Беда в дом

Бурбечиха

Господи боже ты мой — алкоголь то, алкоголь се, и борьба с алкоголем, только и слышишь. А сами? Ежели, к примеру, в воскресный день после пяти надумаешь молока попить, достанешь разве? Кукиш: Лавка на замке. А водочный — пожалуйста. Пустую бутылку, может, и не сдашь, а полную — на тебе, кушай на здоровье.

Твое здоровье, Стикенит! Прозит! Гляди, как раз две копчушки на закуску. Хороша, правда? Пусть они, те-то, что про алкоголь пишут, посидят денек на базаре с цветочками, особливо, когда северный ветер завернет и проберет тебя, бедолагу, до мозга костей и еще поглубже, тогда поглядим, как они пить не будут. Не только чекушку раздавят, полштофа не хватит.

Говоришь, мы уже на базаре две чекушки раздавили? Ну и что с того? Или мы не зарабатываем? По три десятки в день, дай бог каждому начальнику. Я и чистый коньяк могу пить в любое время, да не нравится мне эта бурда клопиная. Водка — дело другое, а когда еще копчушка да огурчик на закуску… О рольмопсе я уж и не говорю, Но для рольмопсу гвоздика нужна. А где ее возьмешь? Корицей еще, может, и разживешься иной раз у мадам Цилиг, но гвоздики — нету, ни боже мой. Уж и не помню, как выглядит.

Да не убегай ты, чем тебе тут плохо? Печка вон топится, грейся хоть снаружи, хоть — изнутри; у меня, кажись, за кулем, с мукой в кладовке еще одна чекушка припрятана. Темно, говоришь? Темно, дьявол, это верно. Хоть глаз выколи. Небо вон как заволокло, ни звездочка не мигнет. Чем торгуешь завтра, Стикенит? Астрами? Мои не цветут еще, замешкалась с посадкой. А гладиолусы все до последнего срезала сегодня. Придется дойти до кладбища — сегодня богатые похороны были, Эльза сказала, соседка. Роз там, поди, навалом. И свежих еще совсем, по осенней-то прохладе, словно прямо из сада.

Да ну тебя! Старуха, а рассуждаешь, как ребенок. Привидения! Хоть бы раз привиделось, — нет, какое там! Ну, а если и привидится? Что оно тебе сделает? Пусть себе видится на здоровье. Хуже, когда милиционер видится. Вот тогда мороз по коже и волосы дыбом: Есть тут у нас один в участке, скользкий, словно его теленок облизал, и голос как сквозь бархатную подушку: «Гражданка Бурбеке, не слишком ли поздно гуляете? Да еще по кладбищу?» Я ему: «Товарищ Кукан, а разве в свободной стране свободный человек не волен гулять, когда и где захочет? Ежели, к примеру, голова болит и охота подышать свежим воздухом?» Он опять свое: «Вы, может, не знаете, но по ночам гуляют женщины с дурной славой. Вы себя компрометируете», Я ему: «Сохрани бог, в мои-то годы?» А он: «Что — годы? Цветете, как роза. Я вас домой провожу, надежней будет». Я говорю: «Мне и так не страшно». Он: «Вижу, вижу, нож в руке. Тогда, конечно, него бояться. А корзиночку вы не забыли?» И наклоняется над кустом, как раз в том месте, куда я свою корзинку бросила, полную кладбищенских ландышей, и достает, будто боровик нашел. «Знаете, я вас лучше в отделение провожу, гражданка Бурбеке». И все так мило да ласково, ровно ухажер, под ручку меня, чтоб ему пусто было. Я, конечно, говорю, не моя корзинка, и все тут, и в милиции тоже, но какое! Там со мной не так ласково говорили, как наш слизняк, маленько покричали. А что мне их крик? Штраф — другое дело, тут уж заденет. Хотя иной раз можно и заплатить, что мне, при министерском-то доходе, смех один.

Ты что, правда бежишь? Бросаешь тут меня одну с чекушкой? Ветер воет? Что он — в первый раз воет? Вот чокнутая. Ну, дело хозяйское. Навязываться со своим добром не стану. Бывай, Стикенит! И не сердись, завтра на базаре все одно увидимся.

Да, воет, еще как воет, поганец… Гляди-кось, парочка масляток в банке на закуску. Эх, хорошо пошли. Нет, коньяк мне и даром не нужен. Водочка — да, это вещь… Однако коль собралась, так пора. Вот бы старая корзина пригодилась, так не отдали, оставили в милиции. И на кой ляд им корзина старая? Дак нет, отобрали. А новая-то белешенька, издали светится. Погоди, обмотаю серым мешочком. Господи боже ты мой, пальцы-то деревянные, как целый день на базаре проторчишь! Будто чужие. Да не извивайся, как угорь! Нет? Ну, виси, виси, самого ветер трепать будет. Ножик навострить бы… брусок-то у меня тут, в ящике.

Что такое? Или у меня два было? Ей-богу, два. Нет, один… Тьфу… Мимо. Да, померзните-ка вы на базаре, тогда увидим, сможете ли на брусок плюнуть? Ничего не выйдет. Хорошенько прицелиться… Вкось. Ну, так пускай тебя дьявол точит! Для срезанных роз и не надо вовсе, так, для порядка захвачу. Обойдемся. То ли еще было, то ли еще будет; эй — не вались, тебе говорят! Уух… Ей-богу, хватила, пожалуй, лишку… сама на пол, ящик на голову… стояла б лучше моя чекушка на своем месте, за кулем с мукой… Эх, старая ты дура, Бурбечиха! Вставай!

Море бушу-ует и ветер шумит, в горе и ра-адо-стях век… Ну и погодка! Как в преисподней. Но чтобы Бурбечиха не сидела завтра на базаре с цветами, — такого, однако, не дождетесь. Чекушка чекушкой, а цветы — цветами. И Бурбечиха — баба гвоздь! Двери на замок. Думали, не попаду в замочную скважину? Ого, вот шальной, прямо с ног валит! Придержаться за столб. Видал? Не свалишь, куда тебе! Бурбечиха — гвоздь. Как он тогда сказал? Цвету, как ро… ро-о-зы давно уж завяли, не пощадила их о-о-сень… ей-богу, платком, что ли заткнуться, а то, неровен час, милиция… докричусь на свою голову.

Хе-хе, — как роза, говоришь? А что ж, так оно и есть. Стурум, что на базаре ночным сторожем, говорит: иди ко мне в жены, по Бурбеку ведь не горюешь, поди, в зрелом-то возрасте. Ты, говорит, вся кругленькая, с какого бока ни возьми — есть, за что подержаться. Иди да иди в жены. Тертый калач, старик-то. Ни за мои округлости подержаться, ни я сама ему не нужны. Было бы кому даром его обихаживать. Обед сготовить, обстирать, обшить, а самому чтобы — нос кверху да понукать. Нашел дуру! Я этих мужиков, как облупленных, знаю, да и не таких еще, как этот старый пень! Пускай себе на здоровье думает, что я по Бyрбеку горюю… вот уж добро было. Одна я — что хочу делаю, а что ты, бедолага, можешь, когда мужик на шее? Больно надо! Ах, моя лебедушка, белы руки… тсс, старая! Кхе-кхе! Так тебе и надо, поперхнулась.

Ничего, вот и ворота, а на кладбище заветрие будет. Ах ты, дьявол! Не надо было за куль с мукой лазить, кресты на меня так и бросаются. Бросайся, бросайся… ты мне бросаться, а я за тебя ухвачусь. Вот так. Что у тебя тут за бугры? Ага, тот самый парусник. Знаю, знаю, под тобой капитан лежит. Ему, бедняге, тоже покачаться довелось на своем веку, после чекушки или так — все одно качало. Мир его праху. Подержалась — и будет. Собраться с духом — и дальше! Ага, кустик. Миновала. Теперь наверх потихонечку. Откуда здесь, черт побери, дюны песчаные?

А-а-а! Батюшки светы, ой-ой-ой! Хорошо, не на нож. Вот было бы — из праха земного ты вышел и в прах обратишься. И в самом деле земля кругом, стеной… Да хоть в глаза не сыпься, тебе говорят! Земля и земля… как будто и корни…

Бурбечиха, Бурбечиха, дура ты старая! Живая в могилу свалилась. Фу ты, пропасть, какие глубокие роют! За край бы как-нибудь уцепилась, да встать-то не на что… Вот тебе и чекушка за кулем с мукой. Правильно про алкоголь в газетах пишут. Выберусь, в рот больше не возьму проклятого зелья. Мокротища-то, слякоть на дне, а я и не обулась толком, шла на сухое. И хмель как на грех выветрился, голова ясная, ровно стеклышко. Будь у меня та корзина из прутьев, на нее бы встала, а эта что? Пальцем ткни — и нет ее. Нечего и пробовать. До чего холодно в могиле-то… И как это мертвецы бедные терпят? До мозга костей и еще поглубже. Господи боже ты мой!

Лучше бы я за Стурума пошла. Горя бы не знала. Лежала бы теперь под периной да слушала, как старик храпит да клопы под обоями шебуршатся. Муж-то не позволил бы колобродить по ночам. Все деньги, деньги проклятые попутали, не сидится из-за них старой дуре. И куда мне столько? В могилу-то все равно не возьму с собой.

Вот тебе и могила! Сидишь ведь уже в могиле, Бурбечиха, угодила ведь, старая дура! Ну и сырость, аж зубы стучат. Тсс! Ей-богу, шаги… идут… двое… тяжело ступают… Господи боже ты мой, надо было хоть корзину и нож выбросить, чтоб не поймали опять с орудиями труда! Поздно! Тсс, Бурбечиха, не стучи протезом! Уух!.. Уух!.. Два чемодана! Ладно, хоть не на голову. Тсс — говорят чего-то.

— Пусть до завтра побудут.

— Надежнее.

— Около пяти подкатим на моторе и, если тихо, — в багажник и — ходу.

— А сейчас мы ничего знать не знаем. Ни про какие чемоданы.

— Если и нарвемся — два алкаша и точка, водочку на кладбище тянут.

— Бутылка в кармане?

— Спрашиваешь!

— Давай!

— Поехали!

Ну и отдается в ночной тишине! Каждый глоток слышно, как в горле булькает, каждый выдох… Не стучи протезом, Бурбечиха. Да, не стучи, когда смерть твоя на носу. До мозга костей и еще глубже… Крохотный бы глоточек из той бутылки, и я бы не умерла. А ну-ка, попробую, пьяница пьяницу всегда поймет. Только тихонько да жалобно, не напугать бы мальчишек.

— Сынок, дай и мне глотнуть!

Ой-ой-ой! Вот юродивый! Не вались на живого человека! А ты не беги, пришибленный! Мы ведь одного поля… те же воры! Ишь, как чешет! Оглох с перепугу. Молодые парни — и такие нервные. Мне бы тогда в самый раз было концы отдать, сюда свалившись! Ну, чего тут с этим? Лежит колодой. Поди, еще шею сломал… Нет, пыхтит. Ничего, оклемается. Ну, теперь живо! Один чемодан, на него другой. Батюшки светы, тяжесть-то какая! Черт их знает, какой-то жернов сперли! Лежи себе, а я — наверх.

Ух! Наконец-то. Теперь домой. Руки-ноги дрожат прямо. Жалко, розы-то больно хороши. Поди знай, когда еще такие похороны случатся. У нас, в Агенскалне, такое не часто бывает. Это вам не Лесное кладбище.

Хороши бездельники! Здоровые мужики, хоть землю на них паши! Им бы работать, так нет, шляются да живых людей обворовывают. Живой на то и живой, что ему самому надо. Мертвец — другое дело. Он уже не чует — есть там роза или нет розы, все одно. А те, что розы несут? Пока человек живой был, может, и плюнуть не хотели в его сторону, а как отдал концы, так ах и ох, и покойничек наш дорогой, и цветы, и слезы. Ей-богу, не дрожи так ноги, пошла бы и нагрузила свою корзинку до верху. Нет, нет, лучше домой. Прямо по дороге и — к воротам.

Тсс! Там у ворот под фонарем… Батюшки светы, Кукан, ей-богу, пуговицы сверкают, как собачьи зенки! И еще один милиционер.

Корзину — в кусты. Так. Поправь платок, Бурбечиха, и — смелость города берет! Пойду прямо на них. Как же, так и есть — сладко, будто сироп цедит: «А, гражданка Бурбеке! Я так и предполагал, что у вас сегодня вечером голова болеть будет». Я ему: «Голова не голова, а на свежем воздухе прогуляться полезно. И что вы за милиция, когда у вас в могиле вор, а вы и ухом не ведете?» Он: «Те воры, что в могиле, нас больше не касаются». Я: «Не касаются? Ну, тогда доброй ночи. Навязываться не буду». Он: «Постойте, постойте, гражданка Бурбеке! Что вы хотели сказать?» Я: «Что один из них дал деру, так что только пятки засверкали, а другой свалился в могилу и лежит на двух чемоданах». Он: «Ведите и показывайте». Я: «А что вести? Сами найдете. Прямо вперед и направо, где могила вырыта для завтрашних похорон». А он уперся — нет, да и только, веди и покажи, и после еще в отделение, как свидетельница, протокол составлять.

Не надо было говорить. Кто меня за язык тянул. Я бы и не сказала, когда б они мне, старому человеку, глотка не пожалели. Так нет, один наутек, другой — в могилу валиться, молодые мужчины называются, с обязательным восьмилетним образованием! Я и трех не кончила, и то не боюсь, ни мертвецов, ни привидений. Пойду лучше за Стурума. Женщина без защитника — тростинка на ветру, милиционер дунет, она и закачается. Да еще, поди, новую корзинку придется купить, куда денешься!

Три фунта сосисок

Эта кривая старуха, та, что каркает тут и трясет седыми патлами, — так это моя дочка Амалия; беззубая толстуха, что ей подшамкивает, — моя внучка Шарлотта, а та вон — размалеванная, в длинной юбке и чулках в сеточку, смахивает на девку, которую только что пинком под зад вышвырнули из кабака, — моя правнучка Скайдрите. Теперь они все такие, хоть журнал мод возьмите: ноги раскорячит, живот выпятит, глаза выпучит и руки в боки, тьфу! Ну, а девчонка, в коротком платье, все хозяйство напоказ, — это Мудите — моя пра-пра… уж и не выговорю. Собрались, будто на семейное торжество, и вопят, и девчонка туда же, подвизгивает: «Сосиски! Сосиски!». «Никак, — вопят, — не втемяшить людям, а магазинам лишь бы план, а до прочего дела нету, и когда же это кончится!»

«Кончится» — это они про то, когда же я, наконец, умру. Ну да, мне. сто два года, а смерть не берет. Прошлым воскресеньем была на кладбище, Poзалию Круминю хоронили. Когда-то все моего Берту лиса завлекала, еще бы, на двадцать лет моложе меня, и вот, надо же, не только Бертулиса не увела, но и смерти моей не дождалась. Я ей положила хорошенький веночек на могилку. Я — ей. А сама еще хоть куда. И вижу, и слышу всем на зависть, и ноги ходят, и зубы еще есть, не то, что у Шарлотты — торчит над губой один-единственный, такой длинный да гнилой, что у старой ведьмы. Хе-хе, внученька! Ну, я, конечно, тоже не красавица — глаза красные, от белых волос на голове — цыплячий пух, но в остальном ничего еще, жить можно.

В зеркало я уже не гляжу. Лучше на большую фотографию, где мы с Амалинькой обе в оборках, как куколки, а у ней еще и бант на голове, чуть ли не больше, чем сама. Ведь я была мастерица, из ничего нарядить умела, простую ситцевую юбку так наглажу — не хуже любого шелка. Искусницей была, вы мне хоть посудную тряпку дайте, я накрахмалю и отглажу — загляденье.

Я хотела, чтобы и Бертулис был с нами на карточке, но он опять нагрузился, что твой бак со столовым бельем после званого ужина. Фотограф только бородкой дернул да и говорит: такого, мол, пьяного ну никак не сфотографируешь. Я прогнала Бертулиса, иди, говорю, домой спать или пей дальше, как твоей душеньке угодно. И снялись мы вдвоем с Амалинькой. И теперь еще заметно, до чего я была злая. И после не стала своего пьянчужку искать, а пошли мы с Амалинькой в умуркумур[1]. Домой не хотелось, гульнем хоть раз, думаю, где наша не пропадала! Пальцы до костей стерты, а накоплено — шиш, все мужику в глотку ушло, как в прорву. Да разве я, такая искусная прачка, не могла бы жить по-человечески? Барыни со мной финтить не смели — не уплатить там или еще что. Я их захватанные блузки не брала, пока за чистое не получу. И платили — другой такой прачки во всей Риге не было, и это мои дамочки отлично знали. И просила я вдвое дороже, чем другие. И бережливой была, у меня и кожица с копченой трески даром не пропадала — отварю с картошкой и с луком, капельку молока — такой суп, что дай бог каждому. Всякий там сыр, баранки, конфеты и колбасу сроду не покупала. И что с того? Только одно — «Цум-тинг-линг-линг, стропила поднимай да в рюмку наливай» — мои кровные пропьет, свои ахнет, каменщиком работал. И красив, как черт. Когда Розалия-то его завлекала, я — ничего, только думаю про себя: «Крутись, крутись, девка! Докрутишься на свою голову. Ну, завлечешь, а дальше что? Станешь невенчаной женой, наделает он тебе детишек, а что ты им в рот сунешь? Цум-тинг-линг-линг? Или его красоту? Да еще будь готова, что опять к тебе на кухню соседка приползет и слащаво-скорбную мину скорчит: «Госпожа Стилбите, господин Стилбит лежит на улице без штанов…». Так я думала про себя, но говорить ничего не говорила. Если девке кто приглянулся, то ведь ей хоть кол на голове теши. Только бы надулась — будто мне для нее своего пьянчуги жалко! Но не успел мой Бертулис толком разглядеть ее прелестей сверзился в синюшный понедельник с лесов — и конец. Ни слезинки я не уронила, когда его хоронили. Розалия — да, эта прямо до одури. Пастор дрожащим голосом вещал, какого хорошего каменщика и какого заботливого мужа и любящего отца мы потеряли, мол, на кого ты нас, кормилец, покинул, и все пели «Ах, глава твоя окровавлена», а я стояла с Амалинькой, которая уже изрядно подросла и в годах не особенно Розалии уступала, — и думала о том, как мы пойдем с ней в лавку, купим сосиски и рундштюки[2], сварим себе кофе с молоком.

В тот раз в умуркумуре, когда мы фотографировались, я купила Амалиньке рундштюк с сосиской, после еще один и еще. Выпили по чашке сладкого кофе с молоком. Покатались на каруселях. А когда я спросила, хочет ли она еще покататься, Амалинька говорит: «Я бы лучше еще сосисочку съела, маменька», и глаза такие жалобные. Никогда ведь не ела, разве я могла себе позволить? Да, в тот день мы попировали, но потом все опять началось сначала. Каша на смальце, кровяная колбаса, пустая селедка, да и та самая ржавая и постная. И вот однажды Амалинька сильно заболела, в рот ничего не брала. Как-то вечером все стонала, бредила, после стихла да и говорит мне: «Я хочу сосисочку, маменька…». С утра у меня еще рубль был, в ящике спрятанный, открыла, думаю, ладно, для больного ребенка не жалко. Пусто! Вытащил цум-тинг-линг-линг. И такая меня взяла досада — на панель пошла бы, первому мужику хоть за полтинник бы продалась, только бы купить Амалиньке сосиску. Все легче, чем у соседей клянчить. Но разве могла я оставить больного ребенка? Бертулис приволокся около полуночи. На карачках приполз. Как я его колотила! Чем попало! И плакала с досады, когда руки устали, а он, поганец, ничего и не почувствовал, только мычал, до того нализался. Вывернула карманы, каждый шов перетрясла, — ни копейки. Проснулась Амалинька — опять сосиску… А я ей — липовый чай, потерпи, детка, разбогатею, три фунта сразу куплю. И думаю про себя — если ты, доченька, жива останешься…

Разбогатела я этак лет в девяносто. Мои старухи мне на день рождения всё лотерейные билеты дарили, дешево и сердито. Так один раз мой билет взял да и выиграл огромные деньги. Вот уж они залебезили! Кривая твердила, что содержит меня чуть ни всю жизнь. Толстуха захотела построить домик, где мы с ней, будто бы, станем жить. Размалеванная — та на юг везти готова, чтоб я хоть разочек мир поглядела. Даже девчонка мне книксен делала: «Доброе утро, бабуленька! Как поживаешь, бабуленька?» И Бертулис объявился, правда, все больше в сумерки приходил, как покойнику и подобает. Придет, сядет на край кровати: ну, женушка, ждала ль ты меня? Ласковый, а глаза так и бегают, всё высматривает, где мои деньги. Но я, не будь дурой, сшила преотличный мешочек и повесила под рубашкой на шею. Так с ним и спать ложилась — сон у меня чуткий, попробовал бы только кто-нибудь тронуть. И никому ни копейки. Отдам другим, а потом где возьму, если Амалинька сосиску попросит? Да нечего, думаю, и ждать, пока попросит. Можно и так купить, пусть ребенок порадуется. И в тот же день пошла в лавку к Марите, взяла три фунта. Кривая давай ругаться, куда девать такую уйму. Спятила я, что ли? И какой Амалиньке? Она сама и есть Амалинька, и никаких сосисок ей не нужно! Какая там Амалинька, старое чучело! У Амалиньки платьице белое и бант на голове, ровно бабочка огромная, и смотрит — так жалобно и говорит: «Я бы лучше еще сосисочку съела, маменька!».

После Амалинька опять совсем больная стала и опять просила сосиску — и мне пришлось пойти. Теперь-то я могла, за ребенком кривая присмотрит пока хожу.

В лавке у Марите хорошо было, не то, что в больших магазинах, где брать надо самой и в железные клетки складывать, а барышням только и дела, что глядеть в руки, как бы чего не украли. Очень мне надо красть! Марите сама все взвесила, в руки подала и еще ласково поговорила со мной, совсем как в доброе старое время. Когда я в тот день снова за сосисками пришла, она подивилась: «У вас, бабуля, гости, верно?» Вспомнила, что я уже была. Но я ничего рассказывать не стала — за мной-то ведь тоже очередь, ну-ка, если каждый рассказывать начнет, поди и конца не будет.

Тут кривая схватила меня за руку, потащила обратно в магазин вместе с сосисками. Давай кричать на Марите, что я сумасшедшая и мне давать нельзя. При людях, бесстыдница. Разве я на ее деньги покупала? На собственные, своему ребеночку.

