Чаран Ранганат

Почему мы помним

Как раскрыть способность памяти удерживать важное

Charan Ranganath

Why We Remember

Unlocking Memory's Power to Hold on to What Matters

* * *

© Charan Ranganath, 2024

© А. Петрова, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025

Издательство CORPUS ®

Введение

Встречайте свое помнящее «я»

Моя способность вспомнить текст песни восьмидесятых значительно превышает мою способность вспомнить, зачем я зашел на кухню.

Анонимный интернет-мем

Задумайтесь на секунду о том, кто вы прямо сейчас.

Подумайте о своих близких людях, о работе, географическом положении, текущих жизненных обстоятельствах. Что в вашем жизненном опыте самое неизгладимое – что сделало вас таким, какой вы есть? Каковы ваши самые глубокие убеждения? Какие решения – большие и маленькие, хорошие и плохие – привели вас сюда, в этот момент?

На эти решения, как правило, влияет – а иногда и полностью определяет их – память. Перефразируем нобелевского психолога Дэнни Канемана: живет ваше «переживающее „я“», но решения принимает «помнящее „я“»[1].

Иногда это решения незначительные, бытовые: что съесть на обед, стиральный порошок какой марки взять с магазинной полки. А иногда это решения, круто поворачивающие жизнь: какую выбрать карьеру, где жить, во что верить, как растить детей, какими людьми себя окружить. Более того, память определяет то, как вы будете относиться к этим решениям. Канеман и другие в рамках множества исследований показали, что счастье и удовлетворенность решениями зависит не от того, что вы испытали, а от того, что вы помните.

Коротко говоря, ваше помнящее «я» постоянно – и всеобъемлюще – задает ваше настоящее и будущее: оно воздействует практически на каждое принимаемое вами решение. Это не всегда плохо, но из этого следует, что стоит разобраться в помнящем «я» и механизмах его далеко идущего воздействия.

Однако зачастую мы не замечаем, насколько память пронизывает все наши мысли, действия, эмоции и решения – до тех пор, пока она нас не подводит. Когда я рассказываю новым знакомым, что занимаюсь исследованиями памяти, меня чаще всего спрашивают: «Почему я такой забывчивый?» Я и сам часто задаюсь этим вопросом. Каждый день я забываю имена, лица, разговоры – даже чем я должен заниматься в какой-то конкретный момент. Мы все иногда впадаем в отчаяние, будучи не в силах что-то вспомнить, – а с возрастом эта проблема начинает пугать всерьез.

Серьезная потеря памяти, несомненно, изнурительна, но обычные наши заботы и жалобы на повседневную забывчивость в основном обусловлены устоявшимися заблуждениями. Вопреки распространенному мнению, главное, что стоит вынести из науки о памяти, – это не то, что можно или даже следует помнить больше. Загвоздка в первую очередь не в памяти, а в наших неверных представлениях о том, что такое память.

От нас не требуется помнить все свое прошлое. Механизмы памяти строились не для того, чтобы мы вспомнили, как звали того-то парня, которого мы встретили на такой-то тусовке. Как говорил британский психолог сэр Фредерик Бартлетт, один из столпов в истории исследований памяти, «буквальное вспоминание предельно неважно»[2].

Так что не стоит спрашивать: «Почему мы забываем?» – вместо этого стоит спросить: «Почему мы помним?»

Мое путешествие к ответу на этот вопрос началось ветреным осенним днем в 1993 году. Мне было 22 года, я учился в аспирантуре по клинической психологии в Северо-Западном университете и только что разработал свое первое исследование памяти – хотя как раз память-то исследовать и не предполагалось. Я изучал клиническую депрессию, и мы собирались экспериментально проверить теорию о влиянии грусти на внимание. Я вошел в лабораторию Cresap, в наушниках орала группа Hüsker Dü (что со шведского переводится как «Ты помнишь?») – я хотел собраться с духом перед своим первым электроэнцефалографическим экспериментом. Крепить электроды к голове было непросто: у студентки-испытуемой были пышные кудри. Полчаса я пялился в монитор, завороженный волнами электрической активности ее мозга, а потом пришло время снимать электроды и наводить порядок. Я старался изо всех сил, но она все равно ушла из лаборатории с коркой густого проводящего геля в волосах.

Эксперимент заключался в том, чтобы навести грусть на эмоционально стабильных людей, а затем наблюдать, повлияет ли настроение на то, станут ли испытуемые обращать больше внимания на отрицательно заряженные слова (например, «травма», «мучения») по сравнению с нейтральными (например, «банан» или «дверь»). Чтобы опечалить добровольцев, мы ставили им замедленную классическую музыку, в том числе «Русь под игом монгольским» Сергея Прокофьева из фильма «Александр Невский»[3]: эта вещь так эффективно вызывает грусть, что ее задействовали в целом ряде исследований клинической депрессии. Включив фоновую музыку, мы просили добровольцев вспомнить эпизод или событие из прошлого, когда им было грустно. Мы предполагали, что музыка поможет вспомнить грустные события, а память о грустных событиях, в свою очередь, опечалит людей. Мы оказались правы – срабатывало раз за разом.

Остальная часть эксперимента провалилась, но меня зацепило то, что у нас получилось воспользоваться памятью людей о прошлом, чтобы повлиять на то, как они себя чувствовали и смотрели на вещи в настоящем. Дело было не просто в том, что мысли о болезненном событии из прошлого наводили на них грусть: само состояние грусти позволяло им легче вспоминать другие грустные события. С тех пор меня завораживало, как сильно структуры мозга, лежащие в основе того, что мы называем «вспоминанием», влияют на наши мысли и чувства в настоящий момент, а следовательно, и на то, как мы движемся в будущее.

Можно вызвать воспоминания в лаборатории при помощи траурной музыкальной пьесы, но в реальном мире они иногда подкрадываются к нам в самые неожиданные моменты и из самых неожиданных источников – слово, лицо, запах или вкус. Мне вот хватает двух аккордов песни «Born in the USA», чтобы окунуться в поток воспоминаний об одноклассниках из старшей школы, которые регулярно отпускали в мою сторону разнообразные расистские эпитеты.

Звуки, запахи и виды, которые мы воспринимаем в настоящем, могут отправить нас и к счастливым временам в нашей памяти. Песня инди-рок-группы fIREHOSE неизменно возвращает меня на первое свидание с Николь, моей будущей женой. Запах джекфрута напоминает о прогулке на пляже с дедом в Мадрасе. При виде ярко расписанной стены возле небольшого паба в Беркли под названием «Звездный плуг» я вновь оказываюсь в студенчестве, когда мы сыграли знаменательный концерт с нашей рок-группой Plug-In Drug (согласен, название было ошибкой[4]).

Впечатления, которые мне запомнились, и чувства, которые они вызывают, связаны с одним из фундаментальных принципов, на которые опирается почти вся моя работа – как в роли клинического психолога, так и в роли нейробиолога: память – далеко не только архив прошлого: это призма, сквозь которую мы видим себя, других и весь мир. Это соединительная ткань, лежащая в основе всего, что мы говорим, думаем и делаем. Мой выбор профессии был, несомненно, обусловлен и моим опытом иммигранта в первом поколении, который дал мне стойкое чувство инаковости. До такой степени, что иногда мне кажется, будто я инопланетянин и копаюсь в человеческих мозгах, чтобы попытаться разобраться, почему же люди себя так ведут.

Чтобы по-настоящему оценить причудливые способы, какими человеческий мозг улавливает прошлое, нужно задавать более глубокие вопросы: почему и как память определяет нашу жизнь. Разнообразные механизмы, участвующие в работе памяти, эволюционировали, чтобы отвечать все новым требованиям выживания. Нашим предкам приходилось ставить на первое место информацию, которая помогала им подготовиться к будущему. Они должны были помнить, какие ягоды ядовиты, какие люди скорее помогут, а какие – предадут, в каком месте по вечерам дует нежный ветерок, где есть питьевая вода и какая река кишит крокодилами. Эти воспоминания помогали им дожить до следующего ужина.

С этой точки зрения становится очевидно: то, что мы часто считаем недостатками памяти, является и ее характерными свойствами. Мы забываем, потому что памяти необходимо отдать предпочтение важной информации – держать ее под рукой, чтобы воспользоваться, как только понадобится. Наши воспоминания податливы и иногда неточны, потому что мозг формировался для ориентирования в постоянно меняющемся мире. Место, где раньше можно было вдоволь прокормиться, может теперь оказаться безжизненной пустыней. Человек, которому мы доверяли, теперь может представлять угрозу. Человеческой памяти требовалось скорее быть гибкой[5] и подстраиваться под контекст, нежели быть неизменной и фотографически точной.

Так что эта книга не о том, как запомнить все. В следующих главах я скорее раскрою вам глубины механизмов памяти, чтобы вы смогли понять, как помнящее «я» влияет на ваши отношения, решения и идентичность, а также на социальный мир, в котором вы обитаете. Поняв, насколько широко простирается власть помнящего «я», вы сможете сосредоточиться на запоминании того, что хотите удержать в памяти, и пользоваться прошлым для ориентировки в будущем.

В первой части этой книги я познакомлю вас с фундаментальными механизмами работы памяти, с принципами, по которым мы забываем, и с тем, как запоминать важное. Но это лишь начало пути. Во второй части мы еще глубже погрузимся в скрытые силы памяти, определяющие то, как мы трактуем прошлое и формируем восприятие настоящего. Наконец, в третьей части мы исследуем то, как податливая природа памяти позволяет подстраиваться под изменчивый мир, и рассмотрим более обширные следствия того, как наши собственные воспоминания связаны с чужими.

На этом пути вы познакомитесь с людьми, на чью жизнь кардинально повлияли специфические особенности памяти: кто-то помнит слишком много, кто-то не может запоминать новое, кого-то мучают воспоминания о прошлом, кто-то серьезно пострадал от ошибок чужой памяти. Их истории, как и более обычные истории вроде моей, демонстрируют, как (иногда) невидимая рука памяти ведет нас по жизни.

Память – это не только то, кем мы были: это и то, кто мы есть, и кем мы можем стать – как отдельные люди и как общество. История того, почему мы помним, – это история человечества. И эта история начинается с нейронных связей, которые связывают воедино прошлое с настоящим, а настоящее – с будущим.

Часть первая

Основные принципы памяти

1. Где мой разум?

Почему мы что-то помним, а что-то забываем

Может быть, память моя так плоха потому, что я всегда делаю не меньше двух дел одновременно. Проще забыть то, что ты сделал лишь наполовину или на четверть.

Энди Уорхол

В течение жизни нам приходится воспринимать намного больше информации, чем организм в принципе способен сохранить. По некоторым прикидкам, средний американец получает 34 гигабайта (или 11,8 часа) информации в день[6]. Почти непрерывный поток изображений, слов и звуков льется на нас из смартфонов, интернета, книг, радио, телевидения, электронной почты и социальных сетей, не говоря уже о непосредственном опыте, который мы получаем в физическом мире – неудивительно, что мы помним не все. Удивительно скорее, что мы вообще запоминаем хоть что-то. Человеку свойственно забывать. Но забывание – чуть ли не основной источник наших хлопот и огорчений.

Сам собой возникает вопрос: «Почему одни события мы помним, а другие забываем?»

Не так давно мы с Николь отмечали тридцатилетие знакомства. По этому поводу мы откопали старые семейные видеозаписи, которые годами собирали пыль, и отдали в оцифровку. Особенно меня интересовали съемки с дней рождения нашей дочери Майры. Включая их, я ждал, что нахлынет поток воспоминаний. Но обнаружил, что почти все видел будто впервые. И ведь снимал я сам – но не помнил этих праздников как отдельных событий, за одним исключением.

Когда Майра была маленькой, мы устраивали ей дни рождения в таких местах, как зоопарк Сакраменто, местный естественнонаучный музей, гимнастическая студия или крытый скалодром. Там детям есть чем заняться, они не теряются, есть бесперебойный доступ к еде и сладким напиткам, и в течение забронированных двух часов им предлагают разнообразные развлечения. На этих праздниках я тоже участвовал в веселье, но в основном сосредоточивался на том, чтобы запечатлеть драгоценные мгновения – для нас с Николь, на память.

Когда Майре исполнялось восемь, я решил попробовать кое-что новенькое. В детстве мы с братом Рави праздновали дни рождения дома. Нам было очень весело, а родителям не приходилось особенно тратиться. Так что в тот год я последовал своим панковским убеждениям «сделай сам» и устроил день рождения Майры у нас дома. Все, кому когда-нибудь приходилось устраивать детский день рождения, знают, что главная цель – занять детей. Майра увлекалась художествами, и в соседнем городке я нашел магазин, где можно было купить керамические заготовки в форме кошек: дети могли бы расписать их глазурью, а потом обжечь и забрать домой. К тому же я подвесил во дворе пиньяту в виде Губки Боба – казалось, дело в шляпе.

Ох, как же я ошибался. Кошек расписали минут за пятнадцать. Торта надо было дожидаться еще несколько часов, дети начинали маяться, и я начинал паниковать. Я вывел их во двор и предложил по очереди лупить пиньяту – она отказывалась лопаться. Пришлось брать дело в свои руки: я достал из гаража клюшку для гольфа и пробил огромную дыру. Повсюду полетели конфеты, а дети буквально накинулись на Губку Боба из папье-маше – смахивало на сцену из сериала «Ходячие мертвецы». Одна девочка заприметила в траве сникерс-мини и совершила ради него достойный олимпийской гимнастки прыжок через весь двор.

Для торта все еще было слишком рано, так что мне пришла в голову светлая идея предложить им поиграть в перетягивание каната со старой веревкой, которая попалась мне в гараже. Накануне прошел дождь, дети поскальзывались в грязи и траве. Помню, как огляделся в какой-то момент – ошалевшие от сладкого дети гонялись друг за другом по всему двору, кто-то жаловался на ожоги от веревки, пара человек по очереди добивала останки Губки Боба клюшкой для гольфа – и подумал, как быстро день рождения восьмилетнего ребенка переходит от расписывания керамики к «Повелителю мух». То был не лучший миг моей жизни, но как раз его я помню в мучительных подробностях.

Не все наши впечатления одинаково важны. Одни совершенно незначительны, другие мы надеемся сохранить навсегда. К сожалению, даже бесценные моменты иногда ускользают сквозь пальцы. Тогда я мог бы поклясться, что запомню все дни рождения Майры – так почему же этот так выделялся, а другие праздничные записи смотрелись как повторы давно забытого сериала?

Как так выходит, что опыт, который кажется столь запоминающимся, пока мы его проживаем, в итоге сводится к смутному, едва различимому образу?

Хоть мы и склонны считать, что можем и должны запоминать все, что хотим, – на самом деле мы созданы, чтобы забывать: это один из главных уроков, которые следует вынести из науки о памяти. Как мы узнаем в этой главе, отдавая себе отчет в том, как мы запоминаем и почему забываем, мы сможем сохранить воспоминания о самых важных для нас моментах.

Наладить нужные связи

Научные исследования памяти в том виде, в котором мы знаем их сегодня, начал в конце XIX века немецкий психолог Герман Эббингауз[7]. Предусмотрительный и методичный ученый пришел к выводу, что для понимания памяти вначале нужно научиться объективно ее измерять. Эббингауз не стал расспрашивать людей о субъективных воспоминаниях вроде детских праздников, а разработал новый подход к измерению запоминания и забывания. И, в отличие от современных психологов, которым доступна роскошь собирать данные со студентами-добровольцами, бедняге Эббингаузу приходилось работать в одиночку. Словно безумный ученый из готического ужастика, он подвергал себя нудным экспериментам, в которых заучивал тысячи бессмысленных трехбуквенных слов – триграмм из гласной между двумя согласными. Замысел состоял в том, что память можно измерить, сосчитав число триграмм – DAX, REN, VAB и т. п., – которые удастся выучить и запомнить.

Остановимся на минутку, чтобы оценить масштаб кропотливых трудов Эббингауза. В трактате 1885 года «О памяти: вклад в экспериментальную психологию» он писал, что мог запомнить только 64 триграммы за сорокапятиминутную сессию, так как «к концу сессии часто возникали утомление, головная боль и другие симптомы»[8]. Его титанический труд принес плоды: эксперименты выявили некоторые фундаментальные свойства того, как мы запоминаем и забываем. Одно из его главных достижений – кривая забывания: он первым графически изобразил, как быстро мы забываем информацию. Эббингауз обнаружил, что всего спустя 20 минут после заучивания списка триграмм он уже не помнил половины. Через день забывалось две трети заученного. К его экспериментальным методам есть некоторые вопросы[9], но выводы остаются в силе: многое из того, что вы переживаете прямо сейчас, будет забыто меньше чем за день. Почему?

Чтобы ответить на этот вопрос, начнем с того, как вообще формируются воспоминания. Каждая зона человеческого неокортекса – складчатой массы серого вещества на внешней поверхности мозга – состоит из огромных скоплений нейронов[10], по некоторым оценкам, их примерно 86 миллиардов. Для масштаба – это более чем вдесятеро больше населения Земли. Нейроны – базовая единица мозга. Эти специализированные клетки отвечают за передачу в различные области мозга сообщений о сенсорной информации, воспринимаемой из мира. Все, что мы чувствуем, видим, слышим, обоняем, к чему прикасаемся, каждый наш вздох, каждое движение (простите, не удержался)[11] происходит благодаря тому, что нейроны общаются между собой. Если вы чувствуете, что влюбились, разозлились или проголодались – это поговорили друг с другом ваши нейроны. Они могут работать и в фоновом режиме, регулируя важные, но даже не осознаваемые функции – например, сердцебиение. Они работают даже когда мы спим, наполняя голову безумными снами.

Нейробиологи до сих пор разбираются в том, как именно все эти нейроны работают сообща, но на данный момент нам известно достаточно, чтобы строить компьютерные модели, учитывающие основные принципы работы мозга. По сути, нейроны работают по принципу демократии. Как у каждого человека есть только один голос, чтобы повлиять на результаты выборов – так и каждый нейрон играет лишь крошечную роль в любых нейронных расчетах. В условиях демократии мы вступаем в политические союзы, чтобы продвигать собственные интересы; так поступают и нейроны – объединяются, чтобы чего-то добиться в мозге. Канадский нейробиолог Дональд Хебб, чья работа значительно продвинула наше понимание роли нейронов в научении, называл эти объединения клеточными ансамблями.

В нейробиологии, как и в политике, все зависит от нужных связей.

Чтобы лучше понять, как все это устроено, давайте взглянем, что происходит, когда новорожденный ребенок слышит человеческую речь. Еще не зная языка, младенцы слышат разницу между разными звуками, но не знают, как извлекать из этих звуков лингвистически значимую информацию. К счастью, с первых минут нашей жизни мозг принимается разбираться в том, что мы слышим, и пытается разбивать непрерывный поток звуковых волн на отдельные слоги. Что в итоге услышит ребенок, зависит от результатов «выборов», происходящих в областях мозга, где обрабатывается речь. Возможно, ребенок слышит звук, но в комнате шумно, и не совсем понятно, сказали «спать» или «стать». Где-то в речевых центрах мозга крупная коалиция нейронов отдает голос за «спать», коалиция поменьше выбирает «стать», а оставшееся меньшинство голосует за других кандидатов. Голоса подсчитываются меньше чем за полсекунды, и в итоге ребенок понимает, что пора – спать.

Здесь в дело вступает научение. После «выборов» победившая коалиция стремится укрепить свои позиции. Нейроны, которые поддерживали победителя слишком слабо, нужно наставить на путь истинный, а те, которые не поддержали его вовсе, нужно устранить. Связи между нейронами, выбравшими «спать», укрепляются, а связи с нейронами, голосовавшими не за тот звук, ослабляются. Но бывает и так, что ребенок отчетливо слышит слово «стать». Связи между нейронами, поддерживающими «стать», укрепятся, а их связь с нейронами, выбиравшими ошибочное слово, ослабнет. В таких послевыборных перетасовках «партии» все больше разделяются, нейроны становятся еще более привязанными к ансамблям, которые они и так поддерживали, и все больше отделяются от тех, к которым относились прохладнее. От этого «выборы» становятся все более эффективными, и их итог становится очевиден еще в начале голосования.

Детский мозг особенно пластичен и постоянно перестраивается, оптимизируя восприятие окружающей среды. За первые несколько лет жизни младенцы достигают огромных успехов в том, чтобы выделять отдельные слоги, превращая непрерывный поток звука в осмысленную речь – это происходит благодаря постоянной реорганизации связей между нейронами. Но по мере того как эти нейроны образуют устойчивые коалиции, различающие звуки, они становятся менее чувствительными к различиям между звуками, которые не фигурируют в данном языке. Нейроны будто выбирают из меньшего числа кандидатов на основании нескольких ключевых факторов.

Способность младенцев реагировать на новый опыт изменением связей в неокортексе называется нейропластичностью. Мы прекрасно знаем, что она уменьшается по мере взросления, хотя в новостях и телепередачах научные данные представляют в несколько искаженном виде[12]: нам подают гнетущую перспективу того, как с возрастом нейропластичность уходит безвозвратно. На этом выстраивают рекламу компании, продающие товары для отсрочки неизбежного ухудшения памяти. Да, после двенадцати лет нейронные союзы вокруг знакомых звуков действительно упрочиваются достаточно, чтобы стало труднее заучивать новые виды слогов с той же скоростью. Поэтому начать учить китайский или хинди в сорок лет труднее, чем при погружении в языковую среду с детства. К счастью, взрослому мозгу и без таблеток, порошков и добавок хватает пластичности. По мере приобретения нового опыта связи в мозге постоянно преобразуются, чтобы улучшать восприятие, движение и мышление. Более того, если взглянуть за рамки базового восприятия (что мы видим, слышим, обоняем, к чему прикасаемся, что чувствуем на вкус) и перейти к высшим функциям (оценки, суждения, решение задач), мы увидим, что мозг обладает удивительной пластичностью и результаты нейронных «выборов» оказываются весьма спорными.

Представьте, что вы провели неделю в Дели за изучением хинди и хотите заказать в ресторане воды. Вы запомнили слово всего час назад, а оно уже потерялось. К сожалению, пока вы не наберетесь опыта, многие слова на хинди будут звучать для вас похоже. Клеточный ансамбль для нужного слова (paani) еще не обрел прочных связей, и в обилии конкурирующих вариантов многие нейроны не знают, на чьей они стороне. Это та же задача, которую мы решаем, пытаясь вспомнить более сложные впечатления, например, прекрасно организованный день рождения моей дочери в зоопарке Сакраменто. Чтобы добраться до того, что мы хотим вспомнить, нужно найти путь к нужным нейронным союзам – но часто случается так, что союз, в котором скрывается нужное воспоминание, вступает в жесткую конкуренцию с другими коалициями, содержащими ненужные вам в данный момент воспоминания. Иногда конкуренция не так страшна, но, если союзов много и воспоминания в них похожие, борьба может оказаться напряженной и безусловного победителя может так и не выявиться. В исследованиях памяти конкуренция между разными воспоминаниями называется интерференцией: именно ее следует винить в большей части нашего повседневного забывания[13]. Ключ к тому, чтобы избежать интерференции, – формировать воспоминания, которые способны победить конкурентов; к счастью, это нам вполне по силам.

Внимание и намерение

Представим себе сцену из повседневной жизни. Вы возвращаетесь домой, вставляете ключ в замок и открываете дверь, одновременно проверяя почту в телефоне. Стоит ступить на порог, как к вам кидается со слюнявыми объятиями жизнерадостная, недрессированная, недавно взятая из приюта собака. Из комнаты дочери грохочет музыка – в мозг ввинчивается привязчивая, нагруженная синтезаторами попсовая мелодия из восьмидесятых. Едва держась на ногах, вы заходите в кухню, где мерзкий запах напоминает о том, что вчера вы забыли вынести мусор. Укол резкой боли напоминает, что нужно приложить лед к подвернутой пару недель назад лодыжке.

Теперь, не оглядываясь, попробуйте вспомнить, где оставили ключи. Если вспомнили, что они остались в замке, – прекрасно, но, если не получилось, знайте: вы не одиноки. Вы просто отвлеклись на все остальное. Натиск входящей информации загромождает путь к воспоминанию о конкретном событии[14]. Хуже того: пытаясь вспомнить, куда подевали ключи, мы перебираем воспоминания о всех предыдущих местах, где их оставляли, и обстоятельствах, в которых это происходило – будь то накануне, на прошлой неделе или в прошлом году; интерференции по горло. Именно поэтому чаще всего мы теряем вещи, которыми постоянно пользуемся: ключи, телефон, очки, кошелек, даже машину. С учетом такой конкуренции, как нам вообще удается о них помнить?

Представьте себе память в виде письменного стола, заваленного обрывками бумаги. Если на одном из обрывков записать пароль от онлайн-банка, то для того, чтобы потом его найти, потребуется немало усилий и удачи. Похожим образом дело обстоит и с попытками вспомнить. Если у нас образуется много воспоминаний, устроенных сходным образом – как те бессмысленные триграммы, которые заучивал Эббингауз, – найти нужное воспоминание становится во сто крат сложнее. Но если записать пароль на ярко-розовой бумажке, он будет выделяться среди остальных заметок на столе, и найти его будет нетрудно. Подобным образом работает и память. Легче всего вспомнить самые приметные впечатления, потому что они выделяются на фоне всего остального.

Как же создать воспоминания, которые будут выделяться в замусоренном сознании? Ответ: внимание и намерение. Внимание – это способ, которым наш мозг расставляет приоритеты среди всего, что мы видим, слышим, о чем думаем. В каждый конкретный момент мы можем обращать внимание на множество вещей, творящихся вокруг. События из окружающей среды нередко завладевают нашим вниманием без спросу. В сцене, которую я описал ранее, вы, быть может, ненадолго обратили внимание на ключи, прежде чем столкнуться со всем, что нахлынуло на вас, стоило открыть дверь. Даже если стараться обращать внимание на самое важное, что необходимо запомнить (например, на ключи, которые понадобятся через час, когда вы спохватитесь, что опаздываете встретить близкого человека в аэропорту), это само по себе еще не значит, что образуется приметное впечатление, которое преодолеет интерференцию от всего, что ворвалось в поле внимания (собачьи восторги, запах из мусорки в кухне, песня группы Kajagoogoo из комнаты дочери).

Здесь в дело вступает намерение. Чтобы создать воспоминание, к которому потом удастся вернуться, следует намеренно направить внимание на конкретный объект. В следующий раз, прежде чем положить предмет, который часто теряется (например, ключи), отведите минутку, чтобы сосредоточиться на чем-то уникальном для этого времени и места, например, на цвете столешницы или стопке нераспечатанных писем рядом с ключами. Немного осознанного намерения – и мы сможем побороть природную склонность мозга приглушать память о том, что делаем регулярно, и создать уникальные воспоминания, у которых будет шанс выстоять против помех.

Центральный исполнитель

В повседневной жизни мы, как правило, неплохо справляемся с тем, чтобы сосредоточиваться на важном. За это следует благодарить область мозга, расположенную прямо за лобной костью, – префронтальную кору. Префронтальная кора будет упомянута в этой книге еще много раз, потому что она играет главную роль во множестве будничных побед и поражений нашей памяти, и одна из ее многочисленных функций – помогать нам в целенаправленном обучении.

Префронтальная кора у человека занимает примерно треть поверхности коры головного мозга, но в ходе развития нейробиологии как науки ее функции были не слишком ясны. В 1960-х считалось в порядке вещей удалять префронтальную кору для лечения шизофрении, депрессии, эпилепсии и любых видов антиобщественного поведения. Эта грубая процедура, известная под названием «лоботомия», часто проводилась так: под местной анестезией пациенту втыкали в глазницу прямо над глазом хирургический инструмент, напоминающий ледоруб, и, по сути, возили им туда-сюда, чтобы разрушить побольше префронтальной коры. Вся процедура занимала минут десять. После успешной лоботомии – часто случались и провальные, после которых наступали серьезные осложнения, иногда смерть, – пациенты могли нормально ходить и говорить и не страдали потерей памяти, но становились спокойнее и послушнее – будто бы «исцелялись». Однако лоботомия не исцеляла психическое заболевание: вместо этого она оставляла пациентов в состоянии «зомби» – апатичными, покорными, лишенными мотивации.

Примерно в то же время небольшая, но увлеченная группа нейробиологов, изучавших префронтальную кору (она входит в область покрупнее – лобные доли), стала понимать, как важна эта зона мозга. Они отмечали, что повреждение префронтальной коры вызывало нарушения мышления и обучения[15], но какова ее функция, было все еще неясно. С 1960-х до 1980-х годов в научных статьях подчеркивалась загадочная природа этой области, заголовки выглядели как «Загадка функции лобных долей у человека», «Тайна лобных долей», «Лобные доли: неизведанные территории мозга».

В вопросах человеческой памяти префронтальная кора не получает должного признания. Если вы читали какие-нибудь книги или популярную прессу о памяти, вы, скорее всего, сталкивались с упоминанием гиппокампа. Он имеет форму морского конька, скрывается в середине мозга и считается главной зоной, определяющей, забудете вы что-то или запомните. Эта область мозга действительно играет важную роль в памяти – об этом в следующей главе. Но пусть многие нейробиологи и превозносят гиппокамп как королеву бала, в моем сердце особое место занимает префронтальная кора. Именно с нее начался мой путь в исследованиях памяти, и она играет ключевую роль в определении того, что сохранится, а что будет утрачено.

В учебниках писали, что префронтальная кора и гиппокамп – два разных вида систем памяти в мозге. Префронтальная кора рассматривалась как система рабочей, или оперативной памяти[16], которая удерживает информацию в доступе временно – как оперативная память наших компьютеров. Гиппокамп же считался системой долговременной памяти, позволяющей сохранять воспоминания более-менее насовсем – вроде жесткого диска. Некоторые нейробиологи представляли рабочую память чем-то вроде сортировочного пункта, где поступающая информация удерживается, пока ее не выбросят или не отправят на долгосрочное хранение в гиппокамп. Как мы скоро увидим, это очень упрощенное представление, не учитывающее обширного влияния префронтальной коры на все стороны мыслительной деятельности.

К середине девяностых исследователи стали применять методы визуализации мозга, чтобы разобраться, как определенные области мозга, например префронтальная кора, участвуют в рабочей памяти. Один из этих методов – позитронно-эмиссионная томография, или ПЭТ, – выявляет, где в мозге усиливается кровоток: людям делают инъекцию раствора, содержащего радиоактивный маркер, и помещают их в сканер, улавливающий радиоактивное излучение. Первые исследования показали, что кровоток усиливался в областях, которые активно работали и требовали больше глюкозы. Эту информацию ученые использовали для картирования мозга: людям в сканере давали задания, задействующие разные функции – язык, восприятие, память.

ПЭТ обходится дорого, да и лучше бы по возможности избегать радиоактивных инъекций, поэтому на смену этой технологии вскоре пришла функциональная магнитно-резонансная томография, или фМРТ, благодаря которой исследователи смогли измерять, как меняется магнитное поле в зависимости от кровотока (это возможно благодаря гемоглобину – молекуле, содержащей железо: когда она не переносит кислород, она чувствительна к магнитным полям).

В стандартном фМРТ-исследовании испытуемый лежит на кушетке в отверстии магнита, внутри трубы с мощностью магнитного поля в 1,5 или 3 теслы[17] (то есть в 30 или 60 тысяч раз сильнее магнитного поля Земли), вокруг головы – шлемообразная катушка, которой и сканируется мозг. К катушке прикреплено зеркало, расположенное под таким углом, чтобы испытуемому было видно экран с экспериментальными стимулами, а в руки ему дают панель с кнопками, которые нужно нажимать в ответ на эти стимулы. В ушах у испытуемого беруши, потому что во время сбора данных фМРТ-сканер издает непрерывный громкий звук. Знаю, описание не самое привлекательное, но меня все устраивает – мне вот в сканере вообще прекрасно спится.

Чтобы исследовать рабочую память при помощи фМРТ[18], добровольцу могут поочередно показывать ряд цифр на экране и просить запомнить последнюю. Каждый раз, как появляется новая цифра, ему нужно определить, совпадает ли она с предыдущей. Для решения таких задач задействуется рабочая память: доброволец должен удерживать в памяти только последнюю цифру и раз за разом выкидывать ее и заменять следующей. В разных вариантах задачи предлагалось удерживать в памяти две последние цифры и т. д. Чем больше цифр нужно было помнить, тем больше активности наблюдалось в префронтальной коре. Выглядело как убедительное подтверждение того, что префронтальная кора участвует во временном удержании информации.

Когда я учился в аспирантуре Северо-Западного университета, эти исследования меня восхищали, но я не мог соотнести их с тем, что наблюдал в клинике Эванстона, где стажировался в нейропсихологии. Многих пациентов в эту клинику направляли врачи, заподозрившие повреждение мозга. Моей задачей было проводить когнитивные тесты, чтобы способствовать диагностике и лечению. У некоторых пациентов были трудности с языком (афазия), намеренным движением (апраксия), распознаванием объектов или лиц (агнозия). У некоторых были затруднения памяти (амнезия), похожие на те, что возникают при ранних стадиях болезни Альцгеймера, эпилепсии или заболеваниях, при которых ненадолго прерывается доступ кислорода к мозгу. Эти симптомы заметить было нетрудно. А еще встречались люди с повреждениями префронтальной коры[19].

Иногда повреждение было очевидным: у прокурора случился инсульт, строителя ударило по голове брусом, водителю автобуса хирургическим путем удалили опухоль мозга. У некоторых пациентов был рассеянный склероз, при котором иммунная система сходит с ума и нападает на нейронные связи в префронтальной коре (а также во всем остальном мозге). И все эти пациенты жаловались на проблемы с памятью. Но в тестах на память они показывали отличные результаты. Дело было в чем-то другом. Они запросто удерживали в памяти целый ряд цифр и повторяли его, они прекрасно справлялись с задачей, имитирующей электронную игру «Саймон», где они смотрели, как я нажимаю на разные фигуры, а потом повторяли последовательность в том же порядке. Другими словами, в рабочей памяти информация удерживалась. Сложности возникали в тех тестах, где требовалось сосредоточиться в присутствии отвлекающих факторов. Например, мы могли попросить пациентов удерживать в памяти цифры, появляющиеся в центре экрана, но не обращать внимания на цифры, вспыхивающие слева или справа. Многие отвлекались на боковые цифры и переставали следить за центральными.

Еще пациенты с лобными нарушениями не всегда успешно справлялись с заданиями на долговременную память, в рамках которых мы просили запомнить длинный список слов, таких как «корица» и «имбирь». Если затем мы просто просили вспомнить слова, без дополнительных подсказок, пациенты припоминали только несколько слов. Но если их спрашивали, было ли в списке конкретное слово, они могли с легкостью распознать, что да – было. Пациенты запоминали слова[20], но не могли добраться до воспоминания без подсказок. Одной из причин трудностей было то, что они не пользовались никакими стратегиями запоминания, полагаясь лишь на то, что притягивало их внимание в тот момент. Здоровые же испытуемые, напротив, применяли стратегии, которые помогали и вспоминать, и распознавать (например, сосредоточиться на том, что многие слова обозначали специи).

Я протестировал множество пациентов и понял, что люди с нарушениями в префронтальной коре справляются с заданиями, когда у них есть четкие инструкции и их ничего не отвлекает, – трудности возникают, если нужно спонтанно применять стратегии запоминания или удерживать фокус на задаче, когда за внимание пациента соперничают отвлекающие факторы. Эти наблюдения убедили меня в том, что, пусть префронтальная кора и не «занимается» памятью, ее повреждения влияют на функционирование памяти в реальном мире.

Окончив в 1999 году клиническую подготовку, я полностью переключился на исследования и стал работать на медицинском факультете Пенсильванского университета с доктором Марком Д'Эспозито. Марк стремился расширить горизонты возможного и разработать более совершенные технологии фМРТ для изучения рабочей памяти. Но, в отличие от большинства других специалистов по когнитивной нейробиологии, он успевал работать и в лаборатории, и в клинике (где был лечащим поведенческим неврологом). Марк прекрасно видел пропасть, пролегавшую между обсуждениями префронтальной коры в среде нейробиологов и трудностями, которые он наблюдал у пациентов с ее повреждениями. Один из его пациентов – дальнобойщик по имени Джим – не мог работать и вообще самостоятельно жить после инсульта, повлекшего серьезные нарушения функции лобных долей. Жена Джима объясняла: у него проблемы с памятью. Посмотрев фильм, он сразу забывал большие куски и пересматривал все по два-три раза подряд. Он забывал побриться, почистить зубы – хотя раньше был весьма прилежен в этих вопросах. Но за нарушениями памяти проглядывало нечто другое. Дело было не в том, что он забыл, как делаются эти дела: он был вполне способен почистить зубы, но, оставшись один, не проявлял в этом инициативу или отвлекался на что-то другое. Джим был чем-то похож на моих испытуемых в клинике Эванстона, которые не пытались пользоваться стратегиями, чтобы запоминать слова.

Многие сотрудники лаборатории Марка проводили фМРТ-исследования рабочей памяти, и наши данные неизменно подкрепляли представление о том, что в задней части мозга располагаются клеточные ансамбли, которые, похоже, хранят воспоминания о конкретных видах информации. Одна область может активироваться, когда человека просят держать в уме чье-то лицо, другая – когда просят держать в уме изображение дома. Активность префронтальной коры была не слишком чувствительна к тому, что нужно было держать в уме[21], да и к выполнению задания на рабочую память вообще. Заметную активность префронтальная кора показывала тогда[22], когда человеку приходилось намеренно сосредоточиваться на задании, сопротивляться отвлекающим факторам или применять стратегии запоминания.

Наши исследования префронтальной коры сокращали разрыв между тем, что обсуждалось в научных статьях, и тем, что мы наблюдали в клинической практике. В учебниках пишут, что мозг состоит из специализированных систем памяти и каждая соответствует определенной задаче – но такое представление не дает нам общей картины. Префронтальная кора не имеет конкретной специализации для определенного вида памяти. Исследования с помощью фМРТ и наблюдения за пациентами подтверждали другую теорию[23], согласно которой префронтальная кора – это центральный исполнитель, «генеральный директор» мозга.

Проще всего понять эту теорию, если вообразить себе мозг как большую корпорацию. В ней есть множество специализированных отделов: разработка, бухгалтерия, маркетинг, продажи и так далее. Работа генерального директора – не в том, чтобы самому быть специалистом, а в том, чтобы руководить компанией, координируя работу всех отделов и направляя всех к общей цели. Похожим образом все обстоит и в мозге: некоторые его области довольно узко специализированы, а задача префронтальной коры – руководить ими, координируя их деятельность на благо общего дела.

После лоботомии или поражения лобных долей в результате инсульта специализированные области мозга остаются на месте, но перестают работать сообща, с единой целью. Люди с поражениями префронтальной коры кажутся совершенно здоровыми, если дать им задание на конкретный вид памяти с четкими инструкциями и в среде без отвлекающих факторов. Но без префронтальной коры они не способны намеренно самостоятельно учиться и не могут эффективно пользоваться тем, что помнят, чтобы чего-то добиться в реальном мире. Они могут пойти в магазин за молоком и отвлечься на красиво разложенные чипсы. Они могут знать, что предстоит визит к врачу, но не справятся применить какую-нибудь стратегию, чтобы о нем не забыть (например, поставить напоминание на телефоне).

Кормление и уход за префронтальной корой

Префронтальная кора так занимает меня отчасти потому, что нарушения памяти у пациентов с лобными повреждениями напрямую связаны с затруднениями, с которыми многие из нас сталкиваются в обычной жизни. На работу префронтальной коры может влиять множество факторов и помимо физических повреждений[24], а от этого тоже возникают проблемы с памятью. К примеру, многие пациенты, которых я тестировал в нейропсихологической клинике в Эванстоне, получили направление к нам в связи с подозрением на болезнь Альцгеймера, но тесты показали, что на самом деле у них клиническая депрессия. У людей старшего возраста депрессия может напоминать ранние стадии Альцгеймера – как было, например, с одним учителем-пенсионером, который пришел ко мне на прием. Он всегда гордился остротой ума, но теперь с трудом мог сосредоточиться и многое забывал. МРТ повреждений мозга не выявила, но его мышление работало не сильно лучше, чем у пациентов с повреждениями префронтальной коры. Ни ему, ни его врачу не пришло в голову, что когнитивные проблемы могли возникнуть от того, что он недавно развелся и впервые за десятки лет стал жить один.

Из всех областей мозга префронтальная кора созревает едва ли не последней и корректирует свои связи с остальным мозгом на протяжении всего подросткового возраста. Поэтому дети, хоть и учатся быстро, не слишком хорошо умеют сосредотачиваться на важном и легко отвлекаются. Особенно ярко это проявляется у детей с СДВГ (синдромом дефицита внимания и гиперактивности): им нелегко дается учеба в школе не потому, что они не понимают материала, а потому, что не могут удерживать на нем внимание, не могут развивать привычки эффективно учиться и применять стратегии, ведущие к успеху на контрольных и экзаменах. Множество данных свидетельствует о том, что СДВГ связан с атипичной активностью в префронтальной коре[25].

Также префронтальная кора одной из первых начинает терять свою функцию с возрастом[26], и мы становимся забывчивее. К счастью для большинства пожилых людей, нарушается не способность к образованию воспоминаний, а умение сосредоточивать внимание: это приводит к изменениям в том, как мы запоминаем события. Например, вы не можете вспомнить, как звали человека, с которым познакомились на свадьбе родственника, хотя помните множество мелких деталей той встречи: у него были веснушки, ярко-желтый галстук-бабочка, он без конца рассказывал о том, как съездил в Нэшвилл.

Склонность запоминать пустяки[27] вместо важных вещей с возрастом усиливается. Многие исследования показали, что пожилые запоминают хуже молодых, когда нужно напрягать внимание и не отвлекаться, – но показывают не худшие, а то и лучшие результаты, когда нужно запоминать отвлекающую информацию. Старея, мы все еще можем учиться, но нам труднее сосредоточиться на том, что мы хотим запомнить, и в итоге мы зачастую обучаемся ненужному.

Факторов, которые в любом возрасте заставят вас почувствовать, что префронтальная кора вышла из строя, предостаточно. В современном мире главный виновник – пожалуй, многозадачность[28]. Наши разговоры, встречи и дела постоянно прерываются сообщениями и звонками[29], а мы часто дополнительно усложняем себе задачу, разделяя внимание между разными задачами. Многозадачности подвержены даже нейробиологи: в наши дни почти на любом научном докладе можно увидеть ученых с открытыми ноутбуками (я и сам не исключение), которые то слушают выступающего, то отвечают на письма. Многие даже гордятся своей способностью делать несколько дел одновременно, но это почти всегда обходится недешево[30]. Префронтальная кора помогает сосредоточиться на том, что нужно сделать, чтобы достичь цели, но этой чудесной способности начинает не хватать, если быстро переключаться между разными целями. Нейробиолог Мелина Анкейфер из Калифорнийского университета в Сан-Франциско с коллегами показали, что «медиамногозадачность» (переключение между потоками информации из, например, текстовых сообщений и электронных писем) отрицательно влияет на память. Более того, у людей, которые часто и помногу переключаются между медиазадачами, некоторые зоны префронтальной коры истончаются. Необходимо больше исследований, чтобы понять, является ли лобная дисфункция причиной или следствием многозадачности, но вывод в любом случае один. Как говорит мой друг и периодический товарищ по музыкальной группе, а также один из ведущих мировых специалистов по префронтальной коре, профессор Массачусетского технологического института Эрл Миллер, «никакой многозадачности нет – человек просто делает то одно, то другое дело кое-как»[31].

На функцию лобной доли могут влиять и некоторые заболевания. Скажем, гипертония и диабет могут приводить к повреждениям белого вещества[32] – волокон, которые связывают между собой разные области мозга. Мы с коллегами обнаружили, что повреждения белого вещества, связанные с возрастом, похоже, изолируют префронтальную кору от всего остального мозга: представьте себе, что генеральный директор оказывается заперт один в комнате без телефона и доступа к интернету. К похожим последствиям могут приводить и некоторые инфекции, вызывающие воспалительные процессы в мозге. Скажем, многие люди, заразившиеся коронавирусом в начале пандемии, пострадали от нарушения исполнительных функций, таких как внимание и память, а также у них изменилась структура мозга в некоторых зонах префронтальной коры[33]. Изменения функции лобной доли могут объяснить так называемый «туман в мозгу», также известный как постковидный синдром, о котором сообщали болевшие очень долго люди и те, кто страдал другими инфекционно-ассоциированными заболеваниями, такими как синдром хронической усталости.

Если не заботиться о физическом и психическом здоровье, префронтальная кора тоже может пострадать[34]. Например, катастрофические последствия для префронтальной коры и памяти имеет недосып. Алкоголь тоже плохо влияет на префронтальную кору, и некоторые исследования позволяют предположить, что последствия могут наблюдаться на протяжении нескольких дней после попойки. Как мы увидим в следующих главах, стресс тоже может «вырубить» префронтальную функцию. Если после тяжелой рабочей недели целую ночь не спать, напиваться и думскроллить[35] новостные сайты – не удивляйтесь, если ваши выходные пройдут в «мозговом тумане».

К счастью, в наших силах кое-что сделать для улучшения работы префронтальной коры – хоть это, может быть, и не то, о чем вы подумали[36]. Мозг – тоже часть тела, так что любые полезные телу вещи полезны и для мозга, а значит, для памяти. Сон, физическая активность и здоровое питание – все, что хорошо для физического и психического здоровья, хорошо и для префронтальной коры. Аэробные упражнения (например, бег) повышают выделение в мозге веществ, улучшающих нейропластичность, укрепляют сосудистую систему, доставляющую в мозг энергию и кислород, и снижают воспаления и подверженность сердечно-сосудистым заболеваниям и диабету. К тому же тренировки улучшают сон и снижают стресс, смягчая таким образом две главных угрозы для префронтальных ресурсов. Совокупно эти факторы могут заметно способствовать сохранению функции памяти при старении. В одном особенно впечатляющем исследовании[37], где наблюдали за работой памяти у более 29 тысяч участников, было обнаружено, что у людей, в чьей повседневной жизни фигурировали упомянутые выше факторы, на горизонте десяти лет память сохранялась лучше.

Осознанные воспоминания

Избирательная природа памяти означает, что наша жизнь – люди, с которыми мы общаемся, дела, которые мы делаем, места, в которых бываем, – неизбежно сведется к воспоминаниям, сохраняющим лишь малую долю реального опыта. Мы можем отказаться от борьбы с избирательностью памяти, от тщетных попыток запомнить больше и принять, что мы созданы для забывания, а запомнить важное удается, если намеренно направлять внимание.

Почти всем известно, как трудно бывает вспомнить имя нового знакомого. Удивительно, что это вообще кому-то удается, потому что связь между именем и лицом сама по себе ни на чем не основана. Стратегические приемы – например, попросту повторять имя – могут помочь, но их бывает недостаточно, потому что они не укрепляют связь. Чтобы преуспеть, нужно приложить намерение, сосредоточиться на нужной информации – тогда в следующий раз при виде этого лица у вас будет подсказка, которая приведет к имени человека. Например, если мы с вами познакомимся на вечеринке и вы читали греческие мифы, вы могли бы связать мое имя с Хароном – загробным паромщиком, который перевозит души умерших через реку Стикс. Если вы найдете в моей внешности что-то напоминающее Грецию, мифы и/или мертвых, каждый раз, увидев меня, вы будете вспоминать это имя. Суть подобных стратегий – намеренно создавать значимые связи, позволяющие найти дорогу к воспоминаниям, которые хочется удержать.

И тут мы возвращаемся к моим видеозаписям со дней рождения дочери. Видеокамеры становились все компактнее, и мы пользовались ими, чтобы запечатлеть важные моменты в жизни Майры. К сожалению, за время, проведенное за камерой, приходилось расплачиваться. Почти на всех праздниках я был сосредоточен на съемке и потому помню те драгоценные минуты далеко не так четко, чем если бы отложил камеру и позволил мозгу заняться тем, что ему так хорошо удается.

Загвоздка даже не в технологиях[38], а скорее в том, что мы пропускаем свой опыт сквозь оптический фильтр камеры. Фотографируя или снимая видео, мы, как правило, сосредоточиваемся на тех сторонах опыта, которые подкрепляют память о зрительных подробностях, за счет тех, что погружают нас в непосредственное переживание – звуков, запахов, мыслей, чувств. Бездумно документируя события, мы отключаемся от тех стимулов, что помогают сохранить отчетливые воспоминания и преодолеть интерференцию.

К счастью, фотографии и видеосъемка не всегда мешают запоминать. Оптимальный подход – соблюдать баланс между нуждами переживающего и запоминающего «я». При некотором осознанном намерении камера может стать нашим союзником в формировании и даже отборе воспоминаний, к которым потом можно будет вернуться. В путешествиях я не люблю бесконечно снимать постановочные кадры, пейзажи и достопримечательности – это умаляет мои непосредственные переживания. Зато я делаю импровизированные снимки, на которых люди чем-то поглощены, смеются, удивляются, или фотографирую необычные детали: смешной указатель, аляповатую скульптуру. Я фиксирую несколько редких ярких моментов и освобождаю ум для непосредственного переживания поездки, обращаю внимание на то, что творится вокруг. Пересматривая немногочисленные фотографии, я возвращаюсь к деталям поездки, которые хочу вспомнить, – а менее приятные ее стороны (толпы, очереди, пробки) расплываются.

Жизнь коротка. В силу преходящей природы памяти она может казаться еще короче. Мы склонны считать, что память позволяет нам держаться за прошлое, хотя на самом деле человеческий мозг создан не для того, чтобы просто складировать наши впечатления и опыт (в последующих главах мы узнаем, для чего еще). Забывание – не сбой в работе памяти, а следствие процессов, которые позволяют мозгу расставлять приоритеты в море информации и помогают нам ориентироваться в мире. Мы можем активно управлять забыванием – совершать в настоящем осознанный выбор, позволяющий создать целый арсенал воспоминаний, который можно взять с собой в будущее.

2. Путешественники во времени и пространстве

Как воспоминания отправляют нас в прошлое

Я знаю, путешествия во времени на самом деле уже существуют.

Существуют внутри нашего собственного разума.

The Flaming Lips

С одной стороны, забывание раздражает, с другой – иногда можно приятно удивиться внезапно всплывшему воспоминанию, которое перенесет нас в другое время и место. Это не причуды мозга. Мы склонны считать память записью того, что случилось, но человеческий мозг обладает замечательной способностью связывать «что» с «где», «когда» и «как». Этим можно объяснить неуловимое и необъяснимое чувство прошедшего, которое так часто сопровождает опыт вспоминания. И именно поэтому, если оказаться в нужное время в нужном месте, воспоминания будто бы сами находят нас – со мной такое случалось не раз.

Родители привезли меня в Соединенные Штаты, когда мне было меньше года. Я почти всю жизнь прожил в Северной Калифорнии, но почти все мои родственники остались в Индии. Пока я рос, мы ездили туда примерно каждые четыре года – повидаться с дедушками, бабушками, тетями, дядьями, двоюродными братьями и сестрами. В детстве и подростковом возрасте у меня было много ярких переживаний из поездок в Индию, но по возвращении в Калифорнию память о них неизбежно угасала, словно от того, что между моим домом и дедовским пролегли тысячи миль. Пусть мои первые слова и были на тамильском – родном языке родителей, – но сказать на нем я могу лишь несколько фраз (к огорчению бабушки с отцовской стороны). Иногда кажется, будто все эти воспоминания заперты в секретном ящичке, спрятаны вне досягаемости. Но в Индии они возвращаются ко мне.

После изматывающего семнадцатичасового перелета я прохожу таможенный контроль международного аэропорта Ченнаи – и оказываюсь в другом мире. Стоит ступить за порог, как на меня обрушивается вал ощущений. Из кондиционированного терминала я попадаю в густой, влажный воздух, летом жарко и душно, как в сауне, – изо всех пор моего тела течет пот, но и это не помогает охладиться. Я вбираю в себя пестрое многоцветье города, оттенки женских сари в рыночной суете, цветастые фургоны на дорогах. Беспрестанный поток запахов то вызывает тошноту (если рядом открытая канализация), то пьянит (сладкий запах тропических цветов, морской воздух на пляже, густой дым от поленьев, горящих на жаровнях торговцев арахисом). На следующее утро, пока солнце взбирается с горизонта, я просыпаюсь в джетлаге от гомона тропических птиц, разносящегося по району. Когда я оказываюсь в Ченнаи, вся окружающая какофония звуков, цветов и запахов будто позволяет поймать воспоминания и о прошлых поездках – те, что не даются мне, когда я дома.

Такое чувство пребывания в определенном месте и времени называется контекст, он играет важнейшую роль в нашем обыденном запоминании. Многое мы забываем не потому, что воспоминания исчезли, а потому, что не удается найти к ним дорогу. Но в нужном контексте могут всплыть на поверхность даже те воспоминания, которые казались давно утраченными.

Отчего так происходит, почему в подходящем контексте я могу добраться до «спрятанных» воспоминаний, недоступных мне дома, – даже слов и фраз на языке, в иных обстоятельствах для меня чужом? Ответ кроется в том, как наш мозг запечатлевает воспоминания о событиях.

Мысленные путешествия во времени

Заметную часть XX века в исследованиях памяти царил бихевиоризм – направление мысли, согласно которому память можно свести к простым, экспериментально наблюдаемым связям между стимулами (звуками, запахами, зрительными сигналами) и реакциями (действиями, которые мы совершаем в ответ на стимулы)[39]. В пору расцвета бихевиоризма почти все исследования научения проводились на животных. Будь то крыса, что стремится выбраться из лабиринта, голубь, который клюет за награду, или человек, стремящийся запомнить скучный список триграмм, – все сводилось к одному: научение – простой процесс формирования связей. Любые попытки разобраться в том, как люди понимают и сознательно вспоминают прошлые события, воспринимались как ненаучные и бессмысленные. Разобраться в памяти для бихевиористов значило вывести уравнения, которые позволили бы количественно измерить, как быстро заучиваются и забываются связи в разных условиях. Читать научные статьи того периода – примерно так же весело, как ходить к зубному (не в обиду моему стоматологу, который вообще-то прекрасен).

На этом мрачном фоне в игру вступает Эндель Тульвинг – профессор психологии из университета Торонто, родом из Эстонии. Тульвинг любил рассуждать не только о том, что происходит в экспериментах, но и о том, что творится у людей в головах. В 1972 году он порвал с бихевиористской теорией в революционной статье, где отверг представление о памяти как о хранилище простых ассоциаций и выдвинул вместо него модель, согласно которой у человека есть два вида памяти. Он предложил термин «эпизодическая память» для описания того типа запоминания, что позволяет представить себе и даже заново пережить события из прошлого. Тульвинг предложил отличать эпизодическую память от семантической[40] – способности вспоминать факты и данные о мире независимо от того, когда и где мы получили эту информацию. Главная мысль Тульвинга состоит в следующем: чтобы вспомнить событие (эпизодическая память), нужно мысленно вернуться в определенное место и время, но, чтобы иметь знания (семантическая память), нужно уметь пользоваться выученным ранее в разных контекстах.

Тульвинг заявил, что память – не просто клубок связей между стимулами и реакциями, и тем самым полностью отказался от заманчивой простоты бихевиоризма. Позже он пошел еще дальше и назвал эпизодическую память видом «мысленных путешествий во времени», имея в виду, что вспоминание погружает нас в состояние сознания, в котором мы будто переносимся в прошлое[41]. По выражению Тульвинга, ключевое свойство человеческого сознания – «способность мысленно путешествовать во времени, произвольно передвигаясь по тому, что произошло, и тому, что может произойти, – без оглядки на физические законы вселенной». Прочтя это описание впервые, я подумал, что Тульвинг слегка двинулся умом: рассуждения о путешествиях во времени и сознании звучали не слишком научно. Но если приложить немного самонаблюдения, становится понятно, что в этом что-то есть.

Предположим, я попрошу вас рассказать, что вам известно о Париже. Вы могли бы начать с того, что это город во Франции, он знаменит музеями и ресторанами, там стоит Эйфелева башня. Вы, пожалуй, будете на 100 % уверены в этих фактах, даже если не сможете вспомнить, когда и где узнали их впервые. А теперь предположим, что я попрошу вас рассказать, бывали ли вы в Париже. Если бывали, то для ответа на этот вопрос вы, вероятно, обратитесь к информации, которая погрузит вас в конкретный опыт: аромат каштанов на жаровне уличного торговца по дороге от вашей гостиницы к метро, очередь к лифту на вершину Эйфелевой башни зябким осенним вечером незадолго до заката, вид с башни на город, когда загораются огни. Дело не в силе или слабости воспоминаний – вы можете с уверенностью вспоминать факты о Париже (семантическая память) и заново переживать поездку в Париж (эпизодическая память), но эти два вида опыта совершенно различны.

Вначале рассуждения Тульвинга звучали для психологов спорно. Но за последующие 50 лет ученые собрали множество свидетельств, подтверждающих его предположения о том, что мы способны перезагружать сознание до состояния, в котором оно пребывало во время события в прошлом. Эпизодическая память – не просто вспоминание: она соединяет нас с мимолетными мгновениями прошлого, которые делают нас теми, кто мы есть сейчас.

Люди – роботы: 1:0

Разница между эпизодической и семантической памятью – основной фактор, позволяющий людям так быстро и эффективно учиться. Одно из свидетельств в пользу этого, как это ни странно, обнаруживается в исследованиях того, какие виды научения особенно трудно даются машинам. Многие продвинутые программы с искусственным интеллектом – от умных помощников вроде Алексы и Сири до прошивки беспилотных автомобилей – основаны на «нейронных сетях» – алгоритмах, которые в абстрактном виде воспроизводят научение так, как оно устроено в мозге[42]. Каждый раз, когда нейронная сеть при тренировке заучивает некий факт, меняются связи между ее смоделированными нейронами. По мере того как сеть выучивает все больше фактов, смоделированные клеточные ансамбли постоянно перекомпоновываются, голосуя уже не за отдельный выученный факт, а отражая целую категорию знания. Так, например, вы можете научить сеть следующему:

«Орел – птица. У него есть перья, крылья и клюв. Он летает».

«Ворон – птица. У него есть перья, крылья и клюв. Он летает».

«Сокол – птица. У него есть перья, крылья и клюв. Он летает».

Со временем компьютерная модель все лучше учится фактам о новых птицах, так как опирается на уже известное. Если сеть узнает, что чайка – птица, клеточные ансамбли могут заполнить пропуски и догадаться, что чайка умеет летать. Но что, если научить ее чему-то другому?

«Пингвин – птица. У него есть перья, крылья и клюв. Он плавает».

Теперь у машины возникнут сложности: пингвин отвечает всем признакам птицы, кроме одного. Пингвин – исключение из правила, согласно которому все птицы летают, так что, когда компьютер выучит исключение, он забудет то, что выучил раньше о признаках птиц. Это называется катастрофической помехой, и для машинного обучения это действительно катастрофа. Решение состоит в том, чтобы учить машину очень медленно: тогда, выучив исключение, она не будет тут же отказываться от правила. Это значит, что для эффективного выполнения задач нейронным сетям нужно очень много тренироваться и им плохо удается быстро приспосабливаться к сложности реального мира. Даже в наши дни самые сложные воплощения искусственного интеллекта нужно тренировать на колоссальных объемах данных, прежде чем они будут способны произвести что-то интересное.

Люди, как и описанные выше нейронные сети, отлично извлекают общие знания из прошлого опыта, так что мы можем делать предположения и допущения о ситуациях в будущем («Это смахивает на птицу, так что можно ожидать, что оно улетит»). Но, в отличие от машин, мы не даем сбой при каждом столкновении с отклонениями, потому что у нас есть еще и эпизодическая память. Она не предназначена для того, чтобы улавливать общее в нашем опыте: она хранит и регистрирует каждое событие по отдельности, благодаря чему вы не путаетесь, когда выучиваете исключение из правила[43].

Вооружившись эпизодической и семантической памятью, мы можем быстро выучить как правило (большинство птиц летает), так и исключение (пингвины – птицы, которые плавают). В реальном мире это позволяет нам черпать информацию, на которую обычно можно полагаться, – например, оптимальный маршрут на работу, – но оставаться при этом достаточно гибкими, чтобы приспосабливаться к необычным обстоятельствам – например, поехать другим маршрутом, вспомнив, что дороги временно перекрыты из-за строительных работ.

Собрав воедино данные о нейроанатомии, активности мозга, последствиях повреждения мозга у человека и о компьютерных моделях, ученые пришли к выводу, что мозг решает проблему катастрофических помех при помощи систем, которые учатся по-разному. Неокортекс – огромная серая масса мозгового вещества, которую я описывал в первой главе, – работает как обычная нейронная сеть: позволяет нам улавливать факты, будь то знания о птицах или о погоде в Ченнаи в июне. Гиппокамп, надежно запрятанный в сердцевине мозга и тоже упомянутый в предыдущей главе, отвечает за удивительную способность мозга быстро создавать новые воспоминания о событиях, чтобы мы могли быстро усвоить странный опыт, не укладывающийся в рамки прошлых знаний, – например, нежаркий и сухой летний день в Ченнаи.

Коды памяти

Гиппокамп изучают, пожалуй, больше всех прочих областей мозга. Для многих нейробиологов он синонимичен памяти – в частности, благодаря исследованию нейропсихолога-новатора Бренды Милнер. В 1957 году она опубликовала статью[44], в которой познакомила мир с пациентом Г. М. – имя его не раскрывали, и он прославился в научной литературе именно под своими инициалами. Теперь мы знаем, что его звали Генри Молисон; молодой человек страдал от тяжелых припадков более десятка лет, он не мог найти работу и жить нормальной жизнью. Когда ему было около тридцати, он согласился на радикальную экспериментальную операцию: ему удалили около пяти сантиметров ткани[45] с левой и правой сторон гиппокампа, а также окружающую ткань неокортекса в височных долях. Операцию провел нейрохирург Уильям Сковилл. После нее симптомы эпилепсии у Г. М. смягчились, но также у него проявилась сильная амнезия. Расстройство памяти у Г. М. было столь серьезным, что если бы вы заговорили с ним и вышли из комнаты меньше чем на минуту, то по вашем возвращении он бы уже не помнил никакого разговора. Статья Милнер, в которой образование новых воспоминаний однозначно связывалось с гиппокампом, прогремела по всему миру, вдохновив целое поколение ученых начать разбираться в том, как и почему эта крошечная зона человеческого мозга позволяет нам возвращать к жизни прошлое. Вклад Милнер в науку о памяти был столь значителен, что спустя несколько лет после публикации исследования о Г. М. легендарный российский нейропсихолог Александр Лурия отправил ей записку: «Память была спящей красавицей мозга, и теперь она пробудилась»[46].

После эпохальной публикации Милнер вопрос, которым задавалась нейробиология, заключался уже не в том, участвует ли гиппокамп в процессах памяти, а в том, как именно он это делает. Дальнейшие исследования показали, что Г. М. и другие пациенты с тяжелой амнезией (возникшей от разных причин – например, герпетического энцефалита или корсаковского синдрома) имели одинаковые затруднения с тем, чтобы вспоминать недавние события и заучивать новые факты. Некоторые ученые делали из этого вывод о том, что гиппокамп служит универсальным носителем памяти[47] и что по крайней мере в отношении гиппокампа тульвинговское разделение на эпизодическую и семантическую память не имеет значения.

Вывод был преждевременным. Из исходной статьи Бренды Милнер было ясно, что у Г. М. был поврежден не только гиппокамп, но и другие области мозга. С появлением технологии МРТ стало очевидно, что это было преуменьшением. Сковилл удалил у Г. М. примерно треть височных долей, а попутно разворотил заметный кусок белого вещества, который в нормальных условиях позволяет множеству других неповрежденных областей мозга сообщаться друг с другом. В результате мы не можем говорить о том, какие функции памяти у Г. М. базировались конкретно на гиппокампе, а какие – на всех прочих областях мозга, затронутых операцией. Чтобы ответить на этот вопрос, придется изучать память у людей, нарушения мозга у которых были намного более локальны и ограничивались гиппокампом.

Именно этим занялась в 1997 году доктор Фаране Варга-Хадем, нейропсихолог из Университетского колледжа Лондона[48], – и обнаружила, что Эндель Тульвинг был прав, проводя различия между эпизодической и семантической памятью. Фаране изучала подростков и молодых людей с амнезией развития – этот термин она придумала для описания людей, страдающих от нарушений памяти в раннем возрасте. Увы, это встречается чаще, чем можно подумать, и причины могут быть самые разнообразные: недоношенность, диабетическая гипогликемия, несчастные случаи с утоплением, нехватка кислорода в мозге при родах, когда пуповина обвивается вокруг шеи младенца. Во всех этих случаях первым в мозге страдает гиппокамп. В передовой работе 1997 года Фаране описала три случая людей, у которых в раннем детстве пострадал именно гиппокамп. Основываясь на данных о Г. М., можно предположить, что эти дети росли с задержками в развитии и не могли приобретать знания, необходимые, чтобы ориентироваться в мире. На самом же деле, хоть у них и присутствовала заметная амнезия на события, они могли приобретать новые семантические знания в школе, хоть и учились, вероятно, медленнее сверстников с исправным гиппокампом.

В том же году Фаране пригласила в Лондон группу ученых, в числе которых был и Эндель Тульвинг, и предложила им встретиться с одним из фигурантов статьи – подростком по имени Джон, которому диагностировали амнезию развития в 11 лет. Несмотря на амнезию, Джон продемонстрировал недюжинные познания в истории, с легкостью приводя факты вроде «В период Первой мировой войны Британская империя занимала примерно треть суши нашей планеты». Позже ученые повели Джона обедать, а Эндель Тульвинг задержался, чтобы составить тест на память, которым огорошил Джона по его возвращении. Вопросы Тульвинга выявили, что Джон практически ничего не помнил о том, что происходило за обедом, какой дорогой они шли в ресторан и что видели по пути. Как заметил Тульвинг, расхождения между семантической и эпизодической памятью Джона были так велики, что «он не был похож ни на какого другого пациента, когда-либо описанного в науке».

Исследования на таких пациентах, как Джон, недвусмысленно показали, что эпизодическая память опирается на гиппокамп. С тех пор картину дополнили данные фМРТ, посредством которых можно увидеть, как работает гиппокамп в неповрежденном мозге. Значительный прогресс в этой области наметился, когда стала доступна новая технология фМРТ, позволяющая наблюдать активность мозга в то время, как человек обращается к конкретным воспоминаниям – например, о поездке в Париж. Это позволяет уже не только наблюдать, как подсвечиваются активные области мозга, но и отслеживать сигналы от конкретных событий и таким образом понять, что делает каждое воспоминание уникальным.

Работает это следующим образом: на фМРТ гиппокампа человека, выполняющего задания на память, видно, что в каждый конкретный момент одни пиксели ярче, другие – темнее. Их узор все время слегка меняется: конкретный пиксель может подсветиться или угаснуть. Раньше эти перемены считали «шумом» МРТ-аппарата[49], но теперь стало ясно, что там есть и значимая информация. В 2009 году мы обедали с другом, Кеном Норманом, который сейчас руководит факультетом психологии в Принстоне, – он убедил меня повнимательнее вглядеться в эти узоры активности мозга. Тогда я задумался: что, если каждый раз, как мы обращаемся к воспоминанию о конкретном событии, этому событию соответствует уникальная схема активности мозга? Что, если каждый узор из ярких и темных пикселей подобен QR-коду, который можно отсканировать телефоном, и каждая уникальная конфигурация укажет на конкретное воспоминание? Если это так, то при помощи МРТ можно считывать «коды памяти», которые сообщат нам, как воспоминания располагаются в разных областях мозга[50].

Например, если бы я лег в МРТ-сканер и стал бы вспоминать, как мой брат Рави играл со своей собакой на недавнем семейном пикнике в парке, а затем вспомнил бы, как мы с ним встретились несколько лет назад, когда он выгуливал собаку по грязному тротуару своего района Сан-Франциско, – может быть, мы обнаружили бы сходные коды памяти для каждого из этих воспоминаний. Именно это мы обнаружили в экспериментах[51], глядя на области неокортекса, в которых, предположительно, хранятся обобщенные факты: объект «Рави» и объект «его собака Зигги» присутствовали при событии. А вот в гиппокампе коды памяти для этих двух событий выглядели совершенно по-разному. Зато, когда мы смотрели на гиппокамп человека, вспоминающего два эпизода одного и того же события – например, я вспоминал встречу с Рави на пикнике в парке и свою жену Николь на том же пикнике, – коды памяти выглядели очень похоже.

Эти данные помогли разгадать тайну мысленных путешествий во времени при помощи гиппокампа. Клеточные ансамбли, которые позволяют нам запоминать определенные элементы события: лицо Рави, вкус бутербродов на пикнике, лай его собаки – располагаются в разных областях мозга, которые обычно не общаются друг с другом. Единственное, что между ними общего, – они активировались примерно в одно и то же время. Гиппокамп же связан со многими из этих областей, и его задача – хранить отсылки к тем ансамблям, которые активируются одновременно. Если бы позже я снова посетил тот парк, мой гиппокамп помог бы заново активировать все эти клеточные ансамбли и заново пережить встречу с Рави. Гиппокамп позволяет нам «индексировать» воспоминания о событиях[52] не согласно тому, что произошло, а согласно тому, где и когда оно произошло.

У такого способа формирования воспоминаний есть занятное побочное преимущество. Гиппокамп выстраивает воспоминания по контексту[53], а потому, если вспомнить что-то одно, проще будет вспоминать и о других событиях, произошедших примерно в то же время в том же месте, получая более полную картину. Если вспомнить, как мы на пикнике резали арбуз, вспомнится и то, что было дальше – например, игры в волейбол и фрисби. Гиппокамп способен «катать» нас вперед-назад во времени, и для этого даже не понадобится расшатанный «Делореан».

