Былое. Давно прошедшие счастливые дни

К читателю

В этом году исполнилось 165 лет со дня рождения графини Прасковьи Сергеевны Уваровой, нашей прабабушки.

Уже в эмиграции, благодаря уцелевшим запискам, написала она для своих детей, внуков и правнуков Воспоминания, к сожалению, не законченные. Свято сохраняя память матери, ее сын, Федор Алексеевич Уваров, наш дед, считал несвоевременным их издание, и мы берегли их в чисто семейном кругу. Теперь настало время, когда можно и должно, на наш взгляд, их опубликовать.

Графиня Прасковья Сергеевна Уварова, урожденная княжна Щербатова, вышла замуж 18 лет за графа Алексея Сергеевича Уварова, уже тогда известного ученого-археолога.

Вскоре после свадьбы, когда она начала знакомиться с научной деятельностью мужа, в ней пробудился интерес к изучению памятников старины. В научной работе мужа графиня принимала живое участие, сперва как ученица, затем как его талантливый секретарь и ближайшая сотрудница, участвовала она во всех путешествиях мужа, содействовала ему в его изысканиях, и так начала свое служение науке о древностях. Таким образом, она прошла превосходную школу и основательно познакомилась с разными отделами археологии и была в курсе всех вопросов, которые стояли перед Московским археологическим Обществом в момент кончины его главы, графа Алексея Сергеевича, ее мужа, в 1884 году. Сама судьба как бы приготовила ее быть преемницей графа на посту председателя Общества.

Избранная, три месяца спустя, председателем Императорского Московского археологического Общества, графиня считала себя продолжательницей дел покойного мужа и твердо исполняла его заветы, стремясь возбудить в народе любовь к родной старине, научить дорожить родными памятниками, их сохранять, созывать археологические съезды в разных местностях с целью объединения ученых сил.

Ее деятельность во главе Общества, оживленная неизменной мыслью о служении науке, получила широкую известность и привлекла к ней уважение в разных сферах населения и научных кругах не только в Москве и всей России, но и заграницей.

Графиня состояла почетным членом многих университетов, академий и ученых обществ.

Помимо чисто научных исследований, экспедиций и раскопок, охраны памятников старины, графиня Прасковья Сергеевна вела и самостоятельную работу и оставила большое литературное наследство.

В 1915 году, в подготовленном Московским археологическим Обществом в ее честь, сборнике ее научных трудов числятся 174 работы.

В 1917 году по настоянию детей графиня покинула Москву и уехала на Кавказ. В Ессентуках она закончила свой большой труд «Описание грузинских Евангелий», над которым работала почти 10 лет. Но работе этой не суждено было появиться в печати, она погибла на Юге России…

Последние свои годы графиня провела в Югославии, пользуясь гостеприимством сербов и поддержкой Министерства иностранных дел Чехословакии.

До самого последнего дня продолжала она работать в излюбленной ею области и писала историю Московского археологического общества.

Глубоковерующая, она жила надеждой на возрождение отечества. Жила она окруженная всеми ее детьми, внуками и правнуками. Скончалась графиня П.С.Уварова 30 июня 1924 года в Словении, в посаде Добрна при Цельи.

Вечная ей память. В могилу, согласно пожеланию покойной, была положена горсть родной земли, которую она привезла с собой из России.

Мы глубоко благодарны директору Государственного исторического музея, Издательству имени Сабашниковых и его сотрудникам, которые предложили издать этот труд в той форме и стиле, которые сама графиня Прасковья Сергеевна дала своим Воспоминаниям.

П.С. Уварова и ее воспоминания

Имя Прасковьи Сергеевны Уваровой прочно вошло в историю русской науки и культуры. Общественный деятель, археолог, председатель Московского археологического общества, почетный член Петербургской Академии Наук, целого ряда университетов, историко-археологических обществ России и Европы, автор почти 200 работ по археологии — достижениям этой незаурядной женщины позавидовал бы иной титулованный «ученый муж».

Графиня Уварова принадлежала поколению, деятельность которого составляла основу «общественного подъема», определившего бурное развитие России во второй половине XIX и начале XX веков. Все созидательные движения, которые происходили после реформ 60-х годов — развитие земства, образовательных и просветительных учреждений, то, что мы сегодня назвали бы «строительством гражданского общества» — стали составляющей жизни П. С. Уваровой.

Это было время, которое, по словам Уваровой, открыло «всякому здравому человеку возможность поработать на пользу родины», призвало к действию множество людей, строивших и открывавших земские школы, больницы, детские приюты, просветительные выставки и публичные музеи. Оно выдвинуло химика Д. И. Менделеева и математика С. В. Ковалевскую, физиолога И. М. Сеченова и исследовательницу средней Азии О. А. Федченко, других «ученых-шестидесятников». Эти люди — творцы и созидатели — были подлинными героями своего времени, историческими оппонентами опоэтизированных в советской литературе героев-бунтарей, революционеров, разрушителей,

В этой блестящей плеяде мы знаем, как правило, имена ученых, разночинцев по происхождению. Деятельность же людей высшего сословия, знатных, богатых, долгое время у нас либо замалчивалась, либо сводилась к так называемому меценатству или благотворительности, за ними признавалась роль любителей или дилетантов от науки или искусства. Но факт, что пореформенная Россия строилась во многом трудами тех, кто обладал и властью и состоянием. И система образования, научной деятельности до последнего времени базировалась на тех основах, которые были сформированы поколением Уваровой. А были они «любителями» или «профессионалами» — читатель настоящих воспоминаний имеет возможность судить сам.

Конечно, современники Прасковьи Сергеевны, называвшие ее не иначе как «графиня Уварова», имели возможность отдать ей должное. В 1900-1905-х гг. появилось несколько статей, в связи с ее юбилеями[1]; информацию о ее трудах поместил Энциклопедический журнал Брокгауза и Эфрона. В 1925 г. А.И. Соболевский писал: «Память о П.С. Уваровой среди ученых будет жить долго. Едва ли скоро мы увидим опять такого деятеля — бескорыстного, энергичного, преданного науке до самоотвержения, талантливого, широко образованного, как П.С. Уварова»[2].

Современной же публике о ее делах известно куда меньше. Имя этой титулованной женщины-археолога на десятилетия было изъято из истории науки, культуры и общества, и лишь последние 10–15 лет личность и деятельность ее все более привлекает внимание прежде всего специалистов, музейщиков, краеведов и всех, кто интересуется отечественной культурой.

Воспоминания графини Уваровой позволяют из первых рук узнать об ее начинаниях, о людях, которые ее окружали, эпохе, которая ее сформировала. Прасковья Сергеевна адресовала их внукам и правнукам, родившимся или выросшим за пределами ее родной страны. Поэтому с таким тщанием она воссоздает картины своего детства, описывает быт и заботы своих родителей, все то, что потомки уже никогда не увидят. Именно семья дала ей твердые нравственные и жизненные основы, которыми она руководствовалась всю жизнь. Другой человек, определивший ее судьбу, был ее муж — граф Алексей Сергеевич Уваров, известный археолог, благодаря которому сформировался круг ее интересов и занятий. Основная тема воспоминаний — дело, которому супруги Уваровы посвятили всю свою жизнь: археологические изыскания, сохранение памятников русской старины, земская деятельности в Можайском и Муромском уездах.

Во время поездок за рубеж и по России, в хлопотах по делам земства или комиссиях по сохранению памятников, П.С. Уварова встречалась с множеством людей, среди которых были крестьяне и члены императорской фамилии, сельские учительницы и прославленные московские ученые. Ей довелось общаться с императрицей Марией Федоровной и генерал-губернатором Москвы великим князем Сергеем Александровичем, с А. И. Герценом и Л.Н. Толстым, земцем-просветителем бароном Н.А. Корфом и прокурором Святейшего Синода К.П. Победоносцевым. В Париже она беседовала с французским ориенталистом и философом Эрнестом Ренаном, а в усадьбе у подножья Казбека будущий грузинский писатель князь Александр Казбеги читал ей стихотворения русских поэтов, переведенные им на свой родной язык. Характеристики и оценки, даваемые графиней всем этим людям, подчас жесткие, неординарные — представляют особый интерес.

Со страниц «Былого» перед нами встает, наконец, образ самой Уваровой — яркой, незаурядной личности, жены и матери, вырастившей и воспитавшей шестерых детей. Название произведения — дань ностальгии. Но не столько по ушедшему семейному благополучию и устоям, сколько по той России, которая виделась Прасковье Сергеевне в ее вдохновенном труде ради будущего. Ее любимое слово — «мало-помалу», обыденное, простое житейское. В нем терпение и вера, вера в движение, в развитие, в возможности созидательной деятельности. И этот прекрасный мир возможного и есть «Давно прошедшие счастливые дни».

Прасковья Сергеевна Уварова родилась 28 марта 1840 г. на хуторе Бобрики Лебединского уезда Харьковской губернии в родовитой, но небогатой семье. Ее родителями были князь Сергей Александрович Щербатов и Прасковья Борисовна, урожденная княжна Святополк-Четвертинская. Как вспоминает П.С. Уварова, «детей очень любили, и воспитывали просто и строго, приучая к сознанию наших обязанностей по отношению к родителям, воспитателям и окружающим нас служителям и крестьянам».

В начале 50-х гг. семья переехала в Москву. Здесь, как и в Бобриках, Щербатовы жили скромно, хотя и «не скупились на оплату лучших учителей»: словесность преподавал Ф.И. Буслаев, музыку — Н.Г. Рубинштейн, рисование и живопись — А.К. Саврасов. Семейные традиции и порядки, принятые в доме родителей, Прасковья Сергеевна усвоила на всю жизнь.

Став графиней Уваровой, она также обстоятельно устроила повседневную жизнь семьи. Вот что записал в своем дневнике археолог Василий Алексеевич Городцов, бывавший в доме Уваровых: «Я не знаю, можно ли лучше и разумнее жить, чем живут графини. Их время, занятия, отдых, все распределено с таким умом, что выше ничего нельзя и придумать. И невольно хочется сказать: «Ессе domines intellegentes»[3]. Недаром графини всегда пользуются хорошим бодрым настроением и здоровьем… Эти люди, имеющие средства жить сибаритами, живут действительно трудовой разумной жизнью.»[4]

С 16 лет Прасковью Щербатову начали «вывозить в свет». Она с увлечением танцевала на московских балах, пользовалась успехом, была, по ее словам, на всех балах «не последней единицей». Юная княжна отличалась живостью ума, была общительна и хороша собой. На одном из балов она познакомилась с Л.Н. Толстым, уже известным тогда писателем. Они часто танцевали и подолгу беседовали. По мнению некоторых литературоведов, именно Прасковья Щербатова была прообразом Кити Щербацкой в романе «Анна Каренина».

В 1857 г. с семьей Щербатовых познакомился их новый сосед граф Алексей Сергеевич Уваров, переехавший в Москву из Петербурга. Он был сыном Сергея Семеновича Уварова, знаменитого министра просвещения и президента Академии наук, известного коллекционера и библиофила. После смерти отца Алексей Сергеевич унаследовал большое состояние, имения в разных губерниях России, богатое собрание античных древностей, произведений западноевропейского искусства и редких книг. Ко времени знакомства со Щербатовыми он приобрел значительную известность как археолог, провел ряд успешных раскопок в Крыму — в районах древних Херсонеса и Ольвии, в Северо-западном крае; был в числе основателей Русского археологического общества в Петербурге.

Граф Уваров начал оказывать княжне Прасковье, по ее словам, «знаки внимания», а 26 ноября 1857 г. просил ее руки. Она дала свое согласие, и в январе 1858 г. они обвенчались.

После свадьбы супруги Уваровы отправились в путешествие по Европе. Алексей Сергеевич хотел познакомить жену с памятниками архитектуры и музейными сокровищами Италии, Франции, Англии. Они посетили Венецию, Неаполь, Флоренцию, Рим, ездили на раскопки Геркуланума и Помпеи, останавливались в Париже и Лондоне.

Граф собирал материал для исследований о византийском искусстве и эволюции христианской символики. Графиня помогала ему: копировала тексты и рисунки, просматривала необходимые издания, отмечала все, что могло пригодиться. Уваровы объездили многие города Италии, разыскивая и изучая сохранившиеся средневековые монастыри, остатки античных храмов. Прасковья Сергеевна вместе с мужем описывала их и зарисовывала архитектурные детали, а во время раскопок очищала найденные предметы, делала их обмеры, фиксировала места их обнаружения.

Рассказ об этой поездке, подробный и живой — важная часть воспоминаний Уваровой. Путешествие стало переломным событием, определившим ее судьбу, интересы, занятия. «Передо мной, — вспоминает она, — открылся новый, чудный мир, с новыми взглядами не только на историю и искусство, но и… на всю жизнь».

В мае 1861 г. Уваровы вернулись в Россию и обосновались в родовой подмосковной усадьбе Поречье. В хозяйстве царила полная неразбериха, так как родители А.С. Уварова наезжали в усадьбу «…к праздной жизни и полному безделию». Сергей Семенович Уваров, оставив службу, последние годы жизни провел в Поречье «…занимаясь более научными трудами, не обращая внимания на хозяйство и вместе с тем не дозволял сыну заниматься лесом». Старый граф был против-

ником всяческих нововведений. После его кончины хозяйство и вовсе было пущено на самотек. Молодым хозяевам пришлось решать не только домашние проблемы, но и заняться всеми хозяйственными нуждами именья. Эти труды были не напрасны, и спустя несколько десятилетий Поречье славилось не одним лишь знаменитым «Музеумом», но и отменно поставленной современной экономией.

Уваровы вернулись в Россию в год начала великих реформ. Они сразу ощутили особый дух времени: развивался интерес к истории, просветительству, искусствам. Формировалась не только научная среда, но и так называемые «ученые средства». В развитие научных и образовательных учреждений привлекались солидные капиталы, на общественные и частные пожертвования устраивались музеи, новые издания, публичные выставки и чтения. Именно тогда появился и приобрел общественный смысл термин «деятель науки». Такими деятелями науки — ее организаторами стали граф и графиня Уваровы.

В 1864 г. А.С. Уваров выступил с инициативой создания в Москве Археологического общества, а по сути — создания нового центра археологических исследований, независимого от Петербурга.

Особенностью и существенным недостатком русской археологии первой половины XIX в. было то, что во многом ее развитие определялось кругом эстетических пристрастий Эрмитажа. Известно знаменитое изречение главного археолога при императоре А.Н. Оленина: «То не памятник, что не украсит витрины Эрмитажа».

Программа Московского археологического общества, учрежденного Уваровым, была ориентированна на изучение преимущественно, русской археологии, популяризацию археологических и исторических знаний, ставила целью пробудить интерес к отечественным древностям. Уваров стремился привлечь в Общество всех интересующихся русской историей и древностями. Образование и сословная принадлежность не имели для него решающего значения. В работе приняли участие архитекторы, художники, литераторы: Ф.И. Буслаев, С.М. Соловьев, И.Е. Забелин, М.П. Погодин, К.К. Герц, В.В. Стасов, Д.П. Санцов, С.В. Ешевский, В.М. Жемчужников, Л.В. Даль, А.А. Мартынов. С ростом известности МАО за границей в общество вошли: археолог В.Гельбиг, историк Т. Моммзен, ориенталист Э. Ренан, антрополог Р. Вирхов.

Поставив задачу поистине национального масштаба — вернуть русское общество к своим истокам, — Уваров не мог ограничить свою деятельность пределами Москвы. Так, с 1869 г. начали действовать Всероссийские археологические съезды, поначалу собиравшиеся в университетских центрах: Москве, Петербурге, Киеве, Одессе. Для каждого съезда определялась своя тематика, актуальная для данного региона. Решали как общие вопросы: изучение охраны памятников, проблемы преподавания археологии в высших учебных заведениях, состояние архивного дела в России, так и вопросы, связанные с изучением местных древностей, с привлечением местных исследователей, открывая, таким образом, для науки новые имена.

До 1885 г. графиня не входила в состав МАО: его создатель был против привлечения «дамского элемента» к работе и считал невозможным делать исключение для своей жены, во всяком случае, официально. На деле Прасковья Сергеевна готовила вместе с мужем заседания Общества и археологические съезды, часто от его имени вела деловую переписку, сопровождала Алексея Сергеевича в поездках по регионам. Договаривалась с местными властями, учеными, знакомилась с городскими и монастырскими хранилищами, с частными собраниями, отбирая экспонаты для выставок, приуроченных к съезду.

Напряженный труд по охране памятников, подготовке археологических съездов и устройству Исторического музея в 1883–1884 гг., спровоцировал тяжелую болезнь графа, и 29 декабря 1884 г. он умер, не дожив двух месяцев до шестидесятилетия. «Угас, — по словам графини, — потому, что сердце его не выдержало той борьбы, которая выпала на его долю, при его общественных работах, при его чуткости и доброжелательству, ко всему честному, доброму, благородному».

После кончины Уварова, самая важная задача, стоявшая перед коллегами и соратниками Алексея Сергеевича, а прежде всего, по мнению Прасковьи Сергеевны, перед нею самой — его вдовой и многолетним, самым близким сотрудником, состояла в том, чтобы сохранить дело, которому он посвятил всю свою жизнь, «продолжать его работы, углубляя и развивая все его начинания».

Благодаря ее энергии было завершено сооружение памятника первопечатнику Ивану Федорову. Граф Уваров выступил с этой инициативой еще в 1870 г. и организовал сбор общественных средств. Необходимую сумму удалось набрать лишь к началу 1900-х гг. Памятник по проекту С.М. Волнухина был торжественно открыт в Москве 27 сентября 1909 г. В 1906 г. Прасковья Сергеевна продала подмосковное имение Черкизово и на вырученные деньги учредила особую премию имени графа А.С. Уварова. В эти годы она подготовила к печати трехтомное собрание сочинений мужа, куда вошли и его не публиковавшиеся ранее работы.

Совершенно закономерно после смерти графа встал вопрос, кто сменит его на посту председателя МАО. Выбор был сделан в пользу Уваровой. К этому времени графиня пользовалась заслуженным авторитетом и признанием не только в Москве, но и за ее пределами. В феврале 1885 г. ей присвоили звание почетного члена Общества, а в мае избрали председателем. Это была высокая оценка ее энергии и работоспособности, организаторских способностей, образованности и ума, умения ладить и договариваться с людьми.

«Я приняла председательство, — пишет Прасковья Сергеевна, — не потому, что считала себя достойной этого избрания, но потому, что хотелось продолжать начатое дело в том направлении, которое было дано ему мужем. Я поблагодарила избирателей, обещала быть Обществу «послужилицей» (древнее выражение, найденное мной на древней пелене) и придерживаться направления, данного Обществу мужем».

Следуя «по проложенной мужем тропе», она постепенно расширила направления деятельности Общества, а в его составе появились новые подразделения. В 1887 г. сформировалась Восточная комиссия, основной задачей которой стало изучение древностей Кавказа. В 1892 начала действовать Славянская комиссия, члены которой исследовали древнерусскую письменность, историю русского и славянских языков. В 1896 г. была создана Археографическая комиссия, в задачи которой входило собирание, описание и издание письменных исторических источников, а также разработка проблем архивоведения, археографии и палеографии. В 1909 г. по инициативе Уваровой была образована Комиссия по изучению старой Москвы («Старая Москва»).

Изменилась география археологических съездов. Если 1870-х гг. их собирали преимущественно в университетских городах, то начиная со второй половины 1880-х гг. стали отдавать предпочтение городам, которые были центрами регионов с богатым историческим наследием, требовавшим «особого изучения и внимания ученых и художников». Местами их проведения стали Ярославль, Рига, Вильно, Екатеринослав, Чернигов, Новгород, Псков. Изменился и характер подготовки съездов. Уварова накануне очередного съезда неизменно выезжала на места, знакомясь с краеведами, представителями местной интеллигенции и администрации, изучая фонды и экспозицию местных музеев. Археологи и историки, привлеченные ею, опираясь на местные силы, проводили систематическое исследование губерний, где должны были проходить съезды.

Оценивая роль графини Уваровой в развитии археологических исследований, академик Д.Н. Анучин в 1915 г., когда коллеги отмечали 75-летие Прасковьи Сергеевны, писал: «Вы мобилизовали новую мирную армию любителей и изыскателей старины, идущую целыми рядами на розыски памятников, способную расширить и углубить познание нашего глубокого прошлого»[5].

Еще в 1885 г. графиня возглавила Комиссию по сохранению древних памятников. Благодаря ее энергии и заинтересованности удалось спасти от разрушения, разграбления и уничтожения многие древние захоронения, храмы, предметы старины и рукописи.

Предметом особой заботы Уваровой были древности и музейные сокровища Москвы. Во время пожара в Архангельском соборе Кремля ей удалось вынести оттуда и спасти Мстиславово Евангелие — бесценный памятник письменности и ювелирного искусства XII в. Она вступила в борьбу с обер-прокурором Синода К.П. Победоносцевым и добилась, чтобы эта реликвия была изъята из ежедневного служебного обихода собора и помещена на хранение в Синодальную библиотеку. Когда графиня узнала, что князь С.М. Голицын собирается продать за границу свое богатейшее собрание западноевропейского изобразительного искусства, ювелирных изделий, древностей и редких книг, она собрала внеочередное заседание МАО и от его имени обратилась к правительству с ходатайством «о запрещении законодательным порядком частным владельцам продавать коллекции за границу». В итоге правительство приобрело собрание Голицына для Эрмитажа как часть национального достояния.

Прасковье Сергеевне не раз приходилось вступать в конфликт с московскими городскими властями, отстаивая от уничтожения исторические памятники Москвы. Ею был отвергнут «фантастический» план «регулирования» Москвы, предложенный в 90-х годах градоначальником Н.А. Алексеевым. Проект угрожал существованию ряда старинных московских церквей, и ни она, ни МАО не могли согласиться с таким «вандальским отношением к народным святыням».

Позже она воспротивилась замыслу городских властей разместить на Красной площади трамвайный узел, который должен был петлей охватить памятник Минину и Пожарскому, располагавшийся тогда почти посередине площади. По убеждению Уваровой: «Красная площадь и стены Кремля должны считаться такой святыней для русского человека, что поднимать на них руку должно считаться святотатством». Ущерб удалось свести к минимуму — трамвайная линия была проложена вдоль Кремлевской стены и сравнительно мало портила привычный облик площади.

Зато в возведении рядом с Красной площадью Исторического музея Уварова принимала самое деятельное участие. В последние годы жизни А.С. Уварова музей стал его «любимым детищем», и графиня Уварова считала напряжение и хлопоты, связанные с его организацией, причиной «той болезни сердца, которая мало-помалу подтачивала здоровье мужа и унесла его в могилу». Участие в работе музея было для Прасковьи Сергеевны таким же долгом перед памятью мужа, как и работа на посту председателя МАО. По ее рекомендации на пост директора музея, который до этого занимал Уваров, был назначен его ближайший соратник Иван Егорович Забелин. Сама же она стала почетным членом Управления музея и помогала комплектовать его собрания — передавала находки, сделанные в ходе раскопок, и предметы старины, приобретенные во время поездок по России.

Расцвет научной и организаторской деятельности Уваровой пришелся на последние 15 лет XIX и начало XX века. В это время она «вышла из тени» своего знаменитого мужа, выступала как самостоятельный и весьма авторитетный деятель, во всяком случае, именно так оценивала ее труды научная общественность.

Важной темой ее исследований стала археология и история Кавказа. В 1886-1910 гг. она совершила 6 экспедиций: обследовала Черноморское побережье и горные районы Абхазии и Аджарии, вела раскопки в окрестностях Грозного и в Северной Осетии, продолжила изучение Кобанского могильника. В поисках неизвестных памятников архитектуры, скрытых под землей остатков старинных сооружений, древних захоронений Уварова обследовала Кахетию, Сванетию, Колхиду, включая горные и труднодоступные районы.

Археологические путешествия по Кавказу требовали от путников огромной выносливости, поскольку это были либо пешие переходы по труднопроходимым тропам, либо поездки верхом. Вспоминая один из эпизодов, Уварова сетовала на некоторых участников: «Часть мужчин (лакей и фотограф), нас сопровождающих, оказались не на высоте своего положения: они так устали и ослабли, что фотографа пришлось просто отослать в Москву,, а для лакея нанять фелюгу». Сама же графиня, сильная, выносливая, к тому же прекрасная наездница, справлялась со всеми трудностями пути.

Самые ценные находки Уварова передавала в Московский Исторический музей, как, например, раскопанные в Абхазии «роскошно резанные каменные иконостасы», и в Кавказский музей в Тифлисе. Результатом ее кавказских экспедиций были не только археологические находки, но и научные труды, посвященные истории и памятникам Кавказа. Они печатались в «Трудах» Московского археологического общества и отдельными изданиями[6]. Объезжая разбросанные по территории Грузии монастыри, графиня собирала в их книгохранилищах материал для задуманного ею исследования «Грузинские Евангелия», рукопись которого, к сожалению, позже, при отъезде из России была утрачена.

Предметом ее заботы были не только архитектурные, но и природные памятники. Узнав об опасности, которая грозила реликтовой роще Пицундской сосны в связи с проектом строительства железной дороги вдоль Черноморского побережья, Уварова обратилась к кавказскому наместнику графу Воронцову с просьбой сохранить для «науки и для красоты» Пицундскую рощу, объявив ее территорию заповедной. Подобное предложение Уваровых по поводу «Элдарской» сосновой рощи в Кахетии, представляющей, как и Пицундская, «остаток древней флоры Кавказа», также было реализовано.

Особое место в жизни супругов Уваровых занимала земская деятельность. «Царствование императора Александра II, — отмечает графиня, — составило особую эру для всей России и открыло всякому здравомыслящему человеку возможность поработать на пользу родины и того крестьянства, которое составляет большую часть российского народонаселения». В 1865 г. граф, избранный предводителем дворянства Можайского уезда, основал Можайское Благотворительное общество, среди задач которого было создание сиротских приютов, призванных не только «кормить и благотворить детей, но и приучать их к работе, находить им места».

С середины 1860-х гг. и до 1892 г., когда по разделу уваровских имений Поречье перешло к сыну Федору Алексеевичу, а графине перешло Карачарово Муромского уезда, Прасковья Сергеевна была занята в Школьной комиссии, где ей приходилось решать весь ряд проблем, связанных с учебным процессом, — устройством школ, подготовкой учителей, разработкой учебных программ, а также лично руководить шестью сельскими школами. Эти школы выгодно отличались от других, как по постановке, так и по уровню обучения, и считались образцовыми. Предметом ее особой гордости была школа-интернат для сирот и детей бедняков в Поречье, где воспитанники не только получали начальное образование, но и обучались «полезным ремеслам» в специально устроенных мастерских. Впоследствии она была преобразована в «женскую четырехклассную школу с программой прогимназии и интернатом для сирот и бедных». Уваровой удалось добиться, чтобы школа получила статус «министерской прогимназии», а это существенно увеличивало заработную плату преподавателей и расширяло возможности выпускниц при устройстве на работу. Графиня настояла на том, чтобы министерские чиновники не вмешивались в «дела интерната и вообще в воспитательною часть заведения». Тут же был организован приют, где матери, занятые на полевых работах, могли оставлять малолетних детей.

Для успеха своих начинаний Прасковья Сергеевна использовала все свои возможности — знатность, богатство, связи. Императрица Мария Федоровна была покровительницей Можайского благотворительного общества и опекаемых им школ. Прогимназию в Поречье посещали великий князь Сергей Александрова и великая княгиня Елизавета Федоровна. Таким образом графиня Уварова поднимала престиж общественных деятелей, земских учреждений, демонстрируя, как много можно добиться на этом поприще. Для Можайского земства и Благотворительного общества она стала такой же «послужилицей», как и для Московского археологического общества, труженицей, которая не чуралась повседневной, черновой, подчас трудной и утомительной работы. Она вникала во все детали строительства и обустройства школьных зданий, разрабатывала учебные планы и прививала прогрессивные методы обучения. Лично объезжала села, убеждая крестьян учить детей, в том числе девочек, в школах, а не у сельских дьячков, разыскивала в учебных заведениях Москвы и Можайска способных учителей и воспитателей. Нередко сама вела занятия в своих школах, срывала голос, обучая грамоте по «звуковому методу».

Просветительная земская работа графини Уваровой мало известна. Между тем, сведения, которые она сообщает в своих мемуарах, открывают целую панораму земского движения 1860-1880-х годов, в котором формировался новый уклад жизни России. Они актуальны и для нас, занятых сегодня построением гражданского общества.

Прасковья Сергеевна Уварова очень скупо пишет о «домашней и частной жизни», ограничившись воспоминаниями о детстве, юности и первых годах замужества. Между тем она воспитывала детей, вела хозяйство, заботилась об унаследованных после смерти мужа имениях — вводила новые приемы землепользования, выступала в защиту Мещерских лесов, способствовала развитию телефонной связи в Муромском уезде.

Примечательно, что именно муромчане бережно сохранили образ «графини Уваровой», и почитают ее также, как другого знаменитого «земляка» Илью Муромца, что родом из Карачарово… Рассказывают, как еще граф Уваров снаряжал из муромчан народную дружину в помощь героям Севастополя, какие находки сделали Уваровы при раскопках местных курганов. В 1910 г. в Муроме открыли отделение МАО, а в 1918 г. Муромский историко-художественный музей. В нем хранится одна из ценнейших уваровских коллекций, вывезенная из именья Карачарово. Ежегодно в музее проводятся Уваровские чтения, продолжающие традиции, заложенные графом и графиней.

Мемуары не дают возможности полностью воссоздать все стороны жизни этой удивительной женщины, однако, вчитываясь в них, можно глубже понять некоторые черты характера, определявшие жизненную позицию, поступки и представления целого поколения.

Характерными чертами графини Уваровой были разумное и взвешенное отношение к жизни, чувство долга и верность усвоенным еще в детстве нравственным принципам. Родившись в дворянской семье, она никогда не меняла своего отношения к «высшей власти», олицетворявшей, по ее убеждению, закон и порядок в России. Оставаясь верноподданной — в лучшем смысле этого слова — всегда сохраняла собственное достоинство, «служила делу, а не лицам». Общаясь с представителями власти, включая членов царствующего дома, всегда поступала и думала как человек, нравственно свободный. Этот внутренний аристократизм определял ее отношение как к событиям, так и к людям, независимо от их общественного положения.

По своей природе графиня Уварова была созидателем, и потому так ценила «существующий порядок» жизни. С презрением и неприязнью относилась ко всему, что этот порядок нарушало, будь то нигилисты или политэмигранты (интересны ее оценки, данные окружению Герцена в Лондоне).

События 1917 года она восприняла как катастрофу. Стремясь спасти от разрушения все, что можно, она вывезла из Поречья в Москву семейный архив, ценные собрания рукописей, книг и предметов старины. Позднее, осенью она передала их вместе с документами, хранившимися в ее особняке в Леонтьевском переулке, в Исторический музей, директором которого был тогда ее брат — князь Николай Сергеевич Щербатов. Передала «с тем, чтобы окончательная судьба этих собраний была решена впоследствии, по восстановлении в России внутреннего порядка и выяснения уклада жизненных условий».

В октябре 1917 г. графиня Уварова и ее близкие выехали из Москвы на Кавказ. Несколько месяцев они прожили в Ессентуках, а затем, когда город стал местом стычек красноармейцев с отрядами генерала Шкуро, перебрались в Майкоп. Здесь семья Уваровой провела около года. На жизнь приходилось зарабатывать уроками иностранных языков. Тем не менее, она с увлечением занималась археологическим обследованием окрестностей Майкопа. Ее мемуары обрываются на описании одной из таких экскурсий.

В феврале 1919 года Уваровы покинули Россию. Последние годы Уварова провела в Словении и в Сербии, «чтобы быть поближе от сыновей, внуков и правнуков и православной церкви». Жизнь в эмиграции была тяжела, все имущество Уваровых пропало во время долгого переезда из России. Гораздо больше, чем об имуществе, она жалела об утерянной рукописи «Грузинских Евангелий». Она смирялась, понимая, что эти испытания не сопоставимы с потерей родины и отчего дома, трагедией, которую суждено было пережить многим русским после 1917 года. И продолжала работать. Ее младшая дочь, Екатерина Алексеевна, писала Н.П. Кондакову, жившему в это время в Праге:«… графиня последний год начала писать свои воспоминания и… не кончила их»[7]. 30 июня 1924 года Прасковья Сергеевна Уварова скончалась.

Воспоминания П.С. Уваровой публикуются впервые. Их текст воспроизводится по машинописной копии, один из экземпляров которой хранится в Отделе письменных источников Государственного исторического музея в составе фонда Уваровых (Ф. 17. On. 1. Ед. хр. 427а). 16 сентября 2001 г. его передал Музею правнук графини Уваровой князь Сергей Сергеевич Оболенский, живущий в Париже. По свидетельству С.С. Оболенского, подлинник был написан «от руки, на память» и лишь позднее перепечатан родственниками.

Прасковья Сергеевна не успела закончить работу над рукописью. Эта незавершенность прослеживается в написании названий городов и местностей, сокращениях в именах, пропусках в тексте. Не имя под рукой необходимых документов, Уварова иногда допускает неточности в хронологии, например, проведения некоторых археологических съездов и выставок. Все это было, по возможности, исправлено при подготовке воспоминаний к изданию.

Автором рукопись разделена на главы, обозначенные отточиями. Для удобства читателей эти части пронумерованы в квадратных скобках. Текст преимущественно приводится в соответствии с нормами современной грамматики. Вместе с тем, учитывая сложившуюся в серии «Записи Прошлого» традицию, сохранены особенности использования лексики и синтаксических конструкций, написания географических названий и имен, которые отражают приметы времени и авторские стилевые пристрастия. Расшифрованы легко прочитываемые сокращения, а слова, расшифрованные предположительно и прочие неточности оговариваются в комментариях или заключаются в квадратные скобки. Опечатки исправляются безоговорочно. Подстрочные примечания предлагают перевод с иностранных языков и объясняют архаизмы и некоторые неясности текста. Подробные комментарии дополняют исторический контекст рукописи.

Былое

Давно прошедшие счастливые дни

«Бог нам прибежище, и сила, и покров»

Слова великого князя Димитрия на Куликовом поле

О России родной, оскверненной,

Я тоскую в чужой стороне.

О прекрасной, святой, угнетенной,

Неоглядной ее ширине.

О напевах глухих колокольных

Над реками в вечерней тиши,

О полях бесконечных, раздольных,

О лесной чародейной глуши.

И о первом кружащемся снеге,

И о зимнем пленительном сне,

Лета быстрого трепетной неге,

И о северной, милой весне.

О певучей, приветливой речи,

О родимой, далекой Москве,

О часовнях, где теплятся свечи,

Буйном ветре в зеленой траве.

Свежем запахе моря, полыни,

Дикой удали в шири степной,

Божьих людях, идущих к святыне

Монастырскою тихой тропой…

Об усадьбе в приволье зеленом,

Где печально живут старики,

О беседке с серебряным кленом,

О меже, где рвала васильки.

Вера Суханова

[I]

Отец мой, князь Сергей Александрович Щербатов{1}, был сын князя Александра Александровича Щербатова{2} от второго его брака с княжной Прасковьей [Сергеевной] Одоевской{3}. Деда я не застала в живых, но бабушку хорошо помню, потому что все окружающие мне постоянно ставили в пример ее деятельность и доброе ко всем расположение. Оставшись по смерти мужа еще молодой вдовой с небольшими средствами, она вся отдалась заботам о воспитании и благосостоянии оставшихся после мужа четырех дочерей и одного сына, который, по обычаю того времени, был записан с молодых лет в полк и со временем в 18[31] году, принимал участие во взятии Праги{4} в роли адъютанта графа Паскевича{5}. Дочери ее вышли замуж: Елизавета за Савича, старший сын которой, Вениамин{6}, пользовался общим уважением и серьезно занимался поместным дворянством и крестьянством, Прасковья{7} за однофамильца по другой линии из щербатовского рода, Наталья за барона Михаила Карловича Розена и младшая, Анна, красавица и любимица всех, за незаконного сына великого князя Константина Павловича{8} Павла Константиновича Александрова{9}. Приведя в известность свое достояние, бабушка разделила его между детьми, оставив себе маленький уголок, прозываемый «Городище», вероятно потому, что оно занимает угловую часть высокого кряжа, царящего над обширной равниной, в пределах которой находятся имения остальных членов семьи. Сын, т. е. мой отец, получил часть имения, прозываемую «Бобрики» по берегу незначительной речки. После заключения мира, или вернее после прекращения военных действий, он покинул военную службу, решил жениться и устроить свою жизнь в Малороссии, где провел свое детство, по соседству с оставшейся после выхода замуж дочерей совершенно одинокой матерью. Молодому красавцу гвардейцу предстояла трудная задача: найти жену по сердцу, которая настолько увлеклась бы им, чтобы согласиться покинуть московские светские удовольствия и решиться перебраться в тогда еще совершенно неизвестную ей часть России и приняться с мужем за нелегкую задачу устройства не только всего будущего, но даже и временного житья, так как отец получил имение без усадьбы и должен был откровенно сознаваться, что первые годы придется довольствоваться простой крестьянской избой. Но счастье улыбнулось молодому человеку: на московских балах он очень скоро приметил княжон Святополк-Четвертинских, между которыми, в особенности, пленила его княжна Прасковья Борисовна{10}, большая любимица нашего поэта В.А. Жуковского{11}, друга всей семьи Четвертинских, который прозвал княжну Прасковью «Психеей Борисовной» и настолько отличал ее среди сестер, что, несмотря на его не молодые годы, распространился слух, что она выходит за него замуж. Молодой приезжий князь приглянулся княжне и, несмотря на то что он не скрыл от нее положение своих дел и ожидавшие ее трудности, она повенчалась с ним и молодые покатили в далекую Малороссию, где сперва поселились у старой княгини, потом устроились в Бобриках в крестьянской избе, где и родился их первенец, брат Борис{12}, и приступили к заготовке строительного материала и постройке дома и устройству усадьбы.

Устроили собственный кирпичный завод, наняли столяра для выделки оконных рам, дверей и пр., и дом вышел на славу, а так как сами молодые хозяева были и архитекторами, и распорядителями работ, и казначеями, то дом вышел не дорогим и весьма удобным. В некотором расстоянии от него вырос флигель для кухни и прислуги и другие хозяйственные постройки, конюшня и скотный двор, который мечтали со временем заселить молочным скотом и птицею.

Окончивши с постройкой дома, взялись за разведение сада и огорода, которые заняли все пространство между домом и рекой. При его устройстве, планировке, разбивке дорожек и клумб, насаждении дерев и цветущих кустарников много помогал барон Михаил Карлович Розен, или просто дядя Розен, как мы его называли, — муж сестры Натальи, хороший садовод и любитель природы. Вдоль стен дома насадили настоящий виноград, а по сторонам — итальянские тополя, эту гордость и красоту нашей Украины. В огороде и частью в саду посажено много сортов яблок, груш-бергамот и слив. Особую прелесть усадьбе придал старый дубовый лес, растущий по ту сторону речки и заканчивающий темными тонами своей листвы свежую картину усадьбы.

Со временем на противоположной опушке леса выросли сахарный и кожевенный заводы, которые необходимы были отцу для поддержки расходов, которые росли с годами и делались все более необходимыми с подрастанием детей и желанием дать им необходимое воспитание.

Тихо и спокойно жилось в усадьбе, пред которой со стороны двора открывался обширный горизонт богатой цветущей степи, заканчивающейся вправо живописно раскинутой малороссийской деревней, белые хаты которой тонули в зелени фруктовых деревьев. Счастье хозяев состояло главным образом в семейном согласии и тех дружеских и любовных отношениях, которые соединяли всех членов бывшей щербатовской семьи, живших на своих усадьбах в недалеком расстоянии от Бобриков и Городища, занятых своим хозяйством, но не забывающих друг друга и сохраняющих постоянное общение как между собой, так и со старушкой матерью, так умело наделившей всех и сохранившей до последней минуты своего существования интерес ко всем членам семьи как к старшим, так и нарождающимся. Семья наша со временем увеличивалась: состояла она из 9 человек детей (6 сыновей и 3 дочери), из которых только брат Николай и сестра Мария{13} родились после нашего переезда в Москву. Но, несмотря на многочисленность своих собственных детей, родители мои не затруднились принять в их число племянницу — Александру Розен, о чем просила их, умирая, ее мать, сестра моего отца. Александре или Андине, как ее все называли и называют и до сих пор, было всего 3 года, ровно столько же, как моей сестре Надежде, и она выросла среди нас как родная, так что мы и до сих пор сохранили между собой самые родственно-любовные отношения.

Росли мы все здоровыми и веселыми; нас очень любили и воспитывали просто и строго, приучая к сознанию наших обязанностей по отношению к родителям, воспитателям и окружающим нас служителям и крестьянам. Нам не позволяли особой дружбы и даже игры с крестьянскими детьми или прислугой, но когда требовалось особое присутствие последних, как, например, при весенней уборке сада, огорода и усадьбы, уборке сена и бурелома, расчистке снега после сильной метели, то старшие из нас должны были принимать участие в работах не как распорядители (что, к несчастью детей, допускается даже и теперь во многих знакомых семьях), а как одноправные со всеми работающими, что всегда производило прекрасное впечатление на всех окружающих и давало нам, детям, возможность знать окружающих нас крестьян, любить и интересоваться их житьем и работами и помогать им во время возки их собственного сена, сбора и уборки картофеля и пр.

Важная помощь оказывалась крестьянам нашей матерью во время заболеваний и несчастных случаев. Близко не было ни доктора, ни другой какой помощи, как то существует ныне по деревням; тогда все бежали за помощью на усадьбу; раны и порезы промывались и перевязывались нашей матерью, а если больной не был в состоянии двигаться, то мы носили необходимое лекарство на деревню, объясняли, как его принимать; когда же было необходимо улучшение питания, то старшие из нас носили больному нужное, осведомлялись о его нуждах и приходили с докладом к матери, которая прослыла в околотке отличным, чудодейственным доктором и задушевным человеком. Немалую услугу оказала мать женской половине населения образованием большой мастерской для обучения девушек вышиванью, которое впоследствии дало им хороший заработок, не отрывая от дома и домашних работ.

За учением и развитием детей так же строго следили как мать, так и отец; начинали учение с семи лет, причем уроки по Закону Божьему, обучению грамоте и письму взяла на себя мать; для остальных уроков, т. е. для старших из нас, приглашались учителя из соседних городов, причем старший брат Борис и я составляли старшую группу, от которой требовалась особая усидчивость и успехи, так как отцу хотелось, чтобы брат, окончив гимназию, поступил в Артиллерийское училище и со временем удостоился бы поступления в Военную академию. Для языков при нас состояла m-lle Грап, швейцарка, которая по трудоспособности и направлению очень походила на нашу мать, что облегчило труд воспитания обеим, а нам, детям, принесло огромную пользу. Года два пробыла m-lle Грап в Бобриках и покинула нас только по настоятельному вызову старшей сестры и матери. Ее заменила прибалтийская немка Эрнестина Карловна, гораздо менее развитая нравственно и политически, чем дочь вольной Швейцарии, но такая же добрая, честная и исполнительная; она нас, девочек, приохотила к хозяйственным работам, вышиванью, деланью цветов и шитью, а братьев к работам в саду, рисованью, черченью, клейке и вырезыванию, что было очень полезно, в особенности под большие праздники, как Рождество и Пасхальная неделя, когда кроме украшений для елки, на которую приглашалась обыкновенно вся деревенская детвора, необходимо было приготовить подарки для родителей, бабушки и разным тетям и дядям, которые могли приехать на праздники.

Прошли для отца тяжелые годы работ по устройству хозяйства и усадьбы и положения основы воспитания детей, и пред отцом возникла потребность принять участие в общественной деятельности, которая уже давно привлекала его, которую он никогда не упускал из вида, сознавая ее пользу и необходимость как для дворянства, так и для остальных сословий. В Лебедине (Харьковской губ.), нашем уездном городе, все знали отца как деятельного и распорядительного хозяина, сумевшего заслужить любовь и доверие как окружающего его крестьянства, так и соседнего с ним дворянства, и потому он был избран в 30-х годах уездным Лебединским предводителем дворянства, которым состоял до переезда в Москву, оставив по себе хорошую память в губернии и уезде.

Перечитывая строки, посвященные семье бабушки Щербатовой, моему отцу и двоюродному брату Савичу, не могу мысленно не провести параллели между этими скромными деятелями на ниве страны родной и теми велеречивыми проповедниками, которых расплодилось так много за последние годы на несчастной Руси. Первые, живя среди крестьянства, умели привлечь его к себе и, разделяя с ним и радости и горе, вносили в его среду и грамотность, и более усовершенствованные орудия, и некоторую потребность к улучшению их быта и обстановки. Устраивались разные мастерские, которые были также полезны помещикам, как и крестьянам; пряли и ткали все необходимое как для мужчин, таки для женщин, как для зимы, так и для лета, и это позволяло всем оставаться дома и не тратить здоровья на фабриках. Все были сыты, здоровы и довольны и жили потому мирно и согласно между собой. Вторые же — во имя равноправия, свободы и любви — залили Россию кровью, разорили всех и погубили Россию.

Так шло дело в нашем уютном доме, но мы подрастали, и родители все чаще стали задумываться над необходимостью переехать в Москву для помещения старшего брата в гимназию, по крайней мере в IV класс, и подготовки остальных туда же, дать всем нам возможность более серьезно заняться языками, а мне получить возможность более последовательного занятия музыкой и рисованием. Трудно было родителям решиться оставить свое насиженное гнездо, где все решительно было произведением их рук, любви и уменья. Трудно было также покинуть и старушку мать, которая, при своих преклонных летах, могла еще менее думать о выезде из своего Городища, своей Украйны, где протекла вся ее жизнь. Первые разговоры о переезде, казалось, не произвели особого впечатления на бабушку, которая иногда даже находила его необходимым для нашего воспитания, но чем ближе наступало время разлуки, тем более стала бабушка относиться к нему враждебно, с горем вспоминала о нем, сожалела, что мы меняем деревню на город, и несколько раз отсрочивала срок, назначенный для отъезда; когда же наступил конец лета, погода изменилась и мой отец, боясь за младших членов семьи, стал просить ее благословить и назначить окончательно день отъезда, она, бедная, затосковала, со дня на день видимо ослабевала, не теряя полного присутствия духа, приступила к последним своим распоряжениям. Родители мои, понимая и разделяя ее горе, прекратили на некоторое время разговоры об отъезде и запретили даже нам и прислуге произносить неприятное ей имя Москвы. Но все эти предосторожности не спасли добрую старушку, которая со дня на день угасала, но, не теряя присутствия духа, накануне кончины, воспользовавшись обеденным временем семьи, встала с постели, чтобы лично убедиться в зеркале о перемене, происшедшей в ее облике. Услышав шорох в спальне, мы осторожно приоткрыли двери, испугались при виде ее, сидящей на постели, но она спокойно рассказала в чем дело, просила послать за священником; спокойно довольно долго разговаривала с ним, приобщилась, распростилась не только со всеми нами, но и со служащими, благословила всех и тихо отошла в лучший мир.

Шесть недель прожили мы после кончины ее то в Бобриках, то в Городище; в сороковой день помолились над ее свежей могилкой, провели этот день с собравшимися к этому дню родными и на другой день уехали по дороге на Москву на собственных лошадях, как называлось тогда, «на долгих», т. е. на бессменных лошадях, для отдыха которых останавливались то в городах, то на станциях или просто в деревнях, по усмотрению отца или везших нас кучеров. Не помню, сколько дней длилось наше путешествие, но помню, что погода была чудная и что мы, дети, ехали и удобно и очень весело, отдыхая во время жары или в деревне, или на опушке леса, бегая, собирая ягоды и грибы, которые тут же жарились и съедались при общем весельи и убеждении, что мы ничего подобно вкусного никогда не едали.

В Москве остановились на Пречистенке, в доме старого друга отца Г. Мертваго, из которого через год мы переехали в дом того же владельца, но в более обширный и удобный для большой семьи, как наша, и окруженный садиком, который в особенности прельщал нас, детей, выросших в деревне. Дом этот находился в Мертвом переулке, в приходе Успения «на Могильцах»{14}, куда мы постоянно и ходили, тем более что местный священник, отец Ипполит, очень скоро сделался нашим законоучителем.

Первой заботой для родителей оказалось приискание хороших учителей и воспитателей для нас всех. Приходящие учителя были приглашены по рекомендации директора гимназии, с которым поспешил отец познакомиться; в воспитатели к старшим братьям поступил швейцарец Субилья, добрый почтенный старик. При младших осталась вышеупомянутая Эрнестина Карловна. Для нас, девочек, приглашена окончившая Николаевский институт{15} хорошая музыкантша Елизавета Даниловна Бендон, которая не только осталась в доме после моего замужества, но до конца жизни считалась преданнейшим другом всей нашей семьи и каждое лето проводила у нас в Карачарове{16}.

В Москве мы продолжали жить так же скромно, как и в деревне, так как средства родителей были весьма невелики, а самая скромная жизнь в городе оказалась гораздо дороже, чем в нашем Бобрике, где к нашим услугам были и молочные скопы[8], сад и огород и пр. Город предъявлял также иные требования и в житейской обстановке, в меблировке дома, туалетов и прислуги; мы же все подрастали и, хотя в деревне привыкли к скромности в одежде и пище, но город навязывал свои требования, и мы чувствовали старания родителей по возможности уравновешивать расходы с доходами, чтобы самим не должать и приучить детей к тому же взгляду на вещи. Раз принятое направление проводилось родителями очень строго и не скрывалось от нас, детей: мы знали, например, что нас не возят на детские балы принципиально, чтобы не отвлекать от занятий и не развивать в нас слишком рано самолюбие, и что балов у нас самих никогда не будет, так как на это у нас не хватит средств. Все это мы знали, но вместе с тем и хорошо понимали, что если сокращались расходы по вышеупомянутым предметам, то, с другой стороны, не скупились на оплату лучших учителей как для братьев, так и для нас, девочек. Мы это очень скоро усвоили, жили и росли среди этой обстановки весело и довольные своей судьбой, неся вместе с тем и разные обязанности (присмотр старших за младшими, помощь в приготовлении уроков, занятия с ними по вечерам в неурочное время и пр.), знакомясь с Москвой, ее древностями и святынями, прогулками по ближайшим ее окрестностям весной и летом и посещением добрейших наших деда и бабушки и тетей Четвертинских, всегда к нам ласковых и внимательных во всех отношениях, что давало нам возможность проводить большую часть летних месяцев в имении деда, селе Филимонки в 25 верстах от Москвы.

Были у нас и удовольствия, которые мы очень ценили: в Антипиевском (близ Волхонки) переулке находился огромный квадрат, занятый постройками, обнесенный высокой оградой и называемый Колымажным двором, которым распоряжался дед наш, князь Борис Антонович Святополк-Четвертинский{17}. Там хранились золоченные кареты (колымаги), употребляемые при парадных царских выездах, и экипажи, в которых выезжала царская семья во время посещений Москвы, и необходимые для того каретные и верховые лошади с целым штатом служителей, необходимых для ухода как за лошадьми, так и за всем инвентарем двора. При конюшне существовал и манеж для выезда лошадей, и в этом манеже нам, подросткам, дедушка давал уроки верховой езды, которыми мы очень дорожили и гордились, так как учитель наш был очень строгий, но вместе с тем и очень благосклонный к тем из нас, которые удовлетворяли его требованиям. Мне, например, давалась возможность с бабушкой выезжать по утрам за город и пользоваться весной и осенью выезженными лошадьми Колымажного двора и, меняя их довольно часто, привыкать более смело управлять ими.

Первого же мая устраивался дедушкой целый праздник для нас: подавалась четырехместная огромная коляска на высоких круглых рессорах, заложенная великолепной царской четверней, с царским кучером и придворным лакеем на козлах. Дедушка забирал детей, усаживал меня как старшую внучку на почетное место, и мы отправлялись на гулянье в Сокольники, посещаемые в этот день всеми москвичами. По шоссе тянулись в два ряда экипажи; мы же со своей четверней, которую все признавали за придворную, получали право на середину шоссе, обращая на себя внимание и зависть всех, что немало нас занимало и радовало наши детские души. Накатавшись вдоволь по аллеям Сокольников, дедушка обыкновенно объявлял, что мы, вероятно, все проголодались и потому он везет нас в кондитерскую Дубле, где угощал нас шоколадом и сладкими пирожками.

Существовали в это время в Москве и другие гулянья, которые предпринимались нами уже при более скромной обстановке, т. е. в собственных экипажах, но которые также были любимы москвичами и нами, молодежью, это: гулянья на Масляной и Святой по Подновинскому{18} и, в Вербное Воскресенье, вдоль Тверской и Красной Площади; ездили по целым часам шагом взад и вперед, во-первых, потому что выезжала вся Москва и, во-вторых, потому что ездили с целью себя показать и других посмотреть.

На мою долю, как старшей внучки, (Надю Трубецкую{19} часто увозили за границу) выпадали и некоторые обязанности, которые интересовали меня, подготовляя к дальнейшей жизни и развивая понятия об общественности. Дед Четвертинский, оставшийся католиком, несмотря на то что воспитывался с малолетства в России под надзором императрицы Екатерины Великой{20}, очень любил, чтобы я сопровождала его к службам в католическую церковь, но посещал он службы не в польской, а во французской церкви, с настоятелем которой состоял в тесной дружбе. На мой вопрос, почему он, поляк, как будто избегает свою церковь, он мне ответил: «Les pretres polonais ne font que de la politique et moi je vais a l’eglise pour prier»[9].

Бабушка Четвертинская, принадлежа к обществу дам, имеющих доступ в тюрьмы, брала меня всегда с собой при их посещении, и мы проводили там часа три-четыре в опросах и разговорах с заключенными, которые, видимо, обожали бабушку за ее сердечное к ним отношение, за ее постоянное заступничество, за старание облегчить их участь и всякие мелкие услуги. Многих приходилось уговаривать, усовещевать или утешать; многим привозили мы священные книги и просто книги для чтения; с желающими читали Евангелие; привозили многим письма от родных и тут же писали под диктовку им ответы. Труднее было с политическими преступниками, которые, считая себя героями, с трудом нисходили к нам, грешным, придирались к малейшему неосторожному слову и очень боялись, чтобы мы как-нибудь не развенчали их величие и не упростили той роли, которую они играли среди сообщников и даже тюремной прислуги. Очень памятен мне случай, в котором приняла участие вся наша семья, с которым доходили до государя, который выказал свое обычное милосердие и тем, вероятно, спас от смерти два молодых существа. Раз приезжаем мы с бабушкой в тюрьму и заведующий докладывает, что за ночь привезли двух князей Четвертинских, которых посылают в Сибирь за то, что они в варшавской гимназии разорвали и попрали ногами портрет его величества. Мы немедленно прошли к ним в палату; увидали двух мальчиков 19 и 16 лет, которые простодушно повторили нам уже рассказанное нам тюремщиком. В это время государь Александр II{21} находился в Москве, и бабушка объявила мальчикам, что она будет просить государя об облегчении им наказания. В тот же день бабушка была принята государем, который, выслушав ее рассказ и подумав несколько минут, объявил, что мальчики будут возвращены родителям, если подадут письменное заявление, что они раскаиваются в своем поступке, просят его прощение и обещают в будущем быть верными его слугами. Радостно вернулись мы в тюрьму и объявили мальчикам о царской милости. Мальчики, обрадованные и растроганные до слез, просили бумаги и перо и, получив все нужное, старший стал писать, но когда дело дошло до подписей, то младший остановил брата заявлением, что они не могут давать всех требуемых обещаний без разрешения матери. Послали депешу матери, и на другой день получили от нее запрещение подписывать «столь унизительный документ». Пришлось снова беспокоить его величество. Видимо взволнованный, государь стал ходить по кабинету и, наконец, остановившись перед нами, объявил, что простить совершенно он не может, ибо это послужит дурным примером для других, но что снисходя к юным летам преступников, они, вместо отправления в Сибирь в обществе других преступников, будут отосланы с фельдъегерем на Кавказ в Нижегородский полк, где их специально поручат полковому командиру. Так и было исполнено; Четвертинские хорошо чувствовали себя в полку, дослужились до офицерского чина, получили разрешение вернуться в свое волынское именье, и, когда им впоследствии случалось встречаться с членами нашей семьи, они заявляли, что лучшими годами своей жизни они считают годы, проведенные в полку на Кавказе.

Так жилось нам в Москве, так проходили тихо и спокойно год за годом, но… грянул гром и всполошилась Россия при известии, что против нас поднялась Турция с союзниками, и подстрекателями которой явились французы и англичане{22}, с завистью давно следившие за трудами государя Николая Павловича{23} по усилению Черноморского флота, укреплению берегов Черного моря и обращению с этой целью Севастополя в опору и ключ всех производимых работ. Борьба оказалась неравною, и Россия слишком неподготовленною к борьбе. В виду сильных потерь в войске заговорили о необходимости собрать ополчение, наскоро обмундировать, вооружить и обучить его и двинуть к Севастополю, вокруг которого концентрировалась вся борьба. Поднялись стар и млад: кто собирал деньги, кто кроил и шил, кто щипал корпию, кто поступил в сестры милосердия в образуемых повсеместно госпиталях, кто отправлялся на фронт, чтобы на месте помогать в перевозке раненых и уходе за больными. Помещики образовали из своих крестьян-добровольцев «дружины», вооружали и при помощи стариков военных обучали воинским приемам. Дети помогали в работе чем могли, а так как в городах не было почти дома, где бы не было несколько раненых или больных, за которыми бы не ходили и к которым не относились бы как к лучшему другу, к самому дорогому детищу, то и на их долю работы выпадало немало.

Но, несмотря на геройские подвиги нашего доблестного воинства, Севастополь пал{24}. Не перенес этого удара государь и неожиданно скончался от разрыва сердца. Кажется, не забыть никогда того впечатления, которое произвели эти два события на наш дом, народных и близких нам: все оцепенели, крестились, плакали; все замолкло в доме; дети, чуя горе, сбились в уголок учительской, не смея тронуться с места, испуганно посматривая на старших и понимая по-своему, что случилось что-то горестное, ужасное, неожиданное…

[II]

А время шло: старший брат, Борис кончил первым тогда еще семиклассную гимназию и поступил в артиллерийское Михайловское училище в Петербурге{25}, а я заканчивала свое образование уроками истории культуры и искусства, которые преподавал мне Федор Иванович Буслаев{26}, в высшей степени симпатичный и глубоко верующий человек, любящий и знающий Россию, ее дух, ее искусство; музыки — Николай Григорьевич Рубинштейн{27}, и французской литературы — известная в Москве преподавательница, m-me Pellan, которая во время уроков считала обязанностью развить в ученице серьезный взгляд на жизнь, на обязанности девушки — будущей жены и матери, на ее обязанности пред воспитавшей ее семьей, пред обществом и родиной.

В августе 1856 года назначается коронование императора Александра Николаевича и семейное совещание решает, что, несмотря на мои только что наступившие шестнадцать лет, следует дать мне возможность присутствовать на всех торжествах, представлениях и балах, сопровождающих коронование. Неизбалованная воспитанием, я приняла это известие совершенно хладнокровно, продолжала заниматься своими уроками и принятыми на себя обязанностями по отношению к младшим братьям и была всегда готова сопровождать Федора Ивановича в его посещениях древних московских храмов, где любезный учитель находил всегда икону или архитектурную подробность, которую считал необходимым показать в натуре и тем самым закрепить в памяти своей ученицы.

Только иногда при мысли о том, что вскоре увижу воочию всю семью царскую и смогу принять участие в торжествах, вызванных приездом их величеств в Москву и венчанием на царство престолонаследника того Государя, которого уважала и любила вся наша семья, воображению моему живо представлялся тот любовный, чисто материнский прием, который встретила я в царской семье года два тому назад.

Меня взяли в Петербург на свадьбу двоюродной сестры, Александровой{28}, и мать моя, бывшая фрейлиной императрицы Александры Федоровны{29}, воспользовалась этим случаем, чтобы просить представления у ее величества, которую не видела 16 лет, т. е. со дня своей свадьбы, после которой, как упомянуто выше, поселилась с мужем — моим отцом в Малороссии, где и жила безвыездно до переезда в Москву. Вдовствующая императрица весьма скоро и любовно приняла мою мать, урожденную Святополк-Четвертинскую, отец{30} и семья которого были облагодетельствованы покойным государем, долго продержала ее у себя, расспрашивая о ее житье-бытье в Малороссии, о ее муже, о его занятиях как предводителя дворянства и помещика, о детях, о возможности их воспитания в глухой деревне и, узнав, что мать привезла с собой в Петербург старшую 14-летнюю дочь, потребовала, чтобы за мной был послан экипаж и чтобы меня привезли без всяких приготовлений, в том платье, в котором застанет меня посланный. Мать моя предложила поехать за мной, но императрица этому воспротивилась, говоря, что желает видеть, как я воспитана и как я справлюсь с тою неожиданностью, которая выпала на мою долю. Мать должна была покориться воле ее величества, наскоро написала несколько строк тете Александровой и отослала за мной карету. Тетя немедленно отправила меня со старушкой гувернанткой своей дочери, и меня привезли во дворец; гувернантку оставили в одной из гостиных, а меня лакей довел до покоев ее величества и, открыв дверь, доложил: «княжна Щербатова». Я остановилась у закрытой двери и оцепенела от страха и удивления: предо мной открылась роскошная комната, которой я и во сне никогда не видала, а в глубине ее на кресле немолодая, но чудной красоты женщина в глубоком трауре. Стоя у дверей, я низко присела, но, когда послышался ласковый голос: «Avancez, avancez, mon enfant»[10], я поняла, что предо мной Императрица, подошла ближе, присела еще раз и только тогда посмела решительно подойти к креслу, когда ее величество протянула мне руку. Я ее крепко поцеловала и, чувствуя, что императрица притягивает меня к себе, стала на колени и в слезах опустила голову на ее колени. Императрица, поняв мое смущение, гладила мои волосы, успокаивала меня и позвала мою мать, которой было приказано до моего появления уйти в соседнюю комнату. Успокоив меня своей лаской и похвалой, императрица стала мало-помалу расспрашивать меня об уроках, о сестре и братьях и, узнав, что я считаю своей обязанностью помогать гувернантке в ее воспитательной части, ласково подтрунивала надо мной, уверяя, что я, вероятно, очень строгая воспитательница. Обворожив нас своим обращением, императрица отпустила нас, запечатлев в моей душе вечную благодарность за столь милостивый прием, которым ее величество дала мне на всю жизнь пример того простого и ласкового обращения, которого следует придерживаться в наших отношениях к людям.

Весна и лето 1856 г. прошли в подготовлениях к коронованию. Москва чистилась и красилась. Со всех сторон собираются дворяне; лучшие дома разбираются под помещения представителей иностранных государств, которые, видимо, собираются великолепием своего приема затмить своего соседа. Назначаются балы во дворце, в Дворянском собрании, у генерал-губернатора, в посольствах австрийском, французском и английском и пр.

Наступает день коронования. Встает светлый, солнечный день; с раннего утра Москва на ногах. Гудят московские колокола, несметные толпы народа стремятся в Кремль, чтобы занять какое-либо место, чтобы хотя издалека увидать венценосного повелителя во всем его орнате[11], присутствовать на его обходе Соборов, его появлении на Красном крыльце{31}, с которого монархи имели обычай кланяться народу. Мы одеваемся, с трудом пробираемся в Боровицкие ворота, через толпу народа подъезжаем ко Дворцу{32} и занимаем место в Александровской зале, предназначенной для городских дам. Но вот первый удар колокола; двери из Екатерининской залы широко растворяются, появляется царская семья в сопровождении блестящей свиты. Торжественно проходят они по залам, спускаются с Красного крыльца и направляются в Успенский собор{33}, где, в дверях, приветствует и благословляет ее московский митрополит Филарет{34}. Государь и государыня{35}, царские дети, великие князья и княгини, часть свиты и представители сословий и народностей, вызванные в Москву, иноземные послы размещаются на приготовленные им места. Начинается литургия и акт коронования. Говорить обо всем этом не буду, во-первых, потому, что нам, простым смертным, не было места в соборе, а во-вторых, потому, что о коронации писано уже много и более подробно чем то, что я могла бы сказать.

Мы же спускаемся с Красного крыльца и спешим занять места на трибунах, устроенных между соборами, чтобы видеть государя после его помазания и присутствовать при его шествии в Архангельский собор и его поклоне народу с Красного крыльца.

Гудевшие колокола вдруг замолкают; притихает и опускается на колени толпа народа, теснящаяся вокруг соборов и трибун: это царь коленопреклоненно приносит обещание служить народу, своей разноплеменной родине. Помолился государь и над могилами своих предков, приложился к мощам царевича Димитрия{36}; при криках «ура» миллионной толпы, привете всех окружающих и молитвенных возгласах народа, благословляющего помазанника Божьего, он восходит на Красное крыльцо, торжественно кланяется народу и возвращается во дворец.

Нескоро опомнились мы от всего виденного и прочувствованного, нескоро захотелось покинуть дивную и трогательную картину, нас окружающую; нескоро замолкли торжественные «ура»; нескоро тронулись толпы народа. Мы с трудом пробрались до парадной двери Дворца, разыскали свою карету и добрались до дома, тихо подвигаясь по улицам, заполненным народом.

Торжественно прошли все представления, приемы, спектакль в театре и балы, на которых, благодаря многолюдству, мало танцевали, но которые познакомили меня с тем, что принято называть «светом». Большим оживлением отличались балы во Дворце и в Дворянском собрании, которыми руководили и одушевляли великие князья Николай и Михаил Николаевичи{37}.

Настала зима и с ней визиты, знакомства, выезды и балы, которые поначалу меня очень пугали, но с шумом и блеском которых я скоро свыклась, которые полюбила, которыми увлеклась и вероятно потому была на всех них не последнею единицею. Этому я была обязана и тому обстоятельству, что мы, все выезжающие, очень скоро не только сошлись, но и со многими подружились, что помогло нам веселиться просто, откровенно, без всяких задних мыслей, но с одною мыслию веселья ради веселья. На мою же долю выпало еще счастье принадлежать к семье, в которой старшие как-то особенно любовно относились к ее младшим членам, за которыми следили, восхищались их успехами в свете, кой-когда делали замечания, иногда подшучивали, встречаясь на балах имели всегда ласковое к нам слово и не раз усаживались во время мазурки или котильона за спиной, не боясь быть мне неприятными и спугнуть моего кавалера. С восхищением и благодарностью вспоминаю в особенности о трех стариках дядях: князе Борисе Борисовиче Четвертинском, старшем брате моей матери, поэте князе Петре Андреевиче Вяземском, женатом на сестре бабушки Четвертинской, и веселом остряке князе Федоре Федоровиче Гагарине, брате той же бабушки{38}, который вообще любил и баловал всю нашу семью и как-то раз на вечеринке, лукаво подмигивая в мою сторону, предложил выпить шампанского «за того, кто любит кого», что долго осталось в памяти молодежи и часто повторялось при появлении шампанского. Впоследствии он познакомился и с мужем, оценил и полюбил его и до смерти своей остался нашим общим другом.

Сезон был блестящий, балы повторялись неустанно и были часто посещаемы молодыми великими князьями Николаем и Михаилом Николаевичами, которые придавали им своей веселостью большое оживление.

Стали возвращаться из ссылки декабристы и сделались любимыми гостями всей нашей знати; держались они приветливо и просто и видимо радовались тому, что их молодежь, родившаяся в Сибири, была ласково принята нами.

Появился среди наших кавалеров и граф Лев Николаевич Толстой, вернувшийся с Кавказа и уже создавший свое «Детство» и «Отрочество» и роман "Казаки»{39}. Он усердно танцевал, знакомился, ухаживал, носился сам с собой и искал везде и во всех, по собственному признанию, героев и героинь для будущих своих произведений. Много мазурок просидела я с ним, спорила без конца о его героях и героинях, о суете мирской, о призвании человека, о соблазнах, вносимых в народные массы нашею роскошью и балами, и… остаюсь при своем мнении, что у него на чердаке уже и тогда не все было в порядке{40}.

Ввиду полученного из Петербурга приглашения приехать на дворцовый бал и торжественное бракосочетание великого князя Михаила Николаевича с Ольгой Федоровной, принцессой Баденской{41}, мы отправились в Петербург, присутствовали на церемонии бракосочетания, торжественно отслуженной в церкви Зимнего дворца при массе придворных чинов и высшего петербургского общества, причем моей матери было сделано предложение разрешить мне поступить фрейлиной к молодой великой княгине, лестное предложение, от которого мать, однако, отказалась, указывая на мою молодость и светскую неопытность.

До начала бала мы с матерью были приняты в особом кабинете императрицей Марией Александровной. Ее величество весьма милостиво отнеслась к нам и, вызвав из залы цесаревича Николая{42}, поручила ему пригласить меня на первую кадриль и на мазурку, представить мне кавалеров и вообще озаботиться, чтобы петербургский бал и свет не показались мне скучнее московских.

Года два позднее стали высказывать опасение за здоровье цесаревича, за его легкие и увозили его несколько лет сряду в Ниццу, куда уезжала ради здоровья и императрица, его мать. Рассчитывали на молодость цесаревича, были уверены, что теплый южный климат возвратит ему силы и здоровье, и обручили его с датскою принцессой Дагмарой, которая приезжала в Россию, чтобы познакомиться с царскою семьею, сблизиться с будущим супругом и подготовиться к переходу в православие. Но Господь судил иначе: цесаревич все слабел, умирая, просил нареченную невесту остаться в России, полюбить и выйти замуж за его брата Александра{43}, у которого, как говорил умирающий, «сердце чисто как хрусталь». Царственный юноша погас, но высказанная им надежда осуществилась, и принцесса Дагмара, приняв православие, стала цесаревной Марией Федоровной{44}, полюбила Россию и стала вникать во все нужды и пожелания своего нового отечества.

На этом поле деятельности познакомилась и я с ее императорским высочеством, которая, любя детей и озабоченная будущностью молодого поколения, приняла под свое покровительство Можайское благотворительное общество, о котором речь впереди, и не оставляла его своим вниманием до последней возможности.

В начале зимы 1857 года переселяется в Москву из Петербурга граф Алексей Сергеевич Уваров{45}, назначенный помощником попечителя Московского учебного округа, и поселяется в Мертвом переулке в большом особняке графини Толстой, напротив нас. О нем стали говорить как об ученом; называли его членом Академии наук и рассказывали, что император Николай Павлович по его докладу приказал образовать Комиссию для изучения памятников древности по побережью Черного моря, что им открыты близ Николаева развалины греческой колонии Ольвии и что им же произведены весьма важные для науки открытия в древнем Херсонесе{46}.

В первое время, занятый службою (становилось неспокойно среди студенчества) и переездом в Москву, граф мало кого знал, мало показывался. Но когда стал посещать балы и концерты, мало-помалу знакомиться с нами, молодежью, и оказывать мне внимание, то кумушки, в особенности мужская молодежь, заговорили и стали негодовать на приезжего петербуржца. Мне же, которая никогда не увлекалась зеленою молодежью и льстивыми ухаживаниями Льва Толстого, мне нравилась та ласковая осторожность, с которой подходил ко мне новоприезжий, которого, если он искал себе жену, пугали, вероятно, и моя молодость, и мое кажущееся увлечение балами и удовольствиями.

Раннею весной граф зашел неожиданно к нам, велел доложить о себе отцу или матери, которая и приняла его за отсутствием отца. Он извинился за беспокойство, но сказал, что считал своею обязанностью предупредить родителей о том, что он приказал арестовать одного из моих братьев за дуэль, предупреждая, что он не ранен и дрался за товарища, у которого не хватило храбрости этого сделать. Я присутствовала при разговоре, сидя за chevalet[12] в ожидании учителя рисования{47}; мы обменялись молчаливыми поклонами и только.

Весной выездной[13] графа, негр, перелез чрез решетку нашего сада и в виду прохожих поднес моей сестре розан. Отец пошел объясниться по этому случаю с графом, который немедленно приказал рассчитать негра.

Ввиду того, что все чаще и больше стали говорить о намерениях графа, что он сам стал решительнее относиться ко мне, чаще разговаривать, моя мать осторожно и любовно обратила мое внимание на то, что граф не мальчик, что он, видимо, осторожно и осмотрительно подходит ко мне, чтобы познакомиться и дать себе серьезный отчет в том, может ли он без страха за будущность жениться на девушке гораздо моложе его. Мать просила и меня серьезно обдумать вопрос, хочу ли я принять предложение графа, могу ли я обещать быть ему хорошей верной женой на всю жизнь, не скучать без балов и удовольствий, которые уже не по летам, а главное, не по характеру графа. Мать просила серьезно обдумать все эти вопросы и, если не считаю возможным принять на себя все эти обязанности, то не давать графу своими к нему отношениями никакой надежды на мое согласие, чтобы отстранить всякую возможность ему делать формальное предложение, а нам ему отказать. Я сердечно поблагодарила мать за ее ко мне сердечное отношение и ответила, что, выросшая в многолюдной богобоязненной семье, я давно поняла, какие требования предъявляет нам жизнь, что граф мне нравится своей серьезностью и что я горжусь тем предпочтением, которое он мне оказывает.

Наступила весна; дом, в котором мы жили, стал настолько ветх, что пришлось искать квартиру и мы занялись переездом в дом князя Голицына в […] переулке. Когда же братья покончили с экзаменами, мы переехали надето в Филимонки, подмосковную […] дедушки Четвертинского, куда два раза приезжал к нам граф на великолепных тройках и привозил персики якобы из своих оранжерей в селе Поречье{48} (впоследствии он сознался, что его персики спеют позднее и что он упоминал о Поречье только с целью заинтересовать им меня).

Раннею осенью мы вернулись в Москву для занятий братьев и стали чаще видеть графа, который приходил по вечерам сперва в сопровождении нашего общего приятеля библиофила Соболевского{49}, а впоследствии и без него; засиживался все дольше и дольше, извиняясь иногда в том, что мешает своим посещением «княжне лишний раз потанцевать и быть украшением бала». Тогда возникали весьма дружелюбные споры; я доказывала, что люблю все, что делаю, делать хорошо, что на балах я не умею и не хочу скучать, что нахожу поэзию в больших освещенных залах, в хорошем оркестре, в увлекательном вальсе, то торжествующем, то ласково упоительном, но думаю, что и без меня бал может сойти так же весело, как и при мне. Граф уезжал довольный и веселый, прося всякий раз о разрешении вернуться тогда-то; я напоминала шутя: «только не в день бала», но он под конец решительно назначал день бала, вероятно, с целью помешать мне присутствовать на нем.

Осень стояла чудная, теплая, солнечная, и молодежь часто показывалась под вечер верхом в Петровском парке{50} в сопровождении отцов и братьев или более пожилых знакомых. Раз приехала и я в сопровождении старого друга моего отца, адъютанта графа Закревского{51}. На одном из поворотов главной аллеи находилась дача графа Закревского, где он часто устраивал приемы и веселые танцевальные вечера. Оркестр трубачей при нашем проезде грянул какой-то марш; лошадь моя испугалась и взвилась на дыбы; я дала ей, по совету моего спутника, сильный удар между ушей; она опустилась, но, взбешенная ударом, бросилась вскачь по главной аллее, опрокидывая все и всех на своем пути. Я осталась на седле и, опомнившись, направила лошадь в одну из боковых аллей и, когда почувствовала, что лошадь пришла в совершенно спокойное состояние, привела в некоторый порядок волосы и повернула в сторону главной аллеи, чтобы разыскать растерянные вещи и найти своего спутника. Ко мне навстречу бросилась вся молодежь, поздравляя с удачей, поправляя седло и возвращая подобранные мои вещи. Последним подошел граф с моей шляпой в руках. Подавая ее мне, он взволнованно и сурово вскричал: «Что за ужас, никогда не позволю моей жене ездить на подобных бешеных лошадях». — «Надеюсь, граф, — сказала я ему в ответ, — что Вы будете более ласковым голосом обращаться к жене вашей, если пожелаете, чтобы желания Ваши были исполнены». Он подошел ближе и, сняв шляпу, тихо проговорил: «Извините меня, княжна». Покатавшись в парке еще некоторое время, мы шагом направились к выходу, около которого, видимо, поджидал меня граф. Поравнявшись со мной, он просил разрешения прийти к нам вечером, но я отказала ему в этом, говоря: «Вы расскажете матери моей Ваши сегодняшние впечатления, расхулите мою лошадь, а я мечтаю воспользоваться теплой осенью, чтобы еще много раз на ней покататься. Приходите лучше завтра». Он молча поклонился и отошел. На другой день он просидел у нас до двенадцати часов, но ни словом не затронул происшедшего накануне.

26-ого ноября граф прислал матери моей записку, прося разрешения зайти к нам днем. Приехал около трех часов и просил мою руку. Поговорив с матерью, он просил позволения наедине переговорить со мной. Говорил о себе, говорил, что он гораздо старше меня, не любит свет, занят наукой и боится, что его привычки и жизнь могут показаться трудными и скучными молодой девушке, как я. Я откровенно ответила, что его полюбила за то, что он серьезнее других, что я обещаю быть ему не только хорошей женой, но, если он позволит, то и помощницей. Родители нас благословили, и граф стал просиживать у нас по целым дням, желая, вероятно, немедленно определить, в чем именно могу я ему помогать. О себе рассказывал, что в семье он рос почти одиноким, так как старшая его сестра Александра была на 10 лет, а младшая Наталья на 6 лет старше его{52}; что отец, президент Академии наук и министр просвещения{53}, хотя и был очень занят службой и научными трудами, но все же отдавал много времени воспитанию и образованию единственного сына, в котором надеялся найти достойного себе наследника. Мать же его, графиня Екатерина Алексеевна Разумовская{54}, обожала своего сына и, выдав дочерей замуж, посвятила ему жизнь, ездила часто с ним заграницу и, как видно по приобретенным ею в это время акварелям, рисункам и картинам (большая часть которых у нас сохранилась), старалась уже в ребенке развить вкус к изящному, к красотам природы и даже к древностям (сохранились статуэтки, мраморные и терракотовые головки, куски разноцветного мрамора, из которых по возвращению на родину делали столы и пр.) И мать и отец поддерживали в сыне любовь к занятиям, и он смолоду, находясь в кругу ученых, невольно втянулся в их работы и, будучи еще студентом, принял живое участие в основании Петербургского нумизматического общества, развившегося впоследствии в Императорское Петербургское археологическое общество{55}. Мать скончалась в 18 [49] году; дом опустел, но направление и занятия остались те же. Окончивши Петербургский университет, граф отправился заграницу и прослушал лекции в Берлинском и Гейдельбергском университетах; впоследствии ездил заграницу с отцом и принимал участие в раскопках в Помпее на участке, подаренном отцу Неаполитанским королем, в котором добыта великолепная голова Зевса, которая и поныне украшает письменный стол отца в Поречье.

С особым чувством говорил граф о своем дяде, Федоре Семеновиче Уварове, произведенном за храбрость в генералы на Бородинском поле. Федор Семенович покинул службу после изгнания неприятеля и поселился в своем смоленском имении Холм, где занялся ботаникой, имел хорошую оранжерею, растил чудные кусты камелий, культивировал и вводил в русскую флору разные иноземные растения (до сих пор растет и приносит плоды в холмовском парке ореховое дерево, им посаженное) и часто наезжал в Поречье, где занимался разбивкой парка и насаждением тех великолепных экземпляров лип, пихт и пр., которые служат украшением порецкого парка. Федор Семенович очень любил жену брата и его единственного сына; ему, вероятно, обязан племянник тою любовью к природе, которая в нем так сильно была развита.

На мои вопросы о текущих его занятиях он просто, без всякого желания порисоваться, рассказывал, каким образом, изучая источники, он напал на мысль о необходимости обследования и серьезного изучения берегов Черного моря, как удачны были его раскопки в Ольвии и Херсонесе и как важны подобные работы для истории России. Рассказал, как проживая в своем муромском имении, он, охотясь в долине реки Оки, напал на древние могильники, нашел в них следы особой, пока неизвестной культуры, что он этими раскопками так увлекся, что обследовал всю Владимирскую губернию, раскопал до 7000 курганов, и, ввиду того что по летописям и преданиям известно, что в этой местности сидела «меря», он находит возможным признать эту культуру за «мерянскую» и что он об этом пишет исследование{56}.

Рассказал, как впоследствии он образовал из своих муромских крестьян дружину в помощь севастопольским героям, вооружил их, вызвал инструкторов и вместе с крестьянами обучался военному искусству, и потом, командуя Владимирской дружиной{57}, вместе с князем Григорием Щербатовым{58} они отправились в поход, но в Курске узнали о падении Севастополя и получили приказание вернуться обратно.

Ввиду того, что свадьба наша была назначена на 14 января, то за неделю до Рождества мать моя предложила графу уехать на четыре дня в Сергиево-Троицкую Лавру и там вместе с нами по обычаю поговеть. Тогда еще не существовало между Москвой и Лаврой железнодорожного сообщения, и потому мы уехали все вместе в одной широкой поместительной кибитке на почтовых, которые морозным утром в три часа доставили нас в Сергиевский Посад. Остановились мы все в одной и той же и тогда единственной монастырской гостинице. Усердно ходили к службам, исповедовались у отца Аврамия, которого знали уже несколько лет и который ласково напутствовал нас обоих на новую открывающуюся перед нами жизнь. Венчание наше состоялось 14-ого января в домашней церкви княгини Репниной{59} на Садовой, единственной родственницы моего жениха и сестры его матери, Екатерины Алексеевны Уваровой, после чего мы поселились в доме княгини Шаховской в Газетном переулке, где и провели месяц до отъезда заграницу.

Тут же немедленно пришлось познакомиться с делами мужа; их было много и хватало не только ему самому, но и секретарю, Александру Матвеевичу Лазаревскому{60}, и главному управляющему Семену Ивановичу Черноголовкину, и даже управляющему канцелярии попечителя, которому муж сдавал дела{61} по занимавшейся им должности попечителя Московского учебного округа.

Усложнилось дело решением мужа переехать после заграничного путешествия в Москву, что вызвало желание продать петербургский дом и указание на осторожное отношение к упаковке и перевозке находящейся в доме археологической коллекции, музея, библиотеки и всей обстановки в село Поречье, где предполагалось основаться по возвращении в Россию. Давалось распоряжение перевести туда же всю нашу обстановку из дома, устроенного мужем для свадьбы. Ввиду продолжительности предполагаемого отсутствия из России велись серьезные разговоры и подсчеты с С.И. Черноголовкиным, человеком, служившим еще при свекре, видимо очень преданным мужу, не скрывавшим своей радости нашему бракосочетанию и относившимся ко мне с большим вниманием, даже любовью. Он тогда же рассказал мне, как муж водил его в наш общий приход, церковь Успенья на Могильцах, показать ему меня и узнать, какое я произведу на него впечатление.

В это же время часто видела и к ним привыкла петербургских друзей мужа братьев Жемчужниковых, Алексея и Владимира{62}, которые заезжали по вечерам, вероятно для того, чтобы посмотреть, как живется мужу при новой обстановке и с незнакомой им женой.

Во второй половине февраля мы выехали из Москвы по дороге в Варшаву в дормезе[14], приспособленном к дальнему путешествию, т. е. с выдвижными передками, образующими постели для ночи, с сундуками, кабурами и разной посудой для остановки. Ехали весело, довольные своим одиночеством, делали разные планы по ознакомлению с художественными сокровищами Запада и, кажется, гораздо ближе познакомились за эти несколько дней путешествия, чем за полтора месяца пребывания нашего в Москве. Стояла довольно холодная и снежная зима; мы ехали в шубах и на полозьях, но в Малом Ярославце, где мы ночевали, полозья были заменены колесами. В Варшаве остановились на два дня, чтобы отдохнуть, осмотреть город и отправить обратно в Москву нашу зимнюю одежду, так как в городе застали уже совершенно теплую весеннюю погоду.

Прелестною долиною Одерберга доехали до Вены, где остались недолго по случаю дурной холодной погоды, и выехали из Вены под вечер с расчетом увидать Адриатическое море при первых лучах солнца. Переваливаем Земеринг; горы покрыты глубоким снегом; он исчезает по мере нашего спуска с гор, и при восходе солнца пред нами открывается чудная картина — ярко-синяя, играющая на солнце полоска Адриатического моря. В Триесте пересаживаемся на пароход, вот наконец и Венеция. Нет, кажется, картины более величественной и красивой, как вид на Венецию, когда подъезжаешь к ней с моря и пробираешься по лагунам: вот влево остров с церковью S. Giorgio Maggiore; пред нами площадь S. Marco, окаймленная со всех сторон величавыми мраморными зданиями и дворцами, а там далее и начало Canale Grande. Что-то сказочно величавое, принадлежавшее одной Венеции, веет от этой картины, воскрешая в вашей памяти всю историю этой некогда царицы морей: ее возникновение под видом римской колонии, дальнейшее ее развитие под эгидой Византии и всего Востока, ее торговли и могущества, ее борьбы с генуэзцами за влияние над Черным морем, ее торговли и фактории на юге России и даже на Кавказском побережье и, наконец, полное торжество и развитие власти, богатства и славы в XV–XVI ст., привлекавшее лучшие художественные силы Италии на украшение ее дворцов и храмов.

Останавливаемся в гостинице Даниел по соседству с великолепным по своему величию бронзовым изображением Бартоломео Коллеони работы Вероккио{63}, и все дни проводим на площади Св. Марка или в гондоле. Наслаждаемся жизнью, ходим, смотрим, любуемся и… чудится мне иногда, что это сон, за который я мысленно глубоко благодарна мужу, который видимо и сам наслаждается моей радостью, моим вниманием ко всему нас окружающему. Как ученый и археолог он незаметно руководит моим вниманием, останавливая его на более выдающихся зданиях, их архитектурных подробностях и объясняя причины тех разнородных и разновременных влияний, которые вызвали во мне замечания, что Дворец дожей в разных его частях (например фасад со стороны Св. Марка) и некоторые дворцы по каналам (дворец Фарсети, Лоредан, Фондаки де Турка, Ко д’Оро и многие другие) построены в каком-то непонятном «смешанном стиле». Храм Св. Марка привлекает особое внимание мужа, который видел его уже не раз, но, занимаясь византийским искусством, всегда находит новые подробности, новые замечания, которые заносит в свой дневник{64}. Посещаем мы храм почти всякий день, и я должна сознаться, что это совершенно не лишний труд, так как даже после московских древних соборов Св. Марк представляет много интересного и поучительного не только занимающемуся учеными исследованиями, но и простому посетителю, как я, знакомая до сих пор только с русскими храмами и их архитектурою, которую считала до сих пор произведением «чисто русского дела и духа». Храм Св. Марка воздвигался, строился, перестраивался и пристраивался также в продолжении нескольких столетий. Основание его было заложено в IX веке, когда мощи Апостола Марка были перевезены из Александрии; существующую же форму, размеры и богатое убранство он получил только в XI веке, когда был построен и Дворец дожей. На мои расспросы касательно древности различных частей и деталей храма муж указал на части, имеющие большие сходства с нашими храмами и принадлежащие к более древней византийской архитектуре, и пояснял, каким образом впоследствии под влиянием позднейших итальянских мастеров, приглашаемых для реставраций и починок, храм невольно преобразился и получил новые формы, орнаменты и украшение.

Кроме храма Св. Марка, мы осматривали и другие церкви Венеции, отличающиеся все особою роскошью, богатством орнаментировки и росписью лучших мастеров Италии. Вспоминаю в особенности одну из них — церковь Св. Себастьяна, которая почти вся расписана Павлом Веронезе{65}. Начал он работать в ней в 1555 г., еще мало известным мастером; в 1556 г. расписал плафоны и своды церковными сценами из жизни Эсфири, которые окончательно закрепили за ними признание одного из талантливейших художников того времени. В 1560 г. после многих работ в дворцах Венеции и других городов северной Италии, он вернулся в Венецию и разукрасил стены своего возлюбленного храма сценами из жизни Св. Себастьяна. Позднее еще раз украшал своими произведениями Дворец дожей после произшедшего пожара, а в 1588 г. сильно простудился и скончался 60 лет от роду и похоронен в Св. Себастьяне, где над могилой ему возведен памятник.

Особенную прелесть представляет расположенная напротив храма Св. Марка низкая художественная пристройка к кампанилу[15] работы Якопо Сансовино с рельефными изображениями из белого мрамора{66}.

А что сказать про Дворец дожей с его внешнею восточно-средневековою архитектурою и внутренними залами и покоями, разукрашенными кистью лучших итальянских художников. Для меня это сказка из сказок, чудный сон, в котором не разбираюсь, но память о котором сохраню на всю жизнь.

По вечерам снова садились в гондолу и при лунном свете катались по каналам, наслаждаясь сказочною прелестью окружающего нас мира. Одна из таких прогулок особенно сохранилась в моей памяти: сели мы в гондолу с тремя гребцами (чего обыкновенно не бывает); отъехавши от берега, они запели, им как будто отвечая, послышалось пенье на канале Гранде, и чем далее мы подвигались, тем песнь, то приближаясь, то удаляясь, наполняла воздух мягкими гармоническими аккордами итальянского напева. Пробыли мы на каналах дольше обыкновенного и вернулись домой в сопровождении значительного числа гондол, освещенных разноцветными фонарями. Так праздновал муж приезд наш и занятия в прелестной Венеции.

Из Венеции проехали в Геную, а оттуда морем в Неаполь. Погода была дивная, жаркая, солнечная и переезд совершился вполне благополучно. Неаполь представился с моря во всей своей красе, с дымящимся Везувием для полноты картины. В Неаполе много бегали, наслаждаясь природой. Привлекала и шумная, крикливая, пестрая, часто грязная толпа, своеобразные, также частью грязные, улицы, спящие на песчаном берегу лаззарони[16] и вся эта неаполитанская обстановка, не имеющая себе подобной, кажется, нигде в Европе.

Несколько раз были в музее{67} и всегда осматривали его при помощи и объяснениях самого директора, но ознакомиться подробно с его сокровищами не удалось, так как он в это время переустраивался, что мешало более или менее внимательному изучению предметов. Нельзя было, однако же, не залюбоваться и не возвращаться в залы с бронзовыми статуями и статуэтками из Помпеи и Геркуланума, большое количество и изящество которых делает Неаполитанский музей единственным в своем роде.

