.

— Стреляй, щенок! — прошипел Вихрь, целясь ему между глаз.

Мальчик выронил оружие. Его лицо с голубыми глазами, круглыми от ужаса, почему-то напомнили Казимиру другое лицо — того самого унтера из 1831 года, который смеялся, глядя как его сослуживцы рвут одежду с Анны Вольской.

Щелк. Курок опустился на пустую камору.

— Беги, — неожиданно сказал Вихрь, опуская пистолет. — Пока я не передумал.

Ординарец не стал испытывать судьбу, бросился наутек. Люди Вольского изумленно переглянулись, и тот сказал:

— Не стрелять. Это приказ.

Слабость. Он так редко ее проявлял, что уже почти разучился испытывать человеческие чувства. Вчера он нашел Эльжбету, там, где ее оставил ныне покойный муженек.

— Тебе пора уходить, — сказал Вихрь, после того, как овладел ею прямо на столе, заваленном картами и донесениями. — Я узнал. Русскими командует генерал-лейтенант Шабарин и он, наверняка, знает про этот дом.

Он вдохнул запах ее тела — лаванда, пополам с порохом.

— Я дождусь возвращения Юзефа.

— Он не вернется, — произнес Вольский и хотя в глазах ее и без того уже закипали слезы, добавил. — Как и я.

— Юзеф убит? — не веря своим ушам, переспросила Эльжбета. — И ты мне ничего не сказал⁈ Повалил на стол, как последнюю курву…

— Ты не курва… И давно уже не жена Зайончковскому… И не его вдовою тебе быть… Забыла о Зосе?..

Эльжбета покачала головой, подавив рвущиеся из горла рыдания. Вихрь медленно снял с шеи шнурок с перстнем.

— Тогда возьми это.

— Я не могу…

— Не для тебя, — он сунул кольцо ей в руку. — Для ребенка. Если выживешь. Передай ей… Она в таборе, что кочует в трех верстах к западу от города.

Эльжбета взяла перстень вдруг схватила его за шею, прижавшись губами к его шраму на щеке, прошептала:

— Беги, Казик. Хотя бы ты должен выжить.

Он только усмехнулся. И теперь, вспоминая об этом, тоже. Да и хватит заниматься воспоминаниями. Пора действовать. Он поднялся. Справил малую нужду, прямиком здесь, в фамильном склепе Яблонских. Выбрался наружу.

Тяжелый апрельский туман, словно похоронный саван, окутал Вислу, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь плотную пелену. Вода реки, обычно быстрая и прозрачная, теперь казалась густой, как чернила, отражая кровавые отсветы пожаров, полыхавших в городе.

Три угрюмых пароходных силуэта, чернее самой ночи, медленно выступили из предрассветной мглы, их трубы не извергали клубы едкого дыма, смешивавшегося с туманом, потому что машины стояли. У сходней торчали часовые.

Казимир Вольский затаился на крыше полуразрушенного портового склада. Его бледные, почти бесцветные глаза сузились, наблюдая за судами. Длинные пальцы, покрытые шрамами и пороховой копотью, машинально поглаживали ствол револьвера.

Он ждал, когда из надстройки одного из пароходов появится Алексей Петрович Шабарин, гроза мятежников, создатель тех самых «шабаринок», которые черными стволами грозно смотрели в небо. И солнце, пробиваясь сквозь дым, заиграет на клинке его сабли, превращая сталь в жидкое серебро.

Теперь Вихрь был не один. Янек, бывший студент университета, в рваном мундире, сжимал в дрожащих руках старый мушкет. Его лицо, еще не знавшее бритвы, было бледным от страха, и в глазах уже не горел былой огонь фанатичной преданности делу.

— Пане Вихрь, как же я буду по ним стрелять? Ведь их там слишком много, — прошептал он, и его голос дрожал, как осиновый лист на ветру.

Казимир медленно повернул голову, его движения были плавными, как у хищника. Он сбросил с плеч пропитанный пороховым дымом сюртук, обнажив шрамы на руках — немые свидетельства множества схваток. Его голос, когда он заговорил, звучал спокойно, почти ласково, но в этой ласковости крылась смертельная опасность:

— Когда я уйду с крыши, сними часового и не дай никому безнаказанно появиться на палубе. И когда тебя схватят или… найдут, пусть при тебе будет это.

Он протянул мальчишке сложенный вчетверо листок бумаги, испачканный кровью. Янек дрожащими пальцами развернул его — пара строк, написанных неровным почерком на двух языках: «WIR PRZYJDZIE PO CIEBIE — ВИХРЬ ПРИДЕТ ЗА ВАМИ».

Студент судорожно вздохнул. Спрятал бумагу. Вольский ободряюще похлопал его по плечу и исчез в проломе в крыше. Выждав еще несколько минут, Янек прицелился в часового и спустил курок.

* * *

Когда у трапа, обливаясь кровью, рухнул часовой. Я не стал выяснять — кто стрелял. Понятно — недобитки. Сразу отдал приказ приготовиться к стрельбе. Тем более, что к набережной стали стягиваться черные фигурки мятежников, паля по расчетам шабаринок.

Первый залп пушек разорвал утро пополам. Камни мостовой взлетели в воздух, смешиваясь с осколками костей и клочьями человеческой плоти. Пригнувшись за парапетом, я увидел, как молоденький польский поручик с аккуратно подстриженными золотистыми усами падает на колени, его изящные руки тщетно пытаются удержать вываливающиеся кишки. Лицо офицерика выражало не столько боль, сколько удивление — как будто он не мог поверить, что это происходит с ним. Так тебе и надо, недоумок.

Дымовая завеса дала нам минут пять, чтобы перезарядить шабаринки и дать новый залп. Он отбросил нападающих обратно к развалинам. И они сразу угомонились. Однако, изучив накануне план канализационных стоков Варшавы, я понимал, что это еще не все.

Вихрь или кто-нибудь другой, наверняка, ведет сейчас своих людей через эти вонючие тоннели, позволяющие выбраться непосредственно к Висле. Скорее всего этот «народный мститель» изучил их еще мальчишкой, когда бегал от жандармских патрулей.

И теперь вонь нечистот, теплая и липкая, доходящая до колен, смешивается для него с запахом крови и пороха, создавая тошнотворную смесь, очень похожую на его нечистую душу.

Это не просто игра моего воображения. Вчера мне принесли папку с делом Казимира Вольского, взятую в сейфе Третьего отделения. Несгораемый шкаф, производства швейцарской фирмы, бунтовщики почему-то взломать не смогли.

Вот и уцелела сага о младшем сыне уланского капитана Вольского. В другое время и в другом месте — это было бы презанятное чтиво. Вроде — детективчика на ночь, но я читал его не для развлечения. Мне нужно было понять логику действий человека, начавшего на меня охоту.

От развалин склада казаки привели контуженного студентика, того самого, что подстрелил часового. При нем оказалась бумага с надписью на двух языках, в которой Вихрь обещал прийти за нами. Читай — за мною. Так что сомнений в том, что утренняя атака организована именно Вольским, не осталось. Ну что ж, варшавский Зорро, давай!

— Подпоручик, держите под прицелом канализационные трубы, там где они впадают в реку, — приказал я. — Стрелять на поражение. Никаких пленных.

Громов откозырял и принялся отдавать команды. Добровольцы и мои казаки открыли пальбу почти сразу, потому что мятежники полезли из канализации, как крысы. И примерно — в тех же количествах. Я тоже присоединился к их отстрелу.

Они приставили к парапету лестниц и полезли на набережную. И все смешалось в кровавом хаосе. Вскоре я увидел поляка, который бился как демон. Его револьверы, которые он выдергивал левой рукой из-за пазухи один за другим, стреляли без остановки. Потом отшвырнул последний и выхватил саблю.

Я увидел, как он одним ударом рассек двух моих людей. Его клинок вспорол первого от ключицы до живота и вошел во второго, как в масло. Мразь, конечно, но ловок. Подпоручик Громов кинулся раненым на помощь. Попытался выстрелить в поляка, но его револьвер дал осечку.

Тогда Александр Михайлович тоже выхватил шашку, но я ему крикнул:

— Оставьте Вихря мне, подпоручик.

Я угадал. Калека, у которого вместо правой был протез, коротко глянул на меня и жестокая усмешка скользнула по его обветренным губам. Он опустил саблю, окинул взглядом небо, в котором сияло сквозь дым восходящее солнце.

Прощался с этим светом, что ли?

Самое время. Ведь игра проиграна. Перед ним его последний враг, генерал-лейтенант Шабарин, в мундире покрытом пылью и кровью, который только что отдавал приказы, и голос его, хриплый от усталости, все же звучал четко и властно.

— Ну давай, Вихрь, — сказал я. — Дерись, кровопийца! Или устал?.. Ну так я могу и подождать. Дать тебе роздыху… Зазорно убивать ослабевшего врага. Ведь ты враг, Вольский! Думаешь — мстишь за убитого отца и братьев, за изнасилованную сестру… А ведь отец твой и братья тоже многих убили, сожгли живьем, изнасиловали… А сестра… Выкалывала пленным глаза, чтобы они не пялились на ее несравненную красоту… Думаешь, такое прощается?

— До следующего раза, Шабарин, — процедил Вихрь, и его губы растянулись в улыбке, больше похожей на оскал.

Я и глазом не успел моргнуть, как он отшвырнул саблю и перемахнул через парапет. Солдаты и казаки кинулись стрелять, но воды холодной апрельской Вислы уже сомкнулись у него над головой.

— Отставить стрельбу! — приказал я.

Громов подошел ко мне. Спросил:

— Полагаете, ваше высокоблагородие, что он утонул?

— Такие не тонут, — хмыкнул я. — Я ознакомился с его делом, взятом в жандармерии… Народный мститель говорите… Да нет… Ни поляки, ни сама Польша его не интересуют. И даже месть за гибель родных для него всего лишь красивая поза… Вихрь рискуют жизнью, потому что любуется собой… Он как мифический Нарцисс, только — кровавый… Вот потому и не хочет умирать… Предпочитает оставаться живой легендой…

Громовое «Ура!», начавшееся где-то на главном почтовом тракте, катилось по улицам Варшавы, под свист флейт и рокот барабанов.

— Что это, господин генерал-лейтенант? — удивился Громов.

Я улыбнулся.

— Это идет подкрепление — Виленский и Тульский пехотные полки.

Глава 8

Небо над столицей было свинцовым, тяжелым, будто придавленным дымом недавних пожаров. Но даже сквозь эту серую пелену пробивалось весеннее солнце, отражаясь всусальном золоте шпилей и куполов. Город дышал — глубоко, с хрипотцой, как раненый зверь, что уже чувствует — рана затянется.

Я стоял на палубе «Святого Николая», глядя на приближающуюся пристань. Позади остался путь от берегов покоренной Польши к Финскому заливу, полуразрушенные вражеской бомбардировкой форты и израненные, но не побежденные корабли Балтийской эскадры на Кронштадтском рейде, прогнавшие врага.

Над ними реяли Андреевские флаги, выцветшие от порохового дыма, но гордые. Меня удивляло, что их так мало. И еще, я не увидел ни одного корабля из эскадры адмирала флота Нахимова, Павла Степановича. Может их отвели к финским берегам, к гавани Гельсингфорса?

— Ваше высокопревосходительство, — тихо сказал капитан Верещагин, — уже не вас ли так встречают?

Я покачал головой — вряд ли. Да, на набережной выстроились гвардейцы в парадных мундирах, а за ними толпился народ. Вот только я не настолько самонадеян, чтобы думать, что это как-то связано с моим прибытием. Я же не царь и даже не великий князь.

Да и торжественность встречи, как-то мало вязалась с черными траурными лентами на знаменах. Хотя, в лентах как раз нет ничего странного? Польский мятеж подавлен, англичане и французы отброшены от питерских берегов, но цена… Да, цена оказалась высокой.

По моему приказу, тела убитых, зверски замученных, повешенных и наскоро прикопанных мятежниками, свезли со всех городов и поселков Царства Польского. И перед погребением они были выставлены в открытых гробах на самых просторных площадях Варшавы.

Особым указом коменданта польской столицы генерала-лейтенанта Рамзая, всем ее жителям было вменено полюбоваться на дело рук своих, так называемых освободителей. Если удавалось опознать останки, то рядом с гробом выставлялась табличка с именем усопшего.

Да, зрелище было страшное, не говоря уже — о запахе, но мне хотелось, чтобы поляки видели какова подлинная цена их, так называемой независимости. Да и репортеры местных и иностранных газет получили возможность убедиться в истинных итогах мятежа.

Европейская «свободная» пресса, скорее всего, промолчит, но сообщения о «выставке мертвых», как это уже окрестила народная молва, все равно облетят мир. Для этого я загрузил оптический телеграф, связывающий Варшаву с Санкт-Петербургом, по полной.

Сходни с глухим стуком ударились о настил причала. Я сошел на берег первым. Сапоги втоптали в грязь обгоревший газетный лист — следствие недавних пожаров. Ветер над Невой все еще разносил запахи гари, но пахло и смолой и свежераспиленными досками.

— Генерал-лейтенант Шабарин! — окликнул менязвонкий голос.

На причал выехал мальчишка-вестовой, едва державшийся от усталости в седле. Лицо его пылало румянцем.

— Ваше высокопревосходительство, государь император ожидает вас в Зимнем!

Я усмехнулся. Александр Николаевич, конечно, не терпитпромедлений.

— Передайте его императорскому величеству, что явлюсь, как только приведу себя в должный вид.

Вестовой кивнул и рванул поводья, но я придержал его за стремя.

— Пленных много? — спросил тихо.

Глаза мальчишки блеснули.

— Хватает… В Петропавловской они… Ждут решения участи.

Я отпустил его. Пленные. Французы, англичане, а теперь еще и поляки в трюме «Святого Николая»… Сколько их уже теперь гниет в казематах? А сколько еще будет гнить? И ведь — за дело. Не поднимай меча на наше Отечество.

— Алексей Петрович! — громовой голос заставил меня обернуться.

По набережной, расталкивая толпу, шел богатырского сложения мужчина в мундире лейб-гвардии Преображенского полка. Майор Дмитрий Леонидович Хрущев, некогда капитан в моем полку, а ныне служащий в столичном гарнизоне. Его лицо, обычно румяное, сейчас было землистым, под глазами — синие тени. Досталось им тут.

— Черт возьми, наконец-то! — Он схватил меня в объятия, и я почувствовал, как дрожат от радости его руки. — Думал, тебя ухайдокали тебя проклятые паны!

— Не так-то это просто сделать, — усмехнулся я, хлопнувего по плечу. — Они еще пожалеют, что на свет родились.

Хрущев отстранился, осмотрел меня с ног до головы.

— Ты видел город? — спросил он тихо.

Я кивнул. Видел. Полуразрушенные дома окраин, обугленные стены, пустые глазницы выбитых окон. Прорехи в толстенных стенах островных фортов и Кронштадта. Что и говорит, британские и галльские бомбардиры постарались на славу.

— Отстроим, — пробормотал я.

— Отстроим, — согласился он. — Но сначала… Сначала надо похоронить убитых.

Он обернулся и показал в сторону площади перед Адмиралтейством. Там уже высились гробы, покрытые знаменами. Рядышком — скромные деревянные кресты. Моряки, солдаты, ополченцы… и горожане, не успевшие уйтиот огня. Между гробами ходили священники, размахивая кадилами.

— Когда погребение? — спросил я.

— К вечеру. Сам государь изволит присутствовать.

Я кивнул. Значит, вечером и оплачем. А сегодня… Сегодня еще полно дел. Вряд ли император приказывает предстать перед ним только лишь потому, что соскучился по нашим с ним беседам.

— Пойдем, — Хрущев потянул меня за рукав. — У меня коляска. Подброшу тебя до твоей квартиры.

Я пошел за ним, как вдруг земля дрогнула под ногами. Нет, не земля — воздух. Где-то вдали, со стороны Невы, грянул залп. Потом еще один. Обстрел или уже салют?

— Это в честь твоего прибытия, герой, — усмехнулся Дмитрий. — Комендант Петропавловки салютует.

* * *

Тьма над Тирренским морем была не просто отсутствием света — она была густой, как чернила, вылитые из исполинской склянки, вязкие и плотные, словно смола. Она обволакивала русские пароходофрегаты, скрывая их силуэты.Лишь фонари на клотиках мачт мерцали тускло, будто светляки, попавшие в паутину.

Капитан Бутаков стоял на мостике «Владимира», его пальцы сжимали бесполезный в темноте бинокль, а в груди бушевало знакомое, почти забытое чувство — то самое, что он впервые испытал под Синопом, когда турецкие ядра крушили борта его фрегата.

Ветер свистел в снастях, разнося запах угля и масла, смешанный с соленым дыханием моря. Где-то внизу, в машинном отделении, глухо гудели котлы, а винт содрогался, разрезая воду, словно нож, вспарывающий плотную ткань.

— Где «Орел»? — спросил Бутаков, и его голос, обычно громкий, сейчас звучал приглушенно, словно боялся разорвать эту зыбкую завесу темноты.

Штурман Бережной, худой, как жердь, с лицом, изборожденным морщинами, прильнул к окуляру подзорной трубы.

— В полумиле по правому борту, — ответил он, не отрываясь от стекла. — Держит строй. Но…

— Но что?

— Кажется, у них проблемы с машиной. Дым из трубы идет неровно.

Бутаков стиснул зубы. Если «Орел» замедлит ход — они пропали. Французские дозорные корветы рыскали вдоль побережья, как голодные псы, и едва их капитаны поймут, что русские пароходофрегаты теряют ход, с радостью кинутся в погоню.

Что ни говори, а машины покуда уступают парусам, пусть и не слишком зависят от ветра.

Внизу, в трюме «Владимира», царила лихорадочная деятельность. Матросы, обливаясь потом, перетаскивали тяжелые ящики с маркировкой «С.-Пб. Арсенал. 1846». Под брезентом, пахнущим дегтем и пенькой, лежали не просто грузы — там была надежда целого народа.

— Осторожнее, черти! — рявкнул боцман Тарасов, здоровенный детина с лицом, изуродованным оспой. — Если уроните этот ящик — всем нам крышка!

Винтовки, револьверы, патроны, гранаты — все это должно было попасть в руки итальянских повстанцев, которые уже неделю сражались в горах Пьемонта против французских штыков и австрийских пушек. А еще — два разобранных полевых орудия, спрятанных под тюками с мукой.

— Капитан говорит, до берега три часа хода, — прошептал молодой матрос Петька, вытирая пот со лба.

— Молчи, сопляк, — буркнул старый артельщик Сидорович и добавил суеверно. — У моря тоже есть уши…

Тем временем на борту «Орла» капитан Рязанов, высокий, сухопарый, с пронзительными серыми глазами, курил трубку, стоя на корме. Дым, густой и сладковатый, смешивался с морским туманом. Он знал, что его машина работает на пределе — старый пароход, построенный еще в Англии, давно нуждался в ремонте.

— Если эта проклятая железяка встанет… — начал было механик Звягин, но Рязанов резко оборвал его:

— Я тебе встану! Потеряем ход и… Со святыми упокой.

Где-то вдали, на горизонте, мелькнул огонек. То ли рыбацкий фонарь, то ли…

— Французский дозорный, — прошептал лейтенант Седов.

Рязанов медленно вынул трубку изо рта. И произнес фразу, две части которой исключали друг друга.

— Боевая тревога. Тихо.

Гул орудийных залпов прорезал тишину, заполнив воздух оглушительным ревом. Черные клубы дыма клубились над поверхностью моря, застилая горизонт плотной завесой. Волны вздымались высокими гребнями, оставляя на воде маслянистые следы разрывов снарядов.

Море превратилось в арену смертельной игры, где каждая секунда стоила жизни десятков моряков. Корабли французского отряда двигались решительно, намереваясь захватить поврежденный «Орел». Ядра падали на палубу российского пароходофрегата, разбивая деревянную надстройку и раня матросов. Экипаж отчаянно отбивался, укрываясь за стальными щитами шабаринок и открывая по неприятелю ответный огонь.

Увидев в каком плачевном положении оказался экипаж «Орла», капитан Бутаков понял, что не может бросить его в беде. Тяжело вздохнув, он отдал приказ развернуть «Владимир» и сблизиться с боевым кораблем противника. Несколько минут спустя его орудия открыли шквальный огонь по ближайшему французскому корвету, вынуждая врага отступить.

— Товарищи! Стойте крепко! Мы вас прикроем! — закричал Бутаков в жестяную трубу мегафона, словно он могперекричать грохот орудий и гром разрывов.

Главное, что его услышали моряки «Владимира» и ответили дружными криками одобрения, ведь русские своих не бросают. Понимая, что деваться ему некуда, экипаж «Орла» старался исправить повреждения, продолжая вести огонь по вражеским судам.

Французы усилили огонь. Четыре корвета попытались взять русские корабли в огненное кольцо, поливая их свинцовым дождем. Море бурлило от разрывов снарядов, которые не достигали цели. На волнах покачивались обломки и тела свалившихся за борт убитых матросов.

Командир «Владимира» внимательно наблюдал за ходом боя, оценивая каждую возможность спасти и свой корабль и «Орел», положение которого с каждой минутой становилось все хуже. Обстановка накалялась, но и французам столь яростный отпор пришелся явно не по вкусу.

Раздался сильный взрыв — один из снарядов шабаринкиугодил точно мостик управления одного из вражеских корветов. Судя по очертаниям, это был «Эспадон». Разрушительная сила взрыва, похоже, уничтожила механизм штурвала.

Огненное кольцо оказалось разорванным. Стрельба со стороны французов прекратилась. Другой корвет, «Рейнау», пошел на сближение с «Эспадоном», видимо, для того, чтобы взять его на буксир. «Гебриде» и «Эгль» взялись их прикрывать.

А Бутаков отдал приказ «Владимир» идти на сближение с поврежденным «Орлом».

* * *

Хрущев не только отвез меня на мою питерскую квартиру, но и подождал, покуда я вымоюсь и переоденусь. К счастью, мой парадный генерал-лейтенантский мундир оставался в столице. И сейчас оказался весьма кстати.

Через полчаса мы с майором подъехали к Дворцовой площади. Он вместе со мною вышел из коляски и пошел рядом, тяжело опираясь на трость — старую рана, полученная им еще на Альме, давала о себе знать.

Дворцовая встретила нас грохотом барабанов и мерным шагом гвардейцев. Солнце, пробившись сквозь облака, осветило фасад Зимнего дворца, и на мгновение мне показалось, будто он весь покрыт тонким слоем золота — будто сам город, израненный, но не побежденный, бросал вызов судьбе.

— Ты слышал, что творится в министерствах? — пробормотал Хрущев, кивнув в сторону здания Главного штаба. — Все носятся как угорелые. Одни кричат, что надо мстить англичанам, другие — что хватит крови, пора мириться. А государь… — он замолчал, словно боясь сказать лишнее.

— А государь что? — прищурился я.

— Ждет тебя, — уклончиво ответил он.

Охрана пропустила меня внутрь дворца, а майора оставила снаружи. В Зимнем пахло воском, ладаном и холодным камнем. Шаги мои эхом разносились по длинным коридорам. Лакеи в ливреях замерли, как статуи, но я видел, их глаза с любопытством провожают меня.

— Господин вице-канцлер! — окликнул меня, выйдя из-за колонны высокий сухопарый мужчина в мундире дипломатического ведомства.

Это был граф Нессельроде, канцлер Российской империи, и мой прямой начальник. Его лицо, обычно непроницаемое, сегодня выдавало тревогу.

— Наконец-то. Император в бешенстве из-за вашей задержки.

— Я явился, как только смог, ваше сиятельство, — сухо ответил я.

— Вы еще скажите, что государь может и подождать, — ядовито прошипел он.

Он попытался даже схватить меня за локоть и потащитьчерез анфиладу залов, но я стряхнул его старческие пальцы. Нессельроде скрипнул зубами. За приотворенными тяжелыми дверями Тронного зала уже слышались голоса — громкие, резкие. Спорили.

— Кто это там? — осведомился я.

— Лучшие люди государства, — высокомерно отозвался министр иностранных дел. — Горчаков, Меншиков. Великий князь Константин Николаевич пожаловали-с. Решают, что делать с пленными.

Двери распахнулись. Тронный зал был залит солнечным светом. На возвышении, в кресле с золочеными орлами, сидел Александр II. Еще более постаревший с момента нашей последней с ним встречи, с глубокими складками у рта.

Рядом — его брат, Константин Николаевич, с лицом мрачным, как туча. У окна, опершись на трость, стоял старый князь Горчаков, а у карты Европы — светлейший князьМеншиков, который, жестикулируя, что-то доказывал.

Разговор оборвался, когда я вошел.

— Ваше императорское величество, — я склонил голову.

— Шабарин, — голос государя был тихим, но в нем чувствовалась твердость стали. — Наконец-то…

Я поднял глаза. Александр встал, медленно спустился со ступеней. Его тень, длинная и узкая, легла на паркет.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал?

— Догадываюсь, — ответил я. — Пленные.

— Пленные, — повторил он. — Тысяча двести человек. Англичане, французы, а теперь еще и поляки. Меншиков предлагает казнить каждого десятого. Горчаков — обменять. А я… — он замолчал, глядя куда-то поверх моей головы. — Я хочу услышать твой совет.

Тишина повисла тяжелым пологом. Я чувствовал, как на меня смотрят все присутствующие.

— Казнить — значит разжечь войну еще сильнее, — начал я осторожно. — Обменять — показать слабость.

— Так что же? — в голосе императора прозвучало раздражение.

Я глубоко вдохнул.

— Отправить их на работы. В Сибирь. Пора за нее браться всерьез. Пусть строят дороги, мосты, города… Пусть каждый из них, вспоминая Россию, думает не о виселице, а о том, как он ковал ее мощь.

Александр замер. Потом медленно кивнул.

— Жестоко. Но… мудро.

— Ваше величество! — взорвался Меншиков. — Это же враги! Они сожгли половину Кронштадта! Они потопили в крови Царство Польское.

— И мы потопили их корабли, и убили тех, кто оказал нам сопротивление, — холодно сказал я. — Месть — удел слабых. Пусть Европа и весь мир видят не только силу нашего государя, но и его милосердие, которое, как известно, есть доброта и мудрость.

И я поклонился самодержцу, стараясь скрыть улыбку. Император поднял руку, пресекая спор.

— Решено. Пленных — в Сибирь. — Он повернулся ко мне. — А тебя, Алексей Петрович, я назначаю главой Особого комитета по восстановлению всего, что было разрушено в этой войне.

Я едва сдержал возглас изумления. Что это… повышение? Или — наоборот? Во всяком случае — огромная ответственность и великая власть, если подойти с умом.

— Благодарю, ваше императорское величество.

— Не благодари, — он вдруг устало улыбнулся. — Это не подарок. Скорее — еще одно испытание.

За окном снова грянул салют. Где-то в городе запели «Боже, Царя храни». И когда головы Нессельроде, Горчакова, Меншикова и великого князя невольно обратились к окну, Александр II подошел ко мне вплотную.

— После совещания прошу задержаться, Алексей Петрович, — тихо сказал он. — У меня для вас будет еще одно задание чрезвычайной важности.

* * *

На рассвете туман рассеялся, словно по мановению руки невидимого великана, открывая скалистый берег, изрезанный бухтами. Италия.

— Вижу сигнал! — крикнул сигнальщик с марса.

На одном из утесов вспыхнул огонь — три короткие вспышки, две длинные. Пароль.

Бутаков приказал дать ответ — два выстрела из фальконета. Грохот разнесся по бухте, заставив чаек взметнуться в небо с пронзительными криками.

Через полчаса к «Владимиру» подошли лодки. В первой стоял высокий мужчина в поношенном зеленом мундире — Карло Бианки, один из лидеров восстания. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском.

— Вы опоздали на три дня, — сказал он по-французски, но в его голосе была не злость, а отчаянная надежда.

Бутаков усмехнулся.

— Зато мы привезли не только оружие, но и инструкторов.

Из трюма поднялись русские горные егеря — закаленные в боях ветераны Кавказа и Крыма. Их командир, майор Кожин, коренастый, с лицом словно высеченным из гранита, пожал руку Бианки.

— Сколько людей у вас?

— Тысяча. Может, две. Но у французов — пушки и кавалерия.

Кожин хмыкнул.

— Пушки и у вас теперь будут.

Капитан «Владимира» отдал приказ и работа закипела. Ящики с винтовками передавали по цепочке, пушки спускали на канатах. Итальянские повстанцы, худые, изможденные, но с горящими глазами, хватали оружие, словно это было сокровище.

— Скорее! — кричал Бианки. — Французы могут появиться в любой момент!

И в этот момент с моря донесся гудок — протяжный, зловещий. Это русский пароходофрегат «Орел» предупреждал о появлении противника.

— Корабль! — закричал сигнальщик.

Бутаков схватил подзорную трубу. На горизонте вырисовывался силуэт — трехмачтовый корвет под французским флагом.

— Боевая тревога! — рявкнул он. — Сигнальщик, передать на «Орел» приказ — приготовиться к бою!

На палубе «Владимира» загремели ботинки матросов, перетаскивающих зарядные ящики. Артиллеристы срывали брезент с орудий.

— Капитан! — Бианки схватил Бутакова за рукав. — Если начнется перестрелка, французы вызовут подкрепление!

Бутаков стиснул зубы.

— Тогда мы купим вам время. Уходите к берегу!

Баркасы итальянских повстанцев, увозя доставленное русскими братьями оружие, боеприпасы и военных советников, отбыли. Вражеский корвет приближался. Уже был виден белый пенящийся след под его форштевнем.

— Поднять флаг! — скомандовал Бутаков.

На мачте «Владимира» взмыл вверх русский стяг.

— Орудия — к бою!

Прозвучал первый пока еще пристрелочный выстрел. Французский корвет «Эгль» начал разворачиваться для залпа. Его грохот разорвал утреннюю тишину, как удар грома. Ядра пролетели над палубой «Владимира», подняв фонтаны воды по правому борту. Капитан Бутаков, не сбавляя хода, резко повернул штурвал, заставляя пароход вильнуть в сторону, словно раненый зверь, уходящий от охотника.

— Подавить орудия противника! — рявкнул он, и артиллеристы «Владимира» бросились к шестидюймовкам, заряженным книппелями.

На корвете уже разворачивали вторую батарею. Французский капитан, высокий мужчина в синем мундире, стоял на мостике, видимо, оценивая дистанцию.

— Они хотят отрезать нас от берега! — крикнул штурман Бережной.

Бутаков окинул взглядом бухту. «Орел» еще не закончил разгрузку — у его борта толпились лодки с повстанцами, спешно перегружавшими последние ящики.

— Развернуть «Владимир» бортом! — скомандовал Бутаков. — Дать залп по корвету!

Орудия «Владимира» грянули почти одновременно. Книппели, свистя, пронеслись над водой и врезались в борт «Эгля», вырвав куски обшивки. Французы ответили залпом картечи — свинцовый ливень пронесся над палубой, срезая такелаж и убив двух матросов у шпиля.

— Перезарядить! — крикнул старший артиллерист, его лицо было черным от пороховой гари. — Стрелять по готовности!

Бутаков посмотрел в сторону берега. Там уже готовились к высадке французского десанта. Повстанцы занимали оборону, перетаскивая с приставших к берегу баркасов ящики с винтовками и с патронами. Майор Кожин, на что-то показывал Бианки.

В этот момент, капитан «Орла» Рязанов, поняв, что «Владимир» один не выдержит, приказал дать полный ход. Благо, повстанцы с грузом уже отбыли. Старый пароход, кряхтя совсем недавно отремонтированной машиной, двинулся наперерез корвету.

— Готовь торпеду! — прошипел Рязанов механику Звягину.

— Но, капитан, это же…

— Ты слышал приказ!

На носу «Орла» матросы сдернули брезент, открывая странный металлический аппарат — экспериментальную самодвижущуюся мину, созданную по проекту Алексея Петровича Шабарина на Луганском заводе и привезенную из Севастополя.

— Целься ниже ватерлинии… — пробормотал Рязанов, прицеливаясь.

Французы, заметив маневр, перенесли огонь на «Орел». Ядро ударило в борт, вырвав часть броневой обшивки.

— Пли!

Торпеда сошла с направляющих, упала в воду и рванула к корвету, оставляя за собой пенный след. Удар пришелся точно под грот-мачту «Эгля». Огромный столб воды взметнулся в небо, а потом раздался оглушительный взрыв — торпеда угодила в крюйт-камеру.

Корвет разломился пополам, как щепка. Наступила тишина. Бутаков, стоя на мостике «Владимира», смотрел на тонущий вражеский корабль. Потом его взгляд упал на берег. И сердце его сжалось от жалости.

На песке лежала мертвая девочка, а рядом стояли Бианки и Кожин, обнажив голову. Видимо, любопытствующий ребенок выскочил на берег и его задело картечью. А вдали, на горизонте, уже виднелись дымы новых кораблей — французы выслали подкрепление.

— Готовьтесь, — тихо сказал Бутаков. — Это еще не конец.

Глава 9

Узким коридором, освещенным лишь дрожащим пламенем керосиновых ламп, лакей проводил меня через потайную дверь за тронным залом к секретному императорскому кабинету. Стены, обитые темным дубом и ковровая дорожка на полу, поглощали звук шагов, словно дворец скрывал свои секреты даже от собственных обитателей. В конце коридора оказалась невысокая дверь. Часовой в мундире лейб-гвардии Преображенского полкамолча отдал честь и повернул массивный ключ в замочной скважине.

Кабинет оказался крошечным, словно монашеская келья. Или — арестантская камера. Я бы насторожился, если застолом, заваленном картами, не находились лица, которых вряд ли могли арестовать. В одном из кресел — император. Во втором — князь Горчаков. Их лица озарялись дрожащим светом одной единственной свечи. Третье кресло был явно предназначено для меня.

— Входи, Алексей Петрович, — тихо сказал Александр.

Щелчок замка за спиной прозвучал как выстрел. Я прошел к свободному креслу и медленно опустился в кресло.

— Если дело требует такой секретности, — сказал я. — Надо полагать, что и цена участия в нем будет немалая.

Император обменялся взглядом с Горчаковым.

— Немалая, — ответил старый князь. — Каковой и бывает цена лжи — спасительной и одновременно — смертельно опасной.

Князь молча подвинул ко мне карту Европы. На ней разноцветными чернилами были обозначены передвижения эскадр — наших, английских и французских.

— Вы знаете, господин вице-канцлер, что перед вашим отбытием в Варшаву, весь Петербург говорил о скором прибытии эскадры Нахимова? — спросил Горчаков.

Я кивнул.

— Знаю. Газеты писали, что он уже миновал Гибралтар. Мне непонятно, где он сейчас?.. У Гельсингфорса?

— Он не продвинулся дальше Мальты, — резко сказал император.

Тишина повисла тяжелой пеленой. Пламя свечи дрогнуло, отбрасывая на стены причудливые тени.

— Но… зачем? — вырвалось у меня.

— Чтобы Лондон и Париж дрожали, — прошептал Горчаков. — Чтобы они оттянули силы от Константинополя. Чтобы их союзники — австрийцы и пруссаки — усомнились, стоит ли связываться с Российской империей, у которой еще есть козырь в рукаве.

Александр вдруг встал, его тень на мгновение поглотила всю стену. Пришлось подняться и нам. Сидеть в присутствии государя, когда он стоит — недопустимо.

— Нахимов не придет. Но враг должен был верить в это до последнего.

Я сглотнул. Меня восхитил этот план — дерзкий, почти безумный.

— Выходит, им были подброшены «доказательства», — медленно сказал я. — Письма с фальшивыми печатями. Донесения двойных агентов…

— Именно, — император положил передо мной еще один документ — шифрованную депешу. — Это донесениеперехватили наши люди в Константинополе, из него следует, что англичане поверили.

Я развернул лист.

«В британском Адмиралтействе стало известно, чтоэскадра Нахимова, в составе 12 линейных кораблей и 4 пароходофрегатов, замечена у южной оконечности Гебрид. Курс — север— северо-восток»

Фальшивка. Блестящая фальшивка.

— Чье донесение? — спросил я.

— Вашего ставленника, Джеймса Бонда, — улыбнулся Горчаков. — Он же распустил слух, что Нахимов везет золото, захваченное в султанской казне.

Я откинулся в кресле, пытаясь осмыслить масштаб дезинформации.

— А если они проверят?

— Пусть проверяют, — холодно ответил император. — Дело сделано. Не даром же в Средиземном, Северном и Балтийском морях курсировало несколько наших судов под чужими флагами. Они «замечали» нашу эскадру то тут, то там. О том же сообщали «жители» прибрежных поселков Англии и Скандинавии, не говоря уже — о греках, итальянцах и испанцах.

— Выходит, англо-французская эскадра, опасаясь удара в спину, поспешно ретировалась из Финского залива?

— Да, — кивнул государь. — По донесениям наших агентов, они до сих стоят на рейде Христиании.

— Поздравляю, ваше императорское величество, вы выиграли войну относительно малой кровью.

Горчаков вдруг кашлянул в кулак.

— Но есть одна проблема.

Я поднял бровь.

— Австрия?

— Именно, — кивнул князь. — Если Вена узнает, что никакой нахимовской эскадры в Балтийском море нет и никогда не было…

— … то вместо капитуляции Австрии, мы получим новую антирусскую коалицию, — закончил я.

Император резко встал.

— Поэтому ты, Алексей Петрович, и отправишься в Вену. Официально — для переговоров о нейтралитете. На самом деле — чтобы убедить австрийцев, что Нахимов действительно идет к Петербургу.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Играть в двойную игру?

— В тройную, — поправил Горчаков.

За окном ударил колокол Петропавловского собора. Полночь. Ого, оказывается день давно миновал.

Император вдруг положил руку мне на плечо.