Здесь и сейчас

Сила эпизодической памяти – не только в том, что она позволяет пробраться в прошлое. Базовое восприятие реальности работает в том числе благодаря способности ориентироваться во времени и пространстве, и для этого часто приходится вспоминать недавнее прошлое. Вспомните, как просыпались среди ночи в незнакомой постели с мыслью «где я?». Чтобы ответить на этот вопрос, гиппокамп подтягивает нужные коды памяти: может быть, вы вспомните, что несколькими часами ранее заселились в отель, и с этими данными дезориентация быстро пройдет. Извлечение памяти о недавнем прошлом помогает найти опору здесь и сейчас. Согласно одной известной теории[54], эпизодическая память возникла в процессе эволюции из первичной способности понимать, где мы находимся в мире. Молодой аспирант Питер Кук, с которым мне посчастливилось сотрудничать, показал, что эта способность необходима для выживания.

Мы познакомились на конференции по теме памяти. После нескольких студенческих выступлений о том, как люди запоминают списки слов, на сцену вышел Питер с серией коротких видеозаписей об экспериментах с научением у калифорнийских морских львов. Его исследования захватили мое воображение: мне никогда не приходила в голову сама возможность изучать память морских львов. Сразу после доклада я представился и уболтал Питера пригласить меня с семьей в лабораторию в Калифорнийском университете в Санта-Крузе. Пятилетняя Майра увидела вблизи морского льва и даже помогла со сбором данных. Питер тогда проводил тесты на память, и Майре досталось тянуть рычаги, чтобы открывать двери, и нажимать на кнопки, чтобы подавать морским львам сигналы.

В ходе нашего визита я узнал, что Питер изучал воздействие на гиппокамп домоевой кислоты. Этот морской биотоксин выделяется во время пагубного цветения водорослей, так называемых «красных приливов», и поднимается по пищевой цепочке: моллюски поедают водоросли, а их, в свою очередь, съедают морские львы, которые подвергаются воздействию высоких доз домоевой кислоты. У человека при его употреблении может возникнуть амнестическое отравление моллюсками: его симптомы – тошнота, рвота, спутанность сознания и потеря памяти. То же самое, по всей видимости, творилось под воздействием домоевой кислоты и с морскими львами. Питеру выпала уникальная возможность просканировать этих морских львов в аппарате МРТ, и он обнаружил, что у животных с отравлением домоевой кислотой оказывается значительно поврежден гиппокамп.

После того визита мы с Питером договорились совместно поработать над проектом, который стал одной из самых интересных моих работ по визуализации мозга. Я помогал Питеру разрабатывать новые тесты памяти для морских львов[55]. В одном из тестов львам нужно было запомнить расположение рыб, которых Питер запрятал в определенные места. В другом львы должны были запоминать свои недавние действия, чтобы успешно собрать рыб, разложенных по разным ведрам. Морские львы с отравлением домоевой кислотой справлялись с этими тестами из рук вон плохо. Исходя из тяжести повреждения гиппокампа, мы даже могли предугадать насколько. Наши исследования помогли объяснить, почему этих животных выносило на берег. Отказ гиппокампа их дезориентирует. Они теряются, не могут вспомнить, где кормились, недоедают и в итоге оказываются выброшенными на берег.

Когда я увидел данные Питера, мне пришло в голову, что мы зачастую и не отдаем себе отчета, насколько полагаемся на эпизодическую память, чтобы ориентироваться в мире. Помните, как оказались в отеле? А теперь представьте себе, что вы просыпаетесь и понятия не имеете, какой сегодня день или где вы находитесь, – полная дезориентация, не за что ухватиться ни во времени, ни в пространстве. Такова печальная действительность миллионов людей, страдающих болезнью Альцгеймера. Одной из первых областей мозга, которую разрушает Альцгеймер, оказывается гиппокамп – и, вероятно, из-за этого пациенты на ранних стадиях болезни часто теряются и не замечают, как проходит время. Друг, ухаживающий за матерью с Альцгеймером, рассказывал, как больно было видеть страх на ее лице, когда она полностью утрачивала ориентиры, раньше помогавшие определять, в каком месте и времени она находится. Должно быть жутко – как пытаться удержаться на плаву в открытом море.

Машина времени

Пусть гиппокамп и позволяет нам мысленно путешествовать назад во времени и пространстве, следует подчеркнуть, что у мозга нет прямой возможности знать наше местоположение или точное время по часам. На наших воспоминаниях не стоят отметки времени или GPS-координаты, сообщающие, когда и где произошло событие[56]. Скорее гиппокамп отслеживает время по изменениям окружающего мира. В течение дня мы передвигаемся с места на место. Эти места – от маленьких закрытых помещений до бескрайних просторов – характеризуются специфическими видами, звуками и запахами: из них складывается представление о том, где мы находимся. Более того, окружающая среда постоянно меняется[57]. День сменяется ночью, сытость – голодом, эйфория – усталостью.

Все эти внешние факторы, а также стремления, мысли и чувства, характеризующие наш внутренний мир, складываются вместе и образуют уникальный контекст, окружающий переживания каждого момента. Когда мы обращаемся к конкретному эпизодическому воспоминанию, мы можем вместе с ним извлечь и кусочек своего прошлого состояния и таким образом словно перенестись в то время и место. Изменения контекста с течением времени, в свою очередь, запускают изменения в схемах активности мозга, и мы воспринимаем это как течение времени. Два события, соседствующих во времени, – например, приготовление кофе и завтрак – будут иметь больше общих контекстных элементов, чем события, отстоящие дальше во времени, например завтрак и готовка ужина.

Контекст – неотъемлемая часть эпизодических воспоминаний, он оказывает мощное влияние на то, что мы способны вспомнить. В определенном месте, например, когда меня окружают виды и запахи индийского дома моих бабушек и дедушек, мне удается добраться до воспоминаний, которые в иных обстоятельствах ускользают. Запахи и вкусы – тоже отличный сигнал. Это ярко показано в конце фильма «Рататуй», когда ложечка простого французского тушеного блюда переносит угрюмого ресторанного критика в детство, когда его мама готовила похожую еду.

Еще эпизодические воспоминания с огромной силой пробуждаются от музыки. Песня, которую вы не слышали с семнадцати лет, может перенести на школьную дискотеку, где случился ваш первый поцелуй. Петр Яната[58], мой коллега из Калифорнийского университета в Дэвисе, в своих исследованиях составлял каталоги музыки, которую люди слушали в разное время, и обнаружил, что песни отлично способствуют мысленным путешествиям во времени. Другие показали, что музыка вызывает воспоминания о прошлых событиях даже у тех, кто страдает болезнью Альцгеймера[59]. Я убедился в этом на собственном опыте, наблюдая деменцию у деда по отцу – южноиндийского кинорежиссера. К концу жизни память его ухудшилась, и он не всегда узнавал меня, но все еще мог петь песни, которые писал для своих фильмов, и песни помогали ему добраться до воспоминаний из того времени его жизни, которые иначе были бы недоступны.

В контекст вносят вклад и эмоции[60], то есть наши чувства в настоящем влияют на то, что мы можем вспомнить из прошлого. Когда мы злимся, легко вспоминать то, что разозлит еще больше, и труднее добраться до воспоминаний, не имеющих такого свойства. Например, когда все хорошо, вам не составит труда вспомнить что-то приятное о любимом человеке, но когда вы спорите, чья очередь гулять с собакой или мыть посуду, это может оказаться не так просто.

Ключевая роль контекста в эпизодической памяти помогает разобраться в том, почему мы забываем и как преодолеть забывание под натиском интерференции. Как я уже упоминал в первой главе, самые частые (и раздражающие) сложности с памятью возникают из повторяющегося опыта: например, попытки вспомнить, куда вы положили ключи или приняли ли с утра таблетки. Задумайтесь над задачей найти кошелек. Остался ли он на журнальном столике? На столе на работе? Или в кармане куртки? В какой-то момент кошелек побывал во всех этих местах, но это неважно – вспомнить надо, где он был в последний раз. Если бы гиппокамп сохранял лишь фотографические воспоминания о том, что произошло, эта задача была бы практически нерешаемой: пришлось бы копаться в огромной куче «кошельковых» воспоминаний. Но главная хитрость гиппокампа в том, что он берет интересующую нас информацию – например, о кошельке и журнальном столике – и связывает с информацией о контексте, обо всем, что творится на фоне – например, какая программа шла по телевизору, каков был на вкус и запах кофе, глоток которого вы сделали, положив кошелек на столик, как было жарко и как хотелось включить кондиционер. Мы переживаем миллионы повторяющихся событий, но уникальным каждое из них делает контекст. А значит, контекст может спасти нас, когда требуется найти дорогу назад, к вещам, что мы вечно теряем.

Когда вы опаздываете на работу и в панике разыскиваете, например, кошелек – особенно если вы спешите, можно начать со стратегии, основанной на семантической памяти: искать, опираясь на знание, где он лежит обычно. Но можно обратиться и к эпизодической памяти, чтобы отследить свои действия. Попробуйте живо представить себе, где вы были и что делали, когда кошелек в последний раз был у вас в руках. Если вам удастся мысленно отправиться в момент, когда вы куда-то положили кошелек, гиппокамп поможет извлечь остальную информацию, окружающую тот миг. Чем ближе вы подберетесь к этому контексту, тем легче будет отыскать кошелек.

В определенных местах, ситуациях или состояниях нам оказывается проще вспомнить события, произошедшие в похожих контекстах[61] – но так же и неправильный контекст может затруднить поиск нужного воспоминания. Предположим, вы пошли на вечеринку и после пары бокалов вина вступили в оживленную дискуссию с новым знакомым. На другой день вы сталкиваетесь в супермаркете, но не можете толком вспомнить, кто перед вами и как вы познакомились. Подвох в том, что гиппокамп не просто сохранил в вашей памяти лицо этого человека – он связал его с контекстом: обстановка в стиле модерна середины века, легкое опьянение от второго бокала мерло, гул танцевальной музыки и разговоров гостей. Без всех этих контекстных подсказок не так уж и просто вернуться к разговору, который завязался у вас с кем-то в очереди в туалет.

Чем дальше назад во времени вы пытаетесь отправиться, тем труднее мозгу подтянуть прошлый контекст, и это удается ему не всегда. Несмотря на единичные свидетельства обратного, научные исследования показали, что у взрослых, как правило, не бывает устойчивых эпизодических воспоминаний до двухлетнего возраста[62]. Этот феномен, известный как инфантильная амнезия, ставит ученых в тупик: ведь маленькие дети очень быстро учатся и, казалось бы, способны к образованию эпизодических воспоминаний – но с возрастом мы почему-то теряем к ним доступ. Одно из возможных объяснений опирается на исследования Симоны Гетти – моей коллеги по Калифорнийскому университету в Дэвисе[63]: в первые годы жизни гиппокамп все еще развивается, и младенцы еще не способны связывать свой опыт с конкретным пространственным и временным контекстом. Также, я подозреваю, инфантильная амнезия возникает от того, что в первые годы нейронные связи во всем неокортексе проходят значительную перестройку[64]. Для взрослого практически невозможно отправиться в младенчество: чтобы вернуться в свое детское состояние, мозгу потребовалось бы отмотать назад долгие годы структурных изменений.

Что же я искал?

Вам наверняка случалось зайти в комнату и не помнить, зачем вы вообще туда пришли. Это не говорит о нарушениях памяти, это совершенно нормальное следствие того, что специалисты по памяти называют границами события. Когда вы дома, у вас есть представление о том, где вы находитесь. Стоит выйти за дверь, и это представление кардинально меняется, хоть вы и ушли совсем недалеко. Мы естественным образом уточняем свои представления о контексте[65] по мере изменений в восприятии окружающего мира, и моменты уточнения отмечают границы между событиями.

Изменение контекста на границе события имеет значительные последствия для эпизодической памяти[66]. Как стены выступают в роли физических границ и делят дом на отдельные комнаты, так и границы событий разбивают непрерывное течение нашего опыта на удобоваримые фрагменты. Люди лучше запоминают информацию с границ события, чем из середины. Недавние исследования многих лабораторий дают основания считать, что это происходит потому, что гиппокамп не сохраняет память о событии, пока не наступит граница – то есть воспоминание регистрируется, только когда мы поймем, что произошло[67].

Поскольку на границах событий наше представление о контексте резко меняется, иногда бывает трудно вспомнить, что происходило лишь мгновения назад. Хотя бы раз в неделю я ловлю себя на том, что захожу на кухню, чешу в затылке и гадаю: «Что же я искал?» От расстройства я неизбежно залезаю в холодильник и набиваю рот какой-нибудь нездоровой едой, а потом иду обратно и, едва сев за рабочий стол, понимаю, что шел в кухню за очками. Благодаря границам событий я поглотил немало пустых калорий.

Мы все время сталкиваемся с границами событий, для этого даже не обязательно перемещаться в пространстве. Все, что меняет представление о текущем контексте: смена темы разговора, смена ближайших целей, любое неожиданное явление, – может возвести границу события. Вы наверняка понимаете, о чем я, если вам доводилось что-то рассказывать, а вас прерывали, скажем, чтобы сообщить о развязавшемся шнурке, – и вы совершенно забывали, что собирались говорить дальше. Необходимость задавать после этого вопрос «О чем мы говорили?» может огорчать, а по мере перехода в среднюю и старшую возрастную категорию – даже тревожить[68]. Но будьте уверены, это обычное следствие того, как наш мозг применяет контекст для организации эпизодических воспоминаний.

Границы событий не только вызывают такие запинки в памяти, но и влияют на наше ощущение хода времени. В 2020 году миллионы людей по всему миру месяцами сидели в локдаунах во время первой волны пандемии коронавируса. Мы днями напролет сидели в одном и том же месте, лишенные обычных занятий, которые структурировали время: уроков в школе, поездок на работу, – и у многих возникло ощущение оторванности от времени и пространства. Чтобы разобраться в том, как люди переживают искаженность времени, я опросил 120 студентов своего онлайн-курса по человеческой памяти о том, как они ощущают ход времени. Они провели почти весь семестр запертыми по домам, вперившись в экран компьютера, без перерыва смотря сериалы и проходя онлайн-курсы, и подавляющему большинству (95 %) казалось, что дни текут очень медленно. Но в отсутствие отчетливых воспоминаний о том, что происходило в эти дни, большинство (80 %) в то же время ощущало, что недели идут слишком быстро.

В отсутствие границ событий, которые придавали бы жизни осмысленную структуру, мои студенты – вместе с миллионами людей по всему миру – оказались в подвешенном состоянии, будто бесцельно дрейфуя во времени и пространстве.

Максимум пользы от мысленных путешествий во времени

Ностальгия, эта щемящая смесь радости и грусти, пронизывает многие драгоценные воспоминания: это один из самых мощных рычагов воздействия эпизодической памяти на повседневную жизнь. В среднем людям проще вспоминать положительный опыт, чем отрицательный, и перевес в положительную сторону усиливается с возрастом[69] – возможно, этим объясняется склонность к ностальгии у пожилых людей.

Результаты множества исследований дают основания считать, что повторное переживание положительного опыта может улучшить настроение и уверенность в себе, а значит, дать оптимистичное отношение к будущему. Сцена с воспоминанием из «Рататуя», упомянутая ранее в этой главе, так тронула сердца зрителей потому, что мы узнавали в угрюмом критике самих себя. Этот эпизод напоминает, как простой контекстный сигнал может послать нас в счастливое прошлое, может быть, даже изменить нашу точку зрения на самих себя и свое место в мире.

Оглядываясь в прошлое, мы, как правило, сосредоточиваемся на определенном периоде жизни – где-то между десятью и тридцатью годами. Преобладание памяти об этом времени называется всплеском воспоминаний[70], и он проявляется не только очевидным образом, когда мы просим людей вспоминать события из жизни, но и косвенно – когда люди составляют списки любимых фильмов, книг и музыки. Словно, послушав песню или посмотрев фильм из тех определяющих лет, мы сможем обрести смысл, соединиться с идеализированным представлением о себе.

Ностальгия может радовать, но может действовать и противоположным образом – в зависимости от того, на каких воспоминаниях мы сосредоточиваемся и как их осмысляем. Термин «ностальгия» впервые употребил швейцарский врач в конце XVII века, описывая особое тревожное расстройство, которое наблюдал у солдат-наемников вдали от дома[71]. Для них воспоминания о счастливых временах в знакомых местах лишь подчеркивали недовольство настоящим. Недавно же ученые обнаружили, что люди, чувствующие одиночество в повседневной жизни, от ностальгических мыслей чувствуют себя еще более одиноко[72]. Другими словами, расплата за ностальгию – в том, что она может отъединить нас от жизни в настоящем, погрузить в ощущение, что теперь все уже не так, как «в старые добрые времена».

Руминация – бесконечное, бесцельное возвращение в мыслях к отрицательным событиям – злой двойник ностальгии и наглядный пример того, как не надо пользоваться эпизодической памятью. Люди с гипертимезией – исключительно мощной автобиографической памятью – могут вспоминать незначительные события из прошлого в мельчайших подробностях, и они, как правило, склонны к руминации[73]. Как выразился один из них, «я застреваю на переживаниях дольше, чем обычные люди, и когда что-то причиняет боль – расставание, утрата близкого, – я не могу об этом забыть»[74].

Чтобы извлечь выгоду из мысленных путешествий во времени, полезно вспомнить, зачем вообще у мозга возникла эта способность: чтобы учиться на единичных случаях. Отправляясь в прошлые контексты, мы получаем доступ к опыту, который переориентирует наше представление о настоящем. Вспоминая отрицательные события, мы вспоминаем уроки, выученные в прошлом, и в настоящем это позволяет принимать лучшие решения[75]. Вспоминая положительные события, мы можем становиться лучше: повышается сострадание и альтруизм. В одном из исследований люди, которые живо припоминали, как помогли кому-то, проявляли больше эмпатии к чужим несчастьям и больше готовности помочь нуждающимся[76]. Вспоминая эпизоды, когда мы проявили сострадание, мудрость, стойкость и отвагу, мы можем использовать связь с прошлым, чтобы расширить представление о том, на что мы способны и кем можем быть.

3. Сокращайте, используйте повторно, утилизируйте

Как помнить больше, запоминая меньше

Мы пользуемся словом «интуиция», иногда «проницательность» или даже «креативность», чтобы описать способность специалистов давать практически мгновенные ответы.

Херб Саймон

Как видно, объем информации, с которым мы сталкиваемся в течение жизни, слишком велик, чтобы запомнить все переживания и события. К счастью, этого и не требуется. Мы можем приспособить то, что уже знаем, чтобы организовать свой опыт и разложить бесчисленные обрывки информации на удобоваримые порции. Наращивая опыт, мы можем приобрести экспертные навыки, которые позволят молниеносно распознавать знакомые закономерности, помнить прошлое, понимать настоящее и предсказывать будущее.

Если вспоминать великих спортсменов, на ум приходят американская олимпийская гимнастка Симона Байлз, ямайский спринтер Усейн Болт или аргентинский футболист Лионель Месси. Бывший инженер-химик из Файеттвилля, Северная Каролина, в этом списке будет смотреться некстати. Но в мире спорта памяти Скотт Хэгвуд – живая легенда: четырехкратный победитель чемпионата США по памяти и первый американский мнемоспортсмен, которого признала гроссмейстером Международная ассоциация памяти.

В отличие от профессиональных атлетов, одаренных почти сверхчеловеческими физическими способностями, Скотт Хэгвуд не обладал выдающимися прирожденными талантами. По его собственным словам, учился он средне, а на экзаменах цепенел от тревоги. В 36 лет ему диагностировали рак щитовидной железы и сообщили, что лучевая терапия, необходимая для спасения жизни, заодно разрушит его память. Скотт испугался, что от ухудшения памяти может утратить важную часть самоощущения, и обратился к науке о памяти[77], чтобы бороться с побочными эффектами лечения.

Наткнувшись на книгу британского тренера памяти Тони Бьюзена[78], Скотт принялся упражняться с колодой карт. Результаты его потрясли, вскоре он поспорил с братом, что сможет запомнить порядок карт в свежеперетасованной колоде за 10 минут, – и выиграл. Спустя год рак ушел в ремиссию, а Скотт решил поучаствовать в национальном чемпионате памяти, где выступил с новообретенными умениями против опытных мнемоспортсменов со всей страны: всего за 5 или 15 минут им нужно было запоминать длинные списки имен, лиц, страницы неопубликованных стихов, последовательности карт и длинные наборы случайных слов и цифр. Скотт стал чемпионом не только в тот год: он успешно защитил титул и в трех последующих соревнованиях.

Мнемоспорт обрел популярность в начале 1990-х и с тех пор бурно разрастался: национальные соревнования возникали в каждом уголке мира. Новое поколение мастеров-мнемонистов вывело этот спорт и в XXI век: теперь в нем соревнуются опытные пользователи социальных сетей – например, Янджаа Уинтерсоул, шведско-монгольская трехкратная рекордсменка[79] и первая женщина, выступившая за команду – победителя Мирового чемпионата памяти. Янджаа, которую легко запомнить по шевелюре цвета фуксии, пожалуй, больше всего прославилась благодаря вирусному видео 2017 года[80], в котором полностью заучивала мебельный каталог IKEA (328 страниц, примерно 5000 наименований) меньше чем за неделю.

Подвиги элитных спортсменов вроде Скотта Хэгвуда и Янджии Уинтерсоул впечатляют еще больше, если учесть, что никто из этих «суперпамятников» не показывал результатов выше среднего по тестам на естественную память и даже не утверждал, что обладает особыми умственными способностями. Как же этим простым смертным удается исполнять такие удивительные трюки по запоминанию? И что это нам говорит о том, как работает память у обычных людей?

Подсказку можно найти в устных традициях, которые можно проследить на тысячелетия в прошлое. С «Рамаяны» и «Махабхараты» до «Илиады» и «Одиссеи» певцы и ораторы заучивали классические литературные эпосы наизусть, повторяя одинаковые структуры и поэтические ритмы. Похожим образом в туземных культурах сохранялись и передавались потомкам знания о растениях и животных, географии и астрологии, генеалогии и мифологии – через песни, истории, танцы и ритуалы.

И нынешние мнемоспортсмены, декламирующие число пи до стотысячного знака, и древние ораторы, развлекающие публику длинными историями о героях, и группа детсадовцев, что учит азбуку, – все пользуются мнемотехниками (стратегиями запоминания), и самые эффективные из них основаны на фундаментальных механизмах, возникших в человеческом мозге, чтобы справляться со сложностью окружающего мира.

Все начинается с группирования.

Собирай в кучки

В 1956 году Джордж Миллер, один из основателей зарождавшейся тогда когнитивной психологии, написал довольно странную статью[81]. В духе тех времен ее зачин звучит фиглярски-эксцентрично, совсем не похоже на сухую и безжизненную прозу, какой требуют от нас нынешние редакторы и ворчливые рецензенты:

Дело в том, что меня преследует число. Уже семь лет оно ходит за мной повсюду, вторгается в мои личные данные, нападает на меня со страниц популярных журналов <..>. Цитируя известного сенатора, за этим стоит разумный замысел, в появлениях числа видна закономерность. Либо в нем действительно есть что-то особенное, либо я одержим манией преследования.

Несмотря на вычурный тон вступления, статья Миллера стала классической: в ней устанавливалось принципиальное положение о памяти, которое позже подтверждалось снова и снова: в каждый конкретный момент человеческий мозг может удерживать лишь ограниченный объем информации[82].

Миллер прибег к комической метафоре преследования, чтобы привлечь внимание к своему выводу: мы способны держать в уме лишь около семи элементов. По более поздним оценкам кажется, что Миллер был настроен слишком оптимистично и мы можем одновременно удерживать лишь три-четыре элемента информации. Это ограничение памяти помогает объяснить, почему, если сайт сгенерирует вам временный пароль из случайных букв и цифр – скажем, JP672K4LZ, – вы немедленно его забудете, если не запишете. Профессиональные мнемоспортсмены сталкиваются с теми же ограничениями, что все остальные, но пользуются огромной брешью в этой стене: нигде не сказано, что считается за один элемент информации. Группирование позволяет сжимать огромные объемы данных в удобные и доступные фрагменты[83].

Вы давно пользуетесь группированием для повседневного обучения и запоминания, даже если сами этого не осознаете. Например, если вы гражданин США, вы, скорее всего, выучили наизусть девять цифр своего номера социального страхования. Эту последовательность легко запомнить, потому что она разбита на три удобных группы – по схеме 3–2–4. В Соединенных Штатах мы так же запоминаем и телефонные номера из десяти цифр (по схеме 3–3–4). Группируя цифры, мы на две трети сокращаем объем информации, который приходится обрабатывать мозгу. Аббревиатуры (например, HOMES для названий Великих озер) и акростихи (например, «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан» для цветов радуги) следуют тому же принципу, привязывая информацию, которую было бы трудно запомнить, к простым элементам, которые даются легко. Даже та бессмысленная, случайно сгенерированная последовательность букв и цифр в пароле становится намного удобнее, если разбить ее на группы: JP6–72K–4LZ.

Некоторые из самых убедительных исследований группирования провел в 1970-х Херб Саймон, психолог из Университета Карнеги – Меллона, первопроходец в зарождающейся науке об искусственном интеллекте. Саймон работал во многих областях, в том числе в экономике, за что в 1978 году получил Нобелевскую премию, но больше всего меня интересовали его исследования шахмат. В 1950-х Саймон заинтересовался разработкой компьютерных алгоритмов для симуляции того, как решают задачи люди[84], и в качестве предельно сложной задачи он взял шахматы.

Новичку шахматы могут показаться пугающе сложными. В начале игры у каждого игрока по восемь пешек, два слона, два коня, две ладьи, ферзь и король; они двигаются по сетке из 64 чередующихся черных и белых клеток. Глядя на доску, новичок, возможно, даже уследить за всеми фигурами сможет с трудом. А вот гроссмейстер (этот титул присваивают лишь величайшим игрокам) может мгновенно уяснить положение на доске, распознать и отреагировать на знакомые расстановки и последовательности. То есть новичок страдает на каждом ходу, а гроссмейстер может отбросить все лишнее и предугадать целую последовательность ходов, которой только предстоит развернуться.

Изучая профессиональных шахматистов[85], Саймон отметил, что они могли, всего несколько секунд посмотрев на доску с фигурами, воспроизвести расстановку по памяти. Но если их просили запомнить расположение шахматных фигур, позиции которых не соответствуют правилам игры, – их память работала не лучше, чем у любителей. Напрашивается вывод о том, что дело вовсе не в выдающейся памяти гроссмейстеров, а в том, что они полагаются на знание предсказуемых схем и последовательностей, накопленное за множество партий. Как и мнемоспортсмены, шахматисты-гроссмейстеры пользуются сочетанием умений, тренировки и опыта – то есть компетентностью – для молниеносного группирования[86].

В 2004 году моя исследовательская деятельность разделилась по нескольким направлениям, и меня заинтересовало то, как компетентность меняет нашу манеру учиться и запоминать. Все мы – или почти все – в чем-то компетентны: любители птиц могут быстро распознавать разные виды птиц, автолюбители – мгновенно узнать марку, год выпуска и модель классической машины. Тогда большинство нейробиологов считали, что компетентность строится на изменениях в сенсорных областях мозга[87]. С этой точки зрения специалисты по птицам могут распознать отличия между десятком видов воробьев, потому что воспринимают тончайшие нюансы узоров на крыльях, практически неразличимые для рядового наблюдателя.

Мне, исследователю памяти, дело виделось иначе. Зная, что префронтальная кора помогает сосредоточиться на отличительных свойствах события, я подозревал, что компетентность меняет сам способ, которым задействуется префронтальная кора. Эта мысль ждала своего часа, пока мой аспирант Майк Коэн не познакомил меня с замечательным студентом-психологом по имени Крис Мур. Крис с Майком допоздна засиживались за работой и создали компьютерную программу, которая генерировала ряд трехмерных фигур. Фигуры чем-то напоминали корабли инопланетян, но им была присуща определенная структура и логика – так же, как у разных видов птиц или моделей машин есть набор таких свойств, которые меняются, а есть такие, что остаются более-менее постоянными.

Затем Крис с Майком набрали группу студентов-добровольцев, которые за 10 дней стали «компетентными экспертами» по этим инопланетным фигурам, научились определять их общие свойства и распознавать различия. После обучения мы помещали их в МРТ-сканер, чтобы посмотреть, что изменилось в мозге. Пока записывалась мозговая деятельность, мы ненадолго показывали им одну из фигур и просили держать ее в уме. Спустя примерно 10 секунд показывали еще одну фигуру и спрашивали, совпадает ли она с предыдущей. Без обучения эта задача была бы неподъемной, но наши добровольцы справлялись практически безупречно. Подобно шахматистам Херба Саймона, наши эксперты разработали собственные способы извлекать самую нужную информацию о том, что стремились запомнить: компетентность позволяла им обойти ограничения памяти. Но когда мы стали показывать фигуры в перевернутом виде, эксперты больше не могли применять свои знания, и им с трудом удавалось отличить одну фигуру от другой.

Как я и ожидал, когда студенты полагались на свою компетентность, чтобы удерживать в памяти «инопланетные» фигуры, на МРТ был виден рост активности в префронтальной коре[88]. Это говорит нам о том, что компетентность – не только в том, чтобы видеть закономерности, но и в том, чтобы их находить. Скажем, специалисты по птицам не просто «видят» разницу между певчим воробьем и домовым: они пользуются своей компетентностью, чтобы сфокусироваться на отличительных чертах этих птиц. Обретая компетентность в любой теме, мы можем пользоваться выученным, чтобы сфокусироваться на самых нужных элементах новой информации.

Кстати о компетентности, не могу не добавить к этому рассказу некоторое послесловие. Пока Крис работал у меня в лаборатории, по многим предметам он успевал кое-как. Я не мог понять почему: когда мы говорили о памяти, он казался опытным ученым, а не студентом со средненькими оценками. Спустя несколько лет после выпуска Крис поступил на нейробиологию в Принстон, где работал над моделями нейронных сетей, симулирующими обучение в человеческом мозге. Вместо того чтобы сосредоточиться на диссертационной работе, Крис тратил кучу времени, применяя свои вычислительные умения к бейсбольной статистике – искал в ней закономерности, чтобы определять лучших игроков и команды победителей[89]. Диссертацию Крис все же защитил, недолго поработал на Уолл-стрит, а потом поставил свою компетентность на службу бейсбольному клубу «Чикаго кабс», где теперь возглавляет отдел исследований и разработки. Труды по предсказательной аналитике принесли ему прозвище Денежный[90]: он разработал сложные вычислительные модели, отслеживающие и оценивающие достижения игроков, – благодаря им «Кабс» преодолели «проклятие козла»[91], которое давило на них 70 лет, и выиграли Мировую серию 2016 года.

Чертеж

Группирование помогает паковать информацию в удобные блоки и обычным людям, и шахматистам, и мнемоспортсменам, но дело не только в ней: само по себе группирование не объясняет, как нам удается запоминать огромные объемы информации без интерференции – помех от конкурирующих воспоминаний, из-за которых мы постоянно столько всего забываем.

Человеческий мозг – механизм не запоминания, а мышления. Мы организуем свой опыт таким образом, чтобы осмысливать окружающий мир. Чтобы справляться со сложностью мира и не поддаваться интерференции, можно воспользоваться одним из самых мощных орудий мозга для упорядочения информации: схемой[92].

Схема – это мысленная структура, позволяющая сознанию обрабатывать, упорядочивать и трактовать большой объем информации с минимальными усилиями. Человеческий мозг пользуется схемами для создания новых воспоминаний, примерно так же, как архитектор пользуется чертежами для проектирования домов. Чертеж – своего рода карта основной конфигурации строения (стены, двери, лестницы, окна и так далее), по которой понятно, как элементы связаны между собой. Природа чертежа абстрактна, а значит, его можно использовать снова и снова.

Это ярко видно на примере загородных жилых массивов, которые повылезали по всем Соединенным Штатам в начале 1950-х, чтобы удовлетворить растущий в послевоенную эпоху спрос на дешевые дома. Проехав по любому из этих районов, можно заметить, что группы домов построены по одним и тем же чертежам. Могут отличаться цвета, наличники, кровля и прочее, но общий план один и тот же, потому что архитекторы того времени обнаружили: намного эффективнее и дешевле (по времени, трудозатратам и материалам) строить все дома в одном районе по одному и тому же чертежу.

Как для оптимизации строительства новых домов можно снова и снова применять одни и те же чертежи, так и для оптимизации формирования воспоминаний можно пользоваться одними и теми же схемами. Вряд ли многим из нас придется запоминать целый мебельный каталог, но, если вам доводилось ездить в ближайшую «ИКЕА» больше одного раза, у вас, скорее всего, есть мысленная карта магазина, устроенного как лабиринт[93]. Если бы мозг хранил память о плане «ИКЕА» как фотографию, пользы от нее было бы не очень много. Но храня ее в виде чертежа, вы получаете мысленный образ, которым можно пользоваться раз за разом. Даже если вы отправитесь в другой магазин «ИКЕА», его план будет достаточно сходным, чтобы не пришлось строить новую мысленную карту с нуля. Вместо этого можно будет воспользоваться имеющейся схемой «ИКЕА» и сосредоточиться на отличительных особенностях нового магазина, чтобы сориентироваться в выставочных залах, на торговой площадке, на складе или забрать ребенка из игровой комнаты.

Понятие схемы применимо не только к физическим пространствам. У всех есть мысленные чертежи того, как могут разворачиваться события в знакомой ситуации[94]. Эти «схемы событий» дают нам структуру, которая позволяет быстро формировать воспоминания о сложных событиях. Допустим, вы регулярно встречаетесь с другом выпить кофе в кафе. Ваш мозг мог бы записывать подробные фотографические воспоминания о каждой секунде каждой встречи – как вы ждете в очереди, заказываете латте, смотрите, как бариста рисует идеальный узор вспененным молоком. Но если каждый раз создавать новое воспоминание с нуля, учитывая каждую подробность, то у вас быстро наберется гора дублирующихся воспоминаний. Намного эффективнее свести все повторяющиеся черты опыта в кафе в один чертеж, обобщающий все подробности. Это позволит сосредоточиться на том, чтобы запоминать отличительные черты каждой встречи.

Так или иначе, каждый мнемоспортсмен, шахматист, наблюдатель птиц и автолюбитель пользуется возможностями схем, чтобы упорядочить то, что нужно запомнить, в структуру, к которой можно будет затем возвращаться. Один из примеров – метод локусов, древняя мнемотехника, которую, предположительно, изобрел греческий поэт Симонид: сегодня она более известна как техника дворцов памяти, ею пользовался и Шерлок Холмс в недавней экранизации Би-би-си. По этому методу информацию, которую нужно запомнить, следует мысленно располагать в знакомом месте или по знакомому маршруту. Это может быть дворец, рынок, ваша детская спальня – суть в том, что схема места помогает упорядочить информацию, к которой вы позже сможете вернуться, мысленно пройдясь по знакомой территории.

Еще один удивительный пример того, как мы пользуемся организованным знанием, чтобы быстро заучивать и кодировать новую информацию, – музыка и классическая эпическая поэзия. В блюзе и роке многие песни следуют повторяющемуся 12-тактовому формату. Поп и фолк следуют простой структуре «куплет – припев – куплет», а переходы весьма предсказуемы, поэтому текст или мелодию новой песни, устроенной по тому же образцу, выучить очень легко. Более того, музыка – великое подспорье для запоминания. В музыкальные схемы легко встроить то, что нужно запомнить. Все, что я знаю об американском законодательстве, я знаю из песни «I'm just a bill» из музыкального мультсериала «Schoolhouse Rock!», которую в детстве множество раз слышал из телевизора по утрам в субботу. Отсюда недалеко и до мысли, что многое в музыке и поэзии, созданных народами из всех уголков планеты, пережило века благодаря тому, как легко запоминается и передается значимая информация в рамках музыкальной структуры.

Возможно, самый простой способ применения схем для запоминания – тот, которым мы ежедневно пользуемся, чтобы запомнить новые события. Скажем, если вы хотите запомнить порядок карт в колоде, лучше не пытаться запомнить каждую карту по отдельности. Можно сочинить историю, которая свяжет их друг с другом (например, дама попросила короля поменять ей колесо в машине, и он проехал семерку миль до заправки «Туз»…). Эффективность подобных стратегий говорит об умной и эффективной природе человеческого запоминания – в противоположность бездумной природе фотографической памяти.

Ум в бездействии

Новейшие нейробиологические исследования пролили немало света на то, как схемы воплощаются в мозге. Как ни странно, больше всего помогло открытие сети зон мозга, которые, судя по всему, активируются, когда мы ничего не делаем.

В большинстве фМРТ-экспериментов испытуемые выполняют обычные задания: лежа в сканере, разглядывают изображения или слова на экране и принимают решения нажатием кнопки. В былые времена из этих данных делались выводы, согласно которым мозг состоит из набора разных зон, работающих по отдельности: каждая выполняет свою задачу. По мере того как мы все лучше разбирались в устройстве неокортекса, мы стали понимать, что дело обстоит совсем иначе.

Сети социальных связей у людей строятся из взаимосвязанных кругов семьи, друзей, коллег – так и неокортекс подразделяется на сети анатомически и функционально связанных между собой зон, которые общаются друг с другом, когда мы реагируем на окружающий мир[95]. По мере прогресса фМРТ-исследований становилось все яснее, что зоны в одной сети, как правило, активируются одновременно. Скажем, если я смотрю на пустой экран и на нем вдруг вспыхивает изображение собаки, «загорается» зрительная сеть; если я слышу собачий лай – загораются зоны в слуховой сети, и так далее. Когда нам дают задания, требующие больше внимания, на фМРТ видно, как повышается активация в различных нейронных сетях… за одним исключением.

В 2001 году Маркус Райхл, первопроходец нейровизуализационных исследований из Вашингтонского университета, отметил, что определенный набор зон неокортекса потребляет больше всего энергии в мозге, но активность в этих зонах понижается, когда люди сосредоточивают внимание на конкретной задаче – скажем, нажать кнопку, когда на экране появится X. Райхл предположил, что эта сеть зон включается по умолчанию, когда мы не взаимодействуем со средой[96]: он назвал ее «сеть пассивного режима работы мозга» (СПРРМ). Объединив под общим именем набор малопонятных зон, запрятанных в глубине неокортекса, Райхл указал, что они могут иметь некую общую функцию.

Нейробиологи, как правило, активны, амбициозны и серьезно относятся к своим задачам. В сети зон мозга, которые выключаются, когда люди берутся за дело, не может быть ничего полезного, верно? СПРРМ часто изучают в связи с «витанием в облаках»[97] – как будто ее основная функция состоит в том, чтобы помогать нам отвлекаться и бездельничать.

Я не знал, как истолковать все эти исследования. Казалось, что чего-то не хватает. Меня не устраивала мысль о том, что эволюция сконструировала огромный кусок мозга, исключительно чтобы грезить наяву. Еще больше я был озадачен, узнав, что активность мозга в гиппокампе тесно связана с СПРРМ. Когда снижается активность СПРРМ, она снижается и в гиппокампе.

Все это казалось мне полной бессмыслицей до 2011 года, когда я послушал несколько докладов на конференции по памяти в Йорке, в Англии, и узнал о растущем числе фМРТ-исследований, в которых СПРРМ подсвечивалась, как новогодняя елка[98]. Эта сеть выключается, когда люди берутся за несложные задания (например, им показывают слово «акула» и просят назвать первый глагол, какой придет в голову), но «зажигается» при более сложных мыслительных процессах – например, когда человека просят припомнить что-то из прошлого, пройти игру в виртуальной реальности или даже просто понять смысл рассказа или фильма. Вернувшись из Йорка, я объединил усилия с Морин Ритчи – тогда она была постдоком у меня в лаборатории, теперь профессор в Бостонском колледже, – чтобы просеять горку исследований, проведенных на людях, обезьянах и даже крысах, – и вскоре проявилась закономерность. Мы выдвинули предположение о том, что клеточные ансамбли в СПРРМ хранят схемы, при помощи которых люди понимают мир[99]: переживаемые события расчленяются на кусочки, которые можно использовать вновь, чтобы создавать новые воспоминания. А гиппокамп, в свою очередь, может собирать эти кусочки воедино, чтобы сохранять конкретные эпизодические воспоминания.

Мне не терпелось проверить наши гипотезы о СПРРМ, но я не знал, с чего начать. Почти все, что нам было известно о нейробиологии человеческой памяти, опиралось на исследования по модели Эббингауза, в которых мы просили людей запоминать списки случайных слов и лиц. Подобные задачи не слишком позволяют развернуться в пользовании схемами. К счастью, на горизонте замаячили перемены. Мне стали попадаться на глаза новые данные из исследований, где мозговую активность наблюдали на фМРТ, пока люди смотрели фильмы или слушали рассказы[100]. Эти исследования показывали, что не обязательно ограничиваться фиксацией микрокосмов памяти. Можно целить выше и изучать память на события, с которыми мы сталкиваемся в реальной жизни. Эти работы вдохновили меня на то, чтобы собрать команду «супердрузей» – со мной были Сэм Гершман из Гарварда, Лючия Меллони из Нью-Йоркского университета, Кен Норман из Принстона и Джефф Закс из Вашингтонского университета – и построить компьютерную модель того, как СПРРМ помогает запоминать события реальной жизни[101]. Удивительным образом мы убедили Управление военно-морских исследований США поддержать этот проект, и я принялся перестраивать подход своей лаборатории к изучению механизмов памяти.

Мы перешли от изучения активности мозга у людей, которые заучивали отдельные слова или картинки, к экспериментам посложнее, где люди вспоминали, что происходило в сорокапятиминутном фильме или рассказе[102]. Наша команда долгие месяцы снимала фильмы и писала рассказы, а один постдок, Алекс Барнетт, даже сделал два мультфильма (один – полицейская производственная драма, другой – что-то среднее между «Шреком» и «Игрой престолов»). После всех трудов мы наконец были готовы проверить гипотезы о том, как схемы помогают нам понимать и формировать воспоминания о мире.

Одно из наших самых интересных исследований провел Зак Ри, который тогда был постдоком в моей лаборатории, а теперь профессор в Вашингтонском университете в Сент-Луисе. Практически все события, которые мы переживаем, состоят из четырех основных компонентов: люди, вещи, а также места и обстоятельства, в которых они взаимодействуют. Поэтому мы предположили, что схемы для людей и вещей будут храниться отдельно от схем для мест и обстоятельств, в разных местах СПРРМ. Чтобы проверить эту гипотезу, Заку пришлось стать режиссером-любителем. Он снял на камеру GoPro двух других постдоков, Алекса Барнетта и Камин Ким, в супермаркете и в кафе. В одном фильме Алекс выбирал консервы в магазине Safeway, в другом Камин читала книгу и пила чай в Mishka's, знаменитом кафе в Дэвисе. В этих коротких видео были запечатлены простые и понятные события, так что они идеально подходили, чтобы проверить, используем ли мы вновь одни и те же схемы, когда осознаем и запоминаем события. Если это так, стоит ожидать, что области, входящие в СПРРМ, проявят схожую активность (то есть те же коды памяти), скажем, при наблюдениях, как Алекс покупает консервированную фасоль в дешевом кооперативном магазине и как Камин покупает органическую голубику в Nugget (модной местной продуктовой сети). Чтобы все это проверить, мы укладывали людей в сканер и записывали активность мозга, пока они смотрели все восемь фильмов Зака, а потом пересказывали их содержание по памяти.

Завершив эксперимент, мы решили посмотреть, обнаружатся ли закономерности в данных фМРТ – увидим ли мы коды памяти, которые позволят понять, как для разных событий схемы используются заново[103]. Мы обнаружили, что СПРРМ предоставляет сырье, необходимое, чтобы понять и запомнить каждый фильм, но не хранит эпизодических воспоминаний, привязанных к контексту. Вместо того чтобы сохранять уникальный код памяти для каждого фильма, СПРРМ разбивала каждый фильм на компоненты, которые использовались снова и снова, чтобы понимать или запоминать другие фильмы, состоящие из тех же компонентов. Коды памяти в одной из частей СПРРМ могли сообщать нам, смотрит ли испытуемый фильм, действие которого происходит в супермаркете или кафе, а коды памяти в другой части сообщали, кто снимался в фильме – Алекс или Камин. А вот гиппокамп, в отличие от СПРРМ, сохранял лишь воспоминание о начале и конце каждого фильма (то есть о границах событий).

Распределение обязанностей между отделами СПРРМ наводит на мысль, что для разных составляющих опыта у нас имеются разные виды схем. Одни схемы сообщают о контексте определенных событий, независимо от их участников. Скажем, в супермаркете понятно, что за продукты придется платить независимо от того, кто сидит за кассой. Другие схемы сообщают о конкретных людях и вещах. Скажем, у меня есть схемы, которые говорят мне о том, кто такие Алекс и Камин – независимо от того, когда и где мы с ними столкнемся. Благодаря СПРРМ каждый раз, как иду за покупками, я могу воспользоваться схемой супермаркета, а каждый раз, как вижу Алекса, – схемой Алекса. А благодаря гиппокампу я могу также формировать разные воспоминания для каждой конкретной встречи с Алексом в супермаркете.

На основании этих данных я пришел к мнению, что формирование эпизодических воспоминаний в чем-то сродни сборке лего. Средневековый город из лего можно разобрать и рассортировать по кучкам кирпичей и пластиковых человечков. Так же и СПРРМ может разобрать событие и отдельно обработать детали того, «кто» и «что» там были, а отдельно – «где» и «как» это происходило. С лего можно заново выстроить средневековую сцену, заглянув в инструкцию, – или взять другие инструкции, по которым из тех же деталей можно построить сцену из «Звездных войн». Так же и с памятью: СПРРМ располагает элементами, которые можно использовать для множества событий. У гиппокампа, видимо, есть инструкции, по которым следует собирать кусочки воедино, чтобы запоминать конкретное событие, и активация гиппокампа резко растет, когда на границах событий он сообщается с СПРРМ[104]. Можно свериться с инструкцией, собрать кусочек лего, затем вновь обратиться за подсказкой, переходя к следующей части, – так и гиппокамп в ключевые моменты дает указания СПРРМ, чтобы та использовала нужные элементы и воссоздавала нужные воспоминания.

Наши исследования СПРРМ потенциально важны для понимания Альцгеймера и других нейродегенеративных заболеваний. Уже ясно, что амилоид – протеин, участвующий в развитии болезни Альцгеймера, – накапливается в СПРРМ примерно у 20 % пожилых людей еще до появления каких-либо симптомов[105]. Единственный способ разработать действенное лечение болезни Альцгеймера – давать лекарства людям из группы риска на этой «доклинической» стадии, поскольку позже, в ходе развития болезни, в СПРРМ происходит необратимая массовая гибель клеток. В данный момент мы изучаем, можно ли использовать данные фМРТ-исследований памяти для распознавания дисфункции СПРРМ на ранних стадиях болезни, чтобы люди из группы риска могли получать лечение до наступления необратимых повреждений мозга.

Назад в будущее

Если бы вы заявили на вечеринке, что способны предсказывать будущее, скорее всего, к вам отнеслись бы скептически. Но на самом деле это утверждение не так уж и далеко от действительности. Предположим, друзья пригласили вас на школьный выпускной своего ребенка. Даже если вы никогда не бывали на церемониях в этой конкретной школе, вы сможете небезосновательно предсказать, что услышите вдохновенные речи, а наряженным в шапочки и мантии ученикам вручат дипломы под торжественные марши Элгара.

Вернемся к шахматным гроссмейстерам, которые проводят бессчетные часы, изучая и проигрывая одни и те же приемы в тысячах партий. У гроссмейстера в голове есть библиотека шахматных схем, в каждой схеме – образцы последовательностей ходов, которые, как правило, встречаются в игре. Эти схемы позволяют гроссмейстеру вспоминать последовательности ходов из прошедших игр, понимать в реальном времени, что происходит в игре, и предсказывать вероятные ходы соперника в будущем. Если воспользоваться экспертным знанием, с виду сложная расстановка на доске окажется понятным шагом в последовательности ходов, за которые можно съесть уйму фигур и поставить мат.

Профессиональные спортсмены часто пользуются своими знаниями так же, как шахматные гроссмейстеры. В стремительных командных видах спорта – скажем, баскетболе или футболе – одних физических талантов недостаточно. Для истинного успеха нужно изучать игру и собирать арсенал схем, которые будут под рукой в нужный момент. Леброн Джеймс – один из величайших игроков в баскетбол за историю NBA и рекордсмен по очкам – известен также своей способностью в подробностях вспоминать, как разворачивались прошедшие игры. Сам Джеймс говорит, что обладает фотографической памятью, но его настоящая сила в том, что тренер NBA (и бывшая баскетбольная легенда Калифорнии) Джейсон Кидд называет «баскетбольным IQ». Словно шахматный гроссмейстер, Леброн опирается на свои знания об игре, чтобы мгновенно сжимать информацию о сложных последовательностях действий. Он может в реальном времени соотносить то, что видит, с обширной мысленной базой схем событий и делать точные прогнозы дальнейшего хода игры.

Джейсон Кидд говорит, что Леброн «играет, будто предвосхищая, что будет дальше. Человек с высоким баскетбольным IQ раньше других понимает, что произойдет дальше»[106]. Сам Леброн описывает свой баскетбольный IQ похожим образом: «Благодаря этому я видел, что случится, до того, как оно случится, отправлял ребят на позиции, знал, где находится каждый игрок, кто в ритме, кто выбился из ритма, какой счет, какое время, что творится у соперников, что им нравится и не нравится, и все это учитывал, оценивая игровую ситуацию».

В видеоигры с друзьями Леброн играет с тем же мнемоническим рвением. Его давний друг Брэндон Уимз выразился так: «Он помнит, как вы планировали игры в прошлом, когда играли в одной команде, так что в игре против тебя он будет подбирать команду, видя все твои стратегии насквозь… Любимые приемы тоже лучше придержать, потому что он будет помнить, как ты сыграл в такой же ситуации в прошлый раз, и будет подготовлен»[107]. Одно из конкурентных преимуществ Леброна в том, что он пользуется памятью с небывалой эффективностью.

Схемы позволяют видеть события насквозь, улавливать глубокие структурные связи. Таким образом память о сотнях, тысячах событий сжимается в формат, который позволяет делать выводы и предсказания о событиях, которых мы еще не пережили. Схемы позволяют пользоваться знанием о том, что произошло, чтобы упредить то, что произойдет.

Но, как я покажу в следующей главе, подобная генеративная система памяти имеет не только преимущества, но и потенциальные издержки. Если мы пользуемся одним и тем же знанием для разных событий – что будет, если чересчур полагаться на схемы и заполнять пробелы в памяти, все дальше отклоняясь от реального опыта?

4. Лишь мое воображение

Почему память неразрывно связана с воображением

Память воображаема, а не реальна.

Не стыдись ее стремления создавать.

Ник Кейв, The Sick Bad Song

Соломон Шерешевский, российский газетный репортер, обладал на редкость феноменальной памятью. Заметную часть своей жизни он не отдавал себе отчета в том, насколько его память особенна. Когда ему было около тридцати, редактор московской газеты, где тот работал, обратил внимание, что Шерешевский никогда не делает заметок на утренних летучках. Тот ответил, что ничего не записывает, так как ему это не нужно, – и дословно повторил длинный список указаний и адресов по задачам того дня. Редактор был впечатлен, но еще больше его заинтересовало то, что Шерешевский не видел в этом ничего необычного. «Разве не у всех так?» Редактор никогда ни с чем таким не сталкивался и отправил Шерешевского на проверку памяти.

Там, в психологической лаборатории местного университета, репортер встретился с молодым ученым Александром Лурией – одним из будущих основателей нейропсихологии. На протяжении тридцати лет Лурия проверял, изучал и тщательно документировал выдающиеся способности Шерешевского мгновенно запоминать выдуманные слова, сложные математические формулы, даже стихи и тексты на незнакомых языках. Мало того, что Шерешевский мог спустя много лет в точности вспомнить всю информацию, он еще и помнил, как был одет Лурия в день той или иной проверки. В классическом труде 1968 года «Маленькая книжка о большой памяти. Ум мнемониста»[108] Лурия писал: «Приходилось признать, что объем его памяти не имеет ясных границ».

Лурия связывал выдающиеся способности Шерешевского с редким расстройством под названием синестезия: каждый стимул, приходящий по любому из сенсорных каналов, запускал все остальные чувства. Шерешевский чувствовал слова на вкус, видел музыку, обонял цвета – на его восприятие влияло даже звучание слов. Он рассказывал, как спросил продавщицу в киоске, какое есть мороженое. Что-то в звуке голоса, которым она ответила «Пломбир!», вызвало у него образ углей и черного шлака, сыплющихся у нее изо рта, и есть ему резко расхотелось. Связь между мирами, созданными в его сознании, и миром, где он жил, была столь сильна, что Шерешевский мог ускорять свое сердцебиение, лишь представив, как бежит за поездом. Он мог повышать температуру одной руки и понижать температуру другой, представляя, как кладет одну на раскаленную плиту, а другую – на глыбу льда.

Особенности чувственного мира Шерешевского распространялись и на его воображение, позволяя ему формировать отчетливые воспоминания, устойчивые к интерференции. Журналист New Yorker Рид Джонсон, который десять лет изучал случай Шерешевского, описывал его способности привязывать любую, самую заурядную информацию к выдуманным историям, которые он мог впоследствии припоминать и, словно по следу из хлебных крошек, находить по ним путь к нужным данным[109]:

Его воспоминания были столь прочны и длительны, вероятно, в силу его способности создавать сложные мультисенсорные мысленные образы и располагать их в воображаемых местах или сюжетах: чем ярче образ и сюжет, тем глубже он укореняется в памяти.

В поздние годы, когда Шерешевский стал на публику исполнять невероятные трюки памяти за деньги, в дополнение к природным способностям он освоил и технику, знакомую современным мнемоспортсменам, таким как Скотт Хэгвуд или Янджаа Уинтерсоул. Судя по всему, он скорее открыл для себя этот метод самостоятельно, чем обучился ему, но техника напоминала метод локусов. Когда нужно было запомнить последовательность слов или чисел, он представлял их в виде букв и цифр, расположенных в знакомой схеме – скажем, на московской улице – и отправлялся гулять по бескрайним мысленным мирам.

Соломона Шерешевского часто приводят как пример человека с выдающейся памятью, но разгадка его необыкновенных способностей кроется в силе воображения. Десятки лет исследований Лурии показывают, насколько глубока связь памяти с воображением, лежащая в основе запоминания у каждого из нас. В этой главе мы рассмотрим, как особенности формирования воспоминаний могут уводить нас слишком далеко от действительности, но разжигают наше воображение, суля безграничные возможности.

Что может случиться

Простейший способ увидеть работу эпизодической памяти – просканировать мозг человека, описывающего какое-нибудь событие из своей жизни. К примеру, если меня положить в МРТ-сканер, показать слово «фотография» и попросить описать событие из моей жизни с использованием этого слова, я вспомню, скажем, о том, как впервые побывал на рок-концерте. В 14 лет я фанател от альбома Pyromania английской хэви-метал группы Def Leppard. Если бы вы наблюдали работу моего мозга, пока я вспоминаю, как Стив Кларк исполнял знаменитый рифф во время песни «Photograph», вы бы увидели, как активируется гиппокамп при извлечении контекстуальной информации, которая мысленно переносит меня в 1985 год, и СПРРМ – при извлечении знаний о концертах вообще, позволяющих подробно рассказать о том, как разворачивались события на том конкретном концерте[110].

Теперь попробуем иначе. Предположим, вы лежите в МРТ-сканере, а я показываю вам слова – например, «паста» или «парашют» – и прошу использовать эти слова, чтобы вообразить нечто, чего не случалось в действительности, или даже что-то, что и вовсе вряд ли могло бы произойти. Вы можете вызвать мысленный образ, скажем, как готовите спагетти с Марвином Гэем, звездой мотауна[111], или как прыгаете с парашютом вместе с легендой физики Марией Кюри. В 2007 году исследования на эту тему опубликовали три лаборатории, и вот что они обнаружили: изменения активности мозга людей, представляющих себе подобные сцены, удивительно похожи на те, что происходят в мозге, когда люди вспоминают о действительно пережитых событиях[112].

Это странное сходство воображения и памяти удивило многих в научном сообществе и привлекло внимание прессы – журнал Science внес это в десятку прорывов года[113], – но это не стало полной неожиданностью. Это предсказал почти столетием раньше английский психолог сэр Фредерик Бартлетт: его труды легли в основу представления о том, что мы пользуемся мысленными конструкциями (то есть схемами), чтобы обрабатывать и упорядочивать окружающий мир.

Бартлетт начал исследовать человеческую память в 1913 году, в аспирантуре Кембриджского университета[114]. После защиты диссертации он сосредоточился не на памяти, но на культурной антропологии и применении психологии к военному делу[115]. К счастью, в какой-то момент он вернулся к теме памяти и в 1932 году опубликовал самую важную свою работу – книгу «Запоминание: исследование в области экспериментальной и социальной психологии» (Remembering: A Study in Experimental and Social Psychology)[116].

Книга Бартлетта была резким отступлением от традиции исследований памяти, заложенной Германом Эббингаузом еще в 1885 году. Эббингауз измерял запоминание странной, бессмысленной информации в строго контролируемых условиях. Бартлетт же опирался на свой опыт в практической психологии и антропологии; он наблюдал и описывал, как мы пользуемся памятью в повседневной жизни. Говоря кратко, Бартлетт скорее стремился понять, как мы запоминаем, а не просто измерить сколько.

В своем самом известном эксперименте Бартлетт познакомил группу добровольцев из Кембриджского университета с индейской народной сказкой «Война привидений», которую выбрали именно потому, что ее культурный контекст был совершенно чужд английским студентам. Испытуемые Бартлетта запоминали суть сюжета, но совершали характерные ошибки. Дело было не просто в том, что они не могли припомнить какие-то подробности – они подстраивали подробности под свои собственные культурные нормы и ожидания. Каноэ превращалось в лодку, охота на тюленей – в рыбалку.

Обдумывая эти результаты, Бартлетт отметил, что, пусть люди и вспоминают некоторые подробности из прошлого, их воспоминания в лучшем случае приблизительны. Он заключил: «Вспоминание – это не активация заново бесчисленных закрепленных, безжизненных и фрагментарных следов. Это творческая реконструкция». Мы не просто заново проигрываем события из прошлого, но пользуемся небольшим объемом контекста и вспоминаемой информации как отправной точкой для того, чтобы вообразить, что могло бы случиться в прошлом. Мы составляем историю на лету, опираясь на личный и культурный опыт, и обогащаем получившийся сюжет теми подробностями, что вспомним. Идеи Бартлетта – ключ к пониманию того, почему мозговые механизмы воображения и памяти не полностью независимы друг от друга – и те, и другие опираются на извлечение знания о том, что может произойти, но не обязательно о том, что произошло.

Сказки реконструкции

Поскольку память по природе своей – реконструкция, наши воспоминания иногда способны зажить собственной жизнью. Вспомним Брайана Уильямса, бывшего ведущего новостей на канале NBC. Во время хоккейного матча New York Rangers в 2015 году Уильямс рассказывал, как в 2003-м ездил со своей новостной командой в Ирак и их вертолет сбили реактивной гранатой[117]. Его рассказ тут же опровергли несколько ветеранов-очевидцев. За время, проведенное в Ираке, Уильямс никогда не попадал под неприятельский огонь, а вот в эпицентре скандала вполне себе очутился: его рассказ прозвучал как неприкрытая ложь.

На самом деле Уильямс с командой летели примерно с часовым отставанием от трех военных вертолетов, один из которых действительно сбила реактивная граната, и всем трем пришлось совершить аварийную посадку в пустыне. Их нагнал и вертолет Уильямса, а из-за песчаной бури они все застряли в пустыне на несколько дней. Отдельные подробности, которые описывал Уильямс в 2015 году, совпадали с тем, что произошло на самом деле, но история, которую он рассказал спустя двенадцать лет, принадлежала не ему, а солдатам из сбитого вертолета. Уильямс извинялся, пытался все списать на «туман в памяти», но было уже поздно. Журналистская честь была запятнана, его заподозрили во лжи ради репутации. Уильямса на полгода отстранили от работы, и в конечном итоге он ушел с поста ведущего вечерних новостей NBC.

Я не могу сказать, намеренно ли Брайан Уильямс приукрасил свой рассказ, но, если следовать презумпции невиновности, кажется, что он вспомнил множество верных элементов, но воссоздал принципиально неверный сюжет. Его творческая реконструкция пошла наперекосяк.

Наши воспоминания обычно не так далеко отклоняются от цели, как рассказ Уильямса об Ираке, но обширные научные данные позволяют считать, что иногда мы с уверенностью вспоминаем то, чего на деле не происходило. В 1995 году Генри Рёдигер III и Кэтлин Макдермотт из университета Вашингтона в Сент-Луисе продемонстрировали это в рамках эксперимента, о котором теперь рассказывают почти в каждом вводном курсе психологии[118]. Они просили участников заучивать списки слов, таких как:

СТРАХ

РАЗДРАЖЕНИЕ

НЕНАВИСТЬ

ЯРОСТЬ

СЧАСТЛИВЫЙ

РАЗЪЯРЕННЫЙ

ЭМОЦИЯ

ГНЕВ

ПОДЛЫЙ

СПОКОЙНЫЙ

ССОРА

Теперь сделайте одолжение. Не глядя на список, подумайте, какие слова вы видели? Вы прочитали слова «страх» и «ярость»? А слово «злоба» там было? Если вам кажется, что да, – вы ошибаетесь, но вы не одиноки. Участники эксперимента Рёдигера и Макдермотт с одинаковой вероятностью припоминали слово «злоба» и слова, которые действительно прочли, – например, «страх» и «ярость».

Ученые часто приводят эти данные как довод в пользу того, что люди подвержены «ложным воспоминаниям», и возможные последствия ошеломительны. Читая о подобных исследованиях, вполне естественно поддаться нахлынувшим сомнениям: а вдруг наши самые драгоценные воспоминания тоже вранье? Но думать об этом следует несколько иначе.

Как выразился Джон Лайдон, бывший вокалист групп Sex Pistols и Public Image Ltd., «я не верю в ложные воспоминания – как не верю в ложные песни». В реальном мире воспоминания нельзя свести к простым черно-белым противопоставлениям: сильные – слабые, истинные – ложные. Когда люди со здоровым мозгом переживают некоторое мысленное путешествие во времени и говорят: «Я точно это помню», они, скорее всего, что-то извлекают из прошлого. Но даже когда отдельные элементы воспоминаний истинны, общий сюжет может оказаться ложным. Эксперимент Рёдигера и Макдермотт был специально разработан, чтобы натолкнуть людей на мысль о злобе или даже на воспоминание из жизни о том, как они злились. Так что, когда их испытуемые (или вы сами) припоминали, что слово «злоба» было в списке, в каком-то смысле это воспоминание было истинным, но неверно реконструированным. Может быть, так вышло и с Брайаном Уильямсом.

Не все одинаково подвержены ложным воспоминаниям. Люди с амнезией, как правило, не попадаются на удочку «злобы»: они не в силах припомнить достаточно информации, чтобы совершить ошибку реконструкции[119]. Некоторые исследования предполагают, что люди с аутизмом или другими нарушениями нервно-психического развития тоже более устойчивы к образованию ложных воспоминаний, потому что они чаще запоминают события в конкретных подробностях, утрачивая общий смысл[120]. Эти исследования указывают, что абсолютная устойчивость к ложным воспоминаниям может стоить нам способности создавать осмысленные реконструкции прошлого.

Все эти искания ведут к более глубокой истине о памяти. Говоря об «истинных» или «ложных» воспоминаниях, мы в корне неверно представляем работу памяти. Мне нравится думать о ней скорее не как о фотографии, а как о картине. На картинах обычно есть и элементы, повторяющие натуру, и искаженные или приукрашенные элементы, а вдобавок еще и трактовки, которые не абсолютно ложны или истинны, но скорее отражают точку зрения художника. То же верно и для памяти.

Как мы увидим, воспоминания не истинны и не ложны – они создаются в моменте, отражая как фрагменты того, что на самом деле случилось в прошлом, так и предрассудки, искажения и стимулы, которые окружают нас в настоящем.

Заполните пропуски

Нам нравится представлять себе воспоминания так, будто они осязаемы[121]. Будто где-то в сейфе мозга хранится исчерпывающий каталог всего нашего событийного опыта. Как я писал во второй главе, гиппокамп хранит что-то вроде каталога, позволяющего отыскать в мозге клеточные ансамбли, которые были активны во время некоторого события в прошлом, чтобы перезагрузить мозг в состояние, в котором он находился во время того события. Нейробиологи зачастую рассматривают память именно с этой точки зрения, описывая вспоминание как запуск в точности того же собрания нейронов, что были активны во время события. Фредерик Бартлетт, убежденный, что память – акт «творческой реконструкции», занимал принципиально иную позицию. Он напрочь отвергал представление о следах памяти, утверждая, что воспоминания рождаются в момент реконструкции. Другими словами, нет смысла говорить о единичном воспоминании о событии, когда можно сконструировать бесчисленное количество воспоминаний, описывающих то же событие.

Я определенно считаю, что гиппокамп позволяет нам вернуться в прошлое состояние ума и извлечь подробности прошлых событий. Но я согласен и с возражением Бартлетта: возвращаясь в прошлое, мы не просто проигрываем все заново в точности так, как оно происходило. Если бы дело обстояло так, то десятиминутный телефонный разговор требовалось бы вспоминать те же десять минут, заново переживая весь опыт, полученный во время того разговора. Но происходит иначе. Как правило, мы уплотняем опыт в более краткое изложение, ухватывающее основную суть. Так что гиппокамп может возвращать нас к некоторым клеточным ансамблям, которые были активны в некоторые мгновения того разговора, но нам все же потребуются схемы в СПРРМ, чтобы разобраться в извлеченной информации. Такая реконструкция подвержена ошибкам, потому что схемы отражают не то, что произошло, а то, что происходит обычно.

Вспоминая, мы, подобно детективам, стремимся разгадать тайну, воссоздавая сюжет по горстке улик. Детектив может вести дело, опираясь на понимание мотивов убийцы, – иногда это помогает, а иногда выливается в предвзятость. Похожим образом, когда мы вспоминаем события, мотив может играть мощную объяснительную роль, помогая нам осмыслить, что произошло. Он наполняет действия значением, позволяя нам собрать информационные нити и соткать их в запоминающийся сюжет. Но допущения о человеческих мотивах могут и разжечь наше воображение, заставить нас заполнить пропуски в событиях так, что наши представления о произошедшем окажутся искажены[122].

Еще один фактор, который может искажать наши воспоминания, – наши собственные цели и мотивы, влияющие на то, как мы воссоздаем события. Меня часто спрашивают: «Как так получается, что два человека могут пережить одно и то же событие, но вспоминать о нем настолько по-разному?» Как говорил Бен Кеноби из «Звездных войн», многие истины, за которые мы цепляемся, во многом зависят от нашей точки зрения. Разные цели, эмоции и убеждения приводят к тому, что люди трактуют события с определенных точек зрения, и эти точки зрения также влияют на то, как событие будет воссоздаваться позже[123]. Например, два человека могут вместе смотреть матч Кубка мира, но помнить его совершенно по-разному. В исследовании 2017 года болельщики двух немецких команд-соперников смотрели один и тот же финал Лиги чемпионов, но их воспоминания были столь предвзяты, что каждая из сторон помнила: их команда больше владела мячом, а противники – меньше[124]. К счастью, несмотря на футбольных болельщиков, мы не обречены жить в изолированных реальностях. Взглянув на событие с точки зрения другого человека, мы можем пробить стены своего восприятия и найти точки соприкосновения. Такая смена угла зрения может также помочь вспомнить недоступную прежде информацию[125].

Искажения памяти могут быть вызваны и внешними факторами, и чтобы повлиять на реконструкцию, хватает легкого толчка. В начале 1970-х Элизабет Лофтус, которая тогда была доцентом в Вашингтонском университете, заинтересовалась тем, как вспоминают события свидетели в суде и могут ли их показания искажаться из-за вопросов адвоката. Чтобы ответить на этот вопрос, она показала группе добровольцев семь коротких видео дорожных аварий и попросила их оценить скорость машин. Без доступа к показаниям спидометра они могли опираться лишь на свою память[126].

Лофтус обнаружила, что повлиять на оценки чрезвычайно легко. Одну группу добровольцев спрашивали, с какой скоростью двигались машины, когда они «коснулись» друг друга. Средняя оценка в этой группе составила примерно 31 милю в час. Другую группу спрашивали, с какой скоростью двигались машины, когда они «врезались» друг в друга. Средняя оценка в этой группе составила примерно 41 милю в час. Всего лишь заменив глагол в вопросе, Лофтус увеличила оценку скорости примерно на 33 %.

Эксперимент Лофтус демонстрирует, как могут искажаться показания очевидцев в суде, но последствия заходят еще дальше. Если даже мельчайшие намеки и сигналы влияют на истории, которые мы конструируем о своем прошлом, то в наших воспоминаниях отражаются и прошлое, и настоящее. Наши мысли и мотивы в момент припоминания могут влиять на то, что мы вспомним о прошлом.

Учитывая данные о том, что мы заново переживаем прошлое, воображая его, и что на этот процесс можно воздействовать, мы сталкиваемся со сложным вопросом: как отличать факты от вымысла? Как мозг ориентируется в безграничных просторах воображения, не теряя надежной связи с реальностью?

Это реальность – или фантазия?

Наш ум постоянно вертит в голове разнообразные «что, если?..» – это вам скажет любой, кто пробовал медитировать дольше нескольких минут. Мы воображаем себе, что может случиться в будущем и на что было бы похоже настоящее, если бы что-то пошло иначе в прошлом[127]. Моя бывшая коллега и наставник Марша Джонсон, директор лаборатории памяти и мышления в Йельском университете, была одной из первых ученых-психологов, увидевших в этом важную проблему. Каждая воображаемая история оставляет нам память о событиях, которых с нами не происходило, а к воспоминаниям не крепятся ярлыки «вымышленное» и «настоящее». Так что вопрос даже не в том, путаем ли мы память и воображение, но в том, какие факторы позволяют нам не совершать таких ошибок постоянно.

За свою научную карьеру Марша углубилась в те процессы, с помощью которых мы различаем информацию, поступающую изнутри (мысли, чувства, воображение) и из внешнего мира. Ее работы показали, что мы можем держать неточность памяти под контролем, осознанно применяя критическое мышление к творческим реконструкциям – этот процесс она назвала мониторингом реальности[128].