На другой день Марите свесила мне только три сосиски, вчера, мол, новый закон вышел, и теперь в каждом фунте одна сосисками больше трех фунтов в одни руки не дают. Все может быть, времена меняются и всегда — к худшему. Но кто мне запретит через какое-то время пойти снова?

Кривая стала меня запирать в комнате. Если кто из нас и спятил, то она, а не я. Когда больной ребенок кушать просит, мать стену сломает, не то, что в окно выскочит, а у нас и окно-то низко, не надо и прыгать.

Вчера мне повезло. Когда Марите свесила три сосиски, седой господин за мной в очереди начал кричать, что три фунта — это кило и двести граммов, как не стыдно старого человека обманывать. А в очереди всё чужие стояли, не те, что обычно, так они тоже все закричали. Марите краснела и бледнела, слезы ручьем. Такая была милая да приветливая, и вот, оказывается, доже обманщица. Новый закон придумала. Плача, она свесила мне три полных фунта.

На этот раз кривая рассказала про сосиски другим старухам, теперь они вопят в голос, а я сижу себе в сторонке у двери и улыбаюсь.

Размалеванная говорит: «Больше так продолжаться не может. В больницу надо». А другие слушают, как старые девы цыганку. Размалеванная-то самая умная у нас, ученая больно, доктор, что ли, наук. Глупости! Какой из бабы доктор? В мое время такие размалеванные доктора в шинках буфетчицами стояли. Поди, и эта тоже. Старухи то, мои дуры, им только заливай, а они и уши развесят.

Кривая взвыла: «Родную мать в сумасшедший  дом! Что люди скажут!». Толстуха: «Что скажут? Пусть говорят!».

Про меня они забыли. Я тихонько выхожу на кухню. Дверь заперта и ключ вынут. Не беда. За воем они не слышат, как я открываю окно. Ноги через подоконник, гоп! Но к Марите, этой обманщице, не пойду больше. Отправлюсь в большую лавку. Принесу, отварю, и позову Амалиньку. Девочка набегалась, проголодалась — маменька, есть хочу! И тогда я сниму с котелка крышку — Амалинька так и запрыгает на одной ножке: сосисочки! сосисочки! Жаль только, что настоящих рундштюков теперь нигде не купишь.

Белая дама

— Быть или не быть? — так спросить мог только гений. Ведь кто такой гений? — тот, кто заглядывает в самое сердце и говорит простые слова, каких нам не сказать ни на том, ни на этом свете.

— Быть или не быть? — Шекспир, вот кто был гений, почти, как Алунан, только сверх меры мрачный, Алунан, тот был веселым господином, всегда поднимал настроение, я его, как сейчас, помню. Но что это я про Алунана, когда мой Петер стоит на мосту, вцепился в перила, на глазах слезы, словно, бриллианты на черном бархате, локоны, обвисли с горя. И если он для Этой не Гамлет, такой возвышенный, такой стройный и бледный юноша, то кто же тогда Гамлет? Так нет, замучила человека пробами, обнадежила, а под конец закатила глаза: — Вы не чувствуете роли! Я не могу больше биться головой о стену. Это ведь Гамлет! Понимаете? Гамлет! — А Петер, бедняга: — Я понимаю, что Гамлет, — а Эта: — Ничего вы не понимаете! — и роль Новалку, который Петеру в подметки не годится! И вот, Петер мой на мосту, точь-в-точь, как я когда-то, и лунная ночь такая же, а Петер не то переступает с ноги на ногу, не то уже отталкивается…

Страх берет! Быть! Я опускаюсь на воду, ма-те-ри-али-зу-юсь, протягиваю белые руки и глухо смеюсь: — Ха! Ха! Ха! — Ну и отдается в ночной тишине! Ну и звучит! А вид-то! Да еще часы на церкви святой Анны начинают бить двенадцать. Я рвусь из воды навстречу Петеру с протянутыми руками и пускаю еще один смешок: — Ха! Ха! Xa! — Волосы Петера — и без того пышные, во все стороны торчат — встают дыбом. Он делается белее меня, круто разворачивается и бросается в сторону города. Я за ним, да еще со стоном; — А-а-а!

Бедный юноша! Еле сдерживается, чтоб не бежать, хотя его широкий шаг скорее всякого бега! Жалко мальчишку, но и смешно. А когда мне смешно, я становлюсь невидимой. Де-ма-те-ри-али-зуюсь. Да и пора — не порхать же за ним по городу на глазах у прохожих. Но проводить да приглядеть, чтобы добрался домой и ничего над собой не сделал, надо.

Так я по-над самой землей за ним и скольжу. Вдруг чую, кто-то скользит рядом. Смотрю — как же, Адалберт, и говорит мне: — А, старое привидение! За молодыми артистами гоняешься?

Тоже мне! — Не привидение, а матрица плазмы, — отвечаю. — Теперь это доказано и наукой, и литературой. А старый-то ты. Мне как было двадцать пять лет, так и осталось.

— Вон как! Значит, стоило топиться!

— Совсем не стоило. Знала б я, что и на том свете от тебя не избавлюсь, ни за что б не прыгнула в воду. И вообще — почему ты не у своей Штурмфогельши?

Адалберт надувается и скользит прочь. Спина сутулая, пальцы скрюченные, на лысине кое-где пух топорщится, глаза мутные и моргают. На девяностом году помер, что поделаешь. А красивый был мужчина в свое время. Теперь и смотреть не на что. Хорошо еще, живым не является — у тех, кто умер своей смертью, слишком тонкие матрицы.

Да, вот так и уходит мирское благолепие.. — Как я рыдала, как рвала на себе волосы, когда Адалберт пропадал в театре у Штурмфогельши, спустил мое приданое на букеты и брошки, и весь город на меня пальцами указывал, вот она, несчастная жена, пока сердце мое не зашлось и я не сказала: — Я или она! — А он мне: — Ах ты, привидение! — А я ему: — Хорошо же, привидение так привидение, — и бежать, да прямо в канал, успокоиться наконец.

Горько я обманулась и поняла это сразу, как только кончилась тяжелая борьба со смертью. Глядя на себя в канале, я на миг испугалась захотелось обратно в тело, но было уже поздно. Ну если поздно, то чего долго любоваться? Поднялась над водой и полетела к дому, поглядеть, что делает Адалберт. Так и есть! Усы подкрутил, галстук перед зеркалом завязывает, собирается в театэр к своей Штурмфогельше. И не чует даже, что законная жена смерть свою на дне канала нашла. Я прямо застонала от досады. Он оглянулся — а я еще новичком была и не знала, что от горя становлюсь видимой — да как подскочит! Лоб наморщил, пенсне сдернул, давай протирать, потом опять на нос водрузил и глазеет. А меня смех разобрал, и от этого я пропала. Адалберт пожал плечами, надушился, подкрутил усы и спокойненько отправился в театр. А я неприметно за ним, впервые наслаждаясь, что скольжу невидимкой. Только берегись, как бы дверью не прищемило.

Я еще не приладилась, поэтому Адалберт меня два раза прищемил: сперва большой парадной дверью, а потом — дверцей уборной Штурмфогельши. Чудно, когда тебя вот так прищемит дверью. Вырваться, конечно, можно, только надо немного поусердствовать. Так что запомните: если двери раскрываются сами собой, то это вовсе не значит, что вам предупреждение с того света, или призрак нарочно явился — просто: дверью привидение прищемило.

Словом, вырвалась и в, тот самый миг, когда Адалберт целовал свою Штурмфогельшу, и это меня так разозлило, что она увидела, меня как закричи? — дурным голосов; Адалберт тоже обернулся и говорит: — Не бойся, это в моем пенсне! — Она и успокоилась, в пенсне так в пенсне.Что с такой поделаешь? Повернулась я к, ним спиной и заскользила прочь, глянуть, что это за такое заведение, театэр. Ведь я раньше только в зале иногда сидела, смотрела какой-нибудь спектакль. А теперь я могу, наконец, проникнуть в царство Штурмфогельши и все как следует разглядеть.

Батюшки-светы, какая неразбериха!. Ну и ямы, ну и громады за этими небольшими подмостками! Не поймешь; как что называется и что обозначает. От удивления я позабыла даже, кто я, и подлетела к какому-то мужчине, мастерившему что-то вроде ящика, — поговорить. А он отпрянул и застонал потешно, стуча зубами. Это напомнило мне, что я потустороннее существо, при виде которого живому человеку жутко. Вот досада — ведь я решила никого попусту не пугать! Потому, знаете, есть и такие: все бы разгуливать в облике привидения, все бы вредить. Но такие и в земной жизни ничего путного собой не представляли. Недаром говорится: каков человек, таково и привидение.

Ну а я не по злому умыслу, а чисто по неведенью явилась людям в свой первый день на том свете. И уже пошел слух, что в театре привидение, белая дама. А когда на третий день мое тело вытащили из канала, всем стало ясно, что за дама. Мамзеле Штурмфогельше в театре житья не стало, собрала она свои пожитки и съехала в Ригу. Так не моя вина. Я ее не трогала. Мне все это было до того безразлично, что я даже на собственные похороны не пошла. Чего я там не видала? Своего трупа, раздувшегося за три дня? Или вдовца, удрученного горем? Ха!

Другое дело театэр! Мне так понравилось, что об одном только я жалела — зачем в свое время в актрисы не сбежала от отца с матерью. Не пришлось бы тогда ни замуж идти за Адалберта, ни в воду кидаться. Хотя, с другой стороны, в то время в городе был только немецкий театр, а я не настолько хорошо по-немецки говорю, чтобы выходить на сцену. Адалберт, тот так и шпарил, все за немца себя выдавал. А я нет, я так себе, с грехом пополам.

Ну и скандал пошел на том свете, когда я из немецкого театра на улицу Суворова подалась, где у самих латышей только-только свой театр начинался! Потому что духу положено там обитать, где он появился впервые. Скажем, если ты зеленая дева Дундагского замка, то и оставайся в этом замке навечно. И у нас это навечно совсем не для красного словца говорится, как у живых. У нас, вечность — так уж вечность! Тем более, казалось бы, захочется перемен, но какое там! Докажи! Не след бы оговаривать, но мои коллеги ужасно ограниченные. Недаром писателей еще и сегодня корят за оторванность от жизни, хотя живой человек так сильно не может оторваться, просто не получается, не то что мы!

Я однажды через плечо Петера читала (я, знаете, всегда читаю, при малейшей возможности) такой рассказ, где один писатель, желая посмеяться над тем светом, описывает, как вызывают духов. Ну и вот, вызывали там разных великих духов, к примеру, Наполеона и Вашингтона, и они на все вопросы только и отвечали, что на том свете очень хорошо, пускай всем расскажут, какие они счастливые. Этим писатель лукаво намекает сквозь смех, что того света вообще не существует, не могут же быть такими глупцами великие духи! Тут он как раз и ошибается. Великие духи как раз и стали глупцами через свою оторванность от жизни. Если вообще когда-нибудь были великими. К примеру, Наполеона я знаю. Раза два он заглядывал к нам в Лиепаю, когда облетал свои давние владения. Глупый, надутый мужик. Тоже мне дуд великий! Если кто, скажем, киоск на углу разорит, то он обыкновенный дебошир и его штрафуют. А если разорит полмира, то великий дух, ему памятники строят и вызывают на столоверчения. Между прочим, — для Наполеона эти пляшущие столы будто медом намазаны. Ушки на макушке, как бы не прозевать. У нас был случай: один бедненький дух — тщедушный такой да бледный, бывший писарь, которого никогда никуда не вызывают, — явился, плут, вместо Наполеона. Что было, когда Наполеон узнал! Так разбушевался, прямо Аустерлиц и Ватерлоо, да и только. Да главное, будь ему от этого какой-нибудь вред, тогда бы еще понятно.

Я потому все это рассказываю, чтобы объяснить, какие мои коллеги и что мне пришлось выдержать, когда я перешла на Суворова два, а потом снова на Хагедорна, которая теперь называется улицей Театэра. (Театра, театра же, а не театэра! Никак не могу избавиться от своего старомодного выговора.) И поэтому я с коллегами совсем разошлась. Держусь поближе к живым, пуще всего к молодым — так вернее сохранишь ясность ума. И я к ним привязываюсь всей душой, до самого донышка. Как вот к своему Петеру.

Адалберт говорит, что я влюбилась. Ах, чего стоит это ничтожное слово, придуманное смертными о смертных страстишках! Уж и те, кто до старости дожили, и то говорят, что в старости человек бо́льшую любовь узнает, чем в молодости. О старости! судить не берусь. Но что любовь живых, пусть хоть до гробовой доски, — ничто по сравнению с загробной любовью, уж это я знаю: сама тут любила и не однажды. У нас любовь чистая и свободная, ровно ты скользишь над земной грязью или вот над этой лужей, вдоль которой Петер пробирается по обломкам раскрошившегося асфальта.

За лужей угол, где Петеру надо бы свернуть к дому, а он нет, сворачивает на Коммунальную. Неужто к Этой? Так и есть! Ринулся во двор, оттуда видно ее окно. В окне свет. Петер покусывает кулак, глядит на окно и думает. Я знаю, о чем он думает. Хорошо, мое сердце уже не может обливаться кровью. Мужчины все такие — ходят и рассыпают пламенные взоры, как зерна, просто так, на всякий случай, пускай себе всходят и растут. Выйдет нужда — сорвут, нет — пускай на корню засохнут. Вот и Петеру — тоже ведь мужик — ну и взглянул разок-другой на Эту огненным взором. Теперь думает, не взошло ли там чего, может, не совсем еще потерян Гамлет.

Петер выходит со двора — и к парадной двери. Только вряд ли она открыта. Так и есть, заперта. Петер подергал. Погрыз кулак. И побрел тихонько в сторону дома. Грызя кулак. Если грызет кулак можно не беспокоиться, я знаю, поэтому даю уйти. Теперь он для жизни что-нибудь придумает, в канал не прыгнет.

Ну а мне что делать? Вот в чем вопрос.

Хорошо быть гением. Ну а простым привидением? (Матрица плазмы звучит лестно, только никак я не могу ни привыкнуть, ни выговорить толком и ради себя не стоит и язык ломать.) Ничего, кое на что и мы способны, например, дверь для нас не заперта. То есть, заперта, но я утоньшаюсь и в сплющенном виде проскальзываю в щель, которую всегда будто нарочно оставляют, чтобы дверь хлопала. А если, к примеру, нет порога, как в новых домах, то можно и под дверью, знай, извивайся, как белая лента конфирмуемой девушки на церковном сквозняке.

Дверь свою Эта не заперла, хотя сидит перед зеркалом и накручивает волосы. А вдруг мужчина зайдет? Хотя живые теперь стыд совсем потеряли, такое вытворяют, о чем раньше, не покраснев, и подумать не могли. Между нами, матрицами, говоря… ну ладно, не стоит. Гляди-ка, закрутила криво, выпутывать пришлось — и сразу белое колечко вокруг носа. Это я за Ней давно приметила. Расстроилась или досадует — ноздри сейчас сожмутся, словно их бельевой защепой прищемили, и вокруг красноватого носика белое кольцо. Но вот и меня заметила в зеркале, что я стою в темном углу у дверного косяка. Ну думаю, будет крику! И кольцо во всю физиономию! Ничуть не бывало! Только круглые глаза прищурила, а на щеках ямочки появились — ухмыльнулась! Да так дьявольски, что я прямо столбенею.

— Ах, Белая дама? — спрашивает, а сама подсмеивается. — Добрый вечер! Я давно вас жду.

Такого еще не бывало с тех пор, как существует тот свет, честное слово! Я стою овца овцой и молчу. Не то, чтобы я вообще могла отвечать целыми предложениями, никто из нас не может, мы это делаем при помощи стука, но я тут не очень разбираюсь и на столоверчения не хожу, не нравится. И не думайте, что меня не вызывают. Всякий раз, как в театре мода на спиритизм и собирается компания, меня зовут в первую очередь. Прихожу, но не отвечаю. Тогда кто-нибудь говорит: вот, никакой Белой дамы нету. А другой: я сам видел. Третий: ты был с похмелья. Четвертый: а ты тоже видел. Третий ему: у меня был грипп, тридцать девять. И решают, что Белой дамы нет. А мне что? Нет так нет, пускай других вызывают.

Быть актрисой, вот чего бы я хотела. Я бы этим примадоннам показала! Они ведь совсем играть не умеют, ни одна. Я хожу на репетиции, все красивые женские роли с ними репетирую, королевских дочерей, сироток… Только подлых не играю. Офелию я тоже все время репетировала. Она так красиво сходит с ума! Я бы очень хотела раз в жизни выйти на сцену и так сыграть, чтобы публика все ладоши отхлопала…

Нет, ну и баба! Ангельского терпения не хватит, не то, что моего. От огорчения не могу ни застонать, ни прошелестеть жутким шепотом: ха-ха, что! вообще-то вполне в моих силах. Только чувствую, что делаюсь все плотнее. Наверное, совсем похожа! на живого человека.

— Вы, говорят, являетесь, если вам что-то не по душе? И это, говорят, не к добру?

Я глупо киваю. Что остается? Ведь я задумала действовать по всем законам драмы. Появляюсь — экспозиция. Эта ходит и всем рассказывает, что видела меня. Ей говорят, что мое появление не к добру. Я появляюсь еще и еще, до тех пор, пока Эта не начинает сходить с ума от страха — перипетии. Потом Эта встречает Петера и наконец догадывается, в чем провинилась, — куль-ми-на-ция. И счастливый конец — премьера. Петер, бледный и красивый, стоит в пятне желтого света и произносит: «Быть или не быть!» А тут н́а тебе — Эта с кульминации начинает! Я киваю еще и еще раз, чтобы получилось три раза.

— Что я такого сегодня сделала? Подумаем вместе! — Эта морщит лоб и глядит на меня в зеркало. Я стою и гляжу на Нее. Четыре бигуди с одной стороны, четыре с другой, впереди одна раскрутилась, и мокрый завиток повис надо лбом. Морщины на лбу серьезные, но глаза так и искрятся смехом.

— Что же я сегодня такого сделала? Отняла роль у Петера Гриена и отдала Курту Новалку. Несправедливо?

Я опять три раза киваю.

— Ладно, — говорит Эта. — Помиримся на том, что роль остается Петеру Гриену, а Курт Новалк будет во втором составе. Запасной игрок, если вы понимаете, что это значит. — Я радостно киваю. Еще бы не понимать! Хоккей! Что же еще смотрят в театре? То есть, актеры, я имею в виду. И я тоже, разумеется.

— Но с одним условием. — Эта пристально глядит на меня в зеркало. — Матакла в таком случае будет играть Офелию с Куртом. С Петером играйте вы!

Я всплескиваю руками, из моей груди вырывается такой стон, какого я за всю свою загробную жизнь еще ни разу не издавала.

— Да, да! — кивает Эта. — Одно дело защищать красивых юношей от несправедливости, совсем другое — работать с ними, правда? Репетиция завтра в одиннадцать, в репетиционном зале. Смотрите не опоздайте!

Сбитая с толку, я все стою у дверного косяка, но Эта на меня уже не смотрит. Накручивает волосы, мажет носик кремом, кончиками пальцев барабанит но увядшей шее, А я всё стою и стою. Что делать? Сказать: ха-ха-ха? Вот уж правда — смейся, Паяц! Так издеваться над моей бедой, когда я пол-жизни загробной отдала бы, чтоб сыграть Офелию! Я, Дура, в канал прыгнула и тем; лишила себя этого счастья, и вот теперь — хоть во второй раз прыгай!

Выскальзываю из комнаты, в лунный свет. К утру сгустился туман, и я раскачиваюсь в его волнах, о духоте в театре и думать не хочется. И вообще, что я с этим театром связалась? Где была моя голова?

Сады вокруг озера, домишки. Хорошо бы никогда больше не возвращаться в театр, так хочется покоя. Поселиться бы здесь, в дочерна просмоленном, домишке под старой толевой крышей. Пахнет, наверное, старой баржей, — и дом, и сарайчик, и хлев. Черные стволы яблонь, будто смолой покрашены. Качаться на такой вот яблоне, бродить по лунной дорожке на чердаке, — пропахшем камышом и старым и календарями…

В хлеву захлопал крыльями, загорланил петух. Я его знаю, такой большой и красный. Между прочим, какой дурак выдумал, что мы боимся петушиного пения? Нисколько. Разве что, если петух нас вырвет из глубокой задумчивости, А живые-то не вздрагивают, когда их вспугнут? Еще как!

Я всколыхнулась как пламя свези на ветру. Со двора на меня поглядывает кот, тоже черный. Кошки в отличие от прочих живых существ видят нас при всяком свете, и мысли слышат. Говорю ему мысленно: кис-кис-кис. Кот выгибает спину, будто его погладили. Вот и поговорили. И я улетаю от черного домишки-баржи уже чуточку успокоенная.

Глупо я сделала, что пошла к Этой. Одно издевательство получилось над Петером. Прикажут ему играть с Белой дамой. И во всем виновата я. Уж очень хотела ему помочь и перестаралась. Теперь делать нечего, придется лететь туда и выполнять свой долг, насколько в моих силах. Как я буду играть немая и часами невидимая, я еще не знаю, но буду стараться. Чтобы Петер, бедный мальчик не остался один в трудную минуту.

Чудно́! Как, собственно, Эта представляет меня артисткой? Правда, в театре нынче всякое возможно, такие фокусы вытворяют, нарочно не придумаешь. Но это ее дело, мне-то что.

До одиннадцати еще далеко, скользить так приятно, что даже боюсь, как бы не забыться. Ведь для живых это важная штука — время. Опоздать на, свою первую законную репетицию — нет, ни в коем случае! Уж лучше останусь на месте и буду ждать.

Можно бы проскользнуть туда, вовнутрь только лень утоньшаться. Много сил на это уйдет, а они мне нужны для репетиции, Покачаюсь на волнах тумана. Туда-сюда. Кто-нибудь пойдет — я за ним. А пока… Как там было? Сжимая руки: «Дарили, принц, вы знаете прекрасно. С придачей слов, которых нежный смысл…» — и затем, растягивая: —«удваивал значение подарков».

— Кхе-кхе! — кто-то перхает рядом, как старая собака во сне. Опять! Никак не может, чтобы не таскаться за мной по пятам!

— Красиво у тебя получается, — говорит Адалберт с насмешкой.

— Да уж не хуже, чем у твоей Штурмфогельши, — отбриваю я.

— Ну-ну! — подхихикивает он и исчезает, но я-то знаю, что никуда не делся, где-нибудь здесь крутится. Бог ты мой, вот счастьем-то было бы мне, что он часами рядом, если б я была живая! А сейчас одна досада.