— Ты спросил о цене. Вот она, — его пальцы слегка сжали мой эполет. — Если враг раскроет наш план — тебя объявят человеком, который по собственной инициативе разработал и своими силами осуществил его. Все знают, что у тебя есть для этого и способности, и воображение и деньги. Тогда нам придется отречься от тебя. А если все получится — враги никогда тебя не простят.

Я кивнул, хотя перспективочка открывалась более чем веселая. Посмотрел на карту. На тонкие красные линии, что должны были запутать врага. На клочок бумаги с ложью, которая могла спасти империю.

— Когда я должен выехать?

— Завтра, — сказал император. — И запомни — даже Нессельроде не знает всей правды. И ни в коем случае знать не должен.

Свеча догорела, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма.

* * *

Эгейское море пылало на закате, как расплавленное золото, разлитое между островами. Каждый всплеск волны отбрасывал красноватые блики на потрепанные борта русского брига «Язон», чьи паруса, изъеденные солеными ветрами, напоминали крылья гигантской птицы.

Капитан-лейтенант Василий Владимирович Ширинский-Шихматов стоял на корме, его пальцы судорожно сжимали потрепанное письмо, доставленное накануне голубиной почтой. Бумага пахла порохом и морской солью — кто-то из связных сильно рисковал жизнью, чтобы доставить эти строчки на берег и уже оттуда запустить голубя.

«Братья-греки ждут нашего сигнала. Турки уже вырезали половину Халкидики. В Стагире повесили триста человек на городских стенах. Оружие должно быть доставлено к новолунию, иначе…»

Остальное было залито бурыми пятнами, похоже — кровью. Ширинский-Шихматов перевел взгляд на горизонт, где едва виднелся зубчатый силуэт Афин. Где-то там, среди беленых домов и древних руин, умирали и надеялись. Он вспомнил глаза греческого мальчишки, которого подобрали месяц назад в открытом море — ребенок цеплялся за обломок мачты, повторяя одно слово: «Ελευθερία»… Свобода…

— Лейтенант Гурин! — окликнул командир Брига.

За спиной раздался знакомый скрип сапог по мокрому дереву. Лейтенант Гурин, его старший помощник, совсем еще молодой, но уже с наметившейся сединой у висков — следствие многочисленных боев в Архипелаге — вытянулся в струнку.

— Ящики готовы к погрузке, ваше благородие. Только вот… — он сделал паузу, и Ширинский-Шихматов почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Что?

— В бухте замечены турецкие фрегаты. «Селим» и «Шахин».

Ширинский-Шихматов медленно сложил письмо, пряча его в потайной карман кожаной сумки у пояса. Там же лежал миниатюрный портрет жены — подарок, полученный перед этим походом.

— Тогда будем прорываться ночью. Между Келифосом и Ситонией.

Гурин хотел что-то сказать, но в этот момент с марса раздался крик:

— Парус по правому борту!

И тут же с берега раздался пушечный выстрел. Ширинский-Шихматов поднял подзорную трубу. Облачко порохового дыма медленно рассеивалось в воздухе. Видимо, это был сигнальный залп с турецкого берегового форта.

Выстрелы не повторялись и вскоре южная ночь опустилась на море, как черное покрывало. «Язон» шел без огней, скрипя такелажем. Ширинский-Шихматов стоял на мостике, не сводя глаз с горизонта.

— Вижу огни! — прошептал впередсмотрящий.

Впереди, у входа в бухту, маячили два силуэта — турецкие фрегаты. «Селим» и «Шахин».

— Готовь абордажные команды, — тихо сказал Ширинский-Шихматов.

— Но, господин капитан-лейтенант, мы же… — начал Гурин.

— Мы не можем повернуть назад.

И в этот момент с борта «Селима» прозвучал выстрел. За ним — второй, третий, четвертый. Канониры явно пристреливались.

— Боевая тревога!

Первый залп картечи пронесся над палубой, срезая ванты. Осколки дерева и металла впивались в плоть.

— Орудия, огонь! — закричал Ширинский-Шихматов.

И «Язон» дрогнул от залпа собственных пушек. Одно ядро угодило прямо в грот-мачту «Селима», и та, с ужасным треском, рухнула за борт, увлекая за собой десяток османских матросов, из тех, что спешно ставили паруса.

В это время, пользуясь попутным ветром, русский бриг вклинился между двумя турецкими фрегатами. Маневр был более чем рискованным, ибо грозил столкновением либо с одним из вражеских судов, либо сразу с обоими. Во всяком случае, враг лишился возможности вести артиллерийский огонь.

— Абордаж! — скомандовал командир русского корабля.

Русские матросы, вооруженные тесаками и пистолетами, прыгали на вражеские палубы турецких фрегатов. Гремели выстрелы, звенели клинки. Сам Ширинский-Шихматов тоже не остался в стороне. Возглавив абордажную группу, что высадилась на «Шахин», с окровавленной саблей в руке, пробивался к шканцам.

Оглушительные звуки ружейной и револьверной стрельбы, звон стали и вопли умирающих людей огласили ночь. Моряки, возглавляемые лейтенантом Гуриным, прорубились сквозь ряды защитников «Селима», сметая их сосвоего пути.

Палуба, скользкая от крови, подрагивала от топота множества ног. Три корабля, опасно кренясь и едва не соприкасаясь бортами, заставляли море бурлить, принимая в себя кровь, стекающую с бортов турецких судов. Схватка с каждой минутой становилась все ожесточеннее исопротивление турок ослабевало.

Вдруг раздался громкий треск, сопровождаемый вспышкой огня — кто-то из русских моряков бросил гранату в крюйт-камеру «Селима». Взрыв потряс корабль, выбрасывая в небо искры и куски горящего дерева.

Охваченные пламенем, мачты трещали, снасти рвались, как гнилые нитки. Османы, осознав, что битва проиграна, принялись беспорядочно сигать за борт, намереваясь вплавь добраться до берега, под защиту гарнизона форта.

Когда рассвело, оба турецких фрегата горели, как факелы. «Язон», изрешеченный ядрами, но непобежденный, входил в бухту Моливос. На берегу уже собрались повстанцы. Их вождь, по фамилии Каратассос, высоко поднял старую византийскую хоругвь.

— Мы привезли вам оружие, — сказал Ширинский-Шихматов, сходя на берег.

— А что мы вам дадим взамен? — спросил Каратассос.

Капитан-лейтенант устало улыбнулся.

— Взамен вы обретете долгожданную свободу.

В этот момент где-то в городе раздался пушечный выстрел. Турки не сдавались, но высоко на холме кто-то уже поднимал сине-белый флаг.

* * *

Почтовая карета подпрыгивала на торцах мощеного камнем шоссе. Весна в Европе приживалась плохо. Снаружи было холодно и сквозь запотевшие стекла кареты едва проглядывали силуэты деревьев, покрытых молодой, но пожухлой от повторяющихся заморозков листвой. Я кутался в подбитое бобровым мехом пальто, но холод проникал даже сквозь толстую ткань — словно сама Европа встречала меня ледяным безразличием.

— Ваше высокопревосходительство, — камердинер Фомка, сидевший напротив, с опаской выглянул в окно. — Впереди таможня. Австрийская.

Я кивнул, доставая из походного бюро паспорт с гербом Российской империи. Документ был подлинным — но кто знает, какие глаза будут его изучать? Карета резко остановилась. За дверцей раздались грубые голоса, говорившие на немецком.

— Papiere!

Я глубоко вдохнул, распахивая дверцу. Передо мной стоял австрийский офицер в вытертой шинели, его обмороженные пальцы нервно теребили темляк шашки. За спиной у него выстроились солдаты с ружьями наперевес — молодые, испуганные мальчишки, видимо, недавно мобилизованные.

— Граф Шабарин, чрезвычайный посланник его величества императора всероссийского, — я протянул документы, стараясь не смотреть на винтовки.

Графский титул мне пока не был присвоен и существовал лишь на бумаге, но откуда этому австрияке знать об этом? Офицер медленно прочитал бумаги, потом резко поднял голову:

— Вы один?

— С камердинером.

— Оружие имеется?

— Только — шпага — знак дворянского достоинства.

Он что-то пробормотал, но печать все же поставил. Протянул паспорт, приложил два пальца к лакированному козырьку:

— Willkommen in Österreich!

Карета тронулась, и только теперь я заметил, как дрожат мои руки. Боялся ли я чего-нибудь? Вряд ли. Скорее — волновался за успех своей миссии. Формально я действительно был особым посланником Александром II, но на самом деле мне предстояло выступить в иной роли. Причем, достаточно убедительно, чтобы австрияки мне поверили.

Вена встретила меня запахом жареных кафейных зерен и тревожными взглядами. Город, похоже, еще не оправился от революционных бурь 1848-го года, а тут еще война на два фронта. Не удивительно, что австрийская столица жила в странном напряжении — балы во дворцах Хофбурга ипатрули на каждом углу.

В особняке русского посольства на Йозефплац пахловоском и старыми бумагами. Посол Мейендорф, седой как лунь дипломат старой школы, ждал меня в кабинете, заставленном разнообразными часами его коллекции — все они тикали вразнобой, словно символизируя шаткость нашего положения.

— Ваше сиятельство, — он поднялся навстречу. — Наконец-то! Мы вас заждались. И не только — мы.

— Кто же еще?

— Граф Буоль. Министр иностранных дел.

Я кивнул. Все пока идет по плану, хотя не стоило забывать, что Буоль — хитрый альпийский лис, и с ним следовало держать ухо востро. А с другой стороны — онглавный инициатор идеи сохранения австрийского нейтралитета. Принципиальный противник войны, как таковой, а с Россией — тем более.

— Когда?

— Сегодня вечером. Приватно. В его загородной резиденции.

Бруннов многозначительно посмотрел на меня:

— Полагаю, он знает про Нахимова.

— Почему вы так думаете, Петр Казимирович?

— Трудно сказать определенно, Алексей Петрович, так какие-то шепотки.

— Понятно. Ну что ж, с удовольствием посещу загородный особняк австрийского министра.

Вечером мне подали к посольству карету самого графа Буоля, роскошную, с бархатными сиденьями и серебрянымигербами на дверцах. И не просто — карету, а самим министром иностранных дел Австрийской империи внутри. Когда мы тронулись, мне бросилась в глаза странная деталь: все стекла в карете были матовыми, непрозрачными.

— Чтобы не беспокоили любопытные, — заметив мое удивление, сказал Буоль, поправляя пенсне. — Вы ведь понимаете, ваше сиятельство, насколько… деликатна наша встреча?

Я лишь кивнул, разглядывая его лицо — бледное, с тонкими губами политика, привычного ко лжи. Резиденция оказалась небольшим охотничьим замком в стиле рококо. В камине потрескивали дрова, слуга принес бутылку токайского и два бокала.

— Итак, — произнес Буоль, лично разливая вино, — адмирал Нахимов.

Я сделал глоток — вино было сладким, как ложь.

— Что именно вас интересует, граф?

— Где он на самом деле? — Буоль вдруг резко поставил бокал.

В камине треснуло полено, осыпав черный зев искрами.

— В Средиземном море, — ответил я, глядя прямо в его глаза.

— Лжете! — Он ударил кулаком по столу. — Наши агенты в Константинополе…

— Ваши агенты видят то, что мы хотим показать, — я медленно достал из портфеля карту — ту самую, что видел у императора. — Двенадцать линейных кораблей. Четыре фрегата. Через неделю они будут у Гибралтара.

Буоль схватил карту, его пальцы дрожали.

— Зачем вы мне это показываете?

— Потому что Австрия еще может выбрать правильную сторону.

Я встал, подошел к окну. За туманной пеленой угадывались огни Вены.

— Англия вас непременно предаст, — продолжал я. — Франция — тоже.

Вдруг где-то в доме хлопнула дверь. Послышались шаги — быстрые, нервные.

— У вас еще гости? — осведомился я, оборачиваясь.

Буоль побледнел.

— Нет, — проговорил я. — Может это кто-то из слуг?.. Я никого боле не жду.

Дверь приотворилась.

— Ваше сиятельство… — развел руками лакей, — я не…

Оттолкнув его, на пороге вырос высокий мужчина в английском мундире.

— Полковник Монтгомери, военный атташе ее величества, — представился он с легким поклоном. — Кажется, я прервал интересную беседу.

Я напрягся. Англичанин улыбнулся, проговорив вкрадчиво:

— Кстати, адмирал Нахимов передает вам привет. С Мальты.

Буоль в ужасе смотрел то на меня, то на англичанина.

Игра усложнялась.

* * *

Эгейское море было покрыто дымкой рассвета, словно серебристым саваном, накрывшим могилы погибших кораблей. Оба турецких корабля исчезли из виду, превратившись в обломки и всяческий сор, плавающий на поверхности воды.

«Язону» тоже досталось. Матросы снимали изорванные вражеской картечью паруса и ставили запасные. Латали поврежденные ядрами борта и рангоут. Бриг был одним из последних рыцарей уходящей эпохи парусников. Его залитая кровью палуба словно свидетельствовала об отмщении за муки, перенесенные греческим народом.

Капитан-лейтенант Ширинский-Шихматов осматривал горизонт, стараясь увидеть глазами опытного моряка любые признаки опасности. Вчерашняя выгрузка оружия и боеприпасов прошла успешно. Греческие повстанцы были чрезвычайно благодарны русским братьям, но «Язон» не спешил покидать воды Эгейского моря.

Задуманное капитаном-лейтенантом не входило в его обязанности, вмененные Главным Морским штабом. Скорее — наоборот. Если Ширинский-Шихматов выполнит свой замысел и при этом потерпит неудачу — это может стоить ему карьеры. Если — не хуже. И все же, просто доставить оружие и наблюдать с моря, как греки насмерть сражаются за свою свободу, истекая кровью, ему не позволяла честь русского морского офицера.

И потому он принял решение разделить экипаж своего корабля. Половина команды останется на борту, для того чтобы поддерживать повстанцев артиллерией с моря, а другая, во главе с самим капитаном-лейтенантом, высадится на берег в качестве десанта.

Он подозвал лейтенанта Гурина.

— Вот что, Аполлон Юрьевич, — начал командир брига. — Я высаживаюсь на берег с отрядом матросов, для того, чтобы поддержать наших православных братьев в сухопутном сражении. Вы остаетесь за командира. Ваша задача, по возможности, поддерживать нас огнем и заодно стеречь от возможного нападения с моря. Как поняли, господин лейтенант?

— Вас понял, ваше благородие!

— И если я не вернусь живым, приведете «Язон» в Севастополь, напишите рапорт и расскажете обо всем Софье Николаевне, моей супруге.

— Я это сделаю, Василий Владимирович, но лучше уж вы возвращайтесь живым.

— Как Бог даст.

Через час два баркаса с русским десантом отбыли к берегу. Каратассос встретил Ширинского-Шихматова на причале торжественно и одновременно напряженно. Он понимал всю важность момента, осознавая, что теперь судьба восстания зависит не только от оружия, привезенного русскими братьями, но и от того, как они — греки — будут мужественно сражаться плечом к плечу моряками, прибывшими из далекой России.

— Мы привезли еще немного оружия, — сказал командир «Язона» Ширинский-Шихматов, глядя на лица мятежников, отражавших смесь страха и надежды. — И намерены помочь вам в деле. Так что, прошу вас, доложите диспозицию.

Каратассос невольно посмотрел туда, где повстанцы сдерживали натиск турецкого гарнизона. Оружейная и пушечная пальба доносилась оттуда. Османы готовы былисломить сопротивление греческих патриотов. Нужно было действовать быстро.

— Наши закрепились у храма Николая Чудотворца, — мрачно заметил Каратассос. — Турки окружили их. Нужно разорвать кольцо о освободить наших героев.

— Тогда пойдем вместе, — ответил Ширинский-Шихматов, кивнув своим подчиненным. Матросы спешно выгрузили оружие и боеприпасы, передавая все, что смогли спасти во время жестокого сражения с двумя турецкими фрегатами.

Утро следующего дня застало окрестности городаПолигирос, объятыми хаосом битвы. Русская корабельная артиллерия вела интенсивный обстрел турецких позиций, пытаясь оттеснить врага подальше от берега.

Воспользовавшись суматохой, отряд капитан-лейтенант-лейтенанта Ширинского-Шихматова, бок о бок с повстанцами, во главе с Митрофаноисом Каллерисом, коренастым греком с золотыми серьгами в ухе и турецким ятаганом за поясом, подступил к церкви Николая Чудотворца.

Не считая двадцати матросов с «Язона», в группе прорыва было еще несколько десятков мужчин и подростков — соплеменников Каллериса. Они выстроились в линию, прижимая к плечам древние кремневые ружья, а кто и самодельные арбалеты. Смуглые лица сияли гордостью, за то что им выпала участь сражаться за свою свободу.

Капитан-лейтенант с русского корабля смотрел на этих бойцов скептически. Он понимал, что в этом штурме многие из них полягут, не принеся восстанию существенной пользы, но логика войны такова, что и не обстрелянные и плохо обученные новобранцы тоже могут сыграть свою роль в предстоящем сражении. В качестве — пушечного мяса.

Каллерис говорил по-русски, потому его Каратассос и назначил для взаимодействия с русским десантом.

— Действуем следующим образом, — сказал ему Ширинский-Шихматов. — Ваши люди должны открыть огонь по турецким позициям. Главная задача — плотность огня, чтобы неприятель и головы не мог поднять. Я же со своими людьми пойду на прорыв. И как только мы свяжем боем османов, вы со своим отрядом тоже переходите к рукопашной.

— Вас понял, господин капитан-лейтенант! — откликнулся грек и обратился к своим бойцам по-гречески.

Через десять минут, греки подняли пальбу по укреплениям турок, окружившим церковь. Ширинский-Шихматов только головой покачал. Огонь из старинных фузей и мушкетов нельзя было назвать особо плотным. Спасибо, что обороняющие крепость греки, ударили со своей стороны.

Туркам пришлось туго и они начали отступать. Капитан-лейтенант махнул платком. И на том участке прорыва, где расположился русский десант, дружественный огонь прекратился.

— Ну, братцы, — сказал командир «Язона», — с Богом!

Глава 10

Дождь стучал в высокие окна библиотеки, будто спешил сообщить нам что-то важное. Граф Буоль, утонченный и невозмутимый, разливал по бокалам токайское, а его пальцы — бледные, с тщательно подпиленными ногтями — на мгновение задержались на горлышке графина, когда полковник Монтгомери бросил на стол морскую карту.

— Ваш Нахимов не ушел из Средиземного моря, — британский атташе ткнул в синее пятно у берегов Сицилии. — Эскадра стоит на якоре здесь. Ваши донесения, граф Шабарин, — блеф.

Я медленно потянулся к сигаре, чувствуя, как шелк рукава скользит по локтю. Дым, горький и плотный, заполнил пространство между нами.

— Полковник, вы слишком доверяете своим купцам-шпионам, — я усмехнулся. — Они путают рыбацкие баркасы с линейными кораблями. Эскадра давным давно уже прошла Гибралтар.

Буоль поднял бровь, будто наблюдал за дуэлью в венском театре.

— Интересно… — он отхлебнул вино. — Англия утверждает одно, Россия — другое. Как же прикажете мне выстраивать внешнюю политику?

Монтгомери хлопнул ладонью по карте.

— Дайте мне фрегат, и я привезу вам Нахимова в трюме!

— Попробуйте, — я раздавил сигару о серебряное блюдо. — Только учтите — русские пушки бьют дальше ваших.

Тишина. Даже дождь за окном притих.

Буоль вздохнул:

— Господа, прошу вас…

Но Монтгомери уже вскочил, и его трость с свинцовым набалдашником — о, я знал эти модифицированные дубинки! — описала в воздухе крутую дугу.

— Вы назвали меня лжецом, сэр!

Моя рука сама потянулась к эфесу — надежный рефлекс, выработанный в многочисленных боевых схватках. И пусть в руках у меня был не тяжелый кавалерийский палаш, а так — дворянская шпажонка, спуску этому напыщенному британцу я давать не собирался.

— Нет, полковник. Я назвал ваши источники дерьмом.

Буоль ахнул. Трость Монтгомери просвистела в воздухе, едва не задев хрустальную люстру, отчего по стенам заплясали тревожные тени. Я уклонился, чувствуя, как свинцовый набалдашник чиркнул по плечу. Моя шпага блеснула, и вдруг — звяк!

Министр иностранных дел Австрии, оказавшийся между нами, ловко подставил серебряный поднос.

— Господа, умоляю! — его голос дрожал, но в серых глазах не страх, а любопытство и холодный расчет. — Вы в моем доме!

Монтгомери отступил, тяжело дыша. Его красный мундир — черт побери, как же я ненавижу этот цвет! — вздымался на груди от еле сдерживаемой ярости.

— Он оскорбил британскую корону!

Я медленно опустил клинок, но не вложил его в ножны.

— Я оскорбил ваших наемных болтунов, полковник. Если бы речь шла о короне, мы бы уже стрелялись.

За окном грянул гром, и дождь хлынул с новой силой. Граф, поправив воротник, разлил по бокалам вино.

— Выпейте. И… объяснитесь.

Он знал, что делает. Австрия балансировала между двумя империями, как циркач на канате. Наши войска и без того уже контролировали немалую часть ее территории, а Британия… Она готова на любую пакость. «Англичанка гадит» — ведь это крылатое выражение родилось именно в эту эпоху. Малейшая ошибка — и Вена рухнет в пропасть между Лондоном и Петербургом. А в этой пропасти ее поджидают штыки пруссаков.

— Господа, ваши донесения противоречат друг другу, — Буоль коснулся карты. — Русские корабли у Сицилии… или уже у Дании? Где правда?

Монтгомери выхватил из портфеля бланк донесений секретной службы ее величества.

— Донесение капитана «Резистанса». Двадцатого октября он видел русские паруса у Мессины.

Я рассмеялся:

— Капитан, который три года назад принял китов за пароходы?

Британский атташе побледнел. В это время дверь распахнулась. И в комнату, запыхавшись, вкатился еще один персонаж разыгрывающейся драмы — барон Грюнвальд — австрийский морской агент, толстый, вечно слегка навеселе, но осведомленный лучше иных шпионов.

— Извините… я… — он вытер лоб, пахнущий ромом и потом. — Только что из Гамбурга. Русская эскадра… Ее видели у Гётеборга! Сведения верные.

Монтгомери остолбенел.

— Не может быть!

Я же почувствовал, как в висках застучало. Гётеборг — это уже почти Балтика. Значит, «Нахимов обошел британские дозоры»?

Буоль поднял руку:

— Барон, ваши источники?

— Мой шурин… телеграфист… — Грюнвальд икнул. — Перехватил русскую шифровку. «Входим в пролив».

Тишина воцарилась в охотничьем замке. Даже дождь стих. Вдруг Монтгомери бросился к камину и швырнул в огонь свои бумаги.

— Полковник! — изумился австрийский министр.

Но было поздно. Бумаги вспыхнули, и в дыму я разглядел обгоревший уголок с русским двуглавым орлом — наше секретное донесение, попавшее в его руки!

Я шагнул вперед, но тут… Звон разбитого стекла! Через окно в комнату влетела пуля и вонзилась в портрет Марии-Терезии над камином.

— Снайпер! — заорал Грюнвальд, падая за диван.

Мы все трое тоже бросились на пол. Монтгомери выхватил пистолет, я прикрыл Буоля телом — черт, не хватало, чтобы австрийский министр погиб во время моей секретной миссии! Второго выстрела не последовало. Я подполз к окну. В саду, среди струй дождя, мелькнула фигура в черном плаще.

— Кто это⁈ — прошипел Монтгомери.

— Не ваш человек?

— Не мой!

Барон Грюнвальд, дрожа, достал из жилетного кармана крошечный флакон.

— Они знали… что я вам расскажу…

Буоль медленно поднялся, поправил камзол и сказал то, что перевернуло все:

— Господа, похоже, против нас играет… третья сторона.

* * *

Майский, но отнюдь не теплый ветер бился в высокие окна канцелярии министра иностранных дел, заставляя пламя свечей в бронзовых канделябрах трепетать, как падшие души. В этом ведомстве намеренно не пользовались изобретением екатеринославского помещика — керосинками.

Истинная дипломатия творится при свечах. Ведь палочку сургуча плавят на свечном язычке, чтобы после обмазать им клапан конверта, а сверху придавить гербовой печатью, подтвердив тем самым государственную важность документа. Разве можно проделать то же самое с этой коптилкой? А какая дипломатия без тщательно запечатанного донесения?

Граф Карл Васильевич Нессельроде, сидя за массивным дубовым столом, покрытым зеленым сукном, медленно поигрывал ножом для бумаг с перламутровой рукоятью. Перед ним лежало телеграфное донесение из Вены о том, что Шабарин, этот выскочка, не только прибыл в австрийскую столицу, но и отправился в охотничий замок графа Боуля — министра иностранных дел в правительстве Франца Иосифа I.

Более всего злило министра то, что он не знал о подлинной цели визита Шабарина в австрийскую столицу, чувствуя, что за его спиной начинается какая-то непонятная ему возня. Хотя он прекрасно понимал, что в дипломатии — помимо расшаркиваний на приемах и переговоров в тиши кабинетов, есть и тайная сторона.

Официальные персоны улыбаются друг другу, но за их спинами стоят секретные агенты, либо добывающие нужные сведения у противника, либо, наоборот, подсовывающие ему их, но все это должно происходить с ведома и одобрения главы министерства иностранных дел — иначе, как выстраивать политику?

И вот кто-то, надо думать, сам император, отправляет Шабарина в Вену, не уведомив его, Нессельроде, который вот уже три десятка лет верно служит интересам Империи. Зачем? Не повторяется ли история к капитаном первого ранга Невельским, который самочинно основал на Амуре Николаевский пост, подвергнув Российское государство риску войны с Китайской империей?

«Где раз поднят русский флаг, там он спускаться не должен…» — наложил тогда Николай свою знаменитую резолюцию на решение Особого комитета, обласкав и наградив человека, который едва столкнул в вооруженном противостоянии два великих государства. Красиво сказано, но не всегда осуществимо на практике.

Да и к тому же Поднебесная далека от жизненно важных центров России, а Австрия, Англия, Франция, Турция — близко. Война и без того уже затягивается, а дилетантские действия разных авантюристов, таких как Шабарин, могут превратить ее в бесконечное противостояние. В войну всех против всех.

— Он становится слишком опасен, — прошептал Нессельроде, и его тонкие, почти бескровные губы искривились в подобие улыбки. — Николай им интересовался и у Александра он тоже в фаворитах… Сегодня он вице-канцлер, а завтра, глядишь, займет и его, Нессельроде место… Пора бы уже сбить эту птицу, покуда она не воспарила слишком высоко…

Дверь скрипнула, вошел лакей. Доложил:

— Его сиятельство, граф Чернышёв, ваше высокопревосходительство.

— Проси!

Министр иностранных дел Российской империи нетерпеливо поднялся. Он недолюбливал Чернышёва, но граф знал Шабарина — их общего недруга — как никто другой. Так почему бы не воспользоваться его знанием и умением строить интриги?

Лакей распахнул дверь и в кабинет вошел граф Александр Иванович Чернышёв, как всегда быстро и уверенно.

— Вы это читали, Карл Васильевич? — сходу произнес он, бросив на стол пачку писем, перевязанных черной лентой. — Шабарин ведет переписку с прусским послом. В обход нас.

Нессельроде медленно развязал ленту, не торопясь вникать в содержание писем. Они вполне могли оказаться фальшивкам. С Чернышёва станется.

— Это еще ничего не доказывает, — произнес министр. — Император ему верит.

— Тогда найдем то, во что император поверит, — Чернышёв опустился в кресло, и его голос стал тише, но оттого еще звучал еще более неприятно. — Ведь у каждого человека есть грех, который он скрывает даже от самого себя.

— Я не приходской священник, чтобы его исповедовать, — осторожно произнес Нессельроде. — Да и вы — тоже… Грех греху рознь… Какая-нибудь интрижка на стороне может оказаться неприятной новостью для жены, но не для — самодержца. За заслуги перед Троном и Отечеством Александр многое сможет простить… Тут либо весьма крупная растрата казенных средств, либо…

Глаза Чернышёва блеснули.

— Государственная измена! — подхватил он.

Канцлер кивнул. Они понимали друг друга. Однако сказал осторожно:

— Шабарин отличился в Крыму, в Польше, здесь, в Петербурге, немало сделал для Престола… В глазах государя и народа — он герой… Здесь нужны более веские доказательства, граф, чем это…

И Нессельроде пренебрежительно ткнул пальцем в пачку писем. Чернышёв прочел в глазах канцлера недоверие, к представленным им «доказательствам» и потому сгреб эти листки вместе с лентой и швырнул в камин. Министр кивнул, оценив этот жест. Игра перешла на иной, более доверительный уровень.

— Вы правы, Карл Васильевич, — проговорил Чернышёв, — но ведь малый грех, как ниточка тянет за собой большой. Нужно отыскать эту ниточку и потянуть за нее. Глядишь, что-нибудь на свет и появится.

* * *

Дождь хлестал в разбитое окно, смешиваясь с вином, что растекалось по дубовому полу желтоватыми лужицами. Я прижал ладонь к левому плечу — пальцы тут же стали липкими. Пуля лишь слегка оцарапала, но черт возьми, болезненно!

— Вы ранены? — Буоль схватил меня за рукав, и в его глазах, обычно холодных, вспыхнуло что-то похожее на страх.

— Пустяк, — отмахнулся я. — Не впервой.

— И все-таки надо перевязать.

Хозяин дома позвонил в колокольчик. Явился лакей. Увидев разбитое окно, ахнул.

— Курт, прикажи позвать доктора. И кликни стекольщика, пусть заменит стекло.

Лакей поклонился и вышел.

Монтгомери, который все еще стоял в проеме между окнам, прижавшись к стене, нервно щелкал курком своего револьвера.

— Это ваши люди устроили засаду, Шабарин? — в его голосе змеилась ненависть, но под ней — животный страх.

Я резко повернулся к нему, и рана вспыхнула огнем:

— Если бы это были мои люди, полковник, вы бы уже истекали кровью в этом изысканном вольтеровском кресле!

Грюнвальд, бледный как смерть, кивнул. Он-то как раз остался в кресле. И его трясущиеся пальцы цеплялись за подлокотники, будто за спасительную соломинку.

— Они убьют меня… они знают, что я вам рассказал… Я обречен, но я боюсь боли…

В его глазах стоял тот самый ужас, что я видел у молодых рекрутов перед первой атакой. Смертный ужас.

Буоль внезапно встал во весь рост, не опасаясь повторного выстрела из сада.

— Барон! Кто эти «они»?

Грюнвальд вдруг откупорил флакон, который достал из жилетного кармана и судорожным движением опрокинул его надо ртом. Судорожно сглотнул, и вдруг… Пена выступила у него на губах.

— Яд! — закричал я, бросаясь к нему, но было поздно.

Тело дернулось в последней судороге и затихло. Монтгомери перекрестился. Странно было видеть этот жест в исполнении англичанина. Гром грянул прямо над домом, осветив на мгновение три наших лица — бледных, искаженных разными чувствами.

Я первым нарушил тишину:

— Мы все в одной западне, господа.

Монтгомери нервно провел рукой по лицу:

— Моя карета во дворе…

— И станет отличной мишенью, — резко оборвал я.

Буоль вдруг засмеялся — смехом, в котором слышались истерика и отчаяние:

— Прекрасно! В моем доме труп, за окнами убийцы, а мы… мы даже не знаем, кто наш общий враг!

В этот момент что-то стукнуло в глубине дома. Мы замерли. Тихие, осторожные шаги раздавались в коридоре. Не один человек… Двое… Трое… Похоже — все пятеро. Я выхватил шпагу левой рукой — правая уже немела от боли.

— Наше уединение раскрыто, господа, — прошептал я. — Теперь либо мы их, либо…

Дверь в библиотеку медленно скрипнула. И в проеме показался лакей графа и еще двое мужчин. Один — саквояжем. А второй… Мужчина средних лет, худощавый, с изящными манерами аристократа, одетый в элегантный сюртук цвета бургундского вина.

Он пропустил вперед того, кто был с саквояжем. Оглядел всю нашу компанию, включая — мертвеца, и заговорил. Мягкий итальянский акцент придавал его словам особое звучание:

— Прошу прощения за вторжение, синьоры, возможно я не вовремя, но обстоятельства требуют моего вмешательства.

Рука Монтгомери вновь метнулась к кобуре, но незнакомец остановил его спокойным жестом:

— Умоляю, не делайте глупостей. Мои спутники весьма компетентны в обращении с оружием.

Позади мужчины возникло еще двое — мускулистые парни в черных сюртуках с блестящими револьверами наготове. Нашей, Луганской фабрики, между прочим. Одним словом — профессиональные убийцы.

Человек с саквояжем, не обращая внимания на происходящее, подошел к Грюнвальду, приподнял веко, покачал головой, а затем подошел ко мне. Я снял сюртук и рубашку, чтобы облегчить ему манипуляции с моей раной.

Обработав ее и наложив повязку, он кивнул лакею. Они с трудом вытащили из кресла тело австрийского разведчика и вынесли его из кабинета. Я проследил за ними взглядом, удовлетворенно кивнув. Телохранители итальянца закрыли за ними дверь,

— Позвольте представиться, — продолжил аристократ, улыбаясь. — Джованни Корси, личный представитель Папы Пия IV. Впрочем, сегодня моя визитка немного иного рода.

Буоль с трудом выпрямился, брезгливо отряхивая испачканный вином воротник, сказал:

— Папа Пий IV, насколько мне известно, предпочитает сохранять нейтралитет в нынешних событиях в международной политике. Возможно, синьор Корси, ваши полномочия существуют только в вашем воображении.

Корси пожал плечами:

— Ах, как предсказуемы политики. Представьте себе ситуацию попроще: я представитель влиятельных кругов, заинтересованных в сохранении баланса сил. Вас никто не должен обвинить в смерти барона Грюнвальда, не так ли?

Его фраза вывела меня из ступора:

— Значит, вы действительно знаете, кто виноват в смерти барона?

Корси театрально развел руками:

— Дорогой господин Шабарин, разве не очевидно? Ваша маленькая интрига в библиотеке замка Боуля привлекла внимание куда более серьезных игроков.

— Интрига? — я нахмурился, ощутив нарастающую головную боль.

— Да-да, ваша игра в кошки-мышки с вашим коллегой-полковником, — Корси картинно потеребил подбородок. — Знаете, кого больше всего опасаются британцы? Того, кто успевает овладеть информацией раньше них.

* * *

Полковник Третьего отделения Владимир Лопухин шел по Малой Морской, кутаясь в шинель. Петербург встретил его промозглым туманом, который, словно шпион, проникал даже под самые плотные воротники.

Из головы полковника не выходило задание, полученное им от графа Чернышёва. Обнаружить сведения, которые бы бросили тень на Алексея Петровича Шабарина. Легко сказать. Лопухин хорошо помнил, как два года назад он пытался уличить сего господина, но с той поры много воды утекло из Невы и других рек.

Помещик Екатеринославской губернии, статский советник, вице-губернатор, потом губернатор, далее — генерал-майор, а ныне — генерал-лейтенант, вице-канцлер Российской империи и доверенное лицо самого государя императора, герой войны — как к такому подступиться?

Искать по политической, военной или фискальной части — долго, хлопотно и не гарантирует результата. Да и потерпев неудачу в 1853, Лопухин сам не был уверен в своих возможностях, а начальство — тем более. А вот по… амурной части…

Да, по этой части Лопухин знал, где искать. Вся столица была опутана нитями доносов, сплетен и тайн, и он, как паук, умел находить самые тонкие из них. Первая нить привела его в дом на Фурштатской, где жила Елизавета Олсуфьева, жена статского советника.

— Елизавета Аркадьевна родила прошлой зимой, — шепнула ему горничная, поправляя юбку, которую задрала, не сумев устоять перед страстью офицера. — А мужа, как водится, на крестины не пригласили… Да что там — на крестины! Барин не заметил даже, что жена на сносях!

— И где младенец?

— В деревне. У бабы одной… Ее муж побил, брюхатую, у нее выкидыш и случись… А тут будто бы родила…

— Меня эти подробности не интересуют, — сказал полковник, сунув болтливой девке пять рублей ассигнациями. — Помалкивай о том, что я у тебя был.

Покинув горничную Олсуфьевых, он как паук последовал вдоль второй нити — в Воспитательный дом на набережной Мойки, куда, по слухам, одна знатная дама около двух лет назад сдала младенца.

Через полчаса Лопухин уже стоял перед зданием приюта, глядя на высокие окна. Здесь. Он поднялся на крыльцо. Постучал. Вышел сторож. Полковник сунул ему пятиалтынный и потребовал проводить к приютскому надзирателю.

Приютский надзиратель, сутулый старик с лицом, напоминающим сморщенное яблоко, выслушал Лопухина и кивнув, повел по темному коридору. Они прошли в тесную комнатенку, пропахшую щами.

— Был такой случай, господин офицер, — сказал надзиратель. — Барыня принесла… Вся в черном, под вуалью… Два золотых дала, чтоб молчал.

— И кого же она принесла? Девочку, мальчика?

— Мальчонку, ваше высокоблагородие, здорового крепыша. Подрос с тех пор, годик с лишним уже.

— Я хочу взглянуть.

— Сию минуту, господин офицер. Сейчас приведу.

Через несколько минут, старик привел за руку мальчишку, около двух лет, еще косолапящего на ходу. Полковник всмотрелся. Шабарин. Вылитый! Те же светлые волосы, тот же разрез глаз, нос. А даже если и не Шабаринский отпрыск, какая разница.

И вместо того чтобы тут же мчаться к Чернышёву с докладом, Лопухин опять достал кошелек. Вынул ассигнацию.