Когда дело касается мониторинга реальности, нам на руку играют два фактора. Один связан с различиями свойств вымышленных и реальных событий. Воображаемые события в среднем больше вращаются вокруг мыслей и чувств, в них меньше яркости и деталей, чем в событиях, произошедших на самом деле[129]. Поэтому, вспоминая, мы более склонны верить настоящим событиям, чем вымышленным.

Вот пример того, как мониторинг реальности может сработать в реальной жизни. Если я попрошу вас вспомнить, как вы в последний раз ходили к врачу, на ум может прийти раздражение от кучи анкет, которые приходится заполнять до осмотра, тревога от ожидания врача, который все никак не вернется с результатами анализов, или неохота признаваться, что вы не принимали назначенное лекарство. Но эти мысли и чувства могли возникнуть, даже если бы вы просто представляли, как идете к врачу. С другой стороны, вы можете припомнить до отвращения веселенькую музыку в приемной, запах антисептика в смотровой, где вы переодевались в шершавый бумажный халат, или холод стетоскопа на груди. Чем больше сенсорных подробностей приходит на ум, тем выше вероятность того, что событие, которое вы вспоминаете, произошло на самом деле – потому что в среднем то, что мы себе воображаем, не так подробно, как то, что переживаем.

Еще один фактор, который помогает в мониторинге реальности, связан с тем, как мы оцениваем свои умственные переживания. Воспоминание выдающейся яркости, содержащее воображаемые элементы (особенно элементы, которые вписываются в наши схемы и мотивы), может ввести нас в заблуждение, но если приложить усилия, чтобы оценить точность воспоминаний, то вы не собьетесь с пути. Задайте себе вопрос: «Вспоминаю ли я настоящие виды и звуки события из прошлого – или это мысли и эмоции, которые я мог переживать, предвосхищая событие или размышляя о нем задним числом?» Мы можем противостоять погрешностям памяти, оценивая не только качество деталей, будто переносящих нас в определенное время и место в прошлом, но и вероятность того, что эти детали сконструированы для создания альтернативной реальности. Таково общее правило критического мышления: лучше сохранять здоровый скепсис, пока не получишь дополнительных данных.

Все, что воздействует на префронтальную кору, влияет на способность человека намеренно запоминать – и на мониторинг реальности тоже[130]. Мое диссертационное исследование было вдохновлено идеями Марши Джонсон: я выделил префронтальную кору как ключевую область для намерения отслеживать точность воспоминаний, а несколько лет спустя мы с Маршей вместе провели фМРТ-исследование, в котором показали, что отслеживание деталей памяти задействует самые эволюционно продвинутые области префронтальной коры человека[131]. Наши данные совпали с данными других лабораторий[132]. Позже мой друг и коллега профессор Джон Саймонс из Кембриджского университета показал, что люди, у которых больше серого вещества в этой области, успешнее в мониторинге реальности[133].

На другом конце спектра при обширных повреждениях префронтальной коры возникает феномен конфабуляции: люди могут с уверенностью припоминать то, чего никогда не происходило[134]. Невролог и писательница Джулс Монтегю[135] описывала случай молодой швеи из Дублина по имени Мэгги, которая была убеждена, что за неделю до приема побывала дома у Мадонны и советовала ей, какие наряды надевать в концертном туре. На самом деле Мэгги никогда не встречалась с поп-певицей, но она не врала и не была в психозе: у нее был энцефалит – воспаление мозга, нарушившее ее способность отслеживать источники информации, возникающие у нее в голове.

Все мы грешим мелкими конфабуляциями. Когда мы устали или перегружены, когда внимание дробится между множеством задач – мониторинг реальности летит псу под хвост. По мере старения префронтальная функция ухудшается, и нам становится все труднее отличать воображение от опыта[136]. Это происходит даже с исследователями памяти. Каждое утро меня встречает гора электронных писем. Зачастую там попадается сообщение, которое требует от меня каких-то действий, и я мысленно отмечаю себе вернуться к нему, когда будет время ответить. Но к тому времени, как я прочту все письма, у меня часто возникает конфабуляция – убежденность, что я уже ответил, а неделю спустя меня ждет сюрприз: раздраженное повторное письмо от того же отправителя с припиской «СРОЧНО» в теме.

Мониторинг реальности может непросто даваться и людям с живым воображением. Когда мы что-то представляем себе в мельчайших деталях, то задействуем сенсорные области мозга примерно так же, как они работают, воспринимая происходящее во внешнем мире[137]. Таким образом, отличить ярко воображаемые события от реально пережитых может быть крайне трудно.

Соломон Шерешевский, чья выдающаяся память была неразрывно связана с невероятно богатым воображением, балансировал на этой грани с большим трудом: «Для меня нет большой разницы между тем, что я представляю и что есть в действительности». Александр Лурия, потративший десятки лет на исследования Шерешевского, заключил: «Трудно было сказать, что было реальнее – мир воображения, в котором он жил, или мир реальности, в котором он оставался временным гостем». То самое магическое мышление, которое позволяло Шерешевскому регулировать температуру собственного тела или даже прогонять боль силой воображения, в то же время отчуждало его от мира. Какое-то время он пользовался успехом в качестве странствующего мнемониста, но его умственные способности так и не принесли ему того величия, которое он воображал. Он даже женился, у него родился сын, в поздние годы он работал таксистом в Москве, но его реальность никогда не дотягивала до бескрайних миров, какие он создавал в уме. Сообщают, что он умер в 1958 году от последствий алкоголизма.

Искра творения

Закройте глаза и представьте себя на белом песке, на берегу прекрасной тропической бухты. Может быть, вы вообразите, как потягиваете май-тай, лежа в гамаке в тени пальм, пока лазурные волны плавно накатывают на берег. Если вы устроены как я, эта тропическая фантазия, вероятно, захватила вас настолько, что на мгновение вы потеряли связь со внешним миром. А теперь посмотрим, как вообразит тот же сюжет человек с амнезией: «Ничего не вижу, кроме синего цвета неба и белого песка». Даже многократные дополнительные подсказки не помогают пациентам представить цельный и связный образ[138].

Фредерик Бартлетт не только считал, что вспоминание есть творческая реконструкция: он также утверждал, что воображение порождается памятью. В существенно опередившей свое время статье 1928 года[139] Бартлетт размышлял о том, что творческие работы создаются, в сущности, путем, обратным мониторингу реальности: извлекаются фрагменты воспоминаний, а затем, как у Мэгги с Мадонной или у Шерешевского с мысленными прогулками, эти кусочки собираются в цельный продукт воображения. Статья Бартлетта почти целиком состояла из описательных наблюдений и размышлений, но есть и убедительные данные о том, что воспоминания служат сырьем для творческого вдохновения.

Данные фМРТ-исследований и исследования на людях с амнезией позволяют предполагать, что умственные процессы, при помощи которых мы представляем себя в определенной ситуации – скажем, в гамаке с коктейлем на тропическом пляже, – похожи на те, которые служат опорой для вспоминания о прошлом. Мы извлекаем подробности нескольких прошлых событий (через гиппокамп) и полагаемся на информацию от схем (через СПРРМ), чтобы собрать историю о том, как они все соединяются.

Основная мысль этих исследований – не в том, что из-за ненадежных мозгов у нас образуются искаженные, неточные воспоминания. Напротив – работы нейробиологов Дэниела Шектера и Донны Эддис подсказывают, что гиппокамп и СПРРМ, вероятно, действуют на пересечении воображения и памяти, позволяя нам извлекать отдельные ингредиенты прошлого опыта и пересобирать их в новые произведения[140]. К примеру, фМРТ-исследования показали связь активности гиппокампа и СПРРМ с успешностью в лабораторных задачах, призванных стимулировать творческое мышление[141], тогда как нарушения в этих областях, похоже, наоборот, ухудшают способность к выполнению таких задач[142]. А люди, показывающие высокие результаты в тестах на творческое мышление, также более подвержены образованию так называемых ложных воспоминаний[143] – что соответствует представлениям Бартлетта о воображении и реконструкции. Похоже, реконструкция и творчество неразрывно связаны.

Эти данные позволили мне посмотреть на творчество под другим углом как музыканту и автору песен. Иногда я оказываюсь в творческом тупике и неприкаянно жду, когда в голову придет новая мысль. Но ведь новая картина, музыка или книга не возникает из ничего – она рождается из процесса интеграции элементов разного прошлого опыта. Как выразился Остин Клеон, автор книги «Кради как художник», «идея, что художник должен просто сесть и создать что-то „новое“ – заблуждение, которое парализует. Мы можем только создавать коллажи из воспоминаний и влияний, процеженных сквозь воображение»[144].

Схемы, образующие костяк нашей эпизодической памяти, также служат сырьем для сюжетов. В книге «Тысячеликий герой» профессор литературы Джозеф Кэмпбелл предполагает, что в каждой культуре есть сюжет, следующий универсальному нарративу: обычный человек (почти всегда сирота или изгой) оказывается призван оставить привычные обстоятельства, пройти по незнакомому миру, совершить что-то выдающееся и в итоге всех спасти. Почти все блокбастеры конца XX века, от «Звездных войн» и «Человека-паука» до «Короля-льва» и «Властелина колец», следуют этому нарративному чертежу. В этих фильмах на знакомый каркас накладывается достаточно разнообразное содержание, чтобы в уютной предсказуемости общего сюжета публика чувствовала радость новизны.

Связь воображения и памяти прослеживается и в области генеративного искусственного интеллекта, где создаются все более сложные программы, натренированные на огромном количестве примеров определенного жанра и способные выдавать новые результаты, в которых сохраняется сущность тренировочного материала. Один из моих любимых примеров – проект «Неутомимый двойник» (Relentless Doppelganger): безостановочный поток сгенерированной искусственным интеллектом музыки в жанре death metal, которая может показаться записью одной из сотни скандинавских метал-групп. Другая программа, Stable Diffusion, задействует искусственный интеллект, чтобы создавать новые произведения изобразительного искусства по текстовым запросам пользователей, например, «обезьяна ест банановый сплит». Продукты на основе искусственного интеллекта, например чат-бот ChatGPT, могут писать целые поэмы или рассказы на основе простых текстовых запросов. Результаты бывают впечатляющими, но не так уж это удивительно. Искусство искусственного интеллекта – не в создании чего-то нового, а в том, чтобы брать элементы существующего человеческого искусства и пересобирать их в другую комбинацию (под руководством человека же).

Стоит ли художникам, писателям и музыкантам беспокоиться о восстании машин? Нет. Искусственный интеллект – всего лишь отражение культурной среды, порождающей человеческие произведения искусства. Как я рассказывал во второй главе, нейронные сети, обеспечивающие работу генеративного искусственного интеллекта, строятся по модели сетей неокортекса в человеческом мозге, оптимизированных, чтобы усваивать общую структуру полученного опыта. Поэтому логично, что компьютерная программа, лишенная понимания творческого процесса, может уловить суть человеческого искусства, принадлежащего к определенному жанру.

В отличие от компьютерных программ, отыскивающих общее у множества работ одного жанра, художники-новаторы вдохновляются разноплановыми источниками, зачастую окружают себя людьми из разных сред и изучают произведения разнообразных жанров, эпох и культур[145]. Такие художники обнаруживают связи между движениями и представлениями, которые обычным людям и генеративному искусственному интеллекту показались бы несвязанными. Эта мозаика разнородных ориентиров находит отражение во всех существующих художественных формах. Прежде чем начать писать картины в стиле кубизма, Пабло Пикассо находился под значительным влиянием африканской скульптуры и масок[146]. Японский режиссер Акира Куросава, который в период своего становления изучал западную живопись и кино, работал со светом и тенью, выстраивая кадры в своих фильмах так, что они напоминали мазки художников-экспрессионистов[147]. Члены рэп-группы Wu Tang Clan росли на Стейтен-Айленде в Нью-Йорке, но их революционная музыка и тексты – смесь культурных влияний: от комиксов и научной фантастики, через китайские боевики, вплоть до философии «Нации ислама[148]»[149]. Знакомясь с разными людьми и представлениями, мы можем обнаруживать новые связи и пересобирать свой опыт в новые художественные конструкции, превосходящие сумму своих частей.

Великое искусство становится одновременно уникальным и универсальным потому, что предлагает не идеальную запись, а версию реальности, отмеченную индивидуальными свойствами создателя. То же самое можно сказать и о памяти, во многом по тем же причинам: наши воспоминания отражают и то, что мы пережили, и то, как мы это осмыслили.

Наука о памяти развивается и сегодня. За последний век мы стали намного лучше понимать, как одни нейронные сети, которые эволюционировали, чтобы помнить прошлое, пересекаются с другими, которые позволяют воображать будущее. Теперь мы знаем, что наше понимание действительности и наши величайшие сокровища рождаются на стыке памяти и воображения.

Часть вторая

Невидимые силы

5. Больше, чем чувство

Почему воспоминания не совпадают с чувствами на их счет

Думаю, самое важное – это высшие и низшие точки. Остальное… где-то посередине.

Джим Моррисон

Свои взлеты и падения мы запоминаем непропорционально ярче. И мы не просто помним, что произошло: воспоминания об экстремальных переживаниях часто сопровождаются острыми и яркими чувствами, порой непереносимыми. Физические ощущения и переживания, переполняющие нас при возвращении к эмоционально значимым событиям, придают этим воспоминаниям непосредственность, благодаря которой кажется, что вспоминаемые факты неразрывно связаны с сопровождающими их чувствами. Мне тоже так казалось, пока я не стал работать в клинике с людьми, которые борются в настоящем с эмоциями, принесенными из прошлого.

В 1998 году в рамках аспирантуры по клинической психологии я провел год в роли интерна-психолога в Вестсайдском госпитале администрации ветеранов в Чикаго. Как и первый год медицинской ординатуры, интернатура по клинической психологии – это переход от аудиторных занятий и исследований к полноценной клинической работе. После учебы в Эванстоне, элитном пригороде Чикаго, работа в госпитале будто перенесла меня в другой мир. Там я увидел, как мощно эмоции воздействуют на память.

Моими пациентами были в основном ветераны-мужчины за пятьдесят, пережившие ужасы войны во Вьетнаме и теперь живущие в неблагополучных районах Чикаго, где свирепствовали банды и полиция. На их лицах остались неизгладимые следы потерь и горя, но они далеко не всегда могли объяснить происхождение своих травм. Особенно это было верно для Л. К. – сравнительно молодой женщины – ветерана первой войны в Персидском заливе.

Я познакомился с Л. К., когда работал на приеме в дневном стационаре госпиталя ветеранов – интенсивной амбулаторной программе для ветеранов, переживающих кризис. У нее были стальные голубые глаза, обветренное лицо и квадратная челюсть, выражающая упрямую независимость. Я задавал ей вопросы, чтобы понять эмоциональное состояние, и краткие ответы Л. К. создали у меня впечатление, что ей неприятно признавать любую уязвимость, не говоря уже о том, чтобы обращаться за помощью. Само то, что она вообще разговаривала со мной в больнице, выдавало, насколько она оказалась загнана в угол. Она рассказала, что постоянно чувствовала себя на грани. Она почти не спала, а когда удавалось уснуть, просыпалась от ужасных кошмаров. Она была в отчаянии, и ее уже преследовали мысли о самоубийстве. Я знал, что она не участвовала в активных боевых действиях, а она мало что рассказывала о своем пребывании на войне. Моей задачей было вызвать достаточно доверия, чтобы она могла больше рассказать о своем опыте.

Время и терпение позволили мне завоевать доверие Л. К. В конце концов она рассказала, что в Ираке служила в морге. Ее работой было готовить тела погибших солдат к отправке домой к их семьям в Соединенных Штатах. Во время наших сессий Л. К. ярко описывала запах смерти в воздухе и ужасы взаимодействия с телами, разорванными на куски самодельными взрывными устройствами. После возращения домой по окончании срока службы Л. К. постоянно мучала тревога, преследовали воспоминания о трупах павших солдат. Она никогда не участвовала в боевых действиях, поэтому ни ей, ни госпиталю ветеранов не приходило в голову, что она может страдать от посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Но ее военный опыт явно нанес ей тяжелую травму. Чудовищный накал эмоций, с которым Л. К. приходилось ежедневно иметь дело во время службы, сформировал яркие воспоминания, которые преследовали ее неотступно.

Хотелось бы иметь возможность сказать, что опыт Л. К. был уникальным, но в той или иной форме ПТСР встречалось у большинства моих пациентов из госпиталя ветеранов. Некоторые расстраиваются из-за того, что не могут вспомнить прошлое, – люди с ПТСР страдают от того, что помнят его слишком хорошо. Они снова и снова переживают травму в воспоминаниях и кошмарах. Помимо выживших в боевых действиях, ПТСР часто испытывают те, кто пережил жестокое обращение в детстве, сексуальное насилие, автокатастрофы и стихийные бедствия. ПТСР страдали многие нью-йоркские пожарные, работавшие на месте теракта во Всемирном торговом центре 11 сентября, и сотрудники служб экстренного реагирования в отделениях неотложной помощи по всему миру во время пандемии COVID–19.

ПТСР имеет как индивидуальные, так и социальные последствия, приводящие к высокому уровню алкоголизма и наркомании, безработице и бездомности: люди, страдающие им, изо всех сил пытаются справиться с изнурительной травмой. Случай Л. К. – крайность, но многие из нас носят с собой болезненные воспоминания, которые воздействуют на то, как мы чувствуем, думаем и действуем в настоящем.

Влияние эмоций на память не всегда отрицательно. Эмоциональное возбуждение работает и в другую сторону. Вспомните, как встретили любовь всей своей жизни или как родился ваш ребенок, – и вы ощутите эмоциональный накал, какой сопровождает самые яркие переживания. Но как и почему наши эмоции влияют на то, как мы вспоминаем прошлое, и, что еще важнее, как эмоциональные переживания прошлого влияют на нас здесь и сейчас? Как мы увидим, за запоминание того, что произошло, и за чувства, возникающие при вспоминании, отвечают разные механизмы мозга, и их различие важно для того, как мы рассматриваем прошлое и какие решения будем принимать в будущем.

В запале

Почему неизгладимо запоминаются самые напряженные переживания – мгновения ярости, парализующего страха или шока от того, что мы стали свидетелями чего-то ужасного? Ответ на этот вопрос играет фундаментальную роль в том, почему вообще у нас развилась способность запоминать: наши воспоминания – ключ к выживанию.

Как мы узнали, мозг постоянно расставляет приоритеты – определяет, что важнее, а неважное позволяет забыть. Поэтому вполне логично, что мы склонны запоминать события, связанные с сильными эмоциями, но это еще не все. Эмоции, осознанные чувства, которые мы испытываем на основании бесчисленных комбинаций внутренних и внешних факторов, занимают центральное место в человеческом опыте, но сами по себе они не всегда помогают выживать – легкое чувство вины или смущения не прокормит нас и не даст крышу над головой[150]. Решающее влияние эмоциональных переживаний на память связано с тем, что нейробиолог Джо Леду называет схемами выживания.

Наши эмоции, а также продиктованные ими действия и решения, как правило, основаны на базовых мозговых схемах выживания, которые побуждают нас избегать опасностей, находить питание и размножаться[151]. Когда эти схемы перегружены, мы склонны испытывать сильные эмоции: восторг, похоть, панику, тревогу или отвращение. Вполне логично, что именно такие события мы запоминаем ярче всего. О событиях, которые сильнее всего активируют схемы выживания, стоит помнить: в них, скорее всего, заключается ценная информация, которая пригодится в будущем, чтобы остаться в безопасности, процветать и размножаться. Вероятно, мы как вид не выжили бы, если бы встречи с саблезубыми тиграми не казались нашим пещерным предкам яркими и запоминающимися.

Когда активируется схема выживания[152] – скажем, от ужаса встречи лицом к лицу с хищником или счастья впервые взять на руки своего ребенка, – мозг наводняют нейромодуляторы. Нейромодуляторы – это химические вещества, которые влияют на функционирование нейронов, но они не просто увеличивают или уменьшают нервную активность. Воздействие нейромодуляторов значительно сложнее: они принципиальным образом меняют способ обработки информации. Некоторые нейромодуляторы подобны острому соусу[153]: они меняют вкус, добавляют остроты и заставляют нас сесть и сосредоточиться. Нейромодуляторы также способствуют нейропластичности[154], то есть обеспечивают значительные и устойчивые изменения связей между нейронами в клеточных ансамблях, которые активируются, когда мы осваиваем что-то новое.

Норадреналин (также известный как норэпинефрин) – один из хорошо изученных нейромодуляторов, влияющих на то, как мы учимся и запоминаем. Вы, наверное, слышали о реакции «бей или беги». Когда мы сталкиваемся с опасностью, надпочечники подталкивают нас к действию, выбрасывая адреналин, который повышает частоту сердечных сокращений и дыхания, а также кровяное давление. А по всему мозгу высвобождается норадреналин. Адреналин и норадреналин играют главные химические роли в реакции «бей или беги», они способствуют возникновению мгновенного возбуждения, какое можно испытать, если прыгнуть с тарзанки или наорать на подрезавшего водителя.

Психолог Мара Мэтер показала, что эмоциональное возбуждение усиливает внимание[155], помогая нам лучше воспринимать самое важное, выделяющееся на фоне остального. Таким образом, эмоциональное возбуждение влияет на результаты тех самых «нейронных выборов», в которых определяется, что мы будем воспринимать, – ресурсы перенаправляются к самым сильным кандидатам.

Поскольку эмоциональное возбуждение ограничивает то, на что мы обратим внимание, можно ожидать, что оно изменит не только то, сколько мы запомним, но и, собственно, что мы запомним[156]. Например, если на вас наставят пистолет и станут грабить, ваше внимание будет приковано к оружию – а какие на грабителе ботинки, вы, вероятно, не заметите. Если увеличить контрастность фотографии, что-то выделяется ярче, а что-то отодвигается на задний план – так же и норадреналин усиливает контрастность воспоминаний, подчеркивая важные детали.

Воздействие норадреналина длится и после того, как эмоционально нагруженное событие заканчивается[157]. Норадреналин на протяжении еще нескольких часов запускает каскад реакций в клеточных ансамблях, которые были активны во время события, активируя гены, производящие белки, которые в конечном итоге укрепляют связи между нейронами ансамблей, чтобы воспоминание оставалось устойчивым. Если вы станете свидетелем ужасной автокатастрофы возле районного продуктового магазина, выброс норадреналина укрепит изменения связей между клетками мозга, и воспоминания об этом походе в магазин сохранятся с большей вероятностью, чем если бы вы сходили за покупками без происшествий. Это главная причина, по которой более обыденные события забыть легко, но избавиться от травмирующих воспоминаний так трудно: мозг хорошо приспособлен запечатлевать будоражащие события – предположительно потому, что помнить их ценно для выживания.

Страх и ненависть в амигдале

Эмоциональное возбуждение не просто влияет на запоминаемость события. Припоминая травматический опыт, мы не только вспоминаем, что произошло, – мы переживаем ощущения заново, ярко и непосредственно. Кажется, что воспоминания хранятся не только в сознании, но и в теле. Для людей, переживших боевые действия или сексуальное насилие, физический опыт повторного переживания этих травмирующих событий может серьезно ранить, фактически травмируя их заново каждый раз при вспоминании события.

Этот чувственный опыт запоминания впечатляющих событий связан с важной областью мозга: амигдалой. Это миндалевидное тело («амигдала» на латыни означает «миндаль») расположено внутри височных долей, прямо перед гиппокампом, и оно играет главную роль в реакции мозга на опасность. Амигдала тесно связана с различными нейромодуляторными системами головного мозга, а также с периферическими железами, которые вызывают реакцию «бей или беги». Когда мы вспоминаем события, при которых активировались схемы выживания, будь то кошмарная автомобильная авария или выброс адреналина от скоростного спуска по тросу, амигдала и гиппокамп работают заодно[158]. Пока гиппокамп формирует воспоминания о контексте конкретного мгновения, амигдала соединяет эти воспоминания со схемами выживания, из которых возникают острые переживания. Позже, когда гиппокамп помогает мысленно вернуться к событию, амигдала поднимает и непосредственные ощущения, и мы будто заново переживаем то событие.

Разделение труда между гиппокампом и амигдалой предполагает важное различие между тем, что мы помним, и тем, что мы чувствуем, когда вспоминаем. Например, люди с повреждением амигдалы из-за редкой болезни Урбаха-Вите способны помнить прошлое, но, в отличие от людей со здоровой амигдалой, одинаково реагируют на ужасную фотографию жертвы автокатастрофы на операционном столе и на обыденную фотографию матери с ребенком в машине[159]. В свою очередь, люди с повреждением гиппокампа могут не помнить об ударе электрическим током, но все равно бессознательно чувствуют опасность, если им об этом событии напоминают[160]. В здоровом мозге гиппокамп и амигдала работают вместе, поэтому мы можем и вспоминать, что произошло, и заново переживать чувства от произошедшего.

Разобравшись в том, как работают амигдала и гиппокамп, мы можем лучше понять, как обрабатываются и сохраняются воспоминания о болезненных событиях. Встряска, которую мы ощущаем, вспоминая впечатлившее переживание, может заставить нас думать, что это, в сущности, часть воспоминания о случившемся, но это не так. В моей работе с Л. К. и другими излечение сводилось не к тому, чтобы забыть прошлое, а к тому, чтобы справляться с сильными эмоциями, которые оно вызывает.

Команда дневного стационара провела несколько недель, разбираясь в прошлом Л. К. и выясняя, как ее прошлые травмы влияли на нее в настоящем. Люди, подобно Л. К. пережившие тяжелую травму, склонны отключаться от своих мыслей и чувств в настоящем – это отличительная черта посттравматического стрессового расстройства, известная как диссоциация[161]. В рамках лечения Л. К. работала над «заземлением» в настоящем, чтобы, когда нахлынут воспоминания о войне, она могла бы сфокусироваться на том, что в настоящем она в безопасности. В конце концов Л. К. выписали из дневного стационара, но она еще возвращалась в госпиталь на сеансы групповой терапии. Со временем кошмары снились ей все реже, и она обнаружила, что, даже когда что-то вызывало травмирующие воспоминания, это не обязательно возвращало ее к ужасу, пережитому в момент травмы. В результате она постепенно возвращала себе контроль над своей жизнью. К концу моей стажировки в больнице для ветеранов Л. К. ни в коем случае не «исцелилась», но иногда ей все же удавалось вернуть себе чувство благополучия, которое она знала до того, как пережила травму войны.

Под давлением

Норадреналин – не единственный нейромодулятор, влияющий на эмоции. Отделы центральной и периферической нервной системы, в которых регулируются нейромодуляторы, в высокой степени взаимозависимы, поэтому ни одно конкретное химическое вещество в мозге нельзя напрямую связать с конкретной эмоцией или переживанием. Особенно это касается реакции мозга на стресс, который становится все более обыденным элементом современной жизни[162].

В повседневности основная движущая сила стрессовых реакций – это тревога. Мы тревожимся, когда кажется, что может случиться что-то плохое, но мы не можем предсказать или повлиять на это[163]. Когда мы в стрессе – скажем, от массовых сокращений на работе или от переживаний о близком, который болеет и которому может стать хуже, – выделяется несколько гормонов, влияющих на все: от иммунных реакций до метаболизма глюкозы и нейропластичности. Рецепторы для гормонов стресса есть и в гиппокампе, и в префронтальной коре, и в амигдале[164], и, учитывая роль, которую эти области играют в нашей способности вспоминать информацию и опыт, неудивительно, что стресс влияет на память. Тем не менее устроено это влияние крайне сложно: в зависимости от множества взаимосвязанных факторов стресс иногда усиливает, а иногда – подавляет память[165].

Чтобы изучить, как стресс влияет на память, ученые проводили весьма странные эксперименты[166], например, просили людей опускать руки в банку с ледяной водой, или сообщали им, что придется без подготовки выступить перед публикой, или (мое любимое) давали парашютистам перед самым прыжком из самолета рассматривать изуверские фотографии. Все эти манипуляции резко повышают уровень гормонов стресса. Больше всего в таких работах изучен кортизол, и его стрессовый всплеск может улучшать запоминание того, что произошло непосредственно до или сразу после стрессового события. Как и норадреналин, гормоны стресса, по-видимому, способствуют нейропластичности[167] – запускают каскад изменений, укрепляющих связи внутри клеточных ансамблей, которые хранят память о стрессовом событии.

Может показаться странным, что в человеческом мозге есть механизм, благодаря которому мы лучше запоминаем, что произошло непосредственно перед стрессовым событием, но с эволюционной точки зрения это вполне осмысленно[168]. Если вам чудом удалось спастись от дикого зверя, то важно помнить не только этот опыт, но и обстоятельства, которые к нему привели, чтобы больше в такой ситуации не оказываться.

Многие нейробиологические исследования описывают, как острый стресс улучшает память у лабораторных крыс и мышей[169], но на людей в реальном мире стресс воздействует более сложным образом. Люди очень по-разному реагируют на стресс – на то есть разные причины: от тревоги или депрессии до перенесенных в прошлом травм, гормональной контрацепции и даже бессонницы. Это верно почти для любых веществ в мозге: больше – не всегда значит лучше[170], скорее существуют оптимальные уровни для конкретных ситуаций. Более того, пусть нейромодуляторы и могут улучшать запоминание стрессовых событий, это не означает, что мы запоминаем верно. Стресс нарушает химический баланс в мозге[171]: он подавляет исполнительную функцию, базирующуюся в префронтальной коре, и повышает чувствительность амигдалы. Все это означает, что в состоянии стресса вы будете плохо справляться с ситуациями, требующими исполнительных функций, и вместо того, чтобы намеренно обучаться, внимание (и, следовательно, память) с большей вероятностью будет захвачено первым попавшимся ярким стимулом. То есть, когда вы вспоминаете стрессовое событие, память, скорее всего, подчеркивает ваши чувства и источники стресса, а все остальное словно растворяется в тумане. Кроме того, в стрессе труднее найти нужную информацию. То есть, пытаясь вспомнить пароль от онлайн-банка или отыскать свой мобильный телефон, бывает полезно сделать глубокий вдох и потратить минутку на любое действие, которое помогает успокоиться.

Солдаты, участвующие в боевых действиях, дети, живущие в условиях жестокого обращения, – все, кто проводит длительное время в угрожающей ситуации или в среде, где не хватает контроля и предсказуемости, особенно подвержены нейротоксическим эффектам стресса, среди которых часто встречается снижение объема гиппокампа[172]. Это особенно верно для тех, кто страдает посттравматическим стрессовым расстройством и депрессией. Со временем совокупное воздействие стресса может вызвать изменения в памяти и даже способствовать проявлению симптомов посттравматического стрессового расстройства[173]. В здоровом мозге, если гиппокамп выполняет свою работу, воспоминания о травматических событиях должны быть связаны с определенным контекстом. Дисфункция гиппокампа у лабораторных животных, подвергшихся экспериментальному стрессу, и у людей с посттравматическим стрессовым расстройством может привести к чрезмерному обобщению травматических воспоминаний. В результате даже ситуации или чувства, которые лишь косвенно связаны с травмирующим событием, могут вызывать поток воспоминаний о травме. Ветераны боевых действий, с которыми я работал в госпитале, рассказывали, как безобидные звуки – автомобильный выхлоп или салют – вызывали яркие вспышки воспоминаний, хотя между этими звуками и вьетнамским военным опытом пролегали тысячи миль и десятки лет.

Помимо посттравматического стрессового расстройства сильный стресс в редких случаях может вызвать расстройство, известное как диссоциативная фуга[174]. В голливудских фильмах это расстройство часто изображается как амнезия, но фуга – чрезвычайно редкое состояние, которое сильно отличается от амнезии, наблюдаемой у таких пациентов, как Г. М. Люди, страдающие амнезией или находящиеся на ранних стадиях деменции, становятся забывчивыми, но они обычно знают свои имена и биографии, узнают друзей и близких. Напротив, люди в состоянии фуги – такие как Джейсон Борн из книг и фильмов «Идентификация Борна» – переживают сбивающий с толку опыт, когда оказываются в незнакомом месте, не осознавая, кто они такие. Но, в отличие от того, что показывают в фильмах, в диссоциативной фуге воспоминания могут так полностью и не вернуться никогда.

Считается, что именно эпизод фуги объясняет одиннадцатидневное исчезновение знаменитой писательницы детективов Агаты Кристи[175]. Говорят, в 1926 году Кристи поцеловала спящую дочь, а потом села в машину и уехала в ночь. Позже автомобиль нашли брошенным, что позволяет предположить, что она могла попасть в аварию. Когда она пропала, в прессе гадали, не было ли ее исчезновение рекламным ходом для продвижения последнего романа и не станет ли ее муж главным подозреваемым в деле об убийстве. Последовал крутой поворот сюжета, достойный ее книг: Кристи обнаружили в двухстах милях к северу, в отеле в Йоркшире, где она остановилась под именем и личиной секретарши мужа и ничего не помнила о том, кто она такая.

Фугу часто называют «психогенной амнезией», как бы предполагая, что это состояние не связано с работой мозга, но воздействие стресса на мозг, вероятно, вносит в фугу немалый вклад. Немногочисленные исследования этого расстройства говорят о том, что большинство пациентов, судя по всему, и до возникновения фуги испытывали значительный стресс в жизни, проблемы со здоровьем или неврологические нарушения[176]. В курьезном случае исчезновения Кристи присутствуют подробности, весьма убедительно указывающие на то, что всему виной могла быть именно диссоциативная фуга: несколькими месяцами ранее у Кристи умерла мать, затем она узнала, что муж уходит от нее к секретарше, к тому же, возможно, незадолго до того, как она бросила машину, Кристи получила сотрясение мозга.

К счастью, большинство из нас не сталкивается с переживаниями, которые могут привести к посттравматическому стрессовому расстройству или состояниям фуги. Тем не менее мы можем наблюдать последствия стресса в повседневной жизни – например, когда ссора с любимым человеком мешает сосредоточиться на работе: есть веские основания полагать, что влияние хронического стресса важно контролировать и минимизировать.

Мы – социальные животные, и взаимодействие с другими может легко приводить к физиологическим стрессовым реакциям. Самый надежный (этически приемлемый) способ вызвать у людей стресс – сказать им, что их будут оценивать другие[177]. Точно так же стрессовую реакцию может резко усилить пребывание в нестабильной социальной иерархии с высоким уровнем непредсказуемости и неуправляемости[178]. Продолжительное пребывание в такой среде может иметь серьезные последствия для здоровья мозга как косвенно (через воздействие на сердечно-сосудистую систему и метаболические функции), так и напрямую (через длительное воздействие гормонов стресса)[179]. Все это означает, что застревание в непредсказуемой, социально стрессовой ситуации, такой как эмоционально тяжелые отношения или токсичная рабочая среда, может повредить здоровью и, возможно, памяти.

Секс, наркотики и дофамин

Нейромодуляторы помогают нам помнить и взлеты, и падения. Когда я был на втором курсе Калифорнийского университета в Беркли, друг пригласил меня на свой день рождения в общежитие. Я сидел на его кровати, когда вошла красивая девушка с пронзительными голубыми глазами и села рядом; вскоре мы уже были поглощены беседой. Ее звали Николь, и я до сих пор, спустя больше четверти века, живо помню эмоциональный отклик, который испытал при встрече с будущей женой.

Дофамин – нейромодулятор, уровень которого, вероятно, в тот вечер взлетел в моем мозге до небес, – играет главную роль в формировании устойчивых воспоминаний о положительном опыте. Всякий раз, когда мы ощущаем сильное удовлетворение, особенно впервые, – достаем из духовки шоколадное печенье, отпиваем пива на свадьбе старшего брата, целуемся с красивой девушкой в комнате общежития, – происходит всплеск активности в дофаминовых нейронах. В результате в течение многих лет в научном сообществе считалось, что дофамин отвечает за удовольствие от вознаграждения, и в прессе его часто называют «гормоном удовольствия». Но данные говорят о другом.

Дофамин мотивирует нас искать вознаграждение[180]. На протяжении многих лет Кент Берридж, профессор психологии и нейробиологии Мичиганского университета, проводил бесчисленные эксперименты, в которых показывал, что нарушение выработки дофамина снижает способность животных работать за вознаграждение, но не влияет на способность наслаждаться полученной наградой. А вот в одном исследовании Берридж сделал неожиданный ход: посадил крысу в клетку с металлическим стержнем, прикосновение к которому давало небольшой удар током – недостаточный, чтобы травмировать животное, но достаточный, чтобы запустить реакцию «бей или беги». Затем он лазерным лучом стимулировал часть амигдалы, активирующую в мозге дофаминовые контуры. В нормальных обстоятельствах после пары прикосновений крыса усваивает, что нужно держаться подальше от палки, которая бьет током, но те крысы, у которых активировались дофаминовые контуры, снова и снова подходили к палке и касались ее, хоть их и било током. Берридж продемонстрировал, что для мозга «хочу» – не то же самое, что «нравится»[181].

Как и другие нейромодуляторы, дофамин способствует нейропластичности и, как правило, высвобождается в областях мозга, играющих важную роль в том, как мы обучаемся получать вознаграждение. В амигдале – той же структуре мозга, что обеспечивает обучение под действием страха, – дофамин помогает распознать сигналы о предстоящем вознаграждении[182]. В гиппокампе дофамин помогает разобраться, в каком контексте можно ожидать вознаграждения. И, наконец, в области мозга, называемой прилежащим ядром (некогда оно считалось «центром удовольствия»), дофамин помогает узнать, что нужно сделать, чтобы получить вознаграждение[183]. Поскольку дофамин помогает связывать в памяти сигналы, контексты и действия, ведущие к вознаграждению, он устанавливает и ожидания, которые определяют, что мы испытаем, получив награду[184].

Можно подумать, что каждый раз, получая большую награду, мозг будет стремительно обучаться, но на самом деле мы запрограммированы учиться только тогда, когда результат расходится с ожиданиями[185]. В ожидании вознаграждения дофаминовая активность возрастает, и это ожидание определяет, как мозг отреагирует на награду. Если мы получим именно то, чего ждали, – например, свою обычную зарплату, – уровень дофамина может и не измениться. Если награда будет меньше ожидаемого – например, если зарплату урезали, – вероятно, мы увидим падение уровня дофамина, а если получим больше – например, неожиданный бонус, – то уровень дофамина может возрасти.

Исследования на животных, как у Берриджа с крысами, показывают, что внезапное падение уровня дофамина снижает мотивацию, а его рост может придать энергии (хоть это и не обязательно будет приятно). Это означает, что чашка кофе или свежеиспеченное печенье могут вас как порадовать, так и оставить безразличными или даже вызвать горькое разочарование – главным образом это зависит от ваших ожиданий на основе прошлого опыта. Скачки дофамина могут держать нас в гедонистическом беличьем колесе: иногда мы безрадостно и усердно трудимся лишь для того, чтобы избежать чувства лишения.

Поддаться порыву

Исследования того, как схемы выживания воздействуют на память, демонстрируют, кроме всего прочего, что эти схемы не только объясняют наше восприятие прошлого, но и могут влиять на наши будущие решения, когда мы этого меньше всего ожидаем. Легко считать, что в каждый конкретный момент мы делаем свободный выбор, зная, чего хотим, – но на самом деле наши решения, по крайней мере отчасти, зависят от того, чего хотят схемы выживания с учетом прошлого опыта. Например, исследования дофамина и обучения с вознаграждением помогают объяснить, почему мы часто чувствуем сильную мотивацию искать награды, даже если знаем, что она не обязательно будет приятной. Когда вы нарушаете диету или поддаетесь тяге к сигарете, несмотря на новогоднее обещание бросить, вами движет дофамин. У всех бывают минуты, когда случается принимать импульсивные или даже рискованные решения, но некоторые люди больше подвержены этому влиянию. По странному стечению обстоятельств я изучал, что происходит, когда мы принимаем рискованные решения, и почему одни так поступают с большей вероятностью, чем другие.

Осенью 2000 года я получил должность в Калифорнийском университете в Дэвисе, и пришлось спешно выбивать гранты, чтобы покрыть расходы на содержание лаборатории. Почти все биомедицинские исследования в США финансируются за счет грантов Национальных институтов здравоохранения, но конкуренция высока: каждый год грант получает, возможно, один из десяти претендентов. Поэтому неудивительно, что мои первые попытки провалились. Я в отчаянии рылся в интернете в поисках альтернативных источников финансирования и обнаружил малозаметное, но прибыльное предложение от некоммерческой организации под названием «Институт исследований патологических азартных игр и связанных с ними расстройств».

Момент был удачным. Моего первого аспиранта Майка Коэна интересовало то, как мы учимся на вознаграждениях. Мы поняли, что азартные игры – хорошая модель для изучения, потому что, даже когда шансы складываются против игрока, многие считают, что острые ощущения оправдывают риск. После пары побед некоторые так втягиваются в процесс, что теряют крупные суммы. Изучая активность мозга во время выполнения простых игровых заданий, мы поняли, что можем разобраться, как устройство обучения за вознаграждение в мозге влияет на будущие решения человека. Мы изложили это в заявке под кодовым названием GAMBLOR и с первой же попытки получили грант. В течение двух лет GAMBLOR финансировал всю мою деятельность – не только изначально предложенные исследования азартных игр, но и некоторые исследования эпизодической памяти.

Лабораторных крыс обычно награждают едой или водой, но люди могут получать чувство вознаграждения от абстрактных событий, которые не имеют особой ценности для выживания. Если записать мозговую активность людей, когда те принимают простейшие решения («Нажмите левую или правую кнопку»), за которыми следует минимальная положительная обратная связь («Правильно, вы выиграли!»), можно увидеть повышенную активность в прилежащем ядре, амигдале и других областях мозга, где выделяется дофамин. В исследованиях азартных игр мы обнаружили, что эти нейронные реакции связаны не с наградой как таковой – они скорее признак обучения на вознаграждении, которое будет определять будущие решения[186].

Как и в предшествующих исследованиях на крысах и обезьянах, мозговые контуры обучения на вознаграждении не обязательно активировались от вознаграждающей обратной связи: скорее они реагировали на то, насколько награда расходилась с ожиданиями. Когда люди побеждали неожиданно, мы наблюдали мощный нейронный ответ, но реакция на ожидаемый выигрыш была значительно меньше. Если результат ставки вызывал сильную нейронную реакцию, в следующий раз человек с большей вероятностью делал ту же ставку[187].

Одним из неожиданных открытий в наших исследованиях было то, что люди реагируют на вознаграждение очень по-разному – это снова и снова наблюдали как мы сами, так и другие ученые[188]. Например, в одном исследовании люди многократно выбирали между рискованными или безопасными ставками в течение часового МРТ-сканирования. Те, кто осторожничал, с большей вероятностью выигрывали немного (80-процентный шанс выиграть 1,25 доллара), в то время как те, кто делал рискованный выбор, с меньшей вероятностью выигрывали больше (40-процентный шанс выиграть 2,5 доллара). Одни систематически делали рискованные ставки, другие были склонны действовать осторожно. У тех, кто предпочитал рисковать, при выигрыше наблюдалось больше активности в мозговых контурах обучения за вознаграждение. И в отличие от «осмотрительных» испытуемых, у «рисковых» всплеск активности в контурах вознаграждения случался, даже когда они проигрывали по высоким ставкам, и они с большей вероятностью снова делали высокую ставку на следующем ходу. Данные Майка показали, что по крайней мере некоторых людей контуры обучения за вознаграждение склоняют к рискованным решениям даже после неудачных исходов.

В конце концов грант на азартные игры мы истратили, Майк закончил учебу, а я получил финансирование Национального института здравоохранения на изучение эпизодической памяти. Прошли годы, прежде чем я вернулся к изучению вознаграждения и обучения, но то исследование изменило мой взгляд на решения, которые мы принимаем в повседневной жизни. Дофамин дает энергию для поиска награды, но также способен вынудить принять поспешное решение. Даже пребывания в контекстах, связанных с погоней за наградой, может хватить, чтобы заставить нас действовать импульсивно, будь то нарушить диету, напиться, встретившись со старым приятелем, в пылу страсти заняться незащищенным сексом или, разозлившись, неосторожно повести себя за рулем автомобиля. Позже, в моменты покоя, может быть непросто вспомнить ситуации, в которых верх одержали схемы выживания. Неспособность вспомнить, что мы чувствовали, когда нас одолевало сильное желание, страх или гнев, может привести к повторению тех же ошибок. Но если мы сможем сознательно запомнить чувства, которые вынудили принять неудачное решение, в будущем мы сможем избежать вызывающих это чувство ситуаций[189].

Этот совет может быть особенно важен для тех, кто склонен к зависимостям. Как я отмечал выше, некоторые люди с большей вероятностью «учатся» на таких вознаграждениях и упорно стремятся к ним даже после плохого исхода. Некоторые люди больше подвержены риску тревожных расстройств (например, ПТСР), которые перехватывают управление схемами выживания для борьбы с угрозами: таким же образом другие, похоже, подвержены воздействию наркотиков, которые перехватывают схемы выживания для обучения за награду[190]. Кокаин, метамфетамин, героин и опиоидные обезболивающие, а также алкоголь активируют дофаминовую систему и иногда запускают в мозгу схемы обучения за награду гораздо мощнее, чем это возможно в любых естественных условиях. Для некоторых людей эти эффекты временны, но для других обучение, происходящее во время употребления наркотиков, может привести к формированию сильной зависимости[191].

В своей клинической практике я обнаружил, что люди с расстройствами, вызванными употреблением психоактивных веществ, могут довольно подолгу воздерживаться, но выздоровление часто прерывается факторами среды, которые возвращают их к зависимости. Один из моих пациентов, обаятельный и разговорчивый Рич, дважды побывавший во Вьетнаме, боролся с пристрастием к алкоголю и кокаину. Несмотря на различия в нашем происхождении и двадцатилетнюю разницу в возрасте, нас сразу же сблизила общая любовь к соул- и фанк-музыке 60-х и 70-х годов. Как и Л. К., Рича преследовали воспоминания о войне, но чем больше мы говорили, тем яснее становилось, что реальная угроза его трезвости заключалась не в воспоминаниях о прошлом, а в том, как система вознаграждения его мозга активировалась сигналами из настоящего: все его друзья по-прежнему употребляли наркотики, он жил с братом-наркоторговцем. Ричу удалось воздерживаться около девяти месяцев, но он не мог изменить свое окружение; встречи с теми же людьми и пребывание в тех же районах, что ассоциировались с употреблением наркотиков, вызывали сильную тягу, и в конечном итоге у него случался рецидив. Многие выздоравливающие наркоманы могут держаться еще долгое время после окончания лечения, но для тех, кому, как Ричу, трудно вырваться из цикла зависимости, это не просто вопрос силы воли – это вопрос памяти, вызванной контекстом[192], и пребывание в неправильном контексте может вызвать новый рецидив.

Как управлять силой памяти

Почти любое живое существо на Земле, даже одноклеточные организмы, может научиться избегать опасностей и получать награды[193]. Но не у всех животных есть эпизодическая память. Люди располагают и тем, и другим, и эта комбинация помогает нам выживать и ориентироваться в сложном мире. Способность возвращаться в прошлое в сочетании с мозговыми механизмами, позволяющими учиться на угрозах и наградах, помогает сохранять самую важную для выживания информацию.

Открытие в мозге отдельных взаимодействующих друг с другом схем для эпизодической памяти и выживания говорит многое о том, как мы помним прошлое и как пользуемся им для принятия решений в настоящем. Мы живем памятью, а потому тяготеем ко взлетам и падениям прошлого. Телесная реакция на воспоминания о прошлых травмах может иметь далеко идущие последствия в настоящем, захлестнуть нас ужасом, стыдом или гневом, а эти эмоции могут привести к принятию опрометчивых решений, о которых мы потом пожалеем. Когда управление перехватывают схемы выживания, возникают переживания настолько непосредственные, что эмоциональная мощь воспоминаний оказывается неприступной для разума или логики. К счастью, мы можем научиться управлять реакциями этих схем.

C людьми, подобными Л. К., в клинической практике я руководствовался принципами когнитивно-поведенческой терапии (КПТ). Первый этап КПТ, на котором мы вспоминаем эмоционально заряженные переживания, подвергает сомнению трактовки, уводящие в воронку негативных мыслей. Как я опишу позже, адаптивная природа памяти может помогать переосмыслять прошлое, чтобы постепенно менять реакцию на эмоциональные воспоминания, сохраняя при этом представление о произошедшем. Вторая, не менее важная составляющая КПТ, намеренно вызывает у пациентов физиологические реакции, которые обычно запускаются схемами выживания: с опытом эти реакции могут постепенно сглаживаться. КПТ эффективна, потому что ее основные принципы подкреплены наукой о памяти.

Кто угодно может опереться на эти принципы, чтобы управлять воздействием воспоминаний. Мы не обязаны быть пленниками своего прошлого. Первый шаг – осознанность. В осознанном режиме можно работать с эмоциями и трактовками, которые сопровождают самые яркие воспоминания, чтобы не позволять прошлым травмам определять, кто мы есть в настоящем.

6. Кругом знакомые все лица

Как мы учимся, даже когда не запоминаем

Прямо сейчас у меня одновременно амнезия и дежавю. Кажется, я уже это забывал.

Стивен Райт

Предположение Энделя Тульвинга о том, что припоминать прошлое – значит мысленно путешествовать во времени, – одна из самых значимых и спорных идей, возникших в науке о человеческой памяти. Оспаривают ее до сих пор, но представление о том, что эпизодическая память позволяет заново переживать осознанный опыт из прошлого, успела обрести немало сторонников. Но прошлое влияет на нас и по-другому – незримо, на фоне нашей повседневной жизни. Иногда это может проявляться в виде узнавания: мы чувствуем, что воспоминание существует, даже когда оно нам недоступно. В иных случаях влияние может скрываться глубже осознаваемого уровня, незаметно направляя наше поведение в настоящем и задавая вектор будущих действий. Как мы увидим, это выводит на глубокие философские вопросы о человеческом сознании и свободе воли.

Несколько лет назад, до эпохи стриминговых платформ, из-за которых субботние блуждания вдоль стеллажей DVD-проката остались в прошлом, я рылся в отделе комедий в местном видеомагазине. Молодой человек за кассой показался мне знакомым. Дэвис, Калифорния, где я живу и работаю, – небольшой студенческий городок, поэтому вполне могло статься, что мы где-то виделись и раньше, но я понятия не имел, где и когда. Он, очевидно, переживал то же самое: пока я перебирал диски на полке, мы не раз обменялись неловкими взглядами. И вдруг он переменился в лице, будто его осенило, и проговорил: «Вы же вели у нас курс по человеческой памяти!» Тогда меня тоже осенило, и я понял, что много раз видел его на занятиях, хотя вспомнить ничего о нем не смог.

Похожий опыт есть у большинства из нас: увидев чье-то лицо, мы испытывали непреодолимое чувство узнавания и пытались зацепиться за воспоминание, породившее это чувство. Но почему это происходит? Как нам может казаться, что мы с кем-то знакомы, если мы ничего не можем вспомнить об этом человеке? Такое ощущение вызывают не только лица. Многим из нас случалось чувствовать, что мы уже бывали в определенном месте, даже если доподлинно известно, что мы там впервые. Иногда случается даже почувствовать, что событие, разворачивающееся в настоящем, мы уже переживали раньше.

Эти смутные воспоминания возникают естественным образом из-за нейропластичности в неокортексе – способности наших нейронов перестраиваться в ответ на новое. В данном случае это происходит благодаря процессу, помогающему видеть и действовать быстрее, с меньшими усилиями. Но это чувство узнавания – лишь верхушка айсберга: за ним таится огромная мощь, воздействующая на наше поведение как благотворным, так и вредоносным образом.

И снова дежавю

Термин «дежавю» был придуман французским философом в конце девятнадцатого века; он переводится как «уже виденное», но обычно его используют для описания своеобразного чувства узнавания, которое может возникать, когда мы переживаем нечто новое: например, вы приезжаете в место, где никогда не были, и ощущаете стойкую уверенность, что все это уже происходило раньше – и окружающие обстоятельства, и ваши чувства и мысли[194]. Дежавю часто проявляется как некое чувство прошлого, но иногда оно также воспринимается как предчувствие – словно некое шестое чувство предупреждает о том, что произойдет дальше.

Опыт дежавю есть почти у всех людей[195]; философы, ученые, интеллектуалы и художники столетиями стремились объяснить его. Платон и Пифагор считали, что это остаточные воспоминания из прошлой жизни. Основатель психоанализа Зигмунд Фрейд утверждал, что так проявляются наши бессознательные желания. Его ученик Карл Юнг предположил, что это продукт коллективного бессознательного. В научной фантастике дежавю связывали со сверхъестественными явлениями, от путешествий во времени до множественных измерений и альтернативных временных линий. В научно-фантастическом фильме 1999 года «Матрица» оно преподносилось как сбой, который происходит, когда изменяется код симулированной реальности. Как бы убедительно ни звучали эти теории, наука говорит о другом.

В 1950-х годах Уайлдер Пенфилд, нейрохирург-новатор и один из научных руководителей Бренды Милнер в аспирантуре университета Макгилла, обнаружил, что дежавю можно вызвать искусственно. Пенфилд пытался найти решение фундаментальной проблемы хирургии мозга для лечения эпилептических припадков: как удалить «плохую» ткань, не повредив «хорошей». Если удалить слишком мало, операция не излечит от приступов и придется делать еще одну. Если удалить слишком много, у пациента могут возникнуть серьезные нарушения речи, движения, зрения или памяти (как это случилось с Г. M.).

Чтобы решить эту задачу, Пенфилд использовал метод электрической стимуляции мозга, разработанный за время его учебы в Германии: этот метод применяется и сегодня[196]. Пациентам давали местную анестезию, проводили краниотомию (т. е. вскрывали череп), а затем стимулировали различные части мозга небольшим электродом; за поведением пациентов в это время внимательно наблюдали и просили их сообщать, что они чувствуют. Если стимуляция вызывала припадок, Пенфилд понимал, что эту область нужно удалить. Но иногда, при стимуляции некоторых зон, пациенты говорили о странных ощущениях: например, у них немели пальцы, они видели вспышки света или чувствовали сильный запах. Когда Пенфилд стимулировал области в височных долях, некоторые пациенты сообщали о переживаниях дежавю[197]. Один пациент говорил: «Я как будто уже проходил через это раньше». Другой описывал «знакомое чувство, очень сильное», а третий попросту сказал, что «все кажется знакомым». Данные Пенфилда показали, что мозг может генерировать чрезвычайно сильное чувство узнавания, даже если человек не вспоминает ничего конкретного.

Примерно через пятьдесят лет после того, как Пенфилд показал, что стимуляция височной доли может вызывать дежавю у пациентов с эпилепсией, Ребекка Бервелл – нейробиолог из Университета Брауна – обнаружила, что этот эффект можно воспроизвести у грызунов, стимулируя определенную область височной доли – периринальную (околоносовую) кору[198]. Крысы, как и человеческие младенцы, склонны больше интересоваться исследованием нового, чем уже знакомыми предметами. Бервелл использовала удивительную технику из области оптогенетики, в которой нейроны в определенной области мозга активируют крошечным оптоволоконным лазером, и обнаружила, что чувством узнавания у крыс можно управлять. Если стимулировать периринальную кору на высокой частоте, крысы относились к старой и скучной картинке как к новой и интересной, а если стимулировать ту же зону на низкой частоте, крысы относились к картинке, которую никогда раньше не видели, как к старой и скучной.

Тот факт, что электрические сигналы в периринальной коре могут искусственно вызывать сильное чувство узнавания или новизны, наводит на мысль, что эта область мозга может отвечать за чувство узнавания, которое мы естественным образом испытываем, когда посещаем место или видим человека, которого видели раньше.

Спор на пиво

В кино научные прорывы обычно показывают в виде мгновенного озарения у какого-нибудь блестящего ученого. Мы склонны мифологизировать идею мгновенного открытия – взять Архимеда, который открыл способ измерять объем, забравшись в ванну, или сэра Исаака Ньютона, что вывел закон всемирного тяготения, увидев, как с дерева в саду его матери упало яблоко. На самом деле наука работает не так.

Научным прогрессом мы почти всегда обязаны коллективной работе разномастного сообщества: один ученый слушает на конференции доклад другого, на которого повлияла статья третьего, вдохновленная разговором с четвертым коллегой во время поездки на такси в аэропорт… Исследования узнавания и памяти продвигались именно таким путем, причем успехи достигались не благодаря единичным крупным открытиям, а скорее в результате сопоставления данных многих ученых, использующих совершенно разные подходы к исследованию разных биологических видов.

В течение многих лет преобладало представление о том, что воспоминания располагаются на континууме от «сильных» к «слабым». Сторонники этой теории сказали бы, что чувство узнавания отражает разбавленную версию воспоминаний из гиппокампа, которая в более сильной своей форме дает ощущение мысленного путешествия во времени[199]. Они объяснили бы мою встречу в видеопрокате тем, что у меня попросту имелось «слабое» осознанное воспоминание о бывшем студенте. Но это объяснение не соответствовало моему опыту. Я был уверен, что знаю этого человека, но не мог ничего о нем припомнить. Как у пациентов Пенфилда, у меня было чувство «сильного» воспоминания, хоть само воспоминание мне и не давалось.

К концу девяностых такие нейробиологи, как покойный Морт Мишкин[200], Джон Эгглтон и Малкольм Браун, предположили, что память можно разделить на различные компоненты, каждый из которых может быть сильным или слабым. Этот довод основывался на том, что животные с повреждением гиппокампа, а также пациенты с амнезией развития (такие, как в исследованиях Фаране Варга-Хадем), по-видимому, хорошо справлялись с тестами на «память узнавания», в рамках которых требовалось различать ранее виденные и новые предметы. Эта работа привлекла внимание Энди Йонелинаса, моего друга и давнего коллеги из Калифорнийского университета в Дэвисе.

Энди родом из Канады, но длинные светлые волосы, мягкие манеры и гардероб из выцветших футболок, шорт и сандалий склоняют скорее к мысли о том, что он вырос, занимаясь серфингом на побережье Малибу. В студенчестве Энди работал с Энделем Тульвингом и пришел к выводу, что эпизодическая память дает нам доступ к конкретным воспоминаниям из определенного места и времени и от этого возникает уверенность, что мы заново переживаем подлинный миг из прошлого. Чувство узнавания же бывает сильным, как, например, уверенность, что вы что-то или кого-то видели раньше, или слабым, как, например, догадка или предположение; в любом случае это не дает нам ничего конкретного, за что можно было бы ухватиться[201].

В 1999 году, примерно в то время, когда Энди представлял свои идеи о разделении эпизодической памяти и узнавания, Марк Д'Эспозито – мой научный руководитель в постдокторантуре – получил должность, на которой ему предстояло открыть центр визуализации мозга в Калифорнийском университете в Беркли. Проведя около девяти месяцев на кафедре неврологии Пенсильванского университета, я переехал вместе с лабораторией обратно на Западное побережье. Прежде чем обосноваться в Беркли, я задержался в Сан-Франциско, чтобы побывать на конференции по нейробиологии. Там, на сессии стендовых докладов, мы и познакомились с Энди. Представьте себе огромный зал в конференц-центре, заполненный бумажными плакатами на переносных досках, как на школьной научной ярмарке, – перед каждым стоит ученый, взволнованно объясняющий свое последнее открытие и отвечающий на вопросы скептически настроенных коллег. Энди описывал свои исследования, и я, вероятно, слишком прямо высказал свои сомнения в том, что чувство узнавания может быть чем-то большим, нежели просто слабое эпизодическое воспоминание.

Я ожидал ответного удара, но, вместо того чтобы занять оборонительную позицию, Энди полностью обезоружил меня, ответив: «И правильно сомневаетесь!» Полдня мы провели в жарких обсуждениях и решили вместе поставить эксперимент, чтобы проверить мысль о том, что можно определить область мозга, ответственную за чувство узнавания[202]. Мы решили поспорить на пиво: если верным окажется его прогноз – я его угощаю, и наоборот. (К настоящему моменту я проиграл Энди столько споров на пиво, что проставляться пришлось бы годами.) В нашей лаборатории в Беркли еще не было работающего МРТ-сканера, но Марк выпросил нам место в клиническом отделении МРТ в медицинском центре Мартинеса, примерно на полпути между Беркли и Дэвисом. Сканер в Мартинесе был настроен для обычных медицинских процедур, по техническим характеристикам он был не самым продвинутым, поэтому мне приходилось пользоваться всеми возможными подручными средствами и подстраивать эксперименты, чтобы, так сказать, превратить этот «Форд-Пинто» в «Феррари».

Нам с Энди разрешили бесплатно сканировать поздно вечером, после закрытия клиники. И вот мы ночами таскали в Мартинес друзей, студентов и коллег и сканировали их мозг, задавая им вопросы о рядах слов, например «лимон», «отвертка», «броненосец» («Живое оно или неживое?» «Оно поместится в коробку из-под обуви?»). Это делалось, чтобы дать людям особый контекст для изучения каждого слова. То есть, например, если испытуемый живо представлял себе запихивание броненосца в коробку из-под обуви – возникало отчетливое эпизодическое воспоминание.

Вытащив испытуемых из сканера, мы давали им время сходить в туалет, а затем подстерегали их с неожиданной проверкой памяти: какие слова они видели, каков был контекст, о чем они думали, пока учили каждое слово. Конечно, активность в гиппокампе резко возрастала, когда при виде слова образовывалось воспоминание, которое позже помогало припомнить что-то о контексте. Но всплеска активности не наблюдалось, когда люди не могли вспомнить контекстную информацию, даже если они были уверены, что раньше изучали эти слова. Мы не обнаружили никаких доказательств того, что активности в гиппокампе достаточно, чтобы породить чувство узнавания – догадку или уверенность, что видишь нечто не впервые. С воспоминаниями, дающими чувство узнавания, оказалась связана активность в периринальной коре – области височных долей, связанной с переживаниями дежавю у пациентов Пенфилда и крыс Ребекки Бервелл. Чем более активна была периринальная кора, когда доброволец читал слово в сканере, тем более знакомым казалось это слово потом, в неожиданном тесте. И, в отличие от гиппокампа, активность в периринальной коре не была связана со способностью припоминать контекст изученных слов. Мы нашли доказательства тому, что воспоминания отличаются не просто по силе/слабости, скорее в мозге существует два разных вида памяти: эпизодическая, которая поддерживается гиппокампом, и узнавание, которое поддерживается периринальной корой.

Я никогда не был так рад проиграть спор.

Наше «исследование на пиво» было принято к публикации в конце 2003 года, результаты привлекли много внимания, но убедили далеко не всех. У меня и у самого оставались сомнения – возможно, мы упустили что-то, что могла бы обнаружить другая лаборатория. Чтобы убедить самих себя и остальное научное сообщество, требовалось больше доказательств, чем мы собрали в том исследовании.

В этот момент в дело вступил Говард Айхенбаум, директор Центра памяти и мозга Бостонского университета. Говард исследовал обучение и память у крыс и считал, что ключ к пониманию нейробиологии человеческой памяти можно найти, изучая функции гиппокампа крысы. В отличие от большинства других нейробиологов, он рассматривал своих крыс как разумных существ с почти человеческой способностью к осознанному мышлению. Эндель Тульвинг однажды описал эпизодическую память как уникальную способность человека, поэтому Говард, любитель ломать стереотипы, посвятил заметную часть своей работы тому, чтобы показать: крысы помнят во многом так же, как люди. Его статьи даже славились дерзкими, нарисованными от руки карикатурами задумчивых крыс с облачками, изображающими, что творится у них в голове. Через несколько лет после публикации «исследования на пиво» в 2003-м Говард связался с Энди и предложил нам объединиться и сравнить исследования из лабораторий по всему миру – собрать воедино данные о памяти у людей, обезьян и крыс, чтобы увидеть, действительно ли узнавание отличается от эпизодической памяти. Несколько месяцев спустя Говард оказался на конференции в Лос-Анджелесе, и мы решили встретиться и приступить к делу. Мы с Энди быстро прилетели из Сакраменто в Лос-Анджелес, запрыгнули в такси и отправились в отель Говарда. Говард опаздывал; мы ждали, болтая в конференц-зале, попивая жидкий отельный кофе и поедая резиновые сэндвичи, которые заказал нам Говард. Когда тот приехал, мы бросили сэндвичи и принялись за работу. Вскоре мы вошли в ритм и уже втроем перебрасывались идеями в режиме «вопрос – ответ».

Через несколько часов у нас сложился четкий план проекта, и мы вернулись по домам – копаться в горах научных статей о влиянии повреждения мозга на память у крыс, обезьян и людей, а также в кучке фМРТ-исследований на людях, опубликованных примерно в то же время, что и наше «исследование на пиво». Ни одно из этих исследований само по себе не было неопровержимым доказательством, но, когда мы собрали их вместе, обнаружилось, что почти все они вели к одному и тому же выводу: узнавание – не слабая форма эпизодической памяти, а нечто совершенно иное – вид памяти, который зависит от целостности периринальной коры[203].

Спустя пятьдесят лет после первой статьи Милнер мы смогли собрать воедино исследования из разных областей нейронауки, чтобы разрешить загадку столь тяжелого нарушения памяти у Г. M. После операции, призванной излечить эпилепсию, он утратил и гиппокамп, и периринальную кору, поэтому не мог полагаться ни на эпизодическую память, ни на узнавание, которые могли бы протянуть ему спасительную ниточку к прошлому опыту.

Держаться в тени

Мы не вполне понимаем, какой вклад периринальная кора вносит в чувство узнавания, но неплохо разбираемся в механизмах научения, которые при этом задействуются. Клеточные ансамбли во всем мозге постоянно перестраиваются и оптимизируются, чтобы исходы нейронных выборов, задающие наше восприятие, мысли и действия, определялись быстро и решительно. Когда такие перестройки происходят в сенсорных областях, они помогают более эффективно считывать, видеть и воспринимать мир. Такие небольшие изменения происходят и в областях мозга, связанных с более высокоуровневыми функциями, в частности, в периринальной коре: там интегрируется информация от различных чувств, и на этой основе выстраиваются семантические воспоминания[204].

Вся эта нейропластичность, похоже, проходит мимо нашего сознания, но результат ее ощутим. Чем больше мы с чем-то знакомимся, тем тоньше настраиваются клеточные ансамбли, чтобы узнавать это и в дальнейшем. Поэтому, если обратить внимание на то, сколько умственных усилий требуется, чтобы прочесть слово или узнать лицо, можно получить представление о том, сколько у нас имеется связанного с ним опыта.

Например, если я спрошу, пробовали ли вы когда-нибудь рамбутан, вам не придется рыться в куче эпизодических воспоминаний за всю жизнь, чтобы ответить на вопрос – разве что вы выросли в Юго-Восточной Азии. Велика вероятность, что труд, которого вашему мозгу стоило даже просто прочесть слово «рамбутан», сам по себе указывает на то, что это незнакомый вам фрукт. Из этого можно сделать вывод о том, что у вас, вероятно, мало или вообще не было опыта с этими красными волосатыми фруктами, потому что вы даже со словом этим едва сталкивались. Можно также заметить, что для понимания слова «хурма» требуется немного больше времени, чем для понимания слова «яблоко», и из этого можно сделать вывод, что вы видели или ели больше яблок, чем хурмы. На фМРТ виден всплеск активности в периринальной коре, когда человек впервые думает о понятии, например, «рамбутан»[205]. Эта область мозга будто пытается сопоставить слово с еще не сформированным образцом. После первой встречи нейронные ансамбли в этой области реорганизуются. В следующий раз, когда вы подумаете о рамбутанах, активность будет ниже, так как выборы завершатся быстрее. Перестройка, происходящая после многократного просмотра слова, повышает эффективность работы мозга, снижая активность мозга в периринальной коре и облегчая доступ к понятию «рамбутан».

Иногда узнавание может вызывать странное чувство, что воспоминание явно где-то есть, хоть тому и нет доказательств – например, когда на языке вертится имя актера из сериала, который вы только что смотрели, но не можете до него добраться[206]. При мысли об этом актере в неокортексе разворачивается достаточно деятельности, чтобы породить некоторое узнавание, но недостаточно для завершения нейронных выборов. Мы особенно уязвимы для переживания «на кончике языка», если изначально всплывает неправильное имя – клеточные ансамбли, поддерживающие «неправильного» актера, как будто заглушают голоса нейронной коалиции, поддерживающей того, кого вы ищете на самом деле.

У чувства узнавания есть и более коварная сторона: она может косвенно влиять на наши чувства и действия, обходя сознательный контроль[207]. Вы, вероятно, слышали выражение «Чем больше знаешь, тем меньше ценишь». Правда в том, что чаще всего большинство взрослых людей на самом деле тянутся к знакомому – ученые называют это явление эффектом знакомства с объектом[208]. Допустим, вы что-то недавно видели или слышали; на основании этого опыта возникает ощущение легкости и плавности, от которого в следующий раз «знакомое» может понравиться вам чуть больше. Иногда оно может понравиться настолько, что мы объявим его своей собственностью.

При криптомнезии, иногда называемой «бессознательным плагиатом», мозг ошибочно принимает «забытое» воспоминание за оригинальную мысль[209]. Бывший «битл» Джордж Харрисон невольно узнал об этом в 1970 году, когда написал песню «My Sweet Lord», которая стала одним из его самых успешных сольных хитов. К несчастью, успех также привел к судебному иску: стало очевидно, что музыка слишком похожа на песню «He's So Fine» группы Chiffons, выпущенную почти десятью годами раньше[210]. Издатель, которому принадлежали права на «He's So Fine», предъявил Харрисону иск за нарушение авторских прав, и в 1976 году дело было передано в суд. Харрисон в рамках своих показаний утверждал, что слышал ту песню, но настаивал, что не использовал ее сознательно при написании своей композиции. После длительного разбора обеих песен суд в итоге признал его виновным в плагиате.

Судья Ричард Оуэн, сам классический музыкант и композитор, резюмировал свое мнение так: «Использовал ли Харрисон намеренно мелодию „He's So Fine“? Не думаю, что в этом был его умысел. Тем не менее очевидно, что „My Sweet Lord“ – та же самая песня, что „He's So Fine“, только с другими словами»[211]. Позже Оуэн отметил, что Харрисон, должно быть, знал, что музыка «выстрелит», «потому что она уже „выстрелила“ в песне, которую его сознание не помнило»[212]. Разозленный изматывающим судебным разбирательством, Харрисон едко высказался о вердикте в мемуарах: «Не понимаю, почему суды не ломятся от похожих дел, ведь 99 процентов популярной музыки напоминает что-то еще»[213].