Ездили несколько раз в Геркуланум и Помпею; уезжали туда на целый день с закуской для завтрака и обеда и присутствовали несколько раз при раскопках в Помпее. Директор музея, стоящий во главе их, познакомил нас подробнее с разными стадиями этого дела и теми улучшенными способами, которые вводят при работе и сохранении в большой целости добываемых предметов. Дело в том, что в первые времена раскопки велись наудачу и, открыв что-нибудь интересное, засыпали отброшенной землей соседние места, которые впоследствии оказывались весьма часто еще более важными для науки и искусства. Производили раскопки, подкапываясь снизу, чем обрушивали не только землю, но целые стены и даже вторые этажи домов, уничтожая таким образом предметы домашнего обихода, статуи, бронзы, украшающие дома, и даже целые фресковые изображения на стенах. Ныне же исследования ведутся более планомерно, снимая землю сверху пластами и вывозя ее в отдаленное, особо определенное место, не засоряя таким образом отдельные части города и раскапывая все подряд: дома, остатки храмов и жилищ, улицы, дворы, фонтаны, писины[17], древнюю мостовую и пр. Эти новые распорядки дают себя уже чувствовать и дают возможность составить себе яркое понятие о древнем городе, о распланировке домов и улиц, о роскоши богатых помещений, с их мозаиками и стенными фресками, статуями, о лавочках, разных мастерских и даже о мощеных, но весьма узких улицах с особо устроенными переходами на случай дождя или грязи и со следами, оставленными на мостовой, колесных передвижений. Вход в город запрещен для гуляющей и много портившей публики и при нем устроено помещение для сторожей, которые обязаны сопутствовать желающим серьезно осмотреть город. Более драгоценные вещи: хорошие статуи, бронзовые вещи и более интересные фресковые изображения переносятся в Неаполитанский музей, а более обыкновенные или чаще повторяемые по формам и сюжетам остаются на местах и дают таким образом всем посетителям живой образец древнего города и житья-бытья его обитателей.

Из Неаполя же предприняли поездку в S. Germano, стоящее у подножья Monte Cassino с известным бенедиктинским монастырем, который привлекал внимание мужа своим богатым архивом и библиотекой. По дороге останавливались в Казерте и Капуе. В первой осмотрели дворец, хорошо разбитый и насаженный сад с значительными фонтанами и оранжереями, где с гордостью показывали нам цветущее столетнее камелевое дерево. В Капуе осматривали музей, который не представляет особого интереса после роскошных коллекций Неаполитанского музея. В S. Germano приехали еще засветло, остановились в местной остерии и пошли осматривать городок, основанный еще римлянами и игравший в средние века немаловажную роль; здесь же был заключен в 1230 г. мир между много лет враждовавшими императором Фридрихом II{68} и папой Григорием IX{69}. Во многих церквах нашли мраморные колонны, надписи и другие остатки старины.

Разговорившись вечером с хозяином остерии, мы узнали, что женщины не имеют права переступать даже порога монастырского и что потому мне придется во время занятий мужа или оставаться в S. Germano или, подъехав к монастырю, взойти в церковь, главная дверь которой так устроена, что в нее входить и выходить можно, не касаясь двора и построек монастырских; оставаться в церкви дозволено хотя бы и целый день. Мы согласились на второе условие, и на другой день взяли простую местную одноколку и отправились в монастырь, муж — со своими записками, а я — с тетрадью, книгой для чтения и провизией на целый день.

Монастырь, основанный Св. Бенедиктом в 529 году, славился всегда учеными занятиями своих членов, своею богатою библиотекою, своими рукописными богатствами, архивом и древними римскими надписями, добытыми из земли при возведении фундаментов для монастырских построек и самого монастыря, помещающегося в огромном великолепном здании, которое немало пострадало в средние века и было не раз перестроено и возобновлено.

Дорога до монастыря перебиралась с горы на гору, пересекая зеленые ущелья весьма красиво и своеобразно расположенные. Подъехав к запертым вратам монастыря, мы, как будто ничего не зная, просили привратника о позволении осмотреть его. Он через люкарну[18] коротко ответил, что о муже он доложит аббату, но женщинам вход совершенно запрещен. Разрешение взойти и заниматься муж получил очень скоро, а я должна была пока устроиться в пустынной церкви. Сперва я тихо сидела, рассматривая богато обставленную церковь, ее роспись и иконы, потом, расхрабрившись, тихо подходила к отдельным алтарям, рассматривала надгробия и долго сидела над входной бронзовой дверью храма, которую муж, по слухам, собирался сфотографировать, описать и издать, как интересный памятник византийского искусства (заказана она была в Константинополе в 1067 г. местным аббатом Дезидерием, впоследствии — папа Викторий III).

Поверхность ее покрыта надписью, воспроизводящей названия местностей, входящих в состав земель, принадлежащих монастырю в год заказа двери. Надпись эта воспроизведена серебряными полосками, врезанными в бронзу. Окончивши поверхностный осмотр храма, я только что собиралась сесть и заняться описанием всего виденного за последние дни, как послышались первые аккорды органиста, который, видимо, намеревался репетировать или разучивать новую арию. Играл он хорошо, церковные мотивы величественно разносились под сводом храма, и я не могла не порадоваться случайности, которая так приятно развлекла мое уединение. Пришел немного позднее старый монах посмотреть, вероятно, как отношусь я к органисту; увидав меня скромно сидящей в одном из углов церкви, он любезно кивнул головой и со спокойной, вероятно, совестью удалился. Так как муж оставался в монастыре довольно поздно, то я успела и почитать, и пописать, и погулять не удаляясь от церкви, и два раза закусить, сидя на ступеньках храма. Муж, вернувшись, очень извинялся, что так долго засиделся, вместе с тем он конфузливо заявил, что работы осталось еще так много, что трудно определить, когда он сможет с нею кончить; но, узнав, что я не скучала, очень тому обрадовался и мы спокойно вернулись в S. Germano и поужинали в нашей остерии. Когда же наступила темнота, мы сели на крыльцо и любовались мириадами светящих мух, которые придавали особую прелесть темной, таинственной местности, нас окружающей. Всего пять дней провели в Monte Cassino и вернулись обратно в Неаполь весьма довольные своей поездкой. Муж в восхищении, ибо нашел в монастырской библиотеке «Acta Sanctorum», т. е. древнейшее Житие Святых, богатое по сведениям, необходимым мужу для его работ по византийскому искусству.

Ездили из Неаполя также несколько раз в Кастеламар, Сорренто и Амалфи; ездили в экипаже, не спеша, наслаждаясь по всей дороге цветущими фруктовыми деревьями и одуревающим запахом лимонных и апельсинных дерев. Оставались везде по несколько дней, засиживаясь на берегу моря, наслаждаясь Божьим морем, яркими лучами солнца, игрою их в синих прибрежных волнах и окружающими нас садами.

Из Амалфи предприняли две поездки в маленький горный городок Равелло и в Аграни, которые должны были по красоте своего расположения и своими памятниками, служить нам образцом того, что поедем розыскивать в Калабрии и Апулии. Погода была чудная, и мы с удовольствием пустились в дальнейший путь и начали с Равелло. Древний городок этот, основанный норманнами, пользовался в XIII веке известностью и славою и сохранил в своих храмах и дворцах отпечаток бывших его властителей, норманнов и сарацинов, придающий ему особо привлекательный колорит.

Собор города, основанный в 1086 году, известен ученым своими двумя бронзовыми дверьми работы Боризенуса, художника из г. Трани, заказанными ему в 1179 году местною богатою семьей. Двери эти покрыты рельефным орнаментом с изображениями сцен из жития Спасителя. Интересна также кафедра из белого мрамора, разукрашенная мозаикой и установленная на колоннах, покоящихся на львах и сохранившая имя художника: «Nicolaus de Bartholomeo de Foggia marmorarius 1272 an.». Отдельно от храма возвышается campanile храма романского стиля.

В базилике[19] S. Giovani del Toro той же эпохи находим также роскошную кафедру, покрытую мозаикой; в крипте хорошо сохранившиеся фрески (не византийские). Дворец Rufoli, древнейший в своем роде и в сильно выраженном восточном типе XI ст., привлекает наше внимание своей архитектурой, прелестным внутренним колончатым двориком, высокою башнею и террасою с великолепным видом на окружающие горы и долины.

В некотором отдалении от Равелло посетили деревушку Campidoglio, где нашли две древние церкви в романском стиле, а в деревне Minuto древнюю базилику S. Annunziata с древними колоннами и фресками в крипте[20] одного типа с вышеупомянутыми в базилике S. Annunziata. Осмотр Аграни был непродолжителен, так как от прежнего величия сохранились только бронзовые двери XI в. в церкви S. Salvador одного дела с вышеописанными и, вероятно, также происходящие из Константинополя.

В самой Амалфи любуемся величественным собором Св. Андрея, построенным в 1204 г. и представляющим интересный образец ломбардо-норманнской архитектуры, соединяющей красоту деталей со строго выдержанными общими формами и значительными размерами подобных зданий. Внутри храм разделен на три корабля[21], с четвертой маленькой постройкой с левой стороны. Несколько античных колонн напоминают и здесь о близости Пестума и обычая пользоваться останками классической древности для нововозводимых храмов. В крипте покоится тело Апостола Андрея, перевезенное из Константинополя в XIII веке. Бронзовая дверь собора, литая из бронзы с прокладкой серебром, считается, как и все вышеупомянутые, произведением Константинополя в 1066 году. Надпись на ней называет мастера: «Panteleone filius Mauri».

В Castelamare облюбовали маленькую виллу Актон с садом и виноградными лозами вокруг всего дома и поселились в ней на лето. Как провели и что делали летом? Наслаждались жизнью; гуляли, любовались окружающей природой, подрезывали розы в саду, иногда ездили в Неаполь менять книги в библиотеке или посетить музей, читали, подготовлялись к поездке в Апулию и Калабрию, куда мечтал муж проехать для обзора древних памятников, и к переезду на зиму в Рим, в этот «вечный город», который, по словам мужа, на каждом шагу напоминает об истории и величии римской истории и своими разнообразными памятниками и художественными сокровищами не может не заинтересовать каждого, даже самого неподготовленного путешественника.

Десятого сентября нам подали ветурино или местную почтовую коляску, запряженную парой порядочных лошадей; на козлы рядом с кучером усаживается рекомендованный нам служитель, расторопный и услужливый итальянец Антонио, и мы предпринимаем нашу давно задуманную поездку по южной Италии, заручившись от префекта бумагой, дающей нам право, в предупреждении возможного в иных местностях нападения бандитов (которому мы мало верим), получить на предыдущих станциях двух конных жандармов.

Начинаем поездку с Fondi; осматриваем собор S. Pietro, перестроенный уже в готическом стиле, но сохранивший от древнего здания романский главный портал, кафедру XII века, епископское седалище XIII века и великолепный надгробный памятник Cristoforo Gaetani. В доминиканском монастыре показали нам часовенку, в которой поучал народ Фома Аквинский{70}. Сохранились также остатки городской стены.

Город Nola, по преданию, основанный этрусками и на пространстве которого находят значительное количество греческих расписных сосудов, не представляет особого археологического интереса. В окрестностях города францисканский монастырь S. Angelo, монастырь капуцинов и несколько дворцов и замков в развалинах.

Бенедектинский монастырь La Trinita della Cava, основанный в 1025 году, имеет, по обыкновению бенедиктинцев, музей, архив и богатую библиотеку со множеством рукописных грамот, часто с миниатюрами, множество старинных изданий и пр. Муж, по обыкновению, был допущен до занятий, а я снова принуждена была заняться посещением и осмотром церкви, которая на этот раз оказалось более обширной и интересной, чем первая. У самого ее входа находится три древних мраморных саркофага. Внутри — красивая кафедра одного типа с выше описанными и паникадило замечательной тонкой художественной работы — оба предмета, сохранившиеся от древнего собора и, вероятно, принадлежащие XII веку. Потолки и стены крипты расписаны древними хорошо сохранившимися фресками. Орган монастыря оказался лучшим из южной Италии, а органист и тут с удовольствием развлекал меня своей игрой. Монахи же оказались настолько любезными, что (кажется потихоньку от аббата) накормили меня обедом, а под вечер принесли мне показать, по просьбе мужа, несколько рукописных томов, грамот и молитвенников, разукрашенных миниатюрами. В Каве остались мы три дня и переехали в Салерно.

Салерно, значительный древний город, расположенный частью на предгорье и вдоль залива того же имени. Древнейшая часть его состоит из тесных улиц и внушительных разновременных зданий, напоминающих о разных владельцах: лангобардов в IX–X ст., норманов в XI ст., Гогенштауфов и принцев из дома Анжу, которые властвовали, сменяли друг друга, строили, украшали города, оставляя на постройках следы своего понимания архитектурных форм и красоты в орнаментах и красках. Собор во имя Св. Матфея основан в 1080 г. Робером Гискаром{71} и восстановлен в XVIII веке, причем, вероятно, он значительно потерял первобытную свою простоту, что не мешает ему привлекать внимание своим внешним видом, своими размерами и архитектурными деталями. Входят в собор просторным помещением — atrium[22], окаймленным внушительными античными колоннами, вывезенными из Пестума. Вдоль стен расположены 14 древних саркофагов, которыми владетельные князья-христиане находили возможным воспользоваться для своих погребений. Бронзовые двери собора, по примеру вышеназванных, литы в Константинополе в 1099 году и так же проложены серебром, как и те. Внутри собора значительных размеров мозаичное изображение Св. Матфея и два таких же амвона норманнского времени, много гробниц разных эпох и также несколько античных саркофагов с позднейшими в них христианскими погребениями. Крипта, где хранятся мощи апостола, давшего название собору, великолепно разукрашена разноцветными мраморами.

Из Салерно проехали в Пестум, древний город, основанный около 600 лет до Рождества Христова выходцами из Греции, впоследствии заселенный римлянами и ими заброшенный в царствование императора Августа{72} из-за вредного климата. Заброшенный и забытый стоит он уже множество веков в совершенно пустынной местности, и вспоминают о нем только тогда, когда необходимо или желательно вывезти из него для новых построек колонны его классических храмов, чем в особенности злоупотреблял Робер Гискар.

Всех храмов пока осталось над поверхностью земли только три: храм посвященный Нептуну, второй — получивший название Базилики, и третий — гораздо меньших размеров, называемый то храмом Весты, то храмом Цереры. Первые два, видимые издалека, сохранили до сих пор значительное количество колонн внушительных размеров. Судя по размерам колонн и их капителей[23], ученые видят в них произведение VI и V веков и сравнивают их по красоте и внушительности с остатками Парфенона в Афинах. Остается пожелать, чтобы итальянское правительство обратило бы наконец внимание на эти, единственные для Италии, остатки древнегреческой культуры, оградило бы их от дальнейших хищений и предприняло бы вокруг них тщательные раскопки для выяснения размеров города, его стен и, может быть, и других еще храмов и зданий и наконец одновременных с существованием города могильников.

Поздно вечером, вернувшись в Салерно, там переночевали; рано утром пошли еще раз полюбоваться собором и его великолепной красотой и отправились далее. Проехали маленьким городком Avellino и остановились в Benevento, где предстояло осмотреть средневековые памятники. Собор XI века в лангобардском стиле с сильным сарацинским влиянием, в форме базилики, разделенной на пять кораблей, потолок которых покоится на мраморных колоннах древнего происхождения. В храме два мраморных амвона, разукрашенных мозаикой, и бронзовая дверь с рельефным изображением сцен из Евангелия, приблизительно XII века. Сокровищница собора богата парчовыми священническими одеяниями.

Кампаниль собора возведена в XIII веке, но в том же стиле, как и собор.

Церковь Santa Sofia круглая, в лангобардском стиле, со сводом, покоящимся на древних, частью гранитовых и частью мраморных колоннах. Рядом с церковью монастырский дворик XII в. со сводчатыми аркадами на тонких колонках с фигурными капителями.

Бэродские стены Benevento сохранились еще полностью и придают городу особый средневековый характер. Хорошо сохранилась Триумфальная арка, возведенная в честь императора Траяна{73} в ожидании его победоносного возвращения из Дакии и соседних варварских провинций. Особенно хорошо сохранились мраморные рельефные украшения, восхваляющие деяния и победы императора. Осматривая город, нельзя не припомнить, что он был свидетелем трагической кончины одной из трагичнейших личностей средневековья: здесь под городом, на берегу речки в 1266 году погиб в борьбе с Карлом Анжуйским{74} молодой Манфред{75}, незаконный сын императора Фридриха II, известный своими пороками, удачами и беззаветной храбростью. Останки его, погребенные на месте битвы, были впоследствии выброшены по приказанию папы из могилы, прокляты с великим торжеством, сожжены и разметены в пространстве.

В небольшом городке Troia посетили собор, построенный в XI веке в том же характере, как вышеописанный. Перестроен и надстроен он в XIII веке. Фасад украшен особо красивым и стильным верхним круглым окном в виде розетки, которыми украшены вообще все храмы этой эпохи в Южной Италии. Имеется и здесь мраморный амвон и две бронзовые двери с прокладкой серебром и рельефными изображениями евангельских сцен; двери эти, литые в 1119 и 1127 годах, сохранили имя мастера «Oderisius из Беневенто». В городе имеется еще маленькая базилика S. Basilio XI века, которой принадлежит амвон, находящийся в соборе.

В Foggia остановились четыре дня, чтобы немного отдохнуть, разузнать и обдумать дальнейшее направление нашей поездки и найти свежих лошадей, с которыми предполагалось двинуться на юг вдоль Адриатического моря и вернуться снова в Foggia для передвижения на север.

Сам город не представляет особого археологического интереса: его единственные памятники, напоминающие о былой истории города, суть: Piazza Frederico II, любившего и часто проживавшего в городе, арка над городским портиком с надписью, указывающей, что она возведена в 1223 году, и собор, построенный норманнами, но почти совершенно разрушенный в 1731 г. сильным землетрясением и с тех пор восстановленный в новейшем вкусе. Под собором — крипта, сохранившая свою древность, и 4 колонны, принадлежавшие, вероятно, более древнему храму.

Решившись начать объезд с прибрежных городов, мы направляемся в Barletta, где осматриваем собор S-ta Maria Maggiore — интересное здание, сохранившее в неприкосновенном виде две разнородные архитектурные части, составившие одно и тоже здание, западную часть с campanile в романском стиле 1139–1156 г., и остальную часть с абсидом[24] в готическом стиле XIII ст. Церковь S. Sepolcro — постройка в романском стиле XII ст., но, к сожалению, попорченная реставрацией XVIII ст., с остатком византийских фресок под алтарем. Церковь S. Andrea с интересным скульптурным порталом XIII ст. и с уважаемой Мадонной кисти Alvise Vivarini XV ст.{76}.

Собор города Trani величественно возвышается с своим легким campanile над синим морем, которым любуемся с самого поворота дороги из Foggia в Badetta. Собор — хорошая постройка, начатая в конце XII ст. и законченная в первой половине XIII ст. Все здание в романском стиле с великолепным и хорошо сохранившимся порталом и бронзовою дверью работы местного литейщика Barisano. Подземная церковь с криптою заложены в 1200 г. и сохранили, более самой церкви, следы своей древности. Церковь S. Giacomo сохранила неприкосновенно свой романский фасад. Церковь S. Francesco тоже, эта последняя увенчана тремя византийскими куполами. Над морем возвышается величественный готический замок Caccetta XV столетия.

Bari посвятили более времени, чем всем остальным соседним городам: хотелось помолиться над останками Святителя Николая и более подробно осмотреть значительный по размерам город, расположенный вокруг крепостного замка, воздвигнутого в XIII ст. Фридрихом II, впоследствии увеличенного, укрепленного и при Бонне Сфорца{77} обращенного во дворец. Ныне дворец этот обращен в тюрьму и посещается путешественниками ради вида на море и на город и сохранившихся древних врат, Porta Sveva, и древних колонн с романскими фигурными капителями.

Интересны по своим размерам и архитектурным деталям два древних храма города: собор и храм, в котором покоятся привезенные из Миры останки Святителя Николая, но они оба, к сожалению, так со всех сторон застроены и сами так изменены в разное время, что трудно представить их себе в прежнем величии. Собор, посвященный S. Sabino, заложен в первой половине XI ст., был возобновлен в конце XII века, неумело перестроен в XVIII ст., что не помешало ему однако же сохранить свое древнее прелестное окно на западном фасаде и высокий campanile, с которого открывается обширный вид на окрестности и море. В крипте показывают икону Божьей Матери, привезенную в 733 г. из Константинополя и приписываемую Апостолу Луке, но она так обвешана разными приношениями, что судить о ней, к сожалению, невозможно. Храм же S. Nicolo, заложенный в 1087 г. для принятия останков Святителя и законченный в 1139 г. норманским королем Робером Гискаром, построен в виде базилики о трех кораблях с выступающим абсидом. Ныне храм в ужасном виде: существовавшие аркады частью грубо заложены, частью обращены в боковые капеллы[25], абсиды и бока во многих местах застроены позднейшими постройками, которые не позволяют даже осмотреть здание со всех сторон; большая часть окон здания также заложена. Внутри — более древнее покрытие — плоское, а более новое, возведенное в XV ст., после сильнейшего землетрясения — с перекрещивающимися сводами. За алтарем великолепная гробница, возведенная над Bonna Sforza, последней представительницей герцогского дома в Bari и супругой польского короля Сигизмунда I. У дверей лестницы, ведущей в крипту, хороший мраморный древнехристианский саркофаг. Церковная сокровищница богаче всех тех, с которыми встречались до сих пор в церквах южной Италии. Между осмотренными предметами назову только прелестный расписанный рукописный молитвенник и железную корону, которою венчались на царство как и сам Робер Гискар, так и остальные владыки местного благодатного края, за владычество которым проливалось так много крови.

В нескольких шагах от Св. Николая стоит маленькая романская церковь S. Gregorio, также XI ст. и относительно лучше сохранившаяся, чем выше названные две.

В Бари с нами случилось совершенно неожиданное и особое приключение. В первый же день приезда мы только что немного устроились в гостинице и вышли на площадь, чтобы идти разыскивать храм Св. Николая, как увидали нашу русскую телегу, заложенную истощенной лошаденкой, и около них крестьянина в белой рубахе и лаптях и при нем еще довольно молодую женщину в кубовом холщовом сарафане. Они растерянно стояли, как бы не понимая, что предпринять, куда деваться. Мы подошли к ним и с удивлением узнали, что они, по обещанию[26], приехали на своей лошаденке из Порецкого уезда Смоленской губернии помолиться Святителю Николаю и теперь, разумеется, не знают, как им в городе устроиться, поговеть и помолиться и дать лошаденке отдохнуть, чтобы на ней же вернуться на родину. Мы отвели их и отрекомендовали их нашему Катулу, нашли им дешевое помещение, снабдили необходимыми средствами и, заходя несколько раз в храм, находили их всегда молящимися на лестнице, ведущей в крипту, где под алтарем покоятся мощи Святителя.

Предпринимая возвратный путь в Foggia, осматриваем в Bitonto древний собор, сохранивший ломбардо-византийский тип, в котором построен в 1200 году, с аркадами и криптою, и разделенный древними колоннами на три корабля. Внутри храма два древних амвона. Хорошо сохранились древние стены города.

В гор. Andria в соборе похоронены жены Фридриха II. В церкви S. Agostino сохранился великолепный портал XIII ст. Близ Porta del Imperatore, получившая это название вероятно при Фридрихе II, особенно любившем этот город, — интересная церковь S. Croce, высеченная в горе и сохранившая фресковую роспись XIV ст.

Canosa представляет много интересного как для ученого, так и для простого путешественника. Расположен город на лесистом предгорье; окружающая местность покрыта оливковыми садами и виноградниками. Тут же и остатки стен древнего цветущего Canusium и обширного амфитеатра; по всей окружности весьма часто находят древние расписные сосуды, золотые украшения и пр. Собор города S. Sabino, освященный в 1101 г., более других, осмотренных нами, сохранил отпечатки византийского искусства. Своды его покоятся на древних колоннах. Любуемся древним седалищем епископа Ромуалда (1078–1089 г.), покоящемся на слонах, красивым мраморным амвоном того же времени и отделкою, расположенной во дворе гробницы Боемунда (скон. в 1111 г.), сына Робера Гискара, с бронзовою дверью работы Roggiero di Melfi.

Из Canosa возвращаемся на одну ночь в Foggia, чтобы оттуда проехать в Manfredonia и Monte Santangelo и вернуться на отдых в Неаполь. Manfredonia лежит на юго-восточной стороне полуострова, образуемого выдвинутым в море отдельным горным кряжем Monte Gargano. Город маленький, частью сохранивший свои средневековые укрепления. Его собор Sta Maria Maggiore di Sipanto построен в XII ст., впоследствии неудачно восстановлен и не представляет особого интереса. Дилижанс отвез нас утром на Monte Santangelo. Дорога, проложенная по горным утесам, прелестна. Любуемся живописно расположенными развалинами замков и спускаемся к пещерному храму с высоким campanile XIII ст., где находим снова бронзовую дверь, покрытую изображениями евангельских сцен и с указанием, что она лита в Константинополе двумя мастерами из семьи Pantaleone. В храме епископское седалище XII ст.

Вечером вернулись в Manfredonia, на другой день утром на свежих лошадях в почтовом ветурино отправились в Foggia и Неаполь.

Таким образом закончилось наше первое полуторамесячное археологическое путешествие. Предо мной открылся совершенно новый чудный мир, с новыми взглядами не только на историю и искусство, но, откровенно говоря, и на всю жизнь. Стали близки и понятны занятия мужа, его увлечения, с одной стороны, наукой и искусством, с другой — красотами природы, которые так часто ничего не говорят нашим путешественникам. Ехали мы спеша, частью на почтовых лошадях, по большим плановым дорогам, частью на вольных, когда приходилось сворачивать в сторону, чтобы посетить менее значительные пункты, намеченные мужем для его расследований, ехали большею частью днем, но случалось захватить и ночь; тогда дремали в своем ветурино и отдыхали в первом большом городе. Иногда останавливались по дороге, давая вздохнуть лошадям от дневного зноя; располагались сами под деревом, или на сжатом хлебе, или на стоге сена, довольные и счастливые и синим небом, и окружающею природой. Два раза, по совету хозяев квартиры, где мы останавливались, вызывали для ночных поездок жандармов, которые тряслись за нами верхом, но в ночных туфлях и без зарядов ни для ружья, ни для пистолетов. За неимением в то время железных дорог, в городах не имелось часто совершенно гостиниц и приходилось останавливаться в простых остериях, иногда с свободной комнатой для приезжающих, а иногда и без нее; тогда хозяева уступали нам свою комнату и кровать и мы отлично отдыхали на не всегда мягких кукурузных матрасах.

Описывая посещенные храмы, я только раз упомянула о древней иконе Божьей Матери и то потому только, что она приписывается апостолу Луке. А мы все же осматривали все иконы, древние Мадонны, все надалтарные триптихи[27], но я о них не упоминала, потому что они мне ничего не говорили; я их не понимала, и смотря на них, я только мысленно переносилась к нашим русским иконам, которые выигрывали от этого сравнения.

Но иное впечатление производит на меня общая картина осмотренных городов южной Италии, и на этот раз города России не получают первенствующей роли в моих глазах. Города Италии, как бы малы по размерам и плохой сохранности они ни были, не теряют связи с местными великолепными соборами и продолжают благодаря капитальным и весьма часто стильным постройкам, еще их окружающим, сохранять нечто общее от прежнего величия, чем и пленяют наши глаза и трогают наше сердце, вызывая в памяти воспоминания о лучших днях величия Италии. Не то у нас на Руси, в особенности если будем говорить о наших уездных городах: там церковь обыкновенно располагается на возвышенности или среди пустынной площади; весьма часто сама церковь сохранила некоторые следы древней красоты, но окружена такими ничтожными постройками и заборами, что не хочется на них смотреть. Почему же такое разнообразие впечатлений? Виноваты ли наша история, или быт народный, или просто характер построек, для которых мы, русские, всегда предпочитали камню дерево?!

[III]

Вернувшись в Неаполь 1-го ноября, мы остановились на квартире, которую осмотрели до отъезда и на которой предполагалось провести несколько месяцев.

Во время нашего отсутствия получены из Парижа два сундука с люлькой, вещами и бельем для ожидаемого младенца. Устраиваем ему комнату, разбираем белье, собираем люльку, переговариваемся и приглашаем немку няню, принимаем выбранную рекомендованным немцем доктором кормилицу, здоровую крестьянку из Калабрии, которой пока оставляем ее ребенка, черноглазого и чернобрового Рафаело; радуемся новым занятиям, обсуждаем ожидаемое, благодарим за все Создателя, и 12 ноября в ночь родится наш первенец, которому даем имя отца. Муж видимо в восторге: он не отходит ни от меня, ни от маленького и засыпает доктора вопросами насчет кормления ребенка, моего выздоровления и удивляется заявлению, что раньше 15 дней мне, вероятно, нельзя будет покинуть постели.

Так проходят дни, и мне приходится измышлять разные причины и высказывать разные пожелания, чтобы заставить мужа выйти подышать воздухом. К счастью, в Неаполе проводит зиму моя двоюродная сестра, княгиня Наталья [Борисовна] Шаховская{78} с семьей, и она часто заходит к нам и уводит мужа с собой.

Наступает день крестин: крестным отцом должен был быть дед мой, вышеупомянутый князь Борис Антонович Четвертинский, а крестной матерью — моя мать, но все они в Москве, и потому их замещают двоюродная сестра Шаховская и молодой племянник мужа, князь Николай Васильевич Репнин{79}, служащий при нашем русском посольстве.

Все идет хорошо: маленький — здоровый, крепкий ребенок, кормилица его Мария — также крепкая, здоровая женщина, ленивая, как все итальянки, вспыльчивая, но в общем добрая, гордится своим питомцем и препирается с няней, которая, как немка, относится к маленькому добросовестно, но совершенно спокойно, что не нравится пылкой итальянке. Приходится ее успокаивать, не позволять все сидеть над ребенком, понемногу работать и ходить гулять, что ей также не нравится, ибо ее не пускают одну. Я скоро поправилась и могла бы по-прежнему сопутствовать мужу, но ныне это не всегда удается, так как является необходимость уделять часть времени новому члену семьи, «молодому графу», как называют маленького домочадцы. Осень стояла мягкая, теплая, и мы стали очень скоро выносить малютку на воздух, что очень нравилось кормилице, которая облачалась тогда в свое праздничное красное атласное платье, с золотыми бусами в ушах и на шее, и не позволяла никому носить маленького по улице, гордясь, кажется, не так им, как собственной внушительной персоной. Муж стал больше заниматься дома; в архив, весьма богатый греческими рукописями, в библиотеку и музей ходил один, а все прогулки и поездки предпринимал только со мной. Таким образом, посетили мы: катакомбы при церкви S. Gennaro, королевский Palazzo di Capadimonte с его великолепным садом, Castel S. Elmo, Posilip, с окружающими его прелестными виллами, съездили в Camaldoli — монастырь, расположенный на вершине одного из ближайших горных отрогов от Неаполя. Сам монастырь и его церковь не представляют ничего интересного, но зато с крыльца и садовой террасы открывается чудный вид на море и его окрестности. Побывали даже два раза в Геркулануме, раскопки которого представляют совершенно иной характер, чем раскопки в Помпее, засыпанной пеплом и мелким шлаком, тогда как Геркуланум залит лавой, которая в остывшем виде представляет крепчайшую массу, которую удалить так же трудно, как [при] работе в каменоломнях. Осложняется вопрос и тем обстоятельством, что пространство, занятое погребенным Геркуланумом, веками заселялось и теперь на нем расположен город Resina в 2000 жителей. Розыскания и раскопки Геркуланума начались еще в самом начале XVIII ст. Были продолжены братом Наполеона, провозглашенным королем Италии, продолжались они и при Бурбонах; всякий раз вознаграждались богатыми находками статуй, колонн и пр. Был открыт театр, часть Форума, храм, отдельные постройки, но… итальянское правительство слишком бедно, чтобы возможно было бы рассчитывать на более серьезную расчистку города, который, кроме первого затопления лавой, подвергся той же участи в 1631 году.

В Неаполе гостили и работали наши русские художники, отправляемые обыкновенно нашей Академией{80} в Италию для усовершенствования в живописи и скульптуре. Одному из них, молодому Раулову, муж заказал мой портрет акварелью{81}. Раулов справился с задачей к удовлетворению мужа.

В январе 1860 г. переехали в Рим и остановились в гостинице у подножья Monte Pincio, чтобы иметь возможность для ребенка пользоваться садом, разбитым на этой возвышенности и находиться вдали от экипажной сутолоки и пыли. В Риме познакомилась со старшей сестрой мужа княгиней Александрой Урусовой. Начал забегать к нам и бывший университетский товарищ мужа, привезенный в Рим матерью мужа в 1846 году и сбежавший от нее и поступивший в иезуитскую коллегию. При первом его появлении, во время отсутствия мужа, я его приняла, ибо слышала его имя из рассказов мужа; он извинился, что обеспокоил, и просил указать ему время когда он мог бы рассчитывать застать мужа; я указала ему на послеобеденные часы; он посидел немного, интересовался занятиями мужа в Ватиканской библиотеке и сказал, что вернется на другой день. Муж принял его довольно сухо, упрекнул его за тайное исчезновение из семьи, от которой, кроме добра и внимания, он ничего не видел, и на его вопрос касательно позволения бывать иногда у нас разрешил ему визиты. Недели две прошли без его посещений, но потом он снова явился и стал ходить часто, выбирая часы, когда мог рассчитывать на отсутствие мужа. Первые разы мы разговаривали о Риме, его древностях, о Ватикане, о возможности увидать торжественное появление папы в храме Св. Петра, о службе в Сикстинской капелле — все вопросы, которые ему нравились и на которые он отвечал с большим пафосом; но мало- помалу я стала понимать, что тут дело не просто и что иезуит надеется и меня перевести в свою веру. Я дала ему понять, что он плохо скрывает свои намерения и что ему не стоит более к нам возвращаться. Он сильно сконфузился, промолчал несколько минут, встал, извинился и более не появлялся.

В Риме застали тетю Трубецкую{82}, которая с дочерью и сыном проводила зиму в теплом климате. Тетя знала мужа только понаслышке, так как выехала заграницу скоро после появления его в Москве, но тут, познакомившись с ним и его занятиями, она очень его полюбила и весьма часто присоединялась к нашим осмотрам древностей вечного города и его окрестностей.

Занятия мужа в Риме состояли из двух разнородных частей: изучения греческих рукописей Ватиканской библиотеки и осмотра со мной древностей Рима, произведенных раскопок, храмов и музеев.

Ватиканская библиотека в это время представляла нечто вроде сокровищницы, недосягаемой простому смертному, в особенности те части, которые интересовали мужа, т. е. византийские тексты, миниатюры и иконы, носящие следы византийского влияния. Ввиду того что остальные коллекции Ватикана были доступны всякому, невольно приходило на ум, что нежелание допускать к занятиям в библиотеке родилось от страха, чтобы облик византинизма не ввел бы в соблазн кого-либо из верных сынов папизма. При заявлении мужа, что он желает заняться именно только этим отделом библиотеки и Христианского музея, с него потребовали точных указаний на те нумера рукописей, которые он желал бы изучить, и объявили, что он лично должен испросить у кардинала, стоящего во главе библиотеки, разрешения заниматься в ней, в это время при Папе Пие IX главным полномочным владыкою состоял кардинал […], немец по происхождению. Муж поехал к нему, изложил свою просьбу, и он весьма любезно разрешил занятия, повторяя то, что было известно мужу, что обыкновенно к греческим рукописям никого не допускают «ради их сохранения», как заявил прелат. Муж приступил к работе, но весьма скоро оказалось новое горе: каталог библиотеки не давали ему в руки, а он должен был называть номера, которые разыскивал в каталоге сам библиотекарь и выдавал мужу один за другим. Пришлось хитрить и, подходя к библиотекарю, незаметно для него рассматривать в каталоге и записывать те номера, которые по содержанию могли оказаться любопытными для работ. Таким образом мужу удалось ознакомиться со всем интересующим его материалом библиотеки. Но в скором времени поднялись новые затруднения: мужу понадобились не только текст, но и находящиеся в нем миниатюры и явилось желание снять со многих копию. Подобное желание показалось католикам еще более опасным, чем изучение самого текста, и пришлось снова обратиться к всемогущему кардиналу, который на этот раз не разрешил просьбы без особой проверки занятий мужа и сам несколько раз приходил в библиотеку, сидел и следил за его работами, несколько раз расспрашивал, кто и как будет производить копии, и наконец просил привести художника, который должен был удостоверить его, что он своими работами не повредит оригинала. Муж привез с собой художника-миниатюриста француза, католика Керюсона, представил его кардиналу, который, опросив его, провел несколько часов в библиотеке, следя за работой, и удовлетворенный как внимательным и осторожным отношением мужа к ветхим экземплярам подаваемых ему рукописей, так и работой Керюсона, благословил их на работу, которая с тех пор и пошла безостановочно, несмотря на то что кардинал продолжал свои библиотечные посещения.

Что же касается до икон византийского типа, то они, несмотря на все просьбы, остались недоступными: позволили только рассматривать их чрез мелкие и темные переплеты шкафов, в которых они размещены.

Муж отправлялся в библиотеку в 9 ч. утра; там сидел до часу, возвращался к обеду, после чего мы отправлялись на осмотр города. По части осмотра раскопок Форума, термов[28], Via Appia, катакомб, осмотров храмов и пр. нашлись весьма любезные спутники среди производителей работ, членов французского и немецкого ученых обществ и местных ученых. Много часов, много дней посвятили мы также на осмотр коллекций Ватикана, Капитолия, Латерана, Виллы Боргезе, разных дворцов… Не раз сидели в храме Св. Петра, любуясь солнечным лучом, ниспадающим на главный алтарь, его величественными размерами, бронзами, мрамором; посетили храм Sta Maria in Aracoeli, S. Clemente с его великолепным древним амвоном, его мозаиками и гробницей Св. Кирилла, просветителя славянства, (скон. в 88 г.){83}, S. Giovanni in Laterano, S. Sebastiano (над катакомбами) S. Paolo fiori le mura и пр.

Увлекались станцами Рафаела{84}, присутствовали на службе в Сикстинской капелле, восхваляемый хор которой не произвел на меня того чарующего впечатления, о котором так много говорят… Присутствовали на торжественном служении папы в Св. Петре, благословении [им] народа, толпившегося на площади, торжественном его выносе из храма, прохождении шествия среди коленопреклоненной всей этой толпы…

Приняли участие и в римском карнавале, получили много цветов, букетов и конфект, сами высыпали их много в толпу; увлекались народным оживлением, красочностью всей обстановки, красотой женщин и мужчин под ярким теплым солнцем юга.

Посвятили немало времени на посещение парков и садов самого Рима, из которых первенство принадлежит вилле Doria Pamphili, и окрестностям города, Albano, Frascati, Tivoli. В этом последнем прелестном уголке Римской Кампании муж устроил торжество, чтобы отпраздновать день моего [двадцатилетия] — торжество, обратившееся по редкости явления в народный праздник, о котором долго после того говорили в городе. Воспользовавшись положением этого излюбленного уголка древних римлян, осветили разными огнями все мелкие каскады, фонтаны и водопады местности, и картина вышла такая фантастическая, что трудно было не засмотреться, не обойти все уголки, не забыть времени, не остаться в местности до самой зари.

Лето было решено провести в Швейцарии, но прежде чем там где-нибудь устроиться, парижский доктор-гомеопат, давнишний знакомый мужа, советовал ему отправиться на лечение горла в водолечебное заведение Divonne-les-Bains, принадлежащее Франции, но находившееся поблизости от Женевы. Отправляемся туда в конце мая и находим там самый любезный прием со стороны основателя заведения, доктора Видара, и его любезнейшей супруги, которая, увидав нашего маленького с кормилицей и нянею, решила немедленно, что нам будет неспокойно и недовольно свободно в тесных помещениях только что открытого заведения, и стала хлопотать о предоставлении нам пустой виллы в ближайшем соседстве с заведением. Хлопоты ее увенчались успехом, и мы через день переехали и чудесно устроились в вилле и получили от Видара разрешение столоваться у них. Погода стояла чудная. Муж лечился, мы все купались с наслаждением в холодном ручье заведения, а маленький целый день находился на воздухе, сидя или лежа на мягкой зеленой поляне нашего сада. Лечение продолжалось шесть недель, но так как нас не торопили отъездом, то мы остались на месте, наслаждаясь прогулками в лесистые отроги г. Юры, которые находились в близком соседстве от заведения. Весьма часто выносили туда и маленького и проводили там с ним, спасаясь от зноя, послеобеденное время.

В Дивоне встретились с другом детства и дальним родственником мужа, графом Алексеем Толстым{85}. Свидание было самое дружеское и оба друга были рады проводить часть времени по-прежнему в дружеских беседах и воспоминаниях о юношеских вечерах, когда составлялся всем кружком сборник «Козьмы Пруткова»{86}.

В конце июля переехали в Женеву и остановились в Grand Hotel на берегу Женевского озера. Муж немедленно принялся за работы в архиве и библиотеке города, а я большею частью оставалась дома, занимаясь со все более и более развивающимся сыном, с которым умела играть и любила заниматься. Раз как-то я, сидя на ковре нашей гостиной, учила малютку ползать; вдруг дверь отворилась и на пороге появился граф Л.Н. Толстой. На мой вопрос, каким образом он попал в Женеву и нас разыскал, он, немного сконфузясь, ответил, что соскучился по москвичам, узнал, что мы здесь, и остановился в нашей гостинице. Расспросов и разговоров было много как с моей, так и с его стороны, но он о Москве ничего не мог рассказать; она как будто более не существовала для него; мое об этом замечание его снова сконфузило, что навело меня на мысль, что он безуспешно продолжает разыскивать героиню для своего романа. На его вопрос о муже я ему объяснила, что он по утрам занят в библиотеке, а после часу дня он всегда дома или со мной на прогулке и что потому я ему советую, если он желает его видеть, то приходить только вечером. Воспользовавшись моим советом, граф стал приходить ежедневно и просиживал целые вечера, что очень скоро надоело мужу и он заговорил об отъезде. Лев Николаевич объявил, что и он уедет обратно в свое имение.

Из Женевы мы проехали на озера Швейцарии, провели несколько дней в Интерлакене, где муж купил для Поречья два плетеных экипажа: четырехместную коляску-шарабан и кабриолет, специально для меня, низкий и широкий на ходу, в котором я могла бы без опасности возить детей, управляя лошадью без кучера. При этих заказах и покупке часто вспоминалась мужем моя «бешеная» (как он говорил) верховая лошадь в Петровском парке.

В первой половине сентября приехали мы в Париж и поселились в нанятый для нас особняк в rue Jean Goujon вблизи Arc de l’Etoile. Особняк был хорошо меблирован и состоял из трех этажей: нижнего, где поместилась кухня и гостиная, во втором — большая комната для детей и наша спальня, в третьем — большой кабинет-салон для занятий и приема более интересных людей и друзей. Пришлось взяться за хозяйство: пригласили приходящую cordon bleu[29], наняли старика лакея, одели его в ливрею, что не мешало ему утром колоть дрова, убирать гостиную и прихожую и только к обеду обращаться в ловкого, нарядного и усердного лакея. Уборка остальных комнат лежала на моей русской горничной и на кормилице сына.

29 октября родилась дочь Прасковья и должна была быть приписана в Mairie du 1-er Arrondissement de Paris[30], что мне очень не нравилось, но что по закону должно было быть исполненным. Недели две после нашего приезда в Париж пришла к нам тетя Полуэктова, родная сестра бабушки Четвертинской, которую мы в Москве редко видали, так как она, овдовев, предпочитала жить заграницей. Веселая, энергичная, умная и добрая старушка очень нас полюбила, часто посещала и во время моей болезни взяла на себя труд меня занимать, выгоняла часто моего мужа на прогулку и даже сопуствовала ему, когда он жаловался на неприятность одиноких хождений по городу. Я кормила новорожденную сама, справлялась с делом отлично, тем более что маленькая оказалась здоровым и спокойным ребенком; таким образом все вскоре взошло в норму и жизнь приняла и тут обыкновенное свое течение, с той разницей однако же, что двое детей отнимали у матери и отца вдвое более времени, чем то было до сих пор. Муж и тут занялся изучением памятников и работал в библиотеках, музеях и ученых обществах, знакомился с трудами известных ученых, изучал постановку архивов и музеев и, продолжая свои изыскания по византийскому искусству, вызвал из Рима Керюсона для снятия рисунков с миниатюр в местных древнехранилищах. Большая часть ученых Парижа были знакомы с мужем уже много лет и частью были с ним в деятельной переписке; явились теперь и новые. Обмен мыслей был постоянный и, так как дни были у всех заняты службой и необходимостью находиться при своих учреждениях, то часто собирались у нас по вечерам, где, за чашкой de therusse[31], просиживали по целым вечерам. Спорили много, поднимали много вопросов и с любопытством и часто недоверием… выслушивали мужа, доказывающего, что время близко, когда Европе придется убедиться, что заселение России такое же древнее, как и остального Европейского материка.

Часто на этих вечеринках появлялся наш Тургенев{87}, который при подобных спорах стоял заодно с парижанами, хотя и чувствовалось в нем желание перейти на сторону мужа и верить тому, что предсказывал человек, глубоко и искренно верующий в силу и могущество своей родины.

Из французов чаще других заходил к нам Ernest Renan, уже составивший себе имя своей книгой «La Vie de Jesus», благодаря которой многие считали его атеистом{88}. Муж просил меня не читать эту книгу, но, исполняя его желание, я старалась в разговорах добиться до оправдания мнения, царящего о Ренане и его взглядах на религию, и с удовольствием должна сознаться, что он ни разу не говорил ни против Создателя, ни против религии, ни даже против православия, которое обыкновенно не дает покоя католику, носящему рясу. Якобы в ответ на мои сомнения передаю собственные слова Ренана и, боясь исказить их при переводе, передаю их на его родном языке; он говорил: «Un immense abaissement moral et peut-être intellectuel suivrait le jour où la religion disparaîtrait du monde. Nous pouvons nous passer de religion parce que d’autres en ont pour nous. Ceux qui ne croient pas sont entraînés par la masse plus ou moins croyante; mais le jour où la masse n’aurait plus d’élan, les braves eux-mêmes iraient mollement ê l’assaut»[32].

Во всяком случае Ренан был человек нравственный, мыслящий, с которым приятно было говорить и который, занимаясь философскими вопросами, разбирался в душе человека и следил за направлением и вкусами своего времени. Раз, когда он сидел с мужем в кабинете, я, собираясь заняться, взошла с книгой и тетрадкой, не подозревая о его присутствии; он, разговаривая, незаметно взял мою книгу, «Histoire de l’Art»[33], и выразил удивление, что у меня в руках именно эта книга, а не роман. Отвечая на его удивление, я сказала, что смолоду я не привыкла к романам, так как мне их не давали, а теперь, что у меня муж археолог, мне некогда ими заниматься, так как имеющиеся книги интереснее романов и должны мне помочь дорасти до работ и научных интересов мужа. Глаза его заблестели, он крепко пожал нам руки, сказал: «Comme vous, tous les deux, avez raison: décidément la lecture des romans devient une véritable cause d’abaissement»[34].

Гуляя по соседству c Tuileries, мы довольно часто встречали Тьера{89}, одного или с Наполеоном{90}. Наполеон был довольно разговорчив и прямо пригласил мужа его посещать. Тьер же в его обществе был всегда очень сдержан и молчалив, но когда бывало встретить его одного, то он немедленно же пускался в политику, поднимал вопрос об отношении России к Германии, Германии к Франции и пр.

Несколько раз посетили коллекции Лувра, его галерею картин, любовались Notre Dame de Paris, были в Пантеоне у могилы великого Наполеона, посещали разные выставки и лекции, несколько раз были в Comedie Frangaise, и все-таки… после Италии Париж показался мне и холодным и темным, слишком шумным и вместе с тем пустым.

В последних числах января 1861 г. мы перебрались на некоторое время в Лондон, где мужу хотелось побывать до возвращения в Россию, чтобы познакомиться с новейшими сельскохозяйственными машинами и новыми способами обработки полей. Морской переезд из Франции в Лондон был отвратителен: мы все страдали сильнейшими припадками морской болезни и только маленький одиннадцатимесячный сын чувствовал себя настолько бодрым и веселым, что ползал повсюду, забирался по лестнице на палубу и, к ужасу матросов, подлезал к борту, как будто бы для более близкого ознакомления с бушующим морем. Матросы его хватали и, смеясь и сердясь, возвращали в нашу кабину, но чрез некоторое время он снова появлялся на палубе и снова возвращался нам матросами, которые боялись, чтобы при сильной качке его сильным порывом ветра не смело в море.

Александр Иванович Герцен{91}, наш проживавший [там] в это время изгнанник, которого муж знал еще по Москве, приискал нам квартиру не в центре города (как мы просили), а поблизости от его местопребывания. Здесь обстановка, с пережитым до сих пор мною временем, совершенно изменилась: с неба, т. е. с высших духовных пожеланий, с лучших произведений человеческого духа, мы вдруг попали в омут политики, к отрицанию всего великого и хорошего в нашем отечестве, к признанию величия одной только английской культуры, к воспеванию заслуг только тех, которые или бежали, или были изгнаны из России. Общество, в котором приходилось бывать, было в высшей степени несимпатично, и муж сейчас заметил брезгливость, с которою я к нему относилась. Лучший из всей компании был сам Герцен, фантазер, мечтатель, чистый, увлекающийся человек, которому самому эта атмосфера часто претила. Но он стоял во главе движения, чувствовал себя божком этой швали, и величие это, как и всегда, вскрутило ему голову. Муж поспешил познакомиться с разными фермерами и земледельцами, получил от них дозволение осматривать хозяйства, пробовать машины, следить за кормлением содержимого живого инвентаря, знакомясь с разными породами молочного скота, с овцеводством, свиноводством и даже птицеводством. Таким образом проводил он дни и даже иногда отсутствовал по несколько дней, когда приходилось уезжать на более сложные и отдаленные хозяйства. Возвращаясь, рассказывал о виденном, мечтал о том, как мы вместе займемся хозяйством в имениях, расположенных в разных губерниях, при разных условиях и разной почве. Находясь в Лондоне, он посещал Герцена по вечерам, и тогда я ходила с ним. Поднимался весьма часто с Герценом живой спор касательно возможности ему вернуться в Россию. Мы доказывали ему, что если бы он лично обратился письмом к государю, то ему наверно было бы дозволено вернуться. Герцен иногда сдавался и, казалось, был готов согласиться с нашими доводами, но окружающие его, чувствуя свое ничтожество без него, рассказывали сказки об ужасах, творящихся в России, и он пасовал и откладывал со дня на день предлагаемое ему обращение к его величеству.

В Лондоне же застало нас известие об освобождении крестьян. Ликование было общее; Герцен носился по городу с радостною вестью; в посольской церкви объявлено торжественное молебствие; наши изгнанники-либералы на него не пошли и решили отпраздновать событие своим особенным способом. Долго думали и наконец решили разыскать представителей русского народа из бывших крепостных, пригласить их на вечер к Герцену и устроить торжественный прием и величание. В Лондоне желательных субъектов не нашлось, и Герцен начал было сокрушаться, когда кто-то вспомнил, что у одного знакомого имеется старушка-няня, вероятно, бывшая крепостная. Старушку разыскали и привезли к Герцену на другой день. Герцен стал ей объяснять, что она более не раба, а свободна, что мы этому все радуемся и желаем собраться, чтобы ее поздравить с освобождением; но, о ужас, с первых же слов Герцена старуха запротестовала, заявив, что она рабой никогда не была, служила господам «по своей воле», любила их, как они ее любили, что поздравлять ее не с чем и что она надеется продолжать им служить по-старому и умереть среди детей, ею воспитанных; идти же на какое-то торжество она также не согласна, ибо это не дело старой женщины. Так «величание рабы Авдотьи» и не состоялось, и пришлось нашим либералам собраться и напиться в своем тесном кругу.

[IV]

В начале мая вернулись мы в Россию и на некоторое время остановились в Москве, чтобы обнять родных и представить одним — внуков, другим — правнуков. Мужу, кроме того, необходимо было повидать многих, переговорить с дворянством, предводителями и разузнать, как обстоит дело с крестьянами и мировыми посредниками.

Еще осенью из Парижа муж писал Черноголовкину распорядиться, чтобы флигель порецкого дома, который пока не годится для житья за недостатком печей, был очищен от мебели и заново внутри окрашен; мебель просил не вносить обратно, говоря, что приедем и устроим по собственному вкусу. Так и было исполнено, и Черноголовкин смеялся над нами в Москве и стыдил мужа, что он не боится привести жену в первый раз в именье в совершенно пустой дом. Мы успокаивали бедного старика: я говорила ему, что дело уже сделано, поправить его уже поздно и что во всяком случае сердиться буду я не на него, а на мужа. Вызвали из Черкизова наших крестьян, содержащих почтовых лошадей по Большой Смоленской дороге, и просили их заготовить к указанному дню лошадей под четырехместную карету, две коляски и телегу под вещи, чтобы подвезти всех нас к Можайску (сто верст от Москвы), где встретят нас лошади из Поречья. Черкизовцы, обрадованные нашим возвращением, явились с хлебом и солью, с женами и детьми и на поздравление со свободой, ответили: «Нам и при вашем сиятельстве, как и при старом графе, жилось хорошо; дай Бог, чтобы и впредь так было». К назначенному дню лошади были готовы, и мы покатили по большой дороге, обсаженной старыми тенистыми березами еще со времени Екатерины Великой и императора Николая I, свято хранившего память великой своей бабки. Няню швейцарку, кормилицу сына и детей экипажи и тепло скоро усыпили; мы же с мужем ехали в открытой коляске, радовались возвращению, любовались на необъятные зеленеющие поля и леса, разбирались в посевах, наслаждались вьющимися над нами поющими жаворонками и, как они, возносили благодарственную хвалу Создателю за все нам данное и за семейное счастье. На станциях сменные лошади были везде готовы и стояли в сбруе, везде встречали нас с любовью и радостью, так что невольно вспоминалось критическое отношение к русскому помещику и народу, о которых не раз напевали мне в Лондоне Герцен и его клика. Пятой станцией был Можайск, и тут мы нашли готовых лошадей из Поречья и легкую закуску, привезенную порецким управляющим.

Можайск, наш уездный город, оказался маленьким плохим городком, но с великолепным собором, стоящим над обрывом, видом которого, как говорят старожилы, сам Наполеон залюбовался, передвигаясь после Бородинской битвы к Москве. Красиво расположен также на второй возвышенности мужской монастырь Св. Ферапонта.

Мы наскоро закусили, лошадей запрягли, и мы пустились вскачь к Москва-реке, которую переехали вброд, поднялись к деревне Б. Тетерево и продолжали путь проселочными дорогами; к счастью, погода была чудесная, все дороги были наезжены и частью исправлены, и мы часа через два увидали порецкий дом и церковь. Муж, указывая на них, поцеловал меня и просил полюбить Поречье «так, как я умею любить». В деревне Б. Грибово, нам не принадлежащее, но расположенное поблизости от Поречья, мы вышли из коляски, так как крестьяне приготовили встречу, приняли от них хлеб и выпили за здравие их и нас. Еще версты две, потом крутой спуск к притоку Москвы, речке Песочной, такой же подъем, и мы останавливаемся в с. Поречье у церкви, где, при приветствии крестьян, престарелый отец Петр отслужил краткий благодарственный молебен и благословил всех нас иконой. Мы просили его придти на другой день освятить дом, и тенистою старою липовою аллеей въехали во двор усадьбы, обнесенной каменной оградой и обсаженной по всей окружности кустами цветущей сирени. В глубине двора стоял огромный трехэтажный дом с колоннами и огромным куполом-фонарем над его серединой; дом соединялся крытой галереей с двухэтажным флигелем, который и предназначался нам пока на житье. Напротив — такой же флигель с кухнями и людскими в нижнем этаже.

На крыльце ожидали нас главные служащие: управляющий, встретивший нас в Можайске, который воспользовался нашей остановкой в Грибове, чтобы нас перегнать и встретить на пороге порецкого дома, главный лесничий Тюрмер{92} и главный садовник Тительбах с великолепным букетом роз. Мы всех поблагодарили и немедленно же отпустили, чтобы успеть хоть немного устроиться к наступающей ночи. Взошли во флигель и очень скоро решили: среднюю комнату устроить под столовую, правую сторону дома отдать детям, а в левой устроить нашу спальню, мой кабинет с окнами на двор, кабинет мужа и гостиную с окнами в сад. Внизу, с особой лестницей к спальне, туалетную мужа и в стороне буфет и две комнаты для прислуги. Созвали людей и очень скоро разгрузили наши вещи, собрали кроватки детей, принесли из большого дома кровати няне и кормилице, нашу кровать, несколько столов, необходимую посуду; остальное устройство оставили до другого дня. Пообедали, выкупали детей, уложили их спать, а сами вырвались на воздух в сад, парк и оранжереи, где ожидал нас Тительбах, который видимо остался доволен моим вниманием ко всему окружающему и восхищением не только перед дивными экземплярами оранжерейных растений, но и теми давно выращенными экземплярами пихт, лип, туй, дубов, берез и пр., которые росли перед домом и по всему огромному парку. Взошла луна, а мы все еще бродили по парку и любовались видом, открывающимся с площадки перед большим домом.

На другой день встали рано и отправились осматривать большой дом. Построен он с колоннами во двор и в сад и представляет из себя огромное тяжеловесное здание в три этажа, с 19-тью окнами в длину дома, но без всяких балконов и даже весьма тесными спусками во двор и сад. Внутри огромные высокие комнаты с мебелью также александровских времен, как и фасады дома; во втором этаже огромная библиотека, а под куполом круглая зала с мраморными статуями, бюстами и женскими фигурами работы Кановы{93} с золочеными светильниками в руках.

В нижнем этаже установлена пока вся мебель из петербургского дома и московской квартиры, ящики с книгами, бумагами и коллекциями петербургского музея и сундуки с моим приданым. Стали разбирать сперва на глаз, что нам необходимо для обстановки флигеля, и решили не начинать переноски вещей до прихода священника, которого пригласили на утро. Вышли в сад и остановились пред окружающей нас картиной: пред нами зеленый луг, спускающийся до самой реки, по обеим сторонам дома две великолепные пихты и парк, деревья которого еще вчера вечером поразили меня своими размерами, разновидностью и красотой. Речка Иночь, незначительный приток р. Москвы, обращен графом Алексеем Кирилловичем Разумовским{94} в большой проточный пруд перед домом с большим островом посреди, который также красиво засажен. Река, отделяющая парк от густого леса, заворачивает слева направо и за плотиной продолжает свой путь по зеленому лугу узкой серебряной полосой до самого впадения в Москву. Перед нами за рекой несколько каменных зданий бывшей суконной фабрики, из которых мужем одно обращено в школу, а другое — в больницу. На горизонте горы, поля и церковь с. Никольского, которые оживляют и украшают вид.

Возвращаясь из своего осмотра, мы нашли двор полным народа: это крестьяне села Поречье и окрестностей пришли поздравить нас с приездом и посмотреть на жену и детей своего графа. Мы поблагодарили их, сказав, что мы очень заняты устройством жилья, но приглашаем их в будущее воскресенье после обедни к нам во двор. В эту минуту пришел священник с причтом; все пожелали присутствовать на молебне, и потому решили отслужить его под открытым небом и после окропить дом. Картина вышла торжественная, умилительная и возможная только в одной России и при духовном облике только русского народа. Пели школьные дети, а родители вторили не раз. Муж сказал священнику помолиться и за царя и, когда запели: «Спаси Господи люди Твоя», все опустились на колени и, вероятно, усерднее, чем когда-либо помолились за царя-освободителя, невольно связывая царев указ с возвращением помещика, который призван его исполнить на радость и благо народа.

Отдохнув от всего виденного и перечувствованного, мы вынесли детей в ближайший уголок сада, где они могли спокойно поиграть и отдохнуть, а сами созвали людей и принялись за переноску мебели и устройство флигеля. Муж пошел в большой дом отпускать мебель, а я осталась во флигеле принимать и расставлять ее. Под вечер флигель принял немного вид жилого дома, и мы отложили продолжение работ до будущего дня, когда решено было приказать столяру и обойщику придти помочь в развеске занавесей, штор и картин. При меблировке нами было обращено особое внимание, чтобы наша спальня и мой кабинет составились из мебели, заказанной мужем для нашей свадьбы. Среди же старой мебели муж разыскал гостиную своей матери из резного ореха, покрытую красным разрезным бархатом, и выразил желание сохранить ее для будущей гостиной в московском доме, что и было в будущем исполнено.

Конец дня провели с детьми на лужайке пред большим домом, катая их по мягкой траве, бегая с одним и ползая с другой. Все остались довольны проведенным первым днем в Поречье, а итальянка, кормилица сына, которая по условию должна была в скором времени предпринять обратный путь к себе в Калабрию, объявила вдруг, что ей нравится «palazzo» и что она готова остаться с нами навсегда. Играя и бегая с детьми, мы дошли до домика, стоящего в парке в некотором расстоянии от большого дома и прозванного «домом Жуковского» в память нашего славного поэта, который часто, посещая свекра, живал в нем и которому впоследствии мой свекр поставил неподалеку от домика памятник, увенчанный лирой{95}. Осмотрев дом, мы решили просить моих родителей приехать на лето пожить с нами и занять этот домик. Родители поблагодарили, но отвечали, что приедут в этом году только на короткое время, чтобы не мешать нам в наших хозяйственных занятиях. Приехали с сестрами, прожили месяц, интересовались всем, радовались нашему счастью и с тех пор стали проводить у нас с братьями и сестрами все летние месяцы.

Вечером пришел лесничий Тюрмер и при разговоре я ему сказала, что муж очень гордится его лесными посадками и что я прошу его их мне показать и вообще ознакомить меня со всем ходом этого дела, начиная с подготовления саженцев и кончая посадками разных годов и пород.

Тюрмера видимо очень беспокоил вопрос о том, что придется при наделе крестьян землею уступить им часть леса и даже посадок. Муж успокаивал его, говоря, что лес считается законом «неудобною землей» и потому есть надежда сохранить его в целости. Тут же, рассматривая планы, вспомнили, что порецкие крестьяне, не имея достаточно лугов и приволья для скота, пользуются травой в парке, чего нельзя будет впредь допускать, так как ныне они явятся полными хозяевами на отрезанных им участках.

Настало воскресенье, день, на который были приглашены наши крестьяне. Еще накануне муж указал плотникам, где в аллее и дворе устроить столы на козлах, выбирая тенистые стороны двора, чтобы избегнуть излишнего дневного жара. Был зарезан и зажарен бык, в трех отдельных котлах наварены щи, напечены пироги с разной начинкой, подвезены бочонки с водкой и заготовлены французом-поваром разные сладко-кислые питья для избежания неминуемого пьянства со стороны крестьян, пришедших натощак с разных сторон к обедне и желающих утолить жажду в жаркий день. В помощь нам, угощающим, приглашено все управление и все служащие; бочонки с водкой поручены управляющему и Тюрмеру, в надежде, что они, знающие всех крестьян в лицо, сумеют предотвратить нежелательные сцены сильного опьянения. После обедни и молебна все гости, во главе с отцом Петром и остальным причтом, двинулись во двор и заняли по нашему приглашению места у столов. Пропели «Отче наш» и приступили сперва к горячему, разлитому в большие чаши человекам по шести на каждую, закусили пирогами и мясом и, когда немного утолили голод, муж, поднимая чару с вином, предложил выпить за здравие царя-освободителя и прокричать ему «ура», что было всеми исполнено с большою радостью. Потом пили за нас всех, за присутствующих, пили, ели и, наконец сформировался вокруг мужа значительный кружок более старых крестьян, которые заговорили об освобождении и просили объяснения значения самого слова: «освобождение», размер этого «освобождения», о нарезе земли, какой именно и должны ли крестьяне принять участие в уплате за землю, им отрезанную. Муж отвечал на все эти вопросы спокойно, тихо, не спеша, останавливая болтунов, стыдя крикунов и указывая на то, что в этом важном деле необходимо с обеих сторон доверие друг к другу и полнейшая честность, что одно только и позволит довести благое желание государя до счастливого окончания на славу и счастье нашей великой России, никогда не забывая, что «Манифест об освобождении» государь начал словами: «Перекрестись, Русский народ.» Во время этих разговоров я почти все время стояла за спиной сидящего мужа, изучая фигуры крестьян и то впечатление, которое производили на них его ответы. Видимо многие, если не все, недоумевали, многого не понимали, о многом слышали впервые, если поднимались кривотолки (главным образом из рабочих на московских фабриках, вернувшихся для сенокоса), то их заставляли молчать. Долго говорили и слушали, долго сидели и обращались с новыми вопросами и разошлись спокойно, благодаря за угощение и разговоры, прося позволенья приходить за советом, когда на то явится необходимость.

[V]

А время шло; несмотря на то, что мы жили и чувствовали себя дома, я стала понимать, что мы живем, как птицы на ветке, проживая днем за днем, без всякой заботы, не останавливаясь ни перед чем и не задумываясь о будущем дне. Я обратила на это внимание мужа и заявила о необходимости устроить домашнее хозяйство так, чтобы мы знали, кто нам нужен для нашей услуги, сколько мы им будем платить, кого следует совершенно отстранить от дома, кого определить на более необходимые работы, кого и как кормить на наш счет и пр. и пр. Разобрались, подсчитались, переговорили с управляющим об освобождении усадьбы от ненужного праздношатающегося элемента, и очень скоро почувствовали, как трудно молодым хозяевам справиться со старою дворнею, привыкшею в имении, где давно не было «хозяйки», а хозяева только наезжали, к праздной жизни и полному безделью. Управляющий старался направить и приискать занятия более здоровому элементу, но и он, смотря на более старых, отказывался от всякой работы и хотел жить по-прежнему, кормиться и одеваться, ничего не делая. Жалоб и плача было много, но мы стояли непреклонно на своем и мало-помалу окружили себя людьми, которые, если и не работали, как мы то видели заграницей, то все же старались исполнить наши требования. Были и комичные сцены; так например, большой дом стоял запертым; мы приставили к нему верного человека, обязанного его проветривать и убирать, очищать от пыли; вдруг является ко мне огромных размеров полуслепой и полуглухой столетний гайдук графа Разумовского и объявляет, что он со времен графа приставлен к дому, что я, молодая хозяйка, не имею права отнимать у него дело, которым ведает он полвека, что он ключа от дома никому не отдаст и никого не впустит, ибо не желает отвечать за других. Старик говорил так настойчиво, так грозно, чувствовалась такая скорбь и обида в его словах, что пришлось покориться и оставить его якобы властителем дома: мы успокоили старца и оставили ему ключ, а другой заказали и передали новому и более зрячему человеку.

Другой казус произошел при проверке провизии, отпускаемой на наше содержание: печением хлеба заведывал старик, более свежий, чем гайдук, но все же работавший уже при старом графе, т. е. отце мужа; он запекал ежедневно для графа (тогда совершенно одинокого) пуд муки пшеничной, не считая черного хлеба, который пекла людская кухарка. Я заявила, что нам пуда белого хлеба не надо и что мною приказано отпускать ему не пуд муки ежедневно, а всего только 5 фунтов. Он заявил наотрез, что он с пятью фунтами пачкаться не будет. Пришлось его отстранить и передать печенье хлеба помощнику повара французу, который при всех этих историях только пожимал плечами и повторял «Sont ils têtus et voleurs, ces gens-là»[35]. Установив, как умела, размер необходимой на нас и при нас служащих провизии, сделали книжки: повару, людской кухарке и нашему буфетчику для получения провизии с огорода, скотного двора и хозяйственного магазина и просили управляющего, садовника и заведующую скотным двором никому ничего не отпускать без записи в эти книжки.

Были курьезы еще более неожиданные и интересные: мы с мужем продолжали осматривать и разбирать во всех подробностях большой дом, который и мужу был не очень знаком, так как, приезжая к отцу в пятидесятых годах, он довольствовался более парадными комнатами, а после кончины отца в 18[55] году он и совсем не посещал Поречье. Раз, забравшись в третий этаж, мы напали на запертую дверь комнаты, расположенной над буфетом и предназначенной, вероятно, кому-нибудь из служителей, ключ оказался у вышеупомянутого гайдука. Отперли и удивленно остановились на пороге: комната была заполнена грязным бельем. Гайдук пояснил, что старый граф привез раз из Москвы больного, слабого, бедного и бессемейного бывшего директора гимназии и поселил его во флигеле, поручив управляющему заботиться о нем и прилично его кормить. Директор с благодарностью принял обязательное предложение графа, но настаивал на том, чтобы ему дана была какая-нибудь должность. Пахать и сажать он не умел, заниматься в школе по слабости горла и легких он не мог, и ему сочинили новую должность — заведывать бельем, находящимся в пределах усадьбы. Он его принял неизвестно от кого, стал им ведать, но, боясь растраты и ответственности за потерянное, он его никогда не отдавал в мытье, а все грязное складывал и запирал в открытую нами комнату. Осталось неизвестным нам, новым хозяевам, от кого и откуда получалось новое чистое белье по мере того, как оно грязнилось. Послали за прачками, разобрали белье, которое все оказалось полотенцами, выкинули все сгнившее и сдали прачкам в мытье 24 дюжины годных кухонных полотенец.

Другая находка была гораздо интереснее вышеописанной. Муж все повторял, что большой дом не отапливается, а вместе с тем в срединном подвале дома, под главной лестницей, расписанной в помпейском вкусе с мраморными скульптурными изображениями Торвальдсена{96}, возвышались две огромные печи, которые по своему объему должны были бы отопить все помещения. Призвали печников, осматривали, влезали в печки, спорили, не пришли ни к какому решенью касательно отопления, но высказались за желание очистить весь подвал, в который, вероятно, годами сносили и бросали все ненужное. Целый день таскали, складывали в костер тут же на дворе и предавали все ненужное огню. Вдруг среди всего этого скарба, в одной из сломанных корзин, где-то в самом темном углу послышался металлический звук; вынесли на свет, и из сена мы вещь за вещью вытащили целый прелестный золотой чайный сервиз стиля «Empire»[36]. Позвала мужа, но он откровенно сознался, что не помнит подобного сервиза, ни при отце, ни при матери, скончавшейся в 18[49] году.

[VI]

Помимо всех этих чисто домашних хозяйственных вопросов, муж усердно занялся вообще хозяйством: оранжереями, огородами, устройством лесного хозяйства и посадкой леса. Все эти части хозяйства требовали особенного внимания уже потому, что свекор мой, покинув службу, в последние года своей жизни жил в Поречье, занимаясь более научными трудами, не обращал внимание на хозяйство и вместе с тем не дозволял сыну заниматься лесом и производить посадки, считая эту работу фантастическим предприятием. Спорить с отцом муж находил невозможным, но оставался при своем мнении, и при одной из своих поездок заграницу привез из Германии ученого-лесовода Тюрмера, которого поселил в Поречье якобы заведующим охотою, выстроил ему дом при оленьем парке, где находились и его охотничьи собаки, заложили там грядки для саженцев и понемногу стали засаживать пустые пространства в лесу. Тюрмер в Поречье с [1853] года, и, так как он хороший работник, то работа его уже видна, успехами своими он гордится и приглашает нас поехать сперва на самые старые посадки в местность, прозываемую «Василием Неокесарийским», а уже потом, повидав успешно растущие посадки, повидать и грядки с разнолетними саженцами. Муж обещает эти осмотры с целью, как он говорит Тюрмеру, меня заинтересовать этим делом и заставить верить в необходимость ухода за лесом и его посадкой.

Оранжереями и огородом также не интересовался старик-свекр, который всю жизнь провел в Петербурге на службе и за научными трудами и, если и приезжал иногда в Поречье и привозил с собой ученых{97}, то в их обществе наслаждался только парком, над которым много поработал его брат Федор Семенович Уваров{98} — хороший ботаник и поклонник красот природы, наслаждался, но не занимался и не входил в подробности их существования. Оранжереи и грунтовой сарай, весьма внушительных размеров, расположены в некотором расстоянии от дома; перед главным корпусом расстилается обширная полянка, обращена ныне в огород и засажена старыми развесистыми яблонями, которые закрывают вид на оранжереи. Муж обращает внимание на это обстоятельство главного садовника и заявляет о намерении перенести вообще огород в более отдаленное место с целью соединить дом с оранжереями в одно общее красивое и находящееся под рукой место для прогулки. Садовник Тительбах, профессор ботаники в Оксфорде, приглашенный в Поречье только со времени кончины старого графа и его брата Федора Семеновича, соглашается со взглядами мужа, но его пугает мысль, как перевести огород с места, удобряемого так много лет, на указываемый мужем пустырь влево от оранжерей, за существующим там прудиком. Муж его утешает заявлением, что перенос огорода не может, разумеется, осуществиться вдруг, а что в продолжение нескольких лет он обещает так удобрить пустырь, что ему, Тительбаху, не будет стыдно засевать его и обрабатывать. Обращает муж внимание Тительбаха и на необходимость устроить питомник древесных пород и фруктовых дерев с целью заинтересовать ими народ и подвинуть таким образом разведение плодовых садов среди крестьянства. Тительбах сообщил, что он давно об этом думает, учит молодежь прививать и воспитывать саженцы, но что дело пока не двигается, потому что русский крестьянин не любит природу и не имеет никакого желания окружать себя садом и цветущими растениями. Муж, не соглашаясь вполне с мнением Тительбаха, говорит, что с дарованной ему свободой крестьянин должен измениться, должен будет, вероятно, более полюбить свой дом, окружающую его природу и постарается развести и сад и огород, чтобы лучше питаться и иметь для отдыха уютный красивый цветущий уголок. Тительбах сомневается, пожимает плечами, но в принципе не отказывается, и место будущего питомника назначается на том огороженном месте близ кухонного флигеля, который именуется «Казимировым огородом».

Воспользовались теплым вечером и отправились смотреть будущие леса на пустоши Василия Неокесарийского. Подали линейку, заложенную тройкой; направились по дороге в олений парк, чтобы захватить Тюрмера, но остановились там осмотреть охоту, все своры и оленей. Все оказалось в порядке; горнист затрубил, и на его призыв сбежались все олени, и один из них, «Ванька», подошел к охотнику и поел подаваемый ему кусок хлеба; остальные недоверчиво на него поглядывали, но съели весь насыпанный овес. Сам парк и вся обстановка интересны, даже поэтичны, и мы решили на другой день утром, до жары, привести сюда детей. Лесом проложенной дорогой спустились до ручья, отделяющего Московскую губернию от Смоленской, поднялись в гору и остановились у посадок. Здесь мы уже в Смоленской губернии. Пустошь, пространством в 150 десятин, была лет 60 тому назад прикуплена графом Разумовским для возведения винокуренного завода; предание же гласит, что в древние времена здесь стоял монастырь, который провалился под землю, и что при заходе солнца слышен из-под земли звон монастырского колокола, призывающего нас, грешных, помолиться за погибшую монастырскую братию. Посадки оказались в самом деле блестящими как по подросту, так и по сохранности и правильности посадки. В некотором расстоянии от нее мы осмотрели огороженное пространство, среди которого правильными рядами вытянуты грядки, засеянные однолетними елями и соснами, которые назначаются для рассадки осенью на той же пустоши. Мы поздравили и поблагодарили Тюрмера и, разумеется, решили систематично продолжать посадку леса. Тут же муж просил Тюрмера зайти к нам на другой день, чтобы потолковать о лесах и в остальных имениях. Завезли Тюрмера до его дома, отпустили лошадей и пешком вернулись лесной тропой до фабричных зданий, перешли Иночь по плотине, взошли в гору и селом вернулись домой.

На другой день утром подали четырехместную коляску, мы забрали детей, няню и кормилицу, которым также хотелось покататься, и отправились в олений парк, или зверинец, как его принято называть. Радостям не было конца: сын вскрикивал, смеялся, махал на лошадей, с курьезом рассматривал всех проходящих и на своем детском наречии многое рассказывал и спрашивал. Девочка держалась тише и только улыбками изъявляла свое удовольствие. Шум, гам и лай собак напугал вначале детей, но когда мы проехали во двор на призыв охотнического рожка, то все страхи прошли и мы присутствовали при совершенно особом зрелище: сын бросился к ланям, те, не признавая его, вероятно, за человека, не испугались, а остановившись против него, как бы в недоумении, стукали передними ногами; он также остановился, пошел к нам назад и лани за ним. Он перевернулся и вернулся к ним, они отошли на некоторое расстояние; он снова подвинулся к ним, и сцена эта повторилась еще несколько раз, и только когда мы стали смеяться и встали, чтобы взять ребенка, лани разбежались.

[VII]

Под вечер пришел Тюрмер. Разложили планы всех имений и обсуждались вопросы, в каком из них лес находится в большей опасности от надела крестьянам, какие из лесов требуют большего ухода и внимания и в какой местности возможна и нужна разработка и посадка. Кроме планов, рассмотрели и ведомости по имениям, высланные управляющими ко времени нашего возвращения из-за границы. Решили поручить Тюрмеру на первых порах съездить и выяснить все эти вопросы в Холме Смоленской губ. и Карачарове Владимирской.

Муж с управляющим объезжал ежедневно по одной из окружающих и принадлежащих нам деревень, знакомил крестьян с планом, обходил с ними поля, пояснял им, что именно должно будет им принадлежать, выслушивал их заявления и претензии, заносил их в свою записную книжку, объясняя крестьянам, что будут назначены правительством особые мировые посредники, при участии которых будут составлены для каждой деревни особые планы с указанием нарезанной земли, ее качества и годности для обработки под поле, луг или пастбище. При этих поездках выяснялось, что только в самом селе Поречье может возникнуть серьезное недоразумение касательно пастбищных угодий, так как крестьяне села пользовались с давних пор травой в нашем парке, вопрос весьма щекотливый, потому что вокруг села не было земли, которая могла бы его заменить. Постоянно высказывались мужем и касательно остальных имений такие же заботы о благоустроении крестьян, о чем усердно списывался он как с главным управляющим, так и с поместными, предписывая при малейших недоразумениях сообщать ему письмом или даже телеграммой, чтобы дать ему возможность приехать для переговоров с крестьянами. Такому сердечному и доброжелательному отношению к новым задачам, возложенным на дворянство всемилостивейшим владыкою России, обязаны мы, вероятно, тем, что наделение крестьян землею прошло в наших именьях спокойно и тихо, не разрывая той крепкой связи, которая спокон веков существовала между нами, помещиками, и подвластными нам крестьянами.

Происходили иногда и маленькие трения: так например, село Карачарово было, к сожалению, многолюдно так, что не хватило ни пахотной, ни луговой земли — пришлось закрыть совершенно все свое полевое хозяйство и отдать крестьянам не только все поля, но и часть заливных заокских лугов и лес; в лесу же пришлось вырезать все лучшие полянки в надел крестьянам с. Б. Окулово. В пензенском имении недовольство одной деревни было улажено покупкой у соседа земли, которая вполне удовлетворила жалобщиков. Крестьяне саратовского имения отказались совершенно от надела, действуя, вероятно, под давлением столкновений и неудовольствий в соседних имениях, когда-то также принадлежавших, как и наше, графу Разумовскому. Этот отказ сильно огорчил мужа, который видел в нем недоверие к себе как помещику. Два раза ездили мы с мужем в именье, созывали представителей от деревни, толковали с ними, уговаривали, доказывая, что они впоследствии будут сожалеть, но они стояли на своем: «Мы при вашем отце и при вашем сиятельстве разбогатели, нам и так хорошо, благодарим за все милости, нам ничего более не требуется».

Затянулась разверстка села Поречья, и, так как его крестьянам недоставало не только лугов, но и пахотной земли, то пришли к убеждению в необходимости переселения этого села. Одно слово «переселение» так напугало крестьян, что если бы мы не жили в Поречье, то, вероятно, дело окончилось бы дурно, но муж, хорошо понимавший, что крестьянам не хотелось удаляться от храма Божьего и от нашей усадьбы, где находился постоянный и хороший заработок, что вместе с тем они могли бояться потери своих огородов и той огромной порчи, которой подвергнутся их жилые и хозяйственные помещения, объяснил, что он предполагает перенести их на ближайшую возвышенность за нынешним селом, что все поля, находящиеся ныне в их заведывании, останутся за ними и что недостающее количество земли будет отрезано от принадлежащего нам леса, находящегося в общей черте с той возвышенностью, на которой предполагается расположить постройки нового села. Переносить свои постройки может каждый, и если при переноске некоторые части потребуют замены новым материалом, то эта замена произойдет за наш счет. Кроме того, муж просил мирового посредника назначить сумму, которую следует выдать каждому хозяину на мелочные расходы по переселению и за те прогульные дни, которые будут употреблены на это дело. Те же 5 хозяев, которые живут в казенных избах, построенных некогда покойным старым графом, должны будут получить необходимый лесной материал за все остающиеся на своем месте постройки.

Для большего успокоения крестьян приступили к очистке от леса вышеупомянутой возвышенности; срубили лес, выкорчевали пни, вспахали все пространство, осенью засеяли, и, когда весною взошла рожь, а летом поспела, то крестьяне убедились, что надел их не хуже чем то, что они могли ожидать. Вспахали и ту землю, которая предполагалась под огороды, и она также удовлетворила хозяев и хозяек, которые и стали понемногу перебираться, образуя то, что ныне составляет Новое Поречье.

Первым мировым посредником к нам назначен мелкий помещик из дворян Яков Бортов, человек, получивший высшее образование, благонамеренный, знакомый с жизнью и нуждами крестьян, честный и добрый по природе; одно горе его состояло в том, что он, как и вся остальная толпа его собратий, считал необходимым «казаться либералом» и пересаливал это чувство иногда так, что большею частью столкновения происходили с ним, а не с крестьянами. Начало работ в особенности было с ним затруднительно, но чем более дело подвигалось, тем он более привыкнул к нам и, кажется, понял, в чем состоит «истинный либерализм и как следует любить народ».

Не его ли «либерализму» обязаны крестьяне той непонятно глупой, удручающей просьбой, с которой они обратились к нам: закрыть порецкую больницу, действующую уже много лет и содержимую с приставленным к ней врачом единственно на наши средства. От крестьян требовалось только, чтобы в трудных случаях и в особенности при «заразных» болезнях больные были «непременно» перевезены в больницу. Это «обстоятельство» оказалось нежелательным для людей, ставших «свободными», которые не поддавались никаким уговорам; пришлось закрыть до более счастливого и разумного времени.

Ожидали мы, что попросят закрыть и школу, но этого, к счастью, не случилось, и мы, напротив, решили с мужем усилить преподавание, заменить дьякона, который по своему положению не мог отдавать необходимое время ученикам, учителем или учительницей и ввести в школу также обучение какому-либо полезному мастерству. Пока в школе состояло всего 35 мальчиков, разделенных на два отделения; ученики эти состояли предпочтительно из детей дворовых и крестьян села Поречья, только двое оказалось из соседней ближней деревни; девочек в школе никогда не бывало, «да и зачем им», заявил дьякон, «это не бабье дело». Я никогда до сего времени не видала школы, но много занимаясь с младшими братьями и учившись сама усердно, я понимала, что наша порецкая школа большой пользы принести не могла, и мы усердно стали искать вокруг нас и в Москве учителя или учительницу, которые бы более или менее отвечали тем требованиям, которые я собиралась предъявить нашему новому педагогическому персоналу. Муж поддерживал мои поиски и намерения и, съездив в Москву по делам, привез мне несколько французских и немецких книг, трактующих о педагогии, начальном образовании и о призвании женщины в этом деле. В Москве он просил М.П. Погодина{99} приискать нам желаемую учительницу.

Месяца полтора после того получаем известие, что Михаил Петрович едет к нам и везет давно ожидаемую учительницу. Принимаем их с удовольствием и очень наслаждаемся присутствием Михаила Петровича, для которого наша жизнь и вообще жизнь в большом именье была совершенно новостью и, кажется, неожиданностью. Все его удивляло: наши отношения к крестьянам, их отношения к нам, наше свободное житье и разъезды по деревням, наши занятия с детьми и ученые вопросы, разрабатываемые мужем, наша библиотека, рассказы мужа о предполагаемой перестройке большого дома и предположение отдать под музей и библиотеку верхний его этаж. При разговорах с ним муж намечал и дальнейшую свою деятельность по развитию археологических предприятий под видом основания археологического общества в Москве и археологических съездов в разных центрах нашей обширной России. С недоверием слушал Михаил Петрович доводы моего мужа, называл их неисполнимыми мечтами и только после долгих обсуждений и доказательств, что пора взяться за дело ближайшей разработки русских памятников, как будто сдался поговоркой «вам и карты в руки».

Царствование императора Александра II составило особую эру для всей России и открыло всякому здравомыслящему человеку возможность поработать на пользу родины и того крестьянства, которое составляет большую часть российского народонаселения, освобожденного его величеством от крепостного права, тем самым получившего возможность стать наравне с остальными его подданными сознательными гражданами Великой России. В 1864 г. издается положение о земских учреждениях, в 18 [64] — указ о гласном судопроизводстве, в 1874 — указ о всесословной воинской повинности. Рядом со всеми этими заботами о нравственном преуспевании народных масс увеличиваются и центры, где новые граждане могут воспитать своих детей; в 18 [65] г. основывается Новороссийский университет{100}; в 1869 г. — Варшавский и поднимается вопрос о возможности и даже необходимости основания университета в Сибири, открытого в Томске уже после кончины его величества (в 1888 г.).

Все эти новые милости царские не могли не радовать тех, которые, как муж, истинно любили народ, давно сознавали необходимость дарования ему настоящей свободы и готовы были работать в этом желаемом направлении. В 1865 г. муж избирается можайским уездным предводителем дворянства и обращает особое внимание как на введение земских учреждений, так и на выбор подходящих людей в местную земскую уездную управу. Председателем ее выбирается молодой местный помещик Ив [ан] Ив[анович] Черкасовский, человек с университетским образованием, живой, энергичный и также готовый на всякую работу. Все интересует предводителя и председателя управы: благосостояние крестьян, пути сообщения, школы, больницы, медицинская помощь по деревням, благоустройство уездного города и пр. Благоустройство города потребовало много хлопот и натолкнуло желающих работать на множество неожиданных препятствий, вызванных косностью жителей, косност[ью] весьма часто напоминающ[ей] мне те препятствия, которые пришлось пережить от окружающих при упорядочении порецкого домашнего хозяйства. Необходимо было, например, устроить и приютить несчастных сирот, собирающих под окнами крохи для своего существования, — никто из жителей не пожелал уступить своего дома под их призрение. Небольшой городок наш имеет в центре огромную пыльную и никогда никем не убираемую площадь — муж предлагает «на свой счет» обратить в сад, засадив ее деревьями и цветущими кустами, но городская управа не соглашается на том основании, что «спокон века» на площади этой в известные сроки собирается торг на лошадей и других животных, торг, который легко перенести на другую площадь в конце Московской улицы, а городской голова, Петров, богатый местный купец, более откровенно поясняет отказ управы тем обстоятельством, «что теперь бабы наши сидят босиком у себя на кухне, а будет сад, то оне истрепят не одну пару ботинок на гуляньи». Делать было нечего, пришлось отказаться от мысли, которая украсила бы город и принесла бы пользу всему населению и в особенности детям. Неудача эта дала нам мысль устроить в Можайске местное Благотворительное общество, которое при узаконенном уставе получило бы некоторые права и могло бы мало-помалу повлиять на жителей и ознакомить их со своими планами и намерениями, пригласили помещиков из соседних деревень, священников деревенских и городских, местных жителей, ознакомили их с целями и деятельностью будущего общества, обратили внимание на то, что деятельность его должна распространяться на город и уезд, что предполагается не только «кормить и благотворить» детей, но приучать их к работе, находить им места, помогать устройству школ, распространять между населением полезные книги и мастерства и пр. Был выработан и очень скоро узаконен устав общества и председателем на первых порах избран муж, но через год, наладив дело, он отказался от председательства, которое передали мне. Еще год, и общество имело счастье поступить под высочайшее покровительство молодой супруги цесаревича, Марии Федоровны, которой общество обязано своим благосостоянием.

Избираются в помощь управе комиссии по разным отделам. Попадаю и я в школьную комиссию, которой поручено объехать уезд и выяснить, сколько в нем насчитывается школ, в каком они состоянии, кем основаны и содержатся и каков учебный персонал, ими заведующий. Комиссия наша состояла из председателя Черкасовского, местного помещика и бывшего инспектора школ в Курляндии, Ал[…] Белого и меня. Воспользуемся летом, чтобы объехать уезд и выяснить себе вопрос о постановке дела. Оказалось, что школы существуют почти у всех больших помещиков: сенатора Смирнова, Березникова, Шипова, у нас в Поречье, в государевом именье села Бородино, у государственных крестьян села Борисова и при нескольких церквах; помещаются они все в довольно тесных помещениях, весьма малое число — в особо приспособленных к школьному делу, имеется в них весьма малое число учеников; преподавание же везде поручено местному священнику или дьякону, которые, занятые приходскими делами, не всегда аккуратно занимаются школой, предоставляя ученикам во время их отсутствия заниматься между собой или убивать время играми и болтовней. Ни в одной школе не нашли мы девочек. По прочтении отчета комиссии, земская управа поручила ей же обратиться ко всем помещикам, прося их придти на первых порах на помощь юному земству и по возможности улучшить постановку школьного дела в уезде устройством более удовлетворительных школьных помещений, приобретением необходимой обстановки и учебников и [заменой] существующих преподавателей лицами, которые могли бы посвящать школе более времени и внимания. При первых же обсуждениях мужем поднят вопрос о желательности привлечения женского персонала в школу. Основывал он это желание на следующем основании: 1) он находил, что женщину-преподавательницу легче найти, чем мужчину, который после окончания гимназии или стремится к продолжению образования или поступает на службу в городе или на фабрике; 2) женщина менее требовательна и найдет скорее мужчины интерес в деревенской жизни, скорее сойдется с крестьянами и войдет в их интересы; 3) женщина скорее полюбит деревенскую детвору и сумеет вложить в свое обучение более теплоты и ласки, чем смягчит грубость среды, которой призвана служить, и 4) учительница сумеет привлечь в школу и девочек, которых не отдадут в школу, во главе которой будет состоять учитель.