Шаги? Так и есть! Эта. Во всем великолепии. С утренней прогулки у моря. «Дименсию придает», — кажется, так она говорила.

Влетаю вслед за ней в двери, жду, чтоб поднялась по лестнице на пару ступенек, и, материализовав холодную руку, легонько прикасаюсь к ее голой шее. Вздрагивает, однако не вопит. Даже не оглянувшись, бросает:

— Ага! Белая дама!

Ну скажите пожалуйста! Впрочем, я и сама не знаю, зачем приложила руку к ее голой шее. Оттого наверное, что Адалберт меня разозлил.

Эта отправляется в бухгалтерию. Я тоже. Все равно до репетиции делать нечего. Но я уже волнуюсь и начинаю понимать, что такое актерская трясучка. Если так продолжится, то скоро я буду видна даже при утреннем свете.

Эта накручивает циферблат телефона. Пи-пи. Раз. Другой. Затем сонный голос с раздражением произносит: — Алло? — Петер! Эта ему: — В одиннадцать вы должны быть на репетиции. — Петер ядовито: — Вы набрали по ошибке телефон Гриена. — Эта: — Нет, не по ошибке. Как раз Гриену-то и звоню. Там поблизости Приедеслайпы нет? — Петер: — Как она может оказаться тут поблизости? — Эта: — В самом деле нет? — Петер, будто задетый в лучших чувствах: — Странное предположение. — Эта: — Ну нет, так нет. Будем репетировать диалог с Офелией, начиная с третьего действия. — И нажимает рычаг.

То есть, со мной! Сердце от радости так и колотится. Хоть и нет давно никакого сердца. Эта опять накручивает циферблат. Кому еще?

На том конце тоненько, бодро: — Слушаю!

Эта: — Надеюсь, вы не забыли наш уговор и в одиннадцать будете в репетиционном зале?

Тонкий голосок, в глубоком изумлении:

— Какой уговор?

Эта — Ну-ну. Я, пожалуй, И правда начну думать, что вы — гениальная актриса. Что ж, да будет — так. Дают возможность доказать. Итак, в одиннадцать. Третье действие с Гамлетом. — И снова нажимает рычаг.

A-а, узнала: бодрый голосок — это Приедеслайпа. Вышеупомянутая. Но почему она, если был уговор со мной? Так и хочется опять положить холодную, руку Этой на шею. Но какой смысл, если не помогает? И потом такое воплощение требует огромных усилий, а я так устала еще с прошлого раза. Если б она хоть что-нибудь поняла! Какое, там!

Покачиваюсь на сквозняке в репетиционном зале. Эта курит. От скуки нанизываюсь на струйки дыма. Чудно́: через грудь войдет, из спины выйдет, как не бывало. А вот левым плечом вобрала, через правое выпустила. Чуточку вроде согревает. И очень кстати. Под луной и в утреннем тумане я здорово замерзла, еще простужусь, а загробный насморк — совсем не кайф, как говорит Петер.

Однако за дверью раздаются знакомые шаги, такие подпрыгивающие, приподнятые, что ли. Петер. Входит бледный, на лбу продольная морщина, и смотрит на Эту с болью в глазах. Бедняга! Что Этой глаза, когда и руки покойника на шее не замечает, Гляди — не гляди. Любезно отвечает на приветствие: Доброе утро! — Змея! Чеканит: — Итак, король и Полоний ушли. Начинаем! Без всяких предисловий, будто заказывает официанту стакан лимонаду. Петер бледнеет, еще больше мрачнеет и, покусав кулак и откашлявшись, начинает: — «Быть или не быть»…

Надо же! Вот гений, так предвидеть все случаи жизни! Когда Петер, глядя Этой в глаза, с презрением произносит: — «Достойно ль смиряться под ударами судьбы», — так и кажется, что Шекспир будто в воду глядел, предусмотрев перипетии Петера. Когда он пишет: — «Этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений,» — подумаешь было: видал, и гений ошибается! Ан нет — тут же он справедливо добавляет, что, может быть, и нет никакого конца у этой цепи. Он только все еще хуже представляет, чем на самом деле, но это вполне по-человечески. Даже мы в своем загробном мире частенько что-нибудь предстоящее нам воображаем ужаснее, чем в конце концов оказывается. Жаль, он тут, в наших краях, не появляется, этот Шекспир. «Неизвестность после смерти, страны, откуда ни один не возвращался», — да, да…

Этой, конечно, хоть бы что. Сидит, как сонная тетеря, глотает зевок, глаза стеклянные. Ноль внимания на то, как искусно Петер играет голосом: «Так погибают замыслы с размахом, вначале обещавшие успех»… А когда он говорит: «Но довольно! Офелия! О радость!» — и: «Помяни мои грехи в своих молитвах, нимфа», двери открываются и входит Приедеслайпа. С важным видом, будто на сцену выходит. Нос задрала, палец в Шекспире. Искоса взглядывает на Эту и, улыбнувшись уголком рта, распахивает книгу: «Принц, были ль вы здоровы это время?»

Петер, тоже по книге: «Спасибо. Я здоров, здоров, здоров».

Эта, словно очнувшись от глубокой спячки, приподнимает над столом ладонь, прихлопывает. То есть, теперь молчите, слово за ней. И говорит: — Ну Приедеслайпе еще простительно, она только-только входит в роль. Но вы, Гриен, ведь вам говорено неоднократно: поэтический текст нужно знать назубок уже во время репетиций. Иначе не только играть, но и репетировать нельзя качественно.

У Петера дергаются губы. Я знаю, хочет сказать: назовите в нашем театре хоть одного артиста, кто бы знал роль назубок на сотом спектакле, не  говоря, уж о репетициях. Но он гордый и ничего не говорит. Лишь взглядывает на Эту с болью.

Зато, мол, Приедеслайпе простительно. Я просматриваю вою репетицию, — совсем не простительно. И непонятно, что Эта думала, предлагая, роль мне? С Новалком Матакла, с Петером — Приедеслайпа. А ведь сказала, что с Петером буду играть я. Значит, я не буду играть?

Мне бы следовало почувствовать Огромное облегчение, но я не, чувствую. Потому что — кто его знает? Роль я на всякий случай выучу назубок. Неясно только насчет того момента, где Гамлет кладет голову Офелий на колени и говорит ей дерзости! Он же провалится сквозь мои колени с треском и еще расшибет голову. Но с другой стороны — может провалиться сквозь колени Офелии и разбить голову еще лучше для современного театра? Выразительнее? Пускай зритель думает, отчего это Офелия бесплотная и Гамлет разбил голову. Вроде как символ получится.

А теперь они все трое взяли по сигарете. Перекур. Опять можно нанизывать дым. Ах, какое у Петера, причудливое колечко! Плечо вперед, чуть наискосок и туда, поперечными движениями наматываю на себя… а-ага… Курт Новалк, затянутый в черное трико, дыша жутким перегаром, мажется, чтобы сделать бледной свою красную физиономию на листке календаря — двадцать девятое, на афише — двадцать девятое, премьера! С Новалком!

Что случилось? Как может быть двадцать девятое и премьера, когда я только что нанизывала дымок Петера? Ой, вспомнила! Словно в тумане всплывает, как у входа в загробный мир одна старая матрица предостерегала меня от кольца Мебиуса. Опаснее всего, говорила она, дым, и объясняла, что это такое — кольцо Мебиуса, но мне, молодой женщине, в одно ухо вошло, в другое вышло, — мало ли что старуха наболтает. А она сказала, что в кольце привидение может исчезнуть для самого себя. Не навсегда, в природе ничто не исчезнет, но на порядочное время. Вот что, должно быть, со мной приключилось! С ума сойти! И текста я совсем не — знаю!

Но ведь я не буду играть? Не сказано. Говорят, в Риге в одном театре было представление. Так там сразу два состава играли, то и дело снимали друг друга со сцены. И получалось здорово. Еще артисты из других театров среди них толклись. А я чем хуже? На столе у Новалка среди прочего барахла пьеса, раскрытая на третьем действии. Может, еще успею. Память у меня хорошая. «Милорд… что разумеет ваша милость?.. разве для красоты не лучшая спутница порядочность… действительно, принц, мне верилось, тем больней я обманулась!» А дальше он не перелистывает! Ну! Ну же, перелистни! Пытаюсь ему внушить. Все попусту. Внуши такой голове, которая раскалывается с похмелья. А мне это так нужно!'

Разозлившись, я напрягаю руку и перелистываю сама. У Новалка глаза на доб, рот на сторону, к плечу поехал. Грохнется без чувств, что ли? Нет, не падает. Глядит на книгу остекленевшими глазами и боком, словно кот, отходит назад. Я понимаю, дело дрянь, если видишь руку покойника, которая сама листает книгу. Я расслабляюсь, чтобы рука исчезла, но уже поздно. Отступая, он стирает полотенцем грим, полотенце отшвыривает, стаскивает черное трико через голову. От соседнего стола к нам поворачивается Стрнебулс, клеющий бороду, наверное, будет играть короля, на голове корона. Спрашивает: — Что такое? — Новалк, еле ворочая языком, держась за резинку штанов: — Иду лечиться от алкоголизма. — Стрнебулс: — С ума сошел? За полчаса до спектакля? — А Новалк: — Рука покойника! Иду лечиться!

Малыш Дукуриньш — Розенкранц — уже успел сбегать за Этой. Входит Эта, за ней целая орава… И начинается! Но все напрасно. Новалк долдонит о руке покойника и о лечении. От самого так и разит перегаром. Эта, заметив в толпе Петера: — Гриен! Гримироваться! Одеваться! Живо!

Да, иногда получается само собой то, на что пропала всякая надежда. Ведь Петер будет играть Гамлета! В премьере! И еще как сыграет! Что? Он артачится? Ну знаете ли! Волокут к зеркалу, а он, упирается, как непослушный пёс! Текста не знает, видали? Не готов, не может… Эта ломает руки, вокруг носа белое кольцо. Матакла, Офелия Новалка тряся небесно-голубой юбкой, бросается Петеру на шею, дескать, сможет, и текст знает, и суфлер есть да и остальные подскажут! Петер топает ногой, вопит, что вот, теперь он хорош оказался, теперь ему на шею, а кто его плюшевым демоном обзывал? Матакла клянется, что она никогда в жизни его плюшевым демоном не обзывала, а если в чем виновата перед ним, то пусть он ее простит. А Эта — про честь театра, а Стрнебулс — о коллегиальности, а директор — о кассе, все наперебой кричат и подталкивают Петера и наконец припирают к зеркалу. Петер плачет и кричит: ладно, хорошо же, он пойдет и провалится, раз они все только этого и хотят и Матакла плачет, Эта плачет, и динь — раздается первый звонок. Директор рычит, какой идиот скомандовал звонить, ему, знаете ли, много чего пришлось пережить в театре, но чтобы такой ералаш!

Наконец Петер вытирает глаза, сморкается и протягивает дрожащую руку к коробке с гримом. Тут все спохватываются, что первый-то звонок можно было давать, ведь до выхода Петера еще долго, о призраке будут распространяться Бернардо и Франциско, и Горацио и Марцелл. Ну все успокаиваются, раздается второй, потом третий звонок, орава расходится — кто на сцену, кто в свою уборную — и постепенно устанавливается тишина. Стриебулс воюет с последним клочком бороды, все не приладит, как надо, Петер листает роль и бормочет: «Вот способы казаться, ибо это лишь действия, и их легко сыграть». Но вдруг в соседней уборной раздаются грохот и проклятия — что-то опять стряслось с призраком отца Гамлета: Пупутис из тех артистов, которые на ровном месте ломают ноги и пустую сцену себе на голову способны опрокинуть. Когда ему играть, обычно стараются, чтобы поменьше было всякой бутафории. Однако Этой, режиссерше из Риги — нашлась барыня! — никто про это словечком не намекнул, когда она давала Пупутису роль призрака. И тени улыбки не было ни на одном лице — артисты! Я тоже про себя посмеялась, но теперь мне страшно: он ведь может испортить диалог с Петером! Или сцену клятвы, когда Петер говорит: «Хике-ту-бике, перейдем сюда!» До чего ужасна эта актерская трясучка, даже если сама не играешь! Дрожь берет, прямо зубы стучали бы, если б еще могли стучать! Каково-то ему, бедняге!

Но вот Стриебулс встает, значит, сейчас выход короля, королевы и Гамлета. Петер тоже встает, бормоча: «Сударыня, всецело повинуюсь», — а я пускаюсь вслед, скольжу над ним, чуточку поотстав, совсем, как рисуют на картинках ангелов-хранителей, до того я за него боюсь! И, уставившись ему в затылок, на его черные локоны, слегка зацепляюсь ногой за усы пожарника, и на того нападает чих. Зная, как он чихает, я пугаюсь до безумия, однако ведь и пожарник человек театра: краснеет, синеет, но чих проглатывает. Стриебулс между тем уже говорит: «Хоть смертью брата Гамлета родного полна душа», а Петер уткнувши в грудь подбородок, смотрит исподлобья то на Стриебулса, то на Керпе, которая играет мать-королеву. Лаэрт с Полонием тоже ничего, благородно держатся, но мне, пока Петер своего не отговорит, все равно покоя не будет.

Наконец-то! «Ничуть не сын, и далеко не близкий». Голос немного как бы придушенный, но это обычное дело в начале, ведь на сцене откашливаться нельзя. «О нет, напротив: солнечно некстати». Уже бодрее. Голова у него хорошая, у моего Петера, лишь бы не ленился. «Так создан мир». Безупречно. Но теперь кусок подлиннее: «Ни мрачность плаща на мне, ни платья чернота». Тут Петер начинает спотыкаться. Эльзочка в будке повышает голос, но ведь он у нее чудно устроен-то: в зале всегда лучше слышно, чем на сцене, Петер, бедный мальчик, вслушивается, делает длинные, будто от сердечной боли, паузы, и со стороны и впрямь похоже, что это относится к роли, а не от незнания. Ну все, пронесло. Слава тебе, господи! «Сударыня, всецело повинуюсь», — это уже чистая чепуха. Но вот все уходят, и Петер остается один на один со своим монологом. Ну конец мне! Ей-богу, конец, назло всякой вечности!

Петер грызет кулак, но со стороны все еще ничего, Эльзочка шепчет в будке: «О тело, если б ты само могло стать паром», а Петер слышит только «о» и «тело», да как скажет: «О женщины, вам имя — тело!» Боже, ну и намешал! Да еще полмонолога как не бывало! Спохватившись, он и сам пугается как заяц. Дальше давай, с кем не бывает? Артист ты или нет? Эльзочка и та сообразила, суфлирует: «Нет месяца! И целы башмаки», — а он выдавливает: «Разбейся, сердце, молча затаимся». Я всплескиваю руками, из глубины души рвется стон, и Петер тоже всплескивает: руками, волосы дыбом, и пятится прочь со сцены. Удержать бы мне его, но рука дотягивается только до пожарника, того самого, который обо мне сплетни разводит, хвастает, будто видит меня чуть ни каждый день и со» мной на «ты», — и этот пожарник мешком валится без чувств, вверх ногами, сорок восьмым номером. Эта кричит — занавес, и занавес со свистом задергивается, а в зале аплодисменты, ликующие возгласы. Что такое? Что-они там скандируют? Не может быть! — Бе-лу-ю да-му! Бе-лу-ю да-му!

Боже милосердный! Ведь из-за всех этих треволнений я воплотилась, сумасшедшая! Рабочий сцены раздвигает занавес, как всегда, если слышит такие мощные аплодисменты, и я должна идти кланяться.

Идти кланяться. Зовут. Меня, которая сорвала спектакль своему любимому Петеру, провалила беднягу на веки вечные! Монолог он, правда, сам перепутал. Ну и аплодируют! Ну и вызывают! Как никогда и никого не вызывали! Хоть это и подло, но я таю от блаженства. Меня вызывают, и я выхожу. Искусство безжалостно.

Выскальзываю в световое пятно, руки вдоль тела и, склонив голову, слушаю, как публика аплодирует. Так теперь принято. Раньше руки прижимали к сердцу, трясли головой, рассылали во все стороны воздушные поцелуи. Теперь нет. А жаль. Не покажешь как следует свое счастливое изумление и благодарность, — Бе-лу-ю да-му! — кричат они, и я все-таки прижимаю руки к сердцу. Но постойте, почему же они продолжают кричать? Не видят, что ли? И занавес закрывается? Я кидаюсь просить, чтобы не закрывали, но рабочий сцены смотрит сквозь меня, и только пожарник продолжает лежать вверх ногами, своим сорок восьмым номером. А рядом со мной раздается надтреснутый смешок: — Старое привидение!

Не выходите замуж! Честное слово! Эта надежда на «до гробовой доски» — сплошная ложь. На какое-то время доска разлучит, конечно, мне шестьдесят лет был покой от Адалберта. Но что такое шестьдесят лет перед лицом вечности в загробном мире! А уж как страдают бедняги, по нескольку раз женатые, в словах и не опишешь.

Беда в дом

Я уже в автобусе почуяла: неладно что-то. Такая тяжесть на сердце, ох, думаю, не к добру. Главное, хоть бы капля радости, что борова продала, деньжищи так и распирают сумку. И здорово продала, от пятачка до хвостика, и клочка кожи не осталось. А все потому, что не скуплюсь на рубщика. Другие пусть как хотят, а я никогда. Рубщик так тебе мясо изуродует, что и собака не взглянет, а захочет, порубит на славу: любой кусок в рамку прямо вставляй — картинка. И еще надо знать, когда продавать. Другие подолгу тянут, побольше весу бы набрать, а потом привезут в Ригу, когда прилавки ломятся, ну и рулят обратно. А я нет. Прибыль не от веса, а от спроса и цены. Одного борова я везу в. августе, когда в мясных отделах пусто, торгуют одной старой говядиной да мерзлой синей свининой, которая трещит, как лед, а колхозникам недосуг — жатва. Второго борова продаю под Новый год, да не с утра везу, а под конец дня, когда последняя растяпа хватится, что ей нечего на праздничный стол ставить. Диву даюсь, сколько в Риге таких недотеп. До того, что, кажется, павильон свернут. А толку-то — все раскуплено. Ищи-свищи. И тогда вот я тут как тут со своим добром, хочешь — бери, не хочешь — не надо. Они хотят, конечно, куда им деться. Денег уже не считают. Взять хоть эту, в прошлом году — схватила мяса кусок, сунула четвертной и вприпрыжку, только подбородок трясется. Я, честное слово, окликнула: «Дамочка! Дамочка!» — но, конечно, не так, чтобы горло себе надорвать. Пока последнее ребрышко не продала, все думала, может, вернется? Нет, видать, не из таких. Другой раз вспомню ее, посмеюсь, и теперь бы посмеялась, кабы не эта тяжесть на сердце: неладно что-то, ох, неладно.

Но что? Сопрут деньги за борова? Да ведь сумку-то держу всегда так, что вовек у меня денег не крали и не украдут. Один конец под мышкой, другой ладонью прикрыт. И потом я в таких случаях в Риге за покупками не гоняюсь, лучше лишний раз съездить. С покупками человек балдеет, да и руки заняты, как тут уберечь?

Дома несчастье? Если б я велела старику яблоки снимать, ну, тогда, конечно, мог свалиться с дерева, вывихнуть себе что-нибудь или, не дай бог, шею свернуть. А я приказала горох. У нас горох, какой редко теперь у кого: крупный, с пятак величиной, и мягкий, как верба. Возня, конечно, с ним большая, зато потом деньги так и плывут — кто знает толк, пять рублей за килограмм выкладывает. У меня на этот горох запись, как на «жигули» — когда срок приходит, по адресам развожу. И не кому-нибудь, мои клиенты не из простых, все больше люди с понятием. Нет, правда, смех один с ними: теперь вот горох в моде. А что еще придумали — конопля! Самая бедняцкая еда в деревне. Да и то при крайней нужде. А эти сидят у камина, полы, что зеркало, цветной телевизор, картины в рамах, а лопают коноплю! С фарфора! Ну, мне-то какое дело, надо тебе — пожалуйста. Опять же пять рублей килограмм.

На горохе со стариком ничего не могло случиться. И дом сгореть не мог. Еду готовить мой старик ленив, курить не курит — отвадила после свадьбы, в первый же год. Табачищем воняешь — в постель не пущу, иди себе, батюшка, на лежанку. Ну и бросил, потому что крепко меня любил. Помню, я еще выбирала, за него идти или за Андрея Кумписа, так он у меня с веревкой, которой теленка вязать, все по нашей роще ходил да на деревья глядел. Когда ж я за него решилась пойти, от счастья бог знает что сделал бы, не только курить бросил.

Или с разводом что? Не может быть! Тут у нас порядок. Каждый может свое свидетельство предъявить, у меня даже фамилия прежняя — Скрапсте. Марта Скрапсте. А он Екаб Скостынь. Две семьи, два хозяйства. Комнату досками перегородили, и в хлеву две половины, на каждой по корове и боровку, и на участке тоже посередке забор. Не такие мы дураки, чтобы на одной половине только серый горох сажать, а на другой коноплю. У каждого и то, и другое. А когда горох в мешке, ни один черт не докажет, чей я везу в Ригу — Марты Скрапсте или Екаба Скостыня.

С каждой стороны дома по собаке — Скостыня и Скрапсте, и у каждой своя конура. Чужого за километр учуют, залают, аж дом трясется. Так что мы всегда успеем отойти на приличное расстояние друг от друга. Ну, а проспи собаки, чего пока еще не случалось, так тоже — у меня кухонное окно в два ряда горохом загорожено. Густым да высоким, никто не увидит, что едим вместе. Зато нам весь двор как на ладони, всегда успею прибрать и даже посуду перемыть. А на какой половине Екаб спит ночью, про то в песне поется: «Знаем только он да я, он да я, да бледная луна…» Никто ничего доказать не может и никогда не сможет.

Развод наш, конечно, делом был непростым. Когда я сказала Екабу: «Вот, мне теперь пенсия скоро, и я на эту пенсию пойду, но раньше давай-ка разведемся», — так он весь сделался сероватобелый, как осиновый лист, что всю зиму лежал под снегом. «Почему, Марта? Что я тебе сделал?» И стоит сам не свой, даже не вникает в то, что я говорю, твердит одно: «И слышать не хочу…» Насилу я ему втолковала, что развод для виду, а жить станем, как и жили, будет у нас два клочка земли, две коровы, всего вдвое, и время появится, на все хватит — и за скотиной ходить, и на базар. Пенсия мне только по годам, а по виду и по здоровью хоть куда еще, сорокалетнюю за пояс заткну. Недаром председатель, когда стала проситься на пенсию, и так и сяк уламывал, и уговаривал, я стыдил часами. А я ему: только с виду здоровая, говорю, а так никуда не гожусь, ни согнуться, ни разогнуться, руки-ноги отнимаются, внутри все болит. Что, между прочим, чистая правда, если мне на других гнуться — все болит. На себя — да, тут я гору сверну, на воздух обопрусь. Не рассказывать же об этом председателю! А закон есть закон. Пенсия мне положена, и я ее получила. За год перед тем мы с моим развелись.