От пластичности мозга возникает не только криптомнезия. В повседневной жизни нам регулярно приходится напрягать мозг, чтобы справляться со сложными задачами – вопросами без простых ответов, нелегкими решениями и неоднозначными ситуациями. Может казаться, что мы решаем эти задачи, рационально анализируя доступную информацию, но на решения может косвенно влиять и прошлый опыт. Мы часто (неправильно) используем узнавание, чтобы вывести упрощенный общий алгоритм принятия решений. Более того, мы можем пребывать в блаженном неведении относительно этого искажения, укрепляться в ощущении свободы воли и конструировать сюжеты, в которых наши решения и действия осмысленны.

В конце 1970-х годов вышла ставшая ныне классикой статья под названием «Расскажем больше, чем можем знать»: ее авторы, психологи Ричард Нисбетт и Тимоти Уилсон, решили исследовать, насколько далеко мы заходим в сочинении сюжетов, чтобы обосновывать свой бессознательный выбор[214]. В одном из экспериментов студенты-добровольцы, которые заучили пару слов «океан – луна», в два раза чаще называли «Тайд»[215] как первый пришедший на ум стиральный порошок, чем добровольцы из другой группы, которые не видели этих слов рядом. Все стало еще любопытнее, когда студентов, которые заучивали пару «океан – луна», спросили, почему им пришел на ум «Тайд». Никто из них не сказал: «Ясное дело! Я только что учил слово „океан“». Вместо этого они говорили: «„Тайд“ – самый известный стиральный порошок», или «Моя мама пользуется „Тайдом“», или «У „Тайда“ красивая упаковка».

Если даже умные студенты, которые знали, что участвуют в эксперименте, так легко поддавались неосознаваемому влиянию, задумайтесь о влиянии бомбардировки рекламой, которой мы подвергаемся на спортивных мероприятиях, когда смотрим телевизор, сидим в интернете или даже ведем машину. Широко известные бренды, такие как Budweiser и General Motors, тратят миллионы на рекламу не для того, чтобы вы узнали об их существовании, и не для того, чтобы рационально убедить вас, что их продукция лучше, чем у конкурентов. Они делают ставку на микровлияние, которое может оказать на ваш выбор простое узнавание их названий. Допустим, вы смотрите футбольный Суперкубок США и видите рекламу «Кока-колы». Компания, возможно, выложила 6 миллионов долларов только за то, чтобы показывать вам свой бренд в течение 30 секунд. Но бесконечно малые изменения в вашем мозге, которые произошли за время этой тридцатисекундной рекламы, могут на крошечную долю процента повысить вероятность того, что в следующий раз вы купите ящик именно «Кока-колы». Умножьте это на 100 миллионов человек, которые смотрят Супербоул по всему миру, и получите потенциально огромный рост продаж. А теперь вспомните, что практически весь интернет работает на рекламе: от бесплатных сайтов стриминга музыки и видео до социальных сетей и бесплатных почтовых сервисов.

Похожие силы действуют, когда мы склоняемся голосовать за политического кандидата или жертвовать на определенные цели, потому что за них высказалась знаменитость, которую, как нам кажется, мы знаем, поскольку она играла в наших любимых фильмах или сериалах. Узнавание придает знаменитостям авторитета и компетентности, которым, как нам кажется, можно доверять несмотря на то, что других заслуг, кроме славы, благодаря которой мы их и узнаем, у этих людей нет.

Лицом к лицу

До сих пор мы рассматривали, как узнавание может быть приемлемым индикатором памяти – подсказывать, что мы что-то уже видели. К сожалению, получается не всегда. Как мы узнали в предыдущей главе, неокортекс напоминает нейронную сеть в том смысле, что ему нравится находить общие закономерности в мире – например, в свойствах птиц. Но что происходит, когда у нас нет опыта взаимодействия с определенной категорией? Например, у меня мало опыта в цветах, и я с трудом отличу гвоздику от розы. Мы могли бы смоделировать то же самое в нейронной сети. Если бы ее обучили распознавать только несколько видов цветов, сеть могла бы в конечном итоге начать рассматривать все цветы как одинаковые. С цветами особых проблем нет, но последствия могут быть уже существеннее, если дело доходит до лиц.

Рассмотрим случай Роберта Джулиана-Борчака Уильямса из Фармингтон-Хиллз, штат Мичиган[216]. В январе 2020 года Уильямс возвращался с работы; когда он уже заехал к своему дому, сзади внезапно остановилась полицейская машина, перекрыв ему выезд. На глазах у жены и двух маленьких дочерей его заковали в наручники, а затем доставили в Детройтский следственный изолятор, где стали допрашивать об ограблении, произошедшем в октябре прошлого года. У Уильямса было железное алиби: во время ограбления он выложил в Instagram видео из своей машины – но полиция Детройта даже не подумала об этом, отправляя наряд для ареста. Почему? Потому что Уильямса вычислила система, которая не должна была допускать ошибок. Когда полиция пропустила кадр с грабителем с камеры видеонаблюдения через автоматизированную систему распознавания лиц (применяющую искусственный интеллект, чтобы сопоставлять лица на изображениях с камер с лицами в базе данных, например, фотографиями с водительских прав), программа определила Уильямса как преступника. На допросе детектив показал Уильямсу размытое изображение, по которому его опознали, и спросил, он ли изображен на фотографии. «Нет, это не я, – сказал Уильямс, поднося фотографию к лицу. – Надеюсь, вы, ребята, не думаете, что все черные на одно лицо?»

Действительно, на том изображении (оно находится в открытом доступе) виден чернокожий мужчина крупного телосложения, но для распознавания лица деталей явно недостаточно. Тем не менее даже по такому плохому снимку ясно, что на фото не Уильямс. По его словам, следователи согласились и признали: «Видимо, компьютер ошибся». Несмотря на очевидную ошибку, полиция продержала Уильямса под стражей тридцать часов после ареста и отпустила только под залог в 1000 долларов. Даже после того, как с Уильямса сняли обвинения, дело не было закрыто, пока о нем не написала журналистка New York Times Кашмир Хилл.

Это первый документированный в США случай неправомерного ареста на основании ошибочного распознавания лица. Опыт Уильямса – убедительный аргумент против использования результатов работы искусственного интеллекта, распознающего лица, в качестве улик в полицейских расследованиях, но так можно распознать и предубеждения, бытующие в нашем мозге и в обществе. Автоматизированные системы учатся распознавать лица на огромных массивах фотографий, и в основном это фотографии людей европеоидной расы. Подозреваю, что разработчики алгоритмов не осознавали предубеждений, которые непреднамеренно закладывали в систему, но теперь общеизвестно, что технология распознавания лиц неверно определяет лица азиатов и чернокожих, или не справляется с этим вовсе.

Однако правоприменительные проблемы от предубеждений искусственного интеллекта меркнут по сравнению с проблемами, возникающими от предубеждений человеческого мозга. Большинство полицейских участков не рассматривают автоматизированное распознавание лиц как вескую улику, но, если преступника опознает свидетель-человек, это уже намного более весомо. К сожалению, люди весьма предвзяты в распознавании лиц. Обзор результатов 39 экспериментов (с данными почти 5 тысяч участников) показал, что в среднем люди в 1,4 раза лучше распознают лица людей своей расы, и эта предвзятость, как правило, более выражена у белых наблюдателей[217]. Разумно предположить, что предвзятость распознавания лиц у людей возникает оттуда же, откуда и в компьютерных программах. Если вы значительно чаще общались с людьми своей расы, то при встрече с новым человеком своей расы ваш мозг может воспользоваться накопленным опытом, чтобы быстро собрать нужный нейронный союз для идентификации этого человека. Подобно тому, как существует критический период для распознавания речи, наша способность распознавать лица людей разных рас может зависеть от того, как часто мы сталкивались с ними в критическом периоде – до двенадцати лет[218].

Как видно из исследований на шахматистах, опыт не только меняет то, что вы видите, – он меняет то, на что вы смотрите. Люди склонны сосредоточиваться на чертах, отличающих лица людей их собственной расы, и меньше обращать внимание на черты, позволяющие распознавать лица других рас. Исследуя зрительное восприятие, психолог Дэниел Левин обнаружил, что белые наблюдатели хуже распознают отличительные черты конкретных черных лиц по сравнению с белыми, но лучше распознают расу чернокожих[219]. Если собрать все данные воедино, оказывается, что мы склонны запоминать людей других рас весьма смутно – отчасти потому, что у нас недостаточно практики, и потому, что мы часто обращаем внимание на расу, а не на черты лица конкретного человека. Это означает, что мы можем ощущать некоторое дежавю по отношению к людям других рас, даже если никогда не встречались с ними раньше, – потому что мозг плохо улавливает все то, что делает каждое лицо уникальным.

Социальные последствия этих предубеждений выходят далеко за пределы представления о том, что люди других рас «все на одно лицо». По данным Innocence Project – некоммерческой организации, которая использовала данные ДНК для отмены сотен неправомерных приговоров, – значительная часть приговоров основывалась на показаниях очевидцев другой расы. К счастью, сейчас растет движение, направленное на устранение этих предубеждений в системе уголовного правосудия. В 2017 году Апелляционный суд штата Нью-Йорк вынес решение, требующее от судей информировать присяжных о ненадежности показаний очевидцев в случаях, когда обвиняемый и свидетель являются или выглядят представителями разных рас.

Все это означает, что узнавание, как и любой другой аспект памяти, имеет как хорошие, так и плохие стороны. Мозг непрестанно совершенствует свои системы восприятия, и узнавание здесь может оказаться полезным побочным эффектом. Но его сущность ненадежна – а значит, оно может незаметно для сознания влиять на наши решения, суждения и поведение через ту легкость, что возникает просто от факта знакомства. Когда мы переходим на «автопилот», узнавание может ограничивать наши возможности и сужать границы нашего мира.

Но автопилота можно избежать. Как мы узнали, на запоминании нужного можно сосредоточиться при помощи внимания и намерения. Более того – у нас есть возможность отделить нерелевантные впечатления, привнесенные из прошлого опыта, от информации, актуальной в настоящем. Напоминая себе, насколько сильно узнавание может влиять на поведение, мы можем вернуть себе толику свободы воли.

7. Повернись навстречу неизвестному

Как память ориентирует нас на новое и неожиданное

Любопытство – это хорошо. Похоже, оно приносит неожиданные дивиденды.

Игги Поп

В детстве моим любимым супергероем был Человек-паук. Я коллекционировал комиксы и смотрел мультсериал по телевизору после школы, но никогда бы не подумал, что двадцать лет спустя Человек-паук станет многомиллиардной кинофраншизой. В фильмах проделана невероятная работа, воплощены в жизнь почти все сверхспособности Человека-паука, но самая интересная и важная, на мой взгляд, его способность как раз не требует спецэффектов: это «паучье чутье». Всякий раз, когда грозит опасность, Человек-паук чувствует покалывание в затылке, предупреждающее, что необходимо просканировать среду на предмет угрозы. Это шестое чувство работает как предвидение – позволяет ему начать действовать, даже не успев осознать опасность.

Человек-паук – вымышленный персонаж, но в мысли о том, что рудиментарное паучье чутье может присутствовать и у людей, есть доля истины: наш мозг способен очень быстро уловить, когда что-то не так, – еще до того, как мы обратим на это сознательное внимание. Я сам пережил такое в бытность студентом Калифорнийского университета в Беркли. Я жил кварталом восточнее Народного парка, где в шестидесятые годы проходили антивоенные протесты, но к тому времени он больше славился наркотиками и грабежами. Моя квартира находилась на первом этаже таунхауса, нам с соседом повезло: досталась мебель от предыдущего арендатора, который внезапно съехал после нервного срыва[220].

Однажды днем я пришел домой и заметил на земле у входа куртку. Я не придал этому особого значения; в нашем районе находить всевозможные вещи на подъездной дорожке было обычным делом. Но когда я отпер замок и открыл входную дверь, мое «паучье чутье» встрепенулось. Что-то было не так. Мое внимание привлекло открытое окно гостиной, потом – отодвинутый в сторону диван, а потом – мои компакт-диски, которые лежали не так, как я их оставил. Интуиция подсказывала: что-то не так, но я придумал безобидное объяснение – должно быть, сосед по комнате, Дэйв (активист студенческого клуба молодых демократов), устроил вечеринку[221]. Я пошел за телефоном (это было еще до появления мобильников), чтобы ему позвонить, но телефон исчез. Вот тогда до меня наконец дошло, что нас ограбили. Я побежал наверх, чтобы позвонить в полицию по телефону соседа, а когда через несколько минут вернулся, задняя дверь была распахнута настежь, а куртка с подъездной дорожки исчезла: получается, когда я вошел в первый раз, злоумышленник был все еще в доме. Если смотреть на этот опыт с точки зрения исследователя памяти, интересно беспокойство, которое я почувствовал, едва открыв дверь. Этого не выяснить наверняка, но, опираясь на наши исследования, я считаю, что такое беспокойство вытекает из важнейшего свойства памяти: ее суть не в воспроизведении прошлого, а в ориентации на будущее. Наши воспоминания о прошлом – «старом» – позволяют выделять критически важные ресурсы на «новое», на то, что изменилось. Эта способность, вероятно, имела решающее значение для выживания наших предков в изменчивом мире. На более глубоком уровне это служит свидетельством того, как память позволяет нам преодолевать время и чувствовать связи между прошлым, настоящим и будущим.

В случае с ограблением я входил в дверь с целым набором ожиданий и прогнозов: никаких курток на подъездной дорожке, окно закрыто, диван там, где я его оставил, телефон на столе – и уж точно никакого вора в доме. Когда я вошел в квартиру, прогнозы не оправдались, и это запустило в моем мозге контуры, предупреждающие о неожиданном.

Некоторые утверждают, что основная задача памяти – предсказывать будущее. Но это не обязательно значит делать верные прогнозы. Конечно, если бы мы всегда могли заранее подгружать точное представление о том, что произойдет, наш мозг бы эффективно обрабатывал эту информацию. Но случаи, когда мы оказываемся неправы, – нейробиологи называют их ошибками прогнозирования – тоже важны[222]. Ошибки прогнозирования инициируют в мозге цикл, в котором память (то есть то, что уже известно о мире) ориентирует нас на неожиданное, стимулируя любопытство и мотивируя исследовательское поведение, чтобы заполнить пробелы между прогнозами и тем, с чем мы сталкиваемся в действительности. Информация, которую мы получаем во время исследования, в свою очередь, имеет в памяти высокую значимость. Как мы увидим, этот цикл прогнозирования, ориентирования, исследования и кодирования лежит в основе универсального человеческого стремления учиться и исследовать.

Имеющий глаза да увидит

Наши глаза совершают примерно по четыре движения в секунду. В большинстве случаев мы этого не осознаем, но такие движения совсем не случайны. Это известно из результатов исследований, в которых инфракрасная камера отслеживает взгляд человека, смотрящего на картинку. Ученые привыкли думать, что глаза «фиксируются» на самом заметном – например, на ярком свете. Джон Хендерсон, один из моих коллег в Калифорнийском университете в Дэвисе, провел свою профессиональную жизнь, исследуя, что вернее всего притягивает наш взгляд, – он обнаружил, что в реальном мире упомянутые факторы играют совсем незначительную роль. В повседневной жизни наши глаза направляет – вы угадали – память[223].

Во-первых, у нас есть знания общего характера (семантическая память), которые направляют исследование визуального мира: так мы можем находить то, что должно быть в определенном месте, и быстро распознавать, когда что-то не на месте. Если вы придете к подруге в новый дом и она пригласит посмотреть кухню, то еще до того, как войти туда, вы будете готовы обратить взгляд туда, где должны располагаться вещи, – ведь у вас есть ожидания, схема, основанная на прошлом опыте с кухнями. Возможно, сначала вы посмотрите на столешницу, где ожидаете увидеть кофеварку или микроволновую печь. Но если что-то нарушит ожидания – например, вы увидите блендер на полу или пустое место там, где должен быть холодильник, – эти места немедленно притянут ваш взгляд.

Другой фактор – узнавание. Обычно мы дольше смотрим на новое, чем на то, что уже видели. Это верно и для взрослых, и для младенцев, а также для обезьян, собак, кошек и грызунов. Логично, что наши глаза не задерживаются на знакомых вещах – особенно если вспомнить, что клеточным ансамблям не нужно так усердно трудиться, чтобы обрабатывать информацию об уже знакомых объектах, лицах или местах.

Семантическая память и узнавание отражают, что мы видели в прошлом, но память не просто хранит знания или отслеживает, что мы видели; она указывает, что мы можем и должны сделать в будущем. В невероятно прозорливой работе, опубликованной в 1978 году, лауреат Нобелевской премии Джон О'Киф и профессор психологии из Университета Аризоны Линн Надель предположили, что главная эволюционная функция гиппокампа – сообщать нам о новых или необычных местах, чтобы мы могли их исследовать[224]. Приматы, особенно люди, изучают мир глазами, и теория О'Кифа и Надель предсказывала, что при виде чего-то нового или неуместного должен возникать сигнал от гиппокампа, стимулирующий исследовать окружающее. Несколько других исследований подтвердили это предсказание[225]: и обезьяны, и люди склонны совершать больше исследующих движений глаз, когда видят что-то новое, чем когда видят что-то знакомое, и эта склонность зависит от целостности гиппокампа.

Мой давний друг Эмра Дюзель, который руководит одним из крупнейших в Германии центров исследования болезни Альцгеймера, обнаружил, что реакция гиппокампа на новизну может даже помогать определить риск заболевания[226]. В одном из исследований команда Эмры предлагала молодым людям во время МРТ-сканирования смотреть на фотографии как новых, так и хорошо знакомых мест. Как и ожидалось, активность гиппокампа возрастала, когда испытуемые смотрели на фотографии новых мест – она возрастала даже тогда, когда люди ожидали увидеть фотографию нового места. Эти результаты побудили Эмру исследовать реакцию гиппокампа на новизну в группе из более 200 пожилых людей. Оказалось, что пожилые люди с высоким уровнем тау-белка и бета-амилоида в мозге (белков, которые при болезни Альцгеймера накапливаются до токсичных уровней) показывали ослабленную реакцию гиппокампа на новые фотографии: это, в свою очередь, предсказывало ухудшение памяти. Данные Эмры позволяют предположить, что реакция мозга на новое тесно связана со способностью помнить то, с чем мы сталкивались ранее, и что потеря реакции на новизну может быть ранним показателем риска болезни Альцгеймера.

Наконец, воспоминания, сформированные в гиппокампе, помогают направлять зрительное исследование пространства. Скажем, когда вы впервые увидели кухню подруги, ваш взгляд мог руководствоваться семантической памятью, которая дает ожидания вероятного расположения предметов. Но после первого визита гиппокамп поможет остальному мозгу делать более точные прогнозы о том, куда следует смотреть и что следует искать. Если с вашего последнего прихода ничего не изменилось, в следующий раз у подруги на кухне вы будете делать меньше движений глаз, но они будут более целенаправленными, и вас уже не так сильно собьет с толку блендер на полу или отсутствующий холодильник. Но если вещи окажутся не там, где им положено быть, ваши глаза быстро обратят внимание на отклонения – даже раньше, чем вы успеете осознать, что изменилось[227].

В 2000 году Дженнифер Райан и Нил Коэн из Иллинойсского университета опубликовали продуманное исследование, которое показало, что гиппокамп имеет решающее значение для настройки внимания на изменения в окружающей среде[228] (что-то вроде «паучьего чутья», которое дергало меня за краешек сознания на пороге квартиры в Беркли). Райан и Коэн использовали трекер движения глаз и многократно показывали людям одну и ту же серию фотографий. По мере того как фотографии становились все более знакомыми, участники эксперимента совершали все меньше исследующих движений глаз. Но когда Райан и Коэн меняли изображение – например, фотография ребенка с котенком на фоне повторялась, но котенка убирали фотошопом, – глаза участников задерживались на измененных участках изображения и еще несколько секунд продолжали возвращаться к одному и тому же месту. Иногда они даже фиксировались на пустых местах – областях, которые должны были быть совершенно неинтересными, – потому что мозг улавливал: там что-то должно быть. Удивительно, но даже когда испытуемые не знали, что что-то изменилось, они проводили больше времени, разглядывая измененные области, как будто их щекотало «паучье чутье». А вот когда измененные изображения показывали людям с амнезией, их глаза не тянулись к измененным частям. Без функционирующего гиппокампа «паучье чутье» исчезало.

Почему люди со здоровым мозгом засматриваются на пустые места и почему это странное поведение зависит от гиппокампа? Когда вы отправляетесь в новое место или даже просто рассматриваете фотографию нового места, неокортекс может формировать отдельные воспоминания об отдельных деталях – лицах, местах, предметах. Но, как мы узнали, именно гиппокамп помогает собрать воедино всю информацию по типу «кто», «что», «где» и «когда», чтобы позже можно было извлекать связные воспоминания о прошлом. Результаты Райан и Коэна показали, что на эти гиппокампальные воспоминания можно опираться, чтобы определять, чего ожидать здесь и сейчас[229]. Если что-то находится не на своем месте, срабатывает паучье чутье, и мозг посылает глазам сообщение просканировать эту область, чтобы выяснить, что стряслось.

Дебби Ханнула, научный сотрудник моей лаборатории, которая раньше работала вместе с Дженнифер Райан и Нилом Коэном, решила проверить эту идею в эксперименте[230]. Она воспроизвела условия, в которых мы ассоциируем конкретных людей с контекстом определенного места. Дебби собрала фотографии моделей волос – те, что можно увидеть в рекламе шампуня или каталоге парикмахерской. Участники исследования видели эти привлекательные лица совмещенными с изображениями определенных мест: например, лицо Тревора демонстрировалось наложенным на фотографии вестибюля музея, а лицо Мии – на изображение Гранд-Каньона. Мы с Дебби предположили, что если снова показать испытуемым те же места, то гиппокамп извлечет воспоминание, чтобы выдать прогноз, кто там будет – то есть, увидев фото толпы в вестибюле, участники эксперимента смогут быстро найти в толпе лицо Тревора. В сканере МРТ это работало так: мы ненадолго показывали изображение одного из мест, которые участники видели ранее, а через десять секунд показывали три знакомых лица и просили участников выбрать нужное.

Когда на экране демонстрировались места, в гиппокампе каждый раз наблюдался всплеск активности: это соответствовало представлениям о том, что сам вид места уже вызывает извлечение воспоминания из гиппокампа. Этого всплеска было достаточно, чтобы десять секунд спустя внимание испытуемых немедленно притягивалось к Тревору и Мии, даже среди множества других лиц.

Особенно любопытно, что гиппокамп справлялся с управлением вниманием людей лучше, чем с извлечением осознанных эпизодических воспоминаний. Даже когда гиппокамп подсвечивался в ответ на фото музея и участник немедленно смотрел на Тревора, иногда он все равно выбирал неправильное лицо. Выбор нужного лица зависел от связи между гиппокампом (для верного прогноза) и префронтальной корой. Логично – если учесть роль префронтальной коры в намеренном запоминании. Гиппокамп, одна из самых эволюционно древних структур мозга, может справляться с тем, чтобы указать нам направление грядущего, как предположили О'Киф и Надель, но иногда недостаточно извлечь воспоминание из гиппокампа, если мы не можем этой информацией воспользоваться, и здесь вступает в дело префронтальная кора. Без связи между гиппокампом и префронтальной корой люди могли бы чувствовать щекотку «паучьего чутья», но не понимали бы, что ее вызвало.

Что такое?

Я иногда играю в кавер-группе под названием Pavlov's Dogz[231]: это коллектив нейробиологов со всего мира. Обычно мы встречаемся на профильной конференции, два дня репетируем песни 70-х и 80-х – Blondie, Дэвида Боуи, Pixies, Joy Division, Игги Попа, Ramones и Gang of Four, а потом играем концерт с полным залом. Называется группа в честь лауреата Нобелевской премии, русского физиолога Ивана Павлова, знаменитого фундаментальными исследованиями, в которых он показал, что по сигналу, предвещающему еду, у собак выделяется слюна[232].

Если не считать кавер-группы и слюнявых собак, по-моему, самым интересным вкладом Павлова в науку о памяти было описание наших реакций на новые и неожиданные события[233]. Он заметил, что подопытные животные характерным образом реагировали на любые изменения или новые предметы в окружающей среде. Он назвал эту реакцию рефлексом «Что такое?»: это выражение изумительно доходчиво описывает, что происходит в мозге, когда мы сталкиваемся с чем-то новым или неожиданным. К сожалению, ученые не умеют оставить все как есть, поэтому, когда работа Павлова стала широко известна, они придумали термин более мутный и выхолощенный.

Ориентировочный рефлекс[234] (под этим именем в итоге прославился рефлекс «Что такое?») представляет собой организованный набор изменений в мозге и во всем теле в ответ на нечто новое или неожиданное. Расширяются зрачки, повышается светочувствительность. Кровь приливает к голове, а в остальной части тела сосуды сужаются, мозг получает быстрый вброс нейромодуляторов, таких как дофамин, норадреналин и ацетилхолин. В то же время согласованно меняется нейронная активность в обширной сети областей мозга, включая гиппокамп и префронтальную кору[235].

Ориентировочный рефлекс запускается, когда мы сталкиваемся с неожиданными или удивительными событиями. Он встречается у самых разных биологических видов: это показатель эволюционной ценности распознавания и реагирования на неожиданное. Простейший способ измерить ориентировочный рефлекс у человека (или любого млекопитающего) – записывать электрическую активность в мозге, пока испытуемый слушает серию звуковых сигналов «бип», среди которых иногда встречается «буп» (в этот момент испытуемый должен нажать кнопку). Выполняя такое задание, человек быстро обучается ожидать ничем не примечательный поток «бипов» и «бупов», и все, что требуется нейробиологу, чтобы запустить ориентировочный рефлекс вашего мозга, – вставить неподходящий звук, например, кряканье утки или лай собаки[236]. В начале эксперимента при каждом неподходящем звуке возникает огромный всплеск мозговой активности. Но минут через двадцать такие «крученые мячи» становятся настолько обыденными, что больше не вызывают особой реакции мозга. В конце концов мы начинаем ожидать неожиданного.

Два центральных персонажа этой книги – гиппокамп и префронтальная кора – играют ключевую роль в формировании рефлекса «Что такое?»[237]. Это известно из исследований процессов, происходящих в гиппокампе и префронтальной коре при столкновении с неожиданными стимулами, и того, что происходит при повреждении этих областей[238].

Когда я помогал создавать центр визуализации мозга в Калифорнийском университете в Беркли, то слышал выступление приглашенного немецкого эпилептолога по имени Томас Грюнвальд. Следуя методу, популяризированному Уайлдером Пенфилдом более полувека назад, Грюнвальд использовал электроды, чтобы записывать информацию из разных областей мозга и определять, где возникают приступы. Это позволяло удалить дисфункциональную мозговую ткань, не повреждая сохранные области мозга. Когда люди со здоровым гиппокампом слушали последовательности звуков, Грюнвальд наблюдал заметный всплеск электрической активности в гиппокампе в ответ на неожиданные шумы[239]. Но эта реакция практически отсутствовала у пациентов с дисфункцией гиппокампа. Грюнвальд обнаружил, что ориентировочный рефлекс является, пожалуй, одним из самых надежных показателей здоровья гиппокампа – таким образом, он помогает определить, когда необходимо удалить гиппокамп, чтобы у пациента прекратились приступы.

Данные Грюнвальда меня заинтересовали: из них, кажется, можно было вынести что-то важное о том, почему некоторые события особенно запоминаются. Мы уже знали, что способность образовывать новые воспоминания усиливается, когда нас мотивирует угроза или награда – как мы с Майком Коэном наблюдали в исследовании азартных игр, – и мы задались вопросом: возникает ли в мозге подобный эффект в ответ на неожиданное? В общем, мы с Томасом Грюнвальдом и Николаем Аксмахером (подающим надежды неврологом из Боннского университета) разработали исследование, чтобы выяснить, как ориентировочный рефлекс может быть связан с обучением[240]. Майк тоже вдохновился и решил поучаствовать: он получил престижную стипендию от немецкого правительства, собрал чемоданы и переехал в Бонн, чтобы записывать данные непосредственно с человеческого мозга.

В своей клинической практике Николай в том числе обследовал пациентов, которым в мозг вживили электроды, чтобы найти источник приступов. Пока врачи ждали приступа, чтобы записать активность мозга, у пациентов было много свободного времени, так что они соглашались принять участие в нашем исследовании. Мы просили добровольцев запомнить набор изображений лиц и домов. В некоторых наборах среди множества домов встречалось лицо или среди множества лиц встречался дом. Мы ожидали, что неожиданности вызовут ориентировочный рефлекс, который повлияет на то, как хорошо запоминаются эти изображения. Чтобы разобраться, связан ли этот рефлекс с памятью, мы набрали людей с эпилепсией, которым, как и пациентам Пенфилда, вживили электроды в разные части мозга, чтобы определить, где возникают приступы, а позже рассмотрели ориентировочные рефлексы у людей, чей гиппокамп был в целом в норме.

В науке дело часто принимает интересный оборот благодаря неожиданным связям. Вскоре после приезда в Бонн Майк познакомился с ученым, который применял радикальный подход к лечению людей с тяжелой депрессией. По его теории, они страдали из-за нарушений в системе вознаграждения мозга, поэтому клиницисты пытались «запустить» эту систему, имплантируя электроды для стимуляции прилежащего ядра – области мозга, которая при помощи дофамина обучается за вознаграждение. После имплантации электродов хирурги некоторое время регистрировали мозговую активность с электродов (чтобы убедиться, что они находятся в нужной области мозга), прежде чем начать стимуляцию. Майка взбудоражила возможность записывать электрические сигналы напрямую из мозгового контура обучения и вознаграждения; он убедил клиницистов предложить пациентам поучаствовать в нашем эксперименте, пока хирурги регистрировали мозговую активность во время имплантации электродов. Майк догадывался, что дофамин может играть ключевую роль в том, как мы осваиваем неожиданное, и, если это так, мы должны были бы обнаружить у этих пациентов ориентировочный рефлекс.

Итак, благодаря Майку и Николаю мы смогли набрать две группы пациентов, у одной электроды были в гиппокампе, у другой – в прилежащем ядре. Записи первой группы показали, что менее чем через 200 миллисекунд после того, как на экране мелькало неожиданное лицо или здание, – этого времени едва хватает для движения глаз – в гиппокампе возникал всплеск активности. Эти данные соответствуют представлению о том, что гиппокамп подобен детектору «Что такое?»: он предупреждает мозг о неожиданном. Мы также обнаружили второй всплеск активности в гиппокампе чуть более чем через полсекунды после нетипичного изображения на экране, и этот всплеск предсказывал, сможет ли испытуемый потом припомнить неожиданный предмет. По этим данным можно предположить, что гиппокамп главным образом формировал воспоминания о неожиданных изображениях.

Когда мы изучили данные участников, которым электроды вживили в прилежащее ядро, оказалось, что догадка Майка была верна. Активность в прилежащем ядре резко возрастала примерно через полсекунды после нетипичного изображения. Мы знали, что активность в прилежащем ядре связана с увеличением выброса дофамина в мозге: это стимулирует нас к получению вознаграждения. Но наши данные не объяснялись внешним вознаграждением. Наши участники не получали награды за то, что запоминали неожиданный дом, показанный среди множества лиц, или лицо в потоке домов – ожидаемые и нетипичные изображения были одинаково важны. Наши результаты показали, что удивительные или неожиданные события активируют эту систему сами по себе, даже без внешнего вознаграждения.

Объединив данные пациентов с эпилепсией и электродами в гиппокампе и пациентов с депрессией, у которых электроды были в прилежащем ядре, мы пришли к результатам, подтверждающим теорию Джона Лисмана – ныне покойного нейробиолога из Брандейса, – который описывал, как неожиданные события запускают последовательность нейронных реакций, усиливающих обучение. По его теории, гиппокамп исходно реагирует на неожиданные события, которые затем активируют прилежащее ядро, а оно подает областям глубоко в мозге сигнал высвободить дофамин, который позволяет гиппокампу сформировать новые воспоминания о неожиданной информации.

Как мы уже видели, не все воспоминания одинаково важны. Наш мозг преимущественно сохраняет воспоминания о взлетах и падениях, и точно так же он отдает приоритет изучению нового и удивительного. Это логично: когда вы сталкиваетесь с чем-то совершенно ожидаемым, например с блендером на кухонном столе, особых причин это запоминать нет. Но если на столе у друга вы увидите бензопилу, это, вероятно, стоит запомнить (и, возможно, встревожиться).

Результаты нашего исследования также наметили новое направление, в котором моя лаборатория работала следующие несколько лет. Как мы увидели, дофамин подстегивает искать награду, чтобы удовлетворить побудительную мотивацию. Если дофаминовые контуры задействуются, когда мы ошибаемся в прогнозах – например, при столкновении с неожиданностями, – то возникает вопрос: могут ли ошибки в прогнозировании также побуждать к поиску информации? Вскоре мы выяснили, что исследуемые нами нейронные контуры принципиально связаны со стремлением к обучению.

Любопытные создания

Павлов описал ориентировочную реакцию как рефлекс, то есть как врожденный биологический ответ[241]. В лекции 1927 года он говорил о нем так:

Биологическое значение этого рефлекса очевидно. Если бы животное не было наделено подобным рефлексом, его жизнь бы все время висела на волоске. У человека этот рефлекс значительно развился, с далеко идущими последствиями: в своей высшей форме он представлен пытливостью – источником научного метода, с помощью которого мы можем надеяться однажды прийти к тому, чтобы по-настоящему ориентироваться в знании окружающего нас мира.

Павлов считал, что ориентировочная реакция, которая наблюдается у всех видов животных, лежит в основе чего-то гораздо большего – возможно, даже питает высшие достижения человечества. Величайшие произведения искусства, литературы и философии, все открытия, которые мы сделали, исследуя рубежи науки и вселенной, вполне возможно, сводятся к связи между реакцией на неожиданное и внутренним стремлением находить ответы. Павлов называл это пытливостью. Большинство из нас назвали бы это попросту любопытством.

Но что же такое любопытство? Что заставляет нас искать ответы и зачем нужен мозг, мотивированный любопытством? Психолог Джордж Левенштейн, первопроходец в области поведенческой экономики, утверждал, что любопытство активируется, когда мы обнаруживаем несоответствие между тем, что знаем, и тем, что хотели бы знать, – туманное пространство, которое он назвал «информационным зазором»[242]. Левенштейн предположил, что любопытство на самом деле не дает приятных ощущений, а скорее напоминает жажду или голод: подталкивает действовать, чтобы получить некое облегчение, словно необходимость почесаться. Кент Берридж обнаружил расхождение между мотивацией получить награду и удовольствием от нее, а Левенштейн предположил, что любопытство связано с мотивацией искать информацию, а не с удовлетворением от получения ответов на свои вопросы.

Нетрудно понять, почему наш мозг может быть настроен на получение базовых наград (еды, воды, удобства), которые обеспечивают выживание, но откуда берется стремление к поиску информации? Нейробиологи утверждают, что оно эволюционно адаптивно, поскольку помогает поддерживать баланс между исследованием и использованием[243]. Представьте себе, что у наших пещерных предков не было бы стремления исследовать ничего за пределами своего непосредственного окружения. Когда возникало желание поесть или попить, они бы беспорядочно бродили по окрестностям, пока не нашли бы воду и еду. Затем они просто пользовались бы тем, что уже знали, и далее раз за разом возвращались бы за пропитанием в те же места. Но когда ресурсов станет меньше, может возникнуть конкуренция, и за место придется бороться. Дело может принять неприятный оборот.

Теперь представьте себе пещерных людей, наделенных любопытством. Движимые стремлением к исследованию, они могут отважиться покинуть известную территорию, чтобы исследовать, что там, за лесом или за холмом. Может быть, попадется новое место с пищей получше, а может – ядовитая змея. Так или иначе, они получат информацию. Информация ценна, поскольку расширяет знания об окружающем мире.

Природа любопытства, некогда непримечательная тема в когнитивной нейробиологии, превратилась в целую область исследований. Она объединяет ученых, интересующихся мотивацией, принятием решений и памятью – как у людей, так и у нечеловекообразных приматов. Некоторые из самых занятных открытий в этой сфере касаются возможного компромисса между любопытством и внешним вознаграждением. Иногда награда снижает внутреннюю мотивацию выполнять задачу или следовать своим интересам[244]. И наоборот: как обезьяны, так и люди готовы отказываться от внешних наград в обмен на информацию, удовлетворяющую их любопытство. Например, нейробиолог Бен Хейден провел эксперимент с макаками-резусами, которым предложили сыграть в азартную видеоигру[245]. Он обнаружил, что подопытным обезьянам не нравилось подолгу находиться в ожидании, поэтому они были готовы соглашаться на меньший выигрыш (меньше сока или воды) в обмен на то, чтобы пораньше выяснить, выиграли ли они.

Компромисс между погоней за конкретными наградами и погоней за знаниями в реальном мире не менее актуален, чем в экспериментах. Скажу на основании личного опыта: эмоциональные, интеллектуальные и финансовые вложения в получение научной степени могут служить ярким примером отказа от наград в обмен на возможность удовлетворить любопытство.

Несмотря на то, что любопытство связано с мотивацией к обучению, мы только недавно начали исследовать, действительно ли любопытные учатся лучше. О вероятной связи между любопытством и памятью мне довелось узнать побольше благодаря недавно получившему докторскую степень в Университетском колледже Лондона Маттиасу Груберу, который присоединился к моей лаборатории в 2007 году в качестве постдока. Маттиас учился в Англии, так что был хорошо знаком с британским пристрастием к викторинам в пабах. Традиция конкурсов на знание любопытных фактов среди команд из посетителей паба зародилась в 1980-х годах как способ привлечь клиентов в непопулярные дни. С тех пор викторины стали такой же частью британской культуры, как рыба с картошкой и воскресное жаркое; по некоторым оценкам, около трети из примерно шестидесяти тысяч пабов Соединенного Королевства проводят викторину минимум раз в неделю. Цель участия в пабной викторине – блеснуть знаниями и победить оппонентов, но немалая часть притягательности кроется и в самих вопросах. Иногда при виде вопроса («Какое самое большое в мире наземное млекопитающее?») ответ приходит на ум немедленно (африканский слон), и вы довольны собой. А иногда вы слышите вопрос («В каком году был изобретен мармайт[246]?»), но понятия не имеете об ответе (1902) и не заинтересованы в его получении, поэтому с нетерпением ждете следующего вопроса. Но время от времени попадается вопрос, ответ на который вы вроде должны бы знать («Какой первый рок-сингл занял первое место в поп-чарте Billboard?») – но не знаете. Эти-то вопросы и вызывают любопытство. (Для любопытных: ответ – «Rock Around the Clock» Билла Хейли и Комет.)

Маттиас присоединился к моей лаборатории тогда же, когда вышло инновационное фМРТ-исследование Кан Минчжон и коллег из Калтеха[247]. Кан предположила, что человек, оказываясь в тупике из-за вопроса, на который должен знать ответ, испытывает «информационный зазор» – своего рода ошибку предсказания, – который запускает мотивационный контур мозга, чтобы добыть энергию для поиска ответа. Исследование показало, что активность в восприимчивой к дофамину области мозга увеличивалась в ответ на вопросы, возбуждавшие у испытуемых любопытство. Более того, участники гораздо лучше запоминали ответы на возбудившие любопытство вопросы. Кан с коллегами предположили, что любопытство может способствовать запоминанию, задействуя контуры вознаграждения.

Маттиас заинтересовался этой идеей и обратился ко мне с предложением разработать ряд экспериментов, чтобы побольше узнать о связи любопытства с памятью. Вначале тема показалась мне несерьезной, но Маттиас был настойчив, и в конце концов я отбросил скепсис и призвал его следовать собственному любопытству.

Раз уж дофамин побуждает искать награды, мы задались вопросом: что, если он также побуждает искать информацию? И если дофамин мотивирует учиться, то, возможно, заряд, который мы получаем от любопытства, исходит не от ответа на интересующий нас вопрос, а от самого вопроса. Чтобы это проверить, Маттиас придумал хитроумный эксперимент[248]. Собрав большую выборку вопросов с викторин, он предварительно просмотрел их вместе с участниками и выяснил, какие ответы им известны. Для незнакомых вопросов он попросил оценить, насколько участникам любопытно узнать ответы. Затем испытуемые запрыгивали в МРТ-сканер, где им показывали незнакомые вопросы, а ответы выдавали только через десять секунд. Пока они лежали, в напряжении ожидая ответа, им показывали фотографии лиц. После сканирования мы тестировали их по всем вопросам и отмечали вопросы, на которые они ответа не знали или ответили неверно.

Никого не удивило, что участники запомнили больше ответов на вопросы, которые вызвали любопытство, чем на те, которые их не интересовали. Более удивительным результатом было то, что они также лучше запомнили лица, которые видели, пока напряженно ожидали ответов на вопросы, вызвавшие любопытство. Лица не имели никакого отношения к вопросам с викторины и были во всех отношениях неинтересными. Тем не менее, когда любопытство испытуемого возбуждалось от вопросов, это состояние помогало запоминать даже ненужные лица.

Объяснить такие результаты позволили фМРТ-данные. Когда люди видели интересующий вопрос, в мозге повышалась активность дофаминовых контуров (включая прилежащее ядро). Повышенная активность от вопроса предвещала больше любопытства в отношении ответа. Левенштейн утверждал, что любопытство связано со стремлением к информации, а дофаминовые контуры, по-видимому, активировались не от ответов, а от самих вопросов, которые вызывали любопытство.

Вторым важнейшим результатом было то, что большинство людей обучались лучше, когда им было любопытно, – но не все. У тех, кому любопытство давало преимущество в обучении, видна была усиленная связь между гиппокампом и дофаминергическими контурами. Наши данные показывают, что, когда вопрос настолько стимулировал любопытство, чтобы в гиппокамп вбрасывался дофамин, люди также могли запоминать информацию, которую не были особенно мотивированы изучать.

Погоня за информацией для удовлетворения любопытства иногда может воздействовать на память сильнее, чем обучение для получения внешнего вознаграждения. За годы, прошедшие с момента публикации нашего первого исследования любопытства, несколько лабораторий провели похожие эксперименты и показали, что любопытство улучшает память как на обыденное, так и на интересное – независимо от того, восемь вам лет или восемьдесят восемь. Напротив, внешние вознаграждения, похоже, улучшают память только на информацию, которая нам не любопытна.

Если объединить все наши данные о влиянии новизны, удивления и любопытства на память, напрашивается главный вывод о том, что схема вознаграждения мозга не связана с наградами как таковыми; речь скорее идет о стимуляции к обучению и поиску всего, что мы считаем ценным. Это может быть еда или вода, но как только эти основные потребности оказываются удовлетворены, за чем мы пускаемся в погоню? За информацией.

Выбирая любопытство

Итак, мы рассмотрели циклическую связь между памятью и исследовательским поведением. Память используется для предсказания. Ошибки предсказания подталкивают нас к поиску новой информации, которая будет иметь приоритет в памяти. Есть только одна проблема: так выходит не всегда. В исследованиях Маттиаса с викторинами мы увидели широкий диапазон вариативности в том, как любопытство способствовало обучению. Одни демонстрировали заметное преимущество в обучении, когда им было любопытно, в то время как другие, казалось, не получали никакого дополнительного стимула. Теперь мы пытаемся выяснить, как и почему у разных людей любопытство влияет на память и обучение по-разному. Часть этой вариативности может быть связана с темпераментом.

По нашим данным, люди, которые показывают наибольшие преимущества в обучении от любопытства, также набирают высокие баллы по шкале открытости к опыту[249]. Это согласуется с результатами другого исследования, где было показано, что открытость к опыту предсказывает успех обучения даже лучше, чем интерес к академическим занятиям. Люди с высоким показателем открытости также чаще оказываются восприимчивыми к необычным идеям, ценят разнообразие верований и культурных практик, готовы исследовать новые места и темы и получают удовольствие от обучения без конкретных достижений и целей. Необходимо больше исследований влияния темперамента на любопытство, но вполне логично предположить, что все вышеперечисленные черты отражают фундаментальное человеческое стремление к поиску информации.

Тем не менее я не считаю, что темперамент сам по себе определяет любопытство. Нечто неожиданное может мотивировать нас к исследованию. Если эта неопределенность заставляет беспокоиться о том, что происходит, незнакомое может и напугать. В детстве путешествия давались мне непросто. Находиться в отелях, останавливаться в домах родственников или даже ночевать у друзей было тревожно. Я не боялся ничего конкретного. Я боялся неизвестности – засыпать в новой кровати, просыпаться в незнакомом доме.

Повзрослев, я научился наслаждаться бодрящей энергией путешествий. Несмотря на неспособность спать во время трансатлантических перелетов и мучительные попытки обсуждать сложнейшие вопросы с научными светилами в моей области при джетлаге, я жажду стимуляции, которая возникает от новых мест, новых вещей, новых людей. Это похоже на дополненную версию ориентировочного рефлекса: у меня расширяются зрачки, учащается сердцебиение, взгляд бегает, вбирая незнакомые виды. Но при неудачном стечении обстоятельств волнение все еще легко может перерасти в тревогу. Мне все еще трудно спать в гостиничных кроватях – отчасти из-за лихорадочного подъема, который я всякий раз ощущаю на новом месте.

Подозреваю, в какой-то мере у всех нас непростые отношения с тем, чего мы не знаем или не понимаем. Согласно одному опросу, каждый шестой американец никогда не покидал пределов родного штата[250]. На незнакомой территории нас выбивает из зоны комфорта. Некоторых беспокоит любое отклонение от заведенного порядка, тревожит присутствие посторонних. Это говорит о фундаментальном выборе, который мы осознанно или неосознанно совершаем, – реагировать на неизвестное с любопытством или тревогой.

Тревога и любопытство кажутся противоположными чувствами, но гиппокамп, по-видимому, задействуется в обоих[251]. Большинство данных о вкладе гиппокампа в тревожность получены в рамках исследований крыс с повреждением передней части гиппокампа, которая расположена сразу за миндалевидным телом. Как ни странно, эти животные ведут себя гораздо менее пугливо, чем здоровые крысы: они гораздо бесстрашнее пробуют новую пищу, общаются с незнакомцами и исследуют новые места. Отсутствие работающего гиппокампа, по-видимому, делает животных более склонными доверяться неизвестному.

Как же так получается, что повреждение гиппокампа – области мозга, которая, кажется, необходима для ориентировочных рефлексов, побуждающих нас исследовать и учиться, – делает животное более склонным к исследованию и обучению? Ключ к разгадке в том, что гиппокамп позволяет нам вырабатывать ожидания на основе прошлого опыта. Когда мы оказываемся в новом месте, встречаем нового человека или сталкиваемся с чем-то неожиданным, возникает конфликт между тем, что, по нашим представлениям, должно произойти, и тем, с чем мы сталкиваемся в действительности. Подобно «паучьему чутью» Питера Паркера, чувства ошибки в прогнозе достаточно для того, чтобы предупредить нас о том, что что-то не так, но недостаточно, чтобы сообщить нам, что именно происходит или что нам с этим делать. Может быть, именно этот информационный зазор активирует в префронтальной коре контуры, которые позволяют нам применить свои знания и планы, чтобы определить, что делать дальше. Как говорит Пол Сильвия, психолог из Университета Северной Каролины в Гринсборо, информационные зазоры могут вызывать любопытство и запускать исследовательское поведение, если человек чувствует, что способен этот зазор устранить[252]. Иначе зазор может больше напоминать пропасть: мы просто не знаем, как его осилить. Или он может быть пугающим – указывать на неопределенную и потенциально угрожающую ситуацию.

Это возвращает нас к одной из сквозных тем в изучении памяти: сложные механизмы человеческого мозга, которые развивались на протяжении тысячелетий, могут быть полезны или вредны в зависимости от того, как мы их применяем. Память помогает нам замечать нарушения в знакомых схемах: например, испуг от громкого звука, когда мы идем по незнакомому району, переживания школьника, пытающегося решить сложную математическую задачу, или неотступное ощущение, что близкий человек ведет себя странно и, возможно, что-то скрывает. В такие моменты у нас есть выбор. Мы можем активировать защитные механизмы и отстраниться, мы можем избежать ситуации, сказав себе, что все в порядке, или можем позволить нашим мотивационным контурам зарядить нас на исследование и броситься вперед с любопытством: столкнуться лицом к лицу с неизвестным.

Часть третья

Последствия

8. Нажмите «воспроизведение» и «запись»

Как вспоминание меняет память

Это не ваши воспоминания. Это чьи-то чужие.

«Бегущий по лезвию»

В научной фантастике распространен сюжет, в котором главный герой возвращается назад во времени и случайно или намеренно меняет прошлое – как правило, с кошмарными последствиями. Физическое путешествие во времени может создать петлю обратной связи, которая изменит настоящее или будущее: то же применимо и к мысленному путешествию во времени, которое мы совершаем, вспоминая прошедшие события. Если припомнить прошлое и привнести в память нечто новое, прошлое можно изменить. По крайней мере, можно изменить воспоминания о нем, что для мозга не слишком отличимо от реального путешествия во времени и изменения реального прошлого.

В 1906 году Гуго Мюнстерберг, заведующий психологической лабораторией Гарвардского университета и известный исследователь погрешностей памяти в уголовной практике, получил письмо от доктора Дж. Сандерсона Кристисона о деле молодого человека по имени Ричард Айвенс, который признался в жестоком убийстве[253]. Жертва, Элизабет Холлистер, была задушена медной проволокой, тело спустя несколько часов выбросили на свалку в четырех кварталах от ее дома на окраине Чикаго. Пропали драгоценности и кошелек, отчего возможным мотивом сочли ограбление. Ричард Айвенс ухаживал за отцовской лошадью в конюшне неподалеку, когда обнаружил тело Холлистер. У него не было предыдущих судимостей, он не был замечен в агрессивном поведении, не было никаких улик, связывающих его с убийством, и тем не менее он стал главным подозреваемым в расследовании. Первоначально Айвенс отрицал какую-либо причастность, но после нескольких часов беспощадных допросов, во время которых полицейские требовали вспомнить, как он совершил преступление, и по крайней мере один офицер размахивал пистолетом, Айвенс в конечном итоге сломался и признался – дважды. Первое признание было кратким и непоследовательным. Второе, письменное описание убийства, сделанное сразу после первого, было гораздо более подробным, хотя в воспоминаниях все еще прослеживался ряд несоответствий. Затем Айвенса допросил помощник прокурора штата, и ответы в значительной степени соответствовали письменному признанию.

Газетчики всей страны набросились на эту историю: статьи, объявлявшие о виновности Айвенса, публиковались на первых полосах, но в деле зияли дыры. Во время суда множество свидетелей, в том числе его родители, друзья и родственники, предоставили убедительные алиби, из которых следовало, что Айвенс не мог быть убийцей. Даже прокурор штата отметил, что, если верить хронологии событий в изложении самого Айвенса, совершить преступление он не мог. Более того, на допросе первоначальный рассказ Айвенса о его действиях во время убийства противоречил ключевым деталям преступления (позже он был поправлен данными, которыми напичкали Айвенса следователи). За шесть дней до запланированной казни Айвенс заявил о своей невиновности и том, что даже не помнит, как признавался в преступлении:

С момента, как меня арестовали, я, кажется, ни минуты не был самим собой… Видимо, я действительно сделал эти заявления, ведь все говорят, что я их сделал. Но я ничего не помню о том, как их делал, и я невиновен в этом преступлении… Я знаю, что самое первое, что сказал мне инспектор, когда меня привели к нему, было: «Вы сделали это». Я этого не делал, и знал, что не делал; но я не знаю, что говорил или делал тогда, в полицейском участке[254].

Гуго Мюнстерберг, проводивший новаторские исследования неточностей человеческой памяти, оказался в гуще этого дела и, сам того не желая, в центре внимания общественности из-за письма доктора Кристисона. После изучения доказательств по делу Мюнстерберг пришел к выводу, что Айвенс действительно невиновен, и ответил доктору Кристисону, что признание Айвенса звучало «в точности как непроизвольная разработка внушенного… типичный пример из пограничных областей, в которых невротический разум образует иллюзорное воспоминание». Письмо Мюнстерберга просочилось в прессу и вызвало бурю газетных заголовков («Неуважение Гарварда к суду», «Наука сошла с ума»): с него началась ожесточенная дискуссия о податливости памяти, которая продолжалась и в следующем веке.

Несмотря на то, что Айвенс отказался от своих показаний, и на веские аргументы в пользу его невиновности, представленные Мюнстербергом и рядом других выдающихся психологов, присяжным потребовалось всего тридцать минут, чтобы признать его виновным в убийстве первой степени. Через месяц Айвенса повесили – со дня, как он нашел тело Элизабет Холлистер, прошло меньше пяти месяцев. Может быть трудно представить, с чего бы невиновному человеку признаваться в убийстве, которого он не совершал, но, к сожалению, случай Айвенса не уникален. Анналы правосудия изобилуют случаями, когда люди живо и убедительно вспоминали свою причастность к ужасным преступлениям, которых не совершали. Поневоле задаешься вопросом: как можно помнить о совершении преступления, не совершив его?

Считайте это неприятным побочным эффектом мысленных путешествий во времени.

Наши воспоминания не высечены в камне; они постоянно меняются, обновляются, чтобы отражать то, что мы узнали и пережили только что. Может прозвучать парадоксально, но катализатором обновления памяти является сам акт припоминания. Вспоминая, мы не пассивно воспроизводим прошлое. Доступ к памяти больше похож на нажатие «воспроизведения» и «записи» одновременно[255]. Каждый раз, мысленно возвращаясь к прошлому, мы приносим с собой информацию из настоящего, которая может незаметно (а иногда и кардинально, как в случае Айвенса) изменить содержание наших воспоминаний. Следовательно, каждый раз, когда мы вспоминаем некое переживание, то, что мы помним, напитывается следами предыдущего случая вспоминания. И так далее; каждый шаг – звено в нейронной цепи, подверженной редактированию и обновлению, так что со временем наши воспоминания могут отклоняться от первоначального события все дальше и дальше.

Копия копии копии…

Когда Элизабет Лофтус, профессору психологии из Калифорнийского университета в Ирвайне, чье исследование свидетельских показаний мы обсуждали в 4-й главе, было четырнадцать, ее мать утонула в бассейне. Десятки лет спустя, на семейном торжестве по случаю девяностолетия дяди, один родственник припомнил ее смерть, настаивая на том, что именно Элизабет нашла тело. Для Элизабет это было неожиданностью – насколько она помнила, тело в бассейне обнаружила тетка. Однако родственник был уверен, что это была именно Элизабет. Следующие несколько дней она много раз мысленно возвращалась к тому дню, и на краях памяти стали возникать призрачные образы: мать лежит в воде лицом вниз… Приезжают пожарные и прижимают к ее лицу кислородную маску. Начали всплывать воспоминания, совпадающие с тем, что рассказывал родственник, и Элизабет стало казаться, что, может быть, все-таки и впрямь это она обнаружила тело матери[256].

Через неделю родственник позвонил и извинился. Другие члены семьи подтвердили, что тело действительно нашла тетка Элизабет. Лофтус была в шоке. Не от того, что ее мозг вообразил яркие подробности несуществующего опыта, а от того, что уж кто-кто, а она-то точно должна была предвидеть такую возможность. Она и по сей день, возможно, одна из самых известных – и спорных – фигур в исследованиях памяти. Как же могло получиться, что воспоминание о столь травмирующем моменте ее жизни так легко поддалось искажению?

Ответ, который Лофтус обнаружила в своих собственных революционных исследованиях, заключается в том, что в момент припоминания мы особенно уязвимы к дезинформации. В классическом эксперименте Лофтус показывала участникам серию слайдов, на которых машина тормозила на перекрестке со знаком «стоп». После просмотра участники заполняли анкету, и некоторым из них задавали вопрос: «Проехала ли мимо красного датсуна другая машина, когда он остановился у знака „уступи дорогу“?» То был вопрос с подвохом. На слайдах был запечатлен знак «стоп», а не «уступи дорогу». Тем не менее зернышко дезинформации проникало в память о событии. Спустя неделю большинство участников исследования вспоминали, что видели знак «уступи дорогу».

Этот тип искажения памяти сыграл ключевую роль в изменении воспоминаний Лофтус об обстоятельствах смерти ее матери. Элизабет получила дезинформацию от родственника и многократно пыталась припомнить травмирующую сцену. Представляя, что могло произойти, ее память все больше отрывалась от первоначального события – до такой степени, что Лофтус почти уверилась в воображаемом ходе событий.

Даже когда мы не подвергаемся воздействию дезинформации, многократное обращение к определенным воспоминаниям может привести к их обновлению более тонкими способами. Фредерик Бартлетт, который описывал вспоминание как «воображаемую реконструкцию», провел ряд исследований, в которых показал, как воспоминания меняются от припоминания. В «Экспериментах по запоминанию» Бартлетт заставлял студентов Кембриджа изучать серии выдуманных пиктограмм или читать короткие рассказы (как в исследовании «Война призраков»). Затем он многократно просил их воспроизвести выученное. Бартлетт заметил, что вначале испытуемые многое припоминали верно, но со временем их реконструкции все больше отдалялись от исходного материала. С каждым последующим вспоминанием терялись характерные детали, и в повествование начинали вкрадываться неточности.

Размышляя о ежедневном обновлении памяти, я часто вспоминаю студенческие годы, когда мы играли с панк-рок-группой по пабам и барам в окрестностях Беркли и расклеивали по всему городу листовки с рекламой концертов. Мы хотели, чтобы они бросались в глаза: информацию о выступлении мы печатали на старой электрической пишущей машинке, а затем делали копию текста с максимальным увеличением. Затем увеличивали и копировали копию, затем увеличивали и копировали уже эту копию, и так далее, пока напечатанные буквы не становились огромными. С каждой копией текст становился крупнее, но и все больше искажался: огрехи шрифта, крошечные пылинки на стеклянной поверхности копировального аппарата и пятна чернил на принтере становились все крупнее и заметнее. Смотрелось довольно круто – напоминало огрехи старинного печатного станка. Основная информация, напечатанная в первый заход, оставалась прежней, но стиль и впечатление от нее менялись.

Когда мы снова и снова возвращаемся к воспоминанию, с каждым повтором могут вкрадываться незначительные изменения. Это смахивает на создание копии копии копии; хранящие воспоминание нейронные связи перестраиваются, их изменения могут расширить некоторые аспекты опыта, и в то же время утрачиваются некоторые детали, которые держат воспоминание в фокусе. Подобно нечетким буквам на листовках студенческой группы, события из далекого прошлого могут казаться все более далекими и размытыми каждый раз, когда мы к ним возвращаемся, а «зашумленность» с каждым разом становится все заметнее, дополнительно искажая воспоминание.

Чтобы разобраться, почему припоминание может вносить искажения или делать воспоминания менее подробными, группа ученых в моей лаборатории пользовалась компьютерной моделью гиппокампа, которую разработал Рэнди О'Рейли, мой давний друг и светило нейроинформатики. Мы наняли Рэнди в 2019 году для работы в Центре нейронауки Калифорнийского университета в Дэвисе, и с годами он стал моим постоянным партнером по гребле стоя, вейксерфингу и иногда катанию на скейтборде (хотя он стал немного осторожнее после того, как сломал запястье в результате падения с гироскутера). Изучив множество статей о конкретных типах нейронов в гиппокампе, способе их соединения и физиологии изменений этих связей в процессе обучения, Рэнди разработал невероятно подробную компьютерную модель гиппокампа, которая позволяет симулировать, что происходит, когда мы узнаем новую информацию и когда впоследствии пытаемся ее вспомнить. Мы использовали модель Рэнди в качестве экспериментальной «песочницы», чтобы поиграть и изучить, как образуются, извлекаются и обновляются воспоминания: модель оказалась невероятно ценным источником новых и иногда неочевидных идей о природе человеческой памяти.

Симуляции показали, как легко искажаются воспоминания, когда мы возвращаемся к ним снова и снова. Когда мы пытаемся узнать что-то новое, клеточные ансамбли в мозге постоянно реорганизуются – судя по модели, то же самое происходит в гиппокампе, когда мы вспоминаем что-то из прошлого. Предположим, вам попадется нечто, напоминающее о первом свидании. Когда вы будете вспоминать его впервые, гиппокамп сможет извлечь информацию о контексте и отправить вас назад в тот летний вечер, когда вы неловко и сбивчиво прощались. Каждый раз, когда вы припоминаете это событие, гиппокамп сталкивается с проблемой: в момент припоминания вы находитесь не в том же месте или не в том же психическом состоянии, в каком были в момент первого свидания. В компьютерных симуляциях обнаружилось, что гиппокамп эффективно улавливает разницу между прошлым и настоящим и соответствующим образом обновляет память. Каждый раз, когда вы вспоминаете первое свидание, клеточные ансамбли в гиппокампе реорганизуются, чтобы включить в память и что-то из того, что происходит, когда вы пытаетесь воссоздать исходный опыт. Если в момент припоминания вы представите себя не таким неловким, щепотка этой информации может встроиться в память. При каждом припоминании память обновляется, накапливая все больше и больше новых данных: фактически вы путешествуете назад во времени и постепенно превращаете неловкого подростка, которым были тогда, в сладкоречивого очаровашку.

Компьютерное моделирование позволило разобраться в том, как воспоминания могут меняться с каждым пересказом. Но что происходит, когда воспоминание полностью ложно, когда присутствует опыт памяти, который не имеет никакой связи с реальным опытом?

Три правды и одна ложь

В 1980 году Мишель Смит и ее терапевт (а впоследствии муж) доктор Лоуренс Паздер опубликовали книгу «Мишель вспоминает» (Michelle remembers) и спровоцировали то, что в последующие десять лет станет известно как «сатанинская паника». Смит рассказала, как за сотни часов сеансов гипнотерапии с Паздером восстановила подавленные детские воспоминания об ужасной травме, которую перенесла десятилетиями ранее, будучи узницей сатанинского культа. Смит «восстановила воспоминания» о нескольких ужасных убийствах и человеческих жертвоприношениях, включая то, как расчленяли мертворожденных младенцев и как ей скармливали прах жертв. Однако сестры Мишель не подтвердили ни одно из ее заявлений, а тщательные расследования не обнаружили доказательств ни одного из преступлений, описанных в книге.

Тем не менее книга «Мишель вспоминает» вдохновила целое поколение терапевтов применять методы Паздера, отчего у сотен, если не тысяч людей развились яркие воспоминания об экстремальном «сатанинском ритуальном насилии», о котором они не подозревали до начала терапии. За следующие десять лет правоохранительные органы по всем Соединенным Штатам начали уголовные расследования предполагаемых сатанинских культов, а Паздер выступал в качестве консультанта стороны обвинения[257].

В 1980-х и 1990-х годах эти дела привлекли внимание СМИ, так что в центре внимания оказались исследователи памяти, такие как Элизабет Лофтус: к ее исследованиям обратились, чтобы найти научное опровержение методов «терапии восстановленной памяти», которые популяризировал Паздер и прочие. До тех пор мир в целом не обращал особого внимания на исследования дезинформации и обновления памяти. Но волна уголовных расследований на основании восстановленных воспоминаний спровоцировала публичные дебаты (которые писатель и литературный критик Фредерик Крюз назвал «войнами памяти»[258]) между экспериментальными психологами, изучающими погрешности памяти, и специалистами по психическому здоровью и лечению людей, переживших травмы.

Лофтус уже показала, что воспоминания могут искажаться от дезинформации, внедренной в момент припоминания. Теперь она решила выяснить, насколько далеко может зайти такое искажение. Представлялось возможным, что по крайней мере в некоторых случаях терапия восстановленной памяти на самом деле развивала у людей воспоминания о событиях, которых никогда не происходило. Лофтус задалась вопросом, можно ли воспроизвести этот феномен в лабораторных условиях. Возможно ли имплантировать новое воспоминание? Заставить человека полностью сконструировать ложное воспоминание?

Ее осенило на вечеринке, когда она описывала другу свои замыслы об имплантации воспоминаний. Друг подхватил идею и тут же обратился к своей дочери Дженни: «Помнишь, как ты потерялась?» Лофтус подключилась к расспросам, интересуясь у Дженни, было ли ей страшно. Когда девушка начала вспоминать фрагменты события, которого никогда не переживала, Лофтус воочию убедилась, что имплантировать воспоминание вполне возможно, и принялась составлять хитроумный рецепт, чтобы воплотить свою идею в жизнь.

Лофтус опиралась на факторы, которые выявила в предыдущих исследованиях, в том числе на многократные попытки припомнить прошлое событие, на воображение и время. Но опыт с Дженни дал ей последнюю и, возможно, самую важную переменную: дезинформацию из надежного источника[259].

Лофтус с лаборанткой Жаклин Пикрелл разработали эксперимент, в котором участники читали истории о событиях из своего детства, составленные доверенным близким родственником, например, братом, сестрой или родителем[260]. Три события были реальными, а четвертое – история о том, как ребенок потерялся в торговом центре, – выдуманным. Участники знали, что истории исходили от доверенного родственника, поэтому не имели причин подозревать ложь. В двух последующих сеансах с интервалом в одну-две недели участников просили записывать все, что им вспоминалось о каждом из четырех событий. Сначала они почти ничего не могли вспомнить о том, как потерялись в торговом центре, но к первому сеансу опросов «воспоминания» начинали появляться, а ко второму сеансу добавлялось еще больше подробностей. В конце эксперимента Лофтус и Пикрелл рассказывали участникам, что одно из событий было выдумкой. В ответ на вопрос, какая история кажется им ложной, большинство участников указали на историю о том, как заблудились в торговом центре, но заметное количество людей, хоть и меньшинство – пятеро из двадцати четырех, – выбрали реальное событие.

Эксперимент Лофтус и Пикрелл может показаться искусственным, но он весьма точно воспроизводит реальные ситуации, позволяющие понять, как в эпоху «сатанинской паники» у множества людей развились яркие, но полностью ложные воспоминания (как случилось и с самой Лофтус, вспоминавшей, как нашла тело матери). Многократные попытки припоминания вкупе с дезинформацией из надежного источника – мощное сочетание, которое может сформировать у человека воспоминание, порожденное не опытом, но попыткой вспомнить.

Изначальный эксперимент с историей о том, как ребенок потерялся в торговом центре, подвергли критике по ряду причин, но с тех пор первоначальные выводы Лофтус подтвердились во множестве тщательно выверенных исследований. Анализ результатов ряда экспериментов, проведенных по ее рецепту имплантации воспоминаний, показал, что в среднем примерно каждого третьего[261] можно убедить, что он пережил событие, которого никогда не было: «всплывают» детские воспоминания о несчастном случае на свадьбе, нападении животного, человек припоминает, как почти утонул, но спасатель вытащил его из воды или даже как видел кого-то, одержимого демонами[262].

Как признает сама Лофтус, имплантированные воспоминания – например, о том, как человек потерялся в торговом центре, – не полностью ложны: скорее всего, это воображаемые конструкции, в которые встраивается информация из схем и подробностей реального опыта. После многократных попыток вспомнить события, которые должны были случиться, участники начинают извлекать то, что Лофтус и Пикрелл описывают как «зерна пережитых событий», приправленные щедрой долей воображения. Со временем обновление памяти от многократных попыток извлечения может привести к тому, что зерна истины и воображения сольются в убедительные воспоминания, которые трудно будет отличить от воспоминаний о реальных событиях.

Имплантации воспоминаний подвержены не все, но некоторые факторы повышают вероятность ее успеха. Один из таких факторов – возраст. Маленькие дети и пожилые люди, как правило, легче поддаются имплантации, как и люди, склонные к диссоциации (т. е. отключению от внешнего мира). Методы направленной визуализации, такие как гипноз, в котором человека побуждают представить воображаемый сюжет[263], или употребление алкоголя или наркотиков также значительно повышают уязвимость к имплантации воспоминаний.

По иронии судьбы рецепт Лофтус для имплантации воспоминаний содержит, в сущности, те же ингредиенты, что используются в терапии восстановленной памяти, цель которой – помочь пациенту «восстановить» воспоминания о травмирующем событии. Терапия восстановленной памяти включает в себя многократные внушения от доверенного лица (т. е. терапевта), визуализации того, как могло произойти травмирующее событие, и периодическое применение гипноза или лекарств. Более того, в терапии восстановленной памяти часто оказываются люди, склонные к диссоциации. Сторонники этого типа терапии утверждают, что вымышленные события, которые имплантируются в исследованиях памяти, не похожи на травматические воспоминания, о которых сообщают их пациенты. Но, в отличие от лабораторных экспериментов, где немногочисленные сеансы проводит практически незнакомый участнику исследователь, пациент, проходящий терапию восстановленной памяти, вступает в глубоко личные отношения с терапевтом на достаточно длительное время с общей целью извлечения воспоминаний о травмирующих событиях. Терапия восстановленной памяти похожа на имплантацию воспоминаний Лофтус на стероидах.

К счастью, воздействие имплантации воспоминаний обратимо[264], если экспериментатор сообщит участникам, что их дезинформировали, или призовет их скептически отнестись к достоверности воспоминаний. Данные лабораторных исследований согласуются с примерами из реальной жизни. Например, женщина, которая в терапии восстановила воспоминания о сатанистском ритуальном насилии, в конечном итоге обратилась к другому терапевту и пришла к выводу о том, что невольно перекомпоновала разные прошлые переживания в воспоминания о событиях, которых никогда не происходило[265]. В последующие месяцы она проследила свои воспоминания о ритуальном насилии ко множеству источников: фильму, который она смотрела в подростковом возрасте, написанному ею самой рассказу и популярной книге 1973 года «Сибил» (Sybil) о пациентке с диссоциативным расстройством личности.

То, что люди могут различать реальные и имплантированные воспоминания, говорит о том, что, даже когда мы обновляем свои воспоминания, у нас есть возможность следить за тем, что вспоминается, чтобы отличать факты от вымысла.

