Николай Лейкин

Наши за границей. Где апельсины зреют

© А. Д. Степанов, статья, комментарии, 2024

© Оформление ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Труды и дни Николая Александровича Лейкина

У писателя Иеронима Иеронимовича Ясинского есть такие воспоминания:

«Однажды в конце семидесятых годов я зашел в магазин готового платья в Гостином дворе. Приказчик стал бросать на прилавок пиджаки, чтобы я выбрал.

– Тут мокро, – сказал я, – вы испачкаете товар.

– Не очень мокро-с, – отвечал приказчик с улыбкой, – сладкий кружочек от стакана чая. Это господин Лейкин изволили пить чай, так мы из уважения к их посещению не стираем. Уже обсохло! – И он провел рукой по кружку.

– Почему же такое уважение к Лейкину? А я, правду сказать, не читал еще этого писателя.

– Как можно; вы извольте прочитать, очень смешно и убедительно пишет… Прогрессивный писатель, на каламбурном амплуа собаку съели, первоклассный сатирик, смело можно аттестовать.

– Помилуйте, вроде Щедрина?

– Не слыхали-с; с нас господина Лейкина достаточно. Каждый день читаем только господина Лейкина».

В конце XIX века популярность Лейкина была колоссальной. Его читали все грамотные люди, и в том числе те, кто обычно читает мало или вовсе ничего не читает: купцы и купеческие приказчики, мелкие канцелярские служащие, провинциальные актеры, полицейские надзиратели, горничные, фабричные, деревенские грамотеи – все, кто желал приятно провести время. Сборник рассказов Лейкина можно было увидеть на журнальном столике в приемной врача, в читальне дворянского клуба, на даче под Петербургом, на полке в общественной библиотеке, на прилавке любого книжного магазина и на стойке железнодорожного киоска. Секрет успеха был прост: Лейкин правдиво, со всеми бытовыми подробностями описывал читателю его самого, его семью и соседей. В качестве персонажей в его коротких рассказах выступали те самые «господа обыватели», которые покупали его книги, а изображенные ситуации всегда были им до боли знакомы. Он запечатлел настолько всеобъемлющую картину 1880–1890-х годов, что Александр Блок назвал это время «эпохой Александра III и писателя Лейкина».

Такой подход к литературе как к зеркалу обычной жизни – бытописательство – требовал немалого жизненного опыта, и у Лейкина он был.

Николай Александрович – коренной петербуржец, гордившийся тем, что в городе на Неве родился не только он сам (7 декабря 1841 года), но и его отец и даже дед, и только прадед был «из ораниенбаумских купцов». В столице писатель прожил всю жизнь, здесь выходили журналы и газеты, в которых он сотрудничал, здесь протекала его многогранная общественная деятельность, здесь он скончался 6 января 1906 года на 65-м году жизни.

По рождению Лейкин принадлежал к старинному купеческому роду, внесенному в книги петербургской купеческой управы еще в 1784 году. «Прадед мой был пирожного торга, дед – галантерейного торга… имел лавку в Гостином дворе и сильно пострадал во время наводнения 1824 года», – вспоминал писатель. Купечество в XIX веке делили на «полированное» и «неполированное» – то есть получившее некоторое образование или обходившееся без него. И предки Лейкина, и он сам были, безусловно, купцами «полированными»: дед писателя, по воспоминаниям внука, был человек «прилично грамотный, носил фрак, служил по выбору в сиротском суде и состоял даже членом Немецкого клуба, куда ходил очень часто играть в карты». Отец, Александр Иванович, унаследовав на паях с братьями лавку в Гостином дворе, вскоре разорился и поступил приказчиком в иностранную торговую фирму Герике. Служащие таких фирм считались в купеческой среде аристократами.

Жили Лейкины на Владимирской улице (ныне одноименный проспект), недалеко от церкви Владимирской иконы Божьей Матери, прихожанами которой они были; подростком Николай пел там на клиросе. В 1840-е годы этот район еще не был застроен многоэтажными домами, тут встречались огороды, пруды и березовые рощи. Небогатая семья долгие годы не могла себе позволить снять дачу, и летом выезжали «на природу» – на Крестовский остров или в Екатерингоф. Журналов и газет купечество не выписывало, и первая встреча Коли Лейкина с литературой произошла в театре: на Рождество смотрели мелодраму Виктора Дюканжа «Тридцать лет, или Жизнь игрока». «Пьеса произвела на меня такое впечатление, – вспоминал писатель, – что я не спал ночь, бредил, крича о пожаре, а наутро сейчас же сам стал устраивать в детской сцену». Он сам отмечал у себя особое качество: желание подражать всему «артистическому» – актерам, циркачам, фокусникам. Наверное, это свойство и пробудило у него интерес к литературе, хотя книг в доме не было. Впрочем, иногда по вечерам отец и дядя читали вслух «Евгения Онегина», «Горе от ума» и «Мертвые души» – по рукописным копиям, потому что «печатные экземпляры были тогда очень редки».

Читать Лейкин научился восьми лет; первым текстом, который он прочел, была вывеска купеческой лавки на соседней Колокольной улице. Первоначальное образование получал дома: Николая и его братьев и сестер учила мать, женщина строгая и богомольная, происходившая из крепостных крестьян (некоторые эпизоды ее судьбы он опишет в повести «Две неволи»). Чтобы поощрить старшего сына к учению, она пообещала ему в случае хороших успехов купить то, о чем ребенок страстно мечтал, – «картонный театр с опускающимися и поднимающимися декорациями и актерами на подставках». Был и другой стимул: ленивых и непослушных детей в семье нещадно пороли.

Систематическое образование будущий писатель начал получать с девяти лет в пансионе супругов Беляевых, располагавшемся на той же Владимирской улице. Там учили всем предметам начальной школы, а также языкам – немецкому и французскому. На этом образование должно было закончиться: дальше путь купеческого сына обычно лежал в Коммерческое училище, но семья Лейкиных не могла это себе позволить. Однако отец и дядя, служившие в иностранных фирмах, все же решили, что Николай должен продолжить учебу. Главным в образовании они считали знание иностранных языков: «Отец очень часто говорил, что товарищ его бухгалтер, знающий по-немецки и по-французски, получает вдвое больше его, а работы у него менее». Старшего сына Лейкин-старший отдал в немецкое Реформатское училище, находившееся на Мойке, напротив здания Главного штаба. Плата в этом учреждении была посильной – 60 рублей в год, а обучение шло на немецком языке, за исключением Закона Божия и российской истории. Поначалу Николаю, почти не знавшему языка, да к тому же сильно заикавшемуся, приходилось нелегко. Суровые порядки – зубрежку и регулярные экзекуции – Лейкин впоследствии описал в очерке «Учебный день в немецкой школе». Русский язык преподавали из рук вон плохо, а на уроках литературы не рассказывали даже о Пушкине, Грибоедове и Гоголе. Однако, после того как сурового немца-инспектора сменил либеральный француз Давид Марго, «повеяло новым духом, свежим воздухом» и обучение пошло на лад. Учеников начали знакомить с литературой последних десятилетий. Под руководством Марго Лейкин быстро освоил французский. Помимо двух основных языков, он занимался также английским и латинским за особую плату. Для домашних спектаклей в доме Марго Лейкин впервые попробовал себя в качестве писателя – написал «какую-то пьесу на немецком языке».

Впрочем, настоящим увлечением юного Лейкина была не литература, а зоология, и в особенности энтомология. Летом на даче, которую семья стала снимать сперва на Карповке, а потом в Лесном, Николай с интересом занялся собиранием бабочек – научился их «расправлять, сохранять, определять», выучил названия на русском, немецком и латинском языках – и превратился в настоящего энтомолога и коллекционера.

Несмотря на слабые успехи в естественных науках и, как ни странно, в русском языке, училище Лейкин окончил благополучно: в 1859 году он был выпущен с правом поступления на государственную службу на первый классный чин. Однако в семейные планы департаментская служба Николая не входила. В жизни Лейкиных к тому времени произошли существенные изменения. Глава семейства был уволен из иностранной фирмы, где прослужил много лет. Это изгнание пошло ему на пользу: он сумел открыть собственную мелкооптовую торговлю в Гостином дворе и даже разбогател (как потом оказалось, ненадолго). Гордость за сына – выпускника Реформатского училища – совмещалась у Александра Ивановича с практическими планами: «Теперь у меня свой немец и француз. Корреспонденцию с иностранными домами будет уж он вести».

Николая отдали «в торговую науку» – конторщиком в отцовскую лавку-склад на верхней галерее Гостиного двора. Здесь будущий писатель обнаружил, что семейное дело запущено и находится в глубоком застое. Торговля не шла, делать в конторе было по большей части нечего, и, чтобы занять время, Николай пристрастился к чтению. Его коллега-приказчик по фамилии Поляков оказался страстным любителем литературы, собравшим целую библиотеку беллетристики. «Поляков посадил меня на романы Дюма-отца и Евгения Сю», – вспоминал Лейкин. Постепенно от популярной литературы юноша перешел к серьезным, «толстым» журналам, полюбил посещать книжные лавки, познакомился с библиофилами и знатоками отечественной литературы, а там и с писателями. Его близким другом стал неудачливый купец-суконщик из соседнего Апраксина двора и в то же время начинающий поэт Алексей Федорович Иванов, прозванный Классиком за пристрастие к русской литературе. Возвращаясь после службы из Гостиного двора на Владимирскую улицу, Лейкин проходил по Чернышеву переулку (ныне ул. Ломоносова) и подолгу задерживался в лавке Иванова, где собирались литераторы: актер Александринского театра, поэт и драматург Гавриил Жулёв, поэт Николай Кроль, начинающий прозаик Василий Немирович-Данченко. Вся эта молодежь «много читала, увлекалась литературой, следила за ней, поклонялась Некрасову, Салтыкову, зачитывалась Добролюбовым и Чернышевским».

«Знакомство мое с Ивановым подвинуло меня на писательство. Много читая, я и сам попробовал писать». Начал Лейкин со стихов, подражая поэтам некрасовской школы (их называли поэтами «гражданской скорби»), но его сочинений никто не хотел печатать. После долгих мытарств 13 апреля 1860 года Лейкину все-таки удалось напечатать в журнале «Русский мир» стихотворение «Кольцо». Он был безмерно счастлив, хотя его восторгов почти никто не разделял, а написанные следом стихи снова никто не хотел брать. «Кольцо» так и осталось единственным опубликованным поэтическим произведением Лейкина. Неунывающий автор взялся за прозу, подражая популярному в те годы Евгению Гребенке (которого, в свою очередь, многие считали эпигоном Гоголя). Однако вскоре эти опыты пришлось бросить: семью постигло разорение. Отец не смог расплатиться с кредиторами, полиция наложила печати на лавку, выпроводив оттуда «читателей» – Полякова и Лейкина-младшего, а также на все домашнее имущество семейства несостоятельного должника. Пришлось идти «в люди»: Николай устроился приказчиком все в том же Гостином дворе – в оптовую галантерейную лавку швейцарца Франца Боненблюста, на первое время без жалованья, по распространенному в те годы у купцов принципу «чего стоить будет – там увидим». На новом месте дел оказалось тоже не слишком много, и Лейкин продолжил заниматься чтением, всякий раз пряча книгу при приближении хозяина.

По вечерам он писал очерки «Апраксинцы» – из жизни купеческих приказчиков, с которыми служил бок о бок. Это произведение автор сочинял долго, два года, многократно переделывая; сами приказчики, узнав, что Коля «пописывает», приходили рассказывать ему о своем житье-бытье. Дебютное произведение Лейкина-прозаика ставило целью показать, «в каком рабском состоянии находились тогда лавочные приказчики у своих хозяев». Крепостное право было уже отменено, но в повседневной жизни оно продолжало сохраняться: владельцы торговых фирм не заключали никаких письменных договоров со своими служащими; платили приказчикам столько, сколько посчитает нужным хозяин; жили они тут же, в складских помещениях; жениться им не разрешалось; деньги на руки не выдавались, а только записывались в особую книгу; не позволялось иметь даже карманных денег – всякий раз мелочь приходилось выпрашивать у хозяина; при увольнении могли вовсе ничего не заплатить; в лавке полагалось находиться ежедневно с раннего утра до позднего вечера, а отворялась эта тюрьма только «в первый день Пасхи и в первый день Рождества да до обеда в Троицу и в Новый год». Самая выразительная сцена лейкинских очерков – загул, в который пускаются на Рождество вырвавшиеся на свободу, единственный раз в году, приказчики.

Еще до выхода «Апраксинцев» (в 1863 году) Лейкин постепенно втянулся в журнальную работу: стал регулярно публиковать рассказы в маленьких журнальчиках, обычно недолговечных и не плативших никакого гонорара. О более серьезных изданиях он и не мечтал: «Толстых журналов я боялся. Попасть в них тогда сотрудником казалось мне недосягаемым…» Осуществляя детскую мечту о театре, он начал в эти годы играть в любительских спектаклях. Впоследствии Николай Александрович часто выступал на любительских сценах в петербургских клубах; неизменный успех он имел в ролях купцов. Попытки соперничать с Островским – написать серьезную драму из купеческого быта – оказывались неудачными, зато неоднократно ставились в Александринском и других театрах его шуточные одноактные пьесы.

В это же время Лейкин сблизился с сотрудниками иллюстрированного сатирического журнала «Искра»: братьями-поэтами Василием и Николаем Курочкиными, карикатуристом Николаем Степановым, фельетонистом Михаилом Стопановским и другими. Этот демократический по своему направлению журнал был чрезвычайно популярен: по свидетельству Лейкина, его читали и друзья, и враги. Небольшие рассказы Лейкина начинают появляться и в чисто юмористических изданиях – журналах «Заноза» и «Будильник».

«Апраксинцы», опубликованные в «толстом» журнале «Библиотека для чтения» (им руководил в те годы П. Д. Боборыкин), имели двойственный эффект. С одной стороны, Лейкину не давали проходу узнававшие себя купцы: «Клеветой на своего брата торговца стали заниматься? Ловко! Зачем же тогда вы по торговле служите, если свое сословие мараете?» – слышал он постоянно. Хозяин – швейцарец Боненблюст – предложил Николаю поискать другое место для службы. С другой стороны, Лейкина заметили в «большой» литературе: сначала появилось несколько благожелательных рецензий, а в начале 1864 года в дверь квартиры Лейкиных позвонил «высокий господин в шубе и шляпе, с черными небольшими бакенбардами». Он представился: «Я – Салтыков… писатель Салтыков… Щедрин… Приехал от Некрасова переговорить с вами».

Лейкина пригласили в «Современник»! «Помню, что на глазах моих были слезы радости. Они мешали мне говорить», – вспоминал писатель.

В «Современнике» был напечатан второй большой лейкинский текст – «Биржевые артельщики», повесть из жизни портовых грузчиков Петербургского порта (располагавшегося в те годы на Васильевском острове). Артельщики пользовались славой надежных работников: «В Питере этому званию, от биржевых артельщиков, усвоено особое значение доверенного и ответственного служителя», – писал в своем «Словаре живого великорусского языка» В. И. Даль. Эти работники – крестьяне, подавшиеся в город на заработки, – собирались в добровольные объединения-артели, представлявшие собой своего рода самоорганизованные ячейки, построенные на принципах социализма: здесь справедливо распределяли доходы, предоставляли социальную защиту и решали важные вопросы «миром», то есть демократическим путем. Такое перенесение законов русской крестьянской общины в город в те годы многим казалось очень важным залогом будущего особого русского пути. Впрочем, Лейкин был больше внимательным наблюдателем, чем социологом, и в этой повести не столько анализировал перспективные стороны общинного социализма, сколько рассказывал драматичную историю любви.

«Артельщиков» одобрил Н. А. Некрасов: «У вас хорошо выходит: вы знаете тот быт, из которого пишете». Однако была у редактора «Современника» и претензия к Лейкину: «У вас добродушно все выходит. А вы, батенька, злобы, злобы побольше… Теперь время такое. Злобы побольше». Этому совету Лейкин не последовал: добродушный юмор всегда был ему ближе, чем острая сатира, хотя в его ранних текстах встречаются даже трагические сюжеты.

С 1872 года Николай Александрович начал постоянно работать в «Петербургской газете», владельцем которой незадолго до этого стал бывший гусарский офицер и известный в Петербурге балетоман Сергей Николаевич Худеков. Новый хозяин подобрал талантливых сотрудников, и вскоре прозябавшее до тех пор издание набрало популярность (в дальнейшем Худеков станет миллионером и создателем знаменитого Сочинского дендрария). Многие считали, что именно Лейкин сделал «Петербургскую газету» любимейшим чтением широкой публики; его сотрудничество с ней продолжалось без перерыва в течение 33 лет. В середине 1880-х годов именно он привел в это издание Чехова, опубликовавшего там около 40 рассказов. Сам Лейкин печатался практически в каждом номере газеты, выходившей сначала четыре, потом пять раз в неделю, а с 1882 года – ежедневно. Это повлекло за собой изменения в его манере письма: вместо сравнительно длинных очерков он стал писать маленькие «летучие заметки», имевшие ярко выраженный юмористический характер. Впрочем, и сам писатель, и многие его читатели полагали, что он вовсе не окарикатуривает действительность, а «списывает с натуры».

В 1881 году Лейкин приобрел (на паях с типографом Р. Р. Голике) еженедельный петербургский журнал «Осколки», который и редактировал до конца жизни, печатаясь в каждом номере. Поначалу писателю хотелось возродить традиции сатирической «Искры», но времена, наступившие после убийства царя, были неблагоприятны для социальной сатиры. Приходилось ограничиваться беззлобным юмором. Тем не менее на протяжении всех 25 лет редактирования «Осколков» Лейкин непрерывно боролся с цензурой. Цензурным вопросам посвящено большинство писем из его хорошо сохранившейся переписки с сотрудниками. Лейкин обычно сообщал об очередном «погроме» со стороны цензуры: «Сегодня, – сообщал он в одном из писем А. П. Чехову в 1885 году, – на „Осколки“ обрушился сильный цензорский погром. Погиб большой мой рассказ из раскольнического быта, где выставлен тип старика-беспоповца – начетчика, погибли два стихотворения Трефолева, половина стихотворения Пальмина, пол-обозрения петербургской жизни Билибина и несколько строк из Ваших последних мелочишек. Словно Мамай прошел!» Дело доходило до того, что в редакцию поступало несколько вариантов одного произведения, рассчитанных на разную степень цензорского рвения. Так, поэт Лиодор Пальмин, присылая в «Осколки» очередное стихотворение, писал: «Во второй строке с начала вместо слов: „И дутой славою“, если бы тут нашли намек на недавно умершего Скобелева, можно сказать: „И громкой славою“». В другом письме он же выражал опасения: «Относительно цензуры я боюсь за строку „Под игом сумрачного гнета…“ Если что окажется нецензурным, то как-нибудь переделайте. Например: „Где мрака, зла и лжи работа“». Лейкин не только следовал этим советам, но часто и по собственной инициативе переделывал потенциально «непроходимые» строчки.

Издателю подцензурного еженедельника нельзя было рисковать, и поэтому идею новой «Искры» пришлось оставить. Постепенно лейкинский журнал превращался во вполне благодушное буржуазное издание: без конца варьировал тему невежества «неполированного» купечества, писал о подвигах безудержных купеческих сынков («саврасов без узды», как называл их Лейкин), представлял сценки, связанные с календарными праздниками, и водевильные сцены из дачного быта, смеялся над мужьями-подкаблучниками и склочными тещами. Такая редакционная политика в эпоху реакции давала свои плоды: тиражи и подписка «Осколков» росли как на дрожжах, а Лейкин становился успешным литературным предпринимателем.

Писал он непрерывно, не зная ни отдыха, ни кризисов, ни «мук слова». Накопившиеся рассказы собирал в сборники, давая им выразительные названия: «Наши забавники» (1879), «Саврасы без узды» (1880), «Медные лбы» (1880), «Гуси лапчатые» (1881), «Теплые ребята» (1882), «Караси и щуки» (1883) и мн. др.

Хотя сам Николай Александрович именовал себя «маленьким Щедриным», читающая публика воспринимала его скорее как «маленького Островского». Лейкинскими героями чаще всего становились купцы, их приказчики и домочадцы. Но это не значило, что он специализировался только на одной общественной группе. Наследие Лейкина ценно тем, что он создал широчайшую галерею портретов и жанровых сцен, – галерею, о которой можно смело сказать, что она охватила всю Россию. Вот названия только нескольких десятков (из десяти тысяч!) лейкинских рассказов. Тут и профессии, и социальные типы: «Извозчик», «Швейцар», «Маркер», «Прачка-поденщица», «Парикмахерский подмастерье», «Горничная», «Торговый мальчик», «Лихач», «Водогрейщик», «Доктор, каких купцы любят», «Доктор, каких любят тонные дамы», «Доктор для тех, которые с жиру бесятся», «Бездомники», «Угловые», «Папертные», «Кладбищенские», «Мамка-кормилица», «Кухарки и горничные», «Купчиха и кучер» и т. д. Различным увлечениям петербуржцев был посвящен сборник, называвшийся «Мученики охоты»; среди этих добровольных мучеников – «Голубятник», «Собачник», «Рысачник», «Птицелов», «Собиратель насекомых», «Актер-любитель», «Певчий-любитель», «Поэт», «Балетоман», «Библиоман», «Нумизмат», «Собиратель табакерок и тростей», «Покровитель животным», «Спирит» и т. д. Не было ни одного места в старом Петербурге, которое не запечатлел бы Лейкин: действие его рассказов происходит «В Летнем саду», «На Царицыном лугу», «В Михайловском сквере», «Около Егерских казарм», «На невском пароходе», «У Биржи», «В Екатерингофе», «На Крестовском», он описал все дачные пригороды: «Лесной», «Черная речка», «Новая деревня», «Парголово», «Коломяги», «Карповка», «От Петербурга до Колпина» и т. д. Точно так же охвачен лейкинскими рассказами весь календарь, с праздниками и обычаями: «В Сочельник», «Новый год», «На Святках», «Прощеное воскресенье», «Вербное гулянье», «Канун Пасхи», «Первый день Пасхи», «Радоница», «В день Преполовения» – и так далее до нового Рождества (рождественские рассказы составили впоследствии целый сборник). Большинство этих текстов – всего лишь характерные «зарисовки с натуры», но Лейкин никогда не чуждался и остросоциальных тем: у него есть книги, посвященные поденщицам («На заработках. Роман из жизни чернорабочих женщин», 1902); нищим и беднякам («Голь перекатная», 1903), в последний год своей жизни, совпавший с первым годом революции, Лейкин описал «стачечников» и «забастовщиков».

Широта охвата материала свидетельствует о том, что Лейкин был лучшим представителем той «экстенсивной» русской литературы, о которой очень точно написал в свое время Б. М. Эйхенбаум: «Рядом с литературой, исключительно сосредоточенной на острых вопросах социально-политической борьбы, существовала и другая литература, развившаяся вне узкого круга интеллигентских традиций. 〈…〉 Она ничего явно не проповедовала, ничему прямо не учила, а только подробно и ярко рассказывала о русской жизни – о людях всяких сословий и профессий, занятых своими бытовыми делами».

За годы работы сложилась и определенная поэтика лейкинского рассказа, который стали именовать «сценкой», поскольку его прозаические сочинения действительно напоминали драматические – одноактные пьесы. Сценка состояла из ряда кратких «ремарок», которые обозначали место и время действия и давали сжатые характеристики действующих лиц, и из сравнительно пространного, занимавшего большую часть текста характерно-комического диалога. Такой диалог можно было оборвать на любом месте, и одной из примет лейкинских сценок стал недописанный, как бы повисающий в воздухе «открытый финал» – эту черту подхватит и разовьет в дальнейшем Чехов. Краткость («сестра таланта») и открытые финалы – черты, которые принято считать новаторским вкладом Чехова в мировую литературу. Однако на самом деле их можно с полным правом назвать фирменными приемами Лейкина.

Многие произведения Лейкина («Стукин и Хрустальников», «Странствующая труппа», «Не в масть» и др.) написаны как монтаж отдельных «сценок», связанных между собой единством центральных действующих лиц и местом действия.

По этому принципу написан и самый знаменитый лейкинский цикл – «Наши за границей» (1890), история путешествия петербургской купеческой четы Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Германии и Франции. «Наши за границей» были написаны Лейкиным после собственных поездок за рубеж в конце 1880-х годов. Посещение парижской Всемирной выставки 1889 года (в качестве входной арки на эту выставку была построена Эйфелева башня) и наблюдения за мытарствами «безъязыких» русских туристов в Европе подсказали писателю сюжет, который сам по себе порождал великое множество комических ситуаций. Разумеется, Лейкин, получивший «немецкое воспитание» и говоривший по-немецки и по-французски так же, как по-русски, дистанцируется от своих героев, которые знают только «комнатные» и «хмельные» иностранные слова и на каждом шагу испытывают, как мы сегодня сказали бы, культурный шок: дивятся диким для них европейским нравам и обычаям. Однако супруги Ивановы для Николая Александровича – безусловно «наши», свои, родные, и в его подтрунивании не чувствуется превосходства: господствует фирменный лейкинский добродушный юмор и незаурядная наблюдательность. Герои и ситуации оказались настолько узнаваемыми, что «Наши за границей» выдержали до Первой мировой войны 28 изданий – кажется, это рекорд для русской литературы. Развивая успех, Лейкин написал три продолжения: Ивановы отправляются сначала на Ривьеру и в Италию («Где апельсины зреют», 1892; 18 изданий до 1913 г.), затем «через славянские земли в Константинополь» («В гостях у турок», 1897; 10 изданий) и, наконец, через Биарриц в Мадрид («Под южными небесами», 1898; 7 изданий).

Одна из важнейших заслуг Лейкина перед русской литературой – «открытие» им таланта Антона Павловича Чехова и многолетнее сотрудничество с ним. Чехов называл Лейкина своим «крестным батькой» и охотно признавал, что учился писать короткие рассказы на лейкинских образцах.

Началось все в октябре 1882 года, когда Лейкин приехал в Москву с определенной целью – найти новых сотрудников для «Осколков». Впоследствии он вспоминал: «Когда я проезжал с покойным Пальминым по Тверской, он указал мне на молодого длинноволосого человека и сказал: „Вот даровитый начинающий человек идет – фамилия его Чехов“. Я узнал адрес Чехова, поехал к нему знакомиться и пригласил писать в „Осколки“». Уже через неделю Чехов прислал в журнал первый рассказ (эту юмореску, «Речь и ремешок», не пропустила цензура). В первые годы начинающему, но уже немало пострадавшему от нравов московских издателей писателю, выступавшему под псевдонимом Антоша Чехонте, нравились и условия, предложенные Лейкиным (целых восемь, а потом и десять копеек за строчку; в Москве платили по пять), и сам журнал: он называл его «лучшим из юмористических журналов, в коих работаю». Именно в «Осколках» были напечатаны шедевры чеховской юмористики: «Торжество победителя», «Дочь Альбиона», «Толстый и тонкий», «Орден», «Жалобная книга», «Хирургия», «Хамелеон», «Свадьба с генералом» и многие другие. Всего Антоша Чехонте (он же Брат моего брата, Человек без селезенки, Рувер и др.) напечатал в «Осколках» больше сотни рассказов. Все они публиковались бок о бок с лейкинскими, и между двумя юмористами шло своего рода соревнование. Чехов выступал с позиций ученика, соревнующегося с учителем (еще в Таганроге, гимназистом, он был «усерднейшим читателем» лейкинских юморесок). Как и Лейкин, он не ограничивался какой-то социальной группой персонажей, а давал широкую панораму русской жизни – представлял «целую армию» героев, как он сам скажет впоследствии. Точно так же, как у Лейкина, ранние чеховские рассказы следуют календарному циклу и описывают эпизоды из повседневной жизни самых обычных людей. Если Лейкин изображал по преимуществу Петербург, то Чехонте предпочитал родную для него Москву, но при этом многие места действия оказывались «аналогами» петербургских (это относилось к местам гуляний, дачным местностям, кафешантанам, трактирам и т. п.). Чехонте, как и Лейкин, постоянно придумывал своим героям смешные фамилии. Если у Лейкина действуют купцы Куроглотов, Рублевкин, Волкодавов, Семишкуров, то у Чехова – Кашалотов, Механизмов и Синерылов; лейкинскому дьячку Ижеесишенскому вторит чеховский Вонмигласов; не любивший аристократию «демократ» Лейкин выводит барона по фамилии Киндербальзам, «демократ» Чехонте – графа Дерзай-Чертовщинова. Лейкин был известен своими комическими словечками, вся Россия повторяла приветствия из лейкинских рассказов: «С пальцем девять, с огурцом пятнадцать! Толстое почтение с кисточкой, поклон с набалдашником!» – или фразу, выражавшую удивление при неожиданном повороте событий: «Вот тебе и фунт изюма». Не отставал и Чехонте: уже в первом его рассказе – «Письмо к ученому соседу» – промелькнула фраза, которую до сих пор повторяют, иногда не помня автора: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». А ставшее крылатым названием чеховского рассказа – «Свадьба с генералом» – придумал Лейкин. Несомненно и сходство многих сюжетов двух авторов: чеховская зарисовка «Пересолил» перекликается с лейкинской юмореской «Два храбреца», а знаменитый «Ванька» – отголосок лейкинского очерка об апраксинском «мальчике» – бесправной «прислуге за все».

Антоша Чехонте был лучшим, но не единственным сотрудником Лейкина. К участию в журнале Лейкин привлек Н. С. Лескова, Атаву (С. Н. Терпигорева), Н. В. Успенского, Л. И. Пальмина, Л. Н. Трефолева, В. В. Билибина и других литераторов. И при этом непрерывно писал сам. Книги Лейкина без конца переиздавались, «Осколки» и «Петербургская газета» все шире распространялись по России, а Николай Александрович богател и набирал вес в обществе. Он был избран гласным (депутатом) петербургской городской Думы, состоял членом всевозможных обществ, земским гласным, почетным мировым судьей (этот пост в России занимали в основном отставные генералы). Был он и церковным старостой – как вспоминал современник, «состоял при церкви какого-то казачьего полка, что давало ему даже право носить мундир и шаровары с красными лампасами». Лейкин, никогда не числившийся на государственной службе, не мог получить дворянства, но зато стал потомственным почетным гражданином – привилегия, дававшаяся обычно крупным коммерсантам.

Он и был крупным коммерсантом, но только от литературы. Стремясь компенсировать лишения молодости, Николай Александрович жил на широкую ногу. В 1885 году он приобрел усадьбу в селе Ивановском (ныне город Отрадное), прямо на берегу Невы у впадения в нее реки Тосны, завел там богатые оранжереи, статуи, парники и образцовый огород. А в 1899 году, продав это поместье, купил усадьбу «Медное» в 15 километрах от Отрадного, на реке Мойке, у деревни Мустолово. В усадебном саду находилась «зала в два света», соединенная с домом коридором; простенки в коридоре и стены в «зале» украшали причудливые картины, а сводчатый потолок был расписан под небо с облаками. Как вспоминал Михаил Чехов, его брат Антон, оказавшись впервые в лейкинском имении, при виде роскошного дворца с богатой обстановкой выразил недоумение: «Зачем вам, одинокому человеку, вся эта чепуха?» – и получил ответ: «Прежде здесь хозяевами были графы, а теперь – я, Лейкин, хам».

Хотя Чехов и назвал Лейкина в письме «буржуа до мозга костей», а современники оставили немало свидетельств о его бытовой скупости, в больших делах Николай Александрович не был жаден и себялюбив. Об этом свидетельствуют многие факты. Поскольку у них с супругой Прасковьей Никифоровной не было своих детей, Лейкины усыновили подкидыша – мальчика Федю (он стал прототипом Гриши в одноименном рассказе Чехова). Лейкин состоял попечителем целого ряда школ и благотворительных учреждений, основал приют-ясли Троицкого прихода на Большой Дворянской улице (ныне ул. Куйбышева). В селе Ивановском он учредил «Дом трудолюбия», а свою усадьбу «Медное» со 100 гектарами земли завещал под устройство школьной дачи и училища практического садоводства для детей, обучающихся в городских школах Петербурга. Лейкин умер в январе 1906 года, а весной того же года в имении уже поселилось 250 детей беднейших городских жителей. К сожалению, дальнейшая судьба всех его начинаний была печальна: революции и войны не оставили никакого следа от лейкинских усадеб и богаделен.

Богатство Лейкина было заработано сорокалетним непрерывным трудом. В его случае известное правило «ни дня без строчки» можно перефразировать как «ни дня без рассказа». Работоспособность Николая Александровича вошла в поговорку. Так, П. И. Чайковский писал в 1893 году: «…Если бы и я, и мой издатель могли: я – прожить безвыездно в деревне, а он – всю эту массу нот издать и гонорар уплатить, то, работая à la Лейкин, я в один год мог бы нажить 36 тысяч с половиной!!! Недурно бы.

По подсчетам исследователей, за всю жизнь Лейкиным было написано 36 романов и повестей, 11 пьес и около десяти тысяч рассказов; при жизни писателя в свет вышло 70 томов его сочинений.

В XX веке это наследие оказалось практически забыто: советской власти «буржуазный писатель» пришелся не ко двору, и вспоминали Лейкина только в связи с Чеховым, как его «спутника» и отчасти учителя. Однако с недавних пор Лейкин начинает возвращаться к читателю: как ни странно, современные люди узнают себя то в Глафире Семеновне Ивановой, пытающейся объясниться с проводником в немецком поезде или с официантом в парижском ресторане, то в увлеченных каким-нибудь странным хобби «мучениках охоты», то в лишенных всякой свободы наемных работниках торговых фирм. Ненавязчивый лейкинский юмор по-прежнему смешит – и это удивительно, если вспомнить, сколько времени прошло и сколько всего изменилось с того дня, когда «господин Лейкин изволили пить чай» в Гостином дворе, а приказчик потом не стирал мокрый кружок с того места на прилавке, где стояла кружка писателя.

Андрей Степанов

Наши за границей

Юмористическое описание поездки супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых в Париж и обратно

I

Переехали русскую границу. Показался прусский орел, изображенный на щите, прибитом к столбу. Поезд подъехал к станционному зданию. Русские кондукторы в последний раз отворили двери вагонов. Послышалась немецкая речь. Стояли два откормленные немца в черных военных плащах с множеством пуговиц по правую и по левую сторону груди и в касках со штыками. «Ейдкунен!» – возгласил кто-то, проглатывая слова. Виднелись вывески со стрелами и с надписями: «Herren», «Damen». Пассажиры стали снимать с полок ручной багаж и начали выходить из вагонов. В числе их были и молодой купец с женой, купеческое происхождение которого сказывалось в каждой складке, в каждом движении, хотя он и был одет по последней моде. Прежде всего он ударил себя ладонью по дну шляпы котелком и сказал жене:

– Ну-с, Глафира Семеновна, приехали в заграницу. Теперь следует нам свое образование доказывать. Сажайте иностранные слова! Сажайте без всяких стеснений. Жарьте вовсю.

Молодая супруга, одетая тоже по последней моде, смутилась и покраснела.

– А какая это земля? – спросила она.

– Знамо дело – Неметчина. Немец всегда на границе стоит. Помимо немца, ни в какую чужую землю не проедешь. Забирайте свою подушку-то. Мне три не протащить сквозь двери. А насчет саквояжей мы носильщика крикнем. Как носильщик-то на немецкий манер?

– Я, Николай Иваныч, не знаю. Нас этим словам в пансионе не обучали. Да и вообще я по-немецки очень плохо… Когда учитель-немец приходил, то у меня всегда зубы болели.

– Как же это так… А говорили, что обучались.

– Я и обучалась, а только комнатные слова знаю. Вот ежели что в комнате или с кем поздороваться и спросить о погоде…

– Странно… сам же я слышал, как вы стихи читали на иностранном диалекте.

– То по-французски. Вот ежели по-французски придется, то я больше знаю.

– Как тут в немецкой земле по-французски! Здесь за французский язык в участок могут сволочь. Немец страх как француза не любит. Ему француз – что таракан в щах. Эй, носильщик! – кричит купец. – Гут морген… Как вас?.. Комензи… Наши чемоданы. Брингензи…[1] Саквояжи…

– Вот видишь, ты и сам немецкие слова знаешь.

– Десять-то слов! На этом не много уедешь. Хмельного я сам попрошу по-немецки, потому хмельные слова я знаю, а остальные ни в зуб. Эй, хер носильщик! Хер – это по по-ихнему господин. Поучтивее, так, может, лучше… Хер носильщик! Нейдет, подлец! В другой вагон пропер. Неужто самому придется переть?.. Вытаскивай подушки, а я саквояжи… Тащи! Чего же стала?

– Да видишь, главная подушка не пролезает. Надо по одной штуке…

– И к чему только ты три подушки с собой забрала!

– Да я не могу на одной спать. Голова затекает. И наконец, ведь не знаешь, куда едешь. Может быть, там и вовсе без подушек…

– Брось подушки. Давай я их вытащу… Ну пропихивай сзади, пропихивай… Вот так… Ведь таможня здесь. Не стали бы немцы подушки распарывать и искать в них? Ведь целые перины мы притащили. Не сочли бы за мешки с товаром. Хоть сказать им, что это подушки. Как подушки-то по-немецки?

– Не знаю.

– Здравствуйте! А сейчас хвасталась, что все комнатные слова знаешь. Ведь подушка – комнатное слово.

– Знала, да забыла. И чего вы на меня сердитесь. Ведь вы и сами не знаете!

– Я другое дело. Я специалист по хмельным словам. Вот в буфете я в лучшем виде… «Бир-тринкен… Шнапс-тринкен… Зейдель… фляше…[2] бутерброд»… и, наконец, я в пансионе не обучался. Немецким словам я выучился у немцев-колонистов, которые приезжают к нам в лавку веревки, парусину и гвозди покупать. «Ейн, цвей, дрей, фир, фир рубль, цванциг копекен»[3]. Считать по-немецки тебе что угодно высчитаю, а других я слов не знаю. Ну, постой тут около подушек, а я саквояжи вытащу. Эй, хер носильщик! Нумер ейн унд цванциг. Комензи![4] – снова начал кричать купец и манить носильщика.

Носильщик наконец подошел, взял вещи и понес их. Купец и его супруга тащили сзади подушки, зонтики, плед и ватное стеганое одеяло.

– Zollamt… jetzt ist Zollamt… Koffer haben Sie, mein Herr?[5] – спрашивал носильщик купца.

– Черт его знает, что он бормочет! – воскликнул купец. – Глафира Семеновна, понимаешь? – обратился он к жене.

– Да, должно быть, на чай просит. Дай ему, – отвечала та.

– Ну народ! Даже двугривенного не хотят поверить и вперед деньги требуют. Бери, бери… Вот три гривенника. Не надувать сюда приехали. Мы в Петербурге в полном доверии. У меня по банкам на полтораста тысяч векселей гуляет…

Носильщик денег не брал и говорил:

– Nachher, nachher werden Sie zahlen…[6]

– Глаша! Не берет. Неужто двух пятиалтынных мало? – недоумевал купец. – Иль, может быть, ему немецкие деньги надо?

– Да конечно же, он немецкие деньги требует.

– Дейч гельд хочешь? Дейч надо разменять. Где тут меняльная лавка? Надо разменять. Понимаешь? Ничего не понимает. Глаша! да скажи ему по-немецки, как вас учили. Чего ты стыдишься-то! Ну, как по-немецки меняльная лавка? Сади!

– Ах, боже мой! Ну что ты ко мне пристаешь-то!

– Ничего не знает! А еще у мадамы училась.

– Меняльную лавку вы найдете в вокзале. Там еврей вам и разменяет, – послышалось сзади по-русски.

Говорил какой-то господин в войлочной дорожной шапочке. Купец обернулся и сказал:

– Мерси вас… Удивительно, как трудно без немецкого языка… Ничего не понимают. Будьте добры сказать этой колбасе, что он на чай в лучшем виде получит, как только я разменяю русские деньги. Ну вот… Еще мерси вас… Извините… А как по-немецки меняльная лавка, чтобы я мог спросить?

– Вексельбуде… Но еврей, который будет менять вам деньги, говорит по-русски.

– Анкор мерси[7] вас… Вексельбуде, вексельбуде, – твердил купец. – Запомни, Глаша, как меняльная лавка называется, а то я впопыхах-то могу забыть. Вексельбуде, вексельбуде.

У дверей в вокзале стояли прусские жандармы и таможенные чиновники отбирали паспорта и пропускали пассажиров по очереди.

– Эх, следовало бы захватить с собой в дорогу Карла Адамыча для немецкого языка, – говорил купец. – Он хоть пропойный человек, а все-таки с языком. Приодеть бы его в мое старое пальтишко, так он и совсем бы за барина сошел. Только ведь дорога да выпивка, а ест он самые пустяки. Положительно следовало бы его взять, и в лучшем бы виде он по-немецки бормотал.

– Так отчего же не взял? – сказала жена.

– А не сама ли ты говорила, что я с ним с кругу сбиться могу? Я на твое образование надеялся, думал, что ежели уж у мадамы в пансионе училась и немецкие стихи знаешь, так как же немецких-то слов не знать; а ты даже без того понятия, как подушка по-немецки называется.

– Тебе ведь сказано, что я политичные слова знаю, а подушка разве политичное слово.

– Врешь! Ты даже сейчас хвасталась, что комнатные слова знаешь.

– Фу, как ты мне надоел! Вот возьму да на зло тебе и заплáчу.

– Да плачь. Черт с тобой!

Жена слезливо заморгала глазами. Купец проталкивал ее вперед.

– Пасс![8] – возгласил жандарм и загородил ей дорогу.

– Глаша! Что он говорит? Чего ему нужно? – спрашивал у жены купец.

– Отстань. Ничего не знаю.

– Пасс! – повторил жандарм и протянул руку.

– Ну, вот извольте видеть, словно он будто в винт играет: пасс да пасс.

– Отдайте свой паспорт. Он паспорт требует, – сказал кто-то по-русски.

– Паспорт? Ну так так бы и говорил, а то – пасс да пасс… Вот паспорт.

Купец отдал паспорт и проскользнул сквозь двери. Жену задержали и тоже требовали паспорт.

– Глаша! Чего ж ты?.. Иди сюда… Глафира Семеновна! Чего ты стала? – кричал купец.

– Да не пускают. Вон он руки распространяет, – отвечала та. – Пустите же меня! – раздраженно рванулась она.

– Пасс! – возвысил голос жандарм.

– Да ведь я отдал ейный паспорт. Жена при муже. Жена в моем паспорте… Паспорт у нас общий… Это жена моя… Послушайте, хер… Так не делается… Это безобразие… Ее паспорт. Ейн паспорт на цвей, – возмущался купец.

– Я жена его… Я фрау, фрау… А он муж… Это мой мари… мон мари…[9] – бормотала жена.

Наконец ее пропустили.

– Ну народ! – восклицал купец. – Ни одного слова по-русски. А еще, говорят, образованные немцы! Говорят, куда ни плюнь, везде университет или академия наук. Где же тут образование, спрашивается?! Тьфу, чтобы вам сдохнуть!

Купец плюнул.

II

Николай Иванович и Глафира Семеновна, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, сидели уже в прусском вагоне. Перед ними стоял немец-носильщик и ждал подачки за принесенные в вагон мешки и подушки. Николай Иванович держал на ладони горсть прусских серебряных монет, перебирал их другой рукой и решительно недоумевал, какую монету дать носильщику за услугу.

– Разбери, что это за деньги! – бормотал он. – Одни будто бы полтинники, а другие, которые побольше, так тоже до нашего рубля не хватают! Потом мелочь… На одних монетах помечено, что десять, на других стоит цифра пятьдесять, а обе монетки одной величины.

– Да дай ему вот вроде полтины-то! – сказала Глафира Семеновна.

– Сшутила! Давать по полтине, так тоже раздаешься. Эдак и требухи не хватит.

– Ну дай маленьких монет штучки три.

– В том-то и дело, что они разные. Одни в десять, другие в пятьдесят, а величина одна. Да и чего тут десять, чего пятьдесят? Беда с чужими деньгами!

Он взял три монетки по десяти пфеннигов и подал носильщику. Тот скривил лицо и подбросил монетки на ладони.

– Неужто мало? Ведь я три гривенника даю, – воскликнул Николай Иванович и дал еще десять пфеннигов.

Носильщик плюнул, отвернулся и, не приподняв шапки, отошел от вагона.

– Вот так немецкая морда! Сорок ихних копеек даю, а он и этим недоволен. Да у нас-то за сорок копеек носильщики в пояс кланяются! – продолжал Николай Иванович, обращаясь к жене.

– А почем ты знаешь, может быть, ихние копейки-то меньше? – сказала та и прибавила: – Ну да что об этом толковать! Хорошо, что уж в вагоны-то уселись. Только в те ли мы вагоны сели? Не уехать бы куда в другое место вместо Берлина-то?

– Пес их знает! Каждому встречному и поперечному только и твердил, что Берлин, Берлин и Берлин. Все тыкали перстами в этот вагон.

Николай Иванович высунулся из окна вагона и крикнул:

– Эй! хер кондуктор! Берлин здесь?

– О, ja, mein Herr, Berlin.

– Слышишь? Около русской границы и то по-немецки. Хоть бы одна каналья сказала какое-нибудь слово по-русски, кроме жида-менялы.

– Ну вот с жидами и будем разговаривать. Ведь уж жиды наверное везде есть.

– Да неужто ты, Глашенька, окромя комнатных слов, никакого разговора не знаешь?

– Про еду знаю.

– Ну, слава Богу, хоть про еду-то. По крайней мере, голодом не насидимся. Ты про еду, я про хмельное и всякое питейное. Ты, по крайней мере, поняла ли, что немец в таможне при допросе-то спрашивал?

– Да он только про чай да про табак с папиросами и спрашивал. Те, табак, папирос…

– Ну, это-то и я понял. А он еще что-то спрашивал.

– Ничего не спрашивал. Спрашивал про чай и про папиросы, а я молчу и вся дрожу, – продолжала жена. – Думаю, ну как полезет в платье щупать.

– А где у тебя чай с папиросами?

– В турнюре. Два фунта чаю и пятьсот штук папирос для тебя.

– Вот за это спасибо. Теперь, по крайности, мы и с чаем, и с папиросами. А то Федор Кирилыч вернулся из-за границы, так сказывал что папиросы ихние на манер как бы из капустного листа, а чай так брандахлыст какой-то. Вот пиво здесь – умопомраченье. Я сейчас пару кружек опрокинул – прелесть. Бутерброды с колбасой тоже должны быть хороши. Страна колбасная.

– Колбасная-то колбасная, да кто их знает, из чего они свои колбасы делают. Может быть, из кошек да из собак. Нет, я их бутербродов есть не стану. Я своих булок захватила, и у меня сыр есть, икра.

– Нельзя же, душечка, совсем не есть.

– Колбасу? Ни за что на свете! Да и вообще не стану есть ничего, кроме котлеты или бифштекса. У них, говорят, суп из рыбьей чешуи, из яичной скорлупы и из сельдяных голов варится.

– Ну?!.

– Я от многих слышала. Даже в газетах читала. А наш жилец-немец – настройщик, что в папенькином доме живет. Образованный немец, а что он ест вместо супа? Разболтает в пиве корки черного хлеба, положит туда яйцо, сварит, вот и суп. Нам ихняя кухарка рассказывала. «Они, говорит, за обе щеки едят, а мне в глотку не идет. Я, говорит, кофейными переварками с ситником в те дни питаюсь». Я и рыбу у них в Неметчине есть не буду.

– Рыбу-то отчего? Ведь уж рыба все рыба.

– Боюсь, как бы вместо рыбы змеи не подали. Они и змей едят, и лягушек.

– Это французы.

– И французы, и немцы. Немцы еще хуже. Я сама видела, как настройщицкая немка в корзинке угря на обед с рынка тащила.

– Так угря же, а не змею.

– Та же змея, только водяная. Нет, я у них ни рыбы, ни колбасы, ни супу – ни за что на свете… Бифштекс, котлета, булки. Пироги буду есть, и то только с капустой. Яйца буду есть. Тут уж, по крайней мере, видишь, что ешь настоящее.

– У них и яйца поддельные есть.

– Да что ты! Как же это так яйца подделать?

– В искусственной алебастровой скорлупе, а внутри всякая химическая дрянь. Я недавно еще читал, что подделывают.

– Тьфу, тьфу! Кофей буду пить с булками.

– И кофей поддельный. Тут и жареный горох, и рожь, и цикорий.

– Ну, это все-таки не поганое.

– А масла у них настоящего и нет. Все маргарин. Ведь мы с них пример-то взяли. Да еще из чего маргарин-то…

– Не рассказывай, не рассказывай!.. – замахала руками жена. – А то я и ничего жареного есть не стану.

Поезд тихо тронулся.

– По немецкой земле едем. В царство пива и колбасы нас везут, – сказал Николай Иванович.

III

Поезд стрелой мчался от Эйдкунена по направлению к Берлину, минуя не только полустанки, но даже и незначительные станции, останавливаясь только на одну или две минуты перед главными станциями. Перед окнами вагонов мелькали, как в калейдоскопе, каменные деревеньки с фруктовыми садами около домиков, гладкие, как языком вылизанные, скошенные луга и поля, вычищенные и даже выметенные рощицы с подсаженными рядами молодыми деревцами, утрамбованные проселочные дорожки, пересекающие под мостами железнодорожное полотно. На одной из таких дорог Николай Иванович и Глафира Семеновна увидали повозку, которую везли две собаки, и даже воскликнули от удивления.

– Смотри-ка, Глаша, на собаках бочку везут. Вот народ-то!

– Вижу, вижу. Бедные псы! Даже языки выставили, до того им тяжело. А мужчина идет сзади, руки в карманы и трубку курит. Стало быть, здесь нет общества скотского покровительства?

– Стало быть, нет, а то бы уж член общества сейчас этой самой трубке награждение по затылку сделал; какое ты имеешь собственное право скота мучить! Ну народ! Собаку – и вдруг в тележку запрячь! Поди-ка выдумай кто другой, кроме немца! У нас это происшествие только в цирке как фокус показывается, а здесь, извольте видеть, на работе. Правду говорят, что немец хитер, обезьяну выдумал.

– Да, может быть, и это какой-нибудь поярец или акробат, с учеными собаками по дворам шляющийся.

– Нет. Тогда с какой же стати у него бочка на тележке и корзина с капустой? Просто это от бедности. Лошадь кормить нечем – ну и ухищряются на собаках… Вон и еще на собаках… Солому везут. Как их на котах не угораздит возить!

– Погоди. Может быть, и запряженных котов увидим.

И опять чистенькие деревеньки с черепичными крышами на домах, с маленькими огородиками между домов, обнесенными живой изгородью, аккуратно подстриженной, а в этих огородах женщины в соломенных шляпках с лентами, копающиеся в грядах.

– Смотри-ка, смотри-ка: в шляпках – и на огородах работают! – удивлялась Глафира Семеновна. – Да неужели это немецкие деревенские бабы?

– Должно быть, что бабы. Карл сказывал, что у них деревенские бабы в деревнях даже на фортепьянах играют, а по праздникам себе мороженое стряпают, – отвечал Николай Иванович.

– Мороженое? Да что ты! А как же у нас рассказывают, что немцы и немки с голоду к нам в Россию едут? Ведь уж ежели мороженое…

– Положим, что от мороженого в брюхе еще больше заурчит, ежели его одного нажраться. Да нет, не может быть, чтобы с голоду… Какой тут голод, ежели в деревнях – вот уж сколько времени едем – ни одной развалившейся избы не видать. Даже соломенных крыш не видать. Просто-напросто немец к нам едет на легкую работу. Здесь он гряды копает, а у нас приедет – сейчас ему место управляющего в имении. Здесь бандурист какой-нибудь и по трактирам за пятаки да за гривенники играет, а к нам придет – настройщик, и сейчас ему по полтора рубля за настройку фортепьян платят.

И опять немки в шляпках и с граблями. На этот раз они стояли около пожелтевшего дуба. Одна немка сбивала граблями с ветвей дуба желтый лист, а другая сгребала этот лист в кучки, запасая материал для листовой земли.

– И на что им этот желтый лист понадобился? Вишь, как стараются собирать! – удивлялась Глафира Семеновна.

– Немец хитер… Почем ты знаешь: может быть, этот лист в какую-нибудь еду идет, – отвечал Николай Иванович. – Может быть, для собак-то вот этих, что телеги возят, еду из листа и приготовляют.

– Станет ли собака дубовый лист есть?

– С голодухи станет, особливо ежели с овсяной крупой перемешать да сварить.

– Нет, должно быть, это просто для соления огурцов. В соленые огурцы и черносмородинный, и дубовый лист идет.

– Так ведь не желтый же.

– А у них, может быть, желтый полагается.

– Да ты, чем догадываться-то, понатужься да спроси как-нибудь по-немецки вон у этой дамы, что против тебя сидит и чулок вяжет, – кивнул Николай Иванович на пассажирку, прилежно перебиравшую спицы с серой шерстью. – Неужто ты не знаешь, как и желтый лист по-немецки называется?

– Я же ведь сказала тебе, что нас только комнатным словам учили.

– Ну пансион! А ведь, поди, за науку по пяти рублей в месяц драли!

– Даже по десяти.

Немало удивлялись они и немке-пассажирке, вязавшей чулок, которая, как вошла в вагон, вынула начатый чулок да так и не переставала его вязать в течение двух часов.

– Неужто дома-то у ней не хватает времени, чтобы связать чулки? – сказала жена.

– И хватает, может статься, да уж такая извадка, – отвечал муж. – Немки уж такой народ… Немка не только что в вагон, а и в гроб ляжет, так и то чулок вязать будет.

А поезд так и мчался. Супруги наелись булок с сыром и икрой. Жажда так и томила их после соленого, а напиться было нечего. Во время минутных остановок на станциях они не выходили из вагонов, чтобы сбегать в буфет, опасаясь, что поезд уедет без них.

– Черт бы побрал эту немецкую езду с минутными остановками! Помилуйте, даже в буфет сбегать нельзя! – горячился Николай Ивановича. – Поезд останавливается, пятьдесят человек выпускают, пятьдесят пассажиров принимают – и опять пошел. Ни предупредительных звонков – ничего. Один звонок – и катай-валяй. Говорят, это для цивилизации… Какая тут, к черту, цивилизация, ежели человеку во время остановки поезда даже кружки пива выпить нельзя?

– Да, должно быть, здесь такие порядки, что немцы с собой берут питье, – говорила Глафира Семеновна. – Они народ экономный.

– Да ведь не видать, чтобы пили в вагонах-то. Только сигарки курят да газеты читают. Вот уж сколько проехали, а хоть бы где-нибудь показалась бутылка. Бутерброды ели, а чтобы пить – никто не пил. Нет, у нас на этот счет куда лучше. У нас придешь на станцию-то, так стоишь, стоишь – и конца остановки нет. Тут ты и попить, и поесть всласть можешь, даже напиться допьяна можешь. Первый звонок – ты и не торопишься, а идешь либо пряники вяземские себе покупать, а то так к торжковским туфлям приторговываешься; потом второй звонок, третий, а поезд все стоит. Когда-то еще кондуктор вздумает свистнуть в свистульку машинисту, чтобы тот давал передний ход. Нет, у нас куда лучше.

Новая остановка. Станция такая-то, кричит кондуктор и прибавляет: «Zwei minuten».

– Опять цвей минутен, черт их возьми! Когда же душу-то отпустят на покаяние и дадут такую остановку, чтобы попить можно! – восклицал Николай Иванович.

– Да дай кондуктору на чай и попроси, чтобы он нам в вагон пива принес, – посоветовала ему жена. – За стекло-то заплатим.

– Попроси… Легко сказать – попроси… А как тут попросишь, коли без языка? На тебя понадеялся как на ученую, а ты ни в зуб толкнуть по-немецки…

– Комнатные слова я знаю, а тут хмельные слова. Это по твоей части. Сам же ты хвастался, что хмельные слова выучил в лучшую, – ну вот и попроси у кондуктора, чтобы он принес пива.

– А и то попросить.

Николай Иванович вынул из кармана серебряную марку и, показывая ее пробегавшему кондуктору, крикнул:

– Эй, хер!.. Хер кондуктор! Коммензи… Вот вам немецкая полтина… Дейч полтина… Бир тринкен можно? Брингензи бир… Боюсь выйти из вагона, чтоб он не уехал… Два бир… Цвей бир… Для меня и для мадам… Цвей бир, а остальное – немензи[10] на чай…

Все это сопровождалось жестами. Кондуктор понял – и явилось пиво. Кельнер принес его из буфета. Муж и жена жадно выпили по кружке.