Мирдза Узкална, доярка с фермы, показала на суде, что мой Екаб к ней через день шастал по вечерам, а она, дескать, думала, что я сама его не хочу, так, мол, тоже бывает, а коли я близко к сердцу принимаю, то она про подлости его молчать не будет и врать тоже. И Екаб подпевает: да, ходил. Зачем ходил? А она, говорит, такая кругленькая, аппетитная. Тут все хохотать, а Екаб покраснел, как свекла. Мирдзе я дала после ягненка от своей овцы, давно уже она зарилась. Еще бы не зариться — настоящий меринос, шерсть густая да мягкая, как шелк, перебираешь на спине, а она блестящими волнами так и переливается. Облако, не овца.

Председатель, старый лис, заботу стал проявлять, пускай, мол, один из нас в поселок переходит, а другой остается в «Дамакшни», разведенным вместе ведь трудно. А какая нам польза от развода, если одному в поселок уйти? За это, что ли, я Мирдзе ягненка дала? Не поддались мы, ни он, ни я. Дом строили вместе, у каждого законная половина, ни он, ни я от своего не отступимся. Главное, на законе стоять. А то зачем он?

Когда у председателя с поселком ничего не вышло, повадился он в гости к нам ходить во всякое время, прихватывал всегда кого-нибудь из правления — свидетелем, значит. Так ведь мы для того и завели двух собак, перегородки везде поставили. Придет — и ко мне: мол, Екаб Скостынь нужен. А я в ответ: знать не знаю, где этот старый бабник. В другой раз придет — и к Екабу: мол, Марта Скрапсте понадобилась. Ну, Екаб, конечно, тоже не знает, где эта змеюка. И случись нам при людях друг друга поминать, так я иначе его не зову, как только старый бабник, а он меня — змеюка. Так что под конец бабы стали в Мирдзу пальцами тыкать, а та мне зудеть, что, мол, ягненок-то больно дорого ей обходится. А что, спрашиваю, плохая овца выросла? Нет, хорошая. Тогда я говорю: тебе вообще со скотиной везет. И корова у тебя молочная, прямо чудо. Другой от трех столько не надоит и масла не собьет, сколько ты от одной. Порода, что ли, такая или на ферме по-особому доить выучилась? Мирдза язычок-то и прикусила. Неужто я, когда свидетельницу искала, не пригляделась, у кого рыльце в пуху? Знала, кого просить. И то знала, что мой ягненок по вкусу ей придется, что захочется еще чего-нибудь в придачу.

Только об одном не подумала: что тихоня председатель наш может таким занудой оказаться. Моду взял: если у самого в Риге дела, обязательна на базар завернет, ряды обойдет, заприметит, кто из колхозников тут с его ведома и без ведома; деньгу зашибает. Надо же, наскочил на меня оба раза! И в августе, и зимой, под Новый год. Кто же знал, что его в такой день понесет в Ригу? День-то считается рабочим только на бумаге, сидел бы себе дома, как барин, так нет, на базара явился. «Ты, Марта, свою свинью в августе зарезала. А это что за туша? Не Екаба ли?»

У меня ноги похолодели, но взяла себя в руки и спокойно так говорю: «В августе? Да брось ты». — «Сам тебя на базаре видел». — «Что ты, товарищ: председатель, то ж было в прошлый август».

Если б глазами можно было такое сделать, он бы в моей голове две дырки прожег, так чтоб неба виднелось, во как вперился. А мне хоть бы что, тогда в августе один он был, без свидетеля. Скажет: в этом году, я — в прошлом. Кто докажет? Только и оставалось ему вздохнуть. «Марта, Марта…» А я опять, да еще так ласково: «У вас, товарищ председатель, дел невпроворот, всего не упомнишь. Что-нибудь да спутается. Чудо еще, как управляетесь». А самой смешно. Что делать, если у меня нрав веселый, знаю ведь, что смех не к добру, а все равно смеюсь, не могу остановиться. Два чужака, которых я, вернувшись после продажи борона, увидела в нашем дворе, тоже смеялись и между собой болтали, а Екаб как пес побитый, зыркал на из-за угла. Я еще пробовала себя утешить: какие туристы зашли воды попить или за молоком — теперь в деревне ни одного ельнички не найдешь, не засиженного туристами, — а у самой сердце так и екнуло. Старик-то больно перепугался. Туристов чего бояться?

Так и есть, сборщики живицы. Лесник привел с ведома и по совету председателя. «Дамакшни», мол, ближе всего к лесу. Месяц проживут. А мой старик, сущий теленок, только мыкнул. Будь я дома, глядишь, ничего у них не вышло бы.

Да, двое, и у каждого набитый рюкзак возле мог на травке. Один молоденький, долговязый, светлый да кудрявый, да синеглазый. При всей досаде скажу, красивый парень. Меня увидел и давай кланяться, как артист в кино. И говорит так серьезно да вежливо: добрый вечер. Второй-то малость пониже, коренастенький, лет пятидесяти, а то и больше, голова вся лысая, только возле ушей какие-то клочья да прядка тоненькая наискосок со лба на затылок. Налетел на меня, словно я тетка ему родная, руку жмет, кланяется, хозяюшка, говорит, госпожа Скостынь, как я рад познакомиться. А я в ответ: «Какая такая хозяюшка? Вас принял Скостынь, а я Скрапсте. Марта».

«Ну, все равно, вы не сердитесь, правда ведь? — заюлил он и руки не выпускает. — Хорошее имя — Марта. Вам так идет!» — а сам все держит мою руку и в глаза заглядывает. Екаб из-за угла уже не испуганно глядит, а злобно — он у меня всегда ревнивый был, ничуть не поумнел и к старости.

Ну, думаю, так тебе и надо, зачем пустил их к себе в дом, теперь кусай локти. И улыбнулась лысому, мы, говорю, со Скостынем разведенные.

«Не может быть! Я бы с такой женушкой вовек не развелся!»

Руку я вызволила после того только, как узнала, что этот лысый — Юргис Рубенис, а другой — Кристап Ариньш, что Кристап — поэт, а он, Юргис, вдовец, один как перст. Долговязый нахмурился, когда Юргис назвал его поэтом, видать, в этом ни чести, ни доходу, раз нужда такая — подрядились смолу собирать. Я, к примеру, тоже пробовала в газете или журнале какой-нибудь стих прочесть, но, странное дело, вроде вижу слова, вроде не вижу, сливаются все в одну серую полосу, и на душе скука. Еще в школе было сущее наказание, когда учили всякие там «Белый снег на елки падал…». Не держатся? в голове, хоть убей. Падал-то он, конечно, падал, и если были там елки, так и на них тоже, что ж мучить из-за этого детей? Выпадет сам, без всяких поэтов. А весною растает. Экое чудо! А вообще, Кристап, хоть и поэт, симпатичный был, вежливый такой, только грустный, будто это он вдовец, а не Юргис. Ни в тот вечер я от него лишнего слова не услышала, ни после… Зато Юргис рта не закрывал, неужто, спрашивает, из-за того, что мы со Скостынем разведенные, я оставлю их сиротами неприкаянными? И как, говорит, тяжко таким бездомным без женского тепла! Даром им ничего не надо. И все в таком духе. Я не могла ни словечка вставить, да и не очень-то старалась — пускай Екаб получает, раз такая он размазня… Спросила только, куда Скостынь думает их поместить на ночь, я на сеновал не пущу: подожгут папиросой его половину, и моя загорится. Нет, они, мол, не курят, как и положено мужчинам, теперь этим больше дамы балуются. Не найдется ли на ужин им чего-нибудь горячего? Я покосилась на своего старика, вижу, почернел с досады, ну, и говорю тогда: нет, я сегодня так устала, мне самой бы кто приготовил да подал. Думаю, ну, отвяжется вдовец. Ничего подобного: он, мол, пойдет и приготовит, пусть я только скажу, где что лежит, а уж он накормит меня, как барыню. Взял под руку и приплясывает, на кухню тащит. Что тут делать?

А ничего-то, видать, хорошего в жене Юргиса не было — хозяйничал он так, как только у вертихвосток мужья умеют, которым и о себе надо позаботиться, и еще мадам обслужить. Плиту растопил, я и глазом не успела моргнуть. В сенях увидел линей, наверно, Екабу кто-то принес, а он на мою половину отнес, чтоб на ужин поджарила, Юргис их подхватил, спрашивает меня: «Можно?» — а сам уже берется за дело и еще объясняет мне, что с линя чешую соскабливать не надо, только солью оттереть слизь, обвалять в муке, яйцом залить и на сковородку. Так шустро все делал, что не досказал еще, а лини уже на жару потрескивают. Пока с одного боку обжариваются, он на «огород за помидорами, пока с другого — помидоры уже нарезаны и в сметане, далия в кувшине и у моей тарелки… Когда он чай успел заварить, я и не заметила. Только один раз мне пришлось подняться в комнату за стаканами, потому как вытащил он из рюкзака бутылку вина. За хорошие отношения.

Тут поэт слово вставил, не позвать ли Екаба Скостыня. Я говорю, хоть мы и разведенные, а вам все равно с ним лучше ладить, так что зовите. Про себя думаю; черт бы с ним, и с вином, и с хорошими отношениями, старик-то без ужина останется, вот горе!

Юргис обежал вокруг дома, к Екабу стучал-стучал, звал-звал — тишина. Тут я поняла, что шутки плохи — старик-то ведь дома, доставала стаканы, слышала, как он там ворчал себе под нос. И, когда Юргис пришел ни с чем, мне на сердце будто камень плюхнулся. Еще этот поэт — глядит на меня печальными своими глазами, будто насквозь видит. Значит, я тем более не должна чувства показывать. Посмеялась и говорю: верно, к своей Мирдзе отправился, она ему слаще всякого вина. И поторопила: за ужин пора.

Что правда, то правда, таких вкусных линей я в жизни своей не едала. Притом ведь на душе у меня кошки скребли и старикову досаду я через две стены чувствовала! А вино сладкое, приятное — вишневое, не та кислятина, которую другие пьют. С души воротит, а во рту — как от надкушенного летом зимнего яблока. Диву даешься, чего только люди не придумают от нечего делать. Ну, если им эта кислятина вкусна, то уж конопля и подавно господское блюдо.

Так мы ели и пили. Юргис молол языком, хватал меня за локоток и в глаза смотрел. А Кристап молчал, как бы глядя в себя, куда вино стекало. А вообще пил он его, как воду, и, когда кончилось наконец, подошел к своей сумке, вынул «Кристалл». И опять пил, как воду, а глаза все синие да невинные, ни дать, ни взять — дитя у материнской груди. Ни капельки не было заметно, что выпил. Юргис тот нет, тот довольно скоро затянул: «Когда уснешь на сеновале…». И мне тоже в голову ударило. Однако не настолько, чтобы не припрятать Екабу последнего линя: отнесу потом, когда непрошеные гости спать уберутся.

Но они и не думали убираться. Кристап сидел с отсутствующим видом, будто не от мира сего, разве только что про стопку свою и помнил. Юргис с каждой минутой становился все игривее. Уже я напоминала время от времени, что завтра у всех рабочий день и рано вставать, но им как горох об стену. Не доходит. И на душе у меня с каждой минутой муторнее — все Екаб перед глазами, как лежит он на своей постели вниз лицом, даже стены вместе с ним злятся.

В конце концов не выдержала. Пошла к шкафу вынула четыре простыни, две подушки и два одеяла, вынесла им и положила на колени — идите, что ли, спать наконец! Юргис давай еще болтать: не пойдет ли хозяюшка постелить, но я его потихоньку стала подталкивать к двери, выпихнула, дверь на задвижку.

Убрать бы со стола, посуду помыть, но на сердце так неспокойно, что рукой не двинуть. Сижу, будто меня кондрашка хватила, и все слушаю, как собаки беснуются — Скостыня и Скрапсте, — покуда чужаки по двору шастают да дверью нужника хлопают. Вроде бы и неплохие собаки, но с другой стороны, как разлаются, так ничего другого не услышишь. Прямо голова разболелась. И все-таки расслышала, как они лестницей громыхнули, забираясь наверх, — как скрипнула дверца люка. Выждала еще немного, чтобы улеглись они и заснули, стала стучать Екабу в стенку. Он долго не отзывался. Я его и так, и этак уговаривала. Наконец, прорычал: «Оставь этого линя своим ухажерам на похмелье завтра!» — и все. Ну и глотка! Если они еще там не заснули, то, конечно, слышали. Я уж заткнулась поскорее, как бы еще беду не накликать.

Вообще-то я не из слезливых, однако, пока стелила постель, всплакнула. Легла и спать не могу. Другой раз сразу усну, только коснусь головой подушки, а тут ни в одном глазу: то грязная посуда мерещится, все равно как в трактире, то несправедливость Екаба точит. Первый раз в жизни посуду немытую оставила, и из-за чего? Я, что ли, бродяг в дом пустила? Пустые бутылки на столе… Уж как я их спать гнала, пока в бутылке была старикова доля, думала его задобрить! А все поэт с ангельскими глазками! Постель в одной руке, «Кристалл» в другой, все в стакан себе слил и сглотнул, словно и не бывало! После поклонился: «Спокойной ночи, хозяйка!» Черта тебе, а не спокойной ночи! И таким я свои хорошие простыни дала, новые одеяла и наволочки с прошивками! Родня приезжала — не дала, а этим обормотам всучила, только бы убрались поскорее, только бы с Екабом вконец не рассориться. Убрались, как же! Не рассорилась…

Еще ночью, когда я ворочалась без сна, чуяло мое сердце, что старик ни свет, ни заря смотается на работу, сам себя будет подзуживать. А я потом ходи весь день как преступница. Так оно и вышло. К тому часу, как сборщики живицы спустились с сеновала, Екаба и след простыл. Не ужинал, а теперь и не позавтракал — ну, прямо впору сейчас мне с веревкой по роще ходить и на деревья глядеть, сучок покрепче выбирать. Потому что я не из тех баб, чьи мужики, не евши, где-то шатаются. Для меня это нож острый. Екаб знает и назло так сделал, чтобы я мучилась. Сам корчит из себя распятого Христа, а я пусть буду этот самый Понтий Пилат, который, сколько руки ни мой, все одно виноватый.

Схватила я, да не веревку, а корзину, думала, через огород проберусь к роще, подосиновичков найду — мой Екаб до них большой охотник, — вечером как-нибудь его умаслю. Да и дома делать нечего, пока гости дорогие не смылись. Пускай как хотят сами. Только не вышло по-моему! Возле клумбы, где у меня далии, откуда ни возьмись Юргис. «Доброе утро, хозяюшка! Как спали? Верно, сон был хороший, щечки так и цветут!» Вот чучело! С досады они цветут, что ускользнуть не успела. А Юргис так и прет на меня, и отступать некуда, только к двери на кухню. А там и поэт. «Доброе утро, хозяйка!»

За говоруна, конечно, опять Юргис. Мол, даром им ничего не надо, пускай я назначу цену, как деньги получат, рассчитаются, и не найдется ли кувшина простокваши да куска деревенского хлеба? Тоже мне плательщик! У меня на базаре деревенский хлеб по рублю за килограмм идет! Сами редко едим, все больше кирпичный. Так разве дали мне сказать слово? Пришлось поставить простоквашу на стол, и хлеб тоже — правда, кирпичный, — и масло, и творог. Сели они к столу, а поэт своими ангельскими разками все на духовку косится, где у меня линь, старику припрятанный. Эх, думаю, до вечера все равно засохнет, и на стол. Тут в дверях — забыла затворить в суматохе — проскользнула тень и мимо Екаб прошлепал. Как раз, когда Юргис схватил меня за локоть и трепался, что без хозяюшки у них кусок поперек горла встанет. Ну, тут у меня самой кусок поперек горла встал. «Пес-то еще задушится!» — говорю и вон к конуре, куда Екаб пошел. Туда-сюда — нет его, как в воду канул. Для виду повозилась маленько с собакой и вернулась обратно.

Через силу выпила простоквашу. А поэт печально все глядит, будто насквозь видит. Может, и правда видел — встал сразу и заторопил Юргиса. Между прочим, не поторопи, так тот до вечера просидел бы, все языком чесал. Проследила я, как они свернули на лесную дорогу, и помчалась искать Екаба. И в хлев заглянула, и в сарай и в дверь к нему постучалась — нету. И нужник на задвижке снаружи.

Вздохнула, взяла опять корзину и за грибами. Подосиновики возле рощи и у канавы редко-редко где мелькнут, и те все больше червивые. Вдоль и поперек все знакомые места облазила, всю траву обшарила, но и одному едоку на ужин не набрала. Не продай я так удачно борова, поджарила бы теперь кусок свеженины, и мои подосиновички как раз бы для запаха сгодились. Но уж как не повезет человеку, так не повезет, само счастье у него бедой обернется.

На каком поле Екаб работает, я не знала. А если б и знала, разве могла бы ему обед снести? Нет ведь. Приготовить что-нибудь? Может, он поблизости работает и придет? Что-нибудь такое, что он очень любит? Скажем, самой скатать и нарезать домашнюю лапшу? Нет, не успею. Лапша, если нарезана, должна как следует подсохнуть. Не знаю, как другие мужики, а мой Екаб только то и любит, что готовить долго и нудно. Что просто — бросил в котел или на сковородку и, глядь, готово, — от того нос воротит, как пес заевшийся. Я могу суп есть из консервов, рублевую колбасу или котлету из кулинарии — еще вкуснее кажется, когда вспомню, какая разница в цене и что у меня на книжке останется, потому что своего борова есть все равно что свои денежки. И притом как быстро дешевая-то еда готовится — еще огонь толком не горит, а ты уже снимай и пробуй. Но старик вздыхает, недовольно ворчит.

Другой раз я сержусь, а сегодня и побаловала бы его, да чем? Только и есть, что эта самая рублевая колбаса, хорошо еще захватить не забыла. Сварила на обед картошку, молока плюхнула не жалеючи. Даже сливок немного подлила и растолкла на славу, получилось мягче голубиного пуха. Тмину туда — все как он любит. Колбасу поджарила маленькими кусочками, три луковицы порезала. хотя год был, это уж точно, не луковый и к весне припрятанные луковицы стали бы чистыми денежками. К соусу две ложки сметаны подмешала. Прикрыла полотенцем и стала ждать старика. ровно жениха какого. Ей-богу, и девкой не ожидала так. Сижу — не шелохнусь. Чуть Рексис цепью брякнет или Курсис потянется, или ветер громыхнет жердиной о крышу, у меня локти так и занемеют и дух займется. Как долго сидела бы, не знаю. Может, до вечера. Но теленок замычал. Пришлось встать, снести пойло. А Екаб так и не пришел. Может, конечно, быть, что работал далеко, но скорее всего нарочно, мне назло.

Под вечер опять Юргис и поэт первые заявились. Собаки разлаялись, когда они езде далеко были, я скорей котел и сковороду на печь, сверху ящик из-под яблок, сама в комнату и в постель. Скажусь больной, пусть управляются, как хотят, еду берут из магазина. Я тем часом успею, может, с Екабом повидаться, ужином покормить, словом перекинуться. Однако вышла такая глупость, что хуже и не придумаешь. Сама себе удивляюсь. Или я не видела вчера, что Юргис — не человек, банный лист?

Вперлись оба в кухню, сапожищами топают. Покрутились там. После тук-тук-тук ко мне. «Хозяюшка?» Я слабым голосом отзываюсь: «Да?» Юргис свою плешь меж дверей просовывает. «Ой, простите! Хозяюшка-то сладко спит, а мы расшумелись! Верно, сон хороший опять привиделся, что глазки блестят?»

Я оторопела. Думала, он станет расспрашивать, что со мной, а я буду еле цедить по словечку, потом постону и глаза прикрою: мол, отстань от больного человека, не трогай. А теперь?

«Неможется что-то», — бормочу сквозь зубы. Юргис через всю комнату шасть ко мне и ладонь на лоб. Долго держал. А Кристап вытянулся в дверях и по своей привычке глядел чуточку сквозь меня, вообще куда-то вдаль.

«Температуры нет как будто, — сказал Юргис. — Сердце?»

И тут я слышу, в свою комнату входит Екаб, снимает ватник, и вешает на гвоздь. У нас ведь стена только для виду, все слышно, что по другую сторону, хоть листок в календаре переверни, «Сейчас проверим, — Юргис заржал, как конь, и сел ко мне, так что кровать заскрипела. — Мягкая кроватка, мягкая… Сердечко-то, верно, пожестче… Или нет?»

Убила бы, честное слово, глаза выцарапала, последний пук волос выдрала бы с корнями… Стиснула зубы, чтоб не закричать, пока он пульс щупает. А за стеной тишина, как в покойницкой, Екаб слушает. На слух и могло показаться, что тут черт-те что делается. У меня сердце трепыхается, кажется, вот-вот лопнет, в глазах темно.

«Сердечко, как у молоденькой, — объявил Юргис через минутку сладким голосом. Ну и глотка у него, не то что за перегородкой, во дворе слышно. — Бьется, как птичка! Валидол есть? Таблетку под язык, сегодня полежать, завтра будете как огурчик».

«Нет у меня лекарств, и лежать я не могу. Кто за меня все по хозяйству сделает».

«Поручите мне. Ходил ведь я за своей покойницей, когда она в последний год уже не вставала. Со всем управлялся и ей подавал да подносил».

«Нечего меня сразу в покойницы».

«Ох и язычок, жалит, как крапива. Но у крапивы сок сладкий», — а сам смеется и все ерзает, так что кровать скрипом скрипит.

«Корову надо подоить, — сказала я сердито. — Небось не умеете?»

«Чего не умею, того не умею. А ты, Кристап?»

«Не приходилось, — серьезно отвечал поэт, — но особой хитрости, я думаю, нет. Тяни за сиськи, пока не перестанет течь. Если позволите, я попробую».

Позволить ему Буренку портить! Еще чего! Из-за одной капли, что застрянет хоть раз в вымени, потом будет молока меньше до следующего теленка. «Нет, нет, — говорю. — Спасибо на добром слове, только моя корова чужих не подпускает, отбрыкивает подойник, бодается. Еще беда случится».