Ложные признания и дезинформированные свидетели

Гуго Мюнстерберг, чьи научные исследования столкнулись с неприятием общества из-за письма в защиту Ричарда Айвенса, был ярым сторонником применения психологических исследований и науки о памяти для совершенствования системы уголовного правосудия. Его исследования поднимали важные вопросы правомочности дел, основанных исключительно на воспоминаниях очевидцев и сделанных под давлением признаниях. Проведенные с тех пор исследования дезинформации и имплантации воспоминаний подтвердили опасения Мюнстерберга, и эти выводы имеют далеко идущие последствия.

Например, в одном эксперименте исследовали, может ли рецепт имплантации воспоминаний Лофтус, в том числе многократные сигналы припомнить событие, дезинформация и наводящие вопросы со стороны авторитетных лиц, привести к тому, что у доверчивых участников разовьются ложные воспоминания о совершении преступления. Как и в исследовании имплантации воспоминаний о том, как ребенок потерялся в торговом центре, родители участников предоставляли информацию о реальных событиях, а экспериментаторы добавляли вымышленное событие: совершенное участником преступление, которое привело к вмешательству полиции. В течение нескольких дней участников неоднократно просили припомнить событие (и просили попытаться представить, как оно могло произойти, если они не могли вспомнить). В конце эксперимента более чем у 25 % испытуемых образовались подробные личные воспоминания о преступлении, а еще 40 % были по крайней мере убеждены, что совершили преступление[266].

Настоящие допросы могут вызывать те же эффекты. В руководстве по обучению детективов 2001 года описывается «техника Рида»[267] – ряд приемов для допроса, которые с большой вероятностью исказят воспоминания подозреваемого. Так было и с Ричардом Айвенсом: подозреваемым сначала говорят, что они виновны в преступлении, – это само по себе может заставить их усомниться в достоверности первоначальных попыток вспомнить, что произошло. Затем подозреваемым неоднократно предъявляют выборочный набор сведений по делу и просят вообразить, как разворачивалось преступление. Иногда подозреваемым намеренно показывают ложную обличающую информацию, что может заставить их еще больше усомниться в своей памяти о рассматриваемых событиях. Следователям предписывается изображать сочувствие подозреваемым, чтобы завоевать доверие.

Таким образом, подозреваемый проводит долгие часы под давлением в попытках вспомнить событие, получает дезинформацию от властной фигуры, которой якобы можно доверять, узнает ключевые подробности преступления и тренируется воображать, как разворачивалось преступление, – это сочетание может довести уязвимого человека (например, Ричарда Айвенса) до того, что он «вспомнит» о преступлении, которого никогда не совершал.

Правоприменительные процедуры также могут искажать воспоминания очевидцев. Получая наводящую информацию, очевидцы поддаются обновлению памяти – иногда непреднамеренно, – когда пытаются вспомнить главное событие. Рассмотрим случай Дженнифер Томпсон, которая подверглась сексуальному насилию в 1984 году[268]. Когда Томпсон помогала полиции установить личность преступника, ее попросили помочь составить фоторобот. Она просматривала каталоги черт лица: носы, глаза, брови, губы, уши и так далее. Затем ей показали ряд фотографий. Глядя на фотографии, Томпсон указала на молодого темнокожего мужчину по имени Рон Коттон как на потенциального подозреваемого, хотя была не слишком уверена. После того, как она выбрала Коттона, детектив сказал: «Мы так и думали, что это он».

Затем Томпсон попросили определить виновника в линейке подозреваемых. Оказавшись в одном помещении с мужчиной, которого подозревала в нападении, Томпсон не находила себе места от тревоги. Она не была уверена, кто из двоих человек на опознании был преступником, но в конце концов остановилась на Коттоне. Когда Томпсон, все еще потрясенная произошедшим, вышла из комнаты, полиция сказала ей: «Это тот самый парень… Тот, которого вы выбрали по фотографии». Томпсон была уверена, что опознала преступника, и в 1985 году Коттона осудили. Он провел десять лет в тюрьме, а потом его оправдали, когда настоящего преступника определили с помощью ДНК-теста. Томпсон, уже пережившая травму, была повторно травмирована полицейскими процедурами, которые создали идеальные условия для обновления воспоминаний с катастрофическими последствиями.

Первым звеном в цепочке событий, повлиявших на память Томпсон, был готовый фоторобот, который она увидела после того, как пыталась вспомнить лицо преступника. Во время опознания по фотографиям она пыталась вспомнить лицо нападавшего и получила от полиции подтверждающую обратную связь – которая оказалась убедительной дезинформацией. Еще больше усложнило ситуацию то, что Коттон был единственным, кто присутствовал и на опознании по фотографиям, и на физическом опознании, поэтому Томпсон могла неправильно опознать его вживую на основе обновленных воспоминаний об опознании по фотографиям. Когда Томпсон говорила, что все еще не уверена в своем выборе, полиция добавила последний штрих, предоставив еще больше дезинформации и подтвердив, что выбор верен.

Случай Дженнифер Томпсон и Рона Коттона – один из многих, в которых многократные наводящие вопросы очевидцам и допросы подозреваемых или свидетелей под сильным давлением привели к искажениям памяти с ужасающими последствиями. Правоохранительное сообщество все лучше осознает масштабы проблемы, и многие организации провели реформы с учетом научных исследований по обновлению памяти, чтобы предотвратить подобные проявления несправедливости в дальнейшем.

Податлива, но не размазня

Несколько лет назад ко мне обратилась американский прокурор: она вела дело домовладельца, обвиняемого в сексуальном насилии над несколькими женщинами, которые снимали у него жилье. Она объяснила, что жертвам потребовались годы, чтобы узнать друг о друге, и теперь, когда они подали в суд, она обеспокоена тем, что защита прибегнет к доводам Лофтус и станет утверждать, что спустя столько времени на воспоминания жертв полагаться нельзя.

К сожалению, в войнах памяти пережившие травму часто безвинно страдают. Публикации в прессе о податливости памяти чрезмерно обобщают выводы об обновлении памяти, предполагая, что нельзя доверять вообще никаким воспоминаниям о давно прошедших событиях[269]. В этом ключе беспрестанно нападали на тех, кто выступил в рамках движения #MeToo. Это опасное утверждение. Оно не только сеет неуверенность и смятение в умах переживших травматические события, но и противоречит науке.

Если внимательно изучить литературу о влиянии дезинформации, можно увидеть, что память податлива, но не полная размазня. Ученые, изучающие достоверность памяти и правовые следствия (в том числе Элизабет Лофтус), хорошо знают о том, что эффекты ложной памяти в лабораторных условиях возникают ограниченно. Как я уже упоминал выше, по крайней мере один анализ лабораторных исследований имплантации воспоминаний предполагает, что у большинства людей вовсе не возникает подробных ложных воспоминаний о событии, которого никогда не происходило. И, пусть дезинформация и может исказить воспоминания, но при некоторых условиях она помогает вспомнить точнее[270]. Например, если люди достаточно хорошо помнят исходное событие и замечают дезинформацию, то их первоначальное воспоминание только укрепляется. Как мы увидим в следующей главе, способность укреплять воспоминания, которые мы только что извлекали, – фундаментальное свойство человеческого обучения.

Также важно понимать, что эксперименты по обновлению памяти основаны на определенном рецепте дезинформации, имплантируемой из надежных источников, но это не репрезентативно для травматического опыта. Большинству переживших сексуальное насилие в детстве не нужно восстанавливать травматические воспоминания. Напротив – чаще всего такие воспоминания доступны им все время. Воспоминания о травматическом опыте могут оставаться невероятно точными спустя годы и даже десятилетия после насилия, и, вопреки идее подавленных воспоминаний, тяжелая травма иногда может порождать более точные воспоминания[271]. Подобно ветеранам, страдающим ПТСР, с которыми я работал в госпитале, пережившие травму, как правило, борются не со внезапно всплывающими воспоминаниями о забытом опыте, а с кошмаром постоянного переживания этого опыта заново.

Хотя ученые и не нашли доказательств, подтверждающих концепцию подавленных воспоминаний, существует множество причин, по которым у людей могут возникать, как кажется, «восстановленные воспоминания» (т. е. опыт припоминания события и убежденности, что оно не было доступно им ранее). Это может произойти просто потому, что они на самом деле его и не забывали. Во многих случаях пережившие травму долгие годы не рассказывают о своем опыте. Сторонний наблюдатель может ошибочно заключить, что это воспоминание «восстановленное», а значит, ненадежное, хотя на самом деле воспоминание существовало и до того – просто человек не был готов делиться своим опытом. В иных случаях переживший травму мог долгое время не думать о травмирующем событии и в конечном итоге утратить путь к тому, что было доступно в прошлом[272]. Позже, в определенном контексте или ситуации – например, снова посетив место, где произошла травма, – мы можем вспомнить случай, который, казалось, забыли.

Возможно, самый интересный аспект обновления памяти – то, насколько забывание или точное припоминание нам подвластны[273]. Нет никаких научных оснований считать, что мы автоматически подавляем травмирующие события, но некоторые данные свидетельствуют о том, что мы можем подавлять воспоминания примерно тем же способом, каким подавляем желание прихватить шоколадный батончик, стоя в очереди на кассу в супермаркете. Ученые смоделировали это явление в лаборатории: заставляли людей запоминать слова, а затем, вызвав воспоминание, велели его подавлять и не думать о нем. Примечательно, что эта простая инструкция срабатывает. Активные попытки о чем-то не думать могут сделать воспоминание менее доступным в дальнейшем, даже если испытуемым предложат деньги за припоминание подавленных слов.

В исследованиях, где студенты запоминали слова или изображения, эффект подавления воспоминаний не так уж и значим, но в реальном мире для некоторых людей он может сыграть более существенную роль. О травматических событиях вспоминать болезненно, и понятно, что многие пережившие травму активно стараются этого избегать. Многократное подавление этих воспоминаний в итоге может привести к тому, что они расплывутся и вернуться к ним будет труднее.

Все эти эксперименты прояснили, в каких обстоятельствах своим воспоминаниям можно доверять, а в каких следует беспокоиться о возможном обновлении памяти. Они также помогли выйти за рамки войн памяти и перейти к более тонкому пониманию. На данный момент большинство клинических психологов признают, что многократные внушения могут приводить к обновлению и искажению памяти. И наоборот – большинство экспериментальных психологов (включая меня) согласятся, что люди могут точно вспоминать многие аспекты травматических событий и что обновление памяти редко приводит к образованию совершенно новых воспоминаний о травматических событиях. И все мы можем использовать это новое понимание, чтобы избежать негативных последствий обновления памяти, а его силу поставить себе на службу, чтобы делать жизнь лучше.

Преимущества обновления

Мозги у нас совсем не хилые. Они прекрасно приспособлены пользоваться прошлым, учитывая, в каком изменчивом и непредсказуемом мире мы эволюционировали. Очевидно, что запоминание событий, которых никогда не происходило, невыгодно с точки зрения адаптации, но изменчивость воспоминаний о прошлом дает важные преимущества. Мир вокруг нас постоянно меняется, и крайне важно обновлять воспоминания, чтобы отражать эти перемены. Если ресторан, который вам нравился, перешел к новым хозяевам и вы там отравились, предпочтения мест для ужина нужно обновить. Если вы поймаете кого-то, кому доверяли, на лжи, то в следующую дозу информации, полученную от этого человека, придется добавить скепсиса. Без обновления памяти нам недоставало бы гибкости, чтобы корректировать поведение на основе новой информации.

Многие нейробиологи считают, что обновлением памяти управляют гены. Как уже упоминалось в пятой главе, с приобретением нового опыта меняются связи между нейронами, и это позволяет нам иметь доступ к воспоминаниям в дальнейшем. Нейромодуляторы помогают изменениям закрепиться: они активируют внутри нейронов гены, которые дают клетке инструкцию производить определенные белки, а те способствуют увеличению прочности и эффективности связей, сформированных во время обучения. Раньше ученые думали, что через несколько часов после обучения этот процесс более или менее завершается и память закрепляется: техническое название для этого процесса – консолидация. Эта догма была опровергнута, когда нейробиологи Карим Надер и Джозеф Леду опубликовали исследование, показавшее, что всякий раз, когда мы извлекаем воспоминание, воспроизводится вся цепочка консолидации[274].

Предположим, что животное обучается распознавать угрозу – скажем, его слегка бьют током под определенный звуковой сигнал: консолидация включается и стабилизирует память об этой связи. Позже, если воспроизвести звук, но не ударить током, память дестабилизируется. Если остановить выработку белков в клетках, можно, по сути, стереть плохое воспоминание, так что впоследствии животное вообще перестанет реагировать на звук. Вывод из этого и других исследований, по-видимому, заключается в том, что, когда мы вспоминаем событие, мы должны реконсолидировать его, а если реконсолидация блокируется, воспоминание может быть стерто.

Самые надежные подходы к нарушению реконсолидации применяются не на людях. Например, можно изучать мышей с генетическими мутациями или использовать некоторые довольно мощные (и несколько токсичные) препараты, чтобы нарушить молекулярные изменения, которые вступают в силу после извлечения воспоминания. Очевидно, что использовать эти подходы на людях неэтично, да и практически невозможно. Ученые пытались продемонстрировать реконсолидацию у людей другими способами, начиная от методов отвлечения внимания и заканчивая введением довольно безвредных препаратов, которые блокируют реакцию страха, когда человеку напоминают о чем-то пугающем. Эти исследования проходили с переменным успехом, и разные лаборатории испытывали трудности с воспроизведением результатов друг друга[275]. Несмотря на эти трудности, было проведено несколько клинических испытаний методов лечения ПТСР на основе реконсолидации[276], и исследователи пытаются понять, может ли эффективность психотерапии с применением психоделических веществ[277] быть связана с дестабилизацией травматических воспоминаний такими препаратами, как MDMA.

Как мне кажется, еще невозможно сказать, есть ли надежные способы задействовать реконсолидацию в клинической практике, но из существующих исследований можно сделать более глубокий вывод. Мы уже знаем, что воспоминания можно усиливать, ослаблять или изменять с момента извлечения. Такого рода обновление памяти лежит в основе психотерапии, которая, по сути, заключается в изменении связей, созданных в прошлом, при поступлении новой информации. Цель состоит не в том, чтобы стереть воспоминания о случившемся, а в том, чтобы адаптивно обновить воспоминания и изменить отношение человека к прошлому, позволив взглянуть на него под другим углом.

Это относится не только к травматическим воспоминаниям. Многие из нас могут припомнить повседневные переживания, пронизанные неприятными чувствами, воспоминания о тех, кого мы обидели или кто обидел нас. Благодаря мозгу, который эволюционировал, чтобы дать нам возможность пересматривать эти воспоминания, мы способны переосмыслить свои чувства, взглянуть с новой точки зрения. Припоминая, как огрызнулся начальник, вы, возможно, согласитесь переосмыслить воспоминание, решив, что у него был очень напряженный день. Воспоминание о неудачном свидании можно рассматривать как возможность понять, какие качества вы ищете в партнере. Управляя памятью, чтобы переосмыслять то, как мы смотрим на прошлое, можно обновлять болезненные воспоминания, чтобы делать переживания более терпимыми и, возможно, двигаться к росту и развитию.

9. Немного труда – побольше рыбок из пруда

Почему мы лучше учимся, когда ошибаемся

Я учусь на своих ошибках. Это довольно трудный способ учиться, но без труда, как гласит старая поговорка, не вытащишь и рыбку из пруда.

Джонни Кэш

Я одновременно изучаю память и преподаю в университете, и это дает мне уникальное преимущество: благодаря исследовательской работе у меня образуется больше материала для работы со студентами, и в конечном итоге я расту как преподаватель.

Я начал вести курс «Обучение и память человека» в 2002 году. Моя дочь Майра была младенцем, а я только стал доцентом Калифорнийского университета в Дэвисе. Я был несколько неопытен, но курс прошел хорошо, и я продолжал совершенствовать его следующие восемнадцать лет. К тому времени, как Майра выросла и поступила в университет, у меня уже наладился стабильный режим преподавания. А потом из-за пандемии подход пришлось пересмотреть.

В январе 2021 года, после десяти месяцев карантина и поддержания социальной дистанции, которые вынудили всех стремительно перейти на удаленное обучение, я с ужасом ожидал начала новой четверти. Подобно миллионам учителей по всему миру, я должен был понять, как учить и вдохновлять лица в квадратиках на экране компьютера. Видя, как Майра изо всех сил старается сохранить интерес к курсам, которые очно посещала бы с удовольствием, я не мог не беспокоиться о том, как воспринимают онлайн-обучение мои студенты. Стало понятно, что, если я хочу справиться с трудностями дистанционного обучения, мне придется радикально переосмыслить преподавание этого курса.

Почти два десятка лет я выставлял оценки студентам в первую очередь по результатам двух промежуточных и одного итогового экзамена. Принимать экзамены очно легко, но при онлайн-обучении предотвратить списывание практически невозможно, поэтому пришлось отказаться от традиционной модели, в которой достижения измеряются по экзаменам и тестам. Как только я смирился с новой реальностью, в ней открылась возможность использовать тестирование для совершенно другой цели. Вместо того чтобы и дальше считать тесты инструментом измерения выученного, я решил использовать тестирование, чтобы стимулировать обучение. Далеко ходить не пришлось: достаточно было обратиться к исследованиям, которые проводились у нас в лаборатории.

Мы визуализировали мозг, опираясь на давние исследования, где было показано: если тестировать людей по недавно просмотренному материалу, то их способность удерживать эту информацию с течением времени значительно увеличивается. Я сделал ставку на модель, которую мы использовали для экспериментов в лаборатории, и перевел курс в формат, в котором у студентов каждую неделю было три дня, чтобы пройти онлайн-тест, пользуясь любыми материалами. Вскоре после того, как студенты отправляли мне тесты, они получали правильные ответы и возможность учиться на своих ошибках. Если они отвечали верно, просмотр правильных ответов закреплял выученное. Цель еженедельных тестов была не в том, чтобы мучить студентов, а в том, чтобы они обдумывали материал, который изучали на занятиях, а я бы мог при необходимости давать обратную связь и поддержку. Темы с тестов шли и в экзамен в середине семестра, так что каждый тест помогал студентам оттачивать знания к экзамену.

В середине семестра я попросил студентов заполнить анкету для промежуточной оценки курса, чтобы посмотреть, как мы справляемся с переходом на онлайн-обучение, и полученные ответы превзошли мои самые смелые ожидания. Больше всего меня поразило, что на вопрос «Помогли ли вам в учебе еженедельные тесты?» 85 % студентов ответили: «Полностью согласен». На вопрос о том, что было самым лучшим в курсе, кто-то даже сказал: «Тесты, потому что они помогают подготовиться к экзамену в середине семестра: тестирование по темам, которые только что учил, отлично помогает запоминать». Если вы не преподаватель, позвольте заверить вас, что студенты почти никогда не говорят ничего хорошего о тестах. Однако в этом случае они утверждали, что мой новый формат еженедельного тестирования – чуть ли не лучшее в курсе.

Оглядываясь назад, не могу сказать, почему не начал так делать годами ранее, ведь здесь используется базовый принцип работы человеческого мозга. Мы запрограммированы учиться на своих ошибках и трудностях: этот феномен называется обучением на основе ошибок. Я считаю, что этот простой принцип может объяснить широкий спектр явлений: в каких условиях мы лучше всего учимся, в каких условиях забываем и даже, возможно, как меняется память во время сна.

Тяжелая борьба

В год, когда мне исполнилось пятьдесят, я запланировал сделать две вещи: первое – написать книгу (вы ее сейчас читаете), а второе – научиться серфингу. Попытки осуществить последнее оказались унизительнее любых испытаний, с которыми я сталкивался на пути к докторской степени. Начать можно с того, что я не в лучшей физической форме, а серфинг весьма требователен к мышцам, о существовании которых в своем теле я даже не подозревал. К тому же кривая обучения серфингу весьма крута, ведь научиться нужно многому: как грести; как «читать» волны, чтобы занять нужное положение и начать грести в нужное время; как понять, когда ты действительно поймал волну, и – если повезет добраться до этого этапа – как вскочить на ноги, прежде чем нырнешь носом в воду. Одна ошибка – и тебя сбивает волной, что одновременно изматывает физически и подрывает дух.

Подступаетесь ли вы к новому виду спорта, например серфингу, или учитесь говорить на иностранном языке или играть на музыкальном инструменте, боль от ошибок – это одно из главных препятствий для обучения, и особенно она огорчает на ранних этапах. Но даже мастер, которому, кажется, все дается само собой, когда-то был новичком и начинал с ошибок. Новички становятся мастерами, непрестанно толкая себя к пределу возможностей. Нет боли – нет результата. И наоборот – некоторая доля боли может дать большой результат.

Я говорю не о физической боли, а скорее об умственной, а иногда и эмоциональной боли от ошибок. И я не предлагаю страдание в качестве тренировки характера. Результат, о котором я говорю, связан с тем, как ошибки могут помочь в обучении.

Обучение на основе ошибок – хорошо известный принцип в двигательной системе мозга[278]: многие нейробиологи считают, что мы учимся искусным движениям, наблюдая разницу между тем, что намерены сделать, и тем, что получается. Например, когда музыканты репетируют уже известную им вещь, некоторые части будут относительно просты, но кое-где может оказаться сложно найти правильный аккорд. Было бы крайне неэффективно при каждом исполнении переписывать воспоминания обо всей пьесе. Есть решение получше: дорабатывать воспоминания, чтобы лучше справляться с трудными участками.

Обучение на основе ошибок также может объяснить преимущества, которые возникают, когда мы не пассивно запоминаем, а активно учимся на практике. Вы намного лучше запомните карту незнакомого района, если поведете по нему машину сами, а не поедете на такси. Одним из многих преимуществ активного ориентирования в новой среде является то, что оно дает возможность учиться на результатах собственных решений и действий: если просто смотреть на карту, этот способ обучения будет недоступен. Аналогичные механизмы работают и во многих других видах деятельности. Независимо от того, актер ли вы на генеральной репетиции, футболист, обводящий соперников в тренировочном матче, или руководитель корпорации, репетирующий презентацию для совета директоров, – вы интуитивно пользуетесь возможностями обучения на основе ошибок.

Исследователи памяти давно знают, что обучение в трудных условиях имеет свои преимущества[279]. Рассмотрим практический вопрос: подготовка к очному тесту у студентов. Простейший способ, которым пользуется большинство студентов во всем мире, – пытаться выучить материал, читая и перечитывая учебники. Когнитивные психологи Генри «Родди» Рёдигер и Джефф Карпике рассмотрели другой подход: что, если не зубрить, а гонять себя по вопросам?[280] Интуитивно кажется, что учить и учить – лучше, чем гонять вопросы: зачем рисковать ответить неверно, когда можно просто сосредоточиться на том, чтобы запомнить правильный ответ?

Рёдигер и Карпике были готовы поспорить с общепринятым мнением, поскольку увидели в ряде исследований свидетельства пользы проверок и тестов в качестве инструмента обучения. Чтобы изучить влияние тестирования, они просили две группы студентов запоминать отрывки из учебника для подготовки к тесту по английскому языку как иностранному (TOEFL). Участники из первой группы заучивали отрывки, перечитывая их около четырнадцати раз, а из второй – читали отрывки по три-четыре раза, а затем выполняли три теста, в которых нужно было вспомнить как можно больше из прочитанного. Студенты, которые многократно перечитывали материал, были гораздо более уверены в своих силах, и вначале их уверенность подтверждалась. Они помнили больше, чем те, кто проходил тесты, но это неудивительно, ведь «учебная» группа могла перечитывать отрывки в четыре раза больше, чем «тестовая». А затем Рёдигер и Карпике подождали неделю, чтобы посмотреть, закрепилось ли выученное, и различия оказались огромны. В среднем студенты, которые много раз перечитывали материал, помнили только половину того, что выучили изначально, а те, кто проходил тесты, помнили более 85 %. Таким образом, хотя студенты думали, что выучили намного больше, перечитывая, – на самом деле результаты после тестов были несравнимо лучше.

Родди как-то написал, что, в отличие от физики, в науке о памяти нет «законов», но выгода от проверок по сравнению с заучиванием (также известная как эффект тестирования) почти так же надежна, как закон тяготения[281]. Эффект тестирования показали в огромном количестве исследований, в широком диапазоне условий[282]. Эффективность проверок остается неоспоримой, но ученые до сих пор не пришли к единому мнению о том, почему они так сильно влияют на память.

Простейшее объяснение заключается в том, что проверка выявляет слабости. Мы в целом склонны быть слишком уверенными в своей способности удерживать в уме свежеосвоенную информацию. Студенты в эксперименте Рёдигера и Карпике думали, что, повторяя, выучат больше, потому что ни разу не сталкивались с вызовом. А с группы, проходившей тесты, спесь сбивал опыт борьбы и неудач: они зачастую не справлялись с тем, чтобы припомнить, казалось бы, усвоенный материал. В результате возможно, что в условиях тестирования студенты старались больше, так как постепенно понимали, что выучили совсем не так много, как им казалось.

Но тестирование не просто смиряет гордыню. Допустим, вы хотите начать учить суахили, но еще до того, как у вас дойдут руки им заняться, вас спросят: «Как переводится слово usingizi?» Если вы не носитель языка, вы, вероятно, не знаете ответа, поэтому придется напрягаться и что-то придумывать, прежде чем выяснить правильный ответ: «спать». Может показаться, что здесь тесты совершенно ни к чему: попытки ответить на вопрос о том, чего еще не знаешь, противоречат всем нашим представлениям об учебе. Удивительно, но подобное «предварительное тестирование» оказывается чрезвычайно эффективным в обучении[283]. Почему же мозгу полезно напрягаться и выдумывать неправильные ответы, даже не получив возможности узнать сперва верный?

Порождение неверной информации принято считать неэффективным или даже вредным, поскольку оно приводит к конкуренции и помехам; большинство нейробиологических теорий предсказывают, что, если уж на то пошло, лучше просто с самого начала дать мозгу верную информацию. Тем не менее если давать мозгу возможность активно пытаться, то у него, кажется, получается выучить больше и дольше сохранять информацию.

В 1992 году когнитивные психологи Марк Кэрриер и Хэл Пашлер предложили занятную теорию, объясняющую этот принцип памяти[284]. В информатике хорошо известно, что машины хорошо учатся, когда им трудно. Модели нейронных сетей, которые составляют основу современных систем искусственного интеллекта, обучаются методом проб и ошибок, настраивая связи между искусственными нейронами так, чтобы им все лучше и лучше удавалось находить верные ответы[285]. Кэрриер и Пашлер предположили, что такое обучение на основе ошибок может пригодиться и людям.

Чтобы посмотреть, как это может работать в человеческом мозге, сотрудник моей лаборатории Сяонань Лю (ныне профессор Китайского университета Гонконга), мой аспирант Алан Чжэн, Рэнди О'Рейли и я симулировали эффект тестирования в нашей модели нейронной сети, в «гиппокампе в коробке»[286]. Следуя стандартным теориям памяти в мозге, мы предположили, что гиппокамп записывает все поступающее извне: такая модель запоминала новую информацию, но сохранялось выученное плохо – как у зубрящих студентов из исследования Рёдигера и Карпике. Когда мы поменяли модель, встроив в нее обучение на основе ошибок, гиппокамп разогнался как следует. Теперь, несмотря на помехи, он обучался и сохранял гораздо больше информации.

Заглянув под капот модели гиппокампа, мы увидели, что преимущества тестирования проистекают не от ошибок как таковых, а от попыток изо всех сил извлечь выученное. Чтобы разобраться, почему это так, вернемся к аналогии с клеточными ансамблями. Когда вы себя проверяете, мозг пытается породить правильный ответ, но результат оказывается несовершенным. Тогда мозг прикладывает еще больше усилий и выдает нечто смутно приближенное к тому, что вы учили. А эти усилия открывают огромные возможности для обучения. Такой стресс-тест памяти выявляет слабые места в клеточных ансамблях, и память может обновляться, укрепляя полезные связи и отсекая ненужные. Чем снова и снова заучивать одно и то же, гораздо эффективнее оказывается настроить нейронные связи и исправлять только те части, которые плохо даются. Главное здесь – обновление памяти, потому что самый эффективный для мозга способ экономить место и быстро учиться – сосредоточиться на том, чего мы раньше не знали.

Обучение на основе ошибок, как правило, помогает, но есть одно важное ограничение. Так учиться полезно, если вы постепенно приближаетесь к правильному ответу или по крайней мере способны исключить неправильные ответы, то есть можете учиться на ошибках. Без возможности распознать ошибки толку от них не будет. Стараться изо всех сил – полезно, беспомощно барахтаться – нет. В частности, поэтому бывает так трудно осваивать сложные навыки, например серфинг: там происходит столько всего одновременно, что трудно понять, что именно вы сделали правильно в удачной попытке, а где ошиблись, когда не получилось. В таких ситуациях очень помогает опытный преподаватель, который может рассказать, что делать, и дать обратную связь о том, что конкретно вы сделали правильно, а что пошло не так.

Перехлест

Память – не горстка отдельных островов, а экосистема взаимодействующих клеточных ансамблей. Когда мы что-то делаем, чтобы укрепить один из них, – например, многократно извлекаем определенное воспоминание, – эффект может распространяться и на другие воспоминания, занимающие сходное место в экосистеме. Иногда, если вспомнить о чем-то одном, может стать труднее добраться до связанных с этим воспоминаний – этот эффект называют забыванием, вызванным извлечением[287]. Его можно наблюдать в лаборатории: дать участнику эксперимента выучить кучу слов, скажем, названия инструментов – молоток, отвертка и им подобные. Если потом многократно проверять испытуемого на слово «молоток», оно закрепится в памяти, а вот память на «отвертку», если ее не проверяли, ослабнет. Похожий эффект может оказывать и припоминание событий из жизни (также известных как автобиографические воспоминания): от этого подавляются конкурирующие воспоминания. Это может объяснить, почему родители, когда вспоминают мое детство, как правило, сосредоточиваются на нескольких памятных историях, а многие другие события отбор не проходят.

К счастью, вспоминать о чем-то не всегда вредно для соседних воспоминаний. В благоприятных обстоятельствах припоминание части информации может положительно повлиять на окружающие воспоминания, укрепляя и то, что вы извлекли, и то, что с этим связано. В одном исследовании добровольцев просили прочитать статьи о туканах, большом взрыве и (мое любимое) шаолиньском кунг-фу, а потом проверяли, как они запомнили информацию из статей. Когда людей спрашивали об одном из фактов в конкретной статье, проверка укрепляла и память на связанные факты: это явление известно как упрощение, вызванное извлечением[288].

Почему припоминание иногда ослабляет, а иногда – укрепляет связанные воспоминания? Сяонань исследовал это при помощи вычислительной модели и получил ответы, соответствующие закономерностям, которые мы исследовали ранее. Начнем с забывания, вызванного извлечением. Когда несвязанные воспоминания накладываются друг на друга – скажем, пару недель назад вы заказывали пиццу в любимом итальянском ресторане, а вчера побывали там снова и заказали лазанью, – возникает конкуренция: поддерживающие разные воспоминания клеточные ансамбли соперничают друг с другом на дарвиновском ринге. Таким образом, припомнив ужин с лазаньей, вы усилите клеточный ансамбль, который поддерживает это свежеизвлеченное воспоминание, а ансамбли, поддерживающие конкурирующие воспоминания (например, ужин с пиццей), окажутся относительно слабее, и их будет сложнее извлечь. Обучение на основе ошибок усиливает извлеченное воспоминание и одновременно ослабляет соперников[289].

Благодаря симуляциям Сяонаня мы также смогли лучше разобраться в упрощении, вызванном извлечением. Предположим, к лазанье вы раскошелились на бутылку «Брунелло ди Монтальчино» (а почему бы и нет?). Лазанья и вино были частью одного и того же события, так что они не конкурируют друг с другом, поэтому, если часто припоминать чудесную лазанью, попутно будет вспоминаться и насыщенное красное тосканское вино. Общая эпизодическая память указывает на создание союза между клеточными ансамблями, которые поддерживают различные компоненты ужина с лазаньей, и когда мы вспоминаем лазанью, обучение на основе ошибок укрепляет этот союз, подтягивая другие связанные элементы того же события.

Исследования забывания и упрощения, вызванных извлечением, имеют практическое значение для переноса принципов обучения, обнаруженных в лаборатории, на реальных обучающихся. Экзамены обычно проверяют не весь пройденный материал: в большинстве случаев это попросту невозможно. Таким образом, если обучать и тестировать неправильно, то проверки могут оказывать обратный эффект и приводить к забыванию, вызванному извлечением. Если учеников призывают запоминать кучу разрозненных фрагментов информации, например, даты важных европейских сражений из учебника истории, проверка по некоторым из этих фактов может подогреть конкуренцию и навредить запоминанию других фактов, не вошедших в тест. Но если призывать учеников поглубже разобраться в том, как факты складываются в общую картину – например, как конкретные сражения связаны с крупными политическими переменами того времени, – то проверка может улучшить запоминание.

Освободить место для обучения

Самопроверка – не единственный способ извлечь максимальную пользу из обучения на основе ошибок. Обучение на основе ошибок не требует, собственно, ошибаться – оно происходит всякий раз, когда мозг пытается извлечь из памяти нужную информацию. Преимущества, которые дает стресс-тестирование связей в мозге, можно максимизировать не только за счет оптимизации того, как вы учитесь, но и за счет оптимизации того, когда вы это делаете.

Почти каждый студент когда-нибудь зубрил перед экзаменом. За время учебы в университете я провел немало бессонных ночей, пытаясь накануне экзамена впихнуть в себя материал нескольких недель. Я обнаружил, что в краткосрочной перспективе это исключительно эффективно, но, к сожалению, почти все выученное рассеивалось через несколько дней после окончания семестра. Чтобы как следует выучить и усвоить информацию, лучше не зубрить по шесть часов подряд, а разбить подготовку на несколько отрезков покороче и разнести их во времени. Целая куча данных психологических исследований показывает, что, как правило, отдача оказывается гораздо больше, если устраивать учебные сеансы с перерывами, а не тратить то же количество времени разом на зубрежку[290].

В 2021 году Джеймс Энтони, еще один исследователь из моей лаборатории (ныне доцент в Калифорнийском политехническом университете), работал с моделью гиппокампа Рэнди О'Рейли, чтобы разобраться, почему так происходит[291]. Его вычисления показали, что выгода от обучения, разнесенного во времени (известная как эффект интервала), исходит от обучения на основе ошибок[292]. Вспомните главу 2 (вот видите?), где мы разобрали, как гиппокамп создает эпизодические воспоминания, привязывая наш опыт к контексту – т. е. к определенному месту и времени. Недавно изученную информацию вспомнить не так сложно, ведь мысленный контекст с тех пор не сильно изменился. Поэтому в краткосрочной перспективе зубрежка накануне экзамена может оказаться полезной. Но со временем контекст для мозга продолжает меняться, и вернуться к информации, которую вы узнали в своей комнате общежития, накачавшись кофе в три часа ночи, становится все труднее и труднее.

Но что происходит, если распределить обучение во времени? Предположим, вы прочтете главу о контексте и эпизодической памяти на диване в гостиной, а на следующий день возьмете книгу с собой на пляж и перечитаете ту же главу в новом контексте. Сначала гиппокамп попытается извлечь воспоминание о последнем прочтении главы, но ему будет трудновато, потому что перед вами будет та же информация, что и раньше, но уже в другом контексте. В результате клеточные ансамбли гиппокампа реорганизуются таким образом, чтобы уделять больше внимания тому, что вы читаете, и меньше привязывать информацию к тому, где и когда вы впервые прочитали эту главу. Модели Джеймса показывают, как, если через некоторые промежутки времени возвращаться к одной той же информации, гиппокамп будет обновлять воспоминания до тех пор, пока они не утратят конкретный контекст и не станут доступнее в любом месте в любое время[293].

Это возвращает нас к принципу обновления памяти: когда мы раз за разом возвращаемся к одним и тем же воспоминаниям, они постоянно обновляются и от этого теряют отличительные детали, которые могут вернуть нас в конкретный момент времени. Плюс здесь в том, что воспоминания могут становиться все более и более доступными именно потому, что они теряют привязку к уникальному моменту из далекого прошлого. Вам больше не нужно будет отправляться именно в то место, где это произошло, или в то состояние ума, в котором вы были тогда, – достаточно будет обратиться к воспоминанию, и оно всплывет в памяти.

Обратить память в мудрость

Обучение на основе ошибок – фундаментальный принцип, объясняющий динамическую природу памяти. Мне кажется, что оно даже не ограничивается рамками нашего сознательного опыта, а распространяется на разнообразную деятельность, происходящую в мозге, пока мы крепко спим.

Да, именно так – мозг усердно трудится во время сна[294].

Часть этого труда – хлопоты по хозяйству[295]: например, нужно избавляться от метаболических отходов, накопившихся за день (например, бета-амилоидного белка, избыток которого возникает в мозге пациентов с болезнью Альцгеймера). Еще мозг, по-видимому, пользуется сном, чтобы упорядочивать воспоминания, обнаруживая связи между различными пережитыми событиями.

За время ночного сна мозг успевает побывать по крайней мере в пяти разных состояниях. При смене этих состояний резко меняются уровни нейромедиаторов, например ацетилхолина, и гормонов, например кортизола, – химических веществ, которые помогают стабилизировать связи, образующиеся между нейронами, когда мы узнаем что-то новое. Если во время сна записывать электрическую активность мозга (то есть электроэнцефалограмму, или ЭЭГ), можно увидеть, что каждое состояние имеет собственный характерный рисунок активности мозга. Есть немало теорий о том, как все эти процессы, происходящие во время сна, могут влиять на то, как мы действуем, бодрствуя (в том числе учимся и запоминаем), но в научных данных много пробелов, и до окончательных ответов еще далеко. Тем не менее появляются некоторые свидетельства того, что медленный сон (SWS – slow-wave sleep) и быстрый сон (REM – rapid eye movement) работают сообща, преобразуя недавний опыт в применимые на практике знания.

Медленный сон (SWS) – самая глубокая стадия, ее больше всего связывают с обучением и памятью[296]. Пока вы спите мертвым сном, мозг усердно трудится. На ЭЭГ во время медленного сна видно прекрасно организованное взаимодействие гиппокампа и неокортекса. Через неокортекс циклами проходят большие, медленно движущиеся электрические волны, а на их гребнях возникают волны помельче, которые называют веретенами. В гиппокампе тем временем возникают небольшие всплески активности, называемые рябью, во время которых снова активизируются и перебрасываются умеренными сигналами отдельные нейроны гиппокампа, которые действовали в дневное время. Рябь, в свою очередь, вызывает всплески активности в сети пассивного режима работы мозга (СПРРМ), с помощью которой мы задействуем схемы, чтобы осваивать новые события, и в префронтальной коре, с помощью которой мы задействуем схемы, чтобы формировать и впоследствии реконструировать воспоминания о событиях.

Во время медленного сна у нас в голове играет тщательно слаженный оркестр ритмов неокортекса и гиппокампа, а во время быстрого сна в неокортексе вступает фри-джаз[297]. Исследователи иногда называют быстрый сон парадоксальным, потому что ЭЭГ во время этой стадии напоминает быстрые всплески активности, какие можно наблюдать у бодрствующих людей. Но в отличие от бодрствования, большинство из нас во время быстрого сна не ходит, ничего не видит и не слышит, поэтому неокортекс несколько отключен от внешнего мира. На этой стадии мы видим сны, яркие, реалистичные переживания и странную логику которых как раз может объяснить динамика неокортекса[298]. Во время быстрого сна мозг генерирует собственную сенсорную информацию и пытается осмыслить ее в форме снов, конструируя альтернативную реальность, пока вы отдыхаете в своей постели.

В нейробиологическом сообществе многие предполагают, что медленный сон играет решающую роль в закреплении воспоминаний о дневных переживаниях – в консолидации памяти[299]. Эта идея привлекательна своей простотой, но не вполне соответствует экспериментальным данным. Теория консолидации предсказывает, что сон напоминает самопроверку. Если воспоминания активируются во время проверок и во время сна, эффекты должны быть схожими. Сяонань Лю провел ряд исследований этой гипотезы и обнаружил, что сон не просто укрепляет воспоминания – все гораздо интереснее[300].

В соответствии с предыдущими данными Сяонань обнаружил, что, когда мы в течение дня извлекаем эпизодические воспоминания (например, в контексте теста на память), воспоминания о конкурирующих событиях страдают от забывания, вызванного извлечением (феномена, при котором запоминание одного явления заставляет забывать другое, связанное с первым). Сяонань показал, что сон такого эффекта не имеет. Его роль, по-видимому, иная: он участвует в устранении ущерба, наносимого извлечением из памяти определенных событий. После ночного сна люди лучше помнили события, связанные с материалом, по которому их проверяли до этого, – то есть наблюдалось упрощение, вызванное извлечением.

Представив эти результаты к публикации, мы получили много критики от рецензентов, которые не могли понять, как забывание, вызванное извлечением, может после сна преобразоваться в упрощение, вызванное извлечением. Чтобы докопаться до сути дела, мы использовали вычислительную модель Сяонаня, в которой исследовали различия между тем, что происходит в мозге, когда воспоминания заново активируются при проверке (проводимой во время бодрствования), и тем, что происходит, когда воспоминания активируются заново во время сна.

Модели Сяонаня позволяют предположить, что в обоих случаях главное – обучение на основе ошибок[301]. В симуляции вспоминания чего-то в бодрствующем состоянии обучение на основе ошибок повысило устойчивость клеточных ансамблей, где хранятся эпизодические воспоминания об извлекаемой информации. Однако поскольку память – это экосистема, извлечение одного воспоминания может подавлять клеточные ансамбли, где хранятся конкурирующие воспоминания, усвоенные в других контекстах, что приводит к забыванию, вызванному извлечением. Напротив, сон может создавать среду, в которой клеточные ансамбли, активные во время разных событий, не конкурируют, а играют в одной команде. В нашей модели при повторной активации информации о некоем событии неокортекс использовал ее, чтобы запустить цепную реакцию свободных ассоциаций. Информация о разных событиях согласовывалась через обучение на основе ошибок: выявлялось, что у этих событий общего. Модель предполагает, что при активации воспоминаний во время теста обучение на основе ошибок помогает укрепить эти конкретные воспоминания, но, когда воспоминания активируются во время сна, обучение на основе ошибок помогает мозгу сплести отдельные нити опыта в гобелен знания.

Наши модели согласуются с результатами нескольких исследований, предполагающих, что сон помогает интегрировать недавно полученную в различных обстоятельствах информацию, чтобы эффективнее использовать ее в дальнейшем[302]. Слова, выученные перед сном, после сна легче встраиваются в наш лексикон. Воспоминания о событиях после сна иногда становятся менее зависимыми от контекста, так что мы можем более гибко извлекать освоенную информацию, даже если получили ее совершенно в другом месте. После сна мы иногда лучше видим общую картину взаимосвязей между фрагментами информации, которые узнали ранее, и можем эффективнее пользоваться этими данными для решения задач. Мэтт Уокер, исследователь сна, говорил примерно так: «Сон может помочь обратить память в мудрость».

Логика влияния сна на память становится понятной, если учесть, что гиппокамп и неокортекс хранят разные виды информации. Гиппокамп помогает извлекать определенные схемы мозговой активности, которые возвращают нас в определенное место и время, тогда как неокортекс хранит семантические знания, которые дают понимание того, что происходит, и позволяют делать прогнозы и выводы в новых ситуациях. Во время медленного сна гиппокамп может активировать клеточные ансамбли, где запечатлены важные события предыдущего дня (эпизодическую память), а во время быстрого сна неокортекс может играть с этой информацией, порождая свободные ассоциации и обнаруживая возможные связи между различными пережитыми событиями. Мораль заключается в том, что бессонные ночи не так выгодны для работы и учебы, как принято считать. Мы не только быстро забудем то, что узнали, но также лишим себя возможности отдохнуть и позволить мозгу преобразовать воспоминания о событиях в полезные знания.

Преимущества ночного сна для памяти можно получить и днем. Сара Медник, психолог из Калифорнийского университета в Ирвайне, провела революционное исследование, которое показало, что похожую выгоду может приносить и короткий дневной сон[303]. Даже в бодрствующем состоянии, отвлекшись на минутку от сосредоточенной деятельности, отключившись и передохнув, можно получить преимущества, сходные с теми, что дает ночной сон. Например, нейронная рябь, которую ученые наблюдали в гиппокампе спящих крыс, также возникает, когда крыса, завершив задачу, делает передышку[304]. У людей, отдыхающих в сканере МРТ, распределение мозговой активности меняется в зависимости от задачи, которую они выполняли непосредственно перед этим: различные области мозга, которые действовали во время задачи, продолжают активно сообщаться во время отдыха, и эта коммуникация, по-видимому, помогает нам сохранять выученное[305]. В лаборатории мы обнаружили, что во время отдыха гиппокамп заново активирует воспоминания о ситуациях, где ощущение вознаграждения было особенно ярким, таким образом помогая нам сосредоточиться в первую очередь на воспоминаниях о самом важном[306].

Если распространить это на реальную жизнь, можно сказать, что после сложной работы поможет хорошо поспать ночью или днем или хотя бы ненадолго передохнуть. В такой «отключке» мозг сможет при помощи обучения на основе ошибок собрать воедино элементы разнородного опыта, что позволит нам посмотреть на вещи с другой точки зрения и даст рычаг для решения проблем, которые казались непреодолимыми[307].

Начало

Когда я учился в аспирантуре, мой научный руководитель Кен Паллер считался новатором в исследованиях памяти, а с тех пор, как я окончил учебу, он прославился и как первопроходец в исследованиях сна. Изначально Кен увлекся нейробиологией, потому что его занимало сознание. Изучение сна позволило ему объединить интересы к памяти и сознанию. Во время сна мы вроде бы находимся без сознания, однако мозг усердно трудится над перестройкой воспоминаний.

Какое-то время Кен наблюдал за исследованиями сна со стороны, размышляя о том, что происходит в мозге, пока мы спим. Затем у него возникла безумная идея: что, если бы можно было вмешаться в процесс сна и заново активировать определенные воспоминания? Я назвал эту идею безумной, поскольку в то время среди ученых было принято считать, что во время сна – особенно медленного – человек находится без сознания и поэтому мозг в целом отрезан от внешнего мира. То есть заставить спящих людей вспоминать информацию должно быть невозможно. Кен, однако, общепринятых взглядов не разделял и рассуждал о том, как «хакнуть» сон и активировать воспоминания об определенных событиях[308]. Персонаж Леонардо Ди Каприо из фильма «Начало» проникал в чужие сны; Кен задавался вопросом, можно ли реализовать что-то подобное в лаборатории – хотя и с гораздо менее злонамеренными или неэтичными последствиями.

Чтобы проверить эту необычную теорию, команда Кена просила людей заучивать информацию со звуком на фоне – например, запоминать изображение коровы в сопровождении мычания[309]. Затем испытуемые ложились подремать, и, пока они находились в глубоком сне, им снова проигрывали некоторые из этих звуков. Проснувшись, участники эксперимента не знали, что слышали звуки, пока спали. Тем не менее звуки повлияли на их воспоминания о выученном накануне. Воспоминания о тех событиях, которые заново активировались во время сна, были более подробными (например, участники помнили точное положение коровы на экране).

С тех пор лаборатория Кена исследовала многочисленные способы применения этой техники, которую называют целевой реактивацией памяти, для улучшения памяти и мышления[310]. Команда Кена показала, что целевая реактивация памяти может помочь в освоении видеоигры или нового языка и может стимулировать творческие подходы к решению задачи, которая до сна казалась неразрешимой. Они даже показали, что реактивация воспоминаний, противоречащих распространенным расовым и гендерным стереотипам, может снизить предвзятость. В настоящее время Кен продолжает эту работу, чтобы изучить, насколько далеко можно зайти в покорении сна.

Моя коллега из Калифорнийского университета в Дэвисе Симона Гетти использовала похожую технику для исследования воспоминаний у маленьких детей[311]. В ее лабораторию трижды приходила группа малышей (в возрасте от двух до трех лет), которым давали поиграть с плюшевой игрушкой, пока на фоне звучала песня. В течение двух дней после последнего визита в лабораторию детей вечером приводили на МРТ, где они спали, пока им сканировали мозг. Даже во сне активность в гиппокампе резко возрастала, когда команда Симоны включала песни, которые дети уже слышали. Уровень активности в гиппокампе был напрямую связан с тем, сколько информации ребенок получил о плюшевых игрушках во время игровых сессий. Исследования Симоны открывают беспрецедентное окно в нейробиологию памяти малышей и позволяют предположить, что, как и у взрослых, спящий мозг младенцев очень восприимчив к внешнему миру.

Преобразить обучение

Зарождающееся понимание механизмов обучения на основе ошибок крайне важно для образовательных практик. Многие поколения преподавателей рассматривали экзамены как способ отделить зерна от плевел, а студенты готовились к экзаменам, читая и перечитывая учебники, будто с каждым новым прочтением можно получить все больше информации. Но мыслимо ли представить себе театрального режиссера, который, готовя актеров к премьере, попросту велит им снова и снова перечитывать пьесу, даже не пытаясь декламировать реплики по памяти?

Обучение на основе ошибок открывает возможности и за пределами более эффективного запоминания материала к экзаменам. Оно подчеркивает важность выбора культурных установок в отношении обучения. Традиционные подходы к образованию сосредоточены на результатах: выучен ли материал? В Китае, Индии и других азиатских странах стандартизированные тесты (такие как гаокао – печально известный изнурительный вступительный экзамен в университеты в Китае) используются в качестве критерия успеваемости и оказывают огромное влияние на будущее студента. В Соединенных Штатах итоговые оценки играют более важную роль, чем результаты стандартизированных тестов (особенно для поступления в колледж, а также медицинские и юридические институты), но, чтобы получить высшие оценки, все тесты тоже необходимо сдать хорошо. К сожалению, такие тесты поощряют зубрежку в последний момент: в краткосрочной перспективе результаты от нее улучшаются, а вот на длительный срок информация в голове не задерживается.

Еще мы, похоже, действуем наперекор естественным механизмам мозга по накоплению знаний. Учебный день начинается рано утром, то есть выспаться непросто, а времени на отдых или размышления у учащихся остается мало. Иными словами, мы не позволяем им установить здоровый режим сна и лишаем времени на отдых и восстановление, а потому они не могут воспользоваться мозговыми механизмами обучения, которые позволяют обнаруживать связи и преобразовывать выученное в полезные знания.

В детстве мне всегда казалось, что в школе у меня одна задача – хорошо сдать все тесты. Теперь я вижу, что у нас есть потенциал достичь намного большего. В долгосрочной перспективе выгоднее обучение на основе ошибок, в ходе которого мы не всегда добиваемся успеха. Мы учимся и запоминаем больше, когда с трудом продираемся к границам своих знаний, а не когда заучиваем и по команде механически выдаем заученное. Возможно, вместо того чтобы хвалить за успех, следует нормализовать ошибки и неудачи и поощрять неустанные улучшения. Не стоит делать упор на совершенство – в первую очередь нужно вознаграждать усилия и труд, приложенный к тому, чтобы учиться, а не доказывать, что что-то выучили.

10. Когда мы вспоминаем вместе

Как социальные взаимодействия формируют воспоминания

Наша память состоит из индивидуальных и коллективных воспоминаний. Они тесно связаны между собой.

Харуки Мураками

Мы считаем, что воспоминания принадлежат нам лично, но то, что мы помним, неразрывно связано с нашим окружением. Люди – социальные животные, и наш мозг, несомненно, был сформирован эволюционным давлением, направленным на общение и сотрудничество с окружающими. Некоторые ученые даже утверждают, что язык развился у людей в первую очередь для передачи воспоминаний от одной особи к другой. Согласно одному анализу, 40 % наших разговоров уходит на то, чтобы рассказывать истории, а также создавать и обмениваться коллективными воспоминаниями[312]. Уникальными людей делает в том числе эта экзистенциальная тяга делиться опытом с другими, чтобы ориентироваться в мире. И память играет здесь главную роль.

Я осознал, как глубоко социальные взаимодействия влияют на память, когда работал в госпитале ветеранов. Будучи стажером-психологом, я в том числе должен был вести для ветеранов терапевтические группы. Я был знаком с исследованиями, указывавшими на эффективность групповой терапии, но не слишком уверен в этой затее. Я ожидал чего-то похожего на разбавленную версию индивидуальной психотерапии и предполагал, что в конечном итоге буду лишь едва взаимодействовать со всей группой одновременно. Большинство страховых компаний устанавливают ограничения на количество сеансов терапии, которые можно посетить, но госпиталь ветеранов позволял пациентам приходить, когда им захочется, и группа существовала уже много лет. Многие ветераны были ее старожилами. За эти годы на их глазах сменилось множество стажеров-психологов, а истории друг друга они знали очень хорошо. Для этих мужчин и женщин госпиталь был местом встречи, где они могли общаться и совместно переживать свои травмы. Я же был новичком и даже в армии не служил, не говоря уж о боевых действиях.

Перед первой встречей с группой мне было тревожно. Я чувствовал себя чужаком, которому не место в серьезном и мрачном пространстве, где делятся такими воспоминаниями. После того, как я представился, все взгляды обратились на меня. Меня учили, что важно дать завести разговор кому-то из участников группы, но ждать, пока ветераны нарушат молчание, было мучительно. Я сидел в напряжении, ожидая, что кто-то начнет, и секунды тянулись, как часы. Наконец, заговорил другой новичок в группе. Он начал с того, что рассказал нам свою историю, которая побудила его обратиться за помощью. Его рассказ трогал за душу, и я видел, как другие участники подключались, чтобы предложить поддержку и ободрение, – вскоре я понял, что был совершенно неправ по поводу групповой терапии. Групповая обстановка ничуть не умаляла опыт каждого участника; более того, она играла главную роль для их терапии. И я как сторонний наблюдатель был нужен для того, чтобы помочь каждому проработать свои воспоминания и сформировать связи с другими участниками.

Моя работа заключалась в том, чтобы направлять группу, искать общие темы в их личных рассказах о травме и изоляции и озвучивать им эти темы. Я был уже не просто терапевтом – я был частью команды, я работал с группой, чтобы углубить понимание их опыта. Энергия группы позволяла обновлять индивидуальные воспоминания и коллективно конструировать общую память, в основе которой лежал новый нарратив, подчеркивающий исцеление и обретение силы.

Наши личные воспоминания существуют не в вакууме – они постоянно подвергаются влиянию и перестройке, когда мы взаимодействуем с семьей, близкими, друзьями и более широкими сообществами. Наука о коллективной памяти (это понятие сформулировал в середине ХХ века французский философ Морис Хальбвакс[313]) пока находится в зачаточном состоянии, но мы уже обнаружили, что сам акт обмена нашим прошлым опытом может существенно изменить, что мы помним и какой смысл из этого извлекаем. Исследуя влияние социальных взаимодействий и групповой динамики на то, как мы помним свою жизнь, можно узнать много важного о том, как это влияние проявляется и в положительном, и в отрицательном ключе.

Мы увидим, что воспоминания, которые мы создаем и которые разделяем с группами, вносят вклад в самоощущение. Чувство идентичности формируется, в частности, посредством воспоминаний, разделенных с семьей и друзьями, а также воспоминаний, которые разделяют члены одной культуры или нации. И наша идентичность строится на постоянно меняющейся основе, поскольку мы сообща работаем над постоянной реконструкцией и обновлением своих личных и коллективных воспоминаний. Эти воспоминания – призма, через которую мы видим свое место в мире, примиряясь с прошлым, чтобы осмыслить настоящее.

История твоей жизни

Воспоминания об опыте и смыслы, которые мы из них извлекаем, складываются под влиянием наших близких. Родители, друзья и партнеры играют свои роли в определении того, что мы помним из прошлого и как это осмысляем. Сложные социальные взаимодействия объединяются, создавая жизненный нарратив – истории, которые мы сплетаем, чтобы получить представление о том, кто мы такие (или кем себя считаем)[314].

Робин Файвуш, специалист по психологии развития, занимается социальным конструированием автобиографической памяти и нарративной идентичности: она изучала, как повседневное взаимодействие матери и ребенка может оказывать формирующее влияние на память детей о прошлом[315]. Скажем, вы поехали с трехлетним ребенком на пляж. Вы провели день, плескаясь в волнах, строя замки из песка и собирая ракушки. Если на следующий день попросить ребенка припомнить прогулку, он может припомнить отдельные фрагменты опыта, но ваше взаимодействие с тем, что он вспоминает, изменит и воспоминания, и самоощущение.

В исследованиях воспоминаний матери и ребенка Файвуш обнаружила, что дети, чьи матери задавали открытые вопросы («Что тебе больше всего понравилось в поездке на пляж?» или «Расскажи, что видел, когда мы гуляли за скалами?») и развернуто отвечали на реплики детей («Когда волна смыла твой замок из песка, ты сразу начал строить новый – я очень обрадовалась» или «Ты с таким любопытством разглядывал крабов в воде»), как правило, помнят больше о своем жизненном опыте и объединяют его в более связный нарратив, чем дети, чьи матери просили вспомнить определенную информацию. Такого рода взаимодействия могут существенно повлиять на представление ребенка о самом себе. У детей, которых поощряют высказывать свое мнение, развивается чувство «самости» (скажем, «я упорный», «я интересуюсь природой»), потому что им позволяют создавать собственные нарративы. И наоборот, запрет рассказывать определенные истории либо же отрицание или оспаривание точки зрения ребенка может подорвать его восприятие пережитого и повредить развитию личности.

Если дети вспоминают события во время содержательных, увлекательных семейных бесед, это может иметь далеко идущие последствия для их самоощущения по мере взросления. Файвуш с коллегами показали, что у детей 10–12 лет, чьи семьи вместе обсуждают общий опыт, сплетая личные точки зрения в общую память, как правило, наблюдается более высокая самооценка. Более того – подростки из семей, в которых принято обсуждать эмоциональные аспекты опыта, способны встраивать эти воспоминания в осмысленный нарратив, а это придает им уверенности в себе как в социальном, так и в академическом плане. Подростки из семей, в которых за обеденным столом вспоминают в числе прочего общий опыт из далекого прошлого, с меньшей вероятностью будут испытывать тревогу или депрессию или иметь проблемы с поведением. Эти данные свидетельствуют о том, что семейное сотрудничество в построении автобиографических воспоминаний может играть положительную роль в развитии детей.

Динамическая взаимосвязь обмена воспоминаниями и чувства «самости» не ограничивается взаимодействием родителей и детей. Взаимодействие с друзьями и семьей в любом возрасте может менять наши воспоминания так, что это повлияет на самовосприятие, и в некоторых случаях может приводить к фундаментальной перестройке личного нарратива. Я испытал это на себе несколько лет назад во время злополучного путешествия на байдарках с Рэнди О'Рейли – моим давним другом и коллегой из Калифорнийского университета в Дэвисе, который, как вы, возможно, помните из восьмой главы, разработал компьютерную модель для моделирования обучения в гиппокампе.

Однажды вечером в субботу, незадолго до заката, мы с Рэнди отправились на мирную, как мы предполагали, прогулку на досках по ручью Пута – обманчиво тихому водному пути через город Уинтерс к западной окраине Дэвиса. Однако вскоре после спуска на воду мы столкнулись с сильным течением. Моя доска ударилась обо что-то под водой и перевернулась. Я вынырнул насквозь мокрый, мои очки погрузились на дно ручья – на глубину не меньше двадцати футов. Хуже того, плавники на нижней стороне моей доски, которые обычно не дают ей переворачиваться в воде, отломились. Дрожа и ничего не видя дальше десяти футов перед собой, я лавировал по стремнине на неустойчивой доске. Сотовая связь не ловилась, крутые берега совершенно заросли, поэтому единственное, что нам оставалось, – двигаться вперед. Еще час мы преодолевали одно препятствие за другим. Мне пришлось поднимать доску и перелезать через огромные бревна, нырять под ветки деревьев, ложиться на доску плашмя, чтобы проплыть под самодельными мостками из стальных решеток – торчавшие из них ржавые болты проходили в дюйме от моей головы. Нам даже пришлось пробираться мимо генератора, подвешенного на веревке над ручьем.

Ситуация из плачевной превратилась в ужасающую, когда течение отрезало меня от Рэнди, сбросило с доски и зажало между двумя упавшими деревьями. Мне удалось уцепиться за доску, но плаваю я не очень хорошо – приходилось держаться из последних сил. Я позвал на помощь; до меня едва донесся ответ Рэнди, но его слова утонули в грохоте бурлящей воды.

После нескольких неудачных попыток снова встать на доску я понял, что паниковать смысла нет. Никто не собирался меня спасать, деваться было некуда – следовательно, чтобы выбраться живым, нужно было успокоиться. Я сделал несколько глубоких вдохов, затем сумел снова вскарабкаться на доску, высвободиться и воссоединиться с Рэнди ниже по течению. Солнце зашло. Холодные, мокрые и измученные, мы еще пять часов гребли в темноте через пороги, ежевику и колючие заросли, прежде чем наконец вернуться к машине. Когда сотовая связь восстановилась, мы позвонили женам, которые уже были готовы отправлять за нами поисковый отряд.

Сначала я не хотел обсуждать этот инцидент, но пока жена подкалывала меня за наш колоссальный провал в оценке ситуации, а дочь отпускала комментарии на тему того, как мне вообще повезло остаться в живых, моя точка зрения на этот опыт стала смещаться. Позже, когда мы с Рэнди раз за разом пересказывали эту историю друзьям и коллегам, ее тон постепенно менялся. Мы наперебой вспоминали тот день, сплетая поток испытаний и препятствий, которые нам пришлось преодолеть, в эпическое сказание масштабов Одиссеи (по крайней мере для нас). Вместо нашей паники и некомпетентности центром истории – и воспоминания – стала человеческая способность заглянуть глубоко внутрь себя, чтобы найти силы преодолеть огромную преграду. Я выяснил, что мой обобщенный страх того, что может случиться, не соответствует моей способности справляться с тем, что случается. Благодаря тому, что друзья и родственники отзывались на мой рассказ с поддержкой и юмором, я превратил переживание смертельной угрозы в новую страницу повествования своей жизни.

Процесс, позволяющий иначе взглянуть на прошлое в рамках рассказа о нем можно рассматривать как проявление принципов, управляющих индивидуальной памятью. Когда мы вспоминаем, в реконструкции прошлого преобладают убеждения и взгляды из настоящего, в данном случае – из обстоятельств, в которых мы делимся этими воспоминаниями с другими. Мы адаптируем повествование для аудитории, которая может переосмыслить наши воспоминания и отразить их с другой точки зрения[316]. Когда мы взаимодействуем с аудиторией, чтобы реконструировать свой прошлый опыт, воспоминания могут обновляться в процессе, позволяя нам увидеть личное прошлое под другим углом.

Трансформирующий эффект социальных взаимодействий на жизненные нарративы может быть «секретным ингредиентом», который объясняет эффективность столь многих форм психотерапии, как индивидуальной, так и групповой[317]. В исследовании с визуализацией мозга мы обнаружили, что, когда люди слышат часть истории, которую можно объединить в общее повествование с другими элементами, услышанными несколько минут назад, активность гиппокампа у них увеличивается и в нем трансформируется «код памяти»[318]. Не будет преувеличением считать, что сотрудничество с другими для переосмысления собственного опыта также может привести к открытию новых связей между различными событиями в прошлом – связей, которые можно использовать для обновления своего жизненного нарратива.

Самый громкий голос в комнате

Казалось бы, совместная работа над реконструкцией события должна помочь вспомнить больше, чем если вспоминать в одиночку. Например, два человека, беседующие о недавно просмотренном бейсбольном матче, вроде бы должны вспомнить больше игр, чем если каждый будет вспоминать игру по отдельности. Однако в 1997 году две исследовательские группы опубликовали статьи, которые поставили подобные ожидания под сомнение[319]. В ходе различных экспериментов, требующих запоминать списки слов, предложения или истории, исследователи сравнивали объем информации, которую люди вспоминали в группах, с объемом информации, которую то же число людей вспоминало поодиночке. Удивительно, но в группе память работала хуже: этот феномен называют совместным торможением[320].

Одна из причин совместного торможения в том, что группа может усиливать воздействие помех. Обычно, вспоминая прошлое в группе, мы ждем своей очереди поучаствовать в беседе. Информация, которую вспоминают другие, может создать конкуренцию в наших воспоминаниях, заставляя забыть детали, которые иначе бы вспомнились. Если вы посмотрите фильм в компании, а потом кто-то из друзей станет распинаться о плохой игре одного из актеров, это может привести к забыванию, вызванному извлечением: вам может оказаться трудно вспомнить сцены фильма с участием других актеров.

Групповое припоминание также может иметь эффект гомогенизации, отфильтровывая особенности, в силу которых каждый из нас запоминает события немного по-разному[321]. Мы склонны запоминать то, чем хотим поделиться с другими, и опускать то, что вряд ли найдет у них отклик, – тем самым наши воспоминания преображаются, чтобы совпадать с воспоминаниями остальных в группе.

Избирательная природа коллективной памяти не случайна: наши воспоминания особенно подстраиваются под тех, чьи голоса звучат громче всех. Лабораторные эксперименты показывают, что в групповых воспоминаниях несоразмерно больше представлена информация, которую вспоминают доминирующие в беседе участники[322]. Они оказывают огромное влияние, укрепляя память других о деталях, которые вспоминают, – в результате менее настойчивые участники меньше вспоминают что-то иное. Коллективные воспоминания также во многом определяют те, кто говорят первыми, и те, кто наиболее уверен в своих воспоминаниях об общем опыте – часто за счет деталей, которые могли бы добавить те, кто говорит меньше или не высказывается вовсе.

Супарна Раджарам, профессор психологии и когнитивной науки в Университете Стоуни-Брук, тщательно изучала, как социальные взаимодействия приводят к урезанию коллективной памяти[323]. Ее работа показала, что по мере того, как люди снова и снова получают возможность вспоминать информацию в группе, они постепенно сходятся на одних и тех же воспоминаниях. Чтобы увидеть, как это может происходить в больших группах, Раджарам использовала технику, которую называют агентным моделированием. Модели нейронных сетей имитируют взаимодействие нейронов друг с другом для хранения и извлечения воспоминаний: таким же образом агентное моделирование имитирует то, как воспоминания возникают и трансформируются в ходе взаимодействия между людьми. Результаты показывают, что с увеличением размера групп целое остается меньше суммы частей. Так происходит потому, что взаимодействие между людьми снижает разнообразие воспоминаний в группе, то есть с увеличением числа взаимодействий коллективные воспоминания становятся все более и более однородными. Гомогенизирующий эффект сотрудничества оказываются еще выше, когда эти эффекты моделируют в социальных сетях, объединенных общими воспоминаниями или убеждениями – например, в группах с крепкими семейными и социальными связями или общей национальной, религиозной или культурной идентичностью.

К счастью, сотрудничество не всегда подавляет индивидуальную память. Мы увидели, как можно минимизировать помехи (т. е. конкуренцию между воспоминаниями), если фокусироваться на отличительных элементах определенного опыта, – этот принцип применим и к группам. Когда члены группы тесно сотрудничают и стараются учитывать личный вклад каждого, коллективная память группы часто в итоге превышает сумму своих частей. Совместное упрощение, как известно, происходит, когда у людей есть общий опыт, позволяющий им работать вместе[324].

Упрощение также может происходить, когда люди состоят друг с другом в близких отношениях. Например, психолог Селия Харрис из университета Маккуори обнаружила, что динамика сотрудничества в парах может способствовать работе памяти, когда двое вместе стремятся что-то вспомнить[325]. Один из факторов, которые она выявила, – пары, которые долгое время пробыли вместе, часто способны давать друг другу подсказки, помогающие припоминать. Это работает для простых стимулов, таких как списки слов, – и похожая динамика, по-видимому, включается, когда близкие пары взаимодействуют, чтобы вспомнить пережитые вместе события.

От сотрудничества выигрывают не все пары – некоторые вместе вспоминают меньше. Ключ к успешной совместной памяти, по-видимому, заключается в наличии точек соприкосновения, а также в признании личного вклада другого. Харрис привела в пример диалог пары, которая эффективно подсказывала друг другу, когда их попросили вспомнить подробности медового месяца сорок лет назад:

Жена: И мы ходили на два спектакля – помнишь, как они назывались?

Муж: Да, ходили – один был мюзикл или оба? Я не… нет… один…

Ж: Там еще Джон Хэнсон играл.

М: «Песнь пустыни».

Ж: «Песнь пустыни», точно. Я не могла вспомнить название, но да, там играл Джон Хэнсон.

Некоторые результаты даже позволяют предположить, что по мере совместного старения пары становятся более когнитивно взаимозависимыми и траектории их умственных способностей сближаются[326]. В этой области возникло многообещающее направление исследований того, как старение влияет на когнитивные способности пожилых пар. Хорошо известно, что, хотя мозг и меняется с возрастом, эти изменения не обязательно сопровождаются ухудшением памяти и других когнитивных способностей. Если сотрудничать с другими, чтобы разделять нагрузку запоминания, это может оказать неоценимую поддержку в компенсации последствий повреждения мозга. Например, люди с нарушениями памяти могут справляться со сложными задачами, взаимодействуя и находя общий язык со своими супругами[327]. Необходимо провести больше исследований, но есть веские основания полагать, что пожилые люди, страдающие от снижения когнитивной функции, способны функционировать на высоком уровне при наличии опоры в лице партнера или супруга.

Члены пары не обязаны использовать одни и те же стратегии запоминания или сосредотачиваться на одной и той же информации. Пока они сотрудничают, преимущества могут быть даже больше, если каждый будет запоминать по-разному. Моя жена, скорее всего, запомнит, о чем мы говорили за ужином, а я с большей вероятностью запомню, что мы ели и сколько заплатили, но, когда мы вспоминаем вместе, мы помним об особенностях друг друга и интегрируем свои истории в общее повествование. Совместное упрощение работает, когда люди понимают и ценят опыт друг друга и активно включают точку зрения каждого в общее повествование.

Социальное искажение

Мы видели, что, если снова и снова вспоминать одно и то же событие, воспоминание становится похоже на копию копии копии – размывается и искажается все больше и больше. Фредерик Бартлетт продемонстрировал этот эффект в экспериментах на припоминание почти век тому назад. Добровольцы-студенты из Кембриджского университета многократно припоминали индейскую сказку, и каждый раз та искажалась все больше, поскольку они вспоминали сюжет сквозь призму собственных культурных ожиданий и норм. Бартлетт изучал культурную антропологию, и его заинтересовало, как эти искажения могут проявляться, когда мы передаем информацию другим.