Поезд опять помчался.

IV

Выпитая кружка пива раздражила еще больше жажду Николая Ивановича и Глафиры Семеновны.

– Господи! Хоть бы чайку где-нибудь напиться в охотку, – говорила Глафира Семеновна мужу. – Неужто поезд так все и будет мчаться до Берлина без остановки? Где же мы пообедаем? Где же мы поужинаем? Хоть бифштекс какой-нибудь съесть и супцу похлебать. Ведь нельзя же всю дорогу сыром и икрой питаться. Да и хлеба у меня мало. Всего только три маленькие булочки остались. Что это за житье, не пивши, не евши, помилуйте!

– Ага! жалуешься! – поддразнил ее муж. – А зачем просилась за границу? Сидела бы у себя дома на Лиговке.

– Я просилась на Эйфелеву башню, я просилась к французам на выставку.

– Да ведь и там не слаще. Погоди, на Эйфелевой-то башне, может быть, взвоешь.

– Николай Иваныч, да попроси же ты у кондуктора еще пива.

– Погоди, дай до станции-то доехать.

Но на станциях, как на грех, останавливались на одну минуту.

– Бир… Бир… Цвей бир! Кондуктор… Хер кондуктор!.. Вот дейч полтина. Валяй на всю… Можете и сами тринкен… Тринкензи!..[11] – кричал Николай Иванович, протягивая кондуктору марку, но кондуктор пожимал плечами, разводил руками и говорил:

– Nur eine Minute, mein Herr…[12]

Обер-кондуктор свистел, локомотив отвечал на свисток и мчался.

– Помчалась цивилизация! – воскликнул Николай Иванович. – Ах, чтоб вам пусто было! Нет, наши порядки куда лучше.

– Нельзя? – спрашивала жена.

– Видишь, нельзя. Сую кондуктору полтину на чай – даже денег не берет.

Поезд мчался с неимоверной быстротой. Мимо окон вагонов беспрерывно мелькали домики, поля, засеянные озимью, выровненные скошенные луга, фабричные трубы или сады и огороды. Везде возделанная земля и строения.

– Да где же у них пустырь-то? Где же болота? – дивился Николай Иванович.

Поезд сгонял стаи птиц с полей. Птицы взвивались и летели… хвостами назад. Глафира Семеновна первая это заметила и указала мужу.

– И птицы-то здесь какие-то особенные. Смотри-ка, задом летят. Не вперед летят, а назад.

Николай Иванович взглянул и сам удивился, но тотчас же сообразил.

– Да нет же, нет. Это их поезд обгоняет, оттого так и кажется.

– Полно тебе морочить-то меня. Будто я не понимаю. Ну смотри, видишь, хвостами назад… Задом летят, задом… Это уж такие немецкие птицы. Я помню, что нас в пансионе про таких птиц даже учили, – стояла на своем жена.

В вагон пришел кондуктор ревизовать билеты.

– Бир тринкен… Где можно бир тринкен и поесть что-нибудь? – приставал к нему Николай Иванович.

– Эссен, эссен…[13] – пояснила Глафира Семеновна и покраснела, что заговорила по-немецки. – Бир тринкен, тэ[14] тринкен, кафе тринкен и эссен? – продолжала она.

Кондуктор понял, что у него спрашивают, и отвечал:

– Königsberg… Königsberg werden Sie zwölf Minuten stehen…[15]

– Поняли, поняли. Зер гут[16]. В Кенигсберге двенадцать минут. Ну вот это я понимаю! Это как следует. Это по-человечески! – обрадовался Николай Иванович.

– А когда? В котором часу? Ви филь ур? – спросила Глафира Семеновна и еще больше покраснела.

– Um sieben, – дал ответ кондуктор.

– Мерси… Данке… Ну, слава Богу… В семь часов. Это, стало быть, через два часа. Два часа как-нибудь промаячим.

Муж взглянул на жену и одобрительно сказал:

– Ну вот видишь… Говоришь же по-немецки, умеешь, а разговаривать не хочешь.

– Да комнатные и обыкновенные слова я очень чудесно умею, только мне стыдно.

– Стыд не дым, глаза не ест. Сади, да и делу конец.

Смеркалось. Супруги с нетерпением ждали Кенигсберга. При каждой остановке они высовывались из окна и кричали кондуктору:

– Кенигсберг? Кенигсберг!

– Nein, nein, Königsberg wird noch weiter[17].

– Фу-ты пропасть! Все еще не Кенигсберг! А пить и есть хочу, как собака! – злился Николай Иванович.

Но вот поезд стал останавливаться. Показался большой вокзал, ярко освещенный.

– Königsberg! – возгласил кондуктор.

– Слава тебе Господи! Наконец-то!

Пассажиры высыпали из вагонов. Выскочили и Николай Иванович с Глафирой Семеновной. У станции стояли сразу три поезда. Толпился народ. Одни входили в вагоны, другие выходили. Носильщики несли и везли сундуки и саквояжи. Шум, говор, свистки, звонки, постукивание молотков о колеса.

– Вот ад-то! – невольно вырвалось у Николая Ивановича. – Да тут живым манером растеряешься. Постой, Глаша, надо заметить, из которого поезда мы вышли, а то потом как бы не попасть в чужой поезд. Видишь, наш поезд посередине стоит, а на боковых рельсах – это чужие поезда. Ну, пойдем скорей в буфет.

– Нет, голубчик, я прежде в уборную… Мне поправиться надо. Ведь сколько времени мы, не выходя из вагона, сидели, а в здешних вагонах, ты сам знаешь, уборных нет, – отвечала жена. – Без уборной мне и еда не в еду.

– Какая тут поправка, коли надо торопиться пить и есть скорей. Ведь только двенадцать минут поезд стоит. Да и черт их знает, какие такие ихние немецкие минуты! Может быть, ихние минуты наполовину меньше наших. Идем скорее.

– Нет, не могу, не могу. Уверяю тебя, что не могу… Да и тебя попрошу проводить меня до уборной и подождать у дверей, а то мы растеряться можем.

– Эх, бабье племя! – крякнул Николай Иванович и отправился вместе с женой отыскивать женскую уборную.

Уборная была найдена. Жена быстро скрылась в ней. Муж остался дожидаться у дверей. Прошло минут пять. Жена показывается в дверях. Ее держит за пальто какая-то женщина в белом чепце и что-то бормочет по-немецки.

– Николай Иваныч, дай, Бога ради, сколько-нибудь немецких денег или рассчитайся за меня! – кричит жена. – Здесь, оказывается, даром нельзя… Здесь за деньги. Даю ей русский двугривенный, не берет.

– В уборную на станции – да за деньги!.. Ну народ, ну немецкие порядки! – восклицает Николай Иванович, однако сует немке денег и говорит: – Скорей, Глаша, скорей, а то и поесть не успеем.

Они бегут, натыкаются на носильщиков. Вот и буфет. Расставлены столы. На столах в тарелках суп. «Табльдот по три марки с персоны», – читает Глафира Семеновна немецкую надпись над столом.

– Полный обед есть здесь за три марки. Занимай скорей места, – говорит она мужу.

Тот быстро отодвигает стулья от стола и хочет сесть, но лакей отстраняет его от стола и что-то бормочет по-немецки. Николай Иванович выпучивает на него глаза.

– Ви? Вас? Мы есть хотим… Эссен… митаг эссен[18], – говорит Глафира Семеновна.

Лакей упоминает слово «телеграмма». Подходят двое мужчин, говорят лакею свою фамилию и занимают места за столом, на которые рассчитывал Николай Иванович.

– Что ж это такое! – негодует Николай Иванович. – Ждали, ждали еды, приехали на станцию, и есть не дают, не позволяют садиться! Одним можно за столь садиться, а другим нельзя! Я такие же деньги за проезд плачу!

Лакей опять возражает ему, упоминая про телеграмму. За столом наконец находится какой-то русский. Видя, что двое его соотечественников не могут понять, что от них требуют, он старается разъяснить им.

– Здесь табльдот по заказу… Нужно было обед заранее телеграммой заказать, – говорит он. – Вы изволили прислать сюда телеграмму с дороги?

– Как телеграмму? Обед-то по телеграмме? Ну порядки! Глаша! Слышишь? – обращается Николай Иванович к жене. – Очень вам благодарен, что объяснили, – говорит он русскому. – Но мы есть и пить хотим. Неужели же здесь без телеграммы ничего ни съесть, ни выпить нельзя?

– Вы по карте можете заказать. По карте что угодно…

– Эй! Прислужающий! Человек! Эссен! Что нибудь эссен скорей и бир тринкен! – вопит Николай Иванович. – Цвей порции.

Появляется лакей, ведет его и супругу к другому столу, отодвигает для них стулья и подает карту.

– Где тут карту рассматривать, братец ты мой! Давай две котлеты или два бифштекса.

– Zwei Koteletten? О, ja… – отвечает лакей и бежит за требуемым, но в это время входит железнодорожный сторож и произносит что-то по-немецки, упоминая Берлин.

Пассажиры вскакивают из-за стола и принимаются рассчитываться.

– Что же это такое, Господи! Неужто же поезд отправляется? Ведь эдак не пивши, не евши уезжать надо. Берлин? – спрашивает он сторожа.

– Берлин, – отвечает тот.

– Глаша! Бежим! А то опоздаем!

Муж и жена вскакивают из-за стола. Появляется лакей с двумя котлетами.

– Некогда, некогда! – кричит ему Николай Иванович. – Давай скорей эти две котлеты. Мы с собою возьмем… Клади в носовой платок… Вот так… Глаша! Тащи со стола хлеба… В вагоне поедим. Человек! Менш! Получай… Вот две полтины… Мало? Вот еще третья. Глаша. Скорей, а то опоздаем. Ну порядки!..

Муж и жена бегут из буфета.

– Николай Иваныч! Николай Иваныч! У меня юбка сваливается! – говорит на бегу жена.

– Не до юбок тут, матушка. Беги!

Они выбежали из буфета, бросились к поезду и вскочили в вагон.

V

– Глaша! Где же наши подушки, где же наши саквояжи? – воскликнул Николай Иванович, очутившись вместе с женой в вагоне.

– Боже мой, украли!.. Неужто украли? – всплеснула руками Глафира Семеновна. – Или украли, или мы не в тот вагон сели. Так и есть, не в тот вагон. Тот вагон был с серой, а этот с какой-то рыжей обивкой. Выходи скорей, выскакивай!

Николай Иванович бросился к запертым снаружи дверям купе, быстро отворил окно и закричал:

– Эй, хер, хер… хер кондуктор… Отворите… Мы не в тот вагон попали!

Но поезд уже тронулся и быстро ускорял свой ход. На крик никто не обратил внимания.

– Что же это такое? Как нам быть без подушек и без саквояжей! В саквояже у меня булки, сыр и икра. Ни прилечь, ни поужинать будет нечем. Ведь этих двух котлет, что мы со станции захватили, для нас мало. Да и какие это котлеты!.. Это даже и не котлеты… Они до того малы, что их две на ладонь уложишь, – вопила Глафира Семеновна.

– Не кричи, не кричи… На следующей станции пересядем в свой вагон, – уговаривал ее Николай Иванович. – Отыщем и пересядем.

– Как тут пересесть! Как тут вагон отыскивать, ежели поезд больше двух минут и на станции не стоит! Только выскочишь, а поезд уж и опять в путь… К тому же теперь вечер, а не день. Где тут отыскивать?

Какой-то немец в войлочной шапке, сидевший с ними в купе, видя их беспокойство, спросил их что-то по-немецки, но они не поняли и только вытаращили глаза. Немец повторил вопрос и прибавил слово «Гамбург».

– Постой… Мы даже, кажется, не в тот поезд сели. Немец что-то про Гамбург толкует, – испуганно проговорила Глафира Семеновна, обращаясь к мужу.

– Да что ты… Вот уха-то! Спроси же его, куда мы едем. Ведь можешь же ты хоть про это-то спросить?! Ведь ты все-таки чему же нибудь училась в пансионе.

Испуг придал Глафире Семеновне энергии. Она подумала, сложила кой-как в уме немецкую фразу и задала вопрос немцу:

– Ин Берлин вир фарен?[19] Берлин этот вагон?

– Nein, Madame, wir fahren nach Hamburg[20].

– Как нах Гамбург? А Берлин?

Немец отрицательно покачал головой и опять что-то пробормотал по-немецки.

– Да конечно же, не в том поезде едем, – чуть не сквозь слезы сказала Глафира Семеновна.

Николай Иванович досадливо почесал затылок.

– Ну переплет! Беда без языка!.. – вырвалось у Николая Ивановича.

– В Гамбург, в Гамбург едем… в Гамбург, – твердила Глафира Семеновна.

– Да спроси ты у немца-то поосновательнее. Может быть, поезд-то гамбургский, а Берлин по дороге будет.

– Как я спрошу, ежели я не умею! Спрашивай сам.

– Чему же ты училась в пансионе!

– А ты чему учился у своих немцев-колонистов и чухонцев?

– Я учился в лавке, продавая парусину, железо и веревки. За меня в пансион разным мадамам денег не платили. Я счет по-немецки знаю, хмельные слова знаю.

– Ты хмельные, а я комнатные. Про поезда нас ничего не учили.

Супруги уже начали ссориться, размахивая руками, но наконец Николай Иванович плюнул, оттолкнул от себя жену, подсел в немцу и показал ему свои проездные билеты. Немец посмотрел их и опять отрицательно покачал головой:

– Nein. Das ist nicht was. Die Fuhrkarten sind nach Berlin, aber wir fahren nach Hamburg[21].

– Да Берлин-то будет по дороге или нет? Вот что я вас спрашиваю! – раздраженно крикнул Николай Иванович. – Ну, может быть так, что сначала Берлин, а нахер Гамбург или сначала Гамбург, а нахер Берлин. Нихт ферштейн?[22]

– О, ja… ich verstehe… Berlin ist dort und Hamburg ist dort. Von Dirschau sind zwei Zweigen[23].

Немец показал жестами в две противоположные стороны.

– Здравствуйте! Даже не в ту сторону и едем-то! – отскочил от немца Николай Иванович, поняв, что по дороге не будет Берлина, и набросился на жену: – А все ты с своими поправлениями в женской уборной. Все это через тебя мы перепутались… «Мне нужно поправиться! Мне нужно поправиться!» Вот и поправилась. В Гамбург вместо Берлина едем. На кой шут, спрашивается, нам этот Гамбург, ежели мы через Берлин в Париж едем? Немец показывает, что Берлин-то вон там, а нас эво куда относит.

– Не могу же я не сходить в дамскую уборную, ежели я шесть-семь часов, не выходя из вагона, сидела, – оправдывалась жена.

– А не можешь, так не езди за границу. Немки же могут. Отчего же они могут? Или у них натура другая.

– Конечно же, должно быть, другая. Они к здешним порядкам привычны, а я непривычна.

– И ты за границу выехала, так должна привыкать. А то извольте видеть: надо в буфет есть идти, а она: «Я в дамскую уборную». Через тебя и еду прозевали. Нешто может быть человек сыт, съевши вот по эдакой котлетке, ежели он с утра не ел! Ведь, может быть, до самого Гамбурга другого куска в горло не попадет, кроме этой котлетины. А где этот самый Гамбург? Черт его знает, где он! Может быть, на краю света.

Глафира Семеновна сидела, держа в руке котлеты, завернутые в носовой платок, и плакала.

– Зачем же нам в Гамбург-то ехать? Мы выйдем вон из вагона на первой же станции, – говорила она.

– А черт их знает, будет ли еще по дороге станция-то, да и выпустят ли нас из этого вагона. Видишь, какие у них везде дурацкие порядки. Может быть, из вагона-то вплоть до Гамбурга и не выпустят. А заплати деньги сполна да и поезжай.

– Попросимся, чтобы выпустили. Скажем, что по ошибке не в тот поезд попали.

– Попросимся, скажем… А кто будет говорить, ежели по-немецки ты ни аза в глаза, а я еще меньше? Да и кого тут попросить, ежели и кондукторов-то не видать. У нас по железным дорогам кондукторы по вагонам шляются, чуть не через каждые десять минут билеты у тебя смотрят, машинками прорезают, будят тебя, ежели ты спишь, чуть не за ноги тебя со скамейки стаскивают то за тем, то за другим, а здесь более получаса в какой-то Гамбург едем – и ни одна кондукторская бестия не показывается! В Гамбург! На какой пес, спрашивается, нам этот Гамбург! – горячился Николай Иванович, но, увидав уже рыдающую жену, понизил голос и прибавил: – Не реви… Утри глаза платком и сиди без слез…

– Как же я могу утереться платком, ежели у меня в носовом платке котлеты! Ведь весь платок у меня в подливке. Сам же ты в Кенигсберге на станции в мой носовой платок котлеты с двух тарелок вывалил, – отвечала жена.

– Вынь из саквояжа чистый платок. Нехорошо в слезах. Вон немец смотрит.

– Да ведь саквояжи-то в том поезде остались.

– Тьфу!.. И то… Совсем спутался. Вот наказание-то! Ну возьми мой платок и вытрись моим платком.

– Лучше же я кончиком от своего платка… Кончик не замаран.

Глафира Семеновна поднесла платок с котлетами к глазам и кончиком его кое-как вытерла слезы. Николай Иванович увидал котлеты и сказал:

– Давай же съедим по котлетке-то… Есть смерть хочется…

– Съедим, – прошептала Глафира Семеновна, раскрывая платок. – Вот тут и протертый картофель есть… Только хлеба нет. Хлеба забыла взять.

Супруги принялись есть котлеты. Вошел кондуктор визировать билеты, увидал у супругов не те билеты, заговорил что-то по-немецки и наконец, возвыся голос, раскричался.

– Weg, weg! Sie müssen bald umsteigen und die Strafe zahlen[24], – кричал он.

– Про штраф говорит. Штраф возьмут, – пробормотал Николай Иванович жене и, обратясь к кондуктору, спросил: – Да геен[25] -то все-таки можно? Из вагона-то можно геен?.. Выпустят нас на станции?

– Кан ман на станции веггеен?[26] – поправила мужа жена.

– О, ja… ja… Bald wird die Station und Sie müssen dort[27].

– Что он говорит? – интересовался Николай Иванович.

– Говорит, что сейчас будет станция и нас высадят.

– Ну слава тебе Господи!

Поезд уменьшал ход и наконец остановился. Супруги не вышли, а выскочили из вагона, словно из тюрьмы. Кондуктор сдал их начальнику станции, свистнул, вскочил на подножку вагона, и поезд опять помчался.

VI

Николай Иванович и Глафира Семеновна стояли перед начальником станции, совали ему свои билеты и ждали над собой суда.

– Вот, хер начальник станции, ехали мы в Берлин, попали черт знает куда, – говорил Николай Иванович, стараясь быть как можно учтивее, и даже приподнял шляпу.

Начальник станции, длинный и тощий, как хлыст, немец в красной фуражке и с сигарой в зубах, сделал ему в ответ на поклон под козырек и, не выпуская из зубов сигары, глубокомысленно стал рассматривать сунутую ему книжку билетов прямого сообщения до Парижа.

– Бите, загензи, вас махен? Вас махен?[28] – спрашивала, в свою очередь, Глафира Семеновна.

– Ага! – заговорила по-немецки! Заставила нужда калачи есть! – воскликнул Николай Иванович, с каким-то злорадством подмигивая жене.

– Заговорила потому, что обыкновенные комнатные слова потребовались. Комнатные слова я отлично знаю. Вас махен? Вас махен? – повторяла она перед начальником станции.

Тот понял вопрос, важно поднял голову и заговорил по-немецки. Говорил он с толком, с расстановкой, наставительно, часто упоминал Кенигсберг, Берлин, Диршау, слово «Schnellzug»[29] и сопровождал все это пояснительными жестами. Глафира Семеновна, морщась от табачного дыма, который он пускал ей прямо в лицо, внимательно слушала, стараясь не проронить ни слова.

– Поняла? – спросил Николай Иванович жену.

– Да конечно же поняла. Слова самые обыкновенные. Штраф, купить билеты и ехать обратно в этот проклятый Кенигсберг.

– А когда, когда поезд-то в Кенигсберг пойдет? Спроси его по-немецки. Ведь можешь.

– Ви филь ур поезд ин Кенигсберг?

– Nach zwei Stunden, Madame[30].

– Что он говорит?

– Не понимаю. Ви филь ур? Ур, ур?.. – твердила она и показывала на часы.

– Um zehn Uhr[31], nach zwei Stunden.

Начальник станции вынул свои карманные часы и показал на цифру 10.

– Через два часа можно ехать? Отлично. Бери, мусью, штраф и отпусти скорей душу на покаяние! – воскликнул радостно Николай Иванович, опустил руку в карман, вытащил оттуда несколько золотых монет и серебряных марок и протянул их на ладони начальнику станции. – Бери, бери… Отбирай сам, сколько следует, и давай нам билеты до Кенигсберга. Сколько немецких полтин надо – столько и бери.

– Немензи, немензи штраф унд фюр билет, фюр цвей билет, – подтвердила жена. – Вир висен нихт ваш гельд. Немензи…[32]

Начальник станции осклабил свое серьезное лицо в улыбку и, отсчитав себе несколько марок, прибавил:

– Hier ist Wartezimmer mit Speisesaal, wo Sie können essen und trinken…[33]

– Тринкен? – еще радостнее воскликнул Николай Иванович и схватил начальника станции под руку. – Мосье! Пойдем вместе тринкен. Бир тринкен, шнапс тринкен. Комензи тринкен. Бир тринкен… Хоть вы и немец, а все-таки выпьем вместе. С радости выпьем. Давно я тринкен дожидаюсь. Пойдем, пойдем. Нечего упираться-то… Коммензи, – тащил он его в буфет.

Через пять минут начальник станции и супруги сидели за столом в буфете.

– Шнапс! Бир… Живо! – командовал Николай Иванович кельнеру.

– Бифштекс! Котлету! – приказывала Глафира Семеновна. – Тэ… кафе… Бутерброды… Да побольше бутербродов. Филь бутербродов…

Стол уставился яствами и питиями. Появился кюммель, появилось пиво, появились бутерброды с сыром и ветчиной, кофе со сливками. Начальник станции сидел, как аршин проглотивши, не изменяя серьезного выражения лица, и, выпив кюммелю, потягивал из кружки пиво.

– Водка-то у вас, хер, очень сладкая – кюммель, – говорил Николай Иванович, чокаясь с начальником станции своей кружкой. – Ведь такой водки рюмку выпьешь, да и претить она начнет. Неужто у вас здесь в Неметчине нет простой русской водки? Руссишь водка? Нейн? Нейн? руссишь водка?

Немец пробормотал что-то по-немецки и опять прихлебнул из кружки.

– Черт его знает, что он такое говорит! Глаша, ты поняла?

– Ни капельки. Это какие-то необыкновенные слова. Таким нас не учили.

– Ну наплевать! Будем пить и говорить, не понимая друг друга. Все-таки компания, все-таки живой человек, с которым можно чокнуться! Пей, господин немец. Что ты над кружкой-то сидишь! Пей… Тринкензи… Мы еще выпьем. Пей, пей…

Немец залпом докончил кружку.

– Анкор! Человек! Анкор… Менш… Еще цвей бир!.. – кричал Николай Иванович.

Появились новые кружки. Николай Иванович выпил залпом.

Немец улыбнулся и выпил тоже залпом.

– Люблю, люблю за это! – воскликнул Николай Иванович и лез обнимать немца. – Еще бир тринкен. Цвей бир тринкен.

Немец не возражал, пожал руку Николая Ивановича и предложил ему сигару из своего портсигара. Николай Иванович взял и сказал, что потом выкурит, а прежде «эссен и тринкен», и действительно напустился на еду. Немец смотрел на него и что-то с важностью говорил, говорил долго.

– Постой, я его спрошу, как нам с нашими подушками и саквояжами быть, что в поезде уехали. Ведь не пропадать же им, – сказала Глафира Семеновна.

– А можешь?

– Да вот попробую. Слова-то тут не мудреные.

– Понатужься, Глаша, понатужься…

– Загензи бите, во ист наши саквояж и подушки? Мы саквояж и подушки ферлорен[34]. То есть не ферлорен, нихт ферлорен, а наш багаж, наш саквояж в поезде остался… Багаж в цуг остался, – обратилась она к немцу. – Нихт ферштеен?

И дивное дело – немец понял.

– О, ja, ich verstehe, Madam. Вы говорите про багаж, который поехал из Кенигсберга в Берлин? Багаж ваш вы получите в Берлине, – заговорил он по-немецки. – Нужно только телеграфировать. Nein, nein, das wird nicht verloren werden[35].

Поняла немца и Глафира Семеновна, услыхав слова «wird nicht verloren werden, telegrafieren».

– Багаж наш не пропадет, ежели мы будем телеграфировать, – сказала она мужу. – Нам в Берлине его выдадут.

– Так пусть он телеграфирует, а мы с ним за это бутылку мадеры выпьем. Хер… Телеграфирензи… Бите, телеграфирензи. Вот гельд, и телеграфирензи, а я скажу данке[36], и мы будем тринкен, мадера тринкен.

– О ja, mit Vergnügen[37], – проговорил немец, взял деньги и, поднявшись с места, пошел на телеграф.

Через пять минут он вернулся и принес квитанцию.

– Hier jetzt seien Sie nicht bange[38], – сказал он и потрепал Николая Ивановича по плечу.

– Вот за это данке так данке! Человек! Менш! Эйне фляше мадера! – крикнул тот и, обратясь к немцу: – Тринкен мадера?

– О ja, Kellner, bringen Sie…[39]

– Кельнер! Кельнер! А я и забыл, как по-немецки прислуживающий-то называется. Кельнер! Мадера.

Появилась мадера и была выпита. Лица у начальника станции и у Николая Ивановича раскраснелись. Оба были уже на втором взводе, оба говорили один по-немецки, другой по-русски, и оба не понимали друг друга.

Перед прибытием поезда, отправляющегося в Кенигсберг, они вышли на платформу и дружественно похлопывали друг друга по плечу. Николай Иванович лез обниматься и целоваться, но начальник станции пятился. Когда поезд подъехал к платформе, начальник станции распростился с Николаем Ивановичем и на этот раз поцеловался с ним, посадил его в вагон и крикнул:

– Glückliche Reise![40]

Поезд помчался.

VII

Поезд мчался к Кенигсбергу, куда начальник станции неизвестно для чего отправил обратно супругов, так как и на той станции, где они пили с ним пиво и мадеру, можно бы было дожидаться прямого берлинского поезда, который не миновал бы станции. Очевидно, тут было какое-то недоразумение, и начальник станции и супруги не поняли друг друга. Да и на станции-то не следовало им слезать с того поезда, в который они сели по ошибке, а следовало только пересесть из гамбургского вагона в берлинский и выйти гораздо дальше на станции у разветвления дороги, но супруги были, выражаясь словами Николая Ивановича, без языка: сами никого не понимали, и их никто не понимал, отчего все это и случилось.

Николай Иванович сидел с женой в купе и твердил.

– Кенигсберг, Кенигсберг… Наделал он нам переполоху! В гроб лягу, а не забуду этого города, чтоб ему ни дна ни покрышки! И наверное, жидовский город.

– Почему ты так думаешь? – спросила жена.

– Да вот, собственно, из-за «берга». Все жиды «берги»: Розенберги, Тугенберги, Ейзенберги, Таненберги. Удивительно, что я прежде про этот заграничный город ничего не слыхал. Новый какой, что ли?

– Нет, мы про него в пансионе даже в географии учили.

– Отчего же ты мне про него раньше ничего не сказала? Я бы и остерегся.

– Да что же я тебе скажу?

– А вот то, что в нем обычай, что по телеграфу обед заказывать надо. Наверное, уж про это-то в географии сказано… Иначе на что же тогда география? Ведь географию-то для путешествия учат.

– Ничего в нашей географии ни про обед, ни про телеграммы сказано не было. Я очень чудесно помню.

Николай Иванович скорчил гримасу и проворчал:

– Хорош, значит, пансион был! Из немецкого языка только комнатным словам обучали, а из географии ничего про обеды не учили. Самого-то главного и не учили.

– Да чего ты ворчишь-то! Ведь уж напился и наелся с немцем на станции.

– Конечно же, привел Бог пожевать и легкую муху с немцем урезать, но все-таки… А хороший этот начальник станции, Глаша, попался… Ведь вот и немец, а какой хороший человек! Все-таки посидели, поговорили по душе, выпили, – благодушно бормотал Николай Иванович, наконец умолк и начал засыпать.

Мадера дала себя знать.

– Коля! Ты не спи! – толкнула его жена. – А то ведь эдак немудрено и проспать этот проклятый Кенигсберг. Тут как только крикнут, что Кенигсберг, – сейчас и выскакивать из вагона надо, а то живо куда-нибудь дальше провезут.

– Да я не сплю, не сплю. А только разик носом клюнул. Намадерился малость, вот и дремлется.

– Кенигсберг! – крикнул наконец кондуктор, заглянув в купе, и отобрал билеты до Кенигсберга.

Через минуту поезд остановился. Опять освещенный вокзал, опять столовая с снующими от стола к столу кельнерами, разносящими кружки пива. Первым делом пришлось справляться, когда идет поезд в Берлин. Для верности супруги обращались к каждому железнодорожному сторожу, к каждому кельнеру, показывали свои билеты и спрашивали:

– Берлин? Ви филь ур? Берлин?

Оказалось, что поезд в Берлин пойдет через два часа. Все говорили в один голос. Несловоохотливым или спешащим куда-нибудь Николай Иванович совал в руку по «гривеннику», как он выражался, то есть по десяти пфеннигов, – и уста их отверзались. Некоторые, однако, не советовали ехать с этим поездом, так как этот поезд идет не прямо в Берлин и что придется пересаживаться из вагона в вагон, и указывали на следующей поезд, который пойдет через пять часов, но супруги, разумеется, ничего этого не поняли.

– Das ist Bummelzug und bis Berlin müssen Sie zwei Mal umsteigen, – твердил Николаю Ивановичу какой-то железнодорожный сторож, получившей на кружку пива. – Bummelzug. Haben Sie verstanden?[41]

– Данке, данке… Цвей ур ждать? Ну подождем цвей ур. Это наплевать. Тем временем пивца можно выпить, – и от полноты чувств Николай Иванович потряс сторожа за руку. – Как я, Глаша, по-немецки-то говорить научился! – отнесся он к жене. – Ну, теперь можно и пивца выпить. Надеюсь, что уж хоть пиво-то можно без телеграммы пить. Пиво не еда.

Супруги уселись к столу.

– Кельнер! Цвей бир! – крикнул Николай Иванович.

Подали пиво.

– Без телеграммы, – кивнул он жене. – Попробовать разве и по бутерброду съесть. Может быть, тоже без телеграммы.

– Да по телеграмме только обеды табльдот, а что по карте, то без телеграммы, – отвечала жена. – Ведь русский-то, прошлый раз сидевший за столом, явственно тебе объяснил.

– Ну?! В таком разе я закажу себе селянку на сковородке. Есть смерть хочется. Как по-немецки селянка на сковородке?

– Да почем же я-то знаю!

– Постой, я сам спрошу. Кельнер! Хабензи[42] селянка на сковородке? – обратился Николай Иванович к кельнеру.

Тот выпучил на него глаза.

– Селянка, – повторил Николай Иванович – Сборная селянка… Капуста, ветчина, почки, дичина там всякая. Нихт ферштейн? Ничего не понимает. Глаша! Ну как отварной поросенок под хреном? Спрошу хоть поросенка.

Жена задумалась.

– Неужто и этого не знаешь?

– Постой… Знаю… Свинья – швейн. А вот поросенок-то…

– Ребеночка от швейн хабензи? – спрашивал Николай Иванович кельнера.

– Швейнбратен?[43] О! я… – отвечал кельнер.

– Да не брата нам надо, а дитю от швейн.

– Дитя по-немецки – кинд, – вмешалась жена. – Постой, я спрошу. Швейнкинд хабензи? – задала она вопрос кельнеру.

– Постой, постой… Только швейнкинд отварной, холодный…

– Кальт, – прибавила жена.

– Да, со сметаной и с хреном. Хабензи?

– Nein, mein Herr, – отвечал кельнер, еле удерживая смех.

– Ну вот видишь, стало быть, и по карте ничего нельзя потребовать без телеграммы. Говорят – нейн, – подмигнул жене Николай Иванович. – Ну порядки!

– А как же мы котлеты-то давеча, когда были здесь в первый раз, в платок с тарелки свалили.

– Ну уж это как-нибудь впопыхах и кельнер не расчухал, в чем дело, а может быть, думал, что и была от нас телеграмма. Да просто мы тогда нахрапом взяли котлеты. Котлеты взяли, деньги на стол бросили и убежали. А теперь, очевидно, нельзя. Нельзя, кельнер?

– Видишь, говорит, что нельзя.

– Nein, mein Herr.

– А ты дай ему на чай, так, может быть, будет и можно, – советовала жена. – Сунь ему в руку. За двугривенный все сделает.

– А в самом деле попробовать?! Кельнер, немензи вот на э и брингензи швейнкинд. Бери, бери… Чего ты? Никто не увидит. Будто по телеграмме, – совал Николай Иванович кельнеру две десятипфенниговые монеты.

Кельнер не взял.

– Nein, mein Herr. Ich habe schon gesagt, dass wir haben nicht[44].

– He берет… Значит, у них строго и нельзя.

– Так спроси хоть бутербродов с сыром. Может быть, бутерброды можно, – сказала жена. – И мне что-то есть хочется.

– А бутерброды можно без телеграммы? – снова обратился Николай Иванович к кельнеру.

– Бутерброд мит кезе и мит флейш[45], – прибавила жена.

– О, ja, Madame.

Кельнер побежал и явился с бутербродами.

– Ну слава Богу! – воскликнул Николай Иванович и принялся есть. – To есть скажи у нас в рынке кому угодно, что есть в Неметчине такой город, где приезжающим на станции обедать и ужинать только по телеграммам дают, – решительно никто не поверит, – рассуждал он, разводя от удивления руками.

VIII

Поезд, которого ожидали Николай Иванович и Глафира Семеновна, чтобы ехать в Берлин, должен был прийти в Кенигсберг в час ночи. Лишь только часовая стрелка на часах в буфете показала половину первого, как уже супруги встрепенулись и стали собираться выходить на платформу.

– Скорей, Глаша, скорей, а то как бы не опоздать. Черт их знает, какие у них тут порядки! Может быть, и раньше поезд придет. А уж на платформе будем стоять, так не опоздаем, – торопил Николай Иванович жену. – Как подойдет поезд, так и вскочим. Ну, живо!

– Пойдем, пойдем, – отвечала жена, выходя из-за стола. – Да вот еще что: захвати ты с собой несколько бутербродов в запас в вагон, благо их здесь без телеграмм дают, а то, может быть, на других станциях и бутербродов без телеграмм не дадут, так что завтра утром ни позавтракать, ни пообедать будет нечем.

– И то дело, и то дело…

Захвачен был целый пакет бутербродов, и супруги вышли на платформу. На платформе никого еще из публики не было. Бродила железнодорожная прислуга и покуривали сигары и трубки.

– Надо поспрашивать их, а то как бы не ошибиться, – сказала Глафира Семеновна и, обратясь к сторожу, спросила: – Ин Берлин? Ви филь ур?

– Noch eine halbe Stunde[46], – отвечал тот.

– Что он говорит? – задал вопрос Николай Иванович.

– Да Бог его знает что… Что-то непонятное.

– Так ты переспроси.

– Ин Берлин? Эйн ур?

– Ja, ja, Madame, um eins…

– В час, верно.

Таким же манером был спрошен второй сторож, третий, четвертый и пятый. Ответы были одинаковые. Каждому сторожу Николай Иванович совал в руку по десятипфенниговой монете, говоря: «немензи и тринкензи». Сторожа благодарили словом «данке» и удивленно смотрели на щедрых русских.

– Теперь уж верно. Все в один голос говорят, что в час, – проговорил Николай Иванович, тяжело вздохнув.

Ровно в час к платформе подошел поезд и выпустил пассажиров. Супруги ринулись к вагонам и вскочили в первое попавшееся купе. Там уже сидели два немца – один тощий, другой толстый.

– Хер… Бите… – обратился к ним Николай Иванович. – Вас ист дас?[47] Берлин?

– О, ja… Man kann auch nach Berlin fahren[48], – дал ответ толстяк.

– Берлин? Слава тебе Господи!

Заглянул в вагон кондуктор и спросил билеты. Посмотрев на билеты супругов, он сказал:

– In Dirschau müssen Sie umsteigen[49].

– Глаша! Что он сказал?

– Пес его знает что, – отвечала жена и задала вопрос кондуктору: – Берлин?

– Ja, ja… Aber in Dirschau werden Sie umsteigen, – повторил кондуктор. – Этот вагон от Диршау пойдет на Данциг, а в Диршау вы сядете в другой поезд, который пойдет в Берлин, – прибавил он также по-немецки, но супруги из всего этого поняли только слово «Берлин».

– Не ошиблись: Берлин, – кивнул жене Николай Иванович.

Свисток, отклик на паровозе – и поезд помчался.

– Любопытно бы было знать, в котором часу мы будем завтра в Берлине? – говорила Глафира Семеновна мужу.

– А ты понатужься да и спроси вот у этого толстенького немца. У него лицо основательное.

Глафира Семеновна сообразила, беззвучно пошевелила несколько раз губами и спросила:

– Берлин ви филь ур?

– Ganz genau, Madame, kann ich nicht sagen. Am Morgen werden Sie in Berlin sein[50].

– Что он, Глаша, говорит?

Глафира Семеновна, понявшая только слово «морген» и переведшая его по-русски словом «завтра», отвечала:

– Говорит, что завтра, а про час ничего не сказал. Что завтра-то, так мы и сами знаем.

– Так ты переспроси. Или постой, я переспрошу. Берлин ви филь ур?

Немец развел руками:

– Um wie viel Uhr, das weiss ich nicht, aber ich weiss nur, dass am Morgen früh…[51]

– Тьфу пропасть! Опять завтра.

На следующей станции тот же вопрос был предложен кондуктору. Кондуктор отвечал по-немецки:

– Я езжу до Данцига. Это другая ветвь. Про Берлин не могу сказать, – и опять прибавил слово «морген», то есть «утром», но супруги опять-таки перевели это слово словом «завтра».

– Снова завтра! А когда завтра: днем, вечером или ночью? Вот народ-то? Кондуктор едет при поезде, а не знает, в котором часу на место приедет. Глаша, спроси ты его, по крайней мере, ночью или днем.

– Как я спрошу, ежели я не умею.

– Неужто ты не знаешь, как по-немецки ночь и день? Ведь эти слова комнатные.

– Ночь – нахт, день – таг?

– Так вот и сади. Или я сам… Кондуктор, Берлин – нахт или таг?

– Am Morgen früh, mein Herr[52].

– Фу-ты, чтоб тебе провалиться, немецкая анафема!

Николай Иванович обозлился и продолжал ругаться.

– Коля! – остановила его жена.

– Что такое: Коля! Дай отругаться-то, дай душу отвести!

И опять помчался поезд, останавливаясь на минуту и на две на станциях. В вагон заглядывали кондукторы, простригали, отрывали клочки и целые билеты из книжки прямого сообщения и всякий раз предупреждали, что в Диршау придется пересесть в другой поезд, твердя: «In Dirschau müssen Sie umsteigen». Супруги затвердили уже и слова «Диршау» и «умштейн», но все-таки не могли понять, что они обозначают.

– Черт его знает, что он такое говорит: «дырша да умштеген!» – разводил всякий раз руками Николай Иванович и с досады плевал.

– Не горячись, не горячись. Ведь уже все в один голос говорят, что едем мы в берлинском вагоне и в Берлин, стало быть, горячиться тут нечего. Пускай их что хотят говорят. Только бы благополучно доехать, – останавливала его Глафира Семеновна, стараясь успокоить.

Супруг наконец успокоился и начал дремать.

IX

Через несколько минут поезд остановился. Застукали железные молотки о чугунные колеса вагонов, засуетились кондукторы, распахивая дверцы вагонов купе. Слышались возгласы: «Dirschau! Dirschau! Drei Minuten…» Глафира Семеновна спокойно сидела около открытой двери купе и смотрела на платформу, по которой сновали носильщики с багажом, катились тележки с ящиками и тюками, суетилась публика, размахивая руками с зонтиками, баульчиками, связкой пледа. Николай Иванович спал, похрапывая самым аппетитным образом. Вдруг к их купе подбежал кондуктор, несколько минут тому назад ревизовавший их билеты, и поспешно воскликнул, обращаясь к Глафире Семеновне:

– Madame, was sitzen Sie denn? Sie reisen nach Berlin, also hier müssen Sie umsteigen! Das ist schon Dirschau[53].

Глафира Семеновна ничего не поняла и, не шевелясь, смотрела во все глаза.

– Dirschau! müssen umsteigen! – повторил кондуктор и сделал жест, приглашающий ее выйти из вагона. – Schneller! Schneller! Umsonst werden Sie nach Danzig fahren[54].

– Коля! Да проснись же! Смотри, что он говорит! – засуетилась Глафира Семеновна, расталкивая мужа.

Тот проснулся и потягивался. Кондуктор кричал: «Schnell, schnell» – и показывал, что надо выходить из вагона.

– Коля! да прочухайся же! Он махает и показывает, чтобы мы выходили из вагона, – продолжала Глафира Семеновна. – Поломалось что-нибудь, что ли?

– Да почем же я-то знаю! – зевал Николай Иванович во всю ширину рта. – Спроси. Ведь ты все-таки лучше меня знаешь немецкий язык.

– Вир ин Берлин[55], – сказала кондуктору Глафира Семеновна.

– Ja, ja. Nach Berlin. Also hier müssen Sie umsteigen und weiter fahren. Gott im Himmel! Was tun Sie denn? Es bleibt nur eine Halbe Minute. Weg von Waggon[56].

И опять жест, приглашающий выйти из вагона. Николая Ивановича кондуктор даже схватил за руку и протянул к двери.

– Черт его знает, куда он меня тащит? – упирался тот. – Приехали, что ли? Хер кондуктор, Берлин?

– Ja, ja… Berlin… Schneller! Schneller!

– Глаша! Вообрази, в Берлин приехали! Вот так штука! – восклицал Николай Иванович, вытянутый уже кондуктором на платформу.

– Да что ты!

– Schneller, schneller, Madame! Um Gottes willen, schneller[57].

– Выходи скорей! Вот неожиданность-то! Думали, что завтра приедем в Берлин, а приехали ночью.

Выскочила из вагона и Глафира Семеновна, но все еще не верила и спрашивала кондуктора:

– Берлин? Берлин?

– Да, да… Отсюда вы должны ехать. Поезд вам укажут, – отвечал тот по-немецки.

Николай Иванович совал ему в руку два «немецких гривенника» и говорил:

– Данке, очень данке… Спасибо, что предупредили.

Кондуктор захлопнул дверцы купе. Раздался свисток, и поезд помчался.

– Вот неожиданность-то! Приехали, в Берлин приехали! – бормотал Николай Иванович на платформе. – Как же немцы-то нам все твердили, что морген, морген, то есть завтра.

– Да ведь уж оно завтра и есть. Ведь говорили-то нам вчера. Ежели по часам судить, то теперь уж завтра, потому утро, – отвечала супруга. – Ну пойдем. Надо в гостиницу ехать. Ведь мы решили сутки пробыть в Берлине и посмотреть город.

Они двинулись к станционным дверям. В окна виднелся буфет и снующие кельнеры.

– Вокзалишка-то неважный, – говорил Николай Иванович, переступая порог станционного дома. – Я думал, что в Берлине уж и не ведь какой шикарный вокзал. Будешь что-нибудь есть и пить на станции?

– Какое теперь питье и еда! Только бы скорей до постели. Поедем скорее в гостиницу. Вон гостиничный швейцар стоит, и у него на шапке «Готель-де-Берлин» написано. Поедем с ним. Наверное, у них карета. Он нам и наш багаж выправит. Дай ему квитанцию.

– Надо ведь еще про саквояж и подушки справиться, которые мы в том прежнем поезде оставили. Ведь уж телеграмму нашу они наверное получили.

– Завтра справимся, завтра. Какая теперь справка! Поедем скорей в гостиницу. Даже и насчет багажа можно завтра утром. Где теперь хлопотать! Завтра встанем и пошлем с квитанцией. Швейцар и насчет подушек, саквояжей справится. Марья Ивановна говорила, что в Берлине в гостиницах есть такие лакеи, которые говорят по-русски. Вот такому и объясним все основательно.

Николай Иванович подошел к гостиничному швейцару с надписью на шапке и крикнул:

– Готель-де-Берлин! Нумер? Есть нумера?

Тот удивленно посмотрел на него и спросил:

– Was für ein Nummer fragen Sie, mein Herr?[58]

– Комнату нам нужно… Циммер, – пояснила Глафира Семеновна.

Швейцар встрепенулся:

– Ein Logement wünschen Sie? Ein Zimmer? O ja, Madame, bitte… Haben Sie Koffer? Bagage?[59]

– Багаж морген, морген. Шнель ин готель. Вир волен шляфен[60].

– Bagage kann man bald kriegen. Geben Sie nur die Quittung[61].

– Нейн… Багаж морген…

– Also, bitte, Madame[62].

Швейцар пригласил их следовать за собой.

– Карета у вас здесь, что ли? – спрашивал его Николай Иванович, но швейцар не понял и смотрел на него вопросительно. – Глаша! Как карета-то по-немецки? Спроси, – обратился Николай Иванович к жене.

– Ваген. Хабензи ваген? – задала она вопрос швейцару.

– О, nein, Madame. Hier ist unweit. Nur zwanzig Schritte[63].

– Глаша! что он говорит?

– Говорит, что нет кареты, а про что остальное бормочет – кто ж его разберет.

Кондуктор вывел супругов со станции и повел по плохо освещенной улице. Это удивило Николая Ивановича.

– Да в Берлин уж мы приехали? Не перепутались ли опять как? Черт его знает, может быть, кондуктор и в насмешку нам наврал, – говорил он. – Мне рассказывали, что Берлин залит газом. Кроме того, электрическое освещение. А здесь смотри, какая темень.

– Берлин? – спросила Глафира Семеновна швейцара.

– О, я, мадам. Готель-де-Берлин, – отвечал швейцар, думая, что его спрашивают, из какой он гостиницы.

– И этот отвечает, что Берлин. Странно. А улица совсем темная. Только кой-где фонарик блестит. Да и народу-то на улице не видать. Ни народу, ни извозчиков, – дивился Николай Иванович.

Гостиница была действительно недалеко. Швейцар остановился около запертого, одним фонарем освещенного подъезда и позвонился. Дверь распахнули. Вышел непрезентабельный человек с заспанным лицом и в сером пиджаке и повел Николая Ивановича и Глафиру Семеновну во второй этаж показывать комнату.

– Drei Mark, – сказал он.

– Три марки. Это, стало быть, три немецкие полтины, – соображал Николай Иванович, оглядывая довольно чистенькую комнату о двух кроватях, и ответил непрезентабельному человеку: – Ну гут.

Через полчаса Николай Иванович и Глафира Семеновна покоились уже крепчайшим сном в номере гостиницы «Берлин», находящейся на главной улице маленького немецкого городка Диршау. Засыпая, Николай Иванович говорил жене:

– To есть так рад, что и сказать не умею, что я попал наконец в Берлин.

– И я тоже, – отвечала жена.

X

Глафира Семеновна утром проснулась первой, открыла глаза, потянулась под жиденьким пуховиком, заменяющим в Германии теплое одеяло, и проговорила:

– Николай Иваныч, ты не спишь?

В ответ на это послышался легкий всхрап и скрипнула кровать. Николай Иванович перевернулся на другой бок.

– Коля, вставай. Пора вставать. Смотри, как мы проспали: одиннадцатый час. Когда же мы будем осматривать город? Ведь надо умыться, одеться, чаю напиться, послать за нашим багажом и отыскать наши саквояжи и подушки. Ведь здесь, в Берлине, мы решили пробыть только один день.

Николай Иванович что-то промычал, но не пошевелился. Жена продолжала его будить:

– Вставай! Проспишь полдня, так много ли тогда нам останется сегодня на осмотр города.

– Сегодня не осмотрим, так завтра осмотрим. Куда торопиться? Над нами не каплет, – пробормотал муж.

– Нет, нет, уж как ты там хочешь, а в немецкой земле я больше одного дня не останусь! Поедем скорей в Париж. Что это за земля, помилуйте! Ни позавтракать, ни пообедать нельзя настоящим манером без телеграммы. Питайся одними бутербродами. К сухоедению я не привыкла.

Глафира Семеновна быстро встала с постели и принялась одеваться. Николай Иванович протянул руку к ночному столику, вынул из портсигара папиросу, закурил ее и продолжал лежать, потягиваясь и покрякивая.

– Да и сегодня прошу тебя сделать как-нибудь так, чтобы нам здесь можно было пообедать настоящим манером с говяжьим супом и горячими бифштексами или котлетами, – просила Глафира Семеновна мужа. – Здесь такой обычай, чтоб обедать проезжающим по телеграмме, – ну пошли им в гостиницу откуда-нибудь телеграмму, закажи обед – ну их, пусть подавятся.

– В гостинице-то, я думаю, можно обедать и без телеграмм. Телеграммы только для станций на железных дорогах, – отвечал муж.

– Все-таки пошли телеграмму. Расход невелик, а, по крайней мере, тогда пообедаем наверное… Телеграмму я тебе сама напишу. Я знаю как… «Готель Берлин… Дине ин фир ур»[64] – и потом нашу фамилию. Даже и не дине, – поправилась Глафира Семеновна. – Дине – это по-французски, а по-немецки – митаг. «Митаг ин фир ур» – вот и все.

– Лучше же прежде спросить кельнера. Я уверен, что для Берлина телеграммы не надо, – стоял на своем Николай Иванович.

– Ну уж это спрашивать, так наверное перепутаешься. Скажут – да, а потом окажется, что нет, – и сиди голодом. Беда за границей без языка. Вот ежели бы мы говорили по-немецки настоящим манером…

– Вдвоем-то как-нибудь понатужимся.

– Нам и так придется много натуживаться. Багаж надо добывать, саквояжи и подушки разыскать. Да что ж ты валяешься-то! Вставай… Смотри, уж одиннадцать часов!

Глафира Семеновна возвысила голос и сдернула с мужа пуховик. Муж принялся одеваться.

Через несколько минут супруги умылись, были одеты и звонили кельнера. Тот явился, поклонился и встал в почтительной позе.

– Самовар, – обратился к нему Николай Иванович. – А тэ не надо. Тэ у нас есть. Цукер также есть.

Кельнер глядел на него во все глаза и наконец спросил:

– Tea wünschen Sie, mein Herr?[65]

– Не тэ, а просто самовар без цукер и без тэ. Глаша, как самовар по-немецки.

– Постой… Пусть уж просто чай несет. Может быть, самовар принесет?

– Да зачем же, ежели у нас есть свой чай?

– Ничего. Где тут с ним объясняться! Видишь, он ничего не понимает из нашего разговора. Брингензи тэ на двоих. Тэ фюр цвей.

– Wünschen Sie auch Brot und Butter, Madame?[66] – спросил кельнер.

Глафира Семеновна поняла и отвечала:

– Я… я… Брод и бутер. Да брингензи цитрон, брингензи кезе… И брод побольше… филь брод…[67] Я, Николай Иваныч, ужасно есть хочу.

Кельнер поклонился и стал уходить.

– Постойте… Вартензи, – остановила его Глафира Семеновна. – Флейш можно бринген? Я говядины, Николай Иваныч, заказываю. Может быть, и принесут. Флейш брингензи, кальт флейш[68].

– Kaltfleisch[69], Madame?

– Кальт, кальт. Только побольше. Филь…

Явился чай, но без самовара. Кипяток или, лучше сказать, теплую воду подали в большом молочном кувшине.

– А самовар? Ферштеензи: самовар, – спрашивала Глафира Семеновна. – Самовар мит угли… с угольями… с огнем… мит фейер, – старалась она пояснить и даже издала губами звуки – пуф, пуф, пуф, изображая вылетающий из-под крышки самовара пар.

Кельнер улыбнулся:

– Sie wünschen Theemaschine[70].

– Да, да… Я, я… Тэмашине, – подхватила Глафира Семеновна. – Вот поди ж ты, какое слово забыла. А ведь прежде знала. Тэмашине.

– Theemaschine haben wir nicht, Madame. Das wird selten gefragt bei uns[71].

– Нейн?

– Nein, – отрицательно потряс головой кельнер.

– Извольте видеть, нет у них самовара! Ну Берлин! В хорошей гостинице даже самовара нет, тогда как у нас на каждом постоялом дворе. Ну а кипяток откуда же мы возьмем? Хейс вассер?[72]

– Hier, – указал кельнер на кувшин.

– Здесь? Да это какой же кипяток! Это просто чуть тепленькая водица. Даже и пар от него не идет. Нам нужен кипяток, ферштеензи – кипяток, хейс вассер. И наконец, тут мало. Тут и на две чашки для двоих не хватит, а мы хотим филь, много, мы будем пить по пять, по шесть чашек. Ферштеензи – фюнф, зехс тассе[73].

– Брось, Глаша. Ну их к лешему. Как-нибудь и так напьемся. Видишь, здесь в Неметчине все наоборот, все шиворот-навыворот: на перинах не спят, а перинами покрываются, кипяток подают не в чайниках-арбузах, а в молочниках, – перебил жену Николай Иванович.

– И обедают по телеграммам, – прибавила та. – Геензи[74], – кивнула она кельнеру, давая знать, чтобы он удалился, но вдруг вспомнила и остановила его: – Или нет, постойте. Нам нужно получить наш багаж со станции. Багаже бекомен. Вот квитанция… Хир квитанц, – подала она кельнеру бумажку. – Ман кан?[75]

– О, ja, Madame, – отвечал кельнер, принимая квитанцию.

– Ну так брингензи… Да вот еще квитанц от телеграмма… Вир хабен… – начала Глафира Семеновна, но сейчас же остановилась и, обратясь к мужу, сказала: – Вот тут-то я и не знаю, как мне с ним объясниться насчет наших саквояжей и подушек, что мы оставили в поезде. Ты уж помогай как-нибудь. Хир телеграмма. Вир хабен в вагоне наши саквояжи и подушки ферлорен… To есть не ферлорен, а геляссен в Кенигсберг, а саквояжи и подушки фарен ин Берлин[76].

Кельнер стоял, слушал и таращил глаза.

– Саквояжи и подушки. Ферштейн? – старался пояснить Николай Иванович, снял с постели подушку и показал кельнеру.

– Kissen?[77] – спросил кельнер.

– Вот, вот… Киссен… В вагоне геляссен. Вир хабен геляссен и телеграфирен.

Кельнер взял квитанции от багажа и неотправленную телеграмму и удалился.

– Бьюсь об заклад, что ничего не понял! – воскликнул ему вслед Николай Иванович.

– Как не понять! Наверное понял, – отвечала Глафира Семеновна. – Я ему все обстоятельно сказала. Я теперь уж многие немецкие слова вспомнила и говорю лучше, чем вчера. Да и вообще научилась в дороге. Это ты только ничему не можешь выучиться.

Она принялась пить чай и истреблять бутерброды с сыром и телятиной. Послышался стук в дверь, и кельнер вернулся. В руке он держал квитанции и улыбался.

– Мы сейчас разглядели в конторе квитанции. По этим квитанциям вы можете получить ваш багаж и вещи только в Берлине, а не здесь, – сказал он по-немецки, кладя квитанции на стол.

Супруги в недоумении глядели на него и не понимали, что он говорит.

– Коля, ты не понял, что он говорит? – спросила мужа Глафира Семеновна. – Я решительно ничего не понимаю.

– А мне-то откуда же понимать, ежели я немецким словам в лавке от чухон учился.

– Дурак! – выбранилась жена и, обратясь к кельнеру, сказала:

– Брингензи, брингензи багаже. Мы заплатим.

– Das kann man nicht, Madame. Das werden Sie in Berlin kriegen[78].

– Ну да, ин Берлин. Ведь мы в Берлине. Вир ин Берлин, вир зицен ин Берлин[79]. Хир Берлин?