«Я всегда нахожу общий язык с животными, сказал Кристап. — Меня лошади не лягают, собаки не кусают, коровы не бодают».

«Моя Буренка зверь, а не животное», — так оболгав свою коровку, спокойную, добрую, приказала им выйти, чтобы самой встать с постели.

Юргис начал было трепаться; что здоровье всего дороже, но с меня уже было довольно. И тогда он тоже ушел, но не дальше кухни. Выйди он во двор, я бы хоть через стенку поговорила с Екабом. Куда там! Старикова дверь сердито хлопнула — попять пошел куда-то. Кинулась к окну, смотрю, катит на велосипеде по дороге. Видать в столовую или в магазин. Оно, конечно, неплохо, что его заметят в столовой: куда еще податься разведенному?

Ну, проводила я его глазами, пока не скрылся за горкой, смотрю, Кристап выматывается из дому, шлепает в ту же сторону. Верно, поняли мои гости, что я их ни обслуживать, ни кормить не собираюсь. И на том спасибо, одной заботой меньше, все проще со стариком поладить, так я подумала, и на душе сразу легче стало. Даже не очень я рассердилась, что Юргис как всегда, болтая и любезничая, увязался за мной в хлев — поглядеть на моего зверя. А Буренка-то! Давай ему руку лизать! Да еще лоб тянет, чтобы почесал. Юргис чешет, а Буренка так и млеет от счастья. Я ее в живот пихаю, чтобы разозлилась, чтоб вскинула рога, так нет, хоть бы хны. Вот корова! А Юргис все чешет. Да я, говорит, ни одной минуты не верил, что она зверюга, у скотины ведь нрав такой же, как у хозяев, значит, ваша корова должна быть, как мед с молоком, как земляника на солнышке, как ангорская шаль на шее.

Рексис, когда мы вышли из хлева, опять зарычал и давай с цепи рваться. А Юргис хоть бы что. Отнял у меня подойник, мол, я не должна тащить ни под каким видом. Руку к сердцу прижал, умоляет, мол, не может он вытерпеть, чтобы женщина, да еще такая, шла с полным ведром, а он с пустыми руками рядом. Трепач и мошенник, сразу видно по льстивым глазкам. Но вот поди ж ты, нравится! И болтовня его сладкая, и что любезничает со мной. Нравится, да и только! Екаб, к примеру, за меня жизнь отдаст еще и теперь, не то что в жаркие молодые годы, это я хорошо знаю. Но разве я от него ласковое слово слышала? Разве подумал хоть раз цветы мне на стол поставить, как вчера Юргис? Или взять у меня подойник?

Да, так вот, идет этот Юргис со мной, в одной руке подойник, другой меня под локоть поддерживает, как больную, и тут во двор вкатывает на своем велосипеде Екаб. Будь у него мопед, услыхала бы издали, а так возник из вечерних сумерек, прямо как летучая мышь. Я даже вскрикнула, так переполошилась. Дурак догадается, что Екаб о моем вскрике подумал, когда со мной Юргис под ручку! Теперь, зная Екаба, я уже не только ту минуту проклинала, когда они сюда явились, но и час своего рождении. Даже собери Юргис вечером свои пожитки и уйди, все равно Екаб будет грызть меня до гроба, как вот уже тридцатый год корит, что мы с Андреем, по его понятию, слишком долго когда-то вдвоем замешкались на стогу.

Должно, и Юргис что-то почуял. Как метнет к сердцу руку, которой меня держал под локоть. «Добрый вечер, хозяин!» — другая рука так и дернулась следом, аж молоко расплескалось. Добрая кружка. А мой старик только глазами стрельнул, белыми, как то молоко пролитое, и за угол, на свою половину. Тут пришел мой черед схватиться за сердце.

«Благоверный-то ваш хоть и развелся, но к вам неравнодушен, — спустя минуту заметил Юргис. — Каждому ясно, у кого глаза есть. Чего развелись?»

«У него другая была».

«Не может быть, Марта! От такой женщины другую не ищут».

«У мужика что есть, того не надо, не по нраву, сказала я. — А хорошо то, чего нету».

«Ну вот. То корову свою оговорили, теперь мужчин».

«Из-за безделицы, тридцать лет прожив, не развелись бы».

Тут Юргису возразить было нечего. Только вздохнул. И мы поплелись молча к дому. Ну могла ли я сказать, чтоб не шел со мной? Ведь ничего такого он не сделал, всего-навсего за локоть подержал. Да и скромно так, вежливо.

В кухне я процедила молоко. Юргис покрутился, видать, не по себе бедняге, и сказал, что пойдет встречать Кристапа, может, тот много накупил в магазине, а парень молодой, кости мягкие, какой еще с него толк. И отправился. А мне только того и надо. Проследила, пока не скрылся за горкой, и к Екабу. Злой — не подходи. Чего, говорит, надо тебе?

Я тоже обозлилась, мне, говорю, ничего не надо, вот только не могу смотреть, как человек по собственной дурости портит жизнь и себе, и другим.

А он на это: ах, вот как! Значит, я порчу! Еще бы, любезничать помещал. Что ж, я, говорит, хоть сейчас подам бумагу, чтобы перейти в поселок. Новый четырехэтажный дом почти готов, найдется в нем и для меня угол, раз тут мешаю.

Не выдержала я и давай кричать: кто, в конце концов, этих бродяг пустил? Я или ты?

Этого он, Екаб, отрицать не мог, однако понес уже совсем несусветное. Ему, мол, теперь ясно, что я с Юргисом давно, еще в Риге, снюхалась, оттого мне и понадобилось развестись, а его бабником выставить перед людьми, дом перегородками испоганить, чтобы каждый в своей клетке жил, как хорек в зоопарке. Хорек? Нет, вор, который дрожит перед каждым! И зачем?

«А затем, что у нас на книжке сейчас денег столько, сколько в жизни не бывало! И проценты растут!»

«Денег много? А зачем тебе деньги?»

Зачем деньги? У меня дыхание занялось от такой глупости.

«Зачем деньги? Чтоб были!»

«Зачем чтоб были?»

«Ты из ума выжил!»

«Ну, вразуми! Ты ведь из нас двоих, выходит, умная».

«Не разберешь, с чего начинать».

«С самого простого. Что люди с деньгами делают? Покупают машину. Нам нужны две машины и два гаража. Будем Покупать?»

«С ума сошел!»

«Цветной телевизор. Нам нужно купить два и воткнуть на крыше две антенны».

«Телевизор ему понадобился!»

«Значит без телевизора можем обойтись, да? Хорошо. Люди покупают мебель, обставляют дом. Запихнем каждый в свою дыру по немецкому или чешскому гарнитуру?»

«Совсем рехнулся!»

«Ах, гарнитура тоже не надо? Еще люди за свои деньги ездят мир посмотреть. На юг. На север. На Дальний Восток. Или за границу. Когда поедем?»

«Помилуй, куда мне от своей скотины?»

«Ясно, нам деньги нужны, чтобы детей учить, покупать им машины, телевизоры и мебель, которые нам самим не нужны, чтобы внуков баловать».

«Про это лучше б не раскрывал свой поганый рот. У меня хоть один ребеночек от тебя родился?»

«Значит нет детей Я еще раз спрашиваю: зачем деньги?»

«На будущее»

«И на то, что есть, доживем хоть до страшного суда. Ты за месяц и свою пенсию не тратишь».

' «Пенсию! А если времена переменятся?»

«Тогда и деньги пропадут.»

Тут сказать было  нечего.

«Вот видишь. Если я дурак, понимаю, тогда ты, умная, еще лучше понимать должна. Значит, из-за денег нам разводиться и портить жизнь нечего было. Причина тут другая, и теперь вот она, объявилась»!

«Вчера я его первый раз увидела, так же как и ты, не рви ты фуксию! Полил бы лучше! Засохнет»

«Да, да… «Для веночка на могилку я росла, для садовницы прекрасной расцветала…» А теперь выкатывайся, вон уж плешь твоего хахаля засияла над горкой».

Самое грустное, что мне и в самом деле пришлось выкатиться, чтобы не увидели нас вместе. Выскочила в сад, тут и собаки залаяли, на сей раз с опозданием. Наверно, из-за Кристапа. Уму непостижимо, но уже вчера этот поэт подходил к самой конуре и Рексис, которому даже я, когда он не в духе, подвигаю миску палкой, что подлиннее, дал ему лапу и вилял хвостом, как комнатная собачка. А ведь Рексиса никто этому не учил! И разве кто-нибудь — сохрани боже! — смел ступить, туда, куда достает его цепь? А теперь и мимо Курсиса идет себе поэт спокойненько, еще и остановился, улыбается. «Ну, будет, будет! Поворчал, ладно!» И Курсис осекся, одно ухо вверх, другое вниз, глядит, как придурковатый.

Про Кристапа мой старик ничего не сказал, но, странно, меня тот постепенно стал раздражать сильнее, чем Юргис, из-за которого все неприятности. Когда глядит он на меня и через меня своими синими глазами, в моей груди словно щекотка какая-то. Сидел бы в своей Риге да писал про снег на елке, если поэт. Какое там! Шляется по лесам. Да и Юргис. Что с того, что вдовец? Мало разве баб в Риге, которые такого, совсем еще бодрого мужика с руками оторвут! Я где-то читала, что каждый седьмой житель в Риге — одинокая женщина. Только подсчитать — круглая сотня тысяч! Так неужто в такой армии не выбрать лучшую из лучших? Нет! В «Дамакшни» прется, чтобы людям жизнь вверх дном перевернуть! Собаки испорчены, Екаб околесицу несет. На завтра ничего не приготовлено везти на рынок. А как было бы хорошо — потолкалась бы в городе, навестила родню и поехала домой с последним автобусом. И Екаб увил бы, что я тут из-за Юргиса торчать не собираюсь.

К родне, правда, без гостинца хорошего не пойдешь, и это чистое разорение, оттого-то я года три нигде не бывала, Но когда такая напасть, и банки меда не жаль или мотка пряжи. Все одно пряжу моль тратит, как ни береги. Но что бы мне такое отвезти, чего заранее готовить не надо? Все тот же мед, который у Екаба, на его половине, потому что я с пчелами ладить не умею, ульи на его участке. Вот почему, когда гости мои незваные подошли, я прислонилась к забору, будто мне совсем плохо, будто сейчас лягу в постель. Думала, отстанут, а я улучу минутку с Екабом про мед потолковать.

Ну, легла. У Кристапа валидол из аптеки был — белые таблетки в стекляшке, — притащил мне, под язык положите. Пришлось положить — сущая мята, да такая крепкая, во рту щиплет. Еще была у них ветчина и прочее, ну и давай опять хозяйничать на кухне. Юргис только ложку сметаны попросил и сам вспомнил, где лежит. Минуту я выбрала, когда Кристап пошел во двор к Рексису, а Юргис на огород за укропом. Постучала Екабу и говорю, чтобы поставил оба ведра в погреб у входа, завтра повезу на рынок.

Он отрезал: «Свой мед я сам есть буду».

Я: «Тогда лучше серебряные рубли сразу ешь».

Он: «Опять рубли?»

Я: «Ну и что? За деньги и черт спляшет».

Он: «Дорогое удовольствие. В Рижской оперетте девчонки за грошовый билет куда лучше спляшут, чем твой черт поганый».

Я: «Тебе все девчонки!»

Он: «А почему бы и нет? Разведенный. Свободный, как птица. Будь здорова! Я ухожу».

Я: «Куда ж тебя, дурня, несет?»

Он: «В кино».

Когда дверь за ним проскрипела, я бросилась к окну. Так и есть, синий выходной костюм, седая борода подстрижена и расчесана, будто шелковая. Настоящий господин. Правда, мой Екаб в самом деле видный мужчина. Другой на старости лет все хуже и хуже, а этот наоборот. Парень-то был сморчок сморчком, прыщавый да неуклюжий, а как седина пошла, так с каждым годом все благороднее, все красивее. Прямо сердце зашлось — неужто на велосипед сядет, станет края трепать у самых дорогих штанов? Нет. Пешком отправился, так медленно да важно. Ну, а я опять в постель, как бы Юргис не застал у окна.

Улеглась и жду, когда проклятая таблетка растает, но нет, пришлось проглотить. Совсем тошнотно стало, когда острота прошла. Плохо тем, кто болеет по-настоящему, какой только дряни не наглотаешься, да еще лежи по всем правилам целыми днями и месяцами. Я бы ни за что не могла, и теперь, когда всего-то ничего без дела провалялась, и то тело будто деревянное, от этой лежки с души воротит. Скука! Даже подумала, хоть бы Юргис пришел скорее. Да, да, тот самый Юргис, которого своими руками задушила бы, так он меня допек!

Через минуту слышу, пришел. Загремел посудой, сам бормочет что-то, напевает, да еще и притоптывает, ногами так и шаркает по полу. И дух из кухни идет, аж под ложечкой засосало. В жизни так не хотелось есть. Но могла ли я, раз больной прикинулась, аппетит свой выказывать? Когда Юргис вошел с тарелкой на застеленном белой салфеткой подносе и с полотенцем на согнутой руке, как настоящий официант, я прикрыла глаза и вздохнула — мне, мол, больному человеку, совсем не до еды, — а он, будто мысли мои прочел, давай просить, чтобы я хоть взглянула одним глазком!

Посмотрела. Поднос оказался моей доской для мяса, которую он белой тряпкой накрыл, верно, собственный носовой платок использовал. На доске тарелка, на ней отменно поджаренная ветчина, рядом пучок петрушки, а с другой стороны ломтики помидора с кружочками из середки луковицы, как мухоморчики, но ничего, красиво. И опять цветы в стакане — на сей раз бархотки. И, пожалуйста, пожалуйста, пусть хоть кусочек отведаю и скажу, хорошо ли поджарил.

Пришлось мне признаться, что от такого и умирая не откажешься. Ну, говорит, тогда очень надеюсь, что поскольку вы еще не умираете, то отведаете непременно. А я, говорит, пойду ужинать с Кристапом, потом вернусь за тарелкой.

Пока они там в кухне ели, я кусок за куском незаметно умяла свой ужин. И ведь старалась удержаться — еще один, думаю, совсем крохотный кусочек, и хватит, но нет, не смогла. Кружку чаю тоже выпила. И так тепло и хорошо внутри стало, и бархотки так горьковато-усыпляюще пахли, и свет от настольной лампы такой желтый струился, как липовый мед, и я задремала. Сладко-сладко, будто в этот мед окунулась.

Просыпаюсь — такая бодрая, в пору тут же вскочить с песней, — смотрю: окна совсем темные, вечер, думаю, если не ночь. Слышу, за стеной Екаб вешает в шкаф костюм. Вернулся, значит. Улегся на кровать, шелестит газетой. И тут же в дверную щель просунулось лицо Юргиса. Увидел, что у меня глаза открыты, вошел, на руке опять полотенце, можно, спрашивает, столик убрать у госпожи почтенной?

Я поинтересовалась, не работал ли он в свое время официантом, так красиво умеет поднести ужин. Ядовито спросила, потому что за стеной Екабу каждое слово слышно.

Нет, говорит, не приходилось.

Где же так наловчился?

«А говорил ведь, что моя Лилия год пролежала в постели, вот я и ухаживал за ней — и перекладывал, и поднимал, и кормил».

«Так разве, если за больным ходишь, красивое увидишь? Или другой кто ходил?» — спрашиваю. Чуть-чуть не сорвалось у меня про горшок, но стыдно стало.

«Нет, где там другой. На такую работу в Риге не найдешь человека. Ну, а если б и нашел, откуда мне знать, каким этот человек окажется? А она исстрадалась, живого места у ней не было. Чужим рукам какое до того дело? Разве старались бы полегче коснуться? Вот я и делал все сам».

Я не знала, что и сказать. Юргис тоже вздохнул, помолчал, потом заговорил:

«А насчет красоты, так ей, видите, есть совсем не хотелось. Вот я и ломал голову, чтобы хоть кусочек взяла. Целую полку поваренных книг накупил — и как сготовить, и как стол накрыть. Человек всему научится, если захочет. Я быстро научился. Особенно как подавать. Если красиво, то и тяжело больному захочется, правда ведь? — И так понимающе усмехнулся, потому, верно, что я свою тарелку-то всю очистила и еще корочкой вытерла. — Немножко, вижу, помогло, щечки цветут, как розочки».

«И речам льстивым научились, когда за больной ходили?»

«Конечно. Чтобы развеселить».

«До сих пор не забываете?»

«А как же. Скажи женщине, что она красивая, она и будет красивая, будто лампочка внутри, загорается».

Екаб кашлянул за стеной.

«Юргис, что вы думаете о деньгах?» — Вдруг вырвалось у меня. Сама удивилась. Наверное, из-за кашля Екаба.

Юргис вроде как смутился.

«О деньгах?»

«Да. О деньгах».

«Ничего не думаю. Деньги — что ветерок весенний: то подул, то опять нету».

«Только и всего?»

«Серьезно, — Теперь он и правда был вроде серьезный, но в то же время готовый рассмеяться. Смех вырвался даже, но он тут же оборвал себя, вздохнул. — Когда Лилия заболела, но не так еще, чтобы все время лежать, то случалось, она проснется утром бодрая и веселая, как школьница. Вот как-то поехали мы в такой день в Межапарк. Как господа, на такси от самой Золитуде. Я — зарплату получил. Только у зоопарка вышли — фотограф. Мы и сфотографировались. Потом на весах взвесились. Верблюдам целый пакет булок скормили. Посидели в кафе над озером. Шампанское пили. Под хмельком весь Межапарк облазили. Если тир — мы туда, стрелять, панорамное колесо — давай кататься. Чего только не делали! Веселились, как дети. Под конец еще на водном велосипеде прокатились; день — был тихий, озеро как зеркало, солнце заходит. Лилия положила мне голову на плечо, такая счастливая, но я видел, что устала. Взяли опять такси и домой, в Золитуде. И, когда я за такси расплатился вижу, в кошельке пятерка осталась, ни больше ни меньше. По рублику да по копеечке все и спустили.

Уложил я Лилию в постель, подушку за спину, укрыл ноги. Она поглядела на меня. «Что ты странный такой?» Я в спешке-то не смекнул, не сумел солгать и говорю: «Не поверишь, но мы всю получку растратили. Одна пятерка осталась». И сам испугался. Она и правда в первую секунду рот раскрыла. Но тут же бросилась мне на шею, и давай смеяться! Долго смеялась, наконец утерла слезы. «Юргис, милый, зато мы были молоды, как в самой лучшей нашей молодости. Как-нибудь обойдемся, не горюй! Кто знает, будет ли еще такой день в нашей жизни».

И не было. Скоро Лилечка совсем слегла. Следующее лето видела только в окно, а осенью умерла»..

Юргис умолк. Я представила себе, как они, старые дурни, шатаются по Межапарку — кино! Плюнуть, да и только. Спросила:

«И обошлись?»

«Обошлись».

«Небось кой-чего подкоплено было? Иначе бы не смогли целый год за ней ухаживать. Когда на руках такой тяжелый больной, как уйдешь на работу?»

«Какие там накопления. Я поступил в артель, которая давала на дом разные мелкие работы по дереву. Так и зарабатывал, и ходил за Лилечкой».

«Хорошо платили?»

«Нет. Продал мотоцикл и еще кое-что из вещей… Только у Лилечки ничего не трогал, чтобы не заметила. Не хотел ее волновать».

«И не жалели, что ничего не скопили на черный день?»

«Иногда жалел. На рынке. Лиля, чем хуже ей становилось, тем плоше ела, так я искал, что получше: ранние ягоды, цветную капусту, телятину понежнее. У частников. И уж они за свой кусок три шкуры драли».

«Сразу видно, что теленка не выкармливали, а то бы знали, чего это стелит».

«Да я не столько о самой цене говорю. Вы помянули про черный день. Так вот, бешеные деньги человек выбрасывает не иначе как в черный день. Радость больному, последнюю, может, доставить или ребенку хворому. И они, живодеры, знают, что человек в беде, и ничего не стоит всучить ему что-нибудь завалящее, гнилье. Вот с клубникой однажды… Первая была и на базаре единственная. Сверху все такие красивые ягодки, они умеют, клубничные-то старухи. Пока я смотрел и раздумывал, смогу ли купить, подошла женщина, бледная, глаза как в тумане, двести граммов хотела и просила получше, для ребенка в больницу. Клубничная старуха ей говорит: «У меня, мадам, все хорошие!» — и, пока накладывала и взвешивала, так оно и казалось. Мать заплатила три рубля, сделала шаг, заглянула в кулек и заплакала в голос. Стоит и плачет. А у старухи той лицо такое, будто ее и не касается. В жизни своей я на женщину руки не поднял, но тут обломал бы об ее голову ящик с клубникой, пускай в тюрьму сажают. Двинул бы, если б Лилечка дома не лежала одна, подумал, что с ней будет. И знаете, как Лиля умерла, с той поры я на рынок ни ногой. Глаза бы мои не смотрели на гнусные улыбки спекулянтов этих. Противно».

У меня в глазах почернело. Человек от себя отрывает, лишь бы им, горожанам, лучшее досталось, и за то ему — гнусные улыбки! Стиснула зубы, чтоб не выругаться. Ишь, божий одуванчик! Лилечкин вдовец! А сам так и норовит за локоток, и в глаза заглядывает, и песенки сладкие… Знаем мы таких котов! Всегда найдут теплую лежанку, будут гладкие да ласковые, а все кругом плохие у них.

Юргис сразу заметил, что я изменилась в лице, и стал извиняться — утомил своей болтовней больного человека.  Я им слова не сказала, даже на его «доброй ночи» не ответила, Он только кашлянул и закрыл двери, в кухне живо перемыл посуду — аккуратный мужнина, ничего не скажешь, — потихоньку вышел. А Екаб за стеной потянулся на своей постели, так что доски затрещали. Кашлянул ехидно и спрашивает с издевкой: «Ну, получила по носу от своего хахаля?»

«Теперь понял наконец, что никакой он не хахаль, с которым я снюхалась на рынке и заманила в «Дамакшни». Постыдился бы!»

А он мне: «Я уже три года стыжусь. Не хочу больше. Пойду жить в поселок. Завтра же подам бумагу».

Гляди-ка! Проходимец какой-то потрепался, и на тебе! Сразу всю жизнь рушить. Так и сказала ему. А он: «Вовсе нет. Если ты бросишь на крюк маленький платок и крюк сломается, то не из-за твоего платка, а потому, что и без того навесили на него. Все, сейчас же бумагу пишу».