При обсуждении предложенного вопроса в Можайском земском собрании вопрос прошел не потому, что можайские земцы придавали бы ему то значение, которое оно имело в глазах мужа, но скорее потому, что имели доверие к мужу и сознавали весь тот интерес и любовь к делу, которые освещали его деятельность. Совершенно иной характер принял вопрос в Московском губернском собрании, где главным противником явился известный политический деятель Юрий Федорович Самарин{101}. Серьезный и блестящий оратор, он принципиально восставал против желательности выдвинуть женщину на политическую деятельность; он пугал мыслию, что девушки, призванные в молодых годах на деятельность, отрывающую их от родной семьи, никогда не захотят и не смогут более быть хорошей супругой и матерью; свободомыслие же, которого женщина наберется вдали от семьи и домашней жизни, послужит опасной для нее заразой. Самарин не соглашался даже с доводом мужа о том, что женщина менее требовательна, чем мужчина, и что она сумеет скорей сжиться в деревне с окружающей средой. Самарин желал бы поручить все школьное дело духовенству и не соглашался с мнением, что духовенство не подготовлено к этой деятельности как по своему образованию, так и по той массе дел, которая выпадает на его долю. Муж заявлял, что он не лишает духовенство права заниматься и интересоваться школой, что Закон Божий должен оставаться за духовенством и что в местности, где найдется более образованный священник, который пожелает заняться школой, она может быть ему поручена. Долго, много и последовательно обсуждались предложенные мужем вопросы. Собрание разделилось на две части и на стороне мужа стали председатель губернской управы Дмитрий Алек[сандрович] Наумов, Дмитрий Дмитриевич Голохвастов — предводитель звенигородский, Иван Иванович Мусин-Пушкин и др., и большинством голосов решено принять предложение мужа.

Отстаивая педагогическое поприще в пользу женщины, муж не мог, однако, не сознавать, что преподавание и воспитание девушек в шестидесятых годах XIX ст. не подготовляло их к тяжелой и многотрудной работе народной учительницы. Сознание это заставило его и председателя Московской губернской управы Наумова прежде всего изыскивать средства, чтобы так или иначе помочь горю. Входили в переговоры с директорами женских гимназий, начальницами институтов и частными лицами, имеющими дело с педагогией и воспитанием, но дело двигалось медленно: было оно слишком ново для тогдашнего общества. Но мало-помалу в губернском земстве назревала мысль о возможности создания специального заведения для подготовления народных учительниц, но земство не было тогда богато средствами, которые требовались и другими отделами земского бюджета, и… вопрос отлагался в долгий ящик. На призыв земства откликнулась семья Чепелевских, состоящая из трех сестер (Прасковьи, Варвары и Елизаветы) и брата Николая{102}. Они обратились в управу с предложением устроить на их счет закрытое заведение под названием «Семинарии для подготовления народных учительниц» с тем условием, чтобы земская управа гарантировала им известное количество платных учениц. С участием мужа и земской управы выработаны Чепелевскими правила и программа семинарии: постановлено принимать в семинарию предпочтительно дочерей сельского духовенства, как менее избалованных жизнью и более знакомых с деревенскою обстановкою; требовать от поступающих «на первых порах» познани[й таких, как у] окончивших курс народных училищ, усиливая эти требования по мере введения более правильной постановки этих училищ, принимать учениц только живущими и назначать курс в семинарии четырехгодичный. Чепелевские принялись за дело энергично, открыли первый класс семинарии в собственном доме на Подновинском, и во главе заведения стала старшая сестра, Прасковья Ильинишна{103}, которая совершенно отдалась новому делу и вела его до самой своей кончины, когда была заменена сестрой Варварой, которая также умерла на своем посту. Остались со мной и мужем в самых дружеских отношениях; работали они без устали, постепенно увеличивая и разрабатывая программы обучения, воспитанниц окружали любовью и заботами, со временем построили в своем дворе два больших здания, одно — специально для семинарии, а второе — для подготовительных классов, которые являлись необходимыми ввиду того, что народные училища не всегда представляли довольно подготовленных учениц, могущих пройти семинарский курс в четыре года.

Честно, энергично и любовно поработали сестры Чепелевские над созданным ими и развитым делом подготовления народных учительниц; хорошим примером послужили они нам всем, занимающимся народными училищами со времени введения земских учреждений, многим девушкам указали они, как следует работать на общую пользу, и за все существование семинарии под их руководством ее воспитанницы считались лучшими учительницами народных школ.

Усердно работало и все земство над школьными вопросами: постройкой новых зданий под школы, разработкой программ, введением лучших способов обучения, серьезным подбором учебного персонала, увеличением программ обучения, объездом школ, проверочными экзаменами и назначением в школы попечителей или попечительниц из близ живущих лиц, любящих и понимающих дело обучения и могущих придти на помощь персоналу в его отношениях к крестьянам и личных их житейских нуждах. Работая над этими вопросами, Московское земство не могло не стараться ознакомиться с постановкой тех же вопросов и интересов к ним среди земств остальной земли русской и относиться с уважением и симпатией к Вятскому земству, много поработавшему над составлением коллекций для наглядного обучения, и Екатеринославского, из числа которого выделился барон Николай Александрович Корф{104} особо разумной и неутомимой деятельностью по введению в школах губернии «звукового метода»{105} при обучении чтению и письму и остальными своими работами и «Руководствами» по ведению школьного дела.

В то же самое время в Тульской губернии много шума произвели народные школы, в которых обучение велось под указанием и руководством гр. Льва Толстого и его последователей, доказывающих, что «звуковой метод» и введение школьной дисциплины не могут достигнуть тех блистательных результатов, которые достигаются ими без всяких требований дисциплины и порядка в школе. Споры и разногласия по этим вопросам так обострялись, что Московское земство решило нанять помещение и устроить состязание между обоими методами, прося графа Толстого и барона Корфа прислать на время существования образуемых пробных образцовых школ хорошо подготовленных учителей для их руководства. Сказано — сделано: неграмотных детей собрали очень скоро и обучение в школах началось под личным руководством Льва Николаевича и Николая Алекандровича и привезенных ими учителей. Занятия эти посещались усердно всеми, заинтересованными в деле преподавания, и весьма скоро всем стало ясно, что школа, руководимая бароном Корфом, как по познаниям, так и по постановке всего дела, без сравнения выше толстовской школы.

Сознание это осталось мне руководством на всю жизнь, и чем более, чем усидчивее занималась я впоследствии (53 года) своими ли школами, земскими, школами ли Можайского благотворительного общества, тем более и чаще восставала в моей памяти светлая личность барона Корфа, который большую часть своей жизни отдал педагогическому делу и так блестяще поставил школы своей Екатеринославской губернии.

Появлялись и другие руководства и другие течения, несколько раз поднималась борьба против нашей школы, настаивали на передаче ее духовенству, но даже теперь, когда церковно-приходские школы существуют рядом с земскими, только в весьма редких случаях приходится видеть, чтобы первые достигали тех же успехов, как вторые.

[VIII]

В школьном вопросе принесло Можайскому земству немалую услугу и наше Можайское благотворительное общество, которое с самого своего основания обратило серьезное внимание на школы и воспитание подрастающего поколения. Открыли детский приют для сирот обоего пола, под устройство которого с большим трудом нашли помещение в городе, говорю с «большим», потому что никто не хотел, несмотря на мои просьбы и разъяснения, пускать в свой дом уличных ребят. Смиловался наконец над нами старичок Крюков и отдал в наше распоряжение за месячную плату в 3 руб. свою хибарку, стоящую и до сих пор на углу Большой Афанасьевской улицы и […] переулка. Помещение было очень тесное, дом очень ветх, но делать было нечего, хотелось начать свою деятельность хотя бы только для того, чтобы повлиять на можайских жителей и доказать им на деле, что и уличными ребятами можно и даже должно заниматься. Принято на первых порах только 8 мальчиков и 8 девочек, и приставлена к ним бедная вдова, мать двух принятых мальчиков, которая должна была и стряпать, и следить за чистотой как самого здания, так и детей, их белья, кроватей и пр. При доме имелся дворик и огород; в дворике очень скоро появились куры и корова, привезенные из Поречья и пополняемые курами и цыплятами, приносимыми в дар приюту любвеобильными старушками-соседками; огород также приведен в порядок, засажен овощами и поручен, как и двор, уходу нашей вдовы-смотрительницы и ее питомцам. Стали жители ходить в приют, смотреть и ласкать детей и приносили им по праздникам яиц, лепешек, калачей. Когда же детей стали водить в церковь и их увидали умытыми, одетыми и причесанными, то отношение к нашему делу стало совершенно иное: нашлись желающие заниматься с нашими детьми, кто грамотой, кто пением, кто шитьем и вязанием, кто прогулками по окрестностям. Все предложения я принимала с благодарностью и, хотя находила иногда недостатки и в преподавании и остальных занятиях, но хвалила всех и не отстраняла от дела никого, находя, что наступавшее настроение приносило не так пользу детям, как самим жителям Можайска, открывая перед ними горизонты, недоступные им до сих пор. С осени наши старшие питомцы и питомки поступили в Городское мужское училище и в женскую школу, основанную двумя сестрами Федоровыми, дворянками можайскими, которые открыли ее при своем доме и вели преподавание по программе народных школ. Старшая сестра стояла во главе всего дела, а младшая занималась преподаванием. Дело шло у них дружно и, любя детей, они кроме грамоты ввели в свою программу и преподавание разных женских работ. Мы с ними скоро сошлись, выбрали старшую сестру в состав Комитета Можайского благотворительного общества, и она помогала мне в устройстве приютского хозяйства.

Общество не оставило без внимания и сам уезд, который сильно нуждался в школах. От имени общества я списалась и познакомилась с местным дворянством, списалась даже с теми из них, которые отсутствовали из имений по нескольку лет; писала, поясняла цели общества, просила о помощи, указывая на труды предводителя и земства, и заботы наши увенчались успехом: помещик села Гаретова, Бартоломе, откликнулся из Парижа и прислал мне письмо к своему управляющему с распоряжением очистить под школу и помещение учительницы верхний этаж в одном из каменных флигелей его усадьбы; старушка, бездетная помещица Аникеева, сообщила, что она, желая помочь благому делу, дарит нам пустующий, но совершенно крепкий деревянный дом, который может быть ею перевезен по указанию земства и общества в более необходимый пункт уезда, прибавляя, что она предлагает его перенести потому, что местность, в которой он находится, совершенно глухая и по отдаленности от какой-либо деревни не годится под школу. Земство и общество приняли дар с благодарностью и решили перевести дом в большое село Мышкино (некогда монастырское), которое, находясь в 8 верстах от нашего Поречья, могло быть часто посещаемо мною.

Обе школы, в Гаретове и Мышкине, были оборудованы за лето, были приобретены парты, доски, шкапы, руководства и необходимый письменный материал; в Москве найдены учительницы из окончивших гимназический курс; в сентябре отслужили торжественные молебны в присутствии предводителя, председателя управы, членов Можайского благотворительного общества, местных старост и старшин и вообще крестьян; после молебствия предводитель обратился к крестьянам, поясняя им необходимость грамоты, знания Закона Божия, и просил их любовно относиться к школе, к учительнице и следить, чтобы дети посещали ее последовательно и аккуратно. Попечительницей обеих школ была назначена я. Принялась я за дело усердно, но весьма часто чувствуя недочеты в своих педагогических познаниях, я принялась за весьма последовательную переписку с бароном Корфом, Прасковьей Ильиничной Чепелевской, Бартоломе и его управляющим, с Вятским земством и стоящим в это время [во] главе его по заведыванию народным образованием — Первухиным, с Тверским земством, открывшим свою Учительскую женскую семинарию, с духовным начальством и дирекцией, ища везде совета, помощи и указания. Весьма часто приходилось не соглашаться, оспаривать даваемые советы, иногда слишком надеяться на свои силы и волю и опять снова обращаться, и… из этой переписки, борьбы и разочарования мало-помалу слагались мысли, понимание о необходимом направлении школ в ту именно колею, которая становилась необходимостью для духовного направления детей и выработки руководства для лиц, стоящих во главе школ. Сочувствие и помощь на своем пути нашла в особенности: в молодой девушке, приглашенной нами в воспитательницы наших детей — Евгении Ивановне Гогендакс, в управляющем села Гаретова […] и его жене и в священнике того же села отце Смирнове.

Пример Можайска по постановке школьного вопроса заразил и нашего ближайшего соседа, помещика Гжатскаго уезда Смоленской губ. Петра Дмитриевича Неелова, который сообщил мне, что жертвует под школу большой двухэтажный деревянный дом и переносит его в ближайшее с ним большое село Вешки, просит Гжатское земство избрать меня попечительницей этой школы и меня не отказать ему в принятии этой обязанности, так как он по глухоте не может единолично заниматься школой. Я, разумеется, согласилась и таким образом стала с 1864—66 года заведовать шестью школами: можайской, порецкой, мышкинской, гаретовской, вешкинской и борисовской, переустроенной на новых началах Можайским земством в бывшем любимом местопребывании Бориса Годунова{106}, имя которого и сохранило село, расположенное в нескольких верстах от города.

[IX]

В 186 [4] г., как сказано выше, введена судебная реформа, и муж со свойственной ему энергией и любовью принялся за новое дело, тем более для него ответственное, что он, как предводитель, делался по закону председателем Съезда мировых судей. Дело было новое и вся его обстановка: заседания, приведение к присяге, речь председателя, прокурора, защитников, отношение к делу присяжных заседателей — все влияло и часто захватывало сердце и душу, и часто, слушая решения суда, восставал предо мною образ бабушки Четвертинской, которая не раз повторяла, что не следует строго относиться к заключенным, ибо не все вполне виновны в тех погрешностях и пороках, которые выпали на их долю. Теперь воочию пришлось видеть и понять, что судьи и сами присяжные заседатели, призванные помочь судьям разбираться в нравственности и побуждениях преступников, судят и присуждают «по-человечески», т. е. так, как понимают и чувствуют, но понимают не всегда правильно и судят также. Один случай в особенности глубоко потряс меня и остался памятен на всю жизнь. Приехавшая сессия окружного суда разбирала случай, к счастью, не-удавшегося убийства в окрестностях Можайска. С базара возвращался в город богатый крестьянин, торговец, счастливо расторговавшийся всем своим товаром и, следовательно, с большими деньгами. По дороге остановился в соседнем селе у знакомого и отослал домой свою телегу с четырнадцатилетним сыном, приказав передать жене, что вернется позднее пешком. Мальчика пригрело на солнце, и он задремал, лежа в телеге. По дороге к телеге подошел мужчина, прося подвезти его. Мальчик, приподняв голову, сказал: «Садись, дяденька» — и продолжал дремоту. Мужчина влез в телегу и, предполагая, что мальчик везет выручку отца, вдруг схватил его и, требуя денег, ударил ножом по горлу. Мальчик вскрикнул и потерял сознание. Убийца, обшарив его, спрыгнул и скрылся в окружающем их лесу. Лошадь довезла телегу до своего двора и остановилась у ворот. Хозяйка, увидав ее из окна, вышла встречать и, увидев лежащего сына в луже крови, закричала; собрались соседи, сбегали за фельдшером, который наскоро перевязал раненого, и в сопровождении матери и полицейского свезли ребенка в больницу. Составили акт, вернули сознание несчастному, который через некоторое время назвал даже имя преступника, которого он не раз видал. Преступник взят, посажен в тюрьму, мальчик его признал, и он сознался, что предполагал, что мальчик везет деньги, которыми он и решил завладеть. На суде присяжные заседатели, все местные люди, хорошо знавшие убийцу, сообщили, что он вырос сиротой, брошенный матерью, что он ни от кого не видел ласки, рос то у одного, то у другого, попал чернорабочим в Москву, там очень бедствовал, пил, но немного, и до сей поры ни в чем особо дурном не замечен. Суд вынес приговор «на 3 года в арестантские роты»; убийца выразил свое удовлетворение этим приговором, но просил у суда одной милости — «позволить ему поклониться мальчику в ноги и просить у него прощения». Судьи обомлели, у всех мелькнула мысль: «А что если он наяву у всех снова заколет свою жертву?». Суд удалился для обсуждения решения и вынес, по совету мужа, просимое разрешение. Несчастный бросился в ноги мальчику со словами «прости, родимый, меня грешного». Мальчик заплакал, обнял его, говоря «да простит тебе Господь — я тебя не ругаю, дяденька». Великое несчастье и вместе с тем пример великого смиренья, на которое способен один только русский человек.

При таких обстоятельствах, под таким влиянием и при общем подъеме духа, чувствовавшегося во всем, что делалось, думалось и говорилось в земстве и повсеместно, всем, что дышало таким благородством и чистотою помышления, росло и крепло во мне чувство долга поработать на пользу общую, на пользу окружающего нас народа; то же влияние учило относиться к страждущим и обремененным иначе, чем подсказывают нам общепринятые привычки и взгляды. Приводимые ниже случаи из нашей тогдашней жизни в Поречье подтверждают мой взгляд на жизнь и на обязательные отношения к людям.

В 6 верстах от Поречья в большой деревне Старая Тяга мы устроили приемный покой для детей с целью облегчить матерям уход на полевые работы и спасти грудных младенцев от голода и дурного с ними обращения более старших шалунов, этих последних занять легкими работами и занятиями, которые сократили бы им день и помешали бы вредно для себя и других проводить время. При покое была приставлена вдова учительница и несколько подростков девочек. Матери, приводя детей выше года, должны были приносить им и пищу на день; грудные же и годовалые кормились в покое, при котором было две коровы и огородик и необходимая крупа и мука, доставляемая из Поречья. Кроме того, для более слабых привозился необходимый бульон, вареное мясо и пр. Крестьянки очень скоро поняли пользу покоя, относились к его учреждению с благодарностью и во время отдыха прибегали с полей и лугов кормить грудью сосунов. Мы все, даже с детьми, весьма часто приезжали в Старую Тягу посмотреть на порядок, помочь при нездоровье и поиграть со старшею компанией, для которой приезд наших детей был всегда праздником. Лично же я одна посещала покой весьма часто, отправлялась туда в 5 часов утра и тогда привозила все необходимое для прокормления малышей. Ездила всегда одна в кабриолете без кучера; в деревне лошадь свою ставила в сарай сельского старосты и возвращалась тем же порядком. Раз, когда я, любуясь игрой утренних лучей солнца на окружающей меня зелени лесов, продвигалась почти шагом, предо мной на пригорке появился человек, прося меня остановиться. Я придержала лошадь, и он подошел ко мне, рассказал, что он «беглый» из смоленской тюрьмы, прибыл сюда недавно, пока еще никого не знает, и потому три дня голодает; крестьяне на деревне, куда я еду, посоветовали ему проследить мой проезд и попросить подарить ему часть имеющейся при мне провизии. Жадные и вместе с тем утомленные взоры, которые он бросал на мои корзины, свидетельствовали, что он говорил правду. Я отдала ему часть хлеба и бутылку молока и обещала делать так всякий раз, как буду ездить в Старую Тягу; на случай же его отсутствия, я обещала оставлять привозимое в дупле старой березы, которая росла в нескольких шагах от дороги. На вопрос, за какие дела он попал в тюрьму, он отвернулся, сказав: «Не гоже вам, барыня, будет слушать мой рассказ». Уговаривала я его вернуться в тюрьму, угрожая строгим наказанием в случае, если он будет взят и представлен в тюрьму. Он усмехнулся, потряс головой и отвечал: «Погуляю летом, а на зиму явлюсь в тюрьму». На угрозу, что он может умереть голодною смертью, он ответил, что «в России от голода еще никогда никто не умирал».

Так прокормила я его более двух месяцев, а в конце сентября он остановил меня на той же дороге и у того же дупла, поклонился мне в ноги, поцеловал руку, призывал благословенье Божье на всех нас и сказал, что покидает наш уезд. «Идешь в Смоленск?» — спросила я. Он отрицательно тряхнул головой. «Куда же идешь?» — переспросила я. «Мир велик», — ответил он и скрылся в лесной чаще; так о нем более не слыхали.

В другой раз ехала я под осень, темной ночью, на тройке в Можайск. В долине, отделяющей Поречье от земли, принадлежащей деревне Большое Грибово, меня кто-то окликнул: «Вы, ваше сиятельство?» Я ответила, что да; тогда тот же голос стал просить остановиться и позволить сесть на козлы к кучеру, чтобы доехать до Можайска, куда не дойти с больной ногой. Я разрешила, несмотря на уговоры труса-кучера. Неизвестный с трудом влез на козлы, и мы поехали дальше. От нечего делать я разговорилась с гостем и узнала, что он получил от местного судьи приказ явиться в можайскую тюрьму непременно сегодня в 6 часов утра. Я поинтересовалась узнать, за что он приговорен к тюрьме, и он с большой обидой в голосе обратился ко мне с выговором: «Как, да разве вы меня не знаете, я Фаддей, который тому назад десять дней взломал и обворовал подвал вашего главного садовника». Такое признание при такой обстановке меня развеселило, и я стала его укорять за то, что он, обворовавший нашу же усадьбу, посмел просить меня подвезти в Можайск; он извинился и замолк, но, когда мы при восходе солнца приблизились к городу и к Москва-реке, которую предстояло переехать вброд, он стал просить спустить его с козел, дабы никто не заметил, что я лично подвожу его к тюрьме. «Не гоже, ей Богу, не гоже, чтобы графиня сама подвозила вора к тюрьме». Я уговаривала его переехать реку, не студить больную ногу и почти насильно удержала его на козлах, с которых спустила на сухом берегу, и он, поблагодарив, направился спешно к тюрьме, оглядываясь по сторонам, как бы не желая стыдить меня пред жителями города.

Третий случай показался всем и даже мужу гораздо более трагичным. Стояла зима, глубокий снег покрывал землю. Как-то раз зашел к нам старшина с просьбою дозволить на другой день после классов, когда школа пустует, занять ее под ночлег партии арестантов, которых переводят из Гжатска в можайскую тюрьму. Мы разрешили, но просили старшину присмотреть, чтобы для несчастных и, вероятно, замерзших потеплее истопили печи, чтобы подвезли им сена и соломы для ночлега и в людской у рабочих заготовили горячей пищи. На другой день, гуляя, мы с мужем зашли в школу посмотреть, как исполнили наши приказания. Нашли все в порядке: многие спали, утомленные путем, другие сушили пред печью свою обувь и благодарили за тепло, щи и кашу. На другой день вечером, когда улеглись дети, я соблазнила мужа прогулкой в санях при чудном лунном освещении, но он спешил со спешной работой, и я решила поехать одна, в маленьких своих санках и без кучера. Спустилась с горы, перебралась через плотину и около школы решила взять вправо и лесом, минуя олений парк, вернуться домой. Луна дивно светила, старые ели, покрытые чистым, недавно выпавшим снегом, искрились и переливались в ее лучах. Я не спешила, спустила поводья и тихо подвигалась по ненаезженной еще тропе. Вдруг лошадь моя вздрогнула, навострила уши, и я невольно подтянула вожжи и осмотрелась. В нескольких шагах от меня, прислонясь к дереву и ударяя по нем закованную в железо руку, стоял человек, которого я немедленно признала за одного из арестантов, которые ночевали у нас в школе. «Что делаешь ты здесь?» — закричала я ему, — «Как попал сюда, почему отделился от товарищей, ведь сильно морозит, ты замерзнешь сегодня же ночью». Он отвечал мне, что воспользовался невниманием провожавших их солдат, спрятался у парты в одном из классов и, когда вывели всю партию из школы, он прямо ушел в лес с целью сбить свои цепи и бежать, но теперь понимает, что поступил опрометчиво, ибо не может отделаться от оков и не знает как быть. Я стала его уговаривать немедленно отправиться в волостное правление, заявить, что проспал уход товарищей и просит препроводить его в Можайск, куда их повели. Он согласился, но так как ему идти по снегу было трудно, тяжело и холодно, то я предложила ему подвезти его к правлению, на что он, разумеется, с благодарностью согласился. Уселся он рядом со мной, я накинула ему на плечи мое ножное меховое покрывало, и мы поехали. Дорогой я узнала, что он меня знает, что он житель одной из соседних, но чужой, деревни и что он из ревности зарубил свою жену. «Что же, она была дурная женщина?» — спросила я. «Нет, хорошая, добрая, приветливая», — промолвил он. «Зачем же было тогда рубить ее?» — спросила я. «Она полюбила другого, и как я ее ни просил остаться со мной, она не хотела» — мрачно ответил он. «А дети что же, что с ними будет без отца и матери?» — снова спросила я. «Взяла их бабушка, я заказал им валенки, когда будут готовы, бабушка приведет их к вашей милости в школу» — ответил он. «И я обязана, по-твоему, их принять?» — полюбопытствовала я. «Обязаны — нет, но вы их примете. Господь сирот не забывает, да и вы тоже». После нескольких минут молчания прибавил: «Ребята мои хорошие (2 мальчика); пусть, когда молятся, поминают отца и мать». Так мы с ним и поладили; видимо с души спало у него большое бремя и он сказал: «Теперь пусть гонят меня, куда хотят, сам не убегу». Подъезжая к правлению, он стал просить выпустить его из саней опять с тем же опасением, как бы не очернить меня в глазах людей, за то, что вожу провинившихся людей. Я остановилась в нескольких шагах от правления, попрощалась с несчастным, еще раз обещалась не покидать его детей, посоветовала ввиду позднего вечера покрепче постучаться в правление и отъехала тогда только, когда сторож открыл дверь и его впустил в дом. Муж встретил меня упреком за долгое гулянье; я рассказала причину моего опозданья, он взволнованным голосом обозвал меня «сумасшедшей», но поцеловал и послал служащего на кухню за щами и хлебом и приказал немедленно снести все это в правление от моего имени.

В первых числах ноября бабушка привела в школу сыновей несчастного, которые на самом деле оказались «хорошими ребятами», как о них отозвался отец. Года два потом, приехав в Можайск, где на углу Гой Афанасьевской улицы на новокупленном мужем участке возводился дом, который муж дарил Можайскому благотворительному обществу, и разбивался сад, для работ на котором приведена была группа арестантов, один из них бросился ко мне и радостно приветствовал меня, расспрашивая о своих детях, по которым видимо стосковался. Это был мой лесной беглец, который был приговорен к трем годам тюремного заключения. Я обрадовала его предложением вызвать на недельку его ребят. На другой день мои лошади уезжали обратно, и я написала учительнице, чтобы она прислала ребят провести неделю с отцом. Без слез нельзя было присутствовать при свиданьи несчастного со своими детьми; он целовал их, гладил по голове, осматривал одежду, расспрашивал о школе, учительнице, священнике, об уроках Закона Божьего и пр. Когда же он от старшего мальчика узнал, что я посылала его с конторщиком в его деревню, чтобы при старшине и сборе крестьян сделать опись всего оставшегося после него добра, охрану которого приняли на себя до его возвращения бабушка и сельский староста, он не находил слов, чтобы меня отблагодарить и только повторял детям, чтобы они и утром и вечером молились за меня и графа. Так проработал он в саду в обществе своих ребят целую неделю и, когда я их увезла с собой обратно, то он несколько раз благословил их и умолял меня по возможности еще раз отпустить детей в Можайск, пока он сидит в городской тюрьме, что я, разумеется, и исполнила.

[X]

Но рядом с этой общественной жизнью у нас была и своя частная домашняя жизнь, которая брала и требовала также сил и умственного и даже сердечного напряжения, и надо было только удивляться, как поспевал на все муж, как у него хватало времени и на нас, и на науку, и на продолжение собирания коллекций, и на работы и поездки по именьям, и на друзей, посещавших нас не редко, и моих родных, проводящих с моими братьями и сестрами лето в Поречье. Семья наша успела еще увеличиться рождением второго сына, Сергея, и потому невольно поднималось меж нами все чаще и чаще рассуждение о дальнейшем воспитании детей, при которых, как упоминала выше, состояла развитая и педагогически настроенная молодая особа, Евгения Ивановна Гогендакс, и пока, благодаря жизни в деревенской, спокойной и здоровой обстановке все обстояло благополучно, как по физическому, так и духовному настроению детей; но муж смотрел и дальше и, предвидя в скором будущем необходимость особого воспитателя для сыновей, призадумывался о том, среди какой национальности следует его искать. Решили искать среди славян, но так как муж требовал хорошего филолога с серьезными познаниями древних языков и со знакомством по крайней мере, [с] одним европейским, то решили обратиться с просьбой в Прагу, где у мужа было много знакомых среди профессоров-славистов. Вступили в переговоры, а когда выяснилась возможность выбора среди некоторых членов, хорошо окончивших [университет] и доказавших своею деятельностью расположение и способность к воспитанию юношества, то муж съездил в Прагу и выбрал из предложенных кандидатов Ив[ана] Ив[ановича] Гавелка, который и был приглашен для старших двух сыновей и оставался при них до поступления их в университет. Для дочерей приглашена С.К. Остеррид, а позднее для младших мальчиков веселая старушка-француженка из Парижа m-elle Medart.

Продолжал муж пополнять свои коллекции русских древностей и свою рукописную библиотеку, труд, который требовал также и поисков, и усиленную переписку с антикварами, раскольниками и великими собирателями, даже с крестьянами северных губерний и жителями тех «Гор» и «Лесов», которые так художественно описал певец их Мельников-Печерский{107}, который не раз живал в наших муромских лесах и в соседних с ними нижегородских, с которым мы не раз посетили те укромные пещерки, в которых спасались и молились почитатели нашей старины и древней письменности, которые и уступали мужу отдельные экземпляры для его библиотеки, уступали потому, что чтили в нем любовь и уважение к старине русской. Приобретались нередко рукописи весьма ветхие, в плохих переплетах; приходилось их подклеивать, подписывать, нумеровать и переплетать. Все это делалось в Поречье под нашим внимательнейшим надзором и при участии молодежи, которую успел муж отыскать и подготовить к дальнейшей полезной общественной и научной деятельности.

Приобретая и пополняя художественные и литературные сокровища Поречья, необходимо было иметь и людей для их охраны и поддержания их в порядке. С этой целью был приглашен француз Август Иванович Ладраг{108}, страстный библиофил, приятель известного в Москве книгопродавца Готье{109}, занимающегося преподаванием французской литературы. На первых порах он стал приезжать в Поречье только на летние месяцы, а впоследствии, полюбив дело и нас всех, остался в Поречье безвыездно до самой кончины и, умирая, заповедал похоронить его в ограде нашего храма. Поселили Ладрага в трех комнатах в верхнем этаже кухонного флигеля, в котором жили летом и воспитанники мужа, три брата Холмских (2 Александра и Иван) и мои братья, которые все, с Ладрагом во главе, составляли веселую компанию, которую умел развеселить и занять веселый, словоохотливый француз, много видевший на своем веку и следивший за политикой и движением литературы и искусств в Европе. Часто далеко за полночь слышался из флигеля смех, песни, оживленный разговор, и когда на другой день спрашивали, что они делали и что их так веселило, получался один ответ — «Ладраг».

Посещалось часто мужем муромское имение по вопросам хозяйственного устроения нашего леса и необходимости приискания возможности сплава леса в р. Оку, которая протекала слишком далеко от самого леса. Хлопоты эти и поиски заставили мужа не раз обойти и объехать приокские луга, затопы и песчаные ее отмели. Место для сплава пока не было найдено, но сделано открытие, которое обрадовало мужа гораздо более: на старых отмелях реки после значительного ветра открывалась масса мелких каменных орудий: ножей, клиньев, стрел, подпилок, привесок и пр., которые были собраны мужем и торжественно демонстрированы в московских музеях. С этих пор отмели реки Оки и в особенности местность, известная под названием Волосово{110}, стали посещаться и обираться весьма часто как нами, так и остальными учеными, и стали краеугольным камнем для занятий мужа первобытным периодом и его трудом о «Каменном веке в России»{111}.

Впоследствии нашелся и необходимый нам сплав в реку Оку: муж, охотясь за птицею, настойчиво обхаживал все болота, имеющиеся в лесу, и пришел к тому убеждению, что та вода, на которой возведен мост между с. Севастлейкой и лесом, должна проходить через лес и вливаться в Тешу, приток Оки. Долго прослеживал он обе речки и наконец пришел к убеждению, что речка Велетьма существует, но что она так завалена лесом, что он мешает ее правильному течению. Несмотря на протесты управляющих Велетьма была расчищена, что обошлось в 10 000 рублей, но за проданный от расчистки материал было получено 16 000 рублей и сверх того возможность постоянного сплава и возможность правильного устройства леса, стоящего до сих пор без всякой пользы как нам, так и окружающему нас народонаселению.

С этого времени муж стал все чаще и чаще говорить о необходимости основания «Московского археологического общества» и мечтать о возможности созыва «археологического съезда» с целью объединения всех научных сил России и на этом основании возможности обследования и повсеместного изучения остатков и памятников нашей обширной родины.

Занимали немало мужа и заботы о перестройке большого дома, которому хотелось придать более изящный вид итальянского дворца с балконами и террасами. Обратился он сперва к рекомендованному берлинскому архитектору, но он прислал такой сумасшедший план и заявил такие цены за труд, что мы от него отказались{112} и решили обратиться к московскому молодому архитектору [Попову], который под руководством мужа вполне ответил на все наши пожелания и закончил перестройку в том виде, в котором он существует ныне{113}. Все 19 окон малого размера, которые повторялись по продольным сторонам здания, были закрыты и заменены — со стороны сада шестью большими окнами с закругленным верхом и тремя значительными выступами, украшенными кариатидами из желтой обожженной глины, выписанными из Берлина; средний выступ, крупнее боковых, и служит выходом в сад двумя лестницами, по сторонам которых расположены мраморные кентавры с амурами, принадлежащие еще графу Разумовскому. Верхний этаж служит продолжением нижнего с той разницей, что все три нижние выступа заканчиваются просторными балконами в сад. Со стороны двора — 8 окон больших и широкая выходная дверь под обширным подъездом во двор. Боковые фасады имеют такие же большие окна; во втором же этаже обширный балкон над подъездом и две двери на балкон над аркадами, расположенными вдоль всей правой стороны дома. Аркады эти заканчиваются в нижнем этаже крытой галереей, соединяющей большой дом с нашим флигелем. Внутри дома — обширная прихожая с широкою двухстороннею лестницей наверх, расписанною в помпеянском стиле с двумя мраморными рельефными изображениями работы Торвальдсена, малая прихожая, буфет, огромная столовая с фамильными портретами, бильярдная, влево — кабинет мужа с витой лестницей в музей, вправо — большая гостиная с зеленой бархатною мебелью и картинами, огромною малахитовою вазою (подарок императора Николая I моему свекру) и большим великолепным мраморным бюстом графа Кирилла Разумовского{114} над камином, украшенным его девизом «Famam extendere factis», то есть «Славу распространять делами». Дальше моя маленькая гостиная (с лестницей наверх к дочерям) с расписным темным потолком и мебелью из мореного резного дуба, большая часть которой вывезена нами из Венеции, мой кабинет с китайскими шкапами и остальною мебелью из розового дерева, частью принадлежавшей моей свекрови и частью заказанной мужем для нашей свадьбы; наша спальня, шкапная и две комнаты: туалетная мужа с выходом на террасу и внутренним широким мозаичным коридором. В верхнем этаже три комнаты дочерей и гувернантки (сыновья занимали комнаты в флигеле, так как в большом доме, несмотря на его громадные размеры, не хватало более жилых помещений), комната для прислуги и брантмоер[37], отделяющий от жилого помещения залы музея, библиотеку, рукописную, расположенную в бывшем кабинете свекра. В верхнем этаже несколько комнат с видом на сад и далекую даль, кладовые и запасная библиотека с изданиями мужа. В подвальном этаже две духовые печи, отапливающие весь дом.

Со стороны сада устроена пред домом широкая терраса — с чугунной решеткой, мраморными вазами на столбах и обсаженная по всей длине штамбовыми розами; вторая терраса, меньших размеров, более уютная, отделенная от первой каменною стенкою и верандой, обвитой вьющимися растениями, засаженная штамбовыми розами и фуксиями и с бьющим фонтаном посреди, соединяла большой дом с флигелем и имела входные двери в мой кабинет и туалетную мужа.

Мучаясь над перестройкой и окончанием дома, надо было думать и обустройстве и разборке музея русских древностей, которые, упакованные в Петербурге после нашей свадьбы, не могли быть до сих пор открыты за неимением для них приличного помещения. Музей в Петербурге не имел особой нумерации, и потому разбирать и назначать приблизительное размещение должен был непременно муж, и только впоследствии, когда главное было разобрано и предметы рассортированы, могла и я с детьми ему помочь, нумеруя, наклеивая и прибивая [этикетки] в витринах и столах. Но так как коллекции за время их нахождения под спудом увеличились приокскими каменными орудиями и бронзовыми предметами, все чаще и чаще получаемыми с Кавказа, то стал чувствоваться сильный недостаток в витринах, которые были привезены из Петербурга и которых не хватало для новоприобретаемых предметов. Ввиду того что на заказ их Москве потребовалось бы много времени, что пугало мужа, решено было соорудить их в столярной нашей школы, где к тому времени образовалось очень хорошее столярное отделение, во главе которого находился местный крестьянин-мастер, учившийся в Москве и успевший пристрастить детей к работе и заставить их работать производительно. Петербургские витрины и шкапы были размещены в главной зале музея и заняты предметами каменного века, бронзовыми издельями, мерянскими древностями, иконами, крестами, древними сосудами; витрины же и шкапы школьного дела заняли вторую залу и наполнились финифтью, стеклом, предметами домашнего и туалетного обихода, оружием и слепками с византийских костяных рельефов, украшавших древние Евангелия, ларцы и пр. Впоследствии, когда собрания наши обогатились значительными раскопками, произведенными мною после кончины мужа на Кавказе, то пришлось еще заказать три большие круглые вертящиеся витрины, которые помещены в большой библиотеке, при входе в музей.

Продолжал муж усердно работать и над вопросами, поднятыми его капитальным трудом «Меряне», не забывал и Византию с ее влиянием на русское искусство, тщательно подбирал сведения по находкам каменного периода, призывая к работе и розыскам всех интересующихся историей России, вступая в полемику с неверующими, прося рисунки с находок, вызывающих сомнение, и пр. В минуты же, когда работа требовала перерыва, а голова отдыха, муж приглашал поехать с ним в Карачарово на отмели Оки, где мы и проводили несколько дней, производя правильные раскопки, которые имели целью найти или стоянки тех жителей, которые оставили наследие столь огромного количества каменных орудий, или, что еще желательнее — место их погребения.

Проведены во многих местах траншеи, подняты значительные пространства и наконец у подножья значительного пня, на узком перешейке, на значительной глубине, найдены две могилы с присутствием в каждой по каменному клину и сохранившемуся черепу (второй — только частью), из которых один, много раз описанный и побывавший даже в Берлине у профессора Вирхова{115}, признан за большую древность и отличается своими размерами и толщиной стенок.

Тогда же было высказано мужем предположение, что волосовские находки принадлежат не самому древнему каменному веку и что следует отыскать в той же местности следы бронзовых изделий, что и оправдалось впоследствии, уже после кончины мужа.

[XI]

Занимаясь домом, музеем и раскопками, мы, однако же, не забывали и других наших обязанностей: школ и Можайского благотворительного общества. Хотелось нам порецкую школу привести в такое состояние, чтобы она могла служить примером для остальных школ уезда, и потому, заботясь об остальных опекаемых мною школах в Мышкине, Гаретове, Борисове и Вешках, я выбирала для нашей порецкой лучших учительниц и приобретала большое количество учебных пособий, карт, картин, которые мы с удовольствием отпускали во временное пользование остальным школам. Вместо трех лет обучения, мы, с согласия инспектора школ, ввели у себя четыре года, причем вместо обыкновенно приглашаемой одной учительницы, мы пригласили их две, поручив каждой по два класса. Очень долго у нас не ладился «звуковой метод», так что мне пришлось первые два года заниматься в младших классах, чем занялась я видимо настолько усердно, что надорвала голосовые связки и должна была прервать свои последовательные занятия, чтобы не остаться навсегда без голоса.

Мало-помалу при школе образовался интернат для сирот-мальчиков, что вызвало необходимость устройства при школе огорода и мастерских, столярной и сапожной, с целью развить в воспитанниках охоту к труду и занять их вне классов летом — огородом, а зимою — шитьем и починкой обуви и приготовлением необходимой мебели как для школ, так и для хозяйственного обихода. Много труда пришлось употребить на приискание добросовестных мастеров, умевших не только работать, но — главное — уметь показать ребенку и заинтересовать его своим делом. Трудно было приучить самих учительниц к мастерским, заставить их понять необходимость их для уничтожения праздности в детях и не считать обидой, когда некоторые стали предпочитать ручную работу самой грамоте. Много курьезов пережилось при устройстве интерната, при наделении каждого ученика отдельной кроватью и отдельным бельем, когда пришлось заставить их раздеваться на ночь, сменять рубахи, снимать обувь, а утром умываться и мыть руки мылом. Сколько хороших и веселых вечеров пришлось также пережить, когда я под вечер забиралась в школу и занималась с детьми или чтением, или рассказами, или излюбленной детьми арифметикой: задавались легкие задачи, составляемые ими же, и сколько смеху вызывали неудачные решения или неудачно составленные задачи и какими аплодисментами встречали зато более запутанные задачи и их счастливое разрешение.

Устройство мастерских и увеличивающийся интернат заставили нас перенести школу через улицу, в одно из больших фабричных зданий, где в нижнем этаже устроили кухню, столовую и спальню детей, а в верхнем — три класса и мастерские. В покинутом доме, занимаемом до сих пор школою, поместили снова больницу, до необходимости которой доросли наконец наши «свободные сельчане».

Из нашего интерната вышло много добрых хороших ребят, из которых некоторые за полным сиротством были по окончании четырех классов или отданы в ученье, или поступили к нам в контору или в оранжерею, другие же возвращались домой на работу к родителям. Вспоминаю с особым удовольствием о четырех из них, которым не могу не посвятить несколько строк. Афанасий Васильев, питомец Воспитательного дома{116}, был приведен к нам 10 лет женщиной из чужой деревни, взявшей его на воспитание из Воспитательного дома, оставшейся впоследствии вдовой и не знающей, как его дальше воспитать. Мальчик был тихий, оказал огромную охоту к учению, и потому остался у нас в школе и с другими, более взрослыми мальчиками, приходил часто к нам в дом помогать нашим детям чистить музейные вещи, наклеивать этикетки и нумеровать рукописные экземпляры. Он с отличием окончил наши четыре класса и обратил внимание экзаменаторов своими ответами и заданной письменной работой. Муж признал его достойным продолжать учение, свез его в московскую гимназию, где он отлично сдал экзамен и был зачислен в 4-ый класс, помещен на житье к немцу-учителю и с тем же успехом продолжал заниматься. К несчастью, он стал прихварывать и доктор нашел его легкие в дурном состоянии. Переехавши в Москву, мы перевели его к себе в дом в надежде, что лучшее питание и воздух в больших комнатах его поправят. Окончил он блестяще гимназию, и муж дал ему возможность поступить в университет на филологический факультет, что его ужасно обрадовало, тем более что он продолжал жить у нас и мог пользоваться советами и руководством мужа. Занимался в университете добросовестно, познакомился и был любим профессорами и продолжал держать себя так же тихо и скромно, как и в былое время, так что мы все смотрели на него как на родного. По окончании университета он был оставлен при нем и его начали называть наследником на кафедру Буслаева, но… Бог судил иначе, и он два года спустя умер от чахотки на Кавказе, куда мы его отправили на леченье виноградом.

Второй мой любимец был Степа, несчастный, всеми забытый сирота, который забрел к нам во двор лет 12-ти, без документов, оборванный, босоногий, прося убежища ввиду наступавших холодов. Кто он, где родился — он не помнил; знал только, что он за последнее время проживал и кормился у крестьянина чужой нам деревни Хатанки, которому помогал все лето в его земледельческих работах, но который, ввиду наступающей зимы, отпустил его и посоветовал обратиться к нам за помощью. Накормили несчастного, свезли его в школу, поручили его вымыть и одеть в чистое белье, а сами съездили в Хатанки собрать о нем сведения. Рассказ бедняги оказался верен, крестьянин отозвался о нем как о честном, хорошем малом, и мы оставили его в интернате. Вел он себя безупречно, учился хорошо, работал усердно в сапожной и на огороде, был хорошим товарищем, был любим учительницами и прислугой, но иногда, вероятно, привыкший к скитальческой жизни, он вдруг исчезал из школы и пропадал по несколько дней. Много раз, разыскивая его, мы объезжали окрестность, пробирались по лесным тропинкам, спрашивали проезжающих и крестьян, работающих на полях и лугах, часто находили его по деревням и дорогам, часто возвращался и сам. Тогда плакал, каялся, обещал более не уходить — уходил все реже и реже, был всеми все более и более любим, но… где то схватил черную оспу и умер у нас в больнице. Пред смертью очень просил меня придти с ним проститься, целовал руки, благодарил и через несколько часов тихо, спокойно скончался.

Третий и четвертый, Адриан и Петр, были братья из нашей ближайшей деревни Заслонино. Как-то раз, когда я была занята работой со школьниками на их огороде, подошел крестьянин с двумя мальчиками и двумя девочками и стал просить принять их на житье в школу. Я сперва отказала, говоря, что интернат только для мальчиков, но, когда узнала, что он вдов, чувствует себя очень плохо и уверен, что он на этих днях должен умереть, то обещала ему принять всех детей — мальчиков в порецкий интернат, а девочек в можайскую школу. Он поблагодарил, благословил детей и просил позволения оставить детей на эту ночь в школе и взять с собой только старшего, Адриана. На другой день, очень рано прибежал Адриан с известием о смерти отца. Я взяла доктора и священника и, отослав Адриана в школу за детьми, отправилась в Заслонино. Умершего омыли, убрали, затеплили лампаду и отслужили панихиду, а через день похоронили. Через несколько дней я, захватив приказчика, Адриана и старшую его сестру, отправилась в Заслонино, пригласила в избу покойного старосту и старших из сельчан, подняли вопрос, что делать с добром, оставшимся после покойного ввиду малолетства детей. По просьбе Адриана и с согласия крестьян порешили: избу со всеми остальными постройками оставить на месте, поручив присмотр за ними дальнему родственнику, имеющему отдельную усадьбу в деревне, лошадь же с жеребенком, корову, телку, свинью, кур, телегу, сани, соху и борону продать; то же сделать с имеющимся хлебом, соломой, картофелем, навозом и сбруей; платья же и все носильные вещи, переписав их, перевезти в Поречье до того времени, когда они могут пригодиться детям. Назначили день торгов, оповестили соседние деревни и волостного старшину, а пока старшие дети остались сторожить дом и кормить скотину. К торгам я прислала из Поречья двух верных лиц из нашей конторы с приказанием следить за правильностью продажи и в случае, если бы стали прижимать, то покупать на наш счет, вести журнал продажи, который должны подписать сын умершего, староста, старшина, присутствующие сельчане и наши представители. После всего этого Адриан вернулся в школу, учился хорошо, держался серьезно, как будто сознавая, что он является хозяином и несет на своих плечах ответственность за все сделанное пред братом и сестрами. Он часто отправлялся в Заслонино присмотреть за домом, и когда через три года (он поступил во второй класс) окончил школу, то вернулся в деревню и немедленно принялся за хозяйство и просил вернуть ему сестер, что и было исполнено. Брат же его Петр поступил в школу почти слепым: глаза его были запущены с самых малых лет, и когда отец его привел, то он не мог совершенно переносить солнечного света. Свезли мы его в московскую глазную больницу, пролежал он там зиму и вернулся совершенно здоровым. Брату мы его не вернули и задержали до окончания курса, когда стал в состоянии работать с остальными членами семьи. Адриан заслужил своим трудолюбием и светлым взглядом на жизнь и хозяйство уважение всей деревни и был впоследствии избран сперва в старосты, а позднее и в волостные старшины.

Дела в порецкой школе было много при развивавшемся интернате, мастерских и требованиях моих по части преподавания; хороших, серьезных учительниц было мало, и потому приходилось их часто менять; но наконец удалось попасть на учительницу, искренно преданную делу и знакомую с крестьянской средой — Надежду Петровну Симановскую, дворянку Черниговской губ., окончившую восемь классов гимназии, много жившую в именье и потому более подготовленную к разумному отношению к людям и школе. Отдалась она делу совершенно, осталась в главе школы 15 лет и покинула ее только по болезни и слабости.

Земская школа в Гжатском уезде Смоленской губ. в селе Вешки, в которой, как сказано выше, я состояла попечительницей, велась по примеру порецкой с разделением на 4 класса и большею частью времени с учительницами из семинарии Чепелевской.

В школе же Можайского уезда, в селе Борисове, весьма трудно было провести четырехлетний курс на том основании, что все село занято шитьем одежды для московских магазинов «готового платья» и потому не всегда было возможно убедить родителей оставить ребенка в школе, когда они рассчитывали, что он может заработать порядочную сумму своим мастерством.

[XII]

Много забот и хлопот было положено и на Можайское благотворительное общество, его школы и учреждения. Приют, о котором упоминала выше, был преобразован несколько раз. Просуществовал он в первоначальном виде два года; принятые мальчики были все распределены по мастерствам и новых более решено не принимать. Приют обратился в женскую четырехклассную школу с программой прогимназии{117} и интернатом для сирот и бедных, на которых возложены были все работы по уборке помещения. Выше упоминалось, что муж купил землю, на которой предполагал возвести дом для приюта, но, пока для этой постройки сплавляли из Поречья лес, пожертвованный мужем, старик-мещанин Маркелов, имевший домик рядом с купленной землей и умирающий бездетным, объявил мне, что он дарит его Можайскому благотворительному обществу. Вопрос о доме таким образом менялся, и так как дом Маркелова, хотя и малый по размерам, но был построен по-старинному, с подвальным этажом и с весьма толстыми крепкими стенами, то было решено возвести новую постройку на нем, увеличив его со стороны двора теплою прихожею с лестницей во второй этаж. Ввиду подобного решения сплавленному лесу дано было два года на высушку и только потом был возведен дом, который, несмотря на свои скромные размеры, существует до сих пор под названием «главного большого дома». Посчастливилось мне чрез некоторое время приобрести очень хорошую начальницу в лице Настасьи Филипповны Алексеевой, воспитанницы московского Николаевского института, прожившей по окончании института 6 лет гувернанткой в немецкой семье. Ее воспитанница собиралась замуж, и Алексеева была занята приисканием себе места, на которое имела право по своему воспитанию, о чем и просила московского попечителя, который и направил ее ко мне. Мы очень скоро сошлись с ней во взглядах и направлении, полюбили друг друга и дружно работали над обучением и воспитанием доверяемых нам воспитанниц. Настасья Филипповна имела очень хорошее влияние как на воспитанниц, так и на помогающих ей и живущих (обязательно) в училище учительниц, и даже на жителей Можайска. Она строго смотрела за чистотой девочек, ежедневным омовением холодной водой, за опрятностью головы и одежды не только живущих, но и приходящих учениц, учила их убирать кровати, классы и рекреационную залу, прилично накрывать обеденный стол, подавать обед, мыть посуду, работать в саду и огороде и пр. На первых порах над ней смеялись, даже бранили и жаловались на нее, заявляя комитету общества, что «она потому негодна, что моется в трех водах и наверно будет простужать девочек, заставляя и их мыться холодной водой». Не нравилось также нашей уездной публике и то, что дети должны были работать в саду и огороде, и что в глазах моих и начальницы все ученицы были равны между собой, и что все должны были одинаково исполнять имеющиеся работы. Даже учительницы восставали против требований и главным образом «порядочности» начальницы; но мало-помалу, чем продолжительнее было пребывание их в училище, тем более они привыкали и кончали тем, что любили заведение, им гордились и хвалились своими успехами в преподавании. Успехи же эти сказывались ежегодно в том, что наши воспитанницы выдерживали без всяких затруднений экзамены в 4-ый класс не только в более мелких губернских гимназиях, но и в московских. Не нравилось молодым учительницам и обязательство по очереди помогать начальнице вечером в занятиях, играх и работах живущих учениц, но так как, проживая в Можайске иногда по целым неделям, я посвящала детям все вечера, то учительницы также к тому привыкли и не гнушались более игрой на фортепиано, пением и играми, что очень радовало, развивало и развлекало детей, так что скоро ученицы, живущие у родителей, испросили мое согласие на появление их вечером в училище, сперва для подготовления уроков, а потом и для игр и внеклассных занятий. Таким образом росло и распространялось влияние училища в частности и Можайского благотворительного общества во всех его предприятиях.

Хорошей помощницей Настасье Филипповне Алексеевой и более поздних начальниц выработалась впоследствии из окончивших учениц нашей четырехклассной школы Анна Сидоровна, дочь местного крестьянина, сохранившая облик своего сословия и даже некоторую грубость, но по природному чутью понявшая, что все предъявляемые ученицам и учительницам требования необходимы для их же собственного блага и сумевшая настолько проникнуться ими, что, заведуя внутренним хозяйством заведения много лет, последующих по кончине Настасьи Филипповны Алексеевой, она играла не последнюю роль в его руководстве и направлении, даваемом не только воспитанницам, но и новопоступаемым учительницам.

Ввиду того что учительницы младших классов нашей можайской школы почти всегда избирались из учениц семинарии Чепелевской и что товарки их имелись и в Мышкине и Гаретове, т. е. в школах, открытых по инициативе Можайского благотворительного общества, и что они находились на моем пути из Поречья в Можайск, то учительницы имели возможность часто видеться, сообщаться, пользоваться учебными пособиями и картами, приобретенными для Можайска, ночевали иногда у нас, приглашали сотоварок к себе, обоюдно присутствовали на экзаменах и старались одна пред другой улучшить способ преподавания и серьезнее подготовить к экзаменам, которые обыкновенно так назначались, чтобы можайские учительницы могли посетить сельские школы, и обратно. Потом в разговорах выяснялись впечатления, обращалось внимание на ошибки и промахи, которые по возможности исправлялись в следующем году.

Как-то раз ученики гаретовской школы так хорошо, любовно и прочувственно написали экзаменационную работу на тему «Как и почему мы должны любить Россию», что комитет общества просил меня повергнуть эти работы на благоусмотрение августейшей покровительнице общества, молодой цесаревне Марии Феодоровне. Я с удовольствием исполнила эту просьбу, и в скором времени получено от ее высочества выражение благодарности учительницам и священнику и разные сладости ученикам. Нельзя было представить себе той радости и умиления учащих, детей, их родителей и всех сельчан при получении подарка и прочтении милостивых слов ее высочества.

Припоминая все пережитое в Можайске при устройстве и постоянных заботах по прогимназии, я не могу всякий раз не воздать должного выдержке, терпению и вообще характеру вышеупомянутой Настасьи Филипповны Алексеевой, которой пришлось в моем сообществе перенести все стадии народившегося и сильно развивавшегося в 70-х годах нигилизма и расцветшего впоследствии в то уродливое и гнусное явление, которое принято называть «бескровною революцией». Явления эти выражались нашими учительницами (не всеми, к счастью) особою напускною грубостью, неряшливостью в одежде, усиленною развязностью, нежеланием подчиниться установленным правилам, попустительством по отношению к воспитанницам и пр. То же, но в более усиленной и определенной форме замечалось и среди мужского элемента: докторов, учителей, разного рода чиновничества, воспитанников разных учебных заведений и даже служителей церкви последней формации, когда К.П. Победоносцев{118} облек в мундир воспитанников духовной семинарии. Перебирая в памяти все эти впечатления, невольно останавливаешься в недоумении, как понимать так часто повторяемое в России слово «интеллигенция», под которым обыкновенно разумеют только «третье сословие», т. е. людей, вышедших из более низшего положения и открывших себе путь в жизни своей энергией, настойчивостью, познаниями, но не «воспитанием». Но ведь в России, как, впрочем, и в остальной Европе (и, может быть, сильнее, чем где-либо в Европе), существует настоящая интеллигенция, т. е. дворянство, которое из рода в род воспринимает любовь и интерес к науке и искусству, и, получая с малолетства необходимое воспитание, заслуживает не менее вышеназванного наименование «интеллигенции», несмотря на то, что между обоими названными родами интеллигенции целая пропасть или, скорей, целое море разнороднейших волн, разбивающихся друг о друга подобно морскому приливу, разбивающемуся о скалистый берег. Нередко приходит на ум, как поделить или, скорей, примирить эти две силы?!

Возбуждались Можайским благотворительным обществом заботы и о том, чтобы молодежь, окончившая в раннем возрасте (приблизительно не позднее 12–13 лет) обучение в школах, не забывала бы грамоты в последующих годах. С этой целью устраивались по возможности школьные библиотеки и испрошено было разрешение устраивать по уезду при всех школах и волостных правлениях и на существующих по уезду ярмарках продажу книг и брошюр, разрешенных цензурой. Книги подвергались, кроме того, выбору комитета общества, выбирались те в особенности, которые могли принести пользу хозяевам-земледельцам, мастеровым, хозяйкам и могли вместе с тем поддержать нравственность и семейные устои, развивать любовь к царю и родине и ознакомить с окружающей природой и жителями нашего обширного отечества. Плата за книги назначалась самая умеренная, и общество задерживало только один процент для покрытия расходов на замене попорченных или затерянных экземпляров. Развозка или смена книг производилась при частых поездках мужа как предводителя дворянства или моих при разъездах по школам, или неутомимого секретаря общества, Виталия Петровича Симановского, служащего при московском Воспитательном доме и обязанного объезжать доверенные ему уезды.

Принимал Можайск — в лице Благотворительного общества и приглашенного женского персонала — деятельное участие в устройстве лечения и ухода за ранеными воинами, которых подвозили с поля брани, и в больших городах, как Москва, разбирались уездными городами и частными лицами, устраивающими у себя в имениях или ближайших городах лазареты для тяжелобольных или поправляющихся. Так во время войны с Турцией в 1877—78 годах Можайское благотворительное общество, помимо лазаретов в городе и у нас в Поречье, испросило у его величества императора Александра II дозволения занять под раненых Кавалерские помещения Бородинского дворца, где раненые находились под покровительством и надзором можайских жителей, снабжавших их весьма усердно разными пожертвованиями и частыми посещениями, что так необходимо и так ободряюще действует на поправляющихся.

Во время войны с Японией вышеупомянутые лазареты были предназначены для поправляющихся больных и раненых, так как за дальностью расстояния оказывалось невозможным подвозить нам свежих раненых, которые распределялись по дороге в центрах, находящихся на пути. Позднее же безжалостная кровопролитная война с Германией вызвала новую усиленную деятельность как по устройству лазаретов, так и по собиранию пожертвований и заготовке белья и теплых вещей не только для раненых, но и для армии. Лазареты в Поречье и Бородине увеличились размерами, так что в Бородине больные и раненые заняли не только, как в прежние войны, Кавалерские помещения, но и самый дворец. В самом Можайске сын мой отдал под лазарет свой дом, а мои дочери заняли под поправляющихся большой флигель в нашей усадьбе в муромском именье — с. Карачарово. В этих четырех лазаретах мы воочию узнали, как пострадали наши молодцы от ядовитых газов, изобретенных себе в помощь просвещенными и образованными немцами.

Состоя во главе одного из отделов склада императрицы Александры Федоровны{119}, существовавшем в Николаевском Кремлевском дворце{120}, под покровительством и деятельным руководством великой княгини Елизаветы Федоровны{121}, я имела возможность получать кроеные вещи, которые возила в Можайск и там раздавала желающим поработать на армию и лазареты.

[XIII]

Поречье часто посещалось как друзьями и родными из Москвы, так и можайскими помещиками и горожанами, земцами и служащими. Кто приезжал к предводителю за советами и указаниями, кто по археологическим вопросам, как Михаил Петрович Погодин, Измаил Иванович Срезневский{122}, киевский профессор Антонович{123} (с которым мы даже посетили несколько раз и приокские отмели), Карл Карлович Герц{124} — товарищ мужа по Московскому археологическому обществу, кто по собиранию народных сказаний, преданий и сказок, как Афанасьев{125}, Владимир Алексеевич Ровинский, Михаил Веневитинов{126}, кто по раскольничьим делам, как Мельников-Печерский, кто для обследования нашего русского музея{127}, как немец Гельбиг{128}, состоявший много лет председателем Немецкого археологического института в Риме, кто по педагогическим вопросам, как Михаил Катков{129}, кто, наконец, просто, чтобы подышать в хорошей обстановке свежим деревенским воздухом и посмотреть на нас, как Соболевский, братья Жемчужниковы (Алексей, Владимир и Николай) и братья Павел и Дмитрий Дмитриевичи Голохвастовы{130}. Братья Жемчужниковы были друзьями молодости мужа и усердны[ми] посетител[ями] собраний молодежи, которые оставили по себе известные изречения Козьмы Пруткова. Братья же Голохвастовы подружились с мужем за последнее время, старший, Павел, по своим исследованиям древней русской словесности, а Дмитрий, как увлекающий блестящий оратор, сотрудник и товарищ мужа в его работах по земству и дворянским постановлениям.

Вспоминая и перечисляя людей, расположенных к нам, любивших и оценивающих ученые заслуги и душевное расположение мужа, не могу не посвятить несколько строк ее императорскому высочеству великой княгине Елене Павловне{131}, игравшей значительную роль при императоре Николае I, которого она постоянно поддерживала в его намерении освободить крестьян, и отличалась глубиной ума и расположением к науке и просвещению. Великая княгиня была очень расположена к Николаю Ивановичу Пирогову{132}, поддерживая его новые открытия, защищала его от зависти и неправды людской и находила в нем руководителя и советника при основании заведений, которые обязаны ей своим существованием, как: Крестовоздвиженская община сестер милосердия{133}, Елизаветинская детская больница и приюты в Петербурге и Павловске и Клинический институт{134}, о котором мечтала, но который открылся под ее именем, но после ее кончины. Великая княгиня оказывала постоянное внимание и свекру моему Сергею Семеновичу Уварову, занимавшему должность министра народного просвещения при императоре Николае I в продолжение 25 лет, и перенесла внимание это и на мужа моего, работами по изучению древностей России которого очень интересовалась. Приезжая в Москву, где у ее высочества имелся прелестный маленький дворец на Остоженке{135}, впоследствии уничтоженный при постройке Катковского лицея, она продолжала оказывать мужу постоянное внимание и пожелала познакомиться со мной. Я сперва очень боялась ее высочества, боялась ее глубокого просвещенного ума, но очарованная именно этим самым умом и привлекательною наружностью и обращением, я скоро привыкла к ее высочеству и ездила во дворец даже одна и за отсутствием мужа часто отдавала великой княгине отчет о его деятельности и новых раскопках и открытиях.

С основанием в 18 [64] г. Московского археологического общества{136} вокруг мужа начинают группироваться ученые силы не только Москвы, но и всей России. Призывает он всех поработать на благо родины, собирать и изучать древние памятники, завещанные нам предками. Принимает он и выслушивает каждого, помогает и советом, и книгами, и указаниями и, хотя продолжает жить большую часть времени в Поречье и Можайске, где задерживают дворянские и земские дела, но и из Поречья руководит работами Общества по подготовлению вопросов и программ для будущего первого археологического съезда, намеченного к созыву в 18[69] году. Общество в очень скором времени получает титул «Императорского» и государственную годичную субсидию в 3000 руб., которая со временем увеличивается до 5000 руб.{137} В […] году император Александр II жалует Обществу так называемый «дом Малюты Скуратова»{138} (или «Курьерский», со времени царя Алексея Михайловича) и издает указ{139}, по которому никакое древнее здание в России не могло быть уничтожено, перестроено или возобновлено без разрешения на то Московского археологического общества.

Впоследствии, в царствование императора Александра III это преимущество было распространено указом и на Императорскую археологическую комиссию{140}, которая, существуя в столице, чувствовала себя, вероятно, обиженной прерогативою, заработанною Московским археологическим обществом. Россия так обширна, что оберегаемых памятников хватило бы и на большее число обществ, но с самого начала занятий по этому вопросу Петербургская комиссия не захотела размежеваться с Московским обществом, и дело от этого не выиграло. Члены Московского общества работали все даром, занимались с любовью, ради совести, и в работах по сохранению памятников принимали участие преимущественно архитекторы и люди, посвятившие себя искусству и изучению древних памятников; в Петербургской же комиссии работали и разъезжали на казенные средства, и в дело мешались часто люди, вовсе к тому не подготовленные, давали разрешения на перестройку и реставрацию, и никогда не проверялось то, как исполнялось разрешение.

Одна из важнейших реставраций и более ранних, произведенных Московским археологическим обществом, было полное восстановление печатной палаты русского первопечатника дьяка Ивана Федорова{141}, расположенной во дворе ныне существующей Синодальной типографии{142}. Палату эту Московское археологическое общество нашло в совершенном запустении{143}, испросили у Синода разрешение реставрировать ее и обратить впоследствии в музей и библиотеку, в которых сохраняются станок Ивана Федорова и первопечатные издания. В соседних же с этой комнатой [были бы] установлены шкапы с рукописной библиотекой, известной и доступной всем любителям старины. Открывая восстановленное здание, муж поднял вопрос о желательности воздвигнуть Ивану Федорову памятник в Москве, испросив на то разрешение произвести по всей России денежный сбор{144}. Император Александр II дал Московскому археологическому обществу просимое разрешение; сбор этот дал […], но муж не дожил до конца дела, и Обществу пришлось возводить памятник несколько лет после его кончины. Модель памятника{145} сделана С.М. Волнухиным, вылита из бронзы и установлена по указанию архитектора И.П. Машкова на подъеме к Лубянке под защитой Китайгородской стены.

Труды по реставрации памятников или защиты их от нежелательных на них посягательств сопровождались весьма часто бурными сценами негодования со стороны лиц и ведомств, в черте влияния которых памятники эти находились. Так, например, раз утром прибегает ко мне из Кремля придворный лакей с известием, что загорелась внутренность Архангельского собора, что пожарные уже вызваны и заливают пожарище. Я поскакала немедленно в Кремль и, войдя в собор, стала требовать от местного духовенства вынести мне Мстиславово Евангелие{146}, которое заведомо должно было храниться в соборе. Впопыхах меня сперва не узнали и отвечали грубым отказом, но когда я возвысила голос и назвалась, причетник побежал за священником, который и вынес мне требуемое сокровище, удивляясь моей настойчивости и боязни за Евангелие. Оказалось, что оно находилось (к сожалению, нельзя сказать «хранилось») в простом, всегда распертом деревянном шкапчике в алтаре, и так как духовенство не понимало его драгоценности, то оно постоянно было в руках раскольников и имело весьма неприглядный вид. Так как пожар за время наших разговоров был потушен, то мне становилось неудобным продолжать хлопоты об Евангелии; я вызвала только главного пресвитера, объявила ему важность Евангелия для науки, просила для большей сохранности завернуть его и не дозволять причетникам выносить его старообрядцам, которые замазывают грязными руками не только текст, но и миниатюры. На ближайшем заседании Общества я сообщила о происшедшем пожаре и о том плачевном состоянии, в котором находится Евангелие, и предложила от лица Общества обратиться к государю с ходатайством приказать перенести Евангелие из собора в книгохранилище Исторического музея. Общество согласилось и ходатайство было послано.

Через некоторое время утром мне докладывают, что меня желает видеть Константин Петрович Победоносцев, тогда обер-прокурор Святейшего Синода{147}. Победоносцев не взошел, а почти вбежал в мой кабинет и стал громко и не очень учтиво упрекать меня, что я вмешиваюсь не в свое дело, что я хочу лишить храмы Божьи их сокровищ, и что он отвечает головой, что просьба моя к государю никогда не будет исполнена и Мстиславово Евангелие останется в ризнице Архангельского собора. Я предоставила ему время излить всю накопившуюся в нем желчь и злобу, потом попросила говорить потише и поучтивее, не забывая, с кем он имеет дело, и обещала ему, со своей стороны, продолжать хлопоты пред его величеством в полной надежде на успех, так как моя просьба справедлива и я уверена, что он сам, как человек образованный и начитанный, не может не согласиться, что Мстиславово Евангелие заслуживает, чтобы о его сохранении хлопотали и даже сердились. Успокоившись, Константин Петрович просил согласиться на то, чтобы Евангелие было перенесено не в Исторический музей, а в Патриаршую библиотеку. Я на это согласилась, и мы расстались…, вероятно, врагами. В продолжение нескольких месяцев мы справлялись об участи Евангелия, а оно продолжало находиться в том же виде, как и прежде, в Архангельском соборе, и только когда я написала в конце года Победоносцеву, что год на исходе и мы должны будем в своем годовом отчете, представляемом его величеству, напомнить о судьбе Мстиславова Евангелия, оно было передано в Патриаршую библиотеку.

В 1869 году переезжаем окончательно на зиму в Москву. Переезжаем по многим причинам: требуют того подрастающие дети и [поиски] необходимых для них учител[ей]. Требует того и Археологическое общество, которому предстоит главным образом вынести на своих плечах назначаемый в будущем году археологический съезд{148}, первый в своем роде в России, который должен вызвать со всех сторон земли русской людей, интересующихся историей, искусством и памятниками родной старины; требует того и желание мужа принять участие в возможно крупных размерах в назначаемой в Москве Всероссийской цветочной выставке.

Такие крупные предприятия требовали и больших трудов и большой энергии, но мужа на все хватало. Уроки детей наладились, корреспонденция со всеми городами России усилилась; отовсюду посыпались запросы; была выработана, отпечатана и разослана программа будущего съезда; в Поречье при помощи Тительбаха установлен план нашего участия в Цветочной выставке: отобраны пальмы, новозеландские вечнозеленые растения, группы цветущих камелий (выращенных в Холму нашим семейным ботаником Федором Семеновичем Уваровым, о котором поминалось выше), азалий и рододендров и коллекции пестролиственных тепличных растений, заявлено комитету выставки о желании получить такого-то размера место для нашей выставки и приняты все меры предосторожности для перевозки и установки нашего отдела. Все труды увенчались успехом и вознаградились сторицею похвалами, высказанными мужу и его главному помощнику Тительбаху, и порецкому садоводству присуждена Золотая медаль.

[XIV]

Успех Цветочной выставки окрылил еще больше энергию мужа и его надежды на успех предполагаемого съезда и выставки, которую мечтали также собрать для съезда. Последняя задача в особенности представлялась почти неисполнимой, так как об особых коллекциях в Москве не было слышно, а те, которые и были, собирали предметы искусства, а не старины, не понимая даже, что можно интересоваться какими-то каменными изделиями, в которых они не признавали даже изделия человеческих рук. На помощь мужу и Обществу явился старый меценат московский, князь Сергей Михайлович Голицын, имеющий в своем доме на Волхонке целый музей{149} разных предметов искусства. Сам он в это время гостил у родных в Испании, но письмом известил мужа, что он желает предпринимаемому делу полного успеха и предоставляет в его распоряжение свой дом и музей. Таким образом разрешались все наши опасения как насчет размещения аудитории для самого съезда, так и размещения отделов выставки и даже необходимых для нее витрин и шкапов. Коллекции князя частью пополнились нашими порецкими, приобрели разные предметы искусства и древностей у разных лиц и антиквариев, и выставка удивила членов съезда своим разнообразием, полнотою и изяществом, чему немало способствовали богатая обстановка княжеского дома и те позолоченные витрины, которыми нам было позволено воспользоваться.

Ученые и любители старины русской отозвались на приглашение, программы и запросы Московского археологического общества, и к назначенному сроку собрались в Москве. Съезд{150} заседал под председательством мужа. Работали дружно, усердно, с увлечением, чувствуя как будто новую струю, которая призовет к разработке истории и древностей родины не одни столичные силы, но и всех мелких рабочих, рассыпанных и часто затерянных в пределах нашего обширного отечества. Поднимались вопросы общего характера, как например, судьбы археологии в России — М.П. Погодиным{151}; о преподавании археологии Ф.И. Буслаевым, И.И. Срезневским, Д.П. Солнцевым{152}, П.С. Казанским{153} и мужем; о сохранении памятников — К.Н. Бестужевым-Рюминым{154}, И.А. Голышевым{155}, А. А. Мартыновым{156}, мужем; об археологических картах — В.А. Афанасьевым-Чужбинским{157}, А.С. Гацисским{158} и П.П. Муромцевым; об архивах и вообще юридических древностях — Н.В. Калачовым{159} и пр. От общего перешли к частностям, заговорили о памятниках, ближайших их сердцу, так сказать, о своем приходе, о местностях, где живут, работают, думают и частные нужды которых представляются им ныне более чувствительными и возлагают на них как бы обязанность привлечь на них внимание остальной России и ознакомить присутствующих с теми отдаленными уголками, которые прислали своих представителей на съезд в полном убеждении, что «вся сила в единении». К этому роду докладов назову: о мерах к сохранению памятников в Волынской губернии — Н. Горожанского; об археологических трудах и исследованиях в Северо-Западном крае — Я.Ф. Головацкого{160}; его же — о русской старине, сохранившейся в Галиции и Буковине; о древностях в Веневском и ближайших к нему уездах — Д. Г. Гедеонова; о взгляде на архитектуру XII в. в Суздальском княжестве — графа А.С. Уварова, Л.В. Даля{161}, А.А. Мартынова, И.Д. Мансветова{162}, В.А. Прохорова{163}, П.А. Лашкарева{164}, Д.И. Иловайского{165}, К.М. Быковского{166}, Н.В. Закревского{167}, Н.А. Артлебен{168}, Д.В. Разумовский{169}, Н.В. Маклаков, П.А Воротников, князь В.Ф. Одоевский{170} и П.Н. Бессонов{171} поднимают вопросы о церковно-русской мелодии, о народном мирском пении, о метре древних русских былин. К.И. Невоструев{172} переносит внимание съезда на городища древнего Волжско-Болгарского и Казанского царств и на находки в Ананьевском могильнике{173}. Граф Уваров представляет доклад о каменных бабах{174} и подробно излагает план работы о «Мерянах и их быте по курганным раскопкам», основанный на продолжительных раскопках, которые он вел во Владимирской губернии, где вскрыл и раскопал до 7000 курганов. Н. П. Бочаров{175} о необходимости привлечь наши статистические комитеты{176} к разработке отечественной археологии. Получается и обсуждается письмо Воцеля{177} к председателю съезда с указанием на «славянский язык» и на «славянские могилы» как главные предметы исследования для славянского археолога.

Съезд удовлетворил всех и, заканчивая его работы, принято единогласно постановление испросить у министерства разрешение устраивать съезды периодически всякие три года в разных городах России, которые вы разят желание их принять. Московское археологическое общество со своим председателем было призвано руководить всем делом и в будущем, и высказано предположение, что оно найдет возможным испросить правительственную субсидию, необходимую как на устройство самих съездов и обязательных при них выставок, так и для печатания трудов съездов. Расход же первого съезда и издание его трудов (в размере 11000 руб.) муж принял на себя как инициатор всего дела, в удачу которого не верили даже его ближайшие сотрудники и друзья, что видно из первых переговоров с М.П. Погодиным.

В последнем заседании принято решение о назначении П-го съезда в [1871] году в Петербурге зимой.

Усиленные и непрестанные работы как умственные, так и физические настолько утомили мужа, что он должен был по совету доктора летом 1871 года отправиться на лечение и отдых в Киссинген. Отпускать его одного я не могла, да и он не соглашался ехать один, тем более что доктор советовал ему после Киссингена поехать покупаться в море, что немного удлиняло бы его отсутствие. На этом основании мы решили ехать вместе и взять с собой обоих сыновей, для которых купанье в море не могло не быть полезным. В Киссингене взяли отдельную виллу, окруженную садиком, что давало нам полное спокойствие, вдали от страждущей и купающейся публики. Пока муж купался и пил воды, я с детьми ходила по окрестностям; лазили по окружающим нас высотам и наслаждались прелестным и не слишком жарким летом. Лечение продолжилось 6 недель, после чего мы еще остались недели [на] две на месте для отдыха мужа и потом проехали в Италию, в Равенну, где муж решил купаться и вместе с тем заняться храмами и великолепными мозаиками. Многие осмеивали наше предприятие на том основании, что Равенна отдалена от моря значительным сосновым лесом, но муж ненавидел людные морские купанья, не желал их и для детей и вместе с тем желал соединить с купаньем изучение древних христианских памятников, с которыми до сих пор был знаком только по изданиям.

[XV]

Равенна, подобно вечному Риму, представляет интересную страницу в истории древнехристианского искусства V–VIII ст. Она — тот узел, где сталкиваются, борются и потом сливаются в одну новую эпоху восточное искусство с западным. Здесь, как некогда и в Константинополе, зарождаются новые формы не только в орнаментике, но и в капитальных архитектурных формах; базилики заменяются купольными покрытиями, изменяются совершенно размеры, формы и художественный облик капителей, более древние кампанили заменяются более легкими круглыми. Храмы богато разукрашиваются мозаикой, но характер изображений уже стилизуется: они теряют символический характер и простоту форм древнехристианского искусства и все более приближаются к византийскому искусству с его богатством орнаментики и перенесением на своды и стены храма изображений царского величия со всей помпой византийского двора.

Теперь Равенна забыта и, несмотря на величие и важность своих храмов и дворцов, как будто исключена из числа итальянских городов. Весьма долго ее не включали даже в сеть железных дорог, и мы в 1871 г. должны были добираться до нее в дилижансе. При таких условиях город должен был запустеть и потерять даже облик большого города, без гостиниц, ресторанов, кофейн и того шума и движения, которыми обыкновенно отличаются итальянские города. Трудно себе, например, представить картину города при императоре Августе{178}: Равенна имела вид Венеции, и среди ее лагун имелись еще города Clasis и Caesarea, морская гавань и порт Corsini, которые все соединялись с метрополией широкой дорогой, именуемой Via Caesarea. История говорит о стенах, возведенных вокруг самой Равенны и ее отдельной части Clasis, говорит, что укрепления эти считались такими важными, что император Гонорий (в V в.){179} предполагал перенести за эти стены из Рима столицу Италии. Сохранились в городе остатки развалин дворца Теодориха{180} и предание, что сады дворца доходили до самого моря.

Но теперь картина изменяется: пустынный город отодвинут от моря на 10 километров и окружен со всех сторон болотами и рисовыми плантациями; две речки, Lamone и Ronca, которые прежде вливались в море, ныне засоренные и никуда не направляемые, разливаются во все стороны и часто заливают нижние части и крипты древних храмов, которые составляют единственный интерес города, который следует считать драгоценным музеем или хранилищем древне-христианского искусства V–VIII ст. Храмы Равенны обыкновенно делят на три периода: к памятникам V века, т. е. ко временам Гонория и его сестры Галлы Плакидии, причисляют Собор или Дом и церкви S. Agate, S. Giovani Evangelista, S. Giovani Battista, Погребальную церковь Галлы Плакидии{181}, капеллу последователей Ария{182} и baptisterium[38] православных; к концу V века — S. Apollinare Nuovo, Spirito Santo, Baptisterium ариан (или S. Maria in Cosmedin), дворец и гробница Теодориха; к VI в. — S. Apollinare in Classo и S. Vitale, мозаики которой особенно поражают величием своей компоновки.

Провели мы в Равенне месяц; много осматривали и записывали{183} и, пользуясь теплой погодой, усердно купались в море, куда всякое утро ездили на извозчике. Дорога к морю проложена чрез сосновый лес — Pineta, о котором упоминает уже предание при Одоакре{184}, владевшем Равенной в V веке. Pineta{185} воспета Дантом (могила которого находится близ ц. S. Francisco), и в ней спасался в 1849 г. Гарибальди{186} от преследовавших его австрийцев.

[XVI]

В 18[72] году летом в Москве собрался Славянский съезд или Выставка{187}, а зимой [1871 г.] в Петербурге — II-ой Археологический съезд. Во главе Славянского съезда{188} стояли профессор Богданов{189} и полковник Чепелевский, которые, не подготовивши довольно серьезно русский материал, стали пред самым съездом наудачу подбирать его повсюду и под видом русских древностей получили в Петербурге в Эрмитажной кладовой ящик с находками мужа в древнем Херсонесе{190}, который и привезли в Москву и собирались выставить без ведома мужа. Произошли трения между заинтересованными лицами: мужем, Богдановым и Чепелевским; муж настаивал на том, что древности эти не будут иметь смысла на Славянской выставке и что он сохраняет их для будущего Исторического музея в Москве, о котором он мечтает и проект которого он подготовляет и который будет в ближайшем будущем повергнут на всемилостивейшее благоусмотрение его величества государя императора. Этим заявлением положен краеугольный камень основания Исторического музея{191}, но вместе с тем и той болезни сердца, которая мало-помалу подтачивала здоровье мужа и унесла его в могилу двенадцать лет спустя.

II Археологический съезд{192} состоялся в Петербурге зимой в 18 [71] году под сенью университета, который все сделал, чтобы привлечь к его работам лучшие силы нашего ученого мира. Чувствовалось, что начинания первого съезда не были забыты и что прошедшие между съездами два года послужили к вящей разработке обрисовавшихся задач и расширению тех рамок, которые считались возможными при первых обсуждениях. Так, например, вопрос об улучшении и упорядочении архивов не только всесторонне рассмотрен и развит В.Б. Антоновичем, В.В. Вельяминовым-Зерновым{193}, Н.В. Калачовым, М.О. Кояловичем{194}, мужем и др., но и возбудил вопрос о необходимости дать возможность и в более мелких центрах собирать архивы, сохраняя и изучая их группами местных любителей и образованных лиц, которые впоследствии составили и вылились в форме наших губернских архивных комиссий{195}, спасших, как известно, немало разных местных и семейных документов и разных предметов древностей, которые члены Комиссии разыскивали, собирали, образуя из них мелкие музеи, которые принесли немало пользы для развития местной молодежи, из числа которой вышло немало работников, с пользою потрудившихся на ниве родной истории и искусства. А.Ф. Бычков{196}, В.Г. Тизенгаузен{197} продолжают работы по вопросу о составлении археологических карт не только для России, но и для всех славянских земель; усердно разбираются в проекте по вопросу о сохранении памятников, представленном мужем от лица Московского археологического общества, и им же поднимаемый вопрос, «что должна обнимать программа для преподавания русской археологии и в каком систематическом порядке должна быть распределена эта программа»{198}. В.Б. Антонович поднимает вопрос о желательности открытия в Киеве Археологического общества; П.А. Лашкарев — об учреждении при духовных академиях церковных археологических музеев для спасения тех предметов, которые, выходя из употребления в церквах, весьма часто сжигаются или продаются за бесценок прохожим офеням[39] и таким образом гибнут для науки и искусства.

Поднимается множество других вопросов, но ни один из них не вызвал той страстности, с которой отнеслись к вопросу «О призвании князей», предложенному Д.И. Иловайским.

В виду постановления Петербургского съезда созвать III съезд в 18[74] году в Киеве{199} и принятия мужем на себя председательства подготовительного к нему комитета, мы уже летом 18 [72] года решили объездить славянские земли, чтобы поближе познакомиться с теми учеными, которые могут и пожелают принять участие в работах к съезду, пожелают поработать на самом съезде, и с теми коллекциями, которые желательно получить для выставки съезда. Подобные задачи были по сердцу мужу, которого не покидала мысль о необходимости тесного единения всех славянских ученых, который всегда поддерживал славян{200}, приезжающих учиться в русских университетах, который знал и сообщался со славянскими зарубежными учеными. Но задача усложнялась на этот раз политикой Австрии и Германии, которые видели во всяком русском путешественнике своего заклятого врага и проповедника опасного для них славянского братания.

Начали мы нашу поездку с самого Киева, где был образован местный Предварительный комитет под председательством В. Б. Антоновича, живого, энергичного молодого ученого, который очень скоро сошелся с мужем и настолько понял важность съездов для развития знаний в России, что он после киевского съезда не пропустил ни одного, всегда принимал участие в подготовительных работах и являлся на съезды с серьезными докладами. Из Киева проехали в Варшаву, Краков, Львов, Белград, провели месяц в древних сербских монастырях Фрунской горы{201}, проехали в Хорватию, где в Загребе нашли дружеский прием у ученого хорвата Кукулевича-Сакцинского{202}, с которым муж находился в переписке, и закончили свою поездку Богемией и Моравией. Осматривали везде библиотеки, архивы и музеи. В Варшаве и Кракове пользовались любезно-осторожным приемом знати и ученых поляков; во Львове за нами следили весьма любезно, но с трудом допускали до знакомства с учителями и священниками-униатами, сочувствие к съезду и выставке которых были бы нам очень дороги. Белград поразил нас своим малым размером, своей простотой, даже убожеством. Это был не город по существующим понятиям, а древнее «городище», крепко сидящее на горе, у подножия которой ютилась вооруженная дружина, всегда готовая вооруженною рукою отстаивать свои права на существование.

Более открыто и свободно приняли нас в Богемии и Моравии. В Праге сошлись с группой патриотов-народников, во главе которых орудовал энергичный Ригер{203}, отстаивающих в парламенте права чехов говорить, писать, молиться и учиться на чешском языке и требующих обращения Пражского университета из немецкого в чешский или права наравне с существующим немецким иметь чисто народный чешский. Присутствовали при дебатах в парламенте, поздравляли чехов с выдержкой и серьезным, честным направлением их представителей и, наконец, под руководством Ригера посвятили несколько дней объезду деревень с целью ознакомиться с бытом крестьян и их ненавистью к немецкому засилью. То же нашли и в Моравии.

В некотором отдалении от г. Брюне[40] находится бенедиктинский мужской монастырь «Рай Град», известный своей богатой библиотекой, музеем и учеными трудами своих монахов, в котором муж желал заняться для собственных трудов и где вместе с тем надеялся найти сочувствие к киевскому съезду и даже коллекции для его выставки. Познакомившись в Италии с уставом бенедиктинских монастырей касательно запрещения женщинам переступать их порог, мы захватили с вокзала наши вещи и, проходя по поселку, расположенному около монастыря, наняли на всякий случай себе чистую комнату в местном кабачке; оставили хозяину наши вещи и отправились в монастырь, ворота которого нашли по обычаю запертыми. Я, смеясь, подошла к воротам и постучала; привратник отодвинул люкарну, но, увидав женщину, немедленно задвинул ее со словами «keine Frau, keine Frau»[41]. Тогда постучался муж, люкарна открылась с просьбою подождать, пока он, привратник, доложит аббату. Через несколько минут открыли ворота и впустили мужа. Я осталась у ворот и, не ожидая в скором времени какого-либо разрешения, по привычке осмотрела ближайшие окрестности монастыря, полюбовалась чрез щели высокой ограды монастырским садом и плодовыми деревьями и взошла в церковь, куда весьма скоро пришел сам аббат в сопровождении мужа, который меня ему представил. Аббат Каливода оказался еще совершенно свежим человеком, веселым и разговорчивым; он объявил мне, что имеет право как настоятель принять меня на свою половину, но при моем обещании без него не выходить из дома, не пробовать посещать ни двор, ни сад и ни с кем не разговаривать. Я обещала вести себя как можно скромнее; он послал за нашими вещами и поселил нас в двух совершенно отдельных от него комнатах, предназначенных для гостей. Утренний кофе мы получали в своих комнатах, а обедали и ужинали у аббата. Муж занимался в музее и библиотеке по целым дням, а настоятель занимал меня монастырским хозяйством, которое оказалось обширным и разнообразным в деталях, имело свое поле, необходимый скот, свою мельницу, разные мастерские, производство масла и сыра, пчельник — и все в отличном порядке. Мыс ним ходили и ездили, а когда аббат был занят, я отправлялась в церковь, откуда, в особенности по утрам, разносились под готическими сводами величавого монастырского храма томные молитвенные аккорды великолепного органа, поддерживаемые мягким, но глубоким тенором молодого монаха-органиста. Как-то раз в храме собрался весь хор, разучивающий новую мелодию; собрался он на верхней площадке около органа; присутствовал и руководил сам аббат, а мне, грешной, предложено было выйти и слушать интересующее меня пение с паперти церковной.

Покидая гостеприимную обитель, мы получили от любезного хозяина обещание приехать на киевский съезд и привезти с собой отобранные мужем древности и одного из членов корпорации, монаха Дудака{204}, с которым муж за это время подружился, уже потому, что он хорошо знал свой край и занимался усердно изучением его древних памятников.

Нашим путешествием обеспечивали киевский съезд как участием славянских ученых, так и материалом для его выставки, но, несмотря на это, для его полного успеха требовалось еще большое напряжение для достижения желаемого единения сил местного комитета с Москвой, которая, с одной стороны пугала киевлян своими требованиями, а с другой — импонировала им своим опытом по устройству съездов и властным желанием привлечь к делу не только ученых Киева и его университета, но и всех любителей края, его истории и искусства, придавая таким образом съезду окраску не «киевского», но скорей «всеславянского» съезда. Все время чувствовались со стороны местного комитета проблески желания сократиться, съежиться, хотя бы в меньшую единицу, но более самостоятельную, «украинскую», желание, которое разбивалось пред благожелательным, открытым, честным направлением мужа, который всею своею деятельностью доказал, что он в своих трудах преследует одну цель — науку и не желает никаких уступок и уклонений в сторону политики или политиканства. Ввиду всех этих течений велась усердная переписка, которая обратила на себя внимание ученых и остальной Европы. Пожелали принять участие в съезде и Франция, и Германия и, получив согласие Москвы, назначили своих представителей в Киев.