— Следи за мальчонкой, как за зеницей ока. Станется с ним дурное, головы тебе не сносить.

Покинув сиротский приют, полковник неторопливо двинулся к Никольскому рынку. Там, в трактире, он потребовал перо, чернильницу и бумагу, но не для того, чтобы составить донесение. Он писал письмо:

«Ваше высокопревосходительство, — аккуратно выводил жандарм пером. — Противу Вас составлен заговор. Вас хотят опорочить в глазах государя. Мне поручено сыскать свидетельства Вашего неблаговидного поведения. Оные мною сысканы, но я не намерен извещать о них пославшее меня лицо, покуда мы с Вами не придем к обоюдовыгодному соглашению. Известите меня через полового Тихона, служащего в трактире Барыгина, что на Никольском рынке. Жду Вашего ответа. Доброжелатель. Писано сие в мае, на седьмой день, 1855 года от Р.Х.»

Письмо он отнес лично, по известному ему адресу. Выяснилось, что жильца в квартире нет, а куда подевался, лакей наотрез отказался сообщать. Ну Лопухин и не настаивал. Дело терпит. Главное, сохранять видимость бурной деятельности и получать от Чернышёва деньги. Пусть их сиятельство думает, что полковник только-только напал на след.

Он шел вдоль залитой дождем набережной, подняв воротник шинели. Фонари едва пробивались сквозь густой петербургский туман, превращая ночной город в подобие театра теней. У третьего моста через канал ему наперерез шагнул человек в длинном сюртуке и цилиндре, лицо было скрыто высоко поднятым воротником. Лопухин отпрянул, рванул из-за пазухи револьвер — хорошо придумал Шабарин — подмышечная кобура штука удобная.

— Уберите оружие, полковник, — произнес незнакомец, голос которого звучал неестественно ровно, с легким иностранным акцентом. — Я вам не враг.

— Это мы еще поглядим, — Лопухин оглянулся.

Никого. Если застрелить иностранца и спихнуть с моста, сыскари и не догадаются — кто убил. Незнакомец достал из кармана сигарную коробку, предложил сигару жандармскому полковнику. Тот не побрезговал.

— Ребенок жив? — спросил неизвестный, чиркнув спичкой.

Ее пламя на мгновение осветило узкое лицо с аккуратной седой бородкой.

— А ты кто таков, чтобы спрашивать? — Лопухин затянулся, чувствуя, как едкий дым щиплет легкие.

Иностранец усмехнулся:

— Доброжелатель.

Глава 11

Третья сторона, говорите! Ну-ну… Сторона, уверенная в том, что манипулирует всеми, разыгрывает политическую шахматную партию на уровне — минимум — гроссмейстера. И Корси, небось, мнит себя этаким графом Монте-Кристо, только в ипостаси политика-интригана. Что ж, посмотрим, что тут нам расскажет?..

— В чем источник вашей силы, синьор? — задал я главный вопрос.

— Все просто — деньги, — последовал ответ.

— Сокровища Ватикана? — уточнил Буоль.

— Не только. Деньги банкирских домов давно упраздненной Венецианской республики. Государства нет, а золотые запасы и прочие активы остались. Собственно благодаря им вы, вернее — ваши государи, и могут позволить себе роскошь воевать с другом. Стоит нам прекратить финансировать ваши распри, как немедля встанут фабрики, замрут на рейде корабли, офицеры и солдаты перестанут получать жалование.

— Достаточно, — сухо произнес Монтгомери, — Скажите, сэр, зачем вы здесь?

— Разумеется, для того, чтобы предложить сделку, — просто сказал Корси. — Есть вариант, при котором вы все сможете сохранить лицо и избежать крупнейшего в истории международного конфликта. Правда, вам придется пожертвовать кое-чем важным…

— Чем именно? — процедил Буоль, напрягшийся, как загнанный зверь.

Джованни аккуратно расстегнул внутренний карман сюртука и извлек оттуда маленькую лакированную шкатулочку:

— Информацией, разумеется… Вы, удивлены, граф? Ваша небольшая сеть информаторов оказалась вовсе не столь надежной, как казалось. Вам известна настоящая дислокация эскадры Нахимова?

Министр иностранных дел посмотрел на меня поверх очков:

— Вы предупреждали меня о фальшивых сообщениях… — сказал он. — Выходит, правду говорили ваши разведчики?

Я кивнул, словно сдерживая раздражение:

— Мы получаем сведения о точном местоположении кораблей регулярно. Нам просто нельзя было допустить распространение слухов о появлении русской эскадры вблизи Британских островов.

Монтгомери побледнел:

— Но тогда получается… что мы можем собственными руками втянуть Британию в войну с Россией!

Корси презрительно усмехнулся:

— Война уже идет, полковник. А вы все еще предпочитаете играть в шпионские игры и устраивать драку в австрийской гостиной.

За окном грянул очередной раскат грома. Кажется, природа решила добавить драматичности всей сцене.

Буоль глубоко вздохнул:

— Хорошо, господин Корси. Назовите условия сделки.

Тот лукаво улыбнулся:

— Условие весьма простое, синьоры. Вы предоставляете мне доступ к конфиденциальным данным обо всех военных планах британских, австрийских, французских и русских властей.

— А что взамен? — спросил я.

— Мир.

«И желательно — весь», мысленно усмехнулся я, наблюдая за своими собеседниками. Судя по их взглядам, то что Корси предлагает продать национальные секреты, как товар на рынке, их не удивляет. Хотя для государственного служащего участие в подобном равнозначно самоубийству, но… Меня такой подход устраивал…

— Простите, господа, — отрезал я, с видом совершенной непримиримости, — но я считаю, что обсуждать подобные вещи недопустимо.

— А вы уверены, господин Шабарин, что можете позволить себе отказаться? — тихо уточнил Корси. — Или предпочитаете оказаться вовлеченными в крупнейший военный конфликт с трагическим финалом для всех участников?

Я промолчал, изобразив растерянность, дескать понимаю, что разговор зашел в тупик и мы должны либо согласиться на шантаж, либо столкнуться с последствиями глобального противостояния.

Стрелки часов, заключенных в напольный деревянный ящик, отсчитывали секунды, а я всё делал вид, что нахожусь в состоянии мучительного выбора. Я взглянул на Монтгомери, словно, ища у него понимания, но холодное выражение его лица ни о чем не говорило.

— Мне нужен ответ сейчас, — напомнил Корси, внимательно наблюдая за нами.

Я встретился взглядом с Буолем, чей бледный профиль подчеркивало пламя свечи на столе. В его глазах читалось сомнение, желание принять любое решение, лишь бы выйти из ситуации достойно.

Сердце мое бешено колотилось в груди, голова немного кружилась от усталости и потери крови, но я понимал, что именно этот момент определит судьбу Европы на долгие годы вперед. Ведь правильный выбор — ключ к сохранению мира, неправильный — приведет к войне. Меня устраивали оба варианта.

— Ну что ж, — с тяжким вздохом произнеся я, якобы, принимая решение. — Мы согласны с вами сотрудничать.

Монтгомери недоуменно приподнял бровь, но ничего не сказал. Видимо, он тоже понял: другого выхода нет. Реакция австрийского министра была более развернутой. Еще бы — из нас троих только он был чиновником высокого ранга и соответственно на него ляжет наиболее тяжкий груз ответственности. И он попытался от нее увильнуть.

— Я должен посоветоваться с моим императором! — выпалил он.

Папский посланник коротко на меня глянул — выручай!

— Позвольте, ваше высокопревосходительство! — возмутился я. — Сказанное здесь, ни в коем случае не должно покидать стен этого замка! Стоит вам обмолвиться хоть словечком и прощайте не только ваша карьера, но и наши жизни! Верно, полковник?

— Так точно, сэр! — ответил он.

— Ну, граф, решайтесь! Вы сохраните миллионы подданных не только Франца Иосифа, но и наших, с мистером Монтгомери, государей!

— Да, вы правы, господа… Похоже, у нас нет иного выбора.

Корси приятно улыбнулся, продемонстрировав идеальный ряд зубов:

— Рад слышать. Будьте уверены, синьоры, последствия нашего сотрудничества окажутся благоприятными для всех нас. В свое время я извещу каждого из вас о времени и месте следующей встречи. Надеюсь, к этому моменту вы сможете представить что-нибудь более весомое, нежели обещания?

* * *

Незнакомец подошел ближе, запах одеколона и табака смешивался с сыростью воздуха, создавая неприятное ощущение опасности.

— Кто поручил вам следить за ребенком? — спокойно поинтересовался он, достав платок и промокнув подбородок.

Голос его оставался ровным, выговор слегка грассирующим.

— Это уж моя забота, сударь, — пожал плечами Лопухин, незаметно оценивая расстояние до ближайшего фонаря.

Угроза повисла в воздухе. Не смотря на все уверения, странный иностранец наверняка что-то замыслил. Он убрал сигарную коробку в карман, скривил губы в ухмылке.

— Скажу прямо, — негромко продолжил незнакомец, осматривая набережную, — дело ваше гиблое. Положение Шабарина прочно, и ваша попытка опорочить его провалится непременно. Все ваши бумаги сгорят раньше, чем попадут к императору. Хорошо если — не вместе с вами.

— Почему вы так думаете? — резко перебил Лопухин, готовый сорваться с места.

Любопытство боролось в нем с осторожностью, он должен был понять, что нужно этому странному типу.

Тип загадочно улыбнулся, смежив веки:

— Во-первых, ваше начальство рассчитывает на быстрое разоблачение, а вы тянете с ним. Во-вторых, наш общий знакомый весьма хитер и предусмотрителен. От вас потребуется нечто большее, нежели доказательства его связи с некой легкомысленной особой. Шабарин знает свое положение и обладает всеми необходимыми связями, чтобы раздавить и не такого, как вы.

— То есть вы хотите сказать, что мои усилия тщетны? — раздраженно бросил полковник, переминаясь с ноги на ногу.

— Совершенно верно, — подтвердил незнакомец, протянув руку в белоснежной перчатке. — Позвольте представиться: Антон Иванович Левашов, статский советник, личный секретарь министра внутренних дел Бибикова, Дмитрия Гавриловича.

— Я думал — вы иностранец, — проворчал Лопухин.

— Верно. И хотя я подданный его величества Александра, настоящее мое имя Антуан Жан Лавасьер. Я, как никто, заинтересован в успехе вашего дела, хотя понимаю, что оно обречено на провал.

— Зачем тогда вам помогать мне? — подозрительно нахмурился Лопухин, как никогда ощущая тяжесть револьвера в кобуре скрытого ношения.

Левашов театрально взмахнул рукой:

— Давайте начистоту, дорогой полковник. Когда репутация вашего подопечного станет шаткой, тем, кто натравил вас на Шабарина, понадобятся дополнительные гарантии вашей лояльности… Вы понимаете, о чем я?.. Нет? Все просто, сударь мой, если вышеуказанный господин почувствует угрозу своей репутации, он ведь может подкупить вас… Выход прост — устранить Шабарина любыми средствами, но если действовать грубо, может пострадать не только он. Поэтому давайте договоримся. Я помогаю вам собрать порочащие его сведения, а вы берете ответственность за конечный исход дела.

Лопухин потеребил усы, сомневаясь в искренности нового союзника.

— Какой у вас план? — осторожно осведомился он, ощущая знакомую дрожь нетерпеливого ожидания.

— Надо поднять старые архивы, просмотреть личные письма Шабарина, проверить возможные контакты с иностранной агентурой. Поверьте моему опыту, обязательно что-нибудь да выплывет.

По поверхности канала скользили маслянистые отблески фонарей, мягко касаясь сводов мостов. Лунный свет озарял мокрые улицы, придавая всему городу оттенок меланхолической тайны. Пора было принимать решение. И Лопухин колебался недолго:

— Согласен, но помните, малейшая ложь или обман с вашей стороны — и я первый покажу пальцем на вас.

Антона Ивановича Левашова эти угрозы ничуть не испугали. Он небрежно вынул из кармана пальто туго набитый кошель и протянул его полковнику. Видя, что тот колеблется, сказал:

— Вы нуждаетесь в средствах, а расходы потребуются, так что берите, не чинитесь.

Кошель перешел в карман жандармской шинели.

— До встречи, полковник! Не ищите меня. А если где-нибудь случайно встретите, не раскланивайтесь. Я сам отыщу вас, когда вы мне понадобитесь.

Распрощавшись с незнакомцем, Лопухин медленно двинулся вдоль набережной, размышляя о положении, в которое он угодил. Его мысли были заняты новым знакомым — французским эмигрантом Антуаном Лавасьером, живущим под русским псевдонимом Левашов. Этот, внешне спокойный и располагающий к себе, француз на деле вполне мог оказаться двойным агентом. Чем же ему так насолил Шабарин?

Прислонясь к чугунной ограде моста, полковник окинул взглядом ночное небо, заливавшее окна домов холодным серебром. Низкие облака ползли над крышами, как крысы по потолку, а влажный ветер, налетая с залива, обжигал щеки холодом. Невский проспект, терялся в клубящейся дымке.

«Почему, черт возьми, они все вдруг на него накинулись?» — ломал себе голову Лопухин.

Полковник не был новичком в хитросплетениях интриг и прекрасно знал цену услуге Левашова. Слишком многое совпадало. Если Левашов-Лавасьер и впрямь опытный шпион, будто читавший его мысли, то будет не так-то легко его обойти.

Лопухин впервые усомнился в правильности своего прежнего отношения к бывшему екатеринославскому помещику. Если в устранении оного заинтересованы такие, казалось бы, разные люди, как граф Чернышёв и этот лощеный французик, так может правда как раз на стороне Шабарина?

Жаль, что его нет сейчас в Петербурге, а письмо, написанное им, Лопухиным, в трактире, судя по всему попало в руки Лавасьера. Что ж, придется подождать возвращения Алексея Петровича в столицу.

* * *

После ухода Джованни Корси комната погрузилась в напряженное молчание. Граф Буоль нервно постукивал пальцами по столу, глядя куда-то вдаль. Его взгляд был полон сомнений и тревог. Он знал, что принял рискованное решение, которое могло иметь необратимые последствия.

Я чувствовал его напряжение, понимая, насколько тяжело ему пришлось сделать этот выбор. А рядом стоял полковник Монтгомери, молча наблюдавший за нами обоими. Его глаза были холодны и бесстрастны, словно зеркало, отражающее чужие страхи и сомнения. Он не произнес ни слова, но каждый жест говорил сам за себя:

«Мы совершили ошибку».

— Это была ошибка, — наконец нарушил тишину Буоль. — Теперь мы заложники собственных решений.

— Не будем торопиться с выводами, — поспешил успокоить его я. — Пока еще рано говорить о поражении.

— Поражение уже случилось, — мрачно ответил Монтгомери. — Нас заставили уступить, потому что у нас не хватило смелости сказать «нет». Вот почему наша позиция теперь слабее прежнего.

Его голос звучал глухо, будто погребальный звон, предвещающий начало конца. Казалось, даже воздух вокруг стал тяжелее, наполнившись предчувствием беды. И снова наступила пауза, полная невысказанных мыслей и чувств. Каждый из них понимал, что цена принятого решения может оказаться непомерно высокой.

Согласившись на предложение итальянца, они потеряли контроль над ситуацией, превратившись в пешек чужой партии. Как тут было не вспомнить старую истину: «История повторяется дважды — сначала как трагедия, потом как фарс».

И эти двое переживали первую стадию — стадию трагедии, осознавая всю глубину своего поражения. Остальное зависело исключительно от воли случая и умения приспособиться к новым условиям.

«Нужно действовать быстро, — подумал я, чувствуя нарастающую у них внутри панику.— Они не должны соскочить с крючка, на который их так ловко подцепили…»

— Господа, я хорошо понимаю, что вы сейчас чувствуете, — произнес я, — ибо полностью разделяю ваши опасения. Если мы просто не выполним условий папского, а вернее — банкирского посланника, он выставит нас предателями интересов наших стран. А если пойдем у него на поводу, то многократно повысим риск свернуть себе шею… Однако полагаю, что выход есть.

— Какой же? — встрепенулся австрийский министр иностранных дел.

— Он хочет информацию? Превосходно! Будем ее давать, но перемежая заведомо неверными данными.

— И кто же будет заниматься этим перемешиванием лжи и правды? — осведомился Монтгомери. — Вы же не доверите это секретной службе ее величества?

— Нет! — твердо ответил я. — Как и вашей разведке, граф Боуль. Потому что это немедленно скомпрометирует вас, господа. Проще уж полностью довериться этому Корси.

— Ну уж нет! — в голос ответили англичанин и австриец. — Только — не итальянцу!

— Тогда доверьте это мне, господа! Я, как и вы, заинтересован в том, что кроме нас, о договоренности с Корси не узнала ни одна живая душа.

В глазах министра появился огонек надежды, но упрямый шотландец попытался упереться.

— Довериться русскому, да еще тому, кто уже неоднократно срывал планы британской короны, ничуть не лучший выход.

— Лучший, полковник! — вдруг сказал Боуль. — В противном случае вам и всей вашей секретной службе придется признать, что вы проворонили русскую эскадру не где-нибудь у берегов Мальты, а прямиком у Гебридских островов!

— Да, черт побери, вы правы, — вынужден был признать британский атташе. — Согласен.

— Так по рукам, господа? — на всякий случай уточнил я.

— По рукам, — угрюмо произнес Монтгомери.

А министр иностранных дел Австрии наполнил бокалы другим вином, принесенным лакеем, взамен разбитой бутылки.

— Только учтите, господа, — сказал я, поднимая бокал. — Если вы вздумаете подсовывать мне заведомо ложные сведения. Во-первых, я заподозрю вас в нечистой игре, а во-вторых, немедленно извещу об этом Корси. А уже этот папско-банкирский ставленник придумает, как вас наказать.

Смотрю — проняло. Мы выпили за успех общего дела, за мир и процветание трех империй, под благодетельным руководством которых цивилизация проникнет в самые отдаленные уголки нашего шарообразного мира.

Тем временем ночь медленно отступала, уступая место рассвету. Первые лучи солнца пробивались сквозь густые облака, освещая комнату мягким золотистым светом. Однако даже солнечный свет не мог развеять тяжелого чувства вины и страха, оставшегося у моих собеседников не только после разговора с Корси. Не меньше их угнетало и то, что они вынуждены были согласиться на мое условие.

«Ну что ж, господа, — думал я спускаясь с крыльца графского замка и садясь в предложенную мне карету, из окон которой я мог созерцать просыпающуюся австрийскую столицу. — Вы теперь будете плясать под мою дудку… Конечно, план был рискованным… Он и сейчас еще не гарантирует полного результата, но, по крайней мере, задание императора я выполнил… Монтгомери из кожи будет лезть, доказывая, что русские корабли никогда не покидали Средиземного моря, а Боуль будет настаивать на обратном… Остальное, как говорят в XXI веке, факультативно…»

Маленькое оконце, связывающее пассажира кареты с кучером, приотворилось и в нем возникла усатая физиономия возницы:

— Господин, — обратился он ко мне по-немецки, — там какой-то прохожий машет руками. Может, стегнуть его кнутом, чтобы не лез под колеса?

— Ни в коему случае, — сказал я. — Останови. Пусть он сядет ко мне.

Карета остановилась. Дверца ее распахнулась и на подножку поставил ногу в лакированном башмаке… Джованни Корси. Усевшись напротив меня, он откинул капюшон, скрывавший его лицо и проворчал на чистейшем русском языке:

— Наконец-то… А то я совсем окоченел в этой промозглости…

* * *

Кофейня располагалась неподалеку от департамента, где коротал служебную жизнь полковник Лопухин. В отличие от трактира на Никольском рынке, она была уютная и теплая, пахнущая жаренным кофе и свежими пирожными. Тонкий аромат ванильного сахара вытеснял здесь запахи холодного весеннего Петербурга.

В таком хорошо сидеть с барышней, имея в виду последующий тет-а-тет в номерах. Увы, его визави был Левашов, приславший полковнику записку сегодня утром. Сидя напротив друг друга, оба заговорщика соблюдали осторожность, подбирая слова, ибо играли в опасную игру, где каждая реплика значила многое.

— Так расскажите подробнее, каким образом вы собираетесь докопаться до истины? — спросил Лопухин, пристально изучая собеседника.

Левашов-Лавасьер был человеком осмотрительным и предусмотрительным, но имел склонность к авантюризму, и эта особенность беспокоила Владимира Ильича Лопухина. Антон Иванович откинулся на спинку кресла, вытянув длинные пальцы рук и сцепив их вместе, образуя пирамиду из тонких косточек пальцев.

— Проще всего начать с его близких знакомых, — заговорил он, пригубив горячий напиток. — Посмотрим, кто окружает нашего героя. Может, удастся выявить связь с теми, кому терять нечего.

— Вероятнее всего, это бессмысленно, — ответил Лопухин, вперяя холодный взгляд в партнера. — Как известно, человек выбирает друзей согласно своему характеру, и Шабарин любит общаться с людьми солидными, заслуженными, обладающими влиянием. Такие друзья вряд ли выдадут.

— Разумеется, — согласился Левашов, делая заметную паузу. — Тем важнее выбрать правильный объект воздействия. Наши общие знакомые полагают, что наилучшим вариантом станет женщина.

Рука жандармского полковника дрогнула, и капля горячего напитка упала на скатерть, оставив коричневое пятно.

— Женщина? — переспросил он удивленно. — Которая уверена в себе настолько, чтобы пойти против него в открытую?

— Нет, конечно, — покачал головой Левашов. — Открытое противостояние совершенно неуместно. Речь идет о более тонком подходе. Стоит выяснить, какие дамы пользуются расположением вице-канцлера, а затем попытаться воздействовать на них в нужном направлении, пусть и косвенно, через третьих лиц.

Лопухин невольно подумал о Елизавете Аркадьевне Олсуфьевой, матери ребенка, рожденного вне брака. Можно ли заставить эту женщину сначала совершить ряд поступков, которые мало вяжутся с обликом замужней светской дамы, а затем — поведать постороннему человеку кое-какие пикантные детали, способные нанести удар репутации столь видного сановника, каким является, теперь уже граф, Алексей Петрович Шабарин?

И не просто подумал, но еле заметно кивнул. И оба заговорщика сделали по глотку кофе и обменялись понимающими взглядами. Затем Левашов встал, вежливо поблагодарив полковника и сообщив, что даст знать о следующей встрече в ближайшие дни. Разговор закончился, не раскрыв карты обеих сторон полностью, оставив каждому свою долю неясности и подозрений.

Впрочем, вернувшись домой, полковник не стал терзаться догадками. Он убедился в главном — Лавасьер начал копать под Шабарина и чтобы французик не навредил свежеиспеченному графу, он, полковник жандармерии, должен действовать на опережение. Перебрав все свои знакомства и связи, он вспомнил о графе Льве Аристарховиче Панине, бывшем фаворите и организаторе «васильковых дурачеств», то есть — любовных похождений ныне почившего императора. Теперь Панин в тени, но очень много знает о тайной жизни двора и высшего света.

Прямого доступа к графу о Лопухина не было, и он решил посетить бывшую любовницу своего, почившего одиннадцать лет назад, начальника Александра Христофоровича Бенкендорфа, баронессу Берггольц, дабы та свела его с Паниным. И через полчаса жандармский полковник был принят в ее роскошной гостиной. Баронесса, несмотря на свой преклонный уже возраст, все еще мнила себя первой красавицей Петербурга и потому начала напропалую кокетничать с нежданным гостем.

Полковник чувствовал себя не в своей тарелке. Иметь дело со светскими дамами он не привык. Его стихией были служанки, горничные, девицы легкого поведения, миловидные крепостные девки в родовом изрядно запущенном имении. А эта дама, все еще следящая за парижской модой, поводя голыми, обильно напудренными плечами, ему была ни по вкусу, ни по карману.

— Так что же вас привело ко мне, господин полковник, в столь неурочный час? — с намеком осведомилась баронесса.

— Я хотел бы просить вас, госпожа баронесса, познакомить меня с его сиятельством графом Паниным, Львом Аристарховичем, — проговорил Лопухин.

— И только? — не скрывая разочарования, переспросила мадам Берггольц.

Через пятнадцать минут, имея в кармане рекомендательное письмо к графу, полковник шел по пустынной улице, мимо здания Адмиралтейства. Вдруг он почувствовал странное беспокойство. Тихий шорох позади привлек внимание. Обернувшись, Лопухин увидел фигуру, застывшую в тени дома напротив. Инстинкты сработали немедленно — полковник метнулся в переулок, скрывшись за углом. Вскоре мимо промелькнул силуэт высокого мужчины в плаще и широкополой шляпе.

Возможно это был обыкновенный грабитель, подкарауливающий жертву, а мог быть и приставленный к нему Левашовым соглядатай. Полковник усмехнулся. До чего он дожил! За ним ходит топтун, как за каким-нибудь студентиком-крамольником. И все же, несмотря на усмешку, напряжение нарастало. Сердце Лопухина билось учащенно, ладони вспотели. Было очевидно, что кто-то пытается заманить его в ловушку. Оглянувшись, жандарм ощутил присутствие неведомой угрозы, нестойкой, словно петербургский туман.

И все же нападения не произошло. Открыв дверь собственной квартиры в доходном доме на Гороховой улице, Лопухин обнаружил небольшую записку, брошенную на коврик у двери: «Будьте осторожны. Ваш противник опаснее, чем вы полагаете…»

Глава 12

Я невольно нахмурился, испытав легкое замешательство. Почему этот пройдоха кинулся наперерез карете? Ведь по завершению венской части операции он должен был на всех парах мчаться черте куда, лишь бы подальше. Хотя, если он так поступил, значит, чувствует необходимость обсудить детали наших дальнейших действий.

— Сударь мой, — начал я, стараясь смягчить тон, — вы совершенно напрасно так рисковали, останавливая карету. Чего ради? Кучер может доложить своему хозяину о том, его гость пустил к себе в экипаж незнакомца.

— Поэтому вы перешли на греческий, граф? — спросил Джованни, озаряя хитрой улыбкой свое утонченное аристократическое лицо.

Лукавые черные глаза коренного одессита лучились самодовольством.

— Да, поэтому, — сказал я.

— Простите великодушно, господин граф, но я счел необходимым убедиться в том, что ваш блестящий замысел близок к успеху. И потом, никогда не знаешь, вдруг вам потребуется весь блеск моего остроумия или острота моей шпаги?

— Или — меткий выстрел, — пробормотал я, морщась от боли в плече.

— Простите, но это было необходимо. Иначе, ваши собеседники не поверили бы в серьезность намерений «папского посланника».

— А как же бедный Грюнвальд?

— Бедный Грюнвальд сейчас, вместе со своей любовницей, вдовой швейцарского банкира, катит в Гамбург, дабы отплыть в Австралию — страну, о которой он мечтал с детства.

— Понятно, ваши штучки.

Я постарался сдержать улыбку, понимая, что весь этот шуточный треп нужен моему агенту, чтобы снять напряжение. Хоть эта присущая носителям итальянской крови склонность к мелким проделкам и показному остроумию — порой утомляет, но в сложных ситуациях может сыграть полезную роль. Сейчас же важнее всего сосредоточенность и ясность мысли.

— Благодарю за неоценимую услугу, — продолжал я, — однако помните, что главное сейчас — оперативность. Если мы промешкаем, англичане, австрийцы и их друзья французы найдут способ вывернуться. Меня давно беспокоят слухи о попытках Лондона перехватить инициативу в переговорах с Константинополем.

Джованни внимательно слушал меня, нервно вращая изящный золотой перстень на пальце.

— Понимаю, граф, вашу озабоченность. Полностью ее разделяю. Позвольте добавить одну деталь. Предположим, что мы представим нашу операцию так, будто она началась стихийно, без всякой предварительной подготовки. Англичане поверят, что Россия действует самостоятельно, без чей-либо поддержки. В итоге, все ответственность ляжет на плечи дипломатов, облегчая нашу общую задачу.

Сказанное прозвучало довольно соблазнительно, но я моментально почувствовал внутренний дискомфорт. Хотя логика была безупречной, она подразумевала определенную степень риска. Обмануть британских шпионов сложно, особенно учитывая наш предыдущий опыт взаимодействия с ними.

Любые наши действия должны казаться естественными и непринужденными, иначе подозрения могут легко пасть и на меня лично, и на моего доброго друга Корси. Однако игнорировать очевидные факты невозможно. Инициатива Джованни позволяла существенно запутать противника и выиграть необходимое время.

— Любопытная мысль, — признал я, тщательно взвешивая каждое слово. — Вы уверены, что эта стратегия сработает? Британские министры чрезвычайно подозрительны и привыкли анализировать каждую мелочь.

— Верно, верно, — согласился Джованни, энергично разводя руками. — Поэтому предлагаю следующее: мы создадим иллюзию полной независимости моих действий от какого бы то ни было правительства. Я проведу встречу с английским министром под видом частного визита, использовав псевдоним «Граф Анри де Лори». Затем направлюсь в Константинополь, якобы с единственной целью — встретиться с турецкими сановниками, быть может — с самим Великим визирем. Проще говоря, буду юлить, путать следы, создавать смысловые фантомы, сбивая с толку наших противников.

Я внимательно посмотрел на Корси, оценивая его решимость. Понятно, что в международной политике нельзя играть в открытую, искренность чаще всего приводит к нежелательным последствиям. Джованни прав в главном — нет ничего хуже бездействия, оно грозит потерей инициативы и ослаблением позиций перед лицом сильных соперников.

— Идея заслуживает внимания, — сказал я, подавляя чувство растущего беспокойства. — Приступайте незамедлительно. Я вернусь в Петербург. Мне не стоит сейчас мельтешить по Европе. Понятно, что вы должны держать меня в курсе, происходящего, но не по почте или телеграфу. Вообще — не пишите мне. Пусть о ваших похождениях трубят только газеты. Мои друзья репортеры охотно будут вам в этом помогать. Начните не с Лондона, а — с Константинополя. Высокая Порта находится сейчас весьма в щекотливом положении и будет рада любой поддержке. Даже — ее видимости. Главное, создать впечатление, что вы действуете от имени кого угодно, но только — не России.

Джованни Корси всплеснул руками, желая показать свою радость и готовность немедленно перейти к делу.

— Великолепный план, господин граф! Завтра же приступаю к его исполнению. Надеюсь, турки примут меня достаточно гостеприимно, иначе поездка превратится в пустую трату времени.

— Турки расчетливы и скупы и верят в то, что европейцы такие же, — усмехнулся я. — Они с удовольствием примут вас, если почувствуют выгоду.

Мы пожали друг другу руку. Корси снова натянул капюшон и на ходу выскочил из кареты. Разгорался новый день, нервное возбуждение уступало место усталости и я не заметил, как уснул прямо на каретных подушках.

* * *

Луна висела низко над крышами Петербурга, ее бледный свет просачивался сквозь окно, прорезая кромешную тьму. В маленькой квартире на Гороховой улице внезапно проснулся полковник Владимир Ильич Лопухин. Сердце его бешено колотилось, дыхание сбивалось с ритма. Его разбудил острое предчувствие, выпестованное годами службы в Третьем отделении — кто-то явно побывал в его жилище.

Полковник осторожно поднялся с кровати, прислушиваясь к каждому шороху. Комната была погружена в кромешную тьму, за исключением тонкой полоски лунного света, пересекающей паркет. Обстановка была проста и скромна — железная кровать, добротно сколоченный шкаф, старый дубовый стол с бумагами, кожаный диван. Ничего не было сдвинуто, никаких следов взлома, но…

У двери он заметил на коврике нечто маленькое и белое. Наклонился, подцепил двумя пальцами. Это была записка, сложенная вдвое, как и предыдущая, написанная уже знакомым убористым почерком:

«Осторожнее. Вас хотят подставить. Будьте начеку…»

Чернила плохо высохли, буквы размазались, придавая сообщению оттенок зловещей театральности. Полковник перечитал дважды, втягивая воздух, словно пьяный от запаха керосиновой лампы.

Утром полковник оделся и, никем незамеченный, покинул квартиру. Взял первого попавшегося извозчика. Вороная кляча плелась еле-еле, хотя ее подковы звонко цокали по брусчатке мостовой. С Гороховой, пролетка въехала на улицу Малую Морскую, где находился дом графа Льва Аристарховича Панина.

Панин проживал в большом трехэтажном особняке с башенками, построенном в готическом стиле. Массивные деревянные ворота вели в ухоженный сад, дорожка из каменных плит приводила к парадной двери, украшенной резьбой. Крыши соседних домов выступали мрачными силуэтами на фоне неба — мутного и тяжелого, словно густое кисельное варево.

Извещенный лакеем, хозяин встретил полковника в своем рабочем кабинете, не слишком уютном, заставленном шкафами с книгами и деревянными статуэтками. Лампа, висящая под потолком, сочилась желтым полусветом, смягчая мрачную обстановку.

Граф Панин оказался мужчиной пожилых лет, рослым, с крупными чертами лица и живыми зелеными глазами. Одет он был в шелковый китайский халат, поверх рубашки и брюк, на ногах — домашние туфли с бахромой. Стоило ему увидеть Лопухина, как лицо его просветлело, как будто они с полковником были давними знакомцами.

— Ах, Владимир Ильич, заходите скорей, у меня все готово — и вино и трубка. Вы выглядите взволнованным, так выпейте и закурите.

Удивленный таким радушием старого графа, Лопухин отказался от трубки, но с удовольствием пригубил вина, рассказав хозяину дома о цели своего визита. Панин слушал внимательно, подперев рукой подбородок.

— Вас интересуют незаконнорожденные дети, прижитые женами? — вдруг проговорил он, выпрямляясь. — Сами понимаете, такие сведения носят весьма щекотливый характер… Я должен знать, от чего имени вы действуете, полковник?

— От имени его сиятельства, графа Чернышёва, — твердо сказал Лопухин.

Панин покивал и вдруг заговорил:

— Тогда, возможно, вас может заинтересовать госпожа Шварц, Анна Владимировна, урожденная княгиня Чижевская, жена почтенного Антония Казимира Рихарда Шварца, управляющего Варшавской биржей, рожденного в семье бедных немцев-колонистов, благочестивых и строгих. Так что рождение ребенка, вовсе на него непохожего, могло вызвать подозрения, что мальчик вовсе не сын господина Шварца. Двоюродная сестра роженицы, Екатерина Васильевна Раевская, утверждала, что имеет доказательства, подтверждающие наличие иного отца. Несчастная Анна вынуждена была отправить новорожденного в Воспитательный дом, скрывая постыдную тайну от супруга.

— Где теперь этот ребенок? — прервал Лопухин, напрягаясь.

— Умер, вскоре после поступления в приют, — сказал Панин. — Официально зафиксирована смерть от врожденного порока. Однако, ходили слухи, что кто-то распорядился ускорить его переход в лучший мир. Загадка сия остается неразгаданной по сей день.

Полковник слушал старого сводника и кивал. История о невинно убиенном младенце, брошенном матерью и бесславно похороненным на кладбище Воспитательного дома, походила назидательный рассказец в журнале, нежели на правду.

Ежели упомянутая Шварц и впрямь понесла от Шабарина, то ведь он, жандармский полковник Лопухин, собственными глазами видел здорового и довольно упитанного мальчугана в Воспитательном доме, как две капли воды похожего на персону, о дискредитации которой так хлопочут Чернышёв и Лавасьер.

Выходит, смерть эта мнимая. В могилке мог оказаться любой другой детский трупик. Мало ли рождается в столице детей от неизвестных отцов? Их матери, чаще всего, девицы из домов терпимости, стараются избавиться от ненужных плодов любыми средствами.

Так что нет ничего проще купить у любой из них младенца — живого или мертвого. И похоронить, а другого скрыть до поры до времени. От кого — скрыть? От матери или от отца? А если оба его нанимателя не знают о существовании сего младенца, то…

То в игре заинтересован кто-то еще. Вероятно — тот, кто подкидывает ему записочки — то ли предупреждающие, то ли угрожающие. С каждым мгновением Лопухин ощущал все более острую потребность в разговоре с тем, против кого он был нацелен.

* * *

Dort hinter den Nebeln,

Die ewigen Betrunkenen,

Dort hinter den Nebeln lieben, lieben uns…

Пели в немецкие матросы, чинившие на пристани снасть, когда я поднимался на палубу «Святого Николая». Надо же, и за границей поют «мои» песни! Впрочем, что тут удивительного. Моряки всего мира верят, что там за туманами любят их и ждут.

Отоспавшись в нашем посольстве, я, несмотря на протесты врача, немедленно выехал в Гамбург. Мне пора было возвращаться в Санкт-Петербург. Заваренная мною дипломатическая каша теперь будет вариться и без моего непосредственного участия.

Этот пройдоха Корси, сын итальянского кондитера, обосновавшегося в Одессе, теперь катит в Константинополь, приходящий в себя после нашей осады. Он не даст османам опомниться, будет держать их в нервном ожидании помощи «цивилизованного мира».

А между тем, в Проливах дежурят русские корабли, проверяя подозрительные суда, что движутся со стороны Дарданелл и обеспечивая безопасный проход тем нашим судам, которые везут оружие, боеприпасы и добровольцев для греческих и итальянских повстанцев.

Две империи уже трещали по швам. Австрия теряла Италию и Галицию. Венгры, наверняка, воспользуются обстановкой, чтобы заявить о своей независимости. Что ж, поможем и им. Как и братушкам сербам с болгарами.

Османам тоже приходилось туго. В Восточной Европе турки уже не хозяева, да и ближневосточные их вассалы начинают вспоминать о том, что они не рабы Высокой Порты, а свободные народы со своей куда более древней историей.

Большим ударом для Абдула-Меджида I стало то, что Тень Бога на земле, Ось Вселенной, Защитник Ислама персидский шах Насер ад-Дин Шах Каджар предпочел не ссориться с великим северным соседом из-за неурядиц «брата» султана.