– Hier ist Dirschau, Madame… Stadt Dirschau…

Глафира Семеновна начала соображать и вспыхнула.

– Как Диршау? Какой штат Диршау?! – воскликнула она. – Берлин!

– Nein, Madame.

Кельнер снял со стены карту гостиницы, поднес к Глафире Семеновне и указал на заголовок, где было напечатано по-немецки: «Hotel de Berlin in Dirschau». Читать по-немецки Глафира Семеновна умела, она прочла и вскрикнула:

– Николай Иваныч! Да знаешь ли ты, что мы приехали не в Берлин, а в какой-то город Диршау?

– Да что ты… Неужели?.. – пробормотал Николай Иванович, разинул рот от удивления и стал скоблить затылок.

XI

– Ну что ж это такое! Ведь уж это совсем из рук вон! Ведь это ни на что не похоже! – сердилась Глафира Семеновна, всплескивая руками и бегая по комнате. – Вот уж сколько времени едем в Берлин, колесим, колесим и все в него попасть не можем. Второй раз не в то место попадаем. Диршау… Какой это такой Диршау? Где он? – остановилась она в вопросительной позе перед Николаем Ивановичем.

Тот по прежнему сидел, досадливо кряхтел и чесал затылок.

– Николай Иваныч, я вас спрашиваю! Что вы идолом-то сидите! Где это такой Диршау? В какой он такой местности? Может быть, мы опять не по той железной дороге поехали?

– Да почем же я-то знаю, матушка! – отвечал муж.

– Однако вы все-таки в Коммерческом училище учились.

– Всего только полтора года пробыл, да и то там всей моей науки только и было, что я на клиросе дискантом пел да в классе в стальные перья играл. А ты вот четыре года в пансионе у мадамы по стульям елозила, да и то ничего не знаешь.

– Наша наука была дамская: мы танцевать учились да кошельки бисерные вязать и поздравления в Рождество, в день ангела папеньке и маменьке писать; так откуда же мне о каком-то Диршау знать! Справьтесь же, наконец, как нам отсюда в Берлин попасть! Наверное, мы в какое-нибудь немецкое захолустье заехали, потому что здесь в гостинице даже самовара нет.

– Как я справлюсь? Как?.. Начнешь справляться – и опять перепутаешься. Ведь я ехал за границу, так на тебя понадеялся. Ты стрекотала как сорока, что и по-французски, и по-немецки в пансионе училась.

– И в самом деле училась, да что же поделаешь, ежели все слова перезабыла. Рассчитывайтесь же скорее здесь в гостинице и пойдемте на железную дорогу, чтоб в Берлин ехать. С какой стати нам здесь-то сидеть.

– Я в Берлин не поеду, ни за что не поеду! Чтоб ей сдохнуть, этой Неметчине! Провались она совсем! Прямо в Париж. Так и будем спрашивать – где тут дорога в Париж.

– А багаж-то наш? А чемоданы-то наши? А саквояжи с подушками? Ведь они в Берлин поехали, так надо же за ними заехать. Ведь у нас все вещи там, мне даже сморкнуться не во что.

– Ах, черт возьми! Вот закуска-то! – схватился Николай Иванович за голову. – Ну переплет! Господи Боже мой, да скоро ли же кончатся все эти немецкие мучения! Я уверен, что во французской земле лучше и там люди по-человечески живут. А все-таки надо ехать в Берлин, – сказал он и прибавил: – Ну вот что… До Берлина мы только доедем, возьмем там на станции наш багаж и сейчас же в Париж. Согласна?

– Да как же не согласна-то! Мы только едем по Неметчине и нигде в ней настоящим манером не останавливаемся, а уж и то она мне успела надоесть хуже горькой редьки. Скорей в Париж, скорей! По-французски я все-таки лучше знаю.

– Может быть, тоже только «пермете муа сортир»[80] говоришь? Так эти-то слова и я знаю.

– Что ты, что ты… У нас в пансионе даже гувернантка была француженка. Она не из настоящих француженок, но все-таки всегда с нами по-французски говорила.

Николай Иванович позвонил кельнера.

– Сколько гельд за все происшествие? Ви филь? – спросил он, указывая на комнату и на сервировку чая. – Мы едем в Берлин. Скорей счет.

Кельнер побежал за счетом и принес его. Николай Иванович подал золотой. Ему сдали сдачи.

– Сколько взяли? – спрашивала Глафира Семеновна мужа.

– Да кто ж их знает! Разве у них разберешь? Сколько хотели, столько и взяли. Вон счет-то, бери его с собой. В вагоне на досуге разберешь, ежели сможешь. Скорей, Глафира Семеновна! Скорей! Надевай пальто, и идем.

Супруги оделись и вышли из комнаты. Кельнер стоял и ждал подачки на чай.

– Дай ему два-три гривенника. Видишь, он на чай ждет, – сказала Глафира Семеновна.

– За что? За то, что вместо Берлина облыжно в какой-то паршивый Диршау заманил? Вот ему вместо чая!

И Николай Иванович показал кельнеру кулак.

– Mein Herr! Was machen Sie?![81] – попятился кельнер.

– Нечего: мейн хер! Не заманивай. Мы явственно спрашивали, Берлин ли это или не Берлин.

– Да ведь не у него, а у швейцара.

– Одна шайка. Проезжающих тут у них нет – вот они и давай надувать народ.

Глафира Семеновна однако сжалилась над кельнером, обернулась и сунула ему в руку два «гривенника».

Вышли на подъезд. Кланялся швейцар, ожидая подачки.

– Я тебя, мерзавец! – кивнул ему Николай Иванович. – Ты благодари Бога, что я тебе бока не обломал.

– Да брось. Ну чего тут? Ведь нужно будет у него спросить, где тут железная дорога, по которой в Берлин надо ехать, – остановила мужа Глафира Семеновна, сунула швейцару два «гривенника» и спросила: – Во ист ейзенбан ин Берлин?[82]

– Это здесь, мадам. Это недалеко. Дорога в Берлин та же самая, по которой вы к нам приехали, – отвечал швейцар по-немецки, указывая на виднеющееся в конце улицы серенькое здание.

– На ту же самую станцию указывает! – воскликнул Николай Иванович. – Врет, врет, Глаша, не слушай. А то опять захороводимся.

– Да ведь мы на станции-то опять спросим. Спросим и проверим. Язык до Киева доведет.

– Нас-то он что-то не больно-то доводит. Ну двигайся.

Они шли по улице по направлению к станционному дому.

– Ах, кабы по дороге какого-нибудь бродячего торговца-татарина встретить и у него носовой платок купить, а то мне даже утереться нечем.

– Утрешься и бумажкой.

По дороге, однако, был магазин, где на окне лежали носовые платки. Супруги зашли в него и купили полдюжины платков. Пользуясь случаем, Глафира Семеновна и у приказчика в магазине спросила, где железная дорога, по которой можно ехать в Берлин. Приказчик, очень учтивый молодой человек, вывел супругов из магазина на улицу и указал на то же здание, на которое указывал и швейцар.

– Видишь, стало быть, швейцар не соврал, – отнеслась к мужу Глафира Семеновна.

На станции опять расспросы словами и пантомимами. Кой-как добились, что поезд идет через полтора часа.

– Ой, врут! Ой, надувают! Уж такое это немецкое сословие надувательное! – говорил Николай Иванович. – Ты, Глаша, спроси еще.

И опять расспросы. Ответ был тот же самый.

– Да поняла ли ты настоящим манером? – все сомневался Николай Иванович.

– Да как же не понять-то? Три человека часы вынимали и прямо на цифры указывали, когда поезд в Берлин идет. Ведь я цифры-то знаю.

– Да в Берлин ли? Не заехать бы опять в какой-нибудь новый Диршау…

– В вагоне будем спрашивать.

Промаячив на станции полтора часа и все еще расспрашивая у каждого встречного о поезде в Берлин, супруги наконец очутились в вагоне. Их усадил какой-то сердобольный железнодорожный сторож, видя их замешательство и беспокойное беганье по вокзалу.

– Да ин Берлин ли? – снова спросил Николай Иванович, суя ему в руку два «гривенника». – Вир Берлин?

– Berlin, Berlin. Direct nach Berlin[83], – ответил сторож.

Поезд тронулся.

– Доедем до Берлина, никуда не попадая, – свечку в рубль поставлю, – произнес Николай Иванович.

– Ах, дай-то Бог! – пробормотала Глафира Семеновна и украдкой перекрестилась.

XII

Путь от Диршау до Берлина Николай Иванович и Глафира Семеновна проехали без особенных приключений. Они ехали в вагоне прямого сообщения, и пересаживаться им уже нигде не пришлось. Поезд летел стрелой, останавливаясь на станциях, как и до Диршау, не более одной-двух минут, но голодать им не пришлось. Станционные мальчики-кельнеры разносили по платформе подносы с бутербродами и стаканы пива и совали их в окна вагонов желающим. Глафира Семеновна, отличающаяся вообще хорошим аппетитом, набрасывалась на бутерброды и набивала ими рот во все время пути. Николай Иванович пил пиво, где только можно, залпом проглатывая по большому стакану, а иногда и по два, и значительно повеселел и даже раз вступил в разговор с каким-то немцем о солдатах. Разговор начался с того, что Николай Иванович кивнул жене на партию прусских солдат, стоящих группой на какой-то станции, и сказал:

– Глаша, смотри, какие немецкие-то солдаты – маленькие, худенькие, совсем вроде как бы лимонский скот. Наш казак таких солдат пяток штук одной рукой уберет.

Сидевший против Николая Ивановича угрюмый немец, усердно посасывающий сигару, услыхав в русском разговоре слова «солдат» и «казак», тотчас же от нечего делать спросил его по-немецки:

– А у вас в России много солдат и казаков?

Николай Иванович, тоже понявший из немецкой фразы только слова «Russland», «viel», «Soldaten» и «Kosaken», воскликнул:

– У нас-то? В Руссланд? Филь, филь… Так филь, что просто ужасти. И солдат филь, и казаков филь. И наш казак нешто такой, как ваши солдаты? У вас солдаты тоненькие, клейн[84], их плевком перешибить, а наш казак – во!.. – сказал он, поднялся с дивана и показал рукой до потолка. – Кулачище у него – во, в три пуда весом.

Николай Иванович сложил руку в кулак и поднес его немцу чуть не под нос. Немец, поняв так, что этим кулаком Николай Иванович хочет показать, что в случае войны русские так сожмут в кулак немцев, пожал плечами и, пробормотав: «Ну, это еще Бог знает», умолк и прекратил разговор. Николай же Иванович, воспламенившись разговором, не унимался и продолжал доказывать силу казака.

– Ваш солдат нешто может столько шнапс тринкен, сколько наш казак будет тринкен? Вы, немцы, бир тринкен можете филь, а чтоб шнапс тринкен – вас на это нет. Что русскому здорово, то немцу смерть. Наш казак вот такой гляс[85] шнапс тринкен может, из которого дейч менш бир тринкен, и наш руссишь менш будет ни в одном глазе… А ваш дейч менш под лавку свалится, у него подмикитки ослабнут. У нас щи да кашу едят, а у вас суп-брандахлыст да колбасу; наш солдат черным-то хлебом напрется, так двоих-троих дейч менш свалит, а ваш дейч солдат на белой булке сидит. Оттого наш руссиш солдат и силен. Ферштейн?

Немец молчал и улыбался. Николай Иванович продолжал:

– С вашей еды силы не нагуляешь. Мы вот в вашем Кенигсберге вздумали поесть, эссен, и нам подали котлеты меньше куриного носа; а у нас коммензи в трактир Тестова в Москве, так тебе котлету-то словно от слона выворотят. Ваши котлеты клейн, а наши котлеты грос.

В довершение всего, Николай Иванович стал рассказывать немцу о казацкой ловкости на коне и даже стал показывать в вагоне некоторые приемы казацкой джигитовки.

– A y вас, у дейч солдат, ничего этого нет, – закончил он и отер платком выступивший на лбу пот.

– Да что ты ему рассказываешь-то, – заметила мужу Глафира Семеновна. – Ведь он все равно по-русски не понимает.

– Да ведь я с немецкими словами, так как же не понять! Не бойся, понял, – подмигнул Николай Иванович. – Понял и умолк, потому чувствует, что я правду…

Вечером приехали в Берлин. Поезд, проходя над улицами и минуя громадные дома с вывесками, въехал наконец в блестяще освещенный электричеством вокзал и остановился.

– Вот он, Берлин-то! – воскликнул Николай Иванович. – Тут уж, и не спрашивая, можно догадаться, что это Берлин. Смотри, в вокзале-то какая толкотня. Словно в Нижнем во время ярмарки под главным домом, – обратился он к жене. – Ну, выходи скорей из вагона, а то дальше куда-нибудь увезут.

Они вышли из вагона.

– Багаже где можно взять? Багаже? – сунул Николай Иванович какому-то сторожу квитанцию.

– Weiter, mein Herr[86], – отмахнулся тот и указал куда-то рукой.

– Багаже… – сунулся Николай Иванович к другому сторожу, и опять тот же ответ.

Пришлось выйти к самому выходу из вокзала. Там около дверей стояли швейцары гостиниц, с модными бляхами на фуражках, и приглашали к себе путешественников, выкрикивая название своей гостиницы. Один из таких швейцаров, заслыша русский разговор Николая Ивановича и Глафиры Семеновны, прямо обратился к ним на ломаном русском языке:

– В наш готель говорят по-русски. В наш готель первая ранг комната от два марка до двадцать марка!

– Глаша! слышишь! По-русски болтает! – радостно воскликнул Николай Иванович и чуть не бросился к швейцару на шею: – Голубчик! Нам багаж надо получить. По-немецки мы ни в зуб и уж претерпели в дороге от этого, яко Иов многострадальный! Три немецких полтинника на чай, выручи только откуда-нибудь багаж.

– Можно, можно, ваше превосходительство. Давайте ваш квитунг и садитесь в наша карета, – отвечал швейцар.

– Вот квитанция. Да, кроме того, надо саквояжи и подушки получить. Мы растерялись в дороге и забыли в вагоне все наши вещи.

Николай Иванович передал швейцару происшествие с саквояжами.

– Все сделаю. Садитесь прежде в наша карета, – приглашал швейцар.

– Да нам не нужно кареты, мы не останемся в Берлине; мы побудем на вокзале и в Париж поедем. Нам не нужно вашей гостиницы, – отвечала Глафира Семеновна.

– Тогда я не могу делать ваш комиссион. Я служу в готель.

Швейцар сухо протянул квитанцию обратно.

– Да уж делайте, делайте! Выручайте багаж и вещи! Мы поедем к вам в гостиницу! – воскликнул Николай Иванович. – Черт с ними, Глаша! Остановимся у них в гостинице и переночуем ночку. К тому же теперь поздно. Куда ехать на ночь глядя? Очень уж я рад, что попался человек, который по-русски-то говорит, – уговаривал он супругу и прибавил швейцару: – Веди, веди, брат, нас в твою карету!

Через четверть часа супруги ехали по ярко освещенным улицам Берлина в гостиницу.

– Не поезжай к ним в гостиницу – ни подушек, ни саквояжей своих не выручили бы и опять как нибудь перепутались бы. Без языка – беда, – говорил Николай Иванович, сидя около своих вещей.

XIII

– Ну уж ты как хочешь, Николай Иваныч, а я здесь, в Берлине, больше одной ночи ни за что не останусь. Чтоб завтра же в Париж ехать! С первым поездом ехать, – говорила Глафира Семеновна. – Немецкая земля положительно нам не ко двору. Помилуйте, что это за земля такая, где, куда ни сунешься, наверное не в то место попадешь.

– Да уж ладно, ладно, завтра поедем, – отвечал Николай Иванович. – Пиво здесь хорошо. Только из-за пива и побывать стоит. Пива сегодня попьем вволю, а завтра поедем.

– Я даже и теперь-то сомневаюсь, туда ли мы попали, куда следует.

– To есть как это?

– Да в Берлин ли?

– Ну вот! Как же мы иначе багаж-то наш получили бы? Как же забытые-то в вагоне саквояжи и подушки выручили бы? Ведь они до Берлина были отправлены.

– Все может случиться.

– Однако ты видишь, по каким мы богатым улицам едем. Все газом и электричеством залито.

– А все-таки ты спроси у швейцара-то еще раз – Берлин ли это?

Николай Иванович поднял стекло кареты и высунулся к сидящему на козлах, рядом с кучером, швейцару:

– Послушайте… Как вас? Мы вот все сомневаемся – Берлин ли это?

– Берлин, Берлин. Вот теперь мы едем по знаменитая улица Unter den Linden, Под Липами, – отвечал швейцар.

– Что ж тут знаменитого, что она под липами? У нас, брат, в Петербурге этих самых лип на бульварах хоть отбавляй, но мы знаменитыми их не считаем. Вот Бисмарка вашего мы считаем знаменитым, потому в какой журнал или газету ни взгляни – везде он торчит. Где он тут у вас сидит-то, показывай. В натуре на него все-таки посмотреть любопытно.

– Fürst[87] Бисмарк теперь нет в Берлине, господин.

– Самого-то главного и нет. Ну а где у вас тут самое лучшее пиво?

– Пиво везде хорошо. Лучше берлинский пиво нет. Вот это знаменитый Бранденбургер тор, – указывал швейцар.

– По-нашему, Триумфальные ворота. Так. Это, брат, есть и у нас. Этим нас не удивишь. Вы вот их за знаменитые считаете, а мы ни за что не считаем, так что даже и стоят-то они у нас в Петербурге на краю города, и мимо их только быков на бойню гоняют. Скоро приедем в гостиницу?

– Сейчас, сейчас, ваше превосходительство.

Карета остановилась около ярко освещенного подъезда гостиницы. Швейцар соскочил с козел, стал высаживать из кареты Николая Ивановича и Глафиру Семеновну и ввел их в притвор. Второй швейцар, находившийся в притворе, позвонил в объемистый колокол. Где-то откликнулся колокол с более нежным тоном. С лестницы сбежал кельнер во фраке.

– Sie wünschen ein Zimmer, mein Herr?[88]

– Я, я… Только не грабить, а брать цену настоящую, – отвечали Николай Иванович.

– Der Herr spricht nicht deutsch[89], – кивнул швейцар кельнеру и, обратясь к Николаю Ивановичу, сказал: – За пять марок мы вам дадим отличная комната с две кровати.

– Это то есть за пять полтинников, что ли? Ваша немецкая марка – полтинник?

– Немножко побольше. Пожалуйте, мадам… Прошу, господин.

Супруги вошли в какую-то маленькую комнату. Швейцар захлопнул стеклянную дверь. Раздался электрический звонок, потом легкий свисток, и комната начала подниматься, уходя в темноту.

– Ай, ай! – взвизгнула Глафира Семеновна. – Николай Иваныч! Голубчик! Что это такое? – ухватилась она за мужа, трясясь, как в лихорадке.

– Это, мадам, подъемный машин, – отвечал голос швейцара.

– Не надо нам, ничего не надо! Отворите!.. Пустите… Я боюся… Впотьмах еще. Бог знает что сделается… Выпустите…

– Как можно, мадам… Теперь нельзя… Теперь можно убиться.

– Николай Иваныч! Да что ж ты молчишь, как истукан!

Николай Иванович и сам перепугался. Он тяжело отдувался и наконец проговорил:

– Потерпи, Глаша… Уповай на Бога. Куда-нибудь доедем.

Через минуту подъемная машина остановилась, и швейцар распахнул дверцу и сказал: «Прошу, мадам».

– Тьфу ты, чтоб вам сдохнуть с вашей проклятой машиной! – плевался Николай Иванович, выходя на площадку лестницы и выводя жену. – Сильно перепугалась?

– Ужасти!.. Руки, ноги трясутся. Я думала, и не ведь куда нас тащат. Место чужое, незнакомое, вокруг все немцы… Думаю, вот-вот в темноте за горло схватят.

– Мадам, здесь отель первый ранг, – вставил замечание швейцар, как бы обидевшись.

– Плевать я хотела на ваш ранг! Вы прежде спросите, желают ли люди в вашей чертовой люльке качаться. Вам только бы деньги с проезжающих за ваши фокусы сорвать. Не плати им, Николай Иваныч, за эту анафемскую клетку, ничего не плати…

– Мадам, мы за подъемную машину ничего не берем.

– А не берете, так с вас нужно брать за беспокойство и испуг. А вдруг со мной сделались бы нервы и я упала бы в обморок?

– Пардон, мадам… Мы не хотели…

– Нам, брат, из вашего пардона не шубу шить, – огрызнулся Николай Иванович. – Успокойся, Глаша, успокойся.

– Все ли еще у меня цело? Здесь ли брошка-то бриллиантовая? – ощупывала Глафира Семеновна брошку.

– Да что вы, мадам… Кроме меня и ваш супруг, никого в подъемной карете не было, – конфузился швейцар, повел супругов по коридору и отворил номер.

– Вот… Из ваших окон будет самый лучший вид на Паризерплац.

– Цены-то архаровские, – сказал Николай Иванович, заглядывая в комнату, которую швейцар осветил газовым рожком. – Войдем, Глаша.

Глафира Семеновна медлила входить.

– А вдруг и эта комната потемнеет и куда-нибудь подниматься начнет? – сказала она. – Я, Николай Иваныч, решительно больше не могу этого переносить. Со мной сейчас же нервы сделаются, и тогда смотрите, вам же будет хуже.

– Да нет же, нет. Это уж обыкновенная комната.

– Кто их знает! В их немецкой земле все наоборот. Без машины эта комната? Никуда она не опустится и не поднимется? – спрашивала она швейцара.

– О нет, мадам! Это самый обыкновенный комната.

Глафира Семеновна робко переступила порог.

– О Господи! Только бы переночевать – да вон скорей из этой земли! – бормотала она.

– Ну так и быть, останемся здесь, – сказал Николай Иванович, садясь в кресло. – Велите принести наши вещи. А как вас звать? – обратился он к швейцару.

– Франц.

– Ну, хер Франц, так уж вы так при нас и будете с вашим русским языком. Три полтины обещал дать на чай за выручку наших вещей на железной дороге, а ежели при нас сегодня вечером состоять будете и завтра нас в какой следует настоящий вагон посадите, чтобы нам, не перепутавшись, в Париж ехать, то шесть полтин дам. Согласен?

– С удовольствием, ваше превосходительство. Теперь не прикажете ли что-нибудь из буфета?

– Чайку прежде всего.

– Даже русский самовар можем дать.

Швейцар позвонил, вызвал кельнера и сказал ему что-то по-немецки.

– Глаша! Слышишь! Даже русский самовар подадут, – сказал Николай Иванович жене, которая сидела насупившись. – Да что ты, дурочка, не бойся. Ведь уж эта комната неподвижная. Никуда нас в ней не потянут.

– Пожалуйста, за немцев не ручайся. Озорники для проезжающих. Уж ежели здесь заставляют по телеграммам обедать, то чего же тебе?..

– Ах да… Поужинать-то все-таки сегодня горячим будет можно?

– О да… У нас лучший кухня.

– И никакой телеграммы посылать сюда не надо? – спросила швейцара Глафира Семеновна.

Швейцар посмотрел на нее удивленно и отвечал:

– Зачем телеграмма? Никакой телеграмма.

XIV

После того как швейцар удалился, кельнер подал чай и тот русский самовар, которым похвастался швейцар. Глафира Семеновна хоть и была еще все в тревоге от испуга на подъемной машине, но при виде самовара тотчас же расхохоталась.

– Смотри, смотри… И это они называют русский самовар! Ни трубы, ни поддувала, – обратилась она к мужу. – Какое-то большое мельхиоровое яйцо с краном, а внизу спиртовая лампа – вот и все.

– Брось уж. Не видишь разве, что здесь люди без понятия к русской жизни, – отвечал презрительно Николай Иванович. – Немцы, хоть ты кол им на голове теши, так ничего не поделаешь. Ну, я пока буду умываться, а ты разливай чай. Напьемся чайку и слегка булочками закусим, а уж на ночь поужинаем вплотную.

– Геензи, кельнер… ничего больше. Нихтс, – кивнула Глафира Семеновна кельнеру.

Напившись чаю, Николай Иванович опять позвонил швейцара.

– Ну, хер Франц, надо нам будет немножко Берлин досмотреть. Веди, – сказал Николаи Иванович.

– Нет, нет… Ни за что я никуда не пойду! – воскликнула Глафира Семеновна. – Еще опять в какую-нибудь машину вроде подъемной попадешь и перепугаешься.

– Да что ты, глупая! Хер Франц теперь предупредит, коли ежели что.

– Да, да, мадам. Будьте покойны. Больше ничего не случится, – отвечал швейцар.

– Пойдем, Глаша, – упрашивал жену Николай Иванович.

– Ну хорошо. Только уж спускаться я ни за что не буду на вашей подъемной машине.

– Вы где это, хер Франц, русской-то образованности обучались, в какой такой академии наук? – задал Николай Иванович вопрос швейцару.

– Я, мосье, в Варшаву один большой готел управлял, там и научился.

– А сам-то вы немец?

– Я больше поляк, чем немец.

– О, не жид ли?

– Что вы, ваше превосходительство! Я поляк, но родился в Кенигсберг…

– В Кенигсберге? Ну, проку не будет! – воскликнула Глафира Семеновна. – Я умирать буду, так и то этот город вспомню. В этом городе нам обедать не дали и потребовали какую-то телеграмму, в этом городе мы перепутались и попали вместо берлинского поезда в какой-то гамбургский поезд и приехали туда, куда совсем не следует.

– Да ведь гамбургский поезд тот же, что и берлинский поезд. От Кенигсберг оба поезд идут до Диршау…

– Диршау? Ох, про этот город и не говорите. Этот город просто ужасный город! – воскликнул, в свою очередь, Николай Иванович. – Там живут просто какие-то разбойники. Они обманным образом заманили нас туда, сказав, что это Берлин, и продержали целую ночь в гостинице, чтобы содрать за постой.

Швейцар пожал плечами:

– Удивительно, как это случилось, что вы говорите про Кенигсберг. От Кенигсберга до Диршау один поезд и на Гамбург, и на Берлин. Вам нужно было только слезть в Диршау и пересесть в другой поезд.

– Ну а нам сказали, что надо поехать обратно в Кенигсберг, и мы, не доезжая Диршау, вышли из вагона на какой-то станции и поехали обратно в Кенигсберг, чтоб из Кенигсберга сесть в берлинский поезд.

– Это шутка. Это кто-нибудь шутки с вами сделал.

– Как шутки! Нам кондуктор сказал и даже высадил нас чуть не силой. Нам начальник станции сказал и даже штраф хотел взять.

– Вас надули, господин, или вы не поняли чего-нибудь. Поезд от Кенигсберга как на Берлин, так и на Гамбург – один, и только в Диршау он делится, – стоял на своем швейцар.

– Да нет же, нет! – воскликнул Николай Иванович.

– Ну что ты споришь, Коля!.. – остановила его жена. – Конечно же, нас могли и надуть, и в насмешку; конечно же, мы могли и не понять, что нам говорили по-немецки. Толкуют, а кто их разберет – что толкуют. Я по-немецки только комнатные слова знаю, а ты хмельные, так разве мудрено понять все шиворот-навыворот? Так и вышло.

– Уверяю вас, господин, что вам не следовало ехать обратно в Кенигсберг, чтобы садиться в берлинский поезд. Дорога до Диршау одна. Я это очень хорошо знаю, – уверял швейцар. – Я служил на эта дорога.

Николай Иванович досадливо чесал затылок и повторял:

– Без языка, без языка… Беда без языка!.. Ну, однако, что ж у вас в Берлине сегодня вечером посмотреть? – обратился он к швейцару.

– В театры теперь уже поздно, не поспеем к началу, но можно побывать в нашем аквариуме.

– Ах, и у вас так же, как и в Петербурге, есть аквариум? Глаша! слышишь, и у них в Берлине есть аквариум.

– Наш берлинский аквариум – знаменитый аквариум. Первый в Европа.

– Браво. А кто у вас там играет?

Швейцар посмотрел на него удивленными глазами и отвечал:

– Рыбы… Рыбы… Рыбы там и амфибиен.

– Да неужели рыбы?

– О, господин, там рыб много. Есть рыбы с моря, есть рыбы с океан.

– И играют?

– Да, да… играют.

– Глаша, слышишь! В аквариуме-то ихнем рыбы играют. Надо непременно пойти и послушать.

– Да что ты?.. – удивилась Глафира Семеновна.

– Вот рассказывает. Ведь этого в другой раз ни за что не услышишь. А кто у них дирижирует? Как вы сказали? – допытывался Николай Иванович.

– To есть как это? Я ничего не сказал, – удивился швейцар.

– Нет, нет… Вы сказали. Такая немецкая фамилия. Анти… Антиби…

– Я сказал, что там есть рыбы и амфибиен, – повторил швейцар.

– Послушаем, брат, хер Франц, этого Амфибиена, послушаем. Веди нас. Глаша, одевайся! Это недалеко?

– Да почти рядом. Unter den Linden, – отвечал швейцар.

– Это что же такое? Я по-немецки не понимаю.

– Наш бульвар Под Липами. Я давеча вам показывал.

– Ах, помню, помню. Ну, Глаша, поворачивайся, а то будет поздно. Да вот что, хер Франц, закажи, брат, нам здесь в гостинице ужин к двенадцати часам, а то я боюсь, как бы нам голодным не остаться.

– Зачем здесь? – подмигнул Николаю Ивановичу швейцар, ободренный его фамильярностью. – Мы найдем и получше здешнего ресторан, веселый ресторан.

– Ну вали! Жарь! Вот это отлично. Люблю, кто мне потрафляет. Глаша!

– Я готова.

Из-за алькова вышла Глафира Семеновна в ватерпруфе и шляпке, и супруги стали выходить из номера. Сзади их шел швейцар.

XV

Глафира Семеновна и Николай Иванович, в сопровождении швейцара, сошли по лестнице гостиницы и вышли на улицу, прилегающую в бульвару Unter den Linden, и вскоре свернули на него. Был уже девятый час вечера; некоторые магазины запирались, потушив газ в окнах, но уличное движение не утихало. Громыхали колесами экипажи, омнибусы, пронзительно щелкали бичи, вереницами тянулись ломовые извозчики с громадными фурами, нагруженными поклажей чуть не до третьего этажа домов и везомыми парой, тройкой и даже четверкой лошадей в ряд и цугом. Легкие экипажи сторонились и давали дорогу этим чудовищам.

– Вот эта наша знаменитая улица Под Липами, – похвастался швейцар. – Наш Невский перспектив.

– А ежели это у вас на манер нашего Невского проспекта, то зачем же у вас ломовых-то пускают загромождать дорогу? – спросил Николай Иванович. – Смотри-ка, какие фуры! Чуть не с дом.

– А куда же деваться? Ведь это улица. Они едут по свой дело.

– Объезжай по задним улицам. Тут прогулка чистой публики, и вдруг лезет ломовой. Да еще какой ломовой! На саженных колесах и в тройку лошадей! Нет, у нас, в Петербурге, по главным улицам этим дубинам ездить не позволяют. Колеси по закоулкам. Нехороши, брат Франц, у вас насчет этого порядки, нехороши, хоть и Берлин.

– Но ежели ему нужно. Ведь он по делу, – опять повторил швейцар.

– Мало ли что нужно! Мало ли что по делу! Объезжай. Куда ему торопиться! Над ним не каплет. Ведь не в театр к началу представления спешит.

– Но ведь через это доставка товара должна быть дороже.

– To есть как это?

– Да так. Ехать по прямой путь – он сделает больше рейсов и может за провоз взять дешевле! Тут экономи, большой экономи.

– Глаша! Слышишь, как рассуждают! Вот на обухе-то рожь молотят! – отнесся Николай Иванович к жене.

– Да уж известно, немцы. Как же им иначе-то рассуждать! – отвечала та.

– И зачем у вас такие телеги громадные, чтобы их в три и четыре лошади таскать? – дивился Николай Иванович. – У нас телеги в одну лошадь.

– Большие телеги тоже экономи, – отвечал швейцар. – Каждой маленькой телега в одна лошадь нужно один извозчик, и к большая телега в три лошадь тоже нужно один человек. Большая телега везет столько, сколько везет три телега, – и вот два человек, два извозчик в экономи. Эти извозчик могут работать другое дело.

– Ой, ой, ой, как рассуждают! Глаша, слышишь?

– Да уж слышу, слышу. Дай шляпки-то дамские мне посмотреть.

Глафира Семеновна в это время остановилась около модного магазина.

– Вот наш знаменитый аквариум, – указал наконец швейцар на подъезд, освещенный электричеством. – Пожалуйте наверх.

– Как наверх? Да разве у вас аквариум-то не сад? – удивился Николай Иванович. – У нас в саду.

– Как возможно в саду! Тут есть такие рыбы и амфибиен, что им нужно теплый цонне…[90] теплый климат… Вы пальто снимите и отдайте. Будет жарко.

– Снимем, снимем. Ну поднимайся, Глаша. А я думал, Франц, что у вас в аквариуме этот… как его?.. Вот что к нам-то приезжал… Штраус, вот кто, – вспомнил Николай Иванович. – Я думал, что у вас в аквариуме Штраус, – продолжал он.

– Штраус на Зоологический сад… Там и штраус, там и жираф, там и гиппопотам, там и ваш русский ейсбер – ледяной медведь.

Супруги взяли билеты и в сопровождении швейцара вошли в аквариум. Направо и налево стеклянные резервуары с плавающей в воде рыбой. Николай Иванович взглянул мельком и сказал швейцару:

– Ну мимо! Чего тут простых-то рыб раcсматривать! Этого добра у нас в Петербурге в каждом трактире в садке много плавает. А ты веди к ученым рыбам, которые вот музыку-то играют.

Швейцар покосился на него и повел дальше. Показался террариум с черепахами.

– Вот тут шильдкрете, – указал он.

– Черепахи? – заглянула Глафира Семеновна, сморщилась и проговорила: – Фу, какая гадость! Ведите скорей нас к эстраде-то.

Швейцар опять покосился. Он недоумевал, отчего это путешественники пришли в аквариум и ни на что смотреть не хотят.

– Сейчас будут знаменитый орангутанг и горилла, – сказал он.

– Это то есть обезьяны? – спросила Глафира Семеновна. – Не надо, не надо нам обезьян. Ну что на них смотреть! Эка невидаль! Вы ведите нас скорей к этому… Как вы его назвали-то? Да… Амфибиен… Ведите туда, где этот Амфибиен играет. А здесь и публики-то нет.

– Мадам хочет амфибиен смотреть? – улыбнулся швейцар. – А вот многие дамы не любят на амфибиен смотреть. Вы храбрый дама… Вот начинаются амфибиен, – указал он на бассейн. – Тут крокодилен…

Глафира Семеновна так и шарахнулась в сторону, увидав выставившуюся из воды голову крокодила.

– Тьфу, тьфу, тьфу! – заплевалась она. – И как вам не стыдно на такую гадость указывать! Мы вас просим, чтобы вы нас к Амфибиену вашему вели, а вы, как назло…

– Да ведь это амфибиен и есть… – начал было швейцар.

– Дальше, дальше, Франц! Что это в самом деле! Тебе русским языком говорят, что мы не желаем этой дряни смотреть! – крикнул Николай Иванович.

Швейцар недоумевал.

– Мадам просить амфибиен…

– Ну так и веди к нему! А ты каких-то ящериц да лягушек показываешь.

Сделали еще поворот.

– Вот, – указал швейцар.

За стеклом из-под камня выставилась громадная змея, обвила сук дерева и, поднимая голову, открывала пасть. Увидав ее, Глафира Семеновна пронзительно взвизгнула и бросилась к мужу:

– Коля! Голубчик! Уведи меня скорей!.. Не могу, не могу… Ты знаешь, я змей до страсти боюсь… У меня руки, ноги трясутся. Мне дурно может сделаться.

Она вся нервно тряслась. На глазах ее показались слезы.

– Хер Франц! Да будет ли этому конец! Что это за безобразие! – закричал Николай Иванович на швейцара. – Тебе русским языком сказано, что не хотим мы смотреть этой дряни! Тысячу раз тебя просят, чтобы ты нас на музыку вел, а ты, черт тебя знает, к чему нас подводишь!

– На какую музыку? – удивленно спросил швейцар. – Здесь никакой музыки нет.

– Как нет? Да ведь это аквариум?!

– Да, аквариум, но музыки нет.

– Как же может быть аквариум без музыки? Что ты нас морочишь-то! Везде аквариум с музыкой… Будто мы не понимаем! У нас в Петербурге тоже аквариум с музыкой.

– А у нас в Берлине без музик…

– Как же ты раньше говорил нам, что здесь музыка, что здесь даже ученые рыбы играют, что здесь какой-то ваш немец Амфибиен оркестром дирижирует.

– Никогда я этого, ваше превосходительство, не говорил.

– Глаша! И он еще мне смеет врать в глаза!

– Говорили вы, говорили. Мы даже сейчас вас спросили про Штрауса, а вы сказали, что Штраус дирижирует в Зоологическом саду, а здесь Амфибиен, – подхватила Глафира Семеновна.

– Мадам, вы меня не так поняли. Никогда я про музыку не говорил. Амфибиен – звери: крокодилен, змеи; штраус тоже звери – птица.

– Что вы мне про Штрауса-то зубы заговариваете? Штраус дирижер, капельмейстер – музыкант, композитор. Я сама его вальсы на фортепьянах играю.

– Ах да, да… Но тот Штраус не в Берлин, а в Вене. А я вам говорил про штраус-птица.

– Ну переплет! Нет, Неметчина нам не ко двору! – прошептал Николай Иванович. – Даже и по русски-то говорим, так друг друга понять не можем. Так нет в здешнем аквариуме музыки? – спросил он швейцара.

– Нет, нет. Здесь звери. Амфибиен тоже звери.

– Никакой музыки нет?

– Никакой.

– Так на кой же шут ты нас, спрашивается, привел сюда? На кой же шут я зря три немецких полтинника в кассе отдал, да еще за хранение платья заплатил! Веди назад!

Швейцар пожал пленами и поплелся к выходу. Сзади следовали Николай Иванович и Глафира Семеновна.

– Ведь ты знаешь, что я не могу смотреть на змей… Когда я увижу змею, у меня делается даже какое-то внутреннее нервное трясение и я становлюсь больна, совсем больна, – говорила она мужу.

XVI

– Куда ж теперь? – спрашивал Николай Иванович Глафиру Семеновну, выходя из аквариума на улицу.

Сопровождавшей их швейцар хотел что-то сказать, но Глафира Семеновна раздраженно воскликнула:

– Никуда! Решительно никуда! С меня и этого удовольствия довольно. Прямо домой, прямо в гостиницу, и завтра с первым поездом в Париж. Не желаю больше по Берлину ходить. А то опять вместо музыки на какую-нибудь змею наскочишь. Достаточно. Будет с меня… Угостили в аквариуме… Ну что ж вы стали! Ведите нас обратно в гостиницу! – обратилась она к швейцару.

– Я хотел предложить для мадам…

– Ничего мне предлагать не нужно… Прямо в гостиницу…

– Глаша! Но зайдем хоть в какую-нибудь биргале пива выпить, – начал Николай Иванович.

– Пива в гостинице можете выпить.

И Глафира Семеновна пошла одна вперед.

– Не туда, мадам. Не в ту сторону… В гостиницу направо, – сказал швейцар.

Она обернулась и переменила направление. Николай Иванович и швейцар шли сзади.

– А какое веселое место-то я вам хотел указать, – шепнул швейцар Николаю Ивановичу. – Там поют и играют, там можно и поужинать.

– Глаша! Вот Франц хочет какое-то место показать, где поют и играют. Там бы и поужинали, и пива выпили.

– Опять с змеей? Нет, уж благодарю покорно.

– Никакой там змеи нет. Там поют и играют. Там шансонетен и оперштюке… Там танцы… Там хороший кухня и можно хороший ужин получить, – продолжал швейцар.

– Чтобы змеи наесться? Давеча живую преподнесли, а теперь хотите жареную… Спасибо!

– Уговорите ее, монсье, вашу супругу… Место очень веселое… Красивые женщины есть, – шепнул швейцар.

– Нет, уж теперь закусила удила, так ее не только уговорить, а и в ступе не утолочь, – отвечал Николай Иванович. – Веди домой и заказывай ужин для нас.

Через четверть часа они были дома. Глафира Семеновна с сердцем сбросила с себя ватерпруф, шляпку, села в угол и надулась. Николай Иванович взглянул на нее и покачал головой. Швейцар подал ему карту кушаний и отошел к стороне. Николай Иванович повертел ее в руках и сказал:

– Я, брат, по-немецки ежели написано, то гляжу в книгу и вижу фигу, так уж лучше ты заказывай. Глаша! Ты чего бы хотела поесть? – обратился он к жене.

– Ничего. У меня голова болит.

– Нельзя же, милый друг, не евши. Завтра рано утром поедем в Париж, так уж не успеем до отправления поесть. В котором часу, Франц, идет поезд в Париж?

– В восемь часов утра. Вам придется на Кельн ехать, и там будет пересадка в другие вагоны. В Кельн приедете вечером и только в Кельне можете покушать, а до Кельна поезд нигде не останавливается больше двух-трех минут.

– Ну вот видишь, Глаша; стало быть, тебе необходимо поклевать с вечера, – уговаривал Николай Иванович жену. – Скажи, чего ты хочешь, – вот Франц и закажет.

– Спасибо. Не желаю змей есть по его заказу.

– Ах, мадам, мадам! И как это вы эту змею забыть не можете! – начал швейцар. – Разве я хотел сделать вам неприятное? Я не хотел. А что змея, так это аквариум. Аквариум не может быть без крокодил и змея, рыбы и амфибиен…

– Врете вы, может. У нас в Петербурге есть «Аквариум» без крокодила и без змеи. Даже и рыбы-то нет. Плавает какой-то карась с обгрызенным хвостом да две корюшки – вот и все.

– Ну это не настоящий аквариум.

– Врете. Самый настоящий. Ваш же немец там оркестром дирижирует.

– Поешь что-нибудь. Полно козыриться-то, – сказал Николай Иванович.

– Да ведь гадостью какой-нибудь немецкой накормят. Вот ежели бы щи были.

– Есть щи, Франц?

– Нет, щей здесь не бывает. Щи – это только в России.

– Ну тогда нельзя ли дутый пирог с рисом и с яйцами и с подливкой? Здесь я, по крайней мере, буду видеть, что я ем.

– Пирог, мадам, русский кушанье. Здесь в Берлин это нельзя.

– Все нельзя, ничего нельзя. Ну так что же у вас можно?

– Хочешь, Глаша, сосиски с кислой капустой? Сосисок и я поел бы… А уж в Берлине сосиски, должно быть, хорошие – немецкая еда.

– А почем вы знаете, чем они здесь начинены? Может быть, собачиной.

– Я, мадам, могу вам сделать предложение майонез из рыба.

– Нет, нет, нет. Ничего рубленого. Вместо рыбы змею подсунете.

– Опять змею? Нет, мадам, здесь змея не едят.

– Ну, так угря подсунете. Та же змея.

– Она и стерлядь не ест. Говорит, что змея, – сказал Николай Иванович и спросил швейцара: – Ну можно хоть селянку-то на сковороде сделать?

– И селянки я есть не стану, – откликнулась жена. – Что они тут в селянку наворотят? Почем я знаю! Может быть, мышь какую-нибудь. В крошеном-то незаметно.

– Ну поросенка заливного под сметанным хреном. Можно, Франц?

– Селянка и поросенок, монсье, опять русский кушанье, – дал ответ швейцар.

– Тьфу ты пропасть! Опять нельзя! Даже поросенка нельзя! Ведь поросенок-то свинина, а вы здесь, немцы, на свинине и свиных колбасах и сосисках даже помешались. Прозвище вам даже дано – немецкая колбаса.

– Верно. Я знаю. Я жил в России. Но поросенки здесь не кушают. To есть кушают, но очень мало.

– Отчего?

– Экономи. Поросенок может вырости в большая свинья. Свинья большая кушают.

– Глаша! Слышишь? Опять экономия! – воскликнул Николай Иванович. – Ну немцы! Слышишь, Франц, зачем вы умираете-то? Вам и умирать не надо из экономии. Ведь хоронить-то денег стоит.

Швейцар улыбнулся.

– Можно, по крайней мере, у вас хоть ветчины с горошком достать? – спросила наконец Глафира Семеновна швейцара.

– Это можно, мадам. Ветчина с горохом и с картофель и с русский зауэркол, с кислая капуста.

– Ну так вот ветчины. Ветчины и бульон. Бульон можно?

– Можно, мадам.

– Да вали еще две порции телячьих котлет да бифштекс, – прибавил Николай Иванович. – Надеюсь, что это можно?

– Можно, можно, но только бараний котлет, а не телячий. Телячий нет в карта.

– Тоже экономи? – спросил Николай Иванович.

– Экономи, – улыбнулся швейцар.

– Ах, черти, черти жадные! Ну вали бараньи котлеты. Цыпленком нельзя ли, кроме того, позабавиться?

– Можно, монсье.

– Так пару цыплят. Да пива, пива побольше. Нельзя ли в какой-нибудь большой кувшин его налить?

– Можно, можно, – кивал головой швейцар и спросил: – Все?

– Чего же еще больше? И этого довольно. Или нет. Закажи, брат, мне порцию сосисок немецких. Хоть они, может быть, у вас и собачиной копченой набиты, а все-таки хочется попробовать… Жена есть не будет, а я съем. Нельзя быть в Неметчине и немецких сосисок не попробовать! Вот жаль, что у вас тут простой русской водки нет.

– Кюмель есть, – отвечал швейцар.

– Сладость немецкая. Какая это водка! Ну да уж вели подать, делать нечего.

Ужин был заказан. Через час его подали в номер. Николай Иванович был голоден и принялся его есть так, что у него только за ушами трещало, а потом навалился на пиво. Ела с большим аппетитом и Глафира Семеновна.

Часа через два Николай Иванович, изрядно пьяный, лежал на постели и бормотал:

– Слава Богу, завтра в Париж. Ужасти как надоела Неметчина.

XVII

Утром Николая Ивановича и Глафиру Семеновну разбудили рано, еще только свет брезжился. Тотчас же появился кофе, тотчас же швейцар Франц принес счет за пребывание в гостинице и сказал Николаю Ивановичу:

– Ежели, ваше превосходительство, хотите к первому поезду попасть, то торопитесь: без семи минут в восемь отходит.

– Скорей, Глаша, скорей!.. – засуетился Николай Иванович и принялся расплачиваться. – Ой, ой, какой счет-то наворотили! – воскликнул он, увидав в итоге счета цифру 38.

– Да ведь это, господин, тридцать восемь марок, а не рублей, – заметил швейцар.

– Еще бы за одну-то ночь тридцать восемь рублей! Пьянством и буянством не занимались, вина не пили, сидели только на пиве да вашей немецкой стряпни поели. Бифштекс-то, брат, был наверное из лошадки. Им можно было гвозди в стену вколачивать.

– Что вы, господин… У нас кухня хорошая, провизия первый сорт.

– Какой бы сорт ни был, а 33 полтинника за еду и за пиво ужас как дорого. Ведь комната-то всего пять полтин стоит.

– Нет, монсье, за кушанье меньше. Тут в тридцати восьми марках пять марок за комнату, две марки за сервис…

– Как, и за сервиз у вас берут?

– Везде берут.

– Глаша! Смотри-ка, за сервиз, на котором мы ели, взяли. Ну немцы!

– Это значит – за прислугу, – пояснил швейцар и продолжал: – Четыре марки за меня, что я вчера вечером вашим проводником был, – это значит одиннадцать марок, марку за свечи, марку за лишнюю кровать для вашей супруга…

– Как за лишнюю? Да разве моя супруга лишняя? Глаша! Слышишь? Тебя за лишнюю считают! – воскликнул Николай Иванович.

– Позвольте, господин, позвольте. Комната считается всегда с одной кроватью, а ежели вторая кровать, то и лишняя марка. Итак, вот вам тринадцать марок! Да за омнибус со станции и на станцию четыре марки – семнадцать, стало быть, за суп всего двадцать один марк, – сосчитал швейцар.

– Фю-ф-фю! – просвистал Николай Иванович. – Тридцать восемь полтин за одну ночь. Ловко, Глаша! Ведь этак тысячи-то рублей далеко не хватит, на которую мы хотели в Париж на выставку съездить и обратно домой приехать.

– Да уж рассчитывайся, рассчитывайся! Чего тут торговаться-то! Все равно не уступят. Сам меня торопил, а теперь бобы разводишь, – сказала Глафира Семеновна.

– Дай поругаться-то за свои деньги. Ах вы, грабители, грабители! А еще говорят, что немецкая жизнь дешевая. Нет, верно, вы об вашей «экономи»-то только для себя толкуете. Разбойники вы, Франц. Ну на, получай тридцать восемь полтин и вези на железную дорогу.

Николай Иванович звякнул по столу золотыми монетами.

– Шесть марок вы еще мне на чай обещали, ваше превосходительство, так прикажете тоже получить? – заметил швейцар.

– За что? Ведь сам же ты говоришь, что за тебя четыре марки в счет поставлено.

– Четыре марки наш готел поставил, а вы мне обещали, чтоб я вас в поезд посадил, чтоб вам не перепутаться. Сначала вы три обещали, а потом опять три.

Николай Иванович вздохнул.

– Ну получай, – сказал он. – А только, Бога ради, посади нас в такой поезд, чтоб уж нам не путаться и прямо в Париж ехать без пересадки.

– Такого поезда нет, монсье. В Кельне вам все-таки придется пересаживаться в французские вагоны. В Кельн вы приедете вечером, два часа будете сидеть на станции.

– Ну, значит, пиши пропало. Опять перепутаемся! – иронически поклонился Николай Иванович. – Глаша! Слышишь? В каком-то Кельне придется еще пересаживаться.

– В французские вагоны – так ничего. По-французски я могу разговаривать, французских слов я больше знаю, чем немецких. Да, кроме того, у меня в саквояже французский словарь есть, – сказала Глафира Семеновна.

В половине восьмого часа утра супруги поднимались по лестнице в железнодорожный вокзал на Фридрихсштрассе. Швейцар сопровождал их.

– Да тут ли, Франц, туда ли ты нас ведешь? – сомневался Николай Иванович. – Это, кажется, та же самая дорога, по которой мы сюда приехали. Смотри, как бы не перепутаться. Ведь нам нужно в Париж, в Париж.

– Та же самая дорога, но вы не беспокойтесь, – отвечал швейцар. – Здесь, в Берлине, куда бы вы ни ехали – все по одной дороге и все с одного вокзал.

Николай Иванович толкнул жену в бок и прошептал:

– Глаша! Слышишь, что он говорить? Кажется, он врет.

– С какой стати врать-то?

– Просто на смех путает. Ну, смотри: тот же самый вокзал, та же самая меняльная будка, те же железнодорожные рожи, что и вчера. Я просто боюсь ехать. Вдруг как опять в Кенигсберг покатишь! Хер Франц! ты не шути. Меня не проведешь. Это тот самый вокзал, к которому мы вчера из Кенигсберга приехали! – возвысил голос Николай Иванович.

– Да, да, господин, но в Берлине можно с одного и того же вокзала в какой угодно город ехать. Здесь дороги кругом, вокруг весь Берлин… Сюда все поезд приходят и все поезд отходят. В 7 часов 53 минут вы сядете в поезд на Кельн.

– Да верно ли? – опять спросил Николай Иванович.

– Ах, Боже мой! Да зачем же мне врать? – пожал плечами швейцар.

– Что-то уж очень странное ты говоришь. Побожись, что не врешь.

– Ах, какой вы, господин! Да верьте же мне, ведь каждый день гостей из гостиницы отправляю.

– Нет, ты все-таки побожись.

– Ну вот ей-богу… А только напрасно вы беспокоитесь! У вас французские деньги есть ли на расход? Ночью вы перейдете немецкую границу, и вам сейчас французские деньги понадобятся. Вот здесь у еврея вы можете разменять на франки, – указал швейцар на меняльную лавку.

– Нужно, нужно. Русскую сторублевую бумажку здесь разменяют?

– Конечно разменяют. Давайте. А то в Кельне, так как вы не понимаете по-немецки, вас жиды надуть могут. А уж меня не надуют. Я сейчас для вас и счет с фирма спрошу.

Николай Иванович дал деньги. Швейцар подошел к меняльной будке и вернулся с французскими золотыми и серебряными монетами и со счетом. Николай Иванович взглянул в счет и проговорил:

– По тридцати девяти копеек французские-то четвертаки купили! Ловко! Вот грабеж-то! Вычистят нам полушубок за границей, ой-ой как вычистят! – покрутил головой Николай Иванович и прибавил: – Ну, да уж только бы благополучно до Парижа-то доехать, нигде не путаясь.

Успокоился, впрочем, он только тогда, когда ему подали квитанцию на сданный багаж и в этой квитанции он прочел слово «Paris». Квитанцию эту он тотчас же показал жене и сказал:

– Ну слава Богу, багаж до Парижа взяли, стало быть, и нам по этой же дороге до Парижа доехать можно. Фу, как гора с плеч! – вздыхал он, наталкиваясь на снующих по платформе пассажиров, ожидающих своих поездов.

А поезда так и подбегали к платформе и справа, и слева, останавливались на минуту, выпускали одних пассажиров, принимали других – и мчались далее. Поезда подкатывали к платформе один за другим.

– Да куда это столько поездов-то у вас мчится? – спросил Николай Иванович швейцара.

– Во все немецкие города и за границу. До четырехсот поездов каждый день проходят мимо этого вокзала.

– До четырехсот? Ну это ты врешь, Франц!

– Прочтите где-нибудь описание.

– Глаша! Слышишь? Четыреста поездов… Да ведь это ад какой-то. Как же тут начальник станции?.. Ведь ему тогда околеть надо.

– Здесь много начальники станций и дежурят по часам.

– Ну немцы! Мы дивимся, что они обезьяну выдумали… Да такая железная дорога, по которой четыреста поездов в день проходят, хитрее выдумки обезьяны! – воскликнул Николай Иванович. – Скоро ли, однако, наш-то поезд придет?

– Ровно в 7 часов и 53 минуты. Вот глядите на часы. Три минуты осталось.

Подлетел поезд.

– Этот? – быстро спросил швейцара Николай Иванович.

– Нет, нет. Это в другое место. Видите, всего еще только пятьдесят одна минута. Ваш поезд теперь через две минуты.

Свисток, и подлетевший поезд уже помчался, но вслед за ним загромыхал колесами еще поезд.

– Вот ваш поезд, – заговорил швейцар. – Садитесь скорей. Не зевайте. Счастливого пути.

Через минуту супруги уже мчались в поезде.

XVIII

– Нет, совсем не рука нам, русским, эта самая немецкая жизнь! – говорил Николай Иванович жене, сидя в мчавшемся вагоне. – Тут год живи, да и то не привыкнешь к их порядкам. Заметила ты, как поезд-то отправился? Ведь ни одного звонка не было. Только что успели влезть в вагон, кондуктор свистнул – и покатили на всех рысях. Право, не будь при нас этого самого Франца, мы бы опять перепутались и попали не в тот поезд. За две-то минуты до нашего поезда подлетел поезд, так я и то хотел в него вкарабкаться, ежели бы меня Франц за рукав не удержал. А поезд-то тот шел в Вену. Ну кому в голову придет, что по одним и тем же рельсам в 7 часов и 51 минута можно ехать в Вену, а через две минуты в другом поезде в Кельн! А уж спешка-то какая! Вот кому ежели с родственниками проститься перед отходом поезда да ежели провожают тебя пять-шесть родственников… Тут и одного чмокнуть не успеешь.

– Ну это-то пустяки, – отвечала Глафира Семеновна. – Начмокайся заранее да и дожидайся поезда.

– Не тот фасон, Глаша, совсем не тот фасон. С провожающим родственником приятно войти в вагон – «вот, мол, где я сяду», потом честь честью расцеловаться, сбегать в буфет, опрокинуть на скорую руку по рюмочке, опять вернуться, опять расцеловаться. Отчего же это все у нас делается, а у них спешат, словно будто все пассажиры воры или разбойники и спасаются от погони! И куда, спрашивается, спешить? Ведь уж рано ли, поздно ли будем на том месте, куда едем. Знаешь что? Я думаю, что это немцы из экономии, чтобы лишнего куска не съесть и лишней кружки пива в дороге не выпить…

– Да конечно же, – согласилась супруга.