При такой подготовке и открылся в августе 18 [74] года киевский или III Археологический, съезд{205} при наличности […] депутатов от русских учреждений. Зарубежных славян прибыло […]; между ними из Сербии — Новакович{206}, из Рай Града — Дудик, из Познани — Дзелевский, из Франции — Леже{207} и Рамбо{208}, из Австрии — из имений графа Лихтенштейна доктор Индрик Ванкель{209}, которому за последнее время удалось сделать весьма важные открытия в сталактитовых пещерах местности, занимаемой заводами графа в Моравии: в нижних слоях одной из них (Бычачей по названию) найдено более 100 костяков пещерного медведя (ursus spelens), а в верхних — каменные орудия, как палеолитической эпохи, так к неолитической.

Серьезно, научно и разносторонне, почти в первый раз, поставлен отдел словесности: о малороссийских летописях — В.Б. Антонович; о влиянии греческой письменности на славянскую — архимандрит Амфилохий{210}; о поучениях епископа Серапиона и русских народных преданиях, об исторических лицах и событиях — Н.Я. Аристов{211}; «О составе библиотеки Петра Могилы» — С.Т. Голубев; текст Евангелия Луки в «Пересопницкой рукописи» — П.И. Житецкого{212}; «Обзор славяно-русских памятников письма, находящихся в библиотеках и архивах Львовских» — Калужняцкий{213}; «Великорусские былины и малорусские думы» — О.Ф. Миллер{214}; «О способе исполнения эпических произведений древнегреческими певцами сравнительно с малорусскими бандуристами» — Ф.Т. Мищенко{215}; история русской статьи о книгах истинных и ложных— Н.С. Тихонравов{216}. Продолжали разработку вопросов, поднятых первыми двумя съездами: о преподавании в университетах археологии, о программе и размерах ее, об архивном деле, о сохранении древних памятников, о раскопках и находках, произведенных за последнее трехлетие, т. е. время, истекшее с последнего съезда; о городищах, зарегистрированных в разных частях России и пр., и пр.

Приезжие иностранцы принимали усердное участие в занятиях съезда, интересовались и преклонялись пред энергией и увлечением мужа, удивлялись многочисленностью съехавшихся собратий, явившихся с самых отдаленных концов России, сопровождали нас на поездках, осмотрах и раскопках и оставили для напечатания в Трудах съезда следующие труды: Индрик Ванкель — «Пещера Бычачей скалы в Моравии» и «Результаты раскопок близ Прероу в Моравии»; Сигизмунд Дзелевский — «Об археологических находках в Познани» — на польском языке; Беда Дудик — «Дохристианские могильники в Моравии» — на немецком языке; Луи Леже — «О некоторых отрывках славянского письма, хранящихся в Турской библиотеке» и «По поводу сообщения Колара{217}» — о топографическом словаре всех славянских земель; Стоян Новакович — «Взгляд на развитие восточно-славянской культуры преимущественно до нападения турок».

Из названных иностранцев всего более заинтересовались Россией, ее учеными работами, направлением и природой серб Новакович, впоследствии министр народного просвещения у себя на родине, и бенедиктинский монах Дудик из Моравского вышеупомянутого монастыря Рай Град. По окончании занятий съезда, когда мы стали прощаться с нашими сотрудниками, Новакович и Дудик стали просить нас взять их с собой в Москву и далее, если они не будут нам мешать. Мы согласились, и оба уехали с нами, пожили у нас в Москве, с восторгом осматривали и изучали златоглавую красавицу, а по вечерам занимались с нами теми вопросами, которые нарождались у них по истории, искусству и этнографии, всего виденного и перечувствованного за день. Из Москвы мы перевезли их в Поречье, и тут при самой поездке, наших обширных полей и окружающего нас крестьянства, видимо, открылись для наших путешественников такие новые горизонты, что они совершенно растерялись и откровенно сознавались, что ничего подобного не ожидали от России, которую до сих пор представляли себе как пустопорожнее пространство, без культуры, народных школ, и подневольное крестьянство. Прожили они у нас месяц{218} и не очень спешили возвращаться на свою родину.

[XVII]

Весьма часто устраивались мужем, состоящим также председателем Общества любителей художеств{219}, выставки, частью для ознакомления публики с работами членов Общества, частью для продажи этих работ и даже картин иностранных художников, высылаемых Обществу для оценки и продажи. Интересно сложилась в особенности одна из этих выставок, перенесенная из помещения, занимаемого Обществом, в Чудов монастырь{220}, в котором удалось собрать значительное количество древних икон, служащих поклонению молящихся, для сравнения их с иконами, принадлежащими многим московским собирателям и даже икон старых иноземных школ: немецких, голландских и итальянских. Собрание вышло настолько интересное и располагающее на сторону наших православных икон, что заинтересовало даже государя Александра II, находившегося в это время в Москве. Его величество пожаловал в помещение выставки пешком рано утром, чтобы избегнуть присутствия публики и быть в состоянии лучше рассмотреть и сравнить собранные изображения. Государь оставался на выставке почти два часа, то отходя, то снова возвращаясь к иконам, поразившим его своей красотой, расспрашивая мужа о происхождении собранных экземпляров, оспаривая или соглашаясь с его взглядами, просил о доставлении ему для поднесения императрице нескольких фотографий с более заинтересовавших его икон, двинулся к выходу, но, заметив меня, стоящей все время в стороне с целью не впускать публику в помещение, государь любезно подошел ко мне с вопросом: «А что делает здесь молодая графиня?» — «Я помогаю мужу, ваше величество» — ответила я. «Разве муж ваш во всяком деле нуждается в вашей помощи?» — переспросил государь, улыбаясь. «Да, ваше величество, дело спорится у мужа всегда лучше, когда жена его работает с ним» — ответила я. «Хорошо, отдам приказ, чтобы все жены помогали своим мужьям; может быть тогда, с вашей легкой руки, графиня, всякое дело пойдет у нас лучше» — ответил государь, улыбаясь, пожал мне и мужу руки, раскланялся с собравшимися посетителями и направился во Дворец.

Все государи наши любили Москву и жаловали к нам, как мне кажется, очень часто, чтобы отдохнуть от петербургской сутолоки и всего принятого церемониала. В Москве же, не считая торжеств коронований и прочих официальных побуждений, делали также выходы, приемы, обеды, но все это делалось проще и было обстановлено той красивой рамой, которой недостает столице Петра: чудного вида из окон Дворца на Замоскворечье, Воробьевы горы и дальнего горизонта, близости святых храмов Божьих, простоты и радости, с которыми встречал народ царствующий дом, и, наконец, всей кремлевской обстановки. Приезжали в разные времена года: приезжали говеть, посещали Троице-Сергиевскую Лавру, живали в Нескучном дворце{221} и, когда оставались до Пасхи, принимали живое участие во всех службах церковных, шествуя среди народа за духовенством при переносе плащаницы или обходе соборов в торжественные дни Святого Господня Воскресения.

Особо сохранилось в памяти последнее посещение Москвы императором Николаем II{222} с семьей во время Страстной и Пасхальной недель; ночь на Пасху решено было отпраздновать во Дворце и службу устроить при особо торжественной обстановке всех придворных чинов в Храме Спаса за золотой решеткой, который по своим размерам мог вместить только царственную семью и несколько придворных дам и ближайших чинов двора; остальной персонал слышал службу из соседних зал, а дамы и фрейлины расположились на соседней от церкви лестнице, красиво окаймляя блеском и свежестью придворного убора, золотыми и красными кокошниками, белыми фатами и пр. Пел придворный хор пианиссимо, пел так, что можно было считать себя на небе, и нельзя было не молиться от всей души и сердца.

Нельзя забыть также празднования в Москве в 1913 году юбилея Дома Романовых и того народного торжества, которым оно особенно отличалось: государь, сопутствуя крестный ход, взошел в Кремль чрез Спасские ворота пешком, окруженный духовенством и народом при звоне колоколов и бурных приветствиях народа, который целый день заполнял Кремль, желая увидать как своего царя, так и цесаревича{223}, следовавшего за Крестным ходом в открытом экипаже с императрицей.

[XVIII]

IV Археологический Съезд{224} был приурочен к 18[77] году в Казани, куда усердно приглашались университетским персоналом в лице П.Д. Шестакова{225}, С.М. Шпилевского{226}, Д.А. Корсакова{227}, И.А. Износкова{228}, К.М. Грюнвальда{229}, А.Ф. Лихачева{230} и др. В Казани образовался подготовительный комитет, который не только усердно проработал до съезда над местными древностями края, но образовал при университете Ученое общество{231} для исследования археологии, истории и этнографии края и сумел привлечь к занятиям съезда многих ученых и любителей с ближайших восточных окраин России, которые, как например, П.В. Алабин{232}, Н.И. Ильминский{233}, Н.П. Загоскин{234}, князь Н.А. Костров{235}, Туркерстанский генерал-губернатор Кауфман{236}, В.Д. Смирнов{237}, В.П. Васильев{238}, А.И. Савельев{239} представили съезду интересные исследования и работы по местностям, народностям, мало затронутым до сих пор наукою. Не оставлены без внимания и предания народные, поверья, обряды, древние сказания относительно первых заселений русскими Казанской губернии и их борьбы с туземцами; собраны известия о древних городищах, памятниках, могильниках, пересмотрены древние акты, предложен на расследование А.Ф. Можаровским{240} вопрос: «Где искать в наше время потомков тех можар, которые в 1551 году среди поля Арского бились с казанцами, верные присяге русскому царю».

На съезд съехалась значительная часть наших ученых; погода благоприятствовала, что расположило многих на проезд в Казань по Волге. Там оказались большой приманкой и раскопки, и произведенные Шестаковым и Шпилевским расследования при селе Успенском Спасского уезда, развалин некогда исторической столицы Болгарского Царства — Маджары или Булгары{241} — ныне почти уничтоженной, но представлявшей некогда столь внушительную картину славы и могущества, что они были посещаемы императором Петром и Екатериной Великой, как о том сообщал на съезде архимандрит Троицкой Лавры Леонид{242}.

К концу съезда мужем получено письмо от великого князя Михаила Николаевича, августейшего наместника Кавказа, с просьбою иметь в виду для V съезда Тифлис или, правильнее сказать, весь Кавказ, с указанием, что на нужды съезда и на раскопки, которые желательно было бы по этому случаю произвести, он назначает 15000 руб., которые, при согласии мужа, будут немедленно пересланы Московскому археологическому обществу. На столь лестное предложение нельзя было не согласиться, и мужу как председателю Казанского съезда поручено было немедленно телеграммой выразить его высочеству чувства глубокой благодарности всех присутствующих и назначить будущий съезд в 1881 году в Тифлисе.

Подготовка Тифлисского съезда представляла бо́льшие трудности, чем первые четыре съезда, на том основании, что Тифлис не университетский город, что ученых сил мало на Кавказе, что край — при своей разноплеменности — вообще мало обследован (в особенности русскими учеными) как по топографии, так и по этнографии, истории и археологии. Языковедение также до сих пор хромало — так что перед будущим съездом открывалось обширное поле действий, которое желалось бы заполнить исследованиями, достойными надежд, руководивших августейшим наместником при указании на Кавказ как на достойную часть нашего обширного отечества для изучения и занятий наших ученых.

Зима 1878 года посвящена частым заседаниям Московского археологического общества, собиранию материалов по Кавказу, выработке программы для будущего съезда, обращением к Петербургскому и Одесскому археологическим обществам, ко всем русским университетам и переписке с учеными всей России. Самому Кавказу и Тифлису указано составить местный Предварительный комитет и соединить в нем все наличные ученые силы края, прося их подготовить указание тех мест и урочищ, которые желательно подвергнуть раскопке или обследовать исторически, подготовить более точные указания на те местности, которые известны по произведенным хищническим раскопкам, давшим за последнее время интересные предметы бронзового века, находки которых необходимо проследить более научным способом. Кавказцы принялись усердно за работу, соединились в одну общую дружную группу вокруг деятельного директора Тифлисского музея Радде{243} и просвещенного любителя-иконописца князя Трубецкого. К ним примкнули и собиратели местных древностей — инженер Казимир Игнатьевич Ольшевский{244} и неутомимый гробокопатель Байерн{245}, давно живущий на Кавказе и начавший свое изучение края геологическими исследованиями, которые довели его до археологии, которой он и посвятил остальные годы своей жизни. В Москве предложили свои услуги по работам к съезду проф. Всеволод Федорович Миллер{246} по изучению языков и наречий Кавказа, а по раскопкам — Владимир Ильич Сизов{247}, который предполагал обследовать берега Черного моря от Новороссийска до Батума. В Киеве откликнулся профессор Владимир Бонифатиевич Антонович.

Решили просить Антоновича и Миллера заняться раскопками и обследованием по предгорью Северного Кавказа и прилегающих к нему степей и начать свои работы и объезды как можно раньше, т. е. до закрытия университетских занятий и не позже начала летних каникул.

В начале мая 1879 года все приступили к работам: Антонович с товарищем работали без устали и при весьма тяжких условиях в степи, при страшной жаре, с неопытными рабочими и весьма часто вдали от поселка, что влияло на их питание и лишало возможности более удобно и покойно проводить ночи. Муж ездил его проведать, провел с ним несколько дней, остался доволен его настойчивостью при работе, которая воскресила в его памяти перенесенные в 50-х годах в степях Черноморья собственные труды. Работал Владимир Бонифатьевич до поздней осени и, подавая отчет о своей деятельности, прямо заявил о необходимости продолжения работ и в будущем году, на что Предварительный комитет согласился с благодарностью.

Всеволод Федорович Миллер и Владимир Ильич Сизов проработали три летних месяца, представили краткий отчет с массою рисунков и обещали представить съезду подробную картину осмотренного края и его памятников.

Мы с мужем раннею весной отправились в Владикавказ и уже с Ростова не отрывались от окна, плененные красотой природы нас окружающей: бесконечностью равнины в ее весеннем облачении, свежестью травы и блеском разновидных весенних цветов. Любовались тихим, но полноводным, Доном, богатыми станицами, их белыми мазанками, которые помнились мне с детства, проведенного в Малороссии, их огородами и садами, обнесенными также малороссийскими плетнями, громадными стадами, пасущимися на свежей зелени лугов. Любовались и разноплеменными народностями, которые попадались по дороге и [за] подняли собой станции; любовались их живописною одеждою, часто великолепным оружием, которое носилось за поясом, красотой их глаз, горделивой осанкой и той легкостью и подвижностью, которые чувствовались во всех их движениях.

Но вот и Пятигорье, т. е. пять остроконечных могучих остатков когда-то потухнувшего, вероятно значительного, вулкана, возвышающихся ныне совершенно отдельно среди плоской равнины. А вот вдруг, разрывая завесу утреннего тумана, во всем своем величии и блеске — краса и гордость Кавказского хребта — могучий Эльбрус, играя и переливая на горячем южном солнце всеми радужными цветами. От подобной красы трудно оторваться и вовеки ее не забыть.

Во Владикавказе ожидал нас Казимир Игнатьевич Ольшевский и другие местные любители и собиратели, которые к нашему приезду приготовили находимые в округе предметы древности — всё могильный инвентарь разновидного типа и времени при сведениях, весьма часто противоречивых и доказывающих только, как богат Кавказ находками и как ужасно уничтожаются и разграбливаются древние могильники. Но делать было нечего, пришлось пока выслушивать всех, записывать имена и указания, как на лиц, занимающихся раскопками, так и на местности, среди которых велись эти раскопки. Днем много ходили по городу и окрестностям, часто сидели на берегу маловодного, но бурного Терека, имея всегда пред глазами снежную могучую фигуру Эльбруса (или Шат-горы); съездили к Татартуну посмотреть на работы, производимые Всеволодом Федоровичем Миллером. Вечером все собирались у нас и велась интересная беседа: о будущем съезде, о местных преданиях, разбирались народности Кавказа, их религиозные поверил и взгляды на жизнь и неизвестную будущность, часто пелись песни и являлись даже местные музыканты.

Несколько дней спустя распорядительный и любезный Казимир Игнатьевич Ольшевский повез нас по Военно-Осетинской дороге до урочища Св. Николая, служащего стоянкой для инженеров и инспекторов дороги, проложенной в подмогу Военно-Грузинской дороге в военное время и переваливающей чрез Мамисонский перевал в Гурию. Первая ночевка была назначена в селении Алагир, расположенном в местности, где кончается степь и пред вами вырастает предгорье Кавказского хребта под видом горных уступов, покрытых великолепнейшими лесами, преимущественно хвойных пород. Казимир Игнатьевич, один из крупнейших владетелей Алагира, имеет в самом селении дом и известен своим лучшим в околотке фруктовым садом. В его доме назначен был и наш ночлег и, благодаря его гостеприимству, нас приняли в селении с особым вниманием и предупредительностью; к нам и тут собрались все местные любители края, которые ознакомили нас с местностью и народонаселением, с сохранившимися памятниками, с повериями, сказаниями и пр. Засиделись до полночи и, по просьбе всех собравшихся, уже вечером решили отложить отъезд из Алагира на день или более, т. е. на столько, сколько потребуется, чтобы успеть осмотреть Алагир с окрестностями, ближе сойтись с местными будущими помощниками по съезду, успеть записать все слышанное и виденное. Наши общие пожелания получили согласие нашего любезного хозяина, и мы остались в Алагире трое суток и только на четвертые тронулись далее по Военно-Осетинской дороге.

Дорога прелестна, сурова менее Военно-Грузинской, но поражающая на всяком шагу своею обворожительною красотой. Инженерный домик, предоставленный в наше распоряжение в урочище Св. Николая, состоял из прихожей, двух чистых комнат с такими же нарами и кухни, в которой наш любезный спутник, мастер всякого дела, варил нам утренний кофе и кормил разными местными блюдами. Пробыли мы в нашей уютной пустыньке два дня, обошли все соседние ущелья, прелестные уголки, заросшие цветущими кустарниками, различной весенней флорой. На третий день нам подали верховых лошадей и мы в сопровождении нескольких всадников-осетин и местного старшины стали взбираться узкой тропой, вьющейся сперва по зеленым горам, а впоследствии по скальным утесам. Чем выше поднимались, тем картина становилась все величественней и внушительней: открывалась вся цепь Кавказского хребта с Эльбрусом и Казбеком во главе. Но вот мы остановились и старшина просил всех сойти с лошадей, так как «место свято» и посвящено Св. Георгию, который, как гласит предание, собственноручно воздвиг святилище, которое известно на Кавказе под именем «Реком». Расположено оно на просторной, зеленой поляне и состоит из деревянной низенькой, вросшей в землю хижины, покрытой двускатною крышей, с тяжелой дверью, окованной железом, и тесным отверстием-окном в северной стене. Старшина пояснил, что никакой чужеземец не должен переступать порога святилища, но что из уважения к мужу их община решила позволить ему взойти в храм, но что мне как женщине этого позволить нельзя. Пришлось покориться и я скромно стала осматривать внешность здания. Под окном, о котором упоминала, оказались самые разнообразные предметы: куски материй, обломки посуды, стекла и пр. На мой вопрос спутники пояснили, что в это окно бросают в храм разные дары Св. Георгию, к которому не только соседние жители, но и вообще все горцы обращаются за помощью. Многим не удается бросить в тесное окно свое приношение, вещи разбиваются и частью упадают под окно. Из этого хлама старшина позволил мне взять что-нибудь на память; я наклонилась, увидала бронзовый обломок с звериною головкой и взяла его, поблагодарив старшину. Мужу в самом святилище также было позволено взять что-нибудь на память: он поднял с земляного пола круглый бронзовый обломок в виде стакана без дна и взял его. В некотором расстоянии от Рекома любовались ледником и мореной, образуемой отделяющимся льдом. На обратном пути, и, может быть, уже более сознательно, мы снова наслаждались видом гор, ущелий и даже теми скальными обрывам, над которыми храбро пробирались наши кони.

Вечером, разбираясь и записывая впечатления дня, мы вспомнили о полученных подарках, достали их, и, к нашему удивлению и великой радости, оба бронзовых обломка при соединении составили прелестно награвированный бронзовый рог для питья и, насколько знаю, единственный в своем роде.

Еще раз переночевали в Св. Николае и, вернувшись рано утром в Владикавказ, проехали по Военно-Грузинской дороге до первого поста, свернули вправо и узкой тропою добрались верхом до ущелья, где в местности Кобан проработали несколько недель над раскопкой могильника{248}, открытого случайно отвалившейся частью скалы и обогатившего музеи множеством предметов из бронзы.

Из Кобани вернулись на станцию и, пересев в коляску, отправились дальше по Военно-Грузинской дороге, пересекающей главный Кавказский хребет и проложенной в том виде, в котором она существует ныне, в царствование императора Александра I-го трудами ген. А.П. Ермолова{249}. Трудно себе представить и еще труднее описать всю могучую красоту этой дороги, пролегающей вначале по долине реки Терека, высоко над рекой, бурлящей и прыгающей по камням, которые сама отрывает вдоль течения. Дорога проложена по круче, над которой во многих местах нависают скалы, покрытые зеленью, кустами и даже деревьями; частые повороты дороги открывают перед вашими глазами то сияющее темно-голубое небо, то вдруг мрачно оголенные скалы, то поток, пробивающийся между ними, то развалины башен, сохранившихся на вершинах. Мчимся мы слишком скоро и не раз останавливаем нашего возницу, не из страха столкнуться с массою подвод, перевозящих через горы разную живность, но из желания подольше полюбоваться прелестью окружающей нас природы. Но возница, воображая, что мы не доверяем его таланту, успокаивает нас энергичным взмахом руки и с криком «Кабарда, Кабарда» продолжает мчаться как сумасшедший. Но вот и замок Тамары, воспетый Лермонтовым, а позднее и станция Казбек, расположенная в долине с большим селением Гилет напротив, и поселок около станции, среди которого возвышается дом князей Казбек и прелестная маленькая церковка, построенная ими. Напротив — краса долины могучий, снежный Казбек, и на одной из предгорных вершин — маленькая белая древняя церковь, построенная (как пишет Лермонтов) братьями-разбойниками в искупление тяжких своих грехов.

Здесь, в виду величественного Казбека, прожили мы три недели, работая во дворе дома князя, где тому назад год случайно найдены бронзовые предметы, единственные в своем роде (ныне в Историческом музее). Молодой владелец, князь Александр{250}, с которым имеем дело, любезно отнесся к желанию мужа поглубже перерыть весь двор дома и сам принял большое участие в раскопках. Сам он, хотя и воспитывался в русских учебных заведениях, но живет среди гор и ущелий совершенно при той же первобытной обстановке, как его односельчане. Большой дом его стоит мрачный и запущенный, стены его, как внешние, так и внутренние, не оштукатурены, везде полная безхозяйственность, и только сам хозяин наряден и изысканно живописен в своем кавказском облачении; а вместе с тем он страстно любит свой народ, свои горы, мечтает о прежнем величии Грузии и перевел на грузинский язык все, что писали о Кавказе Пушкин и Лермонтов. Работали мы с ним с пяти часов утра до 12-ти, завтракали у него; возобновляли работу в 2 часа, работали до темноты, после чего он приходил обедать к нам в гостиницу, а вечером собирал всю мужскую молодежь местечка и веселил нас песнями и лезгинкой. Днем же, отрываясь от раскопок, он часто приносил мне Лермонтова и Пушкина, просил прочитать то то, то другое, и после меня читал то же в своем переводе, видимо наслаждаясь созвучием голосов.

Многого мы не нашли при своих раскопках, но очень наслаждались проведенным там временем, поездками верхом по ущельям, величественной природой и даже чтением, которым воспевали окружающую нас природу. Пред отъездом князь доставил мне удовольствие познакомиться, или скорей увидать, его мать, о чем я давно его просила и свидание с которой он откладывал со дня на день. Предо мной открылась картина из Одиссеи: в обширной комнате, среди женщин и девушек, занятых пряжей, тканьем и шитьем, восседала немолодая, но еще красивая, женщина в полном грузинском облачении, в белой прозрачной фате — мать хозяина — и приветствовала меня, прижимая руки к груди. Я обошла работниц, осмотрела их занятия, поинтересовалась пряжей самой хозяйки, и она показала мне тонкую шерстяную ткань своей работы, которую она готовила в подарок ожидаемой императрице нашей, ткань из турьего пуха, который вычесывают со зверя, что дает возможность добыть из него ткань такой тонины и легкости, что несколько аршин можно пропустить чрез венчальное кольцо.

С Казбека мы проехали в Тифлис, но не сейчас по приезде мы принялись за работу, а посвятили несколько дней обходу и осмотру города, который пленяет как своим живописным положением на обоих берегах многоводной Куры, так и красотой и оригинальностью зданий и тем смешением Азии с Европой, которое так заметно пробивается во всем облике города, в его народонаселении, костюмах, говоре, привычках и пр. Хороши и очень самостоятельны по красоте местные храмы, их архитектура, внутренняя орнаментировка и предметы в ризницах с их древними иконами, византийской финифтью, золотым шитьем, древними восточными коврами и пр. Дивно хорош Тифлис при лучах теплого весеннего солнца, но еще более привлекателен в теплую ночь при лунном свете, когда шум городской стихает, шумит одна Кура, а на окружающих город вершинах зажигаются огни.

Из разговоров с учеными Тифлиса пришли к убеждению, что устроенный по нашим указаниям Предварительный по съезду комитет работает усердно и что из членов комитета выдвигаются в особенности армяне Ерицов{251} и Эмин{252} и др., которые предлагают целый план разработки древностей в пределах бывшей Великой Армении{253}. Крупнейшим же деятелем явился неутомимый и предприимчивый директор Тифлисского музея Радде, немец по рождению, не археолог, но давно живущий на Кавказе, неутомимый путешественник, этнограф, геолог и собиратель.

Получив приглашение его высочества великого князя Михаила Николаевича, мы проехали в Боржом, где пробыли несколько дней, осмотрели с августейшим владельцем маленькие храмы, сохранившиеся среди чудных лесов ущелья, состоящих преимущественно из aloes normandianis, достигающих в вышину до 30 саж. и 2-х и более в диаметре; очистили даже несколько храмов от лиан и деревьев, их заглушавших. Великий князь много говорил о съезде, высказывал те надежды, которые возлагал на него, расспрашивал о работах, произведенных этим летом, удивляясь энергии мужа и настойчивости, с которой я его сопровождала и принимала участие в работах, и видел во всем этом залог успеха съезда и будущей настойчивой разработки древностей края.

Проехали в Кутаис, познакомились с местными любителями: директором гимназии Столповым, с которым посетили окрестности города, с Давыдовым и др. Вернулись в Тифлис, еще раз поработали с Предварительным комитетом и вернулись в Москву.

Лето 1880 года посвящается также Кавказу и его памятникам. Продолжает [работать] неутомимый Владимир Бонифатьевич Антонович, работают и наши москвичи, и местные кавказские ученые. Мы же с мужем решились обследовать могильник около Мцхета, древней столицы Грузии, расположенной в 25 верстах от Тифлиса, куда просили приехать и самого Байерна, который открыл могильник, его научно разработал и указывает, что он напал на два совершенно различных по времени погребения и очень рад знать мнение мужа по определению времени обоих могильников. Квартиру отвели нам в Инженерном домике, расположенном в близком расстоянии от места раскопок. Приехав в Мцхет, мы нашли там уже Байерна и немедленно приступили к обследованию местности, открыли несколько могил со множеством туалетных принадлежностей из золота и кости — весьма мелких по форме. Могилы эти занимали огромный лессовой откос, расположенный влево от селенья. Вправо же от них, ближе к селению, находились могилы, инвентарь которых состоял единственно из грубых глиняных сосудов, которым Байерн совершенно справедливо приписывал более глубокую древность, чем первым. Мы собирались остаться в Мцхете две недели и остались более месяца, так как муж немедленно по приезде захворал рожей на лице. Я страшно испугалась и телеграммой просила великого князя прислать нам доктора и необходимые лекарства, что и было к вечеру исполнено. К счастью, болезнь не приняла угрожающих размеров и благодаря доктору и милостивому вниманию великого князя, который присылал нам все необходимое: белье, лучшую пищу, чем та, которую получали на месте и пр., муж стал скоро поправляться, что позволило мне заниматься раскопками вместе с Байерном и даже без него, когда его вызывали по делам в Тифлис. Возвращаясь с раскопок, я занимала поправляющегося мужа рассказами о них, разбором и очисткою найденных предметов. Одно утро его особенно порадовало, когда я принесла ему из только что открытой могилы череп с монетой императора Августа в зубах, чем разрешились все споры касательно времени, к которому следует приписать могильник.

Поправившись, муж проверял на месте свои заметки, сделанные по моим рассказам, и с разрешения доктора мы направились в Эривань. По дороге остановились на берегу озера Гокчай для осмотра клинообразных надписей, которыми покрыты прибрежные скалы. В Эривани осмотрели прелестные мечети города, познакомились с губернатором, собрали необходимые сведения о местоположении остатков древней армянской столицы Армавир{254}, где предполагались продолжительные раскопки, в виду которых необходимо было обзавестись некоторыми хозяйственными предметами; наняли себе повара, получили рекомендацию к местному исправнику и отправились на место назначения. Первую ночь провели в очень грязной армянской хижине, но на другой день исправник устроил нас в домике отсутствовавшего местного мелкого помещика, где мы провели месяц весьма спокойно и приятно. Усадьба наша находилась верстах в пяти от холма, где, по мнению местных ученых, должны были воссоздать память древнейшей столицы Армении, и любезный исправник предоставил для наших переездов легкий экипаж для мужа, который должен был еще беречься и не выезжать слишком рано, а мне — одну из своих верховых лошадей с чудным ходом и арабской кровью в жилах. С удовольствием вспоминаю еще и теперь, с каким восхищением садилась я в 5 часов утра на гордого скакуна, отправляясь на раскопки, как восхищалась его быстротой, чудным утром, величественным видом Арарата и игрою солнечных лучей по безбрежной, совершенно голой песчаной равнине, расстилающейся до самой подошвы горы.

Раскопки были довольно утомительны и с самого начала представлялись безнадежными: холм был слишком незначителен, чтобы на его поверхностях возможно было себе представить не только столицу, но даже укрепление, могущее служить опорой или защитой столицы. Но, взявшись за дело, мы решили отнестись к нему с должным вниманием и проложили множество траншей по окружности и соседству холма, но напали только на могильник значительных размеров, но совершенно уничтоженный окружными крестьянами, которые годами развозили его остатки на удобрение своих огородов. На самом же холме земли оказалось очень мало; найдены при ее очистке незначительный кусок мраморной клинообразной надписи и низ колонны из грубого местного камня с такой же, но сильно попорченной, надписью. Обиженные неудачей своих работ, мы несколько раз объездили долину, копали и расчищали несколько выдающихся пространств, но также без видимых результатов.

На прощанье исправник предложил нам поездку к подножью Арарата. Воспользовались солнечным осенним днем, я в последний раз сажусь на моего любезного скакуна, с удовольствием отпускаю удила, опережаю всех своих спутников и первая долетаю до Арарата. Исправник направляет нас в узкое ущелье, при выходе из которого нас ослепляют лучи яркого солнца, освещающего широкую долину, с просветом на далекий Баязет{255}, под которым еще недавно наши храбрые собратья проливали свою кровь.

Из Эривани посетили Эчмиадзин{256}, в музее и библиотеке которого муж проработал около двух недель; после чего, по желанию и просьбе католикоса, привел в порядок древности, собранные в библиотеке, но не представлявшие, видимо, никакого интереса малограмотной братии монастыря. Мужу обязана наука той счастливой случайностью, которая позволила открыть среди разного скарба ту резную из слоновой кости планшетку (вероятно, с Евангелия), которой занялись впоследствии многие ученые.

В 1881 г. — в год, назначенный для съезда — 1-го марта неожиданно скончался государь от руки убийц из облагодетельствованного им народа. Тяжело отозвалась кончина его величества на всю Россию. Думали отложить съезд, но великий князь просил продолжать занятия, предоставил свой тифлисский дворец для занятий съезда и помещения некоторых членов, пожелал съезду счастья и успеха, но лично отказался принять в нем участие, чем, разумеется, отнял у съезда то радостное настроение, на которое так рассчитывало местное население.

Занятия съезда таким образом открылись в назначенный срок{257}. Ни один съезд не отличался таким многолюдством, как Тифлисский, ни один не привлекал такого интереса не только среди ученых, но среди любителей и местного населения. Ученые собрались со всех концов обширного отечества, чтобы повидать, ознакомиться и, наконец, заняться и полюбить этот далекий угол России; местное же население считало за праздник этот съезд ученых и с интересом или просто с удивлением смотрело и прислушивалось ко всему, что говорилось об их крае, о его величии и красоте. Нельзя также не отдать справедливость и местным ученым, которые не только отвечали и занялись предлагаемыми им вопросами, но старались их развить, разработать, направить и подготовить для дальнейшей их разработки. Занялись палеографией: Д.З. Бакрадзе{258}, Л.П. Загурский{259}, И.Л. Окромчеделов{260}, Д.П. Пурцеладзе{261}, Цагарелли{262} и др. Раскопками: Байерн{263}, В.Л. Бернштам{264}, Т.И. Беленький, Е. Вейденбаум{265}, Е.Д. Эрицев{266} и генерал А. В. Комаров{267}, который по своим работам и энергии, предприимчивости и глубокой преданности кавказоведению был все время занят трудами съезда и вместе с мужем должен считаться душою съезда, К.И. Ольшевский, Г.Е. Церетелли{268} и др.; преимущественно Арменией — Е.Д. Эрицев и Н.О. Эмин{269}; вопросами общими по археологии — Зейдлиц, директор музея Радде{270}, Д.И. Чубинов{271}, Гаркави{272} и многие другие. Занимались народностями Кавказа М.И. Гроссе, Ф.Н. Бруни; повериями, сказаниями и легендами — И.Ф. Лихачев{273}, Мансветов и др. Поднимали вопрос о важности для истории Кавказа изучить и издать местные клинообразные надписи; Н.И. Петров сравнивал миниатюры Гелатскаго Евангелия XI в. с миниатюрами греческого Никомедийского Евангелия XIII в.{274} По антропологии Кавказа поработал с нами и маститый Рудольф Вирхов{275}, который страстно увлекался нашими раскопками во время подготовительных работ к съезду. Предпринимались поездки, осмотры, проверки и определение произведенных раскопок, составлялись планы будущих работ, и всеми высказывалась надежда, что Кавказ взойдет наконец в черту исследований и изучений русских ученых и что Московское археологическое общество испросит у правительства право следить в крае как за иностранными учеными, приезжающими для тайных раскопок, так и за вывозом из края древностей, добытых раскопками или покупаемых тайно в церковных ризницах. Впоследствии государю императору благоугодно было поручить Кавказ и его сокровища{276} Московскому археологическому обществу.

Съездом видимо остались довольны как местные жители, которые отблагодарили членов его парадным спектаклем, на котором грузинское дворянство в богатейших местных костюмах воспроизвело местные танцы, так и сами члены съезда, которые поручили Леониду Николаевичу Майкову{277} в одном из последних заседаний занять внимание присутствующих изложением заслуг мужа в деле русской археологии, причем Дмитрий Яковлевич Самоквасов{278} поднес мужу от лица съезда Золотую медаль{279}.

Весной 1882 года состоялось венчание на царство государя Александра Александровича. На долю Москвы выпали снова все торжества, празднования и ликованье народа, которыми так великолепно обставляются подобные моменты русской истории; но недавнее позорное убийство императора Александра II, за которым история должна сохранить наименование «Освободителя» как самого русского народа, таки братьев-славян, не могло не наложить некоторый оттенок горечи, (а может быть, и стыда) на все празднества и ликования.

[XIX]

VI Археологический съезд{280} был назначен на 1884 годи, к счастью, в Одессе. Говорю «к счастью» потому, что просвещенный город, как Одесса, с одним из крупнейших наших университетов, не требовал от Москвы и, следовательно, от мужа, тех поездок, которые понадобились для Киевского и Тифлисского съездов, той настойчивой творческой работы, которая была необходима для первых четырех съездов. Пора было мужу отдохнуть, по крайней мере от неотложных спешных работ, отдохнуть тем более, что, кроме съездов, он с увлечением занимался устройством и обогащением любимого своего детища — Исторического музея{281}, занимался Московским археологическим обществом, своими личными учеными трудами, состоял несколько лет председателем и Московского общества любителей искусств{282}, для которого устраивал, как упоминалось выше, много раз художественные выставки и усердно поддерживал вечеринки «Пятницы», которые имели целью знакомить любителей, артистов и художников между собой. Находил муж время иногда съездить заграницу: или к профессору Пиперу{283} в Берлин или для проверки миниатюр в библиотеках Ватикана, Неаполя, Парижа и др. Объехал даже со мной горные пространства и деревни вокруг Флоренции, Фаэнцы, Прато, Пистон и Болоньи для ознакомления с плетением соломы и ее подготовкой ввиду моего желания ввести плетение соломы в Можайском уезде. Нашел время{284} и возможность сопутствовать молодым великим князьям Сергею и Павлу Александровичам в их научной поездке по России; ездил с ними и в Севастополь, где в Херсонесе были произведены удачные раскопки, принимал их и в самом Поречье, и, кроме всего этого, положил много времени и труда на хлопоты в Министерстве путей сообщения касательно концессии по проложению железной дороги от Москвы до Смоленска и далее.

На все это требовались сила и здоровье, а сил уже не хватало, и сердце все более и более ослабевало, на что не раз указывал мужу наш добрейший московский врач Алексей Петрович Прозоров. Наконец в 1883 году, после сильного сердечного припадка, муж согласился поехать посоветоваться с знаменитым по сердечным болезням доктором Кусмаулем в Страсбурге. Поехали вчетвером: нас двое, сын Сергей и дочь Екатерина. Путешествие прошло благополучно и не утомило больного; доктор оказался симпатичным, внимательно отнесся к мужу, просил провести в Страсбурге некоторое время и стал нас часто посещать, заходя то днем, то вечером. Муж выходил, прохаживался по городу, принимал прописываемые лекарства и как будто отдыхал и крепнул. Но через две недели, соскучившись без дела, он стал негодовать на доктора и я, отправившись к нему без мужа, просила его отпустить мужа или предпринять его лечение, чтобы не вызывать с его стороны неудовольствия. Тогда Кусмаул откровенно сказал, что он молчал до сих пор потому, что ему необходимо было проследить жизнь больного и отношения его к семье и ее к нему. «Вижу, — прибавил он, — что с этой стороны опасности нет, но тем не менее должен вам сказать, что состояние вашего мужа очень опасно, что лечить его нельзя, можно его только поддерживать. Сегодня вечером я приду, если угодно, пропишу несколько успокоительных и подкрепляющих средств и скажу графу, что он может ехать, но должен беречься и не утомляться умственной работой». С таким тяжелым приговором мы вернулись в Москву, где муж понемногу стал заниматься, а мы все, со всех сторон, стали оберегать его от житейских и деловых неприятностей. Так прошла зима 1884 года и лето, которое провели довольно спокойно в Поречье. В августе же он стал собираться на съезд в Одессу, и так как я должна была по разным причинам остаться [на] некоторое время в Москве при детях, то мы решили, что он поедет в Одессу с дочерьми, с которыми после съезда переедет на отдых в Крым, куда я приеду им навстречу. Грустно было расставаться и манкировать в первый раз съезд, но делать было нечего.

В Одессе муж был снова выбран в председатели, много занимался и продолжал интересоваться всем и всеми; переехал в Крым со съездом, принимал участие в осмотрах разных местностей и в раскопках в Херсонесе, после чего проехал в Ялту, где я его ожидала и откуда мы отпустили дочерей обратно в Москву. В Ялте он первое время отдыхал, с удовольствием вспоминал о занятиях и успехах съезда, о работах Никодима Павловича Кондакова{285}, которого считает душою съезда и работа которого о «Византийских церквах и памятниках Константинополя» составила том I Трудов съезда, наслаждался воздухом, роскошною флорою юга, садами Массандры и Никитским, но когда похолодало и пошли осенние дожди, то пришлось задумываться о возвращении, которое меня очень пугало ввиду неудобных экипажей, которыми пользуются для переезда до железной дороги. Нам на помощь пришла императрица Мария Федоровна, которая позволила воспользоваться закрытым ландо ее величества. Вагоны уже отапливались и мы благополучно вернулись в Москву. Но здесь муж стал мало-помалу ослабевать, редко посещал Исторический музей, чаще просиживал дни в моем маленьком кабинете, любил, чтобы его посещали, призывал детей, благодарил меня за прожитую жизнь, радовался приезду старшего сына из Варшавы, несколько раз разговаривал с главным управляющим Константином Алексеевичем Дубинкиным{286}, которого просил меня принять в помощники по опеке ввиду несовершеннолетия младшей дочери и сына, несколько раз исповедовался и приобщался и тихо скончался 29 декабря в 6 часов утра. Последние слова были «Прыся — дети»; мы только успели поцеловать его руку — и он затих навеки.

Таким образом угас человек шестидесяти лет от роду, свежий и бодрый почти до самой кончины; угас потому, что слишком любил человечество и все то, что служит к его благу; угас потому, что сердце его не выдержало той борьбы и работы, которые выпали на его долю, при его общественных работах, при его чуткости и доброжелательстве ко всему доброму, честному, благородному.

[XX]

Угас человек, но его жизнь, работы, надежды на дальнейшее развитие предприятий — перед нами, и мы, сознавая его заслуги на общественном и научном поприщах, должны были продолжать его работы, развивая и углубляя все его начинания. Так поняли, кажется, все, то есть Можайск с его земством, школами и Благотворительным обществом, Исторический музей, Археологическое общество с его съездами, охраной памятников старины, изучением древностей Кавказа и восточных губерний и пр. Поняла это и я, секретарь и сотрудник дорогого усопшего, которого он, за несколько дней до кончины, просил составить каталог его русского музея{287} и его рукописного собрания, указывая на архимандрита Сергиево-Троицкой Лавры Леонида, который мог заняться рукописями.

Археологические общества Москвы и Петербурга (которого покойный муж состоял с ранней молодости членом и основателем) почтили его память двумя публичными заседаниями: одно немедленно по его кончине и второе в день его рождения 28 февраля 1825 года в соединенном заседании ученых обществ, речи которых изданы под названием «Незабвенной памяти гр. Алексея Сергеевича Уварова»{288}.

Московское археологическое общество, вернувшись к своим занятиям под руководством товарища председателя Василия Егоровича Румянцева{289}, выбрало меня в члены Общества, чего не дозволял муж на том основании, что не желал иметь в Обществе женщин и потому не хотел делать исключения для жены.

Я отправилась в Сергиево-Троицкую Лавру, передала архимандриту просьбы мужа и мою взяться за составление каталога наших рукописей; он согласился видимо с удовольствием, но с условием, что он будет работать, постарается довести работу до желаемого конца ради науки и памяти усопшего, но бесплатно. Я поблагодарила и, ввиду того что архимандрит желал немедленно приняться задело, мы условились, что в продолжение зимы я буду присылать ему ящики с рукописями, которые буду укладывать лично при помощи детей, начиная с первого номера существующего ныне порядка; он будет заниматься ими, распределяя их по порядку содержания, придавая таким образом каждой рукописи новую нумерацию (сохраняя и старую), и возвращать мне рукописи по окончании их осмотра и описания. Летом же архимандрит собирался приехать в Поречье на отдых и работу над каталогом.

Вернувшись в Москву, я проехала в Поречье, отслужила в доме панихиду по усопшему и отправила в Сергиево-Троицкую Лавру первый транспорт рукописей. Тогда же просила служащих, Тительбаха и Тюрмера, остаться служить под моим управлением и при прежнем главном управляющем К.А. Дубинкине, который, по желанию мужа, становится со мною членом опеки над несовершеннолетними детьми. Получив их согласие, я осмотрела с ними оранжереи, конюшни, скотный двор, хутор, ту делянку леса, которая была назначена к расчистке, посетила больницу, несколько раз школу и заручилась согласием и главной учительницы Симановской остаться при школе. В музее сидела не раз с тяжелой думой, как достойно исполнить просьбу усопшего касательно каталогизации собранных им коллекций. Настало воскресенье, собрались в церкви крестьяне и устроилась торжественная панихида об упокоении души усопшего «раба Божьего графа Алексея, которого все любили и уважали».

Из Поречья посетила школы в Вешках, Мышкине и Гаретове. Во всех трех пунктах, завидя моих лошадей, собирались крестьяне, выражая мне сочувствие и молясь за мужа. В Вешках пришлось переночевать, так как мой сопопечитель Петр Дмитриевич Неелов приказал старшине немедленно известить его о моем приезде в школу. Послали посланца, и часа два спустя приехал Неелов, мы расцеловались со стариком, он остался до вечера, расспрашивая, что и как буду продолжать я свое существование, что дети, что Поречье, Археологическое общество, которым он всегда восхищался. Разговоры наши затянулись до темноты, и Неелов встрепенулся только тогда, когда учительницы взошли в комнату с чаем и закуской. Так как старику хотелось расспросить еще о многом и он намекал, что хорошо было бы мне повидать его сестер, которые всегда были очень ко мне добры, я предложила ему в моих санях довезти его до его усадьбы и остаться у них ночевать. Это предложение его очень обрадовало, нас любезно приняли сестры и до полночи мне пришлось излагать мои планы и надежды на будущее.

Можайское благотворительное общество тоже собралось помянуть память своего основателя и покровителя публичным заседанием, в котором приняли участие многие из наших членов, земские деятели, купечество, родители детей, учителя и учительницы; эти последние теплым словом помянули, что сделал муж для школ, как добр и приветлив был с учащими и учащимися.

[XXI]

Уже в январе 1885 года получено известие, что государю императору Александру III благоугодно по моей просьбе назначить директором Исторического музея на место мужа Ивана Егоровича Забелина{290} и его помощником брата моего Николая{291}, которого облюбовал уже мой муж и предназначил ему это место. Брат, узнав о своем назначении, женился на графине Софье Александровне Апраксиной{292} и немедленно занял свое место в музее, которому и посвятил всю свою жизнь, всю свою энергию и любовь.

В мае того же года Археологическое общество выбирает меня председателем общества, т. е. возлагает на меня всю обузу его деятельности, его дальнейшего преуспевания. Думается мне, что члены Общества не давали себе полного отчета в том, что они могли ожидать от меня, но, боясь ответственности за бездеятельность Общества после кипучей и многосторонней работы мужа и не находя между собой человека свободного и работоспособного, как он, они решили, что я знакома как с техникой подготовки съездов и выставок, так и с провинциальными учеными и любителями, и что я довольно еще молода и предприимчива, чтобы работать по проложенной мужем тропе, и что, наконец, если я окажусь неспособной, то всегда легче и для них покойнее… свалить вину на слабую, неспособную женщину. Я приняла председательство не потому, что считала себя достойной этого избрания, но потому, что хотелось продолжать начатое дело в том направлении, которое было дано ему мужем. Я поблагодарила избирателей, обещала быть Обществу «послужилицей»{293} (древнее выражение, найденное мною на древнейшей пелене) и придерживаться направления, данного Обществу мужем.

На первом же заседании я подняла вопрос о том, что в 1887 году, по принятому обыкновению, должен состояться VII Археологический съезд, и просила членов подумать об избрании города, где было бы желательно его подготовить. Остановились на Ярославле, во-первых, как городе, имеющем высшее учебное образовательное заведение{294}, во-вторых, расположенном поблизости от Москвы, что немного облегчит работу подготовительного комитета, призванного показать свое уменье в первый раз после кончины энергичного руководителя и основателя съездов; и в третьих, потому, что храмы Ярославля и близлежащего Ростова требуют особого изучения и внимания со стороны ученых и художников. Меня выбрали председателем Предварительного комитета, и я отправилась в Ярославль и Ростов нащупать местный материал. Там нашла любезный прием и обещание принять и помогать съезду у местного архиепископа Ионафана, губернатора, предводителя дворянства и директора лицея проф. Сергея Михайловича Шпилевского и представителей местного купечества Шлякова{295} и Титова{296} — любителей древней письменности и собирателей рукописей. Просила С.М. Шпилевского стать во главе предполагаемых работ, образовать комитет и постараться соединить и призвать к общей дружной работе не только ученых, но и всех собирателей и любителей старины. Собирала несколько раз комитет, стараясь убедить в необходимости сотрудничества, прося разузнать, кто в городе интересуется древней обстановкой, имеет древние костюмы и пр. Познакомилась с местным духовенством, прося приготовить к будущему году список тех древних икон, облачений и вообще церковных предметов, которые, выходя из употребления, забрасываются в церковные подвалы или колокольни, там гибнут от сырости или продаются за бесценок проходящим офеням и скупщикам. На меня смотрели, не оспаривали высказанного, обещали исполнить мою просьбу, но сведений впоследствии получилось весьма мало. Более других заинтересовались съездом и его выставкой И.А. Шляков и А. А. Титов, которые не только поработали для их местного съезда, но и сохранили о нем добрую память и остались верны и благорасположены к Московскому археологическому обществу и устраиваемым им съездам до конца своей жизни.

В Москве заинтересовался ярославскими и ростовскими церквами наш сочлен архитектор А.М. Павлинов и обещал изучить и представить к съезду свою работу по этим памятникам{297}, что и исполнил добросовестно, к установленному сроку.

Благодаря близости Ярославля от центра, VII съезд привлек на свои заседания очень много ученых, которые явились или с ответами на запросы Предварительного комитета или с новыми заявлениями и указаниями, которые поднимали оживленные споры и приводили к заключению, что такому-то вопросу следует уделить внимание ученых не только в Ярославле, но дать ему дальнейший ход и привлечь к его обсуждению дальнейшие работы нашего ученого мира. Так, например, М.В. Никольский{298} и Н.И. Веселовский{299} поднимают вопрос «О средствах к поднятию археологии архаического Востока», что дало впоследствии желание Московскому археологическому обществу последовательнее заняться разработкой восточных древностей, образованием при Обществе отдельной Восточной комиссии и подвинуло М.В. Никольского к разработке клинописи, на присутствие которой в России так долго не обращали никакого внимания. Е.В. Барсов{300}, Н.И. Дружинин, В.Е. Румянцев, Н.В. Султанов{301}, В.В. Суслов{302} поднимают вопрос «О древних деревянных церквах, способах их построения, о сравнении этих построек на севере и юге России». Я поднимаю вопрос о «Желательности и необходимости устройства, по возможности, в более мелких центрах провинциальных музеев, желательных для развития любви к родной старине»{303}. Возвращаются к вопросам и докладам предыдущих съездов; так князь Л.С. Голицын{304} как будто продолжает труд мужа по находкам каменного периода на берегах р. Оки; И.И. Дубасов{305} представляет подробный доклад «О деятельности Губернских ученых архивных комиссий», об осуществлении которых так усердно ратовали наши первые съезды, и так далее.

Съезд{306} собрался в 1887 году, работал от 6-го до 20-го августа. Председательствовал И.Е. Забелин, а я была избрана председателем Распорядительного комитета.

[ХХII]

В 1886 году, после лета, проведенного в Поречье, я в августе уехала с дочерьми, сестрою, сыном Сергеем, архитектором Никитиным{307} и фотографом на Кавказ с целью обследовать все Черноморское побережье и восстановить память древнейшего византийского влияния на эту часть Кавказа. Остановились в Новороссийске и предприняли обследование и раскопки в долине р. Цемеса. Погода стояла очаровательная и мы, проводя целые дни на раскопках, вполне наслаждались дивным видом на окружающие нас горы, на прелестную бухту, которой генуэзцы еще в XVI ст. дали название «Cara Limena», на далекое синее море. Могил вскрыто много, но все они оказались «черкесскими»: множество длинных сабель и весьма малое количество туалетных принадлежностей (пряжки, застежки, пуговицы), одного типа с употребляемыми горцами и до нашего времени, и несколько больших стеклянных сосудов, полных ярко-желтым прозрачным медом, которым напились допьяна наши рабочие во время обеденного отдыха.

С восхищением вспоминаю жаркое солнце, на котором сидели по целым дням, ту редкую растительность, под которой приходилось производить раскопки, и целые поля розовых вьюнов («кручены пани» по-малороссийски), которые покрывали обследуемое нами пространство и привлекали наши взоры блеском своих красок, свежестью своей зелени — чем-то светлым и юным, напоминающим годы детства и юношеского счастья.

Новороссийск в то время был еще маленьким городом; строили по откосам гор, не занимая спусков в долину и не загораживая, как ныне, вида на живописную Цемесскую долину и прелестную бухту.

Закончив раскопки, мы наняли верховых и вьючных лошадей и отправились далее в сопутствии двух казаков, которые должны были помогать нашему лакею и иметь присмотр за лошадьми, которые при нужде могли быть заменены более свежими на казацких постах. К сожалению, после первого же перехода часть мужчин (лакей и фотограф), нас сопровождающих, оказались не на высоте своего положения: они так устали и ослабли, что фотографа пришлось просто отослать в Москву и выписать ему заместителя из Владикавказа, а для лакея нанять фелюгу с назначением перевозить его от одного до другого, более крупного, пункта, где мы с ним встречались, открывали иногда едущие с ним чемоданы и дали ему таким образом возможность совершенно оправиться. Архитектор Никитин, который также приустал, настоял, однако же, на продолжении поездки с нами и, хотя затруднял и усложнял наши переезды, но добрался до Сухума, отдыхая в тех местностях, где мы находили необходимым производить раскопки или очищать древние здания от лиан и вьющихся растений, которые, заполняя их, не давали возможности ни снять их фотографически, ни обмерить или зарисовать с них плана.

Шли мы тропой, известной только местным жителям и казакам, расположенным отдельными постами для охраны местности от раз-боев или подвоза контрабанды. Тропа эта шла частью по прелестным зеленым лугам, то по косогорью или вершиной окружающих нас гор, то столетним буковым лесом, где приходилось слезать с лошадей, самим перелезать через завалившиеся гиганты-деревья и осторожно проводить через них наших лошадей. Тропа иногда покидала берег моря, глубоко вдавалась в землю; попадали мы тогда или в тесное темное ущелье, или шли глухим лесом, после чего мы снова вдруг попадали в линию света и невольно останавливались, любуясь полосой сверкающего на солнце ярко-синего моря, показавшегося при спуске тропы к морю. Случалось спускаться совершенно к морю и пробираться по затопленной тропе, любуясь высокими, роскошно цветущими пахучими белыми лилиями, pancratias maritinum; случалось ехать довольно долго по зеленым долинам, где попадали на великолепные развесистые экземпляры дубов и чинар, в дупло которых мы часто помещались с нашею лошадью. Дивно хорошо было все время; картины менялись на каждом повороте дороги и каждый раз представляли новый интерес, несмотря на то что проходимая нами местность была совершенно безлюдна: население частью было выбито при покорении Кавказа, частью выселено на прикавказские равнины; таким образом, ночлеги находились весьма редко, и мы провели месяц под открытым небом, устраивая себе ночлеги на берегу источников или речек, которые давали нам возможность освежиться и мыться утром и вечером, после жаркого дня или пыльных раскопок. Были иногда интересные встречи или неожиданные приглашения остановиться, отдохнуть, поделиться впечатлениями: так провели несколько дней на станции международного телеграфа в Джубке, где, осматривая окрестности, нашли в чаще дерев хорошо сохранившийся дольмен[42], который по своим крупным размерам должен считаться огромнейшим из всех известных на Кавказе. Мнение это поддерживается уже тем обстоятельством, что в нем живали не раз пластуны[43], сторожащие берега Кавказа. Весьма радушно были мы приняты и моряками, занимающимися промером Черного моря. Задержали они нас на несколько дней, уступили нам самую большую палатку, возили нас по морю, занимали нас рассказами о своей деятельности, сопровождали нас по окрестностям и очень интересовались нашими планами по изучению Кавказа.

Немного далее, в укромном уголку, среди густой заросли, остановил нас местный землевладелец, прося переночевать под его кровлей; когда мы на это согласились, он, как истый кавказец, собрал соседей, зарезал быка, который тут же, на наших глазах, был зажарен на вертеле и съеден присутствующими. Под песни гостей и хлопанье в ладоши, что всегда сопровождает лезгинку, мы в полусне провели несколько часов, на заре поднялись и двинулись далее. В местечке Гудаут мы были любезно приняты местным уездным начальником Христофором Степановичем] Кара-Мурзою и его старушкой-матерью и провели под их гостеприимной крышей несколько приятных дней, посвященных на более близкое ознакомление с местностью и жителями, равно как и на объезд окрестностей. Познакомившись с нами поближе, Кара-Мурза сообщил, что в его участке проживает некий князь Мурзакан Анчибадзе (один из последних представителей прежнего местного населения), у которого есть семилетняя дочь Екатерина, которая до сих пор не крещена, ибо, по обычаю, князь ожидает в восприемницы титулованную особу, и что на этом основании Кара-Мурза думает, что мне неудобно будет отказать князю в оказании ему этой услуги. Делать было нечего, я согласилась и стала восприемницей несчастной девочки, которой я, вероятно, буду в будущем мало полезной: сам князь и его дочь плохо понимают [по-русски] и, несмотря на свой достаток, живут среди населения, ничем не отличаясь от простого селянина. Отъезд из Гудаут состоялся при весьма смешных обстоятельствах: Кара-Мурза держал при себе маленького медвежонка, который бегал за ним, как собака, но с которым хозяин решил наконец расстаться. Узнав, что мы будем проездом в селе, где живет знакомый его священник, он просил отвезти ему четвероногого воспитанника. Мы согласились, но когда пришлось сажать медвежонка на верховую лошадь, то поднялся с одной стороны такой рев и такое нервное раздражение среди лошадей, что пришлось отказаться от намерения и медвежонок остался в Гудауте.

Переезжая вплавь бурную полноводную р. Бзыбь, чуть не потеряли в ее волнах сестру, которая загляделась на бушующую реку потеряла сознание, и если бы не успел броситься к ней казак, то ее бы, вероятно, унесло бы течение вместе с лошадью. Добрались до Сухума, где решено было отдохнуть и насладиться тропическою флорою местности.

Осмотрев сады Сухума с их дивными фруктовыми деревьями, пальмами, целыми зарослями роз, объехали окрестности, несколько раз засиживались под древнею каменною аркою, перекинутою через приток Бзыби, которая слывет под названием Венецианского моста, произвели по указанию местного фантазера-любителя несколько неудачных раскопок, осмотрели берег моря около остатков турецкой крепости, где удалось собрать разную золотую мелочь греко-римского типа, остаток тех укреплений и зданий, которые снесены в море при заметном оседании почвы западного берега Кавказского перешейка.

Из Сухума проехали на фелюге чудною лунною ночью в Пицунду или Пицундский монастырь, расположенный в некотором расстоянии от моря среди великолепной и уже ныне последней представительницы на Кавказе сосновой рощи. Было уже давно за полночь, и мы все не решались расстаться с морем, светлым звездным небом и окружающим нас лесом. В монастыре все давно уже спали; наконец мы решили постучаться и просили приюта на ночь; архимандрит отвел нам две кельи, где мы наскоро устроились, крепко заснули, но поднялись рано и, заглянув снова в дивный лес, прошли в местный небольшой храм, постройку которого приписывают императору Юстиниану{308}. Храм сохранил облик и план византийского храма, но лишен всяких украшений, не имеет ни фресок, ни мозаик, и производит своею убогостью довольно удручающее впечатление. Храм известен тем обстоятельством, что во время покорения Кавказа отряд, занявший Пицунду, нашел храм открытым и на его алтаре открытое греческое Евангелие с миниатюрами не византийского дела. На восток от храма найден водопровод, который, видимо, приводил воду издалека; влево значительное пространство занято развалинами, занесенными землей, заросшими мохом, кустарником и зарослями самшита (buxus sempervirens), так называемой кавказской пальмой, вывозом которой занимались на Кавказе генуэзцы с самого начала XVII ст., в которых видят остатки некогда известного в византийских хрониках города «Питиуса»{309}.

Несколько лет спустя, находясь в Тифлисе, я узнала от инженеров, что ввиду существующего предположения провести железную дорогу вдоль берегов Черного моря, имеется ввиду устроить необходимые для того мастерские в самой Пицундской роще. Я тогда же обратилась с просьбой к наместнику графу Воронцову{310}, прося сохранить для науки и для красоты нашего побережья пицундскую сосну, сохранившуюся только единственно около храма того же именования, и для их спасения объявить ее «заповедною», что граф и сделал.

Позднее мы сделали графу такое же представление о так называемой «Элдарской» сосновой роще, сохранившейся на высотах Кахетии и представляющей, подобно Пицундской, единственный остаток древней флоры Кавказа, и роща эта была также объявлена «заповедной».

Из Сухума же предприняли поездку в горы так называемой Цебелды, где по собранным сведениям, должны были находиться древние церкви византийского происхождения. Тихо поднимались мы все выше и выше, заезжая в боковые ущелья, останавливаясь для расспросов у местных жителей, расчищая холмы и группы каменных глыб, которые обманывали наши взоры и большей частью состояли из обвалов гор, разнесенных, разметанных весенними потоками. Только в двух местах, около поселков Полтавского и Ольгинского, нам удалось попасть на развалины небольших церквей, засыпанных обвалившимися сводами. Расчистив их с большим трудом, мы были вознаграждены добычей роскошно резанных каменных иконостасов, которые были нами упакованы и перевезены в Московский исторический музей.

Спустившись с гор, посетили древний Дроидский монастырь, главный храм которого [так] изуродован новейшими поправками и подчистками, что не представляет особого интереса для исследователя.

Пройденный нами путь вдоль Черноморского побережья, от Новороссийска до берегов Кодора, ознакомил нас с дикой стороной края, с ее местными дебрями, глухими и вместе с тем цветущими ущельями, с отвесными скальными приморскими берегами, с роскошными луговинами, покрытыми сочною высокою цветущею флорою, с быстрыми горными полноводными потоками и почти без присутствия человека среди этой могучей, восхитительной природы. Только иногда на откосах гор покажутся как бы следы построек, разваленная стена, крыши, трубы и вокруг них цветущие фруктовые деревья — это остатки горских аулов аборигенов Кавказа, перебитых во время покорения края или переселенных впоследствии на плоскость[44].

Прошли годы, и Черноморское побережье стало заселяться победителями: проложили шоссе, железные дороги, настроили дачи, санатории, приюты для детей и инвалидов, развели сады с тропическими растениями, лимонными, апельсинными и мандаринными деревьями, развели серьезные чайные плантации; монахи под руководством неутомимого архимандрита Иерона основали по дороге в Сухум Новый Афон{311}, в пределах которого разведены посадки маслины, кипарисы и всевозможные фруктовые сады.

Из Сухума морем добрались до Севастополя, поклонились древнему Херсонесу и вернулись в Москву, где я успела еще до зимы съездить в Ростов и Ярославль посмотреть, как в том и другом городе готовятся к съезду.

[ХХIII]

В 1890 году Московское археологическое общество должно было праздновать первое двадцатипятилетие своего существования, и потому VIII Археологический съезд, собирающийся по принятому порядку всякие три года, был приурочен во второй раз в Москве и связан таким образом с празднованием двадцатипятилетия Археологического Общества{312}. Такое совпадение напоминало всем, что как Общество, так и съезды, обязаны своим существованием одному и тому же человеку, и возлагало вместе с тем на Общество обязанность обставить будущий Съезд как можно торжественнее и привлечь к его работам как можно более ученых и любителей со всего необъятного пространства России. Много положено было труда на собирание и устройство обширной выставки, которая могла бы дать понятие о богатстве и разнообразии как могильников, находившихся в разных местностях России, так и церковных богатств и утвари, которые, благодаря разрешению, данному Синодом, удалось собрать в разных местностях России и дать таким образом возможность ученым и любителям выяснить себе разнообразные течения и влияния, которые в известные эпохи руководили русскими мастерами и художниками. Выставке было предоставлено занять пока еще свободные залы Исторического музея, и ко дню открытия Съезда она развернулась во всей своей красе. Разделенная на отделы, с отдельным каталогом для каждого, она давала возможность весьма скоро с ней разобраться и заняться преимущественно тем отделом, который вас особенно занимал. Особенно полны были Отдел церковных древностей, среди которого привлекали внимание предметы, доставленные Волынскими монастырями и церквами, большею частью до того времени совершенно неизвестные даже ученым, и Кавказский отдел, для которого удалось собрать все древности, добытые за последнее время в местных могильниках.

Ко дню празднования была издана составленная мною записка о деятельности Общества{313} и археологических съездов за время его существования — со дня открытия и до кончины мужа, его основателя и несменного председателя.

К торжественному заседанию и открытию выставки пожаловали из Петербурга их императорские высочества великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна.

Собрались в Москву на этот раз гораздо более ученых и любителей, которым, вероятно, хотелось не только поработать над родными памятниками старины, но и приветствовать Московское археологическое общество с первым двадцатипятилетием его существования и помянуть еще раз добрым словом память создателя общества и съездов. Значительное количество рефератов состояло в углублении, развитии и последовательной разработке тезисов и предложений первых пяти съездов. Так, Гоздаво-Голамбиевский{314}, A. Львов{315}, Вл. Птицын{316}, А.С. Раевский и др. представили свои соображения по архивному вопросу; В.Т. Георгиевский{317} представил доклад о преподавании археологии в духовных семинариях и об устройстве епархиальных археологических музеев; Н.П. Авенариус{318} знакомит с ятвяжскими древностями, хранящимися в Виленском музее; Багалей{319} — с харьковскими, Головацкий — с Северо-Западным краем; B. К. Савельев дополняет сведения о Маджаре и Булгаре, которые были обследованы во время Казанского съезда. Древними храмами, их фресками и вообще памятниками иконографии, византийскими и русскими, занимаются арх[имандрит] Амфилохий{320}, Редин{321}, Титов{322}, Н.В. Покровский{323} и др. М.В. Никольский{324} в целом ряде докладов говорит о средствах к поднятию археологии архаического Востока в России, В.Ю. Бок [знакомит] с коптским искусством и узорчатыми тканями этого народа{325}. Молодые профессора Харьковского университета Дмитрий Власьевич Айналов{326} и Егор Кузьмич Редин целым рядом сообщений обращают внимание съезда на предметы выставки; к ним присоединяется Стржиговский и обращает внимание на предметы, носящие следы росписи восковыми красками (Enkaustische Malerei). Из остальных — иностранцев, приехавших на съезд, Аспелин{327} говорит о следах пребывания готфов[45] в северной полосе России, Гремплер{328} — о находках в Силезии первой эпохи переселения народов, а Картальяк{329} — о том новом луче света, который проникает в Западную Европу на основании работ русских ученых.

[XXIV]

Осенью того же 1890 г. назначено было торжество празднования двадцатипятилетия покорения Туркестанского края, на которое мы получили приглашение местного генерал-губернатора барона Александра Борисовича Вревского{330}, который указал, что на торжества приедут министр финансов Иван Александрович Вышнеградский{331}, директор департамента того же министерства Сергей Юльевич Витте{332} и создатель Закаспийской дороги Михаил Николаевич Аненков, и советовал приехать в Баку к их приезду и ехать далее с ними, что мы и сделали. Осень была дивная, теплая, солнечная; мы приехали на Кавказ в начале августа и решили не спеша заняться раскопками в Осетии и, воспользуясь нашим многолюдством (я, две дочери, невеста старшего сына, отбывающего воинскую повинность на Кавказе, младший сын, сын-жених и его товарищ Орлов) развернуть их на значительном пространстве. Тогда-то и были произведены мои главные раскопки в Кобани, Ладзе, Камунте, Кумбулте, Фаскау, Лизгоре, Донифарсе.

Открыв массу могильников и запаковав найденные вещи, мы прямо проехали в Баку, осмотрели великолепные мечети города, бывший Ханский дворец с его судилищем, при помощи Нобеля{333} и его объяснений осмотрели Черный город с его фонтанами, вышками и заводами; по вечерам выезжали в море, или любуясь им при лунном свете, или поджигая его[46]; посетили последнего огнепоклонника, доживавшего свой век в окрестной степи и, познакомившись с нашими дальнейшими спутниками, уселись на пароход, перерезали море почти по прямой линии и бросили якорь на азиатском берегу в гавани.

Хорошо оборудованный поезд довез нас до г. Самарканда. На пути остановились и всем поездом бросились осмотреть Геок-тепе{334}, укрепленное место, в котором при наступлении заперлось все местное население и фанатично отбивалось от наших богатырей. Укрепление ныне совершенно пусто, сохранились одни стены, но они живо воскрешают в памяти картины В.В. Верещагина{335}, который, впрочем, здесь, на месте, вспоминается на всяком шагу.

В Самарканде нас поместили в доме барона Вревского с объяснением, что он сам выехал в Ташкент, где хотел встретить и принять министра. Мы наскоро умылись, выпили чашку кофе и спешно отправились на главную площадь города, обстроенную с трех сторон великолепнейшими мечетями, облицованными разноцветными, весьма яркими поливными изразцами. Стоишь, смотришь и думается тебе, что перед вами сон, чудный, невиданный сон: над головой — темно-изумрудное одноцветное небо; солнце ярко светит, перед вами величественные здания, залитые сверху донизу яркими цветами; вокруг зданий, по всей площади, движутся фигуры в длинных пестрых халатах, с белыми, зелеными или пестрыми тюрбанами на голове. Вся эта толпа двигается, шумит, входит и выходит из мечетей, приветствует вас, низко кланяясь, прикладывая руки к груди и сердцу. Это тоже «восток», но какая пропасть между ним и «арабским востоком» Испании. Там поэзия, искусство и целые века просветительного влияния на окружающие народы; здесь — грубая сила, имевшая свои проблески, но без преемственности, без влияния на окружающую среду и соседние народы. Там побеждали, завоевывали целые государства, просвещали их, внося навеки светоч знания и искусства; тут занимали своими полчищами целые государства и, уничтожая по пути культуру, не оставляли по себе ничего, что могло бы заменить уничтожаемое.

Но — как бы там не было, как бы арабы не затемняли в нашем понимании заслуги Тамерлана{336}, но все же великолепные и единственные в своем роде мечети Самарканда не могут не произвести совершенно особого впечатления и не сохраниться в нашей памяти.

Но сегодня мы спешим, ибо запоздали в Баку, а наших сотоварищей-министров ожидают в Ташкенте для торжеств, и мы ради этого спешно собираемся и выезжаем по Голодной степи в нескольких экипажах; едем всю ночь, утром приезжаем в Ташкент и останавливаемся в генерал-губернаторском доме у любезного барона Вревского.

Назначенные торжества прошли так, как проходят обыкновенно: при огромном скоплении народа, с торжественным молебствием, с речами, воздающими должное главным виновникам празднуемого события, с парадом и прохождением наших славных полков, среди которых виднелись и особо чествовались оставшиеся в живых герои, занимавшие край. Живя у генерал-губернатора, мы, разумеется, находились в центре всего движения, видели и слышали все и всех и познакомились с приехавшими на торжества, кроме Ивана Александровича Вышнеградского, С.Ю. Витте и М.Н. Аненкова, о которых упоминала выше, еще с генералом Куропаткиным{337} (тогда генерал-губернатор Ашхабада), Лессаром и др. Интереснее других были Лессар и Витте, игравший тогда еще второстепенную роль, но из слов которого можно было убедиться о направлении его ума и будущей деятельности, которую он характеризует в ныне вышедших его записках следующими словами: «…как по моим семейным традициям, так и по складу моей души и сердца, конечно, мне любо неограниченное самодержавие, но ум мой после всего пережитого, после всего, что я видел и вижу наверху, меня привел к заключению, что другого выхода, как разумного ограничения, как устройства около широкой дороги стен, ограничивающих движение самодержавия, нет»[47]. И в другом месте: «Что, если бы, например, воскресить Александра III, то Россия была бы спасена, что подсказывает мысль, что если и при неудачной личности есть надлежащий советник, то неограниченное самодержавие не замедлит проявить все свои благодетельные стороны».

По отъезде гостей мы остались еще некоторое время в Ташкенте, чтобы осмотреть город, а потом переехали с бароном в Самарканд и прожили у него две недели. Из Самарканда, где мы проводили дни или в мечетях или около них, рассматривая и изучая их подробности: внешнюю орнаментировку, сочетание цветов, ее отличающих, резные двери, колонны и балюстрады навесов, памятки над местными святыми, кладбища и пр., — мы произвели несколько интересных экскурсий, были в Мерви, месте производства лучших ковров, где познакомились с жизнью и занятиями местного населения и приобрели несколько старых ковров. Провели день в государевом Мургабском имении, где за последние годы принялись настойчиво за восстановление древнего хозяйства, которое за последние годы было совершенно заброшено, настолько, что местность, некогда плодороднейшая в стране, обратилась в пустыню, угрожая, за уничтожением дорогостоящего водопровода и плотины, тем же и всем окружающим ее племенам. Министерство наше спорило очень долго и страстно, но воля государя высказалась за возобновление и облагодетельствование края. При нашем посещении видны были первые шаги того, что должно было впоследствии развиться в ту роскошную картину, которая подняла все местное население, призывая его данным примером на более сознательную работу.

[XXV]

Помимо устройства съездов, Археологическое общество продолжало развивать и углублять свои занятия, что потребовало выделения особых комиссий, облегчающих дело общему управлению Общества. Комиссий образовано четыре{338}: По сохранению памятников{339}, Восточная{340}, Археографическая{341} и Старая Москва{342}. Первые две работали особенно усердно и успешно; первая — потому что с самого начала существования Общества заботе о памятниках были посвящены все пожелания Общества; вторая — потому что первый секретарь комиссии, Михаил Васильевич Никольский и остальные «восточники» принялись за дело с особенным рвением и желанием подвергнуть изучению клинообразные надписи, находящиеся в пределах России. Хромала только Археографическая комиссия, которая даже закрывалась несколько раз и через некоторое время снова возобновлялась. Причину подобной неустойчивости следует, вероятно, искать в малой истинной любви к России и ее истории и неумении работать в архивах с целью истинно поработать на пользу родине. Думается мне, что если бы было между нами более истинных сынов отечества, то архивы наши были бы в ином положении, чем то, что видим, не только в малых центрах, но даже и в самой Москве. Комиссия же Старой Москвы образовалась позднее других, как бы в помощь комиссии по сохранению древних памятников и привлекла в свои члены многих любителей истории и искусств, которые по уставу Общества не могли пройти в его члены{343}.

Одна из наших заслуг перед Москвой и вообще Россией было недопущение иностранцев вывести из России в Англию или Америку московский Голицинский музей{344}. Проходя раз переулками с Арбатской площади к Храму Христа Спасителя, я заметила в заднем дворе дома князя Сергея Михайловича Голицына значительное количество подвод, открытые двери дома и перед ними корзины, ящики и разный упаковочный материал. Опросив дворника, я узнала, что наследники старого князя продали всю обстановку дома «каким-то немцам». Испуганная этим известием, я взяла извозчика и полетела к обер-полицмейстеру, прося его поставить охрану к дому князя, запретить дальнейшую упаковку и наложить арест на уже запакованные ящики, заявляя, что иду домой и от имени Московского археологического общества буду телеграфировать государю сохранить музей князя Москве и опротестовать тайные деяния наследников. На другой день собрала Общество, доложила о случившемся, и — Музей был сохранен России{345}.

Деятельность Общества обратила на себя милостивое внимание их величеств государей императоров Александра II, Александра III и Николая II, которые не только даровали Обществу значительные суммы на исследование Кавказа и восточных губерний и на издание Трудов Общества в этом направлении, но даже поручили Обществу надзор за исследователями Кавказа, за разграблением его древностей, что позволило Обществу не раз останавливать поползновения немецких ученых (Вирхова, Хегера и др.) производить раскопки и вывозить добываемые вещи из могильников Кавказа.

В 1891 г. на пост Московского генерал-губернатора назначается великий князь Сергей Александрович{346}, любитель древностей, интересовавшийся уже давно деятельностью мужа, который также любил его высочество. Великий князь просил позволения посещать заседания Общества и извещать его о предстоящих интересных докладах. Заинтересовался он московскими архивами разных ведомств, которые сваливали до того времени в башни Китайгородской стены и [они] большею частью сгнивали там без всякого призора. Великий князь объехал все башни, двери которых не всегда легко перед ним открывались, приказал перебрать все тома и перевезти их на его счет в более сухие и опрятные помещения, где возможно было бы в них разобраться. По его же инициативе были приведены в порядок губернский и генерал-губернаторский архивы, которыми великий князь очень часто пользовался, и перевезен в Троицкую Кремлевскую башню, приведенную в необходимый для архива вид, дворянский архив.

При великом князе возник вопрос о регулировании города. Во главе этого фантастического для Москвы предприятия стоял голова Алексеев{347}, человек умный, энергичный и предприимчивый, не признающий никакой преграды в исполнении своих предположений. С планом о регулировании Москвы он носился как с любимым детищем и был, вероятно, уверен, что он исполнением этой заветной мечты составит себе имя. Ездил он в Петербург, говорил в министерствах, хлопотал о государственной субсидии в несколько миллионов, несколько раз приходил ко мне, чтобы заручиться согласием Археологического общества, и был убежден в правоте своих планов. Великий князь, сознавая неосуществимость его проекта и любящий Москву, как исто русский, посоветовал Алексееву избрать какой-либо квартал и нанести на его плане те изменения, которые считаются необходимыми при общей регулировке города. Алексеев ухватился за это предложение в полной уверенности получить согласие великого князя, избрал центром Тверскую и, не стесняясь никакими преградами, раздвоил нашу приходскую церковь Николы в Гнездниках, срезал колокольню и часть церкви Дмитрия Солунского на углу Тверской улицы и Тверской площади{348} и пр., и пр. План этот он принес показать с целью предложить его на рассмотрение и обсуждение Общества. Я выразила ему мое полнейшее отвращение к его новшествам и заявила, что Общество не может согласиться на подобное вандальское отношение к народным святыням. Алексеев, видимо сконфуженный, но не убежденный, понес план к великому князю, который, внимательно рассмотрев его, спросил, был ли Алексеев у меня и что я ему сказала. Алексеев не мог не передать мой с ним разговор; тогда великий князь, возвращая ему план, сказал: «Тогда дело ваше проиграно; вы знаете настойчивость графини: она доедет до государя и убедит его величество в невозможности исполнения вашего проекта». Так дело и кануло в вечность.

Второе столкновение мое с городским управлением состояло в том, что я не дозволяла устроить на Красной площади узел для трамвайного сообщения. Спорили много и долго, жалобы доходили до министерств, и предполагаемое скрещение было заменено скромной трамвайной линией, проложенной вдоль Кремлевских стен{349}, с чем, впрочем, я также не соглашалась ввиду того, что путь этот мог бы быть легко заменен продолжением трамвая вдоль реки и что, по моему пониманию, Красная площадь и стены Кремля должны считаться такой святыней для русского человека, что поднимать на них руку должно считаться святотатством.

[XXVI]

Давно думалось — и сознавалась Москвой необходимость устройства художественного музея, который знакомил бы юношество с произведениями скульптурного искусства и служил бы необходимым подспорьем профессорам университета при преподавании истории просвещения и искусств{350}. Думалось и говорилось, но осуществилось только при великом князе{351}, благодаря только его просвещенному отношению к делу и его любви к Москве. Доклад о музее был составлен и подан великому князю профессором Иваном Владимировичем Цветаевым{352}. Великий князь образовал у себя и при личном своем председательстве комитет для разработки проекта, приискания места под музей, средств и плана будущего музея. В члены комитета был приглашен городской голова, председатели ученых обществ, профессора по истории искусств, директора существующих в Москве музеев и все любители и собиратели предметов древности и искусств. Попала таким образом и я в этот комитет{353}, и так как я часто видала великого князя и имела к тому же возможность переписываться с его высочеством, то могу быть справедливым судьею того интереса, с каким взялся великий князь за вопрос о музее и с какой настойчивостью он вызывал его к жизни. Довольно долго спорили о месте, годном под музей того значения, которое желалось придать ему. Я указывала на место{354}, некогда занятое дворцовыми конюшенными принадлежностями и называемое и поныне Колымажным двором, но оно оказалось обещанным какому-то техническому учреждению и, за неимением другого подходящего по размеру места, городскому управлению ничего не оставалось, как предложить под музей площадь почти на выезде из города, на что никто из комитета не мог согласиться ввиду уже того предположения, что самое название «Художественного музея» позволяло надеяться, что здание его настолько будет изящно, что заслуживает стоять на более видном месте и служить украшением города. Взошли в переговоры с техническим учреждением, которому обещан был Колымажный двор, и оно согласилось на обмен. Пригласили архитектора, обмерили площадь, решили возвести музей в древнегреческом стиле, и великий князь с Цветаевым и архитектором Р.И. Клейном{355} занялись планами, расчетами и комбинациями, которые они представляли комитету на обсуждение и которые не раз были причиной изменений и дополнений. Выработанный окончательно план был представлен великим князем государю, одобрен его величеством с обещанием выдать на постройку и устройство музея [средства] из государственных сумм и пожаловать в Москву на его закладку. Она состоялась в первых числах мая{356} 1898 г., в теплый солнечный день, при огромном стечении народа и в присутствии государя, императрицы Александры Федоровны и великих княжон.

В скором времени состоялось предположение: для усиления необходимых на оборудование музея денежных средств составить оценку предметов, считаемых необходимыми для пополнения каждой из зал музея, и предложить богатым любителям принять на себя оплату приобретаемых предметов, с сохранением — за оплаченные залы — имен жертвователей. Таким образом в самом коротком времени получились залы императора Николая, обеих императриц… Но провидением музея, его творцом в том виде, в котором он красуется ныне, следует считать Юрия Степановича Нечаева-Мальцева{357}, который заинтересовался им, полюбил его как свое детище, нес на себе все затраты, которые считались нужными не только для пополнения коллекций, но и на внешнее украшение всего здания, которое Юрий Степанович облицевал мрамором и украсил по фасаду колоннами и архитравом.

Для пополнения музея ездил несколько раз заграницу проф. Цветаев, который кроме того вел постоянную переписку со всеми музеями Европы. Собирая и пополняя коллекции, Иван Владимирович образовал также при музее и драгоценную библиотеку, необходимую для всех, желающих проверить или ознакомиться с предметами музея.

Юрий Степанович со своей стороны и по собственному почину ездил для своего музея по всем музеям Европы, был в Афинах, ознакомился с древними храмами Греции, побывал в Египте, из которого вывез немало предметов для Египетского кабинета в музее, образовавшегося из коллекции Голенищева{358}, купленной для музея и разработанной профессором Тураевым{359}.

Открытие музея{360} состоялось в присутствии государя и обеих императриц, которым угодно было в этот день даровать мне звание статс-дамы[48].

[ХХVII]

Настойчиво и любовно продолжали мы относиться и к остальным заветам мужа, к изучению Кавказа, составлению и изданию каталогов его собраний. Кавказ посещался нашими членами последовательно; лично же я с семьей посвящала ему то лето, то осень, предпринимая поездки специально в те нагорные пространства, которые пугали наших членов- мужчин своею отдаленностью от больших разработанных дорог и обязательством посещать эти пункты верхом, не рассчитывая на удобные ночлеги и более или менее хорошую пищу. Таким образом объехали мы, изучили и произвели удачные раскопки в долинах главного хребта, в местностях: Лизгор, Ладза (или Лац), Камунта, Кумбулта, Задалиск, Махческ, Фаскау, Донифарс и Рутха, находки в которой (т. е. в последней) стоят совершенно особняком среди остальных.

Несколько раз объезжали древнюю Колхиду и в одной из таких поездок получили объяснение названия «золотое руно» древних греческих сказаний. Как-то раз, остановившись на ночлег у горного ключа, мы, набирая себе воды, заметили, что дно водоема обложено руном шерстью вверх. Хозяин, к которому обратились за объяснением, пояснил, что горные ключи выносят с водой золотой песок, который застревает в руне и таким образом добывается, что он и доказал, вынув и вытряхнув свое руно.

Раз, покинув Кутаис, мы перевалили верхом горные вершины и спустились в долину Абастумана, местность, известную своим благодатным мягким климатом, где уже тогда существовали санатории для слабогрудых военных чинов и где впоследствии жил несколько лет сряду великий князь Георгий Александрович{361} и где скончался от разрыва сердца, оставив после себя хорошо составленную библиотеку по кавказоведению. В некотором расстоянии от Абастумана, среди широкой долины, выгорелой от жгучего южного солнца, на отдельной возвышенности расположен великолепный храм Сафара с значительною колокольнею, прелестный по архитектурным деталям, размерам и остаткам стенной росписи. Храм оказался заброшенным и служил местом загона скота в зимние стужи. Мы решили его обследовать, обмерить и издать[49]. Вызвали старосту из ближайшего татарского селения, объяснили ему непристойность обращать храм в конюшню, дали ему денег для полной его очистки и сказали, что вернемся через месяц, и просили, чтобы к этому времени были бы навешены двери с западной и южной стороны храма. Все было исполнено старостой вполне удовлетворительно, что позволило нам провести на месте некоторое время для обмера, изучения, фотографирования и описания храма и его принадлежностей. Впоследствии, когда Московское археологическое общество издало мое описание в «Материалах по археологии Кавказа», великий князь Георгий заинтересовался им и на свой счет предпринял его полную реставрацию.

В Колхиде осмотрели большую часть горных монастырей, где сняли[50] для издания интересные иконы, и закончили свою поездку на этот раз Аджарией, где, между прочим, на высокой скале расчистили завалившуюся маленькую церковь, под остатками которой добыли части каменного иконостаса, менее богатого по орнаменту, чем иконостасы вышеупомянутых церквей в поселках близ Сухума.

Другой раз посетили Сванетию, ту нагорную страну, которая до нас не видала в своих пределах ни одного посетителя (за исключением генерала Тотлебена{362}, который в […] перевалил со своим отрядом Кавказский хребет). В этих неприступных горах и ущельях провели месяц, осмотрели большую часть церквей края, привели в порядок и вымыли все иконы храма в Местии, главнейшем пункте «свободной Сванетии», разыскали в Адышском ущелье древнейшее грузинское Евангелие, а в княжеской Сванетии среди кучи сора, собранного около дверей темнейшей и грязнейшей церкви селения — несколько лоскутов византийско-арабской ткани{363}, признанных нашими учеными за древнейшие экземпляры, известные в науке.

В Сванетии пользовались любезным вниманием и указаниями местного владельца князя Татархана Додишкильяни и его семейства. Татархан представляет второй экземпляр привязанности к своим горам и ущельям. И он, подобно князю Казбеку, получил воспитание в северной России; даже больше: окончивши Пажеский корпус, Татархан поступил на военную службу в конвой его величества, был обласкан государем, дослужил до чина полковника, но стосковался по своим горам, бросил все и вернулся на Кавказ. Некоторое время послужил в Кутаиси при губернаторе, но и этого оказалось мало, и он, бросив все, вернулся навсегда на родину в Сванетию, где зажил в родовом своем доме одною жизнью с местными сельчанами, без особых занятий, без книг, без какого-либо интереса к внешнему миру.

Восстанавливая в моей памяти личности, как князь Александр Казбек и кн. Татархан Додишкильяни, я невольно переношусь мысленно к моему детству, когда по приказанию императора Николая Павловича кавказские уроженцы впервые стали приниматься на русскую службу и распределяться по разным русским полкам. Жили мы в Малороссии, куда преимущественно направлялись из-за большой мягкости климата представители покоренных жителей гор, которым у нас тогда давалось общее название «черкесов». Черкесы эти были все народ молодой, красивый, нарядный в форме, особо выработанной для них и напоминающей их национальный костюм. Принимали их всюду с особой любезностью; молодые девушки давали им везде предпочтение перед нашими армейскими офицерами; но горные жители оставались весьма недолго в новой обстановке: их томили наша мирная жизнь, наши безбрежные пространства, наши степи и метели, и они начинали чахнуть и увядать, и полковые командиры принуждены были подавать прошение о возвращении их на родной Кавказ.

Посещала я Кавказ часто и одна, когда дети были заняты или службой, или своими делами по школам, благотворительным учреждениям и пр. Так например, прожила я два месяца в Тифлисе, составляя по просьбе директора музея Радде каталог древностей музея. Много раз приезжала для специального объезда монастырей и храмов страны с целью ознакомления с их ризницами, древними Евангелиями и иконами; часто приезжала в Тифлис для занятий в Сионском древнехранилище над древними миниатюрами, снятия с них фотографических или точных красочных снимков, которые Московское археологическое общество собиралось издать в «Материалах по археологии Кавказа» под названием «Грузинские Евангелия».

Упоминая о моих поездках и пребываниях на Кавказе, не могу не вспоминать с глубокой благодарностью о том внимании и любезном отношении к моим трудам, которые оказывались мне начальствующими лицами во время поездок во внутрь страны, иногда рискованных по отдаленности от городских центров, крутых подъемов по горным тропам, размытым дождями, бурных потоков и рек, через которые приходилось переплавляться вплавь, неудобных ночлегов в грязных жилищах местных жителей или в заброшенных церквах и колокольнях, или просто на лужайке на берегу реки или горных источников — все это вызывало часто неудовольствие и опасения начальствующих лиц, считавших себя ответственными за мое сохранение. Они обыкновенно пугали меня ожидаемыми опасностями, грозили возможностью ограбления и даже убийства (объезжала я Гурию во время аграрных беспорядков, при которых поплатились жизнью несколько помещиков); но видя, что все это меня не пугало и что я считаю обязанностью довести до конца предпринятые работы, они все делали, чтобы облегчить мне достижение желаемого. С глубокой благодарностью вспоминаю имена наместников Кавказа: князя Дондукова-Корсакова, С.А. Шереметева, кн. Голицына, гр. Воронцова-Дашкова, не говоря уже о его императорском высочестве великом князе Михаиле Николаевиче, убедившем мужа в возможности устроить археологический съезд в Тифлисе и обставившем его вполне по-царски.

Но, воздавая должное людям, не могу не сказать несколько слов о том дивном крае, которому посвятила предыдущие строки. Кто не был на Кавказе, или лучше сказать, кто не бывал на Кавказе во все времена года и не умел полюбить этот чудный край, тот не может себе представить того наслаждения, которым проникалась моя душа, когда, например, приходилось переваливать Кавказский хребет поздно осенью, проезжать уже в санях последние станции для достижения Крестовой горы[51] и потом, вдруг, при спуске к Млетам, почувствовать сперва теплый ветерок и несколько дальше увидеть снова зелень, деревья в полном орнате[52] и цветущие полянки, а после ночевки в Млетах — снова яркое солнце и всю прелесть южной природы. А другой раз, я, запоздав с каталогом Тифлиского музея и желая вернуться в Москву к Великому Посту, спускалась с гор в феврале и еще на высотах перевала нашла теплое солнце, по дороге — тающий снег и из-под него первые весенние цветы, кое-где фиалки, крокусы, разноцветные анемоны. С восторгом останавливала я возницу и собирала эти предвестники весны и лета.