Чтобы ответить на этот вопрос, он провел эксперимент по «серийному воспроизведению»[328], в котором добровольцам из Кембриджа показывали простой схематичный рисунок африканского щита, а затем просили перерисовать его по памяти. Далее Бартлетт передавал рисунки другой группе добровольцев и просил их воспроизвести изображения по памяти; затем эти рисунки воспроизводила по памяти третья группа и так далее. По мере того как воспоминания об изображении передавались от человека к человеку, рисунки все меньше походили на африканский щит и больше на человеческое лицо. Обмен воспоминаниями о щите превращал его в нечто знакомое участникам, нечто, что они могли легко передать, учитывая общий культурный багаж.

Исследователи памяти не раз прибегали к методу серийного воспроизведения Бартлетта[329], чтобы изучить искажение воспоминаний при передаче внутри групп. В одном эксперименте добровольцев попросили запомнить историю, в которой содержалась некоторая информация, соответствующая общепринятым гендерным и социальным стереотипам (например, футболист пьет пиво с приятелями по дороге на пляжную вечеринку), и некоторая, этим стереотипам не соответствующая (футболист переключает радиостанцию на классическую музыку и останавливается у придорожного киоска купить себе цветов). Когда добровольцы слышали исходную историю, они вспоминали как стереотипную, так и нестереотипную информацию. Ко второй передаче новому слушателю стереотипная информация сохранялась, а нестереотипная утрачивалась. Еще больше информация искажалась, если ее передавали друг другу люди, разделяющие стереотип, заложенный в историю. Это говорит о том, что, делясь воспоминаниями о событиях, мы передаем информацию, которая соответствует нашим стереотипам, а все то, что стереотипам не соответствует, с большей вероятностью окажется утеряно. В результате наши коллективные воспоминания могут отражать и усиливать наши предубеждения.

Другие данные показывают, что у нас также присутствует перекос в сторону отрицательных событий при социальной передаче воспоминаний – когда воспоминания передаются от человека к человеку, отрицательная информация (например, о том, как политик попался на коррупции) с большей вероятностью сохраняется, а положительная информация (например, политик составил законопроект по борьбе с коррупцией) с большей вероятностью будет утрачена[330]. Даже неоднозначные события при переходе от человека к человеку с большей вероятностью будут переданы с отрицательной окраской.

Искажения в коллективной памяти возникают не только из-за уже существующих предубеждений. Механизмы памяти несовершенны, и когда информация передается внутри группы, ошибки накапливаются. Когнитивный психолог Родди Рёдигер, который тщательно изучал искажения памяти у людей, ввел термин «социальное заражение», чтобы описать, как искажения памяти распространяются, словно вирусы, через социальные контакты[331]. Чтобы понять, как это работает, Рёдигер придумал эксперимент, в котором группам из двух человек давали внимательно рассмотреть набор фотографий, а затем просили назвать предметы, которые они запомнили с этих фотографий. Но тут была хитрость: только один из каждой пары участников был настоящим добровольцем, который честно пытался вспомнить то, что рассматривал; другой участник, которого «подсадил» Рёдигер, намеренно вспоминал несколько предметов, которых на фотографиях не было. Как и следовало ожидать, настоящие добровольцы «заражались» дезинформацией и с большей вероятностью вспоминали предметы, которые ранее назвал их двуличный партнер.

Эксперимент Рёдигера в том числе ставил задачу либо сделать добровольцам прививку от социального заражения, либо ликвидировать ложные воспоминания, внедренные партнером. Даже когда добровольцев предупреждали, что партнер мог ошибочно вспомнить предметы, которых не было на фотографиях, они все равно чаще всего вспоминали дезинформацию, внедренную партнером.

При передаче воспоминаний в группах некоторые люди распространяют дезинформацию особенно эффективно[332]. Те, кто доминирует в групповой беседе, с большей вероятностью распространят свои ошибки памяти на остальную группу, как и те, кто более уверен в себе или говорит первым. К сожалению, мы еще более подвержены наследованию ошибок памяти, когда они исходят от друзей или других людей, которым мы доверяем. Все эти данные указывают на одно из самых коварных последствий коллективной памяти: как только искажения проникают в наши общие нарративы, их становится подчас невероятно трудно искоренить.

Есть некоторые факторы, которые могут защитить нас от социального заражения[333]. Например, мы, как правило, более устойчивы к социальному заражению, когда получаем информацию от людей, которые не воспринимаются как достоверные источники (хотя, к сожалению, это оказываются, как правило, дети, пожилые люди или люди не из нашего круга). Но есть и положительные стороны: мы также менее восприимчивы к искажениям коллективной памяти, когда информация передается интерактивно – когда мы активно взаимодействуем с другими, мы менее подвержены дезинформации, чем когда пассивно получаем информацию, скажем, через социальные сети.

Склонность групп преувеличивать и передавать ошибки памяти может легко использоваться для распространения дезинформации, о чем свидетельствует вирусное распространение ложной информации о референдуме по Brexit в Великобритании в 2016 году, необоснованные заявления о фальсификации на президентских выборах в США в 2020-м и теории заговора о вакцине от COVID-Рост дезинформации, внедряемой в публичную сферу в качестве «новостей», даже привел к появлению новой отрасли прикладных исследований, сосредоточенной на психологии «фейковых новостей».

Задолго до того, как термин «фейковые новости» стал завсегдатаем в словарях английского, Элизабет Лофтус с коллегами изучали, как механизмы внедрения ложных воспоминаний можно применять для массового распространения ложной информации. В сотрудничестве с онлайн-журналом Slate, освещающим политику и текущие события, в 2010 году команда Лофтус провела онлайн-эксперимент, чтобы проверить, насколько легко у людей формируются воспоминания о сфабрикованных новостях[334]. В исследовании приняли участие более 5 тысяч человек; им предлагали разбавленную версию рецепта имплантации воспоминаний, который Лофтус разработала в лаборатории почти двадцатью годами ранее. Участникам показывали серию настоящих новостных сюжетов, сопровождаемых реальными фотографиями, и фейковую новость, сопровождаемую поддельными фотографиями. Одна сфабрикованная история гласила: «Президент Обама, приветствуя глав государств на конференции Организации Объединенных Наций, пожимает руку президенту Ирана Махмуду Ахмадинежаду». История сопровождалась отфотошопленной фотографией Барака Обамы, пожимающего руку Ахмадинежаду. В реальной жизни эти двое никогда не встречались лично. Тем не менее почти половина участников неформального эксперимента Slate, которым показали фотографию, сказали, что помнят, как видели эту статью в новостях годом ранее. Один читатель Slate прокомментировал: «В газете Chicago Trib была большая фотография этой встречи», а другой сказал: «Я хорошо помню, какой шум подняли блогеры-республиканцы по поводу этого рукопожатия». В целом до трети респондентов ошибочно припоминали фейковые новости как сюжеты, о которых они уже читали раньше, и, когда приходилось выбирать, многие не могли отличить реальные истории от сфабрикованных.

Что же делает людей восприимчивыми к фейковым новостям[335]? Человеческий мозг оказывается уязвим для социального заражения, в частности, в силу нашей склонности верить и, следовательно, запоминать информацию, соответствующую нашим собственным убеждениям. Фейковые новости легче усваиваются, если на вкус они оказываются похожи на то, что нам нравилось и раньше. Как подтверждают исследования социального заражения, вера в фейковые новости также усиливается, когда информация вызывает эмоции, когда в ней присутствует не только текст, но и фотографии и когда она исходит из источника, который мы знаем и которому доверяем.

В социальном заражении важную роль также играет частота. Если мы неоднократно подвергаемся воздействию ложной информации, она становится все более привычной и меняет наше восприятие истины[336]. Как мы видели, семантические знания могут усваиваться посредством многократного повторения, и подобные механизмы могут сформировать у нас убеждения, не основанные на фактах. Все мы слышали широко распространенные «факты», которые на самом деле являются мифами: Великая Китайская стена видна из космоса; вакцина MMR вызывает аутизм; викинги носили шлемы с рогами; человек использует только 10 % своего мозга. Эти мифы обретают собственную жизнь от того, что тиражируются. Когда такую информацию многократно повторяют разные люди в наших (часто замкнутых) социальных сетях, социальное заражение может происходить быстрее.

Медиаконсультанты и организаторы политических кампаний овладели искусством распространять дезинформацию через соцсети, а исследователи памяти все еще пытаются за ними угнаться. В недавних исследованиях всплывает применение «формирующих опросов», предназначенных не для сбора мнений, а для распространения дезинформации[337]. Такие опросы впервые появились в общественном поле во время президентских выборов 2000 года в Южной Каролине, когда соперничали Джордж Буш-младший и Джон Маккейн. В преддверии выборов жители Южной Каролины были завалены опросами из кампании Буша, такими как «Проголосовали бы вы за Джона Маккейна с большей или меньшей вероятностью, зная, что он является отцом незаконнорожденного чернокожего ребенка?» Маккейн на самом деле усыновил ребенка из приюта в Бангладеш, поэтому вопрос был частью наглой и тщательно продуманной кампании по дезинформации. Другие вопросы распространяли инсинуации о том, что Маккейн «предложил крупнейшее повышение налогов в истории Соединенных Штатов» и хотел «дать профсоюзам и СМИ больше влияния на исход выборов». Узнав о тактике формирующих опросов, Маккейн осудил ее, но ущерб уже был нанесен, и предварительные выборы он проиграл.

Такие опросы, видимо, запускают дезинформацию глубоко в нашу память. В Ирландии провели эксперимент с участием более тысячи человек, в котором продемонстрировали, в каких кошмарных масштабах эти опросы могут искажать воспоминания. Припоминая безобидную историю о вымышленном политике по имени Кэтрин, более половины участников исследования упомянули дезинформацию, предоставленную в формирующем опросе. Исследование также продемонстрировало, как из-за формирующих опросов люди больше верят в фейковые новостные статьи о реальных общественных деятелях, таких как папа Франциск, премьер-министр Ирландии Лео Варадкар и Дональд Трамп, и лучше их запоминают.

Участники подобных экспериментов подвергаются воздействию одной и той же дезинформации, но в реальном мире разные социальные группы часто полагаются на разрозненные источники информации, которую потребляют и которой делятся. Поскольку нас все больше разделяют культурные, расовые и политические барьеры, социальное заражение может привести к появлению у нас совершенно разных воспоминаний об одних и тех же событиях и, следовательно, разных взглядов на реальность. Все это может привести к поляризации и трайбализму[338], в результате чего негативная дезинформация о «другой стороне» может укорениться и усугубить вредные стереотипы.

К счастью, влияние фейковых новостей можно смягчить фактчекингом, хотя исправления должны соответствовать определенным критериям. В одном исследовании более 5 тысяч участников читали заголовки, сопровождаемые фотографиями, одни из которых изображали реальные события, а другие были сфабрикованы[339]. Эксперимент был разработан, чтобы выяснить, поможет ли информация со стороннего сайта для фактчекинга «привить» людей от запоминания сфабрикованных заголовков как реальных событий. Решающим фактором оказалось время. Предупреждения о проверке фактов до или во время чтения оказывали лишь небольшое влияние на склонность людей вспоминать ложные статьи как правдивые, но если людей предупреждали после чтения, они оказывались на 25 % менее склонны верить ложным заголовкам. Эти данные показывают, что, если проверять факты после употребления фейковых новостей, наши воспоминания смогут обновиться, и влияние дезинформации будет снижено.

Совершенствовать нарративы

Для большинства исследователей памяти коллективные воспоминания – не самая значимая тема, но они важны для социологов и историков, которые рассматривают память как механизм построения исторических нарративов, вносящих вклад в культурную и национальную идентичность.

Обозревая научные данные, мы видим: причуды человеческой памяти создают идеальный набор условий для возникновения групп, конструирующих избирательную и иногда предвзятую точку зрения на прошлое. В однородных группах мы склонны сосредоточиваться на определенной точке зрения, отдавая приоритет информации, которая эмоционально заряжена, соответствует нашим предыдущим убеждениям и одобрена людьми, находящимися у власти. Этот эффект, как правило, усиливается в социальных сетях, так что люди, вращающиеся в одних и тех же кругах, хранят более однородные воспоминания об одном и том же опыте. Масс-медиа также могут ускорять распространение ложной информации как из-за индивидуальных искажений памяти, так и из-за обмена дезинформацией из внешних источников. Избирательность и пластичность коллективной памяти можно легко продемонстрировать на примере случайных групп незнакомцев, которых собирают в лаборатории и дают запоминать довольно произвольные вещи. Но в реальном мире, в котором мы совместно строим исторические нарративы культур или наций, ставки намного выше. Коллективный нарратив будут формировать те, у кого есть власть и привилегия говорить первыми, говорить больше и говорить увереннее.

Положительный урок, который следует извлечь из исследований коллективной памяти, заключается в том, что разные точки зрения – полезны. Насколько коллективная память страдает от однородности, настолько ей может пойти на пользу разнообразие. Осознавая или пытаясь принять альтернативную точку зрения, мы настраиваемся на информацию, не соответствующую нашим предыдущим убеждениям, а это дает нам возможность исправить заблуждения и преодолеть предвзятость.

Исследования коллективной памяти показали, что мы помним больше, когда члены группы активно стремятся к тому, чтобы каждый внес свой вклад, – будь то группа незнакомцев в лаборатории или партнеры в близких отношениях. Как общество, мы сможем лучше понять прошлое, если будем смотреть не только на войны и борьбу за власть, а учтем опыт и точки зрения обычных людей, в том числе представителей маргинализированных сообществ. Учась у самых разных людей и находя с ними общий язык, мы извлекаем пользу из разнообразных точек зрения, которые в противном случае оказались бы потеряны из-за конкуренции на историческом «рынке идей».

Кода

Динамические воспоминания

…Каждый человек – поэт своих воспоминаний… Но, как и лучшие стихотворения, они никогда не заканчиваются, потому что обретают новый смысл, когда время раскрывает их в другом свете.

Ричард Хелл

Мы начали эту книгу с вопроса: почему мы помним? Сегодня, почти через тридцать лет после того, как я налепил электроды на голову своему первому подопытному, у меня все еще нет простого ответа.

Меня это устраивает.

Путешествуя по миру обучения и памяти, я узнал, что на вопрос, почему мы помним, нет единого ответа, потому что нет единого механизма или принципа, который бы объяснял все, что нас меняет и позволяет обращаться к прошлому. Память – продукт мозга, сложившийся за миллионы лет из ряда конструктивных решений, к которым вынудили ограничения эволюции: у таких компромиссов есть и преимущества, и недостатки.

Эволюционно древние структуры мозга (такие как гиппокамп, миндалевидное тело и прилежащее ядро) взаимодействуют с относительно новыми (такими как периринальная и префронтальная кора и СПРРМ), а также с нейромодуляторами (такими как дофамин и норадреналин), управляющими пластичностью, – эти взаимодействия позволяют нам использовать свою память тысячами разных способов. Нейронные настройки, которые позволяют нам свободно обрабатывать знакомое; роль памяти в ориентации на необычное, новое или неожиданное; использование эпизодической памяти для прогнозирования чего-то, что может произойти в будущем; наша способность обновлять воспоминания на основе новой информации и учиться на ошибках; постоянная перестройка наших жизненных и культурных нарративов за счет обмена воспоминаниями – все эти процессы отражают работу крайне сложной и тонкой системы, над которой нейробиологи вроде меня проводят дни и ночи в попытках понять ее природу и функции.

Я решил назвать свою лабораторию в Калифорнийском университете в Дэвисе Лабораторией динамической памяти отчасти потому, что мыслю память как процесс, посредством которого наш мозг меняется во времени. По ходу жизни связи между нейронами постоянно формируются и изменяются, в результате чего образуются клеточные ансамбли, помогающие нам ощущать, взаимодействовать и понимать окружающий мир. Эти сложно связанные нейронные сети дают нам возможность сплетать вместе нити прошлого, чтобы представить, как будет разворачиваться будущее.

По мере того как мы продвигаемся от рождения к старости, мы видим, что на каждом этапе жизни память играет особую роль[340]. У большинства видов продолжительность жизни животного в основном охватывает период времени, на котором оно способно к размножению. Людей отличает в том числе и то, что в нашей жизни есть длительный период развития мозга до полового созревания и длительный период жизни после окончания периода фертильности. Может показаться странным, что эволюция благоприятствует выживанию вида, в котором особи проводят большую часть своего времени неспособными к размножению. Но возможно, что изменения в способности учиться и запоминать на протяжении жизни могли дать преимущества, которые были критически важны для нашего процветания как вида.

Элисон Гопник, специалист по психологии развития, утверждает, что расширенный промежуток времени, необходимый для полноценного развития исполнительной функции, может указывать на то, что наше долгое детство предназначено для другого режима обучения, подходящего для жизни в семье и обществе[341]. Она сравнивает детей с учеными, собирающими информацию о мире с помощью игры и исследования. Их мозг оптимизирован для такого типа обучения, потому что они не слишком ограничены какой-либо одной целью, в то время как взрослый человек с полностью развитой префронтальной корой может заботиться о потребностях детей, сосредоточившись на целях, имеющих решающее значение для выживания и успеха. В результате молодым людям может оказаться удобнее открывать для себя новое и видеть возможности, которые поглощенные повседневными задачами жизни взрослые могут упустить.

Мы также увидели, что эпизодическая память ухудшается по мере того, как мы становимся старше, заставляя нас все чаще расстраиваться из-за потерянных ключей, забытых имен и мгновений конфуза, когда мы забываем, о чем только что говорили. Но не все функции памяти меняются с возрастом – в частности, семантическая память остается прочной до глубокой старости. Устойчивость семантической памяти в условиях эпизодического ухудшения памяти может таить в себе разгадку функций памяти в старости, когда жизнь уже не столько связана с новым обучением и преследованием собственных целей, сколько с обменом тем, что мы узнали, с окружающими[342]. Мы можем видеть важность этого этапа жизни в культурах коренных народов, где старейшины играют центральную роль в сообществе, передавая молодым поколениям культурные знания о языке, медицине, добыче пищи и охоте[343].

Недавние исследования показывают, что эта особенность может быть присуща не только людям. У косаток – еще одного вида, продолжительность жизни которого выходит далеко за рамки периода фертильности, – передача культурных знаний и традиций (охотничьи предпочтения, игровое поведение, даже предпочтения в выборе партнера), по-видимому, осуществляется самками в постменопаузе. Как и у человеческих старейшин, знания и опыт, накопленные за жизнь бабушками-косатками, играют решающую роль в выживании стаи[344].

Вместо того чтобы рассматривать жизнь как единую траекторию от созревания до окончательного старения и упадка, мы можем рассматривать ее как ряд этапов. На каждом этапе память делает именно то, для чего она эволюционировала, и в процессе связывает нас друг с другом и «заземляет» в социальном мире.

Чем лучше я понимаю роль памяти в нашей жизни, тем больше осознаю сложность стоящей перед нами задачи. Чтобы по-настоящему разобраться, почему мы помним, нам, ученым, предстоит найти мосты между временными масштабами от миллисекунд до часов и десятилетий и пространственными масштабами от уровня ионных каналов в одном нейроне до обширных сетей связанных нейронов и социальных сетей взаимодействующих людей. Эта задача непроста, и я сомневаюсь, что доживу до ее решения.

К счастью, ответы для меня – не главное. Суть науки не в том, чтобы иметь все ответы; она в том, чтобы задавать лучшие, более осмысленные вопросы. Какого-то куска головоломки всегда будет недоставать. Но поиск ответа заставляет нас увидеть мир по-новому, бросая вызов самым упрямым убеждениям о том, кто мы есть.

Когда мы относимся к памяти так, как будто она должна быть буквальной записью прошлого, у нас складываются нереалистичные ожидания и остается чувство постоянного разочарования. Мы сидим в плену незавершенного прошлого, не обращая внимания на то, как прошлое сформировало наше понимание настоящего и наши будущие решения. Только заглядывая за завесу «вспоминающего я», мы получаем представление о всепроникающей роли памяти в каждом аспекте человеческого опыта и осознаем ее как мощную силу, способную влиять на все: на наше восприятие реальности, решения и планы, на людей, с которыми мы взаимодействуем, даже на нашу идентичность. Знакомясь со вспоминающим «я», мы получаем возможность играть активную роль во вспоминании, освобождая себя от оков прошлого, – применять прошлое, чтобы найти путь к лучшему будущему.

Благодарности

Это может показаться странным, но в академическом мире написание книг не считается выдающейся заслугой. Чтобы получить преподавательский пост, обеспечить финансирование исследований, получить повышение в должности и уважение коллег, нужно публиковать множество рецензируемых научных исследовательских работ. Книги, как правило, в этом уравнении не учитываются. Следовательно, моя мотивация написать эту книгу была скорее личной, чем профессиональной, – наверное, дело было в сочетании альтруизма, активизма, мазохизма и нарциссизма.

Я написал свое детище в «свободное время», остававшееся после преподавания, исполнения финансовых и бюрократических обязанностей по управлению большой исследовательской лабораторией, написания отчетов о ходе работы, заседаний факультета, студенческих консультационных комитетов, встреч с руководителями университетов и спонсорами, работы в комитетах факультета, университета и профессионального общества, обязательств по рецензированию и, конечно же, реальных научных исследований. Все это еще больше осложнилось из-за пандемии. Я бы никак не смог преодолеть эти препятствия в одиночку. Это путешествие сделали возможным бесчисленные соавторы, коллеги, друзья и члены семьи.

Мой агент Рэйчел Ньюманн и ее партнеры Дуг Абрамс и Лара Лав из Idea Architects увидели во мне потенциал написать книгу, которая «изменит мою жизнь». Рэйчел – сама опытный писатель – неустанно отстаивала мои интересы и вела переговоры от моего имени и в то же время писала проницательные отзывы на каждый черновик и побуждала меня стремиться к совершенству. Международные партнеры Idea Architects в Abner Stein и Marsh Agency связали меня с издателями по всему миру. Джейсон Буххольц помог составить заявку на книгу. И вся команда Idea Architects, в том числе Бу Принс, Тай Лав, Сара Рейнон и Алисса Никербокер, подарили мне уверенность в том, что я смогу разобраться во всех тонкостях процесса написания и публикации.

Мне повезло работать с невероятными партнерами-издателями. В Doubleday: Крис Пуополо, вице-президент, редакционный директор по документальной литературе и редактор трех книг, удостоенных Пулитцеровской премии (она придумала и название этой книги), и помощник редактора Ана Эспиноза, а в Faber & Faber: редакционный директор Лора Хассан и издательский директор Ханна Ноулз. Они полностью поняли мое видение книги и помогли мне воплотить его в жизнь.

Я особенно обязан Веноне Хой. С самого начала она обладала сверхъестественным пониманием того, что я хочу сказать и как это сказать с правильным балансом научности и повествовательности. Ее оптимизм, упорство, любознательность, терпение и мудрость сделали написание этой книги настоящим удовольствием.

Ряд талантливых ученых-авторов помогли запустить этот проект. Амиши Джа (когнитивный нейробиолог из Университета Майами и автор Peak Mind) сыграл ключевую роль в том, чтобы побудить меня написать эту книгу, а Итан Кросс (когнитивный нейробиолог из Мичиганского университета и автор Chatter) провел много часов на телефоне, обучая меня писательскому ремеслу. Дэвид Иглман, Андре Фентон, Майк Газзанига, Джо Леду, Дэн Левитин, Лиза Миллер, Эдвард и Мэй-Бритт Мозер, Сиддхартха Мукерджи, Тали Шарот, Роберт Сапольски и Мэтт Уокер нашли время, чтобы прочитать мою заявку на книгу и поручиться за начинающего автора.

Я благодарен Национальным институтам здравоохранения, Министерству обороны США, Управлению военно-морских исследований, Фонду Джеймса С. Макдоннелла, Leverhulme Trust и Институту исследований патологической азартной игры и связанных с ней расстройств за поддержку моего исследования. И мне невероятно повезло получить стипендию Гуггенхайма в поддержку работы над этой книгой.

Никто в этом деле не добивается успеха без хороших наставников – у меня были одни из лучших. Джерри Свит из госпиталя в Эванстоне научил меня искусству и науке клинической нейропсихологии, он даже несколько раз приходил послушать, как играет моя группа. Я также благодарен персоналу клинической стажировки в госпитале ветеранов в Чикаго и ветеранам, которые доверяли мне и многому меня научили. Моя исследовательская карьера не состоялась бы, если бы не мой наставник в аспирантуре Кен Паллер и мои постдоки Марк Д'Эспозито и Марша Джонсон. Невозможно выразить словами, сколь многое я узнал благодаря им. Они поддерживают меня и по сей день – в том числе они читали мои черновики и предлагали исправления для некоторых разделов этой книги.

Мне повезло: черновики внимательно читали множество замечательных коллег, в том числе Джеймс Энтони, Фелипе Де Бригар, Элизабет Лофтус, Мара Мэтер, Чандан Нараян (мой кузен и бывший коллега по группе, психолингвист в Йоркском университете), Найджел Педерсен и Супарна Раджарам. Я также в долгу перед Говардом Айхенбаумом, который взял меня под крыло в начале моей карьеры. Он оказал формирующее влияние на мое научное развитие и подавал незабываемый пример креативности, доброты и способности видеть в других особенное.

Калифорнийский университет в Дэвисе – одно из лучших мест в мире для изучения обучения, памяти и пластичности. Я благодарен Кену Бертису и Ким МакАллистер за то, что они дали мне возможность начать программу памяти и пластичности (MAP), и Дэну Рэгланду за то, что он помог вернуть мои исследования в клинику.

Энди Йонелинас, мой близкий друг и неофициальный гуру на протяжении более двадцати лет, научил меня сложностям человеческой памяти, вдохновил меня нашим сотрудничеством и помог мне вырасти как ученому. Он также пытался научить меня кататься на сноуборде, но я не слишком далеко продвинулся в обучении на ошибках. Обсуждения с Энди, Брайаном Вильтгеном и Арне Экстромом на наших еженедельных встречах по памяти расширили мои взгляды и побудили меня бросить вызов статус-кво. Моя близкая подруга Симона Гетти – один из ведущих мировых экспертов в области развития человеческой памяти, а также достоверности воспоминаний и метапознания. Она нашла время, чтобы прочитать и прокомментировать всю книгу, и давала мудрые советы, как профессиональные, так и личные, в ходе множества прогулок с собаками. Рэнди О'Рейли научил меня нейронным сетям и в процессе полностью изменил мои представления о том, как и почему мы помним. Он и Юко Мунаката (которая работает над фантастической книгой о развитии ребенка) провели много часов, разговаривая со мной о книгах во время экспедиций по паддлбордингу и вейксерфингу.

Основы этой книги были заложены за многие годы обучения и наставничества студентов Калифорнийского университета в Дэвисе. Наш разношерстный студенческий состав, примерно 40 % которого составляют люди, первыми в своей семье получающие высшее образование, столь же блестящ и полон энтузиазма, как и любые студенты, которых можно встретить в самых престижных университетах Лиги плюща. Студенты бакалавриата, которые добровольно соглашались участвовать в исследованиях моей лаборатории, внесли свой вклад в наши многочисленные опубликованные работы. И я не могу представить себе, как проводить исследования без исполнительных функций моих лаборантов. Больше всего я благодарен аспирантам и постдокам, у которых я был научным руководителем или соруководителем: они постоянно открывают мне глаза на увлекательные и нелогичные аспекты человеческой памяти. Их вклад заложен в ДНК этой книги.

Мои родители, Сампат и Ану Ранганат, читали все черновики книги и помогли мне улучшить повествование. Что еще важнее, с самого детства и до настоящего момента они постоянно подбадривали меня, веря, что я могу сделать что-то необыкновенное. Я бесконечно благодарен им, а также моему брату Рави и его семье (Тиффу, Шарлотте и Элис), моим бабушкам Шамале Ранге и Виджае Сампат и моей второй семье Чарльзу, Лори и Кевину Рьявеку за их поддержку и поощрение.

Я постоянно черпаю вдохновение у своей дочери Майры. Я благодарен ей за терпение, с которым она выслушивала мои бесконечные рассказы о писательстве, то восторженные, то отчаянные. Она умная, добрая и творческая девушка, и я счастлив видеть, как она строит свою собственную научную карьеру в области биологии растений.

Больше всего я в долгу у своей жены Николь, без которой я бы никогда не ступил на путь ученого, не говоря уже о том, чтобы написать эту книгу. Ее решимость, любопытство, изобретательность и находчивость много раз вдохновляли меня преодолеть инерцию, верить своему чутью и создавать возможности там, где их, казалось, не было. Она читала каждый черновик книги и давала проницательные отзывы, а ее поддержка и любовь помогали мне выдержать многие часы письма, заламывания рук и нытья. И все это время она работала над собственной книгой, которая восстановит коллективную память тех, чьи голоса не замечали. Наша совместная жизнь была поистине незабываемой.

Библиография

Abbott E. E. 1909. On the Analysis of the Factors of Recall in the Learning Process. Psychological Monographs 11: 159–77.

Abernathy K. et al. 2010. Alcohol and the Prefrontal Cortex. International Review of Neurobiology 91: 289–320.

Addis D. R. et al. 2007. Remembering the Past and Imagining the Future: Common and Distinct Neural Substrates During Event Construction and Elaboration. Neuropsychologia 45 (7): 1363–77.

Adler O., Pansky A. 2020. A 'Rosy View' of the Past: Positive Memory Biases // Cognitive Biases in Health and Psychiatric Disorders. New York: Academic Press.

Adolphs R. et al. 1997. Impaired Declarative Memory for Emotional Material Following Bilateral Amygdala Damage in Humans. Learning & Memory 4 (3): 291–300.

Adolphs R. et al. 2019. What Is an Emotion? Current Biology 29 (20): R1060 – R1064.

Aggleton J. P., Brown M. W. 1999. Episodic Memory, Amnesia, and the Hippocampal-Anterior Thalamic Axis. Behavioral and Brain Sciences 22 (3): 425–44.

Ahmed S. H. 2010. Validation Crisis in Animal Models of Drug Addiction: Beyond Non-disordered Drug Use Toward Drug Addiction. Neuroscience & Biobehavioral Reviews 35 (2): 172–84.

Alexander K. W. et al. 2005. Traumatic Impact Predicts Long-Term Memory for Documented Child Sexual Abuse. Psychological Science 16 (1): 33–40.

Alexander M. P. et al. 2009. Impaired List Learning Is Not a General Property of Frontal Lesions. Journal of Cognitive Neuroscience 21 (7): 1422–34.

Amer T. et al. 2016. Cognitive Control as a Double-Edged Sword. Trends in Cognitive Sciences 20 (12): 905–15.

Anderson M. C. et al. 1994. Remembering Can Cause Forgetting: Retrieval Dynamics in Long-Term Memory. Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 20 (5): 1063.

Anderson M. C., Hulbert J. C. 2021. Active Forgetting: Adaptation of Memory by Prefrontal Control. Annual Review of Psychology 72 (4): 1–36.

Anderson R. C., Pichert J. W. 1978. Recall of Previously Unrecallable Information Following a Shift in Perspective. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior 17 (1): 1–12.

Andrews J. J., Rapp D. N. 2014. Partner Characteristics and Social Contagion: Does Group Composition Matter? Applied Cognitive Psychology 28 (4): 505–17.

Annese J. et al. 2014. Postmortem Examination of Patient HM's Brain Based on Histological Sectioning and Digital 3D Reconstruction. Nature Communications 5 (1): 3122.

Anspach C. K. 1934. Medical Dissertation on Nostalgia by Johannes Hofer, 1688. Bulletin of the Institute of the History of Medicine 2 (6): 376–91.

Antony J. et al. 2012. Cued Memory Reactivation During Sleep Influences Skill Learning. Nature Neuroscience 15 (8): 1114–16.

Antony J. et al. 2022. Memory out of Context: Spacing Effects and Decontextualization in a Computational Model of the Medial Temporal Lobe. bioRxiv, January 5, 2023.

Arbuthnott K. D. et al. 2001. Guided Imagery and Memory: Implications for Psychotherapists. Journal of Counseling Psychology 48 (2): 123.

Arce R. et al. 2023. Implanting Rich Autobiographical False Memories: Meta-analysis for Forensic Practice and Judicial Judgment Making. International Journal of Clinical and Health Psychology 23 (4): 100386.

Arnold M. M., Lindsay D. S. 2002. Remembering Remembering. Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 28 (3): 521–29.

Arnsten A. F. T. 2009a. The Emerging Neurobiology of Attention Deficit Hyperactivity Disorder: The Key Role of the Prefrontal Association Cortex. Journal of Pediatrics 154 (5): I – S43.

Arnsten A. F. T. 2009b. Stress Signaling Pathways That Impair Prefrontal Cortex Structure and Function. Nature Reviews Neuroscience 10 (6): 410–22.

Avery M. C., Krichmar J. L. 2017. Neuromodulatory Systems and Their Interactions: A Review of Models, Theories, and Experiments. Frontiers in Neural Circuits 11: 108.

Axmacher N. et al. 2010. Intracranial EEG Correlates of Expectancy and Memory Formation in the Human Hippocampus and Nucleus Accumbens. Neuron 65 (4): 541–49.

Baddeley A., Hitch G. 1974. Working Memory. In The Psychology of Learning and Motivation: Advances in Research and Theory, ed. by Bower G. H., 8: 47–89. New York: Academic Press.

Baddeley A., Wilson B. 1988. Frontal Amnesia and the Dysexecutive Syndrome. Brain and Cognition 7 (2): 212–30.

Badre D. 2020. On Task: How Our Brain Gets Things Done. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Baird A. et al. 2018. Characterization of Music and Photograph Evoked Autobiographical Memories in People with Alzheimer's Disease. Journal of Alzheimer's Disease 66 (2): 693–706.

Baldassano C. et al. 2017. Discovering Event Structure in Continuous Narrative Perception and Memory. Neuron 95 (3): 709–21.

Baldassano C. et al. 2018. Representation of Real-World Event Schemas During Narrative Perception. Journal of Neuroscience 38 (45): 9689–99.

Bannerman D. M. et al. 2004. Regional Dissociations Within the Hippocampus – Memory and Anxiety. Neuroscience & Biobehavioral Reviews 28 (3): 273–83.

Bar M. 2022. Mindwandering. New York: Hachette.

Barasch A. et al. 2017. Photographic Memory: The Effects of Volitional Photo Taking on Memory for Visual and Auditory Aspects of an Experience. Psychological Science 28 (8): 1056–66.

Barnett A. J. et al. 2024. Hippocampal-Cortical Interactions During Event Boundaries Support Retention of Complex Narrative Events. Neuron. 112 (2): 319–330.e7.

Barnett A. J. et al. 2021. Intrinsic Connectivity Reveals Functionally Distinct Cortico-hippocampal Networks in the Human Brain. PLoS Biology 19 (6): e3001275.

Barnier A. J. et al. 2018. Collaborative Facilitation in Older Couples: Successful Joint Remembering Across Memory Tasks. Frontiers in Psychology 9: 2385.

Bartlett F. C. 1928a. Psychology and Primitive Culture. CUP Archive.

Bartlett F. C. 1928b. Types of Imagination. Philosophy 3 (9): 78–85.

Bartlett F. C. 1932. Remembering: A Study in Experimental and Social Psychology. Cambridge: Cambridge University Press.

Bartlett F. C. 2014. Psychology and the Soldier. Cambridge: Cambridge University Press.

Basden B. H. et al. 1997. A Comparison of Group and Individual Remembering: Does Collaboration Disrupt Retrieval Strategies? Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 23 (5): 1176.

Batterink L. J., Paller K. A. 2017. Sleep-Based Memory Processing Facilitates Grammatical Generalization: Evidence from Targeted Memory Reactivation. Brain and Language 167: 83–93.

Bauer P. 2004. Oh Where, Oh Where Have Those Early Memories Gone? A Developmental Perspective on Childhood Amnesia. Psychological Science Agenda 18: 12.

Beaty R. E. et al. 2018. Core Network Contributions to Remembering the Past, Imagining the Future, and Thinking Creatively. Journal of Cognitive Neuroscience 30 (12): 1939–51.

Bebbington K. et al. 2017. The Sky Is Falling: Evidence of a Negativity Bias in the Social Transmission of Information. Evolution and Human Behavior 38 (1): 92–101.

Bechara A. et al. 1995. Double Dissociation of Conditioning and Declarative Knowledge Relative to the Amygdala and Hippocampus in Humans. Science 269 (5227): 1115–18.

Becker J. H. et al. 2021. Assessment of Cognitive Function in Patients After COVID — 19 Infection. JAMA Network Open 4 (10): e2130645.

Ben-Yakov A. et al. 2013. Hippocampal Immediate Poststimulus Activity in the Encoding of Consecutive Naturalistic Episodes. Journal of Experimental Psychology: General 142 (4): 1255.

Ben-Yakov A., Henson R. N. 2018. The Hippocampal Film Editor: Sensitivity and Specificity to Event Boundaries in Continuous Experience. Journal of Neuroscience 38 (47): 10057–68.

Berridge K. C., Robinson T. E. 2016. Liking, Wanting, and the Incentive-Sensitization Theory of Addiction. American Psychologist 71 (8): 670.

Betz A. L. et al. 1996. Shared Realities: Social Influence and Stimulus Memory. Social Cognition 14 (2): 113.

Beversdorf D. Q. et al. 2000. Increased Discrimination of 'False Memories' in Autism Spectrum Disorder. Proceedings of the National Academy of Sciences 97 (15): 8734–37.

Bjork E. L., Bjork R. A. 2011. Making Things Hard on Yourself, but in a Good Way: Creating Desirable Difficulties to Enhance Learning. Psychology and the Real World: Essays Illustrating Fundamental Contributions to Society 2: 56–64.

Blanchard T. C. et al. 2015. Orbitofrontal Cortex Uses Distinct Codes for Different Choice Attributes in Decisions Motivated by Curiosity. Neuron 85 (3): 602–14.

Blumenfeld R. S., Ranganath C. 2019. The Lateral Prefrontal Cortex and Human Long-Term Memory. Handbook of Clinical Neurology 163: 221–35.

Bower G. H. 1981. Mood and Memory. American Psychologist 36 (2): 129.

Brashier N. M. et al. 2021. Timing Matters When Correcting Fake News. Proceedings of the National Academy of Sciences 118 (5): e2020043118.

Braver T. S. et al. 1997. A Parametric Study of Prefrontal Cortex Involvement in Human Working Memory. Neuroimage 5 (1): 49–62.

Brown A. S. 1991. A Review of the Tip-of-the-Tongue Experience. Psychological Bulletin 109 (2): 204.

Brown A. S., Murphy D. R. 1989. Cryptomnesia: Delineating Inadvertent Plagiarism. Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 15 (3): 432.

Brown M. W., Xiang J. Z. 1998. Recognition Memory: Neuronal Substrates of the Judgment of Prior Occurrence. Progress in Neurobiology 55 (2): 149–89.

Brown P. C. et al. 2014. Make It Stick: The Science of Successful Learning. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Brown R., Mcneill D. 1966. The 'Tip of the Tongue' Phenomenon. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior 5 (4): 325–37.

Brown-Schmidt S., Duff M. C. 2016. Memory and Common Ground Processes in Language Use. Topics in Cognitive Science 8 (4): 722–36.

Buckner R. L. et al. 2008. The Brain's Default Network: Anatomy, Function, and Relevance to Disease. Annals of the New York Academy of Sciences 1124 (1): 1–38.

Buda M. et al. 2011. A Specific Brain Structural Basis for Individual Differences in Reality Monitoring. Journal of Neuroscience 31 (40): 14308–13.

Budson A. E., Kensinger E. A. 2023. Why We Forget and How to Remember Better: The Science Behind Memory. Oxford: Oxford University Press.

Bukach C. M. et al. 2006. Beyond Faces and Modularity: The Power of an Expertise Framework. Trends in Cognitive Sciences 10 (4): 159–66.

Buzan T. 1984. Use Your Perfect Memory. New York: Dutton.

Cabeza R. et al. 2001. Can Medial Temporal Lobe Regions Distinguish True from False? An Event-Related Functional MRI Study of Veridical and Illusory Recognition Memory. Proceedings of the National Academy of Sciences 98 (8): 4805–10.

Campbell K. L. et al. 2010. Hyperbinding: A Unique Age Effect. Psychological Science 21 (3): 399–405.

Cao A. n.d. Alison Gopnik: How Can Understanding Childhood Help Us Build Better AI? Stanford Psychology Podcast, episode 14.

Carpenter G. A., Grossberg S. 1988. The ART of Adaptive Pattern Recognition by a Self-Organizing Neural Network. Computer 21 (3): 77–88.

Carpenter S. K. et al. 2012. Using Spacing to Enhance Diverse Forms of Learning: Review of Recent Research and Implications for Instruction. Educational Psychology Review 24: 369–78.

Carrier M., Pashler H. 1992. The Influence of Retrieval on Retention. Memory & Cognition 20: 633–42.

Chalkia A. et al. 2020. No Persistent Attenuation of Fear Memories in Humans: A Registered Replication of the Reactivation-Extinction Effect. Cortex 129: 496–509.

Chan J. C. K. 2009. When Does Retrieval Induce Forgetting and When Does It Induce Facilitation? Implications for Retrieval Inhibition, Testing Effect, and Text Processing. Journal of Memory and Language 61 (1): 153–70.

Chan J. C. K. et al. 2006. Retrieval-Induced Facilitation: Initially Nontested Material Can Benefit from Prior Testing of Related Material. Journal of Experimental Psychology: General 135 (4): 553.

Chase W. G., Simon H. A. 1973. Perception in Chess. Cognitive Psychology 4 (1): 55–81.

Chen J. et al. 2017. Shared Memories Reveal Shared Structure in Neural Activity Across Individuals. Nature Neuroscience 20 (1): 115–25.

Choi H.-Y. et al. 2014. The Role of Group Configuration in the Social Transmission of Memory: Evidence from Identical and Reconfigured Groups. Journal of Cognitive Psychology 26 (1): 65–80.

Choi H.-Y. et al. 2017. Mnemonic Transmission, Social Contagion, and Emergence of Collective Memory: Influence of Emotional Valence, Group Structure, and Information Distribution. Journal of Experimental Psychology: General 146 (9): 1247.

Cohen J. D. et al. 1997. Temporal Dynamics of Brain Activation During a Working Memory Task. Nature 386 (6625): 604–8.

Cohen M. X. 2007. Individual Differences and the Neural Representations of Reward Expectation and Reward Prediction Error. Social Cognitive and Affective Neuroscience 2 (1): 20–30.

Cohen M. X. et al. 2007. Reward Expectation Modulates Feedback-Related Negativity and EEG Spectra. Neuroimage 35 (2): 968–78.

Cohen M. X., Ranganath C. 2005. Behavioral and Neural Predictors of Upcoming Decisions. Cognitive, Affective & Behavioral Neuroscience 5 (2): 117–26.

Cohen M. X., Ranganath C. 2007. Reinforcement Learning Signals Predict Future Decisions. Journal of Neuroscience 27 (2): 371–78.

Cohen M. X. et al. 2005. Individual Differences in Extraversion and Dopamine Genetics Predict Neural Reward Responses. Brain Research: Cognitive Brain Research 25 (3): 851–61.

Cohen N. J., Eichenbaum H. 1995. Memory, Amnesia, and the Hippocampal System. Cambridge, MA: MIT Press.

Cohn-Sheehy B. I. et al. 2022. Narratives Bridge the Divide Between Distant Events in Episodic Memory. Memory & Cognition 50 (3): 478–94.

Cohn-Sheehy B. I. et al. 2021. The Hippocampus Constructs Narrative Memories Across Distant Events. Current Biology 31 (22): 4935–45.

Cook P. et al. 2018. Jealousy in Dogs? Evidence from Brain Imaging. Animal Sentience 3 (22): 1.

Cook P. F. et al. 2015. Algal Toxin Impairs Sea Lion Memory and Hippocampal Connectivity, with Implications for Strandings. Science 350 (6267): 1545–47.

Corkin S. 2013. Permanent Present Tense: The Unforgettable Life of the Amnesic Patient, H. M. New York: Basic Books.

Corkin S. et al. 1997. HM's Medial Temporal Lobe Lesion: Findings from Magnetic Resonance Imaging. Journal of Neuroscience 17 (10): 3964–79.

Courtney S. M. et al. 1998. An Area Specialized for Spatial Working Memory in Human Frontal Cortex. Science 279 (5355): 1347–51.

Covre P. et al. 2019. Maintaining Task Set Against Distraction: The Role of Working Memory in Multitasking. Psychology & Neuroscience 12 (1): 38–52.

Cowan N. 2010. The Magical Mystery Four: How Is Working Memory Capacity Limited, and Why? Current Directions in Psychological Science 19 (1): 51–57.

Craik F. I. M. 1994. Memory Changes in Normal Aging. Current Directions in Psychological Science 3 (5): 155–58.

Craik F. I. M., Grady C. L. 2002. Aging, Memory, and Frontal Lobe Functioning. In Principles of Frontal Lobe Function, ed. by Stuss D. T., Knight R. T., 528–40. Oxford: Oxford University Press.

Crews F. 1995. The Memory Wars: Freud's Legacy in Dispute. London: Granta.

Cuc A. et al. 2006. On the Formation of Collective Memories: The Role of a Dominant Narrator. Memory & Cognition 34: 752–62.

Curran T. et al. 2001. Brain Potentials Reflect Behavioral Differences in True and False Recognition. Journal of Cognitive Neuroscience 13 (2): 201–16.

Davachi L. 2006. Item, Context and Relational Episodic Encoding in Humans. Current Opinion in Neurobiology 16 (6): 693–700.

Davachi L. et al. 2003. Multiple Routes to Memory: Distinct Medial Temporal Lobe Processes Build Item and Source Memories. Proceedings of the National Academy of Sciences 100 (4): 2157–62.

Davis T. et al. 2012. Learning the Exception to the Rule: Model-Based fMRI Reveals Specialized Representations for Surprising Category Members. Cerebral Cortex 22, no. 2: 260–73.

De Brigard F., Parikh N. 2019. Episodic Counterfactual Thinking. Current Directions in Psychological Science 28 (1): 59–66.

Deese J. 1959. On the Prediction of Occurrence of Particular Verbal Intrusions in Immediate Recall. Journal of Experimental Psychology 58 (1): 17–22.

Della Rocchetta A. I., Milner B. 1993. Strategic Search and Retrieval Inhibition: The Role of the Frontal Lobes. Neuropsychologia 31 (6): 503–24.

Den Ouden H. E. et al. 2012. How Prediction Errors Shape Perception, Attention, and Motivation. Frontiers in Psychology 3: 548.

D'Esposito M. et al. 2006. Is the Prefrontal Cortex Necessary for Delay Task Performance? Evidence from Lesion and fMRI Data. Journal of the International Neuropsychological Society 12 (2): 248–60.

D'Esposito M., postle B. R. 2015. The Cognitive Neuroscience of Working Memory. Annual Review of Psychology 66: 115–42.

D'Esposito m. et al. 2000. Prefrontal Cortical Contributions to Working Memory: Evidence from Event-Related fMRI Studies. Experimental Brain Research 133 (1): 3–11.

Deuker L. et al. 2016. An Event Map of Memory Space in the Hippocampus. eLife 5: e16534.

Diamond A. 2006. The Early Development of Executive Functions. In Lifespan Cognition: Mechanisms of Change, ed. by Bialystok E., Craik F. I. M., 70–95. Oxford: Oxford University Press.

Diana R. A. et al. 2007. Imaging Recollection and Familiarity in the Medial Temporal Lobe: A Three-Component Model. Trends in Cognitive Sciences 11 (9): 379–86.

Dickerson S. S., Kemeny M. E. 2004. Acute Stressors and Cortisol Responses: A Theoretical Integration and Synthesis of Laboratory Research. Psychological Bulletin 130 (3): 355.

Diekelmann S., Born J. 2010. The Memory Function of Sleep. Nature Reviews Neuroscience 11 (2): 114–26.

Dimsdale-Zucker H. R. et al. 2022. Representations of Complex Contexts: A Role for Hippocampus. Journal of Cognitive Neuroscience 35 (1): 90–110.

Dimsdale-Zucker H. R., Ranganath C. 2018. Representational Similarity Analyses: A Practical Guide for Functional MRI Applications. Handbook of Behavioral Neuroscience 28: 509–25.

Dimsdale-Zucker H. R. et al. 2018. CA 1 and CA 3 Differentially Support Spontaneous Retrieval of Episodic Contexts Within Human Hippocampal Subfields. Nature Communications 9 (1): 1–8.

Dixon R. A. 2011. Evaluating Everyday Competence in Older Adult Couples: Epidemiological Considerations. Gerontology 57 (2): 173–79.

Dobbins I. G. et al. 2002. Executive Control During Episodic Retrieval: Multiple Prefrontal Processes Subserve Source Memory. Neuron 35 (5): 989–96.

Douaud G. et al. 2022. SARS-CoV — 2 Is Associated with Changes in Brain Structure in UK Biobank. Nature 604 (7907): 697–707.

Druzgal T. J., D'Esposito M. 2001. Activity in Fusiform Face Area Modulated as a Function of Working Memory Load. Cognitive Brain Research 10 (3): 355–64.

Druzgal T. J., D'Esposito M. 2003. Dissecting Contributions of Prefrontal Cortex and Fusiform Face Area to Face Working Memory. Journal of Cognitive Neuroscience 15 (6): 771–84.

Duff M. C. et al. 2006. Development of Shared Information in Communication Despite Hippocampal Amnesia. Nature Neuroscience 9 (1): 140–46.

Duff M. C. et al. 2013. Hippocampal Amnesia Disrupts Creative Thinking. Hippocampus 23 (12): 1143–49.

Düzel E. et al. 2010. Novelty-Related Motivation of Anticipation and Exploration by Dopamine (NOMAD): Implications for Healthy Aging. Neuroscience & Biobehavioral Reviews 34 (5): 660–69.

Düzel E. et al. 2022. Amyloid Pathology but Not APOE ε4 Status Is Permissive for Tau-Related Hippocampal Dysfunction. Brain 145 (4): 1473–85.

Eacott M. J., Gaffan E. A. 2005. The Roles of Perirhinal Cortex, Postrhinal Cortex, and the Fornix in Memory for Objects, Contexts, and Events in the Rat. Quarterly Journal of Experimental Psychology Section B 58 (3–4b): 202–17.

Eagleman D. 2020. Livewired: The Inside Story of the Ever-Changing Brain. Edinburgh: Canongate Books. [Иглман Д. Живой мозг. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.]

Ebbinghaus H. 1885. Ü ber das Ged ä chtnis: Untersuchungen zur experimentellen Psychologie. Berlin: Duncker & Humblot.

Ebbinghaus H. 1964. Memory: A Contribution to Experimental Psychology. New York: Dover. Original work published 1885.

Echterhoff G. et al. 2008. How Communication Goals Determine When Audience Tuning Biases Memory. Journal of Experimental Psychology: General 137 (1): 3.

Eggins S., Slade D. 2004. Analysing Casual Conversation. Sheffield: Equinox Publishing.

Eich E. 1995. Searching for Mood Dependent Memory. Psychological Science 6 (2): 67–75.

Eichenbaum H. 2017. On the Integration of Space, Time, and Memory. Neuron 95 (5): 1007–18.

Eichenbaum H. et al. 2007. The Medial Temporal Lobe and Recognition Memory. Annual Review of Neuroscience 30: 123–52.

Ekstrom A. D., Ranganath C. 2018. Space, Time, and Episodic Memory: The Hippocampus Is All Over the Cognitive Map. Hippocampus 28 (9): 680–87.

Ericsson K. A., Kintsch W. 1995. Long-Term Working Memory. Psychological Review 102 (2): 211.

Estes W. K. 1955. Statistical Theory of Spontaneous Recovery and Regression. Psychological Review 62: 145–54.

Ezzyat Y., Davachi L. 2011. What Constitutes an Episode in Episodic Memory? Psychological Science 22 (2): 243–52.

Fandakova Y., Gruber M. J. 2021. States of Curiosity and Interest Enhance Memory Differently in Adolescents and in Children. Developmental Science 24 (1): e13005.

Feduccia A. A., Mithoefer M. C. 2018. MDMA-Assisted Psychotherapy for PTSD: Are Memory Reconsolidation and Fear Extinction Underlying Mechanisms? Progress in Neuro-psychopharmacology and Biological Psychiatry 84: 221–28.

Fillit H. M. et al. 2002. Achieving and Maintaining Cognitive Vitality with Aging. Mayo Clinic Proceedings 77 (7).

Fivush R. 2004. Voice and Silence: A Feminist Model of Autobiographical Memory. In The Development of the Mediated Mind: Sociocultural Context and Cognitive Development, ed. by Lucariello J. M. et al., 79–100. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum.

Fivush R. 2008. Remembering and Reminiscing: How Individual Lives Are Constructed in Family Narratives. Memory Studies 1 (1): 49–58.

Foerster O., Penfield W. 1930. The Structural Basis of Traumatic Epilepsy and Results of Radical Operation. Brain 53: 99–119.

Franklin N. T. et al. 2020. Structured Event Memory: A Neuro-symbolic Model of Event Cognition. Psychological Review 127 (3): 327.

Frenda S. J. et al. 2013. False Memories of Fabricated Political Events. Journal of Experimental Social Psychology 49 (2): 280–86.

Freyd J. J. 1998. Science in the Memory Debate. Ethics & Behavior 8 (2): 101–13.

Fuster J. M. 1980. The Prefrontal Cortex: Anatomy, Physiology, and Neuropsychology of the Frontal Lobe. New York: Raven Press.

Gaesser B., Schacter D. L. 2014. Episodic Simulation and Episodic Memory Can Increase Intentions to Help Others. Proceedings of the National Academy of Sciences 111 (12): 4415–20.

Galli G. et al. 2018. Learning Facts During Aging: The Benefits of Curiosity. Experimental Aging Research 44 (4): 311–28.

Gazzaley A., Rosen L. D. 2016. The Distracted Mind: Ancient Brains in a High-Tech World. Cambridge, MA: MIT Press.

Gershberg F. B., Shimamura A. P. 1995. Impaired Use of Organizational Strategies in Free Recall Following Frontal Lobe Damage. Neuropsychologia 33 (10): 1305–33.

Gershman S. J. et al. 2021. Reconsidering the Evidence for Learning in Single Cells. eLife 10: e61907.

Gershman S. J. et al. 2017. The Computational Nature of Memory Modification. eLife 6: e23763.

Gerstorf D. et al. 2009. Dynamic Links of Cognitive Functioning Among Married Couples: Longitudinal Evidence from the Australian Longitudinal Study of Ageing. Psychology and Aging 24 (2): 296.

Geva-Sagiv M., Nir Y. 2019. Local Sleep Oscillations: Implications for Memory Consolidation. Frontiers in Neuroscience 13: 813.

Ghansah R. K. 2011. The B-Boy's Guide to the Galaxy. Transition: An International Review 104: 122–36.

Ghetti S. 2017. Development of Item-Space and Item-Time Binding. Current Opinion in Behavioral Sciences 17: 211–16.

Ghetti S., Castelli P. 2006. Developmental Differences in False-Event Rejection: Effects of Memorability-Based Warnings. Memory 14 (6): 762–76.

Ghetti S. et al. 2006. What Can Subjective Forgetting Tell Us About Memory for Childhood Trauma? Memory & Cognition (34): 1011–25.

Gobet F., Simon H. A. 1998. Expert Chess Memory: Revisiting the Chunking Hypothesis. Memory 6 (3): 225–55.

Godoy L. et al. 2018. A Comprehensive Overview on Stress Neurobiology: Basic Concepts and Clinical Implications. Frontiers in Behavioral Neuroscience 12: 127.

Goldman-Rakic P. S. 1984. The Frontal Lobes: Uncharted Provinces of the Brain. Trends in Neurosciences 7 (11): 425–29.

Goldman-Rakic P. S. 1987. Circuitry of Primate Prefrontal Cortex and Regulation of Behavior by Representational Memory. In Higher Functions of the Brain: The Nervous System; Handbook of Physiology, ed. by Plum F., 5: 373–417, section 1. Bethesda, MD: American Physiological Society.

Gonsalves B., Paller K. A. 2000. Neural Events That Underlie Remembering Something That Never Happened. Nature Neuroscience 3 (12): 1316–21.

Gonsalves B. et al. 2004. Neural Evidence That Vivid Imagining Can Lead to False Remembering. Psychological Science 15 (10): 655–60.

Gooding R. 2004. The Trashing of John McCain. Vanity Fair, November 2004.

Goodman G. S. et al. 2003. A Prospective Study of Memory for Child Sexual Abuse: New Findings Relevant to the Repressed-Memory Controversy. Psychological Science 14 (2): 113–18.

Gopnik A. 2020. Childhood as a Solution to Explore-Exploit Tensions. Philosophical Transactions of the Royal Society B 375 (1803): 20190502.

Gotlib I. H. et al. 1998. Frontal EEG Alpha Asymmetry, Depression, and Cognitive Functioning. Cognition and Emotion 12 (3): 449–78.

Grady C. 2012. The Cognitive Neuroscience of Ageing. Nature Reviews Neuroscience 13 (7): 491–505.

Gray J. A. 1982. Pr é cis of the Neuropsychology of Anxiety: An Enquiry into the Functions of the Septo-Hippocampal System. Behavioral and Brain Sciences 5, no. 3: 469–84.

Greeley G. D. et al. 2023. Collaborative Recall and the Construction of Collective Memory Organization: The Impact of Group Structure. Topics in Cognitive Science.

Greeley G. D., Rajaram S. 2023. Collective Memory: Collaborative Recall Synchronizes What and How People Remember. WIREs Cognitive Science.

Griego A. W. et al. 2019. Suggestibility and False Memories in Relation to Intellectual Disability and Autism Spectrum Disorder: A Meta-analytic Review. Journal of Intellectual Disability Research 63 (12): 1464–74.

Grill-Spector K. et al. 2006. Repetition and the Brain: Neural Models of Stimulus-Specific Effects. Trends in Cognitive Sciences 10 (1): 14–23.

Gross J. J., Barrett L. F. 2011. Emotion Generation and Emotion Regulation: One or Two Depends on Your Point of View. Emotion Review 3 (1): 8–16.

Grossberg S. 1976. Adaptive Pattern Classification and Universal Recoding. II: Feedback, Expectation, Olfaction, and Illusions. Biological Cybernetics 23: 187–202.

Gruber M. J. et al. 2014. States of Curiosity Modulate Hippocampus-Dependent Learning via the Dopaminergic Circuit. Neuron 84 (2): 486–96.

Gruber M. J., Ranganath C. 2019. How Curiosity Enhances Hippocampus-Dependent Memory: The Prediction, Appraisal, Curiosity, and Exploration (PACE) Framework. Trends in Cognitive Sciences 23 (12): 1014–25.

Gruber M. J. et al. 2016. Post-Learning Hippocampal Dynamics Promote Preferential Retention of Rewarding Events. Neuron 89 (5): 1110–20.

Grunwald T. et al. 1999. Limbic P 300s in Temporal Lobe Epilepsy with and Without Ammon's Horn Sclerosis. European Journal of Neuroscience 11 (6): 1899–906.

Grunwald T. et al. 1995. Alterations of Intrahippocampal Cognitive Potentials in Temporal Lobe Epilepsy. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 95 (1): 53–62.

Haber S. N. 2011. Neuroanatomy of Reward: A View from the Ventral Striatum. Chap. 11 in Neurobiology of Sensation and Reward, ed. by Gottfried J. A., 235. Boca Raton, FL: CRC Press / Taylor & Francis.

Hagwood S. 2006. Memory Power: You Can Develop a Great Memory – America's Grand Master Shows You How. New York: Simon & Schuster.

Halbwachs M. 1992. On Collective Memory. Chicago: University of Chicago Press.

Hannula D. E. et al. 2010. Worth a Glance: Using Eye Movements to Investigate the Cognitive Neuroscience of Memory. Frontiers in Human Neuroscience 4: 166.

Hannula D. E. et al. 2013. Medial Temporal Lobe Contributions to Cued Retrieval of Items and Contexts. Neuropsychologia 51 (12): 2322–32.

Hannula D. E., Ranganath C. 2009. The Eyes Have It: Hippocampal Activity Predicts Expression of Memory in Eye Movements. Neuron 63 (5): 592–99.

Hannula D. E. et al. 2007. Rapid Onset Relational Memory Effects Are Evident in Eye Movement Behavior, but Not in Hippocampal Amnesia. Journal of Cognitive Neuroscience 19 (10): 1690–705.

Harris C. B. et al. 2014. Couples as Socially Distributed Cognitive Systems: Remembering in Everyday Social and Material Contexts. Memory Studies 7 (3): 285–97.

Harris C. B. et al. 2011. We Remember, We Forget: Collaborative Remembering in Older Couples. Discourse Processes 48 (4): 267–303.

Harrison G. 2007. I Me Mine. San Francisco: Chronicle Books.

Harrison N. A. et al. 2017. Psychogenic Amnesia: Syndromes, Outcome, and Patterns of Retrograde Amnesia. Brain 140 (9): 2498–510.

Hart C. L. 2017. Viewing Addiction as a Brain Disease Promotes Social Injustice. Nature Human Behaviour 1 (3): 55.

Hasher L. et al. 1977. Frequency and the Conference of Referential Validity. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior 16 (1): 107–12.

Hashtroudi S. et al. 1989. Aging and Source Monitoring. Psychology and Aging 4 (1): 106.

Hassabis D. et al. 2007. Using Imagination to Understand the Neural Basis of Episodic Memory. Journal of Neuroscience 27 (52): 14365–74.

Hassabis D. et al. 2007. Patients with Hippocampal Amnesia Cannot Imagine New Experiences. Proceedings of the National Academy of Sciences 104 (5): 1726–31.

Hauer B. J., Wessel I. 2006. Retrieval-Induced Forgetting of Autobiographical Memory Details. Cognition and Emotion 20 (3–4): 430–47.

Haxby J. V. et al. 2001. Distributed and Overlapping Representations of Faces and Objects in Ventral Temporal Cortex. Science 293 (5539): 2425–30.

Hayes T. R., Henderson J. M. 2021. Looking for Semantic Similarity: What a Vector-Space Model of Semantics Can Tell Us About Attention in Real-World Scenes. Psychological Science 32 (8): 1262–70.

Healey M. K. et al. 2019. Contiguity in Episodic Memory. Psychonomic Bulletin & Review 26 (3): 699–720.

Hebb D. O. 1949. The Organization of Behavior: A Neuropsychological Theory. Hoboken, NJ: Wiley.

Heilig M. et al. 2021. Addiction as a Brain Disease Revised: Why It Still Matters, and the Need for Consilience. Neuropsychopharmacology 46 (10): 1715–23.

Henderson J. M., Hayes T. R. 2017. Meaning-Based Guidance of Attention in Scenes as Revealed by Meaning Maps. Nature Human Behaviour 1 (10): 743–47.

Henderson J. M. et al. 2019. Meaning and Attentional Guidance in Scenes: A Review of the Meaning Map Approach. Vision 3 (2): 19.

Hendrickson C. W. et al. 1969. Hippocampal Lesions and the Orienting Response. Journal of Comparative and Physiological Psychology 67 (2, pt. 1): 220.

Henkel L. A. 2014. Point-and-Shoot Memories: The Influence of Taking Photos on Memory for a Museum Tour. Psychological Science 25 (2): 396–402.

Henkel L. A., Coffman K. J. 2004. Memory Distortions in Coerced False Confessions: A Source Monitoring Framework Analysis. Applied Cognitive Psychology: The Official Journal of the Society for Applied Research in Memory and Cognition 18 (5): 567–88.

Herculano-Houzel S. 2012. The Remarkable, Yet Not Extraordinary, Human Brain as a Scaled-Up Primate Brain and Its Associated Cost. Proceedings of the National Academy of Sciences 109 (suppl. 1): 10661–68.

Higgins E. T., Rholes W. S. 1978. 'Saying Is Believing': Effects of Message Modification on Memory and Liking for the Person Described. Journal of Experimental Social Psychology 14 (4): 363–78.

Hilgetag C. C. et al. 1997. Optimization Analysis of Complex Neuroanatomical Data. In Computational Neuroscience, ed. by Bower J. M. Boston: Springer.

Hirst W. 2010. The Contribution of Malleability to Collective Memory. In The Cognitive Neuroscience of Mind: A Tribute to Michael S. Gazzaniga, ed. by Reuter-Lorenz P. A. et al., 139–53. Cambridge, MA: MIT Press.

Hirst W., Volpe B. T. 1988. Memory Strategies with Brain Damage. Brain and Cognition 8 (3): 379–408.

Ho J. W. et al. 2015. Bidirectional Modulation of Recognition Memory. Journal of Neuroscience 35 (39): 13323–35.

Horton W. S., Gerrig R. J. 2005. Conversational Common Ground and Memory Processes in Language Production. Discourse Processes 40: 1–35.

Horton W. S., Gerrig R. J. 2016. Revisiting the Memory-Based Processing Approach to Common Ground. Topics in Cognitive Science 8: 780–95.

Howe M. L., Courage M. L. 1993. On Resolving the Enigma of Infantile Amnesia. Psychological Bulletin 113 (2): 305.

Hsieh L.-T. et al. 2014. Hippocampal Activity Patterns Carry Information About Objects in Temporal Context. Neuron 81 (5): 1165–78.

Hu X. et al. 2015. Unlearning Implicit Social Biases During Sleep. Science 348 (6238): 1013–15.

Hu X. et al. 2020. Promoting Memory Consolidation During Sleep: A Meta-analysis of Targeted Memory Reactivation. Psychological Bulletin 146 (3): 218.

Huff M. et al. 2017. Fandom Biases Retrospective Judgments Not Perception. Scientific Reports 7 (1): 1–8.

Hughlings-Jackson J. 1888. On a Particular Variety of Epilepsy ('Intellectual Aura'), One Case with Symptoms of Organic Brain Disease. Brain 11 (2): 179–207.

Hupbach A. et al. 2008. The Dynamics of Memory: Context-Dependent Updating. Learning & Memory 15, no. 8: 574–79.

Inbau F. E. et al. 2001. Criminal Interrogation and Confessions. 4th ed. Gaithersburg, MD: Aspen.

Jacobsen C. F. 1936. Studies of Cerebral Function in Primates. I. The Functions of the Frontal Association Areas in Monkeys. In Comparative Psychology Monographs, vol. 13. Baltimore: Williams & Wilkins.

Janata P. 2009. The Neural Architecture of Music-Evoked Autobiographical Memories. Cerebral Cortex 19 (11): 2579–94.

Jansari A., Parkin A. J. 1996. Things That Go Bump in Your Life: Explaining the Reminiscence Bump in Autobiographical Memory. Psychology and Aging 11 (1): 85.

Janssen S. M. J. et al. 2008. Reminiscence Bump in Memory for Public Events. European Journal of Cognitive Psychology 20 (4): 738–64.

Jardine K. H. et al. 2022. The Evidence for and Against Reactivation-Induced Memory Updating in Humans and Nonhuman Animals. Neuroscience & Biobehavioral Reviews 136: 104598.

Jenkins L. J., Ranganath C. 2010. Prefrontal and Medial Temporal Lobe Activity at Encoding Predicts Temporal Context Memory. Journal of Neuroscience 30 (46): 15558–65.

Jha A. 2021. Peak Mind: Find Your Focus, Own Your Attention, Invest 12 Minutes a Day. London: Hachette UK.

Jia J. et al. 2023. Association Between Healthy Lifestyle and Memory Decline in Older Adults: 10 Year, Population Based, Prospective Cohort Study. BMJ 380: e072691.

Johnson E. G. et al. 2021. Activation for Newly Learned Words in Left Medial-Temporal Lobe during Toddlers' Sleep Is Associated with Memory for Words. Current Biology 31, no. 24: 5429–38.

Johnson M. H. 2001. Functional Brain Development in Humans. Nature Reviews Neuroscience 2 (7): 475–83.

Johnson M. K. et al. 1988. Phenomenal Characteristics of Memories for Perceived and Imagined Autobiographical Events. Journal of Experimental Psychology: General 117 (4): 371.

Johnson M. K. et al. 1993. Source Monitoring. Psychological Bulletin 114 (1): 3–28.

Johnson M. K. et al. 2000. Confabulation. In Handbook of Neuropsychology: Memory and Its Disorders, ed. by Cermak L. S., 383–407. Amsterdam: Elsevier.

Johnson M. K. et al. 1997. Electrophysiological Brain Activity and Memory Source Monitoring. NeuroReport 8 (5): 1317–20.

Johnson M. K. et al. 1997. The Similarity of Brain Activity Associated with True and False Recognition Memory Depends on Test Format. Psychological Science 8 (3): 250–57.

Johnson M. K., Raye C. L. 1981. Reality Monitoring. Psychological Review 88 (1): 67–85.

Johnson R. 2017. The Mystery of S., the Man with an Impossible Memory. New Yorker, August 12, 2017.

Jonides J. et al. 2008. The Mind and Brain of Short-Term Memory. Annual Review of Psychology 59: 193–224.

Jonker T. R. et al. 2018. Neural Reactivation in Parietal Cortex Enhances Memory for Episodically Linked Information. Proceedings of the National Academy of Sciences 115 (43): 11084–89.

Jonker T. R. et al. 2013. Putting Retrieval-Induced Forgetting in Context: An Inhibition-Free, Context-Based Account. Psychological Review 120 (4): 852.

Joo H. R., Frank L. M. 2018. The Hippocampal Sharp-Wave Ripple in Memory Retrieval for Immediate Use and Consolidation. Nature Reviews Neuroscience 19 (12): 744–57.

Josselyn S. A. et al. 2017. Heroes of the Engram. Journal of Neuroscience 37 (18): 4647–57.

Kafkas A., Montaldi D. 2018. How Do Memory Systems Detect and Respond to Novelty? Neuroscience Letters 680: 60–68.

Kahneman D. 2011. Thinking, Fast and Slow. New York: Macmillan. [Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. М.: АСТ, 2013.]

Kahneman D., Riis J. 2005. Living, and Thinking About It: Two Perspectives on Life. Chap. 11 in The Science of Well-Being, ed. by Huppert F. A. et al., 285–304. Oxford: Oxford University Press.