Кровать опять затрещала, когда Екаб поднялся. Я слышала, как он прошел к столу, порылся в ящике, пошелестел бумагой, уселся. И все стихло. Значит, правда, пишет.

«Опомнись, что ты делаешь, — говорю, а у самой на сердце такая тяжесть, что в пору еще одну таблетку под язык. Потому что знаю своего старика — нелегко его разозлить, но, когда разозлится, дело худо. «Опомнись, — говорю, — подумай, какие у нас деньги на книжках. Больше десяти тысяч у каждого. Разве столько-то бывало у самых богатых мужиков? И у самого Спригулиса не было, а ведь какой богач, прямо помещик был!»

«Кто банк ограбил, у того больше было. Да еще вечный страх, что поймают и в тюрьму посадят».

«Нашел с кем сравнивать! Разве мы воровали?»

«Все равно мошенники. Если судят за фиктивный брак, то и за развод, ясное дело, тоже. Надоело ждать, что нас посадят, хотя, с другой стороны, что, как не тюрьма, эти наши камеры, половины наши дощатые?»

«Так что же делать?»

«Или женимся снова и разберем к черту решетки тюремные, или я ухожу и будем по-настоящему в разводе».

«Женимся? В пенсионном возрасте? Стыд какой!»

«А разводиться в пенсионном возрасте не стыдно было? Как городские ветрогоны, что сегодня бегут расписываться, а завтра — в суд, разводиться».

«Значит, ты мне предложение делаешь?» — попробовала я обратить все в шутку.

«Да», — сказал он сердито.

«Но тогда тебе нельзя завтра подавать бумагу. Девице нужно время подумать. Хоть бы три дня».

«А ты никакая не девица. Хватит и до утра. Бумага у меня готова. Или я один иду к председателю, или вместе мы в сельсовет. Если в сельсовет, то намотай себе на ус — на базаре ты у меня каждый божий день околачиваться не будешь, и твою рублевую колбасу я больше в рот не возьму. И ни слова больше! Я спать ложусь!»

Как он сказал о рублевой колбасе, я сразу вспомнила, что поджарила ее на обед и картошки натолкла и ящиком все накрыла, чтоб Юргис с Кристапом не увидали, а теперь вот все засохло и пропало — картошка с молоком быстро киснет, только собакам да поросенку отдать. Такая жалость. А Екаб тем временем улегся спать и через минуту уже храпел, посапывал.

Каким все же подлецом может быть вот такой мужик — он, видите ли, сказал свое и спит. Каково мне, его не касается. Однако будить, чтобы сказать еще что-то, я не посмела — не тот случай, лучше не тревожить.

Легко сказать: женимся снова! Что вся округа смеяться будет, лясы точить, еще ничего, пережить можно. Люди всегда языком чесали и будут чесать. Но ведь придется отдать корову, и земельный надел станет в два раза меньше. Собаки… Ну, эти-то ладно, больно прожорливы, гады, только подавай. А коровы! Что Буренка, что Липушка — ведь молочные реки, кисельные берега! Такую зарезать — лучше нож всадить в горло. Отдать корову, чтобы доконали машиной доильной? И потом, если мне на рынок не ездить, и земельный надел один, и корова одна, что я тут в «Дамакшни», в этой дыре, делать стану? Или телевизор купить, сидеть и глядеть, сложа руки? Курам насмех. Или книги читать, как эта тронутая, Мара Звиргздыня? Помню, я последний год работала в колхозе, свеклу убирала, так она все около меня и все рассказывает, какой роман читает. Одного хватило на целую неделю — про какую-то Анну, которая бросила хорошего мужа и родное дитя, а сама сбежала с графом. Забыла, что мне в тот раз понадобилось, но только заглянула я к Маре как-то под вечер, смотрю, сидит у стола, изба неметеная, сама немытая, в рабочей фуфайке, уткнулась в книгу, а слезы так и текут в три ручья. Спрашиваю, какая с ней беда приключилась. «Анна! Анна бросилась под поезд!» — Я сперва не поняла, какая Анна — Вецсинепе или Кушкю — и прямо встревожилась, но после догадалась, что это ведь та самая вертихвостка, про которую мне Мара все уши прожужжала на свекле. Как я ни кусала губы, все-таки не удержалась, прыснула. Мара обозлилась, а я сказала, что лучше бы она поберегла и время свое, и слезы — разве не ясно было с самого начала, что эти шашни с графом добром не кончатся? Слово за слово — теперь мы даже не здороваемся. Вот как дуреет человек от книги. И потом еще что. Взять ту же учительницу. Позвала моего Екаба в погребе подпоры ставить — пол прогнулся под книгами, вот-вот проломится, а у самой восемь лет подряд сапожник старые туфли латает. Какой пример детям, если учительница в таких туфлях? Зато, говорят, умница. Вот уж правда, ума палата — дом от книг, того гляди, рухнет, а сама босиком бегает.

Хороша и я, однако, досадую на других, когда о себе подумать надо, решить насчет Екаба и хозяйства. Ладно, хоть вовремя спохватилась.

Самое ужасное, что женимся мы с ним снова или по-настоящему разведемся, половины хозяйства все равно как не бывало. И так плохо, и эдак. Но как хуже? В том-то и загвоздка. Или крюк, как сказал? Екаб. Наговорит всякой околесицы и спит, как сурок, а я уже другую ночь без сна. От этого аж в глазах рябит и вся комната будто в серости, а напротив на стене крюк. Странно, как это раньше не замечала его. И тулуп, что висит там с одеждой, почему я думала, что давно износился, на заплат ушел? Совсем как новенький, белые бараньи отвороты так и поблескивают. Только платок оборванный маячит сверху. И черт меня дернул стащить с пугала, бросить поверх одежды. С платком вообще что-то неладное — серые клетки ни с того ни с сего поехали вниз, потащили за собой все. Встать бы да прибрать, но тело как свинцовое, пальцем не пошевельнуть, хоть и силюсь так, что кричать впору. Брошу на крюк платок — крюк сломается. Так он сказал? Но ломаться-то с треском бы ломался. А он беззвучно, только щепа сверкнула белым вертелом, и я валюсь вместе с тулупом и платком в черную тьму.

А затем в этой тьме раздается треск, словно издалека. Крюк сломался. Но ведь должен быть еще стук глухой, когда упадет на пол тулуп и прочее барахло да платок этот несчастный. Ведь не в воздухе им висеть? Нет, не бухает. Я открываю глаза, чтобы поглядеть на эту диковинку, как тулуп летит по воздуху.

Вижу, комната порозовела от зари, тулуп — на крюке как висел, так и висит, а на нем лохмотья — старый платок. И крюк не думал ломаться — смех один, чего только не привидится человеку по глупости! И тут меня будто кто в грудь толкнул — треск, ведь это дверь хлопнула. Екаб ушел с бумагой! Проспала. Если отдаст председателю, тогда все кончено, я уж знаю своего упрямого козла. Скорее накинуть платье и бежать, может, еще и догоню. Но голова тупая и все тело как не свое — ни голову просунуть в вырез, ни руки в рукава. Наконец, кое-как натянула платье, обулась на босу ногу и побежала вокруг дома к крыльцу Екаба.

От крыльца по белизне осенней росы черная черта в сторону дороги. Значит, на велосипеде. И тут только у меня зубы застучали от ледяной росы, от пронзительной утренней свежести, платье-то я на одну рубашку напялила. Стою и не могу с места двинуться, и слез нет, только зубы стучат, и не знаю, сколько простояла бы, не начни повизгивать боровок — тот, что к Новому году.

Кажись, какое мне дело, Екабов откормыш, а с Екабом все равно конец всему. Однако скотина-то не виновата, не пропадать же ведру с помоями. Опять же привычка. Странное дело эта привычка. Руки и ноги сами двигаются, как всю жизнь двигались, хоть тут конец света. Кажется, стой я даже на страшном суде, голая, и бог, и ангелы, все в золоте мне допрос чини со всей строгостью, все равно, если бы захрюкала свинья, рука моя сама потянулась бы к ведру с помоями и я бы сказала: да погоди ты, успеем еще, раз все равно конец света, дай скотинку покормлю… И пошла я, стуча зубами, за ведром в сени, а в сенях такой разносится дух — вареной, картошки и кислого молока, — и я плюхнула в ведро вчерашний картофель, замешала горсть отрубей, плеснула кислого молока, и от этих привычных движений показалось, обойдется, не может быть, чтобы выход не нашелся, ведь жизнь вместе прожили, не может быть! Даже в комнату зашла, чулки натянула, оделась по-человечески, причесалась. И зубы перестали стучать. А вот свинья, когда я второй раз взялась за ведро, визжала уже совсем сердито: еще бы, другой-то раз она у меня в это время уж покормлена, уж лежит, досыпает.

Хрюкает боровок, оттягивает руку ведро, медленно и привычно хлюпает пойло — нет, не может быть, чтобы жизнь была кончена.

Тут я впервые в это утро глаза подняла, гляжу, прямо передо мной Кристап. Долговязый, худой, с кудрявой головой и бороденкой, сбоку тень, еще подлиннее, чем он сам, — с росистым венчиком, будто нимбом. И глядит своими синими глазами не на меня, а сквозь меня и еще куда-то вдаль. Меня будто что кольнуло: очень даже может быть, что жизнь кончена, что зря свинья хрюкает. И тогда я как размахнусь ведром, как опрокину ему под ноги пойло. Поэт нашелся! По-эт!.. Пропади все пропадом.

Полдня с мальчишками

Неизбежное случилось. Вот они, стоят передо мной, то есть, не стоят, а переминаются с ноги на ногу. И переглядываясь и откашливаясь, бормочут — не могу ли я присмотреть. Ничего не надо, на всем готовом. У двоюродной сестры свадьба, а к утру вернутся. Я слышу их голоса будто сквозь толстую подушку, и чувство — совсем недостойное медика — такое, будто я умерла и мои останки где-то в другом месте, а здесь — вовсе не я, а какое-то астральное тело. Оно передвигается в пространстве, слышит и- видит, но тем не менее абсолютно нереально. Такое чувство у меня бывает в моменты сильного переутомления или растерянности. Я что-то отвечаю, сама не знаю что, и рот у меня, как деревянный, будто мне впрыснули в десну новокаин. Однако ответ мой, кажется, по душе. Меня называют «милый доктор» и сердечно благодарят, потом она убегает в комнату собираться, а он, хоть и боком, движется за нею следом. Все кончено — спасения ждать неоткуда.

Такого оборота — вернее, не совсем такого, то есть, не настолько ужасного — я ждала все время с той самой минуты, когда за окном на груше вдруг раздались хихиканье и треск. Да, знаете, как это бывает: тишина, человек думает, что он в полном одиночестве, и вдруг — треск! Я невольно вскрикнула во весь голос, даже не вскрикнула, а как-то каркнула, самой противно. Чемодан выпал из рук. На груше среди ветвей мелькнуло нечто конопатое с остреньким подбородком. Уши торчком, волосы морковно-красные, рот до ушей, щербатый, в стадии выпадения молочных зубов. Ветви зашелестели, что-то мягко плюхнулось на землю, и тонкий голосок пропищал: — А перетрухнула! — Кто-то еще тоньше засмеялся, и две пары ног затопали прочь, дурным дуэтом напевая: — Шагом, бэбу-бэбу-лашки, шагом бэ- и шагом бу-!

Я не тешила себя надеждой, что это случайно забрели соседские мальчишки. Я знала, это — конец моей тихой гавани. Прощай, моя Тилаудская чердачная комнатушка с облупленными стенами, голыми электропроводами и голой лампочкой. Прощай, вешалка и старый кухонный шкафчик под рябым, в сероватых пятнах зеркалом, прощай, тахта на осевших пружинах, со странным названием «Лира» и популярностью в прошлом — во времена моей молодости. Хотя, кто знает, — может, популярность ни при чем, просто других не было.

Чемодан открывать я не стала, оставила посреди комнаты и пошла на лестничную площадку посмотреть, не видно ли где-нибудь хозяина, самого Янна Тилауда. Именно Янна, а не Яниса. Для колорита.

Под окном лестничной площадки серели никогда не знавшие ухода кусты крыжовника и несколько седых вишен. Но тут старого Янна нечего было и высматривать. Не сидел он и на чурбане перед дровяным сарайчиком — своей летней резиденцией. Из баньки доносился стук пишущей машинки. В дверях коптильни торчал какой-то хиппи — даже грудь, плечи и живот у него были волосатые, не говоря о бороде и гриве. Он жил тут и в прошлое лето, но, надо отдать ему должное, никого не трогал, и я по сей день даже не знаю, как его зовут, тем лучше. С сеновала, вздрагивая и смеясь, спускалась по лесенке молодая особа в длинной пляжной юбке, молодой муж стоял внизу, готовый в случае чего ее подхватить, да я бы и не удивилась, если б, запутавшись в своей юбке, она и правда свалилась, такое длинное платье не для чердачной лесенки. Маленькое оконце коровника было задернуто занавеской в оборках, но сейчас чья-то пухлая рука стала ее отодвигать. А из-за коровника показался дрыгающийся хвост Споле, затем вынырнули пальцы Янна с веревкой и привязали хвост к задней ноге — значит, морской волк там, собирается доить корову, живущую у него летом под открытым небом. Нет, на самом деле: не считая дровяного-сарайчика, единственное помещение, которое Тилауд не сдает летом — это сортир, да и то, я думаю, — к немалой своей досаде.

Торопиться мне было незачем: хозяин, когда доит свою Споле, бывает не в духе. Но и к чемодану я возвращаться не стала — кто знает, стоит ли распаковывать. Придется подождать, пока Споле освободится от веревки. Но вот и Янн — появился из-за коровника, унес в сарайчик ведро с молоком и опять приковылял. Уселся, наконец, на свой чурбан. Вытащил из кармана кисет из свиного пузыря, принялся набивать трубку. Переждав, пока он сделает пару затяжек и смачно сплюнет, я иду к нему объясняться. Дело в том, что в Апшуциемсе у Тилауда, несмотря на плохое сообщение и зверскую плату за ободранную чердачную комнатушку, я живу из года в год потому лишь, что старик не переносит детей, и дачников с детьми не берет.

Ишь, расселся на чурбане во всей своей опереточной красе — белая боцманская борода, вязаный жакет поверх тельняшки, трубка в зубах; ноги, правда, босые, но рыбацкие сапоги — огромные, с отворотами — тут же, на видном месте, у стены сарайчика, а на крючке висит непромокаемая куртка и шляпа с полями на затылке, какую теперь увидишь разве только в кино или на сцене. Зюйдвестка, что ли. Ни сапоги, ни зюйдвестка и не нюхали, конечно, моря, старый плут не выходит на лов уже лет двадцать пять, и эти аксессуары ему помогают обдирать дачников, но я-то плачу не за сапоги и не за боцманскую бороду или зюйдвестку. Плачу за покой, и он это прекрасно знает,

Янн Тилауд цедит слюну сквозь зубы и притворяется, что не видит меня. Но это его не спасет.

— Хозяин, — говорю я, — у вас тут появились дети.

Янн поднимает на меня желтоватые кошачьи глаза, шумно втягивает воздух.

— Что вы на это скажете? — спрашиваю я.

— Эт’ верн’, — отвечает Янн и сплевывает. Таминьский диалект тоже служит ему атрибутом стиля.

— Ну и?

— Снетынь двинул в Москву, а свой низ отдал швагер’.

— Тогда мне придется искать другое место. Свой отпуск я хочу проводить без детей. Вы это прекрасно знаете.

— Эт’ верн’, — Янн опять мрачно сплевывает.

Пора потребовать назад свои деньги, но я как-то не могу решиться сразу.

Янн, поковыряв песок кривым большим пальцев ноги, говорит: — Так эти-т’ десять дней пробудут, понял. Мож’, потерпим? — Мысль о деньгах так ясно озаряет, наконец, Янна, что он выпадает из роли. — Ведь вы пустой скворечни теперь не сыщите во всем поселке. И везде будет полно детей до самой школы. А эти через неделю съедут.

Что он говорит правду, можно не сомневаться. Старый морской волк настолько ленив, что не станет затруднять себя ложью. После своей необычайно длинной речи он, молча уставившись на чахлую траву, вновь принимается попыхивать погасшей трубкой. Я тоже молчу с минуту, затем поворачиваюсь и с тяжелым сердцем отправляюсь разбирать чемодан.

Вешаю на крючки верхнюю одежду, кладу в кухонный шкафчик белье, на шкафчик — мыло, одеколон и прочие мелочи. Последней вынимаю из чемодана книгу «Унесенные ветром» — в сафьяновом переплете, полученную в наследство от матери. На титульном листе ее твердым, прямым почерком будто выгравировано — Лоння Перле.

Эта твердая рука испортила мне жизнь. Костлявый палец, сотрясая воздух, вечно пугал меня — другими детьми, грязными, грубыми, в бациллах. Я на самом деле боялась. И когда дети заметили это, они стали пугать меня нарочно. Дети — садисты. Они преследуют того, кто их боится, все равно, маленького или большого. Потом матери захотелось, чтобы я стала детским врачом, как доктор Лиепиня, спасшая меня, когда я заболела брюшным тифом. Именно я, а не другие дети — грязные и сплошь усыпанные бациллами. Да, захотелось, и ее желание значило, что так тому и быть. И я стала. Я, У которой голос пропадает от ужаса при первом же контакте с ребенком, когда всего-то и требуется, что сказать ему: — Дыши… покашляй… покажи язычок. — Причем больной ребенок либо смирненько лежит в кроватке, либо, испуганный, приходит в поликлинику за ручку с мамой. Не то, что здоровый!

Внизу раздавались голоса мальчишек и их родителей. Я решила пойти на море, пока они дома. Кто знает, что будет дальше.

А дальше я облюбовала уединенное местечко в дюнах, но не успела расстелить простынь, раздеться и открыть книгу, как они были тут как тут. Они самые, ни малейших сомнений, — их приближение сопровождал уже знакомый марш: — Шагом, бэбу-бэбулашки, шагом бэ- и шагом бу-! На всякий случай я поспешила надеть темные очки. Пусть немного, но все-таки отгораживают, особенно эти огромные, что теперь в моде.

Как и следовало ожидать, они свернули не в другую, а именно в мою сторону и расположились в каких-нибудь десяти метрах. Есть люди, непременно желающие влезть вам чуть ли не на голову. Скажем, пустая столовая, обедает за столом один-единственный человек. Так они и не подумают сесть за свободный стол, а обязательно лезут к этому единственному посетителю.

Так и мальчишки. Нет, чтобы пойти к воде, — давай играть в салки, с умыслом приближаясь ко мне с каждым кругом. Тот, что перепугал меня треском на груше, оказался младшим. Второй — на год постарше, беленький и кудрявый. И очень похож на моего соседа в детстве. Тот, встретив меня в коридоре, запихивал палец в свой вечно залепленный скользкой зеленью нос, а потом подносил палец к моему рту: — Хочешь соплю? — и я, крича от страха и отвращения, бежала к маме. Еще и теперь я вздрагиваю при одном воспоминании.

Но вот мальчишки пронеслись уже так близко, что на книге захрустел песок. В глаза не попали благодаря очкам. Я сдуваю песок со страницы и, подняв голову, стараюсь смотреть как можно грознее. Грозность мышки, загнанной в угол. Но они вдруг останавливаются и говорят: — Добрый день!

— Добрый день. — Я торопею от их неожиданной вежливости.

А они стоят и глазеют на меня, как могут глазеть только дети. В подобных случаях мне всегда кажется, что что-то не в порядке в моей одежде.

— Ты — наша тетя доктор, — задумчиво произносит рыжий.

— Вы! — тыкает его в бок старший.

— Вы, — серьезно повторяет малыш.

Мне тоже показалось, что я где-то их видела, но лечить — не лечила, это точно, и я говорю: — Не помню, чтобы я вас лечила.

— Не нас, мы с Екаупинем никогда не болеем, других детей, — говорит рыжий.

Да, да. По принципу сорной травы. Наконец я их вспомнила. Есть такое парадное в углу двора, в которое не войти спокойно, не выйти, потому что перед ним ватага диких мальчишек от зари до зари играет в хоккей. Эти двое — постоянные игроки. Я замечаю ватагу издали, и моя походка становится деревянной, а губы растягиваются в бессмысленную, застывшую улыбку. Но делать нечего — иду сквозь них.

В тот раз я отлично видела, что грязный мяч летит мне прямо в лицо, но все равно не смогла убрать свою деревянную улыбку. Мяч попал в челюсть. Я сделала вид, что ничего не случилось и, улыбаясь, продолжала идти к двери.

Рыжий деловито спросил: — Куда ты ей вмазал?

— В глаз. Прямое попадание, — ответил кудрявый.

— Ну, будет на орехи, — сказал рыжий.

«На орехи» им не было. Жаловаться теперешним родителям нет никакого смысла, даже если б я имела время и энергию их разыскивать.

И вот эта парочка передо мной. Стоят и глазеют. Выказывать нетерпение нельзя. Если дети увидят, что от них хотят избавиться, их палкой не прогонишь.

— Так. Значит, брата зовут Екаб. А тебя? — спрашиваю я рыжего.

— Мал-малюсеньким, — говорит он.

Да, да, именно так он и сказал.

— Я спрашиваю не каким, а — как?

— Мал-малюсеньким.

— Так его зовут с пеленок, — подтверждает Екаупинь.

С меня хватит. С пеленок. — До свиданья, Мал-малюсеньким и Екаупинь.

— До свиданья!

— До скорого!

— Мы ведь живем в одном доме!

Конечно. Какое счастье. На книгу — вновь летят песчинки, на сей раз — от стартового толчка, чему можно только порадоваться.

Мальчишки бросаются к отцу, и тот неохотно поднимается. В песок втыкаются прутики, изображающие ворота. Отца, долговязого, сутулого, ставят на ворота, и футбол начинается. Раздается стук по мячу, нечеловеческий визг мальчишек. Мать — у нее белокурая коса, уложенная на затылке, и килограммов пятнадцать лишнего веса, — время от времени лениво покрикивает: «Давай-давай!»

У отца запотевают очки; пока он достает из кармана шорт платок и протирает стекла, мальчишки, вопя и хвастаясь, забивают ему голов десять. Семейная идиллия во всем своем идиотизме.

Теоретически меня оставили в покое, но практически я не могу сконцентрироваться, если в пределах моей слышимости и видимости — дети.

После шестидесятого гола отец заявляет:

— Брэк! — и ложится на песок. Я не жду, пока мальчишки вновь пристанут ко мне, собираю вещи и прогулочным шагом направляюсь в сторону Риги, всей кожей чувствуя, что они глазеют мне вслед.