[XXVIII]

Внимательно и усердно отнеслись мы также к составлению каталогов коллекций мужа, о чем он просил за несколько дней до своей кончины. Каталог рукописной библиотеки{364} доведен до благополучного окончания трудами неутомимого архимандрита Леонида, который не только составил, но и следил за его перепиской и держал лично корректуру при его печатании. Каталог составил четыре тома и представляет описание [2250 номеров], собранных мужем.

Каталог древностей составлен мною и издан в четырех томах{365}. Остались неизданными: мелкие туалетные принадлежности, малочисленное оружие, стекло и слепки с древних византийских костяных планшет.

Придерживаясь примера, данного нам покойным основателем, Общество устраивало иногда и разные выставки для ознакомления публики с деятельностью Общества и особого ее направления. Из них особенно выделились «Типы Христа и типы Богоматери», задавшиеся идеей представить ряд изображений, которые пояснили бы публике, когда и каким образом начали появляться сперва аллегорические изображения, основанные на словах Спасителя «Я пастырь добрый», «Я лоза истинная» и пр., и каким образом эти аллегории заменены были впоследствии ликами Спасителя и Богоматери. Обыкновенно для подобных выставок древнейшие номера заимствовались из нашего порецкого музея и из «Византийского альбома»{366} мужа, а позднейший отдел пополнялся московскими любителями, причем я обыкновенно старалась более подробно составлять каталог древнейшего отдела{367}, как менее памятного для простой публики и более говорящего воображению верующих.

[XXIX]

Но все эти удачи, заботы и развитие деятельности Археологического общества, частые поездки на Кавказ и пр. не мешали мне продолжать закреплять за памятью мужа и заботы его о Можайске, земских школах и Можайском благотворительном обществе, им основанном. На предыдущих страницах упоминалось о первых шагах Общества и развитии первой его школы. Впоследствии она была переименована в Четвероклассную женскую прогимназию под августейшим покровительством государыни императрицы Марии Федоровны, а еще позднее получила права министерской прогимназии. Подобное повышение меня сперва очень пугало и я долго сносилась по этому вопросу как с попечителем Московского учебного округа, так и с Министерством народного образования. Боялась потому, что не желала ввести в мою школу, в мои отношения к ученицам и учебному персоналу ту сухость и казенщину, которыми часто отличаются министерские заведения. Отказаться же совершенно от предложения министерства мне не хотелось, ибо новое поименование облегчало нашим ученицам поступление в высшие классы министерских гимназий, а наши учительницы получали право службы, увеличение окладов и право на пенсию. Списывалась я и спорила долго; целые два года министры не соглашались на предлагаемые мною условия, чтобы я навсегда оставалась председательницею Педагогического совета прогимназии, чтобы инспектора не имели права вмешиваться в дела интерната и вообще в воспитательную часть заведения. В письме к министру народного просвещения графу Ивану Ивановичу Толстому{368} я подробно изложила причины, заставляющие меня настаивать на вышеизложенных двух главных моих пожеланиях. Граф, которого я давно знала как человека, ответил мне откровенно, что не может сделать мне требуемых уступок и должен, если я буду настаивать, доложить все дело его величеству государю императору Николаю Александровичу и представить его величеству мое последнее письмо. Я согласилась и с нетерпением ожидала окончательного разрешения моих притязаний. Через несколько дней граф Толстой сообщил мне, что государь весьма милостиво отнесся к моему письму и изложенным в нем причинам и, узнав, что заведение основано и содержится мною 25 лет и заслужило одобрительное о нем мнение, милостиво согласился на мои условия и возвратил Толстому бумаги с надписью: «Разрешаю, не в пример другим».

Таким образом первой женщине, которой дозволено было стать во главе Педагогического совета в России, была я — торжество как для меня самой, так и для Можайского благотворительного общества.

Развитие деятельности Общества и расширение его прогимназии требовали особого напряжения в добывании денежных средств, так как сам город и его уезд по своей бедности и малонаселенности не имели возможности помогать делу иначе, как своим личным трудом. Денежные средства приходилось добывать в Москве: там мои дочери и добрые знакомые устраивали базары, спектакли и концерты, которые и давали Можайску возможность пристраивать, увеличивать и распространять свои заведения. Таким образом после кончины мужа пристроен второй дом с большим классом, отделением для больнички и помещением для двух учительниц. Позднее мне удалось прикупить стоящее поблизости от зданий Общества заброшенное каменное двухэтажное здание, которое отремонтировали и обратили в жилое и классное помещения и, соединив с деревянным домом двумя приставными каменными стенами со стороны улицы и сада, обратили в рекреационный зал и прихожую для приходских учениц и их родителей. Много поработали при всех этих учреждениях священник Троицкой церкви отец Смирнов и в особенности священник Ильинской церкви отец Некрасов (оба законоучители прогимназии), Виталий Петрович Симановский, состоявший много лет секретарем Общества, бывший воинский начальник Давыдов с женой, которая много лет была моей помощницей, также воинский начальник […] и жена его София […], две дочери, окончившие московский институт, которые прямо со скамьи попали к нам в прогимназию учительницами, добросовестно, даже талантливо занимались делом преподавания и воспитанием несколько лет и потом уехали в Париж на Высшие медицинские курсы; местный купец Ник[олай] Ник[олаевич] Филонов с женой Анастасией […], много лет прослуживший казначеем Общества, которому оно обязано особой благодарностью за добросовестное исполнение принятых на себя обязанностей; соседние помещики Морозовы, которые помогали советами по все увеличивающемуся хозяйству нашего интерната, и много, много других, о которых теперь не вспомнить. Называю только некоторых, большею частью служивших Обществу, но справедливость требует заявить, что весь Можайск, все его население, все бедняки города и окрестностей, все знали Общество, его учреждения, служащих в них, и не боялись к ним обращаться за советом и помощью.

Заботясь о школах Общества, развивая их деятельность и радуясь успехам, мы не могли однако же не сознавать, что еще многого не достает Можайску и его уезду по части как призора малолеток-нищих, которых можно было встретить не только в самом городе, но и на больших дорогах, таки по устройству девушек-подростков, которые, недоучившись по разным семейным причинам, ничего не знающие и потому не стремящиеся к добытию каких-либо знаний, весьма часто потому гиб[ли] в грязи и пороках. Обе задачи приходилось разрешать при больших усилиях и частых разочарованиях. Детей-нищих пробовали зазывать в сад и огороды Общества, приглашая их помочь нашим воспитанницам в чистке их, полке и поливке, за что, разумеется, кормили их и даже кое-что платили, но занятия эти скоро надоедали детям, которые откровенно сообщали, что весной и летом приятнее носить суму и приносить ее по вечерам домой, полную корок, которыми питается не только семья их, но и скотина. Требовалось, следовательно, подумать для малышей о постоянном заработке, который представлял бы в их глазах и в понятии их родителей ценность, по крайней мере немного высшую, чем корки, собираемые за день. Вспомнилось мне, как мы с мужем объезжали окрестность Флоренции, Фаэнцы, Пистон и Болоньи, присматриваясь к местному населению, занятому поголовно плетением соломенных кос для шляпного производства. Тогда уже мы говорили с ним о возможности и желательности введения этого материала в России, где дети более свободны от земледельческих работ, чем в остальной Европе, а зимой даже и совершенно. Тогда остановила нас только мысль о том, что необходимая для дела пшеничная солома не родится в средней России, но теперь я познакомилась в Москве с швейцарцами, знакомыми с плетением соломы и доказывающими, что ржаная солома, снятая неспелою и выбеленная на солнце, заменит весьма удачно пшеничную. Собрала я Общество, сообщила членам мои предположения и план приглашения швейцарца (Поша и Мейер)[53] из Москвы для переговоров и назначила для его приезда в Можайск первое воскресенье. В назначенный день собрались все члены Общества, значительное число горожан и даже крестьян, которым я при последних объездах школ говорила о своих планах. Мейер очень толково и определенно сообщил о предпринимаемом деле, заявил, что на первых порах необходимо выписать из Швейцарии женщину, которая будет учить плетению, отделке соломы, очистке кос от излишних концов и следить на месте за тем, чтобы назначенная для плетения солома не переспела, чтобы она была убрана вовремя в сарай, который для дела необходим. «Все это, — прибавил Мейер, — не трудно, и я уверен, что найдутся девушки или женщины между местным населением, которые скоро поймут дело и заместят швейцарку которая не желает покинуть родину на долгое время». Присутствующие крестьяне поставили технический вопрос: «Где мы найдем неспелую солому и кто согласится косить рожь до ее спелости». Мейер ответил, что необходимо будет установить доходность поля, которое желательно скосить, и уплатить хозяину полностью, как за спелую рожь. Ответ этот вполне удовлетворил крестьян и горожан и было решено немедленно написать условия с Мейером, просить его выписать швейцарку назначив ей необходимое жалованье, приискать ей квартиру поручить ей привезти с собой необходимые инструменты и начать дело еще этой ранней осенью. После заседания я с Мейером и казначеем Общества Николаем] Николаевичем] Филоновым съездила в Ямскую слободу присмотрела там два сарая и поле, которое желательно ввиду предпринимаемых работ, и условилась с хозяином насчет цены. Мейер уехал в Москву, а мы стали готовить со своей стороны; я ездила несколько раз по праздникам в Ямскую, собирала баб и ребят и возвращалась всегда домой довольная тем, что крестьяне относились к делу и серьезно и сознательно.

В июле приехала швейцарка; мы ее поселили сперва у себя в прогимназии; она собирала детей для обучения их плетению сперва у нас, ездила также и в Ямскую, и в остальные пригородные поселки, и дело пошло очень скоро. Когда пришлось косить неспелую рожь, мы на поле отслужили молебен; рожь скосили и приступили к ее отбелке, после чего началось уже настоящее плетение со всеми требованиями чистоты, опрятности, правильности и аккуратности в приеме и сдаче работы. Плата назначалась по размеру кос и правильности плетения. Дети так хорошо зарабатывали, что нищенки совершенно исчезли; дети стали гораздо опрятнее в своей одежде, и в Ямской и в Тетерине стали появляться избы более светлые, с расписными рамами, и мои посещения по деревням обращались обыкновенно в сборища крестьянок, благодарных за детей. Предсказания Мейера осуществились касательно возможности в скором времени отпустить швейцарку: ее заменила уже в начале следующего лета порецкая крестьянка, горбатая, немолодая девушка, бывшая ученица порецкой школы, которая не только заменила швейцарку в Можайске, но устроила еще филиальное отделение плетения в селе Мышкине.

Нашу прогимназию и дело плетения соломы посетили великий князь Сергей Александрович с августейшей супругой. По дороге в Бородино августейшие гости остановились в прогимназии, пили чай в моих скромных маленьких комнатах и приняли от крестьянских девочек несколько соломенных шляп их изделья.

Дело плетения просуществовало в Можайске 4 года на радость и благоденствие населения; закрылось потому, что Министерство торговли вдруг так понизило плату за ввоз итальянской соломы, что мы не могли более конкурировать; боролись некоторое время, писали, жаловались, но ничего не достигли и должны были, с горечью в сердце, покончить свое дело, предоставив населению добывать [средства на] свое существование иным путем. На первых порах, чтобы спасти по крайней мере лучших и на самом деле усердно работающих девочек, мы устроили мастерскую для шитья белья, платьев и верхней одежды. Но мастерству этому было труднее и дольше обучаться, чем плетению соломы; да и всех плетущих солому нельзя было привлечь к новому делу по многим причинам: плести солому могли и очень маленькие дети, которых нельзя было засадить за стол и иголку; плели солому по домам, а швейная мастерская находилась в городе; плели солому не отрываясь от своего хозяйства и дома, да и работа эта не требовала особой усидчивости и позволяла и вырваться на волю, и присмотреть за меньшими ребятами, и убаюкать новорожденного, и загнать скотину — в швейную же мастерскую надо было приходить рано и работать усидчиво несколько часов сряду. Итак в швейную мастерскую поступило не более 15–20 человек, а все остальные остались без дела, но, отвыкнув от нищенства, они еще долго, долго не возвращались к прежним своим привычкам. К счастью, мы с самого начала мастерской попали на очень хорошую, знающую, толковую и распорядительную мастерицу — жену молодого Морозова, о родителях которого упоминала выше. Она сумела не только учить шить, но интересовала делом, обучала и кройке и заставляла учениц очень скоро прилагать свои знания к работе. Когда же понадобилась женская помощь, чтобы во время военных действий обшивать нашу армию и госпитали, то она стала главною помощницею членов Общества в проверке кроеного материала из Москвы, раздаче его окружающему населению и привлечении даже пожертвований под видом холста, дерюги, скатертной материи, собирании и сушке ягод и плодов.

Было у нас еще и другое предприятие, имевшее целью дать также заработок крестьянским девушкам и помешать их уходу на фабрики, состояло оно из вышивания крючком по кисее и тюлю занавесей для окон. Позаимствовала я его тоже из Швейцарии; с большим трудом разыскали по соседству [от] Москвы фабрику, заготовляющую необходимый материал для работы, обзавелись пяльцами (наделанными в школьной мастерской), рисунки добыли с окон нашего дома и начали работать, но не в Можайске, куда пришлось бы отрывать взрослых девушек из семей, а в Поречье, где отвели предприятию пустующий дом доктора, переведенного в больницу. Весело и дружно велась работа; часть работниц из соседних деревень уходили на ночь к себе, а более дальние имели отдельную комнату при мастерской. Я старалась устроить их так, чтобы не отрывать их от деревенской простоты, но вместе с тем приучить к кое-каким правилам чистоты и порядка. Трудно было также приучить эту молодежь не тратить свои заработанные деньги на лакомства и пустые наряды и не допускать возможности, чтобы эти деньги шли на помощь родителям. Думаю, что это последнее условие весьма трудно вмещалось в головы работниц потому, что на дочь смотрят в деревне как на временный товар, и потому девушка заработанные свои деньги [не] редко отдает родителям на поддержку избы или приобретение хозяйственного инвентаря, который идет в пользу не дочери, а оставшимся при родителях сыновьям. Просиживала я в мастерской по целым часам, во-первых, для того, чтобы разбирать рисунки, руководить работами и вместе с тем поближе познакомиться с духом и направлением работниц. Все они оказались неграмотными; но когда я стала читать им и толковать Закон Божий, то большая часть из них просили меня научить их читать и писать. Этим занялась с ними одна из наших школьных учительниц, которая приходила в мастерскую по вечерам после окончания работ.

Но вот наступил Великий Пост; я пришла в мастерскую в Чистый Понедельник и сказала работницам, что на первых днях недели необходимо кончать работы пораньше, чтобы можно было ходить на мефимоны[54]. Вместе с тем указала на необходимость переговорить со священником насчет той недели, на которой удобнее будет говеть работницам. При этих разговорах оказалось, что одна из девушек, 19 лет, никогда еще не говела и не понимает даже, как и зачем это делается. Пришлось с нею позаниматься посерьезнее и вообще посвятить наступающее время для более подробного ознакомления работниц с церковью, ее обрядами и вообще с Законом Божьим. С согласия священника решено было говеть на третьей неделе поста. Отпуская работниц на исповедь, я посоветовала Матреше (никогда не говевшей) пред исповедью сознаться в этом священнику, но упустила из виду предупредить его об этом. Но каково было мое положение на другой день, когда я пришла в мастерскую поздравить всех с принятием Святых Тайн, не нашла среди них Матрешу и узнала от ее товарок, что она сидит и плачет в спальне, так как священник не допустил ее до исповеди и прогнал ее из церкви. Я отправилась к священнику отцу Ростокинскому, которого хорошо знала, потому что он четыре года был учителем в порецкой школе и посвящен в священники за хорошее поведение, любовь к народу и расположение к службам и проповеди. Но тут он спасовал и был уверен, что поступил по закону. Долго говорили мы, я настаивала на том, что нельзя же бедную девушку на всю жизнь отвергнуть от церкви и причастия, и только с большим трудом, кажется, убедила его; он просил дать ему время на размышление и молитву. Через два дня пришел ко мне, сознавая свою ошибку (свой грех) и прося дать ему возможность исправить ее. Боясь, что девушка не решится еще раз дойти до него, мы решили говеть на 4-ой неделе и взять ее с собой на исповедь и причастие, что и было сделано на радость не только самой грешницы, но и всей мастерской.

Для девушек, оканчивающих по разным причинам нашу прогимназию слишком поздно, чтобы поступить в высшие гимназические классы, я ходатайствовала в министерстве об устройстве при нашей прогимназии 3-х или 4-годичных педагогических курсов, дающих окончившим право на преподавание в высших народных училищах. Хлопоты мои увенчались успехом и дали возможность многим бедным девушкам достойно выйти на жизненную дорогу. Понесенные хлопоты по устройству курсов были вполне вознаграждены тем интересом, с которым слушались эти курсы взрослыми девушками, еще мало видевшими свет, но лета которых позволяли им вникать более вдумчиво в преподаваемые им уроки по педагогии, психологии, истории церкви и пр. Четыре выпуска удалось нам сделать, после чего курсы должны были закрыться, к великому моему огорчению, на том основании, что в Можайске открылась женская семинария, вмещавшая в свою программу и программу наших курсов.

[XXX]

Выше я упоминала о милостивом отношении державных повелителей Земли русской к трудам Московского археологического общества. Не могу не вернуться к милостям царским и при отчете о Можайском благотворительном обществе, которое, как малая единица на обширном пространстве великой России, могло бы не обратить внимания членов царствующего дома. Однако же видим противное, и история 50-летнего существования Общества на каждой своей странице свидетельствует, что ни одно предприятие, ни одно заведение, ни одно доброе дело не начиналось для Общества без милостивого внимания и помощи августейшей покровительницы принцессы Дагмары, впоследствии императрицы Марии Федоровны, которая много раз награждала милостивыми подарками служащих в учреждениях Общества, очень интересовалась направлением учительниц, не раз запрашивала о программах, принятых в основу преподавания, об уроках Закона Божьего и о проведении в жизнь правил педагогии и психологии.

Последняя милость царская был прием всей нашей прогимназии и учеников из школ, заведываемых мной (из сел Борисова, Мышкина, Поречья, Гаретова и Вешек), на вокзале ст. Бородино в день празднования столетия Бородинской битвы, где государю, императрице и великим княжнам благоугодно было принять скромные заготовленные детьми прогимназии подарки, милостиво разговаривать с законоучителем и детьми, которые провели весь день на поле, любуясь проходом армии, встречая и приветствуя его величество при его объездах поля, и вернулись к себе радостные и довольные дарованным им счастьем лицезреть своего государя так близко, просто и долго.

Слышала я иногда упреки за то, что здания прогимназии нашей недостаточно красивы, недостаточно обширны, недовольно внушительны, и что я, при моем влиянии, могла бы просить министерство о постройке нового, более приспособленного здания. Но подобные заявления меня никогда не смущали и ответ мой был всегда один и тот же: «Я горжусь, — говорила я, — что все то, что нас окружает, основано и создано частной инициативой, что учреждения наши заслужили внимание как простых жителей уезда и города, так и самого Министерства просвещения, что наша учащаяся молодежь не приходит незамечаемой в столичных гимназиях, что учительницы, вышедшие с наших педагогических курсов, отмечены директором училищ как знающие, добросовестные и трудоспособные лица, любящие свое дело и детей, им порученных». «Должно даже сознаться, что я нахожу нежелательным и даже непедагогичным воспитывать молодежь только в великолепных зданиях, образец которых принят за последнее время министерством к исполнению. Подобные здания приучают молодежь только к излишней роскоши и таким образом увеличивают повсеместно число недовольных своим положением».

[XXXI]

В 1890 г. на ужине, данном мною членам Московского археологического общества и ученым, приехавшим на съезд почтить память основателя и приветствовать основанное им Общество с его первым двадцатипятилетием существования, когда стали гадать, где бы возможно было назначить будущий съезд, великий князь Сергей Александрович, приехавший из Петербурга поздравить Общество, сообщил мне пожелание его величества государя императора Александра III, чтобы три ближайшие съезда были приурочены к Вильне, Риге и Варшаве, причем государю угодно было сопроводить это пожелание весьма лестным для меня лично выражением, что я «как женщина сумею провести эти съезды в мире и согласии, сохраняя при этом достоинство России, ее ученых и языка». Я ответила его высочеству, что воля его величества для нас всегда закон, тем более, что в высказанном пожелании видим, что его величество следит за нашими работами и ими доволен. Великий князь позволил мне тут же на ужине сообщить о назначенных под съезд трех пунктах, о которых мы без воли и благословения государя, вероятно, еще бы не скоро решились думать. Сообщенное мною известие принято присутствующими с восторгом, причем присутствующие члены Московского археологического общества просили его высочество повергнуть к стопам его величества выражение глубокой благодарности Общества за милостивое отношение к его ученым трудам.

Работы по устройству Виленского съезда (IX по счету) начались, по обыкновению, с весны 1891 г. Я съездила в Вильну, повидалась там с местным дворянством, губернским предводителем гр. Николаем Зубовым, которого знала еще в молодости на московских балах, с директором гимназии, с попечителем округа, присутствовала на церковной службе в гимназии и пришла к убеждению, что между нами, русскими, и поляками не существует никакого общения, что в Вильне мало сделано для обрусения города и польского дворянства, а что для съезда необходимо привлечь именно это последнее сословие и постараться заинтересовать именно его съездом и выставкой, для которой желательны местные древности и предметы, принадлежащие дворянству и дворцам. Устроили подготовительный комитет, взошли в него, по моему настоянию, несколько поляков, но с первого же заседания видно было, что русским чиновникам они не любы, а они сами как-то дичатся и чувствуют себя как бы между двух огней: хотелось бы им поработать, хотя бы просто в угоду мне, которую считают внучкою князя Четвертинского, потомки которого пользуются уважением местной знати, а вместе с тем боятся, что эта самая знать отнесется несочувственно к их сближению со мной. На другой день пригласила к себе гр. Зубова, попечителя и директора гимназии и сообщила им выраженную надежду его величества, что съезд сойдет спокойно, научно и к общему согласию и удовлетворению как русских, так и поляков. Несколько вечеров провела с гр. Зубовым в польском обществе; все были любезны и приветливы со мной, но касательно съезда пока ничего не обещали, говоря откровенно, что все зависит от направления, которое будет дано съезду, того лица, которое будет стоять во главе его, и того языка, который будет требоваться при докладах и рефератах. Я указала на программу съезда, на допущение всех славянских языков и вообще, что главное требование съездов — «не заниматься политикой, а единственно наукой». Говорили о выставке, о желательности представить картину края и тех богатств, которые местное дворянство сумело сохранить. Я хорошо понимала, что не все, мною сказанное, по сердцу моим слушателям, что им политика дороже науки, и потому дала почувствовать, что богато составленная выставка будет лучшею политикой для дворянства доказать свою силу и мощь. Меня слушали, познакомили с учащейся молодежью, указали на нее как на ближайших моих будущих помощников по съезду и выставке и обещали снестись с остальным, пока отсутствующим дворянством, и я уехала, прося писать мне в Москву и не стесняться никакими запросами, никакими сомнениями.

На обратном пути остановилась в Смоленске, чтобы постараться и там завязать связи ради съезда и привлечь смолян к обследованию своей местности и подготовить материал для выставки.

Древний Смоленск с величественным Кремлем и собором представился мне довольно пустым и мало живым и думающим городом. Некогда богатая соборная ризница оказалась в таком состоянии разгрома и расхищения, что я считала своею обязанностью официально доложить о ней Святейшему Синоду, прося суда и объяснений. (Суд на самом деле состоялся, епископ сменен, но расхищенные вещи, хотя и знали, где находятся, не возвращены собору.) В городе незначительный музей Архивной комиссии и музей княгини Тенишевой{369}. Просила у губернатора о позволении посетить губернский архив, который, по сведениям, должен был находиться в хорошем состоянии и приличном помещении. Губернатор приказал полицмейстеру на другой день утром заехать за мной и свезти меня в помещение архива, находящегося в одной из башен Кремля. Взошла в башню и нашла в ней тот же порядок, в котором находились башенные сокровища в Китайгородских помещениях в Москве до времени великого князя Сергея Александровича. Вдоль стен несколько рядов полок, правда, более сохранных, чем в Москве, но фолиантов столько же на полках, как на полу, в растерзанном, растрепанном виде. Помещение освещено громадным окном без рам и стекол и, что хуже, без следов железной решетки. Я заметила полицмейстеру, что грешно относиться с таким пренебрежением к историческим документам, и выразила мнение, что незагороженное окно дозволяет всякому воровать документы. Он сильно протестовал против возможности воровства из башни, стоящей на обрыве, и тогда только согласился со мной, когда я, воспользовавшись сломанным ящиком, вспрыгнула на подоконник и указала ему на тропку, ведущую от окна в овраг и усыпанную обрезками архивных документов. Вот как дорожат архивами в России вообще и частностью в западной части ее, где всякая бумажка имеет двойной интерес: исторического чисто русского документа и документа, играющего роль в спорных пунктах с народностями, поселившимися в крае и желающими играть в нем роль победителя.

[XXXII]

В 1891 г., по достижению совершеннолетия младшего сына, я предложила детям разделиться, чтобы, с одной стороны, облегчить мне труд управления имениями, которые муж оставил на моем попечении, и во-вторых, чтобы освободить детей от некоторой опеки, которую каждый из них должен был чувствовать и которая, как всякий денежный вопрос, могла быть им часто неприятной. Вопрос об оценке имений был уже приготовлен, и я предложила детям разобрать по вкусу каждого те имения, которые им более нравятся и более отвечают их будущим пожеланиям и намерениям. Ввиду того, что дети были хорошо знакомы со всеми имениями и часто их посещали и после кончины отца, весь дележ совершился очень скоро, без всяких трений и притязаний, и я с дочерьми оказалась владетельницею большого лесного имения во Владимирской губернии близ города Мурома, по реке Оке. Подмосковное же имение Черкизово было решено продать по просьбе крестьян им же по банковой оценке и полученные деньги передать Московскому археологическому обществу на устройство премии имени основателя Общества графа Алексея Сергеевича Уварова.

Вспоминаю с удовольствием, что при дележе дети вспомнили и подтвердили высказанное мужем желание, чтобы все художественные собрания, т. е. русский музей, мраморы, картины, библиотека, рукописное собрание, коллекция монет остались в моем ведении до моей смерти. В имении Карачарово, доставшемся мне и моим дочерям по разделу, мы подолгу никогда с мужем не живали, но часто туда наезжали по разным причинам, о которых упоминалось выше, и так как там имелся дом, в котором можно было немедленно поселиться даже во время холодов, то мы с дочерьми решили провести лето 1891 г. еще раз в Поречье, а весной 1892 г. уже переехать в Карачарово. Таким образом открылись нам новые заботы [как] по устройству нашей собственной жизни, так и по внимательному отношению к лесному хозяйству, которое должно было с этого времени составлять наше единственное достояние. Имение по-настоящему состояло из двух частей: усадьбы при селе Карачарове, расположенной на высоком левом берегу Оки, с обширным видом на долину, располагающуюся по правую сторону реки на протяжении 25 верст и заканчивающуюся темной полосой нашего леса.

Усадьба, под которой ныне всего только 10 десятин, имела до освобождения крестьян огромное полевое хозяйство, которое пришлось закрыть, потому что село Карачарово было, к сожалению, так многолюдно, что пришлось отдать крестьянам не только всю пахотную землю, но и часть заливных лугов по ту сторону реки. Холм, на котором расположена усадьба, отделен отсела глубоким и широким оврагом, в откосах которого была найдена стоянка каменного века{370}, которая прославила и закрепила среди ученого мира название имения, привязала к нему внимание мужа и послужила основой его разработки вопроса о каменном веке в России, с чем долго не соглашались ученые остальной Европы, считавшей Россию позднейшим материком, не принимавшем долгие годы участия в развитии Европы.

Следы остатков каменного века составили для мужа как бы новое звено той цепи, которая связывала его исследования с Карачаровым: в 1845 г., еще совсем молодым человеком, он был послан туда отцом принять имение после кончины бабушки — графини Варвары Петровны Разумовской{371}, урожденной графини Шереметевой. Муж всегда вспоминал ту невзрачную картину, которая предстала пред ним по приезде на место: на пустынном холме возвышались три дома — большой двухэтажный недостроенный дом и при нем два жилых дома меньших размеров. Муж решил тогда же и прежде всего засадить холм и устроить вокруг домов сад. Наняли крестьян и стали свозить землю с соседних полей, разбили сад и засадили его дубами, сосною и елями; усадьбу связали с большой дорогой широкою березовой аллеей. Приступили к достройке большого дома, который соединили с флигелями крытыми галереями, которые предполагали в будущем обратить в зимний сад. Все эти работы заставили молодого помещика заинтересоваться местностью и расширять круг своей деятельности: он объезжал луга и берега реки, в которой нашел лога[55] несуществующих более бобров, проникал с ружьем в руках в лесные трущобы, следил за весенними разливами реки, намечал на карте места, недосягаемые этими разливами, попал на следы древних погребений, которые впоследствии были им вскрыты и обследованы и дали ему возможность определить границы местопребывания племени мерян и разработать как быт, так и верование и могильную обстановку этого племени.

Жить в Карачарове постоянно мужу не приходилось, так как он был единственным сыном немолодых родителей, сам служил в Петербурге, там образовал собственный музей и, состоя еще студентом, принимал участие в основании Нумизматического общества, превратившегося впоследствии в Петербургское археологическое общество.

Большой дом был достроен по указаниям мужа, но так как в нем жить было некому, то он снова был запущен, и, когда мы переехали в Карачарово, то он оказался без полов и оконных рам, и нам пришлось довольствоваться одним из флигелей, предоставляя второй кухне и прислуге. Контору же и управляющего конторой, занимавшего этот флигель, перевели в лес, где выстроены для них помещения.

Мы очень скоро привыкли и полюбили свое Карачарово, несмотря на то что там не было ни великолепного многодесятинного парка, ни великолепных оранжерей, ни всех художественных богатств Поречья, о которых нередко вспоминалось; полюбили и наслаждались в самом Карачарове великолепием вида на могучую многоводную Оку, на восходы и заходы солнца, на лунные вечера, а в Лесном (так назвали поселок, который основался в нашем лесном царстве) — дивным лесом, соснами, дубами и богатством флоры в более низменных местах по речке Велетьме, той самой, которая была открыта мужем среди дебрей еще не разработанного леса, Велетьме, которая вливалась в речку Тешу, приток Оки, дала возможность разрабатывать лес, сплавляя его в безлесные местности нашей великой России.

[ХХХIII]

1892 г. был богат съездами и торжествами: с одной стороны, приурочен к Москве Международный периодический антропологический съезд{372}, с другой — осенью того же года Европа готовит празднование пятисот лет со дня открытия Америки.

Съезд в Москве сошел блистательно: съехалось множество иностранцев, между которыми был и Вирхов. В первый раз русские антропологи почувствовали в своем с ними единении силу под ногами. Основалось Антропологическое общество{373}; профессора стали привлекать к своей работе молодых работников (например, Н.Л. Гондати{374}, Ивановский{375} и др.). Для съездной выставки была приготовлена масса материала, неизвестного до тех пор западным ученым; материал более археологический, чем антропологический, который — по его богатству, новизне и разнообразию — нельзя было не показать иностранцам, из которых многие ничего не знают о России и ее научных богатствах. Древнейший период был представлен коллекциями князя Путятина{376} из-под станции Бологое, Передольского{377} из Новгородской губ.; Сибирь — древностями из Минусинского музея{378}, Томского университета и интереснейшим собранием Савенкова{379}; южно-русские курганы богато представлены коллекциями графа А.А Бобринского{380} и Петербургской археологической комиссии, и Кавказ — могильным инвентарем кавказских могильников, обследованных за последние годы мною лично и членами Московского археологического общества.

[XXXIV]

Колумбийские торжества предполагают открыть в Генуе съездом, после чего испанский королевский пароход должен будет перевезти желающих на юг Испании в Хуэлву, где жил и откуда выехал Христофор Колумб в свое знаменитое путешествие. На приглашение, обращенное в Россию, откликнулись Академия Наук, Петербургское археологическое общество и Московское. Первые два назначили своим представителем Петра Петровича Семенова-Тян-шанского{381}, а Московское — меня. Мы списались с Петром Петровичем и решили ехать в одно и то же время с расчетом не опоздать к открытию съезда в Генуе. Встретились на границе, но там потеряли Петра Петровича из виду, приехали в Геную утром в день открытия, о чем узнали из объявлений, расклеенных на вокзале, с указанием на гостиницы, подготовленные для приезжих членов. Заняли в одной из них номер, наскоро оделись, позавтракали и отправились в университет, во дворе которого, под натянутым велариюмом[56], должно было состояться открытие съезда. Нашли залу еще почти совершенно пустою; только около председательского стола было движение. Я предъявила председателю, маркизу Дориа{382}, свое полномочие; он видимо остался доволен приездом представителя из далекой неведомой им России, записал мой адрес, поинтересовался узнать, будет ли еще кто-нибудь из России и выразил удовольствие, когда я назвала нашего известного путешественника по Тяньшаню, узнал, привезли ли мы им приветствие и, получив удовлетворительный ответ, просил меня занять кресло в первом ряду и подойти к столу, когда он назовет Московское археологическое общество. Зала понемногу наполнялась, и к назначенному часу, когда раздался звонок председателя с объявлением открытия съезда, зала была полна темною массою мужских фраков, между которыми замечалось значительное количество весьма нарядных и громко говорящих дам. Поздравлений и приветов была масса, но привет Московского археологического общества, изящно разукрашенный и отпечатанный на листе тонкого пергамена и прочитанный мною по-французски, вызвал особый восторг, вероятно, потому, что он прислан из Московии, где медведи, по мнению иностранцев, гуляют по улицам даже летом, и подписан «Президентом графиней Уваровой», здесь присутствующей.

Не могу не припомнить здесь казуса, случившегося со мною пред открытием заседания. Сидела я в первом ряду кресел, предназначенных для приезжих депутатов. Приехали мы рано — почти первые; вскоре после меня явился член Французской Академии наук (имя его теперь не припомню), который, предъявив свои документы, сел в некотором отдалении от меня. Осмотревшись, он встал и, снимая шляпу, обратился ко мне с приветом: «Je salue les Palmes academiques{383} de France et son porteur»[57] (французское правительство оказало мне эту честь после Московского 2-го съезда). Я привстала со словами: «Je vous remercie, Monsieur»[58]. Академик отошел, но через несколько минут вернулся с вопросом: «Madame est française?» «Non, Monsieur»[59] — был мой краткий ответ. «Madame est américaine?» «Non, Monsieur»[60]. He получая более определенного ответа и озадаченный краткостью их, почтенный академик простоял предо мною довольно долго, называя и перебирая имена всех европейских государств и получая от меня все тот же краткий ответ: «Non Monsieur» — «Mais alors, Madame, de quelle nationalité êtes-vous done, car je viens de vous nommer tous les pays de l’Europe sans oublier meme l’Amérique?» — «Vous vous trompez, Monsieur», отвечала я, «car en énumérant tous les pays de l’Europe, vous avez oublié, l’un des plus grands, des plus vastes et des plus forts royaumes qui ne joue point le dernier rôle dans l’histoire de tous ceux que vous m’avez nommés». «Madame est done Russe»[61] — воскликнул почти испуганно почтенный ученый, — «Oui, Monsieur, Russe et ne puis comprendre votre etonnement ou plutôt votre effroi; regardez-moi, je suis faite comme toutes les autres femmes et ne présente, j’espère, aucune difformité qui puisse vous effrayer» — отвечала я. «Pardonnez-moi, Madame», — отвечал француз сконфуженно, «mais… e’est que nous autres Français, nous ne sommes pas habitués a voir une Dame Russe s’occuper de sciences et surtout d’archéologie»[62].

Вечером был назначен спектакль-gala[63] в театре; я и мои дочери получили билеты в ложе маркиза Дориа; театр был переполнен, публика была нарядна, и вся обстановка весьма изящна. Нам же было особенно интересно перезнакомиться в ложе председателя со всеми приезжими депутатами из разных стран и народностей. Вечер был теплый, тихий, совершенно летний, что позволило нам в вечерних туалетах возвращаться из театра в сопровождении маркиза Дориа.

На другой день с утра начались ученые доклады и рефераты, между которыми особую прелесть и интерес для меня представлял Отдел картографии, которого до сих пор никогда не видала ни таким полным, ни так научно представленным. Его интерес удесятерялся тем обстоятельством, что отделом этим заведывал известный путешественник Норденшельд{384}, благодаря заботам которого карты были собраны по всем университетам, библиотекам и собраниям и даже частным лицам. Благодаря любезности Петра Петровича и его добрым отношениям к Норденшельду, я всегда знала о дне и часе, когда этот последний делал свои публичные сообщения или собирал — при более интересующейся группе — слушателей, чтобы поделиться своими трудами и новыми открытиями.

По прошествии нескольких дней герцог Генуэзский, дядя короля, устроил для членов съезда раут в королевском дворце, которому не могу не посвятить несколько слов, чтобы охарактеризовать разницу пониманий нас, русских, и остальных европейцев. Раут назначен в королевском дворце; мы получаем приглашение и, собираясь ответить любезностью на любезный призыв, ищем, чтобы ехать во дворец, четырехместное ландо и наемного лакея в приличной ливрее. За все это платим огромные деньги и в известный час являемся во дворец, который уже на первый взгляд поражает своим убожеством и даже грязью. В воротах и на подъезде — никого; подымаемся во второй этаж по серой, темной, далеко не изящной лестнице и, не находя никого, принуждены сами открыть дверь и войти в комнату, которая, по нашим расчетам, должна была быть прихожей. На деле она оказалась первым приемным салоном, в глубине которого у стола герцог принимал гостей. Сконфуженные, мы не отдавали себе отчета, что нам делать, куда деваться с верхним платьем, но лакей стал нас раздевать, складывая все в одну кучу и успокаивая нас, что это так всегда делается. Разоблачась, мы прямо подошли к герцогу, который предложил мне свою руку и провел по соседним комнатам, где можно было остановиться и побеседовать с участниками съезда. При разговорах выяснилось, что мы одни растратились на экипаж и что он, по местным порядкам, был решительно не нужен.

В Испанию свезли нас на великолепном испанском пароходе «Альфонс XIII», великолепно обставленном, с бронзовой группой в натуральную величину королевы-регентши с ее отроком-королем в главной гостиной среди огромной группы роз. Кормили нас также великолепно, убирая всякий раз столы свежими цветами. Все вообще отзывалось роскошью, богатством и франтовством, отличающими вообще испанский двор и высшую аристократию. Ехали с нами почти все приехавшие на съезд иностранцы: Норденшельд, маркиз Дориа, Соммье{385}, Модельани, Клапаред{386}, наш Семенов, госпожа Ньюталь из Мексики, ее брат Георгий, готовившийся на ученую степень, Эмиль Ретш из Америки, грек Микелас и много других. После ночи, проведенной весьма удобно в роскошных кабинах парохода, мы остановились на несколько часов в Барселоне и продолжали путь почти все время в виду испанских берегов.

Подъезжаем к Кадиксу, который представляется нашим глазам как «стая белых голубей, опустившихся на берег», как поэтично называют город сами испанцы. От берега отделяется богато убранная шлюпка и прямо направляется на нас. Мы бросаем якорь, спускаем трап, и с лодки поднимается к нам рослый, красивый испанец в роскошном, немного театральном костюме с развивающимся через плечо синим шарфом. Это губернатор города, el Conde Leon de Castilla[64], который приветствует нас, приезжих. Здесь покидаем нашего «Альфонса XIII», пересаживаемся на пароход меньших размеров (по названию «Лопес») и бросаем якорь в маленькой гавани Хуэлвы. Появляются крикливые лодочники, предлагающие свои услуги для перевоза нас на берег. Капитан объясняет, что квартиры приготовлены в городе, но так как боятся, что не хватит места для всех, то приглашаются желающие оставаться ночевать на пароходе и утром переезжать в город на заседания, для чего всегда будут готовы лодки. Мы перебираемся со всеми на берег, но на всякий случай оставляем свои вещи в каютах, предупреждая любезного капитана, что мы, вероятно, вернемся к нему на пароход. Обегаем город, осматриваем помещения, посещаем в окрестности маленький монастырек, который служил много лет жилищем Христофору Колумбу и в котором ныне намерены почтить его память несколькими заседаниями. Отобедали все вместе во дворе гостиницы, приготовленной для приезжих; здесь же перетолковали насчет будущих дней, познакомились с программой занятий, прибавили несколько докладов, сократили другие, посидели на берегу моря и при чудном лунном свете разбрелись, кто по городским помещениям, кто, как мы, на корабль, который принял нас всех с прежней любезностью, за что был прозван нами «Papa Lopez».

Прошла неделя в дружественном общении как с нашим начальством, так и со всеми членами празднеств. Заговорили об отъезде; многие прямо поехали домой, а мы с дочерьми, Соммье, Микеласом и Ретшем решили воспользоваться случаем и осмотреть города Испании, ее коллекции, храмы и дворцы. Посетили Гренаду, Кордову, Севилью, Толедо и Мадрид, какой-то особый, новый мир, не схожий с остальной Европой, а переносящий вас на восток, в рассказы «1000 и одной ночи»{387}, в те дворцы, сады роз и фонтанов, башни, светелки, где жили целые поколения, где любили, страдали, наслаждались и оставили нам на память, скажут «развалины», но развалины, которые еще много, очень много говорят вашему воображению.

Великолепный, вполне царственный Мадрид приготовил ради Колумбийских торжеств великолепную выставку, собравшую все сокровища Испании в одном из дворцов, который обставил эту выставку всем блеском Востока, доступного ныне одной только Испании. Собраны на ней сокровища королевских и частных дворцов, золото и серебро, церковные сокровища из ризниц и храмов, богатейшие гобелены, восточная финифть, резная мебель, — и все это с серьезно научным каталогом, украшенным великолепнейшими иллюстрациями, которые сохранят в народной памяти картины того, как жили предки, короли и духовенство. Особый отдел выставки составили картины новейшей испанской школы, которые по своему разнообразию, серьезности трактовки исторических сюжетов, благородным подбором этих сюжетов, тонкостью и законченностью выработки не могли не привлечь внимания, в особенности нас, приезжих из неведомых стран и привыкших, к несчастью, за последнее время к произведениям совершенно иного рода, величающихся, вероятно только по недоразумению «произведениями новейшего искусства».

[XXXV]

В Мадриде распростились со своими товарищами по путешествию, дня на два остановились в Биаррице, почти неделю провели в Париже, где попали на заседание в Общество «des Antiquaires de France»[65], собирающихся обыкновенно по пятницам в одной из верхних зал Луврского музея. Я лично благодарила Общество за избрание мое в члены и сделала доклад о древних церквах Ярославля и Ростова, рисунки которых случайно нашлись в библиотеке Общества. Соломон Рейнак{388} предложил мне с дочерьми показать новоустроенный им музей в St. Germain. Мы с радостью приняли его предложение и на другой же день провели с ним в музее весь день, от 9 час. утра до 5 вечера. Ввиду же того, что после интересно проведенного дня с директором музея мне хотелось еще раз осмотреть все коллекции, записать некоторые его замечания и проверить свои собственные впечатления, я испросила позволение съездить еще раз в одиночестве в музей. Рейнак разрешил мне поездку и дал мне свою карточку к Кустоду, который должен был впустить меня в музей, несмотря на то что он в назначенный мною день был закрыт для публики. Явилась я в музей в 12 часов, предъявила карточку директора, Кустод впустил меня в музей и, узнав, что я желаю в нем заниматься, объявил, что он запрет меня в залах и выпустит меня только в 5 часов, т. е. к поезду, отправляющемуся обратно в Париж. Такое распоряжение было мне очень по вкусу: я захватила с собой все принадлежности для письма и могла таким образом не только записать, но даже и зарисовать некоторые предметы по части первобытной культуры, хорошо представленной в музее.

Вечером зашли к нам Salomon Reinach и Héron de Villefosse, директор Луврского музея, первый — чтобы узнать, довольна ли я своей поездкой, второй — чтобы пригласить нас в свой музей. Первого я поблагодарила, а со вторым условились мы насчет завтрашнего дня, в 9 час. утра. Но день был такой мрачный, и залы музея еще пока такие холодные, что мы прошли его весьма поверхностно, откладывая более обстоятельный осмотр до будущего приезда в Париж.

[XXXVI]

Но вот и 1893 г., и IX Археологический съезд{389} собирается, по желанию государя императора, в Вильне и заседает с 1-го по 14-е августа. Прогуляв истекший год на Международном Антропологическом и Колумбийском съездах, я чувствовала необходимость как можно раньше быть в Вильне и отправилась туда за месяц до открытия съезда. Там познакомилась с графиней Гогенлоэ, урожденной княжной Витгенштейн, супругой канцлера, у которой под Вильной великолепное именье Верки, которое приходится им продать ввиду закона, запрещающего иноземцам селиться на пограничных с Германией землях. Именье родовое, великолепное по постройкам и доходам, насиженное семьей Витгенштейн и, как видно, излюбленное всеми членами семьи. Спасти его может одно условие — женитьба молодого графа на русской. Это условие, вероятно, и заставляет канцлера, его супругу и молодого их сына приехать ко мне поговорить, познакомиться со мной и дочерьми и обещать устроить во время съезда прием в Верках для всего съезда. Виделись мы с графиней несколько раз, но так как я не могла обещать ей моего покровительства ее планам и намерениям, то визиты ее стали все более и более редкими, и на последнем она мне сообщила, что ее с семьей вызывают в Берлин, но что прием гостей в Верках, хотя и без нее, состоится и что главный ее управляющий (наш бывший главный лесничий) будет заезжать ко мне за распоряжениями.

Польской знати собралось довольно много, и между ними приехал из-за русской границы князь Четвертинский, дальний родственник моего деда, который отнесся ко мне и дочерям совершенно по-родственному, баловал их цветами и кончил тем, что ввиду также матримониальных расчетов упросил меня после съезда приехать к нему пожить в именье на некоторое время, чтобы познакомиться с женой, дочерьми и сыном. Это предложение мы приняли и собирались ехать, но, получив телеграмму о рождении внучки в Поречье, поспешили туда.

Совету съезда было представлено достаточное количество рефератов и на польском языке; происходили иногда по этому предмету некоторые трения, но все заканчивалось благополучно, доклады делались поляками на русском языке, и в общем мы должны сознаться, что поляки держались с большим тактом и достоинством, не поднимали никаких вопросов, кроме чисто научных, что и позволило нам расстаться с ними совершенно друзьями. Большим торжеством и нравственной поддержкой для местных жителей был приезд их императорских высочеств великого князя Сергея Александровича и великой княгини Елизаветы Федоровны, удостоивших своим присутствием заседание съезда и устроивших в доме генерал-губернатора вечерний прием для всех членов съезда, на котором их высочества познакомились с большею частью дворянства и могли лично удостовериться в впечатлении, оставленном съездом в Вильне.

Среди ученых, явившихся на съезд, находилось много новых лиц, неизвестных прежним съездам, что и придало съезду особо новый, так сказать, более местный колорит; так например, Ю.Ф. Крачковский{390}, председатель Предварительного комитета, предоставил описание виленских православных памятников, а местный ксендз Френкевич пополнил картину докладом о римско-католических костелах; целый ряд ученых, как Антонович, пастор Биленштейн{391}, Г.А. Висендорф, Анучин, Завитневич{392}, А.А. Кочубинский{393}, В.И. Нейман{394}, Мацкевич, И.В. Пич{395}, В.М. Площанский{396}, Ф.В. Покровский{397}, И.П. Филевич{398} и местный землевладелец француз Флери{399} представляют съезду живую картину обследованных и изученных ими сопредельных с Вильной курганов, урочищ, могильников и памятников с историческими выводами и заключениями. В высшей степени красочном докладе М.С. Корелин{400} излагает «Первые шаги классической археологии», который дополняют своими рефератами А.И. Кирпичников{401}, Ю.А. Кулаковский{402} и Э.Р. Штерн{403}. Продолжают заниматься архивами И.П. Василев{404}, священник Л. Паевский, Д.Я. Самоквасов и др. М.Н. Бережков{405} делает интересный доклад об Елене Ивановне великой княгине Литовской и королеве Польской; француз же барон де Бай{406}, посетитель многих наших съездов, делает несколько докладов, чтобы доказать, что Восток связывает во многих отношениях искусство Западной Европы с находками, делаемыми в России.

[XXXVII]

В 1894 г. неожиданно для всех заболел в Ливадии государь Александр Александровичи там скончался, к горю не только России, но и всей Европы, которая не могла не сознавать, что миролюбие, настойчивость и правдивость державного усопшего были залогом мира и спокойствия всей Европы.

Тяжесть утраты отозвалась и на венчании молодого императора Николая II.

[XXXVIII]

X Археологический съезд собрался в Риге в 1896 г.{407} также по указанию государя императора Александра III и был подготовлен по примеру предыдущих за те два-три года, которые пропускаются между съездами, дабы дать возможность Московскому археологическому обществу собрать и издать материалы последнего съезда и вызвать и соединить деятельность нового съезда на пользу и разработку края, который предполагается подвергнуть обследованию.

Надо сознаться, что Рига как древний исторический город и как центр германского влияния и борьбы со всем тем, что дорого нам, русским, что Рига эта являлась интересным и весьма желательно-боевым пунктом для Московского археологического общества. Обе величины были достойны друг друга и должны были с обеих сторон вызвать борцов, не с целью побороть того или другого, а чтобы доказать, что наука есть крепчайший элемент для единения человечества и что на поприще этом все силы, все стремления должны сливаться в одно общее желание истинно поработать на пользу человечества. Так, вероятно, понимал задачи съезда державный его инициатор, император Александр III, так поняло это Московское археологическое общество, так должны были понять их и жители Прибалтики.

Так и поняли они нас и даже, может быть, воспрянули духом в ожидании новой струи в своих занятиях, своих отношениях к остальной России; но на первых порах они, разумеется, отнеслись к вопросу с обыкновенной немецкой осторожностью и в первых ответах отозвались кратко, что принимают предложение Московского археологического общества и ожидают указаний и программ всей постановки дела по съезду. Другого от них мы поначалу не могли и ожидать, так как Прибалтика болезненно переживала в это время реформы своей университетской жизни (введение преподавания на русском языке, назначение попечителя учебного округа вместо его избрания факультетским советом и назначение в Дерптский университет русских профессоров), которые были им предписаны в последние годы царствования императора Александра III. Подобные перемены глубоко опечалили жителей Прибалтики, в особенности после той свободы и покровительства, которыми они пользовались в царствование императора Александра II, «озарившие солнцем надежды германских собратий», более твердых в своих пониманиях о чести, силе и народности, чем мы, грешные славяне. Преклоняясь перед волей государя, университет распростился с своим последним избранным и любимым попечителем, графом Кайзерлингом, принял недоброжелательно первого назначенного попечителя, профессора Будиловича{408} и тех русских профессоров, которые должны были занять некоторые университетские кафедры, и сконцентрировал все свое внимание на том, чтобы как можно дольше и серьезнее сохранить в среде университетской молодежи тот дух корпораций, который развит в германских университетах и играл важную роль и среди дерптских студентов. Немецкий язык и немецкое направление в работах и надежды на будущее перенесли балтийские ученые на ученые общества, которые открывались в разных городах Прибалтики, где говорилось и печаталось беспрепятственно по-немецки, чем местные ученые поддерживали постоянное общение с германскими собратьями, продолжая, как и прежде, отстраняться от общения с русскими, что кидалось в глаза, в особенности при почти полном отсутствии немецких работ на наших русских археологических съездах, несмотря на допущение ими рефератов на всех европейских языках.

С таким порядком вещей приходилось Московскому археологическому обществу иметь дело по съезду и, главное, по его подготовке и устройству. На этом основании с ранней весны 1894 г начались мои поездки в прибалтийские губернии с целью ознакомления с местными учеными и учреждениями. Начинаю с важнейшего пункта, т. е. Дерпта, с его университетом и ученым обществом (Gelehrte Estische Gesellschaft){409}, Дерпта — этой святыни-святых балтийских ученых, понятия и отношения к которому так поэтично вылились в Lebenserinnerimgen von Leopold Schröder[66], когда он, вспоминая о своем месте рождения, говорит: «Dorpat, die Muserstadt am Embachstrande, die alte Universtadt des Baltenlandes, vom Zauber der estischen Sage umwogen, durch deutsche Geisteskraft zu einen leuchtenden Horte der Kultur geworgen, ist meine Vaterstadt»[67].

Приняли меня там любезно; познакомилась я со всеми членами Общества, в среде которого я сошлась в особенности с Рихардом Гаусманом{410}, последователем профессора Лошке, который первый направил общество на раскопки и обследование местных могильников.

Балтийские ученые, не удовлетворившись моим визитом, прислали в Москву своих представителей, вероятно, чтобы на месте узнать об общем направлении умов среди наших ученых и их подготовительных работ к съезду. Поездка эта, видимо, произвела на приезжих утешительное впечатление, о котором проф. Шредер в вышеупоминаемых «Воспоминаниях» говорит следующее: «Im Januar des Jahres 1894 machte ich eine Reise nach Moskau mit Professor Reich. Hausmann und einigen anderen baltischen Freunden zusammen. Sie gait den Vorbereitungenzudem Archeologischen Kongress, der im jahre 1896 in Riga stattfinden sollte. Da die Archeologische Gesellschaft in Moskau den Mittelpunkt aller diesen Bestrebungen in Russland bildete, mussten die Verhandlungen uber diese Angelegenheit auch in ihrem Schlosse abgehalten werden. Die Presidentin der Gesellschat Grafin Uwaroffleitete die Verhanlungen in glanzender und durchaus sachgemasser Weise und führte alles zum erwunschte Ziel»[68].

Успокоили Прибалтику; отпечатаны и разосланы правила съезда, права и прерогативы которого были составлены также широко, как и в прежних съездах. Разосланы приглашения ко всем ученым России, Германии и остальной Европы, ко всем ученым учреждениям и университетам России и в особенности — Дерптскому, который своим богословским факультетом воспитал немалое число германского юношества и с давних пор держит высоко знамя науки.

Подготовительные комитеты образовались как в самой Риге, так и в Митаве, Ревеле и Дерите. Просьба об том же была обращена к Гельсингфорскому университету. На призыв Москвы откликнулись в особенности ученые Германии, с которыми, помимо Московского археологического общества, списывались все местные прибалтийские комитеты, задавшиеся намерением обставить съезд более роскошно и исторически верно и с материальной стороны. С этой целью были подготовлены все городские здания с принадлежащим им историческим наследием: ратуша, реставрированная в средневековом своем уборе, собор с его сокровищами, дом Черноголовых{411} с его богатейшим собранием древнего серебра; устроены две выставки — одна историческая, другая — этнографическая, во главе которой стоял энергический и симпатичный пастор Биленштейн. Заседания съезда состоялись большею частью в ратуше или в большом зале, соприкасающемся с собором города{412}. Членов собралось более чем обыкновенно, и так как доклады делались на разных языках и их было представлено также более обыкновенного, то приходилось большею частью делать по три заседания в день. С историей развития ученых обществ в Прибалтике ознакомили нас барон Бруйнингк{413} и Гаусман; с историей края — Военский, Воробьев, Истомин, Биленштейн, Петров; с разнородными могильниками края знакомят Гаусман, Меттигидр. Рудольф Вирхов развивает свое мнение «о древнейших жителях северной Европы и Ливонии», Хакманн докладывает о своих исследованиях по бронзовому веку в Финляндии; народными песнями и их значением для археологии занимаются пастор Биленштейн и Берзин; архивами — Д.И. Багалей и др. К концу съезда получено приглашение гор[одов] Кенигсберга и Данцига посетить эти оба города после закрытия съезда, чем большая часть членов съезда и решила воспользоваться. Поездка эта была рассчитана на 5 дней, и, несмотря на то что нас было много, все было так рассчитано и устроено, что эти дни были нами проведены в постоянных осмотрах, торжествах, приветствиях и оставили всем впечатление самого изысканного внимания и любезности городских управлений и жителей посещенных нами городов и местностей.

На германской границе мы были встречены профессором Бецценбергером{414} с поездом, который довез нас до Кенигсберга, где нас прямо провезли в помещение масонской ложи «Штерн», где нас приветствовали, благодарили за посещение и угощали. На другой день мы посвятили несколько часов на осмотр города, его зданий и древностей; вечер провели в ратуше за ужином с музыкой, тостами и величанием. На третий день одна часть нас, приезжих, была отвезена на янтарные ловли; мы же с другой партией отправились на раскопки, предпринятые вдоль морского берега, которым придают название «славянских» и которые отличаются особою бедностью могильного инвентаря. С раскопок нас провезли в имение и резиденцию богатого местного землевладельца графа Денгофа, который сумел и угостить нас — и весьма любезно — и показать нам все свое богатое хозяйство: вдоль дороги паслись с одной стороны великолепные стада рогатого скота, а с другой — породистые лошади; позднее, пока граф угощал нас в столовой, мимо окон прогоняли стадо за стадом мелкий скот богатого хозяина: разные породы овец, свиней и даже птиц.

По дороге в Данциг мы осматривали прекрасно восстановленный древний замок — Мариенбург. В Данциге нас снова пр[иветств]овали в ратуше.

Зимой, после съезда, Кенигсбергский университет удостоил меня избранием своим почетным членом и прислал мне диплом с весьма лестным отзывом о моих «ученых» трудах. Позволяю себе предположение, что не одни мои «ученые» труды руководили [желанием] профессоров университета отличить меня своим благосклонным вниманием, а расположена скорее считать его за знак благодарности за отношения русских ученых и властей к немецкому населению края и к представителям зарубежной Германии (в чем немцы почему-то всегда сомневаются, что невольно вызывает и холодность и подозрение нас самих). Хорошо, что диплом мой был прислан после съезда, ибо иначе возможно было бы считать его за подкуп или учено-дипломатическую взятку. Что дело не было, однако же, совершенно чисто со стороны Германии, доказывается тем, что, когда разгорелась война и русские войска продвинулись к Кенигсбергу, мои университетские собратья поспешили исключить меня из своей ученой среды.

Приключение с немецким дипломом переносит мои воспоминания на некоторые детали по устройству съездов, в которых много смешного, много грустного и мелкого, открывающего неприглядные стороны и нашей русской души. Оказывается, что успехи наших археологических съездов, и, в особенности, благорасположение к ним его величества государя Александра III, вызвали зависть и недоброжелательство петербургских ученых, недоброжелательство, к которому подлили масла успехи последних съездов в Вильне и Риге. Попортить дело явно было невозможно, и потому взялись за сплетни и доносы, и до его величества стали доходить сведения, что съезды потому только удаются, что я мирволю полякам и немцам, и что продолжать подобную игру не следует разрешать как опасную для блага и чести России. Сплетни эти немало потешали государя, который рассказывал о них великому князю Сергею Александровичу и просил его, смеясь, следить за тем, чтобы я не переходила попеременно в католичество и протестантство. Позднее как-то раз, при разговоре о съездах и выражении сожаления о том, что не удалось собраться в Варшаве, великий князь передал мне о всех этих подпольных сплетнях и об отношении к ним императора и, смеясь, прибавил: «Ваши недруги могут быть теперь спокойны и, вероятно, убедятся, что Киев даст Вам возможность вернуться в лоно православной церкви.»

[XXXIX]

На странице [170 — XXXVIII] я упоминала, что после съездов в Вильне и Риге предполагался, по желанию его величества государя императора Александра III, съезд в Варшаве, но так как после кончины его величества съезд этот оказался не столь желательным, то при закрытии съезда в Риге было постановлено XI съезд созвать в 1899 г. во второй раз в Киеве{415}, куда он усердно приглашался как Киевским университетом, так и всеми любителями и собирателями Малороссии, богатой большими поместьями, просвещенной аристократией и богатыми сахарозаводчиками, собрания и коллекции которых могли ознакомить съезд с богатствами нашей Южной Руси. Имена князей Кочубей, графов Бобринских, Миклашевских, Капнистов, Харитоненко и Терещенко, с одной стороны, и профессоров Антоновича, Иконникова{416}, Кулаковского, Николая Ивановича Петрова, Беляшевского{417} и многих других — с другой, оправдали надежды киевлян достойно встретить и провести и второй съезд в «матери русских городов». Внешние причины, которые воодушевляли Малороссию и тянули к новому съезду, были политические по характеру и как бы не подходили к нашим чисто научным съездам, но они давали особую окраску съезду, и так как в Вильне и Риге мы изострились в подпольной политике, то она не страшила нас и в Киеве, где встретились с четырьмя течениями: украинским, подогреваемым проповедью Грушевского{418}, правобережным и левобережным, и московским, т. е. просто русским. Партий этих хватало на все вкусы, и мы могли дышать полной грудью в полной уверенности, что окружающие нас политиканы не помешают работам съезда, которые привлекли в Киев и в этот раз несколько интересующихся немецких ученых: Хорнера, директора Сараевского музея, привезшего на выставку съезда интересную коллекцию рисунков с надгробных славянских исторических памятников, сохранившихся в Хорватии, и Гремплера{419}, директора музея в Бреславле, которого соблазняли последние находки Хвойко{420} огромного количества расписных сосудов, напоминающих находки под Бреславлем, над которыми Гремплер много потрудился.

Находки Хвойко не могли вообще не заинтересовать съезд и нас всех, приезжих; делились они на две совершенно отдельные части: открытие массы мамонтовых останков в лессовой горе неподалеку от возвышенности, увенчанной церковью Андрея Первозванного, и пепелищ (в виде заброшенных, уничтоженных или сгоревших жилищ) в разных местах вокруг Киева, в которых Хвойко добыл огромное количество глиняных сосудов разных форм и размеров, покрытых своеобразным орнаментом, выпуклым и расписным. Подобного рода сосуды были до тех пор неизвестны не только в России, но и в остальной Европе. Съезд отнесся к ним с особенным интересом, посвятил им несколько заседаний и выезжал для проверки доклада и высказанных мнений под руководством Хвойко в места их нахождения и возвращался обыкновенно под сильным впечатлением всего виденного.

Предметы для выставки были собраны в большом количестве и не могли не заинтересовать богатством собранных икон, дающих возможность изучить характер произведений южно-русской школы, имеющей большее тяготение, как по сюжетам, так и по исполнению, к западной школе, т. е. к сербско-болгарской, чем к нашей северной, московской. Огромный интерес возбуждало также древнее малорусское шитье по холсту разноцветными шелками, которое употреблялось как для церковного, так и для домашнего обихода, и сохранило поныне яркость своих цветов и прелесть компоновки. Хорошо подобрались также и шелковые тканые боярские пояса, известные под названием «слуцких», с годами их приготовления, указывающими на XVI столетие, и с именами мастеров — двух братьев-армян, принесших, видимо, в Слуцк свое мастерство с Востока.

Интересен и богат оказался отдел из собрания художника Прахова{421}, о котором не могу не сказать более подробно. В 1897 году, подготовляясь к съезду, я с дочерьми объездила Волынскую губернию, ее храмы, монастыри и ризницы, и нашла там весьма интересные предметы, до тех пор мало известные в нашей художественной литературе. В особенности заинтересовали меня церковные принадлежности, как например, тяжелые бронзовые роскошные по орнаментике подсвечники с надписью, что они дарованы монастырю братом известного князя Константина Острожского{422}. По возвращению в Москву я сделала Обществу доклад о моей поездке, но, ввиду ценности всех осмотренных предметов, мы не посмели даже думать о возможности выписать многого на выставку съезда. Несколько месяцев после моего доклада в Обществе получена просьба Прахова выдать ему бумагу, разрешающую ему рассмотреть храмы и ризницы Волыни. Докладывая эту бумагу Обществу, я просила не выдавать подобного разрешения на том основании, что «осматривать храмы и ризницы никому не возбраняется и что ввиду любезности духовенства для этого никакой официальной бумаги не требуется». Прахову отказали, тем более что о нем ходили неблагоприятные слухи о способе собирания собственного его музея. В 1899 году, когда мы зимою стали обращаться в епархии с просьбой весной доставить в Киев для выставки съезда желанные предметы, осмотренные и отмеченные мною при моих поездках в разных церквах и ризницах, в Общество стали поступать заявления из разных местностей Волынской губернии, что такие-то предметы вывезены Праховым уже более года и что, несмотря на повторные жалобы и запросы, обращенные к нему, о них нет никаких известий, о чем монастыри и храмы считают долгом довести до сведения Общества с покорнейшей просьбою постараться разыскать и вернуть им их достояние. Мы запросили жалобщиков, с какого права и с чьего разрешения монастыри и храмы дозволили Прахову вывозить их сокровища. Получен ответ, что у него было на то разрешение на бланке Академии художеств за подписью ее президента и за казенной печатью, которое Прахов выхлопотал себе в Петербурге, вероятно, после нашего московского отказа. Продолжая собирать предметы для выставки, мы обратились с тою же просьбою и к Прахову и получили от него указание на размер места, которое ему желательно получить для «выставки предметов из его собственного музея», что ему и было обещано.

Весною, когда стали подвозиться вещи на выставку и когда уже следовало распорядиться и по вопросу о каталоге, я отправилась в Киев и, разбирая получаемые предметы, я среди номеров «Праховского музея» весьма легко нашла все те вещи, которые заинтересовали меня в храмах и монастырях Волыни. Вернувшись в Москву, я рассказала обо всем Обществу и просила позволения о случившемся доложить Святейшему Синоду, от которого через некоторое время получено приказание «заарестовать волынские древности и вернуть их Волынской епархии с просьбой разослать их по принадлежности», что и было нами исполнено по закрытии выставки.

Дополнением к выставке служил и городской музей, над устройством и размещением которого много поработал Николай Федорович Беляшевский, назначенный года два тому назад его директором. Кроме основных собраний музея, состоящих из разных древностей, добытых в крае, Беляшевскому удалось собрать богатейшие этнографические коллекции и получить обещание графа Алексея Александровича Бобринского, местного богатого сахарозаводчика и председателя Петербургской археологической комиссии принести в дар музею часть своих коллекций, сохраняемых в родовом имении Смелы, и привлечь в музей часть предметов из раскопок Хвойко и прекрасную коллекцию портретов из имения Кочубеев.

К съезду были приготовлены два издания: «Древности Малороссии» — труд Московского археологического общества и роскошный том «Древних географических карт», изданных Киевским университетом стараниями В.С. Иконникова и приват-доцента В.А. Кордта, который своим подбором и тщательностью исполнения обращал на себя всеобщее внимание.

Труды, представленные съезду, имели большую часть времени местный характер, который чувствовался не только в работах местных ученых, но и во всех работах, привезенных со стороны, что придавало съезду особый колорит и интерес. Так, вопросами по литературе занялись Абрамович, Владимиров, Дашкевич, Кодлец; могильниками — Армашевский, Бранденбург{423}, Мельник, Беляшевский, Покровский, Штерн; архивами — Багалей{424}, Каманин, Левицкий, Львов, Раевский, Савелов{425}, Шмелев; памятниками — Николаев, Суслов{426}, Титов. Занимаются древними картами: Европейской России IX–XI в. — Китицин и Черниговской губ. в XVI ст. — Кивлицкий. Интересуются Польшей, ее нуждами и научными связями с Государством Российским. В высокой степени интересный доклад представили директор Сараевского музея Трухелка{427} и Херманн{428}, поясняющий вышеупомянутые снимки с древних памятников, сохранившихся на полях Боснии и Герцеговины. Б. В. Фармаковский{429} заинтересовал съезд своим докладом о «Работах Русского археологического института в Константинополе»{430}, а Е.Ф. Шмурло — об учреждении Русской исторической комиссии в Риме{431}.

После съезда мы проехали в Полтаву, где были любезно приняты как родственницы губернского предводителя дворянства князя Николая Борисовича Щербатова{432}. Познакомились с местными земскими деятелями, приобрели разные вещи в хорошо обставленном Кустарном музее, объехали город, побывали на месте Полтавской битвы и проехали в Хорошки — имение супруги вышеупомянутого племянника Щербатова, где провели приятно две недели и даже произвели по просьбе детей неудачную раскопку кургана, в котором найден один только костяк. Прелестный уголок эти Хорошки. С удовольствием вспоминаю прогулки на узеньких челноках по местной речке, заросшей высоким зеленым тростником. Кругом полнейшая тишина. Пробираемся между тростником, раздвигая его веслами; вспугиваем птиц, гнездящихся в окружающей нас зелени; над нами повисли деревья, растущие по берегу реки и защищающие нас от полдневного жгучего солнца; плывем, и воображение переносит нас в иной, далекий мир.

[XL]

XII Археологический съезд{433} был созван в 1902 г. в Харькове, единственном университетском городе России, который в продолжении 32-х лет отклонял от себя честь принять в своих стенах собрание русских ученых. Ни муж, ни я не могли объяснить себе этого явления; но наконец лед растаял, и при закрытии Киевского съезда харьковский представитель просил меня поставить в Москве на очередь их заявление о желании принять съезд, что и было исполнено.

Харьков как город не представляет особого интереса: ни как здания, ни как личности, и потому весь интерес съезда обусловился университетом и теми профессорами, которые заинтересовались им и среди которых в особенности выделялись Николай Федорович Сумцов{434}, Дмитрий Иванович Багалей, Дмитрий Власьевич Айналов, Егор Кузьмич Редин. Крайне благоприятная особенность съезда выразилась в том энергичном и сочувственном отношении к его делу, которое проявило в настоящем, первом за всю практику съездов в чисто русских городах, случае харьковское городское общественное управление. Оно не только выразило полную готовность содействовать всячески делу организации съезда, но и поручило члену Городской управы Щелкову поехать в Москву на заседание Предварительного комитета и там на месте ознакомиться с планами и программой съезда и теми пожеланиями Московского археологического общества, которые будут высказаны касательно размещения приезжих во время съезда и оказания помощи в приискании помещений как под заседания съезда, так и предполагаемых выставок по части археологии и этнографии, которым желалось бы придать особое развитие с целью ознакомления ученых более специально с древностями юга России и его сокровищами.

Доброжелательное отношение к съезду всех членов общественного и городского управления, равно как и всего университетского персонала, не ослабело ни за все время подготовительных работ к съезду, так и к деятельности самого съезда, что и дало возможность Предварительному комитету не только обследовать Харьковскую губернию, но и предпринять систематическое обследование Курской, Воронежской, Черниговской, Полтавской, Екатеринославской губ. и даже части Области войска Донского и северной части Таврической губ. Историей самого Харькова занялся Е. Альбовский; раскопками — Д.В. Айналов, В.А. Городцов{435}, В.С. Данилевич, Н.Ф. Катанов, Е.Н. Мельник, А.М. Покровский, Д.Я. Самоквасов, А.А. Скрыленко, А.Н. Харузин{436}, В.А. Харламов, В.В. Хвойко; древними памятниками, храмами, монастырями — Д.В. Айналов, Н.И. Алякрицкий, Х.И. Попов, Е.К. Редин, И.М. Рябинин, Н.А. Федоровский; архивами — войсковыми, дворянскими и церковными — П.П. Короленко, А.С. Лебедев, Л.М. Савелов, Ю.В. Татищев; И.П. Дашкевич, А.В. Ветухов, С. Маслов, П.И. Тиховский собирают остатки старого казацкого эпоса (наши «думы»), исторические легенды и местные предания; объезжают местности, где сохранились старики-кобзари, знакомятся с их песнями, инструментами, привозят их в Харьков и устраивают вечеринки с пением и рассказами этих хранителей, вероятно последних, старого народного пения.

Усердно разрабатываются также все данные о «каменных бабах», курганах, увенчанных этими до сих пор неразгаданными памятниками старины и присущими в особенности российским южным степям. Стараются собрать все до сих пор известные материалы по этому вопросу, занимавшему как графа Уварова, таки А. И. Кельсиева{437}, профессора Гревингка{438}, Фелицына{439} и др.

[XLI]

К концу лета 1903 года предпринимаем поездку в Сицилию. Прелестной долиной реки Одера добираемся до Вены, где проводим несколько дней в музеях, где под руководством знакомого и любезного Хегера, директора музея, знакомимся с новыми приобретениями местных музеев; останавливаемся с такими же целями в Триесте, где поражают нас развившееся за последние годы неприязненное отношение между славянами и итальянцами; проводим по несколько дней

в Венеции и Милане; пользуемся чудной погодой, чтобы из Генуи проехать морем до Неаполя и оттуда до Палермо. Подъезжая к Сицилии, любуемся живописными ее берегами, знаменитой Conque d’Or, которая придает окружающей местности особую красу, особый колорит.

Палермо поражает красотой своих садов, богатством и разнородностью своей флоры, множеством и величием своих дворцов в стиле рококо, лежащих, правда, большею частью в развалинах при полном запущении, но производящих вместе с тем неизгладимое впечатление массой орнаментировки и смесью архитектурных подробностей и того развала в их компоновке, не признающей, видимо, никаких более правил, которыми руководились в средневековье. Невольно чувствуется, что мы теперь в стране, где сталкивались разные народы: греки, римляне, арабы, византийцы, германцы, франки, испанцы, норманны — [и] не могли не оставить в стране следов своих верований, обычаев и искусства.

Собор, Cappella Palatina при Palazzo Reale, la Morterano или S. Maria del Amiraglio — значительнейшая церковь города, построенная в 1143 г. адмиралом короля Роджера II{440} Georgios Antiochenos; все они покрыты по стенам и сводам великолепнейшей почти сплошной мозаикой по золотому фону; многие изображения значительных размеров, что не только вас поражает, но к чему весьма трудно привыкнуть и впоследствии; впечатление, которое лишает вас возможности разобраться и даже восхищаться этим богатством позолоты и прекрасной сохранностью памятников, нет сомнений, что оно происходит в особенности от характера воспроизведенных мозаик, которые по своему составу и материалу не могут придавать орнаментировке той легкости тонов, которую находим, например в Риме, в мозаиках более древнего происхождения, чем сицилийские. Но есть еще другая причина, мешающая нам в первом впечатлении, выносимом из осмотра всех великолепных храмов Палермо: во всех этих мозаиках, как и во всей архитектуре осмотренных церквей, чувствуется новый тип, новый характер по сравнению со всеми храмами Италии, как северной, так даже и южной Италии; строили в Палермо не византийцы, а арабы и даже норманны, которые наложили свой национальный тип на все изображенные фигуры и даже отдельные головы, украшающие все арки, своды и отдельные части стен храма. Стоишь и смотришь, и невольно сознаешь, что эти черноокие, чернобровые святые вызывают в нас не молитвенное настроение, а просто интерес и желание поглубже разобраться в типах и суметь определить, к какому народу принадлежали строители и украсители этих храмов и те властители, которые занимали страну во время их создания и желали сохранить свое имя и память о своем величестве на памятниках, ими возведенных, как например, в Марторане находим изображение Спасителя, венчающего Роджера II, и адмирала Georgios Antiochenos в молитвенном экстазе у ног Богоматери. В соборе же сохраняются великолепные порфировые саркофаги под высокими балдахинами с останками Роджера II, сконч[авшегося] в 1154 г., короля Фридриха II{441}, его отца Генриха{442} и многие другие.

Из Палермо посетили Monreale с его великолепным собором, построенным Вильгельмом II{443} в 1174—88 годах и считающимся по своим формам и величию важнейшим памятником норманнского искусства. Две могучие башни украшают фронт [он] храма. Бронзовые двери главного портала, украшенные рельефными изображениями из Священного Писания, датированы 1186 годом и сохранили имя мастера Bonanus Civis Pisamis. Боковые двери сохранили также имя мастера Borisano из Трани. Внутренние стены собора, подобно Палермским церквам, покрыты мозаикой, воспроизводящей сцены из Священного Писания. Строитель храма Вильгельм II представлен два раза в храме: он принимает от Спасителя царственный венец и подносит Богоматери изображение собора. Мозаики эти, подобно палермским, производят на вас то же впечатление своим блеском и великолепием, и сохранностью.

В некотором расстоянии от собора расположен древний и ныне упраздненный монастырь бенедиктинцев, основанный тем же Вильгельмом II — одна из великолепнейших построек в итало-романском стиле с массой разукрашенных колонн, с скульптурными капителями, поражающими вас причудливыми комбинациями своих изображений.

Съездили в Селинонт[69], где сохранились развалины четырех великолепных храмов, возвышающихся среди пустынной, заболоченной местности. Храмы поражают своими размерами, правильностью пропорций и переносят воображение к той далекой эпохе, когда греки владели южной частью итальянского полуострова.

Того же времени и развалины храмов в Girgent, основанном греками под названием Akragos (впоследствии у римлян — Agrigente) с двумя сохранившимися живописными храмами: Геркулеса и Кастора и Полукса.

Сиракузы, с великолепным видом на море с одной стороны и на Этну с другой, некогда значительнейший город острова, основанный, по преданию, финикийцами и заселенный греками с 734 года до Рождества Христова, расположен на развалинах древнего, следы которого появляются на всяком шагу, то под видом стен, окружавших в древности весь город, то под видом древних храмов, амфитеатра, театра, термов, остатков водоснабжения и пр., и пр. Хорошо оборудованный музей города своими коллекциями местных находок серьезно знакомит вас с историей и значением древних Сиракуз.

Таурмина — красиво расположенный древний город, с развалинами греческого театра, с дворцами, храмами и остатками древнего акрополя[70], крепко сидящего на высокой горе над городом.

В Мессину перебрались в вагонах, поставленных на особо устроенных плотах, через узкий пролив, отделяющий остров от материка, проехали в Бари помолиться над гробницей Святителя Николая, провели дней десять в Риме и вернулись домой.

[XLII]

19[05] год ознаменовался страшным злодеянием: в Москве, в Кремле погиб от руки убийцы великий князь Сергей Александрович{444}, покинувший несколько месяцев до того пост московского генерал-губернатора, который занимал с 1891 года.

[XLIII]

XIII Археологический съезд{445} был приурочен к 1905 году и созван в Чернигове. Хлопотало об этом местное дворянство, которое поручило своим предводителям, во главе которых стоял губернский предводитель князь Николай Дмитриевич Долгоруков, явиться в Москву на то заседание, на котором решился вопрос о пункте, который желательно избрать для созыва в 1905 г. археологического съезда. На замечание Общества, что Чернигов не имеет высшего учебного заведения, которое могло бы взять на себя местные хлопоты по устройству съезда, князь указывал на хороший подбор учителей в черниговских гимназиях, на древний храм города, на готовность архиепископа и всего местного духовенства поработать для съезда и выставки и желание князя, чтобы Московское археологическое общество и его архитекторы занялись разработкой всех тех вопросов, которые поднимались касательно местных храмов, обещая наиздание исследований необходимые денежные средства. Ввиду того, что присутствующие профессора Киевского и Харьковского университетов поддерживали ходатайство черниговцев и со своей стороны обещали содействие съезду, желание черниговцев было принято, и раннею весной я уже отправилась на место, чтобы осмотреть как здания, предлагаемые под заседания съезда, выставки и размещения членов, так и знакомиться с тем обществом, которое должно будет по разным отраслям и в разных направлениях помогать Москве в наших заботах по съезду.

Чернигов принял меня в высшей степени любезно и внимательно. Помолившись у мощей Преподобного Феодосия, где ожидал меня сам архиепископ, мы обошли с ним все три древних храма, прошли в Дворянский дом, и там состоялось первое заседание Предварительного комитета, сформировавшегося под председательством кн. Николая Дмитриевича и наметившего главные пункты предстоящих работ по съезду и его выставке. Предполагалось уступить под занятия съезда Дворянский дом, а под более мелкие заседания — две залы в женской гимназии — роскошном здании, возведенном на счет князя и княгини Долгоруких в память скончавшейся дочери, в несколько шагах от гимназии. Выставку предполагалось разбить на два отдела: в главной зале Дворянского дома собрать портреты, гравюры, могильные древности и кое-что из этнографии, а в Покровском монастыре при помещении архиепископа занять несколько зал церковными древностями, сохраняемыми в ризницах древних храмов города и соседних с ним монастырях. Много забот и хлопот положено на все это князем Николаем Дмитриевичем, но Господь судил иначе: в 1904 году князь захворал и скончался, не дождав[шись] съезда, который ожидал с такою любовью.

В указанное время в августе 190 [8] года съезд собрался; работал с увлечением, и Труды его изданы с портретом князя на средства его жены, княгини Марии Павловны, пожелавшей исполнить обещание, данное усопшим.

По закрытии съезда мы посетили по просьбе местного уездного предводителя дворянства великолепный пятикупольный собор, построенный последним гетманом графом Кириллом Разумовским в бывшем его владении Козельце. Храм высится среди обширной пустынной площади и поражает своими размерами, величественными размерами, куполами и колончатыми крыльцами-подъездами. Храм требует ремонта, на что необходима значительная правительственная субсидия, о чем и просят черниговское дворянство и духовенство, что и удалось именем съезда испросить у его величества государя императора.

[XLIV]

Лето 1906 г. провели в Карачарове, а под осень проехали в Крым и оттуда решились поехать в Константинополь, куда зазывал меня Русский археологический институт. Константинополь — «то сказочный, как сон, как сон недостижимый, мечта и скорбь славян, таинственный Царьград».

[XLV]

Малороссия, избалованная тремя последними съездами, собиравшимися в Киеве, Харькове и Чернигове, стала просить, чтобы и XIV съезд был назначен на юге, указывая на Екатеринослав{446}. Хлопотать об этом прислали в Москву Дмитрия Ивановича Эварницкого{447}, старого члена Московского общества, влюбленного в казачество, страстного, хотя и не очень серьезного, археолога и собирателя, имеющего талант добиваться желаемого и постоянно работающего на пользу и славу Малороссии. Он доказывал, что Екатеринослав — богатый торгово-промышленный город, имеющий серьезно поставленный Горный институт и Техническое училище, что Екатеринославское земство усердно работает над народным образованием, что оно построило великолепное здание под музей, теперь хлопочет о получении в пользу этого музея коллекций древностей Поля{448}, который обещал ее при жизни Екатеринославскому музею, но передача которому задержалась наследниками. Эварницкий говорил так тепло и убедительно, поддерживал его немало и губернский предводитель дворянства Миклашевский, и они выиграли свое дело: съезд назначали в Екатеринославе на 1908 год{449}, тем более что во время обсуждений получено письмо от местного губернатора Алексея Борисовича Нейдгарта, который со своей стороны обещал всякое содействие и помощь; профессора же южных университетов обещали съезду и ученое содействие.

Весной отправилась я в Екатеринослав ощупывать позицию и выяснить, что может дать науке промышленный центр. Приняли меня все очень любезно, и с первого же дня я познакомилась с местным архиепископом, с семьями губернского предводителя дворянства и губернатора, с председателями губернской и уездной земских управ, с директором Горного института и пр. Все обещали по-своему свое содействие и казались не только довольными ожидаемой городом честью принять съезд, но даже торжествуемыми. Дмитрий же Иванович Эварницкий совершенно мной завладел: мы часами сидели у него в музее, перебирали все то, что ему принадлежало, но не могло быть выставлено за неимением места, и решили, что особой выставки мы не будем предпринимать, а что все, что желательно будет показать, то будет выставлено в музее, который вообще мало известен публике. Понимали, что будет тесно, что все ковры, ткани и вышивки придется развесить по стенам, но делать было нечего, так как другого помещения поблизости от музея не было, а весь музей переносить или двоить — не представлялось желательным, даже в смысле сохранности вещей.

Для заседаний съезда предложен великолепный Дворянский дом или дворец Потемкина, расположенный на углу главной площади города, почти над самым Днепром, и окруженный плохо содержимым садом. В этом дворце, в его саде и на берегу Днепра проводила я с Эварницким большую часть времени, мечтая после съезда о прогулке на пороги, находящиеся поблизости от города и представляющие, по мнению моего казака-чичероне, неописанную красоту.

О науке мало говорилось в Екатеринославе — только один Эварницкий предложил мне осмотр городского дома известного местного собирателя, старика генерала Струкова, и поездку в его имение, где обыкновенно хранились владетелем лучшие вещи, но за выездом его заграницу осмотр деревенского дома оказался невозможным, а городской дом не представлял особого интереса, напоминая скорее лавочку антиквара, чем серьезно подобранную коллекцию.

Уезжая из Екатеринослава, я сообщила профессорам Киевского и Харьковского университетов о вывозимых мною впечатлениях и просила серьезно подумать об ученой стороне съезда.

Но мало-помалу расположение екатеринославцев к съезду стало изменяться по совершенно неизвестным причинам, получались письма о желании перенести съезд с 190[5] на 190[6] год, но так как подобные мнения не имели под собой никакого твердого основания, то мы из Москвы несколько раз повторили, что требование непонятно и во всяком случае неисполнимо. Подобное отношение Москвы, видимо, раздразнило еще более темные силы, работающие против съезда в Екатеринославе{450} (а может быть, и вообще на юге), и в то время, когда в 190[5] году в июле месяце я уже собиралась ехать для открытия съезда, нами получено из Екатеринослава известие, что там собираются сорвать съезд. Я немедленно телеграфировала губернатору, лечащемуся на водах в Германии, прося его вернуться, а сама проехала в Севастополь сообщить местному главнокомандующему о проделках черной сотни в Екатеринославе и предложила ему принять съезд и тем показать, что в России имеется еще власть, готовая побороть неправду. Главнокомандующий с вниманием отнесся к моей просьбе, объявил, что очень рад принять съезд и помочь серьезному делу, осмотрел и показал мне помещения, которые может отдать не только под съезд, но и под помещение членов, и я в тот же день уехала в Екатеринослав, обещая, переговорив с губернатором, немедленно ему телеграфировать о нашем с ним решении.

Приехав в Екатеринослав, я застала уже там губернатора, который, узнав, что я приехала из Севастополя с полномочием перевести туда съезд, если он неугоден Екатеринославу, настойчиво требовал оставаться при первом постановлении и не стыдить город переездом в Крым. Я просила губернатора созвать на вечер членов подготовительного комитета, представителей от города и земства и всех тех подпольных агитаторов, которые поднимают против съезда. Собрание состоялось весьма многочисленное; я изложила интересующий меня вопрос и требовала решительного ответа, так как еще сегодня должна телеграфировать в Севастополь. Рассказ мой многих удивил, другим был неприятен, многих сконфузил, многие промолчали. После меня говорил губернатор, который, видимо, уже успел собрать необходимые справки и во время своего доклада внимательно следил за выражением физиономий присутствующих. После губернатора разговоры продолжались еще более часа и, выслушав всех говоривших, я просила губернатора пробаллотировать вопрос: быть или не быть съезду; только голосов 5 высказались отрицательно. Я немедленно же послала в Севастополь извещение, что остаемся в Екатеринославе, причем выразила главнокомандующему глубокую благодарность за его любезный прием.

Таким образом, съезд состоялся, имея по два заседания в день; киевские и харьковские профессора явились с огромным количеством весьма интересных рефератов и все шло, казалось, мирно и спокойно; но на последнем заседании екатеринославцы решили все-таки подлить ложку дегтя в существующее, якобы мирное, настроение. Заседание подходило к концу; реферант пояснял свои рефераты множеством рисунков, которые были не видны сидящим за столом; я сошла со своего председательствующего места и села в первый ряд стульев для публики. Вдруг влево в проходе появилась группа из пяти человек, которые, обратясь к замещающему меня профессору Антоновичу, просили слово. Произошло среди присутствующих замешательство, и они глазами разыскивали меня; я же, чувствуя враждебность со стороны появившихся, спокойно оставалась на месте, чтобы посмотреть, как разберется мой заместитель в неприятности, о которой они уже, вероятно, знали. Моя же старшая дочь, увидав в зале незнакомых, вышла из зала и, боясь наплыва улицы, заперла подъезд и взяла ключ в карман. Прошло несколько минут общего молчания и нерешительности, во время которого и председатель и секретари обращали свои взгляды ко мне, прося вернуться на кафедру; я вернулась на свое место и обратилась к новопришедшим с вопросом, кто они, члены ли они съезда и что желают. Они ответили, что они члены какой-то артели, не члены съезда, но желают сделать заявление. Я просила секретаря прочесть в Правилах съезда параграф, касающийся до порядка заседаний, из которого наши артельщики узнали, что они не подходят ни под один пункт принятых Правил; ввиду же заключительности заседания я поблагодарила членов и гостей, выразила надежду о свидании через три года и закрыла съезд, пригласив членов с нами закусить в соседней комнате. Артельщики стояли в недоумении и, видимо, не знали, что им делать и как закончить неумело затеянное дело. «Теперь, [когда] съезд закрыт, вы можете, — обратилась я к ним, — высказать ваши пожелания». «Мы хотели, — отвечали они, — выразить Московскому археологическому обществу порицание за то, что оно не так ведет собрание, как нам то нужно». Я обещала им ознакомить Московское археологическое общество с их пожеланием и приказала отпереть подъезд и выпустить их из здания.

Во время всех этих переговоров большая часть публики исчезла, ушли даже многие члены, так что за ужином нас было по обыкновению не весь комплект съездных членов. Не ожидая, вероятно, что все кончится так глупо для протестантов и так спокойно для них, и не желая скомпрометировать себя пред более свободомыслящими людьми, чем Московское общество, даже Дмитрий Иванович Багалей побоялся остаться ужинать, вызвал меня в соседнюю залу, стал сконфуженно уверять в своем уважении ко мне, объявив, что он, к сожалению, не может остаться, так как у него уже взят билет на отъезжающий ночью поезд. Пред чем прикажете после этого преклониться: перед глупостью ли людской или [их] трусостью…

[XLVI]

XV Съезд состоялся 1911 в Новгороде, городе весьма сером и тусклом, что передалось самому съезду, который прошел с меньшим подъемом и интересом к научным вопросам, чем обыкновенно. Думается мне, что только к концу съезда жители проснулись и поняли весь интерес поднимаемых вопросов и необходимость заинтересоваться сохранением своих храмов, их росписей и архитектурных подробностей.