Задумались о своей участи и британцы с французами. Понятно, что их стремительно модернизирующиеся флоты пока что представляли для нас серьезную угрозу, но Крымская, она же Восточная, она же Нулевая Мировая война показала им, что русские умеют драться.

Царь Александр получил возможность убедиться в необходимости создавать по-настоящему современную армию и флот, которые его сын Александр Александрович в другой версии истории назовет единственными союзниками России.

Надеюсь, что ни император, ни его сановники и генералы с адмиралами не станут ерепениться, препятствуя моим попыткам развернуть широчайшую индустриализацию в стране. Ведь без нее грядущих войн не выиграть.

При этом, я не собираюсь гнаться за наглосаксами и галлами. Пусть они клепают свои неповоротливые броненосцы, мы пойдет другим путем. Надо строить флот уже следующего поколения. Не броня, а — скорострельное вооружение, скорость и маневренность — вот куда следует двигаться.

Разумеется, для этого потребуется очень многое изменить, в том числе и в мышлении как власть предержащих, так и простых подданных его императорского величества. А для этого есть средство, которые сейчас лишь зарождается, и долго будет казаться только забавой.

Поэтому, вернувшись в столицу Империи, я первым делом нанесу визит не канцлеру, не морскому или военному министру и даже — не напрошусь на аудиенцию с государем императором. Сии персоны подождут. Сначала я посещу… литератора.

Если уж опережать Западную Европу — то во всем. И хотя мое знание истории в нынешней ситуации мало что значит, собственными усилиями я повернул ее штурвал в ином направлении, все же понимание некоторых тенденций и реалий мне еще ох как пригодится.

И посещение это будет не просто визитом вежливости, ради разговора с человеком, обладающим не только литературным талантом и завидным воображением. Я намерен дать ему поручение государственной важности.

Более того — я сведу его с учеными, чьи открытия и изобретения могли бы не только составить славу России, но и безмерно усилить ее мощь, если бы им не мешала косность имперской бюрократии и общая промышленная отсталость страны.

И пока в Европе и на Ближнем Востоке разворачивалась политико-дипломатическая игра, призванная окончательно сбить противника с панталыку и заставить его просить у русского императора мира, я намерен работать ради будущего.

Я не забыл о поручении монарха возглавить Особый комитет по восстановлению, разрушенного войной народного хозяйства. Наоборот, именно под эгидой этого комитета я буду привлекать средства на модернизацию экономики, промышленности, науки и искусства.

Хватит русским писателям, композиторам и художникам заниматься нытьем по поводу того, как все у нас плохо устроено. Достаточно критики, которая, если разобраться, работает на руку врагу. Пусть все недовольные, как Герцен, катят к своим западным хозяевам.

«Философские пароходы» — говорите? Зачем ждать семьдесят лет? Уматывайте из России к чертовой матери или творите на укрепление ее могущества своим талантливым пером, кистью, смычком и прочими инструментами творчества.

Понятно, что никто никого гнать не станет. Просто печатать, исполнять и выставлять будут те произведения искусства, которые работают на благо народа, а не на его оболванивание и об*рание его веры, традиций, прошлых и будущих достижений.

— Кронштадт, Алексей Петрович! — сказал капитан «Святого Николая», протягивая мне бинокль.

Я взял его, всмотрелся в знакомые очертания фортов острова, который в очередной раз защитил Санкт-Петербург.

* * *

В столице в это время царила светская жизнь. Под своды колоннады Мариинского театра, роскошно освещенного газом, то и дело въезжали нарядные экипажи. Театральные премьеры в Петербурге весной 1855 года пользовались огромной популярностью у состоятельной публики, особенно оперы Россини и Глинки.

Однако сегодня публика собралась не только ради музыки — афиша гласила, что после спектакля состоится благотворительный аукцион, где будут выставлены произведения молодых воспитанников Санкт-Петербургской Академии художеств и разные другие изысканные безделицы, а вырученные средства пойдут на оказание помощи семьям погибших воинов.

Среди публики, разместившейся в ложах бенуара, выделялась еще молодая и красивая женщина, Анна Владимировна Шварц, супруга управляющего Варшавской биржей. Стройная, белокурая, с выразительными синими глазами, она привлекала внимание других зрителей. Мужчины почтительно ей кланялись, дамы косились завистливо.

Анна пришла на спектакль с кузеном, поручиком Сергеем Власьевичем Чижевским, который занимал должность младшего адъютанта при штабе гвардейского полка. Сергей был молод, красив и амбициозен, но крайне стеснен в средствах. Накануне он выиграл приличную сумму в карточной игре и намеревался потратить выигрыш на покупку понравившегося его спутнице лота на аукционе.

В антракте, когда дамы и кавалеры обменивались впечатлениями о спектакле, Анна Владимировна заметила незнакомого мужчину, по виду — француза, скромно сидящего в бельэтаже.

— Кто это? — спросила она своего спутника.

— Ах, это Антон Иванович Левашов, сотрудник министерства внутренних дел, — ответил Чижевский, лорнируя тем временем декольте дамы, сидящей ниже.

— Левашов? — переспросила Анна Владимировна. — А с виду так похож на француза.

— Ты права, кузина. Настоящее имя сего бонвивана Антуан Жан Лавасьер, но приняв российское подданство, он взял себе и русское имя.

Госпожа Шварц кивнула, обмахнувшись веером из страусовых перьев. Поднялась из кресла и покинула ложу. Чижевский поспешил за нею. На выходе они столкнулись с баронессой Берггольц, которая все еще полагала, что по-прежнему блистает в высшем свете.

— Анет, милая! — воскликнула она, бросаясь к Шварц и подставляя для поцелуя дряблую напудренную щеку. — Как давно мы не виделись!

— Как ваше здоровье, баронесса? — вежливо присев в реверансе, осведомилась Анна Владимировна.

— Превосходно! — солгала Берггольц, которую совершенно замучил ревматизм. — Кстати, позволь тебе представить молодого художника, ученика самого Брюллова, Николая Игнатьевича Александрова.

Шварц обратила взор на юношу, одетого в мягкий бархатный костюм и такой же берет. Юнец тут же сорвал его и церемонно поклонился.

— На аукционе выставляется его прелестная вещица, миниатюра «Ночь на Обводном канале», — продолжала тараторить баронесса. — Рекомендую.

— Мы с Сергеем Власьевичем обязательно посмотрим, — сказала Анна Владимировна.

Князь Чижевский поклонился Берггольц и поцеловал ее руку. Баронесса воспользовалась этой любезностью, подхватила его под локоток и проворковала, хотя голос ее теперь больше похож был на вороний:

— Ах, Серж, вы обязаны сопровождать меня во время аукционного торга! Знаете, я так азартна, что могу спустить последние деньги, если меня вовремя не остановить.

И баронесса умыкнула спутника мадам Шварц, оставив ее наедине с художником. Александров тут же приблизился к красавице, пожирая ее темными глазами опытного сердцееда. Брошенная Чижевским, Анна Владимировна не стала возражать.

— Вы и в самом деле были учеником Карла Павловича? — спросила она, подавая художнику руку.

— Да, мадам, если грунтовку холстов и натягивание их на подрамники считать ученичеством, — цинично произнес тот, увлекая светскую красотку в дальний угол театрального фойе.

«А он смелый!» — мысленно одобрила мадам Шварц, а вслух сказала:

— С удовольствием взгляну на вашу картину, выставленную на аукционе.

— Это пустяк! — отмахнулся художник. — Этюд, который совершенно не отражает истинный замысел. Чтобы увидеть картину полностью, нужно побывать у меня в мастерской… Только на большом полотне можно лицезреть тайную, порочную изнанку столичной жизни, которую вы никогда не увидите на полотнах прикормленных меценатами академических художников.

— Как вы, однако, смелы! — вырвалось у Анны Владимировны, которая давно уже не испытывала такое волнение. — Вы ведь покажете мне порочную изнанку Санкт-Петербурга?

Николай Александров улыбнулся, уловив двусмысленность, прозвучавшую в ее словах и тут же осведомился:

— А вы готовы сделать это прямо сейчас, не дожидаясь окончания аукциона и всей прочей демонстрации лицемерной добродетели высшего света?

Мадам Шварц вдруг почувствовала нетерпение, которое посещало ее только раз в жизни, когда она встретила в салоне Анны Павловны, тети нынешнего императора, одного екатеринославского помещика.

— Да, я готова! — выдохнула она.

— Тогда идемте. У меня есть экипаж!

Когда лакей в гардеробной накинул на нее пелерину, мадам Шварц вышла на крыльцо, где ее поджидал новый знакомый. Он помог ей сесть в грязную, колышущуюся на разбитых рессорах, коляску и повез куда-то во тьму, примыкающих к ярко освещенному Невскому улиц. Через несколько минут мучительной тряски, они сошли у кривого двухэтажного дома.

Анна Владимировна испытывала смешанные чувства. Вожделение мешалось в ней со страхом. Губительная сладость нравственного падения с ощущениями жертвы, готовой пойти на заклание. Вот только — ради чего?.. На этот вопрос у мадам Шварц, которая лишь хотела, чтобы поскорее началось то, ради чего она кинулась в это приключение, не было ответа.

Скрипнула входная дверь. На затхлую лестничную площадку вырвались запахи краски, льняного масла и гнили. Это место было просто создано для порока. И от нетерпения, Анна Владимировна готова была уже сама начать сдирать с себя платье. Вдруг навстречу ей шагнул мужчина. Блеснул в чадящем свете коптилки золотой эполет.

— Анна Владимировна Шварц, урожденная Чижевская? — неприятным голосом осведомился незнакомец.

Глава 13

Я не привык откладывать дело в долгий ящик и заехав к себе на квартиру, поручил своему камердинеру Фомке разобрать багаж, а сам принял ванную и переоделся. Через час я уже направлялся с визитом в дом в Мошковом переулке.

Именно здесь жил князь Владимир Федорович Одоевский, известный русский литератор, философ и ученый, первопроходец отечественной научной фантастики. Мое знакомство с ним началось задолго до этой предполагаемой встречи.

Когда-то, еще в детстве я прочитал фрагменты его знаменитого романа «4338-й год. Петербургские письма», о путешествии китайского студента по России далекого будущего. Трудно поверить, что это, увы, неоконченное, произведение было написано в 1835 году!

Теперь, возвращаясь из Вены, перед началом масштабных исторических перемен, я чувствовал острую потребность вновь обратиться к идеям, некогда поразившим мое воображение. Так что в каком-то смысле, встреча с Одоевским была неизбежна.

Не удивительно, что вернувшись в Петербург, я решил незамедлительно нанести визит знаменитому литератору. Подъехав к дому князя в собственном экипаже, я вышел из него и направился к парадному входу.

Дверь открыл пожилой лакей, которому я сообщил свое имя и цель визита. Вскоре появился и сам хозяин дома, элегантный мужчина пятидесяти лет с выразительными серыми глазами и слегка уже седыми волосами, зачесанными далеко назад.

— Ваше сиятельство, — обратился я к нему, по военному щелкнув каблуками, хотя и был в партикулярном платье, — позвольте выразить глубокое восхищение вашими произведениями. Ваше видение будущего поистине удивительно.

— Благодарю вас, господин Шабарин, — произнес Одоевский с улыбкой, приглашая в свой кабинет. — Чем обязан столь высокой чести вашего посещения?

Мы проследовали в комнату, обстановку которой составляли книжные шкафы, старинные картины и массивный письменный стол, покрытый рукописями и бумагами. Усевшись напротив хозяина дома, я приступил к изложению своего замысла.

— Дело в том, князь, — осторожно начал я, стараясь выбрать правильные слова, — что ваша работа вызывает во мне чувство глубокого уважения и вдохновения. Однако мне кажется, что ваши фантазии могут служить не только развлечением, но и в каком-то смысле руководством к действию. Именно поэтому я хотел бы предложить вам участие в проекте государственного значения.

— Вот как? — удивился он. — Я много слышал о ваших смелых нововведениях, еще более — о политической деятельности, но не предполагал, что вы решите обратиться ко мне с таким предложением.

Видя, что собеседник заинтересовался, я продолжал:

— Представьте себе, что мы создадим периодическое издание, которое позволит людям заглянуть в будущее, увидеть возможности развития технических устройств, изменения общественных отношений и взглядов на мир. Назовем этот журнал «Электрическая жизнь». Там будут публиковаться не только ваши собственные произведения, но и рассказы и повести других талантливых литераторов, философов и ученых, разделяющих вашу страсть к прогрессу и к нововведениям.

Владимир Федорович слушал меня внимательно, откинувшись на спинку кресла и закусив нижнюю губу. Наконец, нарушив молчание, он произнес:

— Что и говорить идея, любопытная, но скажите, граф, откровенно, насколько серьезно вы воспринимаете возможность осуществления такого проекта? Одобрит ли Цензурный комитет? Опять же, простите за унылую прозу, на какие средства будет издаваться такой журнал?

Я улыбнулся уголком рта, прекрасно осознавая, какой серьезный шаг предлагаю ему совершить. Моя репутация реформатора, близкого советника царя, должна была убедить писателя в искренности моих намерений, но все же я сказал:

— Конечно, серьезное дело требует серьезных вложений. На первое время расходы я возьму на себя. Что касается Цензурного комитета, поступим следующим образом. Его величеством мне поручено сформировать Особый комитет, с целью привлечения средств для восстановления всего, что было разрушено в ходе войны. Что касается одобрения сверху, то государь вполне осведомлен о моем проекте и поддерживает идею распространения идей прогресса и просвещения среди наших соотечественников.

Я слегка лукавил. Именно издание журнала я с царем не обсуждал, но не сомневался, что он меня поддержит. Несколько минут Одоевский молчал, наконец, утвердительно кивнул головой.

— Хорошо, господин Шабарин, принимаю ваше предложение. Но прошу учесть, что участие в подобном предприятии потребует значительных усилий с моей стороны и изменений в самом направлении моих мыслей. Возможно, придется отказаться от многих привычных форм их выражения и стиля письма.

— Понимаю ваши опасения, — сказал я. — Вам придется вернуться к своим идеям двадцатилетней давности, но представьте, что именно вам выпадет честь создания принципиально нового литературного жанра, сочетающего научную достоверность и художественную образность. Поверьте, есть писатели за границей, которые уже работают над этим. Полагаю, что ради чести и славы России, их следует опередить. Главное, чтобы читатели почувствовали дух наступающей эпохи, которую им во многом придется создавать собственноручно. Ну что — по рукам?

— По рукам! — сказал князь и мы обменялись рукопожатием, ознаменовав рождение нового вида литературы — научной фантастики.

Опередив французского литератора Жюля Верна как минимум на семь лет.

* * *

Услышав столь официальное обращение из уст незнакомца, Анна Владимировна замерла, охваченная самой ей непонятным ужасом. При тусклом мерцании свечи в тесном коридоре, Шварц не могла разглядеть черты его лица, но из-за тени на стене, ей казалось, что он огромного роста, от чего ее охватило чувство беспомощности и одиночества.

Казалось сам воздух в помещении застыл, насыщенный запахом пыли и старого дерева. Все звуки стихли, кроме ритмичного постукивания капель воды, падающих из рукомойника в фаянсовый таз. Среди этой тишины любой звук эхом отзывался по всему дому, отчего тот казался пустым и заброшенным. Это гулкое безмолвие нарушил низкий голос:

— Анна Владимировна, не бойтесь. Я вас надолго не задержу. Прошу вас выслушать меня внимательно.

— Кто вы?

— Честь имею, жандармский полковник Лопухин, Владимир Ильич.

Его слова обрушились на мадам Шварц подобно камню, упавшему в море охвативших ее чувств. Пальцы ее захрустели, так сильно она стиснула их, нервы натянулись до предела. Она тщетно пыталась унять волнение, стараясь дышать ровно, чтобы справиться с нарастающим беспокойством.

Незнакомец кивнул и повел ее внутрь дома. Анна Владимировна оглянулась и ей почудилось, что двери, в которую она только что вошла, теперь нет. Как и не было и художника, заманившего ее в эту ловушку. Поэтому она покорно двинулась следом за жандармом. Он привел ее в комнату, где белели загрунтованные холсты и стояли пустые подрамники, прислоненные к стене. Лопухин жестом предложил ей опуститься на стул.

— К сожалению, причины моего обращения к вам, мадам, выходят далеко за пределы обычных житейских неурядиц, — продолжил полковник мягким, почти интимным тоном, видимо, стараясь вызвать доверие собеседницы. — Речь идет о событиях, связанных с судьбой нашей Родины и известного вам лица.

Это заявление вызвало у госпожи Шварц недоумение и растерянность. Куда она попала? В логово заговорщиков? Страх мешался с любопытством. Воображение рисовало людей в масках, закутанных плащами, под которыми таятся кинжалы и склянки с ядом. Вот только причем здесь она, ветреная светская красавица, легкомысленная и пустая?

Тем временем полковник спокойно продолжал, не позволяя ей отвлечься на пустопорожние домыслы:

— Несколько лет назад вы оказались вовлечены в отношения с одной ныне высокопоставленной особой. Связь эта обязывала вас соблюдать строжайшую конфиденциальность. Вашему ребенку суждено было появиться на свет в тайне от окружающих.

Эти слова отозвались в душе Анны Владимировны болью. Воспоминания нахлынули волнами, возвращая ее к пережитому. Ведь правда заключалась в том, что она действительно позволила себе лишнее, то, что могло нанести непоправимый урон ее чести и разрушить репутацию мужа и его карьеру.

Избавиться от мучительных мыслей было невозможно. Каждая деталь, слово, жест, прикосновение словно оживали заново, придавая особую остроту запретной страсти, которая казалось уже подернулась пеплом. Ее связь с неназванной особой была скоротечна и если бы не беременность, наверное, давно забылась бы.

— Не стоило бы ворошить прошлого, Анна Владимировна, — продолжал Лопухин, не щадя ее чувств, — если бы не одно обстоятельство. Есть люди, которые хотели бы превратить ваше мимолетное увлечение в орудие против вышеупомянутой особы. В наши дни никого не удивишь внебрачной связью и прижитым на стороне ребенком, и поэтому сам факт вряд ли может повредить человеку, которого мы с вами знаем. Игра ведется настолько тонкая, что я не могу сказать в чем именно она заключается. Не потом что — не хочу или не имею права, а потому, что и сам всего не знаю. Скажу другое. Именно мне поручено отыскать вас и вашего ребенка.

Эхо последних слов прокатилось по комнате, оглушив госпожу Шварц, хотя полковник говорил тихо. Весь ужас пережитого почти два года назад, вся боль и тоска обрушились на Анну Владимировну с такой силой, что до нее даже не сразу дошел смысл сказанного. Она вперила в резко очерченное тенями лицо Лопухина непонимающий взгляд.

— Как — отыскать ребенка? — переспросила она. — Он же давно в могиле!

Лицо ее помрачнело, ноздри расширились пытаясь вобрать как можно больше воздуха, грудь вздымалась чаще обычного, но дышать было нечем. Анну Владимировну словно саму похоронили заживо, а она не могла и пальцем пошевелить, чтобы вырваться из охватившего ее оцепенения.

— Ваш сын жив. Он находится на попечении смотрителя Воспитательного дома.

— Но… как же… — пробормотала госпожа Шварц все еще цепляясь за свою давнюю боль, как утопающий — за соломинку. — Я же сама… Гробик… Его опустили в мерзлую землю…

— Скорее всего, тогда погребли какого-то беззвестного младенца. Ведь гроб был закрыт, верно?..

Вместо ответа, полковник услышал мягкий стук свалившегося со стула бесчувственного тела. Чертыхаясь, бросился к потерявшей сознание собеседнице, поднял ее, подтащил к ободранной оттоманке. Уложил, похлопал по щекам, жалея, что не захватил с собой нашатыря. Может, у художника найдется какая-нибудь вонючая гадость?

* * *

После встречи с одним из первых российских фантастов, я невольно обратился к мыслям о будущем России. Перед мысленным взором моим возникали картины процветающей Империи, свободной от крепостничества и феодальных пережитков прошлого, строящей свою экономику на научных открытиях и инновационных технологиях. Эта страна должна быть готова встретить любое испытание, будь то войны, экономические кризисы или внутренние конфликты.

Я думал также о тех деятелях науки и техники, чей интеллект и изобретательность нуждаются сейчас в поддержке и поощрении. Изобретатели новых электрических и двигателей внутреннего сгорания, ученые, занимающиеся проблемами беспроволочного телеграфа и уличного освещения, геологи, металловеды, химики — все они заслуживали внимания и финансирования со стороны государства. Необходимо было организовать целую сеть исследовательских институтов и лабораторий, стимулирующих прогресс и обеспечивающих безопасность и развитие страны.

Немалую роль в этом могло сыграть и формирование общественного мнения. Прогресс должен войти в моду. Пусть все эти светские львы и львицы, которые тратят время не на чтение чувствительных стишков и французских романов, а на книги о будущем. Я подумал, что в этом мне могла помочь моя Лиза, которую пора выписать вместе с детишками из Екатеринослава. Правда, для этого необходимо подыскать более достойное жилье, нежели та холостяцкая берлога, в которой я сейчас обитаю. Поручу-ка я это Фомке. Он тот еще пройдоха.

Вернувшись в свою «берлогу», я обнаружил на своем письменном столе толстый конверт с официальной «шапкой» Морского министерства. Открыв конверт, я углубился в чтение документа. Сообщаемые в нем факты не были для меня новостью. Морской министр сообщал, как важнейший государственный секрет, что наш флот находится в плачевном состоянии. Устаревшие парусные суда уступают иностранным кораблям в скорости и вооружении. Требовались срочные меры по перевооружению и переоснащению кораблей современными артиллерийскими системами и механизмами движения и управления.

Закрыв папку, я удовлетворенно хмыкнул. Наконец-то и до верхов стало что-то доходить. В частности — необходимость радикальной перестройки вооруженных сил, которая для меня с самого начала была очевидной. Морское министерство, по согласованию с Военным, предлагало мне разработать стратегию модернизации армии и флота, опираясь на опыт западных держав, сохранив при этом независимость и самостоятельность России.

Нужно не много не мало, перестроить всю систему военной организации и снабжения, включая строительство новых арсеналов, заводов и военно-морских баз. Автор послания считал, что необходимо привлекать иностранных специалистов, закупать в Европе и Америке оборудование и технологии внедрения новейших образцов вооружения. Интересно, морской министр и его советники понимают, что для этого необходимы не только серьезные финансовые ресурсы и политическая воля власть предержащих?

А даже если и понимают, то предложенный военными проект меня совершенно не устраивал. Я знал, что Запад никогда не поделится с нами новейшими технологиями военного или хотя бы — двойного назначения. Оборудование будут поставлять либо заведомо устаревшее, либо негодное, требуя за это золото. А их так называемые «специалисты» начнут откровенно саботировать работу наших заводов, опять же — за хорошую плату. Все это мы уже проходили еще со времен Алексея Михайловича и Петра Алексеевича.

Благоговение перед Западом, неверие в собственные силы приведет в ближайшем будущем к тому, что вместо того, чтобы финансировать и всячески поощрять исследования Попова, Яблочкова, Можайского, Александрова, Циолковского и многих других, мы будем смотреть в рот разным там Маркони, Эдисонам, Фарманам и Цеппелинам, теряя темп и плетясь в арьергарде мирового процесса. Этого ни в коем случае нельзя допустить. У нас есть свои светлые головы, талантливые руки, которые зачастую готовы работать за идею.

А если — не за идею, а за хорошую плату? Пусть у них будет всё не только для работы, но и для жизни. То же золото, которое не утечет за границу, потраченное на нужды нашей науки и производства, поднимет экономику России, а не Англии с Америкой. Единственный иностранец, на которого я бы обратил внимание — это серб Никола Тесла, но он родится только в следующем году. Ничего, подождем.

Однако для того, чтобы побороть это извечное наше низкопоклонничество перед Западом, опять же нужно сформировать общественное мнение. Так что мои размышления вновь обратились к проекту журнала «Электрическая жизнь». Пожалуй, приглашу я в качестве редактора своего друга Хвостовского. Он опытный журналюга. Всем мне обязан. И буде рад переехать в столицу. Думаю, князь Одоевский возражать не станет, если хлопоты по организации возьмет на себя Александр Сергеевич. Да и его британского коллегу Говарда неплохо бы привлечь. Своими репортажами из Турции, Италии и Греции, он снискал себе мировую славу. Вот пусть и поработают эти акулы пера на будущее Империи.

Вошел Фомка, уже переодевшийся в свою любимую лакейскую ливрею.

— К вам визитер, барин! — доложил он.

— И кто же это?

Лакей протянул мне на серебряном подносике визитную карточку посетителя. Я прочитал: «Гордеев, Михаил Дмитриевич, литератор». Хм, на ловца и зверь бежит.

— Проси!

* * *

Едва Анна Владимировна пришла в себя, как на пороге комнаты появился хозяин мастерской, Николай Игнатьевич Александров, известный в Санкт-Петербурге своими любовными похождениями и бойкой кистью.

— Эх, создала же матушка-природа, такую красоту, что невольно поражаешься ее совершенству! — развязно заявил он. — Душевно рад видеть вас здесь, Анна Владимировна! Добро пожаловать в мое маленькое убежище истинного творца!

Шварц едва сдерживала раздражение, вызванное чрезмерностью манер Александрова. Сам облик этого балагура внушал ей беспокойство, смешанное с чувством досады. Художник же, заметив ее реакцию, лукаво ухмыльнулся, пряча истинные чувства за напускной бравадой. На самом деле ему самому было не по себе.

— Ах, признайтесь, Анна Владимировна, вы ведь охотно согласились приехать сюда? Увы, я вижу, это посещение оказалось чересчур утомительным для вашего хрупкого женского существа.

— Прекратите, Александров! — неприязненно потребовал полковник.

Художник повернулся к нему. Усмехнулся цинично.

— А что привело вас сюда, полковник? Что заставляет вас вторгаться в частную жизнь почтенных петербургских дам? Предположу, мотивы сугубо профессиональные, а вовсе не сердечные привязанности?

Лопухин промолчал, сохраняя ледяное спокойствие. Художник рассмеялся и указал большим пальцем на стоящую рядом Шварц.

— Обратите внимание, полковник. Перед вами прекрасная женщина, княжна, жена крупного чиновника, мать бросившая своего ребенка, который, вероятно, должен стать символом новой эпохи и инструментом влияния в высших сферах.

Полковник сжал кулаки, с трудом подавляя желание выразить недовольство поведением Александрова более действенными методами. Чувствуя, что накал страстей усиливается, Анна Владимировна поднялась со стула и решительно заявила:

— Николай Игнатьевич, если вы не смените своего тона, я залеплю вам пощечину. Удивительно как вы, господин Лопухин, офицер и дворянин, терпите этот оскорбительный тон человека, заманившего меня в сей вертеп!

— Уйдите, Александров! — потребовал полковник. — В противном случае, по щекам отхлестаю вас я. И вызова на дуэль не приму, а будете настаивать — пристрелю как собаку!

— Прошу меня простить, Анна Владимировна, — мгновенно сменил тон Александров, — Надеюсь, мы останемся добрыми друзьями.

И он поспешно ретировался.

Анна Владимировна закрыла глаза, невольно погружаясь прошлое, полное боли и разочарований. Голос ее стал глухим и холодным:

— Значит, теперь я снова должна страдать из-за одного единственного глупого поступка? Неужели никто не оставит меня в покое и не позволит жить обычной жизнью, занимаясь воспитанием ребенка и проявляя заботу о муже?

Она обернулась к полковнику, ожидая услышать ответ, но Лопухин, погруженный в размышления, оставался нем.

— Давайте посмотрим правде в глаза, Анна Владимировна, — сказал он, наконец, беря инициативу в свои руки. — Ваши поступки создали ситуацию, выходящую за рамки личной трагедии. Существуют силы, желающие повлиять на развитие государства через использование семейных секретов и любовных связей известных государственных деятелей. Вопрос в том, согласны ли вы подчиняться чужой воле или предпочитаете самостоятельно решать собственную судьбу?

— Решение принадлежит только мне, — холодно, но неуверенно ответила госпожа Шварц.

Ей очень хотелось верить, что она способна контролировать свою жизнь, но реальность выглядела совсем иначе. Хотела Анна Владимировна того или нет, но ее судьба уже переплеталась с судьбой Империи, сделав ее, светскую красотку, заложницей политических интриг и амбиций сильных мира сего.

— Я хочу увидеть своего сына!

— Это не так-то просто, мадам, — произнес Лопухин. — Прежде, мы должны определить, насколько опасно дальнейшее присутствие ребенка в Воспитательном доме и какие меры следует предпринять для обеспечения его безопасности.

Шварц вздохнула, осознавая сложность выбора, вставшего перед ней. Либо согласиться на предложение этого мужчины и довериться судьбе, либо самой броситься выручать малыша, рискуя потерять женскую честь и доброе имя. Решимость вернулась к ней, как слабый луч солнца, проникший сквозь плотные облака.

— Хорошо, — твердо сказала она, обратившись к Лопухину. — Я готова сотрудничать, но прошу учесть мои интересы и желания. Прежде всего, я хочу знать правду о причинах появления здесь всех нас и возможные последствия для моей семьи.

— Именно ваши интересы я и стараюсь учесть, — сказал жандармский полковник.

Глубоко вздохнув, Анна Владимировна обратно пересела на стул, стискивая руки.

— Что именно я должна сделать?

— Вы знакомы с Левашовым, Антоном Ивановичем?

— Давеча мой кузен, князь Чижевский, показал мне в театре этого господина, но мы не были представлены друг другу.

— И вам известно, что Левашов на самом деле француз, по фамилии Лавасьер?

— Да, мне это известно.

— Однако вы не знаете о нем некоторые другие вещи. Во-первых, скорее всего — он шпион Наполеона Третьего. Во-вторых, именно он ищет способы опорочить лицо, которое мы с вами знаем. В-третьих, Левашов-Лавасьер мужеложец.

— Господи, какая мерзость. Зачем вы мне это все говорите, полковник?

— Затем, что вы, Анны Владимировна, невзирая на все выше перечисленные обстоятельства, должны стать его любовницей.

Глава 14

Майским утром 1855 года в порту Марселя с борта русского пароходофрегата «Владимир», сошел журналист Уильям Говард. На борту этого военного судна, он провел несколько месяцев, не только фиксируя события, свидетелем которых он становился, но и напрямую участвуя в них.

Марсель встретил журналиста шумом прибоя, криками чаек и густым, соленым ветром, который трепал выцветшие паруса рыбачьих лодок, пришвартованных у каменных причалов. Город жил в странном, почти праздничном напряжении — словно перед бурей, когда небо еще ясное, но в воздухе уже витает предчувствие грозы.

Во время Восточной войны, британец постиг простую истину — репортер не может оставаться беспристрастным хроникером происходящего, он так или иначе делает выбор на чей стороне ему быть? Говард повидал всякое и жестокость, и мужество и страдания людей, что уже не мог делать вид, что это его не касается.

В Марселе он увидел торжество исторической справедливости. На рейде стояли на якорях русские военные корабли, в небе висели два привязных монгольфьера, из корзин которых дозорные следили за фарватером, на случай приближения вражеских кораблей. Парадокс ситуации заключался в том, что порт был французским, а нападение тоже ожидалось со стороны французского флота.

Этот портовый город на берегу Болеарского моря стал временной базой военно-морского флота Российской империи, перевалочным пунктом для переброски оружия, боеприпасов и амуниции итальянским повстанцам, сражающимся за свою свободу против австрийского владычества.

К удивлению британца, марсельцы вовсе не шарахались от русских военных моряков, которые патрулировали улицы, возводили баррикады, готовясь отражать нападение войск Наполеона III с суши. Похоже, местным жителям, особенно — веселым неунывающим вдовушкам нравилось присутствие в городе бравых офицеров и рядовых из далекой России.

Русские моряки в синих мундирах с золотыми галунами спокойно разгуливали по набережной, обмениваясь шутками с торговками, продававшими устриц и свежий хлеб. Их акцент, на французский слух грубоватый и певучий одновременно, смешивался с южным прононсом провансальцев, создавая причудливую мелодию улиц.

Говард остановился у одного из причалов, наблюдая, как группа русских матросов помогает местным грузчикам перетаскивать ящики с боеприпасами. Один из них, широкоплечий усач с обветренным лицом, ловко подхватил выскользнувший из рук коренастого марсельца тяжелый ящик.

— Merci, mon ami! — рассмеялся француз, хлопая русского по плечу.

— Не за что, товарищ! — бодро ответил матрос, и в его голосе не было ни тени высокомерия, лишь искренняя готовность помочь.

Уильям записал в блокнот: «Русские не ведут себя как оккупанты. Они здесь — скорее гости, пусть и с оружием в руках…».

Но идиллия длилась недолго.

Первым тревогу поднял наблюдатель с монгольфьера. Его крик разнесся над портом, резкий и тревожный:

— Корабли на горизонте! Французская эскадра!

В мгновение ока город преобразился. Загрохотали барабаны, засвистели дудки боцманов. Русские моряки бросились к орудиям, разворачивая береговые батареи, в то время как на улицах марсельцы — кто с любопытством, кто с ужасом — смотрели на приближающиеся силуэты кораблей с развевающимися наполеоновскими триколорами.

Говард побежал к укреплениям, где уже кипела работа: солдаты в белых ремнях и черных шинелях возводили баррикады из мешков с песком, устанавливали картечницы. Среди них он заметил высокого офицера с орденом Святого Георгия на груди — капитана Ивана Руднева, командовавшего обороной порта.

— Вы действительно намерены сражаться? — крикнул Уильям, перекрывая гул приготовлений.

Руднев обернулся. Его глаза, холодные и твердые, как сталь, на миг смягчились.

— А как же иначе, мистер Говард? Мы не можем отдать Марсель. Не ради стратегии — ради этих людей. — Он кивнул в сторону перепуганной старухи, прижимавшей к груди внука.

Французы не стали церемониться. Первый залп с фрегата «Глуар» грянул, как удар грома. Ядро врезалось в каменную стену таможни, осыпав улицу градом обломков. Где-то закричала женщина.

— По местам! Орудия — огонь по готовности! — рявкнул Руднев.

Русские батареи ответили дружным залпом. Дым застлал набережную, смешавшись с запахом моря и пороха. Говард прижался к стене, чувствуя, как земля дрожит под ногами. Он видел, как молодой мичман, не старше двадцати, с перекошенным от напряжения лицом наводил пушку — и следующий выстрел отправил французский катер на дно под ликующие крики марсельских мальчишек, наблюдавших за боем с крыш.

Однако враг не отступал. Десантные шлюпки устремились к берегу. Когда первые французские солдаты высадились у мола, улицы превратились в ад. Грохот выстрелов, звон штыков, крики раненых. Русские моряки дрались с яростью, которой Говард не ожидал от этих обычно веселых и добродушных людей.

Один эпизод врезался ему в память особенно ярко: рослый боцман Федот Кривоногов, залитый кровью из рассеченного виска, выхватил из рук падающего товарища знамя и, размахивая им, как дубиной, бросился в гущу врагов.

— За Россию! За Марсель!

* * *

Майский вечер струился в высокие окна моего кабинета, наполняя воздух золотистой дымкой. За распахнутыми створчатыми рамами цвела сирень, и ее тяжелый аромат смешивался с запахом свежей типографской краски от разложенных на столе журналов. Я откинулся в вольтеровском кресле, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца, когда Фомка в своей летней ливрее из голубого шелка почтительно постучал в дверь.

— Ваше превосходительство, господин Гордеев ожидают в приемной.

Я кивнул.

— Просите, — бросил я, одновременно смахивая пылинку с лацкана своего светло-серого сюртука.

Дверь распахнулась, впуская поток теплого воздуха и, надо полагать, Михаила Дмитриевича Гордеева, который предстал передо мной в легком костюме из парусины песочного цвета, с изящной тростью из черного дерева в руке. Его шляпа бросала на лицо подвижные тени, скрывая выражение глаз.

— Простите за непрошенный визит в столь прекрасный вечер, — начал он, слегка картавя. — Но майские ночи коротки, а дело не терпит отлагательств.

Я указал ему на кресло у открытого окна, где уже стоял графин с охлажденным лимонадом и два хрустальных бокала. Фомка, уловив мой взгляд, бесшумно исчез, оставив нас наедине.

— Вы предпочитаете лимонад или, может быть, шампанское? — спросил я, наблюдая, как последние солнечные лучи играют на серебряной оправе его портфеля. — Сегодня как раз привезли свежую партию из Крыма.

Гордеев улыбнулся, и в этот момент я заметил, как странно мерцают его серые глаза — будто в них отражается не мой кабинет, а что-то другое, далекое.

— Лимонад прекрасен, — ответил он, снимая перчатки и раскрывая портфель. — Особенно когда речь идет о таких деликатных вопросах…

Его пальцы, тонкие и удивительно белые для мая, извлекли папку с грифом Особой важности. На обложке красовалась миниатюрная эмблема — скрещенные перо и шпага, знак неизвестного мне тайного общества.

— Ваш проект электрификации, — прошептал он, — попал не в те руки.

В этот момент внезапно замолк соловей, и в саду воцарилась тревожная тишина. Даже листья сирени перестали шевелиться, будто затаив дыхание. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на майское тепло.

Гордеев открыл папку, и я увидел чертежи, помеченные знакомыми мне символами. Но это были не мои расчеты… Вернее, не только мои. Среди них мелькнул лист с подписью: Проект «Громовая птица». А. С. Хвостовский.

— Хвостовский? — не удержался я. — Но он же…

— Погиб прошлой весной при загадочных обстоятельствах, — закончил за меня Гордеев, и его голос вдруг стал металлическим. — В день, когда цветет белая сирень.