– А ж пиво у них соблазнительно. Только и хорошего есть во всей Неметчине, что пиво. Пиво – что твой бархат.

Николай Иванович бормотал, порицая немецкие порядки, а Глафира Семеновна, вынув из саквояжа русско-французский словарь, отыскивала разные французские слова, которые, по ее соображению, должны будут понадобиться при въезде на французскую территорию.

До Кельна доехали без особенных приключений, прибыв на кельнскую станцию часов в 9 вечера. Из Кельна в Париж поезд должен идти в полночь. Оставалось много свободного времени, и вот Николай Иванович и Глафира Семеновна направились в буфет. Столовая комната была переполнена проезжающими. Кто ждал поезда в Париж, кто в Берлин, кто в Майнц, кто в Мюнхен. Немецкая речь чередовалась с французской, цедил сквозь зубы англичанин по-английски, и вдруг послышалась русская речь. Николай Иванович вздрогнул и обернулся. Обернулась и Глафира Семеновна. За столом перед бутылкой рейнвейна сидел, откинувшись на спинку стула, жирный широколицый человек с жиденькой бородкой и гладил себя пухлой рукой с бриллиантовым перстнем на указательном пальце по жирному чреву, на котором колыхалась массивная золотая часовая цепь с целой кучей учредительских жетонов. Одет жирный человек был в серую пиджачную пару купеческого покроя и имел на голове шляпу котелком. Против жирного человека через стол помещался седой рослый усач в пенсне, с сигарой в зубах, в сильно потертом пальто-крылатке и в мягкой поярковой шляпе с широкими полями. Жирный человек и усач разговаривали по-русски.

– Русские… – прошептал жене на ухо Николай Иванович. – Сядем за их стол. Можно познакомиться и кой о чем порасспросить.

Супруги тотчас уселись за стол.

– Кельнер! Цвей бифштекс и цвей бир! – скомандовал Николай Иванович прислуге и, обратясь к жирному человеку, спросил, приподнимая шляпу: – Кажется, тоже русские? Изволите в Париж на выставку ехать?

– Нет, уж с выставки, чтоб ей ни дна ни покрышки! – отвечал жирный человек, не переменяя своего положения. – Теперь обратно в свои московские палестины спешим.

– Вот удивительно, что вы так честите выставку! Все, которые оттуда возвратились, нам очень и очень хвалили ее. Говорят, уму помраченье.

– Грабеж-с… Грабеж на большой дороге за все, а жизнь – собачья. Конечно, везде цивилизация, но по цивилизации и грабят. Четвертаков-то этих самых сорокакопеечных мы вытаскивали, вытаскивали из-за голенища да инда[91] надсадились.

– Неужели такая дороговизна? – удивился Николай Иванович.

– Ну не так чтоб уж очень, – вставил свое слово усач, вынимая изо рта сигару. – Понятное дело, в Париже во время выставки все дороже, но…

– Ты, граф, молчи. Ты тратил не свои деньги, а чужие, так тебе и горя мало, – перебил его жирный человек, – а я и за тебя, и за себя свой истинник вытаскивал. Да вот как… У нас в Москве, к примеру, ихний же французский «Сан-Жульен» хоть в каком грабительском ресторане полтора целковых за бутылку, а с меня в Париже за бутылку этого самого вина шестнадцать четвертаков взяли. По сорока копеек четвертак – шесть рублей сорок. Пять бутылочек мы вот по глупости нашей с графом-переводчиком с жару охолостили – тридцать два рубля заплатили.

– Да ведь не тот «Сен-Жульен», Петр Никитич.

– Что ты мне толкуешь! «Сан-Жульен», все «Сан-Жульен». Грабители! Разбойники! Потом тоже делали нам по особому заказу простую русскую уху в ресторане… Переводчик! Как ресторан-то?

– «Бребан»… – ответил усач.

– Ну вот этот «Барабан» так нас отбарабанил по карману, что до новых веников не забудешь. Стыдно и сказать-то, сколько за уху отдали.

– Да ведь ты же, Петр Никитич, непременно живую стерлядь захотел, а у них стерляди дунайские, из Австрии привозные…

– Ну так что ж из этого? Стерлядка была меньше комариного носа.

– Потом рейнская лососина.

– Молчи! Не выгораживай грабителей! Грабители и грабители! И не понимаю я, чего мы, русские, туда едем?.. – продолжал жирный человек. – Да у меня в Москве полная чаша, в четырнадцати комнатах с бабой и с детьми живу, шесть человек прислуги, глазом моргни, так со всех ног бросаются на услугу; у подъезда рысак в пролетке на резинах, а кучер на козлах – что твой протодьякон. А я потащился в Париж, чтоб за двадцать франков в день в двух паршивых каморках существовать, по шестьдесят три ступени под небеса отмеривать, на дурацких извозчиках трястись. Да у меня в Москве каждый приказчик вдвое лучше живет, чем я в Париже жил. Утром проснешься, звонишь, звонишь, чтоб к тебе прислужающий явился, – когда-то еще он явится! Самоваров нет, квасу нет, бани нет, о ботвинье и не слыхали. Собачья жизнь, да и что ты хочешь! Напился ихнего паршивого кофею поутру – беги на выставку. Бродишь, бродишь, ломаешь, ломаешь ноги – обедать в трактир, а не домой. Сидишь в ихнем трактире и думаешь: «Батюшки! Не накормили бы лягушкой…» Поешь – сон тебя так и клонит. Тут бы прилечь да всхрапнуть, как православному человеку подобает, а ты опять бежишь, бежишь неизвестно куда, в какие-то театры…

– Зачем же ты бежал в театры? Ехал бы домой спать.

– Да ведь ты тащил, говорил, что вот такая и такая диковинка, нельзя быть в Париже и не видать ее…

– А ты мог не соглашаться и ехать домой.

– Да ведь с выставки-то пока до дому доедешь да шестьдесят три ступени в свою комнату отмеряешь, так, смотришь, и разгулялся, сна у тебя как будто и не бывало… Да и в театре… Сидишь и смотришь, а что смотришь? – разбери. Только разве какая-нибудь актриса ногу поднимет, так поймешь в чем дело.

– Врешь, врешь, – остановил жирного человека усач. – В театрах я тебе обстоятельно переводил, что говорилось на сцене.

– Собачья жизнь, собачья! – повторил жирный человек и, кивнув на пустую бутылку рейнвейну, сказал усачу: – Видишь, усохла. Вели, чтоб новую изобразили. А то терпеть не могу перед пустопорожней посудой сидеть.

XIX

Николай Иванович подсел ближе к жирному человеку и его спутнику, усачу, и, сказав «очень приятно за границей с русскими людьми встретиться», отрекомендовался и отрекомендовал жену.

– Коммерции советник и кавалер Бездоннов, – произнес, в свою очередь, жирный человек и, указывая на усача, прибавил: – А это вот господин переводчик и наш собственный адъютант.

– Граф Дмитрий Калинский, – назвался усач и, кивнув, в свою очередь, на жирного человека, сказал: – Взялся вот эту глыбу свозить в Париж на выставку и отцивилизовать, но цивилизации он у меня не поддался.

– Это что устриц-то жареных не ел? Так ты бы еще захотел, чтоб я лягушек маринованных глотал! – отвечал жирный человек.

– Выставку ругаешь!

– Не ругаю, а говорю, что не стоило из-за этого семи верст киселя есть ехать. Только то и любопытно, что в поднебесье на Эйфелевой башне мы выпили и закусили, а остальное все видели и в Москве, на нашей Всероссийской выставке. Одно что не в таком большом размере, так размер-то меня и раздражал. Ходишь, ходишь по какому-нибудь отделу, смотришь, смотришь на все одно и то же, даже плюнешь. Провалитесь вы совсем с вашими кожами или бархатами! Ведь все одно и то же, что у Ивана, что у Степана, что у Сидора, так зачем же целый огород витрин-то выставлять!

– Вот какой странный человек, – кивнул на жирного человека усач. – И всё так. В Париже хлеб отличный, а он вдруг о московских калачах стосковался.

– Не странный, а самобытный. Я, брат, славянофил.

– Скажите, пожалуйста, земляк, где бы нам в Париже остановиться? – спросил жирного человека Николай Иванович. – Хотелось бы, чтоб у станции сесть на извозчика и сказать: пошел туда-то. Вы где останавливались?

– Не знаю, милостивый государь, не знаю. Никаких я улиц там не знаю. Это все он, адъютант мой.

– Останавливайтесь там, где впустят, – проговорил усач. – Как гостиница с свободными номерами попадется, так и останавливайтесь. Мы десять улиц околесили, пока нашли себе помещение. Занято, занято и занято.

– Глаша, слышишь? Вот происшествие-то! – отнесся Николай Иванович к жене. – По всему городу придется комнату искать. Беда!.. – покрутил он головой. – Особливо для того беда, у кого французский диалект такой, как у нас: на двоих три французских слова: бонжур, мерси да буар.

– Врешь, врешь! По-французски я слов больше знаю и даже говорить могу, – откликнулась Глафира Семеновна.

– Добре, кабы так. А вот помяни мое слово – приедем в Париж, и прильпне язык к гортани. А позвольте вас спросить: отсюда до Парижа без пересадки нас повезут? – обратился Николай Иванович к жирному человеку. – Очень уж я боюсь пересадки из вагона в вагон. Два раза мы таким манером перепутались и не туда попали.

– Ничего не знаю-с, решительно ничего. Вы графа спросите: он меня вез.

– Без пересадки, без пересадки. Ложитесь в спальном вагоне спать и спите до Парижа. В спальном вагоне вас и на французской границе таможенные чиновники не потревожат.

– Вот это отлично, вот это хорошо! Глаша, надо взять места в спальных вагонах.

– Позвольте-с, вы не телеграфировали?

– То есть как это?

– Не послали с дороги телеграмму, что вы желаете иметь места в спальном вагоне? Не послали, так мест не достанете.

– Глаша! Слышишь? даже и спальные вагоны здесь по телеграмме! Ну Неметчина! В Кенигсберге обедать не дали – подавай телеграмму, а здесь в спальный вагон без телеграммы не пустят.

– Такой уж порядок. Места в спальных вагонах приготовляют заранее по телеграммам…

– Позвольте… но в обыкновенных-то вагонах без телеграммы все-таки дозволят спать? – осведомился Николай Иванович.

– Конечно.

– Ну слава Богу. А я уж думал…

Звонок. Вошел железнодорожный сторож и прокричал что-то по-немецки, упоминая «Берлин». Усач засуетился.

– Допивай, Петр Никитич, рейнвейн-то. Надо в поезд садиться, – сказал он жирному человеку.

Тот залпом выпил стакан, отдулся и, поднимаясь, произнес:

– Только уж ты как хочешь, а в Берлине я ни на час не остановлюсь. В другой поезд – и в Белокаменную.

– Врешь, врешь. Нельзя. Надо же мне тебя берлинским немцам показать. И наконец, какое ты будешь иметь понятие о Европе, ежели ты Бисмарка не видал и берлинского пива не пил!

– На станции выпьем.

– Не то, не то. В Берлине мы на два дня остановимся, в лучших биргале побываем, в Зоологический сад я тебя свожу и берлинцам покажу. Берлинцы такого зверя, как ты, наверное не видали.

– Не останусь, я тебе говорю, в Берлине.

– Останешься, ежели я останусь. Ну куда ж ты один поедешь? Ведь ты пропадешь без меня. Ну полно, не упрямься. Взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Назвался груздем, так полезай в кузов. Выехал за границу, так как же в Берлине-то не побывать. Идем! Мое почтение, господа, – раскланялся усач с Николаем Ивановичем и Глафирой Семеновной, кликнул носильщика, велел ему тащить ручной багаж, лежавший у стола, и направился на платформу.

Кряхтя и охая поплелся за ним и жирный человек, также поклонившись Николаю Ивановичу и Глафире Семеновне, и сказал на прощанье:

– А насчет грабежа и собачьей жизни – помяните мое слово, как в Париж приедете. Прощенья просим.

Вслед за отходом берлинского поезда возвестили об отправлении парижского поезда. Николай Иванович и Глафира Семеновна засуетились.

– Во? Во? Во цуг ин Париж?..[92] – бросилась Глафира Семеновна к железнодорожному сторожу и сунула ему в руку два немецкие «гривенника».

– Kommen Sie mit, Madame… Ich werde zeigen[93], – сказал тот и повел супругов к поезду.

Через полчаса Николай Иванович и Глафира Семеновна мчались в Париж.

XX

Глухая ночь. Спокойное состояние духа вследствие полной уверенности, что он и жена едут прямо в Париж без пересадки, а также и плотный ужин с возлиянием пива и рейнвейна, которым Николай Иванович воспользовался в Кельне, дали ему возможность уснуть в вагоне самым богатырским сном. Всхрапывания его были до того сильны, что даже заглушали стук колес поезда и наводили на неспящую Глафиру Семеновну полнейшее уныние. Ей не спалось. Она была в тревоге. Поместившись с мужем вдвоем в отдельном купе вагона, она вдруг вспомнила, что читала в каком-то романе, как пассажиры, поместившиеся в отдельном купе, были ограблены во время пути злоумышленниками, изранены и выброшены на полотно дороги. В романе, правда, говорилось про двух женщин, ехавших в купе, – думалось ей, – а она находится в сообществе мужа, стало быть, мужчины, но что же значит этот мужчина, ежели он спит как убитый? Какая от него может быть защита? Разбойники вернутся в купе, один набросится на спящего мужа, другой схватит ее за горло – и вот они погибли. Кричать? Но кто услышит? Купе глухое, не имеющее сообщения с другим купе; вход в него с подножки, находящейся снаружи вагона.

– Николай Иваныч… – тронула она наконец за плечо спящего мужа.

Тот пронзительно всхрапнул и что-то пробормотал, не открывая глаз.

– Николай Иваныч, проснись… Я боюсь… – потрясла она еще раз его за рукав.

Николай Иванович отмахнулся рукой и произнес:

– Пусти, не мешай.

– Да проснись же, тебе говорят. Я боюсь, мне страшно…

Николай Иванович открыл глаза и смотрел на жену посоловелым взором.

– Приехали разве куда-нибудь? – спросил он.

– Не приехали, все еще едем, но пойми – мне страшно, я боюсь. Ты так храпишь бесчувственно, а я одна не сплю, и мало ли что может случиться.

– Да что же может случиться?

– Я боюсь, что на нас нападут разбойники и ограбят нас.

И она рассказала ему про случай в отдельном купе на железной дороге, про который она читала в романе, и прибавила:

– И зачем это мы сели в отдельное купе?

Николай Иванович тоже задумался.

– Недавно даже писано было, что усыпляют на железных дорогах разбойники, хлороформом усыпляют, а ты спишь как убитый, – продолжала Глафира Семеновна.

– Да ведь я чуть-чуть… – оправдывался Николай Иванович.

– Как чуть-чуть! Так храпел, что даже стук колес заглушал. Ты уж не спи, пожалуйста.

– Не буду, не буду… Я сам понимаю теперь, что надо держать ухо востро.

– Да конечно же… Двери снаружи… Войдут – меня за горло, тебя за горло – ну и конец. Ведь очень хорошо понимают, что в Париж люди едут с деньгами.

– Не пугай, не пугай, пожалуйста, – отвечал Николай Иванович, меняясь в лице, и прибавил: – И зачем ты это мне сказала! Ехал я спокойно…

– Как зачем? Чтобы ты был осторожнее.

– Да ведь уж ежели ворвутся разбойники, так будь осторожен или неосторожен – все равно ограбят. Не пересесть ли нам в другое купе, где несколько пассажиров? – задал он вопрос.

– Как же ты пересядешь, ежели поезд летит безостановочно, как стрела, а купе наше не имеет внутреннего сообщения с другим купе?

– И то правда. Тогда вот что… Не вынуть ли мне деньги-то из кармана и не переложить ли за голенищу?

– А ты думаешь, что нападут разбойники, за голенищей не будут шарить?

– Верно, верно. Так что ж тут делать?

– Прежде всего не спи.

– Да уж не буду, не буду.

– Потом… Ведь у тебя есть револьвер в саквояже. Зачем ему быть в саквояже? Вынь его и положи рядом на диван – все-таки будет спокойнее.

– Душечка, да ведь револьвер не заряжен.

– Так заряди его. Зачем же возить с собой револьвер, ежели им не пользоваться?

– Так-то оно так, но вот, видишь ли, я впопыхах патроны дома забыл.

Глафира Семеновна так и всплеснула руками.

– Вот дурак-то! Видали ли вы дурака-то! – воскликнула она.

– Да что ж ты поделаешь, если забыл! На грех мастера нет. Да ты не беспокойся, в Париже купим, – отвечал Николай Иванович.

– Еще того лучше! Мы находимся в опасности по дороге в Париж, а он только в Париже патроны купит!

– Постой, я выну из саквояжа свой складной нож и открою его. Все-таки оружие.

– Тогда уж выньте и револьвер и положите его вот здесь на диван. Хоть он и не заряженный, а все-таки может служить острасткой тому, кто войдет. Давеча, когда ты спал на всем ходу поезда, вошел к нам в купе кондуктор для осматривания билетов, и удивительно он мне показался подозрительным. Глаза так и разбегаются. Хоть и кондуктор, а ведь тоже может схватить за горло. Да и кондуктор ли он? Вынимай же револьвер и складной ножик.

Николай Иванович тотчас же слазил в саквояж, достал револьвер и складной ножик и положил на видном месте.

– Ты, Глаша, бодрись… Бог милостив. Авось и ничего не случится, – успокаивал он жену.

– Дай-то Бог, но я должна тебе сказать, что когда ты спал и мы останавливались на минуту на какой-то станции, то к окну нашего купе подходил уж какой-то громадного роста черный мужчина в шляпе с широкими полями и очень-очень подозрительно посматривал. Даже встал на подножку и прямо заглянул в наше купе.

– Да что ты?

– Верно, верно. А вид у него совсем разбойницкий, шляпа с самыми широкими полями, на плечах какая-то накидка… Ну, одним словом, точь-в-точь как ходят разбойники в здешних заграничных землях.

Николай Иванович в раздумье чесал затылок.

– А уж потом ты его не видала, этого разбойника? – спросил он жену.

– Да где же видеть-то, ежели мы с тех пор нигде не останавливались? Поезд уже с час летит, как птица.

– Бодрись, Глаша, бодрись… Теперь кто взглянет к нам в купе – сейчас будет видеть, что мы вооружены, что мы приготовившись. Тоже ежели и разбойник увидит револьвер, так еще подумает – нападать или не нападать.

– Ты уж, пожалуйста, только не спи, – упрашивала жена.

– Какой тут сон! До сна ли мне теперь?

У двери с наружной стороны кто-то закопошился, что-то звякнуло, блеснул огонек. Николай Иванович вздрогнул. Глафира Семеновна побледнела и забормотала:

– Господи, спаси и помилуй! Возьми, Николай Иваныч, револьвер хоть в руки. Возьми скорей.

Николай Иванович протянул руку к револьверу. В это время спустилось стекло купе и в отворенное окно показалась голова кондуктора.

– Bitte Fuhrkarten, mein Herr[94], – проговорил он.

Николай Иванович, держа в одной руке револьвер и как бы играя им, другой рукой подал кондуктору билеты и не сводил с него глаз. Кондуктор покосился на револьвер и пробормотал:

– Jetzt können Sie bis Verniers ruhig schlаfen[95].

– Видишь, видишь, какая подозрительная рожа! – заметила Глафира Семеновна.

– Действительно подозрительная, – согласился Николай Иванович.

XXI

Беспокойство супругов о том, что они могут быть ограблены в купе разбойниками, все усиливалось и усиливалось и наконец дошло до крайних пределов, когда во время минутной остановки на какой-то станции дверь купе отворилась и в ней показалась гигантская фигура с дымящейся короткой трубкой во рту, в широкополой шляпе с тетеревиным пером, в венгерке и с охотничьим кинжалом за поясом. Фигура в одной руке держала серый непромокаемый плащ, а в другой ружье в чехле. Глафира Семеновна пронзительно взвизгнула и инстинктивно бросилась от фигуры к противоположной двери купе. Отскочил к другой двери и Николай Иванович, забыв даже захватить лежавший на диване револьвер. Он был бледен как полотно и силился отворить изнутри дверь, чтобы выскочить из купе, но дверь была заперта снаружи.

– Кондуктор! Хер кондуктор! – закричал он не своим голосом, но глас его был гласом вопиющего в пустыне; фигура влезла в купе, захлопнула за собою дверь, и поезд снова помчался.

Глафира Семеновна тряслась, как в лихорадке, на глазах ее были слезы. Она жалась к мужу и шептала:

– Разбойник… Тот самый разбойник, который уже заглядывал к нам в купе на одной из станций. Что нам делать? В случай чего я буду бить стекла и кричать.

Фигура «разбойника» заметила, что она напугала супругов, и, вынув изо рта трубку, рассыпалась в извинениях, мягко заговорив по-немецки:

– Bitte, entschuldigen Sie, Madame, dass ich Ihnen gestört habe. Bei uns is Coupe ist fürchterlich besetzt[96].

Супруги ничего не поняли и молчали.

– Вы спали и испугались? – осведомилась фигура по-немецки и прибавила: – Да, я так внезапно вошел. Пожалуйста, извините и успокойтесь.

Ответа не последовало. Супруги не шевелились. Фигура не садилась и продолжала по-немецки:

– Пожалуйста, займите ваши места.

– Глаша, что он говорит? Он денег требует? – спросил Николай Иванович жену. – Ежели что – я выбью стекло и выскочу…

– Нет… не знаю… Он что-то кланяется, – отвечала та, заикаясь.

– Вы русские или поляки? Вы не говорите по-немецки? – не унималась фигура, услыша незнакомый говор супругов и не получая от них ответа. – Ах, как жаль, что вы не говорите по-немецки!

И фигура стала приглашать их садиться жестами. В это время Николай Иванович заметил у бедра фигуры две висящие вниз головами убитые дикие утки и, сообразив, приободрился и проговорил жене:

– Кажется, это не разбойник, а охотник. Видишь, у него утки…

Отлегло несколько от сердца и у Глафиры Семеновны, и она, пересилив страх, отвечала:

– А не может разве разбойник настрелять себе уток?

– Так-то оно так… Но смотри… У него лицо добродушное, даже глупое.

– Тебе кажется добродушным и глупым, а мне страшным. Пожалуйста, будь наготове и не спускай с него глаз. Где же твой револьвер? – вспомнила она.

– Ах да… – спохватился Николай Иванович. – Вон револьвер лежит на диване около того окошка.

– Воин! В минуту опасности забыл даже и о револьвере.

– Что я поделаю с этим револьвером супротив его ружья! – шептал Николай Иванович.

– Да ведь у него ружье в чехле.

– В чехле, да заряжено, а ты ведь знаешь, что мой револьвер без патронов.

– Все-таки возьми его в руки… Ведь никто не знает, что он не заряжен. Возьми же.

– Я, Глаша, боюсь подойти. Смотри, у этого черта какой нож за поясом.

– Так ведь и у тебя есть ножик. Куда ты его задевал?

– Я, должно быть, впопыхах уронил его под скамейку.

– Ах, Николай Иваныч! Ну можно ли на тебя в чем-нибудь понадеяться! Ты хуже всякой женщины.

– Да ведь я, душечка, в военной службе никогда не служил.

– Подними же ножик.

– Где тут искать! Я, душенька, боюсь даже и наклониться. Я наклонюсь, а этот черт как хватит меня!.. Нет, уж лучше так. Сама же ты говорила, чтоб не спускать с этого разбойника глаз. А то нет, это положительно не разбойник. Смотри, он вынул из сумки грушу и ест ее.

– Да ведь и разбойники могут есть груши. Это не доказательство. Все-таки ты держи ухо востро.

– Да конечно же, конечно же… Я, Глаша, сяду. Ведь уж все равно, что стоя, что сидя…

И Николай Иванович, не спуская глаз с «разбойника», медленно опустился на диван около того окна, где стоял. Косясь на «разбойника», села и Глафира Семеновна. «Разбойник» взглянул на нее и ласково улыбнулся.

– Успокоились? – спросил он по-немецки. – Ах, как мне жалко, что я напугал вас во время сна.

– Тебя задирает, – прошептал жене Николай Иванович, не поняв, разумеется, что сказал «разбойник», и спросил ее: – Не понимаешь, что он бормочет?

– Откуда же мне понимать!

Не спускали с разбойника глаз супруги, не спускал с них глаз и разбойник. Сидели они в разных углах купе. Минуту спустя разбойник достал из сумки две груши, протянул их на своей ладони супругам и с улыбкой произнес: «Bitte». Глафира Семеновна съежилась, еще сильнее прижалась к уголку вагона и не брала. Николай Иванович протянул было руку, но жена остановила его:

– Не бери, не бери… Может быть, отравленные груши, чтобы усыпить нас.

– Ах, и то правда, – отдернул руку Николай Иванович. – А я хотел взять, чтобы не раздразнить его.

«Разбойник» не отставал, сидел с протянутой ладонью, на которой лежали груши, и повторял:

– Bitte, bitte… Ohne Seremonie…[97]

– Я, Глаша, возьму, но есть не буду, – сказал Николай Иванович, взял грушу и кивнул «разбойнику», пробормотав: – Данке…

«Разбойник» помолчал немного и опять произнес по-немецки:

– На следующей станции я освобожу вас от своего присутствия. Я буду уже дома.

Супруги, разумеется, ничего не поняли из его слов. Он все-таки показал им на уток и пробормотал по-немецки:

– Вот везу жене. Это мой охотничий трофей. In Russland giebt es solche Enten?[98] – задал он вопрос, поясняя жестами, но его все-таки не поняли и оставили без ответа.

Поезд уменьшил ход. «Разбойник» засуетился, схватил ружье, непромокаемый плащ и стал собираться уходить. Глафира Семеновна приняла это за угрозу и воскликнула:

– Коля! Коля! Хватай скорей свой револьвер.

Николай Иванович потянулся и быстро схватил револьвер, который лежал прикрытый носовым платком на противоположном конце дивана. «Разбойник» улыбнулся и пробормотал по-немецки:

– А! Тоже с оружием ездите. Это хорошо по ночам…

Поезд остановился. «Разбойник» поклонился супругам, еще рассыпался в извинениях и вышел из купе.

– Ну слава Богу! – воскликнул Николай Иванович, когда они остались в купе без «разбойника». – Провалился! Ах, как он напугал нас, а ведь на тебе, Глаша, лица не было.

– Ты ничего? Да ты хуже меня! – попрекнула его супруга. – Ты даже оружие забыл схватить в руки.

– Ну пес с ним. Слава Богу, что ушел. Вот охотник, а как похож на разбойника.

– Погоди радоваться-то. Может быть, и разбойник. Да нечего торжествовать, что и ушел. Очень может быть, что он влез к нам, чтоб высмотреть хорошенько нас и купе, а уж на следующей станции влезет к нам с другими разбойниками, – заметила Глафира Семеновна.

– Что ты, что ты, Глаша! Типун бы тебе на язык! – испуганно проговорил Николай Иванович и перекрестился.

А поезд так и мчался во мгле непроглядной ночи.

XXII

Невзирая, однако, на тревожное состояние Николая Ивановича и Глафиры Семеновны, сон сделал свое дело и они задремали на несколько времени, хотя и дали себе слово не спать. Первой проснулась Глафира Семеновна и даже испугалась, что спала. Она проснулась от остановки поезда на станции. Стучали молотками, пробуя колеса, перекликались рабочие, и уж перекликались на французском языке, как показалось Глафире Семеновна. Она открыла окно и стала прислушиваться – да, французский язык. Немецкого говора не слыхать, он исчез; исчезли откормленные лоснящиеся физиономии немецких железнодорожных служащих, исчезли немецкие фуражки и заменились французскими кепи, появились французские бородки на тощих лицах и на станционном здании красовались уже французские надписи. Первым, что бросилось Глафире Семеновне в глаза, была надпись «Buvette».

– Николай Иваныч, французский язык! Приехали, во французскую землю приехали! – радостно бросилась она к мужу.

Николай Иванович спал, прислонившись к уголку и держа руку на револьвере, который лежал у него на коленях. Жене нужно было потрясти его за плечо, чтобы он проснулся. Он открыл глаза, быстро вскочил на ноги и, уронив на пол револьвер, испуганно спрашивал:

– Опять разбойник? Где он?

– Какой разбойник! Мы приехали во Францию, французский язык… Может быть, это уж даже Париж.

– Не может быть! Тогда надо спросить. Что ж ты! Спрашивай… Хвастайся французским языком.

Глафира Семеновна высунулась из окна и крикнула проходившей французской бородке:

– Мосье… Кель статион? Пари? Эсе Пари?[99]

– Oh, non, madame. Paris est encore loin. A Paris nous serons le matin[100], – послышался учтивый ответ.

– Что он говорит? – осведомился Николай Иванович.

– Нет, нет, не Париж. В Париж мы приедем еще утром.

– Однако ты все понимаешь.

– Еще бы! По-французски я сколько угодно. У нас в пансионе француженка была настоящая, – похвасталась Глафира Семеновна. – Вот написано – пур ля дам; вон – пур ле месье… Вон – бювет. Тут можно выпить желающим.

– Так я, Глаша, с удовольствием бы выпил. Спроси, сколько минут стоим.

– Нет, нет. А на кого ты меня оставишь? Я боюсь. А вдруг опять разбойник?

– Да разбойник, должно быть, в немецкой земле остался. Неужели же его через границу пропустили? Наконец, ты можешь со мной вместе выйти.

– Кондуктер! – опять закричала Глафира Семеновна. – Комбьен минют иси?

– Seulement deux minutes à présent, madame. Il vous reste deux minutes.

– Me ну вулон буар…[101]

– Да, буар… Буар вен руж, а то так бьер[102], – прибавил Николай Иванович и тут же похвастался перед женой: – Все хмельные слова я отлично знаю.

Кондуктор протянул руку и сказал:

– Vous voulez prendre du vin rouge? Donnezmoi de l’argent, monsieur. Je vous apporterai tout de suite[103].

– Что он говорит, Глаша?

– Сам принести хочет нам вина. Комбьян пур бутель?[104]

– Deux francs. Dépêchez-vous, madame, dépêchez-vous[105].

– Как, тоже депешу надо? – спросил Николай Иванович. – И здесь по телеграфной депеше?

– Да нет же, нет. Давай ему скорей денег. Давай два французских серебряных четвертака. Скорей, скорей.

– Вот! – И Николай Иванович, сунув кондуктору деньги, прибавил: – Тут труа четвертак. Пусть на труа франк. А я думал, что и здесь, как в Неметчине, все надо по телеграфу, когда кондуктор упомянули про депешу-то, – отнесся он к жене по уходе кондуктора.

– Да нет, нет. Он не про депешу упомянул, а сказал: «Депеше ву», то есть поторопитесь. Здесь французская земля, здесь этого нет.

– Ну то-то. А то удивительно странно показалось. Думаю: там только обеды по телеграфическим депешам, а здесь уж и выпивка. Нет, какова учтивость у французов! Только заикнулись насчет выпивки – сейчас: пожалуйте, я вам принесу.

– Еще бы… Французы удивительно учтивый народ. Разве можно их сравнить с немцами.

– Я, Глаша, страсть как рад, что мы попали во французскую землю.

– А я-то как рада!

Поезд, однако, не стоял и двух минут и тронулся, минуя станционные освещенные вывески.

– Глаша! А выпивка-то? Где же вен руж-то? Надул кондуктор… Вот тебе и французская учтивость! – воскликнул Николай Иванович, но в это время дверь купе отворилась и в купе влез кондуктор, держащий в руке бутылку вина, горлышко которой было прикрыто стаканом.

– Voyons, monsieur… Servez-vous…[106] – протянул он Николаю Ивановичу бутылку.

– Вот за это, мусье, спасибо, вот за это мерси. Гран мерси, рюсс мерси! – заговорил Николай Иванович, принимая бутылку.

– Monsieur est un Russe? – спросил француза и прибавил: – Oh, nous aimons la Russie et les Russes. Vivent les Russes![107]

От него так и пахнуло вином. Очевидно, он и сам сейчас только выпил, да и раньше не отказывался от вина. Николай Иванович заметил это и сказал жене:

– Парень-то, кажется, изрядно хвативши?

– Ничего. Французы и пьяные любезны. Это совсем особый народ.

– Vos billets, monsieur… – между тем сказал кондуктор.

– Билеты требует, – пояснила Глафира Семеновна.

– Да понял, понял я. Что ты переводишь-то! Оказывается, что по-французски я все понимаю и могу свободно разговаривать. Вот, мосье, билье, вуаля… А бюве, мосье, не хочешь? Не вуле бюве вен руж?[108] – вдруг предложил Николай Иванович кондуктору.

– Oh, avec plaisir, monsieur. Prenez seulement à présent vous-même, et moi après[109], – отвечал тот, простригая билеты.

– Ну вот и отлично. Бюве…

Николай Иванович налил стакан и протянул кондуктору. Тот поклонился и отстранил стакан:

– A présent vous-même, monsieur, et moi je prendrai après vous[110].

– Глаша! Что он такое? – недоумевал Николай Иванович.

– Хочет, чтобы ты прежде выпил.

– Я? Же?.. Отлично. Тре бьен… Вот… За здоровье Франс!

Николай Иванович залпом выпил стакан и продолжал:

– Мы любим вашу Франс, очень любим. Глаша, переведи.

– Ну рюсс – ну земон ля Франс.

– Oh, madame! Et nous, nous adorons la Russie[111].

Кондуктор взял поданный ему стакан с красным вином поднял его и, воскликнув: «Vive la Russie!» – тоже выпил его залпом.

– Друг! Ами… Франсе и рюсс – ами, – протянул ему руку Николай Иванович.

Кондуктор потряс руку.

– Анкор… – предложил Николай Иванович, указывая на стакан.

– Après, monsieur… Prenez à présent vous-même. Dans une demi-heure je vous apporterai encore une bouteille, et nous prendrons encore. J’aime les Russes…[112]

– Что он говорит, Глаша?

– Принесет еще бутылку и тогда опять с тобой выпьет.

– Душа человек! – воскликнул Николай Иванович, ударяя кондуктора по плечу. – Ну, бьен, бьен… Принеси – опять выпьем.

– Au revoir, monsieur… Au revoir, madame[113], – раскланялся кондуктор, повернул ручку двери купе и исчез во мраке.

При таких обстоятельствах Николай Иванович и Глафира Семеновна въезжали во французскую землю.

XXIII

С французским кондуктором Николай Иванович все-таки выпил две бутылки красного вина. Со второй бутылкой кондуктор принес ему и белого хлеба с сыром на закуску, а Глафире Семеновна грушу и предложил ее с галантностью совсем ловкого кавалера. Появление такого человека, резко отделяющегося от угрюмых немецких кондукторов, значительно ободрило супругов в их путешествии, и когда на заре багаж их в Вервье был слегка осмотрен заглянувшим в купе таможенным чиновником, они начали дремать, совершенно забыв о разбойниках, которых так опасались вначале. К тому же и начало светать, а дневной свет, как известно, парализует многие страхи. Подъезжая к Намюру, они уже спали крепким сном. Кондуктор хоть и заглядывал в купе для проверки билетов, но, видя супругов спящими, не тревожил их.

Когда супруги проснулись, было ясное солнечное утро. Солнце светило ярко и приветливо озаряло мелькавшие мимо окон вагона каменные деревенские домики, сплошь застланные вьющимися растениями, играло на зеленых еще лугах, на стоящих в одиночку дубах с пожелтевшей листвой, на синей ленте речки, идущей вдоль дороги.

Глафира Семеновна сидела у окна купе и любовалась видами. Вскоре маленькие каменные домики стали сменяться более крупными домами. Появились вывески на домах, мелькнула железная решетка какого-то сада, стали появляться высокие фабричные трубы, курящиеся легким дымком, и вдруг Глафира Семеновна воскликнула:

– Батюшки! Эйфелева башня вдали! Я ее сейчас по картине узнала. Николай Иваныч! Радуйся, мы подъезжаем к Парижу.

– Да что ты! – подскочил к окну Николай Иванович.

– Вон, вон… Видишь? – указала Глафира Семеновна.

– Да, да… Эйфелева башня… Она и есть… «Кончен, кончен дальний путь. Вижу край родимый», – запел он.

Стали попадаться по дороге уже улицы. Дома все вырастали и вырастали. Виднелась церковь с готическим куполом. Движение на улицах все оживлялось. Поезд умерял ход, скрежетали тормоза. Еще несколько минут, и вагоны остановились около платформы, на которой суетились блузники в кепи и с бляхами на груди.

– Приехали… В Париж приехали!.. – радостно произнесла Глафира Семеновна, когда кондуктор отворил перед ними дверь купе.

В дверь рванулся блузник, предлагая свои услуги.

– Вуй, вуй… Прене мон саквояж, – сказала Глафира Семеновна. – Э шерше коше пур партир а готель[114]. Николай Иваныч! Бери подушки. Что ты стоишь истуканом?

– Une voiture, madame?[115] – спросил блузник.

– Да, да… Вуатюр… И анкор наш багаж… – совала она ему квитанцию.

– Oui, oui, madame.

Багаж был взят, и блузник потащил его на спине на подъезд вокзала. Супруги следовали сзади. Вот и улица с суетящейся на ней публикой. Николай Иванович поражал всех своей громадной охапкой подушек. Какой-то уличный мальчишка, продававший с рук билеты для входа на выставку, даже крикнул:

– Voyons, cе sont les Russes![116]

Французский городовой в синей пелеринке, кепи, с закрученными усами и с клинистой бородкой махнул по направлению к стоящим в шеренгу извозчикам. От шеренги отделилась маленькая карета с сидящим на козлах краснорожим, гладкобритым, жирным извозчиком в белой лакированной шляпе-цилиндре и подъехала к супругам. Багаж уложен на крышу каретки, блузнику вручена целая стопка французских пятаков, как называл Николай Иванович медные десятисантимные монеты, и супруги сели в каретку, заслонившись подушками. Извозчик обернулся и спросил, куда ехать.

– Готель какой-нибудь. Дан готель…[117] – сказала Глафира Семеновна.

– Quel hôtel, madame?[118]

– Ах ты, боже мой! Да я не знаю – кель. Же не се па[119]. Николай Иваныч, кель?

– Да почем же я-то знаю!

– Все равно, коше. Се тегаль, кель. Ен готель, нам нужно шамбр… шамбр и де ли…[120]

– Je comprends, madame. Mais quel quartier désirez-vous?[121]

– Глаша! Что он говорит?

– Решительно не понимаю. Ен шамбр дан готель. Ну вояжер, ну де Рюсси…

Стоящий тут же городовой сказал что-то извозчику. Тот покачал головой и поехал легкой трусцой, помахивая бичом не на лошадь, а на подскакивающих к окнам кареты мальчишек-блузников с какими-то объявлениями, с букетами цветов. Минут через десять он остановился около подъезда и крикнул:

– Voyons!..[122]

Выскочил лакей с капулем на лбу, в черной куртке и переднике чуть не до земли.

– Une chambre pour les voyageurs![123] – сказал извозчик лакею.

Тот отрицательно покачал головой и отвечал, что все занято.

– Ен шамбр авек де ли… – сказала Глафира Семеновна лакею.

– Point, madame…[124] – развел тот руками.

Извозчик потащился далее. Во второй гостинице тот же ответ, в третьей то же самое, в четвертой даже и не разговаривали. Выглянувший на подъезд портье прямо махнул рукой, увидав подъехавшую с багажом на крышке карету. Супруги уже странствовали более получаса.

– Нигде нет комнаты! Что нам делать? – спросил жену Николай Иванович.

– Нужно искать. Нельзя же нам жить в карете.

Извозчик обернулся на козлах, заглянул в переднее стекло кареты и что-то бормотал.

– Алле, алле… – махала ему Глафира Семеновна. – Ен шамбр… Ну не пувон сан шамбр… Надо шерше анкор отель[125].

В пятой гостинице опять то же самое. Портье выглянул и молча махнул рукой.

– Что за незадача! – воскликнул Николай Иванович. – Глаша! Ведь просто хоть караул кричи. Ну Париж! Попробую-ка я на чай дать, авось и комната найдется. Мусье! Мусье! – махнул он торчащей в стекле двери фигуре портье и показал полуфранковую монету. Тот отворил дверь.

– Вот на чай… Прене… – протянул Николай Иванович портье монету.

– Се пур буар… – поправила мужа Глафира Семеновна. – Прене и доне ну зен шамбр.

– Nous n’avons point, madame… – отвечал портье, но деньги все-таки взял.

– Же компран, же компран. А где есть шамбр? У шерше?[126]

Портье стал говорить что-то извозчику и показывал руками. Снова поехали.

– Великое дело давание на чай! – воскликнул Николай Иванович. – Оно развязывает языки… И помяни мое слово – сейчас комната найдется.

Извозчик сделал нисколько поворотов из одной улицы в другую, въехали в какой-то мрачный переулок с грязненькими лавочками в громадных серых шестиэтажных домах, упирающихся крышами в небо, и остановились около неказистого подъезда. Извозчик слез с козел, направился в подъезд и вышел оттуда с худенькой старушкой в белом чепце.

– Ен шамбр авек де ли… – обратилась к ней Глафира Семеновна.

– Ah, oui, madame… Ayez la bonte de voir seulement[127], – отвечала старушка и отворила дверцу кареты.

– Есть комната! – воскликнул Николай Иванович. – Ну что я говорил!

Супруги вышли из кареты и направились в подъезд.

XXIV

В подъезде на площадке висели карты с расклеенными афишами цирка, театров, «Petit Journal». Пахло чем-то жареным. Налево от площадки была видна маленькая комната. Там за конторкой стоял старик в сером потертом пиджаке, с серой щетиной на голове, в серебряных круглых очках и в вышитых гарусом туфлях. Старушка в белом чепце предложила супругам подняться по деревянной, узкой, чуть не винтовой лестнице.

– Кель этаж? – спросила ее Глафира Семеновна.

– Troisiеme, madame, – отвечала старушка и бойко пошла вперед.

– В третьем этаже? – переспросил Николай Иванович жену.

– В третьем. Что ж, это не очень высоко.

– Раз этаж, два этаж, три этаж, четыре этаж, – считал Николай Иванович и воскликнул: – Позвольте, мадам! Да уж это в четвертом. Зачем же говорить, что в третьем! Глаша, скажи ей… Куда же она нас ведет?

– By заве ди – труазьем…[128] – начала Глафира Семеновна, еле переводя дух. – А ведь это…

– Oui, oui, madame, le troisième… Encore un peu plus haut[129].

– Еще выше? Фу-ты пропасть! Да она нас на каланчу ведет. Ведь это уж пятый!.. Глаша…

– Сянк, мадам, сянк…[130] – старалась пояснить старушке Глафира Семеновна.

– Mais, non, madame, c’est le troisième…[131] – стояла на своем старуха и ввела в коридор.

– Фу черт! Да неужто мы этажей считать не умеем?! Пятый… Скажи ей, Глаша, что пятый.

– Да ведь что ж говорить-то? Уверяет, что третий.

Старушка распахнула дверь из коридора в комнату и сказала:

– Voilà, monsieur…[132]

Николай Иванович заглянул и воскликнул:

– Да ведь это клетушка! Тут и одному-то не поместиться. И наконец, всего одна кровать! Нам нужно две кровати.

– Де ли… де… – пояснила старушке Глафира Семеновна.

– Oui, madame… Je vous mettrai…[133]

– Говорит, что поставит вторую кровать.

Супруги обозревали комнату. Старая, старинного фасона, красного дерева кровать под драпировкой, какой-то диванчик, три стула, круглый стол и шкаф с зеркалом – вот все убранство комнаты. Два больших окна были наполовину загорожены чугунной решеткой, и в них виднелись на противоположной стороне узенькой улицы другие такие же окна, на решетке одного из которых висело для просушки детское одеяло, а у другого окна стояла растрепанная женщина и отряхала, ударяя о перила решетки, подол какого-то платья, держа корсаж платья у себя на плече.

– Ну Париж… – сказал Николай Иванович. – Не стоило в Париж ехать, чтобы в таком хлеву помещаться.

– А все-таки нужно взять эту комнату, потому надо же где-нибудь поместиться. Не ездить же нам по городу до ночи. И так уж часа два мотались, Бог знает сколько гостиниц объездили, – отвечала Глафира Семеновна и, обратясь к старухе, спросила о цене: – Э ле при? Комбьян?

– Dix francs, madame…[134] – спокойно отвечала старуха.

– Что такое? Десять франков! – воскликнул Николай Иванович. – Да ведь это разбой! Десять четвертаков по сорока копеек – четыре рубля… Совсем разбой!

Хотя восклицание было сделано по-русски, но старуха-француженка поняла его, потому что пожала плечами, развела руками и произнесла в ответ:

– C’est l’exposition, monsieur[135].

– Она говорит, что из-за выставки так дорого, – пояснила Глафира Семеновна.

– Все равно разбой… Ведь такие каморки на такой каланче у нас в Петербурге по полтине в сутки ходят и уж много-много что по семьдесят пять копеек. А то четыре рубля. Да я дам четыре рубля, дам и пять, но и ты дай мне настоящую комнату.

– Се шер[136], мадам, – попробовала сказать Глафира Семеновна, но старуха опять развела руками и опять упомянула про выставку.

– Лучше нет? – спрашивал Николай Иванович. – Глаша! Спроси.

– By заве бон шамбр? Ну вулон бон шамбр.

– À présent non, madame[137], – покачала головой старуха.

– Что тут делать? – взглянул Николай Иванович на жену.

– Надо брать. Не мотаться же нам еще полдня по Парижу!

– Да ведь вышь-то какая! Это на манер думской каланчи.

– Потом поищем что-нибудь получше, а теперь нужно же где-нибудь приютиться.

– Анафемы! Грабители! Русским ура кричат и с них же семь шкур дерут!

– Да ведь за это-то и кричат, что семь шкур дерут.

– Eh bien, madame? – вопросительно взглянула на супругов старуха.

– Вуй… Ну пренон… Делать нечего… Нотр багаж[138].

Глафира Семеновна стала снимать с себя ватерпруф. Старуха позвонила, чтобы послать за багажом. Николай Иванович пошел вниз рассчитываться с извозчиком. По дороге он сосчитал число ступеней на лестнице. Оказалось восемьдесят три.

– Восемьдесят три ступени, десять поворотов на лестнице, пять площадок, – и это они называют в третьем этаже! – горячился он. – Черти. Право, черти! Комбьян? – обратился он к извозчику, вынимая из кармана на ладонь горсть серебра.

– Huit francs, monsieur…[139] – произнес он наконец.

– Как вит франк? To есть восемь франков? Да ты, почтенный, никак белены объелся. Восемь четвертаков по сорок копеек – ведь это три двадцать! – восклицал Николай Иванович. – Мосье, – обратился он к старику, стоявшему при их приезде за конторкой и теперь вышедшему на подъезд. – Вит франк хочет… Ведь у вас такса… Не может же быть, чтобы это было по таксе…

Старик заговорил что-то с извозчиком, потом обратился к Николаю Ивановичу на французском языке, что-то очертил ему пальцем на своей ладони, но Николай Иванович ничего не понял, плюнул, достал две пятифранковые монеты и, подавая их извозчику, сказал по-русски:

– Трех рублей ни за что не дам, хоть ты разорвись. Вот тебе два целковых и проваливай… Алле… Вон… Алле… – махал он рукою, отгоняя извозчика.

Извозчик просил всего только восемь франков и, получив десять и видя, что его гонят прочь, не желая взять сдачи, просто недоумевал. Наконец он улыбнулся, наскоро снял шляпу, сказал: «Merci, monsieur» – и, стегнув лошадь, отъехал от подъезда. Старик дивился щедрости путешественника, пожимал плечами и бормотал по-французски:

– О, русские! Я знаю этих русских! Они любят горячиться, но это самый щедрый народ!

Николай Иванович, принимая пятифранковые монеты за серебряные рубли и в простоте душевной думая, что они выторговали у извозчика рубль двадцать копеек, поднимался в свою комнату наверх, следуя за прислугой, несшей его багаж, уже в несколько успокоившемся состоянии и говорил сам с собой:

– Два рубля… И два-то рубля ужасти как дорого за такую езду. Ведь, в сущности, все по одному и тому же месту путались, а больших концов не делали.

Глафиру Семеновну он застал заказывающей кофе. Перед ней стоял в рваном пиджаке, в войлочных туфлях и в четырехугольном колпаке из белой писчей бумаги какой-то молодой малый с эспаньолкой на глупом лице и говорил:

– Madame veut café au lait… Oui, oui…[140]

– Я кофе заказываю, – сказала Глафира Семеновна мужу. – Надо же чего-нибудь выпить.

– Да, да… Кофей отлично… – отвечал Николай Иванович. – Ты, брат, и масла приволоки, и булок, – обратился он к слуге. – Глаша! переведи ему.

– Пян и бер…[141] – сказала Глафира Семеновна. – И побольше. Боку…

– Пян-бер… – повторил Николай Иванович.

– Oui, oui, monsieur… Un déjeuner…[142]

– Да, да… Мне и жене… Ну, живо…

Слуга побежал исполнять требуемое.

XXV

Когда Николай Иванович и Глафира Семеновна умылись, поспел и кофе. Тот же слуга в потертом пиджаке и четырехугольном бумажном колпаке внес поднос с кофейником, молочником и булками. Прежде всего Николая Ивановича поразили громадные чашки для кофе, превосходящие по своим размерам даже суповые чашки. При них находились так называемые десертные ложки. Николай Иванович как увидел чашки и ложки, так и воскликнул:

– Батюшки! Чашки-то какие! Да ты бы еще, молодец, ведра с уполовниками принес! Кто же в таких чашках кофей пьет! Уж прачки на что до кофеища охотницы, а такую чашку кофею, я полагаю, ни одна прачка не вытянет.

Слуга стоял, кланялся и глупо улыбался.

– Глаша! Переведи ему, – обратился Николай Иванович к жене.

– Да как же я переведу-то? – отвечала Глафира Семеновна в замешательстве. – Ты такие слова говоришь, которых я по-французски и не знаю. Ле тас тре гран, – указала она слуге на чашки. – Пуркуа гран?

– Oh, madame, c’est toujours comme ça. Vous avez demandé café au lait[143].

– Говорит, что такие чашки нужно, – перевела Глафира Семеновна. – Верно, уж у них такой обычай, верно, уж кофейная страна.

– Ты ему про прачку-то скажи.

– Я не знаю, как прачка по-французски.

– Как не знаешь? Ведь комнатные слова ты все знаешь, а «прачка» комнатное слово.

– Ну вот поди ж ты – забыла.

– Так как же мы стирать-то будем? Ведь белье придется в стирку отдавать.

– Ну, тогда я в словаре посмотрю. Наливай же себе кофею и пей. Чего ты над чашкой-то сидишь!

– Как тут пить! Тут надо ложками хлебать, а не пить. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что они нарочно такие купели вместо чашек нам подали, чтобы потом за три порции кофею взять, а то так и за четыре. Вот помяни мое слово, за четыре порции в счет наворотят. Грабеж, чисто грабеж.

– Да пей уж, пей. Ведь на грабеж и за границу поехали.

Слуга все стоял и глупо улыбался.

– Voulez-vous encore quelque chose, monsieur?[144] – спросил он наконец, собираясь уходить.

Николай Иванович понял слово «анкор» и воскликнул:

– Как анкор? Как еще? Ведра с кофеем принес да еще спрашивает – не подать ли анкор! Сорокаведерную бочку с кофеем нам еще приволочь хочешь, что ли! Иди, иди с Богом! Вишь, как разлакомился! Анкор! Правду купец-то в Кельне на станции говорил, что здесь семь шкур дерут, – отнесся Николай Иванович к жене.

Слуга все еще стоял, глупо улыбался и наконец сказал:

– J’aime la langue russe… Oh, que j’aime, quand on parle russe![145]

– Глаша! Что он торчит? Что ему еще надо?

– Говорит, что очень любит слушать, когда говорят по-русски, – перевела Глафира Семеновна и кивнула слуге, сказав: – Але…

Тот переминался с ноги на ногу и не шел.

– Votre nom, monsieur, votre carte… – сказал он. – Il faut noter chez nous en das…[146]

– Что он говорит? Чего еще ему надо, Глаша?

– Спрашивает, как нас зовут.

– А! Паспорт? Сейчас, сейчас… – засуетился Николай Иванович.

– Oh, non, monsieur… Le passeport се n’es pas necessaire. Seulement votre nom, votre carte[147].

– Говорит, что паспорт не надо. Просит только твою карточку.

– Как не надо! Вздор… Пускай уж заодно берет. Ведь прописаться же в участке надо. Ведь не на один день приехали. Вот паспорт… – выложил Николай Иванович на стол свою паспортную книжку.

Слуга отстранил ее рукой и стоял на своем, что паспорта не надо, а надо только карточку.

– Seulement une carte… une carte de visite…[148] – пояснял он.

– Дай ему свою визитную карточку. Говорит, что паспорта не надо. Верно, здесь не прописываются.

– Как возможно, чтобы не прописывались. Где же это видано, чтобы не прописываться в чужом месте! Почем они нас знают! А вдруг мы беспаспортные! Вот, брат, бери паспорт… – протянул слуге Николай Иванович книжку.

– Pas passeport… Seulement la carte… – упрямился слуга.

– Да что ты его задерживаешь-то! Ну дай ему свою карточку. Ведь для чего же нибудь ты велел сделать свои карточки на французском языке.

Николай Иванович пожал плечами и подал карточку. Слуга удалился.

– Глаша, знаешь, что я полагаю? – сказал Николай Иванович по уходе слуги. – Я полагаю, что тут какая-нибудь штука. Где же это видано, чтобы в гостинице паспорта не брать в прописку!

– Какая штука?

– А вот какая. Не хотят ли они отжилить наш багаж, наши вещи? Мы уйдем из номера, вещи наши оставим, вернемся, а они нам скажут: да вы у нас в гостинице не прописаны, стало быть, вовсе и не останавливались и никаких ваших вещей у нас нет.

– Да что ты! Выдумаешь тоже…

– Отчего же они паспорт не взяли в прописку? Паспорт в гостиницах прежде всего. Нет, я внизу во что бы ни стало всучу его хозяйке. Паспорт прописан, так всякому спокойнее. Ты сейчас и в полицию жаловаться можешь, и всякая штука…

Глафира Семеновна между тем напилась уже кофею и переодевалась.

– Ты смотри, Глаша, все самое лучшее на себя надевай, – говорил Николай Иванович жене. – Здесь, брат, Париж, здесь первые модницы, первые франтихи, отсюда моды-то к нам идут, так уж надо не ударить в грязь лицом. А то что за радость, за кухарку какую-нибудь примут! Паспорта нашего не взяли, стало быть, не знают, что мы купцы. Да здесь, я думаю, и кухарки-то по последней моде одеты ходят.

– Да ведь мы на выставку сейчас пойдем… Вот ежели бы в театр… – пробовала возразить Глафира Семеновна.

– Так на выставке-то, по всем вероятиям, все как разряжены! Ведь выставка, а не что другое. Нет, уж ты новое шелковое платье надень, бархатное пальто, визитную шляпку, и бриллиантовую брошку, и бриллиантовые браслетки.

– Зачем же это?

– Надевай, тебе говорят, а то за кухарку примут. В модный город, откуда всякие наряды идут, приехали, да вдруг в тряпки одеться! Все лучшее надень. А главное, бриллианты. Да и спокойнее оно будет, ежели бриллианты-то на себе. А то вон видишь, паспорта даже в прописку не взяли, так как тут бриллианты-то в номере оставлять! У тебя бриллиантов с собой больше чем на четыре тысячи.

– Вот разве только из-за этого…

– Надевай, надевай… Я дело говорю.

Через четверть часа Глафира Семеновна оделась.

– Ну, вот так хорошо. Теперь никто не скажет, что кухарка, – сказал Николай Иванович. – Вот и я бриллиантовый перстень на палец надену. Совсем готова?

– Совсем. На выставку поедем?

– Конечно же, прямо на выставку. Как выставка-то по-французски? Как извозчика-то нанимать?

– Алекспозицион[149].

– Алекспозицион, алекспозицион… Ну тронемся…

Николай Иванович и Глафира Семеновна сошли с лестницы. Внизу Николай Иванович опять всячески старался всучить свой паспорт в прописку, обращаясь уже на этот раз к хозяину и хозяйке гостиницы, но те также наотрез отказались взять: «Се n’est pas nécessaire, monsieur»[150].