[XLVII]

Часть лета 1912 года мы провели в Карачарове и, посещая часто Волосово, производили там весьма часто раскопки, которые в это лето увенчались особым успехом. Как-то раз мы, захватив с собой закуску, отправились в Волосово особенно рано. Выгрузившись там, мы отпустили нашу моторную лодку до вечера, обошли деревню, расположенную среди леса на возвышенности, расспросили крестьян насчет их случайных находок по берегам Оки и ее притоков, приобрели у них два костяных, тонко обделанных рыболовных крючка, спустились в низину, рассыпались в разные стороны и, вооруженные ножами и лопатами, произвели расчистку нескольких более свежих песочных заносов и очистили несколько старых заносов от покрывающего их дерна, но… все было напрасно: никто ничего не нашел, и когда мы собрались закусить, то раздались сожаления на то, что лодка наша отослана до вечера и что нам придется таким образом проскучать на солнце без всяких занятий еще часов 6 или 7, но вышло совершенно другое. Сидя на бугре, успевшем уже покрыться зеленым дерном довольно значительной толщины, я, разделив провизию между сопровождающими меня дочерьми и внучками, от нечего делать стала разрыхлять столовым ножом угол окружающего нас дерна и, сбрасывая его в сторону, продолжала разрывать и находившийся под ним песок. Вдруг нож наткнулся на что-то твердое и весьма скоро, раздвинув песок руками, мы увидали кучку кремневых крупных отбросов, а под ними аккуратно сложенные великолепные ножи из светлого кремня, особо огромных размеров и необычайно тонкой обивки. Восклицаниям и радости не было конца, забыто палящее солнце, моторная лодка, все принялись за работу, вскрыли и пересыпали весь бугор, но… более ничего не нашли. Вернулись домой торжествующими и немедленно телеграммой известили Московское археологическое общество и Исторический музей о счастливой находке{451}. Несколько дней потом явился из Москвы командированный Историческим музеем Василий Алексеевич Городцов с целью осмотреть как самую находку, так и местность ее нахождения. Чем более мы пересматривали найденные орудия, чем более любовались, тем более приходили к убеждению, что тонкая обивка, их отличающая, не могла быть исполнена без помощи металлического инструмента, что подтверждало предчувствия мужа, что Волосовская стоянка принадлежит к поздней эпохе каменного века и к началу бронзовой. Городцов принял с удовольствием мое предложение побывать в Волосово и посвятить этой интересной стоянке хотя бы несколько дней с надеждой открыть следы бронзовых изделий. Два дня посвятили мы с ним этим раскопкам и вскрыли две могилы с мелкими украшениями из бронзы. Таким образом Волосово следует считать, на основании добытых на ней древностей, стоянкой весьма древней: 1) найденный мужем череп с грубо обтесанным клином принадлежит к древнейшему палеолиту; 2) масса обыкновенно находимых на стоянке каменных орудий принадлежат к неолиту; 3) наша последняя находка и могилы со следами бронзы — к переходу неолита к бронзовому периоду.

Великое народное торжество выпало на долю 1912 года: на полях бородинских было отпраздновано столетие Бородинской битвы, и еще раз пришлось народу русскому провести целые сутки под покровом теплого августовского дня со своим царем, окруженным семьей, войсками и народом, стекшимся со всех сторон в надежде увидать царя, царицу и наследника.

Лето 19[10] года памятно мне неожиданной находкой огромного мерянского могильника{452} почти под самым Муромом. Собирались проложить шоссе из Мурома в Меленки, начали с насыпи, для которой, чтобы не портить крестьянских полей, решено было под лопату снимать землю по сторонам пути и с первых же ударов лопаты открылся сплошной огромный могильник с сохранившимися костяками, украшенными с головы до ног бронзовыми бляхами, цепками, кольцами, колокольцами, с расшитыми головными уборами и такою же обувью. Костяки лежали в полном порядке, очень близко один от другого и видимо не были никем и никогда тронуты. За мной прислали в Карачарово, и по осмотру этой удивительной находки я просила инженера, заведующего проведением дороги, принять меры для сохранения его целости, пока не рассмотрим и не запишем подробностей. Я снова телеграфировала в Москву, и к нам на помощь снова приехал Городцов с музейным служителем, и нам удалось вырезать для музея целую женскую могилу, вдвинуть под нее доску, прикрепить к ней разные подробности (размещение костяка и вещей), упаковать и перевезти в Московский музей. Большая часть остальных вещей были разобраны любителями, а большая часть могильника, вероятно, хранится еще до сих пор под землею.

[XLVIII]

XVI Археологический съезд назначен был в Пскове на 1914 год, и я, по примеру прежних лет, стала посещать Псков и его окрестности все три года, истекающих между последним съездом в Новгороде и новоподготовляемым в Пскове. Псков, подобно Новгороду и, к сожалению, остальным русским городам, как губернским, так и уездным, не давал много надежды на развитие и интерес к истории и старине, но хотелось продолжить работы, начатые в Новгороде, и поддержать исследования, направленные к изучению севера{453}, который, казалось, был забыт нашими последними съездами, переносимыми за последнее время то на юг, то на запад России. Но, не обижая Новгород, должна однако же сознаться, что младший брат его принял меня и мои съездные пожелания гораздо теплее и отзывчивее, чем старший представитель давно минувшей славной старины. В Пскове немедленно откликнулись и окружили меня теплейшими заботами о подготовительных работах решительно все: губернатор барон Медем и вся его семья, начиная с его матушки, председатель местного Археологического общества{454} старый генерал Николай Фомич Окулич-Казаринов и его жена, директор местной мужской гимназии, начальница женской гимназии, руководитель Высших курсов, директор Художественной школы имени Фон-Дервис и ее преподаватели, предводитель дворянства Глебов, городской голова, духовенство и пр. и пр. Уже летом 1911 г. образовался местный подготовительный комитет, который решил предоставить Городскую думу для торжественных и более людных заседаний съезда, а залы мужской гимназии — для заседаний секций и работ комитета съезда. Выставка должна была также поместиться в светлых и больших классах гимназии, где предполагалось также предоставить помещение желающим из членов съезда; мне же с семьей отдали в распоряжение отдельный домик при гимназии, где обыкновенно жил директор. Устроили отдельно, но поблизости от гимназии, столовую, где могли бы мы за уменьшенную плату получать сытный обед и ужин, и чай, и кофе во время перерывов отдельных докладов. Заботами Окулич-Казаринова приведены в порядок Палаты Поганкиных, огромное четырехугольное, плохо освещаемое здание, которое за последнее время было отдано в распоряжение местного Археологического общества, которое частично заняло его своим музеем и архивом, предоставляя себе право и обязанность в будущем собрать в нем по возможности если не все, то по крайней мере большую часть архивов губернии.

Большая заслуга местного дворянства и Предварительного комитета состоит в том, что они объявили «заветными» усадьбы нашего поэта А.С. Пушкина: Михайловское, Тригорное[71], Голубово, домик няни поэта Арины Родионовны, — которые ими описаны, находятся под строгим контролем и сообщение с которыми из Пскова облегчено для всякого желающего. Собраны также сведения об остальных замечательных усадьбах губернии: Дондукова-Корсакова имение Полонное в Порховском уезде с богатейшим музеем, имение графа Строганова, имение Корытово с домом, построенным Растрелли, и др. Не раз обходила я с Николаем Фомичем и Казаковым, одним из членов местного Археологического общества и хорошим знатоком родного города, могучие и многострадальные стены и башни Пскова, носящие на себе следы нападений и обстрела Стефана Батория{455}, величественный собор, ими окруженный, типичные и многочисленные храмы города, каталась по многоводной реке Великой, заезжала в церкви и монастыри, расположенные по ее берегам, и осматривала летнее местопребывание архиепископа, где он выразил желание принять членов съезда. Не раз была я принята и семьей барона Медема в пригородном уютном местечке Березки, где постоянно жила его мать.

Тихо, спокойно и любовно велись все эти занятия, и город с радостью ожидал открытия съезда и выставки, но… вдруг грянул гром, ошеломил нас всех, и наши планы и намерения канули в вечность. Три дня до открытия съезда, когда начали уже подъезжать члены и мы были заняты распределением им квартир, весьма рано забежал ко мне губернатор и, отведя в другую комнату, взволнованным голосом сообщил, что съезд, вероятно, не состоится, ибо объявлена мобилизация, и что будет объявлена война с Германией. Известие это так меня ошеломило, что я не поверила и просила его не останавливать наших занятий до новых, более точных сведений. День прошел в работе и устройстве выставки; обедала у губернатора, и во время обеда все разговоры касались только забот о съезде и выставке, но в 10 часов вечера, когда я стала прощаться, барон предложил довезти меня до дома и снова повторил утренний разговор. Довезя меня до квартиры, он стал настаивать на необходимости прекратить всякие работы по подготовлению съездам [сделать] официальное объявление, что съезд откладывается. Не находя возможности принять на себя столь важное и пока необъяснимое решение, я просила его собрать на следующий день утром заседание Предварительного комитета, на которое пригласить командующего местными войсками. Он согласился, и в 10 часов следующего дня собрался комитет, но, так как командующий местными военными силами ничего более определенного не мог сказать, то решено было выжидать и пока ничего не предпринимать по закрытию съезда. На другой же день, в 6 часов утра, при чудном утреннем солнце, мы были разбужены военной музыкой и, выбежав на улицу, увидали прибывающие полки, перебирающиеся на лодках через Великую. Еще несколько минут — и штаб командующего отрядом остановился на моем крыльце и объявил, что моя квартира назначается под помещение генерала и его канцелярии. Я немедленно очистила ему первую, самую большую, комнату дома и просила дать мне несколько часов, чтобы уложить свое добро и те коллекции, которые привезли из Поречья и Москвы для съездной выставки. Уложив вещи, я отослала их на вокзал, сама объездила город, чтобы поблагодарить и распрощаться с любезными его жителями, отправила несколько телеграмм, чтобы задержать подъезжающих членов съезда, и вечером уехала в Москву не с совсем спокойным сердцем. Неспокойным сердцем, ибо страшно за Россию, за дальнейшее развитие и преуспевание в стране науки и искусств, процветание которых сильно развивалось за последние годы. Страшно потому, что специальное, не совсем понятое и неправильно направляемое движение всегда страшно, в особенности в [таком] колоссальном и разноплеменном государстве, как Россия. Страшно — и думается, не навсегда ли прощаемся мы с учеными съездами, как тот, работы которого не удалось закончить в Пскове, несмотря на то что археологические съезды наши преследовали чисто научные цели и, раздвигая пределы, считавшиеся гранью между столицей и остальной Россией, призывали к работе всех любящих свою родину и дорожащих историей и памятниками, завещанными нам предками.

Сказанное подтверждается всей историей наших съездов. Многие (даже М.П. Погодин) сомневались в возможности собрать и привлечь к общей и последовательной работе русских ученых, но уже первые шаги мужа в этом направлении доказали неосновательность высказываемых мнений. С первых же съездов среди участников подготовительных работ и ученых докладов появляются имена: В. Л. Головацкого, В.И. Григоровича, И.Е. Забелина, Л.К. Ивановского, Л.А. Износкова, Д.И. Иловайского, Н.В. Калачова, Л.Н. Майкова, В.Л. Прохорова, П.Н. Савваитова, Д.Я. Самоквасова, И.И. Срезневского, барона В.Г. Тизенгаузена. Дальнейшие съезды привлекают Д.В. Айналова, Е.К. Редина, Д.А. Корсакова, В.Б. Антоновича, Д.Н. Анучина, А.В. Комарова, Н.И. Троицкого, Д.И. Багалея, Н.И. Веселовского, Ф.И. Успенского. А что сказать про ученые работы, вызванные съездами, — К.Н. Бестужева-Рюмина, А.Ф. Бычкова, А.А. Гаркави, А.И. Кирпичникова, Н.И. Кондакова и гр. А.С. Уварова, создателя съездов, постоянного их председателя и главного работника.

Честное и сердечное отношение к съездам продержалось все время их созыва, и только в Екатеринославе темные силы прорвались, хотя весьма неумело и неуклюже, являясь в виде протеста лиц, не принадлежащих к числу членов съезда, за спиной которых, вероятно, прятались те ученые члены, которые не решились после закрытия съезда принять участие в обычном прощальном ужине членов.

[XLIX]

Вскоре после моего возвращения из Пскова, 18-го августа 1914 года, его величество государь император, по принятому обычаю, пожаловал в Москву для объявления открытия военных действий против Германии. Москва всегда принимала своих царей с любовью и торжеством, но на этот раз общий подъем, общий восторг превышал все, чего можно было ожидать. Толпы народа запрудили площадь пред Николаевским вокзалом{456}, встретили царственных гостей громким «ура» с гимном и сопровождали их величеств восторженным приветом до Иверской часовни и в самом Кремле, где толпы народа простояли до поздней ночи, сопровождая его величество и тогда, когда он проехал в Дворянское собрание, где был торжественно принят дворянством и другими сословиями, где его величеству был поднесен стяг с изображением Св. Георгия Победоносца. Минуты торжественные и незабываемые!

Итак война объявлена… Невольно вспоминаешь слова Лермонтова [в] «Валерик»:

«Я думал: жалкий человек.

Чего он хочет!., небо ясно,

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он — зачем?»[72]

Должно быть, снова кому-то тесно на земле, и снова польются потоки крови, чтобы напоить жаждущих и алчущих!

На этот раз вызов бросает несчастная Австрия, вероятно сговорившись с алчной и более хитрой и хищной Германией. В Австрии убит эрцгерцог, будущий император, и Австрия, без всяких доказательств, убеждена, что убийца серб{457}, и на этом основании желает напасть на юную Сербию{458} и стереть ее с лица земли. За советом обращаются к Германии, и там находят давно решенное согласие стать на сторону Австрии и совет воспользоваться как можно скорей таким непреложным случаем напасть на Сербию и ее одним ударом уничтожить, что достижимо именно теперь, так как за Сербию заступится одна Россия, а она, по имеющимся сведениям, не готова к войне. Но вызов брошен, и Россия своей обязанностью, по старой традиции, считает — заступиться за родственную Сербию, и… загорелась война, война мировая, погубившая миллионы людей, разорившая всю Европу и опозорившая себя ужасами и потерями, невиданными и неслыханными в истории. Ужасы войны, в особенности в 20-м столетии, при развитии всех технических усовершенствований, хорошо понимались императором Вильгельмом{459}, главным виновником войны, что видно из следующих слов, заимствуемых мною из его записок: «La guerre est un acte cruel: vaincre, tout est lá. II n’est pas plaisant non plus de tirer avec des canons puissants sur des hommes civilises, de bombarder de belles villes, de vielles cités. Pourtant des deux côtes de la barricade c’est ce qui a été fait pendant la guerre»[73].

В другом месте он даже как будто сожалеет о грустном направлении умов враждующих и говорит: «Je déclare que le Pape, en sa qualité de chef supréme de tous les catholiques et de toutes les églises romaines, devrait tout d’abord s’adresser a ses prêtres, dans tous les pays, pour les exhorter á combattre la haine dont les coeurs sont remplis, cette haine étant l’obstacle le plus sérieux a la préparation de la paix»[74].

Подобные мысли как-то не согласуются с деяниями императора Вильгельма, который, судя по его же «Запискам», давно и постоянно готовился к новой войне и по этой причине неустанно работал над увеличением германского флота и следил за воспитанием и образованием германской молодежи, указывая на необходимость не только поддерживать и укреплять в ней немецкий дух, но и готовить людей и крепких физически.

[L]

В 1915 году Археологическому обществу нашему предстояло празднование своего 50-летнего существования, и потому, оставляя в стороне все наши политические невзгоды и брожения, было решено испросить на то высочайшее разрешение и отпраздновать его память в декабре месяце{460}. Разрешение было получено, и приглашения были разосланы всем ученым обществам России, университетам, ученым и любителям. Исторический же музей, считая себя в родстве и постоянном общении с Обществом, обязанный своим существованием одному и тому же лицу, т. е. моему мужу графу Алексею Сергеевичу Уварову, просил Общество приурочить назначенное торжество к новоустроенной великолепной читальной зале музея, предложение, принятое Обществом с благодарностью. Ко дню торжества, на которое съехалось огромное число ученых со всех концов России, была составлена мною «Историческая записка»{461}, которую предполагалось издать в двух томах: первый — с изложением истории основания Общества, его комиссий и их ученой деятельности, и второй — из биографических сведений о членах Общества с его основания. Но задуманная мною работа оказалась такою обширною, что, несмотря на то что секретари и председатели комиссий приняли на себя труд составления обзора своих отделов, их работа затянулась, и ко дню торжества удалось отпечатать только 2-ой том{462} «Исторической записки»; вся же картина деятельности Общества была изложена мною в торжественном заседании Общества в присутствии председателя Академии наук, приветствовавшего Общество всемилостивыми словами августейшего покровителя Общества государя императора Николая II.

Получены и доложены поздравления, адреса и телеграммы со всех концов Россини [от] многих иностранных учреждений и отдельных лиц. Утром же того дня на Берсеневке, в доме Общества, была отслужена епископом торжественная панихида по скончавшимся: основателе, державным покровителям и членам Общества. Вечером состоялся у меня в доме ужин для всех, желавших почтить Общество своим присутствием.

Заканчивая отчет по Археологическому обществу, считаю долгом сказать несколько слов по одной части деятельности Общества, о которой оно радело с основания Общества и которой посвятила большую часть своей деятельности. Много раз приходилось упоминать о ней на предыдущих страницах, дело это — охрана и защита древних памятников.

Всколзь я упоминала о тех препятствиях и недоразумениях, которые встречало Московское общество при добровольно и безвозмездно принятом на себя деле. При жизни графа, то есть в первую четверть века существования Общества, делом сохранения и забот о памятниках никто не интересовался, несмотря на то что Одесское и Петербургское{463} археологические общества были основаны раньше Московского. Понимая важность принятой на себя Московским археологическим обществом обязанности, император Александр II издал приказание, чтобы ни одно древнее здание не только не уничтожалось, но и не реставрировалось в России без согласия на то Московского общества. Но позднее, уже при царствовании императора Александра III, когда дело сохранения памятников сильно развилось, что придало огромное значение Московскому археологическому обществу, Петербург заволновался, всполошился и стал хлопотать, чтобы дело сохранения было распространено и на Археологическую комиссию, чего Петербург и достиг. Московское же общество продолжало свою работу, и, так как оно за время своего существования стало известно всей России, то к нему продолжали обращаться по всем вопросам сохранения и реставрации памятников. Это не нравилось Петербургу, и его деятели старались тем или иным способом мешать занятиям Московского общества, доказывая, что общество не имеет более права на заведование памятниками и что права эти переведены на Петербург.

Не желая спорить и тягаться с людьми, движимыми не интересом и любовью к памятникам старины, а простым самолюбием, находя также, что Россия так велика, что памятников хватит не только двум учреждениям, а и большему их числу, Московское археологическое общество предложило Петербургу поделить с Москвою Россию и заниматься спокойно тому и другому в тех пределах, которые будут указаны, но… подобное разумное предложение не было принято Петербургом, что и заставило Московское общество, выработав проект разделения России на отдельные округи, повергнуть в 1914 году проект на благоусмотрение его величества государя императора Николая II. Государь рассмотрел наш проект, просил меня приехать в Царское Село для совместного обсуждения вопроса и сказал, что он лично согласен на предложение, но ввиду прав, дарованных им Государственной Думе, он советует Московскому археологическому обществу подать наш проект на обсуждение Думы, которая не может не согласиться на его принятие. Московское археологическое общество исполнило данный ему его величеством совет, но дело от этого не выиграло. Дума имела несколько заседаний с представителями Московского археологического общества, казалось, заинтересовалась вопросом, но его не разрешила; видимо общерусский интерес уступил петербургским проискам и притязаниям, и… дело осталось в том же виде и при той же неразберихе, как и прежде, благодаря нерешительности и безволию «лучших людей России», как, вероятно по ошибке, величали членов Государственной Думы.

[LI]

Таким образом мы продолжали жить и заниматься, но горизонт все более темнел, и грозные тучи все более и более надвигались на Россию: извне — военные неудачи и распространяющиеся нами же самими с революционным направлением известия о нашей неподготовности ни по части вооружения, ни по подвозу необходимого военного материала; внутри — полный развал среди министров, разлад среди командующих, подпольная сильная пропаганда, растлевающая как высшую аристократию, так и среднее сословие с богатым купечеством во главе, пропаганда (как впоследствии доказано), веденная на германское золото и имеющая целью восстановить [народ] против

царствующего дома и существующего порядка, пропаганда, которая, благодаря нашему слабоумию, поверхностности суждения и недостатку любви к родине, грозила страшною опасностью всей стране. Оправдывается, таким образом, давно сделанное замечание французом, проведшим несколько лет в звании посла в Петербурге: «Deux plaies horribles minent la Russie: sa futilité et son infidélité»[75]. Недовольствие всех и вся растет не по дням, а по часам, самые благоразумные качают головой и отвечают вам полусловами; у многих же, в особенности среди третьего элемента, чувствуется какая-то радость и торжественность, не сулящие спокойствия в будущем. Назначается главнокомандующим великий князь Николай Николаевич{464}, и назначение это принято всеми с надеждой на лучший исход войны, но ввиду продолжающихся неудач и распускаемых слухов о падении духа в армии, государь решается в сентябре 1915 года принять главное командование лично, в надежде, что его присутствие вернет войску необходимую уверенность в успех и окончательную победу. Государь объезжает все главнейшие расположения армии, входит во все подробности жизни солдат, везде говорит и почти не покидает главной квартиры, куда уже в октябре перевозят наследника и где посещают его как императрица-мать, так и Александра Федоровна с великими княжнами. Со своей стороны, императрица Александра Федоровна посещает или с государем, или со старшими великими княжнами существующие госпитали и раненых, вызывая к жизни новые учреждения, новые меры к улучшению содержания раненых, приведения в порядок всех записей о них и списков погибших, дабы дать возможность народонаселению не терять связи с выбывшими из строя и получать известия из госпиталей об отправляющихся отпускных на поправку. По этой части особую помощь оказал и вызвал особую благодарность комитет, во главе которого стояла великая княжна Татьяна Николаевна{465}, по имени которой и комитет получил наименование «Татьянинского». Благодаря заботам императрицы Александры Федоровны устраиваются в городах склады для сбора пожертвований и заготовки и отправки белья и теплых вещей для армии. Пожертвования приносились всеми, богатыми и бедными, деньгами, бельем (масса крестьянского домотканного холста), теплою одеждою, шерстяными чулками, рукавицами, валяными сапогами и пр. и пр.

Спасая тогда еще дружественную к нам Францию и отвлекая от Парижа надвигающегося неприятеля, мы вторгаемся в Восточную Пруссию, но вскоре принуждены отступить под напором более многочисленного неприятеля, который шаг за шагом занимает наши села и города. Более стойко держимся на юге, в Галиции, которую очищаем от австрийцев, и занимаем все проходы на Карпатах, где держимся, однако же, только до тех пор, пока германцы не перебросили в помощь австрийцам часть своей армии.

Все эти неудачи в руку недовольным: враждебный элемент все сильнее поднимает голос; оставляя пока в покое государя императора, за которым стоит народ, темные силы возбуждают народонаселение против императрицы Александры Федоровны, напоминая, что она немка (как будто все наши императрицы не были того же происхождения), и допуская даже, не на чем не основанное подозрение, что она продала Россию и что вся война вызвана по соглашению с германским императором. Созывается съезд всех земств для обсуждения вопросов, поднятых по внутреннему управлению, а в марте того же года государь, желая еще более приблизиться к народу, решается созвать Государственную Думу и услышать мнение лучших сынов России «в честности, лояльности и любви к родине которых он не сомневается».

В июле 1917 года Дума приступает к занятиям, а 22 февраля 1917 г.[76] государь посещает Таврический дворец{466} и призывает членов Думы забыть все несогласия, все партийные расчеты и соединиться в одно целое на пользу и защиту Родины в переживаемое критическое время и преследовать единую цель — победу над сильным и коварным врагом. На посещение Думы государем возлагалось много надежд; рассчитывали, что его величество немедленно после ее посещения приступит к реформам, давно ожидаемым и проповедываемым Думою, но государь, видимо, был другого мнения и боялся перемен в то время, когда враг все решительнее и решительнее надвигался и занимал наши западные губернии.

Успокоенный своим посещением Думы и доверяя благоразумию ее членов, государь считал своей обязанностью вернуться снова в Могилев, где находилась царская ставка, а в Петербурге после его отъезда немедленно же вспыхнули уличные беспорядки. Министры, не бывшие на высоте своего достоинства, не сумели вовремя их пресечь, и 13-го марта почти весь город оказался в руках повстанцев; Дума же поспешила приступить к образованию Временного правительства. Грозные известия долетели до Могилева; скрывать их более от государя нельзя было, и пришлось доложить ему всю правду. Генерал Алексеев{467} с некоторыми лицами из свиты государя просили его величество немедленно согласиться на требуемые перемены, на что государь не согласился и [по] спешил вернуться в Царское Село, но в Малой Вишере его не пропустили, и государь направился в Псков, где находилась главная квартира ген. Рузского{468}, командующего северной армией. Здесь получилось по телефону известие о предательстве Думы.

Окруженный со всех сторон изменой и, вероятно, теряясь среди людей, его окружающих и ему изменивших (государь в своем дневнике пишет: «вокруг измена, трусость и обман»), Государь 15-го марта 1917 года отрекается от престола в пользу брата Михаила{469}.

Акт отречения вполне обрисовывает личность несчастного государя, любившего и доверявшего народу русскому, но слишком мягкого, честного и благородного, чтобы распутываться в придворных интригах и пресекать в корне вражьи интриги и давно ведущуюся против царя и отечества подпольную пропаганду. Любовно и достойно отрекается он от престола предков, благославляя брата управлять страной с помощью представителей от всего народонаселения. Отрекается он с целью спасти дорогую его сердцу Россию, а это его отречение и погубило его, ибо те, которые мнили его заместить и тем самым составить счастье и благополучие России, своею неспособностью, неподготовленностью и самомнением загубили ее на многие, многие годы. Страшно подумать о тех сердечных мучениях, которые должен был переживать несчастный государь, видя все то, что творилось по всему пространству истинно любимой им родины.

Отказавшись от престола, государь 16-го уехал обратно в Могилев, чтобы проститься с любимым им войском; там принимал приехавшую императрицу-мать и остался там до 21-го, когда Временное правительство прислало в Могилев объявить государю, что он арестован и должен быть возвращен в Царское Село, куда и прибыл 22-го.

За время отсутствия государя и всей происшедшей трагедии государыня переживала немало мучительных дней и ночей, одна, с детьми, заболевшими корью, которая приняла особо тяжелую форму касательно и без того страждущего цесаревича{470}. Страдала она и в ожидании супруга, о котором имела сведения редкие и часто противоречивые, страдала и потому, что известия из Петербурга не были утешительны и что до Царского Села и самого дворца{471} доходили стрельба, крики и гвалт расходившейся толпы и даже все более опьяневших от свободы солдат, матросов и всех подонков столицы. Государь возвратился, и кто опишет то, что пережила державная чета при свиданьи и дальнейших пережитых ими днях — сперва в Александровском Царскосельском дворце с 22 марта до августа, в Тобольске с августа 1917 года по 25 апреля 1918 года, и наконец в Екатеринбурге с 22 мая по 16–17 июля, в ночь мученической кончины несчастной царской семьи.

Как относиться ко всем этим ужасам, кого винить, чего ожидать… Думаю, что мы все виноваты, что вся Россия ответственна за невинно перенесенные муки несчастной царской семьи и что день ее мученической кончины, то есть 16–17 июля, должен быть ежегодно отмечен как церковью, так и всем населением, особым настроением, особыми церковными службами, особой великой народной скорбью.

Скорбь эта невольно увеличивается тем обстоятельством, что вскоре по убиении их величеств та же участь выпала и на долю великой княгини Елизаветы Федоровны, которую вся Москва считала святой и жизнь которой протекала в молитве, добрых делах и помощи, оказываемой ею беднейшим слоям народонаселения. Увезли ее высочество из Москвы в июле 1918 года.

Продолжая следить за деятельностью самозваных выразителей воли народной, описывать безобразия, творимые во имя свободы и благоденствия народных масс, которыми драпировались все искатели приключений, восходящие и нисходящие во власти с падения царской власти до сего времени, я не стану. На это найдутся другие силы, другие охотники: иные — для общего порицания всего благого и старания свалить всю грязь и мерзость на это былое, сумевшее, однако, собрать великую и страшную для всей Европы Россию; иные — для своего оправдания; другие — для своего общего восхваления; многие — в надежде разобраться в том страшном психозе, который охватил несчастную Россию и начинает затуманивать всю Европу и, наконец, остальные, которые возьмутся писать о революции в России, как бы они писали о Китае или Бразилии — не страдая ни над разрухой страны, ни над горем родного народа, ни над повсеместным падением нравственности, ни над разорением страны и повальным уничтожением всех сокровищ и устоев, собранных и сохраненных веками на пространстве нашего обширного отечества, писать, как они доселе преподавали и воспевали французскую революцию, т. е. с целью растления молодых умов и в надежде продолжать таким образом свое темное позорное дело.

В 1917 году, когда разбойники под видом «Временного правительства» подняли руки на петербургские дворцы и приступили к разгрому всех сохраняемых сокровищ и коллекций, я обратилась к Головину{472}, заведующему, якобы, охраной дворцового имущества, и просила его спасти для будущей истории России те коллекции и документы, которые должны находиться в царских и великокняжеских дворцах самой столицы и окружающих ее местностей, указывая на необходимость собрать все эти драгоценности в петербургский Зимний дворец и обратить его таким образом в большой Национальный музей. Головин выразил готовность этого достигнуть и даже обещал сохранить в целости и личные архивы, которые были найдены во всех поименованных дворцах. Но эти обещания не имели последствий, и мы весьма скоро узнали, что дворец великого князя Михаила Николаевича разграблен, и, вероятно, знатоками и любителями искусств, так как из этого дворца похищены известная и драгоценная коллекция миниатюр, составленная великим князем Николаем Михайловичем{473}, и коллекция монет Георгия Михайловича{474}. Выкрадено также древнее серебро из дворца великого князя Александра Михайловича{475}, а из Аничкова дворца{476} императрицы Марии Федоровны — вся мебель, все вещи, не исключая, вероятно, библиотеки и личного архива императрицы — все вывезено во время дождливой погоды, весьма спешно, в открытых телегах и без всякой предосторожности.

Подобное, в высшей степени некультурное отношение людей, считающихся образованными и причисляющих себя к представителям высшей интеллигенции, к предметам искусств и старины русской заставило нас задуматься над той опасностью, которой подвергаются библиотеки, музеи и обстановка наших деревенских домов, окруженных обыкновенно многочисленными селами и деревнями, население которых не могло не позаимствовать от примера, даваемого ему в столице и городах Временным правительством, и, вероятно, даже подстрекаемых на безобразия последователями и членами того же правительства. Ввиду этого мы с детьми немедленно уехали в Поречье и принялись там за упаковку и отправку в Москву сперва семейного архива, рукописной библиотеки мужа (3000 томов), дополнительных к ним экземпляров (200 т.), приобретенных после его кончины, музея русских древностей и части мраморов{477}, между которыми в особенности хотелось спасти древний римский саркофаг{478}, известный многим любителям древностей заграницей. Упаковали кроме того разные предметы из обстановки, дорогие по семейным воспоминаниям, семейные портреты и большую часть картин. Особую трудность представила упаковка саркофага и поднятия его с занимаемого им места в центре всего дома. Выписали ради всего этого особого мастера из Москвы, и с большой трудностью сдвинули его с места, перевезли его по особо подставленным балкам по окружающим его комнатам, спустили с парадной лестницы и поставили внизу у входа, чтобы облегчить его окончательный вывоз из дома. Но, к несчастью, все эти хлопоты разбились о своеволие рабочих, выписанных из Москвы с автобусом, на котором предполагалось перевезти саркофаг прямо до Москвы, или по крайней мере до Можайска, где его могли погрузить на железную дорогу. Ящики с библиотекой и музейными древностями были за четыре раза благополучно довезены до Москвы, а везти саркофаг рабочие отказались наотрез; хлопотали и спорили несколько месяцев, но, несмотря на строгие приказания из Москвы якобы от людей, стоящих во главе управления, свободные граждане Государства Российского настояли на своей воле, и саркофаг остался в передней порецкого дома. Что стало с ним с тех пор — нам неизвестно.

Покидая Поречье, вероятно навеки, я провела последний вечер пред камином кабинета мужа, сжигая все семейные письма, которые носила со дня моей помолвки с мужем; его письма и записки, письма и наставления моей матери во время первой моей с ней разлуки после свадьбы, позднейшие ее письма, письма детей и добрых знакомых и родных. Жгла и плакала, но, судя по тому, что произошло на Руси, думаю, что поступила разумно.

Покинули мы Москву в октябре 1917 года, в те несчастные дни, когда бомбардировали Кремль и брали генерал-губернаторский дом. Наш дом имел несчастье находиться в Леонтьевском переулке, почти на задах генерал-губернаторского дома, и привлекал слишком сильно внимание осаждающих, что заставило нас перебраться в одну из квартир нашего Чернышевского особняка{479}, но и там не было покоя: снаряды летали вокруг нас, гром выстрелов слышался даже и ночью, и кроме того, несколько раз в сутки нас посещали банды большевиков, уверяя, что мы стреляем из окон и с крыши, осматривая у нас все, начиная с кроватей и кончая иконами и чемоданами. Жить в этом аду было невозможно, и мы, сговорившись с сыновьями и знакомыми, с трудом и за очень большую цену добыли билеты в Крым и доехали в большой тесноте и большую часть поездки в переполненных вагонах 3-го класса до Ессентуков. Там остановились на первых порах у знакомых, а позднее устроились в отдельном, но невзрачном, домике местного жителя-казака, расположенном среди запущенного фруктового сада, где получили разрешение отмежеваться плетнем и устроить довольно просторный огород, в котором развели разную огородную зелень, до цветной капусты включительно. Огород удался, и до поздней осени мы питались его плодами; содержали мы его настолько в чистоте и порядке, что хозяева наши им заинтересовались, пробовали и сами засадить ближайшее к нам пространство, но, не имея на то [ни] терпенья, ни понимания, ничего путного не сделали и приводили только своих знакомых на наш участок показывать нашу работу и удачу.

Кроме нашего дома владельцу принадлежал другой дом, больших размеров, чем наш, более изящной архитектуры, выходящий на улицу и заслоняющий собою наш маленький домик. Верхний этаж этого дома состоял из двух отдельных квартир и был занят нашими знакомыми; нижний же этаж занимала семья хозяев, состоящая из родителей, трех взрослых сыновей и взрослой дочери. По обеим сторонам усадьбы располагались дома жителей Ессентуков, которые частью занимались также беженцами, как мы. Ессентуки, несмотря на позднее время (ноябрь), был вообще заполнен приезжими, частью петербургскими, частью московскими, но наша улица и наш домик находились на отлете и не принадлежали к парадной и элегантной части города. Между ними и нами имелось пустопорожнее пространство с садом, принадлежащим железнодорожному вокзалу, и далее улица и площадь, имеющая с одной стороны красиво отстроенные здания больницы Красного Креста, а с другой — также красивое здание церкви, которая составляла наше утешение, благодаря хорошему причту и в особенности служению священника отца Иоанна Михайловича Кормилина, который своими молитвами и проповедями утешал, поддерживал нас в те скорбные дни, которые в то время переживались.

Первые дни нашего пребывания в Ессентуках прошли довольно тихо, много говорили о возможности появления большевиков, но вместе с тем жилось довольно привольно: посещали друг друга, молодежь веселилась, состоялись даже бракосочетания, и если бы не страсти, переживаемые журналами, то возможно было иногда забываться и с удовольствием пользоваться солнечными осенними днями. Но… мало-помалу наступают более грустные дни: большевики занимают Пятигорск, Кисловодск и продвигаются к нам. Сперва появляются отдельные отряды или, скорей, банды, если не чисто большевистские, то по крайней мере носящие их название, и [пользуются] этой кличкой и вооружением, чтобы появляться в квартиры и требовать и отбирать, якобы для раненых, матрацы, подушки, одеяла, простыни и пр. Банды эти появляются и исчезают, заменяясь несколько раз отрядами Шкуро{480}, которые стараются нас успокоить, уверяя, что отстоят Северный Кавказ, но в эти обещания трудно было верить, так как нашим утешителям приходится у нас же на глазах исчезать при появлении большевиков. Начинаются аресты; берут на первых порах всех тех, которые служили при царском режиме, но стараются забирать и всех тех, которые носят более или менее громкие фамилии. Охотятся за моими сыновьями, за Оболенским{481} и Голицыным{482}, которые, как первый, перешел с более отдаленной дачи с семьей к нам, или, как второй, то ночевал у нас с дочерью, то отсутствовал. Берутся за хитрости и, надеясь, вероятно, что на ночь наши жильцы возвращаются, остаются у нас ночевать — офицер и 4 солдата, что, разумеется, не располагает нас ко сну. Подобные выходки не дают покоя и самим нападающим, которые спешат рано утром исчезнуть… Мы же стараемся соединиться между собой как можно плотнее и переводим к себе из ближайшей дачи внучку Оболенскую с семьей.

Но были и более тяжелые дни: залетела раз к нам более развитая большевистская партия и, заметив, вероятно, в первом помещении дверь на чердак, приказала солдатам ее отодвинуть, влезть туда и выкинуть вниз все корзины и сундуки, все перевернули, забрали все ценное и между прочим московский паспорт, который потом, впопыхах, забыли у нас на столе. В другой раз та же партия забралась к нам уже под вечер и, угрожая смертью и бомбами, требовала от нас денег, которых у нас не было, сорвали с нас золотые цепи, часы, брелоки и, услышав шум, мгновенно исчезли в темноте. Еще новый осмотр оканчивается арестом С. Оболенского. Продержав его три дня, его отпускают, после чего он немедленно отправляется в армию, но, задержавшись в Баталпашинске, заболевает сыпным тифом. Узнав о его болезни, жена его поднимается и отправляется к нему с ребенком, прислугой и всем своим скарбом.

Подобные терзания заставили нас с соседями образовать между собой защитную охранную команду, которая могла бы быть всем нам полезна, если бы у нас умели что-либо сделать серьезно. Команда образовалась, оказалась многочисленной, но принесла мало пользы, ибо всюду опаздывала.

Выше упоминала о пустопорожнем пространстве, находящемся перед большим домом нашего хозяина. Пространство это постоянно занималось проходящими или прибывающими бандами того или другого порядка, т. е. то сподвижниками Шкуро, то большевиками. Тут они располагались табором: разводили костры, резали захваченных по соседству баранов, до тонкорунных включительно, жарили и варили, выбрасывая по сторонам ненужные им кровавые кожи закланных животных (которые ночью подбирались и увозились местными жителями), бранились, ссорились и, развернув награбленные узлы, делили между собой добычу.

Известия становились все грознее и грознее, и сыновья стали упрашивать нас бросить Ессентуки и переехать в Майкоп; мы стали укладываться и, собравшись, воспользовались вагоном Красного Креста, который отправлялся в Майкоп под руководством сына Игоря, и благополучно, несмотря на отвратительную сырую погоду, добрались 7-го февраля до Майкопа, где с большим трудом только через несколько дней (1919 г.) получили одну большую комнату в доме местного жителя крестьянина Афанасия Заболотного с обещанием в конце марта сдать весь дом, который пока занят женой землемера. Нечего было делать, пришлось купить кровати и устроиться нам шестерым в одной комнате.

Майкоп оказался большим городом (40 000 жителей), хорошо обстроенным, с некоторой частью домов в европейском вкусе, с гостиницами, ресторанами, двумя маленькими музеями, женской восьмиклассной гимназией, Учительским институтом, реальным училищем, двумя смешанными гимназиями, несколькими высшими народными и множеством народных училищ. Город построен на правом высоком берегу р. Белой, заросшем старыми деревьями, с прелестным видом на противоположный берег и на бурливую и полноводную речку. За недостатком вообще зелени в городе, лесистый берег реки превратился в городской сад, за уходом которого, однако же, жители нисколько не хлопочут, несмотря на то что в праздничные дни все население проводит там все свободное время. Жители города большею частью казаки, все народ серый, грубый и некультурный, они самодовольны, богаты и не требовательны в своих духовных нуждах, презирают иногородних, очень высокого мнения сами о себе, никем и ничем не интересуются, и остальной мир (и с ним Россия) для них не существует. Когда же молодежь вырывается на волю и соприкасается с другими людьми (как например, во время войны), то, возвратясь на родину, они приносят домой следы такой испорченности, что старики от них сторонятся и отзываются о них с презрением. Грубость этой молодежи так бьет в глаза, что о ней с удивлением говорит заезжий народ. Нельзя не жалеть об этой разнузданности в особенности потому, что Майкоп — один из главных пунктов Кубанской области, где по делам службы собираются и представители горских жителей, которые, задерживаясь в городе, невольно попадают в общество местной богатой интеллигенции, приучаются играть в карты, пьянствовать и пр. Дело дошло до того, что старики-черкесы образовали общество с целью спасти мусульман «от христианского разврата».

Богатство и довольство местных жителей подтверждается красотой и благолепием кубанских станиц. Все они великолепно распланированы, хорошо обстроены, многолюдны, каждый дом имеет двор, огород и фруктовый сад; на главной площади возвышается храм Божий, один обязательно, но встречаются и два, и три. По соседству от храма — усадьба священника и больших размеров постройки для правления, народной школы, которых также бывает несколько, и общественных квартир, где путешествующий или едущий по службе может всегда рассчитывать на чистую и теплую комнату и необходимую пищу. Из посещенных нами станиц лучшие квартиры оказались в Абадзевской, Каменомостной, Даховской и, в особенности, в Севастопольской станицах. Имеется, однако же, один минус во всем этом благополучии — отсутствие всякой докторской помощи, нет ни докторов, ни фельдшеров, ни аптек, ни больниц, кроме одной, для всего округа — в самом Майкопе.

Ввиду все сгущающихся красок на нашем небосклоне мы, предполагая остаться в Майкопе довольно долгое время и нуждаясь в средствах, решили заняться по возможности педагогическою деятельностью. Уроки по иностранным языкам нашлись весьма скоро для всех нас: требовали их и ученицы разных заведений, и совершенно взрослые люди, и младенцы, которых необходимо было подготовить к поступлению в то или другое заведение; так например, я давала уроки директору банка, директору одного из музеев и 8-милетнему сыну одного из местных докторов. Работали все очень усердно и дружно, одни — принимая учеников у себя дома, другие — ходя по урокам. Нос летом картина изменилась, и мы как-то вдруг рассыпались в разные стороны. Первая — гувернантка моей внучки получила от французского консула извещение, что его правительство снаряжает в Новороссийске пароход, который обязан бесплатно принять всех французских подданных, которые пожелают вернуться на родину, чем она, разумеется, воспользовалась, наспех уложилась и уехала. Вторая — бывшая ее воспитанница, моя внучка (21 года), стала скучать без нее, тем более, что она не чувствовала особенного удовольствия в преподавании и, несмотря на множество уроков и весьма дружелюбные отношения к своим ученицам, мечтала о более интересной деятельности, и мне пришлось согласиться на отъезд ее в Салоники, где ей предполагалось место секретаря и переводчицы в Осваге{483}, который предполагалось там открыть, начальника которого мы знали по Ессентукам и семейство которого весьма дружелюбно относилось к ней. Горько было расставаться с девушкой, выросшей у меня в семье, но, понимая, что положение наше не скоро изменится к лучшему и что молодому созданию необходим свет и деятельность более живая, чем то, что нас окружало в Майкопе, я ее отпустила скрепя сердце в надежде на Господа, защитника и помощника сирот и молодежи. Отъезжающие благополучно добрались до Салоник, открыли там деятельность Освага, но он, в силу нарождающихся новых обстоятельств, через несколько месяцев был закрыт, но внучка имела счастье перейти переводчицей в госпиталь, содержимый в Салониках англичанами, и попала в общество живое и деятельное, которое еще более подходило к ее вкусам и годам. Итак, мы остались в Майкопе вчетвером, познакомились с некоторыми местными обывателями и тесно сошлись с одной моей племянницей — Бибиковой и ее мужем, которого до сих пор мы не знали и который попал в Майкоп по делам службы. Но к концу лета пришлось расстаться и с дочерью Екатериной, которую просил ген. Деникин{484} осмотреть детские колонии, устроенные на юге России и о которых получались в его штабе разноречивые сведения. Она, приняв приглашение, проработала над этим делом в Ростове, Полтаве, Харькове и наконец попала в Новочеркасск в те тяжелые времена, когда приходилось покидать местность под натиском большевиков и вывозить из Харькова Женский институт, с которым она и достигла Новочеркасска. В Екатеринодар попала при помощи англичан и две недели подыскивала возможность добраться до нас, и в минуты, когда она потеряла всякую надежду на это, ей помог знакомый местный инженер, и мы имели счастье свидеться с ней под самый Новый год.

В Майкопе мы сошлись с семьями местных врачей: Соловьева, Слепухина и Шапошникова, с некоторыми местными землевладельцами, которые помогли нам познакомиться с городом, его окрестностями и всем складом местной жизни. Познакомились также с директором обоих майкопских музеев, Павлом Кондратьевичем Перепелициным, простым, добрым, честным тружеником, который, вероятно, не получил высшего образования, но влюблен в свое дело и всю свою жизнь отдает своим весьма бедно обставленным музеям в надежде, что невзрачная их обстановка привлечет наконец внимание начальства и настанет пора, когда эти музеи принесут пользу населению и его развитию. Хотел бы он учиться, читать по устройству близких ему по сердцу музеев, знакомиться с тем, что делается для них в северной России и остальной Европе, выучиться иностранным языкам, но… все это недоступно в таком некультурном центре, как Майкоп, и все его пожелания окончились моими уроками французского языка, за которые взялись настолько поздно, что [это] не привело к большому результату, тем более что Перепелицын оказался совершенно больным человеком и не мог выходить при наступавшей сырой, холодной осени.

Интересно, при каких условиях я встретилась с Никитой Георгиевичем Шапошниковым, который впоследствии помог мне объездить окружающую нас местность. Мне понадобились очки, и я отправилась к нему как к единственному в городе глазному врачу. Вхожу в тесную приемную комнату, заполненную простым народом, и узнав, что доктор принимает в соседней комнате и что он принимает по очереди, я скромно усаживаюсь на место, уступленное мне молодым казаком. Чрез некоторое время отворяется дверь и доктор выпускает женщину, которой перевязал глаз; увидав меня, он пригласил меня войти к себе, сказав присутствующим, что должен сперва заняться мною. В его еще более тесной комнате, чем приемная, мы уселись ближе к окну и доктор, внимательно взглядываясь в меня, стал расспрашивать о моих глазах и давать, по обыкновению, читать разные шрифты, развешенные по стенам комнаты. Когда же дошло время ему узнать и записать мою фамилию и я назвалась, он бросился ко мне, стал целовать мои руки и с восхищением заявил, что он меня узнал с первой минуты моего появления, но так далек был от мысли увидать меня в Майкопе, что не смел даже думать меня назвать. Оказалось, что он бывший студент Московского университета, несколько лет подряд посещавший заседания Московского археологического общества и имевший потому возможность проследить мои доклады о поездках на Кавказ и мою деятельность как председателя общества. Тут же он заявил, что мне необходимо заняться и Майкопом и что он к моим услугам и все сделает, чтобы облегчить мне знакомство с краем. Мы стали видеться с ним очень часто, изучали карты окружающей нас местности, познакомились с семьей его и весьма часто засиживались в саду у его матери и жены или в кабинете его брата Христофора Георгиевича, знатока по зоологии, имеющего по своей части богатую библиотеку и коллекцию бабочек как местных (некоторые из них найдены им лично и благодаря [ему] стали известны и в Европе), так и из остальных стран света. Меня в особенности заинтересовала огромная бабочка из Китая, роспись которой (желто-коричневого цвета с узко-голубой полоской в вершине остроконечных крыльев) послужила, вероятно, основой оригинальной росписи китайских материй, занавесей, даже разных предметов роскоши и пр. Вся семья Шапошниковых отличалась особою приветливостью и любезностью ко всем нам и обворожила моих внуков, которые провели некоторое время в Майкопе с нами и были приняты в этой семье как родные и проводили целые дни в кабинете Христофора Георгиевича, слушая его объяснения, знакомясь с его библиотекой и коллекциями и посещая с ним живописные берега р. Белой.

Благодаря Никите Георгиевичу нам выдано было разрешение пользоваться обывательскими лошадьми[77], что и дозволило нам объездить и ознакомиться с местностью, окружающею Майкоп. Таким образом мы посетили станицы: Тульскую, Абадзехскую, Каменомостную, Даховскую, Севастопольскую и Ханскую.

Тульская станица расположена в 12 верстах от Майкопа, в широкой долине на правой стороне р. Белой. В долине масса курганов разных форм и величины, берега же речки, большею частью отвесные, состоят из разных пород глин, среди которых — голубая ценится высоко по доброкачеству своему как материал для труб. В былые времена вся эта местность была заселена абадзехами{485}, которые, по покорении Кавказа, частью ушли в Турцию, а оставшиеся переведены в долину р. Барс, притока Лабы. Влево от дороги и станицы поднимается горный лесистый кряж, который крепко замыкает с этой стороны долину, возвышаясь в некоторых местах куполообразно над остальным кряжем. Одна из таких возвышенностей входит в состав Маховецкого лесничества, хотя известна на картах под названием «Перепелихи», но прозвана народом «Золотой курган» на основании тех богатейших находок, которые в 1900–1908 были случайно найдены на этой возвышенности, обогатили окружных жителей и, вероятно, навсегда пропали для науки и местной истории. Рассказывают, что находили там массу золота и других драгоценностей, которые были, вероятно, сплавлены или проданы каким-нибудь проходимцам. Существует, однако же, слух, что часть этих находок была отобрана полицией и переслана в Петербург в Археологическую комиссию, где и надо будет, по возвращении на родину, постараться разыскать их совместно с находками Н.И. Веселовского{486}, производившего в этом округе раскопки в 1897 году.

Подъем на Перепелиху оказался очень высоким и весьма трудным для лошадей, так что пришлось часть дороги пройти пешком. Сам же курган в теперешнем состоянии не поддается ни описанию, ни обмеру, ни возможности составления понятия о том, каков он был в старину, каким образом располагались могилы, из какого материала они составлялись и пр. Пред вами груды камней, зияющие, неглубокие дыры, очень близко одна от другой; одним словом, хаос, не представляющий возможности составить себе какое-либо понятие о местности и, тем более, о самом могильнике. Одно несомненно, что вся местность перерыта усердно и воровски, с единственной целью добыть как можно скорей то, что таила земля веками и что было бы так интересно сохранить для истории края. Затрудняются исследования и потому, что вся местность ныне заросла лесом, настолько мелким, что его нельзя считать за свидетеля описанных могил, которые, по всей вероятности, были заложены на Перепелихе в то время, когда курган этот был чист от лесной заросли.

Между Тульской станицей и Каменомостной по долине много курганов разной величины; замечается особенность в их расположении: стоят по три больших кургана, как будто составляя что-то отдельное от остальных, и при одном из них — два маленьких. Встречаются также нередко кучи камней; сперва мы сочли их случайностью, но, разобрав несколько из них, пришли к заключению, что они представляют остатки разграбленных и разбитых грабителями каменных могил или, вернее, малого размера дольменов, на передней доске которых почти везде находились следы того круглого отверстия, которое составляет особую черту этого рода памятников. Большая часть этих уничтоженных могил-дольменов находится между первым и вторым ручьем, называемым Коджохами. В этой же местности, на противоположной стороне от дороги, в лесной гуще несколько (досчитывается до 50) больших дольменов, уничтожение которых, к несчастью, продолжается. Нельзя не заметить, что в описываемой части ущелья разграбленных курганов еще более, чем в первой части его, пройденной нами в первый день поездки.

Встречаются курганы разрытые и более умело и более внимательно — это, вероятно, остатки работ Н.И. Веселовского в 1897 г.

Станицу Каменомостную следует посетить ради реки Белой, которая прорывает в этом месте каменную преграду, находящуюся на ее пути: полная, многоводная, она простым натиском пробивает кряж тремя потоками и мчится далее, прокладывая себе дорогу в глубоком, тесном, лесистом ущелье. Вообще все ущелье между Каменомостной и станицей Даховской представляет величественную картину, полную красоты и поэзии: стены кряжа покрыты мхами и мелким папортником (с которым знакомы мы только в оранжереях); каменные стены, обрамляющие картину, играют и переливаются на солнце разноцветными тонами; по сторонам — мелкие зеленые полянки и развесистые деревья, и над всем этим — синее, блестящее небо юга.

При станице Каменомостной усердно охраняются 30 старых грушевых (высокого достоинства) дерев, с которых казаки берут ветви для прививки к деревьям своих садов. За последнее время в соседних юртах[78] напали на следы разных руд, серного колчедана и каменного угля.

Мечтали мы о раскопках, но мечты эти не осуществились за невозможностью найти рабочих. Собралась наконец группа любителей (Николай Георгиевич Шапошников и его знакомые-учителя, любители и один казак), отыскали нетронутый маленький курган, нашли в нем могилу, обложенную кусками местного мелового камня, и прикрытый плитою из того же материала костяк, в сидячем положении, череп короткоголовый, малых размеров, черепки и плоское днище сосуда довольно грубого дела и несколько мелких бронзовых предметов: мелкие спиральки, 4 бусины и 2 привески-серьги с загнутыми в обе стороны плоскими лопастями, подобные тем, которые часто находили в Крыму в каменных ящиках.

В некотором отдалении от раскопанного кургана, на запад, сохранился хороших размеров дольмен, который с первого взгляда показался нам в совершенном порядке, так что я снова возмечтала взойти в него первою и иметь таким образом возможность увидать нетронутую его внутренность и тем самым решить вопрос о том, какое употребление имели эти постройки для тех, которые их воздвигали; но, очистив верхнюю плиту от покрывавшей ее толстой покрышки сухих листьев, мы нашли в покрышке проделанное отверстие, в которое легко влезли и нашли внутренность дольмена совершенно пустой и на передней стене — привычное для подобных построек круглое отверстие, которое в осматриваемом экземпляре расположено слишком низко, т. е. на самом полу дольмена. Впоследствии узнала, что дольмен этот служит пастухам-подросткам убежищем во время гроз и дождей. Дольмен этот стоит в самом центре каменистого возвышения, которое одного типа с теми каменными кучами, о которых упоминалось выше; форма кучи расплывчатая, как бы сглаженная по всей поверхности и имеет в диаметре 26 аршин; по краям ее сохранились пни весьма внушительных размеров, что позволяет [сделать] предположение, что он еще недавно находился среди леса, что и сохранило его существование от людских взоров. Высказанное мною мнение нашло подтверждение в замечании Николая Георгиевича Шапошникова, что он не посещал эту местность всего 8 лет и теперь не узнает ее, так как она до того была покрыта густым лесом, а ныне обращена, как мы видим, в широкую долину, запаханную и засеянную.

Нельзя не пожалеть [о] той неряшливости, с которой относятся здесь к лесному богатству края: лес уничтожается, якобы, по малоземелью и необходимости прибавки земли под посевы. Может быть необходимость эта и существует, но во всяком случае нельзя допускать в этом деле того беспорядка, который существует ныне. Рубят и корчуют повсеместно, даже по откосам рек; рубят и валят столетние деревья, выбирают те части, которые необходимы для постройки жилищ и сараев, а верхушки и сучья валят тут же и засоряют ими огромные пространства и луговины, как будто не подозревая, что все это лучший материал для лесных пожаров, на которые жалуются так часто на Кавказе. Никто, кажется, не обращает на это внимание; сами же казаки на деланные им замечания только пожимают плечами и презрительно отвечают: «и без этой дряни дров у нас много».

Ущелье между Каменомостной и Даховской станицами принадлежит, несомненно, к красивейшим местностям нашего дивного Кавказа. Приближаясь к Даховской, ущелье расширяется; скалы по обеим сторонам раздвигаются; река течет тихо и спокойно среди зеленого луга, и пред нашими глазами открывается вид на красиво раскинувшуюся среди зелени станицу, расположенную при впадении в реку Белую речки Дахи. Зеленые горы, чисто убранные лужайки с редкими старыми великолепными дубами, грушевыми и яблочными деревьями, синее безоблачное небо и теплое солнце напоминают Тироль, но в более обширных размерах. Сама станица очень маленькая по сравнению с вышеупомянутыми и совершенно другого с ними типа: это не станица с правильно разбитыми улицами, как остальные, а скорей малорусская деревня, с мазанками о двух окнах и с соломеными крышами, стоящими отдельно одна от другой на разных холмах, пригорках и лужайках. Выше на площадке — церковь, правление и обширное здание школы, которую показала мне во всех подробностях приветливая учительница.[79]

Указатель имен

А

Абрамович 177

Август Гай Юлий Цезарь Октавиан 48, 109, 219

Авенариус Николай Петрович 139, 259

Аврамий 39

Айналов Дмитрий Власьевич 140, 178, 179, 191, 260

Аквинский Фома 47, 219

Алабин Петр Владимирович 117, 248

Александр I Павлович Романов 122

Александр II Николаевич Романов 29, 31, 76, 101, 103, 104, 115, 126, 127, 143, 171, 194, 213, 214

Александр III Александрович Романов 35, 103, 127, 131, 143, 158, 170, 171, 174, 194, 215

Александра Федоровна, императрица 31, 32, 102, 146, 196, 197, 214, 227

Александров Павел Константинович 21, 212

Александрова Александра Павловна 31, 213

Алексеев Михаил Васильевич 197, 279, 283

Алексеева Настасья Филипповна 98-100

Алексеев Николай Александрович 14, 144, 145, 263

Альбовский Е. 179

Алякрицкий Н. И. 179

Амфилохий 114, 140, 244, 259

Аненков Михаил Николаевич 140, 142

Аникеева 83

Антонович Владимир Бонифатьевич 102, 110, 111, 114, 118, 119, 124, 169, 175, 191, 228

Анучин Д. Н. 8, 13, 169, 191, 279

Анчибадзе Мурзакан 136

Апраксина (см. Щербатова) Софья Александровна 132

Арий 109, 239

Аристов Николай Яковлевич 114, 245

Армашевский 177

Артлебен Николай Андреевич 107, 233, 237

Аспелин Иоганн Рейнгольд 140, 260

Афанасьев Александр Николаевич 102, 228

Афанасьев-Чужбинский Александр Степанович 107, 236

Б

Багалей Дмитрий Иванович 139, 173, 177, 178, 187, 191, 259, 273

Бай Жозеф (Иосиф Августович) де 170, 271

Байерн Фридрих Самуилович 118, 124, 126, 250, 252

Бакрадзе Дмитрий Захарьевич 126, 252

Барсов Елпидифор Васильевич 133, 257

Бартоломе 82, 83

Безсонов (Бессонов) Петр Алексеевич 107, 238

Беленький Т. И. 126

Белый А. 78

Бельский Григорий Лукьянович (см. Скуратов Малюта) 231

Беляшевский Николай Федотович 175, 177, 272

Бендой Елизавета Даниловна 26

Бережков Михаил Николаевич 169, 271

Березников 78

Берзин 173

Бернштам Вильям Людвигович 126, 252

Бестужев-Рюмин Константин Николаевич 107, 191, 235

Бецценбергер Адальберт 173, 272

Биленштейн Август 169, 173, 270

Бобринский Алексей Александрович 163, 175, 177, 269

Богданов Анатолий Петрович 110, 241

Бок В. Ю. 140

Бонапарт Жозеф-Шарль-Поль 62, 222

Бонна Сфорца (Bonna Sforza) 51, 220

Бортов Яков 75

Боткин Д. П. 246

Бочаров Николай Петрович 107, 238

Бранденбург Николай Ефимович 177, 273

Бруйнингк Герман Августович 173, 272

Бруни Ф.Н. 127

Будилович Антон Семенович 171, 272

Буслаев Федор Иванович 9, 11, 30, 31 107, 213, 265

Быковский Константин Михайлович 107, 234, 237

Бычков Афанасий Федорович 111, 191, 243

В

Ванкель Индрик (Генрих) 114, 244

Василев Иван Иванович 169, 271

Васильев Василий Павлович 117, 249

Вейденбаум Евгений Густавович 126, 252

Вельяминов-Зернов Владимир Владимирович 110, 243

Веневитинов Михаил Алексеевич 102, 228

Верещагин В. В. 141, 261

Вероккио Андреа 41,218

Веронезе (Паоло Кальяри) 42, 218

Веселовский Николай Иванович 133, 191, 207, 208, 257, 283

Ветухов А.В. 179

Виварини Альвизе (Vivarini Alvise) 50, 220

Вильгельм (Гульельмо) II Добрый 181, 275

Вильгельм II Гогенцоллерн 181, 193, 278

Вирхов Рудольф Людвиг-Карл 11, 93, 127, 144, 162, 173, 226, 253

Висендорф Г. А. 169

Витгенштейн 168

Витте Сергей Юльевич 140, 142, 260

Владимиров 177

Военский 173

Волнухин С. М. 12, 104, 234

Воробьев 173

Воронцов-Дашков Илларион Иванович 15, 137, 149, 258

Воротников П. А. 107

Воцель Ян Эразм 107, 239

Вревский Александр Борисович 140, 141, 260

Вышнеградский Иван Александрович 140, 142, 260

Вяземский Петр Андреевич 34, 214, 216, 221

Г

Гавелка Иван Иванович 89

Гагарин Федор Федорович 34, 214

Гарибальди Джузеппе 110, 240

Гаркави А.А. 127, 191, 253

Гаусман Рихард 172, 173, 272

Гацисский Александр Серафимович 107, 236

Гвискар Робер 48, 49, 51, 219

Гедеонов Д. Г. 107

Гельбиг Вольфганг 11, 102, 229

Генрих VI 181, 275

Генуэзский 165

Георгиевский Василий Тимофеевич 139, 259

Герц Карл Карлович 11, 102, 228, 265

Герцен Александр Иванович 8, 17, 62–64, 222

Глебов 189

Гогендакс Евгения Ивановна 83, 89

Гогенлоэ (см. Витгенштейн) 168

Годунов Борис Федорович 84, 225

Гоздаво-Голомбиевский Александр Александрович 139, 258

Голенищев-Кутузов Владимир Семенович 146, 266

Голицын Григорий Сергеевич 149

Голицын Алексей Дмитриевич 202, 282

Голицын Владимир Михалович 234,

Голицын Михаил Александрович 235,

Голицын Лев Сергеевич 133, 149, 257

Голицын Сергей Михайлович 13, 106, 143, 235

Головацкий Яков Федорович 107, 139, 191, 236

Головин Федор Александрович 199, 281

Голохвастов Дмитрий Дмитриевич 79, 102, 229

Голохвастов Павел Дмитриевич 102, 229

Голубев С. Т. 114

Голышев Иван Александрович 107, 235

Гондатти Николай Львович 162, 268

Гонорий Флавий 109, 239

Городцов Василий Алексеевич 9, 179, 188, 275, 277

Горожанский Н. 107

Готье В. Г. 90, 225

Граи 24

Гревингк Константин Иванович 179, 275

Гремплер Вильгельм 140, 175, 260, 273

Григорий IX 44, 219

Григорович В. И. 191

Гроссе М. И. 127

Грушевский Михаил Сергеевич 175, 273

Грюнвальд К. М. 117, 248

Д

Давыдов 124, 152

Даль Лев Владимирович 11, 107, 236

Данилевич В. С. 179

Дашкевич И. П. 177, 179

Деникин Антон Иванович 205, 282, 283

Дзелевский Сигизмунд 114

Димитрий 33, 214

Додишкильяни Татархан 148

Долгоруков Николай Дмитриевич 182, 183

Долгорукова Мария Павловна 183

Дондуков-Корсаков Александр Михайлович 149, 190

Дориа Джакомо 165, 166, 269

Дружинин Н. И. 133

Дубасов Иван Иванович 133, 257

Дубинкин Константин Алексеевич 129, 130, 254

Дудак (Дудик) Беда 114, 115, 244

Е

Екатерина II Алексеевна 213

Елена Павловна в. кн. 102, 229, 230

Елизавета Федоровна в. кн. 16, 102, 139, 169, 199, 228

Ерицов (Ерицян) Александр Давидович 123, 251

Ермолов Алексей Петрович 122, 250

Ж

Жемчужников Алексей Михайлович 40, 102, 218, 221, 222

Жемчужников Владимир Михайлович 11, 40, 102, 218, 221

Жемчужников Николай Михайлович 102, 221

Житецкий Павел Иванович 114, 245

Жуковский Василий Андреевич 22, 212, 216, 221, 223

3

Забелин Иван Егорович 11, 14, 131, 133, 191, 234, 242, 255

Завитневич Владимир Зенонович 169, 270

Загоскин Николай Павлович 117, 248

Загурский Л.П. 126, 252

Закревский Николай Васильевич 37, 107, 237

Зейдлиц 127

Земцов М.Г. 281

Зубов Николай 158, 159

И

Ивановский Лев Константинович 163, 191, 268

Износков Илиодор Александрович 117, 191, 248

Иконников Владимир Степанович 175, 177, 273

Иловайский Дмитрий Иванович 107, 111, 191, 237

Ильминский Николай Иванович 117, 248

Истомин 173

К

Кавелин Лев Александрович (архимандрит Леонид) 117, 249

Казаков 190

Казанский Петр Семенович 107, 235

Казбеги (Казбек) Александр 9, 122, 148, 250

Кайзерлинг 171

Калачов Никита Васильевич 107, 110, 191, 236, 243

Каливода 113

Калужняцкий Е.Г. 114, 245

Каманин 177

Канова Антонио 66, 223

Капнисты 175

Кара-Мурза Христофор Степанович 136

Карамзин Н. П. 216

Карл I (Анжуйский) 50, 219

Картальяк Эмиль 140, 260

Катанов Н. Ф. 179

Катков Михаил Никифорович 102, 229

Кауфман Константин Петрович 117, 248

Кельсиев Александр Иванович 179, 275

Керюсон 57, 58, 60

Кивлицкий Евгений Александрович 177

Кирпичников Александр Иванович 169, 191, 234, 271

Китицин 177

Клапаред Эдгар 166, 270

Клейн Роман Иванович 146, 265

Кодлец 177

Колар Осип (Мартин) Иванович 115, 245

Комаров Александр Виссарионович 126, 191, 253

Кондаков Никодим Павлович 129, 191, 254, 266

Кордт В.А, 177

Корелин Михаил Сергеевич 169, 271

Кормилин Иоанн Михайлович 201

Корнилов В. А, 213

Короленко П. П.179

Корсаков Дмитрий Александрович 117, 191, 247

Корф Николай Александрович 9, 81, 83, 225

Костров Н. А. 117,249

Кочубей 175

Кочубинский Александр Александрович 169, 270

Коялович Михаил Осипович 110, 243

Крачковский Юлиан Фомич 169, 270

Кукулевич-Сакцинский Иван 112, 244

Кулаковский Юлиан Андреевич 169, 175, 271

Куропаткин Алексей Николаевич 142, 261

Кусмауль А. 128

Кустод 168

Л

Ладраг Август Иванович 90, 225

Лазаревский Александр Матвеевич 39, 217

Лашкарев Петр Александрович 107, 111, 236

Лебедев С. А. 179

Левицкий 177

Леже Луи 114, 115, 244

Лермонтов М. Ю. 122, 123, 192

Лессар Павел Михалович 142

Лихачев Андрей Федорович 117, 248

Лихачев Иван Федорович 127, 253

Лошке 172

Львов Дмитрий Александрович 139, 177, 259, 213

М

Майков Леонид Николаевич 127, 191, 253

Маклаков Н.В. 107

Мансветов Иван Данилович 107, 127, 236

Манфред I 50, 220

Мария Александровна, императрица 34, 214

Мария Федоровна, императрица 8, 16, 35, 78, 100, 129, 151, 157, 200, 215

Маркелов 98

Мартынов Алексей Александрович 11, 107, 235

Маслов С. 179

Мацкевич 169

Машков И.П. 104, 234

Мейер 153, 154

Мельник Е.Н. 177, 179

Мельников (Печерский) Павел Иванович 90, 102, 225

Мертваго Г. 26

Меттиг К. 173

Микелас 166, 167

Миклашевские 175

Миклашевский А.М. 184

Миллер Всеволод Федорович 118, 119, 120, 250

Миллер Орест Федорович 114, 245

Мищенко Федор Германович 114, 245

Модельани 166

Можаровский А.Ф. 117, 249

Морозовы И.А. и С.Т. 152, 245

Муромцев П.П. 107

Мусин-Пушкин Иван Иванович 79

Н

Наполеон (см. Бонапарт Жозеф-Шарль-Поль) 62

Наумов Дмитрий Александрович 79

Невоструев Капитон Иванович 107, 238

Неелов Петр Дмитриевич 83, 131

Нейдгарт Алексей Борисович 184

Нейман Василий Иванович 169, 270

Некрасов 152

Нечаев-Мальцев Юрий Степанович 146, 266

Никитин Николай Васильевич 134, 250, 257

Николаев Роман Викторович 177

Николай I Павлович Романов 30, 35, 64, 92, 102, 148, 213

Николай II Александрович Романов 116, 143, 151, 170, 194, 195, 247

Никольский Михаил Васильевич 133, 140, 143, 256

Нобель Эммануэль 140, 260

Новакович Стоян 114, 115, 244

Норденшельд Нильс Адольф Эрик 165, 166, 269

Ньюталь 166

О

Оболенская Екатерина Федоровна 202, 282

Оболенский Сергей Александрович 202, 282

Оболенский Сергей Сергеевич 6, 18, 202, 282

Одоевская Елизавета Алексеевна 211

Одоевская Прасковья Сергеевна 21, 25, 211

Одоевский Владимир Федорович 107, 211, 237

Одоевский Сергей Иванович 211

Окромчеделов И.Л. (см. Серебряков-Окромчеделов) Окулич-Казаринов Николай Фомич 189, 190

Ольга Федоровна 34, 215

Ольшевский Казимир Игнатьевич 118–120, 126, 250

Остеррид С.К. 90

Острожский Константин 176, 273

П

Павлинов Андрей Михайлович 133, 256

Паевский Л. 169

Паскевич Иван Федорович 21, 211

Первухин Николай Григорьевич 83

Передольский Василий Степанович 163, 269

Перепелицин Павел Кондратьевич 205

Петров Николай Иванович 77, 127, 173, 175, 253

Пий IX 57

Пипер Фердинанд 128, 254

Пирогов Николай Иванович 103, 230

Пич Иосиф Викентьевич 169, 270

Площанский Венедикт Михайлович 169, 271

Победоносцев Константин Петрович 9, 13, 100, 105, 227

Погодин Михаил Петрович 76, 102, 107, 108, 191, 216, 223, 224, 265

Покровский А.М. 179

Покровский Николай Васильевич 140, 259

Покровский Федор Васильевич 169, 177, 270

Полуэктова 60

Поль Александр Николаевич 184, 276

Попов Харитон Иванович 179

Попов Александр Протогенович 91, 226

Прахов Адриан Викторович 176, 177, 273

Прозоров Алексей Петрович 128

Прохоров Василий Александрович 107, 191, 236

Птицын В.В. 139, 258

Пурцеладзе Д.П. 126, 252

Путятин Павел Арсеньевич 163, 268

Пушкин А.С. 122, 123, 216

Р

Радде Густав Иванович 118, 123, 127, 149, 249, 253

Раевский А.С. 139, 177

Разумовская Варвара Петровна 161, 268

Разумовская (в замужестве Уварова) Екатерина Алексеевна 38, 39, 217

Разумовский Алексей Кириллович 66, 221, 223

Разумовский Дмитрий Васильевич 107, 237

Разумовский Кирилл Григорьевич 92, 183, 226

Разумовский Лев Кириллович 66, 72, 74, 91, 223

Рамбо Альфред Никола 114, 244

Рафаэль Санти 58, 221

Редин Егор Кузьмич 8, 140, 178, 179, 191, 259

Рейнак Соломон (Reinach Salomon) 167, 168, 270

Ренан (Renan Ernest) Жозеф-Эрнест 9, 11, 61, 171, 222

Репнин Николай Васильевич 55, 220

Репнина-Волконская Варвара Алексеевна 39, 217

Ретш Эмиль 166, 167

Ригер Франтишек 112, 244

Ровинский Владимир Алексеевич 102

Роджер (Рожер) II 180, 181, 275

Розен Александра Михайловна 23

Розен Михаил Карлович 21, 22

Романов Александр Михайлович, в. кн. 199, 281

Романов Георгий Александрович, в. кн. 147, 148, 266

Романов Георгий Михайлович, в. кн. 199, 280

Романов Константин Павлович, в. кн. 21, 212

Романов Михаил Александрович, в. кн. 198, 280

Романов Михаил Николаевич, в. кн. 33, 34, 117, 124, 149, 199, 214

Романов Николай Александрович, в. кн. 34, 215

Романов Николай Михайлович, в. кн. 199, 280

Романов Николай Николаевич (старший), в. кн. 33, 34, 214

Романов Николай Николаевич (младший), в. кн. 196, 278

Романов Павел Александрович, в. кн. 128, 254

Романов Сергей Александрович, в. кн. 8, 16, 128, 139, 144, 145, 154, 158, 160, 169, 174, 182, 228, 245, 254, 255, 262, 265, 275

Ростокинский 156

Рубинштейн Николай Григорьевич 9, 30, 213

Рузский Николай Владимирович 197, 280

Румянцев Василий Егорович 130, 133, 255

Рябинин И. М. 179

С

Савваитов П.Н. 191

Савелов Леонид Михайлович 177, 179, 273

Савельев А.И. 117, 249

Савельев (В.К.?) 139

Савенков Иван Тимофеевич 163, 269

Савич В.А. 21, 25, 211

Саврасов Алексей Кондратьевич 9, 36, 216, 245

Самарин Юрий Федорович 79, 221, 224

Самоквасов Дмитрий Яковлевич 127, 169, 179, 191, 253

Сансовино Якопо (Татти) 42, 218

Святополк-Четвертинская Надежда Федоровна 28, 34, 60, 84, 212

Святополк-Четвертинская Прасковья Борисовна 9, 22, 31, 212

Святополк-Четвертинский Борис Антонович 27, 36, 55, 159, 212

Святополк-Четвертинский Борис Борисович 34, 214

Святополк-Четвертинский Владимир Борисович 37, 216

Семенов-Тян-Шанский Петр Петрович 163, 166, 269

Серапион 114

Серебряков-Окромчеделов Илья Лазаревич 126, 252

Сигизмунд I Старый 52, 220

Cизов Владимир Ильич 118, 119, 250

Симановская Надежда Петровна 97

Симановский Виталий Петрович 101, 152

Скрыленко А.А. 179

Скуратов Малюта 103, 231

Слепухин 205

Смирнов Василий Дмитриевич 78, 117, 152, 249

Соболевский Сергей

Александрович 36, 102, 216

Солнцев (Сонцев) Дмитрий Петрович 107, 235

Соловьев 205

Соммье Стефан 166, 167, 269

Срезневский Измаил Иванович 102, 107, 191, 228

Стефан Баторий 190, 277

Столпов 124

Стржиговский Иосиф 140

Cтроганов Сергей Григорьевич 190, 232

Струков П.А. 185

Субилья 26

Султанов Николай Владимирович 133, 257

Сумцов Николай Федорович 178, 275

Суслов Владимир Васильевич 133, 177, 257, 274

Т

Тамерлан 141, 261

Татищев Ю.В. 179

Татьяна Николаевна, в. кн. 196, 279

Тенишева Мария Клавдиевна 159, 267

Теодорих Великий 109, 239

Терещенко 175

Тизенгаузен Владимир Густавович 111, 191, 243

Тительбах 65, 71, 72, 106, 130

Титов Андрей Александрович 132, 133, 140, 177, 256, 259

Тиховский П.И. 179

Тихонравов Николай Саввич 114, 245

Толстой Алексей Константинович 59, 221

Толстой Иван Иванович 151, 267

Толстой Лев Николаевич 8, 10, 34, 59, 81, 215

Толстой Николай Алекандрович 81

Торвальдсен Бертель 70, 223

Тотлебен Эдуард Иванович 148, 266

Траян Марк Ульпий 49,219

Троицкий Н.И. 191

Трубецкая Надежда Алексеевна 28, 213

Трубецкая Надежда Борисовна 56, 213, 221

Трубецкой Алексей Иванович 213

Трубецкой (Е. Н.?) 118

Трухелка Циро 177, 274

Тураев Борис Александрович 146, 266

Тургенев Иван Сергеевич 61, 222

Тьер Луи-Адольф 62, 222

Тюрмер Карл Франциевич 65, 67, 68, 71, 73, 130, 223

У

Уваров Алексей Сергеевич 5, 8, 10–12, 14, 35, 37, 38, 45, 47, 57, 68, 72, 73, 76, 87, 88, 91, 93, 107, 110, 111, 121, 126, 127, 129 — 131, 150, 151, 160, 161, 179, 191, 193, 215, 217, 221, 231, 233, 241, 242, 255

Уваров Сергей Алексеевич 89, 128

Уваров Сергей Семенович 10, 103, 216

Уваров Федор Алексеевич 5, 15, 282

Уваров Федор Семенович 38, 39, 71, 106, 217, 223

Уварова Александра Сергеевна 38, 216

Уварова (урожденная Разумовская) Екатерина Алексеевна 39

Уварова Екатерина Алексеевна (мл. дочь П.С. Уваровой) 18, 128, 205

Уварова Наталия Сергеевна 38, 216

Урусова Александра Алексеевна 56

Успенский Ф.И. 191

Ф

Фармаковский Борис Владимирович 178, 274

Федоров Иван 12, 104, 232, 233

Федоровский Н.А. 179

Фелицын Евгений Дмитриевич 179, 275

Филарет 32, 214

Филевич Иван Порфирьевич 169, 271

Филонов Николай Николаевич 152, 153

Флери Луи де 169, 271

Фридрих (Frederico) II Гогенштауфен 44, 50, 51, 52, 181, 218, 276

X

Хакманн А. 173

Харитоненко 175

Харламов В.А. 179

Харузин Алексей Николаевич 179, 275

Хвойко Викентий Вячеславович 175, 179, 273

Хегер 144

Херманн Константин 177, 273

Холмские Александр и Иван 90

Ц

Цагарели Александр Антонович 126, 252

Цветаев Иван Владимирович 145, 146, 265

Церетели Георгий Ефимович 127, 253

Ч

Чепелевская 97

Чепелевская Варвара Ильинична 80

Чепелевская Елизавета Ильинична 80

Чепелевская Прасковья Ильинична 80, 83, 224

Чепелевский Николай Ильич 80, 110, 224, 241, 242

Черкасовский Иван Иванович 77, 78

Черноголовкин Семен Иванович 39, 40, 64

Четвертинские 29

Четвертинский Борис Борисович 34

Чичерин Б.Н. 221

Чубинов Д.И. 127, 253

Ш

Шапошников Никита Георгиевич 205, 206, 207

Шапошников Николай Георгиевич 205, 208, 209

Шапошников Христофор Георгиевич 205, 207

Шаховская Наталья Борисовна 39, 55, 220

Шаховский Федор Петрович 220

Шевырев С.П. 223, 224, 265

Шереметев Сергей Александрович 149

Шестаков Петр Дмитриевич 117, 247

Шипов 78

Шкуро Андрей Григорьевич 203, 282

Шляков Иван Александрович 132, 133, 256

Шмелев 177

Шмурло Евгений Францевич 178, 274

Шпилевский Сергей Михайлович 117, 132, 247

Шредер Леопольд (Schroder Leopold) 171, 172

Штерн, фон Эрнст Романович 169, 177, 271

Шувалов Иван Иванович 220

Щ

Щелков 178

Щербатов Александр Александрович 21, 211

Щербатов Борис Сергеевич 22, 24, 30, 212

Щербатов Владимир Сергеевич 212

Щербатов Григорий Алексеевич 39, 217

Щербатов Дмитрий Александрович 21, 211

Щербатов Николай Борисович 178, 275

Щербатов Николай Сергеевич 17, 23, 131, 212, 255

Щербатов Сергей Александрович 9, 21, 211

Щербатов Сергей Сергеевич 212

Щербатов Федор Сергеевич 212

Щербатова Анна Александровна 21, 212

Щербатова Елизавета Александровна 21,

Щербатова Мария Сергеевна 23, 212

Щербатова Надежда Сергеевна 23, 212

Щербатова Наталья Александровна 21, 22

Щербатова Прасковья Александровна 21, 211

Щербатова Софья Александровна 132, 255

Э

Эварницкий (Яворницкий) Дмитрий Иванович 183, 184, 276

Эмин (Мкртич) Никита Осипович 123, 127, 251, 253

Эрицев Е.Д. 126, 127, 252

Эрнестина Карловна 24, 26

Ю

Юстиниан I 137, 257

Примечания

1

Редин Е.К. Графиня П.С. Уварова (К 20-летию ее председательствования в Императорском Московском археологическом обществе). Харьков. 1905; Линниченко И.А. Графиня П.С. Уварова. К 25-летнему юбилею. Одесса. 1910; Анучин Д.Н. Графиня П.С. Уварова в ее службе науке о древностях. 1885–1915. К 30-летию деятельности на посту председателя Московского археологического общества. // Сборник статей в честь графини П.С. Уваровой. М. 1916.

2

Соболевский А.И. П.С. Уварова. 1840–1924 // Известия Российской Академии Наук. М., 1925. Сер. XI. Т. XIX. С.144.

3

Вот разумные женщины (лат.).

4

Отдел письменных источников ГИМ. Ф. 431.

5

Сборник статей в честь графини П.С. Уваровой. М. 1916. С. VII.

6

Уварова П.С. Кавказ. Путевые заметки. М. 1887–1904. Т. 1–3; Уварова П.С. Могильники Северного Кавказа. М. 1905; Уварова П.С. Поездка в Пшавию, Хевсуретию и Сванетию // Материалы по археологии Кавказа. М. 1904. Вып. X.

7

Письма Н.П. Кондакова и П.С. Уваровой. 1880–1923 гг.// Вопросы искусствознания. С.539 /Публ. И.Л. Кызласовой/.

8

Запасы, склады молочных продуктов.

9

Польские священники занимаются лишь политикой, а я хожу в церковь, чтобы молиться, (фр.)

10

«Подойдите, подойдите, дитя мое» (фр.).

11

Орнат (лат. ornatus) — в восточно-христианской традиции торжественное царское одеяние.

12

Специально устроенный стол для рисования.

13

Выездной лакей, стоявший обычно на запятках кареты.

14

Дормез (от фр. dormeuse — соня, сонная) — карета, оборудованная для сна и отдыха.

15

Кампанила, campanile (ит.), кампаниль — башня, колокольня, круглая или четырехугольная, обычно стоящая отдельно от храма.

16

Lazzaroni (ит.) — нищие, бродяги.

17

Писцина (писина) — в раннехристианской архитектуре — небольшой бассейн для совершения обряда крещения, позднее — архитектурно оформленная ниша в католических храмах, расположенная в южной стене рядом с алтарем, в которой помещались сосуды с водой для омовения.

18

Люкарна (lucarne, фр.) — небольшое смотровое окошко в воротах, слуховое окно.

19

Базилика — один из типов христианского храма, прямоугольная постройка, разделенная внутри колоннами на продольные части — нефы.

20

Крипта (crypta, лат.) — часовня под храмом.

21

Корабль — неф, архитектурная особенность устройства храма изнутри.

22

Atrium (атриум, лат.) — закрытый внутренний дворик в древнеримской и средневековой итальянской архитектуре.

23

Капитель — верхняя часть колонны, ее венчающая, архитектурно украшенная.

24

Абсида (апсида) — алтарный выступ на внешней (восточной) стене христианского храма.

25

Капелла — часовня, стоящая отдельно или находящаяся внутри храма, дворца, дома.

26

По обещанию — т. е. дав обет совершить что-либо.

27

Триптих (trypticos, греч.) — произведение, состоящее из трех частей, объединенных общей темой.

28

Термы — в Др. Риме общественные бани, в которых помимо купален имелись помещения для собраний, дружеских встреч, игр, занятий спортом.

29

Кухарка (фр.).

30

В мэрии 1-го округа Парижа (фр.).

31

Русского чая (фр.).

32

«Огромное нравственное и, быть может, интеллектуальное падение последовало бы в тот день, когда в мире исчезла бы религия. Мы можем обходиться без религии, потому что другие обладают ею для нас. Те, кто не веруют, увлекли за собой массы более-менее верующие, но в тот день, когда массы больше не будут иметь стремления, сами храбрецы пойдут на штурм вяло.» (фр.)

33

«История искусства» (фр.).

34

«Как вы оба правы! Решительно, это чтение романов становится сущей причиной упадка.» (фр.)

35

«Они тут все упрямцы и воры.» (фр.)

36

Ампир (фр.) — художественный стиль I четверти XIX в.

37

По-видимому, имеется в виду брандмауэр — противопожарная, здесь — капитальная каменная стена.

38

Baptisterium (баптистерий) — помещение для совершения обряда крещения; в средневековой Италии как правило представляло собой особое сооружение, стоящее рядом с церковью или собором.

39

Офеня — бродячий торговец, коробейник.

40

Брюн (Брюнн) — старое название г. Брно.

41

«Дамам нельзя, дамам нельзя», (нем.)

42

Дольмен — древнее ритуальное, в данном случае погребальное, сооружение, восходящее к культуре неолита.

43

Пластуны — военнослужащие особых пехотных войск, несших сторожевую и разведочную службу.

44

На равнину, в долину.

45

По-видимому, речь идет о готах — древнегерманских племенах.

46

Имеется в виду поджигание прибивавшейся к берегу воды, покрытой нефтяной пленкой.

47

Витте С.Ю. Воспоминания в трех томах. Т. 2 (1894–1905). М. 1960. С. 306.

48

Высшее придворное звание для дам.

49

Опубликовать материалы о нем.

50

Сделали фотографии.

51

Крестовый перевал — высшая точка подъема на Военно-Грузинской дороге.

52

Здесь — в роскошном, пышном одеянии.

53

Так в тексте подлинника.

54

Мефимоны — вечерние молитвы в церкви во время поста.

55

Логова, норы.

56

Веларий (от velarium, лат.) — тент, укрытие над театром.

57

«Приветствую Академические пальмы Франции и их обладателя» (фр.).

58

«Благодарю вас, мсье.» (фр.)

59

«Мадам — француженка?» «Нет, мсье.» (фр.)

60

«Мадам — американка?» «Нет, мсье.» (фр.)

61

«Нет, мсье.» — «Но в таком случае, мадам, какой же вы национальности, ведь я сейчас вам назвал все страны Европы, не позабыв и страны Америки?» — «Вы ошиблись, мсье… потому что, перечисляя все страны Европы, забыли одно из самых великих, самых обширных и самых сильных государств, которое играет не последнюю роль в истории всего того, что вы назвали». — «Так мадам — русская…»(фр.)

62

«Да, мсье, русская, и не могу понять ваше удивление или, скорее, ваш страх; посмотрите на меня, я такая же как все другие женщины и, надеюсь, не выгляжу столь уродливо, что могла бы вас пугать.» «Простите меня, мадам… но… мы, французы… мы не привыкли видеть русскую даму, занимающуюся науками и в особенности археологией.» (фр.)

63

Торжественный, парадный спектакль.

64

Герцог Леон Кастильский (исп.).

65

Общество «Антикваров Франции» (фр.); точное название — Национальное общество антиквариев Франции.

66

Жизнеописание Леопольда Шредера (нем.).

67

«Дерпт, город муз на побережье, старый университетский город Прибалтики, наполненный волшебством эстонских преданий, превратившийся благодаря немецкой духовной силе в сверкающую драгоценность культуры, является моим родным городом» (нем.).

68

«В январе 1894 г. я совершил поездку в Москву вместе с профессором Рихардом Гаусманом и некоторыми другими прибалтийскими друзьями. Поездка была предпринята в рамках подготовки к Археологическому съезду, который должен был состояться в 1896 году в Риге. Поскольку Археологическое общество в Москве было центром всей этой подготовки в России, организация этого дела должна была происходить в их резиденции. Президент Общества графиня Уварова вела дела с блеском и надлежащим образом и приближала их к желаемой цели.» (нем.)

69

Селинунт — древнегреческий город-колония в Сицилии.

70

Акрополь — возвышенная, укрепленная часть городов в античной Греции.

71

Тригорское — имение Осиповых-Вульф, друзей и соседей А.С. Пушкина.

72

М.Ю. Лермонтов. Сочинения в шести томах. Т. II. М., 1954. С. 172.

73

«Война — дело жестокое: победить — в этом все. Нет ничего приятного в том, чтобы стрелять из мощных орудий по цивилизованным людям, бомбардировать прекрасные города, старинные места. Однако с обеих сторон баррикады именно это и делают во время войны.» (фр.)

74

«Я заявляю, что папа в качестве верховного главы всех католиков и всех римских церквей должен был бы сначала обратиться к своим священникам во всех странах, чтобы призвать их бороться с переполнившей сердца ненавистью, бывающей самым сильным препятствием в подготовке мира.» (фр.)

75

«Два ужасных бедствия разрушают Россию: пустота и нечестность.» (фр.)

76

Здесь и далее П.С. Уварова датирует события, происходившие в феврале-марте 1917 г., по принятому в Европе Григорианскому календарю, так называемому «новому стилю».

77

Лошади, нанятые у местных жителей.

78

Юрт (тюрк.) — владения семьи или рода.

79

На этом текст подлинника обрывается.

Комментарии

1

Щербатов Сергей Александрович (1804–1872), князь. В 1827–1830 гг. служил на Кавказе под началом И.Ф. Паскевича, участвовал в Польской кампании 1831 г. Кавалер орденов Св. Анны, Св. Владимира, Св. Станислава. В 1850-х гг. занимал должность директора фабрики по изготовлению лосин и кожевенного завода в Богородском у. Московской губ.