Он перевернул страницу, и я увидел фотографию — ту самую новую мгновенную карточку, сделанную на экспериментальной станции. На ней Хвостовский стоял рядом с устройством, напоминавшим гигантский электрический цветок. Дата в углу… «15 мая 1882 года»

Внезапно в саду раздался треск сучьев. Гордеев мгновенно вскочил, и его трость с треском раскрылась, обнажив стальной клинок. В майском воздухе запахло грозой, хотя небо было ясным.

— Они здесь, — прошептал он, и его глаза вспыхнули странным голубым светом. — Ваши доброжелатели из Военного министерства…

Из-за кустов сирени вышли три фигуры в не по сезону длинных плащах. Их лица скрывали странные маски, напоминавшие пчелиные соты, а в руках поблескивали устройства, похожие на усовершенствованные фотоаппараты.

Я бросился к письменному столу, где лежал мой новый браунинг, но Гордеев оказался быстрее. Его трость-шпага описала в воздухе сложную дугу, и вдруг… зацвела голубым пламенем.

Первый выстрел прогремел, когда я уже схватил револьвер. Что-то жгучее прожгло рукав, но боли я не почувствовал — только странное тепло, разливающееся по телу. Перед глазами поплыли майские цветы — белые, розовые, лиловые…

Последнее, что я увидел перед тем, как сознание начало уплывать — это как Гордеев, с горящей шпагой в руке, бросается на нападавших, а его соломенная шляпа слетает, открывая странные металлические пластины, вживленные в височные кости.

Затем мир окрасился в золотисто-розовые тона заката, и я услышал голос, звучавший как шелест майского ветра:

— Проснитесь, барин! К вам визитер!

* * *

И марсельцы — эти самые марсельцы, которых еще утром считали просто зрителями — вдруг схватились кто за ножи, кто за камни, и ринулись в бой рядом с русскими.

Где-то в переулке старая прачка Мари перевязывала раненого юнгу, приговаривая:

— Mon petit, ты же еще ребенок…

А ребенок, бледный как мел, улыбался сквозь боль:

— Ничего, мадам… мы же не можем вас подвести.

Говард чувствовал, как что-то сжимает ему горло. Он больше не мог быть просто наблюдателем.

Столкнувшись с яростным сопротивлением не только русских, но и собственных соотечественников, французский десант отступил. Отблески заката, кроваво-алые, как вино Прованса, играли на осколках стекла, усеявших мостовую. Бой стих, но напряжение в воздухе висело плотнее порохового дыма. Французские корабли отошли на перегруппировку, оставив у берега несколько дымящихся шлюпок и трупы в синих мундирах, которые волны лениво качали у самого мола.

Уильям Говард сидел на ящике из-под снарядов, быстро записывая впечатления. Его блокнот был заляпан кровью — не его, того самого юнги, которого старуха Мари пыталась спасти. Мальчик умер у нее на руках, так и не выпустив из кулачка православный крестик.

— Вы видели? — хриплый голос заставил его вздрогнуть.

Капитан Руднев стоял рядом, опираясь на саблю. Его мундир был прожжен в нескольких местах, лицо покрыто сажей и запекшейся кровью из царапины на скуле.

— Видел, — Говард кивнул. — Ваши люди дерутся как черти. А эти… — он махнул рукой в сторону марсельцев, помогавших перетаскивать раненых, — еще вчера вряд ли думали, что будут драться за Россию.

Руднев усмехнулся, вытирая клинок о рукав:

— Они дерутся не за Россию, мистер Говард. Они дерутся за свой порт, за свои дома. Мы просто оказались на их стороне в нужный момент.

Где-то в переулке зазвучала песня — низкий, хрипловатый голос матроса, как могли, подхватили местные рыбаки. «Прощай, любимый город! Уходим завтра в море, и ранней порой мелькнет за кормой знакомый платок голубой…» — странно звучало среди средиземноморских камней, но марсельцы подпевали, не понимая смысла слов, но улавливая настроение.

К полуночи небо затянуло тучами. Теплый ветер с моря принес с собой запах грозы. На улицах, освещенных редкими фонарями, патрулировали русские моряки и вооруженные горожане. Уильям шел рядом с лейтенантом Арсением Волковым — молодым, но уже посеченным шрамами офицером, который перед войной учился в Сорбонне и теперь служил здесь переводчиком.

— Интересно, — сказал Волков, закуривая сигару, — здесь, в Марселе, Наполеон когда-то начинал свой путь. А теперь его племянник посылает войска, чтобы выбить нас отсюда. История любит иронию.

Где-то в темноте раздался шорох. Оба мгновенно замерли. Из-за угла выскользнула тень — девочка лет десяти, босая, в рваном платье. Она испуганно смотрела на них, прижимая к груди краюху хлеба.

— Ты чего здесь делаешь, малая? — мягко спросил Волков по-французски.

— Мама… мама больна. Я хлеб несла… — голос дрожал.

Лейтенант выругался себе под нос, достал из кармана монету и сунул ей в руку.

— Беги домой. Быстро.

Когда девочка исчезла в переулке, Говард заметил:

— Вы могли бы просто прогнать ее.

— А зачем? — Волков усмехнулся. — Если мы здесь, чтобы защищать этих людей, то как мы можем отказывать им в хлебе?

В этот момент с моря донесся глухой гул.

— Орудийный залп… — прошептал Говард.

— Нет, — лицо Волкова стало каменным. — Это не пушки. Это паровые машины. Французы подтягивают броненосцы.

На рассвете французы атаковали снова. На этот раз не только с моря — со стороны холмов, где стояли старые ветряные мельницы, показались колонны пехоты. Зуавы в ярких шароварах и алжирские стрелки рассыпались цепью, ведя прицельный огонь по баррикадам.

— Картечницы, огонь! — кричал Руднев, стоя на импровизированном командном пункте — стойке кафе, где еще вчера пили вино марсельские старики.

Грохот орудий слился с ревом наступающих. Русские моряки дрались отчаянно, но французов было больше. Один из зуавов ворвался на баррикаду, заколов штыком двух защитников, прежде чем сам рухнул, сраженный выстрелом Федота Кривоногова.

— Отходим к порту! — раздалась команда.

Говард отступал вместе с остальными, спотыкаясь о камни. Рядом с ним шагал старый боцман Семеныч, который, несмотря на возраст, нес на плечах раненого марсельского мальчишку.

— Ты чего, дед? Своих не хватает? — крикнул кто-то.

— Все свои! — рявкнул Семеныч.

У самого мола их встретил капитан Руднев. Он стоял, опираясь на саблю, и смотрел на приближающиеся французские цепи.

— Ну что, господа? Последний резерв — это мы.

И тут с моря раздался гром, но не с французских кораблей. Три русских фрегата — Громобой', «Ретвизан» и «Олег» — вышли из-за мыса, ведя шквальный огонь по французским позициям. На палубе головного корабля стоял адмирал Зорин, седой, как лунь, ветеран Наварина и Синопа.

— Братья! — закричал он в рупор. — Держитесь! Мы с вами!

А потом случилось нечто, чего никто не ожидал.

Из переулков, с криками «À bas Napoléon!», хлынули марсельцы — не только мужчины, но и женщины, старики, вооруженные чем попало. Впереди бежала Мари с огромным кухонным ножом.

— За наших русских!

Французские цепи дрогнули. Бой превратился в хаос. Где-то на краю порта лейтенант Волков с горсткой моряков отбивал атаку зуавов. Пуля сбила с него фуражку, но он продолжал стрелять, крича что-то по-французски — возможно, цитаты из Вольтера, которые так любил.

* * *

Майский вечер струился в мой кабинет золотистыми лучами заходящего солнца. За окнами, в саду, цвела сирень, наполняя воздух тяжелым, дурманящим ароматом. Я отер салфеткой заспанное лицо и потянулся к графину с крымским лимонадом, когда Фомка снова почтительно постучал в дверь.

— Господин Гордеев, литератор, ваше высокопревосходительство.

Я кивнул:

— Просите.

В кабинет вошел скромно одетый мужчина лет тридцати пяти, с тонким, нервным лицом и живыми серыми глазами. В руках он держал объемистую папку, перевязанную шелковым шнурком.

— Благодарю за прием, ваше высокопревосходительство, — сказал он, слегка картавя. — Михаил Дмитриевич Гордеев, скромный сочинитель.

Я указал ему на кресло у окна:

— Чем обязан?

Гордеев бережно развязал шнурок и извлек толстую рукопись:

— Осмелюсь предложить вашему вниманию мой новый роман. «Ныряющий корабль, или Россия в 2000 году».

Я поднял бровь:

— Довольно смелое название.

— Это фантастическое повествование, — загорелся Гордеев, — о России будущего. Представьте: 2000 год. Наши инженеры создали удивительное судно, способное и плавать под водой, и летать по воздуху!

Он оживился, жестикулируя:

— Главный герой — капитан Леонид Воронец — на этом корабле совершает путешествие из Петербурга во Владивосток за считанные дни! Подводные города, воздушные гавани, электрические экипажи…

Я внимательно наблюдал за ним. В его глазах горел неподдельный энтузиазм.

— А как же, собственно, работает этот… ныряющий корабль? — спросил я, наливая лимонад и гостю.

— Ах! — Гордеев схватил карандаш и начал быстро рисовать на листе бумаги. — Вот видите: здесь паровая турбина особой конструкции, здесь — электрические аккумуляторы по системе Яблочкова, а это…

Я с удивлением рассматривал чертеж. За фантастическим сюжетом скрывались вполне реальные технические идеи.

— Вы консультировались с инженерами?

— С несколькими, — признался Гордеев. — Одни смеялись, другие… другие задумывались.

В этот момент в кабинет вошел Фомка с подносом:

— Депеша от князя Одоевского, ваше высокопревосходительство.

Я вскрыл конверт. Всего несколько строк:

«Вы как воду смотрите, Алексей Петрович. В Берлине испытали новый двигатель. Работает на электричестве и паре. Не опоздали ли мы с нашим замыслом?»

Подняв глаза, я увидел, как Гордеев с любопытством разглядывает, изготовленную по моим чертежам Проташиным, модель дирижабля на моем столе.

— Михаил Дмитриевич, — сказал я, складывая письмо, — а если бы вам предложили не просто написать роман, но и поучаствовать в создании настоящего «ныряющего корабля»?

Он замер, бокал едва не выпал из его пальцев:

— Вы… вы шутите, ваше высокопревосходительство?

Я встал и подошел к окну. На Неве покачивались первые пароходы. Где-то там, за горизонтом, уже рождалось будущее.

— Россия нуждается в мечтателях, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Оставьте мне рукопись. Завтра же поговорю о ней с князем Одоевским.

Гордеев побледнел, потом покраснел. Его пальцы дрожали, когда он передавал папку:

— Я… я не знаю, как благодарить…

— Не благодарите пока, — улыбнулся я. — Сначала прочту.

Фомка, стоявший у двери, многозначительно кашлянул.

— Я распорядился, чтобы накрывали к ужину, ваше высокопревосходительство.

Я поднялся, протянул ему руку:

— До завтра, Михаил Дмитриевич.

Когда он ушел, я еще раз взглянул на заглавие рукописи: «Ныряющий корабль». За окном зажглись первые газовые фонари, отбрасывая причудливые тени на стены моего кабинета. Где-то впереди нас ждало будущее — странное, может быть даже — невероятное, но тем более достойное того, чтобы его построить.

Я подошел к окну, распахнул его настежь — теплый майский воздух, напоенный ароматом цветущей сирени и свежескошенной травы, хлынул в комнату. Где-то в саду трещали соловьи, а с Невы доносился гудок парохода — глухой, протяжный, словно вздох пробуждающейся ото сна империи.

Рукопись Гордеева лежала передо мной на столе, перевязанная шелковым шнурком. Я медленно развязал его, ощущая под пальцами гладкость дорогой бумаги. Первая страница была исписана аккуратным, почти каллиграфическим почерком:

«Глава первая. Необыкновенное изобретение профессора Воронцова…»

Я углубился в чтение, время от времени попивая остывший лимонад. С каждой страницей мое удивление росло — за фантастическим сюжетом скрывались удивительно точные технические расчеты, описания механизмов, которые, казалось, вот-вот могли быть воплощены в металле.

Раздался тихий стук в дверь.

— Войдите, — не отрываясь от чтения, пробормотал я.

В кабинет вошел Фомка с серебряным подносом, на котором обычно приносил почту.

— Письмо из Екатеринослава, — доложил он, выкладывая конвертик на стол. — И горничная просила передать, что стол накрыт.

Я взглянул на часы — стрелки показывали без четверти девять.

— Передай, что я немного задержусь, — ответил я, снова погружаясь в чтение.

Фомка заколебался у двери:

— Ваше превосходительство, насчет завтрева… Карету на девять утра заказывать?

Я отложил рукопись и задумался. В голове уже складывался план — представить Гордеева не только как литератора, но и как человека с неординарными техническими идеями.

— Да, на девять. И приготовь мою парадную форму — с орденами.

Когда Фомка удалился, я снова взял в руки рукопись. На этот раз мое внимание привлекла вложенная между страниц записка — небольшой листок с чертежом какого-то странного аппарата и пометкой:

«Вариант подводного двигателя (по расчетам инженера Бубнова, 1853 год)»

Я удовлетворенно кивнул. Бубнов — талантливый корабельный инженер, чьи работы я изучал еще в прошлом году. Значит, Гордеев действительно консультировался со специалистами!

За окном совсем стемнело. Где-то в парке заухал филин, а с реки потянуло прохладой. Я зажег лампу — мягкий желтый свет разлился по кабинету, отражаясь в полированных поверхностях мебели и играя бликами на хрустальном графине.

Вдруг в тишине раздался скрип паркета — кто-то осторожно подходил к двери. Я обернулся, ожидая увидеть Фомку, но вместо него в проеме показалась…

Глава 15

В дверном проеме появилась высокая, сухопарая фигура в темном мундире.

— Ваше сиятельство, — произнес визитер низким, чуть хрипловатым голосом. — Простите за поздний визит.

Я узнал его сразу — полковник Третьего отделения Владимир Ильич Лопухин. Когда-то он преследовал меня, исполняя не столько служебный долг, сколько чужую, небескорыстную волю. А потом… Потом он куда-то сгинул и я уже думал, что больше не увижу его

— Полковник, — я кивнул, не вставая. — Каким нечистым духом занесло вас ко мне в столь поздний час?

Лопухин, не дожидаясь приглашения, и опустился в кресло напротив. Его пальцы, длинные и костлявые, нервно перебирали золотой перстень с темным камнем. На какие шиши он купил такой?.. В глазах — холодный расчет, но в уголках губ пряталась тень чего-то, что я не мог сразу определить. Страха? Предостережения?

— Дух, Алексей Петрович, и впрямь нечистый, — ответил он, осторожно подбирая слова. — Его рогатая тень торчит у вас за спиной.

Я кивнул. Начало мне понравилось. Налил ему вина. Лопухин не стал отказываться, но бокал так и остался нетронутым на столе.

— Говорите прямо, полковник. Я не люблю загадки.

— И я тоже, — Лопухин наклонился вперед, и свет лампы выхватил из полумрака резкие черты его лица. — Против вас плетут интригу. И если вы не примете мер, она может вам изрядно повредить.

Я усмехнулся.

— Интрига? В Петербурге? Какая неожиданность.

— В этой замешаны граф Чернышёв и еще некто Левашов, — продолжал он, не обращая внимания на мою иронию.

Вторая фамилия мне тоже была знакома. Хотя видел я его только мельком. Антон Иванович Левашов — секретарь министра внутренних дел, человек с безупречными манерами и слишком уж томным для мужика взглядом. Однако Лопухин произнес еще одно имя, от которое несколько меняло дело.

— Антуан Жан Лавасьер.

— Французский шпион?

— Да. И это один и тот же человек, граф.

Я откинулся в кресле, сохраняя спокойствие.

— И какое отношение это имеет ко мне?

Полковник медленно вынул из кармана сложенный листок бумаги и положил его передо мной. Я развернул. На нем было написано всего несколько слов:

«Анна Владимировна Шварц. Мальчик. Два года.»

Я поджал губы.

— Вы знали? — спросил Лопухин.

Я не ответил. Да и что я мог сказать? Да, была связь. Мимолетная, страстная, глупая, но о ребенке слыхать не приходилось.

— Они хотят использовать его против вас, — словно прочитав мои мысли, сказал полковник. — Компромат, шантаж, давление… И, наверняка, что-то еще, о чем мне не ведомо… В общем, вам нужен человек, которому можно будет доверять.

Я поднял на него взгляд.

— И вы полагаете, что этим человеком можете быть вы?

Лопухин улыбнулся, впервые за весь вечер. Улыбка была холодной, как петербургский туман. Улыбка жандарма, уверенного в своей незаменимости.

— Я бы не стал предлагать вам свои услуги, но в вашем лице, граф, эти люди покушаются на будущность России. И потом, если вы хотите выйти из этой игры живым, у вас нет выбора.

За окном снова заухал филин. Или это был уже не филин? Говорят, что крик совы — предвестие беды…

— Почему у меня нет выбора, господин жандарм?

— Потому, что именно я назначен Чернышёвым в качестве исполнителя этого щекотливого поручения. Более того — меня же нанял и Лавасьер, из чего следует вывод, что шпион и граф действуют порознь. Более того — есть еще третья сила, которая пока что проявляет себя лишь тем, что подбрасывает мне предостерегающие записочки.

Вино в бокале казалось слишком темным, почти черным, как воды Невы в безлунную ночь. Я поднес его к свету лампы — в густой жидкости плавали мельчайшие частицы осадка, напоминающие мне тот вечер два года назад, когда я в последний раз видел Анну.

Тогда тоже шел дождь, и капли стекали по ее лицу, словно слезы, хотя она не плакала.

Лопухин сидел неподвижно, но его глаза — холодные, серые, как петербургское небо перед грозой — внимательно изучали мою реакцию.

— Ваше сиятельство, — начал он, и его голос звучал странно мягко для человека с такой репутацией, — вы должны понять всю серьезность положения. Чернышёв не просто хочет вас уничтожить политически. Он намерен растоптать вашу честь, ваше имя… А уж чего хочет Лавасьер — догадаться нетрудно.

Я резко поставил бокал на стол. Хрусталь звонко звякнул, и капля вина упала на полированную поверхность, как капля крови.

— Моя честь, полковник, — прошипел я, — не так хрупка, как вам кажется.

Полковник достал из внутреннего кармана сюртука еще один сложенный листок бумаги. Когда он развернул его, я увидел строчки, написанные мне незнакомым почерком — твердым, угловатым, с характерным наклоном вправо.

— Что это?

— Письмо госпожи Шварц. Вам.

— Не уверен, ибо никогда не состоял с этой особой в переписке.

— Возможно, — кивнул Лопухин. — Однако она вам писала и… Они нашли ее письма… Вот, обратите внимание на сей пассаж… — сказал он, проводя пальцем по строчкам. — «Каждое слово, каждое упоминание…»… Особенно вот это место.

Я наклонился и прочел выделенную строку: «Наш маленький лучик растет таким крепким, совсем как его…»

Я хмыкнул.

— И что это доказывает?

* * *

Боцман Кривоногов, истекая кровью, тащил к воде французского офицера, которого только что спас от разъяренной толпы.

— Воюй с солдатами, а не с бабами, гад!

Его голос перекрыл орудийный грохот. Пароходофрегат «Владимир», развернувшись бортом, дал залп по наступающим колоннам французских войск.

Выстрелы орудий превратили марсельскую набережную в кромешный ад. Каменные плиты вздымались под ударами ядер, обломки черепицы и щепки летели в воздух, как стрелы. Французские цепи, еще минуту назад уверенно наступавшие, дрогнули.

— В штыки! Вперед! — проревел Руднев, выхватив саблю.

Моряки и добровольцы из марсельцев ринулись в контратаку. Уильям Говард бежал вместе с ними, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он видел, как старый матрос, которого все называли просто Семеныч, врезался в группу зуавов, сбивая одного ударом кулака. Видел, как Мари с диким воплем вонзила кухонный нож в плечо французского сержанта, который занес приклад над головой раненого русского матроса.

В этот момент, французский броненосец «Ла Глуар» развернул орудийные башни и залп накрыл баррикаду у таможни. Взрыв отшвырнул Говарда на землю. Оглушенный, он попытался встать, но мир вокруг плыл. Кто-то мощным рывком поднял его за воротник, ставя на ноги.

— Жив⁈ — крикнул Федот Кривоногов, его лицо было залито кровью, но глаза горели.

— Еле-еле…

— Тогда беги к докам! Там наши!

На палубе «Громобоя» адмирал Зорин стоял неподвижно, словно изваяние. Его седые брови были сдвинуты, руки за спиной.

— Ваше превосходительство, французы перебрасывают подкрепления с востока! — доложил сигнальщик.

— Вижу. — Зорин не отрывал глаз от бинокля. — Где «Олег»?

— Прорывается к молу, но «Ла Глуар» уж больно жмет!

Адмирал резко развернулся.

— Передать «Ретвизану»: бить по броненосцу. Картечью, по палубе. Пусть попробуют починить машины под огнем.

Он перевел бинокль на берег и увидел, что из города, со стороны старого арсенала, движется отряд, судя по одежде — марсельских рабочих — два десятка человек с самодельными гранатами и факелами. Они бежали прямо к французским шлюпкам.

— Черт возьми… — прошептал Зорин. — Это же самоубийство.

Но он понял их замысел.

В этот момент, лейтенант Волков прижался к стене сгоревшего склада, перезаряжая револьвер. Его группа — пять моряков и трое марсельцев — держала перекресток, не давая французам прорваться к порту.

— Патронов на три выстрела у каждого! — крикнул кто-то.

— Значит, три француза на штык! — усмехнулся Волков.

Вдруг земля дрогнула. Со стороны мола взметнулся столб огня — один из рабочих подорвал баркас с боеприпасами прямо под носом у зуавов. Вторая взрывная волна прокатилась через минуту — это «Ретвизан» накрыл «Ла Глуар» залпом в упор.

Французы замешкались.

— Теперь! — Волков вскочил. — В атаку!

Но в этот момент пуля ударила ему в грудь. Угодив в офицерский горжет Он отшатнулся, но не упал.

— Вперед! — прохрипел он.

Марселец Пьер, бывший докер, подхватил его.

— Только за вами, месье лейтенант. Мы своих не бросаем.

Говард добежал до доков. Там кипел последний акт драмы. Русские моряки грузили на шлюпки раненых, женщин, детей, чтобы вывезти их из-под обстрелов на другой берег бухты. Капитан Руднев стоял у сходен, отдавая приказы.

— Всех, кто может держать оружие — на баррикады! Остальных — на тот берег!

— Что происходит? — крикнул Говард, старавшийся держаться в курсе событий. — Мы сдаем Марсель⁈

Руднев обернулся. Покачал головой.

— Нет.

И тут Говард понял. Русские не отступали. Они подготовили ловушку. И французы, ободренные кажущимся отходом противника, ринулись в порт. И попали под перекрестный огонь с трех фрегатов. «Громобой» бил по пехоте. «Олег» расстреливал шлюпки десанта. А «Владимир», развернувшись бортом, ударил картечью по штабной колонне.

На мгновение все замерло. Потом марсельцы, распевая «Марсельезу» и выкрикивая: «A bas le tyran!» и «Vive la République!» — «Долой тирана! Да здравствует республика!», поднялись в последнюю атаку. И наполеоновские вояки дрогнули.

К вечеру над Марселем повисла зловещая тишина. Французские корабли отошли. Пехота откатывалась к холмам. Говард сидел на разбитой пушке, глядя, как адмирал Зорин и капитан Руднев обходят позиции.

— Мы удержим город? — спросил журналист.

— Посмотрим, — ответил Зорин. — В любом случае, мы не можем бросить людей, что доверились нам.

И он указал на марсельцев, которые хоронили своих рядом с погибшими русскими моряками. Осмысливая все увиденное, Уильям Говард, для простых русских солдат и матросов, просто Ванья, пришел к выводу, что готовность русских моряков защищать чужой город напомнила марсельцам, что они не рабы самоназначенного императора Наполеона III.

Первые лучи солнца пробивались сквозь дымовую завесу, окутавшую Марсель, когда Уильям Говард брел по разбитой набережной, увязая в смеси крови и морской воды, хлюпающей между брусчаткой. Каждый шаг отдавался болью в ребрах — он и не помнил, когда получил эти ушибы. Воздух был пропитан едкой смесью пороха, гари и странной сладостью разлагающихся тел, которые еще не успели собрать.

Возле полуразрушенного рыбного рынка он увидел капитана Руднева. Офицер стоял, опершись на винтовку, и смотрел на море. Его мундир превратился в лохмотья, лицо покрывали сажа и запекшаяся кровь из глубокой царапины на лбу.

— Доброе утро, капитан, — хрипло произнес Говард, с трудом разжимая склеенные усталостью веки.

Руднев медленно повернулся. Его глаза — обычно такие живые и насмешливые — сейчас казались двумя угольками, в которых еще тлели отголоски вчерашнего ада.

— Доброе? — Он хрипло рассмеялся. — Мистер Говард, вы либо оптимист, либо совсем отчаялись. Сегодня утро не доброе. Сегодня утро… кровавое.

Где-то рядом раздался стон. Говард обернулся и увидел молодого зуава, сидевшего прислонившегося к разбитой бочке. Французский солдат, не старше двадцати, смотрел на них мутными глазами, сжимая окровавленный живот и которого вываливались кишки.

— Он умирает, — прошептал Говард.

Руднев молча достал флягу и сделал глоток, затем подошел к раненому. Он что-то сказал по-французски, и солдат слабо кивнул. Капитан поднес флягу к его губам, затем вынул пистолет. Выстрел прозвучал неожиданно громко в утренней тишине.

* * *

— Служанка, — коротко бросил Лопухин. — Девушка по имени Дарья. Ее подкупили еще полгода назад. Она собрала все, что могло иметь отношение к вашей связи с мадам Шварц. Она же нашла вашего сына, которого собственная мать считала умершим. Мальчуган живет сейчас в Воспитательном доме. Я видел его собственными глазами, ваше сиятельство. Он похож на вас, как две капли воды.

За окном внезапно завыл ветер, заставив дребезжать стекла. Где-то вдалеке глухо прогремел гром — предвестник надвигающейся бури.

Я встал и подошел к окну. Над городом нависли тяжелые, свинцовые тучи, предвещая скорый ливень. Где-то там, за этой пеленой, в Воспитательном доме Петербурга, жил мальчик… Мой сын. Еще один.

— Они планируют устроить сцену на балу у Чернышёва, — продолжал полковник. — Пригласят вас с супругой. Анну Шварц — тоже. Потом Дарья принесет ребенка и в определенный момент…

Я резко обернулся:

— Анна должна будет обвинить меня в том, что я отец ее ребенка⁈

В глазах Лопухина мелькнуло нечто похожее на сочувствие.

— Хуже. Они хотят, чтобы вы сами… — он сделал паузу, подбирая слова, — публично признали его. А затем…

Цокот подков на мостовой и грохот колес заставил нас обоих обратить взгляд к окну. Я отдернул занавеску — внизу, у парадного, остановилась карета с гербом Третьего отделения.

Полковник выглянул и вдруг побледнел.

— Это не мои люди…

Раздался резкий стук в дверь. Тройной, будто условный сигнал. Полковник мгновенно преобразился — его рука исчезла за бортом сюртука, наверняка сжимая рукоять пистолета в кобуре скрытого ношения.

— Черт! — прошептал он. — Это наверняка проделки Лавасьера… Его люди проследили за мною…

В коридоре послышались торопливые шаги Фомки, но прежде чем старый слуга успел дойти до двери, раздался оглушительный удар — кто-то ломился внутрь. Я шагнул к секретеру, выдвинул потайной ящик. Холодная сталь револьвера приятно обожгла ладонь.

— Ваше сиятельство! — донесся из передней испуганный голос Фомки. — Здесь жандармы… Вас спрашивают…

Лопухин вдруг схватил меня за руку. Его пальцы были ледяными и твердыми, как сталь.

— Сейчас вам незачем с ними встречаться, — прошептал он. — Выходите через черную лестницу и через сад к набережной. Мои люди ждут у Эрмитажного моста.

В кабинет донесся топот сапог.

— А вы?

— А я встречу их здесь вместо вас. У меня есть… кое-какие бумаги, которые их заинтересуют. — Он вынул из-за пазухи толстый конверт с двуглавым орлом надписью: «Секретно. Только для внутреннего пользования».

Шаги на лестнице становились все ближе.

— Бегите, граф! — прошипел Лопухин, подталкивая меня к черному ходу. — Ради будущности России!

Последнее, что я увидел, прежде чем нырнуть в темный коридор, — как полковник Третьего отделения Владимир Ильич Лопухин, с невозмутимым лицом, поправляет мундир перед тем, как встретить незваных гостей…

Темнота черного хода поглотила меня, как могила. Воздух здесь пах сыростью, крысиным пометом и чем-то еще — сладковато-приторным, словно разложившимся мясом. Я спотыкался о пустые ящики, чувствуя, как рассыпается трухлявая древесина. Где-то впереди едва виднелся бледный прямоугольник выхода во двор.

За спиной раздался грохот, словно выбили дверь в кабинет. Голоса, грубые и слегка разухабистые:

— По приказу его превосходительства графа Орлова!.. Где Шабарин?

Я прижался к стене, чувствуя, как холодная штукатурка впивается в ладони, не от страха — от удивления. Похоже, меня пришли арестовать. Не знаю, причем здесь интрига вокруг моего внебрачного сына?

Или против меня и впрямь действует несколько противников, которые попросту не согласовывают свои действия между собой. В любом случае — полковник прав. Надо пока скрыться. Из Алексеевского равелина доказывать, что ты не верблюд, будет затруднительно.

— Ваше превосходительство, — раздался спокойный голос моего гостя, — какая неожиданная встреча…

— Лопухин? Что вы тут делаете?

Дослушивать я не стал. Жандармы, наверняка, увидят дверь, ведущую на черную лестницу. Рывок — и я уже во дворе. Ночной воздух ударил в лицо, смешав в себе запахи конского навоза, мокрой листвы и дыма из труб. Над головой, между узкой полоской домов, висели редкие звезды — холодные, равнодушные.

Тени старых лип сливались в сплошную черную массу. Где-то в кустах шуршало какое-то животное, испуганное моим появлением. Я бежал, не разбирая дороги, чувствуя, как мокрые ветки хлещут по лицу, оставляя соленые полосы — то ли от дождя, то ли от пота.

Вдруг — резкая боль в ноге. Я рухнул в грязь, успев лишь в последний момент выставить руки. Холодная жижа просочилась сквозь тонкую ткань домашних брюк. Черт! Капкан. Старый, ржавый, но все еще хваткий.

Его железные зубы впились в икру, словно голодный зверь. Кровь теплой струйкой стекала в и без того размокший туфель. Выходит, на меня ведется настоящая охота… Ладно — Чернышёв — старый недруг. Ладно — Лавасьер — он шпион, но причем здесь — арест?

Из дома донесся крик:

— Обыскать сад! Он не мог далеко уйти!

Свет фонарей качался между деревьев, бросая длинные, дрожащие тени. Я стиснул зубы, схватил капкан обеими руками. Металл впился в пальцы, но я не чувствовал боли — только дикую, животную ярость. Щелчок. Кровь хлынула сильнее. Но я был свободен.

Задняя калитка скрипнула, будто жалуясь на непрошеного гостя. Переулок. Пустой, мокрый, освещенный лишь редкими фонарями. Где-то вдали слышался плеск воды — набережная.

Я побежал, прихрамывая, чувствуя, как кровь заполняет туфель, делая каждый шаг мучительным. Эрмитажный мост… Лопухин сказал… Эрмитажный… Где-то позади раздался выстрел, затем второй. Крики.

— Стой! Стрелять буду!

Я свернул в узкий проход между домами. Здесь пахло помоями и гнилой капустой. Крысы шуршали под ногами, не желая уступать дорогу. Внезапно из темноты вынырнула фигура.

— Ваше сиятельство?

Я едва не выстрелил, но вовремя разглядел молодое лицо с пухлыми, как у девушки, губами.

— Полковник Лопухин приказали…

Он не договорил. Из переулка вывалились трое жандармов.

— Вон он! Хватайте!

Парень, ему не было и двадцати, пробормотал:

— Бегите, ваше сиятельство! К мосту!

Его пистолет грохнул, осветив на мгновение узкий переулок. Один из жандармов рухнул, хватаясь за живот. Я побежал. За спиной раздалась перестрелка. Крик. Затем — предсмертный стон…

Набережная. Нева дышала холодом, раскачивая на волнах отражение редких фонарей. Где-то в темноте ждала лодка. Мне осталось сделать всего несколько десятков шагов. От боли в ноге и крови начало мутиться в голове. Я едва разобрал тень человека в плаще, протягивающего руку…

— Садитесь, граф. Мы вас ждали.

Голос был знакомым, но… откуда? Лодка качнулась, принимая меня, и едва я опустился на кормовую банку, как она заскользила по черным, как сама ночь, водам Невы.

* * *

Адмиральская каюта на «Громобое» была тесной и душной. Зорин сидел за столом, покрытым картами, его седые волосы слипались от пота. Руднев, только что поднявшийся на борт, стоял по стойке смирно, хотя его ноги дрожали от усталости.

— Отчет, капитан, — коротко бросил адмирал.

— Потери — треть личного состава. Боеприпасов осталось на два серьезных боя, не больше. Французы отошли, но ненадолго. Они ждут подкреплений.

Зорин ударил кулаком по столу.

— Черт возьми! Мы не можем удерживать город без поддержки. Где обещанные итальянские повстанцы? Где греческие добровольцы?

Дверь каюты открылась, и внутрь вошел невысокий человек в потертом сюртуке. Присутствующий на военном совете Говард узнал в нем марсельского мэра — Этьена Фабри.

— Messieurs, — начал он, нервно теребя шляпу, — народ Марселя благодарен вам. Но… город не может больше выдержать таких боев. И потом — на нашей стороне не то что не вся Франция, но даже — не весь Марсель. По сути, нас поддерживают лишь рабочие и население кварталов бедноты, где большинство итальянцы и греки… А все остальные — против нас.

— Мы все понимаем, месье, — кивнул Зорин, — но и просто так сдать город не можем. Это означало бы смерть для всех, кто нам помогает.

Фабри, сам выходец из рабочей семьи, потомок санкюлотов, вдруг улыбнулся странной улыбкой:

— Кто говорит о сдаче? У меня есть… предложение.

Через час, британец спустился в кабачок «Золотой якорь», где еще вчера веселились моряки, а теперь царила зловещая тишина. У Говарда здесь была назначена встреча с лейтенантом Арсением Волковым.

— Вы должны опубликовать мои записки, — сказал Волков, протягивая журналисту тетрадь. — Если я… Если мы здесь погибнем… Россия должна знать правду.

В кабак ввалился боцман Кривоногов, его перевязанная голова напоминала страшноватый тюрбан.

— Господин лейтенант, — прошептал он, — видел я этих. В старом порту. Французы… и наши.

— Наши⁈ — удивился Волков.

— Да. Тот рыжий с «Олега» и еще двое. Они передавали какие-то бумаги лягушатникам.

— Задержали?

— Наших — да. Я сказал, чтобы к коменданту свели покуда.

Говард не слишком удивился. Предательство?.. Сейчас, когда они и так на краю гибели?.. Вот потому и предают слабые души. Фабри прав — в Марселе далеко не все рады присутствию русских…

Вдруг снаружи раздались крики. Все трое бросились к выходу. На улице царил хаос — люди бежали к порту, крича что-то по-французски.

— Что случилось? — схватил Говард за руку пробегавшего мимо мальчишку.

— Корабли! — закричал тот. — Новые корабли!

Когда британец и русский офицер добрались до набережной, перед ними открылось невероятное зрелище. На рейде, рядом с израненными русскими фрегатами, стояли три незнакомых корабля под странными флагами — красными с золотым полумесяцем.

— Алжирские корсары… — сказал Волков, — но почему…

«Это и есть его предложение Фабри», — внезапно понял Говард.

И он был прав, потому что в этот момент в кабинете мэра, где пахло дорогим табаком и восточными благовониями, Фабри нервно ходил из угла в угол, пока высокий человек в алжирском одеянии сидел в кресле, равнодушно попивая кофе. Это был свирепый берберский пират реис Хамдуш.

— Вы понимаете, что предлагаете? — сквозь зубы спросил Зорин.

— Дело, адмирал, — ответил алжирец на безупречном французском. — Мы можем дать вам людей и корабли. Взамен… Марсель станет свободным портом.

— Под вашим контролем, — уточнил Руднев.

Алжирец улыбнулся:

— Под нашим… покровительством.

Фабри увидел, как Зорин сжимает кулаки. Адмирал понимал — это единственный шанс. Но какой ценой? Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся матрос-вестовой:

— Ваше высокопревосходительство! Французы! Целая эскадра!

Зорин закрыл глаза на мгновение, затем резко встал:

— Господа, кажется, решение приняли за нас.

Когда они вышли на улицу, стало ясно — битва неизбежна. На горизонте, озаренные кровавым закатом, выстраивались в линию французские корабли. Десятки кораблей. На кораблях русской эскадры заиграли боевую тревогу.

Русским трубам вторили странные, заунывные голоса алжирских рожков. Они доносились с трех фрегатов, на флагштоках которых развивались красные знамена с золотыми скорпионами. Две такие разные силы готовились встретить общего врага.

Уильям Говард, которому по роду занятий полагалось все примечать, увидел трех человек, которые властно протискивались через собравшуюся на пристани толпу. Двоих он знал. Это были — Фабри — мэр Марселя, избранный местными повстанцами и русский адмирал Зорин. А вот третьего он видел впервые. Судя по облику — алжирец.