– Нет, уж ты что ни говори, а тут какая-нибудь штука да есть, что они паспорта от нас не берут! – сказал Николай Иванович жене, выходя из подъезда на улицу, и прибавил: – Нужно держать ухо востро.

XXVI

– Батюшки! Да тут и извозчиков нет. Вот в какую улицу мы заехали, – сказал Николай Иванович жене, когда они вышли из подъезда гостиницы. – Как теперь на выставку-то попасть?

– Язык до Киева доведет, – отвечала храбро Глафира Семеновна.

– Ты по-французски-то тоже одни комнатные слова знаешь или и другие?

– По-французски я и другие слова знаю.

– Да знаешь ли уличные-то слова? Вот мы теперь на улице, так ведь уличные слова понадобятся.

– Еще бы не знать! По-французски нас настоящая француженка учила.

Николай Иванович остановился и сказал:

– Послушай Глаша, может быть, мы на выставку-то вовсе не в ту сторону идем. Мы вышли направо из подъезда, а может быть, надо налево.

– Да ведь мы только до извозчика идем, а уж тот довезет.

– Все-таки лучше спросить. Вон над лавкой красная железная перчатка висит, и у дверей, должно быть, хозяин-перчаточник с трубкой в зубах стоит – его и спроси.

Напротив через узенькую улицу, около дверей в невзрачную перчаточную лавку, стоял в одной жилетке, в гарусных туфлях и в синей ермолке с кисточкой пожилой человек с усами и бакенбардами и курил трубку. Супруги перешли улицу и подошли к нему.

– Пардон, монсье… – обратилась к нему Глафира Семеновна. – Алекспозицион – а друа у а гош?[151]

Француз очень любезно стал объяснять дорогу, сопровождая свои объяснения жестами. Оказалось, что супруги не в ту сторону шли, и пришлось обернуться назад. Вышли на перекресток улиц и опять остановились.

– Кажется, что перчаточник сказал, что направо, – пробормотала Глафира Семеновна.

– Бог его ведает. Я ничего не понял. Стрекотал, как сорока, – отвечали муж. – Спроси.

На углу была посудная лавка. В окнах виднелись стеклянные стаканы, рюмки. На стуле около лавки сидела старуха в красном шерстяном чепце и вязала чулок. Опять расспросы. Старуха показала налево и прибавила:

– C’est bien loin d’ici, madame. Il faut prendre l’omnibus…[152]

Взяли налево, прошли улицу и очутились опять на перекрестке другой улицы. Эта улица была уже многолюдная; сновало множество народа, ехали экипажи, ломовые телеги, запряженные парой, тащились громадные омнибусы, переполненные пестрой публикой, хлопали, как хлопушки, бичи кучеров. Магазины уже блистали большими зеркальными стеклами.

– Rue La Fayette… – прочла надпись на углу Глафира Семеновна и прибавила: – Эта улица зовется рю Лафайет. Я помню, что я что-то читала в одном романе про рю Лафайет. Эта улица мне знакома. Однако надо же взять извозчика. Вон порожний извозчик в белой шляпе и красном жилете едет. Николай Иваныч, крикни его! Мне неловко кричать. Я дама.

– Извозчик! – закричал Николай Иванович.

– Да что ж ты по-русски-то. Надо по-французски.

– Тьфу ты пропасть! Совсем забыл, что здесь по-русски не понимают. Как извозчик-то по-французски?

– Коше.

– Да так ли? Кажется, это ругательное слово? Кажется, коше – свинья.

– Свинья – кошон, а извозчик – коше.

– Вот язык-то… Коше – извозчик, кошон – свинья!.. Долго ли тут перепутаться!

– Да кричи же, Николай Иваныч!

– Эй, коше! Мусье коше!

– Ну вот, пока ты собирался, его уже взяли. Вон какой-то мужчина садится в коляску. Так здесь нельзя… И что это у тебя за рассуждения! Еще едет, еще едет извозчик. Кричи.

– Коше! – крикнул опять Николай Иванович и махнул ему зонтиком, но извозчик сам махнул ему бичом и отвернулся. – Не едет. Должно быть, занят.

Опять перекресток.

– Рю Лаффит… – прочитала Глафира Семеновна и прибавила: – Рю Лаффит мне по роману знакома. Рю Лаффит я отлично помню. Батюшки! Да ведь в рю Лаффит Анжелика приходила на свидание к Гастону, и здесь Гастон ранил Жерома кинжалом, – воскликнула она.

– Какая Анжелика? Какой такой Гастон? – спросил Николай Иванович.

– Ты не знаешь… Это в романе… Но я-то очень хорошо помню. Так, так… Еще угольщик Жак Видаль устроил ему после этого засаду на лестнице. Ну вот извозчик! Кричи! Кричи!

– Коше! Коше!..

Извозчик, которого кричали, отрицательно покачал головой и поехал далее.

– Что за черт! Не везут! Ведь эдак, пожалуй, пехтурой придется идти, – сказал Николай Иванович.

– Пешком невозможно. Давеча француженка сказала, что выставка очень далеко, – отвечала Глафира Семеновна. – Вот еще извозчик на углу стоит. Коше! – обратилась она к нему сама. – Алекспозицион?

Извозчик сделал пригласительный жест, указывая на коляску.

– Не садись так, не садись без ряды… – остановил Николай Иванович жену, влезавшую уже было в экипаж. – Надо поторговаться. А то опять черт знает сколько сдерут. Коше! Комбиен алекспозицион?[153] – спросил он.

Извозчик улыбнулся, полез в жилетный карман, вынул оттуда печатный лист и протянул его Николаю Ивановичу, прибавив, кивая на экипаж:

– Prenez place seulement[154].

– Что ты мне бумагу-то суешь! Ты мне скажи: комбьен алекспозицион?

– Vous verrez là, monsieur, c’est écrit[155].

– Глаша! Что он говорит?

– Он говорит, что на листе написано, сколько стоит до выставки. Садись же… Должно быть, в листке такса.

– Не желаю я так садиться. Отчего ж когда извозчик вез нас в гостиницу, то не совал никакой таксы? Алекспозицион – ен франк. Четвертак…

– Oh, non, monsieur, – отрицательно покачал головой извозчик и отвернулся.

– Да садись же, Николай Иваныч, а то без извозчика останемся, – протестовала Глафира Семеновна и вскочила в экипаж.

– Глаша! Нельзя же не торговавшись. Сдерут.

– Садись, садись.

Николай Иванович, все еще ворча, поместился тоже в экипаже. Извозчик не ехал. Он обернулся к ним и сказал:

– Un franc et cinquante centimes et encore pour boire…

– Алле, алле… – махнула ему Глафира Семеновна. – Франк и пятьдесят сантимов просит и чтоб ему на чай дать, – объяснила она мужу. – Алле, алле, коше… Алекспозицион.

– Quelle porte, madame?[156] – спрашивал извозчик, все еще не трогаясь.

– Вот уж теперь решительно ничего не понимаю. Алле, алле! Алекспозицион. Пур буар – вуй… Алле[157].

Извозчик улыбнулся, слегка тронул лошадь бичом, и экипаж поплелся.

XXVII

Через пять минут извозчик обернулся к сидевшим в экипаже супругам и сказал:

– Vous êtes etrangers, monsieur? N’est ce pas?[158]

– Глаша! Что он говорит? – отнесся к супруге Николай Иванович.

– Да кто ж его знает! Не понимаю.

– Да ведь это же уличные слова, а про уличные слова ты хвасталась, что знаешь отлично.

– Уличных слов много. Да наконец, может быть, это и не уличные.

– Etes-vous russe, monsieur, anglais, espagnol?[159]

– Рюсс, рюсс, – отвечала Глафира Семеновна и перевела мужу: – Спрашивает, русские мы или англичане.

– Рюсс, брат, рюсс, – прибавил Николай Иванович. – Да погоняй хорошенько. Что, брат, словно по клювку едешь. Погоняй. На тэ или, как там у вас, на кофе получишь. Мы, рюсс, любим только поторговаться, а когда нас разуважат, мы за деньгами не постоим.

– Ну с какой стати ты все это бормочешь? Ведь он все равно по-русски ничего не понимает, – сказала Глафира Семеновна.

– А ты переведи.

– Алле… Алле вит. Ну донон пур буар. Бьен донон[160].

– Oh, à présent je sais… je connais les Russes. Si vous êtes les Russes, vous donnez bien pour boire, – отвечал извозчик. – Alors il faut vous montrer quelque chose de remarquable. Voilа… c’est l’Opéra[161], – указал он бичом на громадное здание театра.

– Ах вот Опера-то! Николай Иваныч, это Опера. Смотри, какой любезный извозчик… Мимо чего мы едем, рассказывает, – толкнула мужа Глафира Семеновна и прибавила: – Так вот она, Опера-то. Здесь, должно быть, недалеко и Кафе Риш, в котором граф Клермон познакомился с Клементиной. Она была танцовщица из Оперы.

– Какой граф? Какая Клементина? – удивленно спросил Николай Иванович жену.

– Ты не знаешь. Это я из романа… Эта Клементина впоследствии вконец разорила графа, так что у него остался только золотой медальон его матери, и этот медальон…

– Что за вздор ты городишь!

– Это я про себя. Не слушай… Да… Как приятно видеть те места, которые знаешь по книгам.

Извозчик, очевидно, уже ехал не прямо на выставку, а колесил по улицам и все рассказывал, указывая бичом:

– Notre-Dame… Palais de Justice…[162]

– И Нотр-Дам знаю… – подхватывала Глафира Семеновна. – Про Нотр-Дам я много читала. Смотри, Николай Иваныч.

– Да что тут смотреть! Нам бы скорей на выставку… – отвечал тот.

Извозчик выехал на бульвары.

– Итальянский бульвар… – рассказывал он по-французски.

– Ах вот он, Итальянский-то бульвар! – восклицала Глафира Семеновна. – Этот бульвар почти в каждом романе встречаешь. Смотри, Коля, сколько здесь народу! Все сидят за столиками на улице, пьют, едят и газеты читают… Как же это полиция-то позволяет? Прямо на улице пьют. Батюшки! Да и извозчики газеты читают. Сидят на козлах и читают. Стало быть, все образованные люди. Николай Иваныч, как ты думаешь?

– Да уж само собой, не нашим рязанским олухам чета! А только, Глаша, ты вот что… Не зови меня теперь Николаем Иванычем, а просто мусье Николя… Париж… ничего не поделаешь. Въехали в такой знаменитый французский город, так надо и самим французиться. С волками жить – по-волчьи выть. Все по-французски. Я даже думаю потом в каком-нибудь ресторане на французский манер лягушку съесть.

– Тьфу! Тьфу! Да я тогда с тобой и за стол не сяду.

– Ау, брат! Назвался груздем, так полезай в кузов. Уж французиться так французиться. Как лягушка-то по-французски?

– Ни за что не скажу.

– Да не знаешь, оттого и не скажешь.

– Нет, знаю, даже чудесно знаю, а не скажу.

– Ну все равно, я сам в словаре посмотрю. Ты думаешь, что мне приятна будет эта лягушка? А я нарочно… Пускай претит, но я понатужусь и все-таки хоть лапку да съем, чтобы сказать, что ел лягушку.

– Пожалуйста, об этом не разговаривай. Так вот они какие, бульвары-то! А я их совсем не такими воображала. Бульвар де Капюсин. Вот на этом бульваре Гильом Безюше, переодетый блузником, в наклеенной бороде, скрывался, пил с полицейским комиссаром абсент, и тот никак не мог его узнать.

– Ты все из романов? Да брось, говорят тебе!

– Ах, Николай Иваныч…

– Николя… – перебил Николай Иванович жену.

– Ну, Николя… Ах, Николя! да ведь это приятно. Удивляюсь только, как Гильом мог скрываться, когда столько публики! Вот давеча извозчик упоминал и про Нотр-Дам-де-Лорет… Тут жила в своей мансарде Фаншетта.

– Фу-ты пропасть! Вот бредит-то!

Обвозив супругов по нескольким улицам, извозчик повез их на набережную Сены. Глафира Семеновна увидала издали Эйфелеву башню и воскликнула:

– Выставка!

В экипаж на подножку начали впрыгивать уличные мальчишки, предлагая купить у них билеты для входа на выставку.

– Там купим. На месте купим. Может быть, у вас еще какие-нибудь фальшивые билеты, – отмахивался от мальчишек Николай Иванович.

Извозчик подвозил супругов к выставке со стороны Трокадеро.

XXVIII

В Трокадеро около входа на выставку было громадное стечение публики, подъезжавшей в экипажах и омнибусах. Все это быстро бежало ко входу, стараясь поскорее встать в хвост кассы. В кассе, однако, не продавались, а только отбирались билеты; купить же их нужно было с рук у барышников, мальчишек или взрослых, которые толпою осаждали каждого из публики, суя ему билеты. Дело в том, что после выпуска выставочного займа, к каждому листу которого прилагалось по 25 даровых билетов для входа на выставку, Париж наводнился входными выставочными билетами, цена на которые упала впоследствии с франка на тридцать сантимов и даже менее. Когда Николай Иванович и Глафира Семеновна вышли из экипажа, их также осадили барышники, суя билеты. Кто предлагал за сорок сантимов, кто за тридцать, кто за двадцать пять, наперерыв сбивая друг у друга цену.

– Не надо, не надо! – отмахивался от них Николай Иванович и стал рассчитываться с извозчиком. – Сколько ему, Глаша, дать? Сторговались за полтора четвертака, – сказал он жене.

– Да уж дай три четвертака. Хоть и извозчик, а человек любезный, по разным улицам нас возил, места показывал.

Николай Иванович дал три франка, извозчик оказался очень доволен, снял шляпу и проговорил:

– Oh, merci, monsieur… À présent je vois, que vous êtes les vrais Russes…[163]

– Батюшки! Хвост-то какой у входа! – воскликнула Глафира Семеновна. – Становись скорее, Николя, в хвост, становись. Это ужас, сколько публики. А барышников-то сколько, продающих билеты! И ведь то удивительно – на глазах полиции. Сколько городовых, и они их не разгоняют. Вон городовой стоит.

Они встали в хвост и проходили мимо городового. Городовой предостерегал публику насчет карманных воришек и поминутно выкрикивал:

– Gardez vos poches, mesdames, gardez vos poches, messieurs…[164]

– Глаша! Что он говорит? – поинтересовался Николай Иванович.

– Да кто ж его знает!

– Ну вот… А ведь это уличные слова; хвасталась, что уличные слова знаешь.

Минут через пятнадцать супругам, стоявшим в хвосте, удалось достигнуть кассы.

– Vos billets, monsieur, – возгласил контролер.

– Иль фо ашете. Ну навон па ле билье, – отвечала Глафира Семеновна за мужа. – Комбиен аржан?[165]

– Мы не продаем билетов. Вы должны были купить на улице. Вернитесь, – сказал контролер, пропустил супругов за решетку во входную калитку и тотчас же вывел их обратно в выходную калитку.

– Глаша! Что же это значит? – воскликнул Николай Иванович, очутившись опять на улице.

– Не пускают без билетов.

– Да ты бы купила в кассе.

– Не продают.

– Как не продают? Что мы за обсевки в поле! За что же такое стеснение? Что же это, наши деньги хуже, что ли!

– Не знаю, не знаю… Экуте! Что же это такое! Ну вулон сюр лекспозицион! Ну вулон ашете билье – и нам не продают! – возмущалась Глафира Семеновна. – Билье, билье… Где же купить? У ашете?[166]

Она размахивала даже зонтиком. К ней подошел городовой и сказал по-французски:

– Купите вот у этого мальчика билеты – и вас сейчас впустят. Без билета нельзя.

Он подозвал мальчишку с билетами и сказал:

– Deux billets pour monsieur et madame[167].

– Ну скажите на милость! Даже сами городовые поощряют барышников! У нас барышников городовые за шиворот хватают, а здесь рекомендуют! – восклицала Глафира Семеновна.

Пришлось купить у мальчишки-барышника два входных билета за шестьдесять сантимов и вторично встать в хвост. В хвосте пришлось стоять опять с четверть часа.

– Ну порядки! – покачивал головой Николай Иванович, когда наконец у них были отобраны билеты и контролер пропустил их за решетку.

За публикой супруги поднялись по каменной лестнице в здание антропологического музея, прошли по коридору и очутились опять на крыльце, выходящем в парк. Здание помещалось на горе, и отсюда открывался великолепный вид на всю площадь, занимаемую выставкой по обе стороны Сены. Перед глазами был раскинут роскошный цветник, яркие цветочные клумбы резко отделялись от изумрудного газона, пестрели желтые дорожки, масса киосков самой причудливой формы, били фонтаны, вдали высились дворцы, среди них, как гигант, возвышалась рыже-красная Эйфелева башня. Николай Иванович и Глафира Семеновна невольно остановились рассматривать красивую панораму выставки.

– Хорошо… – проговорила Глафира Семеновна после некоторого молчания.

– Долго ехали, много мучений вынесли по дороге и наконец приехали, – прибавил Николай Иванович. – Ну что ж, надо осматривать. Пойдем к Эйфелевой башне.

– Пойдем… Только я, Николай Иваныч, вот что… Я на самую башню влезать боюсь.

– Дура! Да зачем же мы приехали-то? Для этого и приехали на выставку, чтобы влезать на Эйфелеву башню.

– Пустяки. Мы приехали на выставку, чтобы посмотреть выставку.

– А быть на выставке и не влезать на Эйфелеву башню – все равно что быть в Риме и не видать папы. Помилуй, там на башне открытые письма к знакомым пишут и прямо с башни посылают. Иван Данилыч прислал нам с башни письмо, должны и мы послать. Да и другим знакомым… Я обещал.

– Письмо можешь и внизу под башней написать.

– Не тот фасон. На башне штемпель другой. На башне такой штемпель, что сама башня изображена на открытом письме, а ежели кто около башни напишет, не влезая на нее, – ничего этого нет.

– Да зачем тебе штемпель?

– Чтобы знали, что я на башню влезал. А то иначе никто не поверит. Нет, уж ты как хочешь, а на башню взберемся и напишем оттуда нашим знакомым письма.

– Да ведь она, говорят, шатается.

– Так что ж из этого? Шатается, да не падает. Ты ежели уж очень робеть будешь, то за меня держись.

– Да ведь это все равно, ежели сверзится. Обоим нам тогда не жить.

– Сколько времени стоит и не валится, а вдруг тут повалится! Что ты, матушка!

– На грех мастера нет. А береженого Бог бережет.

– Нет, уж ты, Глаша, пожалуйста… Ты понатужься как-нибудь, и влезем на башню. С башни непременно надо письма знакомым послать. Знай наших! Николай Иваныч и Глафира Семеновна на высоте Эйфелевой башни на манер туманов мотаются! Не пошлем писем с башни – никто не поверит, что и на выставке были. Голубушка, Глаша, ты уж не упрямься, – упрашивал жену Николай Иванович. – Поднимемся.

– Ну хорошо… А только не сегодня… Не могу я вдруг… Дай мне на выставке-то немножко попривыкнуть и осмотреться. Ведь и завтра придется здесь быть, и послезавтра – вот тогда как-нибудь и поднимемся, – отвечала Глафира Семеновна и стала сходить с крыльца в парк.

– Ну вот за это спасибо, вот за это спасибо. Ты со мной на башню поднимешься, а я тебе хорошее шелковое платье куплю. Шестьсот французских четвертаков жертвую, даже семьсот… Покупай такое платье, чтобы бык забодал, чтобы все наши знакомые дамы в Петербурге в кровь расчесались от зависти. Только ты, голубушка Глаша, не спяться, не спяться пожалуйста, – бормотал Николай Иванович, следуя за женой.

XXIX

Николай Иванович и Глафира Семеновна бродили по парку выставки, любовались фонтанами, останавливались перед киосками и заходили в них, ничем особенно в отдельности не поражаясь, зашли и в антропологический музей, посмотрели на манекены, представляющие быт народностей, наконец Глафира Семеновна сказала:

– А только и Париж же! Говорят, парижские моды, наряды, а вот бродим, бродим, и ничего особенного. Нарядов-то даже никаких не видать. Самые простые платья на дамах, самые простые шляпки, простые ватерпруфы. У нас иная горничная лучше вырядится на гулянье, а ведь здесь выставка, стало быть, гулянье. Право, я даже лучше всех одета. Вот он, хваленый-то модный Париж!

– Правда, душечка, правда. И я то же самое заметил; но не попали ли мы с какого-нибудь черного входа, где только такому народу допущение, который попроще? – отвечал Николай Иванович. – Может быть, там настоящие-то модницы, – указал он на Сену.

– А по улицам-то Парижа мы ехали, так разве видели каких-нибудь особенных модниц? Все рвань. Простенькие платья, грошовые шляпки. Думала, что-нибудь эдак набок, на сторону, с перьями, с цветами, с птицами, а решительно ничего особенного. Даже и экипажей-то хороших с рысаками на улицах не видели. Нет, что это за парижские модницы! Срам.

– А вот как-нибудь вечером в театр поедем, так, может быть, там увидим. Но я уверен, что там, за рекой, публика наряднее. Просто мы не с того подъезда, не с аристократического на выставку попали.

– А насчет красоты-то французской… – продолжала Глафира Семеновна. – Вот у нас в Петербурге все ахают: «Ах, француженка! Ах, шик! Ах, грациозность! Француженки пикантны, француженки прелесть!» Где она, прелесть-то? Где она, пикантность-то? Вот уж часа два мы на выставке бродим, и никакой я прелести не нахожу. Даже хорошеньких-то нет. Так себе, обыкновенные дамы и девицы. Вон какая толстопятая тумба идет! Даже кособрюхая какая-то. Не старая женщина, а на вид словно ступа.

– Да, может быть, это немка, – заметил Николай Иванович.

– Зачем же немка-то в Париж затесалась?

– А зачем мы, русские, затесались?

– Нет, уж ты только любишь спорить. Конечно же, нет хорошеньких, даже миленьких нет. Ну покажи мне хоть одну какую-нибудь миленькую и шикарную?

– Да, может быть, миленькие-то и шикарные француженки давно уже на выставку насмотрелись и она им хуже горькой редьки надоела. Ведь выставка-то с весны открылась, а теперь осень! Ну да я уверен, что мы на той стороне реки и модниц, и хорошеньких, и пикантных увидим, – решил Николай Иванович и прибавил: – Однако, Глаша, уж пятый час, и я есть хочу. Надо поискать, где бы пообедать. Мы читали в газетах, что на выставке множество ресторанов, а пока я еще ни одного не видал. Должно быть, на той стороне они. Пойдем на ту сторону. Вот мост. Кстати, на той стороне и Эйфелеву башню вокруг обойдем. Нельзя же, надо хоть снаружи-то ее сегодня вблизи осмотреть. Осмотрим башню и сыщем ресторан.

Глафира Семеновна посмотрела на мужа и сказала:

– Не пойду я с тобой в ресторан.

– Это еще отчего? Да как же голодным-то быть? Ведь у меня уж и так брюхо начинает подводить.

– Ну и пусть подводит, а я не пойду.

– To есть отчего же это? Отчего? Ведь и ты же проголодалась.

– А коли проголодалась, то вот как приедем домой, то пошлю за булками и за ветчиной и наемся, а в ресторан с тобой не пойду.

– Да по какой причине?

– Очень просто. Вспомни, что ты говорил давеча насчет ресторана? Какую такую еду ты хотел спрашивать в ресторане?.. Вот из-за этого и не пойду.

– Ах это насчет жареной-то лягушки? Да я сегодня не буду ее требовать. Я перед отъездом из Парижа уж как-нибудь понатужусь и съем жареную лягушиную лапу, и тогда я пойду в ресторан один, без тебя.

– Врешь, врешь. Выпьешь лишнее, так и сейчас спросишь. Я тебя знаю. Ты пьяный какую угодно гадость съешь. Видела я раз, как ты пьяный в Петербурге у татар в ресторане поспорился с приятелями на пари и у живого налима голову отгрыз.

– Так ведь тогда все чудили. Пентюков выпил водки с уксусом, прованским маслом и с горчицей, а я потребовал живого налима. Нет, Глаша, я пошутил, я не стану сегодня лягушки требовать. Это я когда-нибудь один, без тебя.

– Побожись, что не станешь лягушки сегодня требовать, тогда пойду.

– Ну вот ей-богу, сегодня не стану требовать лягушку.

– Верно?

– Верно.

– Ну смотри, ты побожился. Тогда пойдем.

И супруги направились к мосту, дабы перейти на другой берег Сены.

Через четверть часа они стояли против Эйфелевой башни и, закинув головы наверх, смотрели как ползут подъемные машины на башне, поднимающие публику в первый, во второй и третий этажи, как в каждом этаже около перил бродят люди, кажущиеся такими маленькими, как мухи или муравьи.

– Неужто и нам придется по этой машине подниматься? – с замиранием сердца спросила Глафира Семеновна и, устав стоять, села на один из стоявших рядами перед башней садовых стульев.

– Да что ж тут страшного-то? Сядешь, как в карету, машина свистнет – и пошел, – отвечал Николай Иванович и тоже сел на стул рядом с женой.

– Ох страшно на такую высоту! – вздыхала Глафира Семеновна.

– Зато письма с башни напишем и похвастаемся перед знакомыми, что взбирались в поднебесье.

– Николя! Башня шатается. Вот я и теперь вижу, что она шатается.

– Да нет же, нет.

– Я тебе говорю, что шатается. Видишь, видишь… Ты смотри вправо…

Супруги заспорили, но в это время перед ними остановилась пожилая женщина в потертом шерстяном платье, в бархатной наколке и с сумочкой через плечо. Она совала им в руки два желтеньких билета и бормотала:

– Pour les chaises, monsieur, vingt centimes… pour le repos[168].

Николай Ивановича вытаращил на нее глаза.

– Чего вам, мадам? Чего такого? Чего вы ввязываетесь? – говорил он удивленно.

Женщина повторила свою фразу.

– Да что нужно-то? Мы промеж себя разговариваем. Се ма фам – и больше ничего, – указал Николай Иванович на Глафиру Семеновну и прибавил, обращаясь к женщине: – Алле… А то я городового позову.

– Mais, monsieur, vous devez payer pour les chaises[169], – совала женщина билеты.

– Билеты? Какие такие билеты? Никаких нам билетов не нужно. Глаша! Да скажи же ей по-французски и отгони прочь! Алле!

– Monsieur doit payer pour les chaises, pour le repos… – настаивала женщина, указывая на стулья.

– Она говорит, что мы должны заплатить за стулья, – пояснила Глафира Семеновна.

– За какие стулья?

– Да вот на которых мы сидим.

– В первый раз слышу. Что же это за безобразие! Где же это видано, чтоб за стулья в саду брать! Ведь это же выставка, ведь это не театр, не представление. Скажи ей, чтоб убиралась к черту. Как черт по-французски? Я сам скажу.

– Vingt centimes, madame… Seulement vingt centimes. Ici il faut payer partout pour les chaises[170].

– Требует двадцать сантимов. Говорить, что здесь везде за стулья берут, – перевела мужу Глафира Семеновна и прибавила: – Да заплати ей. Ну стоит ли спорить!

– Это черт знает что такое! – вскочил со стула Николай Иванович, опуская руку в карман за деньгами. – И какое несчастие, что я по-французски ни одного ругательного слова не знаю, чтобы обругать эту бабу! – бормотал он и сунул женщине деньги.

XXX

– За посидение на садовых стульях брать! Только этого и недоставало! – продолжал горячиться Николай Иванович после ухода женщины, взявшей с него «за отдых». – И не диво бы, ежели представление какое было, а то – ничего. Сели люди отдохнуть и разговаривали.

– На Эйфелеву башню смотрели – вот тебе и представление, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да ведь за посмотрение Эйфелевой башни уж при входе взято.

– То взято за посмотрение стоя, а это за посмотрение сидя… Полезешь на самую башню – опять возьмут. За каждый этаж возьмут. Я читала в газетах!

– Так там берут за подъемную машину, за то, что поднимаешься. Все-таки катание, все-таки люди трудятся и поднимают, а тут стоит стул на месте – вот и все… Просидели мы его, что ли? Вставай… Не хочу я больше сидеть, – сказал Николай Иванович жене, поднимаясь с места. – Теперь взяли за то, что сидя на Эйфелеву башню смотришь; а вдруг оглянешься и будешь вон на тот воздушный шар смотреть, что на веревке мотается, так и за посмотрение шара возьмут: зачем на шар, сидя на стуле, смотришь?

– Да чего ты сердишься-то? Верно, уж здесь порядки такие…

– Порядки! Ведь это же безобразие! После этого будут брать, зачем в киоски заглядываешь и входишь. А как тут не заглянуть? На то выставка.

– Да уж взяли, и за киоск взяли. Давеча я в уборную-то ходила… Ты думаешь, даром? Двадцать пять сантимов взяли.

– Да что ты!

– Верно, верно. По таксе взяли. Такса… Горничная мне и на таксу указала.

– Возмутительно. У нас уж ежели где устроена для дам уборная, то иди в нее даром, без всякой приплаты. Разве горничной на чай от щедрот что дашь.

– И здесь я на чай дала, дала пур буар, а за вход двадцать пять сантимов отдельно.

– Фу-ты пропасть! После этого, пожалуй, и за вход в ресторан возьмут. За вход отдельно, за еду отдельно. Однако пойдем ресторан искать, есть страх как хочется.

– Да вон ресторан, – проговорила Глафира Семеновна и указала на вывеску на столбе с надписью «Restaurant Duval». Стрелка показывала направление, куда идти.

Супруги отправились и вскоре остановились около здания с тою же надписью, что и на столбе. У входа в ресторан была толпа. Публика становилась в хвост.

– Батюшки! что народу-то! Да ресторан ли это? – усомнился Николай Иванович.

– Видишь, написано, что ресторан, – отвечала Глафира Семеновна.

– Ну торговля! Вот торговля так торговля! В хвост становятся, по очереди есть идут! Показать кому-нибудь из наших питерских трактирщиков такую торговлю, так в кровь расцарапался бы от зависти. Ну встанем в хвост, давай приближаться ко входу. Посмотрим, какой такой ресторан. Должно быть, на какой-нибудь знаменитый напали.

– Только ты, пожалуйста, Николай Иваныч, жареной лягушки не требуй.

– Да уж побожился, так чего ж тебе!

Постепенно приближаясь ко входу, супруги наконец вошли в ресторан. Большая зала ресторана Дюваля была переполнена публикой. В нее впускали через входную дверь только столько посетителей, сколько их выходило из выходной двери. В зале сидящий у входных дверей француз с эспаньолкой тотчас же протянул супругам две карточки.

– Как, и в ресторан за вход? И здесь билеты?! – воскликнул Николай Иванович. – Ну что, Глаша, не говорил ли я тебе?.. – отнесся он к жене.

– Да уж бери, бери… В чужой монастырь с своим уставом не ходят.

– Комбьен?[171] – спросил Николай Иванович, вытаскивая из кармана на ладонь деньги.

Француз с эспаньолкой улыбнулся и отвечал:

– Vous payerez après, monsieur, après… Prenez seulement deux cartes[172].

– После заплатишь. Бери, что подают, – перевела Глафира Семеновна.

– Ну город! Ну порядки! За вход в ресторан берут! У нас по зимам в ресторане «Аркадия» музыка играет, горлопяты разные поют, да и то за вход не берут.

В зале все столы были заняты, так что пришлось отыскивать место, где бы можно было поместиться. Стучали вилки, ложки и ножи о тарелки. От людского говора стоял какой-то шум наподобие пчелиного жужжания. Супругам долго бы пришлось искать места, если бы их не окликнул лакей в курточке и белом переднике чуть не до пола, в свежих, упирающихся в гладко бритый подбородок воротничках и с карандашом за ухом.

– Vous cherchez une place, monsieur… Voilà la table… Allez avec moi…[173] – обратился он к Николаю Ивановичу, повел за собой и, подведя к маленькому столу с мраморной доской, указал на стулья.

Николай Иванович колебался, садиться или не садиться.

– А за стулья здесь не берется? – спросил он слугу. – Глаша, спроси.

– Да уж садись, садись… Нельзя же стоя обедать.

– Бьюсь об заклад, что и здесь за стулья возьмут, – проговорил Николай Иванович, опускаясь на стул, похлопал по стулу ладонью и задал вопрос слуге: – Комбьян за эти вещи?

Слуга, разумеется, не понял вопроса, взял от супругов карточки, полученные ими при входе, положил их на стол, отметил что-то карандашом, подал карточку обеда и остановился в почтительном ожидании заказа.

– Глаша! Мы прямо обед спросим, – сказал Николай Иванович жене и, обратясь к слуге, сказал: – Дине… Де дине…

– Nous n’avons pas de diners, monsieur. Seulement à la carte… Il faut choisir… Prenez la carte[174].

– Нет здесь обедов. Надо по карте заказывать, говорит он, – перевела Глафира Семеновна.

– Как? В том ресторане, где берут за вход, да еще обедов нет? Вот это штука!

– Да оно и лучше, Николай Иваныч, – перебила Глафира Семеновна мужа. – А то Бог знает еще чем накормили бы… Пожалуй, в обеде-то еще лягушку подсунут. Съешь, а потом…

– Что за вздор! Лягушку сейчас можно увидать. Неужто не можешь лягушку от чего-либо другого отличить?

– А рубленую подадут, так как ты ее отличишь? Давай выберем самые обыкновенные блюда.

– Ну бьен… Итак, прежде всего водки и закуски. О де ви… О де ви рюсс[175] и закуска. Как закуска-то по-французски?

– Закуска-то? Я не знаю… Про закуску нас не учили.

– Nous n’avons pas d’eau de vie russe, monsieur, – ответил слуга. – Si vous voulez cognac…[176]

– Нет здесь водки, – перевела Глафира Семеновна. – Какая же русская водка в Париже! Он коньяку предлагает.

– Что коньяк! Кто же коньяк пьет перед обедом! Коньяк после обеда… Идолы! За вход в ресторан берут, а не могут выписать из России водки. Мы же ихнее французское вино выписываем. Коньяк нон… – покачал Николай Иванович перед прислугой головой. – Глаша! Да переведи же ему по-французски, что я сказал насчет водки…

– Ах, Николай Иваныч, не стоит! Ну что тут распространяться… Давай выберем скорей по карте, что заказать.

Она придвинула к себе карту и принялась ее рассматривать. Слуга, соскучившись стоять, сказал наконец:

– Dites-donc, monsieur, seulement, quel vin désirez-vous: ordinaire, vin de pays?..[177]

– Что он спрашивает? – взглянул Николай Иванович на жену.

– Про вино спрашивает. Какое вино…

– Ах да… Вен руж… Бутель вен руж… Видишь, Глаша, как я по-французски…

– Quel vin rouge, monsieur? Un franc, deux francs, trois francs…[178]

– Понял, понял… Нет, брат, труа франк мало… Ведь это три четвертака… Дадите кислятину… Давай за рубль, за четыре четвертака… Катр франк… Да и вен блан ен бутель. Тоже в катр франк…

Лакей бросился исполнять требуемое.

– Я выбрала, Николай Иваныч, – сказала Глафира Семеновна. – Бульон, сомон, то есть лососина, и бифштекс. Тут уж видно, что подают.

– Постой! Постой! Эй, лом! – крикнул Николай Иванович слуге.

– Не лом, а гарсон. Здесь человек гарсоном зовется.

– Ах да… Я и забыл! Гарсон!

Но слуги уж и след простыл.

XXXI

– Любопытно, что они с нас за вход слупят, – говорил Николай Иванович жене, сидя за столом в ресторане Дюваль и рассматривая врученные ему при входе расчетные карты (addition), которые он считал за входные билеты.

– Да вот уж лакей тут что-то на картах карандашом пометил, – ответила Глафира Семеновна, указывая на карточку. – Палочку поставил, даже две палочки поставил. Против цифры 10 поставил палочку, и против цифры 15 тоже палочку.

– Неужто по рублю возьмут?

– Да нет же, нет. Ведь у них счет на франки. Вот на каждом билете две палочки, стало быть, два франка. Не понимаю я только, что печатные-то цифры обозначают.

– А ничего около печатных цифр не написано?

– Видишь, что ничего.

– Странные порядки, – покачал головой Николай Иванович и прибавил: – Но ведь и два франка за вход это очень дорого. Это ведь с каждого… С двоих четыре франка, франк по четвертаку, за каждый французский четвертак мы заплатили по два двугривенных, стало быть, это составить рубль шесть гривен. Да на чай прислуживающему… Ой, ой, ой! Почти два рубля, не пито, не едено, отдай… Надсадишься, ежели каждый-то день по три раза – за завтраком, за обедом и за ужином…

– Да ведь в дорогой ресторан попали.

– Какой тут, к черту, дорогой, когда даже вон все без скатертей едят! Даже столы скатертями не покрыты. Мраморный стол – и больше ничего.

– Верно, уж такое здесь обыкновение, чтобы без скатертей.

Слуга принес два стакана и две бутылки, водрузил их на стол и опять бросился бежать.

– Гарсон, гарсон!.. – остановил его Николай Иванович и, обратясь к жене, сказал: – Странно, что ты не знаешь, как по-французски закуски потребовать. Перед обедом солененького бы отлично… Не знаешь ли, как селедка по-французски?

– Да не учили нас про селедку.

– Ну кильку или балык?

– И про балык с килькой нас не учили. Вот сыр как – я знаю: фромаж.

– Фромаж, фромаж, гарсон, – подхватил Николай Иванович.

– Quel fromage, monsieur?

– Знамо дело, швейцарский. Глаша! Как швейцарский?

– Ах, Боже мой! Да неужто ты не можешь без закуски?! Швейцарский – швейцар, должно быть.

– Фромаж швейцар.

– Je ne connais pas, monsieur, un fromage pareil[179], – отрицательно потряс головой слуга.

– Фромаж швейцар-то нет? Странно. Ну какой нибудь… Просто фромаж… Фромаж… Постой, постой… А селедку, Глаша… Растолкуй ему, что это соленая рыба.

– Пуасон сале. By компрене? Эн птит пуасон сале…

– Une sardine? Ah, oui, madame![180]

– Да не сардинку. Сардинку, впрочем, можно, само собой. А селедку… – тщетно старался пояснить Николай Иванович. – Фу-ты пропасть! Ничего не понимает! Ну вуй… Сардинку – вуй, и анкор…

– Анкор пуасон сале. Эн отр пуасон сале…

– Oui, madame, vous recevez, – отвечал слуга и исчез, явившись через минуту с двумя чашками супу и глубокими тарелками. – Voile votre bouillon, madame. Servez-vous, je vous prie[181].

– Что ж ты суп-то, братец, прежде подаешь?! – возмутился Николай Иванович. – Прежде нужно закуску. Сардин, фромаж, селедку…

– C’est après, monsieur… Après le bouillon[182].

– Как апре! Сейчас надо. Кто же ест соленое после супу! Глаша! Скажи ему…

– А презант, а презант…[183] – заговорила Глафира Семеновна.

Слуга пожал плечами и побежал за требуемым.

– Хороший ресторан, дерут даже за вход, а таких слуг держат, которые даже не знают, что после чего подавать следует, – ворчал Николай Иванович, не зная французского обычая, по которому соленые закуски следуют за супом.

Через минуту слуга явился с маленькими тарелочками, на которых лежали две сардинки, сыр бри и несколько длинненьких маленьких морских раковин (moules). Глафира Семеновна как взглянула на раковины, так сейчас сморщилась, проговорила: «Фу, гадость!» – и закрылась салфеткой. Взглянул Николай Иванович и воскликнул:

– Что это? Улитки какие-то? Вон! Вон! Неси назад! Неси! – махал он руками. – Я селедку спрашиваю, а он каких-то улиток тащит. Прочь, прочь… Мы и устриц-то не едим, а он улиток. Алле, гарсон… Ле рюсс такой еды нон манже… С Богом, с Богом… Да уж и фромаж убирай. Я этот фромаж не ем.

– Пусть и сардинки убирает. Вовсе я не желаю такие сардинки есть, которые рядом с погаными улитками лежали, – прибавила Глафира Семеновна. – Алле… Иль не фо па. Рьян иль не фо па. Селеман ле бульон. Доне бульон[184]. Уж и ты, Николай Иваныч, не ведь что спрашиваешь, ел бы без закусок! – напустилась она на мужа, продолжая сидеть, отвернувшись от вскрытых раковин.

Слуга недоумевал.

– Mais, madame, c’est ce que vous avez demandé…[185] – бормотал он.

– Прене… Прене прочь. Ну не манжон па се шоз…

– Oh! Comme il est difficile!..[186] – вздохнул слуга и понес закуски обратно.

Супруги принялись за бульон.

– Вода, а не бульон, – сказала Глафира Семеновна и, хлебнув нисколько ложек, отодвинула от себя тарелку. – И это хваленый Париж! Хваленая французская кухня!

– В ресторане, где даже за вход берут рубль шесть гривен, – прибавил Николай Иванович и сказал слуге: – Ну, пуасон. Скорей пуасон… Да не такой пуасон, который давеча подал.

– Сомон, сомон… Пуасон сомон[187], – подтвердила Глафира Семеновна.

Подали вареную лососину под соусом, но без гарнира. Порции были так малы, что супруги просто ахнули.

– И это де порсион? Де… Для двоих? Пур де? – спрашивали они слугу.

– Oui, monsieur.

– Да ведь это по разу в рот положить. А где же гарнир? Где картофель?

– Вуй, вуй… У э пом де тер? – бормотала Глафира Семеновна.

– Mais vous avez désiré seulement le saumon, madame[188].

– Да уж пом де тер само собой разумеется.

– Je vous apporterai tout de suite, madame[189], – сделал движение слуга.

– Да уж где тут апорте! Когда тут принесешь! Гляди. Вот твоя порция…

Николай Иванович поддел на ложку свою порцию лососины и отправил ее в рот.

– Анкор пуасон. Четыре порции этой пуасон. Катр порсион… – говорил он, прожевывая лососину.

– И пом де тер… – прибавила Глафира Семеновна.

– Quelles pommes désirez-vous, madame?[190] – спрашивал слуга.

– Кель пом! Обыкновенный пом… Вареный пом.

Лакей улыбнулся и через пять минут принес еще четыре порции лососины и отдельно целую гору жареного тоненькими палочками картофеля – pommes frites.

– Вот дурак-то! Жареный картофель к вареной рыбе подает! – воскликнул Николай Иванович.

– Да уж ешь. Только бы наесться, – сказала жена. – А только удивительно, какой здесь бестолковый народ в Париже.

Порции бифштекса были еще меньше. Супруги уж не возражали.

– На смех, просто на смех… – пробормотал Николай Иванович, забивая себе в рот свою порцию бифштекса, сжевал ее и принялся пить вино.

– Я голодна, Николай Иваныч, – жаловалась Глафира Семеновна.

– Да и я то же самое. Только чуть-чуть червяка заморил. Ведь с утра не ели, а теперь седьмой час. Придется часа через два переобедывать. Вот допьем вино да пойдем искать другой ресторан. Индейки какой спросим, что ли, гуся поедим… Гарсон! Комбьян? – обратился Николай Иванович к лакею и полез в карман за деньгами, чтобы заплатить за обед.

Лакей сунул ему те карты, которые были получены при входе, и указал на кассу.

Супруги поднялись с места и направились к выходу.

XXXII

– Шестнадцать французских четвертаков взяли за все про все, – говорил жене Николай Иванович, когда они вышли из ресторана Дюваля. – Что-то больно дешево. Ты рассчитай, что ведь мы вина потребовали на восемь четвертаков. Бутылку красного в четыре четвертака и бутылку белого в четыре четвертака. Стало быть, за еду пришлось всего восемь четвертаков. А ведь мы десять порций съели, шесть порций одной лососины. Положим, порции такие, что один раз в рот положить, но все-таки… Нет, стало быть, за вход в ресторан с нас ничего не взяли. Ничего… С какой же стати при входе два этих самых билета-то нам всунули? – рассуждал он про дювалевские рассчетные карты – addition. – Нет, это недорогой ресторан, ежели так рассудить.

– Да уж брось… Ну что тут считать. Все равно в этот ресторан я больше никогда не пойду, – отвечала Глафира Семеновна. – Помилуйте, улиток каких-то в раковинах нам сунули! Мы спрашиваем рыбу, явственно уж, кажется, говорю – пуасон сале, – а нам суют улиток. Надо заметить этот ресторан, чтобы не попасть в него как-нибудь по ошибке, – прибавила она, оглянулась и вдруг увидала большую, освещенную газом вывеску, гласящую по-французски: «Театр египтян и арабов». – Николай Иваныч, вон там арабский театр… арабский и египетский… Возьмем билеты и посмотрим. Наверное, что-нибудь забавное.

– Да ведь ни ты, ни я ни по-египетски, ни по-арабски не знаем, – дал ответ муж.

– Да тут и не надо знать. Просто так посмотрим. Ведь уж как по-французски представляют, мы нынешнее лето и в Петербурге в «Аркадии» видели, а тут по-арабски и по-египетски.

– Ну что ж, зайдем.

– Да конечно же зайдем, возьмем недорогие места, а не понравится – и вон. Даже и лучше, если недолго просидим. Надо пораньше домой… Я ужасно устала, и мне только бы до постели. Поужинать-то и у себя в гостинице спросим. Ведь уж наверное в гостинице есть ресторан.

– Смотри-ка… Смотри-ка… Что это впереди-то?..

Супруги завернули за угол, и глазам их представилась великолепная картина освещенных разноцветными огнями фонтанов. Струи и столбы воды играли всеми цветами радуги и рассыпались бриллиантовыми брызгами. Эйфелеву башню также освещали белыми матовыми лампами по всем этажам, а с фонаря башни в темноте ночи расстилалась по небу громадная полоса друммондова света. Картина была поразительная, и супруги остановились.

– Вот это хорошо! – невольно вырвалось у Николая Ивановича.

– Да, да… Действительно превосходно, – отвечала Глафира Семеновна. – Смотри-ка, как с башни электричество-то пущают.

– Это не электричество… Разве электричество такое бывает! Вон у нас на Невском электричество-то! А это, это… Как его? Это магнетизм… Животный магнетизм, должно быть.

– Полно, полно. Животный магнетизм совсем другое. Животным магнетизмом усыпляют. Я читала. То из человека выходит… из его живота… Это особенные такие люди есть, которые из себя животный магнетизм испускают, и называются они медиумы.

– Да нет же, нет. Ну что ты меня морочишь! Где медиумы, там спиритизм.

– Сказал тоже! Спиритизм – духи… Там покойников вызывают. To есть не настоящих покойников, а их тени, вот они и стучат в стол.

– Ну так гипнотизм… Вот как: гипнотизм…

– Ах, как ты любишь спорить, Николай Иваныч! Гипнотизм – это когда человек деревенеет и его булавками колют. А это электричество. Ведь электричества разные бывают. В телефоне вон тоже электричество.

Супруги заспорили. Наконец Николай Иванович махнул рукой и сказал:

– Ну, пусть будет по-твоему, пусть будет электричество. Плевать мне на все это. Пойдем в театр арабов смотреть.

Они отправились по направлению к освещенной газом театральной вывеске.

– Ты рассуди сам: ну кто же может с башни животом такой большой магнетизм пускать, который даже полнеба обхватил? – все еще не унималась Глафира Семеновна.

– Довольно, Глафира Семеновна, довольно… – останавливал ее Николай Иванович. – Надоело.

– Нечего тут и надоедать. Я про все это даже в книжке читала.

– Пожалуйста, не хвастайся своим образованием. И мы тоже кое-что читали.

– Ну где тебе с мое читать! Когда тебе?.. ведь ты целый день в лавке стоишь, а я дока и все за книгами…

– Знаю я твои книги! Про Гастона, про Берту да про Жерома – про их любовные похождения…

– Неправда, неправда. Я и ученые книги читаю.

– Про ученость уж ты оставь. Хороша твоя ученость! Ученость свою уж ты доказала. Сейчас я просил тебя в ресторане селедку по-французски спросить, так ты и то не могла.

– Оттого что нас про селедку не учили. У нас пансион был для девиц… Ну с какой стати девицу про селедку учить? Селедка – предмет мужской, а не женский, она принадлежит к закуске, а закуска подается к водке, а водку разве девицы пьют?

– Да ведь девицы-то выходят замуж, делаются потом хозяйками, подают мужу и его гостям селедку к водке, так как же их про селедку-то не учить?..

В это время над самым ухом супругов раздался удар в ладоши и громкий сиплый выкрик:

– Nous commençons! Dans un quart d’heure nous commençons! Voyons, messieurs et mesdames… Faites attention… Voici la caisse… Prenez les billets. Dépêchez-vous, dépêchez-vous. Seulement un franc…[191]

Супруги так и шарахнулись в сторону. Кричал рослый человек в усах, в красной, расшитой золотом куртке, в синих шальварах и в белом тюрбане на голове, зазывая в театр публику.

– Фу, черт тебя возьми! Леший проклятый! – выругался Николай Иванович и даже погрозил усатому человеку кулаком, но тот нисколько не смутился и продолжал зазывать:

– Quelque chose de remarquable, monsieur. Quelque chose, que vous ne verrez pas partout… La danse de ventre, monsieur… Venez, madame, venez. Nous commençons…[192]

Тут же было окошечко театральной кассы. В кассе сидела пожилая женщина в красной наколке, выглядывала оттуда и даже совала по направлению к Глафире Семеновне вырванные из книжки билеты.

Супруги подошли к кассе.

– Комбьян? – спросил Николай Иванович и, получив ответ, что за вход всего только один франк, купил билеты и повел Глафиру Семеновну в двери театра.

XXXIII

Театр египтян и арабов, в который вошли Николай Иванович и Глафира Семеновна, был маленький театр-балаган, выстроенный только на время выставки, с потолком, подбитым крашеной парусиной, с занавесом из зеленой шерстяной материи. Размещенные перед сценой стулья стояли около барьеров, составляющих из себя как бы узенькие столы, на которых зритель мог ставить бутылки, стаканы, чашки. Немногочисленная публика сидела, курила и пила, кто пиво, кто вино, кто кофе с коньяком. Английский язык слышался во всех углах. Англичане пили по большей части херес, потягивая его через соломинку и закусывая сандвичами. Представление еще не начиналось. По рядам шнырял мальчик в блузе и продавал программы спектакля, без умолку треща и рассказывая содержание предстоящего представления. Бродили лакеи, подлетавшие к каждому из входящих зрителей, с предложением чего-нибудь выпить. Один из лакеев был для чего-то в красных туфлях без задников и в простом халате из дешевой тармаламы, точь-в-точь в таком, какие у нас по дворам продают татары. Голова его была обвита полотенцем с красными концами, что изображало чалму.

– Батюшки! Да это не театр. Здесь все пьют и курят в зале, – сказала Глафира Семеновна.

– Театр, театр, но только с выпивкой. Ничего не значит… Это-то и хорошо. Сейчас мы и себе спросим чего-нибудь выпить, – заговорил Николай Иванович, увидав халатника, и воскликнул: – Глаша! смотри-ка, какой ряженый разгуливает! В нашем русском халате и банном полотенце на голове Почтенный. Ты из бани, что ли? Так, кстати бы, уж веничек захватил.

– Plaît-il, monsieur? – подскочил к нему халатник, поняв, что о нем идет речь, и взмахнул салфеткой, перекладывая ее из руки в руку. – Que désirez-vous, monsieur? Un café, un bok?[193]

Николай Иванович посмотрел на него в упор и расхохотался.

– В какой бане парился-то: в Воронинской или в Целибеевской? – задал ему он вопрос.

Лакей, думая, что его спрашивают о костюме, ответил по-французски:

– Это костюм одного из племен, живущих в Египте.

Супруги, разумеется, не поняли его ответа. Николай Иванович, однако, продолжал хохотать и спрашивать по-русски:

– Как пар сегодня? Хорошо ли насдавали? Ладно ли веничком похлестался? Ах, шут гороховый! Ведь вздумал же вырядиться в такой наряд.

– Да что ты с ним по-русски-то разговариваешь? Ведь он все равно ничего не понимает! – остановила мужа Глафира Семеновна.

– А ты переведи. Ведь про баню-то наверное должна знать по-французски. Да и про веник тоже.

– Ты спрашивай, спрашивай, что тебе надо выпить-то.

– Café, cognac, bok? Qu’est-ce que vous désirez, monsieur? – повторил свой вопрос лакей.

– Гляс. Аве ву гляс? Апорте гляс. Компрене ву? – сказала Глафира Семеновна.

– Oh, oui, madame. Vous recevez tout de suite. Et vous, monsieur?[194]

– Кафе нуар и коньяк, – дал ответ Николай Иванович.

Лакей, шлепая туфлями, побежал исполнять требуемое.

Супруги сели. Вскоре раздвинулся занавес и стали выходить на сцену актеры. Вышли два усача, одетые во все белое, поговорили на гортанном наречии и стали махать друг на друга саблями. Помахали и ушли за кулисы. Вышли три музыканта в халатах и босые. Один был с бубном, два других с тростниковыми флейтами. Они остановились перед лампой и затянули что-то очень тоскливое с мерным пристукиванием в бубен и его деревянный обруч.

– Игра-то из панихидной оперы, – заметил Николай Иванович.

– Тоска, – отвечала Глафира Семеновна и даже зевнула. – Уж выбрали тоже представление!

– Да ведь ты же увидала театр и указала.

– Нет, не я, а ты.

Они заспорили.

– Погоди, кофейку с коньячком выпьем, так, может быть, будет и повеселее, – сказал Николай Иванович, приступая к поданной ему чашке черного кофе и к графинчику коньяку, отпил полчашки кофе и долил коньяком.

Лакей в халате покосился и улыбнулся, видя, что содержимое маленького графинчика исчезло почти наполовину.

Представление шло. Музыканты продолжали тянуть заунывную песню. Им откликнулись из-за кулис женские голоса, и вскоре вышли на сцену четыре женщины в пестрых юбках, без корсажей, но с особыми нагрудниками, прикрывающими грудь. Обе были босые, шли обнявшись и пели.

– Какой же это арабский театр! – воскликнул Николай Иванович. – Все люди белые. И актрисы белые, и актеры белые, и музыканты белые. Ведь это же надувательство! Хоть бы черной краской хари вымазали, чтобы на арабов-то походить, а то и того нет.

– Да, да… А между тем у входа француз в красной куртке кричал, что замечательное что-то, ремаркабль, – отвечала Глафира Семеновна. – Разве то, что талии-то у женщин голые… Так ведь это только на мужской вкус.

– Только не на мой. Уж я считаю, ежели оголяться…

– Молчи, срамник! – строго крикнула на мужа супруга.

Продолжая петь, женщины сели в глубине сцены, поджав под себя ноги; опустились и музыканты около них на пол, вернулись два усача с саблями и тоже поместились тут же. Музыка и пение продолжались. Два усача тоже пели и похлопывали в такт в ладоши. Выплыла негритянка, старая, губастая, толстая, также босая и с голой талией. Она именно выплыла из-за кулис, держась прямо, как палка, и, остановившись против рампы, начала в такт под музыку делать животом и бедрами движения взад и вперед. Живот так и ходил у ней ходуном, между тем как голова, шея и руки находились без движения, в абсолютном спокойствии. Опущенные, как плечи, руки, впрочем, перебирали кастаньеты.

– Фу, какая мерзость. Что это она животом-то делает! – проговорила Глафира Семеновна и даже отвернулась.

– Да насчет живота-то пес с ней, а только все-таки уж это хоть настоящая черная арабка, так и то хорошо, – отвечал Николай Иванович.

– Danse de ventre… Illustre danse de ventre…[195] – отрекомендовал супругам стоявший около них слуга в халате.

За негритянкой следовала белая женщина. Она продолжала тот же танец, но пошла далее. Дабы показать, что у ней шевелятся только живот и бедра, а верхние части тела остаются в полнейшей неподвижности, она взяла принесенные ей три бутылки с вставленными в них зажженными свечами, одну из этих бутылок поставила себе на голову, другие взяла в руки и в таком положении, продолжая двигать взад и вперед животом и бедрами, ходила по всей сцене, садилась на пол, даже полуложилась и ни разу не уронила свечей.

– C’est le chef-d’oeuvre…[196] – отрекомендовал лакей.

Глафира Семеновна плюнула.

– Фу, какая гадость! Фу, какая пошлость! Домой! Домой! – воскликнула она, поднимаясь с места.

– Да дай, душенька, до конца-то… – начал было Николай Иванович.

– Довольно! Сейчас собирайтесь.