Kandel E. R. et al. 2014. The Molecular and Systems Biology of Memory. Cell 157 (1): 163–86.

Kang M. J. et al. 2009. The Wick in the Candle of Learning: Epistemic Curiosity Activates Reward Circuitry and Enhances Memory. Psychological Science 20 (8): 963–73.

Kant I. 1899. Critique of Pure Reason. Willey Book Company.

Kaplan R. et al. 2016. Hippocampal Sharp-Wave Ripples Influence Selective Activation of the Default Mode Network. Current Biology 26 (5): 686–91.

Karpicke J. D., Roediger H. L. III. 2008. The Critical Importance of Retrieval for Learning. Science 319 (5865): 966–68.

Kashima Y. 2000. Maintaining Cultural Stereotypes in the Serial Reproduction of Narratives. Personality and Social Psychology Bulletin 26 (5): 594–604.

Kassin S. M. 2008. False Confessions: Causes, Consequences, and Implications for Reform. Current Directions in Psychological Science 17 (4): 249–53.

Kelley C. M., Jacoby L. L. 1990. The Construction of Subjective Experience: Memory Attributions. Mind & Language 5 (1): 49–68.

Ketz N. et al. 2013. Theta Coordinated Error-Driven Learning in the Hippocampus. PloS Computational Biology 9 (6): e1003067.

Kidd C., Hayden B. Y. 2015. The Psychology and Neuroscience of Curiosity. Neuron 88 (3): 449–60.

Kirschbaum C. et al. 1993. The 'Trier Social Stress Test' – a Tool for Investigating Psychobiological Stress Responses in a Laboratory Setting. Neuropsychobiology 28 (1–2): 76–81.

Kloft L. et al. 2021. Hazy Memories in the Courtroom: A Review of Alcohol and Other Drug Effects on False Memory and Suggestibility. Neuroscience & Biobehavioral Reviews 124: 291–307.

Kloft L. et al. 2020. Cannabis Increases Susceptibility to False Memory. Proceedings of the National Academy of Sciences 117 (9): 4585–89.

Knierim J. J. et al. 2006. Hippocampal Place Cells: Parallel Input Streams, Subregional Processing, and Implications for Episodic Memory. Hippocampus 16 (9): 755–64.

Knight E. L., Mehta P. H. 2017. Hierarchy Stability Moderates the Effect of Status on Stress and Performance in Humans. Proceedings of the National Academy of Sciences 114 (1): 78–83.

Knight R. T. 1984. Decreased Response to Novel Stimuli After Prefrontal Lesions in Man. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 59 (1): 9–20.

Knight R. T. 1996. Contribution of Human Hippocampal Region to Novelty Detection. Nature 383 (6597): 256–59.

Knutson B. et al. 2001. Anticipation of Increasing Monetary Reward Selectively Recruits Nucleus Accumbens. Journal of Neuroscience 21 (16): RC159.

Koppel J. et al. 2014. The Effect of Listening to Others Remember on Subsequent Memory: The Roles of Expertise and Trust in Socially Shared Retrieval-Induced Forgetting and Social Contagion. Social Cognition 32 (2): 148–80.

Krause A. J. et al. 2017. The Sleep-Deprived Human Brain. Nature Reviews Neuroscience 18 (7): 404–18.

Kriegeskorte N. et al. 2008. Representational Similarity Analysis – Connecting the Branches of Systems Neuroscience. Frontiers in Systems Neuroscience 2: 4.

Krumhansl C. L., Zupnick J. A. 2013. Cascading Reminiscence Bumps in Popular Music. Psychological Science 24 (10): 2057–68.

Labar K. S., Cabeza R. 2006. Cognitive Neuroscience of Emotional Memory. Nature Reviews Neuroscience 7 (1): 54–64.

Ledoux J. 2012. Rethinking the Emotional Brain. Neuron 73 (4): 653–76.

Lensvelt-Mulders G. et al. 2008. Relations Among Peritraumatic Dissociation and Posttraumatic Stress: A Meta-analysis. Clinical Psychology Review 28 (7): 1138–51.

Leport A. K. R. et al. 2012. Behavioral and Neuroanatomical Investigation of Highly Superior Autobiographical Memory (HSAM). Neurobiology of Learning and Memory 98 (1): 78–92.

Leport A. K. R. et al. 2016. Highly Superior Autobiographical Memory: Quality and Quantity of Retention over Time. Frontiers in Psychology 6, article 2017.

Levin D. T. 2000. Race as a Visual Feature: Using Visual Search and Perceptual Discrimination Tasks to Understand Face Categories and the Cross-Race Recognition Deficit. Journal of Experimental Psychology: General 129 (4): 559.

Levitin D. J. 2014. The Organized Mind: Thinking Straight in the Age of Information Overload. New York: Penguin. [Левитин Д. Организованный ум. Как мыслить и принимать решения в эпоху информационной перегрузки. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019.]

Levitin D. J. 2020. Successful Aging: A Neuroscientist Explores the Power and Potential of Our Lives. New York: Penguin.

Lewis P. A., Durrant S. J. 2011. Overlapping Memory Replay During Sleep Builds Cognitive Schemata. Trends in Cognitive Sciences 15 (8): 343–51.

Libby L. A. et al. 2014. Medial Temporal Lobe Coding of Item and Spatial Information During Relational Binding in Working Memory. Journal of Neuroscience 34 (43): 14233–42.

Libby L. A. et al. 2019. The Hippocampus Generalizes Across Memories That Share Item and Context Information. Journal of Cognitive Neuroscience 31 (1): 24–35.

Liberzon I., Abelson J. L. 2016. Context Processing and the Neurobiology of Post-Traumatic Stress Disorder. Neuron 92 (1): 14–30.

Lisman J. E., Grace A. A. 2005. The Hippocampal-VTA Loop: Controlling the Entry of Information into Long-Term Memory. Neuron 46 (5): 703–13.

Liu X. L. et al. 2021. Effects of Retrieval Practice on Tested and Untested Information: Cortico-hippocampal Interactions and Error-Driven Learning. Psychology of Learning and Motivation 75: 125–55.

Liu X. L., Ranganath C. 2021. Resurrected Memories: Sleep-Dependent Memory Consolidation Saves Memories from Competition Induced by Retrieval Practice. Psychonomic Bulletin & Review 28 (6): 2035–44.

Liu X. L. et al. 2022. A Complementary Learning Systems Model of How Sleep Moderates Retrieval Practice Effects. OSF Preprints. November 18.

Lockhart S. N. et al. 2012. Episodic Memory Function Is Associated with Multiple Measures of White Matter Integrity in Cognitive Aging. Frontiers in Human Neuroscience 6: 56.

Loewenstein G. 1994. The Psychology of Curiosity: A Review and Reinterpretation. Psychological Bulletin 116 (1): 75.

Loewenstein G., Schkade D. 1999. Wouldn't It Be Nice? In Predicting Future Feelings. Well-Being: The Foundations of Hedonic Psychology, ed. by Kahneman D. et al., 85–105. New York: Russell Sage Foundation.

Loftus E. F. 2005. Planting Misinformation in the Human Mind: A 30-Year Investigation of the Malleability of Memory. Learning & Memory 12 (4): 361–66.

Loftus E. F., Davis D. 2006. Recovered Memories. Annual Review of Clinical Psychology 2: 469–98.

Loftus E. F., Palmer J. C. 1974. Reconstruction of Automobile Destruction: An Example of the Interaction Between Language and Memory. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior 13 (5): 585–89.

Loftus E. F., Pickrell J. E. 1995. The Formation of False Memories. Psychiatric Annals 25 (12): 720–25.

Love B. C. et al. 2009. SUSTAIN: A Network Model of Category Learning. Psychological Review 111, no. 2: 309–32.

Lu Q. et al. 2022. A Neural Network Model of When to Retrieve and Encode Episodic Memories. eLife 11: e74445.

Luck S. J., Vogel E. K. 2013. Visual Working Memory Capacity: From Psychophysics and Neurobiology to Individual Differences. Trends in Cognitive Sciences 17 (8): 391–400.

Luhmann C. C., Rajaram S. 2015. Memory Transmission in Small Groups and Large Networks: An Agent-Based Model. Psychological Science 26 (12): 1909–17.

Lupien S. J. et al. 2009. Effects of Stress Throughout the Lifespan on the Brain, Behaviour and Cognition. Nature Reviews Neuroscience 10 (6): 434–45.

Luria A. R. 1968. The Mind of the Mnemonist. New York: Basic Books.

Lyons A., Kashima Y. 2001. The Reproduction of Culture: Communication Processes Tend to Maintain Cultural Stereotypes. Social Cognition 19 (3): 372–94.

Lyons A., Kashima Y. 2003. How Are Stereotypes Maintained Through Communication? The Influence of Stereotype Sharedness. Journal of Personality and Social Psychology 85 (6): 989.

Macleod C. M. 2024. Interference Theory: History and Current Status. In The Oxford Handbook of Human Memory, ed. by Kahana M. J., Wagner A. D. Oxford: Oxford University Press.

Macmillan A. 2017. The Downside of Having an Almost Perfect Memory. Time, December 8, 2017.

Madore K. P. et al. 2019. Neural Mechanisms of Episodic Retrieval Support Divergent Creative Thinking. Cerebral Cortex 29 (1): 150–66.

Maguire E. A. et al. 2010. Imagining Fictitious and Future Experiences: Evidence from Developmental Amnesia. Neuropsychologia 48 (11): 3187–92.

Mandler G. 1980. Recognizing: The Judgment of Previous Occurrence. Psychological Review 87 (3): 252.

Manning J. R. et al. 2014. The Role of Context in Episodic Memory. In The Cognitive Neurosciences V, ed. by Gazzaniga M., Mangun R. Cambridge, MA: MIT Press.

Maril A. et al. 2001. On the Tip of the Tongue: An Event-Related fMRI Study of Semantic Retrieval Failure and Cognitive Conflict. Neuron 31 (4): 653–60.

Markowitsch H. J. 2003. Psychogenic Amnesia. Neuroimage 20: S132–S138.

Marr D. 1971. Simple Memory: A Theory for Archicortex. Philosophical Transactions of the Royal Society of London 262 (841): 23–81.

Mason M. F. et al. 2007. Wandering Minds: The Default Network and Stimulus-Independent Thought. Science 315 (5810): 393–95.

Maswood R. et al. 2022. Persistence of False Memories and Emergence of Collective False Memory: Collaborative Recall of DRM Word Lists. Memory 30 (4): 465–79.

Maswood R., Rajaram S. 2019. Social Transmission of False Memory in Small Groups and Large Networks. Topics in Cognitive Science 11 (4): 687–709.

Mather M. 2007. Emotional Arousal and Memory Binding: An Object-Based Framework. Perspectives on Psychological Science 2 (1): 33–52.

Mather M., Carstensen L. L. 2005. Aging and Motivated Cognition: The Positivity Effect in Attention and Memory. Trends in Cognitive Sciences 9 (10): 496–502.

Mather M. et al. 2016. Norepinephrine Ignites Local Hotspots of Neuronal Excitation: How Arousal Amplifies Selectivity in Perception and Memory. Behavioral and Brain Sciences 39: e200.

Mayes A. et al. 2007. Associative Memory and the Medial Temporal Lobes. Trends in Cognitive Sciences 11 (3): 126–35.

McAdams D. P. 2008. Personal Narratives and the Life Story. In Handbook of Personality: Theory and Research, ed. by John O. P. et al., 242–62. New York: Guilford Press.

McClelland J. L. et al. 1995. Why There Are Complementary Learning Systems in the Hippocampus and Neocortex: Insights from the Successes and Failures of Connectionist Models of Learning and Memory. Psychological Review 102 (3): 419.

McClelland J. L. et al. 1986. Parallel Distributed Processing, vol. 2. Cambridge, MA: MIT Press.

McCloskey M., Cohen N. J. 1989. Catastrophic Interference in Connectionist Networks: The Sequential Learning Problem. Psychology of Learning and Motivation 24: 109–65.

McCulloch W. S., Pitts W. 1943. A Logical Calculus of the Ideas Immanent in Nervous Activity. Bulletin of Mathematical Biophysics 5 (4): 115–33.

McCullough A. M. et al. 2015. Differential Effects of Stress-Induced Cortisol Responses on Recollection and Familiarity-Based Recognition Memory. Neurobiology of Learning and Memory 123: 1–10.

McDougle S. D. et al. 2016. Taking Aim at the Cognitive Side of Learning in Sensorimotor Adaptation Tasks. Trends in Cognitive Sciences 20, no. 7: 535–44.

McEwen B. S. 2007. Physiology and Neurobiology of Stress and Adaptation: Central Role of the Brain. Physiological Reviews 87 (3): 873–904.

McEwen B. S. et al. 1968. Selective Retention of Corticosterone by Limbic Structures in Rat Brain. Nature 220 (5170): 911–12.

McGaugh J. L. 2018. Emotional Arousal Regulation of Memory Consolidation. Current Opinion in Behavioral Sciences 19: 55–60.

McIntyre C. K. et al. 2012. Interacting Brain Systems Modulate Memory Consolidation. Neuroscience & Biobehavioral Reviews 36 (7): 1750–62.

McKone E. et al. 2019. A Critical Period for Faces: Other-Race Face Recognition Is Improved by Childhood but Not Adult Social Contact. Scientific Reports 9 (1): 1–13.

Meade M. L. et al. 2009. Expertise Promotes Facilitation on a Collaborative Memory Task. Memory 17 (1): 39–48.

Meade M. L., Roediger H. L. 2002. Explorations in the Social Contagion of Memory. Memory & Cognition 30 (7): 995–1009.

Mednick S. 2020. The Power of the Downstate: Recharge Your Life Using Your Body's Own Restorative Systems. New York: Hachette.

Mednick S., Ehrman M. 2006. Take a Nap! Change Your Life. New York: Workman.

Mednick S. et al. 2003. Sleep-Dependent Learning: A Nap Is as Good as a Night. Nature Neuroscience 6 (7): 697–98.

Meissner C. A., Brigham J. C. 2001. Thirty Years of Investigating the Own-Race Bias in Memory for Faces: A Meta-analytic Review. Psychology, Public Policy, and Law 7 (1): 3.

Meister M. L., Buffalo E. A. 2016. Getting Directions from the Hippocampus: The Neural Connection Between Looking and Memory. Neurobiology of Learning and Memory 134: 135–44.

Milivojevic B. et al. 2016. Coding of Event Nodes and Narrative Context in the Hippocampus. Journal of Neuroscience 36 (49): 12412–24.

Milivojevic B. et al. 2015. Insight Reconfigures Hippocampal-Prefrontal Memories. Current Biology 25 (7): 821–30.

Miller G. A. 1956. The Magic Number Seven Plus or Minus Two: Some Limits on Our Capacity for Processing Information. Psychological Review 63: 9197.

Miller G. 2007. A Surprising Connection Between Memory and Imagination. Science 315 (5810): 312.

Miller J. F. et al. 2013. Neural Activity in Human Hippocampal Formation Reveals the Spatial Context of Retrieved Memories. Science 342 (6162): 1111–14.

Mineka S., Kihlstrom J. F. 1978. Unpredictable and Uncontrollable Events: A New Perspective on Experimental Neurosis. Journal of Abnormal Psychology 87 (2): 256.

Minsky M. 1975. A Framework for Representing Knowledge. MIT-AI Laboratory Memo 306, June 1974. Reprinted in P. Winston, ed., The Psychology of Computer Vision. New York: McGraw-Hill, 1975.

Mishkin M. et al. 1997. Hierarchical Organization of Cognitive Memory. Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B: Biological Sciences 352 (1360): 1461–67.

Montague J. 2019. Lost and Found: Memory, Identity, and Who We Become When We're No Longer Ourselves. London: Hodder & Stoughton.

Montaldi D. et al. 2006. The Neural System That Mediates Familiarity Memory. Hippocampus 16 (5): 504–20.

Mooney L. N. et al. 2021. Memory-Related Hippocampal Activation during Sleep and Temporal Memory in Toddlers. Developmental Cognitive Neuroscience 47: 100908.

Moore C. D. et al. 2006. Neural Mechanisms of Expert Skills in Visual Working Memory. Journal of Neuroscience 26 (43): 11187–96.

Moscovitch M. 1989. Confabulation and the Frontal Systems: Strategic Versus Associative Retrieval in Neuropsychological Theories of Memory. In Varieties of Memory and Consciousness: Essays in Honour of Endel Tulving, ed. by Roediger H. L., Craik F. I. M., 133–60. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum.

Moscovitch M. et al. 2016. Episodic Memory and Beyond: The Hippocampus and Neocortex in Transformation. Annual Review of Psychology 67 (1): 105–34.

Moscovitch M., Winocur G. 1992. The Neuropsychology of Memory and Aging. Handbook of Aging and Cognition 315: 372.

Mullan S., Penfield W. 1959. Illusions of Comparative Interpretation and Emotion: Production by Epileptic Discharge and by Electrical Stimulation in the Temporal Cortex. AMA Archives of Neurology & Psychiatry 81 (3): 269–84.

Münsterberg H. 1923. On the Witness Stand: Essays on Psychology and Crime. Clark Boardman.

Murayama K. et al. 2010. Neural Basis of the Undermining Effect of Monetary Reward on Intrinsic Motivation. Proceedings of the National Academy of Sciences 107 (49): 20911–16.

Murayama K. et al. 2014. Forgetting as a Consequence of Retrieval: A Meta-analytic Review of Retrieval-Induced Forgetting. Psychological Bulletin 140 (5): 1383.

Murphy C. et al. 2021. Temporal Proximity to the Elicitation of Curiosity Is Key for Enhancing Memory for Incidental Information. Learning & Memory 28 (2): 34–39.

Murphy G. et al. 2021. Push Polls Increase False Memories for Fake News Stories. Memory 29 (6): 693–707.

Murray E. A. et al. 2017. The Evolution of Memory Systems: Ancestors, Anatomy, and Adaptations. Oxford: Oxford University Press.

Nader K. et al. 2000. Fear Memories Require Protein Synthesis in the Amyg dala for Reconsolidation After Retrieval. Nature 406 (6797): 722–26.

Nadim F., Bucher D. 2014. Neuromodulation of Neurons and Synapses. Current Opinion in Neurobiology 29: 48–56.

Nattrass S. et al. 2019. Postreproductive Killer Whale Grandmothers Improve the Survival of Their Grandoffspring. Proceedings of the National Academy of Sciences 116 (52): 26669–73.

Nauta W. J. H. 1971. The Problem of the Frontal Lobe: A Reinterpretation. Journal of Psychiatric Research 8 (3): 167–87.

Navarrete M. et al. 2020. The Role of Slow-Wave Sleep Rhythms in the Cortical-Hippocampal Loop for Memory Consolidation. Current Opinion in Behavioral Sciences 32: 102–10.

Nelson K., Fivush R. 2004. The Emergence of Autobiographical Memory: A Social Cultural Developmental Theory. Psychological Review 111 (2): 486.

Newell A. et al. 1958. Chess-Playing Programs and the Problem of Complexity. IBM Journal of Research and Development 2 (4): 320–35.

Newman D. B., Sachs M. E. 2020. The Negative Interactive Effects of Nostalgia and Loneliness on Affect in Daily Life. Frontiers in Psychology 11: 2185.

Nielson D. M. et al. 2015. Human Hippocampus Represents Space and Time During Retrieval of Real-World Memories. Proceedings of the National Academy of Sciences 112 (35): 11078–83.

Nisbett R. E., Wilson T. D. 1977. Telling More Than We Can Know: Verbal Reports on Mental Processes. Psychological Review 84 (3): 231–59.

Nobre A. C., McCarthy G. 1995. Language-Related Field Potentials in the Anterior-Medial Temporal Lobe: II. Effects of Word Type and Semantic Priming. Journal of Neuroscience 15 (2): 1090–98.

Nordahl C. W. et al. 2006. White Matter Changes Compromise Prefrontal Cortex Function in Healthy Elderly Individuals. Journal of Cognitive Neuroscience 18 (3): 418–29.

Nordahl C. W. et al. 2005. Different Mechanisms of Episodic Memory Failure in Mild Cognitive Impairment. Neuropsychologia 43 (11): 1688–97.

Norman D. A., Shallice T. 1986. Attention to Action. In Consciousness and Self-Regulation, ed. by Davidson R. J. et al., 1–18. Boston: Springer.

Norman K. A. 2010. How Hippocampus and Cortex Contribute to Recognition Memory: Revisiting the Complementary Learning Systems Model. Hippocampus 20 (11): 1217–27.

Norman K. A. et al. 2007. A Neural Network Model of Retrieval-Induced Forgetting. Psychological Review 114 (4): 887.

Nyberg L. et al. 2000. Reactivation of Encoding-Related Brain Activity During Memory Retrieval. Proceedings of the National Academy of Sciences 97 (20): 11120–24.

Oeberst A. et al. 2021. Rich False Memories of Autobiographical Events Can Be Reversed. Proceedings of the National Academy of Sciences 118 (13).

O'Keefe J., Nadel L. 1978. The Hippocampus as a Cognitive Map. Oxford: Oxford University Press.

O'Keefe J., Nadel L. 1979. Pr é cis of O'Keefe & Nadel's The Hippocampus as a Cognitive Map. Behavioral and Brain Sciences 2 (4): 487–94.

Oliva M. T., Storm B. C. 2022. Examining the Effect Size and Duration of Retrieval-Induced Facilitation. Psychological Research, 1–14.

O'Reilly R. C. et al. 2012. Computational Cognitive Neuroscience. Wiki Book, 4th ed., 2020.

O'Reilly R. C., Norman K. A. 2002. Hippocampal and Neocortical Contributions to Memory: Advances in the Complementary Learning Systems Framework. Trends in Cognitive Sciences 6 (12): 505–10.

Owens J. et al. 1979. The 'Soap Opera' Effect in Story Recall. Memory & Cognition 7 (3): 185–91.

Paller K. A. et al. 2021. Memory and Sleep: How Sleep Cognition Can Change the Waking Mind for the Better. Annual Review of Psychology 72: 123–50.

Paller K. A. et al. 1992. Potentials Evoked in Human and Monkey Medial Temporal Lobe During Auditory and Visual Oddball Paradigms. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology/Evoked Potentials Section 84 (3): 269–79.

Paller K. A. et al. 2007. Validating Neural Correlates of Familiarity. Trends in Cognitive Sciences 11 (6): 243–50.

Palmqvist S. et al. 2017. Earliest Accumulation of β-amyloid Occurs Within the Default-Mode Network and Concurrently Affects Brain Connectivity. Nature Communications 8 (1): 1–13.

Palombo D. J. et al. 2015. Severely Deficient Autobiographical Memory (SDAM) in Healthy Adults: A New Mnemonic Syndrome. Neuropsychologia 72: 105–18.

Pashler H. et al. 2009. Predicting the Optimal Spacing of Study: A Multiscale Context Model of Memory. In Advances in Neural Information Processing Systems 22, ed. by Bengio Y. et al., 1321–29. La Jolla, CA: NIPS Foundation.

Pavlov I. P. 1897. The Work of the Digestive Glands. London: Griffin.

Pavlov I. P. 1924. Lectures on the Work of the Cerebral Hemisphere, Lecture One. In Experimental Psychology and Other Essays. New York: Philosophical Library, 1957.

Pavlov I. P. 1927. Conditioned Reflexes: An Investigation of the Physiological Activity of the Cerebral Cortex. Oxford: Oxford University Press.

Peker M., Tekcan A. I. 2009. The Role of Familiarity Among Group Members in Collaborative Inhibition and Social Contagion. Social Psychology 40 (3): 111–18.

Pendergrast M. 1996. Victims of Memory: Sex Abuse Accusations and Shattered Lives. Hinesburg, VT: Upper Access.

Penfield W. 1958. Some Mechanisms of Consciousness Discovered During Electrical Stimulation of the Brain. Proceedings of the National Academy of Sciences 44 (2): 51–66.

Penfield W., Milner B. 1958. Memory Deficit Produced by Bilateral Lesions in the Hippocampal Zone. AMA Archives of Neurology & Psychiatry 79 (5): 475–97.

Pennartz C. M. A. et al. 2011. The Hippocampal-Striatal Axis in Learning, Prediction and Goal-Directed Behavior. Trends in Neurosciences 34 (10): 548–59.

Pennycook G. et al. 2015. On the Reception and Detection of Pseudo-Profound Bullshit. Judgment and Decision Making 10 (6): 549–63.

Pennycook G., Rand D. G. 2020. Who Falls for Fake News? The Roles of Bullshit Receptivity, Overclaiming, Familiarity, and Analytic Thinking. Journal of Personality 88 (2): 185–200.

Pennycook G., Rand D. G. 2021. The Psychology of Fake News. Trends in Cognitive Sciences 25 (5): 388–402.

Perry C. J. et al. 2014. Role of Cues and Contexts on Drug-Seeking Behaviour. British Journal of Pharmacology 171 (20): 4636–72.

Peterson C. 2002. Children's Long-Term Memory for Autobiographical Events. Developmental Review 22 (3): 370–402.

Phelps E. A. 2004. Human Emotion and Memory: Interactions of the Amygdala and Hippocampal Complex. Current Opinion in Neurobiology 14 (2): 198–202.

Piaget J. 1952. The Origins of Intelligence in Children. New York: W. W. Norton.

Pichert J. W., Anderson R. C. 1977. Taking Different Perspectives on a Story. Journal of Educational Psychology 69 (4): 309.

Polich J. 2007. Updating P 300: An Integrative Theory of P 3a and P 3b. Clinical Neurophysiology 118 (10): 2128–48.

Polyn S. M. et al. 2005. Category-Specific Cortical Activity Precedes Retrieval During Memory Search. Science 310 (5756): 1963–66.

Potts R. et al. 2019. The Benefit of Generating Errors During Learning: What Is the Locus of the Effect? Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 45 (6): 1023.

Prabhakar J. et al. 2018. Memory-Related Hippocampal Activation in the Sleeping Toddler. Proceedings of the National Academy of Sciences 115 (25): 6500–505.

Pribram K. H. 1973. The Primate Frontal Cortex – Executive of the Brain. Chap. 14 in Psychophysiology of the Frontal Lobes, ed. by Pribram K. H., Luria A. R., 293–314. New York: Academic Press.

Radvansky G. A. et al. 2022. A New Look at Memory Retention and Forgetting. Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 48 (11): 1698–723.

Radvansky G. A., Zacks J. M. 2017. Event Boundaries in Memory and Cognition. Current Opinion in Behavioral Sciences 17: 133–40.

Raichle M. E. et al. 2001. A Default Mode of Brain Function. Proceedings of the National Academy of Sciences 98 (2): 676–82.

Rajaram S. 2024. Collaborative Remembering and Collective Memory. In The Oxford Handbook of Human Memory, ed. by Kahana M. J., Wagner A. D. Oxford: Oxford University Press.

Ranganath C. 2010. A Unified Framework for the Functional Organization of the Medial Temporal Lobes and the Phenomenology of Episodic Memory. Hippocampus 20 (11): 1263–90.

Ranganath C., Blumenfeld R. S. 2005. Doubts About Double Dissociations Between Short- and Long-Term Memory. Trends in Cognitive Sciences 9 (8): 374–80.

Ranganath C., Degutis J., D'Esposito M. 2004. Category-Specific Modulation of Inferior Temporal Activity During Working Memory Encoding and Maintenance. Cognitive Brain Research 20 (1): 37–45.

Ranganath C., D'Esposito M. 2005. Directing the Mind's Eye: Prefrontal, Inferior and Medial Temporal Mechanisms for Visual Working Memory. Current Opinion in Neurobiology 15 (2): 175–82.

Ranganath C., Hsieh L.-T. 2016. The Hippocampus: A Special Place for Time. Annals of the New York Academy of Sciences 1369 (1): 93–110.

Ranganath C. et al. 2000. Left Anterior Prefrontal Activation Increases with Demands to Recall Specific Perceptual Information. Journal of Neuroscience 20 (22): RC108.

Ranganath C. et al. 2003. Prefrontal Activity Associated with Working Memory and Episodic Long-Term Memory. Neuropsychologia 41 (3): 378–89.

Ranganath C., Paller K. A. 1999. Frontal Brain Potentials During Recognition Are Modulated by Requirements to Retrieve Perceptual Detail. Neuron 22 (3): 605–13.

Ranganath C., Paller K. A. 2000. Neural Correlates of Memory Retrieval and Evaluation. Cognitive Brain Research 9 (2): 209–22.

Ranganath C., Rainer G. 2003. Neural Mechanisms for Detecting and Remembering Novel Events. Nature Reviews Neuroscience 4 (3): 193–202.

Ranganath C., Ritchey M. 2012. Two Cortical Systems for Memory-Guided Behavior. Nature Reviews Neuroscience 13 (10): 713–26.

Ranganath C. et al. 2004. Dissociable Correlates of Recollection and Familiarity Within the Medial Temporal Lobes. Neuropsychologia 42 (1): 2–13.

Ranganath C. 2024. Episodic Memory. In The Oxford Handbook of Human Memory, ed. by Kahana M. J., Wagner A. D. Oxford: Oxford University Press.

Rasch B. et al. 2007. Odor Cues During Slow-Wave Sleep Prompt Declarative Memory Consolidation. Science 315 (5817): 1426–29.

Rauers A. et al. 2011. With a Little Help from My Spouse: Does Spousal Collaboration Compensate for the Effects of Cognitive Aging? Gerontology 57 (2): 161–66.

Reagh Z. M. et al. 2020. Aging Alters Neural Activity at Event Boundaries in the Hippocampus and Posterior Medial Network. Nature Communications 11 (1): 1–12.

Reagh Z., Ranganath C. 2023. Flexible Reuse of Cortico-hippocampal Representations During Encoding and Recall of Naturalistic Events. Nature Communications 14 (1): 1279.

Rendell L., Whitehead H. 2001. Culture in Whales and Dolphins. Behavioral and Brain Sciences 24 (2): 309–24.

Rescorla R. A., Solomon R. I. 1967. Two-Process Learning Theory: Relationships Between Pavlovian Conditioning and Instrumental Learning. Psychological Review 74 (3): 151–82.

Riccio D. C. et al. 2006. Reconsolidation: A Brief History, a Retrieval View, and Some Recent Issues. Learning & Memory 13 (5): 536–44.

Richland L. E. et al. 2009. The Pretesting Effect: Do Unsuccessful Retrieval Attempts Enhance Learning? Journal of Experimental Psychology: Applied 15 (3): 243.

Ritchey M. et al. 2017. Stress as a Mnemonic Filter: Interactions Between Medial Temporal Lobe Encoding Processes and Post-Encoding Stress. Hippocampus 27 (1): 77–88.

Ritchey M. et al. 2015. Delay-Dependent Contributions of Medial Temporal Lobe Regions to Episodic Memory Retrieval. eLife 4: e05025.

Ritchey M. et al. 2019. Dissociable Medial Temporal Pathways for Encoding Emotional Item and Context Information. Neuropsychologia 124: 66–78.

Robbins T. W., Everitt B. J. 2007. A Role for Mesencephalic Dopamine in Activation: Commentary on Berridge (2006). Psychopharmacology 191 (3): 433–37.

Roediger H. L., III. 1985. Remembering Ebbinghaus. Review of H. Ebbinghaus, Memory: A Contribution to Experimental Psychology. Contemporary Psychology 30 (7): 519–23.

Roediger H. L., III. 1990. Implicit Memory: Retention Without Remembering. American Psychologist 45 (9): 1043.

Roediger H. L., III. 2003. Bartlett, Frederic Charles. In Encyclopedia of Cognitive Science, ed. by Nadel L., 1: 319–22. Hoboken, NJ: Wiley.

Roediger H. L., III. 2008. Relativity of Remembering: Why the Laws of Memory Vanished. Annual Review of Psychology 59: 225–54.

Roediger H. L., III., Butler A. C. 2011. The Critical Role of Retrieval Practice in Long-Term Retention. Trends in Cognitive Sciences 15 (1): 20–27.

Roediger H. L., III, Karpicke J. D. 2006. Test-Enhanced Learning: Taking Memory Tests Improves Long-Term Retention. Psychological Science 17 (3): 249–55.

Roediger H. L., III, Mcdermott K. B. 1995. Creating False Memories: Remembering Words Not Presented in Lists. Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 21 (4): 803.

Roediger H. L., III, Mcdermott K. B. 1996. False Perceptions of False Memories. Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 22 (3): 814–16.

Roediger H. L., III et al. 2001. Social Contagion of Memory. Psychonomic Bulletin & Review 8 (2): 365–71.

Rowland C. A. 2014. The Effect of Testing Versus Restudy on Retention: A Meta-analytic Review of the Testing Effect. Psychological Bulletin 140 (6): 1432.

Rubin R. D. et al. 2011. How Do I Remember That I Know You Know That I Know? Psychological Science 22 (12): 1574–82.

Rudoy J. D. et al. 2009. Strengthening Individual Memories by Reactivating Them During Sleep. Science 326 (5956): 1079.

Rugg M. D., Vilberg K. L. 2013. Brain Networks Underlying Episodic Memory Retrieval. Current Opinion in Neurobiology 23 (2): 255–60.

Rugg M. D., Wilding E. L. 2000. Retrieval Processing and Episodic Memory. Trends in Cognitive Sciences 4 (3): 108–15.

Rumelhart D. E., Ortony A. 1977. The Representation of Knowledge in Memory. In Schooling and the Acquisition of Knowledge, ed. by Anderson R. C. et al., 99–135. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum.

Ryan J. D. et al. 2000. Amnesia Is a Deficit in Relational Memory. Psychological Science 11 (6): 454–61.

Ryan J. D., Shen K. 2020. The Eyes Are a Window into Memory. Current Opinion in Behavioral Sciences 32: 1–6.

Saletan W. 2000. Push Me, Poll You. Slate, February 15, 2000.

Sanders K. E. et al. 2019. Targeted Memory Reactivation During Sleep Improves Next-Day Problem Solving. Psychological Science 30 (11): 1616–24.

Sapolsky R. M. 1994. Why Zebras Don't Get Ulcers: A Guide to Stress, Stress-Related Diseases, and Coping. New York: W. H. Freeman.

Sapolsky R. M. 2002. Endocrinology of the Stress-Response. In Behavioral Endocrinology, ed. by Becker J. B. et al., 409–50. Cambridge, MA: MIT Press.

Sapolsky R. M. 2003. Taming Stress. Scientific American 289 (3): 86–95.

Sazma M. A. et al. 2019. The Effects of Post-Encoding Stress and Glucocorticoids on Episodic Memory in Humans and Rodents. Brain and Cognition 133: 12–23.

Schacter D. L. 2002. The Seven Sins of Memory: How the Mind Forgets and Remembers. Boston: Mariner Books. [Шактер Д. Семь грехов памяти. Как наш мозг нас обманывает. М.: Питер, 2021.]

Schacter D. L. 2022. Media, Technology, and the Sins of Memory. Memory, Mind & Media 1: e1.

Schacter D. L., Addis D. R. 2007. The Cognitive Neuroscience of Constructive Memory: Remembering the Past and Imagining the Future. Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 362 (1481): 773–86.

Schacter D. L. et al. 2008. Episodic Simulation of Future Events: Concepts, Data, and Applications. Annals of the New York Academy of Sciences 1124 (1): 39–60.

SCHACTER D. L. et al. 1997. Late Onset of Anterior Prefrontal Activity During True and False Recognition: An Event-Related fMRI Study. Neuroimage 6 (4): 259–69.

Schacter D. L. et al. 1996. The Neuropsychology of Memory Illusions: False Recall and Recognition in Amnesic Patients. Journal of Memory and Language 35 (2): 319–34.

Schank R. C., Abelson R. P. 1977. Scripts, Plans, Goals and Understanding: An Inquiry into Human Knowledge Structures. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum.

Schiller D., Phelps E. A. 2011. Does Reconsolidation Occur in Humans? Frontiers in Behavioral Neuroscience 5: 24.

Schlag A. K. 2020. Percentages of Problem Drug Use and Their Implications for Policy Making: A Review of the Literature. Drug Science, Policy and Law 6.

Schulkind M. D. et al. 1999. Music, Emotion, and Autobiographical Memory: They're Playing Your Song. Memory & Cognition 27 (6): 948–55.

Schultz W. 1997. Dopamine Neurons and Their Role in Reward Mechanisms. Current Opinion in Neurobiology 7 (2): 191–97.

Schultz W. 2006. Behavioral Theories and the Neurophysiology of Reward. Annual Review of Psychology 87: 115.

Scoboria A. et al. 2002. Immediate and Persisting Effects of Misleading Questions and Hypnosis on Memory Reports. Journal of Experimental Psychology: Applied 8 (1): 26.

Scoboria A. et al. 2017. A Mega-analysis of Memory Reports from Eight Peer-Reviewed False Memory Implantation Studies. Memory 25 (2): 146–63.

Scoville W. B., Milner B. 1957. Loss of Recent Memory After Bilateral Hippocampal Lesions. Journal of Neurology, Neurosurgery, and Psychiatry 20 (1): 11.

Shaw J., Porter S. 2015. Constructing Rich False Memories of Committing Crime. Psychological Science 26 (3): 291–301.

Sheldon S. et al. 2019. A Neurocognitive Perspective on the Forms and Functions of Autobiographical Memory Retrieval. Frontiers in Systems Neuroscience 13: 4.

Shields G. S. et al. 2019. Stress and the Medial Temporal Lobe at Rest: Functional Connectivity Is Associated with Both Memory and Cortisol. Psychoneuroendocrinology 106: 138–46.

Shields G. S. et al. 2017. The Effects of Acute Stress on Episodic Memory: A Meta-analysis and Integrative Review. Psychological Bulletin 143 (6): 636.

Shields G. S. et al. 2016. The Effects of Acute Stress on Core Executive Functions: A Meta-analysis and Comparison with Cortisol. Neuroscience & Biobehavioral Reviews 68: 651–68.

Silvia P. J. 2008. Interest – the Curious Emotion. Current Directions in Psychological Science 17 (1): 57–60.

Silvia P. J., Christensen A. P. 2020. Looking Up at the Curious Personality: Individual Differences in Curiosity and Openness to Experience. Current Opinion in Behavioral Sciences 35: 1–6.

Simon H. A. 1974. How Big Is a Chunk? By Combining Data from Several Experiments, a Basic Human Memory Unit Can Be Identified and Measured. Science 183 (4124): 482–88.

Simons J. S. et al. 2017. Brain Mechanisms of Reality Monitoring. Trends in Cognitive Sciences 21 (6): 462–73.

Sinclair A. H., Barense M. D. 2019. Prediction Error and Memory Reactivation: How Incomplete Reminders Drive Reconsolidation. Trends in Neurosciences 42 (10): 727–39.

Singh D. et al. 2022. A Model of Autonomous Interactions Between Hippocampus and Neocortex Driving Sleep-Dependent Memory Consolidation. Proceedings of the National Academy of Sciences 119 (44): e2123432119.

Smallwood J., Schooler J. W. 2015. The Science of Mind Wandering: Empirically Navigating the Stream of Consciousness. Annual Review of Psychology 66: 487–518.

Soares J. S., Storm B. C. 2018. Forget in a Flash: A Further Investigation of the Photo-Taking-Impairment Effect. Journal of Applied Research in Memory and Cognition 7 (1): 154–60.

Sokolov E. N. 1963. Higher Nervous Functions: The Orienting Reflex. Annual Review of Physiology 25 (1): 545–80.

Sokolov E. N. 1990. The Orienting Response, and Future Directions of Its Development. Pavlovian Journal of Biological Science 25 (3): 142–50.

Solomon M. et al. 2019. Emotional False Memory in Autism Spectrum Disorder: More Than Spared. Journal of Abnormal Psychology 128 (4): 352–63.

Soltani M., Knight R. T. 2000. Neural Origins of the P 300. Critical Reviews in Neurobiology 14 (3–4).

Sporns O. 2010. Networks of the Brain. Cambridge, MA: MIT Press.

Squire L. R. 1986. Mechanisms of Memory. Science 232 (4758): 1612–19.

Squire L. R., Zola S. M. 1998. Episodic Memory, Semantic Memory, and Amnesia. Hippocampus 8 (3): 205–11.

Squires N. K. et al. 1975. Two Varieties of Long-Latency Positive Waves Evoked by Unpredictable Auditory Stimuli in Man. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 38 (4): 387–401.

Staniloiu A., Markowitsch H. J. 2014. Dissociative Amnesia. Lancet Psychiatry 1 (3): 226–41.

Stapleton J. M., Halgren E. 1987. Endogenous Potentials Evoked in Simple Cognitive Tasks: Depth Components and Task Correlates. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 67 (1): 44–52.

Stare C. J. et al. 2018. Curiosity-Driven Memory Enhancement Persists over Time but Does Not Benefit from Post-learning Sleep. Cognitive Neuroscience 9 (3–4): 100–15.

Staresina B. P. et al. 2015. Hierarchical Nesting of Slow Oscillations, Spindles and Ripples in the Human Hippocampus During Sleep. Nature Neuroscience 18 (11): 1679–86.

Stawarczyk D. et al. 2020. Aging and the Encoding of Changes in Events: The Role of Neural Activity Pattern Reinstatement. Proceedings of the National Academy of Sciences 117 (47): 29346–53.

Stemerding L. E. et al. 2022. Demarcating the Boundary Conditions of Memory Reconsolidation: An Unsuccessful Replication. Scientific Reports 12 (1): 2285.

Stern C. E. et al. 1996. The Hippocampal Formation Participates in Novel Picture Encoding: Evidence from Functional Magnetic Resonance Imaging. Proceedings of the National Academy of Sciences 93, no. 16: 8660–65.

Stiffler L. 2011. Understanding Orca Culture. Smithsonian Magazine, August 2011.

St. Jacques P. L. 2012. Functional Neuroimaging of Autobiographical Memory. Chap. 7 in Understanding Autobiographical Memory, ed. by Berntsen D., Rubin D. C., 114–38. Cambridge: Cambridge University Press.

Stuss D. T. et al. 1996. Comparison of Older People and Patients with Frontal Lesions: Evidence from Word List Learning. Psychology and Aging 11 (3): 387.

Sutton S. et al. 1965. Evoked Potential Correlates of Stimulus Uncertainty. Science 150: 1187–88.

Swallow K. M. et al. 2011. Changes in Events Alter How People Remember Recent Information. Journal of Cognitive Neuroscience 23, no. 5: 1052–64.

Swallow K. M. et al. 2009. Event Boundaries in Perception Affect Memory Encoding and Updating. Journal of Experimental Psychology: General 138 (2): 236.

Szpunar K. K. et al. 2007. Neural Substrates of Envisioning the Future. Proceedings of the National Academy of Sciences 104 (2): 642–47.

Takeuchi T. et al. 2014. The Synaptic Plasticity and Memory Hypothesis: Encoding, Storage and Persistence. Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 369 (1633): 20130288.

Tambini A. et al. 2010. Enhanced Brain Correlations During Rest Are Related to Memory for Recent Experiences. Neuron 65 (2): 280–90.

Teuber H. L. 1964. The Riddle of Frontal Lobe Function in Man. In The Frontal Granular Cortex and Behavior, ed. by Warren J. M., Akert K. New York: McGraw-Hill.

Teyler T. J., Discenna P. 1986. The Hippocampal Memory Indexing Theory. Behavioral Neuroscience 100 (2): 147.

Teyler T. J., Rudy J. W. 2007. The Hippocampal Indexing Theory and Episodic Memory: Updating the Index. Hippocampus 17 (12): 1158–69.

Thakral P. P. et al. 2021. Linking Creativity and False Memory: Common Consequences of a Flexible Memory System. Cognition 217: 104905.

Thakral P. P. et al. 2020. Modulation of Hippocampal Brain Networks Produces Changes in Episodic Simulation and Divergent Thinking. Proceedings of the National Academy of Sciences 117 (23): 12729–40.

Thomas A. K. et al. 2003. Exploring the Role of Repetition and Sensory Elaboration in the Imagination Inflation Effect. Memory & Cognition 31 (4): 630–40.

Thomas A. K., Loftus E. F. 2002. Creating Bizarre False Memories Through Imagination. Memory & Cognition 30 (3): 423–31.

Tolman E. C. 1948. Cognitive Maps in Rats and Men. Psychological Review 55 (4): 189.

Tulving E. 1972. Episodic and Semantic Memory. Chap. 12 in Organization of Memory, ed. by Tulving E., Donaldson W., 381–403. New York: Academic Press.

Tulving E. 1985. Memory and Consciousness. Canadian Psychology / Psychologie canadienne 26 (1): 1–12.

Tulving E. et al. 1994. Novelty Encoding Networks in the Human Brain: Positron Emission Tomography Data. NeuroReport: International Journal for Rapid Communication of Research in Neuroscience 5, no. 18: 2525–28.

Tulving E., Schacter D. L. 1990. Priming and Human Memory Systems. Science 247 (4940): 301–6.

Tupes E. C., Christal R. E. 1992. Recurrent Personality Factors Based on Trait Ratings. Journal of Personality 60 (2): 225–51.

Umbach G. et al. 2020. Time Cells in the Human Hippocampus and Entorhinal Cortex Support Episodic Memory. Proceedings of the National Academy of Sciences 117 (45): 28463–74.

Uncapher M. R., Wagner A. D. 2018. Minds and Brains of Media Multitaskers: Current Findings and Future Directions. Proceedings of the National Academy of Sciences 115 (40): 9889–96.

Unkelbach C. et al. 2019. Truth by Repetition: Explanations and Implications. Current Directions in Psychological Science 28 (3): 247–53.

Vargha-Khadem F., Cacucci F. 2021. A Brief History of Developmental Amnesia. Neuropsychologia 150: 107689.

Vargha-Khadem F. et al. 1997. Differential Effects of Early Hippocampal Pathology on Episodic and Semantic Memory. Science 277 (5324): 376–80.

Vinogradova O. S. 2001. Hippocampus as Comparator: Role of the Two Input and Two Output Systems of the Hippocampus in Selection and Registration of Information. Hippocampus 11 (5): 578–98.

Viscogliosi C. et al. 2020. Importance of Indigenous Elders' Contributions to Individual and Community Wellness: Results from a Scoping Review on Social Participation and Intergenerational Solidarity. Canadian Journal of Public Health 111 (5): 667–81.

Volkow N. D. et al. 2007. Dopamine in Drug Abuse and Addiction: Results of Imaging Studies and Treatment Implications. Archives of Neurology 64 (11): 1575–79.

Voss J. L. et al. 2017. A Closer Look at the Hippocampus and Memory. Trends in Cognitive Sciences 21 (8): 577–88.

Voss M. W. et al. 2013. Bridging Animal and Human Models of Exercise-Induced Brain Plasticity. Trends in Cognitive Sciences 17 (10): 525–44.

Wade K. A. et al. 2018. Deconstructing Rich False Memories of Committing Crime: Commentary on Shaw and Porter (2015). Psychological Science 29 (3): 471–76.

Wagner A. D. 1999. Working Memory Contributions to Human Learning and Remembering. Neuron 22 (1): 19–22.

Walker M. 2017. Why We Sleep: Unlocking the Power of Sleep and Dreams. New York: Simon & Schuster. [Уокер М. Зачем мы спим. Новая наука о сне и сновидениях. М.: КоЛибри, 2018.]

Wamsley E. J., Stickgold R. 2011. Memory, Sleep, and Dreaming: Experiencing Consolidation. Sleep Medicine Clinics 6 (1): 97–108.

Wang M. Z., Hayden B. Y. 2019. Monkeys Are Curious About Counterfactual Outcomes. Cognition 189: 1–10.

Wang S.-F. et al. 2016. Functional Connectivity Based Parcellation of the Human Medial Temporal Lobe. Neurobiology of Learning and Memory 134: 123–34.

Wang W.-C. et al. 2010. The Medial Temporal Lobe Supports Conceptual Implicit Memory. Neuron 68 (5): 835–42.

Wang W.-C. et al. 2014. Activity Reductions in Perirhinal Cortex Predict Conceptual Priming and Familiarity-Based Recognition. Neuropsychologia 52: 19–26.

Watson J. B. 1913. Psychology as the Behaviorist Views It. Psychological Review 20 (2): 158.

Weldon M. S., Bellinger K. D. 1997. Collective Memory: Collaborative and Individual Processes in Remembering. Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 23 (5): 1160.

West R. L. 1996. An Application of Prefrontal Cortex Function Theory to Cognitive Aging. Psychological Bulletin 120 (2): 272.

Wheeler M. E. et al. 2000. Memory's Echo: Vivid Remembering Reactivates Sensory-Specific Cortex. Proceedings of the National Academy of Sciences 97 (20): 11125–29.

Wilding E. L., Rugg M. D. 1996. An Event-Related Potential Study of Recognition Memory with and Without Retrieval of Source. Brain 119 (3): 889–905.

Wilson R. C. et al. 2019. The Eighty-Five Percent Rule for Optimal Learning. Nature Communications 10 (1): 1–9.

Wise R. A. 2004. Dopamine, Learning and Motivation. Nature Reviews Neuroscience 5 (6): 483–94.

Wise R. A., Robble M. A. 2020. Dopamine and Addiction. Annual Review of Psychology 71: 79–106.

Wittmann B. C. et al. 2007. Anticipation of Novelty Recruits Reward System and Hippocampus While Promoting Recollection. Neuroimage 38 (1): 194–202.

Wixted J. T. 2007. Dual-Process Theory and Signal-Detection Theory of Recognition Memory. Psychological Review 114 (1): 152.

Wolf O. T. 2009. Stress and Memory in Humans: Twelve Years of Progress? Brain Research 1293: 142–54.

Wright L. A. et al. 2021. Consolidation /Reconsolidation Therapies for the Prevention and Treatment of PTSD and Re-experiencing: A Systematic Review and Meta-Analysis. Translational Psychiatry 11 (1): 453.

Xia C. 2006. Understanding the Human Brain: A Lifetime of Dedicated Pursuit. Interview with Dr. Brenda Milner. McGill Journal of Medicine 9 (2): 165.

Xie L. et al. 2013. Sleep Drives Metabolite Clearance from the Adult Brain. Science 342 (6156): 373–77.

Xue G. et al. 2010. Greater Neural Pattern Similarity Across Repetitions Is Associated with Better Memory. Science 330 (6000): 97–101.

Yonelinas A. P. 1994. Receiver-Operating Characteristics in Recognition Memory: Evidence for a Dual-Process Model. Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 20 (6): 1341.

Yonelinas A. P. 2001. Consciousness, Control, and Confidence: The 3 Cs of Recognition Memory. Journal of Experimental Psychology: General 130 (3): 361–79.

Yonelinas A. P. 2002. The Nature of Recollection and Familiarity: A Review of 30 Years of Research. Journal of Memory and Language 46 (3): 441–517.

Yonelinas A. P. et al. 2010. Recollection and Familiarity: Examining Controversial Assumptions and New Directions. Hippocampus 20 (11): 1178–94.

Yonelinas A. P. et al. 2002. Effects of Extensive Temporal Lobe Damage or Mild Hypoxia on Recollection and Familiarity. Nature Neuroscience 5 (11): 1236–41.

Yonelinas A. P., Parks C. M. 2007. Receiver Operating Characteristics (ROCs) in Recognition Memory: A Review. Psychological Bulletin 133 (5): 800.

Yonelinas A. P. et al. 2011. The Effects of Post-encoding Stress on Recognition Memory: Examining the Impact of Skydiving in Young Men and Women. Stress 14 (2): 136–44.

Yonelinas A. P. et al. 2019. A Contextual Binding Theory of Episodic Memory: Systems Consolidation Reconsidered. Nature Reviews Neuroscience 20 (6): 364–75.

Yonelinas A. P., Ritchey M. 2015. The Slow Forgetting of Emotional Episodic Memories: An Emotional Binding Account. Trends in Cognitive Sciences 19 (5): 259–67.

Yoo H. B. et al. 2021. Neurons in the Human Medial Temporal Lobe Track Multiple Temporal Contexts During Episodic Memory Processing. NeuroImage 245: 118689.

Zacks J. M. 2020. Event Perception and Memory. Annual Review of Psychology 71: 165–91.

Zacks J. M. et al. 2001. Human Brain Activity Time-Locked to Perceptual Event Boundaries. Nature Neuroscience 4 (6): 651–55.

Zacks J. M., Tversky B. J. 2001. Event Structure in Perception and Conception. Psychological Bulletin 127 (1): 3.

Zacks R. T., Hasher L. 2006. Aging and Long-Term Memory: Deficits Are Not Inevitable. In Lifespan Cognition: Mechanisms of Change, ed. by Bialystok E., Craik F. I. M., 162–77. Oxford: Oxford University Press.

Zadra A., Stickgold R. 2021. When Brains Dream. New York: W. W. Norton.

Zajonc R. B. 1968. Attitudinal Effects of Mere Exposure. Journal of Personality and Social Psychology 9 (2, pt. 2): 1–27.

Zajonc R. B. 2001. Mere Exposure: A Gateway to the Subliminal. Current Directions in Psychological Science 10 (6): 224–28.

Zheng Y. et al. 2022. Correcting the Hebbian Mistake: Toward a Fully Error-Driven Hippocampus. PLoS Computational Biology 18 (10): e1010589.

От автора

Трудно представить научные исследования доступным способом, поскольку удобоваримая информация требует скачка из лаборатории в реальный мир. Я стремился делать обоснованные выводы о реальных плодах научных исследований и четко разграничивать предположения и научно обоснованные выводы. Ради ясности я не вдавался в подробности и вместо этого рассмотрел некоторые нюансы, оговорки и альтернативные интерпретации имеющихся доказательств в аннотациях ниже. Это не исчерпывающий список ссылок. Следует понимать, что объем имеющейся литературы по нейронауке памяти весьма велик. В апреле 2023 года поиск в PubMed по запросу «память» выдал 383 040 результатов, и это, безусловно, также неполный список. Даже в пределах контекста тем книги я не мог осветить или процитировать каждую соответствующую статью. Приведенные ссылки были выбраны в попытке сбалансировать академизм с предоставлением доступных точек входа в тематическую литературу для заинтересованных читателей.

Примечания

1

См. Kahneman, Riis Мастерски написанная книга Канемана «Думай медленно… решай быстро» (2011) подробно освещает контраст между помнящим и переживающим «я». Темой книги заявлено принятие решений, но многое в работах Канемана на самом деле было посвящено тому, как на принятие решений влияет память. Кстати, курс по принятию решений, который он преподавал, когда я был студентом в Беркли, оказал огромное влияние на мое представление о человеческом познании.

2

Bartlett 1932.

3

Иэн Готлиб, мой тогдашний научный руководитель, был первым автором этой статьи (Gotlib et al. 1998). Кстати, если вас тревожат последствия наших манипуляций с настроением испытуемых – не беспокойтесь: по окончании эксперимента мы ставили записи диксиленда, чтобы поднять им настроение. Мы выбрали настолько плохую музыку, что не рассмеяться было невозможно.

4

Название группы переводится с английского примерно как «Внедряемый наркотик». (Прим. ред.)

5

Об этом хорошо написано в Schacter 2002.

6

Bilton N. The American Diet: 34 Gigabytes a Day. New York Times, December 9, 2009; Andrea H. The Human Brain Is Loaded Daily with 34 GB of Information. Tech 21 Century, December 2016.

7

Я не вдавался в подробности педантичной и в чем-то контринтуитивной техники Эббингауза (Ebbinghaus 1885), известной как метод сохранения. В отличие от большинства современных исследователей памяти, Эббингауз не считал, сколько триграмм мог вспомнить после перерыва. Он рассуждал иначе: даже если он не мог немедленно вспомнить одну из заученных триграмм, она все еще может быть где-то у него в голове. Чтобы обойти эту проблему, Эббингауз многократно заучивал список триграмм, пока не запоминал их все. Через некоторое время он брался заучивать этот список заново. Он предполагал, что если какие-то воспоминания о заученных триграммах сохранились, то на второй раз он выучит их быстрее. То есть он отслеживал забывание, вычисляя разницу во времени заучивания между первым и вторым разом, и называл эту метрику сохранением. В наши дни исследователи редко прибегают к методу сохранения, но это, кажется, не имеет значения, поскольку кривые забывания, которые вывел Эббингауз, работают и в более простых тестах на память. Если вас интересует Эббингауз, но вы сами себе не враг, Генри «Родди» Рёдигер (Roediger 1985) написал легко читающееся краткое содержание книги Эббингауза.

8

Ebbinghaus 1964, гл. 6, Retention as a Function of Number Repetitions, раздел 23, The Tests and Their Results.

9

Эббингауз в основном изучал запоминание относительно бессмысленной информации (за исключением эксперимента, в котором он заучивал поэму лорда Байрона «Дон Жуан»). Не до конца ясно, насколько кривая забывания Эббингауза применима по отношении к более практическому материалу. Например, человек может помнить провальное собеседование на работу из далекого прошлого, но не помнить подробностей о том, кто и что на нем говорил. См. Radvansky et al. 2022.

10

Herculano-Houzel 2012.

11

Every breath you take, every move you make – строчка из одноименной песни The Police. (Прим. перев.)

12

В Eagleman 2020 приводится научное объяснение нейропластичности, адаптированное для широкой аудитории.

13

В MacLeod 2024 приводится прекрасный обзор теорий интерференции. В своем описании я едва коснулся споров о том, происходит ли забывание потому, что воспоминания стираются, или потому, что мы не можем их найти. Это интересный и важный вопрос, но никто не станет спорить, что конкуренция – источник забывания. Также я позволил себе свести воедино разные виды интерференции, описанные в научной литературе, потому что главная мысль мне кажется общей: в памяти, как и в жизни, конкуренция бывает жестокой.

14

Больше на эту тему, в том числе и практические приемы управления вниманием, можно найти в Gazzaley, Rosen 2016 и Jha 2021.

15

Здесь цитируются Teuber 1964, Nauta 1971 и Goldman-Rakic 1984.

16

Здесь я имею в виду споры среди нейробиологов в конце 1990-х и начале 2000-х о том, служит ли префронтальная кора основой для исполнительной функции или поддержки рабочей памяти. Второе обычно приписывают Якобсену (Jacobsen 1936) и позже – Голдман-Ракич (Goldman-Rakic 1987). Многие другие исследователи подчеркивали роль префронтальной коры в обеспечении функции кратковременной памяти или поддержании рабочей памяти, но я не думаю, что Голдман-Ракич или другие специалисты по префронтальной коре считали это ее единственной функцией. Отсылки Голдман-Ракич к рабочей памяти связаны с параллелями между ее представлением о функции префронтальной коры и психологической моделью рабочей памяти, которая сформулирована в Baddeley, Hitch Более широкие трактовки взаимоотношений рабочей и долговременной памяти предлагаются в Wagner 1999, Ranganath, Blumenfeld 2005 и Jonides et al. 2008.

17

В современных аппаратах фМРТ мощность достигает 7 Т. (Прим. перев.)

18

См., например, Braver et al. 1997 и Cohen et al. 1997.

19

В этом разделе я говорю о латеральной, префронтальной и фронтополярной коре. Очаговые повреждения других префронтальных областей – например, орбитофронтальной и медиальной префронтальной коры – видимо, приводят к другим нарушениям памяти. Мне кажется, что функции этих зон для памяти недостаточно изучены, поэтому я не рассматриваю здесь работы, посвященные этим зонам. Повреждения орбитофронтальной и медиальной префронтальной коры (главным образом при разрыве аневризмы передней соединительной артерии) связывают с конфабуляциями, о чем пойдет речь позже в этой книге.

20

Результаты такого рода обнаружены во многих исследованиях на пациентах с очаговыми лобными поражениями (Gershberg, Shimamura 1995, Alexanderetal. 2009, Stussetal. 1996, Hirst, Volpe 1988, Della Rocchetta, Milner 1993. Обзор см. в Blumenfeld, Ranganath 2019).

21

Здесь я в первую очередь имею в виду дорсолатеральную префронтальную кору (поля Бродмана 9 и 46) и фронтополярную кору (поле 10), которые, как мне кажется, играют наиболее важную роль в обеспечении исполнительных функций (ср. с Wagner 1999, D'Esposito, Postle 2015). Конкретная формулировка объясняется следующим: ученые обнаружили, что определенные лобные области демонстрируют повышенную активацию во время обработки определенных типов материала (напр., Courtneyetal. 1998), но участие лобных областей в процессах рабочей памяти вовсе не так специфично, как участие затылочных областей коры (Ranganath, D'Esposito 2005, D'Esposito, Postle 2015). Мой довод здесь в том, что префронтальная кора «занимается» не рабочей памятью как таковой, а важными для рабочей памяти функциями, такими как внимание, рассуждение, планирование и т. д.

22

Этот раздел дает краткую отсылку к невероятному периоду исследований в лаборатории Марка. Среди описываемых статей: Druzgal, D'Esposito 2001, 2003, D'Espositoetal. 2006, D'Espositoetal. 2000, Ranganathetal. 2000, Ranganath, DeGutis, D'Esposito 2004 и Ranganathetal. Больше информации на эту тему можно найти в Ranganath, D'Esposito 2005, D'Esposito, Postle 2015, Jonidesetal. 2008 и особенно в Badre 2020.

23

Аналогия с исполнительным директором придумана в Pribram 1973, а в дальнейшем расширена в Baddeley, Wilson 1988 и Norman, Shallice В работе Fuster 1980 предложено несколько иное представление о роли префронтальной коры в установлении связи между восприятием и действием с течением времени. С моей точки зрения, это представление связано с исполнительной теорией.

24

В Diamond 2006, West 1996, Moscovitch, Winocur 1992, Craik 1994 и Craik, Grady 2002 даны блестящие обзоры изменений лобной функции и/или памяти в процессе развития и старения.

25

См. Arnsten 2009a.

26

Более подробный обзор когнитивного старения и практических советов см. в Levitin 2020 и Budson, Kensinger 2023.

27

Здесь я имею в виду работы Линн Хэшер и Карен Кэмпбелл, особенно исследования «гиперсвязей» (см. Zacks, Hasher 2006, Campbell et al. 2010 и Amer et al. 2016).

28

См. Covre et al. 2019 и Uncapher, Wagner 2018.

29

Легко читающийся, практичный и научно подкрепленный разбор того, как справляться с информационной перегрузкой, можно найти у Levitin 2014.

30

Я говорю «почти», потому что при достаточной тренировке две задачи могут быть объединены в одну. Если вы хотите больше узнать о том, как мы управляемся со сложными задачами, очень рекомендую почитать Badre 2020.

31

Мир исследований префронтальной коры полнится крылатыми выражениями, и Эрл Миллер – один из лучших источников.

32

Здесь я описываю нашу работу в сотрудничестве с Кристин Нордал, Биллом Джегастом и Чарлзом ДеКарли (Nordahl et al. 2005, 2006, Lockhart et al. 2012).

33

См. Douaud et al. 2022 и Becker et al. 2021.

34

См. Krause et al. 2017, Abernathy et al. 2010 и обзор в Arnsten 2009b.

35

Думскроллинг (англ. doomscrolling) – бесконечное, бесцельное и, как правило, бездумное пролистывание ленты в мессенджере, социальной сети или новостном сервисе, от которого тем не менее крайне сложно оторваться. С английского переводится дословно как «обреченное пролистывание». (Прим. ред.)

36

См. Voss et al. 2013 и Fillit et al. 2002.

37

Jia et al. 2023.

38

Раздел о воздействии фотографии на память основан на работах Henkel 2014, Barasch et al. 2017 и Soares, Storm Согласно научной литературе, само по себе фотографирование не улучшает и не ухудшает запоминание – все зависит от того, каким образом оно осуществляется. Главные факторы здесь – как человек направляет свое внимание и взаимодействует ли с предметом содержательно.

39

В John Watson 1913 довольно хорошо обобщено то, о чем я здесь говорю.

40

Tulving 1972.

41

Tulving 1985.

42

Нейронные сети были отчасти вдохновлены идеями из статьи нейрофизиолога Уоррена Маккалока и математика Уолтера Питтса (1943), которые смоделировали простую сеть нейронов с помощью электрических схем. Еще один ключевой вклад внес Дональд Хебб (1949), ученый-новатор (и соруководитель Бренды Милнер), который предположил, что воспоминания хранятся в сетях плотно взаимосвязанных нейронов и что это происходит потому, что обучение вызывает систематическое усиление и ослабление связей между определенными наборами нейронов. Основываясь на идеях Хебба, Марр (1971) предложил инновационную вычислительную модель «простой памяти», основанную на биологии гиппокампа. Марр предположил, что гиппокамп может быть необходим для кодирования конкретной информации, а неокортекс может обобщать опыт. В начале восьмидесятых многие психологи, в том числе Джей Макклелланд, Дональд Румельхарт и PDP Research Group (1986), использовали нейронные сети для объяснения многих феноменов обучения. Однако в 1988 году Гейл Карпентер и Стивен Гроссберг указали на значительную проблему, которую они назвали дилеммой стабильности-пластичности. Дилемма заключается главным образом в компромиссе между изучением новой информации и потерей ранее изученного: как создать сеть, которая может обучаться на единичном необычном случае, не теряя всех предыдущих достижений? Майк Макклоски и Нил Коэн (1989) провели ряд симуляций, иллюстрирующих сложность этой задачи, и придумали термин «катастрофическая интерференция». В 1995 году Джей Макклелланд, Брюс Макнотон и Рэнди О'Рейли опубликовали статью, предполагающую, что мозг развил различные «комплементарные системы обучения» для решения дилеммы стабильности-пластичности. В частности, они основывались на предположении Марра (1971) о том, что гиппокамп может быстро учиться на единичных примерах, но не очень хорош в обобщении, тогда как неокортекс учится медленно, но, как и традиционные нейронные сети, хорошо обобщает опыт. Как я расскажу позже в этой книге, авторы предположили, что гиппокамп может «общаться» с неокортексом во время сна, помогая тому учиться быстрее без катастрофической интерференции. Если что, я понятия не имею, почему у стольких людей, на которых я здесь ссылаюсь, фамилии начинаются на «Мак».

43

Исследования с помощью фМРТ и компьютерное моделирование моего однокурсника Брэда Лава показали, что гиппокамп действительно привлекается для изучения исключения из правила. См., например, Love, Medin 1998 и Davis et al. 2012.

44

Милнер тогда училась в аспирантуре Университета Макгилла в Монреале, ее научными руководителями были Дональд Хебб, который стал легендой в нейронауке, и блестящий нейрохирург Уайлдер Пенфилд (дополнительную информацию о работе Милнер в этот период можно найти в Xia 2006). Пенфилд практиковал хирургическое лечение эпилепсии, отсекая часть височной доли в одном полушарии, тем самым удаляя область, вызывающую приступы. Милнер впервые наблюдала дефицит памяти у пациентов с удалением височных долей в своей работе с Пенфилдом (Penfield, Milner 1958). Когда они сообщили о своих наблюдениях на конференции, с Пенфилдом связался нейрохирург Уильям Сковилл, который описал свой сходный опыт. Для лечения ряда психиатрических и неврологических расстройств Сковилл разработал радикальную процедуру, отсекая височные доли в обоих полушариях мозга. Он также попробовал это на Генри Молисоне, пытаясь излечить его тяжелую эпилепсию. Сковилл пригласил Милнер изучить его пациентов, включая Г. М., у которого была тяжелая амнезия (Scoville, Milner 1957). Теперь мы знаем, что односторонние удаления височных долей, какие делал Пенфилд, на самом деле могут улучшить память, если удастся верно определить ту сторону мозга, которая вызывает приступы. У пациентов, у которых возникли проблемы с памятью, была удалена неповрежденная ткань. Процедура Сковилла всегда ухудшала память пациентов, потому что систематически уничтожала как зону приступов, так и ткань на другой стороне мозга, на которую пациент опирался. Это как снять спущенную шину – и заодно целую с другой стороны автомобиля. Больше информации о замечательной жизни Г. М. и его влиянии на науку о памяти можно найти в книге Permanent Present Tense: The Unforgettable Life of the Amnesic Patient, H. M., мемуарах 2013 года покойной Сьюзен Коркин, которая много лет работала с мистером Молисоном.

45

Большинство нейробиологов ошибочно приписывают плотную амнезию Г. М. повреждению гиппокампа, но на самом деле Г. М. потерял только передние две трети гиппокампа, в то время как задняя треть была сохранена. Он получил массивное повреждение серого и белого вещества неокортекса (Corkin et al. 1997, Anneseetal. 2014), и тяжесть нарушений его памяти была, скорее всего, обусловлена именно этим.

46

Roth H., Sommer B. W. InterviewwithBrendaMilner, Ph.D., Sc. D. American Academy of Neurology Oral History Project, December 2, 2011.

47

Эту точку зрения наиболее убедительно сформулировал Ларри Сквайр: он утверждал, что гиппокамп необходим для «декларативной памяти», которая включает как новое семантическое обучение, так и эпизодическую память (см. обзор в Squire, Zola 1998). Я в целом согласен с представлением о том, что наличие гиппокампа позволяет человеку использовать эпизодическую память, чтобы быстрее заучивать новые факты. В этом, в общем, состоит довод McClelland et al. 1995, описанный ранее. Однако, как я объясню позже, периринальная кора может быть основой получения новых семантических знаний.

48

Варга-Хадем была не первым исследователем амнестических пациентов с повреждениями, ограниченными (более или менее) гиппокампом, но ее отчет (Vargha-Khadem et al. 1997) уникален тем, что фокусируется на амнезии развития. История с Варга-Хадем, Джоном и Энделем Тульвингом описана в Vargha-Khadem, Cacucci Squire, Zola 1998 утверждали, что Джон и другие люди с амнезией развития могли получать новые семантические знания, потому что у них до некоторой степени сохранилась эпизодическая память, но при этом все еще непонятно, каким образом люди с такой глубокой амнезией все же могли заучивать факты намного быстрее, чем взрослые с повреждением гиппокампа. Они явно опирались на пластичность неокортекса. Squire, Zola 1998 также утверждали, что эпизодическая и семантическая память различаются уровнем зависимости от префронтальной коры, но данные, собранные с момента публикации их статьи, привели к общему консенсусу, согласно которому префронтальная кора критически важна для контролируемого извлечения как семантических, так и эпизодических воспоминаний. Есть некоторые основания полагать, что части медиальной префронтальной коры вносят вклад в субъективный, от первого лица, опыт мысленного путешествия во времени, но существуют неопровержимые доказательства того, что контекстно-зависимая составляющая эпизодической памяти полагается на гиппокамп, а не на префронтальную кору (см. обзор в Ranganath 2024).