— А вот и наш друг! — сказал Фабри, тоже заметивший британца. — Познакомьтесь, досточтимый Хамшуд, это мистер Говард, англичанин и весьма правдивый репортер.

Пиратский реис, приложив руку к груди, поклонился Уильяму.

— Я рад, месье Говард, — сказал Хамшуд, — приветствовать человека, чьи пламенные и честные статьи в газетах и привели меня в эту гавань.

— Так вот, значит, кому мы обязаны тем, что видим ваши флаги в порту Марселя, господин Хамшуд, — усмехнулся адмирал. — Воистину, печатное слово всесильно!

— Всесильно лишь слово Пророка, вложенное в его уста Аллахом, — строго произнес пират и тут же добавил: — но и господам журналистам тоже кое-что дано.

— В таком случае, господин Хамшуд, вы не откажетесь принять меня на борту своего корабля?

Глава 16

Лодка отчалила от гранитной набережной с тихим скрипом уключин, будто не желая выдавать наш побег. Я рухнул на дно, чувствуя, как мокрая солома впитывает кровь из моей раны. Гребцы — двое молчаливых великанов в рваных армяках — работали веслами с неестественной синхронностью, будто механические куклы.

Человек в плаще наклонился ко мне. В тусклом свете фонаря, висящего на корме, я разглядел его лицо — бледное, с острыми скулами и тонкими губами, которые словно никогда не знали улыбки. Но больше всего поражал глаз — правый, с золотистой радужкой, будто желтый алмаз, вынутый и вставленный из крышки дорогой табакерки.

— Вот и встретились, ваше сиятельство, — прошептал он, но я не узнал голос.

— Кто вы?

— Сергей Викторович Колычёв — секретарь и воспитанник его светлости князя Воронцова, Михаила Семеновича.

— Вы… работаете на Лопухина? — выдохнул я, чувствуя, как боль от раны пульсирует в такт ударам весел.

Колычёв усмехнулся, доставая из складок плаща серебряную флягу.

— На Лопухина? Нет. Мы с ним… скажем так, конкуренты.

Он плеснул мне в рот жгучей жидкости, от которой перехватило дыхание. Не то водка, не то лекарственный настой — горький, с привкусом полыни и чего-то металлического. Боль в ноге сразу стала проходить. И вообще, я почувствовал себя заметно бодрее.

Лодка выскользнула на середину Невы. Город по берегам теперь казался театральными декорациями — плоскими и ненастоящими. Где-то там, в одной из этих темных коробок, мой кабинет с разгромленными шкафами и опрокинутым креслом. Где-то там… мальчик, которого я никогда не видел и судьбу которого еще предстояло решить.

— Они убьют ее, — вдруг сказал я вслух.

Колычёв наклонился ближе. Его золотой глаз отражал пламя фонаря, как у ночного хищника.

— Анну Владимировну? Нет. Она им нужна живой. До бала.

Ветер внезапно переменился, донеся с собой запах гари. Где-то на Васильевском горели склады — частые в эту весну. Дым стелился по воде, обволакивая нас зловещим покрывалом.

Один из гребцов внезапно закашлял — глухо, по-стариковски, хотя ему не могло быть больше тридцати.

— Тише, Григорий, — прошипел Колычёв.

Но было поздно.

Из тумана вынырнула тень — патрульный катер с тусклым фонарём на носу. На палубе мелькали фигуры в блестящих шлемах.

— Эй, на лодке! Суши весла!

Колычёв выругался неожиданно виртуозно для воспитанника самого Воронцова. Его пальцы вцепились мне в плечо:

— Вам нужно скрыться. На время.

Он дернул за веревку — фонарь погас. В тот же миг что-то тяжелое и мокрое накрыло меня с головой.

— Дышите через ткань. И не шевелитесь.

Лодка резко качнулась. Раздался всплеск — будто кто-то прыгнул в воду. Затем голоса. Совсем близко:

— Проверка! Кого это несет нелегкая в такой час?

— Господин Колычёв по личному приказу его светлости князя Воронцова…

Холодная невская вода просачивалась сквозь грубую ткань. Я зажмурился, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.

— А это кто здесь?

— Мой племянник. Болен. Везу к доктору.

— Подыми рогожу.

— Нельзя! Заразный он.

Вдруг где-то вдали раздался крик:

— Пожар! Горит на Галерной!

И тут же — унылый звон тревожного колокола.

— Черт! — заорал жандарм. — Это же наш околоток! Вперед!

Плеск весел удаляющегося катера.

Когда покрывало сняли, я увидел, что Колычёв держит в руке маленький медный свисток — точь-в-точь как у ночных сторожей.

— Полезная вещица, — усмехнулся он, пряча его в складки плаща.

Лодка уже приближалась к темной громаде какого-то острова. Ветер принес запах дегтя и рыбы.

— Где мы?

— Петровский остров. Здесь вас никто не найдет.

Гребцы вытащили лодку на песок. Колычёв помог мне подняться. Нога горела, будто в нее влили раскаленный свинец.

— А теперь, ваше сиятельство, — прошептал он, указывая на темный силуэт дома среди деревьев, — вы познакомитесь с человеком, который знает все тайны графа Чернышёва…

В окне мелькнул огонек — маленький, дрожащий, как последняя надежда. Песок под ногами хрустел, словно кости, перемолотые временем. Каждый шаг отзывался огненной болью в раненой ноге, но я стиснул зубы, следуя за мерцающим огоньком в окне.

Воздух здесь был пропитан запахом гниющего тростника и… рыбьей чешуи, словно, где-то неподалеку рыбаки сушили сети.

Колычёв шел впереди, его плащ развевался, как крыло гигантской летучей мыши. Внезапно он остановился у покосившейся калитки, с которой свисал замок, покрытый ржавчиной.

— Запомните: три шага вперед, затем влево, — прошептал он. — Здесь есть… ловушки.

Я кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Дом оказался больше, чем казалось издалека — двухэтажный, с потемневшими от времени стенами и слишком узкими окнами. Гребень двускатной крыши зиял прорехами, и сквозь них проглядывали звезды — холодные, равнодушные свидетели ночной авантюры.

Дверь скрипнула, открываясь сама собой, будто нас ждали. Внутри пахло сушеными травами, воском и чем-то еще — сладковатым, почти наркотическим. Свет исходил от единственной свечи на массивном дубовом столе, заваленном бумагами и странными механизмами.

— А, наконец-то!

Голос раздался справа, из темноты. Я вздрогнул, не сразу разглядев фигуру в кресле-качалке.

Старик. Древний. Его лицо напоминало пергаментный свиток, испещренный трещинами времени, но глаза… Глаза горели молодым, почти безумным огнем.

— Граф Шабарин, — прошептал он, — о вас мне сообщили звезды.

Колычёв кашлянул:

— Профессор Линдеманн. Бывший астроном Императорской академии. Ныне… коллекционер тайн.

Старик засмеялся, и его смех превратился в приступ кашля. Когда он вытер губы, на платке осталось розоватое пятно.

— Садитесь, граф. Ваше время дорого, как и мое.

* * *

С момента ее странной встречи с полковником Лопухиным в мастерской развязного художника Александрова прошло уже несколько дней, но воспоминания об этом страшном для нее вечере не оставляли Анну Владимировну Шварц.

Она до сих содрогалась, помня о том, какое тяжелое молчание повисло в мастерской после слов Лопухина. Анна Владимировна медленно поднялась тогда со стула, ее пальцы впились в спинку, оставляя на позолоте следы от ногтей.

— Вы с ума сошли.

Голос дрожал, но не от страха — от ярости. Полковник не моргнул. Он достал из внутреннего кармана мундира тонкую папку, перевязанную черной лентой, и положил ее на стол перед ней.

— Прежде чем отказываться, прочтите это.

Анна Владимировна не двигалась.

— Что там?

— Медицинское свидетельство о вашем сыне. О его… нынешнем состоянии.

Она резко потянулась к папке, но Лопухин накрыл ее ладонью.

— Сначала условия. Вы соглашаетесь на роль любовницы Лавасьера. Вы узнаете, что именно он ищет в бумагах Шабарина. И вы не пытаетесь увидеть ребенка до моего разрешения.

Где-то за окном завыл ветер, заставив дрожать стекло в раме. В мастерской стало холодно, несмотря на тлеющие угли в камине.

— Вы торгуете жизнью моего сына? — прошептала она.

— Нет. Я предлагаю вам шанс его спасти.

Он убрал руку. Анна Владимировна развязала ленту дрожащими пальцами. Первый лист — медицинское заключение.

«Александр Алексеевич Шабарин. Около двух лет. Диагноз: отравление сулемой. Состояние тяжелое, но стабильное. Прогноз…»

Она не дочитала. Листок выпал у нее из рук.

— Это фальшивка?

— Нет!

— Но ведь ребенок не был крещен! И никто не знал, что я хотела назвать его Александром, не говоря уже о том, кто его отец!

— Значит, его крестили за вас.

— Если это правда, выходит они… Они пробовали его убить?

Полковник молча кивнул.

— Воспитательный дом больше не безопасен. Но пока Лавасьер верит, что ребенок — ваша слабость, он будет держать его как заложника, а не как цель.

Анна Владимировна закрыла глаза. В висках стучало.

— Как? — спросила она наконец. — Как я должна соблазнить этого… этого…

— Он уже заметил вас. Через три дня в доме Чернышёва будет прием в честь саксонского посланника. Вы будете приглашены. Лавасьер сам к вам подойдет. А дальше…

Лопухин достал из папки миниатюрный флакон с прозрачной жидкостью.

— Одна капля в его бокал — и он будет видеть в вас то, что захочет.

Анна Владимировна с отвращением отодвинула флакон.

— Вы предлагаете мне стать шлюхой и отравительницей?

— Я предлагаю вам стать оружием. Таким же, как этот флакон. Быстрым. Точным. Безжалостным.

Она резко встала, опрокинув стул.

— А если я откажусь?

Лопухин медленно поднялся.

— Тогда через неделю я принесу вам другое медицинское свидетельство. О смерти вашего сына.

За окном ударил гром. Дождь хлынул как из ведра, застилая город пеленой.

Анна Владимировна подошла к окну. Где-то там, за этой стеной воды, был ее мальчик.

— Я ненавижу вас, — прошептала она.

— Это не имеет значения, — ответил полковник.

Она обернулась.

— Я сделаю это. Но не для империи. Не для вас. Для него.

Лопухин кивнул.

— Этого достаточно.

Он повернулся к двери, но Анна Владимировна остановила его:

— Одно условие. Когда все закончится… я заберу сына. И мы уедем. Далеко. В Варшаву. Я все расскажу супругу, он поймет.

Полковник замер.

— Если вы выполните свою часть… я лично обеспечу вам этот отъезд.

Он вышел, оставив ее одну с флаконом на столе и дождем за окном. Анна Владимировна подняла флакон к свету. Жидкость внутри была абсолютно прозрачной. Как ее совесть после того, что предстояло сделать.

Все оказалось легче, чем мадам Шварц ожидала. Как и всякий мужеложец, который тщательно скрывает свои наклонности, Левашов-Лавасьер действительно сам подошел к ней в доме графа Чернышёва и принялся охотно заигрывать с нею.

Она уступала его ухаживаниям — не быстро, но и не слишком медленно. Наконец, согласилась встретиться с ним в номерах купца Собашникова. Дальше все пошло как по маслу. Капля таинственного снадобья сделала свое дело.

Лавасьер воспылал к ней самой нечистой страстью. Анне Владимировне стоило большого труда, чтобы не сразу уступить его домогательствам. Нужно было вырвать у него нужные ей сведения, покуда этот мерзкий двуличный выродок пылал похотью.

— Как мне вернуть своего сына, милый? — спросила Шварц, выскальзывая из его изящных, но отвратительно потных рук. — Скажи и я твоя!

— Какого сына? — задыхаясь, спросил француз.

— Александра Алексеевича Шабарина, двух лет.

— Шлюха! — выдохнул Лавасьер. — Так это ты прижила от этого ублюдка…

— Не притворяйся, ты знал это с самого начала… Говори и тогда делай со мною, что тебе сейчас хочется… А — нет. Я позову на помощь…

— Русская проститутка… Пользуешься тем, что сейчас лопну, если не вставлю тебе куда следует и не следует…

— Не вставишь, если я не захочу… Я тебе оторву то, что делает тебя хоть немного похожим на мужчину…

— Тварь… — прорычал он. — Что ты со мною делаешь… Я вас, баб, всегда ненавидел…

— Где мой сын, говори!

— Он был в Воспитательном доме, у смотрителя, но вчера его выкрали…

— Кто выкрал! Ну!

— Один безумный старик, звездочет Линдеманн…

— Где он живет, быстро?

— Только — после дела, волчица…

И Анне пришлось уступить.

* * *

Старик подошел вплотную, изучая мое лицо так, будто пытался прочесть на нем некие тайные знаки. Я опустился в кресло, чувствуя, как усталость накрывает меня волной. Но внезапно профессор резко наклонился вперед, его костлявые пальцы вцепились мне в запястье.

— Нос… Да, нос отцовский. А вот глаза… глаза матери…

Я удивился:

— Вы знали мою мать?

Линдеманн засмеялся — сухой, трескучий смех, перешел в кашель.

— И отца… Я знаю всех, граф. Всех, кто имеет отношение к «Алой луне».

— Что еще — за луна?

Вместо ответа, старик схватил меня за рукав, едва не выдернув из кресла — пришлось подняться — и потащил вглубь дома. Комнаты сменяли одна другую, каждая страннее предыдущей: зал с моделями небесных сфер, кабинет, заваленный древними книгами, лаборатория с колбами, в которых плавало нечто, напоминающее органы… Кунсткамера какая-то…

— Сюда!

Линдеманн распахнул дверь в круглую комнату. Посреди стоял телескоп невероятных размеров, направленный не в окно, а… в зеркало на потолке.

— Мой собственный проект, — похлопал он по трубе телескопа. — Через систему линз и зеркал можно наблюдать звезды даже днем. Но сегодня… сегодня мы посмотрим не на звезды…

Он сунул мне в руки небольшой металлический диск с выгравированными знаками.

— Ваш отец передал это мне в тысяча восемьсот двенадцатом году году, перед тем как французы вошли в Москву.

Я перевернул диск. На обратной стороне был изображен медведь. Кажется — гризли. Причем здесь — это североамериканский хищник?

— Что это?

— Ключ, граф. Ключ к тому, что ищут Лавасьер и граф Чернышёв. Независимо друг от друга.

За окном вдруг завыл ветер, заставив пламя свечи дрожать. Тени на стенах заплясали, принимая формы древних символов.

— А причем здесь мой отец?

— При том, что он был членом тайного круга «Алой луны», — проворчал старик. — Как и дед Анны Владимировны. Именно поэтому они выбрали ее.

Линдеманн подошел к телескопу, что-то повернул. Зеркало на потолке сдвинулось, открывая… карту. Огромную, покрытую значками, карту Аляски.

— Здесь, — он ткнул пальцем в точку у реки Клондайк. — Ваш отец нашел и спрятал не просто золото. Он спрятал «Солнце Севера».

Колычёв, до сих пор молчавший, резко поднял голову:

— Тот самый легендарный самородок?

— Не просто самородок, — прошептал Линдеманн. — Это то, что император Павел получил в дар от Мальтийского ордена… Самородок с крупнейшего месторождения золота на Аляске…

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Причем здесь мой отец…

Грохот у входной двери прервал меня.

— Жандармы! Открывайте!

Линдеманн замер, потом вдруг засмеялся:

— Вовремя. Как всегда вовремя.

Он схватил со стола свечу.

— Что вы собираетесь сделать, профессор⁈ — вскрикнул Колычёв.

— Уничтожить следы. Бегите, граф. Подвал… Он имеет выход к Неве… Там лодка.

— А вы?

Лицо старика в свете пламени стало похоже на лик древнего пророка.

— Я давно готов к этому дню… Вот, возьмите, граф…

Он сунул мне в руки кожаный тубус.

— Что это?

— Копия карты с месторождением золота…

Я взял тубус. Колычёв схватил меня за руку:

— Нам нужно идти!

— Жандармы! Открывайте! — раздался голос за дверью.

Я не верил. Выслушать было нужно, но… Какие к Лешему «Сияния»? Резко взял за ворот старика.

— А теперь, старик, говори, что происходит! Кто за тобой стоит и чего вы добиваетесь? Где ты смотрел мои карты? Что ещё знаешь? — выкрикнул я, сожаления, что крайне мало времени, нет возможности дельно пообщаться.

Попадаться на глаза жандармам нельзя. И жандармы ли это?

— Кто? — выкрикнул я.

Более всего меня интересовало, кто мог подсмотреть мои карты. Клондайк? А что ещё известно кому-то? Трансваальское золото? Это угроза России, мне…

— Ха-ха-ха! — раздавался смех сумасшедшего.

Жандармы ли пришли сюда, или меня загнали в ловушку?

Старик посмотрел на меня безумными глазами. Он швырнул подсвечник на стол. Пламя вспыхнуло мгновенно, будто ждало этого момента. Профессор? Да ему к психиатру!

— Бах! — раздался выстрел, подтверждающий недружественные намерения тех, кто ломился в дверь.

Колычёв уже тянул меня за собой в темный проход под лестницей. Последнее, что я увидел, прежде чем дверь в подвал захлопнулась — фигуру Линдеманна, стоящую в центре бушующего огня, он не орал от боли, он смеялся.

Я чертыхнулся. И только один вопрос у меня крутился в голове: что ещё из моих тайн могут знать недоброжелатели. Нужно срочно начинать работу по добыче золота. А там и пойму, кто ещё играет против меня.

Подвал оказался прекрасным обиталищем для крыс и пауков. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом прокисшего вина и плесени.

— Здесь, — Колычёв отодвинул бочку, открывая люк. — Прыгайте!

Всплеск. Я погрузился с головой. Вынырнул. Холодная вода обожгла рану. Я едва не закричал, но вовремя стиснул зубы. Где-то сверху уже слышались крики и треск горящего дерева. Колычёв крикнул:

— Плывите на свет. Там вас ждут.

— А вы?

Его золотой глаз блеснул в темноте:

— У меня есть… свисток, — невесело пошутил он.

— И все же, черт вас всех возьми, что это все означает⁈ — отплевываясь от мерзко пахнущей воды, спросил я.

— Начало, граф… — прошептал он. — Начало охоты за «Солнцем Севера» и всем тем баснословным богатством, которое он олицетворяет… Прощайте!

Я кивнул и поплыл, прижимая тубус с картой к себе и чувствуя тяжесть диска-ключа в кармане. Тоннель оказался бесконечно длинным. Вода была ледяной, и с каждым движением рана ныла все сильнее. Наверняка я уже подхватил какую-нибудь заразу.

Вдруг — свет. Он лился сквозь решетку, перегораживающую жерло тоннеля. Ощупав ее, я убедился, что она не достигает нижней части. Поднырнул под нее.

И вскоре вынырнул с другой стороны, жадно глотая воздух. Я был в Неве — широкой и темной, как море. Неподалеку лодка с фигурой в черном, держащая в руке фонарь.

— Алексей Петрович? — раздался женский голос. — Плывите сюда, я ждала вас.

Фонарь осветил ее лицо. Анна! Ее глаза были полны ужаса и надежды, а из прикушенных губ сочилась капелька крови…

* * *

За несколько часов Анна Владимировна Шварц оказалась в старом облупившемся особняке с заколоченными окнами верхнего этажа, где профессор Линдеманн прятал ее сына. Дверь открылась прежде, чем она успела постучать.

— Вы опоздали на три часа, — сухо произнес мужчина в поношенном сюртуке, пропуская ее внутрь.

Гостья удивилась. Она и понятия не имела о том, что ее здесь ждут к какому-то определенному часу. Ведь она только что вырвала адрес у Лавасьера, не позволяя ему получить полное утоление похоти, пока он не назовет улицу и номер дома.

Запах лекарств ударил в нос — камфора, полынь, что-то едкое, щиплющее глаза. Анна Владимировна сбросила мокрый плащ и бросилась к лестнице:

— Где он?

Мужчина — доктор, судя по саквояжу в руке — перегородил ей дорогу:

— Сначала — условие. Пять минут. Не больше. И не будите его.

Сердце сжалось в груди. Она кивнула, с трудом сдерживая дрожь в коленях. Комната на втором этаже оказалась крошечной, но удивительно чистой. В углу тлела печка, распространяя слабое тепло. И там, под горой одеял, она увидела его.

Александр. Его белокурые волосы, так похожие на ее собственные, растрепались по подушке. Личико было бледным, почти прозрачным, с синеватыми тенями под глазами. Но он дышал — ровно, хоть и слишком тихо.

— Сашенька… — вырвалось у нее шепотом.

Она опустилась на колени у кровати, боясь дотронуться, чтобы не разбудить. Только теперь, видя его воочию, она осознала весь ужас ситуации. Кто-то действительно пытался убить ее ребенка.

— Сулема, — раздался за спиной голос.

Анна Владимировна обернулась. В дверях стоял не доктор — маленький, сгорбленный старик с горящими, как угли, глазами.

— Кто вы такой?

— Профессор Линдеманн, к вашим услугам, фрау.

— Моего мальчика… Его и впрямь отравили?..

— Не совсем… Это древний способ… Принимать… Точнее, в данном случае, давать яд в малых дозах, но регулярно. Воспитательный дом — идеальное место для таких дел.

Она вскочила, схватив старика за рукав:

— Кто это делал⁈

Линдеманн странно улыбнулся:

— Тот, кто боится правды об «Алой луне». Тот, кто ищет «Солнце Севера» и его месторождение…

За окном снова загрохотал гром. В его раскатах Анна Владимировна почти не расслышала скрип двери.

— Не пойму, о чем вы?

— Не торопите меня, я вам все расскажу…

Дождь барабанил по крыше старого дома, словно пытался выстучать некую тайную весть. Анна Владимировна сидела у постели сына, ее пальцы трепетно сжимали его маленькую ладонь.

В углу комнаты Линдеманн возился с какими-то загадочными приборами — стеклянные колбы переливались кроваво-красными жидкостями, медные механизмы тикали, словно вели обратный отсчет до неотвратимых событий.

— Ваш сын, Анна Владимировна, не просто плод случайной страсти, — голос профессора звучал глухо, как эхо из прошлого. — Он последний живой ключ к величайшей тайне Российской империи.

Анна Владимировна почувствовала, как по ее спине пробежали ледяные мурашки. Она внимательнее посмотрела на бледное личико сына и ей показалось, что в его чертах действительно есть что-то… древнее, недетское.

Линдеманн подошел к массивному дубовому шкафу и повернул скрытую ручку. С тихим скрипом открылся потайной отсек, откуда профессор извлек странный предмет — металлический диск с выгравированными символами, который излучал слабое золотисто-красное свечение.

— В тысяча семьсот девяносто восьмом году, — начал он, осторожно поворачивая диск в руках, — когда император Павел стал Великим магистром Мальтийского ордена, было создано тайное общество «Алая луна» — круг избранных, хранителей величайших секретов империи и мира.

Анна Владимировна невольно привстала. Ее дядя, князь Чижевский, действительно часто говорил о каких-то «лунных» делах, но она всегда считала это метафорой.

— Ваш дядя и отец Алексея Петровича Шабарина были не просто членами общества, — продолжал Линдеманн, его глаза вспыхнули странным блеском. — Они входили в Совет Девяти, тех, кто знал истинное происхождение «Солнца Севера».

Профессор подошел к стене и дернул за скрытый шнур. С тяжелым скрипом опустилась огромная карта — берега Аляски, испещренные таинственными символами. В центре сияла отметка в виде кровавого полумесяца.

— Это не просто золото, — прошептал Линдеманн, доставая из складок халата небольшой слиток, завернутый в черный шелк.

Когда ткань развернулась, Анна Владимировна вскрикнула — металл переливался всеми оттенками красного, будто в нем текла сама кровь земли.

— «Солнце Севера» — единственный в мире самородок, содержащий aurum rubeum, красное золото. Оно… — Линдеманн осторожно провел пальцем по поверхности, и слиток словно ответил слабым пульсирующим свечением, — оно живое. И обладает свойствами, которые наука не в силах объяснить.

Внезапно мальчик на кровати застонал. Его маленькое тело выгнулось, а глаза распахнулись, открывая зрачки, полные того же кроваво-золотого свечения.

— Что с ним⁈ — Анна Владимировна бросилась к сыну, но Линдеманн остановил ее.

— Они не просто пытались его отравить, — его голос стал твердым. — Они проводили ритуал. Ваш сын теперь, словно, живая карта пути к месторождению. В его крови… течет память предков.

Профессор резко задрал рукав ребенка, обнажив странные отметины на тонкой коже — они складывались в те же символы, что были на металлическом диске.

— Ваш дядя перед смертью передал вам ключ, даже не осознавая этого, — Линдеманн поднес к свету миниатюрный медальон, который Анна Владимировна носила с детства. — Это не просто украшение. Это часть механизма, открывающего путь к месторождению «Солнца».

За окном грянул гром, и в его свете Анна Владимировна увидела, как по стенам комнаты заплясали тени — они складывались в фигуры девяти человек в мальтийских мантиях. Среди них она узнала силуэты своего дяди и… отца Шабарина.

— Общество «Алая луна» ждет своего часа, — прошептал Линдеманн. — И теперь только вы можете завершить то, что начали ваши предки.

Мальчик внезапно сел на кровати. Его глаза горели неестественным светом, когда он произнес голосом, который никак не мог принадлежать ребенку:

— Мама… мы должны найти то, что потеряно во льдах. Прежде чем это сделает «Кровавый полумесяц».

Анна Владимировна почувствовала, как медальон на ее шее внезапно стал горячим. В этот момент она поняла — ее обычная жизнь закончилась. Впереди была только тайна, покрытая снегами Аляски и кровью тех, кто пытался ее раскрыть…

— Побудьте пока с сыном, Анна Владимировна, — снова произнес профессор. Шварц вздрогнула, возвращаясь к реальности. Мальчик по-прежнему спал. В руках хозяина дома не было никакого самородка. А на стене — никакой карты. — А потом вы должны будете спасти его отца… Я расскажу — как?..

Глава 17

Слова императора о бегстве жгли как пощечина. Бежать? Бросить заводы, все свои начинания, Лизу, Петю, Алешу и маленькую Лизоньку? Нет. Это был тупик. Мысль о том, что Петя, в свои пять лет уже смышленый и серьезный мальчуган, узнает, что отец сбежал как вор, была невыносима.

— Могу ли я подумать, ваше императорское величество? — звучало формальностью. Ответ зрел молниеносно, под аккомпанемент майского грома.

— Конечно, Алексей Петрович, — кивнул Александр Николаевич, но в его глазах читалось нетерпение, — но помни: время — не наш союзник. Паутина заговора уже сжимается вокруг твоих проектов здесь, в России. Аляска — лишь предлог для внешнего давления. «Воскресший сын» жены управляющего Варшавской биржи — крючок, на который тебя вытащат на свет Божий как прелюбодея. И тогда…

— Тогда мои враги получат повод добить не только меня, но и все начинания: заводы, железные дороги и многое другое, — резко закончил я. Боль в ноге пульсировала в такт мыслям. — Бегство под чужим именем, ваше императорское величество, преподнесет им этот повод на блюде. Они объявят меня вором и дезертиром, кем угодно. Доверие ко всем вашим реформам пошатнется. Мои сыновья — Петя и Алеша — вырастут с клеймом детей предателя. Нет. Я должен остаться. Здесь. Аляска будет завоевана не саблей, а телеграфом и геологической картой.

Император наклонился вперед, бокал забыт.

— Телеграфом? Объясни, граф.

— Экспедиция нужна. Громкая, под Андреевским флагом, с лучшими учеными, инженерами и верными офицерами, но возглавлю ее не я. Я — мишень. Моя поездка спровоцирует нападение или дипломатический инцидент. Я остаюсь здесь, в Петербурге, как центре власти. Мой инструмент — это проект полевого телеграфного узла с усиленными генераторами. Он позволит передавать шифрованные депеши через океанские кабельные станции Англии напрямую к штабу экспедиции на Аляске. С задержкой в дни, а не месяцы!

Глаза Императора расширились. Связь в реальном времени с краем света — это была власть.

— Кто же возглавит экспедицию? — спросил он. — Нужен человек безупречной репутации, но не замешанный в наших… прогрессивных кругах.

— Капитан Григорий Васильевич Иволгин, — ответил я без колебаний. — Герой Синопа, вдумчивый, прекрасно образованный, знает английский. Его отец — ярый консерватор, близкий к графу Чернышёву. Это наш щит. Никто не заподозрит Иволгина-младшего в связях со мной. А его имя прикроет экспедицию от нападок «партии прошлого». Я же буду его невидимым рулевым. Через телеграф, через доверенных курьеров с шифрами, через детальные инструкции по поиску… Я знаю, где искать, ваше императорское величество. Не по наитию. По анализу. Горы данных из архивов Географического общества, отчетов промысловиков, трудов Лондонского Королевского Геологического общества. Я вычислил точки с аномалиями, указывающими на золото. Иволгину останется лишь подтвердить расчеты на месте.

Александр II встал и прошелся к окну. Дождь стихал.

— Рискованно, Шабарин. Очень. Если экспедиция провалится или Иволгин… окажется не тем, за кого себя выдает? Если золота не найдут?

— Тогда вина падет на меня, как на организатора и вдохновителя, — сказал я твердо. — Иволгин — исполнитель. Я остаюсь здесь, под вашим присмотром и под прицелом врагов. Мой провал будет очевиден. Но если мы найдем золото… Контроль над его добычей будет осуществляться отсюда, из России. Через созданную нами Русско-Американскую Горнопромышленную Компанию. Управление — в Петербурге. Все доверенные лица — от горных инженеров до офицеров охраны — наши люди. Аляска станет не просто колонией, а источником развития русской промышленности. И доказательством, что будущее Империи — в уме, а не только в богатстве!

Император повернулся. В его взгляде горел огонь. Наверное, такой светился в глазах царя Петра.

— Ты предлагаешь воевать за Империю из кабинета, граф? С телеграфным ключом вместо шпаги?

— Современная война, ваше императорское величество, — это война передвижения грузов, точных сведений и промышленности, — ответил я. — Крымская кампания это доказала. Я предлагаю выиграть битву за Аляску именно так. Без пушек. Со станками, картами и скоростью мысли. Да, я остаюсь. Чтобы Левашов и Чернышёв и иже с ними видели — я не прячусь. Чтобы мои враги в Лондоне и Вене знали — их интриги разбиваются о русский расчет. А капитан Иволгин… — я позволил себе холодную улыбку, — … станет нашим легальным агентом в диких землях. С мандатом от вашего императорского величества и моими инструкциями в шифрованном блокноте.

Молчание длилось недолго. Император подошел к столу, взял злополучную шкатулку. Вместо того, чтобы протянуть ее мне, он резко открыл ее. Достал австрийский паспорт и… медленно разорвал его пополам.

— Бегство отменяется, Алексей Петрович. Готовь экспедицию. Капитана Иволгина я пришлю тебе завтра. Получишь все полномочия по линии Третьего Отделения и Морского министерства для обеспечения связи и управления, но помни, — его голос стал ледяным, — если золота не будет, если Иволгин предаст или станет пешкой в чужой игре… Ты ответишь головой. Не передо мной. Перед самой Империей, которую так любишь перестраивать. И никакие твои паровозы тебя не спасут.

— Согласен, ваше императорское величество, — я встал и поклонился. В мыслях мелькнули образы: Лиза, читающая сказку Пете перед сном; крошечные ручки Алеши и Лизоньки, хватающие мои пальцы. — Я ставлю на кон все. Ради вас. Ради России.

Шкатулка с оставшимися в ней кредитными письмами и билетами была поставлена на стол с глухим стуком. Они больше не были пропуском в Америку. Они стали уликой против моих врагов — доказательством их готовности уничтожить меня и мою семью.

А я… я оставался. Чтобы вести самую опасную игру: управлять битвой за край света из кабинета в Петербурге, куда пора вызвать Лизу, Петю, Алешу и Лизоньку. Гром прогремел в последний раз. Тихая гроза только начиналась.

* * *

Дождь хлестал по стеклам дома, где Анна Владимировна три дня не отходила от постели мальчика. Его горячие пальцы цеплялись за ее руку, а глаза — те самые, шабаринские — смотрели сквозь нее.

— Мама…

Голосок звучал неестественно, будто записанный на медный диск шарманки.

Лопухин вошел без стука. Вода с его плаща стекала на паркет, образуя черные лужицы.

— Вам нужно увидеть это.

Он протянул потрепанную метрическую книгу. Анна Владимировна машинально прочла:

«Александр Васильев, незаконнорожденный, поступил в Воспитательный дом 12 сентября 1853 года. Мать — крестьянка деревни Горы, умерла родами. Отец неизвестен…»

Госпожа Шварц вздрогнула. Она хорошо помнила день, когда отнесла в Воспитательный дом своего сына. Все совпадает.

— Подлог, — выдохнула она, ощущая, как пол уходит из-под ног.

Лопухин молча снял со стола зеркало в перламутровой оправе. Ловким движением вынул заднюю панель. Оттуда посыпались крошечные бумажные пакетики с надписями:

«Дозировка опия — 3 капли в молоко»

«При повторных приступах светобоязни увеличить до 5»

«Повторять фразы „Папа придет“ и „Мама мы должны найти то, что потеряно во льдах. Прежде чем это сделает 'Кровавый полумесяц“ перед сном»

Анна Владимировна уронила пакетики. Ее взгляд упал на мальчика — сейчас его зрачки неестественно расширились, губы шептали что-то, а на тонкой шее пульсировала синеватая вена.

— Зачем? — спросила он.

Лопухин достал из портфеля миниатюрный портрет Шабарина в рамке из карельской березы.

— Они хотели, чтобы вы нашли графа. Привели его сюда.

На портрете Шабарин выглядел немного моложе. Холодные глаза, жесткий подбородок — мало общего с тем человеком, что вошел в ее жизнь два года назад в полутьме нумеров.

— Но он… он даже не знает о ребенке…

— Именно поэтому вы были идеальной приманкой.

Лопухин вдруг резко повернулся к двери. Где-то на улице раздались шаги.

Анна Владимировна подошла к окну. Во дворе, прикрываясь от дождя плащами, стояли трое. Словно чего-то ждали.

— Они ждут сигнала, — проговорил Лопухин. — Как только Шабарин войдет в дом…

Мальчик на кровати вдруг застонал. Его тело выгнулось, изо рта потекла пена. Анна Владимировна бросилась к нему, но Лопухин удержал ее:

— Не трогайте! Это реакция на…

Он не договорил. Мальчик затих. Слишком резко. Наступила гнетущая тишина. Только дождь стучал по крыше. Анна Владимировна медленно подняла руку к волосам. Вынула длинную шпильку с жемчужиной — подарок Левашова после соития, случившегося на прошлой неделе.

— Они убили его, — сказала она очень тихо.

Лопухин не успел среагировать.

Шпилька вошла ему в шею точно в яремную вену — как когда-то научил ее дядя полевой хирург. Кровь брызнула на белый воротник мундира, красиво, как карминная краска на акварели.

— Вы… тоже… кукла… — прохрипел он, зажимая рану и пятясь к двери.

Анна Владимировна подошла к зеркалу. Спокойно поправила прическу. Затем открыла ящик стола, где лежал маленький перламутровый пистолет — еще один подарок. За окном раздался свисток. Поджидающие внизу заметались.

Она бросила последний взгляд на чужого ребенка. Такую же куклу, одурманенную опиумом, как и она, и бросилась прочь из этого проклятого дома, который должен был стать ловушкой для ни в чем не повинного человека.

Дождь хлестал по граниту набережной, превращая Неву в кипящую черную массу. Анна Владимировна бежала, не чувствуя, как мокрый шелк платья прилипает к телу, как кружевные манжеты впиваются в запястья.

В правой руке она сжимала пистолет — тот самый, что Лопухин вручил ей еще в их первую встречу, со словами: «Для защиты ребенка». Теперь он должен был защитить ее от всех них.

— А ну стой! Стрелять буду! — выкрикнул кто за ее спиной и голос сорвался на визгливую ноту.

Она обернулась. Левашов, его обычно безупречный образ превратился в пародию — размалеванная, как у женщины физиономия потекла, дорогой камзол промок до нитки. За ним топтались трое жандармов, их молодые лица искажала странная смесь страха и возбуждения.

— Дорогая Анна Владимировна… — Левашов сделал шаг вперед, протягивая руку, будто к пугливой лошади. — Вы прекрасно понимаете — вам некуда бежать. Вся набережная оцеплена.

— Я знаю все, Антон Иванович, — сказала Шварц и голос звучал неожиданно ровно. — Знаю, что мальчик в том доме никогда не был моим сыном. Знаю, что ваш фальшивый профессор подмешивал ему в молоко опиум и учил чужим словам, как попугая…

Левашов замер. Даже дождь, казалось, стих на мгновение.

— Кто вам это сказал?

— Лопухин. Перед тем как я перерезала ему вену вашим подарком.

В глазах Левашова мелькнул настоящий, животный страх.

Молодой жандарм слева не выдержал напряжения. Его пистоль дрогнул, выстрел оглушительно грянул в ночи. Пуля прожужжала в сантиметре от виска Анны, оставив после себя запах сгоревшего пороха.

— Идиоты! — зашипел Левашов, но Анна уже отступила к самому краю парапета.

— Вы хотели использовать меня как приманку для Шабарина, — ее голос звучал почти задушевно. — Но забыли одну вещь — даже куклы иногда обретают душу.

Она посмотрела вниз. Черная вода пенилась, словно живое существо, жаждущее жертвы.

— Anna… — голос Левашова дрогнул. — Nous pouvons encore…

Анна рассмеялась. Смех получился искренним, каким не смеялась с тех пор, как была юной девчонкой в имении дяди.