– Позволь хоть коньяк-то допить и рассчитаться…

Он ухнул в пустую чашку все содержимое графина и выпил. Стоящий около него лакей в халате даже вздрогнул и невольно воскликнул:

– Monsieur…

Ему в первый раз пришлось видеть, чтобы посетитель мог выпить целый графинчик коньяку, хотя графинчик был и очень маленький.

– Комбьян? Получи за все! – воскликнул Николай Иванович, выкидывая на стол пятифранковую монету, и, рассчитавшись, направился к выходу с Глафирой Семеновной, все еще продолжавшей плевать и говорить:

– И это называется театр! Гадость, мерзость, пошлость! Тьфу!

XXXIV

– Домой теперь, домой! – говорила Глафира Семеновна, выходя с Николаем Ивановичем за ограду выставки. – Меня и так еле ноги носят. Шутка ли, целую ночь в вагоне не спали и сегодня весь день на ногах. Приедем домой, спросим самоварчик, заварим чайку, напьемся с булками… Чай у меня свой есть. Я ведь целые полфунта привезла в турнюре.

– Найдем ли только самовар-то в гостинице? – выразил сомнение Николай Иванович.

– У французов-то? Это, брат, не немцы. Как же самовару-то не быть! Всемирная выставка… Центр европейской цивилизации. Здесь, я думаю, только птичьего молока нет, а то все есть. Ну едем, Николай Иваныч.

– Нанимай извозчика. Вот извозчик стоит. Коше!

– Oui, monsieur… – откликнулся извозчик и спросил: – Quelle rue, monsieur?[197]

Глафира Семеновна хотела что-то сказать, но взглянула на мужа испуганно и спросила:

– Николай Иваныч, где мы остановились-то?

– Как где? в гостинице.

– Да, да… Но в какой улице?

– А мне почем знать? Ты у меня француженка.

– Боже милостивый! я впопыхах-то и не справилась, в какой мы улице остановились!

– Да что ты! Как же это так?.. – теряясь, проговорил Николай Иванович. – Эдакая дура!

– А ты не дурак? Отчего же ты не справился? Чего ж ты зевал?

– Да ведь уж ты взялась… Я на тебя и понадеялся.

– Пентюх… Словно я нянька для него. Рохля, прости Господи! Как, по крайней мере, гостиница-то называется, где мы остановились?

– Ах, душечка, да как же мне это знать… Я думал, что ты знаешь. Ведь ты по-французски…

– Что же тут французского – узнать, как называется гостиница? Отчего же ты на вывеску над подъездом не взглянул? Ведь уж прочесть надпись-то мог бы.

– А отчего ты не взглянула?

– Опять! Здравствуйте… Я на него, а он на меня…

– Однако когда мы приехали в гостинцу, так ведь ты видела, куда мы приехали.

– Что такое: видела! Вместе с тобой в карете ехала. Карета была набита подушками, чемоданами… Да и где тут разглядывать! Я рада-радешенька была, что мы хоть комнату-то какую-нибудь нашли. До того ли тут было!

– Ну вот видишь, видишь. А меня винишь.

– Так ведь ты мужчина, ты должен быть расторопнее!

– Так как же нам быть?!

– Ужасное положение! Надо нанимать извозчика к себе домой, и не знаешь, где живешь.

– Постой… Я помню, что против нашей гостиницы красная железная перчатка висела над магазином.

– И я это-то помню, но нельзя же нанимать извозчика в гостиницу, против которой красная железная перчатка висит.

– А может быть, он знает. Попробуй. Постой… Как по-французски красная перчатка?

– Ган руж. Да так нельзя…

– А вот я сейчас на счастье… Коше… В готель, где ган руж. Гран ган руж, – обратился Николай Иванович к извозчику.

– Je ne connnais pas un tel hôtel, monsieur, – отрицательно потряс головой извозчик. – Quelle rue?.. Quel numéro?[198]

– He знает, черт его дери! Скажи ему, Глаша, что там на углу была еще посудная лавка и старуха в красном чепце сидела.

– Эн птит рю… О куан э ля бутик авек де вер… Опре де готель эн гранд ган руж дефер… Ну завон ублие ля рю…

– C’est impossible de chercher comme ça votre hôtel, madame, – улыбнулся извозчик – Avez-vous la carte de l’hôtel? Donnez-moi la carte seulement.

– Нон, нон… В том-то и дело, что нон. Ну завон ублие не деманде ля карт[199].

– Да ведь ты помнила там какие-то улицы около. Сама же мне читала их. Еще где Гастон там какой-то или Жером пырнул кого-то кинжалом, – заметил Николай Иванович.

– Ах да… – оживилась Глафира Семеновна. – Рю де Лафайет и рю Лаффит. Коше, се не па луан де рю Лафайет е рю Лаффит.

– Voyons, madame… Alors on peut partir…

– Me се не па ля рю Лафайет е рю Лаффит, ме эн птит рю…

– Prenez seulement place[200], – указал извозчик.

– Садись, Николай Иваныч… Мы доедем до улицы Лафайет, а там будем искать. Я помню, что три или четыре переулка от улицы Лафайет.

– Два, а не четыре. Мне помнится, что два.

– Где тебе знать, коли ты по сторонам зевал! Я улицы замечала, я и про Жерома вспомнила, и про угольщика Жака. Садись скорей.

– Ах, какая беда стряслась! – кряхтел Николай Иванович, залезая в экипаж. – Ну как мы теперь ночью будем разыскивать переулки!

Извозчик стегнул лошадь. Поехали.

– Помнится мне также, что в одном переулке, через который мы проходили из гостиницы в рю Лафайет эту самую, была вырыта яма и в ней копались около тротуара два блузника, – сказала Глафира Семеновна, припоминая местность.

– А мне помнится, что недалеко от гостиницы была решеточка такая железная с шишечками, – прибавил Николай Иванович.

– Ври больше! Решеточка с шишечками совсем в другом конце города, около церкви Нотр-Дам.

– Врешь, врешь! Там еще мальчишка стоял и какую-то трещотку вертел.

– Дурак! Да разве можно по мальчишке с трещоткой замечать! Ну мальчишка с трещоткой днем стоял, а ведь уж теперь ночь. Неужели так до ночи и будет с трещоткой стоять!

– Да ведь я к слову, Глаша. Ну чего ты сердишься? И наконец ругаться. Люди в несчастье, не знают, как домой попасть, а она ругается.

– Да тебя мало ругать, мало! Батюшки! Да ты пьян, ты клюешь носом! И чего ты этого коньячищу в театре насосался!

– Я не пьян. Я ни в одном глазе…

– Не пьян… Целый графин высосал.

– Графин… Говорить-то все можно. Разве это графин! Разве такие графины бывают? Бородавка какая-то вместо графина. В нем и стакана коньяку не было.

– Боже мой, Боже мой! У тебя даже язык заплетается…Впопыхах-то я сначала и не заметила. Ну что я буду делать с тобой пьяным? Ведь нас в часть возьмут, в полицейскую часть.

– Успокойся, здесь частей нет. Здесь цивилизация. Да и пьяных никуда по высшей цивилизации не берут.

– Пьяница!

– Я пьяница? Нет, пардон, мадам.

– Молчи.

Вскоре супруги подъехали к рю Лафайет. Извозчик указал на улицу.

– А рю Лаффит? – спросила Глафира Семеновна.

– Се n’est pas loin, madame[201].

– Ну куда теперь ехать? Надо выйти из экипажа и искать переулки пешком, – сказала Глафира Семеновна. – Коше! Арете…[202] Выходи, Николай Иваныч. Рассчитывайся с извозчиком.

– Зачем выходить? Прямо… – бормотал Николай Иванович пьяным голосом, но все-таки, выпихнутый Глафирой Семеновной, вышел и стал отдавать извозчику деньги.

– Батюшки! Да ты до того пьян, что качаешься. Вот тебя до чего развезло! Ночь, чужой город, пьяный муж… Ну что мне с тобой теперь делать! – восклицала Глафира Семеновна.

XXXV

Николая Ивановича действительно, как говорится, совсем развезло от выпитого коньяку, когда он с супругой приехал в улицу Лафайет. Приходилось искать гостиницу, где они остановились, но к этому он оказался решительно неспособным. Когда он рассчитался с извозчиком и попробовал идти по тротуару улицы, его так качнуло в сторону, что он налетел на громадное зеркальное стекло шляпного магазина и чуть не разбил его. Бормотал он без умолку.

– Шляпный магазин… Вот хоть убей – этого шляпного магазина я не помню; стало быть, мы не туда идем, – говорил он.

– Да что ты помнишь! Что ты можешь помнить, ежели ты пьян, как сапожник! – восклицала Глафира Семеновна, чуть не плача, и взяла мужа под руку, стараясь поддержать его на ходу.

– Врешь. Решеточку с шишечками я помню чудесно. Она вот бок о бок с нашей гостиницей. А где эта решеточка с шишечками?

– Иди, иди, пьяница. Господи! Что мне делать с пьяным мужем!

– Глаша, я не пьян… Верь совести, не пьян.

– Молчи!

Но Николай Иванович не унимался. По дороге он задирал проходящих мальчишек, останавливался у открытых дверей магазинов с выставками дешевых товаров на улице около окон; у одного из таких магазинов купил он красную суконную фуражку без козырька с вытисненной на дне ее золотом Эйфелевой башней и даже для чего-то надел эту фуражку себе на голову, а шляпу свою понес в руке.

– Снимешь ты с своей головы эту дурацкую фуражку или не снимешь, шут гороховый! – кричала на него Глафира Семеновна.

– Зачем снимать? Это на память. Это в воспоминание об Эйфелевой башне. Пусть все видят, что русский славянин Николай Иванов…

– Пьян? Это верно. Это всякий видит.

– Не пьян. Зачем пьян? Пусть все видят, что русский славянин из далеких северных стран побывал на выставке и сочувствует французам! Вив ля Франс… Глаша! Хочешь, я закричу вот на этом перекрестке – вив ля Франс?..

– Кричи, кричи. Но как только ты закричишь, сейчас же я тебя брошу и убегу. Так ты и знай, что убегу.

– Постой, постой… Хочешь, я тебе вот этот красный корсет с кружевами куплю, что в окне выставлен?

– Ничего мне не надо. Иди.

– Отчего? Вот корсет так корсет! Русская славянка, да ежели в этом корсете! А ты хочешь ногу телятины? Вон нога телятины в магазине висит. Глаша! Смотри-ка! Телячьи-то окорока у них продают в бумажных штанинах с кружевами. Вот так штука! Батюшки! Да и сырые телячьи мозги в коробке с бордюром. Ну мясная лавка! У нас магазины бриллиантиков на Невском такой роскоши не видят. Хочешь мозги? Завтра отдадим хозяйке, чтоб она нам на завтрак поджарила.

– Нужно еще прежде хозяйку найти. Где она, хозяйка-то гостиницы? Где сама гостиница-то?

– Ищи решетку с шишечками и найдешь.

– Далась ему эта решетка с шишечками!

– Ах, ах, веер из павлиньего пера в окошке! Хочешь, этот веер тебе куплю?

– Ничего мне сегодня не надо. Иди только. Нет, я окончательно сбилась, – произнесла наконец Глафира Семеновна. – Решительно не знаю, куда идти.

– А я знаю. Прямо. Сейчас и будет решетка с шишечкой. Городовой! Же рюсс славянин де норд. Глаша, как по-французски решетка с шишечкой? Вот городовой на углу стоит.

Но тут Глафира Семеновна, дабы избежать скандала, потянула Николая Ивановича в переулок и со слезами проговорила:

– Николай Иваныч! Уймешься ли ты? Эдакое несчастие случилось, люди потеряли свою квартиру, не знают, где переночевать, а ты клоуна из себя строишь!

– Я клоуна? Я? Потомственный почетный гражданин и кавалер?..

– Постой… Кажется, напали на след. Вон в переулке: яма вырыта… Мы мимо этой ямы шли… – несколько оживилась Глафира Семеновна. – В ней еще тогда два блузника землю вынимали.

– Шли, шли… Да… Теперь еще решеточку с шишечкой…

– Прикуси язык насчет решетки с шишечкой. Что это, в самом деле, заладил одно и то же. Да, здесь, здесь… Здесь мы шли. Вот теперь нужно свернуть, кажется, налево, а потом направо. Прибавь шагу. Чего ты ноги-то волочишь!

– Прежде налево, Глаша, а потом направо. А то знаешь что? Пойдем ночевать в другую гостиницу? Паспорт ведь у меня в кармане. А завтра свою гостиницу разыщем.

– Иди, иди…

И Глафира Семеновна потянула мужа в другой переулок.

– Кажется, так идем. Теперь только бы посудный магазин на углу найти, где старуха в красном шерстяном чепце чулок вязала, – продолжала она.

– И решеточку с шишечкой.

– Опять? Ежели посудного магазина не найдем на углу – ну не здесь.

– Собачка еще такая с хвостиком закорючкой бегала – вот что я помню, – сказал Николай Иванович.

– Так тебе собачка с хвостиком закорючкой и будет с утра и до ночи на одном месте бегать! Ведь скажет тоже. О, пьянство, пьянство! До чего оно человека доводит.

– Пить – умереть, и не пить – умереть, – отвечал Николай Иванович, – так уж лучше пить!

– Магазин! Посудный магазин! – радостно воскликнула Глафира Семеновна, когда они вышли на угол переулка. – Теперь налево, налево.

– А там решеточка с шишечкой. Постой, Глаша. Хочешь, я тебе вот этот большой бокал куплю? Сейчас мы скомандуем старухе, чтоб она нам пива…

– Иди, иди… Вон и красная железная перчатка висит. Слава тебе Господи! Нашли. Сейчас будет и наша гостиница напротив…

Глафира Семеновна от радости даже перекрестилась.

– Нет, постой… – бормотал Николай Иванович. – Надо решеточку с шишечкой…

Но Глафира Семеновна уже не слушала и тащила мужа по направлению к красной железной перчатке, освещенной фонарем. Вот они и около перчатки. Но, дивное дело, напротив перчатки подъезда с надписью «Hôtel» нет. Глафира Семеновна протащила мужа два-три дома вправо от перчатки и два-три дома влево – подъезды имеются, но вывески гостиницы нет.

– Господи Боже мой! Да куда же наша гостиница-то делась? Явственно помню, что против перчатки, а вывески нет, – говорила Глафира Семеновна.

– Решеточки с ши…

– Молчи! Надо в перчаточный магазин зайти и спросить, где тут гостиница. Ведь уж наверное перчаточник знает.

– Вот и отлично, Глаша. Зайдем. А я тебе пару перчаток куплю. Перчаточник этот давеча днем удивительно как мне понравился. У него лицо такое, знаешь, пьющее…

Супруги перешли улицу и вошли в перчаточный магазин. Перчаточник, как и утром, встретил их опять в одном жилете.

– Vous voulez des gants, madame? – спросил он.

– Вуй, вуй! Ну аштон де ган. Но дит же ву при – у э готель иси? Ну завон арете дан готель е ну завон ублие ле нумеро. А вывески нет. Нон екри сюр ля порт. Ну рюсс… Ну де Рюсси… – пояснила Глафира Семеновна.

– Vous désirez les chambres garnies, madame?

– Вуй, вуй… Должно быть, ле шамбр гарни. Там эн вье мосье хозяин и ен вьель мадам.

– Voila, madame. C’est la porte des chambres garnies, – указал перчаточник.

– А пуркуа не па зекри сюр ля порт?

– Ces chambres sont sans écritaux, madame. Voilà la porte[203].

– Здесь, здесь… Только без вывески. Подъезд напротив, – радостно проговорила Глафира Семеновна.

Выбрав себе перчатки, она повела мужа из магазина. Николай Иванович было обернулся к перчаточнику и воскликнул:

– Рюсс е Франсе… Бювон ле вен руж. Вив ля Франс![204]

Но Глафира Семеновна просто напросто выпихала его за дверь.

Через минуту они звонились у своего запертого уже подъезда. Им отворил сам старик-хозяин.

В глубине подъезда стояла старушка-хозяйка.

XXXVI

Забравшись к ceбе в пятый этаж, а по-парижски – только в «troisième», супруги задумали напиться чаю с бутербродами. To есть задумала, собственно, одна Глафира Семеновна, ибо Николай Иванович был совсем пьян и, сняв с себя пиджак и жилет, пробовал подражать танцовщице из египетского театра, изображая знаменитый «danse de ventre», но ничего, разумеется, не выходило, кроме того, что его качало из стороны в сторону. Ноги окончательно отказались ему служить, и он проговорил:

– Мудреная это штука – танцы животом, особливо при моей телесности.

– Кончишь ты ломаться сегодня или не кончишь! – крикнула Глафира Семеновна.

– Да за неволю кончу, коли ничего не выходит. Нет, должно быть, только те египетские мумии и могут этот танец танцевать.

– Клоун, совсем клоун! И что это у тебя за манера дурака из себя ломать, как только выпьешь! – воскликнула Глафира Семеновна и стала звонить слугу в электрический колокольчик.

Позвонила она раз, позвонила два, три раза, но все-таки никто не показывался в дверях.

– Спят там все, что ли? – проговорила она. – Но ведь всего еще только одиннадцать часов.

Она позвонила в четвертый раз. В коридоре послышались шаги и ворчанье, потом стук в дверь, и в комнату заглянул старик-хозяин. Он был в белом спальном колпаке, в войлочных туфлях, в ночной сорочке и без жилета.

– Qu’est-ce qu’il у a? Qu’est-ce qu’il у a? Qu’avez vous done? – удивленно спрашивал он.

– Ну вулон буар дю тэ… Апорте ля машин дю тэ, ле тас е ля тэйер. Э анкор ле бутерброд, – отнеслась к нему Глафира Семеновна.

– Comment, madame? Vous voulez prendre du thé? Mais la cuisine est fermée déjà. Tout le rnond est couché… Il est onze heures et quart[205].

– Здравствуйте… В одиннадцать часов вечера уж и чаю напиться нельзя. Кухня заперта, все спят… вот какие парижские порядки, – взглянула Глафира Семеновна на мужа. – А я пить до страсти хочу.

– Что ж, Глаша, тогда мы бутылочку красненького с водицей выпьем, – отвечал тот.

– Чтоб я вам еще дома позволила пьянствовать? Ни за что на свете! Лучше уж вон холодной воды из графина напьюсь.

– Да какое же тут пьянство, ежели красненькое вино с водицей!..

– Молчите.

Старик-хозяин, видя такие переговоры насчет чаю и замечая неудовольствие на лице постояльцев, вообразил, что Глафира Семеновна, может быть, больна, хочет лечиться чаем, как вообще им только лечатся французы, и спросил:

– Etes-vous malade, madame? Alors…

– Как малад? Коман малад? Здорова, даже очень здорова. Я есть хочу. Же ве буар е манже. Нельзя дю тэ, так апорте муа дю пян, дю бер е де вьянд фруа. Же деманд фруа. Ля кюзин е ферме, так апорте муа фруа. Ля вьянд фруа…

– C’est impossible, madame. А présent nous n’avons point de viande.

– Как? И де вьянд фруа нет? Какой же после этого у вас готель пур вояжер, ежели даже холодного мяса нет! Ну, ля вьянд нельзя, так фромаж. Фромаж и пян блан.

– Seulement jusqu’а neuf heures, madame, mais à présent il est plus de onze heures, madame[206], – развел руками старик-хозяин.

– Только до девяти часов, видите ли, можно что-нибудь съестное получить, – опять взглянула Глафира Семеновна на мужа. – Ну гостиница!

– Просто шамбр-гарни здесь, – отвечал Николай Иванович и прибавил: – Спроси бутылочку красного-то вина. Красное вино наверное уж есть. Ежели и кухня заперта, так ведь его ни варить, ни жарить.

– Понимаешь ты, я уже спрашивала холодного мяса и сыру – и то нет.

– А красное вино наверное есть. Французы его походя трескают. Вен руж, монсье… Апорте вен руж, можно? – обратился Николай Иванович к хозяину.

Тот пожал плечами и отвечал:

– Oui, monsieur. Je vous procurerai…[207]

– Видишь, видишь! Красное вино есть же!

– Но ведь это только пойло. А я есть хочу. Понимаешь ты – есть! – раздраженно сказала Глафира Семеновна.

– Ну так булки спроси, ежели ничего нет. Красное вино с булочкой отлично.

– Же ве манже, монсье, – опять обратилась к хозяину Глафира Семеновна. – Ну ле вен руж. Бьен. И апорте муа хоть дю пян блян. Же ве супе.

– Oh! que c’est dommage, que nous n’avons rien pour vous donner a manger, madame, – отвечал хозяин, покачав головой. – Mais du vin et du pain je vous apporterai tout de suite. Une bouteille?[208] – осведомился он.

– Де… де… де! – закричал Николай Иванович, поняв, что спрашивает хозяин, и показал ему два пальца, прибавив: – Де бутель!

– Нон, нон. Эн… Селеман эн[209], – подхватила Глафира Семеновна и строго сказала мужу: – Не дам я тебе напиваться!

Хозяин недоумевал.

– Une bouteille ou deux?[210] – спрашивал он.

– Эн, эн… – показала один палец Глафира Семеновна.

Хозяин удалился и через минут десять принес на подносе бутылку красного вина, два стакана, большой кусок хлеба, кусочек масла и полдюжины персиков, прибавив:

– Voilà, madame, c’est tout ce que nous avons à présent. Bonne nuit, madame[211], – раскланялся он и исчез.

Глафира Семеновна принялась намазывать маслом почерствелый уже с утра хлеб и с горестью воскликнула:

– И это в Париже должна я так ужинать, в городе, который славится всякой едой, откуда к нам в Россию разные знаменитые повара едут. Ну смотрите: черствый хлеб, какое-то горькое масло, помятые персики.

– Должно быть, здесь, в Париже не ужинают, что ли, – ответил Николай Иванович. – Ведь и у нас есть такие города. Про калужан вон говорят, что калужане тоже не ужинают, а поедят да так и спят.

– Глупые и пьяные остроты. Молчите!

– Да что ты сердишься-то, Глаша! Красненькое винцо есть, хлеб есть – ну и слава Богу.

– Это вам, пьянице, лестно красное вино, а я чаю хочу. Нет, при этих парижских порядках завтра надо непременно спиртовую лампу себе купить, спирту и жестяной чайник. Скипятил на лампе воду, заварил чай – и чудесно. Да не забыть бы завтра булок и закусок на ночь купить.

– Как же ты будешь завтра покупать закуски, ежели ты даже не знаешь, как закуски по-французски называются? Ведь уж давеча в ресторане стала в тупик.

– В словаре справлюсь.

Поужинав хлебом с маслом и персиками, Глафира Семеновна запила все это красным вином с водой и легла спать. Николай Иванович допил остатки красного вина и тоже начал укладываться.

XXХVII

Ночь в гостинице была проведена Николаем Ивановичем и Глафирой Семеновной без приключений. Утром вышел маленький инцидент с чаем. Самовара в гостиницы не оказалось, хотя о существовали «машин де тэ рюсс», как называла его Глафира Семеновна по-французски, и знали. Напиться чаю супругам, однако, хотелось. Они потребовали чайник. Коридорный слуга, явившийся и сегодня на зов, как и вчера, в рваном замасленном пиджаке, стоптанных туфлях и в четырехугольном колпаке, сделанном из толстой писчей бумаги, принес вместо чайника жестяной кофейник. Обругав его по-рус-ски дураком, Глафира Семеновна положила в жестяной кофейник своего чаю и просила налить кипятком, называя кипяток «ло шод». Слуга налил кофейник теплой водой. Явился чай совсем не настоявшийся, который совсем и пить было нельзя. Даже чайные листочки не распустились. Слуга на этот раз был обозван по-русски, кроме дурака, и дубиной. Глафира Семеновна вылила при его глазах чай из кофейника в умывальник и, засыпав вновь сухого чаю, заглянула в лексикон и сказала слуге:

– А презан иль фо бульир, кюир… Заварить. Ло бульи… Неужто ву не компрепе па?

– Bouillir? Ah, oui, madame[212], – отвечал слуга, глупо улыбаясь, удалился в кухню, долго пропадал и явился наконец с кипяченым чаем.

Чай пахнул вениками, был горек, черен, как вакса, и его пить было невозможно.

– Ах, эфиопы, эфиопы! А еще высшей цивилизацией называются. У нас в самой глухой олонецкой деревушке знают, как чай заваривается, а здесь, в столичном городе, не знают, – воскликнул Николай Иванович и прибавил, обращаясь к жене: – Делать нечего. Придется их глупого кофеищу с молоком похлебать столовыми ложками из суповых чашек. Заказывай, Глаша, кофею.

– Кафе о ле… Апорте пур де кафе о ле…[213] – отдала приказ Глафира Семеновна, выливая при слуге в умывальник и вторую порцию чая и возвращая кофейник.

Слуга улыбнулся, покачал головой, что-то пробормотал по-французски и ушел.

Явился кофе, молоко, белый хлеб, масло и суповые чашки с столовыми ложками вместо чайных.

– Непременно надо спиртовую лампу и жестяной чайник для варки воды и заваривания чаю завести. Помилуйте, это дикие какие-то! Простого чая заваривать не умеют. То чуть тепленькой водицей зальют, то скипятят, словно суп какой! – возмущалась Глафира Семеновна и, напившись с мужем кофе, принялась одеваться, чтобы ехать на выставку.

На этот раз она уже не надела ни шелкового платья, как вчера, ни бархатного пальто, ни бриллиантов.

– Не стоит, не перед кем рядиться. Вчера на выставке, судя по нарядам, словно одни кухарки и горничные были, – говорила Глафира Семеновна. – Да что горничные? Наша Афимья вырядится в праздник да пойдет со двора, так куда наряднее вчерашних тряпичниц на выставке!

Облеклась она в простенькое серое шерстяное платье, в дорожный ватерпруф и в ту самую шляпку, в которой ехала в вагоне, и вышла с мужем на улицу.

На этот раз супруги уже не были плохи и спросили внизу у хозяина печатный адрес тех меблированных комнат, где остановились.

– Теперь уж не будем блуждать ночью по улицам, отыскивая свою гостиницу, – бормотала Глафира Семеновна, радуясь своей запасливости. – В случае если где в незнакомых улицах запутаемся – сейчас извозчику карточку покажем: «Коше… вуаля куда… алле… вези»… – вот и вся недолга. А ты, милый мой, уж пожалуйста, не напивайся сегодня. А то вчера дорвался до винища и давай лакать.

– Да меня, Глаша, и вчера бы не осатанело, ежели бы я плотно пообедал, – отвечал Николай Иванович. – А это я вчера с голоду. Ну какой у нас был обед! Суп – ложкой ударь, пузырь не вскочит, порции рыбы – в зажигательное стекло рассматривать, а бифштекс – раз в рот положить. Поесть бы мне щец, да хороший кусок солонины с хреном, да поросенка с кашей, так я бы был ни в одном глазу.

– Ну не скажи! Ты ведь целый графин коньяку в театре выхлебал. С этого и после какого угодно сытного обеда всякий осатанеет.

– Все-таки мы уж сегодня где-нибудь в другом ресторане пообедаем, а не во вчерашнем. Ну заплатим восемь четвертаков с носу без вина, десять четвертаков, только бы чтоб было пищи до отвалу. Узнаем, где самый лучший ресторан, войдем в него и так-таки гарсона и спросим: «Комбьян стоит манже до отвалу?» Как по-французски называется «до отвалу»?

– До отвалу? – задумалась Глафира Семеновна и отвечала: – Не знаю… Ты все про такие слова меня спрашиваешь, про которые нас не учили. Да что ж тут! – прибавила она. – Мудрость-то невелика объяснить, чтобы поняли. Скажем, чтоб большой обед подали… «Гран дине»… Вот, мол, «жюскиси»[214] – ну и покажу на горло. Чтоб, мол, быть сыту по горло.

– Так уж ты, пожалуйста, объясни гарсону, как только мы будем обедать. «Гран дине»… Это отлично. А ежели уж придется опять не дине, а порциями брать, то мы будем всего по две порции на каждого требовать и много-много блюд назакажем. Видишь, здесь порции-то какие маленькие!

Через пять минут супруги наняли извозчика и ехали в экипаже на выставку.

– Как приедем на место – сейчас без дальних разговоров на Эйфелеву башню, – говорил Николай Иванович.

– Николя, я, право, боюсь… – отвечала Глафира Семеновна. – Смотри, сегодня какой ветер.

– Боишься, что нас сдунет? Душечка, при нашей телесности-то? Да наконец, ведь там на башне и загородки есть.

– Все-таки, Николя, лучше другой раз. Ну дай ты мне немножко попривыкнуть к выставке. Вот что: мы сегодня только около башни походим, а завтра…

– Нет, нет… Сегодня. Ты ведь дала мне слово.

– Слово я дала, но не на сегодня.

– Сегодня, сегодня. А то я назло тебе, ей-ей, в первом попавшемся ресторане лягушки наемся.

– Ну, хорошо, хорошо, но только сегодня до первого этажа поднимемся, а не на вершину. Дай мне попривыкнуть-то. Сегодня поднимемся до первого этажа, завтра до второго.

– Да что ты торгуешься-то! Залезешь на первый этаж, а увидишь, что никакой опасности, так на второй этаж и сама запросишься. Ведь больше миллиона, я думаю, народу на башне перебывало, однако никого не сдувало и ничего ни с кем не случилось. Как башня-то по-французски? – спросил Николай Иванович.

– Ах, Боже мой! Про башню-то я и забыла в словаре посмотреть, как по-французски называется! – воскликнула Глафира Семеновна. – Давеча я много французских слов из словаря на бумажку выписала, а про башню из ума вон!

– Экая ты какая! Ведь башня-то самый первый предмет на выставке и есть.

Разговаривая таким манером, супруги доехали до выставки, купили у мальчишек с рук билеты, рассчитались с извозчиком и вошли в помещение выставки.

– Ну, Господи благослови! Сейчас полезем в поднебесье, – сказал Николай Иванович, взял жену под руку и направился прямо к Эйфелевой башне.

– Я, Николай Иваныч, так за тебя все время держаться и буду, когда мы наверх подниматься станем. Коли ежели что – так уж вместе… – говорила Глафира Семеновна.

– Да уж ладно, ладно. Держись сколько хочешь.

– Фу, как страшно! Уж и теперь руки и ноги дрожат.

– А ты твори молитву.

Супруги подошли ко входу в башню.

XXXVIII

У кассы, где продают билеты для поднятия на Эйфелеву башню, – хвост. Пришлось становиться и ждать очереди.

– Вот живут-то! Куда ни сунься – везде очереди жди. Хвост, хвост и хвост… Весь Париж в хвостах, – роптал Николай Иванович. – На выставку входишь – хвост, на башню лезешь – хвост. Вчера даже обедать шли в хвосте.

– На башню лезть, так хвост-то даже и лучше. Всегда одуматься можно, пока в хвосте стоишь, – отвечала Глафира Семеновна. – Уйдем, Николай Иваныч, отсюда… Ну что нам такое башня! Да провались она совсем.

– Что ты! что ты! Ни за что на свете! Продвигайся, продвигайся…

Билеты взяты. Публика стремится к подъемной машине. Здесь опять хвост.

– Тьфу ты пропасть! Да тут в Париже и умирать придется, так и то в хвост становись! – плюнул Николай Иванович.

Глафира Семеновна держалась сзади за мужа и шептала:

– Голубчик, Николай Иваныч, страшно! Я и теперь чувствую, как под ногами что-то шатается.

– Не взобравшись-то еще на башню! Да что ты. Двигайся, двигайся…

Подъемной машины еще не было. Она была наверху. Но вот заскрипели блоки, завизжали колеса, катящиеся по рельсам, и громадная карета начала спускаться.

– Фу! Прямо на нас. Даже дух замирает. А запрут в курятник да начнут поднимать, так еще хуже будет, – продолжала бормотать Глафира Семеновна, держась за пальто мужа.

– А ты зажмурься – вот и не будет страшно.

Три раза поднималась и опускалась карета, пока супругам пришла очередь занять в ней места. Наконец они вошли и поместились на деревянных скамейках, стоящих в ряд. Дверцы кареты задвинулись. Глафира Семеновна перекрестилась и слегка зажмурилась. Свисток, и карета, глухо постукивая колесами о рельсы, начала плавно подниматься наверх. Глафира Семеновна невольно взвизгнула и вцепилась в рукав мужа. Она действительно боялась, побледнела и слезливо моргала глазами. Николай Иванович, как мог, успокаивал ее и говорил:

– Эка дура, эка дура! Ну с чего ты? Ведь и я с тобой… Полетим вниз – так уж вместе.

Сидевший рядом с ней длинноногий англичанин в клетчатом пальто, в неимоверно высокой шляпе и каких-то из желтой кожи лыжах вместо сапог, тотчас полез в висевшую у него через плечо вместе с громадным биноклем кожаную сумку, вынул оттуда флакон со спиртом и, бормоча что-то по-английски, совал ей флакон в нос. Глафира Семеновна отшатнулась.

– Нюхай, нюхай… Чего ж ты? Видишь, тебе спирт дают… – сказал Николай Иванович жене. – Да скажи: мерси.

– Не надо, не надо. Ничего мне не надо. Сами на испуг повели, а потом лечить хотите.

– Да нюхай же, говорят тебе. Ведь это хорошо. Нюхни, а то невежливо будет.

– Не стану я нюхать. Почем я знаю: может быть, это какие-нибудь усыпительные капли.

– Эх какая! Ну тогда я понюхаю, а то, ей-ей, невежливо. Бите, монсье, – обратился Николай Иванович к англичанину, взял в руку флакон, понюхал и с словом «мерси» возвратил.

Англичанин пробормотал ему что-то в ответ по-английски и тоже понюхал из флакона. Николай Иванович ничего не понял из сказанного англичанином, но все-таки и в свою очередь счел за нужное ответить:

– Дамский пол, так уж понятное дело, что робеют. Бабья нация – вот и все тут.

Англичанин указал на барометр, висевший на стене кареты, и опять что-то пробормотал по-английски.

– Да, да… жарконько. Опять же и изнутри подогревает, потому волнение. В туннель по железной дороге выезжаешь, так и то дух замирает, а тут, судите сами, на эдакую вышь.

В таком духе, решительно не понимая друг друга, они обменялись еще несколькими фразами. Наконец карета остановилась и кондуктор открыл дверцу.

– Ну вот и отлично… Ну вот и приехали… Ну вот и первый этаж. Чего тут бояться? – старался ободрить Николай Иванович жену, выводя ее из кареты.

– Господи! Пронеси только благополучно! Угодники божии, спасите… – шептала та. – Ведь какой грех-то делаем, взобравшись сюда. За вавилонское столпотворение как досталось людям! Тоже ведь башня была.

– Вавилонская башня была выше.

– А ты видел? Видел ее?

– Не видал, да ведь прямо сказано, что хотели до небес…

– А не видал, так молчи!

– Я и замолчу, а только ты-то успокойся, Христа ради. Посмотри: ведь никто не робеет. Женщин много, и ни одна не робеет. Вон католический поп ходит – как ни в чем не бывало. Батюшки! Да здесь целый город! Вон ресторан, а вот и еще…

– Тебе только рестораны и замечать. На что другое тебя не хватит, а на это ты мастер.

– Да ведь не выколоть же, душечка, себе глаза. Фу, сколько народу! Даже и к решетке-то не пробраться, чтобы посмотреть вниз. Ну как эдакую уйму народа ветром сдунуть? Такого и ветра-то не бывает. Протискивайся, протискивайся скорей за мной, – тянул Николай Иванович жену за руку, но та вдруг опять побледнела и остановилась.

– Шатается… Чувствую, что шатается, – прошептала она.

– Да полно… Это тебе только так кажется. Ну двигай ножками, двигай. Чего присела, как наседка! Все веселы, никто не робеет, а ты…

– У тех своя душа, а у меня своя…

Кое-как супруги протискались к решетке.

– Фу, вышь какая! А только ведь еще на первом этаже, – воскликнул Николай Иванович. – Люди-то, люди-то как букашки внизу шевелятся. Дома-то, дома-то! Смотри-ка, какие дома-то! Как из карт. Батюшки! В даль-то как далеко видно. Сена-то как ленточка, а пароходики на ней как игрушечные. А вон вдали еще речка. Знаешь, что, Глаша, я думаю, что ежели в подзорную трубу смотреть, то отсюда и наша Нева будет видна.

Глафира Семеновна молчала.

– А? Как ты думаешь? – допытывался Николай Иванович, взглянул на жену и сказал: – Да что ты совой-то глядишь! Будет тебе… Выпучила глаза и стоит. Ведь уж жива, здорова и благополучна. Наверное, отсюда в зрительную трубу Неву видеть можно, а из верхнего этажа понатужиться, так и Лиговку увидишь. Где англичанин-то, что с нами сидел? Вот у него бы подзорной трубочкой позаимствоваться. Труба у него большая. Пойдем… Поищем англичанина… Да ты ступай ножками-то смелее, ступай. Ведь тут не каленая плита. Батюшки! Еще ресторан. Смотри-ка в окно-то: тут какие-то тирольки в зеленых платьях прислуживают. А на головах-то у них что рога… Рога какие-то! Да взгляни же, Глаша.

– Зачем? Это тебе тирольки с рогами интересны, а мне они – тьфу! – раздраженно отвечала Глафира Семеновна.

– Нет, я к тому, что ресторан-то уж очень любопытный, – указывал Николай Иванович на эльзас-лотарингскую пивную.

– Да уж не подговаривайся, не подговаривайся. Знаю я, чего ты хочешь.

– А что же? Это само собой. Забрались на такую высоту, так уж нельзя же не выпить. С какой стати тогда лезли? С какой стати за подъемную машину деньги платили? Чем же нам тогда похвастать в Петербурге, ежели на такой высоте не выпить? А тогда прямо будем говорить: в поднебесье пили. Ах да… Вон там, кстати, и открытые письма с Эйфелевой башни пишут. Здесь ведь почта-то… Только бы нам этих самых почтовых карточек купить… Да вон они продаются. Напирай, напирай на публику. Сейчас купим. Ты и маменьке своей отсюда писульку напишешь: дескать, любезная маменька, бонжур с Эйфелевой башни и же ву при вашего родительского благословения. А мон мари шлет вам поклон.

Супруги протискивались к столику, за которым пожилая женщина в черном платье продавала почтовые карты с изображением на них Эйфелевой башни.

– Катр… Катр штук… Или даже не катр, а сенк[215], – сказал Николай Иванович, выкидывая на стол пятифранковую монету.

– Je vous en prie, monsieur[216], – отсчитала продавщица карточки и сдала сдачу.

– Учтивый народ, вот за что люблю! Все «же ву при», все «монсье», – восторгался Николай Иванович. – Ну, Глаша, теперь в ресторан, где тирольки с рогами. Надо же ведь где-нибудь письма-то написать. Кстати, и тиролек этих самых посмотрим.

– Да уж иди, иди. Счастлив твой бог, что у меня ноги с перепугу дрожат, и я рада-радешенька, только бы мне присесть где, а то ни за что бы я не пошла ни в какой ресторан, – отвечала Глафира Семеновна.

Супруги направились в эльзас-лотарингскую пивную.

XXXIX

Эльзас-лотарингская пивная, уставленная множеством маленьких столиков, была переполнена публикой. За столиками пили пиво и писали открытые письма знакомым. Между столиками шныряли прислуживавшие в пивной женщины в шерстяных зеленых юбках, белых кисейных лифах с широкими рукавами буфами и с переплетом из черных лент на груди и на спине. Головной убор женщин состоял из широких черных лент, прикрепленных на макушке громадным бантом, концы которого поднимались кверху как бы рога. Женщины разносили пиво и чернильницы с перьями для писания писем, но большинству посетителей чернильниц не хватало, и приходилось писать карандашом. За одним из столов Николай Иванович заметил англичанина, подавшего Глафире Семеновне в карете подъемной машины флакон со спиртом. Перед англичанином лежала целая стопка карточек для открытых писем, штук в сто. Сам он сидел перед одной из карточек, задумавшись, очевидно соображая, что бы ему написать на ней, и почесывал концом ручки пера у себя в волосах. Николай Иванович и Глафира Семеновна поместились за столиком невдалеке от него.

– Де бьер… – скомандовал Николай Иванович подошедшей к столу женщине. – Де, – прибавил он, показал ей два пальца, улыбнулся и проговорил: – Ах ты, рогатая, рогатая! Признавайся: многих ли сегодня забодала? Глаша! Переведи ей по-французски!

– Да ты в уме? – вскинулась на него супруга. – Он будет при мне с паршивой девчонкой любезничать, а я ему переводи!

– Какая же она паршивая девчонка! Она прислужающая гарсонша, – отвечал Николай Иванович.

– Ну, довольно. Алле, мадам, и апорте де бьер.

– Deux boks?[217] – переспросила прислуга.

– Бьер, бьер, и больше нам ничего не надо, – отвечала Глафира Семеновна, думая, что под словом «bok» нужно понимать еще какое-нибудь угощение. – Какой-то бок предлагает! – заметила она мужу.

– Да, может, «бок»-то значит – чернильница.

– Чернильница – анкриер. Это-то я знаю. Учиться в пансионе да не знать, как чернильница по-французски!

– Так спроси чернильницу-то. Ведь будем письма писать. Эй, гарсонша! – крикнул вслед прислуге Николай Иванович, но та не вернулась на зов.

Через минуту она явилась с двумя стаканами пива и поставила их на стол.

– Лянкриер… Апорте лянкриер…[218] – обратилась к ней Глафира Семеновна.

– À présent nous n’en avons point, madame, – развела та руками. – Si vous voulez un crayon?[219] – предложила она и вынула из кармана карандаш.

– Да можно ли карандашом-то писать письма? – усомнился Николай Иванович, вертя в руках карандаш.

– Ecrivez seulement, monsieur, ecrivez, – ободряла прислуга, поняв его вопрос по недоумению на лице, и прибавила: – Tout le monde ecrit avec le crayon[220].

– Пиши карандашом. Что за важность! Все пишут, – сказала Глафира Семеновна.

– Нет, я к тому, что я хотел также написать и его превосходительству Алексею Петровичу, с которым состою членом в приюте; так по чину ли ему будет карандашом-то? Как бы не обиделся?

– Из поднебесья-то письма посылаешь, да чтобы стали обижаться! Слава Богу, что здесь, на Эйфелевой башне, хоть карандаш-то нашелся. Пиши, пиши!

Николай Иванович взял в руку карандаш и написал:

«Ваше превосходительство Алексей Петрович! Находясь на Эйфелевой башне, с глубоким чувством вспомнил об вас и повергаю к стопам вашего превосходительства мой низкий поклон, как славянин славянину, и пью за ваше здоровье в тирольском ресторане…»

Написав первое письмо, он тотчас ж прочел его жене и спросил:

– Ну что: хорошо?

– К чему ты тут славянство-то приплел? – спросила Глафира Семеновна.

– А это он любит. Пущай. Ну, теперь Михаилу Федорычу Трынкину… То-то жена его расцарапается от зависти, прочитав это письмо! Ведь она раззвонила всем знакомым, что едет с мужем за границу, а муж-то, кажется, пред кредиторами кафтан выворачивать вздумал.

Было написано и второе письмо. Оно гласило:

«Милостивый государь Михаил Федорович! Вознесшись на самую вершину Эйфелевой башни с супругой и находясь в поднебесии, куда даже птицы не залетают, я и жена шлем вам поклон с этой необъятной высоты, а также и супруге вашей, Ольге Тарасьевне. Там, где мы сидим, летают облака и натыкаются на башню. Вся Европа как на ладони, сейчас мы видели даже Америку в бинокль. Страшно, но очень чудесно. Сначала оробели, но теперь ничего и пьем пиво. Поклон соседям по рынку. Будьте здоровы».

Прочтено жене и второе письмо.

– Какие такие облака на башню натыкаются? Что ты врешь! – удивленно спросила та.

– Пущай. Ну что за важность! Главное мне, чтоб Ольгу-то Тарасьевну раздразнить. Да давеча и на самом деле одно облако…

– Ничего я не видала. И наконец, про Америку…

– Да брось. Ну теперь кому?.. Теперь напишу Скалкину, – сказал Николай Иванович и стал писать. В письме стояло:

«Из дальних французских стран, среди бушующей бури на Эйфелевой башне, посылаю тебе, Иван Лукьяныч, свой поклон. Насилу поднялись. Ветром так качало, что просто ужасти. Ежели тебе на пароходе было страшно, когда вас качало ветром во время поездки на Валаам, то тут в сто раз страшнее. Жена упала даже в обморок, но ее спас спиртом один англичанин. А я ни в одном глазе… Эйфелева башня в десять раз выше петербургской думской каланчи, а наверху флаг. Мы сидим около этого флага и пьем шампанское, которое здесь дешевле пареной репы».

– Для чего же ты врешь-то все? – заметила мужу Глафира Семеновна, когда письмо было прочитано.

– Душечка, да нешто он может узнать, что я вру? Пущай… Так лучше… Зависти будет больше. Ведь и Скалкин бахвалил, что поедет за границу на выставку, однако вот не попал, – отвечал Николай Иванович. – Кому бы еще написать? – задумался он.

– Да брось ты писать. Давай я только маменьке напишу, – сказала Глафира Семеновна и, придвинув к себе карточку, принялась писать, говоря вслух:

«Любезная мамаша, здравствуйте. Вчера мы благополучно приехали в город Париж, а сегодня в воздушной карете поднялись на Эйфелеву башню…»

– А сама зачем врешь? – попрекнул жену Николай Иванович. – Даже маменьке родной врешь. Какая такая воздушная… карета?

– А клетка-то, в которой мы поднимались? Ведь она воздушная… ведь мы по воздуху…

– Врешь!.. По рельсам катились.

– Но все-таки ведь наверх, на воздух взбирались, а не на гладком месте.

– Пиши уж, пиши… Бог с тобой!

– Пожалуй, я слово «воздушной» зачеркну…

– Да ничего, ничего. Напиши только, что птицы так и гнались за нами.

– Зачем же я буду писать, чего не было.

– Ну тогда я напишу Терентьевым, что тебя на высоте большой орел клюнул и чуть шляпку с тебя не сорвал, но я его убил зонтиком.

– Нет, нет… маменька испугается. Она и так плакала, когда мы уезжали, и беспокоилась обо мне. Надо ее успокоить.

«Обнимаю вас и целую с высоты Эйфелевой башни ваши ручки и прошу родительского благословения, навеки нерушимого. Погода отличная, и тут совсем не страшно. Николай Иваныч также целует вас».

– Вот и все…

– Непременно напишу Терентьевым, что орел хотел шляпку с тебя сорвать, но я убил его зонтиком, – стоял на своем Николай Иванович и, допив пиво, крикнул прислуживавшей женщине, показывая на пустой стакан:

– Гарсон! Мамзель! Анкор!

XL

Удаляясь из пивной, супруги опустили написанные в Россию открытые письма в почтовый ящик, находившийся тут же, в первом этаже Эйфелевой башни, и Николай Иванович сказал жене:

– Ну, теперь во второй этаж башни. Собирайся, Глафира Семеновна. Вон билетная касса.

Опять покупка билетов на подъемную машину. Опять хвост. Наконец добрались до каретки подъемной машины. На этот раз каретка была меньше. Глафира Семеновна уж без робости вошла в нее. Свисток – и подъемная машина начала поднимать карету. Опять свисток, и карета остановилась. Супруги вышли из нее. Глафира Семеновна взглянула направо и налево – перед глазами только железные переплеты башни, окрашенные в рыжеватый красный цвет, а дальше воздух – и ничего больше. Глафире Семеновне вдруг сделалось жутко. Она расставила ноги и остановилась, схватив мужа за рукав.

– Николай Иваныч, страшно. Ей-ей, я чувствую, как башня шатается, – проговорила она.

– Да нет же, нет… Это одно головное воображение. Ну подойдем к перилам и посмотрим вниз.

– Нет, нет… ни за что на свете! Перила обломятся, да еще полетишь, чего доброго… Да и что тут смотреть… Взобрались – с нас и довольно. Теперь и спустимся вниз…

– Как вниз? Еще два этажа.

– Ни за какие коврижки я больше подниматься не стану.

– Глаша! Да как же это? Добраться до второго этажа и вдруг…

– Слишком достаточно. Ведь что на втором, то и на третьем этаже, то и на четвертом, только разве что немножко повыше. И тут вокруг небеса – и ничего больше, и там вокруг небеса – и ничего больше.

– Да, может быть, там облака…

– Ты ведь облака видел на первом этаже и даже писал об них знакомым, так чего ж тебе?.. У тебя уж на первом этаже облака о башню задевали.

– Да ведь это я так только. Ну как же не взобраться на самую вершину! Вдруг кто-нибудь спросит…

– Рассказывай, что взбирался на самую вершину. Да ты уж и рассказал в письме к Скалкиным, что мы сидим на самой вершине около флага и пьем шампанское. Ну смотри здесь во втором этаже, все что тебе надо, и давай спускаться вниз.

Они подходили к столику, где продавались медали с изображением башни.

– Давай хоть пару медалей купим. Все-таки на манер башенных паспортов будет, что, дескать, были на башне, – сказал Николай Иванович и купил две медали.

У другого столика купили они также пару моделей Эйфелевой башни, зашли и на площадку, где стоявший около телескопа француз в кепи зазывал публику посмотреть на небо, выкрикивая название планет и созвездий, которые можно видеть в телескоп. Уплатив полфранка, Николай Иванович взглянул в трубу и воскликнул:

– Глаша! Да тут среди белого дня звезды видно – вот мы на какой высоте. Ах, непременно нужно будет про это написать кому-нибудь в Петербург.

Заглянула в телескоп и Глафира Семеновна и пробормотала:

– Ничего особенного. Звезды как звезды.

– Да ведь днем, понимаешь ли ты, днем!

– Стекло так устроено – вот и все.

– Воображаю я, что на четвертом этаже! Оттуда в такую трубку, наверно, Лиговку увидать можно и наш дом около Глазова моста. А ну-ка, мусье, наставь на Петербург. Глаша, скажи ему, чтоб он на Петербург трубку наставил.

– Вуар Петербург он пе?[221] – спросила француза Глафира Семеновна.

Тот отрицательно покачал головой и проговорил:

– Oh, non, madame, c’est une autre chose[222].

– Нельзя. Говорит, что нельзя… – ответила Глафира Семеновна.

– Врет. Де франк, мусье. Наставь… – протянул Николай Иванович французу деньги.

Француз не брал денег.

– Ну труа франк. Не хочешь и труа франк? Тогда зажрался, значит.

– Давай скорей вниз спускаться, Николай Иваныч, – сказала Глафира Семеновна мужу. – Спустимся вниз и будем искать какой-нибудь ресторан, чтобы позавтракать. Я страшно есть хочу. Пиво-то пили, а есть-то ничего не ели.

– Да неужто, Глаша, мы не поднимемся на вершину?

– Нет, нет!

Шаг за шагом добрались супруги среди толпы до спускной машины, которая уже сразу спускала из второго этажа вниз, и стали в хвост, дабы ждать своей очереди. Здесь Николай Иванович опять увидал столик с продающимися почтовыми карточками, не утерпел, купил еще одну карточку и тотчас же написал в Петербург самое хвастливое письмо одному из своих знакомых – Терентьеву. Он писал:

«Сидя на вершине Эйфелевой башни, пьем за ваше здоровье. Вокруг нас летают орлы и дикие коршуны и стараются заклевать нас. Ветер ревет и качает башню из стороны в сторону. Сейчас один орел вцепился в шляпку Глафиры Семеновны и хотел сорвать, но я убил его зонтиком. Находимся на такой ужасной высоте, что даже днем звезды на небе видны, хотя теперь солнце. Каждая маленькая звезда кажется здесь аршина в три величины, а луна так больше Гостиного двора, и на ней видны люди и разные звери. Спускаемся вниз, потому что уж больше невтерпеж сидеть. Прощайте. Будьте здоровы».

Письмо это Николай Иванович не прочел жене и сразу опустил его в почтовый ящик.

Через четверть часа супруги сидели в карете спускной машины и катились по отвесным рельсам вниз.

– Вот спускаться, так совсем не страшно, – говорила Глафира Семеновна. – Точь-в-точь с ледяных гор на Крестовском катишься.

– Ах, Глаша, Глаша! Какого мы дурака сломали, что на вершину башни не поднялись! – вздыхал Николай Иванович.

– Ничего не значит. Дома в Петербурге всем будем рассказывать, что около самого флага сидели, – отвечала супруга.

XLI

Позавтракать супругам удалось на этот раз довольно плотно. Они нашли на выставке ресторан, где на зеркальных стеклах было написано золотыми буквами «Déjeuner 4 frc»…[223]

Глафира Семеновна прочитала надпись и тотчас же сообщила мужу:

– Вот завтрак за четыре франка.

– Четыре четвертака по 38 копеек… Ведь это, матушка, по курсу-то рубль и пятьдесят две… – рассчитывал Николай Иванович и прибавил: – Ну да зайдем.

Они зашли. Поданы были: редиска с маслом, рыба под белым соусом, телячья головка с черносливом, зеленый горошек, пулярдка с салатом ромен, виноград с грушами, сыр и кофе. Ко всему этому было прибавлено два маленьких графинчика красного вина. Над рыбой Глафира Семеновна несколько призадумалась: есть ли ее или нет. «А вдруг вместо рыбы-то лягушка?» – мелькнуло у ней в голове. Она расковыряла рыбу вилкой, осмотрела ее со всех сторон и после тщательного исследования, не найдя ножек, стала кушать. Такой же осмотр был произведен и над телячьей головкой.

– Я знаю, что эта телячья головка, потому в карте написано «тет де во», но ведь вместо головки-то можно Бог знает что подсунуть, – говорила Глафира Семеновна мужу.

– Очень просто, – отвечал Николай Иванович. – Был у нас раз обед парадный в Петербурге. Славянских братьев как-то мы кормили во французском ресторане. Подали суп. Вижу, в супе плавает кусочек студня или телячьей головки – я и съел. Ничего, вкусно, только перчило очень. А рядом со мной сидел Иван Иваныч Анчевский. На еду он первая пройдоха. Только для того и по Европе ездил, чтобы разные разности жрать. Крокодилов маринованных едал, не только что лягушек; суп из змеиных яиц трескал.

– Не говори, не говори! – замахала Глафира Семеновна и сморщилась.

– Да ведь от слова ничего не сделается. Ну так вот Иван Иваныч увидал, что я кусок из супа съел, да и говорит: «Понравилась ли вам черепаха? Не правда ли, какая прелесть!» Я так и рот разинул. Слюна начала у меня бить. Замутило. Однако удержался. Надо цивилизацию поддержать. «Ничего, говорю, аппетитно». А какое аппетитно! У самого даже глаза начало косить.

– В таком разе лучше не есть головки, – отвечала Глафира Семеновна и отодвинула от себя тарелку.

Николай Иванович ел и говорил:

– Головка, положительно телячья головка. Вот у меня даже кусок уха попался.

– Да ведь ухо-то и у черепахи есть.

– Нет, нет. Черепаха без ушей. У нас в рыночном трактире стеклянный садок для рыбы есть – и горка из камней посредине, а на горке черепаха в камнях живет, так та совсем без ушей, – рассказывал жене Николай Иванович и прибавил: – Этот Иван Иваныч Анчевский, Глаша, удивительный человек. Он из моряков, в кругосветном плавании был и чего-чего только не ел! Тюленью печенку ел, китовые мозги, слоновую ногу.

– Брось, тебе говорят. Противно.

Горошек и пулярдку с салатом Глафира Семеновна уже ела без исследования.

Когда завтрак был кончен, Николай Иванович сказал, рассчитываясь:

– Дорого взяли, да за то уж хоть по-московски сытно накормили – и за то спасибо.

Они вышли из ресторана. Мимо них шли катальщики кресел в серых нанковых блузах и в синих кепи с красным кантом, везя пред собой кресла.

– Не хочешь ли на французе покататься? – предложил жене Николай Иванович, кивая на кресло.

– Действительно было бы хорошо, потому я страсть как устала, но уж очень стыдно, – отвечала Глафира Семеновна. – Вдруг человек на человеке…

– Ты дама, а не человек. Мужчине это точно, что стыдно. Эй, лом! – крикнул Николай Иванович катальщику. – Пли, как тебя? Гарсон! Нет, не гарсон. Как катальщик-то, Глаша, по-французски?

– Да разве можно все французские слова знать! Ведь я не француженка. Помани его – он и остановится.