2

Щербатов Александр Александрович (1776–1834), князь — статский советник. Принадлежал к старшей ветви рода Щербатовых. Его первая жена — Мария Петровна Булгакова.

3

Одоевская Прасковья Сергеевна, княжна — дочь полковника князя Сергея Ивановича Одоевского (1743–1811) и Елизаветы Алексеевны Одоевской, урожд. княжны Львовой (1743–1807). Родной племянник П.С. Одоевской — князь Владимир Федорович Одоевский, писатель, философ, музыковед (см. коммент. 22 к [XIV]).

4

Прага — предместье Варшавы, штурм ее состоялся в ходе Польской кампании 1831 г.

5

Паскевич Иван Федорович (1787–1856) — военный деятель, генерал-адъютант (с 1825), генерал-фельдмаршал (с 1829), участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813–1814 гг. В 1827–1831 гг. — наместник на Кавказе; командовал войсками во время русско-персидской (1826–1828) и русско-турецкой (1828–1829) войн. За присоединение к России Эриванской области получил титул графа Эриванского. В 1831 г. руководил штурмом Варшавы во время подавления польского восстания; после ее взятия получил титул князя Варшавского, а в 1832 г. был назначен наместником Царства Польского.

6

Вениамин — возможно, речь идет о В.А. Савиче, видном деятеле земского движения 1870-х гг. в Черниговской губернии.

7

Прасковья Александровна Щербатова — была замужем за князем Дмитрием Александровичем Щербатовым.

8

Константин Павлович Романов (1779–1831) — великий князь, второй сын императора Павла I.

9

Александров Павел Константинович (1808–1857) — генерал-адъютант, сын великого князя Константина Павловича и французской актрисы Жозефины Фридрих; крестник императора Александра I. Участник Польской кампании 1831 г. С княжной Анной Александровной Щербатовой П.К. Александров венчался в 1833 г.

10

Прасковья Борисовна Святополк-Четвертинская, княжна (1804–1872) и ее сестры — Надежда, Елизавета, Наталья, Вера, Мария — дочери шталмейстера князь Бориса Антоновича Святополк-Четвертинского и его жены Надежды Федоровны (урожд. княжны Гагариной) — бабушки П.С. Уваровой.

11

Жуковский Василий Андреевич (1783–1852) — поэт, переводчик, член Российской Академии (1818) и Петербургской Академии наук (1841), наставник будущего царя Александра II.

12

Щербатов Борис Сергеевич — старший брат П.С. Уваровой, предводитель дворянства Харьковской губернии.

13

Дети Щербатовых — Борис, Прасковья (1840–1924), Александр (1841–1870), Сергей (1844–1876), Федор (1847–1885), Владимир (1848–1877), Николай (1853–1929), Надежда и Мария.

14

Храм Успения Богородицы на Могильцах, ныне существующее здание построено по проекту архитектора Н.Н. Леграна в 1791–1796 гг. на средства В.И. Тутолмина. Находится на пересечении Б. и М. Власьевских пер. и пер. Николая Островского (бывш. Мертвый пер.).

15

Николаевский (сиротский) институт — закрытое женское учебно-воспитательное учреждение (1837). Давал образование, приближающееся к среднему, включая знакомство с одним из иностранных языков (немецким или французским); в его учебной программе значительное место отводилось домоводству, рукоделию, музыке, рисованию. Выпускницы института могли претендовать на места преподавательниц в заведениях подобного же типа, учительниц в начальных школах, гувернанток.

16

Карачарово — имение Уваровых в Муромском уезде Владимирской губ.

17

Борис Антонович Святополк-Четвертинский (1780–1856) — участник войн с Наполеоном I, шталмейстер русского двора (1835), кавалер ордена Белого Орла. Его отец князь Антоний-Станислав Святополк-Четвертинский был видным политическим деятелем Польши, казненным в 1794 г. восставшими жителями Варшавы как изменник, примкнувший к пророссийской партии. Б.А. Святополк-Четвертинский воспитывался при дворе Екатерины II и был ее крестником; положил начало православной ветви князей Святополк-Четвертинских; пользовался покровительством Николая I, принявшего в 1843 г. решение «признать Бориса Четвертинского в княжеском достоинстве», несмотря на то, что он не мог представить необходимых документов, утраченных «по смутным временам, бывшим при смерти отца его в Польше» (Дворянские роды Российской империи. Т. 1. Князья. СПб. 1993. С. 330–332).

18

Подновинское — территория «под Новинским монастырем» (упразднен в 1794 г.), служившая во II пол. XVIII — начале XIX в. местом народных гуляний, приуроченных к Масленице и Пасхе. С середины XIX в. праздничные гулянья проходили на отрезке Садового кольца между Кудринской и Смоленской площадями (с 1877 г. — Новинский бульвар).

19

Трубецкая Надежда Алексеевна, княжна — дочь князя Алексея Ивановича Трубецкого, виленского вице-губернатора, и его жены Надежды Борисовны, урожд. княжны Святополк-Четвертинской.

20

Екатерина II Алексеевна, урожд. принцесса Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербская (1729–1786) — императрица России с 1762 г.

21

Александр II Николаевич Романов (1818–1881) — император России с 1855 г.

22

…французы и англичане… — речь о Крымской войне 1853–1856 гг.

23

Николай I Павлович Романов (1796–1855) — император России с 1825 г.

24

…Севастополь пал. — Русские войска в 1854–1855 гг. под командованием вице-адмирала В.А. Корнилова, вице-адмирала П.С. Нахимова, генерала Д.Е. Остен-Сакена 349 дней героически обороняли Севастополь от превосходящих военных сил Франции, Великобритании, Турции. Исчерпав возможности обороны, русские войска вынуждены были оставить город.

25

Михайловское артиллерийское училище основано в Петербурге в 1820 г. при учебной артиллерийской бригаде под названием Артиллерийское училище. Михайловским названо в 1849 г. в честь великого князя Михаила Павловича. Выпускало артиллерийских офицеров. В 1855 г. преобразовано в Михайловскую артиллерийскую академию.

26

Буслаев Федор Иванович (1818–1897) — филолог-славист, историк русского искусства, академик Петербургской Академии наук (1860), профессор Московского Университета.

27

Рубинштейн Николай Григорьевич (1835–1881) — пианист, дирижер, музыковед и музыкальный критик, организатор Московского отд. Русского музыкального общества, основатель Московской консерватории (1866), ее профессор и первый директор.

28

Александрова Александра Павловна (двоюродная сестра П.С. Щербатовой), дочь Павла Константиновича и Анны Александровны Александровых. Речь идет о ее свадьбе с флигель-адъютантом князем Дмитрием Александровичем Львовым.

29

Александра Федоровна, урожд. принцесса Шарлотта-Каролина Прусская (1798–1860) — императрица России, супруга императора Николая I, с 1856 г. — вдовствующая императрица.

30

…отец… — Борис Антонович Святополк-Четвертинский.

31

…Красном крыльце… — Золотая красная лестница пристроена к южной стене Грановитой палаты (1487–1491, арх. М. Фрязин, П. Солари). По Золотой красной лестнице совершались торжественные царские выходы в Успенский собор во время коронации.

32

…ко Дворцу… — Большой Кремлевский дворец (1838–1849, арх. К.А. Тон, при участии арх. Ф.Ф. Рихтера, Н.И. Чичагова), московская резиденция русских государей, дворец для парадных приемов.

33

Успенский собор Московского Кремля (1475–1479, арх. А. Фиораванти), построен по образцу Успенского собора во Владимире-на-Клязьме. Усыпальница московских митрополитов и патриархов. Место совершения (вплоть до 1896 г.) коронований русских императоров.

34

Филарет (Дроздов Василий Михайлович) (1782–1867) — Московский митрополит с 1826 г.

35

Государь и государыня… — Император Александр II и императрица Мария Александровна, урожд. принцесса Гессен-Дармштадтская Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария (1824–1880).

36

…царевича Димитрия. — Речь идет о посещении Архангельского собора (1505–1508, арх. Алевиз Новый) Московского Кремля, в течение трехсот лет служившего усыпальницей великих князей Московских и царей допетровского периода. В 1606 г. в соборе были помещены мощи младшего сына Ивана IV (Грозного) Димитрия (1582–1591), погибшего при невыясненных обстоятельствах в г. Угличе и канонизированного как «невинно убиенный младенец-царевич».

37

Николай Николаевич Романов (старший) (1831–1891), великий князь — третий сын императора Николая I. Генерал-инспектор кавалерии (1864–1891), генерал-фельдмаршал (1878). Во время русско-турецкой войны (1877–1878) — главнокомандующий Дунайской армией.

Михаил Николаевич Романов (1832–1909), великий князь — четвертый сын императора Николая I. Генерал-фельдцейхмейстер (шеф артиллерии, 1852), генерал-фельдмаршал (1878), наместник на Кавказе (1862–1881); в 1881–1904 гг. председатель Государственного совета.

38

Святополк-Четвертинский Борис Борисович, князь — сын Б.А, Святополк-Четвертинского и его первой жены Ольги Николаевны, урожд. графини Гурьевой; Вяземский Петр Андреевич (1792–1878), князь — поэт, критик, мемуарист. Женат на Вере Федоровне, урожд. княжне Гагариной (1790–1886), родной сестре жены Б.А. Святополк-Четвертинского, Надежды Федоровны. Гагарин Федор Федорович, князь — брат Веры Федоровны и Надежды Федоровны.

39

Толстой Лев Николаевич (1828–1910), граф — писатель. Первые книги автобиографической трилогии «Детство» и «Отрочество» были напечатаны в 1852–1854 гг., повесть «Казаки» — в 1863.

40

Судя по дневникам Л.Н. Толстого, впервые он встретил П.С. Щербатову 30 января 1858 г. Предполагается, что юная Прасковья Щербатова послужила прототипом для образа Кити Щербацкой в романе «Анна Каренина».

41

Бракосочетание великого князя Михаила Николаевича с Ольгой Федоровной, урожд. принцессой Цецилией Баденской (1839–1891), состоялось 16 августа 1857 г.

42

Николай Александрович Романов (1843–1865) — наследник-цесаревич, старший сын Александра II. Умер в Ницце от туберкулеза.

43

Александр Александрович Романов (1845–1894) — наследник-цесаревич с 1865 г.; с 1881 г. император России Александр III.

44

Мария Федоровна, урожд. принцесса Датская Дагмара-София-Доротея(1847–1928) — дочь короля Христиана IX, жена наследника-цесаревича Александра Александровича, с 1881 г. — императрица.

45

Уваров Алексей Сергеевич (1825–1884), граф — археолог, историк, автор фундаментальных работ по археологии и организатор археологических исследований. Один из основателей Петербургского археолого-нумизматического общества (1846, позднее — Императорское Русское археологическое общество), создатель и первый председатель Московского археологического общества (1864), инициатор проведения регулярных всероссийских археологических съездов, председатель Московского общества любителей художеств (1860), один из инициаторов и создателей Российского Исторического музея (1872–1883), чл. — корр. (1856), почетный член Петербургской Академии наук (1857).

46

…открытия в древнем Херсонесе. — К 1857 г. А.С. Уваров имел серьезный опыт работы на археологическом поприще. По решению специальной комиссии Петербургского археолого-нумизматического общества в 1847 г. он составил список «примечательных в археологическом отношении мест», связанных с нерешенными вопросами исторической географии и археологической топографии Причерноморья, и предложил осуществить за собственный счет ученое путешествие по южным губерниям России. В 1848 г. император Николай I дал разрешение на эту экспедицию, и летом того же года Уваров совершил путешествие по территории от Дуная до Тамани. Собранные материалы были использованы в его работе «Исследования о древностях Южной России и берегов Черного моря» (изд. 1851). В 1853 г. Уваров вновь работал в Причерноморье (Ольвия, Херсонес, Неаполь Скифский). Работы в Херсонесе дали значительные результаты: были раскопаны и описаны кафедральный храм IV века, древнегреческие надгробия с надписями, обломки мраморных колонн, пьедесталов, плит с высеченными крестами, мозаики.

47

Учителем рисования П.С. Щербатовой был живописец Алексей Кондратьевич Саврасов (1830–1897).

48

Поречье — имение А.С. Уварова в Можайском уезде Московской губ.

49

Соболевский Сергей Александрович (1803–1870) — поэт, эпиграммист, друг А.С. Пушкина и один из первых публикаторов его рукописного наследия, библиограф, библиофил, владелец одной из лучших в России частных библиотек.

50

Петровский парк — в XIX в. модная дачная местность, располагавшаяся на северной окраине Москвы вдоль Петроградского шоссе (ныне — Ленинградский проспект).

51

…адъютанта графа Закревского. — Владимир Борисович Святополк-Четвертинский (1824–1859) — адъютант графа Арсения Андреевича Закревского (1783–1865), занимавшего в 1849–1859 гг. пост генерал-губернатора Москвы.

52

Александра Сергеевна Уварова (1814–1865), Наталия Сергеевна Уварова (1818–1843).

53

Уваров Сергей Семенович (1786–1855) — государственный деятель. Начал свою карьеру в 1806 г. со службы при русских посольствах в Вене и Париже, в 1811 г. был назначен попечителем Петербургского учебного округа, с 1818 по 1855 гг. занимал пост президента Петербургской Академии наук, в 1832 г. стал директором Департамента мануфактур и торговли Министерства финансов, в 1832 г. — товарищем министра народного просвещения, а затем с 1833 г. по 1849 г. возглавлял это министерство. При Уварове был основан ряд новых высших учебных заведений, научных учреждений и обществ, стала практиковаться стажировка талантливых молодых ученых в известных европейских университетах. В своей политике С.С. Уваров пытался совместить традиции и формы западноевропейского просвещения с жестким административным и идеологическим контролем за деятельностью научных организаций и учебных заведений, исходя из сформулированной им же самим триады: «православие, самодержавие, народность». По его убеждению, «только правительство имеет средства знать высоту успехов всемирного образования и настоящие нужды отечества. Оно руководит ходом новых идей, предохраняет народ от нравственно-политических язв. Царь — хранитель веры и народности» (из редакционной статьи в первом номере Журнала Министерства народного просвещения // ЖМНЦ. СПб. № 1. С.1). Уваров был не чужд литературных занятий: принимал участие в создании и работе известного литературного кружка «Арзамас» (1814–1816), поддерживал знакомство с видными деятелями науки и культуры в России и за рубежом, например, с А. и В. Гумбольдтами, И.-В. Гете, В.А. Жуковским, П.А. Вяземским, Н.М. Карамзиным, Н.П. Погодиным и др., выступал в печати с эссе и «учеными опытами», написанными по-французски, которые касались в основном античной истории и филологии, отчасти ориенталистики; собрал обширную коллекцию античных и восточных древностей, картин и скульптур европейских мастеров, редких книг.

54

Разумовская Екатерина Алексеевна, в замужестве Уварова (1778–1849) — дочь графа Алексея Кирилловича Разумовского (1748–1822), одного из богатейших людей России, камергера (1775), сенатора (1786), министра народного просвещения (1810–1816).

55

Уваров Федор Семенович (1787—1845) — участник Отечественной войны 1812 г., полковник (1812), генерал-майор, бригадный командир 2-ой Кирасирской дивизии (1817). В 1827 г. вышел в отставку.

56

…пишет исследование. — Речь идет о широкомасштабных раскопках в 1851–1854 гг. во Владимирской губ. (Суздальский, Переяславский и Ростовский уезды), предпринятых по инициативе А.С. Уварова при участии П.С. Савельева. За четыре полевых сезона было вскрыто более 7 тыс. курганов. Полученные в ходе работы материалы послужили основой для исследования А.С. Уварова «Меряне и их быт по курганным раскопкам» (М. 1872).

57

…командуя Владимирской дружиной, — в мае 1855 г. А.С. Уваров вступил в ряды Гороховецкой дружины народного ополчения Владимирской губ. в качестве командира роты с присвоением ему воинского звания капитана. На собственные средства закупил для своей роты ружья. В связи с болезнью и смертью отца (4 сентября 1855 г.) ушел в отставку.

58

Щербатов Григорий Алексеевич (1819–1881) — попечитель Петербургского учебного округа (1850), в 1855 г. участвовал в Крымской войне в составе ополчения Владимирской губ., после ее окончания вернулся на прежнюю должность; в 1863–1866 гг. — предводитель дворянства Петербургской губернии, куратор Петербургского университета, председатель Русского агрономического общества.

59

Репнина-Волконская (урожд. графиня Разумовская) Варвара Алексеевна (1778–1864) — супруга видного военачальника первой половины XIX в. князя Николая Григорьевича Репнина-Волконского (1778–1845), участника войн с Наполеоном I, губернатора Саксонского королевства (1812–1845), военного губернатора Малороссии (с 1814). В.А. Репнина-Волконская была известной благотворительницей, много сделавшей для женского образования: жертвовала значительные средства на Павловский и Елизаветинский институты в Петербурге, Полтавский женский институт. Сопровождая своего мужа во время военных походов, организовывала по пути лазареты.

60

Лазаревский Александр Матвеевич (1834–1902) — историк, автор ряда работ по истории Украины. В течение нескольких лет служил библиотекарем у А.С. Уварова, составил каталог рукописного собрания Уваровых.

61

…сдавал дела… — В связи с женитьбой и предстоящим длительным путешествием по странам Европы А.С. Уваров оставил должность товарища попечителя Московского учебного округа, которую занимал в 1857 г.

62

Жемчужников Алексей Михайлович (1821–1908) — поэт, публицист. Окончил училище правоведения; с 1841 г. — на государственной службе. Жемчужников Владимир Михайлович (1830–1884) — поэт, публицист. Учился в Петербургском университете на юридическом и историко-философском отделениях; с 1854 г. — на государственной службе. Много путешествовал, подолгу жил заграницей. AM. и В.М. Жемчужниковы — сыновья Михаила Николаевича Жемчужникова и его жены, Ольги Алексеевны, урожд. гр. Перовской, по материнской линии приходились А.С. Уварову двоюродными братьями.

63

Вероккио Андреа (1835–1488) — флорентийский скульптор, архитектор, художник и ювелир. Его конная статуя кондотьера Б. Коллеони, выполненная в 1479–1488 гг. и установленная в Венеции, принадлежит к числу лучших бронзовых скульптур эпохи Возрождения.

64

…заносит в свой дневник. — Целью путешествия, совершенного Уваровым в Зап. Европу в 1859–1861 гг., и путешествий, совершенных им в последующие годы, было изучение византийских памятников (зодчества, монументально-декоративного искусства, иконописи, пластики), работа в архивах, библиотеках. Изучаемый Уваровым материал был необходим для написания обобщающих работ по истории византийского искусства и христианской символики.

65

Веронезе (Паоло Кальяри) (1528–1588) — живописец венецианской школы, работы которого отличались богатым колоритом.

66

Якопо дель Сансовино (Якопо Татти, прозванный Сансовино) (1486–1570) — скульптор, архитектор. Его статуи сохранились главным образом в Флоренции, архитектурные работы — в Венеции и Риме.

67

Национальный музей в Неаполе — один из самых значительных музеев античного искусства в Италии. Основан в 1790-м г. как королевский музей. Фонды музея составляют как произведения искусства из собраний семей Фарнезе, Борджиа и др., так и памятники, найденные во время раскопок на юге Италии, главным образом в Помпеи и Геркулануме. В музее — обширное собрание скульптуры, предметов монументально-декоративного и декоративно-прикладного искусства, нумизматическая коллекция.

68

Фридрих (Фредерико) II Гогенштауфен (1194–1250) — король Сицилии (с 1197), превративший ее в централизованное государство, король Германии (с 1212), император Священной Римском империи (с 1220), король Иерусалимского королевства (1229–1231). Непримиримый борец с папством. Был образованным человеком, интересовался науками, главным образом естественными, основал Неаполитанский университет (1224).

69

Григорий IX (1145–1241) — римский папа (с 1227). Стремился установить верховенство католической церкви над светскими государями Европы, боролся с императором Фридрихом II за гегемонию на территории Священной Римской империи.

70

Фома Аквинский (1225–1274) — доминиканский монах, богослов, философ, магистр Парижского университета (1256). В 1259–1269 гг. преподавал богословие и читал проповеди в городах Италии, в том числе в Ананьи, Витербо, Орвието, Риме. В 1323 г. канонизирован.

71

Робер Гвискар (Robert Guiscard) (1015–1088) — один из предводителей норманнов-завоевателей Южной Италии, герцог Апулии и Калабрии (с 1057), в 1061 г. вместе со своим братом Рожером начал завоевательную войну в Сицилии.

72

Август Гай Юлий Цезарь Октавиан (68 до н. э. — 14 н. э.) — военный и государственный деятель, внучатый племянник Юлия Цезаря, усыновленный им и ставший его наследником. В ходе многолетней гражданской войны, начавшейся после смерти Юлия Цезаря (44 до н. э.), разгромил оппозицию, усмирил волнения в римских провинциях и добился неограниченной власти. Окончательно подчинил Риму Египет, завершил покорение Испании, завоевал земли между нижним течением Дуная и Балканами, часть территорий современных Австрии, Венгрии, Германии и Югославии. В 27 г. до н. э. римский сенат присвоил ему звание «Август» (лат. Augustus) — божественный, возвеличенный богами, великий). С этих пор имя «Август» стало частью титула императоров Рима; позднее этот обычай распространился среди европейских монархов и держался очень долго. В России с XVIII в. и до 1917 г. употреблялись слова «августейший» или «августейшая», когда речь шла об императоре или членах его семьи, напр., «августейший главнокомандующий», «августейшая попечительница сиротских приютов» и т. п.

73

Траян Марк Ульпий (53—117) — император Рима (с 98). Вел завоевательные войны, значительно расширившие границы империи: в течение 106–115 гг. в ее состав были включены территории Дакии, Аравии, Великой Армении, Месопотамии. К его времени относится широкий размах строительных работ в самом г. Риме и за его пределами: строились порты, мосты, прокладывались дороги, возводились храмы и общественные здания. Самым значительным сооружением его времени в Риме был Форум («Форум Траяна») с рыночными помещениями и помещениями для библиотек (латинской и греческой) с базиликой («Базилика Ульпия») и сорокаметровой мраморной колонной, которую украшали рельефы, рассказывающие о войне с даками, и венчала статуя императора («Колонна Траяна»), Впоследствии фигура Траяна была заменена скульптурой Св. Петра.

74

Карл I (1220–1285) — граф Анжу, Мена и Прованса, приглашенный римским папой Климентом для борьбы с Манфредом I Гогенштауфеном (см. коммент. № 51) за главенство в Южной Италии. В 1266–1582 гг. — король Сицилийского государства, объединявшего Сицилию и Южную Италию, основатель Анжуйской династии, правившей там в течение II пол. XIII–I пол. XV в.; король Неаполя (1282–1285).

75

Манфред I (1232–1261) — граф Тарантский, побочный сын императора Фридриха II Гогенштауфена; король Неаполя и Сицилии (с 1254), противник папства, один из вождей партии гиббелинов; отлучен от церкви папой Климентом IV, убит в 1261 г. под г. Беневенте в битве с войском Карла I Анжуйского.

76

Виварини Альвизе (1445–1603) — венецианский живописец.

77

Бонна (Бона) Сфорца (1493–1557) — дочь герцога Милана Джана Галеццо Мария Сфорца, герцогиня Бари; в 1518 г. стала женой короля Польши и Великого князя Литовского Сигизмунда I Старого (1467–1448).

78

Шаховская Наталья Борисовна, урожд. княжна Святополк-Четвертинская. Замужем за князем Дмитрием Федоровичем Шаховским (1821–1897), сыном декабриста Федора Петровича Шаховского.

79

Репнин Николай Васильевич, внук Николая Григорьевича и Варвары Алексеевны Репниных-Волконских.

80

Академия художеств — высшее учебное заведение для подготовки архитекторов, живописцев, скульпторов (первоначально — Академия «трех знатнейших искусств») была учреждена в 1757 г. Иваном Ивановичем Шуваловым (1727–1797), видным государственном деятелем елизаветинского времени, покровителем просвещения, основателем Московского университета (1755). Академия давала общегуманитарное и хорошее профессиональное образование; во главу угла обучения ставились техника рисунка и живописи, следование классическим образцам. В первые же годы ее работы И.И. Шувалов — ее первый попечитель установил правило, согласно которому, выпускники, удостоенные высшего отличия за представленные конкурсные работы, получали право на трехгодичные зарубежные поездки (за казенный счет) для изучения художественного наследия прошлого в европейских музеях, преимущественно итальянских, и совершенствования своего мастерства в студиях известных архитекторов, скульпторов, живописцев, граверов.

81

…мой портрет акварелью. — Возможно, речь идет об акварельном портрете П.С. Уваровой, хранящемся в Отделе изобразительных материалов Государственного Исторического музея. Время создания определяют 1858–1859 гг. На оборотной стороне рукой П.С. Уваровой сделана надпись: «Княжна Прасковья Сергеевна Щербатова, впоследствии — графиня Уварова» и далее: «Я гораздо лучше была».

82

Трубецкая Надежда Борисовна (1815–1897) — урожденная княжна Святополк-Четвертинская, родная сестра П.Б. Щербатовой — матери П.С. Уваровой. По свидетельству Б.Н. Чичерина, «это была женщина умная, бойкая, с умственными интересами, всегдашняя посетительница университетских лекций, вместе с тем преданная благотворительности, стоявшая во главе многих заведений, которые она вела с тактом и умением» (Воспоминания Б.Н. Чичерина // Русское общество 30—40-х гг. XIX в. М. 1991. С. 76). Среди основанных ею благотворительных учреждений были Ольгинский и Ксеньенский приюты, Общество снабжения нищих квартирами и др. Когда в 1877 г. началась русско-турецкая война, она организовала санитарный поезд и с этим поездом отправилась в район военных действий. За благотворительную деятельность Н.Б. Трубецкая была удостоена Ордена Св. Екатерины. В Москве ей принадлежал старинный, построенный в XVIII в. дом (Леонтьевский пер., д. 18), в котором бывали И.С. и К.С. Аксаковы, П.А. Вяземский, Н.В. Гоголь, В.А. Жуковский, Ю.Ф. Самарин, А.С. Хомяков, П.Я. Чаадаев. В 1881 г. его купил А.С. Уваров и разместил там часть своих коллекций. С 1909 г. в этом доме работала Комиссия Московского археологического общества по изучению старой Москвы, которою возглавляла П.С. Уварова.

83

Св. Кирилл (ок. 827–869) — ученый монах-миссионер (до принятия монашества Константин, Константин-философ). Вместе со своим братом Мефодием (815–885) проповедовал христианство в Хозарии, Моравии, Венгрии. Они добились ведения богослужения на славянских языках и образования на территории Великой Моравии славянской церкви, независимой от германского епископата, создали одну из первых славянских азбук — кириллицу, построенную на основе уставного греческого письма того времени.

84

…станцами Рафаела, — имеются ввиду фрески в парадных залах Ватиканского дворца (так наз. станцах), которые в 1508–1520 гг. выполнил великий живописец итальянского Возрождения Рафаэль Санти (1463–1520) по заказу римских пап Юлия II и Льва X.

85

Алексей Константинович Толстой (1817–1875) — граф, поэт, прозаик, драматург, приходился по материнской линии двоюродным братом А.С. Уварову. Его мать — Анна Алексеевна Толстая, урожд. графиня Перовская, была внебрачной дочерью графа А.К. Разумовского (деда А.С. Уварова) и М.М. Соболевской. Детям Разумовского и Соболевской был пожалован графский титул Перовских по названию подмосковного имения Разумовского Перово, где жила семья. Судя по материалам семейного архива Уваровых, в молодости Толстой и Уваров были очень дружны.

86

…сборник «Козмы Пруткова». — Создателями литературной мистификации «Сочинения Козьмы Пруткова» были А.К. Толстой и братья Александр, Алексей и Владимир Михайловичи Жемчужниковы; с ними сотрудничал Петр Павлович Ершов (1815–1869) — поэт, автор поэмы-сказки «Конек-горбунок». Вдохновителем и руководителем этого творческого содружества был Алексей Михайлович Жемчужников (См. коммент. № 38 к [II]).

87

Тургенев — речь идет о писателе Иване Сергеевиче Тургеневе (1818–1893), жившем тогда в Париже.

88

Ренан Жозеф-Эрнест (1824–1898) — французский писатель, философ-моралист, историк, семитолог; член Французской академии, иностранный член Петербургской Академии наук (1860). Книга «Жизнь Иисуса» была первой частью фундаментального восьмитомного труда «История происхождения христианства» (1863–1883). Она не имела антирелигиозной направленности, но отличалась нетрадиционной трактовкой некоторых принятых церковных представлений, а потому вызвала резкое недовольство правительственных и клерикальных кругов. После ее опубликования Ренан лишился профессорской кафедры в Коллеж де Франс.

89

Тьер Луи-Адольф (1787–1877) — французский политический деятель, историк. Член Французской академии (1833). В 1830—1840-х гг. занимал министерские посты в правительстве короля Луи-Филиппа; в начале 1850-гг. поддерживал Луи-Наполеона Бонапарта в его борьбе за власть; член Законодательного корпуса Франции (1863), после падения империи Наполеона III — глава исполнительной власти Французской республики, затем президент (1871); в мае 1871 г., опираясь на немецкие оккупационные войска, подавил Парижскую коммуну и жестоко расправился с коммунарами. Автор многотомных работ: «История французской революции» (10 т.) и «История консульства и империи» (21 т.).

90

Наполеон — по-видимому, имеется ввиду принц Жозеф-Шарль-Поль Бонапарт (1822–1891), племянник Наполеона I (сын его младшего брата Жерома Бонапарта), двоюродный брат императора Франции Наполеона III.

91

Герцен Александр Иванович (1812–1870) — писатель, публицист, мемуарист, философ, общественный деятель. Во конце 1830-х и в начале 1840-х гг. дважды подвергался арестам и ссылкам по подозрению в «противоправительственных деяниях». В 1847 г. эмигрировал, жил во Франции, Швейцарии, Италии, с 1852 г. — в Лондоне, бывшем в то время центром политической эмиграции. Поддерживал знакомство и дружеские отношения с видными политическими и общественными деятелями России и Европы, выступал со статьями на страницах либеральных изданий. В 1853 г. Герцен основал в Лондоне Вольную русскую типографию, начал издавать альманах «Полярная звезда» (1855–1868), в котором публиковались материалы о положении дел в России и статьи, критикующие политику царских властей, а в 1857 г. — оппозиционною газету «Колокол» (совместно с Н.П. Огаревым).

Лондонский дом А.И. Герцена был центром притяжения для оппозиционно настроенных и либерально мысливших россиян, выезжавших в Европу.

92

Тюрмер Карл Франциевич (1825–1900) — видный ученый, лесовод, член Московского отделения Лесного общества, член Императорского Вольного экономического общества. Приехал из Пруссии в Поречье в 1853 г. и работал там до 1892 г. Запущенные, малоценные порецкие леса превратил в высоко продуктивные. К.Ф. Тюрмер награжден Большой золотой медалью в память лесовода Майера и орденом Св. Станислава III ст. за большие заслуги «в деле искусственного лесовозращения». В настоящее время выращенные им леса являются памятником природы, образцом ведения лесного хозяйства в XIX в. и, как представляющие научную и производственную ценность, объявлены заказником.

93

Канова Антонио (1757–1822) — итальянский скульптор, автор надгробий, скульптурных портретов, мифологических и декоративных скульптур, стилизованных в духе античности. Его работы, отличающиеся изяществом и тщательностью отделки, охотно приобретали владельцы частных художественных собраний и крупные музеи — Лувр, Эрмитаж и др.

94

Алексей Кириллович Разумовский (1748–1822), граф — был владельцем Карачарова. Поречьем в конце XVIII в. владел Лев Кириллович Разумовский, его брат. В начале XIX в. оба имения отошли Екатерине Алексеевне Разумовской, жене С.С. Уварова.

95

…памятник, увенчанный лирой. — Памятник В.А. Жуковскому по проекту архитектора А.П. Брюллова, был установлен в 1853 г.

96

Торвальдсен Бертель (1768 или 1770–1844) — датский скульптор, один из крупнейших представителей позднего классицизма. В 1797–1838 гг. жил в Неаполе, Риме, изучая античную скульптуру и произведения Рафаэля. Президент Римской академии Св. Луки (с 1825 г.)

97

…привозил с собой ученых. — Имеются в виду так называемые «академические беседы», на которые С.С. Уваров часто летом приглашал в Поречье петербургских и московских профессоров, известных художников и литераторов. Здесь бывали Т.Н. Грановский, М.П. Погодин, С.П. Шевырев, В.А. Жуковский, П.А. Плетнев и др.

98

Федор Семенович Уваров — см. коммент. № 31 к [II].

99

Погодин Михаил Петрович (1800–1375) — историк, писатель, публицист; член Петербургской Академии наук (1841), профессор Московского университета (1826–1844). Главную задачу исторической науки видел в том, чтобы она стала «охранительницею и блюстительницею общественного спокойствия». Автор трудов по истории средневековой Руси и славянства, исторических повестей; был близок к славянофилам. В 1827–1830 гг. совместно с И.В. и П.В. Киреевскими, А.С. Хомяковым и С.П. Шевыревым издавал журнал «Московский вестник» (с 1829 г. — альманах), в 1841–1856 гг. (совместно с С.П. Шевыревым) журнал «Москвитянин», созданный при поддержке С.С. Уварова и проповедовавший его теорию «официальной народности». С семьей Уваровых Погодин был связан еще со времен С.С. Уварова, с которым его сближали не только общие идейные позиции, но и общий интерес к коллекционированию. В отличие от Уварова, в центре внимания Погодина-коллекционера находились главным образом памятники русской старины. Его «древлехранилище», помещавшееся на Девичьем поле (ныне — Погодинская ул., д. 12), было известно не только в Москве, но и за ее пределами. В нем были собраны древние рукописи, старопечатные книги и издания петровского времени, монеты, предметы быта и церковного обихода, иконы и т. п.

100

Новороссийский университет был создан в 1865 г. в Одессе на базе существовавшего там с 1817 г. Ришельевского лицея. Варшавский университет фактически начал работать в 1816 г., официальный статус получил в 1818 г.; в связи с польским восстанием (1830–1831) был закрыт; возобновил работу в 1862 г. под названием «Главная школа»; в 1869 г. вновь получил статус университета (с преподаванием на русском языке).

101

Самарин Юрий Федорович (1819–1876) — философ, историк, публицист, общественный деятель. Один из идеологов славянофильства. Член редакционных комиссий по подготовке крестьянской реформы (1859–1860), гласный Московской городской думы и Московского земского собрания (1866–1876).

102

Чепелевский Николай Ильич (1834–1886) — полковник, в дальнейшем генерал-лейтенант; земский деятель, деятель культуры. В 1872 г. участвовал в организации Севастопольского отдела Политехнической выставки в Москве и курировал его работу. А.С. Уварова связывала с Чепелевским совместная деятельность по созданию Исторического музея; в 1873–1879 гг. оба они были товарищами председателя управления музеем.

103

Чепелевская Прасковья Ильинична (1832–1881) — одна из создателей сети земских народных училищ в Можайском уезде Московской губ., председатель Александровского дамского комитета при Обществе попечения о раненых и больных воинах. По ее предложению на Политехнической выставке 1872 г. в рамках Севастопольского отдела были представлены экспонаты, рассказывавшие о медико-санитарной службе в годы Крымской войны.

104

Корф Николай Александрович (1834–1883) — видный деятель народного образования 1860—1870-х гг. Много сделал для создания начальной школы нового типа: в учрежденных им школах велось преподавание, основанное на наглядном обучении, объяснительных беседах, передаче реальных знаний о природе страны и данного региона, о хозяйстве, быте и т. п. Н.А. Корф организовывал народные школы, разрабатывал методику их работы, писал и издавал руководства для учителей, учебные пособия.

105

«звуковой метод» обучения грамоте состоял в переходе от формального заучивания названий букв — «аз», «буки», «веди» и т. д. к умению соотносить их с звуками родной речи; во главу угла ставилось изучение звуков речи и их письменного обозначения — букв. Письменная речь рассматривалась адептами этого метода, в т. ч. П.С. Уваровой и Н.А. Корфом, лишь как графическое изображение устной. Звуковой метод получил широкое распространение в 1860—1870-х гг.

106

Годунов Борис Федорович (ок. 1555–1605) — сподвижник Ивана IV (Грозного), после его смерти фактический правитель Русского государства при царе Федоре Ивановиче (1584–1598), царь (с 1598). В 1600 г. построил в 10 км. от Можайска крепость («царев Борисов городок»). В 1618 г. крепость успешно выдержала осаду польско-шляхетских войск, в XVIII в. утратила оборонное значение, обветшала и в начале XIX в. была разобрана. В с. Борисово сохранились следы былых укреплений.

107

Мельников Павел Иванович (псевдоним Андрей Печерский) (1818–1883) — писатель. Знаток жизни заволжского старообрядческого купечества. Автор знаменитых романов «В лесах» и «На горах». Член Московского археологического общества.

108

Август Иванович Ладраг составил каталог библиотеки А.С. Уварова, который был опубликован под названием: «Bibliotheque Ouvaroff: Catalogue specimen. Sciences secretes (Publie par A Ladrague)». M., 1870.

109

Готье — московский книготорговец В.Г. Готье. Его книжный магазин, торговавший преимущественно французскими изданиями, находился на Кузнецком мосту в д. 20.

110

Волосово — село, возле которого была открыта неолитическая стоянка.

111

«Каменном веке в России». — А.С. Уваров «Археология России. Каменный период» (М., 1881). В 1870-х гг. Уваров задумал свод «Археология России», первую часть которого он посвятил памятникам каменного периода, где учел практически все находки каменных орудий, сделанные в России к 1880 г. В дальнейшем Уваров продолжил работу по составлению свода. Об этом свидетельствует рукопись незавершенного тома по эпохе бронзы, хранящаяся в его архиве.

112

…мы от него отказались… — Проект реконструкции главного («большого») дома в Поречье, подготовленный берлинским архитектором (имя его не установлено), все же был принят за основу. (См. Дробнич О.А. Поречье Уваровых — памятник культуры XIX в. // Уваровские чтения — II. Муром, 1994. С. 73.).

113

…в котором он существует ныне. — Идеи А.С. Уварова по реконструкции «большого» дома осуществили московские архитекторы А.П. Попов и М.Н. Чичагов. Александр Протогенович Попов (1827–1887) — исследователь старинной русской архитектуры, зодчий, реставратор; участвовал в реставрации палат бояр Романовых на Варварке, ряда старинных подмосковных усадеб, строил церковные и гражданские здания в Москве. По его проекту были возведены башни на здании Исторического музея, отделывались залы музея. В 1879 г. Попов был избран чл. — корр. Московского археологического общества, в 1888 г. — его действ, членом. Михаил Николаевич Чичагов (1836–1889) работал главным образом в т. н. «русском стиле». Он был автором проекта павильона Петра Великого на Политехнической выставке 1872 г., по его проектам было построено несколько театральных зданий, в частности здание театра Корша в Богословском пер.

114

Разумовский Кирилл Григорьевич (1726–1803) — граф, брат фаворита императрицы Елизаветы Петровны Алексея Григорьевича Разумовского. В 1748 г. был отправлен на учебу в Германию и Францию, по возвращении в Россию назначен президентом Петербургской Академик наук (1746–1897), в 1750 — гетманом Малороссии, после ликвидации гетманства в 1764 г. получил чин генерал-фельдмаршала.

115

Вирхов Рудольф Людвиг-Карл (1821–1902) — немецкий зоолог и патолог, один из основоположников современной патологической анатомии, создатель теории целлюлярной патологии. Много занимался антропологией, этнографией и археологией; участвовал в ряде крупных археологических предприятий: раскопках Г. Шлимана в Греции и Малой Азии, А.С. Уварова в России и др.

116

Московский Воспитательный дом — благотворительное воспитательное учреждение для «призрения подкинутых и бесприютных детей». Основано в 1763 г. указом Екатерины II по проекту известного общественного деятеля и просветителя И.И. Бецкого. Дети обучались чтению и письму на русском и немецком языках, основам православия, арифметике, ремеслам, рукоделию. Воспитанники, «способные к наукам и художествам», могли поступать в университет, Академию художеств, училища при театрах. В XIX в. Воспитательный дом давал главным образом начальное, реже — среднее образование. Были организованы ремесленные мастерские и особые учебные классы: «классический», позволявший юношам готовиться к поступлению на медицинский факультет университета; «повивальный институт», готовивший акушерок, и «французский класс», готовивший гувернанток. Просуществовал до 1917 г. Его здание (Москворецкая набережная, д. 7), построенное в 1764–1801 гг. в классическом стиле (архитекторы: К.И. Бланк, И.М. Ситников, Ю.М. Фельтен, И.Д. Жилярди), — самое крупное общественное сооружение XVIII в. в Москве.

117

Прогимназии — четырехклассные учебные заведения, программа которых соответствовала программе первых четырех классов гимназий. Учреждены в 1864 г.; в 1866 г. получили право производить экзамены на звание приходских учителей.

118

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) — правовед, государственный деятель. Профессор Московского университета (1860–1865); долгое время преподавал законоведение великим князьям, в том числе будущим императорам Александру III и Николаю II. Участвовал в подготовке судебных уставов 1864 г., в конце 1860-х был одним из главных вдохновителей и разработчиков «контрреформ», приобрел большое политическое влияние; с 1868 г. — сенатор, с 1872 — член Государственного совета, с 1880 г. — обер-прокурор Святейшего Синода и член Комитета министров, ближайший политический советник Александра III. Победоносцев существенно увеличил число церковных приходов, стремился поставить под их контроль земские учреждения и прежде всего школы. В 1905 г. ушел в отставку.

119

Александра Федоровна, урожд. принцесса Гессен-Дармштадтская (1872–1918) — императрица России с 1896 г., супруга императора Николая II. Расстреляна в июле 1918 г. в Екатеринбурге.

120

…в Николаевском Кремлевском дворце… — Николаевский (Малый Кремлевский) дворец располагался на Ивановской (Царской) площади Кремля, рядом с Чудовым монастырем. В конце XVIII — начале XIX вв. представлял собой двухэтажный особняк в классическом стиле, построенный в 1775–1776 гг. по проекту архитектора Ф.М. Казакова для главы Московской епархии митрополита Платона. В 1818 г., после смерти митрополита его приобрело дворцовое ведомство, надстроило еще один этаж, соединило переходом с Чудовым монастырем, заново отделало и, по распоряжению Александра I, превратило в московскую резиденцию великого князя Николая Павловича (будущего императора Николая I). В 1851 г. началась перестройка дворца «в русском стиле» по проекту архитектора К.А. Тона. Из-за недостатка средств работы шли медленно, а в 1855 г. после смерти Николая I вообще прекратились. В 1874–1878 гг. дворец был отреставрирован, причем, по распоряжению Александра II, был сохранен его первоначальный облик, а внутреннее убранство воссоздано по образцам второй половины XVIII в. В 1929 г. дворец был снесен.

121

Елизавета Федоровна, урожд. принцесса Гессен Дармштадская (1864–1918) — великая княгиня, супруга великого князя Сергея Александровича, сестра императрицы Александры Федоровны. После гибели мужа, убитого в 1905 г. эсером-боевиком И.П. Каляевым, основала в Москве Марфо-Мариинскую обитель милосердия (Б. Ордынка, д. 34а; архитектурный ансамбль выполнен в 1908–1912 гг. по проекту А.В. Щусева в псевдо-русском стиле), стала ее настоятельницей и всецело посвятила себя благотворительности, в частности, построила и содержала на свои средства детскую больницу. В 1918 г. была арестована, вывезена в Алапаевск и там жестоко убита.

122

Срезневский Измаил Иванович (1812–1880) — филолог-славист, историк, исследователь славянских древностей, автор фундаментальных работ по истории русского и славянских языков, литературы, археологии и этнографии славянских народов.

123

Антонович Владимир Бонифатьевич (1834–1908) — историк, этнограф, археолог. Профессор Киевского университета Св. Владимира. Автор многочисленных работ по археологии и истории Украины, истории Великого княжества Литовского.

124

Герц Карл Карлович (1820–1883) — историк искусства, археолог. Профессор Московского университета, хранитель отдела изящных искусств и классических древностей Румянцевского музея, секретарь (1864–1872), товарищ председателя (1872–1883) Московского археологического общества.

125

Афанасьев Александр Николаевич (1826–1871) — литературовед, фольклорист, исследователь славянской мифологии. Автор фундаментального труда «Поэтические воззрения славян на природу» (Т. 1–3, 1866–1869); собирал и публиковал памятники русского фольклора — сказки, притчи, песни, пословицы; издал ряд фольклорных сборников, в том числе: «Народные русские сказки» (вып. 1–8, 1955–1963), «Народные русские легенды» (1859).

126

Веневитинов Михаил Алексеевич (1844–1891) — директор Публичного и Румянцевского музея в Москве (с 1896).

127

…нашего русского музея, — речь идет о части «Порецкого музеума», основанного в 1830—1840-х гг. С. С. Уваровым, на базе его коллекции античных древностей, монет, произведений западноевропейского изобразительного искусства. «Русский музей» составляли памятники археологии, этнографии и искусства, касавшиеся древней Руси, собранные А.С. Уваровым, — иконы, предметы, декоративно-прикладного искусства, старославянские и древнерусские рукописи, старопечатные книги и т. п.

128

Гельбиг Вольфганг (1839–1915) — немецкий археолог, автор работ о фресках Геркуланума и Помпеи, составитель их каталога. Профессор Римского университета, инспектор (комиссар) при раскопках на территории Тосканы, которую в древности населяли этруски, член Московского археологического общества (с 1866 г.).

129

Катков Михаил Никифорович (1818–1887) — общественный деятель, журналист, во многом способствовавший развитию отечественной профессиональной журналистики, издатель журнала «Русский вестник» (1856) и популярной газеты «Московские ведомости» (совместно с П.М. Леонтьевым, 1850–1853, 1863–1867), пользовавшейся материальной и цензурной поддержкой правительства, несмотря на то, что позиция редакции не совпадала по ряду вопросов с официальной линией, Катков много выступал в своих и иных изданиях по проблемам народного образования, поддерживал идею сословной школы и ратовал за создание преимущественно классических гимназий, призванных по его убеждению, препятствовать влиянию нигилизма «на молодые умы». В 1868 г. вместе с П.М. Леонтьевым основал в Москве привилегированное мужское учебное заведение для детей дворян и промышленников — Лицей в память цесаревича Николая Александровича («Катковский лицей»), созданный частично на средства основателей, но главным образом на пожертвования крупных московских предпринимателей — С.С. Полякова, П.Г. фон Дервиза и др. В 1872 г. лицей перешел в ведение Министерства народного просвещения.

130

Голохвастов Павел Дмитриевич (1838–1894) — историк, писатель, журналист; сотрудник журнала «Русский архив» (1863–1917), публиковавшего материалы по истории России XVIII–XIX в.: мемуары, письма, дневники, неизвестные автографы и портреты исторических лиц, официальные документы, фрагменты неопубликованных литературных произведений, археологические, историко-биографические и историко-архитектурные заметки и т. п. Голохвастов Дмитрий Дмитриевич (1839—?) — предводитель дворянства Звенигородского у. Московской губ.

131

Елена Павловна, урожд. принцесса Вюртембергская Фредерика-Шарлотта-Мария (1806–1873) — великая княгиня, супруга великого князя Михаила Павловича, четвертого сына императора Павла I; основательница и попечительница ряда приютов, больниц, училищ и т. п.; оказывала поддержку литераторам и ученым.

132

Пирогов Николай Иванович (1810–1881) — ученый, хирург, общественный деятель. Основоположник топографической анатомии человека, экспериментального направления в хирургии, создатель и глава отечественной научной хирургической школы; чл. — корр. Петербургской Академик наук (1846), попечитель Одесского (1856–1857) и Киевского (1856–1861) учебных округов, один из идейных вождей общественно-педагогического движения во второй половине XIX в. Пирогов выступал против сословных ограничений в области образования, отстаивал мысль о необходимости общедоступной школы всех ступеней — от начальной до высшей. С его деятельностью было связано начало формирования сети воскресных школ для взрослых, совершенствование преподавания в гимназиях Киевского и Одесского учебных округов, организация Новороссийского университета.

133

Крестовоздвиженская община сестер милосердия — основана в 1854 г. Во время Крымской войны сестры милосердия работали в непосредственной близости от линии фронта. В организации их профессиональной подготовки и в разработке устава Общины принимал участие Н.И. Пирогов.

134

Клинический институт в память великой княгини Елены Павловны начал работать при Военно-хирургической академии в Петербурге в 1885 г., хотя мысль о подобном учреждении родилась давно, а подготовка к ее реализации велась с конца 1860 — начала 1870-х гг. Инициатором его создания был профессор академии Э.Э. Эйхвальд. По его замыслу, институт должен был стать «школой свободного преподавания» для врачей-практиков и ученых-медиков, стремящихся повысить свою квалификацию. В его стенах «практические врачи» должны были получить возможность «пополнить свои знания по различным отделам медицины», а молодые ученые, «не пользовавшиеся фавором» у академического начальства, — иметь все возможности «для развития своей научной и преподавательской деятельности» (А. Сталь. Пережитое и передуманное. СПб. 1908. С. 105). Клинический институт создавался на средства частных лиц, в том числе на средства самого Э.Э. Эйхвальда. Крупную денежную сумму на его организацию внесла великая княгиня Елена Павловна.

135

…дворец на Остоженке, — Первоначально это была городская усадьба Тучковых, построенная в 1818 г. (арх. А.Г. Григорьев). В 1831 г. дворцовое ведомство приобрело особняк (Остоженка д. 53) для великой княгини Елены Павловны; он был перестроен (при участии арх. О.И. Бове) и вплоть до смерти великой княгини именовался Михайловским дворцом. В 1873 г., после ее кончины, здание было передано Катковскому лицею, а в 1875 г. вновь перестроено в связи с его изменившимся назначением (по проекту арх. А.Е. Вебеля).

136

Московское археологическое общество (МАО) — основано 17 февраля 1864 г. по инициативе гр. А.С. Уварова, 19 сентября Министерство народного просвещения утвердило разработанный Уваровым устав, первое заседание состоялось 12 октября. С 1865 г. оно состояло под покровительством наследника престола великого князя Александра Александровича, живо интересовавшегося, по свидетельству современников, отечественной историей. С первых же лет работы МАО превратилось в центр планирования, организации и координации археологических исследований в общенациональном масштабе, стало авторитетным общественным органом, осуществляющим и контролирующим работу по охране памятников старины. Оно регулярно созывало археологические съезды (1869–1911, съезды I–XV), издавало свой периодический орган — «Древности. Труды Московского археологического общества (1865–1916)», методические руководства и инструкции, касавшиеся ведения археологических раскопок, описания, охраны, реставрации исторических памятников.

137

…до 5000 руб. — Первоначально денежные средства МАО складывались из членских взносов, пожертвований, поступлений от продажи изданий и были крайне скудны. С 1872 г. Общество стало получать ежегодную денежную субсидию в 3 тыс. руб., с 1881 — 5 тыс. руб., а в 1886 г. для археологического исследования Кавказа и северо-восточных губерний России — 15 тыс. руб. Наименование «Императорское» ему было присвоено в 1881 г.

138

…«дом Малюты Скуратова» — Имеется в виду д. 20 на Берсеневской набережной. Московская легенда, связывающая его с именем Малюты Скуратова (Григория Лукьяновича Бельского) — сподвижника Ивана Грозного, опричника, не имеет реального основания. По данным историков, двор Малюты Скуратова находился в той части города, которая была «взята в опричнину», т. е. в районе, примыкающем к улицам Арбат, Знаменка, Пречистенка. Дом на Берсеневской набережной был построен в 1650–1657 гг. на более раннем каменном основании (XV–XVI вв.). Во второй половине XVII в. он принадлежал думному дьяку Аверкию Стефановичу Кириллову — влиятельному чиновнику при царе Алексее Михайловиче. В XVIII в. палаты Аверкия Кириллова были «взяты в казну»; в доме, сменяя друг друга, размещались государственные учреждения: Камер-коллегия (1746), архив Московского отделения Правительствующего Сената (1756), Межевая канцелярия (1762) и некоторые другие, а с 1806 г. его занимала сенатская курьерская служба (отсюда название — «Курьерский дом»), причем каждый новый владелец вносил в старинную постройку изменения. К середине XIX в. дом обветшал, был испорчен переделками, утратил многие детали архитектурного оформления и декоративные росписи, украшавшие стены и потолки внутренних покоев. А.С. Уваров обратился в правительственные органы с ходатайством о передаче дома МАО, мотивируя просьбу необходимостью спасения этого ценного памятника архитектуры. По указу Александра II от 27 ноября 1866 г. палаты Аверкия Кириллова были переданы МАО, при этом ему вменялось в обязанность отремонтировать здание, восстановить «в прежнем виде» и содержать, «сохраняя характер и архитектуру этой древней постройки». В ближайшие годы МАО успешно осуществило свой первый реставрационный проект: привлекло архитекторов и мастеров, которые уже к 1871 г. вернули зданию архитектурный облик конца XVII в., восстановили декоративное убранство комнат, заново расписав их в стиле того времени. Реставраторскими работами руководил А.С. Уваров.

139

…и издает указ… — Указа о том, что на МАО возлагается надзор за сохранением памятников зодчества, не было. Инициатива по их охране исходила от самого Общества. В 1870 г. при нем была образована Комиссия но сохранению древних памятников «специально для разбора дел по сломке, переделке и реставрации древних церковных зданий» («Историческая записка о деятельности Императорского Московского археологического общества за первые 25 лет существования», М.,1890. СПЗ)

140

Императорская археологическая комиссия — официальный научно-организационный центр археологических исследований в дореволюционной России. Основана в 1859 г. при Министерстве императорского двора. Ее первым председателем стал С.Г. Строганов — видный государственный деятель, археолог-любитель, автор работ по истории русского искусства и архитекторы, нумизмат, коллекционер, руководивший ее работой вплоть до своей смерти в 1882 г. Комиссия производила раскопки и отбирала наиболее ценные в художественном отношении предметы для хранения и экспонирования в Эрмитаже; менее ценные распределялись по другим музеям России. В центре ее внимания находились главным образом поиски греческих и скифских древностей в Причерноморье и степях Южной России. В 1880-х г. она получила право на производство раскопок на всех казенных и крестьянских землях России, на реставрацию и охрану памятников архитектуры.

141

Иван Федоров (ок. 1510–1583) — дьякон церкви Николы Гостунского в Кремле, основатель книгопечатания в России, на Украине, в Белоруссии. В 50-х гг. XVI в. работал в типографии при доме священника Благовещенского собора Сильвестра, члена «Ближней Рады» Ивана IV; в I пол. 60-х гг. — в государственной типографии в Китай-городе, где он вместе со своим помощником Петром Тимофеевым Мстиславцем напечатал первую датированную книгу — «Апостол» (1564) и два издания книги «Часовник» (1565). Между 1565 и 1568 гг. Иван Федоров и Петр Мстиславец оставили Москву и уехали в Великое княжество Литовское. Причины отъезда не выяснены и до сих пор являются предметом спора исследователей. Сам Иван Федоров в послесловии к новому изданию «Апостола», напечатанному в 1574 г. во Львове, писал о неких людях, которые «зависти ради многия ереси оумышляти», причем обвинения, по его словам, исходили не от царя, «но от многих начальник, и священноначальник, и учитель» (Немировский Е.Л. «Иван Федоров». М. 1885. С. 112). В последние десятилетия своей жизни Иван Федоров работал в Заблудове (Учительское Евангелие, 1568–1569; Псалтырь с Часословцем, 1570), во Львове (Апостол, 1574; Азбука, 1574), в Остроге (Азбука, 1578; Новый Завет с Псалтырью, 1880; так наз. Острожская Библия, 1581).

142

Синодальная типография. — Печатная палата, в которой работали Иван Федоров и Петр Тимофеев Мстиславец, была построена по распоряжению Ивана IV Грозного в 1562–1563 г. в Китай-городе на отведенном для нее участке между Китайгородской стеной и Никольской улицей, по соседству с Никольским (Николо-Греческим) монастырем (ныне — Никольская д. 15). Она стала первой ячейкой уникального культурно-производственного комплекса, сложившегося в течение XVI–XVII вв. — Государева печатного двора, в котором работали печатники, граверы, художники, мастера красочного дела, «правильщики» (корректоры), знатоки церковной и светской «книжности», библиотекари и т. п. В конце 20-х гг. XVIII в. Печатный двор был передан Синоду, преобразован и получил новое название — Синодальная типография (1728–1917). С 1930 г. на территории Синодальной типографии размещался Московский государственный историко-архивный институт, с 1991 г. — Российский гуманитарный университет.

143

Печатная палата («друкарня») Ивана Федорова не сохранилась. Здание, о котором пишет П.С. Уварова, — двухэтажный корпус, стоящий в глубине двора бывшей Синодальной типографии, был построен в 1679 г., в нем располагались «правильная» (корректорская) и «книгохранительная» палаты. В 1874–1875 гг. архитектор Н.А. Артлебен отреставрировал его, придав вид старинного русского терема, а специально приглашенная артель палехских мастеров расписала его внутренние помещения. В «теремном» стиле были оформлены и возвышающиеся над Китайгородской стеной торцы зданий XVIII в., выходящие на современную Площадь революции. Проект создания на территории Синодальной типографии музея Ивана Федорова не осуществился.

144

…денежный сбор. — А.С. Уваров выступал с предложением воздвигнуть памятник Ивану Федорову и начать сбор необходимых для этого средств 4 января 1870 г. на торжественном заседании МАО, посвященном 100-летию книги «Учительское Евангелие», напечатанной в Заблудове в июле 1568 — марте 1569 г. В ОПИ ГИМ хранится адрес, преподнесенный Уварову московскими печатниками, с благодарностью за его инициативу и организацию сбора денег (январь 1874 г.). Сбор средств растянулся на долгие годы; к началу XX в. было собрано 30 тыс. руб.

145

Модель памятника… — В 1901 г. МАО объявило конкурс на проект памятника первопечатнику. Для рассмотрения представленных эскизов и моделей была создана комиссия под председательством П.С. Уваровой; в ее состав вошли: городской голова князь В.М. Голицын, историки И.Е. Забелин, А.И. Кирпичников и В.О. Ключевский, скульптор М.А. Чижов, художник В.М. Васнецов, архитекторы К.М. Быковский и С.У. Соловьев. Победили проект, представленный скульптором С.М. Волнухиным, и эскиз пьедестала, предложенный архитектором И.П. Машковым (1867–1945). Торжественное открытие памятника состоялось 27 сентября 1909 г.

146

Мстиславово Евангелие — памятник древнерусской книжности. Относится к служебному типу (Евангелие апракос); переписано в Новгороде ок. 1117 г. писцом Алексой и златописцем Жданом. Оклад Евангелия — образец ювелирного искусства византийских и древнерусских мастеров, выполненный в сложной ювелирной технике (чеканка по золоту, филигрань), украшен драгоценными камнями, жемчугом, эмалью. Свое название Евангелие получило по имени заказчика — Мстислава Великого (Мстислава Владимировича (1076–1132), сына Владимира Мономаха), правителя Новгородскими землями в 1078–1093 и 1095–1117 гг., великого князя киевского с 1125. В 1551 г. по повелению Ивана IV рукопись была поновлена, оклад перемонтирован. В 1920 г. Мстиславово Евангелие в составе Патриаршей библиотеки было передано в Государственный исторический музеи. Хранится в Отделе рукописей и старопечатных книг музея.

147

Святейший Синод — Высший государственный орган по делам православной церкви в Российской империи, созданный Петром I в 1721 г. Св. Синод следил за правильностью толкования религиозных догматов и соблюдением церковных обрядов, ведал вопросами духовного просвещения и цензуры, определял меры по борьбе с ересями и «вредными» с т. зр. церкви и правительства сектами; нередко вмешивался в дела светского образования; в 70–80 гг. XIX в. активно насаждал в селах и городах церковно-приходские школы, вытесняя ими образовательные учреждения земств, стремился подчинить земские школы церковным приходам. Синод оказывал серьезное влияние на внутреннюю политику государства, особенно в 80—90-х гг., когда его главой — обер-прокурором был К.П. Победоносцев (см. ком-мент. 2 к [XII]).

148

…археологический съезд. — Мысль о регулярном созыве съездов А.С. Уваров высказал на заседании МАО 12 октября 1865 г. По его замыслу съезды должны были объединять усилия не только отдельных ученых, но и действовавших в разных городах России исторических обществ, сделав их работу целенаправленной и координированной; кроме того съезды призваны разрабатывать стратегическое направление исследований и «научные основания для отечественной археологии».

149

…целый музей… — Основу так называемого Голицынского музея составили ценные коллекции изобразительного искусства, ювелирных изделий, древностей и книг, собранные Михаилом Александровичем Голицыным (1804–1860) — дипломатом, известным коллекционером и библиофилом. В его собрании насчитывалось более 180 произведений европейской живописи XVI–XVII вв., памятники античного искусства — вазы, терракотовые, мраморные и бронзовые статуэтки, бюсты римских императоров и т. п., изделия из драгоценных и полудрагоценных металлов и камней, выполненные восточными и европейскими мастерами, редкие книги. В 1865 г. его сын С.М. Голицын, унаследовавший коллекции и дом на Волхонке (д. 14), открыл в нем в честь отца один из первых в Москве общедоступных художественных музеев.

150

I-й Археологический съезд работал в Москве с 16 по 28 марта 1869 г. Председатель — А.С. Уваров. На съезде присутствовали 130 депутатов. Проведено 19 заседаний, представлено 57 рефератов. Для участников съезда была устроена выставка.

151

М.П. Погодин с докладом «Судьбы археологии в России» открывал съезд.

152

Солнцев (Сонцев) Дмитрий Петрович (1803–1875) — нумизмат, коллекционер, один из членов-основателей МАО. Собрал нумизматическую коллекцию, переданную со временем в Румянцевский музей.

153

Казанский Петр Семенович (1819–1878) — профессор Московской духовной академии по кафедре русской истории. Автор работ по церковной археологии, русской истории, нумизматике.

154

Бестужев-Рюмин Константин Николаевич (1829–1897) — историк, профессор русской истории в Петербургском университете (с 1865 г.), академик Петербургской АН (1890); один из основателей и первый директор высших женских курсов в Петербурге (1878–1892), получивших название «Бестужевских»; активный деятель Петербургского славянского комитета.

155

Голышев Иван Александрович (1839–1896) — иконописец из Мстеры, литограф. Автор статей по археологии, истории, этнографии, статистике.

156

Мартынов Алексей Александрович (1818–1903) — архитектор, историк, археолог; автор работ по церковному зодчеству, археологии, истории Москвы и Подмосковья, принимал участие в строительстве Большого Кремлевского дворца, в 1870 г. руководил устройством в Троицкой башне Кремля помещения для архива Министерства императорского двора.

157

Афанасьев (псевд. Афанасьев-Чужбинский) Александр Степанович (1817—?) — историк литературы; автор работ по истории, фольклору Украины.

158

Гацисский (Гациский) Александр Серафимович (1838–1893) — краевед; первый председатель Нижегородской губернской ученой архивной комиссии; секретарь Нижегородского статистического комитета; под его редакцией издавались «Нижегородский сборник» (1867, 1869–1871, 1875–1877) и сборник «Действие Нижегородской губернской архивной комиссии» (с 1888), содержавшие богатый материал по истории и этнографии края.

159

Калачов Никита Васильевич (1819–1885) — историк, археограф, правовед. Профессор Московского университета (1847), академик Петербургской Академии наук (с 1883). Издал ряд памятников древнерусского права, в т. ч. текст «Русской правды», основал документальную серию «Акты историко-юридические, относящиеся до России» (1850). Управлял Московским архивом Министерства юстиции (с 1865), основал Петербургский археологический институт и стал его первым директором (1878). На съезде Н.В. Калачов выступил с докладами: «О русских юридических древностях», «Засеки в древней России», «Архивы».

160

Головацкий Яков Федорович (1814–1888) — председатель Виленской комиссии для разбора древних актов; председатель Виленской публичной библиотеки и музея. Автор работ по истории, этнографии, фольклору Юго-Западной России.

161

Даль Лев Владимирович (1834–1878) — исследователь памятников древнерусского зодчества, преимущественно Москвы и Нижнего Новгорода. Академик архитектуры (1866); преподавал в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (с 1873); участвовал в строительстве храма Христа Спасителя в Москве. Член МАО, участник всех археологических съездов, работавших при его жизни.

162

Мансветов Иван Данилович (1843–1885) — профессор церковной археологии в Московской духовной академии. Автор трудов по церковной археологии и истории.

163

Прохоров Василий Александрович (1818–1892) — историк, археолог. Хранитель Древнехристианского музея при Академии художеств (с 1861), преподаватель древнерусского искусства и церковной археологии Академии художеств; издатель журнала «Христианские древности и археология» (1867–1877).

164

Лашкарев Петр Александрович (1833–1899) — историк, археолог, реставратор. Профессор Киевской духовной академии (1866). Основатель Церковно-исторического музея при Киевской духовной академии; соучредитель научных обществ Нестора-Летописца при Киевском университете (1872), Церковно-археологического при Киевской духовной академии. Участник работ по реставрации ряда киевских храмов.

165

Иловайский Дмитрий Иванович (1832–1920) — историк, публицист. Автор трудов «Разыскания о начале Руси», «История России» (Т. 1–5. 1897–1905), учебников по русской и всеобщей истории.

166

Быковский Константин Михайлович (1841–1906) — архитектор. По его проектам был построен ряд зданий в Москве, в т. ч. комплекс университетских клиник на Девичьем поле (1885–1895), здания университетской библиотеки, Физического и Физиологического институтов (Моховая, д.7, 9; 1897), Зоологического музея и Ботанического корпуса (Б. Никитская, д. 4–9, 1898–1902); здание Госбанка на Неглинной (д. 12, 1890–1892) и др.

167

Закревский Николай Васильевич (1805–1871) — краевед, знаток древностей Киева. Автор трудов «Очерки истории города Киева» (1836), «Летопись и описание г. Киева» (1858).

168

Артлебен Николай Андреевич (1827–1882) — архитектор, реставратор, археолог, исследователь древнерусского зодчества; автор трудов по церковной археологии. В сер. 1870-х гг. отреставрировал часть комплекса зданий Синодальной типографии.

169

Разумовский Дмитрий Васильевич (1818–1889) — протоиерей, профессор Московской консерватории, исследователь древнерусского церковного пения. Его главная работа — «Церковное пение в России» (1–3 вып. 1867–1868). На съезде выступил с сообщением «Музыкальная деятельность кн. В.Ф. Одоевского».

170

Одоевский Владимир Федорович (1803(04?)—1869), князь — писатель, философ, музыковед, журналист, общественный деятель. Работал в государственных учреждениях, занимавшихся вопросами отечественной культуры и сохранением ее памятников: был членом Ученого комитета Министерства государственных имуществ, товарищем директора Публичной библиотеки и директором Румянцевского музея в Петербурге (1846); благодаря именно его инициативе и усилиям богатейшая библиотека музея и его коллекции были переведены в Москву (1861) и составили основу Московского Публичного и Румянцевского музея (1862). Основатель и председатель философского кружка московской молодежи — «Общества любомудров» (1823–1825), учредитель Общества древнерусского искусства в Петербурге (1864). Активно занимался журналистикой: вместе с В.К. Кюхельбекером издавал альманах «Мнемозина» (1824–1825), участвовал в журнале «Московский вестник», созданном бывшими «любомудрами» (1827–1830), в 1837 г. был соредактором пушкинского «Современника», печатавшегося после гибели поэта (вместе с П.А. Вяземским, В.А. Жуковским, А.А. Краевским, П.А. Плетневым); в 1843–1848 гг. издавал журнал для крестьян «Сельское чтение». В.Ф. Одоевский — автор романтических и научно-фантастических новелл, философских статей, работ по эстетике. Он был одним из зачинателей классического отечественного музыковедения, автором исследований по теории и истории музыки, в т. ч. о русской народной песне и древнерусской духовной музыке. На съезде выступил с сообщениями «Краткие заметки о характеристике русского церковного православного пения», «Мирская песня, написанная на восемь гласов крюками и киноварными пометами».

171

Безсонов (Бессонов) Петр Алексеевич (1828–1898) — славист, фольклорист. Библиотекарь Московского университета (1867–1879); профессор Харьковского университета по кафедре славяноведения (с 1878). Издавал произведения русского народного творчества.

172

Невоструев Капитон Иванович (1815–1872) — палеограф, археограф. Подготовил (совм. с А.В. Горским) описание славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки (Т. 1–5, 1855–1869).

173

Ананьинском могильнике. — Имеется в виду древнее захоронение, найденное И.В. Алабиным (см. коммент. 9 к [XVIII]) в 1858 г. возле д. Ананьино (Татарстан, Елабужский район). Были обнаружены орудия охоты и земледелия из железа и бронзы, своеобразная глиняная утварь и др. предметы, датирующиеся VIII–III вв. до н. э. Культура древних обитателей Волжско-Камского региона, изготовлявших орудия и посуду подобного типа, получила название ананьинской.

174

Каменные бабы — высеченные из камня изваяния высотой от 1 до 4 метров, изображающие женщин и воинов. Распространены в степных районах Южной Европы и в России — от Днестра до Алтая и Монголии. Оставлены народами, обитавшими на этих землях в V–IV вв. до н. э. и кочевавшими здесь позднее, в XII–XIV вв., скифами, возможно, гуннами, половцами и др.

175

Бочаров Николай Петрович (1812—?) — краевед, секретарь Московской губ. статистического комитета; автор историко-краеведческих работ: «Библиотека и музей Московского статистического комитета» (1864), «Москва и москвичи. Историко-статистические очерки» (1888) и др. Под его редакцией издан «Сборник материалов для изучения Москвы и Московской области» (1864).

176

…Статистические комитеты. — Речь идет о губернских статистических комитетах — местных органах Центрального статистического комитета при Министерстве внутренних дел. Их основной обязанностью был ежегодный сбор данных о численности и составе населения, сельском хозяйстве, промыслах, промышленном производстве и т. п. Помимо этого, по Положению 1860 г., в их функции входили так называемые «необязательные занятия» — учет архитектурных памятников и археологических находок, собирание письменных исторических источников, образцов материальной культуры населения, фольклора. Наряду с ними работали статистические подразделения земств (бюро, комиссии), сыгравшие во II пол. XIX в. видную роль в разработке методики статистических обследований и историко-этнографическом описании губерний и уездов.

177

Воцель Ян Эразм (1803–1871) — чешский ученый-славист, писатель, исследователь славянских древностей. Профессор истории искусств и археологии в Пражском университете.

178

…императоре Августе. — См. коммент. 48 к [II].

179

Гонорий Флавий (384–423) — император Западной Римской империи (с 395).

180

Теодорих Великий (454–526) — король остготов (с 493), завоеватель Италии, основатель на ее территории Королевства остготов с столицей в Равенне, просуществовавшего до 555 г.

181

Галла Плацидия (Плакидия) (395–450) — сестра императора Гонория, правительница Западной Римской империи при своем несовершеннолетнем сыне, которого она возвела на престол под именем императора Валентиниана III. Предполагается, что мавзолей Галлы Плацидии был возведен еще при жизни ею самой. Он построен как дворцовая капелла в форме равноконечного креста, считается первым в Италии крестовым купольным храмом.

182

Арий (ум. в 336) — христианский священник из Александрии, основатель учения, последователи которого не принимали основной догмат христианской церкви о единосущности Бога-отца и Бога-сына. Арианство было осуждено церковными соборами в 325 и 381 гг. как ересь, тем не менее, в IV–VI вв. оно получило широкое распространение среди городских низов, ремесленников и торговцев Южной Европы.

183

…и записывали… — А.С. и П.С. Уваровы привезли с собой из этой поездки записи, многочисленные рисунки, альбомы фотографий с изображением памятников архитектуры, скульптуры, мозаик и живописи, предметов прикладного искусства. Свои впечатления от посещения Равенны, наблюдения и выводы А.С. Уваров обобщил в ряде работ: «Месяц в Равенне», которую он посвятил жене, «Равеннская мозаика» и др. Они не были опубликованы при его жизни. В 1910 г. П.С. Уварова издала их в составе трехтомного собрания сочинений своего мужа (Сборник мелких трудов. Т. 1. М., 1910).

184

Одоакр (ок. 431–493) — германский военачальник, наемник на службе Западной Римской империи. В 476 г. низложил императора Ромула Августула, захватил власть и правил империей; в 493 г. был убит Теодорихом Великим, завоевавшим Италию.

185

Pineta — сосновый лес на берегу Адриатического моря к югу от Равенны. Великий итальянский поэт Данте Алигьери (1265–1341) воспел ее в поэме «Божественная комедия» — ч. II, «Чистилище», песнь XXVIII. (Данте Алигьери. Божественная комедия. М. 1968. С. 280).

186

Гарибальди Джузеппе (1807–1882) — герой и один из вождей борьбы итальянского народа за освобождение страны от австрийских оккупантов и объединение ее разрозненных областей в целостное национальное государство (30—60-е гг.). В 1834 по подозрению в подготовке восстания, он был заочно приговорен к смертной казни, однако успел бежать в Америку и более 10 лет сражался там за свободу южно-американских республик. Вернувшись на родину, принял участие в революции 1848–1849 гг., был в числе организаторов и руководителей демократической Римской республики, созданной на территории Папской области. После ее падения в июле 1849 г. двинулся с отрядом добровольцев на помощь восставшей Венеции. Недалеко от Равенны его отряд попал в окружение, был разбит; Гарибальди с женой Анитой и несколькими соратниками некоторое время скрывался на крестьянской ферме в сосновой роще близ города. При их попытке вырваться из кольца австрийских войск погибла жена Гарибальди, а сам он, едва успев похоронить ее, был схвачен. Его держали в заключении, затем выслали из страны. Вернувшись в середине 50-х гг. в Италию, он вновь включился в борьбу. В его отряды стекались не только итальянские патриоты, но и волонтеры из других стран, в том числе из России. Среди россиян-гарибальдийцев были, в частности, будущие ученые — основоположник эволюционной палеонтологии В.О. Ковалевский и один из создателей теоретической географии Л.И. Мечников. Действия отрядов Гарибальди способствовали победе итальянской революции 1859–1860 г., освобождению в 1860 г. Южной Италии, во второй половине 1860-х гг. — ее северных провинций, в 1870 г. — Рима.

187

…Славянский съезд или Выставка. — П.С. Уварова объединяет друг с другом два крупных события культурной жизни Москвы, происходившие в разное время — Этнографическую выставку 1867 г. и Политехническую выставку 1872 г. Этнографическая выставка была организована по инициативе профессора Московского университета А.П. Богданова и В.А. Дашкова — этнографа, коллекционера, мецената. Ее целью было: «познакомить публику с особенностями обитателей наиболее характеристичных областей России», «возбудить интерес» к антропологии и этнографии, «положить начало русскому этнографическому музею в Москве» (Известия Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. М. 1867. Т. III. С. 119). Выставка работала в мае — июне в здании Манежа; ее посетили около 83 тыс. человек. Представленные экспонаты стали основой для создания этнографического музея, организованного в основном на средства В.А. Дашкова и получившего название «Дашковского». Гостями выставки были несколько зарубежных славянских ученых, и это дало основание устроителям и прессе назвать проводившееся мероприятие «Славянским съездом».

188

Во главе Славянского съезда… — события, о которых пишет С.П. Уварова далее, на самом деле относятся к периоду подготовки Политехнической выставки (первоначально — Выставка прикладного естествознания), работавшей в Москве с июня и до конца августа 1872 г. Среди ее организаторов были видные ученые: зоолог А.П. Богданов, геолог Г.Е. Щуровский, математик Ю.И. Давидов, физик А.Г. Столетов, историк С.М. Соловьев и др. Цель выставки — «показать приложения естественно-исторических, физико-химических и технических знаний к промышленности, сельскому хозяйству и вообще к жизни». На территории, охватывавшей Воскресенскую площадь, кремлевские сады, Кремлевскую набережною, Александровский сад, были развернуты десятки павильонов, в которых демонстрировалось использование достижении естествознания и техники в промышленности, железнодорожном и почтовом деле, сельском хозяйстве, медицине, прикладном искусстве. Выставка была приурочена к 300-летнему юбилею Петра Великого, и среди экспонатов ее тематических отделов было немало предметов, повествующих о прошлом (напр. ботик Петра I в Мореходном отделе и др.). Работал Исторический отдел, где были представлены портреты Петра I, старинные вещи из дворцов Петербурга и его пригородов, монастырские древности. Среди отделов, вызывавших особенно большой интерес посетителей, был Севастопольский, представлявший некоторые материалы по истории Крыма, реликвии крымской войны 1853–1856 гг. и героической обороны Севастополя. Его устроителями были Н.И. Чепелевский (см. Коммент. 4 к [VII]), участник войны генерал А.А. Зеленой, А.С. Уваров. Выставку посетили более 750 тыс. человек. Ее экспонаты легли в основу Политехнического музея, официально учрежденного в том же году, а экспонаты Севастопольского отдела стали первоначальной ячейкой будущей экспозиции Исторического музея, планы создания которого активно разрабатывались в это время.

189

Богданов Анатолий Петрович (1834–1896) — зоолог-эволюционист, антрополог, основоположник курганной антропологии, профессор Московского университета (1867), член-корр. Петербургской АН (1890), почетный член МАО (1890). Богданов был видным деятелем научно-общественного движения второй половины XIX в. С его именем связано создание кафедры антропологии в университете, Общества акклиматизации животных и растений, занимавшегося вопросами охраны природы (1857), Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при университете (1863), Московского зоологического сада (1864), Этнографического (1867) и Политехнического (1872) музеев, организация Акклиматизационных (1858, 1862), Этнографической (1867), Политехнической (1872) и Антропологической (1879) выставок.

190

…в древнем Херсонесе. — Древности из Херсонеса и других мест Таврической губ., где в середине 1850-х гг. вел раскопки граф А.С. Уваров, экспонировались на Политехнической выставке 1872 г. в рамках ее Севастопольского отдела.

191

…Исторического музея. — Мысль о создании в древней столице России исторического музея в целях, «просветительных и патриотических» А.С. Уваров высказывал еще в 1860-х гг. Она окончательно оформилась в 1871–1872 гг. в ходе работы по подготовке Севастопольского отдела Политехнической выставки и, по-видимому, обсуждалась па совещаниях устроителей этого отдела (А.А. Зеленой, А.С. Уваров, Н.И. Чепелевский). В декабре 1871 г. Н.И. Чепелевский подал на имя царя ходатайство о создании музея, а в январе 1872 г. последовала докладная записка, написанная А.А. Зеленым от лица авторов замысла. Идея получила поддержку наследника-цесаревича Александра Александровича и была поддержана царем. По мысли А.С. Уварова, музей не должен был быть посвящен в основном военно-патриотической тематике по примеру Севастопольского отдела, а стать научно-просветительным центром, наглядно и полно показывающим историю России — народа, государства, культуры. Для осуществления этого проекта было необходимо участие специалистов — историков, археологов, живописцев, архитекторов. Одним из первых, к кому он обратился, был И.Е. Забелин — историк, москвовед, известный знаток русской старины. В дневниках Забелина есть запись, относящаяся к 24 ноября 1872 г., о визите А.С. Уварова, который сообщил ему, что «наследник желает образовать в Москве музей как бы Русской славы». Сам же Уваров, как отмечал он далее, «предложил образовать по этому мотиву вообще Русский музей, где бы помещались картины, статуи и весь бы был расписан фресками из русской истории» (И.Е. Забелин. Дневники. Записные книжки. М. 2001. С. 102). А.С. Уваров предложил Забелину принять участие в создании музея и стать одним из директоров. И.Е. Забелин принял предложение, и с этого времени началась их совместная работа, продолжавшаяся более 10 лет.

192

II Археологический съезд, посвященный 25-летию Императорского Русского археологического общества, проходил в Петербурге, в здании Министерства внутренних дел с 7 по 20 декабря 1871 г. Его почетным председателем был великий князь Константин Николаевич, председателем — А.С. Уваров. В работе съезда приняли участие 170 депутатов, на съезд подано 70 рефератов, в шести отделениях проведено 20 заседаний.

193

Вельяминов-Зернов Владимир Владимирович (1830–1904) — востоковед, историк, археолог. Академик (1861), почетный член (1890) Петербургской АН, профессор Петербургского университета, секретарь Русского археологического общества. В.В. Вельяминову-Зернову принадлежат исследования и документальные публикации по истории народов Средней Азии и Поволжья.

194

Коялович Михаил Осипович (1828–1891) — историк. Профессор Петербургской духовной академии (1862). Автор трудов, посвященных церковной и политической истории западнорусских земель.

195

Губернские ученые архивные комиссии были открыты по инициативе Н.В. Калачова в середине 80-х гг. и действовали до 1918 г. Они были подотчетны губернаторам, а в методическом отношении — Петербургскому археологическому институту, директором которого являлся Калачов. Перед ними стояли следующие задачи: отбор в губернских ведомственных учреждениях ценных исторических документов, создание на их базе местных исторических архивов, охрана памятников старины, их изучение, распространение исторических знаний на местах. Первые Комиссии открыты в 1884 г. в Орловской, Тамбовской, Рязанской, Тверской губ.

196

Бычков Афанасий Федорович (1818–1899) — историк, археограф, академик Петербургской АН (1869). Председатель Императорской Археографической комиссии, директор Публичной библиотеки (1892–1899). Автор трудов по истории русской литературы и языка, нумизматике, археологии.

197

Тизенгаузен Владимир Густавович (1825–1902) — нумизмат, член-корреспондент Петербургской АН(1893), товарищ председателя Императорской Археологической комиссии. Вел раскопки на юге России (Дон, Таманский полуостров, Кубань, Фанагория, Ольвия).

198

«Что должна обнимать программа для преподавания русской археологии и в каком систематическом порядке должна быть распределена эта программа». — Указанная программа была представлена А.С. Уваровым на III Археологическом съезде в 1874 г.

199

…в Киеве… — Киевский съезд было решено посвятить славянским древностям и, наряду с отечественными учеными, привлечь к участию зарубежных историков-славистов, преимущественно из «славянских земель».

200

…поддерживал славян… — В 1858 г. граф А.С. Уваров выступил соучредителем Славянского благотворительного комитета в Москве, создание которого было продиктовано стремлением помочь южнославянским народам в деле духовного и национального возрождения; финансировал стипендиатов из Болгарии.

201

Фрунская (Фрушка) гора расположена на юге от г. Нови-Сад. Посещению монастырей, изучению памятников, хранящихся там, посвящена статья гр. Уварова «Фрушская гора» («Сборник мелких трудов». М., 1910, Т. 2.).

202

Кукулевич-Сакцинский Иван (1816–1889) — историк, общественный деятель. Один из организаторов хорватской Народной партии (1863), основатель Исторического общества (1850), иностранный член-корр. Петербургской АН (1856). Автор трудов по истории Хорватии, публикатор хроник южных славян, юридических памятников IX–XIX вв.

203

Ригер Франтишек (1818–1903) — чешский общественный деятель. Участник национального движения 1830—1840-х гг., один из лидеров партии старочехов (1874); организатор издания первой чешской энциклопедии (1858–1374).

204

Дудак (Дудик) Беда (1815–1889) — чешский историк, археолог, философ. Член Ордена бенедиктинцев (1836), доцент Венского университета. Занимался классической философией, историей; особый интерес проявлял к истории и археологии Моравии.

205

III Археологический съезд проходил со 2 по 16 августа 1874 г., под председательством А.С. Уварова. На съезде присутствовали 204 депутата, проведено 27 заседаний в восьми отделениях, представлено 110 рефератов.

206

Новакович Стоян (1842–1915) — сербский историк, филолог, политический деятель. Автор переводов на сербский язык русских, французских, немецких писателей. Автор трудов по истории Сербии, сербскому языку, сербской литературе, исторической географии Сербии, библиографии. Иностранный член-корр. Петербургской АН (1876). В 1873–1874, 1880–1883 — министр народного просвещения Сербии; в 1895–1896; 1909 — премьер-министр Сербии.

207

Леже Луи (1843–1923) — французский филолог-славист, историк. Исследователь живых славянских языков, их истории, литературы славянских народов. Профессор Сорбонны, учредитель кафедры славянских языков в ее составе. Член Института Франции, член-корр. Петербургской АН (1884). Автор работ, посвященных литературе славян, в т. ч. — русской.

208

Рамбо Альфред Никола (1842–1905) — французский историк. Профессор Сорбонны; член-корр. Петербургской АН (1876). Министр просвещения Франции (1896–1898). Ряд работ посвятил истории и литературе России.

209

Ванкель Индрик (Генрих) (1821–1897) — медик, археолог. Основные работы по палеонтологии, антропологии, археологии.

210

Амфилохий (Сергиевский Павел Иванович) (1818–1893), архимандрит — настоятель Даниловского монастыря в Москве (1874–1888), епископ Угличский (с 1888), историк, палеограф, археограф, член-корр. Петербургской АН (1868). На съезде прочитал реферат «Что внес Св. Киприан митрополит Киевский и Всея России, а потом Московский и Всея России, из своего народного наречия и из переводов его времени в наши богослужебные книги».

211

Аристов Николай Яковлевич (1834–1882) — историк, археолог, фольклорист. Преподавал в Казанском, Варшавском, Харьковском университетах. Профессор Историко-филологического института князя Безбородко в Нежине. На съезде прочитал рефераты «Заметка о поучениях епископа Серапиона», «Русские народные предания об исторических лицах и событиях».

212

Житецкий Павел Игнатьевич (1837–1911) — филолог, историк русской и украинской литературы; член-корр. Петербургской АН (1898).

213

Калужняцкий Е.Г. — профессор из Львова.

214

Миллер Орест Федорович (1838–1889) — литературовед, фольклорист, общественный деятель, профессор Петербургского университета. Автор исследования «Славянство и Европа» (1877), серии статей, посвященных отечественным писателям XIX в. — И.А. Гончарову, Ф.М. Достоевскому, А.Н. Островскому и др.

215

Мищенко Федор Германович (1818–1906) — историк, филолог, автор переводов на русский язык сочинений античных авторов — Геродота, Фукида и др.

216

Тихонравов Николай Саввич (1832–1893) — историк литературы, археограф, академик Петербургской АН (1890); профессор (с 1859 г.), ректор (1877–1883) Московского университета, председатель Общества любителей русской словесности. Работы Тихонравова посвящены русской поэзии XVIII в., западноевропейской и древнерусской литературе; ему принадлежат публикации литературных памятников.

217

Колар (Коларь или Коларж) Осип (Мартин) Иванович (1830–1910) — чешский ученый, писатель, журналист, путешественник.

218

Прожили они у нас месяц… — В книге посетителей Поречья, хранящейся в фонде Уваровых в ОПИ ГИМ, Беда Дудик и Стоян Новакович оставили восторженные записи о своих впечатлениях.

219

Московское общество любителей художеств возникло на базе кружка художников и ценителей изобразительного искусства, собиравшегося с 1858 г. на квартире С.И. и П.И. Миллеров в Скатертном пер.; официально утверждено 13 мая 1860 г. Его первым председателем стал С.И. Миллер (с 1860), затем его возглавил А.С. Уваров (с 1863). С 1867 г. оно состояло под покровительством великой княгини (с 1881 г. — императрицы) Марии Федоровны. Среди членов общества были художники В.М. Васнецов, А.К. Саврасов, В.И. Суриков и др., известные коллекционеры и меценаты — Д.П. Боткин, князь В.А. Долгоруков, великий князь Сергей Александрович, И.А. и С.Т. Морозовы, П.М. Третьяков. Общество сыграло видную роль в культурной жизни Москвы и развитии художественной культуры России: устраивало выставки, благодаря которым москвичи могли знакомиться с произведениями отечественных живописцев, в частности с полотнами А.А. Иванова «Явление Христа народу» и Н.Н. Ге «Тайная вечеря», организовывало конкурсы, аукционы, благотворительные вечера, оказывало молодым художникам материальную помощь. По инициативе А.С. Уварова при нем были учреждены чтения по русской и зарубежной истории, истории искусства. С лекциями выступали известные московские историки, искусствоведы, архитекторы.

220

Чудов монастырь — один из самых древних и почитавшихся московских монастырей, основанный в 1368 г. на территории Кремля, принадлежал к числу «учительных»: в нем жили и трудились ученые монахи — летописцы, создатели и переписчики книг, богословы; в частности, там работал Максим Грек (1475–1556) — писатель, публицист и филолог, приглашенный в 1518 г. для разбора старых рукописей, в XVII в. — известные просветители Епифаний Славинецкий и Карион Истомин. Во второй половине XVII в. митрополит Филарет учредил при нем патриаршую греко-латинскую школу, в которой обучали латинскому, греческому и славянским языкам, пиитике, риторике, логике, православной догматике, основам истории. В 1918 г. монастырь упразднили, а в 1929–1932 гг. снесли его строения.

221

Нескучным дворцом с середины XIX в. стал называться принадлежавший царской семье комплекс зданий второй половины XVIII — первой половины XIX в., располагавшийся в юго-западном пригороде Москвы на территории обширного парка (Б. Калужская, д. 14). Основу комплекса составил усадебный дом в стиле барокко, возведенный в 1756 г. для Н.А. Демидова — горнозаводчика, натуралиста-любителя, увлекавшегося садоводством. На большом участке, примыкавшем к главному зданию своей городской усадьбы, он разбил ботанический сад, коллекции которого насчитывали до 2 тыс. пород редких растений. Его сад, считавшийся в то время самым большим и богатым в Европе, был описан академиком П.-С. Палласом. В последней трети XVIII в. усадьбой владели братья Г.Г. и А.Г. Орловы, активные участники дворцового переворота 1762 г., приведшего к власти Екатерину II. По воспоминаниям современников, гр. А.Г. Орлов-Чесменский, фактический хозяин имения в самом конце столетия, устраивал в главном здании пышные празднества, а в парке — бега своих знаменитых рысаков («орловских»). В 1808 г. усадьбу унаследовала его дочь А.А. Орлова. При Орловых главное усадебное здание перестроили в стиле позднего классицизма. В конце 20 — начале 40-х гг. XIX в. имение Орловых, а также примыкавшие к нему имения князей Шаховских («Нескучное») и князей Голицыных, приобрело для императора Николая I дворцовое ведомство. Их земли составили огромный парк, получивший название Нескучного (ныне — территория ЦПКО им. Горького). Комплекс зданий бывшей усадьбы Орловых был перестроен (арх. Е.Д. Тюрин): несколько изменены фасады и интерьеры главного здания (в стиле ампир); флигели и конюшни переделаны в манеж, кавалерский и фрейлинский корпуса, возведено здание гауптвахты. Дворец стал называться Нескучным или Александрийским (в честь супруги Николая I императрицы Александры Федоровны). Дворец и парк находились во владении царской семьи до февраля 1917 г. Главное здание до наших дней в основном сохранило облик постройки XVIII в., несмотря на позднейшие переделки. В настоящее время в комплексе зданий бывшего Нескучного дворца располагается Президиум Российской Академии наук.