— Adieu, mon joli bourreau.

— Ваша игра кончена, Антон Иванович.

И она выстрелила шпиону и мужеложцу прямо в лицо. Жандармы метнулись к ней, но было уже поздно. Перегнувшись через парапет, Анна Владимировна Шварц рухнула в темную воду канала.

* * *

Дождь, начавшийся накануне моего поспешного бегства со старой квартиры, не утихал. Стекла высоких окон моего нового кабинета на Английской набережной стекали ручьями, искажая вид мокрых крыш и пустынной набережной.

Внутри пахло свежей краской, пылью от нераспакованных ящиков с книгами и… напряжением. Капитан Григорий Иволгин стоял у карты мира, спиной ко мне. Стройный, в безупречном морском мундире, он изучал очертания Аляски с холодной отстраненностью хищника, оценивающего территорию.

— Ваше сиятельство, — его голос был ровным, вежливым, но без тени тепла. Он обернулся. Лицо — молодое, но с жесткими складками у рта и пронзительными серыми глазами, видевшими дым Синопа. — Вы удостоили меня чести. Хотя, признаюсь, назначение командиром научной экспедиции стало… неожиданностью.

Я указал на кресло у массивного дубового стола, заваленного чертежами телеграфного узла и картами.

— Неожиданность — спутник прогресса, капитан. Садитесь. Чай? Или что-нибудь покрепче? Дождь наводит на мысли о штормах.

— Чай, благодарю, — Иволгин сел, сохраняя идеальную выправку. Его взгляд скользнул по чертежам, задержался на схеме усиленного генератора. Он понял. Слишком быстро понял.— Интересные аппараты. Для связи с… цивилизацией?

— Для управления, капитан, — отрезал я, позвонив в серебряный колокольчик. — Экспедиция на Аляску — не прогулка натуралистов. Это государственное предприятие высочайшей важности. Вы будете моими глазами, руками и… голосом там. Я же обеспечу вас знаниями, ресурсами и связью отсюда. В реальном времени.

Явился лакей с подносом. Мгновение неловкого молчания, пока он расставлял фарфор. Иволгин не сводил с меня глаз. Ищет слабину? А я кого вижу перед собой? Сына одного из своих недругов или героя Синопа? Когда дверь за лакеем закрылась, я достал из потайного ящика стола два предмета.

— Вот ваши главные инструменты, капитан Иволгин.

Первый — шифровальный блокнот в кожаном переплете. Страницы испещрены столбцами цифр и странных символов.

— Код «Петр Великий». Одноразовый. Каждая страница — для одной депеши. Использовал — сжег. Ключ к шифру — в вашей голове. Фраза: «На востоке солнце встает над Нуткой». Запомните и забудьте о ней, пока не понадобится расшифровать мой первый приказ.

Иволгин взял блокнот. Его пальцы, привыкшие к штурвалу и сабле, бережно перелистали страницы. Ни тени сомнения, только холодный расчет. Он кивнул:

— Понял. «На востоке солнце встает над Нуткой». Блокнот не покинет моего тела. Что дальше?

Второй предмет — тугая трубка из обработанной тюленьей кожи. Я развернул ее. На стол легла карта. Но не обычная. На нее были нанесены контуры Аляски с невероятной для того времени точностью, а в нескольких местах — ярко-красные круги с цифрами. Рядом — геологические условные знаки: кварцевые жилы, аллювиальные отложения, указатели глубины залегания.

— Карта «Рассвет», — сказал я тихо. — Результат трех лет работы лучших умов Академии наук, анализа сотен отчетов промысловиков, легенд тлинкитов и даже… украденных геологических сводок Британской Ост-Индской компании. Красные круги — точки с аномально высокой вероятностью залегания россыпного золота. Цифры — приоритет проверки. Ваша задача — подтвердить точку номер один. Здесь. — Я ткнул в район будущего Клондайка. — С максимальной скрытностью. Если найдете — немедленно шифровка кодом «Петр». Только тогда начнем подготовку к промышленной добыче.

Иволгин впился взглядом в карту. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — вопрос? Азарт? Или… сомнение?

— Потрясающе, — произнес он наконец. Голос был ровным, но я уловил легкое напряжение. — Такая точность… Почти как если бы кто-то там уже побывал. Откуда уверенность, ваше сиятельство? Риск для людей и корабля велик.

Проверка. Прямая и опасная.

— От математики, капитан, — ответил я, встречая его взгляд. — От анализа тысяч факторов. От веры в науку, а не в чудеса. Риск? Вся наша жизнь — риск. Вы шли на абордаж турецкого фрегата. Я вкладываю состояние в паровые машины, пока меня называют безумцем. Аляска — наш общий абордаж будущего. Верьте цифрам. Или — верьте приказу государя императора.

Наступила тяжелая пауза. За окном хлестал дождь. Где-то в доме скрипнула половица.

— Верю приказу, ваше сиятельство, — сказал Иволгин, аккуратно сворачивая карту. Глаза снова стали ледяными, непроницаемыми. — Карта «Рассвет» и код «Петр» в безопасности. Что дальше?

— Первая депеша. Сегодня, в полночь. Сразу после вашего отбытия в Кронштадт, на бриг «Святая Мария». — Я подошел к зачехленному аппарату в углу — первому опытному образцу полевого телеграфного узла. Снял чехол. Латунь и эбонит тускло блестели в свете керосиновых ламп. — Испытание линии через английский ретранслятор. Пустое сообщение. Но отправленное этим кодом… — Я протянул ему листок с бессмысленным набором букв: «Варяг Береза Рассвет 7−14–183». — … будет сигналом, что вы приняли миссию и карта дошла. Ответа не ждите. Молчание — знак успеха. Шум эфира, помехи — это нормально. Но если придет любой осмысленный ответ или подтверждение приема от английской станции… Значит, шифр сломан или линия перехвачена. Экспедиция отменяется. Немедленно возвращайтесь.

Иволгин взял листок, бегло прочел бессмыслицу. Кивнул.

— Понял. Пустое сообщение. Код-сигнал. Молчание — успех. Осмысленный ответ или английский отклик — провал. Возврат. — Он встал, карта и блокнот уже скрылись во внутренних карманах мундира. — Разрешите идти, ваше сиятельство? «Святая Мария» ждет в Кронштадте. Через неделю — выход в море.

— Идите, капитан. И да пребудет с вами удача. И наука.

Он отдал честь. Точный, выверенный жест. Повернулся и вышел, не оглядываясь. Холодная эффективность машины. Но какая пружина внутри? Преданность? Честолюбие? Или следование отцовским убеждениям?

Я остался один в гулкой тишине кабинета. Дождь стучал в окна назойливей. Иволгин не задал ни одного лишнего вопроса. Не выразил ни энтузиазма, ни страха. Идеальный инструмент. Или идеальный нож мне в спину?

Глава 18

Полночь. Последние угли в камине догорали, бросая рыжие отсветы на полированные дубовые панели. Я стоял у телеграфного аппарата — холодная латунь под пальцами казалась единственной реальностью в этом безумном предприятии.

Рука дрогнула, когда я впервые коснулся ключа. Эта машина — нерв экспедиции. И ее ахиллесова пята. Я набрал код станции в Кронштадте. Дал сигнал «Готов». Ответный треск — «Прием». Начало. Мои пальцы выстукивали абракадабру сигнального кода.

Управлять событиями в другом полушарии, практически за краем света, не выходя из кабинета… Для этой эпохи — мысль похожая на бред, но именно по этому пути шли наши противники, так что и меня выбора не было.

Аппарат отстучал код станции в Кронштадте, передавая сигнал «Готов». Потом — «Прием». Я начал передачу. Мои пальцы двигались автоматически, отстукивая бессмыслицу кодового сигнала: «Варяг Береза Рассвет 7−14–183». Каждое нажатие — шаг в пропасть. Каждая пауза — возможность перехвата. Вся авантюра висела на этой тонкой нити проводов, протянутых через враждебную Европу к тому последнему английскому ретранслятору, к которому сумеет подключиться экипаж «Святой Марии».

Дальше связи не будет, но мне достаточно знать, что барк вышел в Северное море и направился к берегам Канады. Формально Россия не может претендовать на какие-либо земли, лежащие за 141-м меридианом западной долготы, ибо это британская территория, но обнаружение золота может привести к изменениям в мировой политике. В том числе — и к пересмотру договора 1825 года, утвердившего нынешние границы Русской Америки.

Аппарат молчал после последнего символа. Только слабый гул генератора нарушал тишину. Все верно. Пока связи не будет. Покуда «Святая Мария» не уйдет за пределы территориальных вод России, пусть самого понятия о таковых пока не существует.

Многое будет зависеть от ловкости ее команды. Ведь подключаться к линии на враждебной территории придется тайком, и при попытке захвата, аппарат должен быть уничтожен. А замены ему нет. Все от нашей бедности.

Тишина. Глубокая, звенящая. Даже дождь за окном стих. Я ничего не ждал, но сердце глухо стучало в такт тиканью каминных часов. Мысль же работала как всегда четко. Иволгина на роль главы экспедиции я избрал спонтанно, но не случайно.

Даже если он сын своего отца, старого николаевского придворного, Иволгин-младший, кто угодно, но не предатель. Он может верить во что ни попадя, но умрет, а не позволит, чтобы карта и секретные планы попали в руки врага. Честь русского офицера выше убеждений и политических взглядов. За что я так и ценю эту эпоху.

Как бы то ни было, первый ход в этой игре сделан, хотя хочется верить, что враг пока не знает, что игра началась. Левашов-Лавасьер убит мадам Шварц, которая поняла, что ее просто использовали в грязной политической интриге и превратилась в мстящую волчицу.

Лопухину она перебила яремную верну, а — французику устроила дырку в черепушке. Правда, сама после этого кинулась в канал. Вытащили. Откачали, но… ее умственное здоровье оставляет желать лучшего.

Жалко ли мне ее? По-человечески — конечно. Два года назад, когда эта красотка искала приключений на свою… хм, скажем, пятую точку… она и представить себе не могла, чем это для нее обернется… Что касается, моего внебрачного сына… Мальчонку давно похоронили. Да и живой он заговорщикам был бы только во вред. Потому что за своего сына я был им всем глотки перегрыз…

Ладно. Это все лирика. Не об этом следует сейчас думать. Лавасьер-Левашов мертв, но живы его парижские, лондонские и венские покровители. Если я правильно понимаю расклад сил, этого педрилу запустили в наш питерский аквариум давно.

Не зря же он тут натурализовался. Принял российское подданство. Даже имя русское взял. Проник в министерство внутренних дел. А вот на меня его натравили уже после того, как я засунул в их европейские штаны ежа в облике Джованни Корси, ну или — немного раньше.

И следовательно теперь, когда план по моей дискредитации оказался сорван, покровители дохлого Лавасьера рано или поздно ответят. И ответ это придет не по телеграфу. И хорошо, если сюда, в Петербург. А если — в Екатеринослав. К Лизе, Пете, Алеше и Лизоньке?..

Я погасил лампу. В темноте окна отражали лишь белый круг циферблата на каминной полке. Ливень утих, но новая гроза только начиналась. И ее первый удар будет нацелен в сердце России. И в мой дом.

Лиза. Петя. Алеша. Лизонька. Они далеко. В Екатеринославе. За сотни верст. В губернии, где могло оказаться немало агентов моих здравствующих врагов — Чернышёва и Нессельроде. Левашов мертв, но его покровители стали опаснее вдвойне. Они не пойдут в лобовую атаку, а нанесут удар туда, где он окажется для меня болезненнее всего.

Я дернул шнурок колокольчика. В кабинет проскользнул Фомка. Физиономия заспанная. В волосах — перышко из подушки. Черт его знает, почему я так привязался к этому лодырю. Может, стоило бы обзавестись секретарем — молодым, щеголеватым, скорым на ногу, но… верность порой лучше расторопности.

— Срочно нужно выполнить поручение.

— Слушаю, Алексей Петрович.

— Так, Екатеринослав… Железной дороги туда нет — остается, река и тракт… Отправь три экстренных депеши. Одну с официальным курьером в губернскую канцелярию: «По высочайшему соизволению графине Шабариной с детьми срочно прибыть в столицу. Предоставить все необходимое для следования». На пароход «Днепровский Меркурий» капитану Рудому — он мой должник: «Зарезервировать лучшую каюту для Елизаветы Дмитриевны Шабариной с чадами и няней. Оплата тройная». Ну и обеспечить охрану по всему пути следованию. Пусть возьмут моих мужиков, из имения.

* * *

Парусно-паровой барк «Святая Мария», недавно вышедший из Кронштадта, бороздил знакомые воды Балтики. Петербург остался позади, но до суровых просторов Северной Атлантики и главной цели — Аляски — было еще очень далеко. Капитан Иволгин, стоя на мостике, ощущал не столько предвкушение трудного, но увлекательного путешествия в неведомые края, сколько груз возложенной на него ответственности.

Мысли Иволгина неотступно возвращались к человеку, без которого эта затея скорее всего не имела бы смысла — к Алексею Петровичу Шабарину. Екатеринославский помещик — один из десятков тысяч в России — вдруг выдвинулся из их почти безликих рядов благодаря своей необыкновенной дерзости и смекалке. Промышленник, государственный деятель, офицер, совершивший несколько дерзновенных вылазок и рейдов.

Покоритель мятежной Польши, человек, по сути спасший Петербург — Шабарин вызывал у одних восторг и почти преклонение, у других — зависть, у третьих откровенную ненависть. Волею судеб, капитан Иволгин оказался в лагере его ненавистников. Не по убеждению, а по принадлежности к роду Иволгиных, нынешний глава которого считал вице-канцлера выскочкой, ловким мошенником, путем хитроумных комбинаций сумевшим приблизиться к трону, калифом на час.

Сам же Григорий Васильевич, не испытывая к Шабарину приязни, относился к нему как к человеку ведомому Провидением. Как и всякий моряк, Иволгин был суеверен. Если Провидение за Алексея Петровича, кто супротив него? К счастью отец капитана «Святой Марии» не состоял в заговоре против этого очевидного фаворита Александра II — по крайней мере, Иволгин на это надеялся. Иначе он мог оказаться в крайне щекотливом положении.

Капитан чувствовал облегчение от того, что находится сейчас не в столице и с каждым часом удаляется от нее все дальше. И поэтому, стоит все мысли направить не к тому, что осталось позади, а к тому, что ждет впереди. Экспедиция совершенно секретная, но дойти до моря Баффина, не заглянув ни в один порт — попросту невозможно. Поэтому с барка убрано все, что выдавало бы военно-стратегический замысел плавания. Официально «Святая Мария» зафрахтована Академией наук для исследования флоры и фауны северо-восточной части Атлантического побережья и южного побережья Ледовитого океана.

На борту ее действительно находилась группа русских натуралистов. Более того — они были уверены в том, что именно с этой целью плавание и осуществляется. Все бумаги были в полном порядке. Как капитан, Иволгин, должен будет наносить визиты вежливости к представителям британской администрации тех заморских владений, в порты которых его судно должно будет заходить за углем, провиантом и пресной водой. Понятно, что власти сих колоний будут ставить палки в колеса. Ведь мирного соглашения между двумя империями пока что не достигнуто, но герой Синопского сражения и не ожидал, что будет легко.

Далеко не все в плане экспедиции было безупречно. В частности оставалось много неясного в том, с чем они столкнутся, когда, наконец, получат возможность высадить сухопутную часть экспедиции. Сухопутную, разумеется, по сравнению, с основной морской частью. Потому что дальнейшее продвижение будет во многом зависеть от рек, которых на Аляске предостаточно, но далеко не все они исследованы в должной мере. Иволгин весьма рассчитывал на переданные ему карты, составленные Лаврентием Загоскиным.

Правда, опять же до высадки очень далеко. Нужно пройти Балтику, Северное море, миновать не самые приветливые воды Северной Атлантики, Лабрадорское море, море Баффина, череду проливов, соединяющих его с морем Бофорта, покуда не будет достигнуты берега Русской Америки. И все это нужно одолеть за короткое полярное лето, иначе угодишь в ледяной плен. Точка высадки на Аляске была определена заранее — залив Коцебу. К моменту прибытия «Святой Марии» туда должен подойти из крепости Святого Михаила отряд казаков. Без них по этим диким, населенных племенами не всегда дружелюбных индейцев, морякам и ученым из Санкт-Петербурга не пройти.

Все это пока тонуло в тумане неясного будущего. Тот клочок земли на Аляске, куда «Святая Мария» держала путь, был лишь точкой на карте. Из тех, кто сейчас находился на борту барка, Иволгин весьма рассчитывал на Игнатия Кожина — старовера-промысловика, десятки лет проживший среди индейцев-тлинкитов, знавшего их язык и обычаи. А самое главное — Аляска была ему не менее знакома и понятна, нежели родная Сибирь. Кожин был одним из проводников Загоскина. Вместе с ним прошел по Юкону и даже отбил своего начальника у свирепого медведя.

Загоскин привез Игнатия Федоровича в столицу империи, но охотник, привычный к таежным дебрям, коварному нраву горных рек, надоедливому гнусу и к зверью, которое вполне может из дичи превратиться в ловца, быстро заскучал среди каменных мостовых и громадных дворцов. Агенты Шабарина разыскали Кожина в одном из кабаков, где проводник пропивал заработок и доставили его прямиком на борт «Святой Марии». Узнав, что судно отправляется на Аляску, он размашисто перекрестился и попросил отыскать ему угол для того, чтобы скоротать плавание.

* * *

Дождь колотил в высокие окна моего кабинета на Английской набережной, словно пытался выстучать код, известный лишь ему да мне. Запах свежей краски все еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом дорогого табака и старого пергамента. Передо мной сидели не просто ученые — это были «архитекторы будущего», которое я намеревался выковать из победы в Крыму и ресурсов Русской Америки.

— Господа, — начал я, отставляя в сторону чашку с дымящимся кофе, — поздравляю вас с триумфом Империи. Но триумфы, как известно, хрупки. Скорость — вот кровь новой эпохи. Скорость связи, движения, мысли. И нам предстоит напоить ею Россию.

Борис Семенович Якоби откинулся в кресле, его острый взгляд изучал меня из-под нависших бровей. Рядом с ним лежал чертеж его телеграфного аппарата — усовершенствованной модели для кораблей.

— Скорость связи, Алексей Петрович? — его голос звучал устало, но с привычной иронией. — Мои линии до Царского Села — лишь детская забава. Атлантика глотает сигналы, как морское чудовище. Даже с новыми катушками индуктивности и батареями Грове… помехи, затухание… Англичане слушают эфир, как устрицы раковину.

— Именно поэтому ваш телеграф, Борис Семенович, должен стать невидимым и неуязвимым, — я постучал пальцем по шифровальному блокноту на столе. — Код «Петр» — лишь начало. Нужен аппарат, способный передавать не точки-тире, а «зашифрованный поток мысли», искаженный так, чтобы для чужака он звучал лишь статическим ревом бури. Империя стремится к масштабному освоению Сибири, Камчатки, Дальнего Востока и Аляски. Ее, Империи, нервная система должна быть крепче стального троса. Можете ли вы дать мне такой аппарат? Не для кабинетов, а для океана, для тундры?

Якоби задумался, его пальцы бессознательно чертили формулы на подлокотнике.

— Гальванопластика… точное копирование контактов… — заговорил он. — Нужны новые изоляторы, не боящиеся влаги. И генератор… мощнее. Возможно. Но это потребует меди, много меди, и… свободы от дураков из Почтового департамента.

— Медь будет. Откроем новые месторождения на Урале, — отрезал я. — А Почтовый департамент получит указания свыше. Ваша задача — думать. Думать и создавать. Нервная система Империи — в ваших руках, профессор.

Николай Иванович Пирогов сидел прямо, его знаменитая седая борода резко контрастировала с темным сюртуком. Он молчал, но его взгляд, острый и проницательный, вскрывал меня, как скальпель кожные покровы.

— Николай Иванович, — обратился я к нему. — Ваша хирургия спасла тысячи на бастионах Севастополя, здесь, в Петербурге, в Константинополе, в Марселе… Но война показала иное: гангрена и тиф убивают чаще ядер. Мы шлем людей за океан, в ледяную пустыню, где нет госпиталей. Как сохранить жизнь там, где холод режет как нож, а помощь — за месяцы пути?

Пирогов нахмурился.

— Антисептика, Алексей Петрович. Листер прав, хоть и фанатично предан своей карболке. Но не только. Нужны инструкции. Простые, как молитва, понятные фельдшеру или даже матросу. Как наложить гипс. Как распознать гангрену. Как использовать эфир даже в шторм. И… аптечки. Стандартные. Герметичные. С морфием, хинином, йодной настойкой, бинтами и инструментами, упакованными по вашему гальванопластическому методу, Якоби, чтобы не ржавели.

— Стандартизация… — задумчиво протянул я. — Как на заводе. Выпускать не только солдат, но и знания конвейерным способом. Интересно. Аптечки будут. Инструкции — тоже. Напишите их. Сделайте так, чтобы каждый фельдшер, офицер, рядовой в полку, на борту, в экспедиции знал их назубок. Здоровье Империи начинается со здоровья ее людей, Николай Иванович. Особенно тех, кто добывает ей богатства на краю света.

Павел Петрович Аносов умер четыре года назад, но я пригласил его ученика, наследника его идей, металлурга с Златоустовских заводов, сына мастера-оружейника Ивана Бушуева, Ивана Ивановича.

— Павел Петрович мечтал о русском булате, способном перерубить английскую сталь, — начал Бушуев-младший, его руки, грубые от работы, нервно перебирали образец златоустовской стали. — Он нашел его. И мы ковали клинки для Синопа, Севастополя, Константинополя, но вы говорите о золоте, ваше сиятельство? О глубинных жилах?..

— Не только — о золоте, об всем, что лежит в вечной мерзлоте, Иван Федорович, — подтвердил я. — Аносов изучал россыпи Урала, как поэт — стихосложение. Его методы промывки, анализа кварцевых жил замечательны, но… Нам нужны инструменты. Не кирки и лопаты, а «скальпели для земли». Буровые коронки из вашей лучшей стали, способные дробить ледяной панцирь и твердый сланец. Магнитометры, чувствительные, как нервы Пирогова, чтобы чуять руду сквозь толщу породы. Весы точные, как хронометр Константинова. Золото, медь, серебро, железо и другие металлы — это все кровь экономики. Ваша сталь и ваши методы — ланцеты, которые эту кровь выпустят.

Бушуев загорелся.

— Буровые коронки… Да! С особым закалом, против хрупкости на морозе. И компактные химические лаборатории для пробирного анализа на месте — по методикам Зинина! — он кивнул в сторону химика.

Николай Николаевич Зинин до сих пор молчал, словно погруженный в созерцание молекулярных структур, витавших, казалось, перед его внутренним взором.

— Анилин, Николай Николаевич, — прервал я его размышления. — Ваше дитя. Оно красит ткани в яркие цвета. Но может ли оно… помочь найти золото? Или сохранить его?

Зинин вздрогнул, его умный взгляд сфокусировался на мне.

— Прямо? Нет. Но косвенно… Да. Чувствительные реактивы на цианиды — они могут указывать на золотоносность. Растворы для электролитического осаждения — чтобы очистить самородок от примесей прямо в тайге. И… консерванты. Чтобы зерно, ткани, даже порох в корабельных трюмах не гнили в тропической влажности или не отсыревали в туманах полярных земель. Моя химия — это не только краски. Это защита, очистка, анализ. Основа промышленности, которую вы затеваете.

— Промышленности… — я встал и подошел к огромной карте мира, висевшей на стене. Моя тень легла на Тихий океан, накрывая Русскую Америку. — Вы видите точки, господа? Это будущее. Эти линии — телеграф Якоби, который свяжет Петербург с Ново-Архангельском и далее. Сталь Аносова-Бушуева, из которой будут сделаны рельсы для дорог через степи, тундру, горные перевалы и корпуса морских и речных пароходов. Лекарства и методы Пирогова, спасающие жизни рабочих на приисках и рудниках. Реактивы Зинина, очищающие золото и сохраняющие продовольствие для тысяч новых подданных Императора на этой обширной территории. И все это не фантазия.

Я обернулся к ученым мужам. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя и потрескиванием дров в камине.

— Англия правила миром, потому что первой поняла силу пара и стали. Но ее время уходит, как уходит пар из котла усталого парохода. Наше время — это время электричества, химии, точных наук, людей образованных и объединенных волей императора. Крым, Проливы, Марсель, Варшава показали — мы можем бить англичан, французов, турок и всех их прихвостней. Теперь мы покажем, что можем строить, плавать, ездить быстрее, умнее, дальше. Мы создадим не просто очередную торговую факторию, где-нибудь на Аляске. Мы создадим плацдарм будущего. Окно в Тихий, Атлантический, Ледовитый океаны. Источник несметных богатств. Доказательство того, что русский ум, русская воля и русская наука — сильнейшие в мире.

Я посмотрел на каждого из присутствующих:

— Якоби — вы дадите нам нервы. Пирогов — вы сохраните плоть, а следовательно — и дух. Бушуев, наследник Аносова — вы дадите нам стальные мышцы. Зинин — вы дадите нам… тонкие инструменты преобразования материи. Не во имя абстрактной науки, господа. Во имя Русского Мира, который раскинется от Вислы до Калифорнии, от Арктики до Великого Океана. Ради этого стоит отбросить сомнения, бюрократию и мелкие амбиции. Империя зовет. Кто со мной?

Молчание длилось мгновение, но оно было красноречивее слов. В глазах Якоби горел огонь азарта изобретателя, получившего неограниченный кредит доверия. Пирогов кивнул с холодной решимостью воина-целителя. Бушуев сжал кулаки, словно готов был ковать здесь и сейчас. Зинин тихо проговорил:

— Химия служит прогрессу, ваше сиятельство. И пусть прогресс этот… будет русским.

— Тогда, господа, жду от вас конкретные предложения и не только — по научным исследованиям. Мне нужны ваши проекты по организации лабораторий, институтов, экспедиций, опытных заводов — всего того, что поможет превратить теорию в практику. Работайте. А моя заботы привлечь средства и преодолеть разного рода препоны.

Они раскланялись и ушли, унося чертежи, образцы, списки требований и зажженную в их сердцах искру грандиозного замысла. Я остался один. Дождь все стучал. На столе лежала последняя депеша от Иволгина, принятая и отправленная дальше нашей станцией в Ревеле: «Шторм миновал. Идем курсом. Молчание в эфире». Ни слова о трудностях.

Хороший солдат этот капитан Иволги, но знает ли он, что его «Святая Мария» — не просто корабль, а первый нервный импульс в теле новой Империи? И что от его успеха теперь зависят судьбы лучших умов России, которых я только что бросил в топку великого преобразования? Наука, техника, воля… Все учтено. И многое зависит от мужества человеческого сердца на капитанском мостике посреди бушующего моря.

Глава 19

Холод впивался в кости сквозь толстый бушлат и промасленную кожу. «Святая Мария» не шла — она пробивалась. Каждый взлет на водяную гору заканчивался оглушительным ударом, когда десятки пудов океанской воды обрушивались на палубу, заливая шпигаты, сбивая с ног принайтовленных матросов.

Воздух был сплошной соленой взвесью, резавшей глаза и горло. На мостике, вцепившись в латунный поручень так, что пальцы немели, капитан Иволгин пытался разглядеть хоть что-нибудь в кромешной тьме и косых струях дождя. Его лицо, обветренное до красноты, было непроницаемо, но серые глаза сузились до щелочек, высматривая признаки опасности в черной пелене.

— Леонид! — крикнул капитан и его голос, перекрыл вой ветра. — Где наш мыс?.. Где проклятая бухта?..

Штурман Горский, припавший к влажной карте под козырьком компаса, ткнул обмороженным пальцем.

— Должны быть у входа в залив Лох-Эйл! По счислению… минута в минуту! Но, капитан, взгляните на барометр! Он падает как камень! Этот шторм — не шутка, он нас разобьет о скалы раньше, чем англичане заметят!

Иволгин не ответил. Он «чувствовал» скалы. Их слепую, древнюю ярость, скрытую за стеной воды и мрака. Он слышал иной гул под воем ветра — грохот прибоя о гранитные бастионы побережья. Ошибка в счислении на полмили — и вместо спасительной бухты их ждет клыкастый риф.

— Лот! — скомандовал он.

Матрос, привязанный у борта, начал отчаянно раскачивать тяжелый свинцовый лот. «Двадцать… двадцать пять… тридцать саженей!» — его крик терялся в грохоте. Глубина стремительно уменьшалась. Скалы близко.

— Убрать бизань! — командовал Иволгин и каждое его слово било, как молот. — Рулевой! Лево на борт! Медленно! Черт возьми, МЕДЛЕННО!

Корабль, скрипя всеми швами, начал поворачивать, подставляя волнам борт. Его кренило так, что казалось — вот-вот перевернет. Вода хлынула на квартердек. Иволгин, держась одной рукой, другой впился в рукав Горского.

— Видишь? — он прокричал прямо в ухо штурману, указывая влево, в, казалось бы, сплошную черноту. — Там! Разрыв! Ревет чуть иначе! Это вход!

Горский вгляделся. Да! Среди сплошного грохота набегающих валов — чуть иной звук, более глухой, приглушенный. И тень. Огромная, чернее ночи, тень скалистого укрытия.

— Якорь готовить! — рявкнул Иволгин. — По моей команде! Рулевой! Прямо на тень! Даю три минуты! Если не станем на якорь в заливе — разобьемся!

Адский маневр под ударами стихии. Скрип якорной цепи в клюзе, отчаянные крики боцмана, рев ветра, вырывающегося из каменного мешка залива. Свинцовый лот снова полетел в пучину. «Десять!.. Пять!.. Три сажени! Дно каменистое!»

— Отдать якорь! — голос Иволгина перекрыл все. Грохот цепи, лязг, вибрация корпуса. «Святая Мария» рванулась на канате, как вздыбленный конь, и замерла, заслоненная высокими черными стенами скал от самого лютого гнева океана. В бухте было относительно тихо. Лишь шум дождя да жалобный скрип рангоута.

Рассвет не принес солнца. Он принес густой, молочный, непроглядный туман, который стелился по воде, цеплялся за скалы, скрывая корабль лучше любой маскировки. На палубе царила тихая, сосредоточенная суета. Две шлюпки — баркас Горского и вельбот Иволгина — были спущены на воду.

— Ваша задача, Леонид Петрович, — Иволгин поправлял ремешок кортика, его пальцы были ледяными, но твердыми. — Держаться у входа в залив. Рыбачьте, чините снасти, делайте вид, что укрылись от шторма. Если появится катер, шхуна — отвлекайте. Курите трубку, ругайтесь, предложите соль или ром. Но не подпускайте близко.

— Понял, — Горский кивнул, его лицо под капюшоном масленки было мрачным. — А если полезут на абордаж?

— Тогда стреляйте. И уходите в туман. Мы… постараемся управиться без вас. — Иволгин повернулся к своей группе. Бережной, бледный как полотно, нервно перебирал кожаные ремни, стягивавшие ящик с телеграфным аппаратом Якоби. Два матроса — Калистратов и Ушаков, громилы с лицами, как обтесанные топором дубовые чурбаки, — уже грузили в вельбот тяжелую катушку с медным кабелем в просмоленной пеньковой оплетке и ящик с инструментами. — Бережной, аппарат? Сухой?

— Д-да, капитан. Я его в шерстяные одеяла… и сверху кожу… — запинаясь ответил инженер.

— Хорошо. Калистратов, кабель — твоя ноша. Ушаков — инструменты и страховка Бережного. Я — разведка и подключение. Пистолеты — только в крайнем случае. Тишина — наш лучший друг. Понятно?

Мрачные кивки. Лица напряжены. Они понимали: одно неверное движение — виселица за шпионаж или пуля в тумане. Иволгин спустился в колыхающийся вельбот. Холодная вода залилась за голенища сапог. Он почувствовал, как мокрое сукно мгновенно прилипло к коже.

Гребли бесшумно, в такт, весла, обмотанные тряпьем, почти не шлепали по воде. Берег вырос из тумана внезапно — черные, мокрые скалы, покрытые скользкими водорослями. Высаживались по пояс в ледяной воде, передавая тяжелый груз на руки.

Каменистый пляж, усыпанный плавником, сменился крутым откосом, поросшим колючим утесником и вереском. Каждый шаг давался с трудом. Катушка с кабелем тянула Калистратова вниз, он пыхтел, как паровоз, но не издавал ни звука.

Бережной спотыкался на каждом корне, Ушаков ловил его, крепко стискивая ему плечо. Иволгин шел первым, компас в одной руке, в другой — револьвер «Кольт Нэйви» 1851 года, подарок отца. Его глаза прощупывали туман, уши ловили каждый звук: крик чайки, треск сучка, далекий, призрачный лай собаки.

* * *

Дождь, начавшийся накануне, барабанил по стеклам высоких окон новой квартиры в доходном доме на Галерной. За окном Английская набережная плыла в серых потоках воды. Внутри пахло свежей побелкой, пылью от нераспакованных ящиков и чуть-чуть — домашним теплом, которое еще не успело наполнить эти стены.

Я услышал их еще в прихожей — смешанный гул голосов, плач младенца, торопливые шаги прислуги. Сердце сжалось — не тревогой, нет, но тем особым чувством, когда после долгой разлуки, полной государственных дел и опасных приключений, возвращаешься к своему очагу. К семье.

— Лизонька! — я вошел в просторную, еще почти пустую гостиную.

Они были здесь. Елизавета Дмитриевна, моя жена, стояла посреди хаоса чемоданов и ящиков, отдавая распоряжения двум перепуганным горничным. Она обернулась — лицо усталое, но светившееся радостью при виде меня. В ее платье, еще дорожном, чуть помятом, чувствовалась та же изящная стать, что и на балах в губернаторском доме, но теперь с отпечатком материнской заботы и долгого пути.

— Алеша! Наконец-то! — Она поспешила ко мне, и я обнял ее, чувствуя знакомый запах лаванды и чего-то родного, бесконечно дорогого.

За ее спиной копошились наши сокровища. Петруша, пятилетний бутуз, уже с хозяйским видом гонял по паркету на палочке-коне, видимо, представляя ее фрегатом.

— Папа! Гляди! Я — капитан! Как тот дядя на твоей картинке! — закричал он, увидев меня, словно, мы расстались пять минут назад.

Нянька Анфиса, красная от напряжения, держала на руках двух младших — Лизоньку и Алешеньку, годовалых близнецов. Лиза, увидев маму, протянула ручонки и зашлась в новом плаче. Алеша, сонный, сосал кулачок, его большие, удивленные глаза смотрели на незнакомый высокий потолок. Картина была одновременно странной и бесконечно умиротворяющей. Моя империя в миниатюре. Моя главная уязвимость и главная сила.

— Как дорога? — спросил я, выпуская из объятий жену и подходя к няньке. Коснулся пальцем пухлой щечки Лизы-младшей, пытаясь успокоить. Малышка сморщилась, но плач поутих. Алеша улыбнулся. Уже во сне.

— Утомительно, Алексей Петрович, — вздохнула Елизавета Дмитриевна, поправляя выбившуюся прядь волос. — Петруша бодрился, как солдат, но к вечеру свалился. Малыши капризничали всю дорогу. И вот теперь эта квартира… она огромная. И пока такая… неуютная.

— Неуютная? — Я огляделся. Груды ящиков, покрытая холстом мебель. — Пока, Лиза. Пока. Это лишь стены. Вы — вот кто сделает ее домом. — Я взял Петрушу на руки, несмотря на его протесты.

— Я же капитан, папа! Мне надо корабль спасать!

— Ну что, адмирал, осмотрел свой порт? Где причалим флот?

Он засмеялся, указывая пальцем на дальний угол. Мы прошлись по комнатам — детская, будуар Лизы, мой кабинет — ящики с книгами и чертежами уже ждали — обширная столовая. Лиза постепенно оттаивала, ее глаза уже выискивали места для любимой этажерки, для портретов, для цветов на подоконниках. Нянька унесла засыпающих близнецов в приготовленную детскую.

— Здесь будет твоя крепость, Петр Алексеевич, — указал я сыну на просторный угол в его будущей комнате. — А здесь — верфь. Построим настоящий фрегат. С парусами.

— С пушками? — серьезно уточнил сын.

— Обязательно с пушками, — пообещал я. — Но сперва — ужин и сон. Капитан должен набираться сил для великих походов.

Аннушка накрыла стол в маленькой буфетной — пока что единственном пригодном для жизни месте. Простая еда — куриный бульон, котлеты, картошка — но съеденная в кругу семьи, в стенах нашего нового, пусть и временного, пристанища, она казалась пиром.

Петруша, наевшись, клевал носом. Лиза рассказывала о дорожных впечатлениях, о тревогах за меня, о новостях из Екатеринослава. Я слушал, впитывая эту обыденность, этот якорь, удерживающий меня от полного погружения в пучину государственных игр.

Глядя на уснувшего на руках у няньки Алешу, на Лизу, уже вовсю теребившую старшего брата, на Елизавету Дмитриевну, чьи глаза покидала усталость, сменяясь беспокойством по поводу обустройства, я чувствовал, за что именно я затеял эту грандиозную игру со сталью, паром и золотом. За их будущее. За будущее, в котором Российскаяимперия будет сильной и безопасной.

Плач Лизоньки, не желавшей засыпать в новой кроватке, сопровождал меня до прихожей. Я поцеловал Елизавету Дмитриевну, уже в домашнем чепце и кружевной накидке, взявшей на себя ночную вахту у детских кроваток.

— Не задерживайся, Алеша, — попросила она, и в ее глазах читалась не только забота, но и понимание — дела, которые звали меня в ночь, были неотложны.

— Постараюсь, Лизонька. Спокойной ночи, мои сокровища.