– Эй, эй! Лошадь на двух ногах! Шеваль! – махал зонтиком Николай Иванович.

Катальщик направил к нему свое кресло.

– На «шеваль»-то откликнулся. Верно, их здесь шевалью зовут, – улыбнулся Николай Иванович и, указав на Глафиру Семеновну, прибавил: – Пур ля дам. Комбьян?

– Oh, monsieur, je sais, que madame sera aimable…[224] – отвечал катальщик.

– Сколько? Глаша! Сколько он сказал?

– Да он ничего не сказал.

– Не торговавшись все-таки нельзя. Бог знает, сколько слупит. Ну на эн франк мадам покататься? Согласен? Эн франк… – показывал Николай Иванович катальщику один палец.

– Oui, oui, monsieur… je comprends… Prenez place, madame, s’il vous plait[225].

Глафира Семеновна села в катальное кресло. Катальщик встал сзади кресла и спрашивал куда ехать.

– Куда, Николай Иваныч? – обратилась она к мужу.

– Почем же я-то знаю! Куда глаза глядят, туда пускай и едет.

– Прямо, прямо. Ту друа…[226] – скомандовала Глафира Семеновна.

Катальщик покатил кресло. Николай Иванович шел рядом и говорил жене:

– Приедешь в Петербург, так, по крайности, будет чем похвастать: на французе ездила. Вот ты этим французом-то своей тетке Парасковье Кузьминишне нос и утри. Она тебе рассказывала, что когда в Иерусалим Богу молиться ездила, так ехала на ослах, и на козлах, и на верблюдах. Вот ты ей, вернувшись, и подпусти штучку: «Вы, мол, тетенька, и на козлах, и на ослах, и на верблюдах в чужих краях ездили, а я на французе». Это по-нашему – рубль помирить и пять рублей в гору.

– Да куда же, Николай Иваныч, ехать-то? – спрашивала мужа Глафира Семеновна.

– Спроси у катальщика, что здесь есть особенно замечательного.

Глафира Семеновна подумала, сложила в голове французскую фразу и спросила своего катальщика:

– Экуте… Кескилья иси ремаркабль? Монтре ну, же ву при…

– Oh, oui, madame. Les sauvages est-ce que vous avez vu?[227]

– Что он говорить, Глаша?

– Диких людей предлагает посмотреть.

– Диких? Отлично. Пусть везет к диким. Вези, вези.

– Ну навон па вю ле соваж… Алле… Се бьен ле соваж.

– Oui, madame. Vous verrez quelque chose d’admirable… Ils mangeut, ils dansent, ils chantent, ils travaillent[228], – говорил катальщик и покатил кресло по направлению к берегу Сены.

XLII

Не доезжая до берега Сены, катальщик вдруг воскликнул над креслом Глафиры Семеновны:

– L’isba russe! Madame, est-ce que vous avez vu l’isba russe?[229]

– Батюшки! в самом деле русская изба, – проговорила Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, видишь русскую избу? Надо зайти.

– Еще бы… Здесь, наверное, и наши русопяты есть. Мусье, держи направо к избе.

– А друат, а друат… – командовала Глафира Семеновна.

Катальщик подкатил кресло к маленькому деревянному зданию с ажурными украшениями, изображающему из себя что-то вроде избы. Около здания была даже скворечница на шесте. Глафира Семеновна быстро соскочила с кресла и направилась в дверь. Проскользнул за ней и Николай Иванович. Тотчас против двери стоял прилавок, и за ним помещались две девушки в платьях, напоминающих сарафаны, с заплетенными косами, в повязках вроде кокошников, с пестрыми бусами на шеях. Девушки продавали точенные из дерева игрушки, изображающие лошадок, козлов, мужиков, медведей. На прилавке лежали также монастырские четки с крестиками, деревянные ложки с благословляющей рукой на конце черенка. За прилавком на полке виднелся тульский самовар, очень плохой ларец с фольговыми украшениями, обитый по краям жестью, и несколько красных лукошек новгородской работы. Над полкой было повешено полотенце с вышитыми красной бумагой петухами на концах, а в углу помещался образ темного письма с серебряным венчиком, вставленный в киоту.

– Ну вот, наконец-то и наши православные! Сейчас потолкуем по-русски после долгого говенья, – заговорил Николай Иванович, подходя к одной из девушек в сарафане. – Здорово, землячка. Питерская, что ли, или из Москвы? – спросил он.

Девушка посмотрела на него упорным взглядом, покачала головой и отвечала:

– Je ne comprends pas, monsieur…[230]

– Как?! Русская девица и по-русски не говорит!

Девушка смотрела и улыбалась.

– Да неужто в самом деле не говорите или притворяетесь? Притворяетесь, притворяетесь, – продолжал Николай Иванович.

– Переодетая француженка – вот и все. Теперь я даже по физиомордии вижу, что француженка, – сказала Глафира Семеновна.

– Ах, шут их возьми! Избу русскую выстроили, а не могли русских девок привезти! Да неужто же, мамзель, вы так-таки ни одного слова по-русски?

– Па зюнь сель мо ля рюсс?[231] – перевела девушке Глафира Семеновна.

– Samowar… Kabak… Kosuchka… Tchai… Vodka… Lubli stalovatza… – послышалось в ответ.

– Довольно, довольно… – замахал руками Николай Иванович.

– Achetez quelque chose, monsieur!.. Vous aurez le souvenir d’isba russe…[232] – предлагала девушка игрушки.

– Брысь! И говорить с тобой не желаю после этого.

Николай Иванович подошел к другой девушке в сарафане.

– Тоже франсе? Или, может статься, на грех, еще немка? – задал он вопрос.

– Nous ne sommes des russes, monsieur. Nous sommes de Paris…[233]

– Тьфу ты пропасть!

– Voilа le russe… Voilа qui parle russe…[234] – указала девушка на токарный станок, за которым сидел молодой парень в красной кашемировой рубахе и лакированных сапогах с набором и что-то мастерил.

Парень улыбался. Николай Иванович подошел к нему:

– Русский, земляк?

– Точно так-с, – отвечал тот по-русски. – Из Сергиевского Посада, из-под Москвы.

– Руку! Глаша! Русский… Наш русопят. Протягивай ему руку… Не слыхали ведь мы еще в Париже русского-то языка… И ругаться умеешь?

– Еще бы… – опять улыбнулся парень.

– Николай Иваныч… – остановила мужа Глафира Семеновна.

– Что Николай Иваныч! Ведь я не заставляю его ругаться, а только спрашиваю – умеет ли, потому, откровенно говоря, после этих девок мне и насчет его-то сумнительно, чтоб он русский был.

– Русский, русский, господин.

– Отчего же вы русских-то баб или девок не захватили?

– Да ведь возня с ними. Тут в русском отделе была привезена одна – ну сбежала.

– Куда? с кем?

– Да тоже с русским. Купец, говорят, какой-то. На тирольские горы повез, что ли. Сам поехал печенку лечить, и она с ним. В начале лета это еще было.

– Нравится ли Париж-то?

– Пища плоха, господин. Щей нет, а супы ихние жидкие до смерти надоели. Водочки нет.

– Да, брат, насчет водки срам. Я сам затосковал. Вен руж пьешь, что ли?

– Потребляем малость. Ну коньяк есть. А только это не та музыка.

– Пойдем выпьем коньяку, земляк…

– Нет, нет… – запротестовала Глафира Семеновна. – Какая тут выпивка! Пойдем диких смотреть. Ведь мы на диких отправились смотреть.

– Да нельзя же, Глаша, с земляком не выпить! Ведь настоящий русский человек.

– В другой раз выпьешь. Ведь еще не завтра из Парижа уезжаем. Пойдем, Николай Иваныч.

– Да ведь мы только по одной собачке…

– Нет, нет… Прошлый раз уж мне надоело с тобой с пьяным-то возиться.

– Э-эх! – крякнул Николай Иванович. – Правду ты, земляк, говоришь, что с бабами здесь возня. Ну до свидания. Мы еще зайдем.

– Счастливо оставаться, ваша милость.

Николай Иванович протянул руку парню и, переругиваясь с женой, вышел из избы.

Катальщик повез Глафиру Семеновну дальше.

– Voyons, madame et monsieur… Je vous montrerai quelque chose, que vous ne verrez nulle-part… C’est le chemin de fer glissant… – сказал катальщик и минут через пять остановился около железнодорожных рельсов. – C’est ravissant… – расхваливал он. – Vous verrez tout de suite…[235]

– Что он бормочет, Глаша? – спросил жену Николай Иванович.

– Железная дорога какая-то особенная.

– Sans locomotive, madame.

– Без локомотива, говорит.

В это время раздался звук парового рожка, и поезд, состоящий из нескольких маленьких открытых вагонов, действительно без локомотива покатился по рельсам, из которых летели водяные брызги.

– Откуда же вода-то? – дивился Николай Иванович. – Батюшки! Да вагоны-то без колес. Без колес и есть. На утюгах каких-то едут. Глаша! Смотри, на чугунных утюгах… Вот так штука!

– Чего ты кричишь-то… – остановила его Глафира Семеновна. – Поезд как поезд. И я не понимаю, что тут замечательного!..

– Как что замечательного! Последнее приспособление. Ведь этот поезд-то, знаешь ли, для чего? Надо полагать, что для пьяных. Утюги… Поезд на утюгах, как на полозьях, едет. Тут сколько угодно пьяный вались из вагонов, ни за что под колеса не попадешь. Для несчастных случаев. Ведь утюг-то вплотную по рельсам двигается, и уж под него ни за что… Наверное для пьяных… Спроси у катальщика-то по-французски – для пьяных это?

– Ну вот… Стану я про всякую глупость спрашивать! – отвечала Глафира Семеновна.

– Да как по-французски-то пьяные? Я сам бы спросил.

– Алле, катальщик… Алле… Се тассе… Апрезан ле соваж…[236]

– Не знаешь, как по-французски пьяные, – оттого и не хочешь спросить. В пансионе училась, а не знаешь, как пьяные по-французски! Образованность тоже! – поддразнивал жену Николай Иванович.

Катальщик продолжал катить кресло с Глафирой Семеновной.

XLIII

Запахло, по выражению Гейне, не имеющим ничего общего с одеколоном. Катальщик подводил кресло к каменным мазанкам с плоскими крышами североафриканских народов, которых он и называл «дикими» (sauvages). Николай Иванович шел рядом с креслом Глафиры Семеновны. Виднелись каменные низенькие заборы, примыкающие к мазанкам и составляющие дворы. Мелькали смуглолицые мужчины из аравийских племен, прикрытые грязными белыми лохмотьями, босые, с голыми ногами до колен, в тюрбанах, но часто обнаженные сверху до пояса, чернобородые, черноглазые, с белыми широкими зубами. Некоторые из них торговали под плотными навесами, прикрепленными к заборам, засахаренными фруктами, нанизанными на соломинки, винными ягодами, миндалем, орехами и какими-то вышитыми цветными тряпками, выкрикивая на плохом французском языке: «Де конфитюр, мадам! А бон марше, а бон марше!»[237] Выкрикивая название товаров, они переругивались на своем гортанном наречии друг с другом, скаля зубы и показывая кулаки, для привлечения покупателей звонко хлопали себя по бедрам, свистели и даже пели петухом.

– Les sauvages… – отрекомендовал катальщик.

– Дикие… – перевела Глафира Семеновна, вылезая из кресла. – Надо посмотреть. Пойдем, Николай Иваныч. Рассчитывайся с французом, и пойдем.

Николай Иванович расплатился с катальщиком, и они отправились к самым мазанкам. Около мазанок было сыро, грязно, местами даже стояли лужи помоев, валялись объедки, ореховая скорлупа, кожура плодов, кости.

– Полубелого сорта эти дикие-то, а не настоящие, – сказал Николай Иванович. – Настоящий дикий человек черный.

Маленький арабчонок, голоногий и только с головы до раздвоения туловища прикрытый белой рваной тряпицей, тотчас же схватил Глафиру Семеновну за полу ватерпруфа и заговорил что-то на гортанном наречии, таща к мазанке.

– Dix centimes, madame, dix centimes…[238] – выдавалась в его речи французская фраза.

Николай Иванович крикнул ему «брысь» и замахнулся на него зонтиком, но он не отставал, скалил зубы и сверкал черными, как уголь, глазенками.

– Да куда ты меня тащишь-то? – улыбнулась Глафира Семеновна.

– Dix centimes, et vous verrez notre maison…[239] – повторял арабчонок.

– Дом свой показать хочет. Не страшно, Николай Иваныч, к ним идти-то?

– Ничего, я думаю. В случае чего – вон городовой стоит.

Повинуясь арабчонку, подошли к мазанке и вошли в переулок еще больше грязный. Подведя к низенькой двери, ведущей в мазанку и завешанной грязным ковром, арабчонок вдруг остановился около нее и загородил вход.

– Dix centimes… – строго сказал он, протягивая руку.

– Дай ему, Николай Иваныч, медяшку. Десять сантимов просит. Там у тебя медяки в кармане есть… – сказала Глафира Семеновна мужу.

– На, возьми, черт с тобой…

Николай Иванович протянул арабчонку десятисантимную медную монету. Арабчонок приподнял ковер и пропустил в дверь Глафиру Семеновну, но перед Николаем Ивановичем тотчас же опять загородил вход.

– Dix centimes, monsieur… – заговорил он опять.

– Да ведь уж дал я тебе, чертенку, трешницу.

– Dix centimes pour madame, dix centimes pour monsieur…

– Николай Иваныч, что же ты? Где ты? Я боюсь одна! – послышалось из мазанки.

– Сейчас, сейчас… Да пусти же, чертова кукла! – оттолкнул он арабчонка и ворвался в дверь за женой.

Арабчонок завизжал, вскочил в мазанку и повис на руке у Николая Ивановича, крича:

– Dix centimes, dix centimes…

– Вот неотвязчивый-то… Да погоди, дай посмотреть. Потом дам, может быть, и больше.

– Dix centimes, dix centimes… – не унимался арабчонок и даже впился Николаю Ивановичу в руку зубами.

– Кусаться? Ах ты, черт проклятый! На, подавись.

Получив еще монету, арабчонок успокоился, подбросил ее на руке и вместе с другой монетой тотчас опустил в мешок, сделанный из наголенки женского полосатого чулка, висящий у стены у входа. Мешок был уже наполовину набит медяками.

– Каково! Кусаться вздумал, постреленок… – сказал Николай Иванович жене.

– Да ведь с ними надо осторожно. Они дикие… – отвечала та. – А только к чему он нас притащил сюда? Здесь и смотреть-то нечего.

Смотреть было действительно нечего. Сидела на циновке грязная смуглая пожилая женщина в белом покрывале на голове, с голыми ногами, с голой отвисшей грудью и, прижав к груди голого ребенка, кормила его. Далее помещалась, поджав под себя ноги, перед ткацким станком молоденькая девушка в бусах на шее и ткала ковер. В углу храпел, лежа вниз лицом, на циновке араб, но от него виднелись только голые ноги с неимоверно грязными пятками. В мазанке царствовал полумрак, ибо маленькое грязное окошко освещало плохо, воздух был сперт, пахло детскими пеленками, пригорелым салом.

– Тьфу, мерзость! Пойдем назад… – проговорил жене Николай Иванович и вывел ее из мазанки в переулок.

Арабчонок опять вертелся около них.

– Dix centimes, monsieur… Dix centimes. Je vous montrerai quelque chose[240], – кричал он, протягивая руку.

– Как, и за выход платить надо? Ну, брат, уж это дудки! – возмутился Николай Иванович. – Городовой! Где городовой!

– Он еще показать что-то хочет. Пусть возьмет медячок. Ведь бедный… Нищий… – сказала Глафира Семеновна и, взяв у мужа монету, передала арабчонку.

Получив деньги, арабчонок в мгновение ока сбросил с себя тряпки, коими был прикрыт с головы, очутился весь голый и стал кувыркаться на грязной земле. Глафира Семеновна плюнула и потащила мужа из переулка.

XLIV

Супруги шли дальше. Арабы в белых одеждах попадались все чаще и чаще. Были и цветные балахоны. Мелькали голубые длинные рубахи на манер женских. Из верхних разрезов этих рубах выглядывали смуглые чернобородые лица в белых тюрбанах; внизу торчали грязные ступни голых ног; некоторые из арабов сидели около мазанок, поджав под себя ноги, и важно покуривали трубки в длинных чубуках; некоторые стояли около оседланных ослов, бормотали что-то на непонятном языке, сверкая черными, как уголь, глазами, и, указывая на ослов, хлопали по седлам, очевидно предлагая публике садиться. Один даже вдруг схватил Глафиру Семеновну за руку и потащил к ослу.

– Ай! ай! Николай Иваныч! Что это он такое делает! – взвизгнула она, вырываясь от весело скалящего на нее зубы голубого балахона.

Николай Иванович замахнулся на него зонтиком.

– Я тебе покажу, черномазая образина, как дам за руки хватать! – возмущался он. – Где городовой? Мосье городовой! Иси… Вене зиси…[241] – поманил он стоявшего на посту полицейского и, когда тот подошел, начал ему жаловаться: – Вот этот мерзавец… Как мерзавец, Глаша, по-французски?

– Да не надо, не надо… Ну что скандал начинать! Оставь…

– Нет, зачем же… Надо проучить. Пусть этого скота в часть под шары возьмут.

– Здесь и частей-то с шарами нет. Я ни одной каланчи не видала.

– Все равно, есть какая-нибудь кутузка. Вот этот голубой мерзавец, мосье городовой, схватил ма фам за мян[242] и даже за грудь. Глаша! переведи же ему…

– Не требуется. Пойдем. Ну что за радость публику собирать! Смотри, народ останавливается.

– Пускай собирается. Не оставлю я так. Сэт мерзавец бле… Ах, какое несчастие, что я ни одного ругательного слова не знаю по-французски! – воскликнул Николай Иванович и все-таки продолжал, обращаясь к городовому: – Сет кошон бле хвате ма фам за мян и за это место. Вуаля – сет… – показал он на грудь. – Прене его в полис, прене…[243] Се безобразие ведь…

– Николай Иваныч, я ухожу… Довольно.

– Погоди. Се ма фам и иль хвате. Нешто это можно?

Полицейский приблизился к Глафире Семеновна.

– Qu’est-ce qu’il a fait, madame? – спросил он.

– Рьян[244], – отвечала Глафира Семеновна и пошла по аллее.

Николаю Ивановичу ничего не оставалось, как тоже идти за супругой.

– Удивляюсь… – бормотал он. – Уметь говорить по-французски и не пожаловаться на мерзавца, значит, ты рада, что он тебя схватил, и только из притворства вскрикнула.

– Ну да, рада… Не желаю я делать скандала и обращать на себя внимание. Отбилась, и слава Богу.

Николай Иванович мало-помалу утих, но, проходя с женой мимо арабов, держал уже наготове зонтик. Мазанки уже чередовались с двухэтажными домами с плоскими крышами. Виднелась какая-то башня. Начиналась Каирская улица, выстроенная на выставке. Попался второй балахонник с ослом, третий. Николай Иванович и Глафира Семеновна посторонились от них. Далее показался англичанин в клетчатом пальто с несколькими пелеринками и в белом картузе с козырьками на лбу и на затылке, едущий на осле. Балахонник бежал впереди осла, держа его за уздцы. За англичанином проскакала на таком же осле англичанка в синем платье и в шляпке с зеленым газовым вуалем.

– Да эти балахонники-то на манер извозчиков. Ослы-то у них для катания отдаются, – сказала Глафира Семеновна. – Ну так чего же от извозчика и ждать! И у нас иногда извозчики за руки хватают народ.

– Фу-ты пропасть! Извозчик и есть. А я думал, что какая нибудь арабская конница, на манер наших гусаров или уланов. Смотри-ка, Глаша, и многие ездят на ослах-то. Даже и дамы. Вон какая-то толстенькая барынька с большим животом едет. Смотри-ка, смотри-ка… Да тут и верблюды есть. Вон верблюд лежит. Стало быть, и на верблюдах можно покататься.

– Ну вот. То все ругал балахонников, а теперь уж кататься!

– Нет, я к слову только. А впрочем, ежели бы ты поехала, то и я бы вместе с тобой покатался на осле.

– Выдумай еще что-нибудь?

– Да отчего же? Люди катаются же. Были на выставке, так уж надо все переиспытать. На человеке сейчас ездила, а теперь на осле.

– Не говори глупостей.

– Какие же тут глупости! На верблюде я ехать не предлагаю, на верблюде страшно, потому зверь большой, а осел – маленький зверь.

Налево на одноэтажном доме с плоской крышей высилась надпись, гласящая по-французски, что это кафе-ресторан. На крыше дома виднелись мужчины и дамы, сидевшие за столиками и что-то пившие. Около столиков бродили арабы в белых чалмах, белых шальварах и красных куртках.

– Смотри-ка, куда публика-то забралась! На крыше сидит, – указал Глафире Семеновне Николай Иванович. – Это арабский ресторан. Зайдем выпить кофейку.

– Напиться хочешь? Опять с коньяком? Понимаю.

– Ну вот… В арабском-то кафе-ресторане. Да тут, я думаю, и коньяку-то нет. Ведь арабы! магометанского закона. Им вино запрещено.

– Нашим татарам тоже запрещено вино, однако они в Петербурге в татарском ресторане в лучшем виде его держат. В татарском-то ресторане у нас самое лютое пьянство и есть.

– Только кофейку, Глаша. Кофей здесь должен быть отличный, арабский, самый лучший мокка. Уж ежели у арабов быть да кофею ихнего не попробовать, так что же это такое! Зайдем… Вон в ресторане и музыка играет.

Из отворенной двери дома слышались какие-то дикие звуки флейты и бубна.

– Только кофей будешь пить? – спросила Глафира Семеновна.

– Кофей, кофей. Да разве красного вина с водой. В мусульманском ресторане буду и держать себя по-мусульмански, – сказал Николай Иванович.

– Ну, пожалуй, зайдем.

И супруги направились в кафе-ресторан.

XLV

Кафе-ресторан, в который зашли супруги, был в то же время и кафешантаном. В глубине комнаты высилась маленькая эстрада с декорацией, изображающей несколько финиковых пальм в пустыне. У декорации сидел, поджав под себя ноги, балахонник в белой чалме и дудил в длинную дудку какой-то заунывный мотив. Рядом с ним помещался другой балахонник и аккомпанировал ему на бубне, ударяя в бубен то пальцем, то кулаком, то локтем. Вскоре из-за кулис выплыла танцовщица. Она была вся задрапирована в белые широкие одежды. Даже подбородок и рот были завязаны. Из одежд выглядывала только верхняя часть лица с черными глазами и такими же бровями да ступни голых ног. Танец ее заключался в том, что она маленькими шажками переминалась на одном месте и медленно перегибалась корпусом то на один бок, то на другой, то, откинув голову назад, выпяливала вперед живот. Притом по мере наклонения корпуса она страшно косила глазами в ту сторону, в которую наклонялась, или закатывала их под лоб так, что виднелись только одни белки.

– Эк ее кочевряжит! – сказал Николай Иванович, усаживаясь с женой за один из столиков против эстрады.

К ним подбежал чернобородый араб в белой чалме, белой рубахе без пояса и белых шароварах, завязанных около коленок голых, смуглых, волосатых ног, в туфлях, и поднес поднос, на котором стояли два стакана воды и два блюдечка с вареньем.

– С угощением ресторан-то, – проговорил жене Николай Иванович и, крикнув арабу, прибавил: – Нет, брат, мерси. Сладкого не употребляем.

– Отчего же? Ты хотел пить. Вот и напейся. Вода с вареньем – отлично, – перебила его Глафира Семеновна. – Доне, доне…[245] – обратилась она к арабу и взяла с подноса два стакана, ложечки и два блюдечка варенья. – Вот и пей… – прибавила она мужу.

– Знаешь, Глаша, быть на парижской выставке да зудить холодную воду с вареньем – ой, ой, ой! Не стоило тогда сюда и ехать.

Николай Иванович покачал головой.

– Так чего же ты хочешь? Сам же ты сказал, что ничего хмельного пить не будешь.

– Да уж чего-нибудь арабского, что ли.

– Знаю я твое арабское-то! Коньячищу хочешь.

– Зачем коньячищу! Наверное, у них есть и арабское вино. Половой! Есть у вас вен араб?

Араб смотрел на него удивленными глазами и не понимал, что у него спрашивают. Наконец он пробормотал что-то на непонятном наречии, мешая к разговору и французские слова.

– Не понимаешь! Эх! – вздохнул Николай Иванович. – Глаша, растолкуй ему.

– Зачем же я буду ему растолковывать про вино, ежели ты мне обещался в мусульманском ресторане и держать себя по-мусульмански. Мусульмане вина не пьют. Пей воду с вареньем.

Николай Иванович лизнул варенья и сделал глоток воды. Араб на минуту исчез и вновь подходил с двумя тарелочками, на которых лежали засахаренные плоды. Подав это на подносе, он опять поклонился супругам.

– Да что это, он все сласти да сласти! – воскликнул Николай Иванович. – Дай хоть кофе, мосье половой, что ли… Кофе! понимаешь?

– Уй, уй… Кафе апре…[246] – закивал головой араб.

Глафира Семеновна взяла и блюдечки с засахаренными плодами.

– Ты бы спросила хоть почем. Ведь слупят потом, – заметил муж и задал арабу вопрос: – Комбьян?

– Эн франк.

Араб показал один палец в пояснение, исчез и появился в третий раз, поднося на блюдцах по свежей груше, и опять поклонился.

– Зачем? Мы не требовали груш. Ты кофе-то нам подавай. Кафе нуар. Несе вон, несе обратно и принесе кафе… – махал руками Николай Иванович.

– Ту… ту… Пур ту эн франк…[247] – старался объяснить араб, показывая и на стаканы и блюдца с остатками варенья, и на засахаренные плоды, и на груши.

– За все угощение франк, ешь, – сказала мужу Глафира Семеновна.

– Стану я всякую сладкую дрянь есть! Это бабья еда.

Николай Иванович отвернулся.

Араб подходил в четвертый раз с подносом и опять кланялся. На подносе на этот раз стояли две чашки черного кофе.

– Ну наконец-то! – И Николай Иванович придвинул к себе чашку, попробовал ложечкой и сказал: – Да он гущу кофейную подал. На смех, что ли! Смотри, одна гуща вместо кофею.

– Да уж, должно быть, так надо по-арабски, – заметила Глафира Семеновна. – Пей…

– Не могу я пить такую дрянь. Это переварки кофейные какие-то! В арабском ресторане – да вдруг пить переварки! Половой! Гарсон! Или араб! Как тебя? Поди сюда! Вене зиси…[248]

Араб подходил опять с стеклянным кальяном уж на этот раз и снова с поклоном, бережно поставил его у ног Николая Ивановича, протягивая ему в руки гибкую трубку.

– Фу-ты пропасть! Трубку принес… Кальян турецкий принес и заставляет курить, – улыбнулся Николай Иванович, взяв в руки трубку кальяна.

– Кури, кури. Ведь папиросы же куришь, – ободряла Глафира Семеновна.

Николай Иванович затянулся из кальяна, выпустил дым и проговорил:

– Совсем я теперь на манер того турка, что у нас в Петербурге в табачных лавочках рисуют. Только стоит ноги под себя поджать.

– Да вон на диване у стены курит один в красной феске, поджав под себя ноги. Видишь, одет так же, как и ты, в пиджаке, а только феска красная. Пересаживайся на диван и поджимай под себя ноги.

– Выдумай еще что-нибудь. Араб! Мосье араб! Коньяк есть? By заве коньяк?[249] – быстро спросил араба Николай Иванович.

– Послушай! Я не дам тебе пить коньяк! – возвысила голос Глафира Семеновна.

– Только рюмочку, Глаша, маленькую рюмочку. Коньяк ву заве?

– Коньяк? Уй, уй… – закивал головой араб.

– Так апорте эл вер…[250] Только одну рюмку, Глаша. Я вот в эту воду вылью и выпью. Пить хочется, а голой воды не могу пить.

– Свинья! Своего слова не держишь.

Араб принес графинчик коньяку и рюмку. Николай Иванович, однако, рюмкой не стал отмеривать коньяк, а бухнул в стакан с водой прямо из графинчика, взглянул на жену, улыбнулся и пробормотал:

– Ух, ошибся! А все оттого, что под руку говоришь.

Воду с коньяком он выпил залпом и стал рассчитываться с арабом. За все взяли три франка.

В голове Николая Ивановича приятно шумело. Он повеселел. Коньяк сделал свое дело. Глафира Семеновна была насупившись и молчала. Они вышли из кофейни.

XLVI

Вечерело. Над Парижем спускались уже сумерки, когда супруги обошли ряд восточных построек, составляющих улицу. Пора было помышлять и об обеде.

– Я есть хочу. Ты хочешь кушать, Глаша? – спросил супругу Николай Иванович.

– Еще бы не хотеть! Даже очень хочу. Целый день на ногах, целый день слоняемся по выставке – да чтобы не захотеть! Только не будем обедать на выставке, а пообедаем где-нибудь в городе. Мало ли там ресторанов.

– Ну ладно. А теперь на загладку прокатимся на ослах да и велим вывести нас прямо к выходу.

– Нет, нет. Что ты! Вот еще что выдумал, – воспротивилась Глафира Семеновна.

– Да отчего же? Ослы ведь бегут тихо. Они не то что лошади. Да, кроме того, их под уздцы ослиные извозчики ведут. Опасности, ей-ей, никакой.

– Боюсь, боюсь.

– Бояться, душечка, тут нечего. Ты видела, как давеча англичанка ехала? Самым спокойным манером. Да еще какая англичанка-то! Восьмипудовая и вот с каким брюхом!.. Доехали бы до выхода, а там взяли бы колясочку и велели бы извозчику везти нас в самый лучший ресторан. Чего тут?.. А вечером в театр.

– Да, право, Николай Иваныч, я верхом никогда не езжала.

– Да ведь это осел, а не лошадь, – уговаривал Николай Иванович жену. – Вон даже маленькие девочки ездят. Ну смотри, как маленькая девочка хорошо едет, – указал он на нарядно одетую всадницу лет двенадцати в коротеньком платьице и черных чулках. – А завтра на выставку уж не поехали бы, а отправились бы по магазинам покупать для тебя парижские наряды. Как магазин-то хороший называется, который тебе рекомендовали?

– Магазин де Лувр.

– Ну вот, вот… А только сейчас уж пройдемся на ослах. Пожалуйста, пройдемся. Знаешь, для чего я прошу? Мне хочется похвастаться перед Скалкиными. Сегодня вечером и написали бы им письмо, что ездили мы на ослах с диким арабским проводником, который пел арабские песни, что осел взбесился, закусил удила и помчался прямо по направлению к бушующей реке – еще момент, и ты бы погибла в волнах, но я бросился за тобой и на краю пропасти остановил рассвирепевшего осла…

– Схватив его за хвост? – перебила мужа Глафира Семеновна.

– Зачем же за хвост! Схватил его под уздцы. С опасностью для своей жизни схватил под уздцы.

– Ах, Николай Иваныч, как ты любишь врать! И что это у тебя за манера!

– Не врать, душечка, а просто это для прикраски.

– Да, пожалуй, пойдем. А только ведь никакого удовольствия.

– Ну как никакого! Эй, ослятник! Балахонник! – крикнул Николай Иванович приютившегося около стены погонщика с ослом, но тот не понял зова и не пошевельнулся.

– Постой, постой, – остановила Глафира Семеновна мужа. – Право, я боюсь ехать, – сказала она. – To есть боюсь не осла, а черномазого ослятника. Ну вдруг он начнет хвататься? Уж ежели давеча меня один схватил, когда я и на осла-то не садилась… Ужасные они нахалы.

– А зонтик-то у меня на что? Зонтик об него обломаю, ежели что… Да наконец, и городовой, и публика… Эй, ослятник! Осел! – опять крикнул Николай Иванович и спросил жену: – Как осел по-французски?

– Лянь.

– Ах, так осел-то по-французски ланью называется! А по-нашему, лань совсем другой зверь. Эй, лань! Иси… Ланщик! Подавай!

Балахонник, заметив, что его машут, тотчас же подтащил осла к супругам и оскалил зубы.

– К выходу! К воротам, где ля порт, – сказал Николай Иванович. – Да вот что. Махни-ка второго осла. Эн лань пур ма фам и эн лань пур муа[251]. Глаша! Да переведи же.

– Де лань. Иль фо ну де лань!..[252] – перевела Глафира Семеновна и показала балахоннику два пальца.

Тот тотчас пронзительно свистнул, положив два пальца себе в рот, и замахал руками. Откуда-то из-за угла показался еще балахонник с ослом и подвел его в поводу к супругам.

– Садись, Глаша… Давай я тебя подсажу, – сказал Николай Иванович супруге. – Ну облокотись на меня и влезай.

Николай Иванович наклонился. Глафира Семеновна одной рукой схватилась за седло осла, а другой уперлась в спину Николая Ивановича и занесла ногу в стремя, но вдруг вскрикнула:

– Ай, ай! Балахонник за ногу… за ногу хватается!

– Ты что, распроканалия, протобестия, свиное ухо эдакое! – накинулся на балахонника Николай Иванович и замахнулся зонтиком. – Ты за ногу… Ты за пье хвате… Ежели ты, арабская твоя образина…

Балахонник сидел, опустившись на корточки, скалил зубы и бормотал что-то по-своему, показывая себе на ладонь. Наконец он произнес на ломаном французском языке:

– Мете пье, мадам, мете пье…[253]

– Ах, он хочет, чтоб я ногу ему на руку поставила! – воскликнула Глафира Семеновна. – Вот он почему меня за ногу хватал. Но все-таки как же он смеет самовольно за ногу! Посади меня, Николай Иваныч, на осла.

Но прежде, чем Николай Иваныч бросил свой зонтик и взялся за Глафиру Семеновну, балахонник уже схватил ее в охапку и, как перышко, посадил на осла.

– Стой, стой, мерзавец! – крикнула было Глафира Семеновна, но она уже сидела в седле.

Балахонник издал какой-то гортанный звук и потащил за повод осла.

– Погоди! Погоди! Мы вместе пойдем! – восклицал ему вдогонку Николай Иванович, поспешно карабкался на своего осла, обрывался, опять карабкался и наконец, подсаженный балахонником, уселся и крикнул ему:

– Пошел! Дуй белку в хвост и гриву! Догоняй жену!

XLVII

Покатавшись на ослах и рассчитавшись с погонщиками, супруги взяли извозчика. Когда они уселись в коляску, тот обернулся к ним лицом и спросил, куда ехать, повторяя обычное:

– Quelle rue, monsieur. Quel numéro?[254]

– Да не номера, не в номера… А надо обедать ехать… Дине, – отвечал Николай Иванович.

– Монтре, у он пе тре бьян дине. Me тре бьян[255], – прибавила Глафира Семеновна.

– Oui, madame, – сказал извозчик и повез по улицам.

Через несколько минут он опять обернулся и проговорил:

– Il me semble, que vous êtes des étrangers… Et après diner? Après diner vous allez au théâtre? N’est-ce pas? Alors, je vous conseille le théâtre Eden. C’est ravissant[256].

– Смотри-ка, Николай Иваныч, какой любезный извозчик-то! Даже театр рекомендует, – заметила Глафира Семеновна. – Коше! Кель театр ву заве ди?

– Eden, madame. Ce n’est pas loin de l’Opéra[257].

– Оперу там поют? – переспросил у жены Николай Иванович.

– Нет, нет. Он говорит, что театр-то находится недалеко от Оперы. Помнишь, мы проезжали мимо громадного театра, так вот около.

– А спроси-ка, какое там представление. Может быть, опять танцы животом, так ну их к черту.

– А кескилья дан сет театр?[258] – задала вопрос извозчику Глафира Семеновна.

– C’est le ballet, madame.

– Балет там представляют.

– Слышу, слышу. Это-то я понял. Я уж теперь к французскому языку привык, – похвастался Николай Иванович. – А только ты все-таки, Глаша, спроси, какой балет. Может быть, опять животный балет. Здесь в Париже что-то мода на них. В три театрика мы заходили на выставке – и в трех театрах балет животом.

– Действительно, эти танцы животом противны.

– To есть они не противны, но ежели все одно и одно…

– Молчи, пожалуйста. Коше! Кель балет дан сет театр?

– Exelsior. Ah, madame, c’est quelque chose d énorme…

– Ла данс де вантр?

– O, non, non, madame. C’est quelque chose d’ravissant. Grand corps de ballet… Mais il vous faul procurer les billets… à présent[259].

Через десять минут извозчик подвез супругов к театру, помещающемуся в небольшом переулке за Большой Оперой. Над театром красовалась вывеска: «Eden». На дверях были наклеены громадные афиши с изображением сцен из балета «Экзельсиор». Тут были нарисованы и железнодорожный поезд с паровозом, и пароход, скалы, пальмы, масса полураздетых танцовщиц, и посреди всего этого стояла на одной ноге, очевидно, балерина, из которой летели искры.

– Афишка-то атуристая, на манер балаганной, – сказал Николай Иванович.

– Ничего. Возьмем два билета. Извозчик хвалит балет. Здесь извозчики все знают, – отвечала Глафира Семеновна.

– Не бери только, Глаша, дорогих мест.

– Ну вот… В галерею на чердак забираться, что ли! Я хочу получше одеться, хочу видеть хорошее общество. Надо же хорошее общество посмотреть, а то на выставке все рвань какая-то.

У кассы супруги остановились. Николай Иванович полез в карман за деньгами. Из окна кассы выглянула нарядная, затянутая в корсет дама с бронзовым кинжалом в волосах вместо булавки.

– Спрашивай уж ты кресла-то, Глаша. Я не знаю, как по-французски кресла спросить, – сказал Николай Иванович жене.

– Я и сама забыла, как кресла. Стулья я знаю – шез. Ну да все равно. Де шез… мадам… Де. Комбьян са кут?[260]

– Qu’est-ce que vous désirez, madame?[261] – переспросила кассирша.

– Шез… To есть не шез, а такие с ручками… Де шез, авек ле мян. Компрене ву?

– C’est-à-dire, vous voulez des stalles?[262]

– Ах нон. Же се де сталь. Сталь не то. Сталь – это места за креслами! А де шез.

– Peut-être, deux fauteuils, madame?[263]

– Фотель, фотель… Вуй… Все комнатные слова я знаю, а тут как нарочно перезабыла.

– Les fauteuils d’orchestre, madame, ou les fauteuils de balcon?[264]

– Нет, нет… Зачем балкон! Внизу… Ань ба…

– Ah, oui, madame. – И кассирша выдала две контрамарки.

Запасшись билетами, супруги поехали обедать. Извозчик привез их к какому-то зданию и сказал по-французски:

– Вот здесь хорошие обеды. Вы останетесь довольны. Это пассаж. Войдите, и вы увидите ресторан.

Супруги вошли в ресторан. Ресторан был блестящий и буквально залит газом, но рекомендованный обед не понравился супругам, хотя он и состоял из восьми перемен. Суп был жидок; вместо рыбы подали креветки с соусом провансаль, которых Глафира Семеновна и не ела; мяса, поданного на гренке, был дан такой миниатюрный кусочек, что Николай Иванович в один раз запихал его в рот. Далее следовали донышки артишоков, какой-то неизвестно из чего приготовленный белый соус, половина крылышка пулярдки с салатом, пудинг с сабайоном, дыня и кофе. В обед был введен также пунш глясе. Взяли за все это по 6 франков с персоны, кроме вина.

– Где же хваленая парижская еда-то? – спрашивал Николай Иванович после обеда, допивая остатки красного вина. – Взяли за обед по шести французских четвертаков, что, ежели перевести на наши деньги, составляет по курсу два рубля сорок копеек, а ей-ей, я ни сыт, ни голоден. А у нас в Петербурге за два рубля у Донона так накормят, что до отвалу. А здесь я, ей-ей, ни сыт, ни голоден. Ты знаешь, после обеда я всегда привык всхрапнуть, а после этого обеда мне даже спать не хочется. Эх, с каким бы удовольствием я теперь поел бы хороших свежих щей из грудинки, поросенка со сметаной и хреном, хороший бы кусок гуся с яблоками съел. А здесь ничего этого нет, – роптал он. – Мало едят французы, мало. Ведь вон сидит француз… Он сыт, по лицу вижу, что сыт. Сидит и в зубах ковыряет. Хлеба они с этими обедами уписывают много, что ли! Помилуйте, подают суп – и даже без пирожков. Где же это видано! Да у нас-то в русском трактире притащит тебе половой расстегай, например, к ухе, так ты не знаешь, с которого конца его начать – до того он велик. Донышко артишоков подали сегодня и десяток зеленых горошин. Ну что мне это донышко артишоков! У нас пяток таких донышек на гарнир к мясу идут, а здесь за отдельное блюдо считается. К мясу три вырезанные из картофеля и зажаренные спички подали – вот и весь гарнир. А у нас-то: и картофель к говядине, и грибы, и цветная капуста, и бобы, и шпинат, ешь не хочу. Спросить разве сейчас себе целую пулярдку? Ей-ей, я есть хочу.

– Да полно тебе! После театра поешь, – отвечала Глафира Семеновна. – Для твоей толщины впроголодь даже лучше быть. Расплачивайся скорей за обед, да поедем домой. Мне нужно переодеться для театра. Ведь уж наверное у них в Париже хоть в театре-то бывает нарядная публика.

– Попробуем завтра еще в какой-нибудь ресторан сходить. Неужто у них нет ресторанов, где хоть дорого дерут, да до отвалу кормят! Ну возьми восемь франков за обед, десять, да дай поесть вволю! – сказал Николай Иванович и крикнул: – Гарсон! Комбьян?

Заплатив по счету, он поднялся с места и, глядя на слугу, проговорил, отрицательно потрясая головой:

– Не бьян ваш дине. Мало всего… Пе… Тре пе… Рюсс любит манже боку…[265] Компрене? Глаша, переведи ему.

– Да ну его! Пойдем… – отвечала Глафира Семеновна и направилась к двери ресторана.

XLVIII

По афишке представление в театре «Эден» было назначено в восемь часов. Супруги подъехали к театру без четверти восемь, но подъезд театра был еще даже и не освещен, хотя около подъезда уже толпилась публика и разгуливал городовой, попыхивая тоненькой папироской «Caporal». Николай Иванович толкнулся в двери – двери были заперты.

– Кескесе?[266] Уж не отменили ли представление, – обратился он к жене.

– Да почем же я знаю! – отвечала Глафира Семеновна.

– Так спроси у городового.

– Как я спрошу, если я по-французски театральных слов не знаю. Впрочем, около театра толпится публика, – стало быть, не отменили.

– А может быть, она и зря толпится. Ведь вот мы толпимся, ничего не зная.

Входных дверей было три. Николай Иванович подошел к другой двери, попробовал ее отворить и стал стучать кулаком. Из-за дверей послышался мужской голос.

– Qu’est-ce que vous faites là? Ne faites pas de bêtises.

– Fermé, monsieur, fermé…[267] – послышалось co всех сторон.

– Знаю, что фермэ, да пуркуа фермэ?

– On ouvre toujours à huit heures et quart. Il faut attendre…[268] – отвечал городовой.

– В восемь с четвертью отворяют, – перевела Глафира Семеновна.

– Как в восемь с четвертью?! На афише сказано, что представление в восемь часов, а отворяют в восемь с четвертью! Мудрено что-то.

– Городовой говорит. Я с его слов тебе отвечаю. Но странное дело, что у подъезда жандармов нет и всего только один городовой стоит.

Пришлось дожидаться на улице, что было очень неприятно, так как пошел дождь, а Глафира Семеновна была в нарядном шелковом платье, в светлых перчатках, в хорошей ажурной шляпке с цветами. Николай Иванович раскрыл над ней зонтик и бранился.

– Вот безобразие-то! Приехали за четверть часа до представления, а еще и в театр не пускают, – говорил он и прибавил: – Да нет ли тут какого-нибудь другого подъезда? Может быть, это подъезд для галереи, для дешевых мест? Глаша, ты бы спросила у городового.

– Пе тетр иль я эн отр порт?[269] – обратилась Глафира Семеновна к городовому, но получила отрицательный ответ и передала об этом мужу.

– Странно, что даже на извозчиках никто не подъезжает, – продолжал удивляться Николай Иванович.

Публика, являющаяся пешком и под зонтиками, все прибывала и прибывала. Мужчины являлись с засученными снизу у щиколоток ног брюками. Те, которые явились к театру до дождя, принялись также засучивать брюки. Все старались стать под небольшой навес подъезда, а потому теснота усиливалась.

– Береги бриллиантовую брошку, Глаша, а то как бы не слизнули, – заметил жене Николай Иванович.

Стоящий около него пожилой человек в черной поярковой шляпе и с маленькими бакенбардами петербургских чиновников улыбнулся на эти слова и проговорил по-русски:

– Посоветуйте также вашей супруге и карманы беречь. Здесь, в Париже, множество карманников.

– Батюшки! Вы русский? – радостно воскликнул Николай Иванович. – Очень приятно, очень приятно. Глаша, русский… Представьте, у меня даже сердце чуяло, что вы русский.

– Может быть, потому, что курю русскую папиросу фабрики Богданова с изображением орла на мундштуке? – спросил бакенбардист, показывая папиросу.

– Да нет же, нет… Я не только что орла, я даже и папиросы-то у вас не заметил. Просто лицо ваше мне почему-то показалось русским. Знаете… эдакий облик… Позвольте отрекомендоваться. Николай Иванов Иванов, петербургский купец, а это жена моя. Господи, как приятно с русским человеком за границей встретиться!

И Николай Иванович, схватив бакенбардиста за руку, радостно потряс ее. Тот, в свою очередь, отрекомендовался.

– Коллежский советник Сергей Степанович Передрягин, – произнес он.

– Вот-вот… Лицо-то мне ваше именно и показалось коллежским. Знаете, такой вид основательный и солидный. Ведь здесь французы – что! Мелочь, народ без всякой солидности. А уж порядки у них, так это черт знает что такое! Вот хоть бы то, что в восемь часов назначено представление в театре, а еще театр не отворен и даже подъезд не освещен, хотя теперь уже без пяти минут восемь.

– Да, да!.. Это у них везде так. Такой обычай, что отворяют только перед самым началом представления. Газ берегут, – отвечал бакенбардист.

– Да ведь уж теперь перед самым представлением и есть! Скоро восемь.

– Объявляют в восемь, а начинают около половины девятого.

– Как! Еще полчаса ждать? Да ведь у меня жена вся промокнет. Она вон во все лучшее вырядилась.

– Напрасно. Здесь в театрах не щеголяют нарядами. Чем проще, тем лучше.

– Так где же щеголяют-то?

– Да как вам сказать… Ну на скачках… Пожалуй, и в театре, но только в театре Большой Оперы.

В это время блеснул яркий свет и осветились электрические фонари у подъезда.

– Ну, слава Богу… – проговорил Николай Иванович. – Пожалуй, скоро и в театр впустят.

– Да, теперь минут через десять впустят. Здесь нужно приезжать непременно к самому началу, даже еще несколько минут опоздать против назначенного часа – вот тогда будет в самый раз. Я уж это испытал. Но сегодня обедал в ресторане на выставке, решил в театр прогуляться пешком, времени не рассчитал – и вот пришлось дожидаться, – рассказывал бакенбардист.

Наконец двери отворились, и публика хлынула в подъезд.

– Вы где сидите? – спрашивал Николай Иванович бакенбардиста.

– В креслах балкона.

– Ах, какая жалость, что не вместе! А мы в креслах внизу. Земляк! Земляк! Хоть бы нам поужинать сегодня как-нибудь вместе. Нельзя ли в фойе увидаться, чтобы как-нибудь сговориться?

– Хорошо, хорошо.

Бакенбардист стал подниматься на лестницу.

XLIX

Две дамы средних лет, сильно набеленные и нарумяненные, затянутые в корсет и облеченные в черные шерстяные платья с цветными бантами на груди и в белые чепцы, как-то особенно приседая, бросились на супругов, когда они вошли в театральный коридор, и стали снимать с них верхнее платье. Одна дама забежала сзади Николая Ивановича и схватила его за воротник и за рукав пальто, другая принялась за Глафиру Семеновну. Сделано это было так быстро и неожиданно, что Николай Иванович воскликнул:

– Позвольте, позвольте, мадамы! Кескесе? Чего вам?

– Ваше верхнее платье, ваш зонтик, – объяснили дамы по-французски.

Глафира Семеновна перевела мужу.

– Так зачем же дамам-то отдавать? Лучше капельдинеру, – отвечал тот. – У капельдинер? – искал он глазами капельдинеров по коридору.

Дамы, рассыпаясь на французском языке, уверяли, что вещи будут сохранны.

– Черт знает что бормочут! Глаша, спроси: кескесе они сами-то? – говорил Николай Иванович.

– Да, должно быть, взаместо капельдинеров и есть.

– Не может быть! Где же это видано, чтобы баба была капельдинером. Спроси, кескесе.

– Ву зет ле капельдинер? By вуле каше нотр аби? – спрашивала дам Глафира Семеновна.

– Oui, madame, oui… Laissez seulement… Tout sera bien gardé. Votre parapluie, monsieur?[270]

– Капельдинерши, капельдинерши…

– Вот чудно-то! А ведь я думал, что они такая же публика, как и мы. Даже удивился, что вдруг меня совсем посторонняя дама за шиворот и за рукав хватает. Ну пренэ, мадам, пренэ[271]. Вот и ле калош. Ах, чтоб им пусто было! Капельдинерши вместо капельдинеров. Комбьян за сохранение платья? – спросил Николай Иванович, опуская руку в карман за деньгами.

– Се que vous voulez, monsieur…[272] – жеманно отвечали дамы, приседая.

Николай Иванович вынул полуфранковую монету и спросил:

– Ассэ?

– Oh, oui, monsieur, merci, monsieur…[273]

Опять те же приседания, и одна из дам стрельнула даже на Николая Ивановича подведенными глазами, как-то особенно улыбнувшись.

– Фу-ты, черт возьми! Заигрывает крашеная-то! Скосила глаза… Ты видала?

– Ну уж ты и наскажешь!

– Ей-ей, коварную улыбку сейчас подпустила. Нет, это не капельдинерши. Смотри, как бы пальто-то наши не пропали.

– Да ведь под номер сдаем, – сказала Глафира Семеновна.

Глафира Семеновна, раздевшись, стала оправлять юбку своего шелкового платья, и дама в черном платье присела на корточки и принялась помогать ей в этом деле. Увидав что-то отшпилившимся в отделке юбки, она тотчас же извлекла из своего лифа булавку и пришпилила ею.

– Капельдинерши, капельдинерши, это сейчас видно, – решила Глафира Семеновна, когда дама, посмотрев на нумер билетов, повела супругов в театр на места.

– Voila, monsieur et madame… – указала капельдинерша на два кресла и прибавила: – Bien amuser…[274]

Супруги начали рассматривать театр. Зала театра «Эден» была великолепна. Отделанная в мавританском вкусе, она поражала своею особенностью. Красивое сочетание всевозможных красок и позолоты ласкало зрение; по стенам и у колонн высились гигантские фигуры кариатид, так художественно раскрашенных, что они казались живыми.

– Вот театр так театр! – невольно вырвалось у Николая Ивановича.

Но в это время к супругам подкралась третья капельдинерша с живой розой на груди вместо банта, нагнулась и стала что-то шарить у их ног.

– Кескесе! Чего вам, мадам? – опять воскликнул Николай Иванович.

Но дама уже держала маленькую подушку и подпихивала ее под ноги Глафире Семеновне.

– Ça sera plus commode pour madame, – сказала она и, наклонясь к его уху, прошептала: – Donnez moi quelque chose, monsieur… Ayez la bonté de me donner un peu[275].

– Подушку, подушку она мне предлагает и просит за это… – перевела Глафира Семеновна. – Дай ей что-нибудь.

– Фу черт! Вот чем ухитряются деньги наживать! – покачал головой Николай Иванович и сунул капельдинерше полфранка. – Подушку она подавала, а я-то думал: что за шут, что баба меня за ноги хватает! Хорош театр, хорош… – продолжал он любоваться, но перед ним уже стояла четвертая капельдинерша, то скашивая, то закатывая подведенные глаза, и, улыбаясь, совала ему какую-то бумажку, говоря:

– Le programme de ballet, monsieur…

– Программ? Вуй… А как она, а-ля рюсс написана или а-ля франсе?

– Да конечно же по-французски, – отвечала Глафира Семеновна.

– А по-французски, так на кой она нам шут? Все равно я ничего не пойму. Алле, мадам, алле… Не надо. Не про нас писано… – замахал Николай Иванович руками, но капельдинерша не унималась.

Она подкатила глаза совсем под лоб, так что сверкнула белками, улыбнулась еще шире и прошептала:

– Un peu, monsieur… Soyez aimable pour une pauvre femme… Vingt centimes, dix centimes[276].

– Вот неотвязчивая-то? Да что это, из французских цыганок, что ли! Мелких нет, мадам. Вот только один медяк трешник и остался, – показал Николай Иванович десятисантимную монету.

– Merci, monsieur, merci… – заговорила капельдинерша и вырвала у него из рук монету.

– Ну, бабье здешнее! И медяками не брезгуют, а смотри-ка, как одета!

Глафира Семеновна сидела с принесенным с собой биноклем и осматривала в него ярусы лож. Николай Иванович также блуждал глазами по верхам. Это не уклонилось от взгляда капельдинерш, и перед ним остановилась уже пятая раскрашенная капельдинерша и совала ему в руки маленький бинокль, приговаривая:

– Servez-vous, monsieur, et donnez moi quelque chose[277].

– Тьфу ты пропасть! – воскликнул Николай Иванович. – Да не надо, ничего мне больше не надо.

Раскрашенная капельдинерша не унималась и приставала к нему.

– Цыганки, совсем цыганки… – пробормотал он, вытаскивая карман брюк и показывая, что он пуст, и прибавил: – На смотри… Видишь, что рьян…

– Ну вот ей медячок, а то ведь не отстанет, – сказала Глафира Семеновна, порылась в кармане и вынула десять сантимов.

– Merci, madame, merci… – закивала ей капельдинерша, взяв медную монетку, отскочила и стала приставать к другому мужчине.

Театр наполнялся публикой. В верхнем ярусе виднелись мужчины, сидящие боком на барьере, что крайне удивляло супругов. Оркестр строился и наконец грянул. Минута – и взвился занавес.

L

Представление фантастического балета «Экзельсиор» началось. Декорации были великолепные, костюмы тоже, но танцевала только балерина, исполняющая главную роль, остальные же исполнительницы балета, хоть и были одеты в коротенькие балетные юбочки, только позировали с гирляндами цветов в руках, с тюлевыми шарфами, с стрелами, с флагами, но в танцы не пускались. Они откидывали то правые ноги, то левые, то наклонялись корпусом вперед, то откидывались назад – и только. Это не уклонилось от взоров супругов.

– Удивительное дело: только одна танцовщица и распинается в танцах, а все другие только на месте толкутся да ноги задирают, – сказал Николай Иванович, когда балерина чуть ли не в десятый раз стала выделывать замысловатое соло на пуантах. – У нас уж ежели балет, то все прыгают, все стараются, а здесь кордебалет как будто только на манер мебели.

– Все-таки хорошо, все-таки интересно. Ты посмотри, какая роскошная обстановка, – отвечала Глафира Семеновна.

– Ей-ей, у нас, в Петербурге, балет лучше. Театра такого роскошного нет, а балет лучше.

– Ну как же лучше-то! Смотри, смотри: принесли лестницы и забрались на ступеньки. Вон как высоко стоят и руками машут. Ведь это целая гора из людей.

– Верно. Но танцевального-то действия все-таки нет. Ты посмотри: одна только танцовщица и надсажается, взмылилась, от нее уж пар валит, а ей никто не помогает. Балет должен состоять из танцев. Все пляшут, все подпрыгивают, все кружатся – вот это я понимаю.

– Верно уж здесь такой обычай…

Переменилось несколько картин со скорой переменой, и опустили занавес. Начался антракт. Супруги начали наблюдать публику.