222

Николай II Александрович Романов (1868–1918) — император России (с 21.10.1894 г. до 2.03.1917 г.).

223

…цесаревича. — Речь идет о наследнике престола, сыне императора Николая II Алексее Николаевиче (1904–1918).

224

IV Археологический съезд работал с 31 июля по 16 августа 1877 г. под председательством А.С. Уварова. В нем участвовали 347 депутата, было проведено 27 заседаний, представлено 122 реферата.

225

Шестаков Петр Дмитриевич (1826–1889) — филолог-классик, педагог. Инспектор училищ Московского учебного округа, инспектор студентов Московского университета. Попечитель Казанского учебного округа (1865–1883). Ему принадлежат работы по педагогике, археологии, переводы произведений древнегреческих авторов. Представил съезду рефераты: «Напоминание о древнем городе Маджары», «Где книги писанные зырянскою или пермскою азбукою, составленною Св. Стефаном Великопермским», «Заметки о влиянии русского языка на языки инородческие».

226

Шпилевский Сергей Михайлович (1833–1907) — правовед, историк, археолог. Профессор истории русского права Казанского университета (с 1870). Директор Демидовского лицея в Ярославле (1885–1904). Один из основателей Казанского общества истории, археологии и этнографии (1878). Вел раскопки на месте г. Булгара. Его археологические изыскания были удостоены золотых медалей МАО и Академии наук, а работа «Древние города и другие булгаро-татарские памятники в Казанской губернии» (Казань. 1877) — Уваровской премии. На съезде Шпилевский прочитал реферат «Город Булгар».

227

Корсаков Дмитрий Александрович (1843–1919) — историк, член-корр. Петербургской АН (1905), профессор Казанского университета (с 1881). Автор трудов по истории Ростово-Суздальской земли, дворянства XVIII в., о русских историках XIX в. На съезде Корсаков сделал сообщение «Об основании в Казани ученого общества для исследования археологии, истории и этнографии Казанского края».

228

Износков Илиодор Александрович (1835—?) — математик, археолог. Товарищ председателя Казанского статистического комитета и Казанского общества археологии, истории и этнографии. Автор работ по археологии, топонимике, этнографии Казанской губ. На съезде прочитал реферат «О сохранившихся преданиях по поводу названий русских и инородческих поселений в Казанской и соседних с ней губерниях».

229

Грюнвальд К.М. — профессор Казанского университета.

230

Лихачев Андрей Федорович (1832–1890) — математик, нумизмат, археолог, коллекционер. Собрал картинную галерею, значительную археологическую коллекцию. Автор работ по восточной нумизматике, археологии. На съезде прочитал реферат «О загадочных сосудах сфероконической формы из Волжской Булгарии».

231

…Ученое общество… — Речь идет об Обществе истории, археологии и этнографии, созданном при Казанском университете в 1878 г. Его целью было «изучение происхождения и состояния русского и инородческого населения» на территории края. Оно объединяло профессиональных ученых, студентов, любителей. В 1880—1910-х гг. члены Общества производили раскопки главным образом в бассейне Оки и Камы, уделяя преимущественное внимание первобытной археологии, исследовали и описывали развалины и сохранившиеся памятники старинной архитектуры, собирали и изучали местный фольклор.

232

Алабин Петр Владимирович (1824–1896) — военный писатель, мемуарист, историк, археолог-любитель. Автор очерков по истории Самары. В 1858 г. раскопал древний могильник возле с. Ананьино в Елабужском у. Его открытие положило начало изучению так называемой ананьинской культуры. На съезде выступил с сообщением «Нам известные остатки древности в Самаркандском крае».

233

Ильминский Николай Иванович (1822–1891) — востоковед, лингвист, член-корр. Петербургской АН (1870). Автор трудов но истории мертвых и живых тюркских языков. На съезде прочитал реферат «О переводе вероучительных книг на инородческие языки в бывшей Казанской академии в начале текущего столетия».

234

Загоскин Николай Павлович (1851–1912) — историк, правовед. Профессор Казанского университета (1879). Основные труды по русскому праву, теории государственного права, истории Казанского университета. На IV Археологическом съезде прочитал реферат «Селитряной городок Астраханской губ. Енотаевского у.».

235

Костров Н. А., князь — депутат от Томска. На съезде выступил с рефератами «Предания томских инородцев о подданстве их России», «Очерки быта минусинских татар».

236

Кауфман Константин Петрович (1818–1882) — инженер-генерал (1874), генерал-губернатор Туркестанского края. Почетный член Петербургской АН (1873). На съезде прочитал рефераты: «О колонне при реке Буране в Токмакском у. и соединенных с этим памятником легендах киргизов и сартов», «О памятнике Кузу Керпеч и Баян Суму», «О древних памятниках, сохранившихся в Верненском у.».

237

Смирнов Василий Дмитриевич (1846–1922) — востоковед, профессор Петербургского университета. Автор трудов по истории Турции, турецкой литературы, истории Крымского ханства.

238

Васильев Василий Павлович (1818–1900) — синолог, академик Петербургской АН (1886). Автор исследований о религиях Востока, истории, географии, языках, литературе Китая.

239

Савельев А.И. — на съезде прочитал реферат «Об амулетах и талисманах».

240

Можаровский А. Ф. — этнограф.

241

Булгары — Болгар (Булгар, Болгары Великие) — столица средневекового государства Волжско-Камская Болгария (X–XIV вв.). Развалины города находятся на территории современного Татарстана (в Куйбышевском районе Казанской обл.). Раскопки начались в 70-х гг. XIX в. Маджар (Маджары) — город, находившийся в XIII–XIV вв. на территории Золотой Орды. Его развалины найдены на окраине г. Прикумска (соврем. Ставропольский край). Раскопки в 1907 г. вел В.А. Городцов (см.: Результаты археологических исследовании на месте развалин г. Маджар в 1907 г. // Труды XIV Археологического съезда в Чернигове в 1909 г. М., 1911. Т. 3).

242

Леонид (Лев Александрович Кавелин) (1822–1891), архимандрит — настоятель Воскресенского (Ново-Иерусалимского) монастыря (с 1869), наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры (1877–1891). Палеограф, археолог, историк. Ему принадлежат труды по истории церкви, церковной археологии, описания древних рукописей.

243

Радде Густав Иванович (1831–1903) — естествоиспытатель, этнограф, путешественник. В 1855–1858 гг. исследовал животный мир Прибайкалья и степной Даурии в составе экспедиции Русского географического общества. Хранитель Зоологического музея Петербургской АН (с 1860 г.), помощник директора Тифлисской обсерватории (с 1863 г.). Один из устроителей Кавказского музея в Тифлисе (1865), составитель описания его коллекций. Сопровождал сыновей императора Николая I великих князей Михаила и Николая, путешествовавших по России и другим странам с образовательной целью, вместе с племянниками Николая I великими князьями Александром и Сергеем Михайловичами совершил путешествие по Индийскому океану.

244

Ольшевский Казимир Игнатьевич (?—1894) — инженер, археолог, знаток кавказских древностей. Долгие годы работал на Северном Кавказе; самостоятельно вел раскопки, преследовал разграбление могильников. Составил одну из наиболее полных коллекций древностей Кавказа, которая обогатила археологические собрания Исторического музея и Эрмитажа.

245

Байерн Фридрих Самуилович (1817–1886) — геолог, археолог. Один из первых исследователей Кавказа. Заведующий музеем при Кавказском отделе РГО (1851–1863); устроитель музеев в Пятигорске и Екатеринодаре; один из устроителей и первый директор Кавказского музея в Тифлисе. Особый интерес представляли находки Байерна, сделанные им на Самтаврском кладбище (Мцхета). Труды Байерна посвящены археологии Кавказа.

246

Миллер Всеволод Федорович (1848–1913) — фольклорист, лингвист, археолог, этнограф. Академик Петербургской АН (1911). Профессор Московского университета (с 1884 г.), директор Лазаревского института восточных языков (1897–1911). Организатор экспедиций на Кавказ. Автор трудов, посвященных русскому языку и фольклору, индоиранским языкам.

247

Сизов Владимир Ильич (1840–1904) — археолог. В начале 1870-х гг. вместе с А.С. Уваровым участвовал в организации Севастопольского отдела Политехнической выставки в Москве; член Строительной комиссии (с 1882), первый ученый секретарь Российского исторического музея. В 1881–1884 гг. в целью пополнить фонды музея участвовал в экспедициях в Гнездово, на Дон и Кубань. Начиная с 1886 г. совместно с Н.В. Никитиным вел исследование Черноморского побережья.

248

…раскопкой могильника… — Первый памятник кобанской культуры (по названию аула Кобан в Сев. Осетии) открыт в 1869 г., когда паводок р. Гизельдон обнажил могильник.

249

Ермолов Алексей Петрович (1777–1861) — генерал от артиллерии. Герой Отечественной войны 1812 г., участник заграничных походов 1813–1814 гг., командующий отдельным Кавказским корпусом и главноуправляющий в Грузии (1816–1827).

250

…князь Александр — возможно, речь идет о грузинском писателе князе Александре Казбеги (1848–1893) и посещении Уваровыми его родовой усадьбы в с. Степанцминда (впоследствии — пос. Казбеги), расположенной у подножья Казбека, недалеко от станции Военно-Грузинской дороги. Александр Казбеги унаследовал от отца — правителя Горского округа, умершего в 1866 г., крупное помещичье хозяйство. В 1870 г. он отменил подати, взимавшиеся с крестьян, ушел в горы, в течение 7 лет путешествовал по горным аулам, пастушествовал, жил среди крестьян. В конце 1879 г. уехал в Тифлис. Казбеги с юных лет увлекался русской поэзией, переводил на грузинский язык А.С. Грибоедова, А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова. Расцвет его писательского творчества пришелся на тифлисский период — 80-е гг., когда были созданы и напечатаны его роман «Элгуджа» и цикл повестей, рассказывающих о жизни крестьян-горцев. По-видимому, визит Уваровых по времени совпал с его недолгим пребыванием в своей усадьбе.

251

Ерицов (Ерицян) Александр Давидович (1840–1902) — литератор, журналист, библиофил, археограф, этнограф. Работал в Кавказской археографической комиссии, выйдя в отставку, занялся литературным трудом. Составил значительную библиотеку по кавказоведению, которую в дальнейшем передал в Эчмиадзин.

252

Эмин (Мкртич) Никита Осипович (1816–1890) — исследователь армянских древностей, археолог, историк. Профессор Лазаревского института восточных языков (1866–1882).

253

Великая Армения — древнеармянское государство, образовавшееся в 20-х гг. II в. до н. э. после объединения земель собственно Армении, занимавшей основную часть территории бывшего государства Урарту (верховье рек Тигр и Евфрат, район оз. Ван), с находившимся на северо-западе от нее Айраратским царством (IV в. до н. э.). Наибольшего могущества достигла при царе Тигране II Великом (95–56 до н. э.), который значительно расширил ее границы: завоевал часть земель современных Азербайджана и восточной Грузии, северо-западную часть Парфии, Сирию, Финикию. В 70 г. до н. э. его держава простиралась от р. Кура до р. Иордан, от Средиземного моря до Каспийского. Несколько лет спустя Тигран II в результате неудачных войн утратил свои завоевания, а в 66 г. до н. э. вынужден был признать вассальную зависимость от Рима. В течение I–IV вв. н. э. Великая Армения, пытаясь добиться независимости, вела войны с Персией, Римом, затем Византией. В 80-х гг. IV в. она пала под ударами Персии и Византии, была разделена между ними и перестала существовать. В XIX в. на ее бывшей территории, находившейся в пределах Российской империи, систематические археологические раскопки не велись.

254

Армавир — столица и религиозный центр древнеармянских государств — Айраратского царства (в IV–III вв. до в.э.), затем Великой Армении (первая половина II в. до н. э.). Во второй половине столетия царь Арташес II перенес столицу в г. Арташат. Специалисты не исключают, что Армавир был сооружен на месте более древнего города времен государства Урарту. Город просуществовал до V в. н. э., его развалины найдены возле с. Армавир (Октемберянский район).

255

Баязет — город, крепость в северо-восточной Турции. Летом 1877 г., во время Русско-турецкой войны русский гарнизон (1650 чел.), находившийся в цитадели, осадило 11-тысячное турецкое войско. Несмотря на острую нехватку боеприпасов, продовольствия и воды, гарнизон, отрезанный от основных воинских частей, 23 дня оборонял Баязет от превосходящих сил противника. На помощь осажденным пришел Эриванский отряд русской армии, с боем заставивший турок снять осаду и отступить.

256

Монастырь Эчмиадзин — центр армяно-григорианской церкви, резиденция ее главы — католикоса. В библиотеке Эчмиадзина А.С. Уваров обнаружил Евангелие 989 г., древний переплет которого украшали костяные пластины. Об этой находке А.С. Уваров сообщил в публикации «Эчмиадзинская библиотека» (Сборник мелких трудов. М., 1910. Т. 1.).

257

…в назначенный срок. — V Археологический съезд в Тифлисе работал с 8 по 21 сентября 1881 г. Председатель — А.В. Комаров. На съезде присутствовали около 400 депутатов, в восьми отделениях было проведено 20 заседаний, прочитано 86 рефератов.

258

Бакрадзе Дмитрий Захарьевич (1827–1890) — историк, археолог, археограф, палеограф, член-корреспондент Петербургской АН (1880). В 1870—1880-х гг. постоянный член Кавказской археографической комиссии. Основатель и вице-председатель Тифлисского общества истории и археологии, создатель Церковно-исторического музея при Сионском соборе. Многочисленные труды Бакрадзе посвящены этнографии, археологии и истории Грузии. На V съезде Бакрадзе прочитал доклады: «Грузинская палеография», «Древние варианты грузинского Четвероевангелия», «Грузинский монастырь Св. Креста в Иерусалиме».

259

Л.П. Загурский прочитал реферат «О значении лингвистики для этнологии и изучения прежнего быта кавказских народов».

260

Серебряков-Окромчеделов Илья Лазаревич (1838–1898) — лингвист. Профессор грузинского языка в Лазаревском институте восточных языков (1871–1889). Издавал памятники древней грузинской литературы. Автор работ по грузинскому языку и истории. На V съезде прочитал доклад «Об изобретении грузинского алфавита».

261

Д.П. Пурцеладзе прочитал доклад «О грузинских церковных памятниках, находящихся в Киеве».

262

Цагарели Александр Антонович (1844—?) — палеограф, археограф, археолог. Заслуженный профессор Петербургского университета. Автор трудов по истории грузинской письменности; издавал документы по истории Грузии XVIII в. На V съезде прочитал реферат «Сведения о памятниках грузинской письменности».

263

Ф.С. Байерн прочитал реферат «О находках близ г. Петровска».

264

Бернштам Вильям Людвигович (1839–1904) — историк, археолог. Преподавал в гимназии Каменец-Подольского, кадетских корпусах в Киеве, Пскове, Петербурге. Вел раскопки курганов в Черниговской (1879) и Псковской (1880) губ.

265

Вейденбаум Евгений Густавович (1845—?) — Служил на Кавказе. С 1882 г. издавал (совм. с Д. Бакрадзе) «Известия Кавказского общества истории и археологии», автор работ по археологии, этнографии и истории Грузии.

266

Е.Д. Эрицев на V съезде прочитал рефераты «Описание Тифлиса по Артемию Араратскому», «О секте тондракских армян».

267

Комаров Александр Виссарионович (1830–1904) — военный начальник Южного Дагестана, начальник Кавказского военно-народного управления, начальник Закаспийской области (с 1883 г.). За годы службы на Кавказе составил значительные археологическую и этнографическую коллекции, которые передал в Кавказский музей, Эрмитаж и Исторический музей в Москве. На съезде Комаров прочитал рефераты: «Описание Тифлиса по Гюльденштету», «О некоторых неизданных грузинских монетах», «Укрепление Дербента и Кавказская стена».

268

Церетели Георгий Ефимович (1842–1900), князь — археолог. Автор статей по археологии Грузии.

269

Н. О. Эмин прочитал реферат «Легенда о Семирамиде по армянским источникам».

270

Г.И. Радде прочитал реферат «Ной и первое насаждение винограда и маслины на Арарате».

271

Д.И. Чубинов прочитал реферат «О понтийской эре по грузинским источникам».

272

А. Гаркави прочитал реферат «О географическом распределении наименований потомков Ноевых в генеалогической таблице народов».

273

Лихачев Иван Федорович (1826–1907) — вице-адмирал, археолог, коллекционер. Занимался историей старославянского и русского языков, археологией.

274

Петров Николай Иванович (1840—?) — историк литературы, археограф, археолог. Профессор Киевской духовной академии. Секретарь Церковно-исторического и Археологического обществ при академии (1872), хранитель ее музея. За работы «Очерки украинской литературы XIX в.» награжден Уваровской премией. На съезде выступил с рефератом «О миниатюрах греческого Никомидийского Евангелия (XIII в.) в сравнении с миниатюрами Евангелия Гелатского монастыря XI в.».

275

Рудольф Вирхов сделал доклад «Об антропологии Кавказа».

276

…Кавказ и его сокровища… — Изучение памятников истории, археологии, этнографии Кавказа и их охрана стали задачами Восточной комиссии, созданной при МАО в 1887 г. под председательством М.В. Никольского.

277

Майков Леонид Николаевич (1839–1900) — историк русской литературы, этнограф. Помощник директора Публичной библиотеки (1882–1893), председатель Императорской Археографической комиссии, академик (1889), виде-президент (1893) Петербургской АН. На съезде выступил с докладом «О заслугах гр. А.С. Уварова в деле русской археологии».

278

Самоквасов Дмитрий Яковлевич (1843–1911) — историк права, археограф, архивист, археолог. Управляющий Московским архивом Министерства юстиции.

279

Золотую медаль, врученную ему на съезде, А.С. Уваров впоследствии преподнес П.С. Уваровой с надписью: «Любимому сотруднику».

280

VI Археологический съезд проходил в Одессе с 15 августа по 1 сентября 1884 г. Почетным председателем съезда был великий князь Сергей Александрович, председателем — граф А.С. Уваров. На съезде присутствовали 327 депутатов, в восьми отделениях проведено 38 заседаний, представлено 117 рефератов.

281

…Исторического музея… — На 1881–1883 гг. пришлась наиболее напряженная работа по подготовке экспозиции музея, открытие которого должно было состояться в дни коронационных торжеств в мае 1883 г. В мае 1881 г. указом императора Александра III граф А.С. Уваров был назначен товарищем председателя Исторического музея (при почетном председателе великом князе Сергее Александровиче). Ему было поручено подготовить проект устава музея. Наконец, необходимо было разработать и осуществить план комплектования фондов музея археологическим материалом, так как в открывающихся первых 11 залах должны были демонстрироваться памятники, относящиеся к периоду от каменного века до Киевской Руси. Собрания музея пополнялись за счет даров, поступавших от местных историко-археологических обществ, музеев, университетов и коллекционеров. Уваров подарил музею ряд ценнейших археологических коллекций из своего собрания.

282

Московское общество любителей художеств (см. коммент. 1 к [XVII]).

283

Пипер Фердинанд (1811–1889) — богослов, археолог. Профессор Берлинского университета. Основатель Христианского музея при Берлинском университете.

284

Нашел время… — В середине 1870-х гг. А.С. Уваров вошел в число преподавателей сыновей императора Александра II — великих князей Сергея Александровича и Павла Александровича.

285

Кондаков Никодим Павлович (1844–1925) — историк-византинист, исследователь древнерусского искусства, разработал свой метод изучения средневекового искусства и его типологических особенностей. Академик Петербургской АН (1898).

286

Дубинкин Константин Алексеевич (1835–1906). С 1874 г. — главный управляющий у А.С. Уварова. Казначей МАО (1883–1906).

287

…его русского музея — коллекции русских древностей А.С. Уварова, составлявшие его «русский музей» в Поречье (см. коммент. 7 к [XIII]).

288

«Незабвенной памяти гр. Алексея Сергеевича Уварова» — Сборник был издан в Москве в 1686 г. В него вошли тексты речей И.Е. Забелина — от Общества истории и древностей российских, Д.Н. Анучина — от Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, Ю.И. Иловайского, В.Е. Румянцева и И.Д. Мансветова — от Московского археологического общества, В.И. Сизова — от Исторического музея и др.

289

Румянцев Василий Егорович (1824–1897) — историк, археолог, исследователь истории печатного дела в России, русского церковного и гражданского зодчества. Инспектор московской Синодальной типографии. Член (с 1878), товарищ председателя (1883–1890) МАО, редактор ряда выпусков его периодического издания — «Древности».

290

Забелин Иван Егорович (1820–1908/9) — историк, археолог, знаток русских древностей, автор трудов и документальных публикаций по истории Москвы, о быте, ремесле россиян в XVI–XVII вв., русских древностях и т. п. Член-корреспондент (1884), почетный член (1907) Петербургской АН, член МАО, сотрудник Археологической комиссии (1859–1876), председатель ОИДР с 1879 г. Осенью 1872 г. А.С. Уваров предложил ему принять участие в создании Исторического музея, и с тех пор они работали вместе (см. коммент. 5 к [XIV]). В 1885 г. он был назначен на должность товарища председателя Управления музеем — должность, которую до этого занимал граф А.С. Уваров. В его назначении большую роль сыграла П.С. Уварова, которая в течение 10 лет наблюдала их совместную с мужем работу, знала о доверии, с которым А.С. Уваров относился к Забелину, и сама высоко ценила его знания, трудоспособность и преданность делу. Она не только предложила его кандидатуру, но и настояла на ней, решительно заявив на совещании у почетного председателя Управления музеем великого князя Сергея Александровича, что «все бумаги» мужа, относящиеся к музею, она «передаст только одному Забелину и никому другому» (Забелин И.Е. Дневники. Записные книжки. М., 2001. С. 130). В 1905 г. И.Е. Забелин стал управляющим Исторического музея.

291

Щербатов Николай Сергеевич (1853–1929), князь — товарищ председателя Строительной комиссии с 1884 г., чиновник особых поручений при почетном председателе с 1887 г., директор Исторического музея (1909–1921).

292

Щербатова Софья Александровна, княгиня, урожд. графиня Апраксина (1853–1919) — кавалерственная дама ордена Св. Екатерины (1912), воспитательница наследника-цесаревича Николая Александровича — будущего императора Николая II.

293

…«послужилицей»… — 30 апреля 1887 г., в день когда П.С. Уварова была избрана председателем МАО, И.Е. Забелин записал в своем дневнике: «Графиня выбрана. Сказала скромную, умную, прекрасную речь, говорит: «Недавно с Иваном Егоровичем Забелиным мы рассматривали пелены Андрея Старицкого несчастного (намек на графа), и там в надписи боярыня его жена поименовала себя послужницею — слово дотоле не встречавшееся. Позвольте мне быть послужницею обществу на то время, какое мне остается до февраля». Она думает, что каждый год новые выборы, а они на три года.» (Забелин И.Е. Дневники. Записные книжки. М., 2001. С. 132). П.С. Уварова оставалась председателем МАО до конца 1917 г.

294

…высшее учебное образовательное заведение, — имеется в виду Демидовский лицей, основанный П.Г. Демидовым в 1803 г. «Демидовское высших наук училище» в 1811 г. получило статус, приравнивающий его к университету. Давало в основном общегуманитарное образование. Во второй половине XIX в. превратилось в высшее учебное заведение юридического профиля.

295

Шлаков Иван Александрович (1843–1919) — археолог, реставратор. С 1882 г. — член Комиссии по восстановлению древних памятников Ростовского Кремля, с 1883 г. — хранитель Ростовского музея церковных древностей, с 1911 г. — товарищ председателя музея, с 1889 г. — представитель МАО в Комиссии по управлению Ростовским Кремлем. Автор работ, посвященных архитектурным памятникам Ярославской земли.

296

Титов Андрей Александрович (1844–1911) — купец, предприниматель, общественный деятель, реставратор, библиофил, коллекционер. Участвовал в работах по реставрации Ростовского кремля (1883–1896). Автор книги «Кремль Ростова Великого» (1905), посвященной этим реставрационным работам. Он составил богатейшее собрание рукописных книг — около 4,5 тыс. экземпляров, которое передал Императорской Публичной библиотеке.

297

Павлинов Андрей Михайлович (1852–1897) — архитектор, академик архитектуры (1883). Заведующий отделом Оружейной палаты (1888–1897). В конце 1880-х гг. вошел в состав Комиссии по сохранению древних памятников МАО. Постоянный участник археологических съездов. Автор работ по истории архитектуры и реставрации памятников. На съезде прочитал реферат «Древности Ярославские и Ростовские».

298

Никольский Михаил Васильевич (1848–1917) — востоковед, основоположник ассирологии в России, председатель Восточной комиссии МАО, основатель, секретарь и редактор «Трудов Восточной комиссии». Автор работ «Клинообразные надписи Закавказья», «Документы хозяйственной отчетности древнейшей эпохи Халдеи из собрания Н.П. Лихачева».

299

Веселовский Николай Иванович (1848–1918) — востоковед-арабист, тюрколог, археолог. Профессор Петербургского университета (1884), Петербургского археологического института (1892), сотрудник Археологической комиссии (1895), член-корр. Петербургской АН (1914). На съезде прочитал реферат «Надгробный памятник Тимура в Самарканде».

300

Барсов Елпидифор Васильевич (1836–1917) — фольклорист, исследователь древнерусской письменности. Библиотекарь Публичного и Румянцевского музея в Москве (с 1870), секретарь ОИДР (1881–1907). Составил обширную коллекцию древних рукописей. На съезде прочитал рефераты «Княжий городок на р. Шексне», «Харатейный список молитв Кирилла Туровского».

301

Султанов Николай Владимирович (1850–1908) — архитектор, реставратор, историк искусства. Академик архитектуры (1905), преподаватель истории архитектуры в Институте гражданских инженеров, с 1895 г. — управляющий института. В 1882–1885 гг. читал лекции по древнерусскому искусству в Петербургском археологическом институте. Провел реставрацию многих памятников архитектуры в Москве, Подмосковье, Угличе. Автор статей по архитектуре и истории искусства.

302

Суслов Владимир Васильевич (1857–1922) — архитектор, реставратор, коллекционер, академик архитектуры (1886).

303

…развития любви к родной старине. — Доклад П.С. Уваровой на эту тему был опубликован в сборнике «Труды VII Археологического съезда» под названием «Областные музеи».

304

Голицын Лев Сергеевич (1845–1916), князь — владелец имения в Муромском уезде; принимал деятельное участие в археологических изысканиях А.С. Уварова в Муромском у. — селах Карачарово, Волосово и др. Известен как владелец винной марки «Новый Свет» в Крыму.

305

Дубасов Иван Иванович — основатель и многолетний председатель Тамбовской ученой архивной комиссии (с 1884 г.).

306

VII Археологический съезд собрал 240 участников, в семи отделениях было проведено 21 заседание, представлено 69 рефератов.

307

Никитин Николай Васильевич (1828–1913) — архитектор, один из учредителей Московского архитектурного общества. Секретарь Комиссии по сохранению древних памятников при МАО. Участвовал в устройстве Архитектурного отдела на Политехнической выставке (1872), в оформлении залов Исторического музея — Новгородского, Владимирского, Суздальского, Ростовского, Московского; возвел и отреставрировал ряд церковных и гражданских зданий в Москве и Подмосковье.

308

Юстиниан I (482–556) — император Византии с 527 г. Вел завоевательные войны в Северной Африке, Италии, Испании; систематизировал и объединил в единый свод правовые нормы, бытовавшие в его время, прежде всего распоряжения императоров; поддерживал господствующую церковь, преследовал еретические течения и очаги античной научной мысли, в 529 г. разгромил знаменитую философскую Афинскую школу, возникшую за тысячу лет до этого на базе Академии Платона, воздвиг самое масштабное церковное сооружение раннего средневековья — храм Св. Софии в Константинополе; способствовал распространению христианства не только в метрополии, но и за ее пределами, поощрял строительство храмов в колониях, в том числе в Причерноморье.

309

Питиус — Питиунт (греч. — Pityus) — античный, позднее средневековый город-порт. С VI в. до н. э. был греческой (милетской) колонией, в конце II — начале I в. до н. э. входил в состав Понтийского царства Митридата VI, с конца I в. до н. э. — римская крепость; с IV в. им владела Византия, он был ее опорным пунктом и важным центром распространения христианства на Кавказе; в конце VIII в. вошел в состав Абхазского царства, в конце X в. — Грузинского государства.

310

Воронцов-Дашков Илларион Иванович (1837–1916), граф — генерал от кавалерии (1890), в 1881—97 гг. министр императорского двора и уделов, в 1905–1915 гг. наместник на Кавказе. П.С. Уварова и И.И. Воронцов-Дашков были лично знакомы и не раз встречались, когда он по поручению императора Александра III занимался делами, связанными с устройством Исторического музея.

311

Новый Афон — монастырь, основанный в 1875 г. в 18 км от г. Сухуми у подножья горы, названной Афонской.

312

VIII археологический съезд в Москве проходил с 8 по 24 января 1890 г. Почетным председателем на съезде был великий князь Сергей Александрович, председателем — А.Ф. Бычков. На съезде присутствовали 380 депутатов, проведено 34 заседания в 9 отделениях, подано 136 рефератов.

313

…записка о деятельности Общества. — П.С. Уварова «Историческая записка о деятельности императорского Московского археологического общества за первые 25 лет существования». М., 1890.

314

Гоздаво-Голомбиевский Александр Александрович (1863–1913) — историк. Заведующий архивом Государственного Совета, секретарь Русского исторического общества. На съезде прочитал рефераты «Дела губернских и провинциальных присутственных мест, упраздненных в 1834 г., и дела старого городского управления Москвы в МАМЮ», «Столы Разрядного приказа».

315

А.Н. Львов прочитал рефераты «Вопрос об охране письменных памятников», «О печальном положении наших архивов, преимущественно губернских, и о необходимости упорядочения всего архивного дела в России».

316

В.В. Птицын прочитал реферат «Остатки архивов и древностей в г. Илимске Иркутской губ. Киренский архив».

317

Георгиевский Василий Тимофеевич (1861–1923) — историк древнерусского искусства, педагог; участвовал в создании Владимирской губернской ученой архивной комиссии. Профессор Института истории искусств в Петербурге (1912), сотрудник Комиссии по сохранению древней живописи (1918).

318

Авенариус Николай Петрович — депутат съезда от Белостока.

319

Багалей Дмитрий Иванович (1857–1932) — историк. Профессор и ректор Харьковского университета (1906–1910), один из учредителей Академии наук Украины, ее вице-президент (1918). Автор трудов по истории России, Украины, Белоруссии, Литвы. На съезде выступил с рефератом «Общий очерк древностей Харьковской губ.».

320

Архимандрит Амфилохий прочитал рефераты «О фресках в Ростовском Спасо-Яковлевом Дмитриевом монастыре, в церкви Преображения Господня», «О латинской пергаментной Псалтири, принадлежавшей Св. Иоанну Милостивому, Ростовскому чудотворцу».

321

Редин Егор Кузьмич (1863–1908) — историк искусства, археолог. Приват-доцент (1893), профессор (1907) Харьковского университета. На съезде выступил с рефератами: «Светская живопись лестниц Киево-Софийского собора», «Церковные древности». В 1905 г. Редин опубликовал брошюру «Графиня П.С. Уварова (к 20-летию ее председательствования в Императорском Московском археологическом обществе. Харьков, 1905) — одну из первых работ, посвященных ее научной деятельности.

322

А.А. Титов прочитал реферат «Церковь Иоанна Богослова в Ростовском Кремле».

323

Покровский Николай Васильевич (1848–1917) — историк искусства, исследователь церковной истории и археологии. С 1878 г. работал в Петербургском археологическом институте — доцент, ученый секретарь, директор. Профессор Петербургской духовной академии (с 1893); основал при ней Церковно-археологический музей. Прочитал рефераты «Задачи и приемы изучения евангельской иконографии», «Об изданиях И.А. Голышева».

324

М.В. Никольский прочитал доклад «Женское божество на вавилонских цилиндрах и статуэтках».

325

…тканями этого народа. — Депутат из Петербурга В.Ю. Бок прочитал реферат «Древние коптские орнаментированные ткани».

326

Айналов Дмитрий Власьевич (1862–1939) — историк византийского и древнерусского искусства. Член-корр. Петербургской АН (1914), приват-доцент Казанского университета. На съезде прочитал рефераты: «О некоторых классических и христианских древностях на выставке», «Образцы старинного русского шитья и кружев Н.Л. Шабельской», «Собрание А. В. Прахова».

327

Аспелин Иоганн Рейнгольд (1842–1915) — финский археолог. Основатель Финского археологического общества.

328

Гремплер Вильгельм (1826–1907) — медик, археолог, путешественник. Основатель Силезского музея искусств и древностей в Бреславле (Бреслау, позднее — Вроцлав).

329

Картальяк Эмиль (1843–1921) — профессор археологии Тулузского университета; хранитель Археологического музея и Музея естественной истории в Тулузе.

330

Вревский Александр Борисович (1834–1910), барон — генерал от инфантерии. Туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1890–1898), член Военного Совета (до 1906).

331

Вышнеградский Иван Александрович (1831–1895) — ученый, государственный деятель, основоположник теории автоматического регулирования. Профессор Михайловской артиллерийской академии (с 1865), профессор, затем директор (1875–1878) Петербургского технологического института, почетный член Петербургской АН (1888). В 1888–1892 гг. — министр финансов.

332

Витте Сергей Юльевич (1849–1915), граф — государственный деятель. Министр путей сообщения (1892), один из инициаторов строительства Сибирской железной дороги, министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1904), председатель Совета министров (1905–1906), член Государственного Совета.

333

Нобель Эммануэль (1859–1932) — младший представитель знаменитого семейства шведских изобретателей и промышленников Эммануэля и Людвига Нобелей. Эммануэль Нобель (мл.) с 1888 по 1917 возглавлял все предприятия семьи Нобелей в России, в том числе бакинское нефтепромышленное предприятие.

334

Геок-тепе — старинная крепость в Ахалтекинском оазисе на территории Туркменистана (45 км к северо-западу от Ашхабада). В 1879–1880 гг. — главный оплот противостояния местного населения натиску русских войск. По данным разных источников, за ее стенами находились от 25 до 40 с лишним тысяч человек. 12 января 1881 г. крепость штурмом взяли отряды генерала М.Д. Скобелева, возглавлявшего в 1880–1881 гг. военную экспедицию против ахалтекинцев. Вслед за Геок-тепе быстро пали другие крепости, Ахалтекинский оазис был присоединен к России.

335

…картины В.В. Верещагина. — Имеется в виду «Туркестанская» серия (1871–1874) картин художника-баталиста В.В. Верещагина (1842–1904), сопровождавшего (1867–1870) русскую армию во время военной среднеазиатской экспедиции.

336

…заслуги Тамерлана… — Тимур (Темирленг, Тамерлан) (1336–1405) — монгольский полководец, завоеватель Средней Азии. В 1370 г. захватил территорию в междуречьи Амударьи и Сырдарьи (Маверан-нахр), создал свой эмират со столицей в Самарканде; в 1370—1380-х гг. овладел Хорезмом и Хорассаном; в 1390-х гг. разгромил Золотую орду, вторгся в Индию, захватив Дели, покорил Закавказье, Персию, Пенджаб, Сирию. В конце XIV — начале XV в. его держава простиралась от Волги до Ганга, от Босфора до Тянь-Шаня. Тимур, стремясь подчеркнуть величие своего государства и роскошь его столицы, вывозил из покоренных им стран искусных мастеров, которые возводили дворцы, мечети, усыпальницы, украшали их каменной и деревянной резьбой, многоцветными изразцами, мозаикой. Среди памятников средневекового зодчества, сохранившихся в Самарканде, до наших дней дошло несколько шедевров восточной архитектуры, относящихся ко времени Тимура — мавзолей Ходжа Ахмада, мечеть и мавзолей Туман-ака (1404–1405) в погребальном комплексе Шахи-Зинда, мавзолей Гур-эмир, в котором был похоронен сам Тимур (1404), развалины соборной мечети Биби-Ханым (1399–1404).

337

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) — генерал от инфантерии, генерал-адьютант. В 1875–1877 г. участвовал в военных походах в Среднюю Азию, в 1880–1882 гг. командовал Туркестанской стрелковой бригадой, в 1890–1899 гг. — начальник Закаспийской области, с октября 1904 по март 1905 г. — главнокомандующий русской армией на Дальнем Востоке, во время I мировой войны командовал 5-й армией (1915), затем Северным фронтом (февраль — март 1916), с июля 1916 г. по февраль 1917 г. занимал пост генерал-губернатора Туркестана. С 1917 г. по 1925 г. преподавал в средней и основанной им сельскохозяйственной школах Псковской губ.

338

Комиссий образовано четыре… — При МАО было образовано 5 тематических комиссий. Помимо перечисленных П.С. Уваровой, с 1892 г. под председательством филолога-слависта М.И. Соколова работала Славянская комиссия, члены которой исследовали памятники древнерусской и древнеславянской письменности, участвовали в разработке истории русского и славянских языков, их литературы, фольклора.

339

Комиссия по сохранению древних памятников начала свою деятельность в 1870 г. Главным объектом ее забот стали наиболее ценные памятники архитектуры Москвы и Московской губ. С 1885 г. ее возглавляла П.С. Уварова.

340

Восточная комиссия образована в 1887 г. Ее основателем был М.В. Никольский, а главной задачей — изучение древностей Кавказа, Семиречья, Индии и т. д. С 1890 г. ее члены принимали участие в съездах европейских и американских ориенталистов.

341

Археографическая комиссия была основана в 1896 г. под председательством А.И. Кирпичникова, с 1906 г. ее возглавлял Л.М. Савелов. Задачей комиссии была разработка проблем архивоведения, археографии, палеографии, истории учреждений и т. п. В своих изданиях она публиковала статьи о состоянии государственных, общественных и частных архивов и библиотек.

342

Комиссия «Старая Москва» образована под председательством П.С. Уваровой в 1909 г. Ее задача — сохранение и собирание древностей для создания музея Москвы. Будущий музей («Старая Москва» или «Московская старина») предполагалось учредить и формировать на общественные средства — за счет денежных пожертвований москвичей и подаренных ими старинных предметов — картин, рисунков, домашней и церковной утвари, книг и т. п.

343

…не могли пройти в его члены… — По уставу МАО в действительные члены общества избирались лица, известные своими «учеными трудами по археологии или составлением археологических собраний», в члены-корреспонденты — «те ученые и любители археологии, которые могут быть полезны Обществу доставлением сведений по части археологии».

344

…московский Голицинский музей… — см. коммент. I к [XIV].

345

…Музей был сохранен России. — На экстренном заседании МАО 20 мая 1886 г. П.С. Уварова сообщила о намерении князя Голицына продать за границу свое знаменитое собрание и предложила ходатайствовать перед правительством «как об удержании коллекции С.М. Голицына в России, так и о запрещении законодательным порядком частным владельцам продавать коллекции заграницу». Благодаря ходатайству МАО, правительство приобрело собрание голицинского музея для Эрмитажа.

346

Сергей Александрович Романов (1857–1905), великий князь — четвертый сын императора Александра II, военный и государственный деятель, археолог-любитель, коллекционер; генерал-лейтенант, участник русско-турецкой воины 1877–1878 гг., с 1891 г. — генерал-губернатор Москвы, командующий войсками Московского военного округа. В юности, в середине 70-х гг., он слушал лекции графа А.С. Уварова, который был одним из его преподавателей и сумел привить ему интерес к отечественной истории, археологии, памятникам старины. Великий князь Сергей Александрович принимал участие в создании и работе ряда научных, научно-просветительных учреждений и организаций: основал Палестинское общество и стал его первым председателем, был почетным членом МАО и Московского общества любителей художеств, возглавлял Управление Исторического музея (с 1881) и Комитет по устройству Музея изящных искусств (с 1898). Будучи генерал-губернатором Москвы, помог сохранить и восстановить некоторые памятники старинного зодчества — храм Василия Блаженного, Архангельский собор в Кремле, церковь Рождества Богородицы в Путниках и др. Собрал значительную коллекцию русских древностей, многие из них передал Историческому музею. Он с большим уважением относился к деятельности П.С. Уваровой на посту председателя МАО, доверял ее суждениям по поводу охраны исторических памятников, оказывал поддержку инициативам общества в этом направлении. Историк М.М. Богословский вспоминал: «Он, кажется, был очень застенчив. На заседаниях, например, Московского археологического общества в доме графини Уваровой в Леонтьевском переулке, на которых он часто присутствовал, потому что интересовался археологией, он не решался сам громко высказывать какое-либо свое мнение или замечание, а сообщал его тихо графине, около которой занимал место, и та уже громко объявляла, что «великий князь говорит то-то» или «великому князю кажется то-то» (Богословский И.М. Историография. Мемуаристика. Эпистолярия. Научное наследие. М. 1987. С. 118). В феврале 1905 г. великий князь Сергей Александрович был убит бомбой, брошенной эсером-боевиком И.П. Каляевым.

347

Алексеев Николай Александрович (1852–1893) — фабрикант, общественный деятель, благотворитель; с 1885 г. — городской голова Москвы. По свидетельству современников и историков, он был одним из самых деятельных московских градоначальников, который много сделал для благоустройства и развития коммунального хозяйства города, причем нередко тратил на это свои собственные средства. Алексеев в 1885 г. разобрал обветшавшие, находившиеся в аварийном состоянии Верхние торговые ряды на Красной площади и в 1892–1893 гг. завершил строительство новых (современное здание комплекса магазинов ГУМ); выстроил за городом новые скотобойни; модернизировал, практически создал заново, системы городских водопровода и канализации; объявил сбор средств на создание домов призрения и больниц для умалишенных, наиболее крупный денежный взнос сделал он сам; приобрел в пригороде участок земли «Канатчикова дача» и построил самую благоустроенную в то время психиатрическою лечебницу, названную после его смерти «Алексеевской» (Звенигородское шоссе, д. 5, с 1922 г. — Больница им. В.П. Кащенко); асфальтировал тротуары ряда улиц; по согласованию с дворцовым ведомством привел в порядок запущенный Александровский сад, заменил окружавший его дощатый забор красивой чугунной решеткой; в 1890–1892 гг. возвел у Воскресенских ворот новое здание городской думы в «русском стиле» (Пл. революции д.1, с 1936 г. в нем располагался Музей В.И. Ленина). Н.А. Алексеев был известным любителем музыки, занимал пост директора (с 1878), затем почетного директора (с 1885) Московского отделения Русского музыкального общества.

348

…Тверской площади. — Церкви, упоминаемые П.С. Уваровой, не сохранились. Церковь Св. Николая Чудотворца в Гнездниках (Б. Гнездниковский пер. 4), была возведена в 1629 г., к XVIII в. она обветшала, ив 1727 г. ее построили практически заново, использовав часть старых стен; в 1870 г. она вновь подверглась переделкам. В 30-х гг. XX в. ее снесли. Церковь Св. Дмитрия Солунского фигурировала в старых планах и документах с 1625 г. По мнению специалистов, она была ценным памятником московского церковного зодчества XVII–XVIII вв. Особый интерес представляла ее шатровая четырехгранная звонница, считавшаяся предшественницей московских многогранных шатровых колоколен. Здание самой церкви в 1791 г. было перестроено в стиле классицизма с характерным для того времени полукруглым куполом. Звонница в течение XVIII–XIX вв. сохраняла облик постройки первой половины XVII столетия. В начале 30-х гг. XX в., когда в связи с реконструкцией Тверской ул. и Страстной (ныне — Пушкинской) пл. встал вопрос о ликвидации церковных построек на их территории, специалисты Центральных реставрационных мастерских согласились на снос церкви Св. Дмитрия Солунского лишь при условии, что ее уникальная колокольня будет сохранена. В 1934 г., несмотря на обещание московских властей, она была разрушена.

349

…проложенной вдоль Кремлевских стен. — По первоначальному проекту петля трамвайного узла должна была опоясывать памятник Минину и Пожарскому, который в то время располагался почти в центре площади, против центральной части Верхних торговых рядов. МАО выступило с протестом, мотивируя тем, что трамвайное кольцо исказит исторический облик древней площади и закроет вид на ее главные достопримечательности, прежде всего на Покровский собор (Храм Василия Блаженного). По представлению Общества была сформирована комиссия, в которую вошли городские власти, архитекторы, представители музеев, научных, художественных и просветительных обществ Москвы. Комиссия выработала компромиссное решение: проложить трамвайную линию вдоль Кремлевской стены, как можно ближе к ней. В январе 1910 г. это предложение одобрил Николай II. В начале 30-х гг. линию сняли в связи с строительством Мавзолея В.И. Ленина, сооружением трибун и общей реконструкцией Красной площади.

350

…истории просвещения и искусств. — Идея создания в Москве «Эстетического музея», музея классического искусства, возникла в стенах Московского университета еще в XVIII в. На протяжении XIX столетия этот замысел обсуждали, поддерживали и развивали профессора Московского университета С.П. Шевырев, М.П. Погодин, Ф.И. Буслаев, П.М. Леонтьев, К.К. Герц. В 1860-х гг. при университете был создан Кабинет изящных искусств, коллекция которого была невелика, фрагментарна, могла лишь частично удовлетворить требованиям преподавания и исследовательской работы.

351

…при великом князе… — Великий князь Сергей Александрович был знатоком и коллекционером античных древностей. Особо ценным было его собрание древнегреческой терракоты из Танагры. Он пожертвовал значительные суммы на оформление зала Парфенона, а после его смерти великая княгиня Елизавета Федоровна передала Музею изящных искусств часть предметов из его коллекции.

352

Цветаев Иван Владимирович (1847–1913) — филолог, искусствовед, член-корр. Петербургской АН (1904). Профессор Варшавского, Киевского Св. Владимира, Московского (с 1887) университетов. Директор Румянцевского музея (1900–1910). Основатель и первый директор Музея изящных искусств (1911–1913).

353

Комитет по устройству Музея изящных искусств имени императора Александра III при Московском университете был образован в 1898 г. Председателем Комитета стал великий князь Сергей Александрович, товарищем председателя — Ю.С. Нечаев-Мальцев. П.С. Уварова вошла в Комитет в качестве члена-учредителя наряду с такими известными учеными, художниками, архитекторами, меценатами, как В.Д. Поленов, Ф.О. Шехтель, З.Н. и Ф.Ф. Юсуповы, Н.С. Щербатов, В.М. Васнецов, Д.И. Иловайский, Н.В. Султанов, Л.С. Поляков, В.Ф. Миллер и др.

354

Я указывала на место… — Инициатива построить Музей на месте бывшего Колымажного двора была официально поддержана великим князем Сергеем Александровичем и считалась принадлежащей именно ему.

355

Клейн Роман Иванович (1858–1924) — архитектор, один из модных в Москве начала XX в. Автор ряда проектов в Москве и Подмосковье: универсальный магазин «Мюр и Мерилиз», кинотеатр «Колизей», Бородинский мост, колоннада в Архангельском. В своих сооружениях Р.И. Клейн использовал новые материалы и конструкции.

356

…в первых числах мая… — закладка здания Музея состоялась 17 августа 1898 г. в присутствии императора Николая II и императрицы Александры Федоровны.

357

Нечаев-Мальцев Юрий Степанович (1834–1913) — владелец стекольных заводов, коллекционер и меценат.

358

…коллекции Голенищева. — Речь идет о знаменитой коллекции египетских и переднеазиатских древностей, собранной египтологом, семитологом, ассирологом Владимиром Семеновичем Голенищевым-Кутузовым (1856–1947). Покинув Россию, он обосновался в Египте и основал в Каирском университете кафедру египтологии. Приобретению коллекции Голенищева для Музея изящных искусств во многом способствовала великая княгиня Елизавета Федоровна.

359

Тураев Борис Александрович (1868–1920) — востоковед, египтолог, ассиролог, основоположник отечественной школы истории и филологии Древнего Востока. Академик Российской АН (1918); автор трудов по истории религии, филологии древних Египта, Двуречья, Эфиопии.

360

Открытие музея… — открытие Музея изящных искусств состоялось 31 мая 1912 г.

361

Георгий Александрович Романов (1871–1899), великий князь — сын императора Александра III, умерший от туберкулеза.

362

Тотлебен Эдуард Иванович (1818–1884) — военный инженер, генерал. Участвовал в военных походах на Кавказ (1848–1849), служил в Дунайской армии (1854) — вел саперные работы при осаде Силистрии; руководил строительством укреплений во время обороны Севастополя (1855); в 60-х гг. строил военные укрепления в Кронштадте, Свеаборге, Севастополе, Керчи и др. городах. В 1879 г. ему был присвоен графский титул.

363

…византийско-арабской ткани — образцы тканей описаны в книге Н.П. Кондакова «Очерки и заметки по истории средневекового искусства и культуры». Прага, 1929.

364

Каталог рукописной библиотеки, составленный архимандритом Леонидом, вышел в свет в 1893–1894 гг. В него включены описания 2250 номеров (собственно славянских рукописей — 2241, 3 печатные книги, 1 — на латинском языке, 1 — на греческом, 1 — на арабском; 2 — на немецком языке).

365

…в четырех томах. — Уварова П.С. Каталог собрания древностей графа Алексея Сергеевича Уварова. М., 1897–1908.

366

…«Византийский альбом»… — «Византийский альбом гр. А.С. Уварова» (1890). Эта работа готовилась на основе материалов его путешествий по Италии, документов, скопированных в библиотеках и архивах Ватикана, Парижа, Лондона.

367

…каталог древнейшего отдела… — Каталог выставки изображений Богоматери. М., 1897.

368

Толстой Иван Иванович (1858–1916), граф — государственный деятель, нумизмат, археолог-любитель. Член Императорской археологической комиссии (1885–1890), товарищ председателя Русского археологического общества (с 1899), конференц-секретарь (с 1899), вице-президент (1893–1905) Академии художеств; принимал участие в создании Русского музея им. императора Александра III. В 1905–1906 гг. занимал пост министра народного просвещения. Его относительно либеральная политика вызвала недовольство Николая II и его окружения; вопреки принятым правилам, И.И. Толстой, покинув эту должность, не получил ни нового назначения, ни пенсии. Он серьезно занимался нумизматикой, был автором ряда работ в этой области, в частности, — фундаментального труда «Русская допетровская нумизматика» (СПб., 1884–1886. Вып. 1–2).

369

Мария Клавдиевна Тенишева (1867–1928), княгиня — видный деятель искусства и культуры, коллекционер, меценат. Она учредила на свои средства рисовальные школы в Смоленске (1896) и Петербурге (1899), основала в своих имениях Талашкино и Фленово под Смоленском художественные школы-мастерские прикладного искусства (1898), на базе которых вырос художественный музей-заповедник и центр прикладного народного искусства «Талашкино»; финансировала журнал «Мир искусства» (1899–1904), создала историко-художественные музеи в талашкинской усадьбе (1893–1894) и Смоленске (1905). На первых порах музей в Талашкино составляли рисунки и акварели отечественных и зарубежных художников, отдельные иконы, предметы русской старины. Со второй половины 90-х гг. он начал пополняться старинными изделиями народного прикладного искусства — образцами резьбы по дереву и камню XVI — начала XIX вв., керамики, работ по металлу того же времени, ткачества, вышивок, кружев и т. п. Эти предметы служили обучению и становились образцами для творчества учеников художественных школ-мастерских; по их мотивам создавали свои композиции известные художники, часто гостившие в Талашкине: М.А. Врубель, К.А. Коровин, С.В. Малютин, И.Е. Репин, Н.К. Рерих и др. Значительная часть экспонатов талашкинского музея составила основу историко-этнографического музея «Русская старина», открытого в Смоленске в 1905 г. О каком «музее княгини Тенишевой» упоминает Уварова, не ясно. В 1891 г. еще не существовало ни того, ни другого. Не исключено, что она посещала Смоленск и позднее, в 1900-е гг., возможно в 1911 г., когда состоялось торжество по поводу передачи музея «Русская старина» Московскому археологическому институту (1907) в качестве его смоленского филиала. По-видимому, Уварова сочла уместным упомянуть о нем в связи со своей рабочей поездкой в Смоленск 1891 года, поскольку больше не собиралась возвращаться к Смоленску в своих воспоминаниях.

370

…стоянка каменного века… — Речь идет о раскопках, проведенных в Карачаровском овраге летом 1878 г. при участии В.Б. Антоновича.

371

Разумовская Варвара Петровна (1759–1824) — дочь графа Петра Борисовича Шереметева и его жены Варвары Алексеевны, урожд. княжны Черкасской. Мужем Варвары Петровны стал граф Алексей Кириллович Разумовский. Их дочерью была Екатерина Алексеевна — мать А.С. Уварова.

372

…Международный периодический антропологический съезд… — Международный конгресс антропологии и доисторической археологии, открылся 1 августа 1892 г. в здании Исторического музея. В залах музея были открыты археологическая и географическая выставки, подготовленные П.С. Уваровой, А.П. Богдановым, Д.Н. Анучиным. На археологической выставке были представлены, помимо экспонатов музея, частные коллекции, в т. ч. и собрание А.С. Уварова; на географической — старинные карты, чертежи, флаги, гербы городов, издания, посвященные русским географическим открытиям и известным путешественникам. Экспонаты были присланы различными ведомствами, научными обществами, частными лицами.

373

…Антропологическое общество. — Возможно, имеется в виду Русское антропологическое общество, основанное в 1887 г. при Петербургском университете, в состав которого входили естествоиспытатели, медики, представители гуманитарных наук.

374

Гондатти Николай Львович (1860(3)—1946) — исследователь Северной и Северо-Восточной Сибири. В 1892 г. — начальник Анадырского края, генерал губернатор Приамурского края (1911–1917).

375

Ивановский Лев Константинович (1845–1893) — археолог.

376

Путятин Павел Арсеньевич (1837–1919), князь — археолог, коллекционер. Принимал участие в археологических работах, проводимых Петербургским археологическим институтом в окрестностях Бологого; автор работ о древностях этого района.

377

Передольский Василий Степанович (1833–1907) — археолог, антрополог, историк. В 1888 г. открыл первое в Приильменье (местность Коломцы) поселение человека каменного века.

378

Минусинский музей был основан в 1877–1878 гг. управляющим городской аптекой, естествоиспытателем Н.М. Мартьяновым, передавшим городу свои обширные естественнонаучные коллекции. Он должен был служить «распространению естественно-исторических, исторических, этнографических и промышленных знаний вообще и касающихся Минусинского округа в особенности» (Речи и протоколы VI съезда русских естествоиспытателей и врачей в Санкт-Петербурге. СПб., 1880. С. 40). Музей пополнялся главным образом за счет частных коллекций и отдельных предметов, которые передавали ему жители Минусинска и его окрестностей. В его составе работали в конце столетия естественно-исторический, антрополого-археологический, нумизматический, образовательный, промышленно-сельскохозяйственный отделы.

379

Савенков Иван Тимофеевич (1846–1914) — педагог, археолог. Заведующий Минусинским музеем.

380

Бобринский Алексей Александрович (1852–1927), граф — сенатор, археолог, нумизмат, коллекционер. Председатель Петербургской археологической комиссии (1886–1917), вице-президент Академии художеств (1889–1890). Автор исследования «О курганах близ местности Смелы Киевской губ.».

381

Семенов-Тян-Шанский Петр Петрович (1827–1914) — географ, естествоиспытатель, статистик, общественный деятель; почетный член Петербургской АН (1973), вице-председатель Русского географического (с 1873 г.) и Русского энтомологического (с 1889 г.) обществ; инициатор экспедиционного исследования Центральной Азии, исследователь Тянь-Шаня (1856–1857); организатор первой переписи населения в Российской империи (1897).

382

Дориа Джакомо (1840—?), маркиз — итальянский зоолог, путешественник, основатель Музея естественной истории в Генуе.

383

«Академические пальмы» — орден, учрежденный в 1808 г., присуждается Министерством образования Франции за научные достижения и заслуги в области образования; представляет собой нагрудный знак в виде венка из пальмовой и оливковой ветвей; выполнен из металла, покрытого фиолетовой эмалью, прикреплен к орденской ленточке того же цвета.

384

Норденшельд Нильс Адольф Эрик (1832–1901), барон — шведский химик, минералог, полярный исследователь. Член Стокгольмской АН (1858), иностранный член-корреспондент Петербургской АН (1879), почетный член Русского географического общества. Исследовал побережья Шпицбергена, руководил экспедицией в Гренландию, положившую начало изучению ее внутренних областей; совершил плавание из Швеции до устья Енисея (1875–1876), плавание от Атлантического океана до Тихого с зимовкой на Чукотке (1878–1879); автор работ по истории картографии.

385

Соммье Стефан (1848—?) — биолог, антрополог, путешественник. Президент Итальянского ботанического, секретарь Итальянского антропологического обществ.

386

Клапаред Эдгар (1878–1940) — швейцарский психолог.

387

«1000 и одна ночь» — сборник арабских сказок, памятник средневековой арабской литературы, переведенный на многие языки мира, по сей день пользующийся популярностью в различных странах.

388

Рейнак Саломон — Reinach Salomon (1858–1932) — филолог-классик, историк, искусствовед.

389

IX Археологический съезд — почетным председателем съезда в Вильно был великий князь Сергей Александрович, председательствовала графиня Уварова. На съезде присутствовали 411 депутатов. Представлено 78 рефератов; в 10 отделениях проведено 26 заседаний.

390

Крачковский Юлиан Фомич (1840–1903) — историк, археограф, педагог. Председатель Виленской комиссии для разбора и издания древних актов.

391

Биленштейн Август (1826–1907) — языковед, богослов, член-корр. Петербургской АН (1890). Автор работ, посвященных латышскому языку и древностям Прибалтийского края.

392

Завитневич Владимир Зенонович (1853—?) — историк церкви, археолог. На съезде прочитал реферат «Формы погребального обряда в могильных курганах Минской губ.».

393

Кочубинский Александр Александрович (1845–1907) — филолог-славист; профессор Новороссийского университета (1873); автор работ, посвященных археологии, этнографии, истории славян. На съезде прочитал реферат «Литовский язык и наша старина».

394

Нейман Василий Иванович — рижский архитектор, историк искусства. На съезде прочитал реферат «Военное зодчество в Прибалтийском крае в средние века».

395

Пич Иосиф Викентьевич (1847—?) — славист, историк, этнограф, археолог. Профессор Пражского университета; основатель отдела доисторической археологии в Чешском музее.

396

Площанский Венедикт Михайлович (? — 1902) — писатель, публицист, историк из Галиции. Сотрудник Виленской комиссии для разбора древних актов. На съезде выступил с рефератом «Акты Холмских судов XV–XVII вв. в их указаниях для истории и этнографии русского Забужья».

397

Покровский Федор Васильевич (1855–1903) — педагог, археолог. По поручению МАО и Петербургской археологической комиссии проводил обследования и раскопки в Северо-Западном крае. Автор работ по археологии Западного края. На съезде прочитал реферат «Археологическая карта Гродненской губ.».

398

Филевич Иван Порфирьевич (1856–1913) — историк, публицист; профессор русской истории в Варшавском университете.

399

Граф Луи де Флери принимал участие в подготовке Виленского съезда.

400

Корелин Михаил Сергеевич (1855–1899) — историк, педагог. Преподавал в Лазаревском институте восточных языков.

401

Кирпичников Александр Иванович (1845–1903) — историк литературы, искусства; член-корреспондент Петербургской АН (1894), профессор Харьковского, Новороссийского, Московского университетов; председатель Археографической комиссии МАО, член-корреспондент Общества любителей древней письменности.

402

Кулаковский Юлиан Андреевич (1863–1919) — филолог-классик, антиковед, византинист, археолог. Член-корр. Петербургской АН (1906), профессор римской словесности Киевского университета Св. Владимира, с 1890 г. по поручению Петербургской археологической комиссии принимал участие в раскопках в Крыму (Керчь — Ольвия).

403

Штерн, фон Эрнст Романович (1859—?) — филолог-классик; профессор Новороссийского университета, университета в Галле (1910).

404

Василев Иван Иванович (1836–1901) — историк, педагог, псковский краевед. Служил в Псковском статистическом комитете, преподавал в Петербургском археологическом институте.

405

Бережков Михаил Николаевич (1850—?) — историк. Профессор Историко-филологического института князя Безбородко в Нежине. За работу «О торговле Руси с Ганзой до конца XV в.» ему была присуждена Уваровская премия Петербургской АН.

406

Бай Жозеф (Иосиф Августович) де (1853–1931), барон — французский археолог, знаток русской истории, этнографии, архитектуры. Член-корр. МАО. Автор статей о русской архитектуре, собрал значительную коллекцию документов о русско-французских отношениях, переданную в Исторический музей (1894–1897).

407

X Археологический съезд проходил с 1 по 15 августа 1896 г. под председательством П.С. Уваровой. В его работе приняли участие 624 депутата, представлено 98 рефератов, в 10 отделениях проведено 33 заседания.

408

Будилович Антон Семенович (1846–1908) — филолог-славист; член-корреспондент Петербургской АН (1882). Преподавал в Петербургской духовной академии, в Петербургском, Нежинском историко-филологических институтах, профессор Варшавского университета, ректор Юрьевского (до 1893 г. — Дерптского) университета.

409

Gelehrte Estische Gesellschaft — Ученое эстонское общество при Дерптском университете, основанное в 1838 г. Его целью было «изучение прошлого и настоящего эстонского народа, его языка и литературы, и страны». На первых порах члены Общества занимались в основном вопросами эстонского языка, фольклора и литературы. Во второй половине XIX в. центр тяжести его научных интересов сместился в сторону исследования местных древностей — его сочлены (Гревингк и др.) вели раскопки, изучали курганы «языческого периода» на территории Прибалтики, сохранившиеся остатки древних поселений.

410

Гаусман Рихард (1842–1919) — историк, археолог, профессор Дерптского университета; автор работ по истории Прибалтийского края.

411

…дом Черноголовых… — «Черноголовые» — средневековые братства (корпорации) прибалтийских и немецких купцов, торговавших на территории Прибалтики. Их покровителем был Св. Маврикий; изображение его черной головы являлось символом и непременным атрибутом гербов этих объединений. Дома Черноголовых, служившие местом собраний, временного пребывания, хранения общего имущества и т. п., имелись в ряде крупных городов Прибалтики, в т. ч. в Риге, Ревеле (Таллине), Вильно (Вильнюсе). Сохранившиеся здания представляют собой памятники средневековой архитектуры.

412

…собором города. — Домский кафедральный собор в Риге (1212–1215) — наиболее значительный памятник средневекового зодчества на территории Латвии; вплоть до XX вв. неоднократно перестраивался, однако сохранил общий облик средневековой архитектуры.

413

Бруйнингк Герман Августович (1849—?), барон — историк, правовед. Директор Исторического архива лифляндского дворянства в Риге. Председатель Общества истории и древностей Прибалтийского края.

414

Бецценбергер Адальберт (1851–1922) — филолог, профессор Кенигсбергского университета, ин. член-корр. Петербургской АН (1894).

415

…во второй раз в Киеве. — В первый раз археологический съезд (III) собрался в Киеве в 1874 г. XI съезд в Киеве работал с 1 по 20 августа 1899 г. под председательством графини Уваровой, почетным председателем был великий князь Сергей Александрович. В работе съезда участвовали 500 депутатов; представлено 130 рефератов, в 10 отделениях проведено 47 заседаний.

416

Иконников Владимир Степанович (1841–1923) — историк, академик Петербургской АН (1914). Профессор Киевского университета Св. Владимира, автор трудов по истории России и Украины. Автор трудов по истории Украины и России, русской культуры, отечественной исторической мысли.

417

Беляшевский Николай Федотович (1867–1920) — историк, археолог, этнограф; директор Киевского исторического (художественно-промышленного и научного) музея, член Академии наук Украины (1919); исследовал археологические памятники Украины разных эпох.

418

Грушевский Михаил Сергеевич (1866–1934) — украинский историк, общественный и государственный деятель. Один из основателей первой на Украине научной организации академического типа — Львовского научного общества имени Шевченко (1892), его председатель в 1900-х гг. Один из лидеров национального (культурного и политического) движения на Украине в начале XX в. Председатель Центральной Рады Украины (1917–1918), эмигрант (1919–1923); член АН Украины (1923), член АН СССР (1929).

419

Гремплер Вильгельм. — См. о нем коммент. 18 к [XXIII].

420

Хвойко Викентий Вячеславович (?—1914) — археолог, выходец из Чехии. Занимался изучением Приднепровья. На съезде прочитал реферат «Раскопки в Киевском уезде».

421

Прахов Адриан Викторович (1846–1916) — историк искусства, археолог, художественный критик, коллекционер. Преподавал историю искусств в Петербургском университете, в Академии художеств, в Киевском университете.

422

…князя Константина Острожского. — Возможно имеется в виду волынский князь Константин Острожский (1526–1608), прославившийся как меценат, «радетель просвещения», защитник православия от экспансии Римско-католической церкви. Он основал кружок ученых-книжников в Остроге («Острожская академия»), школы в Турове и Владимире Волынском, открыл в Остроге типографию.

423

Бранденбург Николай Ефимович (1839–1903) — ген.-лейтенант, археолог, военный историк. Заведовал Артиллерийским музеем в Петербурге. На съезде прочитал реферат «Аборигены Киевского края».

424

Д.И. Багалей прочитал реферат «Исторические материалы как источник археологии».

425

Савелов Леонид Михайлович (1868–1947) — историк, генеалог. Один из учредителей и председатель Историко-родословного общества, председатель Археографической комиссии МАО, преподаватель Московского археологического института. На съезде прочитал реферат «Об архивах дворянских депутатских собраний».

426

Суслов Владимир Васильевич (1857–1922) — архитектор, исследователь древнерусского искусства и архитектуры, реставратор. На съезде прочитал реферат «Восстановление наружных форм Софийского собора».

427

Трухелка Циро (1865—?) — хранитель Боснийско-Герцеговинского музея в Сараево, с 1907 г. — его директор.

428

Херманн Константин (1850—?) — археолог, этнограф. Служил в Боснийско-Герцеговинском музее в Сараево.

429

Фармаковский Борис Владимирович (1870–1928) — историк античного искусства, археолог; член-корр. Петербургской АН (1914), профессор Петербургского университета; автор трудов по античной археологии, культуре, искусству.

430

Русский археологический институт в Константинополе (1894–1914) был учрежден при Петербургской Академии наук. Его основатель и бессменный директор — Федор Иванович Успенский (1845–1928) — историк-византинист, профессор Новороссийского университета, член-корр. (1893), действительный член (1900) Петербургской АН. Целью института стало исследование вещественных исторических памятников на территории бывшей Византийской империи. Его сотрудники вели раскопки, изучали развалины и сохранившиеся древние постройки на Афоне, в Болгарин, Палестине. Институт издавал свои труды, в том числе всемирно известный «Византийский временник» (1894–1928, 25 тт.), в котором публиковались, византийские тексты, историко-археологические и историко-филологические исследования.

431

…Русской исторической комиссии в Риме. — Речь идет об идее создания при Петербургской АН специальной комиссии для изучения исторических источников, касающихся России, в архивах Италии, прежде всего — Ватикана. В 1901 г. Академия наук учредила должность Ученого корреспондента в Риме, который должен был вести эту работу. На должность ученого корреспондента был приглашен профессор Дерптского (Юрьевского с 1893 г.) университета историк и археограф Евгений Францевич Шмурло (1853–1932). В течение нескольких лет он изучал и копировал в архивохранилищах Ватикана, Рима, Флоренции, Венеции документы по истории русско-итальянских связей. Результатом его работы явилось фундаментальное издание «Россия и Италия. Сборник исторических материалов и исследования, касающиеся сношений России с Италией» (СПб., 1907–1916. Т. I–III; Л., 1929, Т. IV).

432

Щербатов Николай Борисович, князь — племянник графини П.С. Уваровой, сын ее старшего брата князя Бориса Сергеевича Щербатова.

433

XII Археологический съезд проходил 15–27 августа 1902 г. под председательством графини Уваровой. Почетным председателем съезда был великий князь Сергей Александрович. В работе съезда участвовали 402 депутата; представлено 93 реферата; проведено 32 заседания в 9 отделениях.

434

Сумцов Николай Федорович (1854–1922) — историк русской и украинской литературы, фольклорист, этнограф; член-корр. Петербургской АН (1905), член АН Украины (1918), профессор Харьковского университета.

435

Городцов Василий Алексеевич (1860–1945) — археолог; сотрудник Исторического музея (1903) и основатель его Археологического отдела, создатель кафедры археологии в Московском археологическом институте; один из основоположников отечественной научной археологической школы, автор курсов «Первобытная археология», «Бытовая археология».

436

Харузин Алексей Николаевич (1864–1933) — этнограф, антрополог, Секретарь Антропологического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии.

437

Кельсиев Александр Иванович (?—1885) — хранитель Политехнического музея, секретарь Общества распространения технических знаний.

438

Гревингк Константин Иванович (1819–1887) — минералог, археолог. Хранитель Минералогического музея АН, профессор минералогии в Дерптском университете, член Ученого эстонского общества.

439

Фелицын Евгений Дмитриевич (1848–1903) — исследователь Кубанского края, составил и издал его археологическую карту, организовал отдел Кубанского края на московской Антропологической выставке 1892 г.

440

Роджер (Рожер) II (ок. 1095–1154) — король Сицилии (с 1130), объединивший под своим владычеством земли, завоеванные норманнами в Сицилии и Южной Италии, основатель централизованного Сицилийского королевства; вел завоевательные войны, присоединил к своим владениям о. Корфу, Коринф, Триполи, Тунис; определил правовые основы единого Сицилийского королевства, приняв свод законов — так называемые «сицилийские ассизы».

441

Фридрих (Фредерико) II — король Сицилии в первой половине XIII в. (см. о нем коммент. 44 к [II]).

442

Генрих VI (1165–1197) — сын императора Фридриха I Барбароссы, король Германии и император Священной Римской империи (1190), король Сицилии (с 1195), основатель династии Штауфенев в Сицилии и Южной Италии.

443

Вильгельм (Гульельмо) II Добрый (1153–1189) — король Сицилии и Апулии (с 1166), последний представитель норманнской династии.

444

Великий князь Сергей Александрович был убит 4 февраля 1905 г. (подробнее о нем см. коммент. 8 к [XXIV]). На сороковой день в память о погибшем состоялось заседание МАО, на котором П.С. Уварова произнесла посвященную ему речь.

445

XIII Археологический съезд. — Перепутаны время и последовательность проведения XIII и XIV съездов. Черниговский съезд, о котором пишет Уварова, был XIV по счету и работал не в 1905, а в 1908 г. В 1905 г. состоялся съезд в Екатеринославе.

446

Екатеринослав (ныне — Днепропетровск) был местом работы XIII Археологического съезда.

447

Эварницкий (Яворпицкий) Дмитрий Иванович (1856–1932) — историк, краевед. Директор Екатеринославского краеведческого музея (1902–1932). Автор исследований и документальных публикаций, посвященных истории запорожского казачества.

448

Поль Александр Николаевич (1832–1890) — землевладелец и промышленник, организатор горнозаводского и металлургического производств в Екатеринославской губ., инициатор разработки железорудных залежей Криворожья; земский деятель, коллекционер. А.Н. Поль финансировал археологические экспедиции в южных губерниях России, собрал богатую коллекцию древностей, включавшую предметы, относящиеся к каменному веку, эпохам бронзы и железа, оружие, украшения и утварь, найденные во время раскопок скифских курганов, греческих и римских поселений в Причерноморье. В 1887 г. он основал и открыл для посещения свой частный музей. Часть собрания Поля легла в основу фондов городского музея в Екатеринославе, созданного в 1902 г. и названного его именем (ныне — им. Д.И. Яворницкого). В течение 1902–1912 гг. вдова А.Н. Поля О.С. Поль передала музею более 2000 ценных и разнообразных экспонатов.

449

…съезд в Екатеринославе назначали на 1908 год… — Съезд был назначен и состоялся в августе 1905 г.

450

…против съезда в Екатеринославе… Съезд готовился и работал в напряженной пред-революционней обстановке лета 1905 г. Отсюда — тревожные настроения членов съезда и самой П.С. Уваровой, предложения об изменении времени и места его проведения, инцидент с вмешательством «улицы» в день его закрытия. Не исключено, что именно поэтому воспоминания Уваровой о нем сосредоточены не на научной работе его участников, а на обстоятельствах, сопутствовавших его подготовке и проведению.

451

…о счастливой находке… — Речь идет о «Волосовском кладе».

452

…мерянского могильника… — Речь идет об открытии могильника V–X вв. близ деревни Подболотня (Подболотная).

453

…исследования, направленные к изучению севера… — В ходе подготовки XVI Археологического съезда ученики В.А. Городцова археологи В.В. Гольмстен и Д.Н. Эдинг провели обследование ряда уездов Псковской губ. Эти работы продолжили изучение северо-западного региона России, предпринятое МАО.

454

Псковское археологическое общество было учреждено в 1880 г. на базе местной Археологической комиссии, существовавшей с 1872 г. Она собирала, изучала и издавала письменные источники по истории края, описывала сохранившиеся архитектурные памятники, вела археологические раскопки. В 1878 г. в раскопках под руководством А.С. Уварова участвовали великие князья Сергей Александрович, Павел Александрович, Константин Константинович, Дмитрий Константинович. Псковское археологическое общество продолжило основные направления деятельности Комиссии, а кроме того, предпринимало ремонт и реставрацию ряда древних зданий. В 1881 г. оно организовало празднование 300-летия противостояния Пскова осаждавшим его войскам Стефана Батория. С 1882 г. официальным покровителем общества был великий князь Сергей Александрович.

455

Стефан Баторий (1533–1586) — король Польши (с 1576). Основал Виленскую академию — первое на территории Литвы высшее учебное заведение (с 1803 — Виленский университет), участвовал в Ливонской войне; летом 1581 г. пытался штурмом взять Псков, потерпев неудачу, его войска полгода безуспешно осаждали город (с августа 1581 по январь 1582 г.), в конце концов он вынужден был снять осаду и заключить с Русским государством мир на 10 лет (1582 г., Запольский Ям.).

456

Николаевский вокзал — первый железнодорожный вокзал в Москве (Ленинградский), конечный пункт первой в России (Николаевской) железной дороги, соединявшей Петербург и Москву. Здание вокзала сооружено в 1844–1851 гг. по проекту архитектора К.А. Тона и его помощника инженера-строителя В.А. Железевича, разработавшего конструкцию металлического перекрытия перрона.

457

…без всяких доказательств… что убийца серб. — Наследника престола Австро-Венгрии Франца-Фердинанда 28 июня 1814 г. убил в г. Сараево действительно серб, гимназист Таврило Принцип, член подпольной организации «Молодая Босния»; разработкой плана покушения руководил начальник разведки генштаба Сербии полковник Драгутин Димитриевич, глава националистической организации «Верная рука».

458

…юную Сербию. — К началу I мировой войны Сербия была еще молодым суверенным государством — она обрела полную независимость лишь по окончании русско-турецкой воины 1877–1878 гг.

459

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1945) — последний император Германии и король Пруссии (1888–1918). В связи с ноябрьской революцией 1918 г. в Германии вынужден был отречься от престола; после отречения жил в Голландии. Оставил мемуары, переводившиеся и издававшиеся в разных странах Европы (см., например, «События и образы». Перевод с нем. яз. Берлин. 1923).

460

…в декабре месяце. — МАО вело отсчет своей истории со дня первого заседания — 4 октября 1864 г., а поэтому предполагало отметить свой юбилей в конце 1914 г. Однако в связи с началом военных действий и рядом других обстоятельств празднование отложили. Оно состоялось в конце марта 1915 и длилось два дня: 27 марта в читальном зале Исторического музея прошло торжественное заседание членов Общества, на котором были зачитаны Грамота Николая II и многочисленные адреса, приветствия и поздравления от отечественных и зарубежных научных учреждений, обществ, отдельных ученых; 28 марта в Большой аудитории Политехнического музея — публичное собрание, посвященное научным сообщениям. В этом же году, 30 апреля МАО торжественно отметило 75-летие П.С. Уваровой и 30-летие ее пребывания на посту председателя Общества. Чествование состоялось в доме МАО на Берсеневской набережной. П.С. Уваровой преподнесли художественно оформленный адрес, вручную выполненный живописцами Москвы, и подготовили сборник научных трудов, который открывала статья Д.Н. Анучина о ее жизни, научной и организаторской деятельности (Сборник статей в честь гр. П.С. Уваровой (1885–1915). К 30-летию деятельности на посту председателя Московского Археологического Общества. М. 1916).

461

«Историческая записка» — Юбилейные материалы МАО, готовившиеся к печати, хранятся в уваровском архиве ГИМ.

462

…2-ой том — «Императорское Московское археологическое общество в первое пятидесятилетие его существования». М., 1915. Т. 2.

463

…и Петербургское… — Общество истории и древностей в Одессе основано в 1839 г., Русское археологическое обществе в Петербурге — в 1846 г.

464

Николай Николаевич Романов (младший) (1856–1959), великий князь — внук Николая I, дядя Николая II, генерал-адъютант, генерал от кавалерии (1901), председатель созданного по его инициативе Совета государственной обороны (1905–1908). По свидетельству мемуаристов, именно он с пистолетом в руках, угрожая самоубийством, вынудил Николая II подписать манифест от 17 октября 1905 г. о гражданских свободах и созыве Государственной Думы. Занимал посты командующего гвардейскими войсками Санкт-Петербургского военного округа, наместника на Кавказе, командующего Кавказской армией. В августе 1914 г. был назначен верховным главнокомандующим, в августе 1915 г. — смещен. В дни февральской революции входил в число политиков, настаивавших на отречении Николая II от престола в пользу несовершеннолетнего цесаревича Алексея при регентстве младшего брата царя великого князя Михаила Александровича. В 1919 г. эмигрировал, жил в основном во Франции и Италии.

465

Великая княжна Татьяна Николаевна (1897–1918) — вторая дочь императора Николая II; в годы войны возглавляла Комитет помощи беженцам, работала в госпитале в качестве хирургической сестры; расстреляна 16–17 июля 1918 г. вместе со всей царской семьей.

466

Таврический дворец — памятник архитектуры русского классицизма (арх. И.В. Старов). Построен в 1783–1789 гг. по указанию Екатерины II для Г.А. Потемкина (1733–1791), получившего после присоединяя Крыма к России титул «светлейшего князя Таврического»; предназначался для празднеств и торжественных приемов. После смерти Потемкина дворец «отошел к казне»; в 1797 г. император Павел I разместил в нем казармы и конюшни лейб-гвардейского конного полка; при Александре I дворец был восстановлен, несколько перестроен и стал служить резиденцией для членов иностранных правящих семей, приезжавших в Россию с визитами; в последние годы своей жизни в нем, по приглашению Александра I, жил писатель и «первый российский историограф» Н.М. Карамзин (1766–1826). С 1906 г. в Таврическом дворце размещалась Государственная Дума. В связи с этим он подвергся существенной перестройке: обширный зимний сад был превращен в зал заседаний, справедливо считавшийся самым лучшим и удобным в России.

467

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) — военный деятель, генерал от инфантерии, участвовал в русско-турецкой войне (1877–1878); в годы русско-японской воины (1904–1905) служил в должностях начальника оперативного управления штаба, затем генерал-квартирмейстера Манчжурской армии; во время I мировой войны был начальником штаба Юго-Западного фронта, командующим Северо-Западным фронтом, начальником штаба Верховного главнокомандующего (1915 — март 1917); при Временном правительстве занимал посты Верховного главнокомандующего, начальника штаба Верховного главнокомандующего; после Октябрьской революции бежал на Дон, создал в Новочеркасске офицерскую «Алексеевскую организацию», послужившую ядром формирования Добровольческой белой армии.

468

Рузский Николай Владимирович (1854–1918) — генерал от инфантерии, участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг.; во время I мировой войны командовал 3-ей армией, войсками Северо-Западного фронта, 6-ой армией, войсками Северного фронта. В апреле 1917 г. вышел в отставку по болезни, лечился в Пятигорске; осенью 1918 г. был захвачен отрядом Кавказской Красной армии как заложник и расстрелян.

469

…в пользу брата Михаила. — Николай II отрекся от престола в ночь с 2 на 3 марта 1917 г. сначала в пользу своего сына цесаревича Алексея, затем в пользу младшего брата Михаила Александровича, который 3 марта в свою очередь отрекся от престола.

470

…страждущего цесаревича. — Единственный сын Николая II цесаревич Алексей страдал неизлечимой наследственной болезнью гемофилией — несвертываемостью крови, переданной ему матерью, императрицей Александрой Федоровной. Был расстрелян 16–17 июля в Екатеринбурге вместе со всей царской семьей.

471

…самого дворца… — Александровский дворец в Царском селе, памятник строгого русского классицизма, имеющий мировое значение (арх. Дж. Кваренги). Екатерина II, по распоряжению которой он был построен (1792–1800), предназначала его для своего внука великого князя Александра Павловича (с 1801 г. — император Александр I). В XIX в. здесь временами жили летом российские императоры с семьями и двором. Николай II сделал Александровский дворец своей постоянной загородной резиденцией.

472

…Головину. — По-видимому, имеется в виду Федор Александрович Головин (1867/8— 1937) — земский деятель, один из основателей конституционно-демократической (кадетской) партии и член ее ЦК, член Государственной Думы (1907–1910). В марте 1917 г. занимал пост комиссара Временного правительства по Министерству императорского двора.

473

Великий князь Николай Михайлович (1859–1919) — внук Николая I, старший сын великого князя Михаила Николаевича; генерал от инфантерии, историк, коллекционер; доктор русской истории Московского университета, доктор философии Берлинского университета, почетный член Петербургской АН (1898), член Института Франции, председатель Русского географического и Русского исторического обществ; автор фундаментальных монографий по русской истории, главным образом об Александре I и деятелях его времени, по его инициативе и при его поддержке были изданы ценные исторические сборники и справочники, например, пятитомник «Русские портреты» (СПб, 1905–1917) и др. Расстрелян в Петропавловской крепости 29 января 1919 г.

474

Великий князь Георгий Михайлович (1863–1919) — внук Николая I, генерал-адьютант, генерал-лейтенант, нумизмат, историк, коллекционер, почетный член Петербургской АН (1898), управляющий Русским музеем им. императора Александра III; автор исследований и документальных публикаций по истории монетного дела в России. Владел одной из лучших коллекций русских монет; часть своего нумизматического собрания и ряд работ, посвященных старинным монетам, он передал в Исторический музей. Расстрелян в Петропавловской крепости 29 января 1919 г.

475

Великий князь Александр Михайлович (1866–1933) — внук Николая I, друг детства и шурин Николая II (был женат на его сестре Ксении Александровне); генерал-адьютант, адмирал; председатель Совета торгового мореплавания (1900), председатель (в ранге министра) Главного управления мореплавания и портов (1902–1905): Интересовался авиацией, настаивал на необходимости ее использования в военном деле; в годы I мировой войны занимался организацией применения летательных аппаратов для нужд действующей армии. После Октябрьской революции эмигрировал, жил в США; оставил «Книгу воспоминаний», опубликованную сначала на английском языке в Нью-Йорке, затем на русском в 1933 г. в Париже.

476

Аничков дворец (Невский проспект, д. 29) — был построен в 1742–1754 гг. (арх. М.Г. Земцов, Г.Д. Дмитриев, Ф.-Г. Кваренги). Свое название получил из-за того, что по соседству с местом его постройки был расквартирован батальон морской пехоты, который командовал майор Аничков. Его владельцами в XVIII в. были А.Г. Разумовский (подарен императрицей Елизаветой Петровной) и Г.А. Потемкин (подарен императрицей Екатериной II). При Александре I его «купили в казну». С 1816 г. до коронации в 1825 г. и переезда в официальную императорскую резиденцию Зимний дворец, в нем жил великий князь Николай Павлович, будущий император Николай I. С тех пор Аничков дворец стал резиденцией наследников российского престола. После воцарения последнего императора Николая II и его переезда в Зимний, хозяйкой Аничкова дворца стала его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Во дворце хранились значительные исторические и художественные ценности, в том числе: личный архив императрицы Марии Федоровны, богатая коллекция произведений изобразительного искусства, которую составил Александр III еще в те годы, когда был великим князем, обширная, преимущественно историческая, библиотека, собрание материалов о личности Николая I и событиях его царствования.

477

…русских древностей и части мраморов… — Исторические и художественные ценности Поречья, в т. ч. семейный архив, собрание древних рукописей, часть предметов из коллекции русских древностей и ряд изделий из мрамора в октябре 1918 г. были перевезены в Москву и переданы в Исторический музей. Многие художественные и исторические ценности Поречья до 1925 г. оставались в усадьбе.

478

…древний римский саркофаг — Речь идет об античном мраморном саркофаге (урне), который украшал горельеф, изображающий сцены мистерий Диониса. В 1843 г. его приобрел и вывез из Италии граф С.С. Уваров. После Октябрьской революции саркофаг долгое время оставался в усадьбе. В 1925 г. Исторический музей перевез его в Москву и передал Музею изящных искусств.

479

…Чернышевского особняка. — По-видимому, имеется в виду дом Уваровых в Б. Чернышевском переулке.

480

Шкуро (Шкура) Андрей Григорьевич (1887–1947) — казачий офицер. В годы I мировой войны служил в Кубанском казачьем войске, во время Гражданской войны возглавил белоказачий мятеж в районе Кисловодска, руководил «летучими» отрядами, совершавшими набеги на Ставрополь, Ессентуки, Кисловодск и др. города; примкнул к Добровольческой армии генерала А.М. Деникина, командовал кубанской казачьей бригадой, затем — дивизией и корпусом; получил чин генерал-лейтенанта. После поражения Белого движения эмигрировал, во время Великой Отечественной войны сотрудничал с гитлеровскими войсками.

481

…Оболенским… — Речь идет о Сергее Александровиче Оболенском, женатом на внучке П.С. Уваровой — Екатерине Федоровне. В 1917 году в их семье родился сын — Сергей Сергеевич Оболенский, живущий в настоящее время в Париже и передавший для издания копию настоящей рукописи.

482

…и Голицыным… — Очевидно, речь идет о Алексее Дмитриевиче Голицыне — муже Анастасии Васильевны (урожденной Гудович). Ее сестра Екатерина Васильевна была замужем за сыном П.С. Уваровой Федором Алексеевичем.

483

…в Осваге… — Речь идет об Осведомительном агентстве (Осваг), информационно-пропагандистском центре, созданном летом 1918 г. при верховном руководстве Добровольческой армии в Ростове-на-Дону. В феврале 1919 г. агентство было преобразовано в Отдел при правительстве генерала А.И. Деникина, однако название «Осваг» сохранялось еще долго. Этот орган работал, опираясь на частные издательства Южной России, находившиеся под контролем армии Деникина, располагал телефонной и телеграфной связью; он печатал газеты, брошюры, листовки, поставлял информацию и агитационный материал в различные районы страны и за границу; имел свои отделения во многих городах России и за рубежом; весной 1920 г., после того как А.И. Деникин уехал за границу, а командование Добровольческой армией перешло к генералу П.Н. Врангелю, деятельность «Освага» продолжил Отдел печати при правительстве Юга России генерала Врангеля.

484

Деникин Антон Иванович (1872–1947) — военный и политический деятель. В годы I мировой войны командовал дивизией, корпусом, затем Юго-Западным фронтом (1917); генерал-лейтенант, после Октябрьской революции стал одним из организаторов и вождей Белого движения. В конце 1917 — начале 1918 г. вместе с генералами М.В. Алексеевым и Л.Г. Корниловым сформировал офицерскую Добровольческую армию на Юге России, весной возглавил ее; принял звание «главнокомандующего вооруженными силами Юга России» (январь 1919). К лету 1919 г. его войска овладели Крымом, Северным Кавказом, Донбассом, Кубанским краем, Киевской, Харьковской, Екатеринославской губерниями и двинулись на Москву, однако потерпели поражение и в течение осени-зимы 1919 г. вынуждены были под ударами Красной армии освободить занятые территории, отступив до Крыма. В апреле 1920 г. Деникин передал командование генералу П.Н. Врангелю и покинул пределы России. В эмиграции он опубликовал воспоминания о своем участии в I мировой и Гражданской войнах, содержащие богатый фактический материал: «Очерки русской смуты» (Париж, 1920–1922. Т. 1–2; Берлин, 1924–1925. Т. 3–4; Берлин, 1933. Т. 5); «Путь русского офицера».

485

Абадзехи — одна из этнических групп коренных (адыгских) народов Северного Кавказа, населявших территорию современной Адыгеи.

486

Веселовский Николай Иванович — см. коммент. 10 к [XXI]. Производил раскопки древних городов Средней Азии, в том числе урочище — Афрасиаб близ Самарканда, исследовал курганы Южной и Юго-Восточной России. По результатам раскопок 1897 г. в районе Майкопа опубликовал работу «Курганы Майкопской области в период римского владычества» // Труды XII Археологического съезда в Харькове. М. 1905.

Content

Былое. Давно прошедшие счастливые дни

К читателю

П.С. Уварова и ее воспоминания

Былое Давно прошедшие счастливые дни

Указатель имен

Примечания

Комментарии