Глаза у детей, как штопоры.

Пятнадцать минут я иду, затем оглядываюсь. Маленькие точечки, что виднеются теперь вдали, меня не пугают. Собираюсь уже стелить простынь, но вдруг замечаю, что, думая об угрозе за спиной, не увидела той, что впереди. Здесь около полудюжины детей строят крепость. Пока они это делают тихо, лишь затылки торчат над мокрым песчаным валом. Но чувство, что они в любую минуту могут вынырнуть из-за крепости с криками и гиканьем, все равно не даст мне читать. Я сворачиваю на узкую лесную тропинку и затем по шоссе, глотая выхлопные газы проезжающих машин, направляюсь в Тилауды, поднимаюсь в свою комнату и падаю на скрипящую «лиру».

Морской воздух в первый день нагоняет сон. Несмотря на огорчения и дурные предчувствия, я крепко засыпаю и сплю до вечера.

Внизу слышны громкие голоса. Ритуальное сражение из-за мытья ног. Без энтузиазма. Мальчишки против мытья, этого требует их мальчишечья честь. Родители — за. Этого требует престиж родителей. Наконец хлопает ремень — по скамье или по столу. Последнее предупреждение. Затем слышится плеск: мальчишки моют ноги. Еще минут десять последних взвизгов и кутерьмы, затем наступает тишина.

Но на что мне теперь тишина? Если ночью будет гореть спет, сквозь щели чердачной комнаты налетят комары и, однажды залетев, останутся в комнате на все лето, и мне каждую ночь придется залезать с головой под одеяло, оставляя лишь маленькую щелочку, чтобы дышать, а они тем временем будут о противным писком кружить над одеялом в ждать, пока я — как обычно и случается — не сброшу его во сне. Утром они, насосавшись докрасна, будут висеть на потолке.

Поэтому, нашарив снотворное, я принимаю двойную дозу и сплю дальше. Во сне я — курица, в страхе приникшая к земле, и надо мной кружат черные в оранжевую полоску мальчишки, все ниже, ниже… Я отчаянно вскаркиваю и от этого карканья, просыпаюсь.

Над Тилаудским крыжовником повис туман. Трава покрыта ледяной росой. Край неба на востоке красноватый, значит, восходит солнце. У колодца кто-то оставил полное ведро — можно только порадоваться, что я могу зачерпнуть, себе полную кружку, не гремя цепью. В такую рань это было бы неприлично.

На пляже еще, конечно, холодно, однако лежать в полной тишине на хоть какой неудобной и нелепой тахте, грызть печенье, запивать его колодезной водой и читать — истинное наслаждение.

Но ничто не вечно. Уже через два часа внизу с шумом начинают вставать. Хлопает наружная дверь: мальчишки вылетели на улицу. С чтением покончено. Это понятно мне еще до того, как они оказались под грушей и стали на нее карабкаться. Натянув на голову одеяло, притворяюсь спящей.

— Тетя доктор спит, — раздается с груши шепот, и начинается осторожный, гораздо более тихий спуск. Значит, сон здесь уважают. И то хорошо, все-таки спасение.

Четыре дня я скрываюсь и, если меня замечают, закрываю глаза. Мальчишки ведут себя тихо. В пределах своих возможностей, конечно. Но каковы же эти пределы у мальчишек? Когда мальчишка видит забор, он должен с треском провести по нему палкой. Дырявое ведро он должен пнуть ногой. Куском проволоки — тренькать. Бумажный кулек — надуть и им хлопнуть. И еще он должен драться — сперва сопя и пихаясь, затем с воплями и руганью. И, честно говоря, когда им удается быть совсем тихими, это еще хуже. Тогда мне кажется, что за мной подглядывают, и сейчас произойдет нечто ужасное, и я буду кричать и каркать, как курица, на которую набросились два полосатых ястреба. Спасения нет, вопрос лишь в том, когда именно наступит момент гибели.

И вот момент наступил. Я согласилась. Неужели согласилась? Не верится, но шелковое платье матери и костюм отца уже маячат вдалеке и вскоре исчезают за поворотом, и ястребы глядят на меня хищными глазами.

— Мы пойдем на море? — спрашивает Екаупинь.

— Да, мы пойдем на море, — отвечаю я еле слышно, потому что у меня пропадает голос.

Мы идем. Мальчишки голосят свое «Шагом, бэбу-бэбулашки», толкаются и гоняются друг за другом, будто нарочно с таким расчетом, чтобы их босые ноги все время были на волосок от какого-нибудь бутылочного осколка или обрывка колючей проволоки. Как много осколков, кусков проволоки и занесенных песком консервных банок между Тилаудами и морем, боже мой, и в травмах я ничего не смыслю, это совсем не моя специальность! В памяти беспомощно всплывают какие-то формулировки, вроде: «сложный психологический взрыв» к «второй критический период», когда констатируется самое большое число детских травм /мальчишки как раз в этом возрасте/, мерещатся рваные раны и порезы ступней, хлещущая из артерии кровь… Мне становится плохо. И тут Екаупинь вскрикивает и начинает прыгать на одной ноге, придерживая вторую руками. Вот оно. Сейчас потеряю сознание.

— Ты наступил на колючку! — слышу голос младшего.

Екаупинь произносит ругательство. Малыш шипит на него:

— Ш-ш!

Екаупинь опять бежит на двух ногах. Чуть прихрамывает, но все равно так и норовит ступить на каждый осколок и банку, торчащие из песка. Да еще осока, острая, как бритва! Человек редко сожалеет, что он не слепой. Я — сожалею.

Все желания сбываются, только обычно — с опозданием. Теперь я лежу на песке, смотрю в книгу и ничего не вижу. Хорошо было бы и не слышать. Но я слышу. То, что слышишь, но не видишь, кажется странно пугающим и отвратительным. Я приподнимаю голову. Нет, относительно мальчишек мое зрение в порядке.

Вот они. Екаупинь, вращая поставленной на пятку ступней, смотрит на эту ступню и фыркает. Такое вращение называется «фигля» и очень веселит мальчишек. Что-нибудь более дурацкое трудно вообразить. Разве что — борьба с «фиглей» /когда Мал-малюсеньким старается пригнуть к земле такую поставленную на пятку ступню/ или — борьба с «миглей» /когда пригибают к земле поднятый большой палец/. Они и друг друга часто называют этими именами — Фигля и Мигля. Старший — Фигля, младший — Мигля. И, когда старший хочет подразнить младшего, он дурным голосом декламирует: «Песня Мигли с утра раздается, пенье Мигли повсюду звенит». Младший делается еще краснее, чем его волосы, и веснушки его готовы лопнуть от злости, а старший насмехается до тех пор, пока младший не начинает реветь и драться. Борьба с «фиглей» тоже нередко переходит в потасовку, поэтому я говорю: — Идите в воду.

Лучше бы не говорила. Екаупинь, напевая про «Миглю», бросается в море, Мал-малюсеньким — с шипением за ним, и потасовка все-таки начинается, только в воде. На всякий случай я выколупываю и бросаю в рот две таблетки тазепама. В конце концов там ведь мелко. Так. Потасовку закончили довольно скоро и теперь дружно забредают глубже. Первым, так как он пониже, бросается вплавь Мал-малюсеньким. Я знаю, что они плавают хорошо, и все-таки при виде их голов так далеко в море мне опять становится дурно. Это определенно было не самое страшное, — что мне их навязали. По-настоящему страшное впереди. Как сквозь туман припоминаю, что у детей от переохлаждения не бывает судорог — этого свойственного взрослым предупреждения. Дети сразу теряют координацию движений, и тогда… Нет, это не слуховая галлюцинация. С моря доносятся искаженные ужасом крики: — Помогите! Тонем! — Я вскакиваю и бегу к морю, ноги тяжелые, будто я бреду против течения, но все это зря, потому что плавать я все равно не умею. Но не оставаться же на месте, если тонут доверенные мне дети. Лучше уж утонуть вместе с ними.

И тут я замечаю, что в сторону воплей стремительно плывет большая голова. Маленькие стремглав расплываются в разные стороны. Большая кричит: «Кого поймаю, получит двойную порцию!» и поворачивает за Екаупинем. Я знаю, что это Екаупинь, его белые кудряшки и в воде не делаются темными и гладкими. Затем голова Екаупиня исчезает. О боже! Но большая голова бодро плывет вперед и не кажется встревоженной. Нырнул? Проходит целая вечность до того, как появляется голова Екаупиня, однако не впереди большой головы, а далеко позади и снова орет: «Помогите!». Большая голова оборачивается, но во второй раз на уловку не поддается, плывет к берегу. Умом я уже понимаю, что это игра, но мои ноги дрожат.

Из воды выходит и направляется ко мне волосатое существо. Я вижу, что это Тилаудский безымянный хиппи. Мальчишки вышли на мель, брызгаются водой, но на берег не идут. Знает кошка, чье мясо съела.

На всякий случай надеваю большие солнечные очки. Хиппи приближается, оглядываясь по сторонам, словно кого-то ищет, однако направляется ко мне. И вот его тень рядом на песке. Все волосы хиппи полны водяных капель, и вокруг тени сверкают маленькие радуги. Он откашливается, и мне остается только одно — поднять голову.

— Простите, вы не видели родителей этих мальчишек?

Отвечаю, что сегодня заменяю их я.

— Ах, вот как, — говорит он и глядит на меня с сомнением. — Видите ли, они так делают не впервые. Но никто не знает, в какой момент такие отчаянные дети попадут в беду. Может случиться, что, когда они на самом деле будут тонуть, никто их не будет спасать. Надо бы объяснить им.

— Я скажу родителям.

Я гляжу чуть поверх волосатого плеча в небо. Мы оба неловко молчим.

— Спасибо, — говорит он минуту спустя.

Я взглядываю ему в лицо и киваю, в памяти всплывает где-то прочитанная фраза: «Это был Патрокл с сумеречными, опущенными веками…» Глупая ассоциация. Патрокл наверняка не был волосатым. Разве что плечистым и узким в бедрах, как эта скользящая по песку тень. Смешно. Я, слава богу, не из тех, кто в определенном возрасте думает о молодых парнях, хотя с медицинской точки зрения такие настроения обоснованы.

Я даже краснею от досады на себя. Может, мальчишки что-нибудь заметили? В кустах раздается фырканье. Что они здесь и именно в кустах, я уже слышала. Поднимаю глаза. Да, над песчаным валом возникают две макушки с перьями чайки в мокрых волосах. Индейцы. Надо бы поговорить с ними о глупой шутке, из-за которой они могут однажды утонуть, но неохота связываться. И предположить невозможно, чем может закончиться серьезный разговор с детьми.

Мальчишки дружелюбно улыбаются мне. Они кажутся довольными и собой и миром. Екаупинь подносит ко рту что-то белое и начинает надувать шар. Спустя минуту я наконец соображаю, что это за шар, и жаркая волна заливает меня от ступней до кончиков волос. Три прыжка — и я около него, выбиваю эту гадость из пальцев, хватаю Екаупиня за руку и волоку домой. «Вещи возьми!» прикрикиваю на Мал-малюсеньким, и он с перепугу слушается. Во дворе даже обгоняет нас и летит наверх в мою комнату положить вещи.

Екаупиня я втаскиваю на кухню Кирвижей. На столе, к счастью, пачка с содой. Сыплю соду в стакан с водой и велю полоскать рот, сыплю в другой стакан и протираю ему лицо и губы, остальное — в таз, велю как следует тереть и мыть руки. Екаупинь встревожен и беспрекословно все выполняет. Видно, он не понимает, что это за шар. И то хорошо.

Я перевожу дыхание и бросаю в рот еще два тазепама. Всего четыре. Это слишком много, я знаю, но мне нужно продержаться до того, как мальчишки лягут спать.

Когда во дворе раздается громкое «бац» и треск, мне все понятно, и я даже не волнуюсь, увидев, что на лестничной площадке еще покачиваются сломанные перила, а внизу на песке неподвижно лежит Мал-малюсеньким — после четырех таблеток тазепама более-менее нормальный человек волноваться уже не в состоянии. Я только успеваю подумать: хорошо, не на крыжовник, а то еще выколол бы себе глаза. Присаживаюсь на корточки пощупать пульс, рядом со мной, откуда ни возьмись — Екаупинь. Он утешает: «Не волнуйтесь, тетя доктор! Мал-малюсеньким всегда откуда-нибудь валится, и ничего. Это ведь только второй этаж». Пульс показывает, что Мал-малюсеньким, конечно, испугался, но это вроде и все, — как бы он ни был неподвижен, я замечаю, что веки чуть подрагивают и сквозь ресницы на меня поглядывает плутоватый глазок. Неподвижен. Это идея.

— У твоего брата сотрясение мозга, Екаупинь, — говорю я серьезно.

— Ну? — удивляется Екаупинь, но лишь на мгновение. — Это у Мал-малюсеньким не первое сотрясение. Один раз в Риге он силовым приемом саданул Хепи об асфальт, и Хепи увезли в больницу. Сотрясение мозга! Потом Хепи выходил во двор не иначе, как в каске, и мальчишки называли его уже не Хепи, а Хегуста.

— Нашли Хегусту! — вскрикивает Мал-малюсеньким и вскакивает. Екаупинь занимает боевую позицию, а я говорю «брэк», как их отец в таких случаях.

— Факт! — отрубает Екаупинь. — Лучший вратарь.

— Ты что, Гирт лучше! — шипит Мал-Малюсеньким.

— Екаупиль, не волнуй братишку, — говорю я. — Сотрясение мозга — дело серьезное. Ему теперь придется лежать две недели без движения.

— У меня ничего не болит! — вопит Мал-малюсеньким.

— При сотрясении мозга часто ничего не болит, — отвечаю я, и мы с Екаупинем ведем Мал-малюсеньким в кровать.

— Тетя доктор, а у вас было когда-нибудь сотрясение мозга? — спрашивает Екаупинь, и я от души сожалею, что не могу уложить и его. Хмм, почему не могу? Но уж про свое сотрясение мозга я ему рассказывать не стану. Было. Одному пьяному типу я указала, что непреодолимое стремление употреблять похабные слова называется копролалией, и спросила, взят ли он на учет. Он ответил. Я сказала, что это невозможно, так как моя мать умерла, когда он еще не родился на свет, и очнулась после этого только в больнице.

Мал-малюсеньким упирается. Я говорю, чтобы шел спокойно, а то будет хуже, но он кричит, что ему ни капельки не плохо, я отвечаю, что это ему только кажется, чтобы он не кричал и не буянил, иначе начнется рвота. Рвота неприятна, Мал-малюсеньким задумывается и наконец-то дает себя вести почти спокойно, если не считать того, что уже через три шага ухитряется пнуть Екаупиня в щиколотку, а Екупинь его — в зад, и опять мне приходится их останавливать отцовским словом «брэк». Затем я говорю Екаупиню. — Постели-ка постель братишке, а потом — себе.

— А себе зачем?

— У тебя горячая голова. Будет мерить температуру.

Екупинь щупает лоб. — Ничуть!

— Своей рукой не чувствуешь.

— Тогда я не могу стелить постели, — возражает Екаупинь.

— Можешь, можешь. Я должна раздеть Мал-малюсеньким. Это нужно делать очень осторожно.

Екаупинь стелит постель и косится на Мал-малюсеньким — тот уже вошел в роль и скорчил жалобную мину. Вообще Екаупинь, кажется, вполне доволен, что он тоже будет больной. Так дети понимают справедливость. Что одному, то сейчас подавай другому, будь это хоть проказа. Когда оба, наконец, в постели, Екаупинь тоже глядит жалобно, хотя голова у него, разумеется, не горячая. Но, лежа в постели, мальчишки по крайней мере будут в безопасности и не свернут себе шею во время моего дежурства.

— Термометр в шкафчике, — слабым голосом говорит Екаупинь.

— Но тогда нужно читать вслух. Нам всегда читают, когда мерят температуру или когда мы ушиблись и нас уложили в постель, — заявляет Мал-малюсеньким.

— Тебе вредно говорить, — я делаю замечание.

— Про Карлсона, — говорит Екаупинь.

Так и знала. Про Карлсона я однажды прочитала случайно. Привлекло имя автора — Астрид Линдгрен. К тому же шведка. Прочитала, и мое мнение о хваленых шведах значительно ухудшилось. Если до Карлсона дети еще не знали какой-нибудь подлости или просто им не приходило в голову ее совершить, то Карлсон заполнил в их образовании последние пробелы.

Я запихиваю термометр Екаупиню под мышку, ставлю стул между кроватями и читаю: «Так Бимбо и Карлсон рвали подушку друг у друга, пока она не лопнула. Карлсон подхватил подушку и кинул к потолку. Перья, красиво кружась, осыпали Малыша, который лежал на кушетке и хохотал».

И так далее, все в таком духе. Свой голос я слышу, как сквозь стену. Это от тазепама.

— Не пора еще? — спрашивает Екаупинь.

— Что пора? — Ах, да. Понимаю. Смотрю на часы. Двадцать минут. Термометр нужно вынуть самой, опередив Екаупиня, настолько я еще соображаю.

— Тридцать семь и пять, — говорю я. — Постельный режим.

— Я тоже хочу посмотреть, — Екаупинь протягивает руку, но я уже стряхнула термометр. Еще не хватало, чтобы он посмотрел!

— Пить, — хнычет Мал-малюсеньким. Освоился.

— Где у вас кипяченая вода? — я спрашиваю.

— Мы не пьем кипяченую воду!

— Она противная!

Ладно. В конце концов, все равно. Глаза у меня слипаются, а солнце еще высоко. Я черпаю в кухне из ведра воду, в комнате что-то с грохотом падает. Ну, конечно. Часы на полу.

— Я нечаянно, — говорит Мал-малюсеньким.

Я надеялась, что постельный режим поможет. Ничего подобного. Они просто-напросто все перевернут вверх дном. И вообще я завидую часам, которые лежат на полу и осмеливаются не тикать.

— Пить, — говорит Екаупинь. Пока я схожу на кухню, опять что-нибудь разобьется. Потом захочет пить или что-то еще Мал-малюсеньким — так и не знаю настоящего имени этого шалопая, — нет, что-то надо делать.

В комнате подозрительный шорох. Что-то делать! Ничего с ними не случится, Большие, здоровые мальчишки. Я зачерпываю не одну, а две кружки.

— Будем пить лекарство, — говорю я.

— Оба? — с восторгом спрашивает Мал-малюсеньким.

— Оба.

Я даю каждому по таблетке тазепама.

— Оно не горькое?

— Нет.

Мальчишки торжественно запивают лекарство, а я сажусь на стул.

— На чем мы остановились?

— На том, что «сюда явился летающий гном с красным зонтиком».

— Хорошо. Следующая глава. «Карлсон устраивает тарарам и блины».

Мое чтение, наверно, похоже на пластинку, поставленную на замедленную скорость, но у меня, правда, больше нет сил. Если бы человек мог заснуть, читая вслух, я бы заснула.

К счастью, первыми засыпают мальчишки. Довольно долго я не верю своему избавлению, читаю дальше и наблюдаю, не плутуют ли они. Нет, дыхание ровное и глубокое, руки раскинуты. Сон здоровых детей.

Я откладываю Карлсона, поднимаюсь наверх и валюсь на свою «лиру».

Сон у меня нехороший. Коридор поликлиники, у дверей моего кабинета — два белых гробика. В них лежат Екаупинь и Мал-малюсеньким с немытыми ногами. Какая-то женщина с грудным младенцем хочет пройти мимо них в кабинет, но сестра Мейре не пускает, говоря: «К доктору Перле первые — вот эти».

Я просыпаюсь в холодном поту. За окном темно. Двенадцать. Спускаюсь вниз и, не зажигая света, слушаю. Мальчишки спят. Иду опять наверх и лишь теперь начинаю понимать, что я наделала.

Как я завтра посмотрю в глаза их родителям? Что скажу? Если подтвердить сотрясение мозга, Кирвижам понадобится санитарная машина — транспортировать Мал-малюсеньким в Ригу. Если нет, хочешь не хочешь признавайся, что и полдня не могла присмотреть за двумя здоровыми детьми, уложила в постель. В белый гробик с немытыми ногами. Педиатр с высшим образованием. Как мне вообще рассказать Кирвижам, что их младший сын упал со второго этажа, а старший надувал… шарик? Может ли такое случиться с детьми, за которыми кто-то смотрит? И не «кто-то». Белые гробики — первые к доктору Перле, да, да.

Я, наверно, все еще сплю. Кладу в гробик купальную простынь и зонтик, темные очки, туфли, платья, белье, одеколон, сверх всего — «Унесенные ветром». Пока еще тот тип не стоит в дверях коптильни. Странно. У гробика — чемоданные застежки.

Как я могла их уложить в постель с немытыми ногами? Да еще так ужасно скрипит лестница. Во сне всегда ужасно скрипит. Холод на улице, мороз по коже. Ничего, потом окажется, что я просто сбросила одеяло. Так что смело вперед, доктор Перле! Минуешь двор, за калиткой — дорога, а там и шоссе. Может, подвезет какая-нибудь запоздалая машина. Женщине опасно садиться ночью в неизвестную машину, но я, наверно, в последний момент проснусь, и этого не произойдет. Во сне это до конца не происходит.