49

Джим Хэксби и его коллеги из NIMH провели одно из первых исследований в поисках полезной информации в паттернах активности на фМРТ (Haxby et al. 2001). Шон Полин и Кен Норман с коллегами из Принстона применили эту идею в новаторском исследовании, где использовали машинное обучение, чтобы извлекать информацию из паттернов вокселей (это называется «многовоксельный анализ паттернов», или MVPA) и декодировать контекст, по которому люди восстанавливали информацию из памяти (Polyn et al. 2005). Взглянув на данные, полученные моим студентом Люком Дженкинсом, Кен Норман предложил нам с Люком попробовать другой подход: репрезентативный анализ сходства (RSA; Kriegeskorte et al. 2008) – это и есть метод «кода памяти», который я описываю здесь. RSA, по-моему, более интересен, чем техники декодирования на основе машинного обучения, поскольку дает больше информации о том, связаны ли воспоминания о похожих людях, вещах или контекстах с похожими паттернами активности мозга. В 2010 году Гуй Сюэ и Расс Полдрак из Стэнфорда одновременно с нашей лабораторией опубликовали первые два исследования, использующие RSA для изучения эпизодической памяти (Xue et al. 2010, Jenkins, Ranganath 2010).

50

См. обзор того, как это работает, в Dimsdale-Zucker, Ranganath 2018.

51

В этом разделе я описываю не одно конкретное исследование. Пример, который я привожу, призван представить в упрощенной форме результаты большого количества исследований, которые мы провели с 2010 по 2020 год (Jenkins, Ranganath 2010, Hannula et al. 2013, Hsiehetal. 2014, Ritcheyetal. 2015, Libbyetal. 2014, 2019, Wangetal. 2016, Dimsdale-Zuckeretal. 2018, 2022). Техники RSA для исследования памяти развивала настоящая звездная команда, в составе которой были Халле Димсдейл-Цукер, Люк Дженкинс, Лора Либби и Фрэнк Се (тогда они были студентами в моей лаборатории), и Морин Ритчи (в то время постдок, а ныне успешный преподаватель в Бостонском колледже).

52

Здесь я ссылаюсь на теорию индексирования гиппокампа (Teyler, DiScenna 1986, Teyler, Rudy 2007) и теорию когнитивного картирования (обобщенную в O'Keefe, Nadel 1979).

53

Этот вывод называется эффектом временной смежности (Healey et al. 2019), и ряд исследований использовали этот эффект, чтобы показать, как гиппокамп организует эпизодические воспоминания в соответствии со временным и пространственным контекстом. Например, авторы Miller et al. 2013 фактически записывали активность клеток в гиппокампе у пациентов с эпилепсией, пока те перемещались в среде виртуальной реальности. Позже, когда пациенты вспоминали события из виртуальной реальности, у них активировались те же клетки, что в местах, где происходили эти события. См. также Umbach et al. 2020 и Yoo et al. Сходные данные из фМРТ-исследований см. в Deuker et al. 2016 и Nielson et al. 2015.

54

Джон О'Киф из Университетского колледжа Лондона и Линн Надель из Университета Аризоны представили теорию о том, что гиппокамп эволюционировал, чтобы дать нам восприятие собственного местонахождения, и что это, в свою очередь, заложило фундамент эпизодической памяти, которая основана как на пространстве, так и на времени (O'Keefe, Nadel 1978). О'Киф впоследствии получил Нобелевскую премию за открытие «клеток места» в гиппокампе, которые активируются, когда животное оказывается в определенном месте. За подробной эволюционной перспективой настоятельно рекомендую обратиться к Murray et al. 2017.

55

Питер – гений. Помимо нашего исследования (Cook et al. 2015) он изучал познание у других видов, включая даже МРТ-исследование ревности у собак (Cook et al. 2018).

56

Связь между временем, пространством и эпизодической памятью рассматривается в Ranganath, Hsieh 2016, Eichenbaum 2017 и Ekstrom, Ranganath 2018.

57

Это упрощенное описание контекстных теорий памяти (Estes 1955; см. обзор в Manning et al. 2014).

58

См. Janata 2009.

59

См. Baird et al. 2018.

60

Похоже, больше всего настроение воздействует на память в случаях, когда человек пытается вспомнить событие без каких-либо подсказок и когда эмоция является заметной и ключевой для события (Bower 1981, Eich 1995).

61

См. Mandler 1980.

62

Иногда люди действительно «вспоминают» события первых нескольких лет своей жизни, но не потому, что мысленно возвращаются в то время, а скорее потому, что формируют воспоминание, рассматривая фотографии и слушая рассказы членов семьи. См. Peterson 2002, Howe, Courage 1993 и Bauer 2004 для более подробной информации по теме младенческой амнезии.

63

См. Ghetti 2017.

64

Johnson 2001.

65

См. Zacks, Tversky 2001.

66

Обзор см. в Radvansky, Zacks 2017.

67

Это предложение обобщает множество работ. Авторы Swallow et al. 2009, 2011 обнаружили, что объекты, показанные на границах событий (т. е. в конце события) в фильме, запоминались лучше, чем объекты, показанные в середине события. Айя Бен-Яков (Ben-Yakov et al. 2013) обнаружила, что активность гиппокампа в конце короткометражки предсказывала успешное кодирование фильма. Baldassano et al. 2017 развили этот вывод, используя машинное обучение, чтобы показать, что СПРРМ (сеть пассивного режима работы мозга) демонстрирует кардинальные сдвиги в паттернах активности (т. е. кодах памяти) вокруг границ событий и что активность гиппокампа при этом резко возрастает (см. также Ben-Yakov, Henson 2018). Зак Ри в моей лаборатории обнаружил, что активность гиппокампа резко возрастала на границах событий, определенных человеком (а не в моменты сдвигов паттерна активности СПРРМ), и что реакция гиппокампа на границы предсказывала индивидуальные различия в эффективности памяти в рамках совершенно другого теста (Reagh et al. 2020). Алекс Барнетт из моей лаборатории (Barnett et al. 2022) обнаружил, что активность гиппокампа и функциональная связность с задней медиальной подсетью СПРРМ предсказывали успешное кодирование предшествующего события. Наконец, Lu et al. 2022 с помощью простой модели нейронной сети продемонстрировали, что для мозга представляется оптимальным кодировать эпизодические воспоминания в конце, а не в середине события.

68

Джефф Закс (2020) предоставляет отличный обзор влияния границ событий на память, включая эффекты, связанные со старением. Анализируя огромное количество фМРТ-данных, собранных в Великобритании, мы с Заком Ри (Reagh et al. 2020) обнаружили, что степень активации гиппокампа на границе события предсказывает индивидуальные различия в эпизодической памяти, а общая активация на границах событий уменьшается с возрастом.

69

См. Adler, Pansky 2020 для более подробной информации о положительных искажениях памяти и Mather, Carstensen 2005 – для более подробной информации о таких искажениях, связанных со старением.

70

О пике воспоминаний см. Jansari, Parkin 1996, Krumhansl, Zupnick 2013, Schulkind et al. 1999 и Janssen et al. 2008.

71

Anspach 1934.

72

Newman, Sachs 2020.

73

Особая группа людей с «высоко превосходящей автобиографической памятью», похоже, имеет точно датированный ментальный каталог мельчайших подробностей своей жизни (см. Leport et al. 2012, 2016). Странно то, что они, кажется, ничем не отличаются от прочих в вопросе запоминания или других лабораторных исследований памяти. Другие, с «серьезно дефицитной автобиографической памятью» (SDAM), по-видимому, почти не имеют способности заново переживать свое личное прошлое, и эти люди не склонны к руминации (Palombo et al. 2015). Брайан Левин, один из ведущих мировых авторитетов в области автобиографической памяти, считает, что у меня SDAM, но, к сожалению, я, кажется, все же весьма подвержен руминации.

74

MacMillan 2017.

75

См. De Brigard, Parikh 2019 для информации о том, как этот процесс, называемый эпизодическим контрфактуальным мышлением, может быть продуктивной стратегией регуляции эмоций.

76

См. Gaesser, Schacter 2014.

77

Hagwood 2006.

78

Buzan 1984.

79

Memory Games, документальный фильм режиссеров Джанет Тобиас и Клауса Велиша (Stockholm: Momento Film, 2017); Gandhi L. Memory Champion Yänjaa Wintersoul Believes Anyone Can Learn to Remember. NBC News, November 2018.

80

Yänjaa Wintersoul, The IKEA Human Catalogue Test (рекламная кампания), арт-директоры Kooichi Chee и Jon Loke (UK: FreeFlow/Facebook Creative, 2018); The IKEA Human Catalogue Test (Extended), YouTube.

81

Miller Я подозреваю, что «знаменитый сенатор», описанный Миллером, – это сенатор Джо Маккарти, который разжигал общественную паранойю по поводу коммунистической угрозы в Соединенных Штатах.

82

Существуют некоторые разногласия относительно точного числа и самого существования такого числа. Джордж Миллер (1956) выдвинул знаменитое предположение про «магическое число» семь, плюс-минус два. Я цитирую более недавнюю оценку: три, плюс-минус один, которая основана на более точно контролируемых исследованиях (см. Cowan 2010, Luck, Vogel 2013). Некоторые ученые не согласны и считают, что конкретное число вообще нельзя назвать. Я не знаю, как все обстоит на самом деле, но это не особенно важно. Все сходятся во мнении, что количество информации, которую мы можем удерживать в уме, ограничено.

83

Миллер (1956) использовал термин «перекодирование» для описания того, что мы теперь называем группированием. Последний термин применял Херб Саймон (1974).

84

Newell et al. 1958.

85

Chase, Simon 1973.

86

Саймон изначально придерживался представления о том, что опыт меняет восприятие доски и шахматных фигур у гроссмейстеров (Chase, Simon 1973). Позже, по мере исследований, он пришел к выводу, что опыт влияет на то, как люди хранят информацию в памяти, позволяя им создавать более сложные шаблоны, использующие структуру игры (Gobet, Simon 1998). См. также Ericsson, Kintsch 1995.

87

См. обзор в Bukach et al. 2006.

88

Moore et al. 2006.

89

Некоторые из его архивированных постов можно найти на http://baseballanalysts.com.

90

Крис был представлен своей альма-матер на выступлении в декабре 2016 года, после победы Cubs в World Series, как «Princeton Club of Chicago приглашает поклонников Tigers и Cubs узнать о математике, стоящей за магией, от мастера аналитики Криса Мура».

91

Проклятие козла (англ. Curse of the Billy Goat) – собирательное название серии неудач бейсбольного клуба «Чикаго Кабс» Главной лиги бейсбола, которые начались в 1945 году и закончились только в 2016-м. Согласно самой распространенной версии, Уильям Сианис, владелец таверны «Козел», пришел на один из матчей «Чикаго Кабс» со своим козлом. От козла исходил неприятный запах, и недовольные фанаты потребовали от Сианиса уйти. Рассерженный Сианис вынужден был покинуть стадион, но в сердцах воскликнул: «Эти ваши „Кабс“ больше никогда ничего не выиграют!» (Прим. перев.)

92

Бартлетт (1932) ввел термин «схема», как он используется в исследованиях памяти. Кант (1899) ввел понятие схемы в «Критике чистого разума». Пиаже (1952) описал, как работают схемы в когнитивном развитии, а Дэвид Румельхарт (например, Rumelhart, Ortony 1977) разработал схемы в искусственном интеллекте и памяти. Другие соответствующие работы включают теорию фреймов Минского (1975) и теорию сценариев Шанка и Абельсона (1977).

93

Здесь я ссылаюсь на концепцию когнитивной карты Толмана (1948). Толман ввел этот термин для описания способности животных ориентироваться в пространстве с помощью компактного ментального представления отношений между важными точками в окружающей среде. Описание Толмана, по моему мнению, очень соответствует духу схем Бартлетта. Сегодня ученые и научные журналисты ошибочно интерпретируют когнитивную карту Толмана как буквальную, евклидову карту пространства (или двумерное координатное пространство для представления чего угодно), полностью упуская суть статьи Толмана.

94

Franklin et al. 2020 обозревают некоторые работы в этой области, с вычислительной моделью того, как изучаются и используются событийные схемы.

95

Малкольм Янг (нейробиолог, а не покойный гитарист AC/DC) заслуживает признания за введение вычислительных методов для идентификации сетей в неокортексе (например, Hilgetag et al. 1997). В Sporns 2010 предоставляется фантастический, читабельный обзор сетей мозга.

96

См. Raichle et al. 2001.

97

См., например, Mason et al. 2007 и Smallwood, Schooler Я ни в коем случае не хочу сказать, что говорить об этих темах в связи с СПРРМ неверно. Моя мысль здесь заключается в том, что, помимо участия в воображении, блуждании ума и саморефлексии, СПРРМ помогает решать многие виды высокоуровневых когнитивных задач, напоминающих то, чем мы занимаемся в реальном мире, – например, извлечение автобиографических воспоминаний, пространственная навигация и рассуждение. Но если вы хотите узнать больше об этой теме, я предлагаю прочитать Mindwandering (2022) когнитивного нейробиолога Моше Бара, замечательную и легкую для чтения книгу. Хотя он действительно говорит о роли СПРРМ в мечтаниях, исследования Бара сильно повлияли на мое понимание функций СПРРМ.

98

Я признателен Мику Раггу, пионеру когнитивной нейронауки, за разговор, вдохновивший меня на погружение в подробности исследований СПРРМ. Мик только что написал влиятельную обзорную статью, демонстрирующую, что вся СПРРМ показывает повышенную активацию, когда мы вспоминаем слова из списка для изучения (Rugg, Vilberg 2013), и указал на параллель между тем, что все наблюдали (и упускали из виду) в фМРТ-исследованиях памяти, и тем, что все наблюдали в фМРТ-исследованиях сетей мозга. Мик указал мне на отличную работу Рэнди Бакнера, Джесс Эндрюс-Ханна и Дэниела Шектера (2008), которая запечатлела эти параллели.

99

Ranganath, Ritchey 2012.

100

Говоря о «новых» данных, я имею в виду, что результаты из лабораторий Доллера (Milivojevic et al. 2015, 2016) и Нормана/Хэссона (Chen et al. 2017, Baldassano et al. 2017, 2018) привлекли мое внимание, но другие инновационные фМРТ-исследования памяти для естественных стимулов создали прецедент для размышлений об этих вопросах (например, Zacks et al. 2001, Swallowetal. 2009, Ezzyat, Davachi 2011).

101

В нашей первой совместной публикации Ник Франклин (бывший тогда постдоком в лаборатории Сэма Гершмана) представил амбициозную вычислительную модель для объяснения схем, границ событий и реконструкции эпизодических воспоминаний (Franklinetal. 2020).

102

См. Barnett et al. 2022, Reagh et al. 2020, Cohn-Sheehy et al. 2021, 2022 и Reagh, Ranganath 2023.

103

Это данные из Reagh, Ranganath Я упростил описание, но призываю читателя ознакомиться с этим исследованием, чтобы получить больше информации. На самом деле мы обнаружили различия в трех различных подсетях СПРРМ. Задняя медиальная сеть (PMN) сохраняла разные коды памяти для каждого кафе и каждого супермаркета; медиальная префронтальная сеть (MPN) сохраняла общий код памяти для фильмов о супермаркетах и общий код памяти для фильмов о кафе; передняя височная сеть (ATN) сохраняла отдельный код памяти для каждого персонажа.

104

Reagh et al. 2020 показали, что активность гиппокампа резко возрастает на границах событий во время просмотра фильма, а Barnett et al. 2022 показали, что функциональная связность гиппокампа с СПРРМ на границах событий предсказывала успешное кодирование воспоминаний о событии. Обратите внимание, что общая связность «СПРРМ – гиппокамп» не увеличивалась резко на границах событий, но увеличение связности было очевидно для успешно закодированных событий по сравнению с событиями, которые не вспоминались в последующем тесте памяти.

105

Palmqvist et al. 2017.

106

Rohlin M. Inside the Mind of LeBron James: An Exclusive Look at His Basketball IQ. Sports Illustrated, March 27, 2020.

107

Windhorst B. Total Recall: LeBron's Mighty Mind. ABC News, July 22, 2014.

108

Luria 1968.

109

Johnson 2017.

110

Это упрощенное представление, и заинтересованные читатели могут найти больше подробностей в Sheldon et al. 2019 и St. Jacques 2012.

111

Motown – общий термин, использующийся для описания звучания, характерного для записей известной некогда американской звукозаписывающей компании Motown Records. (Прим. ред.)

112

Addis et al. 2007, Szpunaretal. 2007, Hassabisetal. 2007.

113

Miller 2007.

114

Мое биографическое описание Бартлетта взято из Roediger 2003.

115

Bartlett 1928a, 2014.

116

Bartlett 1932.

117

Taub A. The Brian Williams Helicopter Scandal: A Clear Timeline. Vox, February 9, 2015.

118

Исследование (Roediger, McDermott 1995) обычно описывается как эффект DRM, потому что их экспериментальная процедура основана на Deese 1959.

119

Schacter et al. 1996.

120

Griego et al. 2019, Beversdorf et al. Но см. Solomon et al. 2019 для результатов, показывающих, что у людей с РАС иногда может проявляться типичный паттерн эффектов ложных воспоминаний.

121

Нейробиологи здесь – не исключение. Многие ученые пытались идентифицировать нейронные субстраты отдельных воспоминаний, также известные как энграммы (например, Josselyn et al. 2017). Я считаю, что поиск энграмм в нейронауке отражает базовое предположение, согласно которому воспоминания являются статичными, объективными записями прошлого, тогда как я разделяю убежденность Бартлетта в том, что один и тот же опыт может быть использован для конструирования почти бесконечного диапазона воспоминаний.

122

Owens et al. 1979.

123

Pichert, Anderson 1977.

124

Huff et al. 2017.

125

Anderson, Pichert 1978.

126

Loftus, Palmer 1974.

127

Мой друг Фелипе Де Бригар из Университета Дьюка – эксперт в этой теме. Он показал среди прочего, что СПРРМ задействуется, когда мы занимаемся размышлениями по типу «что, если…». De Brigard, Parikh 2019 предоставляет хороший обзор развивающихся исследований в этой области.

128

Johnson, Raye Чтобы сохранить интуитивность и простоту, я не упомянул, что Марша расширила структуру, чтобы охватить то, как мы думаем об источниках любого сознательного опыта – это также называется мониторингом источника (Johnson et al. 1993).

129

Johnson et al. Кстати, когда я был аспирантом, мой сосед по кабинету (и заядлый фанат Boston Red Sox) Брайан Гонсалвес и наш научный руководитель Кен Паллер также нашли нейронные доказательства этой идеи (Gonsalves, Paller 2000). Воспоминание об объекте, который человек недавно видел, вызовет активность в зрительных областях мозга – гораздо большую, нежели при попытке просто представить этот объект (см. также Wheeler et al. 2000, Nyberg et al. 2000).

130

Хороший обзор этой темы представлен в Simons et al. 2017.

131

В своем диссертационном исследовании (Ranganath, Paller 1999, 2000) я использовал вызванные потенциалы (ERPs), которые дали нам четкую картину того, когда и как люди контролируют точность своих воспоминаний, но они не позволяли нам точно определить, какие именно части префронтальной коры активируются, когда люди занимаются мониторингом источника. Наши с Маршей и Марком Д'Эспозито фМРТ-исследования (Ranganath et al. 2000, 2003) выявили эти области.

132

См., например, Dobbins et al. 2002, Schacter et al. 1997, Wilding, Rugg 1996, Cabeza et al. 2001, Johnson et al. 1997, Johnson et al. 1997, Curran et al. В Rugg, Wilding 2000 представлен отличный обзор появлявшейся в то время литературы по когнитивной нейронауке.

133

Buda et al. 2011.

134

В бытность свою клиницистом я обнаружил, что конфабуляции редки и обычно преходящи. Случаи, о которых сообщалось в литературе, обычно имеют некоторую комбинацию амнезии из-за повреждения диэнцефальной области и дефицитов исполнительных функций из-за повреждения в медиальной префронтальной и орбитофронтальной коре. На мои представления об этой теме сильно повлияла глава о конфабуляции Морриса Московича (1989). В Johnson et al. 2000 также рассматривается конфабуляция.

135

Montague 2019.

136

Hashtroudi et al. 1989.

137

Gonsalves et al. 2004, Thomas et al. 2003.

138

Hassabis et al. Стоит добавить, что Maguire et al. 2010 обнаружили других людей с амнезией, у которых проблем с воображением нет. Я подозреваю, что у тех, кто неспособен воображать будущее, разъединены гиппокамп и СПРРМ (Barnett et al. 2021).

139

Bartlett 1928b.

140

Schacter, Addis 2007, Schacter et al. 2008.

141

Beaty et al. 2018, Madore et al. 2019.

142

Duff et al. 2013, Thakral et al. 2020.

143

Thakral et al. 2021.

144

Re-imagining from Memory. Austin Kleon, March 26, 2008.

145

Я признаю, что ряд передовых приложений ИИ обучаются на массивных наборах данных, которые в некотором смысле разнообразны. Однако интернет-контент, доступный для обучения моделей генеративного ИИ, не является случайной выборкой человеческих произведений, и некоторые демографические группы представлены непропорционально больше. Более того, такие программы часто обучаются для конкретной задачи, такой как предсказание следующего слова в предложении или присвоение меток изображениям. Это немного отличается от человека, который подвергается воздействию стимулов без какой-либо конкретной цели. Художники-люди также могут проводить творческие параллели между эклектичными источниками вдохновения, которые ИИ счел бы фундаментально разными. Но даже с учетом вышесказанного я действительно думаю, что художники-люди могут использовать генеративный ИИ для создания инновационного искусства, так же как в изобразительном искусстве используют коллаж, а в хип-хопе – плотные слои сэмплов из существующих произведений.

146

Picasso's Greatest Influences Explored: From the Blue Period to Cubism. Scenic, November 3, 2020.

147

Chiao P. Kurosawa's Early Influences. Criterion Collection, October 19, 2010.

148

Американское политико-религиозное движение афроамериканцев, исповедующее идеи черного превосходства. (Прим. ред.)

149

Ghansah 2011.

150

Это сложная тема, которую бурно обсуждают социальные, личностные и клинические психологи, аффективные нейробиологи и даже антропологи. Это мой собственный взгляд, на который повлиял нейробиолог из Нью-Йоркского университета (и музыкант) Джо Леду. Он различает «схемы выживания» (LeDoux 2012), которые я по существу описываю как мотивационные схемы, и сознательные чувства.

151

Часто, но не всегда. Опять-таки взаимосвязь между эмоциями и схемами выживания сложна, и на этот счет существуют разные точки зрения (см. Adolphs et al. 2019, Gross, Barrett 2011).

152

См. обзор в Avery, Krichmar 2017.

153

См. обзор в Nadim, Bucher Кстати, стоит уточнить, что в этой главе я буду обсуждать данные о роли различных нейромодуляторов в конкретных процессах памяти. Моя цель состояла в том, чтобы передать ключевые выводы простым, читабельным образом, но я надеюсь, что продвинутые читатели поймут, что нейромодуляторы сложны и различные нейромодуляторные системы взаимодействуют друг с другом (например, нейроны в голубом пятне выделяют как норэпинефрин, так и дофамин). Соответственно, крайне маловероятно, что какой-либо нейромодулятор работает изолированно, выполняя единственную функцию в человеческом мозге.

154

См. обзоры в Kandel et al. 2014, McGaugh 2018 и Takeuchi et al. 2014.

155

См. Mather 2007 и Mather et al. Еще одно замечание: все, что я говорю о норадреналине, применимо как к переживаниям угрозы, так и к захватывающим, возбуждающим переживаниям.

156

Mather 2007.

157

См. обзор в McGaugh Одно терминологическое примечание: когда на память о событии после его окончания влияет лекарство или нейромодулятор, нейробиологи говорят, что химическое вещество влияет на «консолидацию памяти». Я избегал использования этой терминологии здесь, в основном потому, что термин использовался в исследовательской литературе для обозначения множества различных сущностей, что вносит лишние коннотации. На практике нейромодуляторы влияют как на кодирование памяти, так и на консолидацию.

158

См. Phelps 2004 и LaBar, Cabeza Для примера одного из исследований, в которых был сделан такой вывод, см. Ritchey et al. Также я подчеркивал роль гиппокампа, но авторы Yonelinas, Ritchey 2015 приводят отличные доводы в пользу командной работы миндалины и периринальной коры, хотя здесь мне не хватит места, чтобы в это углубиться.

159

Adolphs et al. 1997.

160

См. Bechara et al. 1995.

161

См. Lensvelt – Mulders et al. 2008.

162

See McEwen 2007, Sapolsky 2002 и Godoy et al. 2018.

163

Здесь спасибо Сью Минеке за аспирантский семинар по исследованиям психопатологии (см. обзор в Mineka, Kihlstrom 1978).

164

McEwen et al. 1968.

165

Shields et al. 2017, Wolf 2009, Sazma et al. 2019.

166

В следующих абзацах я описываю ряд выводов о стрессе, обобщенных в Shields et al. Ссылка на сумасшедший эксперимент Энди с парашютистами – Yonelinas et al. 2011; в качестве бонуса: он опубликован в журнале под названием Stress.

167

Обзор в McIntyre et al. 2012.

168

См. обзор в Sazma et al. 2019.

169

Все научные исследования и эксперименты на животных, упомянутые в этой книге, проходили под надзором IACUC (Institutional Animal Care and Use Committee), который обеспечивает соблюдение высочайших стандартов благополучия животных.

170

В Sapolsky 2003 представлен хороший обзор этой проблемы. Мы (McCullough et al. 2015, Ritchey et al. 2017, Shields et al. 2019) также изучали, как на память влияют индивидуальные различия в реакциях на стресс (измеренные по уровню кортизола).

171

Эми Арнстен (2009b), эксперт по нейромодуляции в префронтальной коре, представляет выдающийся обзор этой темы, основанный на работе с моделями животных. По людям см. обзор литературы в Shields et al. 2016.

172

В Mineka, Kihlstrom 1978 обсуждается актуальность предсказуемости и контролируемости для тревожности. В Lupien et al. 2009 рассматриваются нейротоксические эффекты хронического стресса.

173

Liberzon, Abelson 2016 предоставляют чудесный обзор литературы о ПТСР и памяти. Мое обсуждение в этом разделе частично основано на теории авторов о том, что ПТСР вызвано потерей специфичности контекста воспоминаний, зависящих от гиппокампа.

174

В Markowitsch 2003 описывается нейробиология фуговых состояний наряду с другими формами так называемых психогенных амнезий.

175

De Vito S., Della Sala S. Was Agatha Christie's Mysterious Amnesia Real or Revenge on Her Cheating Spouse? Scientific American, August 2, 2017.

176

Harrison et al. 2017, Staniloiu, Markowitsch 2014.

177

Kirschbaum et al. 1993.

178

Knight, Mehta 2017.

179

Я настоятельно рекомендую читателям, желающим узнать больше по этой теме, ознакомиться с замечательной книгой Роберта Сапольски 1994 года «Почему у зебр не бывает инфаркта». Для более академического чтения см. Dickerson, Kemeny 2004.

180

Wise 2004, Robbins, Everitt 2007.

181

Эта работа рассмотрена в Berridge, Robinson 2016.

182

Schultz 1997.

183

Haber 2011.

184

Pennartz et al. 2011.

185

Schultz 2006.

186

Cohen, Ranganath 2005, 2007, Cohen et al. 2007.

187

Cohen, Ranganath 2007 и Cohen et al. 2007 использовали электроэнцефалографию для измерения нейронных реакций на вознаграждающие результаты.

188

См., например, Cohen et al. 2005, Cohen, Ranganath 2005, Cohen 2007, Knutson et al. 2001.

189

Здесь я ссылаюсь на «разрыв эмпатии». На меня повлиял подкаст Шанкара Веданты Hidden Brain, NPR, December 2, См. обзор соответствующей академической литературы в Loewenstein, Schkade 1999.

190

См., например, Wise, Robble 2020, Volkow et al. Однако причины зависимости многофакторны, и было бы упущением игнорировать здесь роль психосоциальных факторов (например, Hart 2017, Heilig et al. 2021).

191

Здесь я ссылаюсь на данные, указывающие, что не у всех, кто употребляет «тяжелые наркотики», развивается полноценная зависимость (Schlag 2020). В Ahmed 2010 рассматривается соответствующая литература, основанная на исследованиях крыс и эпидемиологических исследованиях людей.

192

Perry et al. 2014.

193

Мой друг Сэм Гершман и другие (2021) написали интересный обзор на эту тему.

194

Энн Клири – один из мировых экспертов в этой теме. См. Cleary, Brown 2021: это глубокий, научный и увлекательный обзор темы, опирающийся на работы в области истории, религии, философии, психологии и нейронауки.

195

Я читал, что двое из трех опрошенных сообщают, что переживали хотя бы один опыт дежавю, однако я не смог найти надежного источника этой оценки. Мой друг и коллега Найджел Педерсен, который изучает это явление (и внес много полезных предложений по этому разделу), говорит, что здесь, вероятно, недооценивается частота дежавю, потому что люди часто игнорируют такие переживания или быстро о них забывают. В неформальном опросе студентов моего курса по человеческой памяти почти все указали, что испытывали дежавю или что-то подобное (существует много французских слов для различных явлений «дежа»). Поэтому я пишу «почти универсального», но опыт конкретных людей может отличаться.

196

Пенфилд освоил эту технику, работая с Отфридом Ферстером, и сообщил о результатах нескольких случаев в более поздних статьях (Foerster, Penfield 1930, Penfield 1958).

197

Penfield 1958, Mullan, Penfield Также стоит упомянуть, что у некоторых людей с эпилепсией височной доли сильное ощущение дежавю возникает как часть «ауры», предшествующей припадку, когда электрические импульсы начинают срабатывать в этой части мозга (Hughlings-Jackson 1888).

198

См. Ho et al. 2015.

199

Эббингауз (1885) отмечал, что некоторые переживания могут привести к обучению, даже если они не могут быть вспомнены: «Эти переживания остаются скрытыми от сознания и все же производят значительный эффект, который удостоверяет их предыдущий опыт». Ларри Сквайр (1986), Эндель Тульвинг и Дэниел Шектер (Tulving, Schacter 1990) и другие поддержали различные версии гипотезы «множественных систем памяти», которая предполагает, что существуют отдельные системы для сознательных (также известных как декларативные или явные) и бессознательных (также известных как недекларативные, процедурные или неявные) проявлений памяти. Генри Рёдигер (1990) утверждал, что воздействие того или иного стимула может помочь человеку в следующий раз обрабатывать этот стимул легче (т. е. возникает беглость). С этой точки зрения беглая обработка стимулов иногда может происходить без осознания, а в других условиях люди могут осознавать эти эффекты, даже если у них нет эпизодического воспоминания о стимуле. Несомненно верно, что люди могут более бегло обрабатывать слова или объекты, вообще не осознавая, что недавно видели эти элементы. Также, согласно общему консенсусу, суть эпизодических воспоминаний – информация о том, кто, что, где, когда и как – хранится в неокортексе, и обучение клеточных ансамблей неокортекса также движет праймингом. В результате другие, такие как Нил Коэн и Говард Айхенбаум (1995), предложили, что, возможно, имеет смысл проводить различия между эффектами беглости, которые возникают из-за обучения в определенном наборе областей неокортекса, и способностью вспоминать события благодаря взаимодействию гиппокампа и неокортекса. Мой взгляд представляет собой гибрид идей Рёдигера и Коэна с Айхенбаумом.

200

Мортимер Мишкин был нейробиологом-инноватором, он работал в Национальном институте психического здоровья США и изучал нейронную основу памяти у обезьян. Его впечатлила работа Варга-Хадем по амнезии развития, и в 1997 году он смело предположил, что периринальная кора может быть достаточной для поддержки приобретения семантических знаний, тогда как гиппокамп необходим для эпизодической памяти (Mishkin et al. 1997). Эгглтон и Браун (1999), которые изучали память в основном на обезьянах и крысах, заслуживают признания за то, что продвинули эту идею на шаг дальше, предположив, что периринальная кора также поддерживает память, основанную на узнавании. Я также настоятельно рекомендую прочитать O'Reilly, Norman 2002: это доступный обзор вычислительных моделей, дающих представление о роли периринальной коры и гиппокампа в узнавании и эпизодической памяти.

201

Энди Йонелинас предположил, что истинную эпизодическую память (также известную как воспоминание) можно отличить от узнавания на основе субъективного опыта человека (Yonelinas 2001). Один из методов Энди заключался в следующем: он просил людей опознавать слова или картинки, которые те видели раньше, а затем оценивать, насколько они уверены в каждом суждении (т. е. уверенность) по шкале от 1 до 6 (Yonelinas 1994). Когда у них происходило переживание эпизодической памяти и они вспоминали увиденное, они отвечали «6», что означало абсолютную уверенность в том, что это «старое» слово. Например, если они видели слово «черника» и помнили, как им захотелось черничных блинчиков, пока они это слово заучивали, они давали оценку Но когда они не помнили об изучаемом слове ничего конкретного, то могли оценить свою уверенность на 4 или 5 – по сути, указывая, что угадывают или следуют интуиции, но чаще всего эти догадки оказывались верными. Энди считал, что люди делают эти «догадки» на основе чувства узнавания. Энди и его коллега Нил Кролл из Калифорнийского университета в Дэвисе провели новаторское исследование, показавшее, что пациенты с повреждением гиппокампа все еще могли определять ранее изученные слова на основе узнавания, но теряли способность определять слова на основе воспоминания (Yonelinas et al. 2002). Метод и модель, которые использовал Энди, стали основой для нашего «исследования на пиво», а также ряда последующих. В этой области много споров относительно деталей подхода Энди к моделированию воспоминания и узнавания на основе оценок уверенности (Yonelinas, Parks 2007). Некоторые замечания к тому, как Энди моделировал «характеристики работы приемника», вполне правомерны (например, Wixted 2007), но они не отменяют более широкого вывода о том, что воспоминание и узнавание – не одно и то же. К сожалению, психология имеет тенденцию хоронить амбициозные идеи под градом мелких нападок. Примеры этих споров можно увидеть в Wixted 2007, Yonelinas 2002 и Yonelinas et al. 2010.

202

Пока наше исследование (Ranganath et al. 2004) ожидало своего часа в чистилище рецензирования, Лайла Давачи, Джейсон Митчелл и Энтони Вагнер (2003) опубликовали исследование, показывающее, что активности периринальной коры достаточно для поддержки распознавания знакомых слов, а активность гиппокампа более специфически связана с объединением этих слов с контекстуальной информацией. Оба наших исследования и множество последующих фМРТ-исследований сделали тот же вывод, показав, что гиппокамп, похоже, кодирует воспоминания, которые рассказывают вам конкретно о контексте, в котором вы видели определенное лицо или слово, что согласуется с Aggleton, Brown Montaldi et al. 2006 – особенно тщательное (и недооцененное) исследование, которое подчеркивает этот момент.

203

Наш обзор (Eichenbaum et al. 2007) поддержал представление о том, что память можно разделить на три разных компонента: информацию о предметах (людях и вещах), контекстах (местах и ситуациях) и ассоциациях между предметами и контекстами (эпизодические воспоминания) – и что «мощность» памяти о предметах дает начало узнаванию. Наша модель связывания предметов и контекстов (Binding of Items and Contexts, BIC) предполагала, что периринальная кора поддерживает представления памяти о предметах, парагиппокампальная кора поддерживает представления о контексте, а гиппокамп связывает информацию о предметах и контексте. Это было довольно прямым продолжением представлений Mishkin et al. 1997: они связывали периринальную кору с семантической памятью, парагиппокампальную – с пространственной, а гиппокамп – с пространственной и эпизодической памятью. В Eacott, Gaffan 2005 и Knierim et al. 2006 обобщены работы по этой теме на моделях животных, а в Davachi 2006 сделан обзор фМРТ-исследований, подкрепляющих модель, которая практически совпадает с предложенной нами. Относительно уникальным вкладом нашей статьи было то, что мы объединили все эти данные и соотнесли их с сознательным опытом людей – узнаванием и вспоминанием, – а не говорили строго о памяти о предметах и контекстах по отдельности. Примечательно, что последний подход проблематичен, поскольку люди могут распознавать предмет на основе вспоминания, но принимать контекстные решения памяти на основе узнавания. Таким образом, было важно отличить процессы вспоминания и узнавания, а не типы тестов памяти, которые дает экспериментатор. Для дальнейшего чтения см. Diana et al. 2007, Ranganath 2010, Mayes et al. 2007 и Norman 2010.

204

См. Mishkin et al. 1997, Aggleton, Brown 1999, Ranganath, Rainer 2003, O'Reilly, Norman 2002, Grill-Spector et al. 2006, Eichenbaum et al. 2007 и Ranganath 2010 для различных версий этой гипотезы.

205

Здесь я обсуждаю работу Вэй-Чун Вана – аспиранта Энди Йонелинаса, с которым мы работали над двумя фМРТ-исследованиями, изучающими взаимосвязь узнавания и «концептуального прайминга» – способности быстро извлекать значение слова при его повторной обработке. В первом исследовании Вэй-Чун показал, что увеличение активности в периринальной коре во время кодирования слов предсказывало концептуальный прайминг в последующем тесте памяти (Wang et al. 2010). Вэй-Чун также обнаружил, что пациенты, перенесшие удаление левой височной доли, не показывали концептуального прайминга, если поражение затрагивало периринальную кору. В последующем фМРТ-исследовании активности мозга во время фазы извлечения он обнаружил, что снижение активности в периринальной коре предсказывало более высокую степень концептуального прайминга и более высокие уровни узнавания (Wang et al. 2014). Последний вывод согласуется с нейрофизиологическими данными Малкольма Брауна по периринальной коре обезьян (Brown, Xiang 1998) и внутричерепными записями из периринальной коры Кии Нобре и Грега Маккарти (1995) у людей. Я не хочу сказать, что все формы неявной памяти зависят от периринальной коры (это не так) или что узнавание всегда связано с периринальной корой (этого никто не знает наверняка). В Paller et al. 2007 представлена альтернативная точка зрения на некоторые неоднозначные вопросы, в которые я здесь не углубляюсь.

206

Классический эксперимент по эффекту «вертится на языке» был проведен в Brown, McNeill 1966, а Brown 1991 дает тщательный обзор многих последующих исследований, включая гипотезу «блокирования», которую я представляю в этом абзаце. Авторы Maril et al. 2001 обнаружили, что, когда что-то вертится на языке, это, кажется, повышает активность в префронтальной коре. Звучит логично: когда что-то вертится на языке, человек задействует все свои умственные ресурсы для поиска этого воспоминания.

207

См. Kelley, Jacoby 1990.

208

Первым об эффекте знакомства с объектом написал Боб Зайонц (1968). См. обзор в Zajonc 2001.

209

Авторы Brown, Murphy 1989 дают хорошую экспериментальную демонстрацию этого эффекта.

210

George Harrison Guilty of Plagiarizing Subconsciously a '62 Tune for a '70 Hit. New York Times, September 8, 1976.

211

Bright Tunes Music Corp., Plaintiff, v. Harrisongs Music, Ltd., et al., Defendants, 181.

212

George Harrison Guilty of Plagiarizing Subconsciously a '62 Tune for a '70 Hit.

213

Harrison 2007.

214

См. Nisbett, Wilson 1977.

215

Tide (англ.) – прилив. (Прим. перев.)

216

Hill K. Wrongfully Accused by an Algorithm. New York Times, June 24 2020.

217

Meissner, Brigham Я должен, однако, подчеркнуть, что раса – это социальный конструкт. Хотя расовые предубеждения были обнаружены в ряде культур, я подозреваю, что существует значительная вариативность в зависимости от того, как раса концептуализируется в конкретной культуре.

218

McKone et al. 2019.

219

Levin 2000.

220

К нашему удивлению, он появился в квартире примерно через два года, чтобы забрать эту мебель. К счастью, он передумал и позволил нам оставить мебель, увидев, как та обветшала.

221

Всякий раз, как бываю в Вашингтоне, округ Колумбия, я с удовольствием встречаюсь с Дэйвом – который теперь республиканец, – чтобы узнать его уникальную точку зрения по актуальным политическим вопросам.

222

Den Ouden et al. 2012, Grossberg 1976, O'Reilly et al. 2012.

223

См., например, Henderson et al. 2019, Henderson, Hayes 2017 и Hayes, Henderson 2021.

224

O'Keefe, Nadel 1978.

225

См. Hannula et al. 2010, Ryan, Shen 2020.

226

Эндель Тульвинг и коллеги (Tulving et al. 1994) сообщили об активации гиппокампа в ответ на новые изображения, и этот результат воспроизвели и расширили Шанталь Стерн с коллегами (Stern et al. 1996). Исследование с помощью фМРТ, описанное здесь, – Wittmann et al. 2007, а исследование болезни Альцгеймера – Düzel et al. Обзоры реакций гиппокампа на новизну см. в Ranganath, Rainer 2003, Düzel et al. 2010 и Kafkas, Montaldi 2018.

227

Voss et al. 2017, Meister, Buffalo Обзоры литературы о движениях глаз, памяти и гиппокампе см. в Ryan, Shen 2020.

228

Ryan et al. 2000.

229

Voss et al. 2017.

230

Дебби с Нилом Коэном разработали оригинальную парадигму (Hannula et al. 2007), а мы адаптировали ее для фМРТ (Hannula, Ranganath 2009).

231

Для протокола: я решительно протестовал против неправильного написания Dogz, но группа больше напоминает олигархию, чем демократию, поэтому мой голос в этом вопросе имел мало значения. Примерно в то же время я постоянно спорил о названии своей собственной группы в Дэвисе. В итоге мы остановились на названии, которое никому особенно не нравилось. Названия групп всегда вызывают споры.

232

Pavlov Метод Павлова, сопоставляющий безобидный стимул с другим стимулом, который должен вызвать реакцию, называется классическим, или павловским, обусловливанием. Дрессировка животных часто опирается на «оперантное обусловливание», при котором реакция сопоставляется с вознаграждением. Однако существует школа мысли, которая утверждает, что оперантное и классическое обусловливание – это две формы одного и того же явления (Rescorla, Solomon 1967).

233

Pavlov 1924, 1927.

234

Соколов (1963) называет это «ориентировочным рефлексом», но, вероятно, не возражал бы против признания за ним названия того, что мы теперь называем ориентировочной реакцией.

235

См. обзор в Ranganath, Rainer 2003.

236

Эта волна называется P300, или P3 для краткости. Это вызванный потенциал, или ERP, означающий электрическую реакцию, которая происходит примерно через треть секунды после того, как раздается собачий лай. P3 был впервые обнаружен Саттоном (Sutton et al. 1965), но версия эксперимента, которую я описываю, – это «парадигма с тремя стимулами» в Squires et al. Собачий лай вызвал бы версию P300, называемую P3a. Если все это кажется загадочным, я предлагаю прочитать обзор, который написали мы с Грегором Райнером (Ranganath, Rainer 2003), а также обзоры в Polich 2007 и Soltani, Knight 2000.

237

Ориентировочная реакция и области мозга, на которые она опирается, рассматриваются в Sokolov 1990, Vinogradova 2001 и Ranganath, Rainer 2003.

238

См., например, Hendrickson et al. 1969, Knight 1984, 1996, Stapleton, Halgren 1987 и Paller et al. 1992.

239

Grunwald et al. 1995, 1999.

240

Чтобы сделать описание нашего исследования (Axmacher et al. 2010) читабельным, я опустил несколько важных моментов. Во-первых, не так просто делать выводы об относительном времени эффектов ЭЭГ у пациентов с электродами в прилежащем ядре и пациентов с электродами в гиппокампе. У нас не было возможности протестировать пациентов, у которых электроды были бы и в гиппокампе, и в прилежащем ядре. Разумно предположить, что, если бы мы могли записывать данные из каждой области мозга у одного и того же пациента, всплеск активности гиппокампа наблюдался бы до всплеска в прилежащем ядре, но исходя из наших данных нельзя с полной уверенностью утверждать, что это так. Во-вторых, важно уточнить, что в этом исследовании мы не могли напрямую измерять выброс дофамина. Активность, зарегистрированная в прилежащем ядре, была обусловлена изменениями электрических сигналов, которые могли быть связаны со стандартной нейронной активностью без участия дофамина. В идеале мы хотели бы измерять уровни дофамина во время неожиданных событий, но, к сожалению, методов для прямого измерения выброса дофамина в человеческом мозге в реальном времени не существует. Мне объяснение с дофамином кажется логичным на основе исследований на моделях животных, рассмотренных в Lisman, Grace 2005, и на основе (к сожалению, неопубликованного) фМРТ-исследования, в котором мы провели тот же эксперимент. В том исследовании неожиданные события также вызывали увеличение активности вокруг вентральной тегментальной области, которая, как считается, является основным источником дофамина для прилежащего ядра и многих других областей мозга.

241

См. Pavlov 1927.

242

Loewenstein 1994.

243

Kidd, Hayden 2015.

244

Murayama et al. 2010.

245

Blanchard et al. 2015, Wang, Hayden 2019.

246

Marmite – британская паста (спред) на основе дрожжевого экстракта. (Прим. ред.)

247

Kang et al. 2009.

248

Gruber et al. См. также Murphy et al. 2021, Galli et al. 2018, Fandakova, Gruber 2021 и Stare et al. 2018 для других примеров эксперимента Маттиаса с викториной. Также см. обзор в Gruber, Ranganath 2019 и нашу теорию для объяснения этих результатов вместе с соответствующими выводами из других лабораторий.

249

Тупес и Кристал представили большую пятерку, или пятифакторную модель личностных черт, которая включала черту открытости опыту, в техническом отчете 1961 года, который был перепечатан для широкого распространения в Tupes, Christal Авторы Silvia, Christensen 2020 отмечают, что исследования любопытства, как правило, фокусируются на приобретении знаний в академическом смысле. Они утверждают, что нам следует принять более широкий взгляд на любопытство, связав его с литературой об открытости опыту.

250

Buiano M. A New Survey Reveals That One in Six Americans Have Never Left Their Home State. Yahoo! News, November 8, 2021.

251

У крыс вентральный гиппокамп аналогичен самой передней части гиппокампа у людей, и эта часть наиболее обширно взаимосвязана с миндалиной. Джеффри Грей (1982) рассмотрел большой объем данных, которыми обусловлена теория о том, что гиппокамп играет центральную роль в тревоге. Лаборатория Дэвида Баннермана провела инновационное исследование роли вентрального гиппокампа в поведении, похожем на тревожность, и в Bannerman et al. 2004 предоставляется хороший обзор соответствующих данных. Теория Лисмана и Грейс (2005) о том, как удивление и новизна влияют на память, также фокусировалась конкретно на вентральном/переднем гиппокампе.

252

Silvia 2008.

253

Раздел о Ричарде Айвенсе написан на основе: Starr D. Remembering a Crime That You Didn't Commit. New Yorker, March 5, 2015; Münsterberg 1923.

254

Vitelli R. The Problem with Richard Ivens. Providentia, September 22, 2019.

255

В этой главе я обхожу стороной сложный вопрос о том, как именно обновляются воспоминания. С одной стороны, может быть так, что, когда мы восстанавливаем прошлое событие, исходное воспоминание стирается, заменяясь тем, которое мы конструируем в момент вспоминания. С другой стороны, можно предположить, что каждый раз, когда мы вспоминаем одно и то же событие, мы формируем новое воспоминание и в результате можем запутаться между воспоминанием об исходном событии и воспоминанием о моменте, когда припоминали это событие (т. е. мы не сможем сказать, вспоминаем ли само событие или то, как его вспоминали). В конечном счете это трудный вопрос, на который сложно дать окончательный ответ, но предполагаю, что истина где-то посередине. Подозреваю, что каждый раз, когда мы припоминаем одно и то же событие, воспоминание о нем изменяется. К воспоминанию может добавиться новая информация, а старая может быть подавлена, но следы исходного события могут все еще оставаться доступными, если у нас есть правильные подсказки для их извлечения. Иными словами, все сложно.

256

Neimark J. The Diva of Disclosure, Memory Researcher Elizabeth Loftus. Psychology Today, January 1996; Marsh A., Lorge G. How the Truth Gets Twisted. Stanford Magazine, November/December 2012; Elizabeth Loftus on Experiencing False Memories of Her Mother's Drowning. Origins (podcast), January 13, 2020.

257

Caldwell N. et al. America 's Satanic Panic Returns – This Time Through QAnon. NPR, May 18, 2021.

258

Crews 1995.

259

Loftus 2005.

260

Loftus, Pickrell 1995.

261

Эта оценка взята из объединенного анализа результатов восьми исследований, проведенного авторами Scoboria et al. 2017, и я включаю в оценку лишь «уверенные» ложные воспоминания, оставляя в стороне догадки о том, что могло произойти. В частности, в Scoboria et al. используются следующие критерии: «[1] вербальные утверждения о „вспоминании“; [2] принятие предложенной информации, что косвенно указывает на степень веры в событие; [3] разработка за пределами предложенной информации, что указывает на выход за рамки принятия предложенного и согласия с ним; [4] наличие и качество мысленных образов; [5] согласованность вспоминаемого нарратива; [6] свидетельства эмоционального опыта; [7] отсутствие отвержения предложенного события». Тем не менее это число следует воспринимать с осторожностью, учитывая, что в любом конкретном исследовании могут присутствовать модерирующие переменные (будут описаны позже), которые влияют на точные числа. Авторы Arce et al. 2023 представляют более недавний и обширный количественный метаанализ результатов тридцати исследований и описывают многие из этих модерирующих эффектов, хотя они используют менее строгий стандарт для существования «богатого» ложного воспоминания. Главный момент здесь заключается не в том, что оценка «один из трех» является точной во всех ситуациях, а скорее в том, что в экспериментах последовательно обнаруживались убедительные доказательства имплантации памяти у значительной части испытуемых.

262

Loftus, Davis 2006.

263

Kloft et al. 2020, 2021, Scoboria et al. 2002, Thomas, Loftus 2002, Arbuthnott et al. 2001.

264

Oeberst et al. 2021, Ghetti, Castelli 2006.

265

Pendergrast 1996.

266

Эксперимент, описанный здесь, провели Джулия Шоу и Стивен Портер (2015): они сообщили, что у 70 % участников сформировались «богатые ложные воспоминания» о совершении преступления. Повторный анализ Кимберли Уэйд с коллегами (Wade et al. 2018) показал, что около 30 % участников действительно помнили, как совершили преступление, а остальные 40 % не помнили событие, но верили, что совершили преступление, и размышляли о том, каким оно могло быть. Данные Уэйд, Гэрри и Пездек замечательно совпадают с другими исследованиями имплантации памяти.

267

Техника Рида была описана в Inbau et al. Сол Кассин (2008), который провел обширные исследования по этой теме, пересказывает многочисленные и пугающие примеры ложных признаний, полученных при помощи техники Рида. Линда Хенкель и Кимберли Коффман (2004) разбирают технику Рида, описывая, как она может вызывать ложные воспоминания.

268

Мое описание этого случая основано на интервью, представленных в эпизоде PBS's Frontline под названием What Jennifer Saw. Следует отметить, что Дженнифер Томпсон помирилась с Роном Коттоном, и они вместе написали мемуары об этом опыте. Они дали множество выступлений, чтобы повысить осведомленность о неправомерных осуждениях и призвать к процессуальным реформам (особенно в отношении воспоминаний очевидцев).

269

См. Freyd 1998 и Roediger, McDermott 1996 для различных точек зрения на общую актуальность лабораторных исследований в отношении «войн памяти».

270

Stawarczyk et al. 2020.

271

Goodman et al. 2003, Alexander et al. 2005, Ghetti et al. Эти исследования были направлены на изучение эффективности памяти у молодых взрослых людей, которые более десяти лет назад участвовали в судебных процессах в роли жертв сексуального насилия. Исследование Ghetti et al. 2006, которое включало результаты выборки из 175 опрошенных, в данном случае наиболее актуально. Авторы выяснили подробности из нескольких источников, в том числе из файлов прокуратуры, от опекунов и детей-жертв. Гетти и ее коллеги обнаружили, что в среднем точность воспоминаний была напрямую связана с тяжестью насилия, несмотря на то, что жертвы с большей вероятностью сообщали о том, что забыли подробности. Интервью не указывали на то, что участники действительно подавляли воспоминания в том смысле, что память была полностью недоступна в момент предполагаемого забывания. Авторы отмечают: «Когда людей, сообщивших о забывании, спрашивали, вспомнили бы они о насилии, если бы их спросили об этом, только 5 ответили отрицательно (т. е. менее 4 % из выборки тех, кто согласился рассказать о своем опыте). Более того, из описаний триггеров восстановления мы узнали, что ни один из людей, предоставивших описания своего опыта восстановления, не испытывал длительной потери памяти (в конечном итоге восстановленной во взрослом возрасте в ходе терапии)». Одно важное замечание: исследование было сосредоточено на выживших после насилия, чьи дела расследовались. Другие выжившие, чьи дела не были переданы в суд, могли иметь менее надежные воспоминания о насилии. Также возможно, что связь между тяжестью травмы и точностью не применима к людям, которые пережили другие виды травм. Основной момент, который стоит подчеркнуть, заключается в том, что выжившие после тяжелой детской травмы могут удивительно точно вспоминать детали, что не согласуется с радикальной точкой зрения о том, что подавление является основной психологической реакцией на детскую травму.

272

См. исследования эффекта «все время забывал» (например, Arnold, Lindsay 2002).

273

Anderson, Hulbert 2021.

274

Nader et al. Обсуждение истории работы в этой области см. в Riccio et al. 2006.

275

См. Schiller, Phelps 2011, Chalkia et al. 2020, Stemerding et al. 2022, Jardine et al. Это может происходить по ряду причин. Мой коллега из UC Davis Брайан Вилтген изучает консолидацию памяти у мышей и считает, что смешанные результаты показывают: реконсолидацию можно нарушить, только если воспоминание действительно извлекается. Например, люди с ПТСР должны были бы ярко припоминать травматический опыт перед приемом препарата, который блокировал реакцию страха. Если вместо этого им просто напомнили бы о событии и им не пришлось бы повторно переживать травматическое воспоминание, то память не была бы в достаточной мере нарушена. Это объяснение согласуется с поведенческими исследованиями на людях Hupbach et al. 2008, показывающими, что напоминания могут привести к обновлению воспоминаний, когда людей возвращают в тот же контекст, в котором произошло исходное событие. Сэм Гершман, один из моих коллег из Гарвардского университета, в связи с этим считает, что, даже если человеку напомнить о травматическом событии и применить препарат для подавления реакции страха, реконсолидация все равно может не нарушиться, если не истолковать воздействие препарата определенным образом (Gershman et al. 2017). Если считать воздействие препарата показателем того, что воспоминание стало менее угрожающим, тогда воспоминание может быть нарушено (см. также Sinclair, Barense 2019). С другой стороны, если (более точно) заключить, что препарат просто подавил реакцию страха, можно и не разучиться страху, связанному с травматическим событием.

276

Wright et al. 2021.

277

Feduccia, Mithoefer 2018.

278

См., например, McDougle et al. 2016.

279

Роберт и Элизабет Бьорк использовали для описания этого феномена общий термин «желательные трудности» (например, Bjork, Bjork 2011).

280

Исследования эффекта тестирования восходят по крайней мере к работе Эдвины Эббот (1909). В тексте я подчеркнул условия SSSS и SSST эксперимента Roediger, Karpicke См. Karpicke, Roediger 2008 для особенно убедительной демонстрации того, что, даже когда начальное обучение одинаково, тестирование может драматически улучшить удержание.

281

Roediger 2008.

282

Roediger, Butler 2011 представляют доступный обзор литературы по эффекту тестирования, а метаанализ Rowland 2014 подтверждает надежность эффекта. В этой главе я главным образом говорю об обучении на основе ошибок, но в эффект тестирования, скорее всего, вносят свой вклад и многие другие механизмы. Чтобы узнать больше об эффекте тестирования, а также об эффекте интервального повторения (упомянутом позже), прочитайте Make It Stick – несложную книгу, полную практических советов от Родди и его коллеги из Вашингтонского университета Марка МакДэниела (Brown et al. 2014).

283

См., например, Richland et al. 2009, Potts et al. 2019.

284

Carrier, Pashler 1992.

285

Общий обзор того, как устроено обучение нейронных сетей на основе ошибок, см. в O'Reilly et al. Если вам интересна оптимальная трудность, в Wilson et al. 2019 представлен подробный анализ, предполагающий, что, по крайней мере в машинном обучении, оптимальное обучение происходит при 15-процентной частоте ошибок. Неясно, применимо ли это к людям при любых обстоятельствах, но, если ошибаться чуть более чем в одной из десяти попыток, это, вероятно, будет оптимальным уровнем для обучения с сохранением самооценки.

286

Обучение на основе ошибок (error-driven learning, EDL) в этой модели впервые реализовали Ketz et al. Авторы Zheng et al. 2022 расширили реализацию EDL в модели Theremin (Total Hippocampal ERror MINimization) и показали, что эффект тестирования можно смоделировать только при участии EDL. Авторы Liu et al. 2021 рассматривают более широкую литературу по эффекту тестирования и объясняют, как EDL может объяснить эффект тестирования. Обратите внимание, что в этой модели «ошибка» отражает степень несоответствия между тем, что пытается закодировать гиппокамп, и тем, что он должен кодировать. Авторы Ketz et al. 2013 предположили, что EDL происходит во время тета-колебаний, в которых поступление информации из гиппокампа чередуется с поступлением информации из реального мира, дающего обратную связь о целевом воспоминании. Однако тета-колебания не являются необходимыми, так как подобную динамику можно наблюдать даже во время неритмических состояний подъема и спада. Также обратите внимание, что, даже если гиппокамп закодирует информацию довольно «близко к тексту», во время извлечения возникнут ошибки, на которых модель может к следующему разу научиться работать лучше.

287

Стандартный эксперимент на забывание, вызванное извлечением (retrieval-induced forgetting, RIF), был впервые представлен в Anderson et al. Литература по этой теме обширна. См. Hauer, Wessel 2006 для примера RIF в автобиографической памяти. В Jonker et al. 2013 и Murayama et al. 2014 рассматривается литература по этой теме с разных теоретических точек зрения.

288

Chan et al. См. также Chan 2009, Jonker et al. 2018, Liu, Ranganath 2021 и метаанализ литературы по теме в Oliva, Storm 2022.

289

В Norman et al. 2007 представлена вычислительная модель, которая сосредоточена конкретно на этом механизме.

290

Эббингауз (1885) установил преимущество интервального обучения (также известного как распределенная практика) в исследованиях запоминания триграмм. См. Carpenter et al. 2012 для обзора и практических применений исследований эффекта интервального повторения.

291

См. Antony et al. 2022.

292

«Мультимасштабная контекстная модель» из Pashler et al. 2009 показала, как изменения контекста, вместе с обучением на основе ошибок, могли объяснить эффекты интервального повторения. Джеймс Энтони (2022) реализовал аналогичный механизм в своей модели HipSTeR (Hippocampus with Spectral Temporal Representations), которая эмулирует вычислительную архитектуру гиппокампа. Работая над этими темами, я узнал, что успех вычислительной модели пропорционален броскости и остроумности ее названия.

293

Некоторые исследователи памяти сказали бы, что, когда это происходит, память становится «семантизированной», потому что она перестает быть привязана к конкретному эпизоду, но мне кажется, что существует разница между деконтекстуализированным эпизодическим воспоминанием и семантической памятью. Деконтекстуализация может привести к тому, что у человека останется размытое воспоминание о посещении Парижа, но это не то же самое, что иметь семантическую память, которая дает представление о том, что можно увидеть в городах Франции.

294

Для доступного обзора того, что происходит в мозге во время сна, я рекомендую замечательную книгу Мэтта Уокера 2017 года «Почему мы спим».

295

Xie et al. 2013.

296

См. Singh et al. 2022.

297

Staresina et al. 2015 предоставляется отличная демонстрация этих колебаний в человеческом мозге. См. Geva-Sagiv, Nir 2019 и Navarrete et al. 2020 для обзоров колебаний во время медленноволнового сна и Kaplan et al. 2016 для доказательств активации СПРРМ во время гиппокампальной ряби.

298

Wamsley, Stickgold 2011, Zadra, Stickgold 2021.

299

Наиболее популярным вариантом является теория активной системной консолидации (см., например, Diekelmann, Born 2010), основанная на стандартной теории системной консолидации. Я предпочитаю альтернативные теории, которые подчеркивают динамические и интерактивные аспекты памяти (Moscovitch et al. 2016, Yonelinas et al. 2019).

300

Liu, Ranganath 2021.

301

Эти симуляции были проведены с помощью модели TEACH (TEsting Activated Cortico-Hippocampal interaction) авторами Liu et al. Выражение «гобелен знаний» я почерпнул из разговоров с Мэттом Уокером – одаренным мастером слова.

302

Lewis, Durrant 2011.

303

Mednick et al. См. также книгу Сары Медник «Вздремните и измените свою жизнь» (Mednick, Ehrman 2006).

304

См. обзор в Joo, Frank 2018.

305

См., например, Tambini et al. 2010.

306

Gruber et al. 2016.

307

См. легкую для чтения книгу Mednick 2020 на эту тему – в ней содержится множество практических советов, подкрепленных научными данными.

308

Кен вдохновлялся работой Rasch et al. 2007, где использовались запахи для реактивации воспоминаний во время сна.

309

Rudoy et al. Говоря, что целенаправленная реактивация памяти (targeted memory reactivation, TMR) «укрепляла» память, я упрощаю. Строго говоря, TMR уменьшала типичное забывание, которое становится заметно с течением времени, и мы не можем быть уверены в том, что какие-то конкретные воспоминания были укреплены как таковые.

310

Этот раздел относится к Antony et al. 2012, Batterink, Paller 2017, Hu et al. 2015 и Sanders et al. См. также Hu et al. 2020 и Paller et al. 2021.

311

Работа Prabhakar et al. 2018 описана в тексте книги. См. также Johnson et al. 2021 и Mooney et al. 2021.

312

Eggins, Slade 2004.

313

Halbwachs 1992.

314

На этот раздел главным образом повлияли работы Робин Файвуш с коллегами (Nelson, Fivush 2004, Fivush 2008). Дэн Макадамс писал о роли автобиографических «историй жизни» в нашем самоощущении (например, McAdams 2008).

315

Fivush 2004, Nelson, Fivush 2004.

316

Чтобы узнать больше о том, как подстройка под аудиторию влияет на память, см. исследования эффекта «говорить – значит верить» Э. Тори Хиггинса и коллег (например, Higgins, Rholes 1978, Echterhoff et al. 2008).

317

Методы терапии, основанные на разных теориях и подходах, часто могут показывать одинаковые конечные результаты, что предполагает, что некоторые преимущества психотерапии могут заключаться в чем-то не связанном с конкретной теорией. Я подозреваю, что ключевым элементом большинства эффективных психотерапевтических техник является процесс обмена и обновления трудных воспоминаний в контексте доверительных, поддерживающих отношений.

318

Чтобы проверить эту гипотезу, мой студент Брендан Кон-Шихи написал несколько рассказов с побочными сюжетами, в которых фигурировал повторяющийся персонаж, и мы смотрели на активность мозга людей, от которых требовалось соединять части из различных побочных сюжетов. Мы назвали это «экспериментом Крамера» в честь персонажа из сериала «Сайнфелд», который периодически заходил в квартиру Джерри, чтобы рассказать о своих последних переживаниях. Чтобы понять подсюжеты Крамера, зрителям приходилось периодически вспоминать прошлую информацию и интегрировать ее с текущей сценой, чтобы собрать воедино полный нарратив для персонажа в этом эпизоде. См. Cohn-Sheehy et al. 2021, 2022.

319

Этот экспериментальный подход был представлен в опубликованных подряд статьях Weldon, Bellinger 1997 и Basden et al. 1997.

320

Мой обзор исследований совместного торможения основан на прекрасном обзоре этой литературы, который провела Супарна Раджарам (Rajaram 2024).

321

См. Greeley, Rajaram 2023 и Greeleyetal. 2023.

322

Cuc et al. 2006; см. обзор в Hirst 2010.

323

Choi et al. 2014, Greeley et al. 2023, Luhmann, Rajaram 2015.

324

Meade et al. 2009, например, сообщили о влиянии совместного упрощения на память у людей с опытом работы в авиации.

325

Селия Харрис с коллегами задокументировали, когда и как пары демонстрируют совместное упрощение (Harris et al. 2011, 2014, Barnier et al. 2018).

326

Dixon 2011, Gerstorf et al. 2009 и Rauers et al. 2011 представляют свидетельства тому, что сотрудничество в паре может улучшать повседневную память у пожилых людей.

327

Существует много на удивление глубокой литературы о взаимосвязи между памятью и общим языком – то есть о том, как память помогает нам достичь взаимопонимания с собеседниками и как взаимопонимание, в свою очередь, может компенсировать недостатки памяти. Мелисса Дафф и Нил Коэн глубоко изучали эту область, применяя новаторское сочетание нейронауки и лингвистического анализа, в том числе исследуя пациентов с гиппокампальной амнезией (Duff et al. 2006, 2008, Rubin et al. 2011, Brown-Schmidt, Duff 2016). См. также Horton, Gehrig 2005, 2016.

328

Bartlett 1932.

329

Kashima 2000, Lyons, Kashima 2001, 2003, Choietal. 2017.

330

Bebbington et al. 2017.

331

Мой обзор социального заражения основывается на оригинальных исследованиях Betz et al. 1996, Roediger et al. 2001 и Meade, Roediger 2002, а также на всестороннем и продуманном обзоре Maswood, Rajaram 2019.

332

Cuc et al. 2006, Peker, Tekcan 2009, Koppel et al. 2014.

333

Andrews, Rapp 2014, Maswood et al. 2022.

334

Frenda et al. См. также Saletan W. The Memory Doctor. Slate, June 4, 2010.

335

Это краткое изложение основано на недавних обзорах Schacter 2022 и Pennycook, Rand Примечательно, что авторы Pennycook, Rand 2021 упоминают связанную линию работ Пенникука о готовности людей верить в «псевдоглубокую чепуху» (см., например, Pennycook et al. 2015, Pennycook, Rand 2020). К сожалению, я не смог найти способ включить это в текст книги, но я призываю заинтересованного читателя ознакомиться.

336

Эффект убеждений, не основанных на фактах, теперь известный как эффект иллюзорной истины, был описан в Hasher et al. 1977 и с тех пор разрабатывался в ряде исследований. В Unkelbach et al. 2019 предоставлен хороший обзор этой литературы.

337

В Saletan 2000 описываются вводящие в заблуждение вопросы, использованные в агитационных опросах кампании Буша. См. также Gooding Исследование формирующих опросов и ложных воспоминаний – Murphy et al. 2021.

338

Форма социально-политического устройства общества, характеризуемая «племенными» социальными чертами: в первую очередь клановостью, а также нетерпимостью и враждебностью по отношению к представителям других групп того же социума, «чужакам». (Прим. ред.)

339

Эксперимент, исследующий влияние фактчекинга на память о фейковых новостях, был представлен в Brashier et al. 2021.

340

На мои представления об изменениях памяти в течение жизни повлияло интервью с Элисон Гопник в подкасте Stanford Psychology (Cao, n.d.) и, в более абстрактном смысле, индуистское понимание развития как прохождения через различные жизненные стадии, у каждой из которых есть своя цель.

341

Gopnik 2020.

342

См., например, обзор в Grady 2012.

343

Viscogliosi et al. 2020.

344

Признаюсь, что написание этого раздела увело меня в глубокие дебри, поскольку косатки – удивительные животные. В Rendell, Whitehead 2001 обсуждаются исследования культурной передачи у косаток и китообразных в целом, и это более доступно описано в Stiffler Симуляции из Nattrass et al. 2019 показывают, как длинная постменопауза у косаток может улучшать эволюционную приспособленность.

Content

Чаран Ранганат
Почему мы помним
Как раскрыть способность памяти удерживать важное

Введение Встречайте свое помнящее «я»

Часть первая Основные принципы памяти

1. Где мой разум? Почему мы что-то помним, а что-то забываем

Наладить нужные связи

Внимание и намерение

Центральный исполнитель

Кормление и уход за префронтальной корой

Осознанные воспоминания

2. Путешественники во времени и пространстве Как воспоминания отправляют нас в прошлое

Мысленные путешествия во времени

Люди – роботы: 1:0

Коды памяти

Здесь и сейчас

Машина времени

Что же я искал?

Максимум пользы от мысленных путешествий во времени

3. Сокращайте, используйте повторно, утилизируйте Как помнить больше, запоминая меньше

Собирай в кучки

Чертеж

Ум в бездействии

Назад в будущее

4. Лишь мое воображение Почему память неразрывно связана с воображением

Что может случиться

Сказки реконструкции

Заполните пропуски

Это реальность – или фантазия?

Искра творения

Часть вторая Невидимые силы

5. Больше, чем чувство Почему воспоминания не совпадают с чувствами на их счет

В запале

Страх и ненависть в амигдале

Под давлением

Секс, наркотики и дофамин

Поддаться порыву

Как управлять силой памяти

6. Кругом знакомые все лица Как мы учимся, даже когда не запоминаем

И снова дежавю

Спор на пиво

Держаться в тени

Лицом к лицу

7. Повернись навстречу неизвестному Как память ориентирует нас на новое и неожиданное

Имеющий глаза да увидит

Что такое?

Любопытные создания

Выбирая любопытство

Часть третья Последствия

8. Нажмите «воспроизведение» и «запись» Как вспоминание меняет память

Копия копии копии…

Три правды и одна ложь

Ложные признания и дезинформированные свидетели

Податлива, но не размазня

Преимущества обновления

9. Немного труда – побольше рыбок из пруда Почему мы лучше учимся, когда ошибаемся

Тяжелая борьба

Перехлест

Освободить место для обучения

Обратить память в мудрость

Начало

Преобразить обучение

10. Когда мы вспоминаем вместе Как социальные взаимодействия формируют воспоминания

История твоей жизни

Самый громкий голос в комнате

Социальное искажение

Совершенствовать нарративы

Кода Динамические воспоминания

Благодарности

Библиография

От автора

Примечания