* * *

— Столб! — прошептал Ушаков, указывая вверх, в молочную муть.

Иволгин кивнул. Да. Деревянный столб, почерневший от влаги. А выше — едва различимые, толстые, провисающие провода. Железные. Значит, линия старая. Хорошо. Менее критичная для англичан, меньше шансов на сигнализацию обрыва. Но и толще, крепче. Резать будет тяжело.

— Здесь, — Иволгин выбрал место ниже по склону, в небольшой ложбине, скрытой от дороги, которая угадывалась метрах в пятидесяти выше. — Калистратов, кабель! Разматывай, зачищай концы! Ушаков, стража! На дорогу и вверх по склону! Красный фонарь — только если опасность явная. Бережной, разворачивай аппарат. Быстро!

Бережной замерзшими пальцами расстегивал ремни упаковки. Иволгин снял с пояса инструменты: острый, как бритва, сапожный нож с крючковатым кончиком, плоскогубцы с изолированными ручками, моток просмоленной льняной ленты. Он подошел к столбу. Провода висели высоко.

— Ушаков! Плечо! — прошипел он.

Матрос встал как вкопанный, сложив руки замком. Иволгин сунул нож в ножны, зажал плоскогубцы и ленту в зубах, вскочил на плечи Ушакова. Тот не дрогнул, приняв вес капитана. Руки Иволгина схватились за мокрый, скользкий столб. Он полез вверх, цепляясь сапогами за сучки и трещины.

Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Каждый шорох в тумане казался звуком шагов часового. Иволгин добрался до уровня проводов. Один из них, нижний, был толстым, вероятно, магистральным. Капитан достал нож. Время замерло. Одно неверное движение — и либо сигнал тревоги на станции, либо удар током в сотню вольт.

Он приставил острие к черной, просмоленной обмотке провода. Надавил. Обмотка поддалась. Осторожно, сантиметр за сантиметром, он сделал продольный надрез, обнажив блестящую, почти не окисленную поверхность железной жилы. Пахло смолой и озоном. Внизу Калистратов протянул конец зачищенного медного кабеля. Иволгин схватил его плоскогубцами, прижал оголенную медь к железу.

Искра! Небольшая, синяя. Он не отдернул руку. Быстро, лихорадочно, начал обматывать место соединения просмоленной лентой, изолируя контакт, делая его незаметным и защищенным от влаги. Пальцы плохо слушались от холода и напряжения. Пот заливал глаза. Ниже Бережной подключил другой конец кабеля к аппарату, установленному на разостланном брезенте. Его руки дрожали.

— Готово! — Иволгин спрыгнул вниз, едва не поскользнувшись. — Бережной! Быстро! Шифр: «Лох-Эйл. Цель видна. Жду ветра. И.»

Бережной кивнул, сел за ключ аппарата Якоби. Латунь и эбонит блестели тускло в сером свете. Он снял колпачок с ключа, положил пальцы на рычаг. Глубокий вдох. Нажал.

Треск-треск-треск-тире-тире-треск…

Звук в тишине туманного утра казался оглушительным. Каждая искра, прыгавшая между контактами, освещала его напряженное лицо. Иволгин стоял рядом, не дыша, револьвер наизготовку, глаза впились в туман, откуда могла прийти беда. Аппарат ожил. Бережной ловил сигналы, его рука быстро записывала точки и тире на мокром от сырости клочке бумаги. Помехи. Много помех. Обрывки английской речи: «…пароход „Каледония“… задержка в Гриноке…» — прорывались сквозь треск помех. Бережной стиснул зубы, отсекая лишнее, вылавливая структуру шифра. Минуты тянулись как часы. Вдруг его глаза расширились.

— Идет! Ответ!

Пальцы задвигались быстрее, записывая группу за группой. Потом он схватил шифроблокнот «Петр», быстро листая промокшие страницы. Шепотом, бормоча ключевую фразу: «На востоке солнце встает над Нуткой…», он начал расшифровывать. Иволгин наблюдал, как кровь отливает от лица инженера.

— Что? — спросил он тихо, но властно.

— «Принято. Курс прежний. Берегись „Орлов“. Избегай патрулей. Успеха. Ш.» — Бережной поднял глаза, в них читалось облегчение и новая тревога. — «Орлов»? Что это? Корабль? Агент?

Иволгин сжал челюсти. «Орлов». Наверняка — кодовое обозначение, но что оно несет?.. Угрозу?.. Предупреждение?.. О чем?.. В любом случае, следует помнить, что Шабарин слов на ветер не бросает.

— Отвечай: «Ветер принят. И.» — приказал он. — Быстро! И отключаемся!

Отключение прошло быстрее, но не менее нервно. Иволгин снова был на плечах Ушакова, отмотал просмоленную ленту, аккуратно отделил медный кабель, снова заизолировал надрез на магистральном проводе, замазывая его густой смолой из походной баночки. Следов не должно остаться. Внизу Бережной собирал и обертывал драгоценный аппарат, Калистратов сматывал кабель. Ушаков сканировал туман. Лай собаки снова, ближе? Или почудилось?

— Готово! В шлюпку! — Иволгин спрыгнул вниз.

Они отходили так же тихо, как пришли, стирая следы на мягком грунте у воды ветками. Вода в вельботе хлюпала под ногами. Гребли из последних сил. Туман начал редеть. Над скалами появился призрачный просвет. И в нем — силуэт! Небольшое судно с мачтой, двигавшееся вдоль побережья. В сторону их бухты.

— Греби! — прошипел Иволгин, наваливаясь на весло. — Греби, как на абордаж!

«Святая Мария» выросла из тумана словно спасительный призрак. Шлюпки подняли на талях. Горский встретил их на палубе.

— Баркас? — спросил Иволгин, сбрасывая промокший плащ.

— Ушел. Рыбачий, наверное. Махали нам, орали. Я им солью помахал в ответ. Поняли. Подходить не стали.

— Хорошо. Поднять якорь. Курс норд-вест. Полный вперед под парами и парусами, — приказал Иволгин и направился к трапу.

В каюте было немногим теплее, чем на палубе. Он скинул мокрые сапоги, брюки, рубаху. Все. Тело ломило от напряжения и холода. Он налил в стакан неразбавленного рома, выпил залпом. Огонь растекся по желудку.

Иволгин глянул в иллюминатор. Туман почти рассеялся. Открывался вид на суровое, серо-зеленое шотландское побережье, на скалы, о которые они едва не разбились. Операция прошла чисто. Связь установлена. Инструкции получены. Корабль цел. Но на душе не было покоя.

Была лишь ледяная усталость и гложущее чувство, что все они на борту лишь тени, промелькнувшие в тумане, а настоящая игра только начинается. Где-то там, на берегу, может, уже нашли следы их сапог на глине или уловили странную помеху на линии. А где-то впереди, в бескрайних просторах Атлантики, а может — на золотоносных землях Аляски, их уже ждет неведомый «Орлов».

Иволгин стукнул кулаком по столу.

— Курс норд-вест! — повторил он сам себе. — Полный вперед.

* * *

Ресторан «Донон» у Полицейского моста. Дорого. Сдержанно роскошно. Запах трюфелей, устриц и дорогого табака. В отдельном кабинете, обитом темным дубом, меня уже ждали. Не чиновники. Деньги. Живые, дышащие, пахнущие кожей, дегтем и амбициями.

— Василий Александрович! Почтеннейший Козьма Терентьевич! Никита Демидович! — Я широко распахнул руки, приветствуя их. — Благодарю, что откликнулись.

Василий Александрович Кокорев, откупщик, будущий нефтяной магнат, водочный король, уже скупавший земли под будущие железные дороги. Тучный, с умными, как бусинки, глазами, тонувшими в дородных щеках. Пахло от него дорогим коньяком и деньгами.

Козьма Терентьевич Солдатёнков, хлопковый король, меценат, владелец мануфактур в Москве и Богородске. Сухопарый, с бородкой клинышком, в очках в золотой оправе. Смотрел оценивающе.

Никита Демидович Демидов, потомок знаменитых горнозаводчиков, хозяин уральских недр. Моложе других, энергичный, с холодным, стальным взглядом. В его жилах текла кровь, людей привычных к власти над землей и людьми.

Сели. Заказали. Судак по-польски, расстегаи, «Столовое № 1» от Кокорева — его же водка, разумеется. Первые тосты — за Победу, за Государя, за здравие. Дежурные улыбки. Изучение друг друга. Я чувствовал их настороженность. Шабарин вице-канцлер — это сила. Шабарин организатор некой «научной» экспедиции на Аляску — это авантюра? Или… возможность?

— Господа, — начал я, когда съели суп, — вы все знаете. Крым — снова полностью наш. Англичане с французами присмирели. Теперь нам не просто нужно восстанавливаться. Нам нужно расти. Вширь и ввысь. Но казна… казна истощена этой победоносной войной. — Я сделал паузу, встретив их понимающие взгляды. Казна пуста — их любимая мелодия. — Государство готово дать концессии. Гарантии. Но ему нужны партнеры. Смелые. Дальновидные. Как вы.

— Интересно, Алексей Петрович, — промолвил Солдатёнков, аккуратно кладя вилку. — О каких… партнерствах речь? Хлопок? Шерсть? Торговые пути?

— О будущем, Козьма Терентьевич, — отчеканил я. — О стали и паре. Об электричестве и химии. О Русской Америке. — Я выдержал паузу, дав словам осесть. — Представьте: рельсы. Не ржавеющие, а из новой, обуховской стали. Тянутся через Урал, через всю Сибирь, к Охотскому морю. А там — пароходы, тоже наши, стальные, везут не пушнину, а кое-что повесомее, Козьма Терентьевич.

Я не соврал. Я верил в карту «Рассвета», в расчеты Аносова, в Иволгина, но вслух не сказал. Промышленники не дураки — сами догадаются, но промолчат. Уж они-то секреты хранить не умеют.

Демидов хмыкнул, поигрывая ножом:

— То, о чем ты умолчал, Алексей Петрович, оно в земле лежит. Его еще добыть надо. А рельсы… это мильоны пудов железа. Мильоны рублей. Риск.

— Риск? — перехватил инициативу Кокорев, его глаза заблестели. Он чувствовал большой куш. — Никита Демидович, риск — это когда ты стоишь в луже, а другие едут по рельсам мимо. Рельсы — это кровь новой торговли. Кто владеет сталью и путями — тот владеет всем. Алексей Петрович, вы говорите — концессии? Гарантии сбыта? Государственные заказы на дороги?

— Именно так, Василий Александрович. И не только на рельсы. На паровозы. На вагоны. Заводы под Петербургом, под Луганском, на Урале — на лучших условиях. Земля. Налоговые льготы. — Я видел, как в его голове уже крутятся цифры, проценты, будущие прибыли.

— А электричество, Алексей Петрович? — встрял Солдатёнков. — Вы — об освещении?.. Газовое оно — дорого и коптит. Того и гляди — полыхнет. А вот — Якоби, Яблочков… их опыты с электричеством… — В его голосе звучал практический интерес фабриканта, мечтающего удлинить рабочий день и снизить издержки.

— Электричество, Козьма Терентьевич, — подтвердил я. — Не фокусы. Освещение цехов, улиц, будущих вокзалов. Сила для станков. Якоби работает над динамо-машинами помощнее. Нужны кабельные заводы. Производство ламп. Тут и химия Зинина в помощь — изоляция, покрытия. — Я повернулся к Демидову: — Никита Демидович, ваши рудники… Представьте паровые экскаваторы. Электрические насосы для откачки воды. Не люди с кайлами — машины! Эффективность — в разы выше. Да и для других приисков — те же машины, те же технологии обогащения руды. Те, кто даст деньги сейчас на науку и машины, будут диктовать цены завтра. И получать львиную долю доходов…

Наступило молчание. Купцы переглядывались. Слышно было, как потрескивают свечи в люстре. Кокорев отхлебнул водки.

— Пароходное общество, — сказал он вдруг, четко, по-деловому. — По Каспию. С выходом на Персию, на Туркестан. Стальные суда. Если государство гарантирует поток грузов и охрану… я вхожу. И в рельсы — вхожу.

— Пусть Якоби ставит свои машины на мои мануфактуры, — заявил Солдатёнков. — Готов отчасти вложится в его опыты… При условии, что потом его машины для казенных фабрик первые пять лет я один буду поставлять.

Демидов долго смотрел на меня. Прикидывал. Он мужик ушлый. Его предки строили империю на уральском железе и серебре.

— Сталь, — сказал он наконец. — Обуховская сталь для рельс, для машин, для кораблей. Я расширяю Нижнетагильский завод. Строю новый, рядом. С новыми печами. Но хочу привилегию на казенные заказы. И… концессию на разведку в нужных мне местах Колымы. Слухи там ходят…

Я улыбнулся. Колыма? Милый Никита Демидович. Главное золото — дальше, но об этом пока молчок.

— Господа, — я поднял бокал. В нем искрилось шампанское. — За новое партнерство! За русский пар, русскую сталь и русское электричество! За Империю, которая шагнет из века пара в век электричества и химии! И за тех, кто не боится вложить рубль сегодня, чтобы получить червонец завтра!

Бокалы звякнули. Глаза купцов горели уже не осторожностью, а азартом первооткрывателей и расчетом акул. Золото Аляски, о котором не было сказано ни слова, служило им маяком. Я лишь указал путь. Они уже видели свои будущие дворцы, пароходы, акции новых заводов. Видели себя новыми Строгановыми, Демидовыми этого и будущего века.

Договорились о встрече с инженерами. О чертежах. О суммах. Я вышел из «Донона» поздно. Дождь кончился. Небо над Невой прояснилось, усыпанное холодными звездами. Воздух был свеж, пах речной водой и… будущим, которое теперь казалось еще более реальным, еще более необходимым.

В карете, покачиваясь на неровностях мостовой, я думал не только о стальных магистралях и динамо-машинах. Я думал о Лизонькином плаче в новой кроватке. О серьезных глазах Петруши, мечтающего о фрегате с пушками. О спокойном сне Алешеньки. Об усталых, но любящих глазах Елизаветы Дмитриевны. Их будущее — вот истинный Клондайк, ради которого стоит рисковать. Их безопасность и процветание — вот конечная цель всех этих рельс, телеграфов и золотых приисков. Купцы видели червонцы. Я видел лица своих детей.

Домой я вернулся поздно. В квартире царила тишина. В кабинете горела одна лампа. На столе лежал последний, еще не расшифрованный сигнал с ретранслятора в Ревеле: «Лох-Эйл. Цель видна. Жду ветра. И.»

Успех. Иволгин добрался до Шотландии. Связь установлена. Золото Аляски стало на шаг ближе. Я откинулся в кресле. За окном мерцали редкие газовые фонари. Скоро, думал я, здесь будет гореть электрический свет фонарей Яблочкова.

По этим улицам пойдут трамваи. По рельсам, за которые уже боролись Кокорев и Демидов, помчатся поезда. А мои дети будут расти в Империи, которую мы строим сегодня — из стали, пара, электричества и, да, золота.

Цена была высокой. Риск — огромным. Но глядя на дверь детской, за которой спали Петя, Лиза и Алеша, я знал — альтернативы нет. Будущее должно быть завоевано. Для них.

Глава 20

Возбуждение от дерзкой вылазки на шотландское побережье давно выветрилось, оставив после себя свинцовую усталость и ледяной ком в желудке. «Орлов». Слово из последней депеши, полученной из Санкт-Петербурга, висело в капитанской каюте капитана Иволгина тяжелее тумана, окутавшего «Святую Марию», когда она вырвалась из Лох-Эйлского залива и легла на курс норд-вест. Курс — в открытую пасть Атлантики, к Гренландии, а затем — к цепи проливов, соединяющих море Баффина с морем Бофорта.

За пределами каюты царил пронизывающий холод. Не балтийский колючий, не шотландский сырой, а вполне уже арктический. Он пробирал сквозь бушлаты, леденил дыхание, покрывал инеем борта и снасти. Небо над мачтами было низким, свинцовым, солнце — бледным призраком едва пробивалось сквозь его пелену. А ведь на календаре — лето! Что же их ждет в море Баффина?

Иволгин глянул на часы. И в этот же момент склянки пробили вахту. Пора. Он надел клеенчатую штормовку и поднялся на мостик. Океан, утратив ярость шторма, дышал медленно, вздымая огромные, маслянисто-черные валы. «Святая Мария» мерно взбиралась на них и скатывалась вниз, ее корпус стонал от напряжения, а паровая машина гудела глухим, утробным рокотом.

Капитану не обязательно было торчать на мостике всю вахту, но он упорно не покидал его, вперив стеклянный глаз подзорной трубы в серую пустоту горизонта. Именно — пустоту. В эти воды заходят разве что рыбаки. Ни военным, ни тем более — покетботам делать здесь нечего. И все же Иволгин обшаривал взглядом океан. Его лицо под капюшоном штормовки стало жестким, словно задубело от морской соли. Ссадина на виске — ударился во время шторма — заклеенная пластырем, ныла.

— Капитан, — голос механика Белова был хриплым. — Машина греется. Давление падает. Нужно сбросить обороты. А лучше — дать ей передышку.

Иволгин медленно опустил трубу. Его серые глаза, холодные, как окружающее море, встретились с пылающим, как угли в топке, взглядом механика.

— Вы правы. Здесь… — Он махнул рукой в сторону безжизненного океана. — Ее лучше не перегружать… Останавливайте. Я прикажу поставить паруса. Пусть машина отдохнет. Да и уголь побережем.

Белов радостно кинулся к трапу. Иволгин усмехнулся. Он понимал этого машинного бога — каждый стон железного чудовища в трюме, механик воспринимал, как собственную боль. Обернувшись к старшему помощнику, капитан велел приказать боцману ставить паруса, чтобы не потерять ход.

Когда склянки возвестили конец вахты, Иволгин решил спуститься в кубрик, надеясь прочувствовать настроения нижних чинов. У свободных от вахты матросов как раз был отдых. Увидев капитана у входа, боцман Бучма вытянулся в струнку и хотел было выкрикнуть то ли — «Капитан в кубрике», то ли — «Полундра» — но Иволгин приложил палец к губам. Его ушей как раз достиг голос матроса по кличке Морж.

— … и вижу я, значит, — вещал тот, сидя на бочке и пальцы его, корявые от холода и тяжелой матросской работы, ловко вязали узлы, — льдина. А на ней… крест. Не из плавника сколоченный, нет… Железный. Ржавый. А к нему — бочонок принайтовлен… Открыли мы его, сердешные… а там — бумага. Последняя записка капитана шхуны «Моршанск». «Гибнем… голод… холод… товарищи мертвы…» И дата — годишной давности. Вот так, соколики. Море помнит всех. И всех возьмет, когда захочет. Особливо тех, кто поспешает на погибель…

Тишина повисла тягостная. Кто-то сглотнул. Кто-то нервно перекрестился. Взгляды украдкой обратились к двери, за которой за мгновение до этого скрылся капитан, гнавший их на север, словно на убой. Бучма зыркнул на Никифора.

— Страху нагоняешь, старик, — проворчал он. — И без тебя тошно.

— Правду говорю, — невозмутимо ответил тот. — Спешка — она от лукавого. Море любит терпение. И уважение.

Иволгин уже не слышал этого. Он и так все понял. Команда не в восторге от похода. На дворе июнь, а «Святая Мария» забирается в высокие широты, где и летом льды, да зубатые киты с медведями. Чего уж хорошего. Капитан спустился в каюту. Снял мокрое, завалился на койку. Можно было бы поспать, но не спалось.

Снова вынул из тайника, устроенного в переборке, карту «Рассвет». Красный кружок на синей вене Клондайка пылал, как пулевая рана. В памяти последняя депеша Шабарина: «Берегись „Орлов“». Что это, корабль? Но какой? Шхуна? Вражеский фрегат, отправленный на перехват? А может — это кличка агента, внедренного в команду еще в родном порту?

Если да — то кто это? Взгляд капитана скользнул по спискам членов экипажа. Вряд ли матросы, такие как Калистратов с Ушаковым. Для такой роли нужен человек иного склада. Образованный… Тогда кто?.. Бережной? Трусоват, но фанатично предан своему аппарату. Штурман Горский?.. Вряд ли. Они давно служат вместе… Белов?.. Старпом Никитин?.. Если по хорошему — любой из них может оказаться шпионом…

Глухой стук в дверь. Иволгин выпрямился. Сунул карту в тайник. Крикнул:

— Войдите!

Дверь распахнулась. На пороге возник вахтенный матрос, Денис, его лицо, обветренное и молодое, было искажено страхом. А за ним маячила физиономия Никифора «Моржа», его старые глаза горели тревожным огнем.

— Господин капитан! — выпалил Денис, задыхаясь. — Господин старший помощник велели позвать вас!

— Что случилось, братцы?

Морж оттер салагу в сторонку.

— Огни, вашбродь! — пробасил он. — Курс норд-ост!

— Ступайте, я сейчас поднимусь.

* * *

Дождь — да когда же он кончится! — все стучал по стеклам кареты, в которой я ехал по Невскому проспекту. Не утихающий питерский дождь, смывающий грязь или открывающий под ней лишь новую грязь. Я смотрел на мелькающие фасады — одни сияли свежей штукатуркой и побелкой, другие зияли черными глазницами выбитых окон, напоминая о недавней войне, которую мы, слава Богу, выиграли, но которая оставила империю истекающей кровью — не солдатской, а экономической.

Особый комитет по восстановлению хозяйства Империи. Звучало громко. Почти пафосно. На деле — это был штаб тотальной мобилизации. Мобилизации капитала, умов и воли. И я, Алексей Шабарин, вице-канцлер, генерал-лейтенант, промышленник и… тайный организатор грядущей золотой лихорадки на краю света, возглавил его. Ирония судьбы? Или закономерность? Тот, кто лучше всех умеет прятать одно за другим.

Карета остановилась у здания Министерства финансов. Здесь, в одном из кабинетов Главного управления монетной, горной и соляной частью и заседал Комитет. Запах бумаги, чернил, воска и… напряжения. За большим дубовым столом — уже сидели они. Лучшие умы Империи, которых приходилось время от времени выдергивать из лабораторий и зарождающихся институтов.

Борис Семенович Якоби, сутулясь над папкой с чертежами новых динамо-машин и телеграфных линий, что-то бубнил себе под нос, его пальцы нервно теребили карандаш. Электричество — его страсть и наш будущий нерв.

Николай Николаевич Зинин, спокойный, как реторта перед опытом. Он как раз обещал принести расчеты по производству анилина и серной кислоты — основы красок, удобрений, взрывчатки — фундамент новой промышленности.

Сегодня к ним присоединился молодой инженер Павел Обухов, из знаменитой династии. Его отец бился над секретом литой стали для пушек, а Павел работал над проектом нового металлургического комбината под Санкт-Петербургом.

Инженер-путеец, полковник Мельников, принес свои предложения по созданию железнодорожной сети, требующей металла не только для рельсовых путей, но и для паровозов, вагонных тележек, водонапорных башен и опять же — для телеграфных проводов.

Были здесь сегодня и представители частного капитала. Василий Александрович Кокорев, склонился над столом, изучая смету на строительство пароходов для Волги и Каспия. Его пальцы, украшенные перстнями, постукивали по цифрам.

Козьма Терентьевич Солдатёнков скептически разглядывал схему электрификации одной из своих московских фабрик, предложенную Якоби. Риск и выгода боролись в его душе. Затраты должны быть немалые, а вот повысится ли доход?

Молчаливой глыбой, словно камень с Уральских гор, возвышался Никита Демидович Демидов. Он все еще ждал, когда различные ведомства согласуют между собой гарантии, что демидовские заводы получат государственный заказ. Этого потомственного промышленника интересовала конкретика, а не фантазии.

— Господа, — начал я, отдавая мокрый плащ и цилиндр лакею, и занимая место во главе стола. — Прошу прощения за опоздание. Семейные обстоятельства. Начнем с горьких пилюль. Полковник Мельников?

Мельников встал, жесткий, как рельс.

— Отчет по линии Москва-Харьков, ваше сиятельство. Кем-то, вероятно агентами недружественных держав, был подожжен мост через Десну… Восстановление застопорено. Нет рельс Обуховского типа. Нет шпал в нужном количестве. Рабочие… разбегаются. Слухи о холере на юге. Вчера ночью в Брянске подожгли склад с цементом.

— Надеюсь, в Третье отделение уже доложили?

— Разумеется, Алексей Петрович. Докладывают, что приняты меры к розыску злоумышленников, но… ведь это не первый случай саботажа…

В комнате повисло тягостное молчание. Саботаж. Слово, похожее на шипение змеи. Я почувствовал, как сжались мои кулаки под столом. Мои враги не дремали. Не смея ударить открыто, они ползли, как гады, подрывая фундамент восстановления.

— Рельсы будут, — резко сказал Обухов. — Через две недели первая партия с нового стана. Но цемент…

Я покачал головой, стараясь сохранить невозмутимость.

— Новый завод под Тулой только закладывается, — сказал я. — Рентабельное производство портландцемента требует времени. И враги это знают, следовательно сожженный склад — удар по графику. Мы зависим от импорта. А англичане блокируют поставки даже через нейтралов. Однако, блокаду мы сломаем, — продолжал я. — Есть каналы… Господин Кокорев, ваши торговые агенты на Ближнем Востоке… Можете наладить поставки турецкого цемента через Каспий? Дорого? Не беда. Все окупим.

Кокорев кивнул, его глазки-бусинки блеснули.

— Господин Солдатёнков, — обратился я к хлопковому королю. — Ваша фабрика — полигон для электричества Якоби. Риск? Да. Но тот, кто первый освоит электрический привод, снизит издержки вдвое. Государство компенсирует половину затрат на оборудование и… как вы хотели, предоставит вам привилегию поставлять электрические двигатели на казенные фабрики в течении пяти лет.

Я увидел, как в его глазах зажегся огонек азарта игрока. Расчет перевесил скепсис. Так и шла работа. Час за часом. Мы выкорчевывали проблемы, как упрямые пни.

Демидову — гарантии заказов и обещание, расплывчатое, но заманчивое, приоритета на поставки стали для осуществления «особых проектов на Востоке». Он понял это как намек на Колыму? Пусть думает.

Якоби — дополнительные ассигнования и приказ Военному ведомству предоставить ему лучших механиков.

Мельникову — охрану для возводимых объектов. Зинину доступ к архивам Берг-коллегии по минералогии, он как раз искал сырье для создания взрывчатого вещества большой силы.

Мы строили не карточный домик, а железобетонное здание будущего, и невидимые руки врага все же пытались выдернуть у нас карты — одну за другой. Выдернуть и передернуть так, чтобы мы проиграли.

* * *

Сначала Иволгин увидел лишь мрак и рваные клочья тумана. Потом — два ярких, холодных луча, прорезающих тьму и сырую пелену. Дуговые фонари, конструкции Стэйта — огромная редкость.

Лучи их шарили по волнам, как щупальца, выхватывая гребни черных валов. И не просто шарили. Они искали. Методично, настойчиво. И вот один луч скользнул по корпусу «Святой Марии», осветил на мгновение перекошенное лицо Дениса, скользнул выше — на паруса, залил ослепительным светом мостик. Иволгин зажмурился, но не отшатнулся, хотя свет прожигал веки даже сквозь закрытые глаза.

— Дистанция? — рявкнул он, прикрывая лицо рукой.

— Три кабельтова… Меньше! — доложил штурман, не отводя взгляда от огней. — Идет прямо на нас. Быстро. Паровой…

В этот момент второй прожектор замер. Его луч уперся точно в корпус «Святой Марии», чуть ниже мостика. И начал мигать. Короткие и длинные вспышки. Четкие. Холодные. Бесчеловечные.

— Код Герке! — прищурившись, проговорил Горский и его губы беззвучно шевелились, повторяя ритм вспышек. — «S-T-O-P»… Стоп… «P-R-E-P-A-R-E»… Приготовиться… «T-O»… «B-E»… «B-O-A-R-D-E-D»… Приготовиться к досмотру…

Затем последовала пауза. Прожектор все так же бил в борт. Потом мигание возобновилось.

— «R-A-V-E-N»… — штурман выдохнул. — «Ворон». Название судна… «Ворон».

«Орлов»… «Ворон»… Может, это игра слов? Или зловещее совпадение? Холод, куда более пронзительный, чем арктический, сковал Иволгина. Враг был здесь. Реальный. Мощный. Оснащенный по последнему слову техники. И он требовал остановиться и предъявить судно к досмотру.

— Боцман! — выкрикнул капитан. — Фонарь на мостик!

Бучма загрохотал сапожищами. Принес фонарь. Не электрический. Керосиновый, шабаринский.

— Леонид Петрович, — обратился Иволгин к Горскому. — Вы знакомы с этим кодом… Передайте: «Мы в свободных водах. Не вижу оснований останавливаться».

Штурман сорвал фуражку и принялся мигать ответ.

— Боцман, — негромко произнес капитан. — Прибавить парусов, сколько можно, но тихо.

— Понял, вашбродь!

Бучма сбежал с мостика и принялся метаться по палубе, раздавая команды громовым шепотом. Горский перестал мигать с помощью фуражки.

— Передал, Григорий Васильевич. Будем ждать ответа?

— Нет, Леонид Петрович, но присматривайте за их фонариками, — проговорил капитан, налегая на штурвал.

Маневр был рисковый. С «Ворона» могли открыть огонь и тогда прощай экспедиция. Дуговой фонарь на корабле пока что неведомой государственной принадлежности, снова замигал.

— Стоп. Приготовиться к досмотру, — прочитал штурман.

— Леонид Петрович, дорогой! Сигналь им запрос — кто они такие и по какому праву отдают приказ об обстановке? Тяни время!

— Есть, господин капитан! — откликнулся тот и опять принялся махать фуражкой перед керосинкой.

А «Святая Мария», тем временем, кренясь на правый борт шла прямиком на «Ворона». В этом и был замысел ее капитана. Стремительное сближение должно заставить того, кто стоял на мостике корабля, снабженного дуговыми фонарями Стэйта, занервничать.

Открывать огонь по судну, которое почти что идет на таран — не с руки, нужно разворачиваться к нему одним из бортов. А что если капитан парусно-парового барка безумец и на полном ходу врежется в «Ворон», и экипаж русского корабля пойдет на абордаж?

На самом деле ни на таран ни на абордаж Иволгин идти не собирался. Он надеялся, что капитан «Ворона» начнет маневр уклонения, не успев или не рискнув начать пушечную пальбу. В общем — это была авантюра, но у капитана «Святой Марии» выбора не было.

Один из фонарей вражеского — в том не было ни малейшего сомнения — корабля пытался ослепить Иволгина, но тот крепко держал шпаги штурвала в своих ладонях. И даже сумел разглядеть сквозь нечеловеческий блеск дуговых фонарей смутный силуэт приближающегося судна.

Судя по очертаниям — это не парусник. И даже — не пароходофрегат. Корпус «Ворона» был железным, с покатыми бортами и высокой трубой, из которой валил густой черный дым. Он был значительно больше «Святой Марии», настоящий железный левиафан, разрезающий черные волны Северной Атлантики.

Блеск его дуговых фонарей, которые как призрачные щупальца, держали русский барк в своих лучах, явно питались не от батарей постоянного тока. Его машины позволяли вырабатывать переменный ток большой мощности.

И один из них серией вспышек, настойчиво повторял приказ: «STOP. PREPARE TO BE BOARDED. RAVEN». Что этому колосу столкновение с хрупкой «Святой Марией»? Так, мелкая неприятность! И все же Иволгин шел прежним курсом.

На что он рассчитывал? На рефлексы того, кто стоял у штурвала или его командира. Воспитанные в традициях парусного флота, они, наверняка, постараются столкновения избежать. Так слон инстинктивно пытается уклониться от сшибки с обезумевшей птицей.

Чутьем опытного мореплавателя капитан «Святой Марии», отсчитывал, разделявшее два судна. Ветер был попутным и барк развил скорость, которую ему не дала бы слабосильная паровая машина. В точно вычисленный им момент, Иволгин налег на штурвал.

Мелькнул железный борт иностранного плавсредства, капитан которого явно решил не испытывать судьбу. Русский корабль, едва ли ни чиркая концами рей по волнам, прошел от «Ворона» всего-то в паре саженей. И стремительно удалялся в тьму ночного океана.

* * *

А враг не дремал. Особенно самый опасный — внутренний. В «Северной пчеле» появилась ядовитая статейка. Мол, «Особый Комитет тратит казенные миллионы на фантазии господ Якоби и Зинина, в то время как крестьяне голодают, а дороги разбиты…». Намекали на мою «непомерную» власть и «сомнительные» связи с купцами. Беззубо? Может быть, но ядовито. Семя сомнения посеяно.

В Сенате старый князь Щербатов, мой давний недоброжелатель, подал «запрос о проверке прозрачности расходов Комитета» и «излишнем увлечении рискованными заморскими проектами, в ущерб насущным нуждам центральных губерний». Он тыкал пальцем в воздух, но цель была ясна — связать мне руки, заставить оправдываться.

То и дело вспыхивали пожары на складах. И кто виноват? Верно — Шабарин! Дескать, уничтожает следы хищений. На это списывают даже умышленную порчу только что уложенных рельс — нашли даже напильники воткнутые в местах стыковки полос. Кажется, что рельсы соединены, но под тяжестью составов такие с позволения сказать стыки, быстро расшатываются. Разумеется, подкупленные агитаторы, сеют панику. В том числе и среди рабочих на прокладке железных дорог: «Шабарин продал Россию англичанам! Затеял новую войну!». Мелко? Да, но, назойливо и противно, как комариный зуд.

Я обзавелся собственным жандармским агентом, который собирал и суммировал для меня всю эту клевету и прочие сведения. Его фамилия Верстовский, когда-то он служил под началом Лопухина. Расторопный парень, выслуживающийся в хорошем смысле этого слова.

Вот и опять с донесением.

— Ваше сиятельство… Перехвачено. Вчера вечером. — Он понизил голос до шепота. — Разговор в клубе «Англетер». Князь Щербатов, барон Штиглиц и… британский торговый атташе Андерсон. Говорили о Комитете. Щербатов назвал вас «опасным фантазером, растрачивающим силы России на химеры». Штиглиц сетовал, что ваши проекты «отвлекают капитал от надежных, проверенных временем сфер». Андерсон… Андерсон интересовался, «действительно ли вице-канцлер столь увлечен электричеством и сталью, что забыл про свою далекую… северную игру?».

Вот это мне уже сильно не понравилось. «Северная игра». Неужели что-то просочилось?.. Или это лишь предварительное зондирование, удачно попавшее в цель? Андерсон… Британская разведка, наверняка. Они проиграли войну пушек и кавалерии, но войну теней — продолжали. А Щербатов с этим самым немчиком, Штиглицем — кто они?.. Марионетки? Или сознательные пособники врага?

— Кто передал? — спросил я тихо.

— Наш человек среди половых. Надежный.

— Молодец. Пусть продолжает слушать. И… усильте охрану моей квартиры. Незаметно.

Верстовский кивнул и исчез. Я подошел к окну. Дождь заливал Дворцовую площадь. Где-то там, за тысячу верст, Иволгин вел «Святую Марию» сквозь штормы Северной Атлантики, к золоту, которое должно будет стать топливом для всей этой махины русской промышленной революции.

А здесь, в Петербурге, враги ополчились не только на меня, но и на само будущее Империи, которое я пытаюсь выковать. Они били по легальному фасаду — Комитету, не зная о тайной опоре — Аляске. И лишь одно неосторожное слово, одна ниточка, потянутая Щербатовым или Андерсоном…

Вечером, вернувшись на Галерную, я застал тишину. Дети спали. Елизавета Дмитриевна читала в будуаре. Я прошел в кабинет. На столе лежали два конверта. Официальный — от Сената, запрос Щербатова о «прозрачности расходов».

И другой — без марки, доставленный с нарочным из порта. Вскрыв его, я нашел лишь листок с кодом «Петр». Расшифровал быстро. Это не было донесением с борта «Святой Марии», она находилась в водах, через которые еще не проложены телеграфные кабели.

Шифровка пришла от моего старого доброго друга, действующего под псевдонимом Джеймс Бонд. «По имеющимся у меня сведениям, на перехват „Петра“ из Абердина отправлен новейший бронепароход „Ворон“, под командованием Дугласа Маккартура».

Вот эта новость и в самом деле дурная. По сравнению с нею, вся эта салонная и газетная болтовня, просто шелест листвы за окном. Я подошел к глобусу. Крошечная точка в Северной Атлантике — где-то там подвергалась опасности «Святая Мария».

Огромное пятно Северной Америки с ее Русской частью — цель. И вся Россия между ними — поле битвы, где я должен был одновременно тушить пожары саботажа, уговаривать скептиков-купцов, направлять ученых, отражать атаки в Сенате и прессе, и… спасать свою золотую надежду на Аляске.

Я потушил лампу. В темноте светились лишь угли в камине и бледная полоска свет из-под двери детской. За этой дверью спали Петя, Лиза, Алеша — их будущее зависело от выигрыша в этой безумной игре.

Перенестись в Северную Атлантику я не могу при всем желании. Я был вице-канцлером, главой Особого Комитета, генералом невидимой войны, но в эту минуту я чувствовал себя лишь одиноким игроком, ставящим на кон все — Империю, будущее, семью, свое доброе имя…

Я один, против теней, сгущавшихся и в кабинетах Петербурга, и в ледяных водах Атлантики и в европейских столицах. Сейчас ход сделан врагом. И мой ответ ему должен быть безошибочно точным.

Более того — жестким, а если понадобиться, то и жестоким. А главное — немедленным, но. каким?.. Мысль лихорадочно работала, выискивая слабое место в кольце врагов, пока за окном нудно барабанил вечный питерский дождь.

ТОМ 9: https://author.today/reader/470164/4393321

Content

Барин-Шабарин 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20