Из-за дурехи Паулины

На глаза теперь людям не показаться. Только и слышишь — шу… шу… шу… вон те самые старухи, что получили срок за хулиганство… несчастный человек… тяжелые телесные повреждения… инвалид на всю жизнь… в тюрьму таких, так нет, условно дали… нет справедливости на этом свете„. Давеча иду мимо окна Клабуров, слышу, маленький Пецис распищался, а мать ему и говорит: — Кричи, кричи? Вот придут те старухи, тогда узнаешь! — У мальчика рот и захлопнулся. Раньше, когда мы с Паулиной в хорошую погоду выходили во двор посидеть под кустом сирени, дети так и вились около нас, конфетку клянчили или приставали, чтобы Паулина рассказала про «почин-половинку-остаточек» или про пасхальную ярмарку с каруселями на том углу, где нынче новая школа. А теперь — хоронятся играть за сарайчик, а то выбегут на лестницу, увидят нас — и деру, обратно в комнату. А на окнах, что во двор, то одна гардина шевельнется, то другая. Подглядывают. Да и на улице — под локоть друг друга толк, кхе-кхе, головы повернут и опять: шу… шу… шу…

А дуреха Паулина знай смеется: — Пусть глядят на здоровье! Им хорошо, да и нам приятно: на молодых не глядели, так хоть теперь кто-то поглядит. Не картинки, чай, были, не залюбуешься! — Ишь, нашлась! Не картинки! Про себя пусть говорит. А я была. Мне есть что на старости лет вспомнить. А у Паулины только и был тот щеголь, что выманил ее с горем пополам накопленные гроши, а сам исчез, пропал, как иголка в сене. И полиция следов не нашла. Осталась Паулина в вековухах. После, что ни заработает, все на тряпки спускала. Франтила напропалую. Что ни получка, пакет домой несет. И не евши, не пивши, рук не вымывши — вытаскивать обнову. Тесемку — ножом и в комок, бумагу — в клочья. Когда в хозяйстве-то что тесемка, что бумага — всегда пригодятся, и я никогда ничего не бросаю — хоть как долго провожусь, а развяжу и сверну так, что любо-дорого, бумагу ладонью разглажу и приберу к месту, чтобы добро не пропадало. Эта — нет. Тут же новую блузку или что уж она там принесла — на себя и к зеркалу — спереди, сзади, с одного боку, с другого, исподлобья поглядит, голову назад откинет. Часами. Уж я ей говорила:

— Что ты вертишься перед зеркалом? Кто тебя тут видит? Повертись там, где парни гуляют, может, кто и клюнет. А она: — Ты думаешь? Не всем же гоняться за мужчинами, как некоторые! — Некоторые, подумать только! Пойти на встречу еще не значит гоняться. А не пойдешь, не покажешься, так кто узнает, что ты вообще есть на свете? Сквозь стены-то не увидят, как ты тут перед зеркалом франтишь. Да что говорить!

Дурехой была Паулина, дурехой и осталась, и только из-за ее дурости, и франтовства мы попали на скамью подсудимых. И еще за ее зазнайство. За вечное: — Ты думаешь? — Хоть я там не знаю что, она только вскинет голову на манер королевы: — Ты думаешь? — да еще с таким презрением. Даже когда я по утрам ее будила, а будить приходилось постоянно, потому что Паулина спала хоть из пушки пали, — так и тут, я трясу ее: Вставай! Пора на работу! — а она сядет в кровати, голову откинет поблагороднее: — Ты думаешь! — До того в привычку вошло, что если и сама чудом проснется, то все равно тут же, усевшись, брякнет: — Ты думаешь? — хотя никто ничего не думал и не говорил.

Ну да уж какой ты ни есть, таким тебе и век коротать. Паулина, хоть и дуреха, а мне все одно — сестра, другие родичи во сырой земле. Да и нам пора уже подумать о костлявой.

Думать о ней мы начали пять лет назад. У Паулины одно на уме: про смертное платье! Какое у кого будет, из какой материи. Шелка, атласа или — бархата! Я ей вот что: — Ни на какой шелк, атлас или бархат нам из своей пенсии не накопить. — Она только голову откинула: — Ты думаешь? — Другие, мол, старухи как-то крутятся, то белых грибов наберут, то на бруснике разживутся. А мы что? Ровно какие графини, на одной пенсии будем сидеть? Совсем неплохо и нам свежим воздухом подышать. Мол, кроме дохода, хорошо и для цвета лица. Уж я с ней спорила, мне, говорю, все равно, какого цвета у меня морщины, но разве Паулину переговоришь? Жужжала надо мной, как осенняя муха, пока я не согласилась. И вот однажды поднялись мы еще затемно, корзины в руки, и — айда в лимбажские леса. Как на грех, и пора была грибная, и место хорошее нашли, и заработали на славу. Теперь уж Паулину дома не удержать, хоть веревкой вяжи. Да и мне покою не давала. Боровики еще ничего, а вот брусника пошла! Что за наказание, господи! В спине — прострел, руки все оттянуло! А еще вечером мажься пчелиным ядом, не только наша комната, но и вся лестница и коридоры провоняли, что твоя богадельня. Унялась Паулина, лишь когда началась клюква: далека больно от Риги, за день никак не обернешься… Ведь клюкву теперь только те и собирают, у кого машины, куда уж нам, старухам. Да и так уже целую кучу денег заработали, осталось только решить, какую покупать материю и где портниху найти, об ателье Паулина и слышать не хотела.

А потом пошел базар, пока рассудили, какую купить материю! Я хотела черное шелковое платье с белым воротником и манжетами — как порядочному покойнику приличествует. Паулина уперлась— нет и нет! Мол, черное платье с белой фатой вида не имеет, мне, мол, нужно светло-серое, а то и совсем белое. — Ах, белое? — говорю. — А на голову еще веночек, да? Из твоей свадебной мирты? — Мирту, вишь, Паулина посадила еще а, девичестве, и уже в ту пору, как появился этот щеголь, мирта была такая пышная, что Паулина с ног до головы могла бы украситься ею, если б он не смылся. А теперь что и говорить: мирта все окно застила и в том углу комнаты всегда зеленоватые потемки. Паулина зашипела от негодования, а потом отрезала, что на похороны тоже нужна веточка мирты, и не позаботься она, где бы взяли? — Недели две мы препирались, но Паулина была бы не Паулина, если б не навязала мне свое серое. А какое она сама будет шить, про то не скажет — принесет из магазина, тогда и увижу. Мне материю тоже она купит, мол, у нее лучше вкус. Тут уж я не уступила. Вкус у нее, как же! Позолоченные часы поверх рукава надевает, вот ее вкус! Пошла сама покупать, но как бы не так: она по всей Риге за мной таскалась и за рукав дергала: — Эту не покупай! Ту не бери! А на эту и глядеть нечего, складки совсем не будут падать! — Какое там, к богу, падать, когда на спине лежишь? Из гроба, что ли? Но убеди-ка Паулину. Дуреха.

Наконец материя мне на смертное платье была куплена. Такой приятный серый кримплен. Зато для себя Паулина рыскала до самой новогодней ночи, меня с собой не звала, да я бы и не пошла. А когда принесла и опять по своей дурной моде веревочку скомкала, а бумагу порвала в клочья, я думала, что умру. Лиловая! Ярко-лиловая с золотыми и серебряными цветами. Парча. Я остолбенела. — Дуреха! — кричу. А Паулина — подбородок кверху: — Ты думаешь?

Тут я высказала все, что думаю. О старой уродине, у которой три подкрученных волоска на голове, руки — как жерди, но зато на платье — золотые цветы. И как все это будет выглядеть.

Паулина опять свое: — Ты думаешь? А сколько у тебя самой волосинок, если у меня три? Четыре, что ли? Купим парики. Белые с завивкой. А на руки — белые перчатки.

Парики! Когда после этих кримпленов да парчи хорошо если на портниху осталось. Но Паулине рот не закроешь. Разве ж, говорит, мы этой зимой помрем? А следующим летом опять поездим по грибы и заработаем.

Не померли. Но когда после грибов брусника пошла, то по мне, лучше б зимой померли. Опять все сначала — ломота в костях, пчелиный яд и сердечные капли. На парики, однако, заработали, хоть и дороже они оказались, чем мы думали. Зато уж и красивые. Я свой примерила, поглядела, подходит ли, убедилась, что хорошо, и положила на смертную полку, поверх длинного серого платья. Но Паулина — каждый божий день — платье натянет, парик водрузит и ну перед зеркалом вертеться — спереди и сзади, с одного боку и другого, исподлобья поглядит и назад откинется. Цветы на лиловом так и переливаются серебром и золотом. Разве можно было ее уговорить, что так она еще до похорон весь наряд истреплет? — Ты думаешь? — И весь разговор.

Когда после еще одного лета с боровиками и брусникой появились у нас и перчатки, и длинные шелковые нижние юбки, и тюлевая фата и бог знает еще что, Паулина объявила: в такой гроб, что делают в конторе на улице Революцияс, она, хоть убей, не ляжет. Надо, говорит, найти частника и заблаговременно заказать. Комната у нас, хоть и одна на двоих, большая, что гараж у пожарников, можно, говорит, спокойно поставить гробы в угол, пусть они там дожидаются своего часа.

Больше с Паулиной не спорила, особенно, когда оказалось, что я в этом сером платье, белых перчатках да парике и впрямь выгляжу, как баронесса, а то и почище. Гробы обошлись нам еще в два лета белых грибов и брусники. Мне — светлый, из лакированного ясеня, Паулине — обшитый белым шелком и с рюшем по краям. Мол, если у нее свадьбы не было, так пусть хоть на похоронах белый шелк будет.

Делали гробы в нашей комнате — у мастера не было другого места. Уж соседи и так, и этак подкатывались: кто там у вас стучит, что тешет. Мы сказали, что ремонт. Ремонт, и весь разговор. Когда гробы были готовы, покрыли пленкой и одеялами, чтобы не пылились и, чтобы, если кто зайдет, не напугался. Люди нервные нынче.

Ну, раз все готово, можно бы успокоиться. Так бы каждый считал, но не Паулина. А еще пишут, что перпетуум-мобиле нельзя изобрести. Чушь. Чем Паулина не перпетуум и не нобиле в одной персоне? Откуда что берется: кожа да кости; посмотришь — в чем душа держится, а она крутится, как белка в колесе, только и покою, что ночью. Да и то мечется по кровати, подскочит: — Ты думаешь? — не то, что я молодости, когда спала, хоть из пушка пали. А утром, не успеет глаза продрать, сразу к комоду и давай свою смертную одежду перебирать, парик на голову натягивать. Я говорю — запачкаешь, ну, так оно и получилось. Крутилась как-то раз перед зеркалом во всем великолепии, как водится, все назад отступала, пока не наткнулась на стол, где у меня тарелка с тертыми яблоками. Опрокинула себе на задницу. И мой труд, и лиловая парча — все пропало. Яблочное пятно с золотых и серебряных цветов разве выведешь? Где там! Тут уж Паулина взвыла. И ревела до тех пор, пока не спохватилась, что на этом пятне она все равно лежать будет и никто не увидит.

С неделю после этого был мир да лад. Только поглядывала на комод да тяжко вздыхала. Выдвинет ящик, опять задвинет. Даже похудела, хотя казалось, больше некуда. И стала говорить, что все хлопоты были напрасны, мол, ей от похорон никакой радости, если не сможет посмотреть на себя в гробу. Как будто хоть один покойник когда-нибудь себя в гробу видел! Дуреха, да и только. Я ей так и сказала. А Паулина свое: — Ты думаешь? Подожди же, дай срок, что-нибудь соображу.

И надумала. Поставим гроб на стол, она, мол, оденется и ляжет, а я ее фатой накрою и украшу миртой, зажгу свечи, а потом позову фотографа, чтобы сделал снимок. Фотограф, мол, свидетельства о смерти не спросит. Карточку, говорит, увеличим и — пожалуйста: любуйся своим похоронным великолепием сколько душе угодно. Потом, говорит, так же сделаем и с тобой, только фотографа она позовет из другой мастерской. И опять, как водится, меня уговорила.

В один прекрасный весенний день пришлось мне отправиться в мастерскую за фотографом. Нашла такого солидного господина — мягкого и круглого, как священник, с проседью в волосах. Молодой-то разве сумеет хороший снимок сделать — так я думала, и он сказал то же самое. Не волнуйтесь, говорит, карточка дорогой покойницы будет что надо, на довоенной бумаге. Приду, говорит, после работы, в семь часов. Я оставила солидному господину адрес и пошла на базар за голубыми подснежниками. Паулина сказала, что на фате должно быть восемь букетиков, меж веточками мирты. И еще свечи надо было купить.

Пока я, притомившись, домой дошла, Паулина уже свой белый гроб из-под пленки на середину комнаты выволокла. И теперь все за поясницу хваталась да пристанывала. А ведь на середину выволочь — это еще что. Вот на стол водрузить, вдвоем, да с нашими-то силенками! Соседей-то не позовешь глядеть на такой театр. Я уж и фотографу постеснялась сказать, что покойница еще вовсе и не покойница. Побоялась, что засмеет, хоть и солидный такой господин, в приличных годах и с понятием.

В два приема пробовали поднять и снова на место ставили. На третий раз Паулина свой конец выпустила, так что только затрещало. Звук такой, будто что-то сломалось. Ощупывали мы этот край, ощупывали, — под белым рюшем ведь все равно ничего не видно, — да так и не поняли, развалился или нет. Паулина на всякий случай всплакнула. Я сказала — не плачь, у покойника глаза не должны быть красными. А она свое: — Ты думаешь? — но высморкалась все же и успокоилась. За это я ей приготовила водички с сахаром. Тогда мы отдохнули полчасика и на четвертый раз все же как-то водрузили. Вообще-то гроб красивый, только тот край, что грохнулся об пол, как-то не смотрелся. Хорошо еще, что сама Паулина была виновата, а то бы мне и в мышиной норе не спрятаться от ее стонов.

Два часа Паулина прихорашивалась, вертелась перед зеркалом, ложилась в гроб, опять вставала, да и в гроб я должна была ей подавать зеркало. То одно не так, то другое, наконец решила, что губы, тоже надо напудрить белыми, а то не похожа на покойника. Не поторопи я, застал бы ее фотограф перед зеркалом. И правда, только я успела Паулину фатой накрыть и приколоть к ней мирту с подснежниками, как он явился. Свечи зажгла, пока он возился со своими лампами и подставками. А возился он, надо сказать, долго. Такую фотографию сделать — шуточное ли дело.

При всей моей старости слух у меня, как у мыши. И вот слышу я, — пока солидный господин, болтая между делом, все прилаживается да приноравливается, с какого места лучше снимать, — моя Паулина начинает тоненько так носом посвистывать. Заснула! Но свист еще бы ладно, стала я громче-говорить и солидного господина тоже прошу погромче: мол, плоховато слышу. А у самой ноги холодеют — а ну как Паулина вздумает во сне ворочаться или еще что. Лишь на то и надеялась, что от нашего разговору потихоньку проснется.

Господин, надо сказать, хоть и солидный, но коротышка, стол высокий, и белый гроб Паулины — что стеклянная гора — никак не сфотографируешь, куда-нибудь не взобравшись. Господин и на табуретку вставал, и на стул — нет, не получается. Наконец я докумекала: ведь сосед свою лесенку в коридоре держит! И пошла за ней, из хитрости разговаривая и топоча ногами, чтобы господин посвиста не слышал.

Установили мы в ногах у Паулины лесенку, рядом с ней стул, чтобы мне залезть и держать лампу. И получился наконец, как сказал господин фотограф, нужный ракурс. Только вот лесенка так трещала и качалась, что у него от дрожи в ногах брюки шуршали. Однако господин ничего, держался бодро, лампу велел то так поднять, то эдак, пока наконец не воскликнул громко: — Вот, так хорошо!

И тут-то наша покойница как сядет рывком, как крикнет: — Ты думаешь? — Так сурово да презрительно, как одна Паулина со сна умела.

Солидный господин лишь всхрипел коротко, нога — мимо ступеньки и загремел вместе со всем устройством на пол. Да еще, как на горе, не зараз. Сначала щекой об угол стола, так что кровь брызнула, затем своим нежным аппаратом о подсвечник, который тоже повалился ему на голову.

Я — в крик, Паулина — в крик, из гроба карабкается. Фотограф — на полу, на щеке кровь, нога в лесенке застряла, глаза закатываются. Паулина кинулась за нашатырным спиртом — хорошо, я все на место кладу, искать не пришлось — и пробку господину под нос. Господин застонал, глаза приоткрылись было, да как увидел Паулину в золотых цветах и под фатой, которая, когда она из гроба вылезала, прицепилась за парчу и тянулась следом, — всхрипел опять и меж веками только белые щелочки. — Ты, дура, не маячь хоть перед ним! — зашипела я, и один раз в жизни Паулина обошлась без своего «Ты думаешь?». Отошла в угол к своей мирте и сипела потихоньку, как курица, на молнию. И мне пришлось одной управляться — знать бы еще, с чего начинать.

Первым делом привела господина в чувство, потом давай ему ноги из лестницы тащить, да где там, боже мой, как притронусь, он — орать дурным голосом и ругаться, да так крепко, как я еще в жизни не слыхивала. Зови, мол, «скорую помощь», нога на тысячу кусков переломана. Так оно и было, видать, — не могла же несломанная так замысловато изогнуться в той проклятой лесенке. И милицию, говорит, тоже зови по горячим следам, он нам, старым ведьмам, покажет, как людей калечить. И чем больше он кричал, тем сильнее кровь из пораненной щеки. Я хотела хоть кровь-то унять, а он — нет, пускай милиция увидит и «скорая помощь», что с ним натворили.

На этот неслыханный скандал, не званы не прошены, прибежали соседи, те самые, чья лесенка была в коридоре. Сам прикусил зубами кончик уса, сама выпучилась, как жена Лота на горящий Содом, — да уж и было, на что посмотреть. Если не на гроб и свечи да на солидного господина, окровавленного и застрявшего в лестнице, то на Паулину в ее лиловом с золотом под фатой. Вот уж теперь она была один раз картинкой.

Господин углядел, что подошли двое, и давай кричать еще истошнее. Тогда я сказала соседу, чтобы шел к Клабурам, где был единственный телефон во всем доме, и звонил бы уж скорее в «скорую помощь» и милицию. Что оставалось делать.

Милиция прискакала первая. И давай допрашивать, протокол писать — хоть сквозь землю провались, на глазах у всех соседей. Потому что не только эти не ушли, но еще и Клабуры поднялись и еще какие-то, с которыми мы толком и не здоровались. Паулина краснела, как пион, у меня слезы текли от стыда и досады, но рассказать пришлось все. А когда приехала «скорая» — опять сначала. И смотреть, как милиционеры кусают губы, чтобы не засмеяться. Врач тоже кусал губы, а санитары, молодые ребята, так и прыскали, нет, чтобы хоть чуточку сдержаться, невдомек.

Пока врач под истошные крики господина вытаскивал из лестницы его ногу да накладывал гипс, чтобы по дороге не моталась, и щеку приводил в порядок, эти двое, ровно жеребцы, глянут на Паулину, потом на меня, потом — друг на друга, — да так и заскулят от смеха, так и затрясутся. А когда нужно было господина поднять на носилки, то у них из-за этой тряски дело шло нисколько не лучше, чем у нас с Паулиной, когда мы гроб на стол втаскивали. Доктор ругался, господин орал, эти несли, и носилки прыгали и тряслись, как нынешняя молодежь в модных танцах. Так они за дверь и затрусили по лестнице вниз.

Я с ними не пошла, с меня и так сраму и расстройства по горло. Да все равно слышно было, как они, ногами шаркая, прыская, волокутся вниз. А тут вдруг прысканье опять перешло в ржанье, затем последовал мощный грохот и такой крик, какого еще в этот вечер не слышали. Кричали кто во что горазд, а голос господина — надо всем, как иерихонская труба в судный день. Ведь они, шалопаи, вытряхнули его из носилок, и, хотите верьте, хотите нет, господин сломал еще и руку!

Подал он в суд на нас, верно, еще лежа в больнице, потому что, когда через полтора месяца вышел, то меня и Паулину сразу вызвали. И опять пришлось рассказывать все сначала, хоть помирай со стыда, опять все кусали губы, и сам судья только воздух в себя втягивал, будто глотнул кипящего молока, один лишь господин да мы с Паулиной не смеялись. Потому что не только нога и рука у него сломаны, но еще и сотрясение мозга, и разбит его нежный аппарат. Господин настаивал, что это мы с Паулиной злонамеренно так сделали, потому что, когда он, на лестнице стоя, сказал: «Вот, так хорошо», Паулина закричала: «Ты думаешь?». Нечаянно так никто не просыпается.

Я, конечно, говорила и говорю, что Паулина всю жизнь так просыпается, но суд поверил не нам, а господину. И присудил нам за злонамеренное хулиганство пять лет, условно.

Пять лет! У меня в глазах потемнело, ни словечка я бы сказать не могла, но Паулина, дуреха, уже стала откидывать голову, и я ее дернула за рукав, чтоб не крикнула еще судье: — Ты думаешь? — Но нет, Паулина спросила, будут ли ее хоронить в казенной одежде или в своей, если умрет в тюрьме. Даже на скамье подсудимых только у ней и беспокойства, что об этом лиловом с золотом да о белом гробе. Судья, воздух в себя втянув, придушенным таким голосом объявил, что в тюрьму идти не придется, только в бумагах запишут, что были под судом.

Тогда мы с Паулиной стали плакать, а другие — улыбаться, и только наш потерпевший господин шипел и ворчал про несправедливость себе под нос, потому перед судом на рожон не полезешь.

Так мы, честно прожившие всю жизнь, — казалось, и страшного суда особо бояться нечего, — из-за дурехи Паулины были осуждены еще здесь, на этом свете. К своей досаде, а людям на смех.

Вернее сказать, к моей досаде. Паулине людские насмешки — что божья роса. Чем больше на нас пялятся, тем благороднее она откидывает голову и еще меня пальцем в бок, — мол, видала? И парик теперь таскает каждый день, в своих волосах и платочке на улицу не покажется. Вот и будет к смертному часу таким же редким, как собственный пух. Но мне надоело говорить, пускай делает, как хочет, только и сказала, что ради нее за брусникой больше не поеду. Моя смертная одежда и парик дожидаются своего часа, новехонькие, мне ехать незачем.

— Ну и не надо, — говорит Паулина. — И не езди.

Хорошо. До сих пор все хорошо. Но на прошлой неделе иду я из магазина, окно открыто, моя Паулина в белом парике сидит на подоконнике, а рядом — желтое пластмассовое ведерко, что нам сосед подарил, на женский день. Я думаю, купил для собственной жены, да ей не понравилось: еще бы — такой обкромсанный уродец, что в него и войдет, — неужто иначе подарил бы? Да, так вот, это ведерко возле Паулины, полное воды.

— Что, теперь в парике окна мыть станешь?

А она мне: — Ты думаешь? — Ничего, говорит, подобного, окна мыть не буду. А если, говорит, это ведро воды кому-нибудь на голову опрокинуть, то сочтут хулиганством?

— Что тебе от хулиганства опять понадобилось? — спрашиваю. — Под судом давно не была?

А она мне: — Больно приятный да обходительный был господин судья. Охота еще как-нибудь увидеть. — Глаза выкатила и глядит поверх сарайчика, будто ждет, что приятный господин судья спустится с неба. И улыбается скорбно-слащаво, что твоя невеста. Видали? Дрожь берет, как подумаешь, до чего еще мы можем докатиться из-за этой дурехи Паулины.

Примечания

1

Так называлась в Риге осенняя ярмарка.

2

Rundstük (нем.) — круглая пшеничная булочка из дрожжевого теста.

Content

Беда в дом

Бурбечиха

Три фунта сосисок

Белая дама

Беда в дом

Полдня с мальчишками

Из-за дурехи Паулины

Примечания