– Удивительное дело, что и здесь, в театре, нет хороших нарядов на публике. Оказывается, что я лучше всех одета, – сказала Глафира Семеновна. – Даже обыкновенных-то простых модных нарядов нет, а все рвань какая-то. Именно рвань. Где же хваленые французские модные наряды-то?.. На выставке их нет, в театре нет. Да ведь в каком театре-то! В балете. У нас в балет являются разодетыми в пух. Посмотри, вон какая налево в кресле сидит. Чуть не от корыта. Пальтишко на ней, я думаю, чуть не пять раз перешивалось, на голове какая-то помятая шляпка. Ей-ей, я перед отъездом за границу нашей горничной Марфутке в сто раз свежее этой шляпки свою шляпку подарила. Ну Париж!..

– Не в моде, должно быть, в театр рядиться, – отвечал Николай Иванович.

– Так куда же рядиться-то? На выставку не рядятся, в театр не рядятся, так куда же рядятся-то? А между тем Париж считается самым первым городом по части нарядов.

Николай Иванович улыбнулся.

– А ты знаешь правило: сапожник всегда без сапогов, а портной с продранными рукавами и в отрепанных брюках, – сказал он. – Для чужих Париж наряды приготовляет, а сам не щеголяет. Да и вот я что еще заметил, – продолжал он, – ведь мы сидим в балете, а посмотри-ка – где военные? Как есть ни одного офицера в театре.

– Да что ты!

– Ищи и укажи мне. Даже в первом ряду ни одного офицера нет, не говоря уже о генералах. Видишь первый ряд… Только статские плеши и бороды.

Глафира Семеновна стала блуждать глазами по театру и отвечала:

– Действительно, ведь совсем нет военных.

– Вот-вот… А у нас-то в балете весь первый ряд как на подбор генералитетом да господами военными занят. Однако что же мы не сходим в фойе? Надо бы с земляком повидаться, с которым мы давеча встретились в подъезде.

– Да, да… И очевидно, он человек, знающий Париж, – подхватила Глафира Семеновна. – С таким человеком приятно…

В следующем антракте супруги гуляли по роскошному фойе и отыскивали земляка, познакомившегося с ними на подъезде театра.

LI

Земляк вскоре был найден в фойе театра. Он сам искал супругов.

– Ну как вам понравился балет? – спросил он Николая Ивановича.

– Ничего. Декорации отличные, костюмы тоже. Ну а что насчет танцев – у нас в Петербурге куда лучше и шикарнее. Помилуйте, ведь здесь в балете всего только один бабец и танцует, а остальные только с боку на бок на месте переваливаются, руками машут и улыбки строят.

– Здесь всегда только одна танцовщица, а остальное кордебалет.

– Да и кордебалета нет. Какой это, к черту, кордебалет! Вспомните, как у нас в балете танцуют. Выскочат две штучки, отмахают на удивленье, а за ними уж, смотришь, выскочили четыре и откалывают еще лучше. Только эти кончили – третьего цвета шесть штук выскакивают и еще мудренее танец докладывают. А за этой шестеркой восьмерка летит, за восьмеркой – десять штук, и только уж после всех вылетает госпожа балерина первый сорт и начинает балетные штуки выделывать. Вот это балет! Послушайте, позвольте вам предложить выпить чего-нибудь для первого знакомства, – сказал Николай Иванович земляку. – Где здесь буфет?

– Да здесь буфета нет.

– Как нет? В театре – да нет буфета? Что вы!

– В очень немногих театрах в Париже есть буфет. А где и есть, то даже не в театре, а под театром – и вход с улицы.

– Ну порядки парижские! Театры без буфетов, вместо капельдинеров какие-то накрашенные бабы-нахалки.

– А знаете ли, что это за женщины, заменяющие здесь капельдинеров? – спросил земляк и ответил: – Большинство из них, говорят, бывшие актрисы, фигуранточки, кордебалетные. Устарела, пришла в ветхость, растолстела, милый друг сбежал, явились превратности судьбы – и вот они из-за кулис-то на капельдинерскую должность. Некоторые из них, может быть, когда-то даже здесь на сцене театра «Эдена» прыгали и тюлевыми шарфами потряхивали, а теперь, когда располнели и превратились в шестипудовых бобелин, то уж какое тут прыганье! Вот антрепренеры во внимание прежних заслуг и позволяют им капельдинерствовать в театрах и собирать с публики посильную дань.

– То-то они белки-то так под лоб по старой актерской памяти закатывают! А только и нахалки же!

– Да, уж они каждого посетителя облагают здесь данью. Хочешь или не хочешь, а что-нибудь дай. У мертвого выпросят. Впрочем, и то сказать: ведь и десятью сантимами остаются довольны, а это на наши деньги всего только три копейки, – закончил земляк.

– Поужинать-то все-таки после театра куда-нибудь пойдем? – спросил он земляка.

– Да некуда. Все будет заперто. Здесь, в Париже, в одиннадцать часов вечера уже все рестораны закрыты.

– Да неужели все?

– Есть два-три ресторана с ночной торговлей, но там по ночам берут за все двойную плату.

– Пустяки. Поедемте. Только бы поужинать да с хорошим земляком побеседовать. Столько времени русского человека в глаза не видал, да стану я какие-нибудь цены рассчитывать…

– Неловко вам в эти рестораны ночью с женою ехать.

– Отчего?

– Оттого, что там исключительно только одни кокотки по ночам бывают. Туда после театров только с кокотками ездят.

– Николай Иваныч, поедем туда! – воскликнула вдруг Глафира Семеновна. – Покажи мне, какие такие парижские кокотки.

– Да что ты, что ты, матушка! – замахал руками Николай Иванович. – Разве это можно?

– Отчего же? Ну кто нас здесь в Париже знает? Решительно никто не знает.

– Но ведь и тебя самое могут за кокотку принять.

– А пускай принимают. Что ж из этого? Ведь я буду с мужем, с тобой.

– Что ты говоришь. Боже мой, что ты говоришь!

– Пойдем, Николай Иваныч. С мужем жена может где угодно быть.

– Но ведь тебя какой-нибудь пьяный может схватить, обнять, поцеловать. Я не стерплю – и выйдет скандал, драка… Нет, нет…

– Неловко вам туда, сударыня, ехать, положительно неловко, – сказал земляк.

– Экие вы, господа, какие! Ничего настоящего парижского я не увижу. Ведь этими самыми кокотками Париж-то и славится, – пробормотала Глафира Семеновна.

– Полно, полно… Не мели вздору, – строго заметил ей Николай Иванович и опять обратился к земляку: – Но ведь есть же здесь и семейные люди… Где же они ужинают?

– В большинстве случаев здесь совсем не ужинают. Поздний обед – чуть не в восемь часов вечера, так какой же ужин! Но ежели семейные люди хотят по ночам есть, то они заранее покупают себе что-нибудь из холодных закусок и едят дома.

– Эх, жалко, что мы не можем с вами поужинать! – досадливо пробормотал Николай Иванович.

– Тогда завтра можем пообедать, – отвечал земляк. – Вы завтра будете на выставке? Вот назначим там какой-нибудь пункт и встретимся.

– Надоела уж выставка-то. Завтра мы думаем пошататься по магазинам. Она вон хочет себе что-нибудь в магазине де Лувр купить.

– И отлично. И я там буду. Вот там и встретимся. В котором часу?

– Часов в одиннадцать.

– Верно, уж будете шелковые материи для жены покупать? Так спросите шелковое отделение во втором этаже и будьте там.

В это время в фойе раздался звонок, возвещающий, что сейчас поднимут занавес.

– Звонят. Сейчас начнется акт. Пойдемте на места… – сказал земляк, пробираясь из фойе в коридор, и, раскланявшись с супругами, сказал: – Так завтра в магазине Лувр? До свидания.

Супруги также направились в театральную залу.

LII

Еще и одиннадцати часов не было, а спектакль в театре «Эден» кончился. Супруги отправились домой. Они хотели ехать, но у подъезда, к немалому их удивлению, не оказалось извозчиков, и вследствие этого пришлось отправиться пешком. Расстояние от театра до их квартиры было, впрочем, невелико. На этот раз Глафира Семеновна вела уже своего мужа домой с уверенностью в дороге. Вчерашнее ночное отыскивание гостиницы ознакомило ее с улицами, ведущими к этой гостинице. Площадь Большой Оперы была знакома, прилегающая к ней улица Лафайет была знакома, переулки, выводящие из улицы Лафайет к гостинице, были также узнаны ею. Вот и посудная лавка на углу переулка. Она не была еще закрыта. Супруги вспомнили, что они хотели купить себе спиртовой таган и жестяные чайники для заварки чая, зашли в лавку и купили. Зашли также в съестную лавку и купили себе колбасы и сыру. В съестной лавке оказался и хлеб, который также был приобретен ими. Домой они возвращались с ужином, но вот беда: у них не было спирту для тагана, на котором бы они могли заварить чай. Где купить спирт – они не знали, не знали даже, как он называется по-французски, чтобы спросить его.

– Делать нечего, придется опять без чаю спать ложиться, – сказал Николай Иванович и, тяжело вздохнув, прибавил: – Эх, жизнь парижская! А говорят еще, цивилизованная.

Подъезд гостиницы, как и вчера, был уже заперт. Они позвонили. Отворил им опять сам хозяин без сюртука, в одном жилете и в туфлях. На площадке около лестницы стояли две складные кровати, и на каждой из них из-под одеяла торчало по голове в белых спальных колпаках. В одной из голов супруги при свете привернутого, еле мерцающего рожка газа узнали голову слуги, прислуживавшего им в номере.

– А что, вен руж можно а презан получить? Он пе?[278] – спросил Николай Иванович хозяина.

Тот поморщился, но все-таки ответил, что можно. Очевидно, всякая жизнь в этой маленькой гостинице совсем уже кончалась к одиннадцати часам вечера и постояльцы и прислуга после этого времени спали.

Когда они проходили мимо кровати слуги, тот поднял на своем ложе голову подобно сфинксу и произнес:

– La bougie et les allumettes sont près de la porte[279].

– Что он такое бормочет нам? – спросил жену Николай Иванович.

– Что-то про свечку и про спички, – отвечала та.

Поднявшись по слабо освещенной лестнице к себе наверх, они действительно нашли на полу около двери медный подсвечник с огарком и грудку спичек, зажгли свечку и вошли в свою комнату. Вскоре явилось и вино. Его принес сам хозяин, поставил на стол и наставительно произнес:

– Je dois vous dire, monsieur, qu’à onze heures nous finissons déjà notre travail. Il faut se reposer, bonsoir, monsieur et madame[280], – раскланялся он и ушел.

– Что он сказал? – опять обратился к жене Николай Иванович.

– Решительно ничего не поняла, – отвечала та.

– Ах, француженка, француженка! Чему только вас в пансионе учили!

– Учили, но не этим словам. И наконец, в пансионе когда мы переводили что-нибудь с французского, то всегда со словарем.

Утром, когда супруги проснулись, первая мысль была о чае.

– Глаша! Как бы чайку-то заварить? – начал Николай Иванович, потягиваясь в постели. – Ведь ни разу еще за границей мы настоящим манером чаю не пили. Не знаю, как у тебя, но у меня просто тоска по чаю. Привык я по десять стаканов в день охолащивать – и вдруг такое умаление, что ни одного! Сейчас мы позовем коридорного, и растолкуй ты ему, Бога ради, чтобы он нам купил бутылку спирту для спиртовой лампы к тагану.

– А вот я сейчас в словаре посмотрю, как спирт по-французски, – сказала Глафира Семеновна, заглянула в книгу и отвечала: – Спирт – эспри… эспри де вен…[281]

Супруги оделись и позвонили слугу, который и явился в своем неизменном колпаке из писчей бумаги и в войлочных туфлях.

– Plaît-il, monsieur[282], – остановился он в выжидательной позе и глупо улыбаясь.

– Пуве ву зашете пур ну эн бутель эспри де вен?[283] – задала ему вопрос Глафира Семеновна.

Тот улыбнулся еще глупее и отвечал:

– L’esprit de vin… C’est la boisson russe?.. Oui, madame…[284]

Он побежал вниз и через четверть часа, весь запыхавшийся, вернулся с бутылкой спирту и двумя рюмками на подносе.

– Смотри, Николай Иваныч, он воображает, что этот спирт мы пить будем, – улыбаясь заметила Глафира Семеновна мужу. – Пуркуа ле вер? Иль не фо па ле вер[285], – обратилась она к слуге.

Тот опять глупо ухмыльнулся и спросил:

– Mais comment est-ce que vous prendrez, madame, sans verre?[286]

– Вот дурак-то! – вырвалось у Глафиры Семеновны. – Да это разве пить? Разве это пур буар? Се не па пур буар.

– Comment done pas boire? Et j’ai lu, madame, que les russes prennent tout ça avec grand plaisir. C’est l’eau de vin russe…[287]

– Да это идиот какой-то! Алле, алле… Положительно он думает, что мы будем пить этот спирт… Се пур фер тэ… Компрене ву? Пур тэ[288]. Вот.

И в доказательство Глафира Семеновна показала коридорному купленные ею накануне два жестяные чайника и таган.

– Ah! – ухмыльнулся коридорный, но не уходил. – Il faut voir, comment vous ferez le thé, madame!..[289]

– Алле, алле…

Но он стоял и продолжал улыбаться.

– Pardon, madame, il faut voir…[290]

Глафира Семеновна налила спирту в лампочку тагана, зажгла светильню, вылила в чайник графин воды и поставила чайник кипятиться на тагане.

Коридорный покачивал головой и твердил:

– C’est curieux, c’est curieux… Le thé, а la russe… C’est curieux…[291]

– А правда, мадам, что в Петербурге ходят по улицам медведи и никогда лета не бывает, а всегда снег? – спросил он по-французски, но Глафира Семеновна не поняла его вопроса и сказала:

– Разбери, что он бормочет! Николай Иваныч! Да выгони ты его, Бога ради. Я говорю – алле, алле, а он стоит и бормочет.

– Гарсон! Вон! Проваливай! – крикнул Николай Иванович и энергически указал на дверь.

Шаг за шагом, оглядываясь и покачивая головой, коридорный вышел за двери.

– Дикие, совсем дикие здесь люди, – сказала Глафира Семеновна. – А еще Париж! Про Париж-то ведь у нас говорят, что это высшая образованность.

Вскоре вода в тоненьком жестяном чайнике закипела, а Глафира Семеновна, насыпав чай в другой чайник, принялась его заваривать. Через минуту супруги наслаждались чаепитием.

– Соленого-то с вечера поевши, так наутро куда хорошо основательно чайком побаловаться, – говорил Николай Иванович, выпив стакан чаю и принимаясь за второй.

– Конечно, уж в сто раз лучше, чем ихнее кофейное хлебово из суповых чашек суповыми ложками хлебать.

Пили они чай из стаканов, находившихся в их комнате при графинах с водой, без блюдечек и при одной чайной ложечке, захваченной для дороги из Петербурга. Дабы не распалять еще раз любопытство коридорного относительно питья спирта и приготовления чая, они не звали его вторично и не требовали чайной посуды.

LIII

Напившись в охотку чаю с бутербродами, супруги стали собираться в магазин де Лувр. Глафира Семеновна оделась уже скромно в простенькое шерстяное платье и в незатейливый ватерпруф из легонькой материи.

– Ей-ей, не стоит здесь хороших нарядов трепать, право, не для кого. Дамы все такая рвань, в отрепанных платьишках, – говорила она в свое оправдание, обращаясь к мужу.

Сойдя вниз, к бюро гостиницы, они справились у хозяйки, далеко ли отстоит Луврский магазин.

– Pas loin, madame, pas loin[292], – отвечала хозяйка и принялась с жестами рассказывать, как близко отстоит магазин, показывая дорогу по плану Парижа, висящему на стене около конторки бюро.

– Поняла ли что-нибудь? – спросил жену Николай Иванович.

– Ничего не поняла, кроме того, что магазин недалеко. Но ничего не значит, все-таки пойдем пешком. Язык до Киева доведет. Надо же посмотреть улицы.

Уличное движение было в полном разгаре, когда супруги вышли из гостиницы и, пройдя переулки, свернули в большую улицу Лафайет. Городские часы, выставленные на столбу на перекрестке улицы, показывали половину одиннадцатого. Громыхали громадные омнибусы, переполненные публикой, вереницей тянулись одноконные колясочки извозчиков, тащились парные ломовые телеги с лошадьми, запряженными в ряд и цугом, хлопали бичи подобно ружейным выстрелам, спешили, наталкиваясь друг на друга и извиняясь, пешеходы; у открытых лавок с выставками различных товаров на улице, около дверей, продавцы и продавщицы зазывали покупателей, выкрикивая цены товаров и даже потрясая самыми товарами.

– Tout en soie… Quatre-vingt centimes lemètre[293], – визгливым голосом кричала миловидная молодая девушка в черном платье и белом переднике, размахивая распущенным куском красной шелковой ленты.

– Aucune concurrence![294] – басил какой то рослый усатый приказчик в дверях лавки, показывая проходившей публике поярковую шляпу и в то же время доказывая, что шляпа не боится дождя, поливая ее из хрустального графина водой.

Около некоторых из этих товарных выставок с обозначением цен на каждом предмете толпилась и публика и рылась в товаре, торговалась, почти совершенно загораживая тротуар, так что нежелающим протискиваться сквозь толпу приходилось сходить на мостовую. А на мостовой, среди проезжавших извозчичьих экипажей, омнибусов и ломовых телег лавировали разносчики с лотками, корзинами и ручными тележками, продавая зелень, плоды, печенье и тому подобные предметы. Разносчики также выкрикивали:

– Vʼlà d’s artichauts! Ma botte d’asperges! Des choux des hariciots! des poireaux des carottes![295]

К этим крикам присоединились и крики блузников-мальчишек, сующих проходящим листки с рекламами и объявлениями от разных магазинов, крики продавцов газет, помахивающих листами нумеров и рассказывающих содержание этих нумеров.

Какой-то мальчишка-газетчик, махая руками, очень сильно толкнул Глафиру Семеновну, так что та даже соскочила с тротуара и сказала:

– Вот подлец-то! И чего это только полиция смотрит и не гоняет их с дороги!

– Действительно беспорядок, – отвечал Николай Иванович, замахиваясь на убегающего мальчишку зонтиком. – И ведь что обидно: не можешь даже обругать его, мерзавца, не зная по-французски ругательных слов. Глаша! – обратился он к жене. – Ты бы мне хоть три-четыре ругательных слова по-французски сказала, чтоб я мог выругаться при случае.

– Как я скажу, ежели я сама не знаю… Нас ругательным словам в пансионе не учили. У нас пансион был такой, что даже две генеральские дочки учились. Все было на деликатной ноге, так как же тут ругательствам-то учить!

– Да, это действительно. Но должна же ты знать, как мерзавец по-французски.

– Не знаю.

– А подлец?

– Тоже не знаю. Говорю тебе, что все было на деликатной ноге.

– По-русски его ругать – никакого толку не будет, потому он все равно не поймет, – рассуждал Николай Иванович. – Ты не знаешь, как и дубина по-французски?

– Не знаю. Дерево – арбр, а как дубина – не знаю. Да отругивайся покуда словами: кошон и лянь, что значит осел и свинья.

– Что эдакому оболтусу, который тебя толкнул, свинья и осел? Надо как-нибудь похлеще его обремизить, чтобы чувствовал.

– Да ведь это покуда. Ну а насчет хлестких слов я дома в словаре справлюсь. Кошон – очень действительное слово.

Случай обругать сейчас же и представился. Из-за угла выскочил блузник с корзиной, наполненной рыбой. С криком: «Il arrive, il arrive l’marquereau!»[296] – он наткнулся на Николая Ивановича и хотя тотчас же извинился, сказав: «Pardon, monsieur», но Николай Иванович все-таки послал ему вдогонку слово «кошон». Услыхав это слово, блузник издалека иронически крикнул ему:

– Merci, monsieur, pour l’amabilité[297].

– Не унялся, подлец? – грозно обернулся Николай Иванович к блузнику и спросил жену, что такое сказал блузник.

– За любезность тебя благодарит, – отвечала Глафира Семеновна.

– За какую любезность?

– А вот что ты его кошоном назвал. Учтивости тебя учит. Он тебя хоть и толкнул, но извинился, а ты ему все-таки: «Кошон».

– Ах он, подлец!

Николай Иванович обернулся к блузнику и издали погрозил ему кулаком. Блузник улыбнулся и, в свою очередь, погрозил Николаю Ивановичу кулаком.

– Скажите на милость, еще смеет в ответ кулаком грозиться! – воскликнул Николай Иванович и хотел броситься к блузнику, но Глафира Семеновна удержала его за рукав.

– Оставь… Ну что затевать скандал!.. Брось. Ведь может выйти драка. Плюнь… – сказала она.

Супруги выходили на площадь Большой Оперы.

LIV

На площади Большой Оперы супругов осадили со всех сторон барышники, предлагающие билеты на вечерний оперный спектакль. Барышники осаждали супругов даже и тогда, когда эти последние подошли к городовому и стали его расспрашивать, как пройти в Луврский магазин, – и городовой нисколько не препятствовал этой осаде, что несказанно удивило их.

– Смотри: стало быть, здесь дозволено барышничать театральными билетами, – заметила Глафира Семеновна мужу. – Ведь прямо в глазах городового предлагают, даже около него – и городовой хоть бы что!

Городовой очень любезно указал дорогу в Луврский магазин, и супруги опять отправились. Но тут случилось маленькое обстоятельство. Супруги, выслушав объяснение дороги, позабыли сказать городовому «спасибо». Городовой очевидно этим обиделся, окликнул супругов и, когда те обернулись, издали откозырял им и, кивнув головой, крикнул по-французски:

– Благодарю за учтивость!

Глафира Семеновна поняла, в чем дело, и тот час же сообщила об этом мужу.

– Дурак, совсем дурак. За что же тут благодарить, коли он для того и поставлен, чтоб указывать дорогу, – отвечал Николай Иванович.

– Нет, уж, должно быть, здесь такой щепетильный народ, что все на тонкой деликатности.

– Хороша тонкая деликатность, коли со всех сторон тебя на улицах толкают, извозчики на твои вопросы ничего не отвечают, а только отвертываются, ежели заняты или не хотят ехать, торговцы всякую дрянь в нос суют. Давеча вон один приказчик чуть не в нос ткнул мне резиновыми калошами, предлагая их купить, да еще ударил подошву о подошву перед самым лицом. Нет, на наших рыночных приказчиков-то, хватающих покупателей за рукава, только слава, а в сущности здесь еще хуже.

Расспрашивая дорогу, супруги добрались наконец до Луврского магазина и вошли в одну из распахнутых широких дверей его. Уже на подъезде их поразила толпа покупателей, остановившихся около сделанной в дверях выставки товаров с крупной вывеской над выставкой «Occasion», то есть – по случаю. Мужчины и дамы рылись в набросанном без системы товаре, состоящем из лент, косыночек, кружев, платочков, и читали нашпиленные на них цены. Приказчик с карандашом за ухом только наблюдал за роющейся публикой и ежеминутно выкрикивал по-французски:

– Цены написаны… Выбирайте сами!.. Цены решительные!..

Пришлось протискаться сквозь толпу.

В самом магазине было также тесно. В нескольких местах высились вывески, гласящие: касса № 1-й, касса № 2-й и так далее. Товары были выложены на прилавках, громадными штабелями стояли на полу, лежали на этажерках, висели на стенах. И чего-чего тут не было! Куски всевозможных материй, целые ворохи перчаток, женских корсетов, готового платья, лент, обуви. Около всего этого толпились покупатели. Дамы, разумеется, преобладали. Приказчики и приказчицы, облеченные исключительно во все черное, с неизменным карандашом за ухом, еле успевали отвечать на вопросы. Один приказчик продавал сразу двум-трем покупателям. Невзирая на громадное помещение, было жарко, душно; воздух был сперт.

– Эка махина магазин-то! – невольно вырвалось у Николая Ивановича, когда супруги прошли два десятка шагов.

– Я читала в описании, что здесь больше тысячи приказчиков и приказчиц, – отвечала Глафира Семеновна, у которой глаза так и разбегались по выставленным товарам.

– Ну покупай, что тебе требуется. За поднятие на Эйфелеву башню тебе ассигновано на покупки четыреста французских четвертаков.

– Пятьсот же ведь ты ассигновал. Ну скажите на милость, вот уж утягивать начинает. Пятьсот, пятьсот. Я очень хорошо помню, что пятьсот. Даже еще шестьсот.

– Да уж покупай, покупай. Вон приказчик-замухрышка освободился, у него и спроси, что тебе нужно.

– Да все нужно. А только дай прежде оглядеться. Боже мой, как дешевы эти носовые платки с Эйфелевой башней! По шестидесяти сантимов за штуку. Ведь это на наши деньги… Сколько на наши деньги?

– Двадцать две, двадцать три копейки. А только ведь это дрянь.

– Как дрянь? Для подарков отлично. Приедем из-за границы, надо что-нибудь подарить на память родным и знакомым.

– Ты платье-то прежде себе купи. Тебе ведь я платье обещал.

– Платье потом. Антанде, монсье, комбьян кут се мушуар?[298] – спросила Глафира Семеновна пробегавшего мимо приказчика с ворохом товара, указывая на платочки.

– Les priz sont écrits, madame[299], – отвечал тот не останавливаясь.

– Монсье, монсье! Венэ зиси. Же ве зашете!..[300] – обратилась она к другому приказчику, завязывавшему что-то в бумагу.

– Tout est écrit, madame. Il faut choisir seulement… Ayez la bonté…[301] – дал этот ответ и не двинулся с места…

– Что за невежи здешние приказчики! Ни один не трогается! Послушайте, кто же здесь продает? – крикнула Глафира Семеновна уже по-русски.

Ответа не последовало. Приказчики продолжали заниматься своим делом: что-то увязывали, что-то писали на бумажках, куда-то бежали.

– Да отбери, что тебе надо, а потом и будем торговаться, – сказал Николай Иванович.

– Да как же без приказчика-то отбирать? Воображаю я, сколько здесь воруют при таких порядках, – сказала Глафира Семеновна и принялась рыться в разном мелочном товаре, то и дело восклицая: – Боже мой, как это дешево! Ведь вот за эти косыночки надо у нас прямо вдвое заплатить. По франку только… Ведь это по сорока копеек. У нас за рубль не купишь. Николай Иваныч, я возьму шесть штук.

– Да куда тебе? Ведь это дрянь.

– Дрянь-то дрянь, но ты посмотри… как дешево. Ведь это чуть не даром.

– Да на что такие косынки? Ведь ты их не будешь носить.

– Буду, буду. Да, наконец, и другие сносят. Тебе даже отлично надевать на шею, когда ты в баню идешь. Вот я эту шляпчонку возьму. Смотри: всего только два франка. Положим, она жиденькая, из бумажных кружев, но…

– Сама ведь не станешь носить такую дрянь.

– Ах, Боже мой! Да кому-нибудь подарю. Ах, какие дешевые перчатки! У нас втрое дороже… Перчаток надо купить побольше. Мой номер шесть с четвертью.

Мало-помалу был отобран целый ворох всякой дряни. Глафира Семеновна указала на него приказчику и сказала:

– Пейэ. Иль фо пейэ. Комбьян?[302]

Приказчик стал разбирать товар и считал его стоимость на бумажке. Вышло сорок два франка с сантимами, и он объявил сумму.

– Сорок довольно, – сказал ему Николай Иванович. – Карант. Ассе карант, а остальное в скидку. Ведь это дрянь.

– Nous avons des priz fixes, monsieur…[303]

– Знаем мы эти прификсы-то! Везде и с прификсами скидывают. Карант, а больше не дам. Карант.

– Oh, non, monsieur.

И приказчик, начавший уже было завязывать товар в бумагу, снова развернул его.

– Ну пренон, ну пренон. Карант де е сантим оси…[304] – кивнула ему Глафира Семеновна и заметила мужу: – Здесь не торгуются.

– Вздор. На том свете и то торгуются.

Приказчик пригласил их для расчета в кассу.

LV

Супруги поднялись по чугунной лестнице на второй этаж Луврского магазина. Второй этаж был занят преимущественно готовыми нарядами, мужскими и женскими. Здесь уже не было так называемых «occasion’ов», то есть выставок товаров, продающихся по случаю, с уступкой, а потому той толпы, которая стояла и двигалась внизу, не было. В отделении дамских нарядов приказчики и приказчицы были уже более прифранченные, более элегантные, чем внизу. На большинстве приказчиков виднелись черные фраки, самые лица приказчиков были как-то особенно вылощены, бороды и усы приглажены и прилажены волосок к волоску, и от них отдавало тонкими духами. Приказчики эти очень напоминали танцмейстеров. Они становились то и дело в красивые заученные позы перед покупательницами; при ответах как-то особенно наклоняли головы, подобно манежным лошадям. Приказчицы также резко отличались от приказчиц нижнего этажа. Они все на подбор были одеты хоть и в черные, но в самые новомодные платья различных последних фасонов. На головах некоторых из них красовались элегантные кружевные наколки. Очевидно, что они были одеты в модели магазина и служили вывесками.

Супруги прошли по всему этажу, пока дошли до отделения дамских платьев и «confections»[305]. Глафира Семеновна восторгалась на каждом шагу, поминутно останавливалась и покупала разной ненужной дряни. Николай Иванович, таскавший сзади покупки, превратился уже совсем в вьючное животное, когда они прибыли в отделение готовых дамских платьев.

– Сесть бы где-нибудь, – проговорил он, увидя стулья и отдуваясь. – Скверная здесь манера, в Париже, за посиденья на стульях платить, но я бы, уж черт с ними, пожалуй бы, заплатил.

– Садись, садись здесь, теперь можешь и отдохнуть, потому мы именно туда и пришли, куда нам надо, – сказала Глафира Семеновна. – Ведь это-то и есть отделение готовых платьев. Видишь, готовые платья в витринах висят. Смотри, смотри, какая прелесть! – воскликнула она, приходя в восторг и указывая на бальное платье.

В этот момент перед ней как из земли выросла рослая продавальщица в черном шелковом платье с громадными буфами на плечах, доходящими до ушей, и с большим воротником а-ля Мария-Антуанетта. Ежели бы не желтый кожаный сантиметр, перекинутый через шею, то ее можно бы было принять за королеву из трагедии.

– Модель этого платья, мадам, получила на нынешней выставке большую золотую медаль, – заговорила она по-французски. – C’est le dernier mot de la mode…[306]

– Же ве эн роб де суа нуар[307], – обратилась Глафира Семеновна к продавальщице. – Черное шелковое платье думаю я себе купить, – сказала она мужу.

– Гм… – пробормотал Николай Иванович и, сложив пакеты с покупками на стол, стал отирать лоб и лицо носовым платком.

Пот с него лил градом.

– Je vous montrerai, madame, quelque chose d’extraordinaire[308], – заговорила продавальщица и крикнула: – Мадемуазель Элиз! Мадам Перокэ!

Две другие продавальщицы тотчас же откликнулись на ее призыв и вопросительно остановились. Первая продавальщица тотчас же поманила их. Они подошли и, встав перед Глафирой Семеновной в позу манекенов, начали вертеться.

– Выбирайте только фасон, мадам… Этот или вот этот, – продолжала по-французски первая продавальщица, указывая на двух других продавальщиц. – А вот и третий фасон, – прибавила она и сама медленно повернулась, показывая бока, зад и перед своего платья.

Глафира Семеновна поняла, что ей сказали по-французски, но не решалась указать на фасон.

– И сет бьен, и сет бьен… – отвечала она. – Сет оси бьен… Иль фо регардэ труа фасон.

– Tout de suite, madame… Voulez-vous vous assoir… C’est monsieur votre mari?[309] – указала она на Николая Ивановича.

– Вуй, мари.

Продавальщица предложила стул и Николаю Ивановичу.

– Prenez place, monsieur…[310] Придется вам подождать довольно долго. Дамы вообще не скоро решаются на выбор костюмов. А чтобы вам не скучать, вот вам и сегодняшний нумер «Фигаро». Пожалуйста.

– Мерси, – сказал Николай Иванович, грузно опустился на стул и, раскрывая поданный ему нумер французской газеты, стал его рассматривать, делая вид, что он что-нибудь понимает.

Продавальщица между тем вытаскивала из витрин платья, показывала их и тарантила без умолку перед Глафирой Семеновной. Глафире Семеновне все что-то не нравилось.

– Же ве с висюлечками… Компренэ? С висюлечками… Гарни авек висюлечки… – старалась она объяснить продавальщице. – Авек же и пасмантри[311].

– О, мадам, да это нынче не носят!

– Нон, нон… Же вю о театр[312]. И много, много пасмантри. Боку…

– Мадемуазель Годен! – снова выкрикнула продавальщица четвертую толстенькую и невысокого роста продавальщицу и, указывая на ее платье Глафире Семеновне, прибавила по-французски: – Вот все, что дозволяет последнее слово моды по части отделки стеклярусом. Фигура мадемуазель Годен также вполне подходит к вашей фигуре. У мадемуазель Годен такая же прелестная грудь, как у вас, такой же полный стан. Дать больше отделки с сутажем и стеклярусом значило бы выступить из пределов моды и компрометировать фирму. Надо вам примерить вот это платье. Voyons, madame… Ayez la bonte de venir ici[313].

И продавщица, перекинув на руку платье, пригласила Глафиру Семеновну за ширмы на примерку. Глафира Семеновна удалилась за ширмы вместе с продавальщицей, но продавальщица тот час же выскочила оттуда и сказала Николаю Ивановичу:

– Монсье, можете придвинуться к ширмам и переговариваться с мадам, дабы не очень скучать в разлуке.

Сказано это было, разумеется, по-французски. Николай Иванович ничего не понял и удивленно выпучил на продавальщицу глаза. Та, видя, что он не понимает ее, стала приглашать жестами и даже поставила для него другой стул около ширм. Николай Иванович покрутил головой и пересел. Продавальщица между тем опять удалилась за ширмы и без умолку заговорила.

– Глаша! Понимаешь ли ты хоть капельку, что она стрекочет? – крикнул жене Николай Иванович.

– В том-то и дело, что очень мало понимаю, но чувствую, что она хочет на меня напустить туман.

– Ну то-то… И мне кажется, что она тебе зубы заговаривает. Ты очень-то не поддавайся. Да вот еще что. Ведь это такой магазин, что здесь чего хочешь, того просишь. Тут всякие товары есть. Так ты спроси у ней, нельзя ли мне чего-нибудь выпить. Пить смерть хочется.

– Неловко, Николай Иваныч, – послышалось из-за ширм. – Ну суди сам: как же в модном-то магазине?..

– Да ведь здесь в отделениях вином торгуют. Правда, не распивочно, но все-таки торгуют. Так вот бы красненького бутылочку… Можно, я чай, это сделать для хорошего покупателя. Ведь мы не на грош купить пришли. Четвертаков-то этих французских ой-ой сколько отсчитаем. Так ты спроси.

– Язык не поворачивается. Помилуй, ведь здесь не выпивное заведение.

– Так что ж из этого? В Петербурге мне из парчового магазина за пивом посылали, когда рассчитывали, что я на сотню куплю.

– Потерпи немножко. Потом уж вдвое выпьешь. Я не буду препятствовать.

– Эх, тяжко! Наелись дома ветчины и сыру, и теперь во рту даже пена какая-то от жажды, – вздохнул Николай Иванович и, опять раскрыв нумер «Фигаро», уткнул в нее нос.

LVI

Прошло более получаса, а Глафира Семеновна все еще примеряла за ширмами платья. Николай Иванович, все еще сидевший около ширм, сначала начал зевать, а потом уже и клевать носом.

– Глаша! Скоро ты там?

– Как скоро! До сих пор я еще не могу выбрать фасона платья. Главное дело, что ни мадам меня не понимает, ни я ее не понимаю. Все слова по части дамских нарядов я очень хорошо знаю по-французски, но здесь, в Париже, какие-то особенные слова, каким нас никогда не учили, – послышался голос Глафиры Семеновны из-за ширм.

– Так этак ты, пожалуй, еще и через час не кончишь с выбором фасонов.

– Не знаю, право, не знаю. Выберу платье, и потом мне нужно будет выбирать накидку. Я накидку какую-нибудь хочу себе купить для театра. Потом мне нужно шляпку… Нельзя же быть в Париже да модной шляпки себе не купить.

Николай Иванович досадливо заскоблил затылок:

– Так я бы прошелся по магазину да поискал бы вчерашнего земляка. Наверное, он бродит по магазину и ищет нас. Я пойду и посмотрю его.

– Николай Иваныч, я боюсь одна.

– Да чего ж тебе бояться-то? Я приду к тебе. Все покупки я здесь оставлю. Возьми их к себе за ширму.

Николай Иванович встал со стула и отправился бродить по магазину. Не успел он пройти и трех отделений, как натолкнулся на земляка. Земляк стоял в отделении непромокаемых материй и выбирал себе пальто.

– А, почтеннейший! Где это вы пропадаете? А я вас искал, искал и найти не мог, – проговорил он при виде Николая Ивановича.

– Да ведь жена зашла в отделение дамских нарядов и застряла там. И посейчас там за ширмами сидит и фасоны себе выбирает. С бабами, сами знаете, беда… Земляк! Не сходим ли мы куда-нибудь выпить? Пить смерть хочется. А через полчасика вернемся…

– Сходим, сходим. Тут вот как раз против магазина есть кофейня.

Земляк, не найдя себе по вкусу непромокаемого пальто, отошел от прилавка и через несколько минут был вместе с Николаем Ивановичем в кофейне, находящейся против Луврского магазина.

– Пивка, что ли, хватим? – спрашивал Николай Иванович земляка.

– Зачем пивка? В Париже надо пить красное вино, – дал ответ земляк и приказал подать бутылку вина.

Они чокнулись. Зашел разговор, где сегодня обедать, где провести вечер.

– Вечером-то бы в какое-нибудь этакое заведеньице попикантнее, позанятнее, позабористее, в какой-нибудь кафешантанчик эдакий, где разные канашки черноглазые поют, – с улыбочкой и подмигнув глазом сказал Николай Иванович. – Ведь, верно, есть такие заведения.

– Как не быть! Таких заведений много, но с женой-то вам неудобно, жена-то вам помеха, – отвечал земляк.

– Так-то оно так, но жена моя баба походная.

– Какая бы походная ни была, а все уж не дозволит вам развернуться с какими-нибудь черноглазыми канашками, как вы выражаетесь.

– Это уж само собой.

– А в Париж-то ведь только и приезжают за этим. При жене вы, как там хотите, все вроде как бы на службе, все вроде как бы в подчинении, а без нее-то у вас душа бы раздалась. Погуляли бы вволю.

– Верно, верно.

– И угораздило это вас, батенька, в Тулу с своим самоваром приехать! – продолжал земляк.

– Как так? To есть это вы про что? – недоумевал Николай Иванович.

– Как в Тулу с своим самоваром не ездят, потому что там их много, так и в Париж с своей бабой не ездят, потому что баб здесь не оберешься.

– Ах вот вы про что. Да, да, это правильно. Ну, да уж обузу захватил, так делать нечего, от нее не отбояришься. Так где бы сегодня пообедать. Вы Париж знаете?

– Знаю. Бывал. Второй раз здесь.

– Так вот порекомендуйте, где бы посытнее. А то здешние обеды все какие-то жидкие.

Земляк задумался.

– Ни разу не обедали у ротисьера? – спросил он Николая Ивановича.

– А что такое ротисьер?

– Жарильщик, по-нашему – жарковник, специалист по жареному, по жаркому. Большая закусочная лавка эдакая. Не пугайтесь, не пугайтесь, не на манер нашей петербургской закусочной лавки, а нечто шикарное. Выберем мы себе хороший кусок мяса, хорошую птицу – и тут же при нас специалист этот для нас все это и зажарит.

– Что ж, это хорошо. Можно выбрать побольше и уж наесться до отвалу. А то в здешних ресторанах подаются порции меньше воробьиного носа. И индейку зажарить можно?

– Целого борова зажарят.

– Вот и отлично. Ну а театр, театр? Только что-нибудь позабавнее.

– В Американском цирке были? Джигитовку и сражение диких индейцев видели?

– Где же видеть, батенька, коли мы всего три дня в Париже.

– Так вот и поедемте туда. Это за городом… Так в цирк?

– Индейку есть в закусочную и индейцев глядеть в цирк. Хорошо.

Выпив бутылку красного вина, земляки опять отправились в Луврский магазин.

Глафира Семеновна по-прежнему все еще возилась за ширмами с продавальщицей.

– Глаша! Ты здесь?

– Здесь, здесь… Вообрази, все еще фасона настоящим манером не могу себе выбрать, – отвечала Глафира Семеновна из-за ширмы.

LVII

Выбирая в Луврском магазине для себя наряды, Глафира Семеновна провозилась целый день. Был четвертый час, когда она, окончив примерку, решила, что ей взять. Выбраны были роскошный корсет, сорти-де-баль, два платья и шляпка. На отличавшуюся некоторою дородностью Глафиру Семеновну готовые платья не были вполне впору, продавальщицы решили их переделать и через день прислать к Глафире Семеновне в гостиницу вместе со всем купленным ею в магазине товаром. Николай Иванович расплатился и тотчас же заговорил об обеде.

– Едем поскорей обедать, есть страсть как хочется. Хоть раз в Париже пообедать по-настоящему, по-русски, а то все в семь да семь часов. Какой это обед! это ужин, а не обед. Вот, Глафира Семеновна, земляк рекомендует какую-то съестную лавку специалиста по части жарких, где можно сытно и всласть пообедать, – сказал он жене.

– В съестную лавку! Да ты в уме? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Не бойтесь, сударыня, названия. Оно тут ни при чем, – подхватил земляк. – Вы увидите, как это хорошо. Вся сырая провизия налицо. Вы выберете, что вам понравится, и вам изжарят или сварят. Ведь в Петербурге вам, я думаю, когда-нибудь приходилось закусывать с мужем в Милютиных лавках, где вам все закуски прямо от куска режут. Так и тут, едемте же. Туда мы можем доехать в омнибусе.

Выйдя из магазина, супруги и земляк тотчас же сели в омнибус, идущий в Порт-Сен-Дени, и через четверть часа, приехав на место, входили в съестную лавку ротисьера.

Съестная лавка состояла из большого зала с множеством маленьких мраморных столиков. В глубине зала помещались два громадные очага, напоминающие камины, и на этих очагах на механических вертелах жарилось мясо, пулярдки и дичь. Проливающийся на уголья жир делал воздух чадным. Около самых очагов чад стоял как бы туманом, и в этом тумане виднелись белые куртки и белые колпаки поваров. Что-то шипело, что-то вспыхивало, визжала вентиляция, гремела посуда. По другой стене стояла горкой выставка провизии. Тут лежали сырые ощипанные индейки, пулярдки, гуси, поражающие своей белизной, украшенные кружевом, высеченным из писчей бумаги. Лежало мясо в кружевных папильотках, ноги телятины и баранины, убранные также бумажными украшениями и цветами из репы, моркови, редьки и свеклы.

Когда супруги вошли в съестную лавку, за мраморными столиками, невзирая на раннее для обеда в Париже время, сидело уже человек тридцать публики, пило и ело. Им прислуживали женщины, одетые в коричневые платья, белые чепцы и передники.

– Вот та самая закусочная, о которой я вам говорил, – сказал супругам земляк.

Глафира Семеновна сморщила носик и отвечала:

– Да тут от чада расчихаешься.

– А вот подите – едоки считают этот чадный запах за особенный шик.

– Да оно даже приятно, когда есть хочешь, – проговорил Николай Иванович. – Вот теперь так засосало под ложечкой, что я готов один целого гуся съесть.

– И съедим. Сюда только, извините за выражение, обжоры и ходят, – подхватил земляк.

Они подошли к выставке провизии и стали смотреть на лежащее на мраморной доске мясо и в рисунок уложенных на капустных листьях птиц. Глаза Николая Ивановича устремились на гигантского тулузского гуся.

– Эх, гусь-то какой! Крокодил, а не гусь. Не велеть ли нам изжарить гуська?

– Да ведь уж решили индейку, – отвечал земляк. – Вон индейка лежит, напоминающая гиппопотама.

– Глаза-то уж очень разбегаются. И на индейку разыгрался аппетит, и насчет гуся пришла фантазия, – облизывался Николай Иванович, глотая слюнки. – Глафира Семеновна, сём-ка мы и гуся и индейку закажем.

– Послушай, Николай Иваныч, да разве это можно втроем съесть!

– Не знаю, как ты, а я во время моего житья за границей так оголодал, что готов целого борова съесть! Помилуйте, порции подавали с медный пятак! Да наконец, если бы мы и не съели всего – эка важность!

– Здесь вы можете съесть пол-индейки, полгуся, а остальное вам завернут в бумагу – и вы возьмете домой, – заметил земляк.

– Вот и отлично. Что не доедим, то нам, Глаша, на ужин! – воскликнул Николай Иванович и, обратясь к стоявшему около них красивому повару-усачу, сказал: – Ле гусь и сет индейка пур ну[314] и чтобы тре бьян было.

Земляк тотчас же подхватил и объяснил повару по-французски.

– Pour trois personnes seulement, monsieur?[315] – спросил повар, удивленно выпучивая глаза.

– Так что ж, что пур труа? Что не доедим – с собой возьмем, – отвечал Николай Иванович. – Да немного, брат, я думаю, и с собой-то брать придется. Постой, постой… – остановил он повара, взявшего уже с мраморной доски гуся и индейку и собравшегося удалиться к очагу. – Анкор ля вьянд…[316] мяса надо, нельзя без мяса…

– Полно, Николай Иваныч, ну куда нам столько! – вскинула на него глаза Глафира Семеновна.

– Матушка, я оголодал в Париже. Как вы думаете, земляк, не заказать ли нам еще телячьей грудинки, что ли?

– Грудинка, гусь, индейка – да этого и не вынесешь.

– Не знаю, как вы, а я вынесу. Уж очень я рад, что до настоящей еды-то добрался.

– Довольно, довольно. Вот теперь нужно только спросить, какой у них суп есть.

– Нет ли щец кислых?

– Нет, нет. Этого вы здесь в Париже ни за какие деньги не достанете. Quelle soupe est-ce que vous avez aujourd’hui?[317] – спросил земляк повара и, получив ответ, сказал: – Только бульон и суп-пюре из зеленого гороха. Вы как хотите, а мне при индейке и гусе, кроме бульона, ничего не выдержать.

– Суп-пюре… пюре, мосье… Он – бульон, а же – пюре, – закивал повару Николай Иванович и прибавил: – Все-таки посытнее. Ну так вот: ле индейка, ле гусь и суп-пюре и бульон. Ах да… Стой, стой! Салат анкор. Боку салат.

Предвкушая блаженство сытного обеда, Николай Иванович улыбнулся и радостно потирал руки.

– Винца-то красненького нам подадут, земляк? – спросил он.

– Сколько угодно. А вместо водки мы коньяку выпьем, – ответил земляк.

LVIII

Когда супруги и земляк уселись за стол, к ним подбежала миловидная женщина в коричневом платье, белом переднике и белом чепце и загремела тарелками, расставляя их на стол.

– А скатерть, а скатерть на стол? – заговорил Николай Иванович.

– Здесь скатертей не полагается, – отвечал за женщину земляк. – Чистый белый мраморный стол, вот и все. Простота и опрятность. Посмотрите также на сервировку. Ведь эдакой тарелкой можно гвозди в стену заколачивать, до того она толста.

– Коньяк, мадам, коньяк… Апортэ… – торопил прислугу Николай Иванович.

– Cognac? À présent? – удивленно спросила та. – Mais vous n’avez pas encore mange…[318]

– Да, да… Это по-русски… – пояснил ей на французском языке земляк. – В России всегда пьют крепкое вино перед едой, а не после еды. Это для аппетита. Принесите нам, пожалуйста, флакончики коньяку и порцию сыру.

Коньяк подан. Мужчины начали пить. Прислуга с удивлением наблюдала за ними издали, пожимала плечами и переглядывалась с другой прислугой, указывая на мужчин глазами. Подан суп. Мужчины выпили коньяку и перед супом. Видя это, прислуга чуть не расхохоталась и поспешно отвернулась, еле удерживая смех. Это не уклонилось от взора Николая Ивановича.

– Чего это их коробит? – спросил он земляка.

– Не принято здесь пить коньяк перед едой. Его пьют только после еды, и вот этим прислуживающим барынькам и кажется это дико.

– Дуры, совсем дуры!

Но вот появилась и индейка с гусем, еще только снятые с вертела, шипящие в своем собственном жире, распространяющие запах, разжигающий аппетит. Их несли две женщины на двух блюдах. Сзади них шествовал повар с ножами за поясом и с салатником, переполненным салатом. Женщины и повар никак не могли сдерживать улыбки. Повар даже не утерпел и проговорил:

– Voyons, messieurs… Il faut avoir grand appetit pour manger tout ça[319].

Он вынул из-за пояса нож, спросил, не нужно ли разнять птиц, и, получив утвердительный ответ, разрезал их самым артистическим образом. Николай Иванович накинулся на гуся, Глафира Семеновна и земляк навалились на индейку.

– Каково изжарено-то? – торжествующе спрашивал земляк.

– Прелесть! – отвечал Николай Иванович, набивая себе рот.

Повар и прислуживавшие женщины стояли в отдалении, с любопытством смотрели на едоков и, улыбаясь, перешептывались. Женщин стояло уже не две, а пять-шесть. К любопытным присоединился еще и повар. Очевидно, они даже спорили, съедят ли посетители все без остатка или спасуют. Но птицы были громадны. Глафира Семеновна первая оттолкнула от себя тарелку. Земляк тоже вскоре спасовал. Дольше всех ел Николай Иванович, кладя себе попеременно на тарелку то кусок гуся, то кусок индейки, но и он вскоре отер губы салфеткой и сказал:

– Ассе. Теперь вен руж…[320] Теперь красным винцом позабавимся. Вот это настоящий обед, вот это я понимаю! – воскликнул он. – Мерси, земляк, что указал место, где можно поесть вволю.

Он взял его за руку и потряс ее.

У прислуги и поваров заметно было движение.

«Je disais que c’est difficile»[321], – заговорил усатый повар и получил от другого повара какую-то серебряную монету. Очевидно, что они держали пари, будут ли съедены гусь и индейка, – и усатый повар выиграл пари.

Земляк поманил к себе прислуживавшую при столе женщину и отдал приказ, чтобы остатки жаркого были завернуты в бумагу, что и было исполнено. Подавая на стол пакет с остатками жаркого, женщина сказала по-французски:

– Вам вот втроем не удалось и половины съесть от двух птиц, а два месяца тому назад нас посетил один англичанин, который один съел большого гуся.

Земляк тотчас же перевел это своим собеседникам.

– Ничего не значит. И я бы съел целого гуся, ежели бы сейчас же после обеда соснуть часика два, а ведь нам нужно сегодня идти в театр, – сказал Николай Иванович, наливая себе и земляку красного вина в стаканы. – Ну-с, за упокой гуся. Славный был, покойник! Чокнемтесь, земляк.

– Извольте. Но надо также помянуть и индейку. За упокой индейки… Большого достоинства была покойница.

– Да, да… спасибо им обоим. По их милости я в первый раз за границей наелся досыта.

И Николай Иванович и земляк сделали по большому глотку вина из своих стаканов.

LIX

Уже стемнело, когда компания покончила со своим обильным, но не разнообразным обедом. Николай Иванович и земляк выпили много и порядочно разгорячились. Николай Иванович хотел пить еще, но земляк остановил его.

– Довольно, довольно. Пора и в цирк на представление индейцев, а то опоздаем, – сказал он. – Цирк этот отсюда неблизко. Он за городом. Положим, мы туда пойдем по железной дороге Ceinture, но когда еще до станции дойдешь. А выпить мы и в цирке можем.

Они захватили с собой остатки жаркого, вышли из съестной лавки и отправились на станцию железной дороги. Пришлось пройти нисколько улиц.

– Дикие эти индейцы-то, которые будут представлять? – поинтересовалась Глафира Семеновна.

– Дикие, дикие… – отвечал земляк. – Двести пятьдесят лошадей, двести всадников, буйволы, собаки, масса женщин и детей – и все это стреляет, сражается. Говорят, индеечки есть прехорошенькие, – прибавил он, толкнув в бок Николая Ивановича и подмигнув глазом, но тут же спохватился, что вместе с ними находится Глафира Семеновна, и умолк.

Николай Иванович, в свою очередь, подтолкнул земляка.

– Тсс… Самовар тут… – сказал он, припоминая его изречение, что в Тулу с своим самоваром не ездят.

– Какой самовар? – спросила Глафира Семеновна мужа, не понимая в чем дело.

– Так, никакой. Чего тебе? Мы промеж себя.

– Ты, кажется, уж с коньяку-то заговариваться начинаешь? Где ты самовар увидал?

– Ну вот… Пошла, поехала… Теперь тебя и не остановишь.

Глафира Семеновна сердито вздохнула:

– Ах, как я не люблю с тобой с пьяным возиться!

– Да где же я пьян-то, где? И что мы такое выпили? Самую малость выпили.

Произошла пауза.

– Пожалуйста, только ты, Николай Иваныч, с этими дикими не связывайся, – опять начала Глафира Семеновна. – А то ведь я тебя знаю: ежели у тебя в голове муха, то ты и с диким рад пить. И что это здесь в Париже за мода на диких? Город, кажется, образованный, а куда ни сунься – везде дикие.

– Выставка, сударыня, народы съехались со всего мира, – отвечал земляк. – Европейцы-то уж пригляделись, ну а дикие – новинка. Действительно, здесь в Париже на диких большая мода.

– Нет, нет. Тут конное представление, и ничего больше.

Разговаривая таким манером, они дошли до станции. Поезда Chemin de fer de Ceinture, проходящие каждые четверть часа, не заставили долго ждать отправления. Раздался звук рожка, возвещающего приближение поезда, послышался глухой стук колес, и поезд, шипя паровозом, подкатил к станции. Николай Иванович, Глафира Семеновна и земляк быстро вошли в маленький вагон и разместились на местах. Рожок – и поезд опять тронулся. Он шел тихо, каждые пять минут останавливаясь на маленьких станциях, впуская пассажиров. Маленькие вагоны и частые остановки на маленьких станциях развеселили почему-то рассердившуюся было Глафиру Семеновну. Она улыбнулась и проговорила:

– Совсем игрушечный поезд.

– Он вокруг всего Парижа идет, обхватывает его поясом, и потому эта железная дорога так и называется поясом, – сказал земляк. – Железнодорожный поезд не минует ни одной окраины города. Однако мы сейчас приедем на ту станцию, где нам сходить. Приготовьтесь.

– Что нам приготовляться! – воскликнул Николай Иванович. – Закуска с нами, а выпивку там найдем, – прибавил он, показывая пакет с остатками жаркого. – Ты, Глаша, уж сердись или не сердись, а я гуськом покормлю какую-нибудь дикую индейскую бабу. Мне хочется посмотреть, как дикие едят.

Глафира Семеновна махнула рукой и отвернулась.

Но вот поезд остановился на той станции, до которой ехала компания.

Компания вышла на платформу. Вся платформа была заклеена громадными афишами, возвещающими о большом военном представлении труппы краснокожих индейцев и белых американских поселенцев. На четырех углах афиши были изображены раскрашенные отрубленные головы, вздетые на пики. Мальчишки-блузники в высочайших картузах продавали программы представления, размахивая ими и выкрикивая по-французски: «Особенное представление! Торопитесь, торопитесь, господа, смотреть. Индейцы только семь дней пробудут в Париже! Блистательное представление!»

LX

Станция железной дороги находилась под горой. Поднявшись по каменным ступеням на горку, супруги, предводительствуемые земляком, свернули в какую-то улицу и наконец вошли в сад. У ворот с них взяли по франку за вход. Сад представлял из себя лужайки, очень мало засаженные деревьями и кустарниками. Между кустарниками и деревьями то там, то сям виднелись конические хижины индейцев. Из верхних концов конусов валил дым. Несколько полуголых ребятишек с бронзовыми лицами и длинными черными, как вороново крыло, прямыми, как палки, волосами играли около хижин. На лугу бродил тощий буйвол; около одной из хижин завывала привязанная на веревке тощая собака. Все это было видно при ярком освещении газом.

Издали доносились звуки оркестра.

– Надо спешить. В цирке уж началось, – сказал земляк.

Они прошли мимо сияющего огнями балагана с надписью «Restaurant».

– Вот и выпить есть где. Отлично… – заметил Николай Иванович. – Земляк, земляк! Нет ли здесь какого-нибудь дикого питья? Вот бы попробовать. Ведь индейцы-то не Магомету празднуют, стало быть, им хмельное разрешено.

– Это уж мы после, Николай Иваныч, после. Пойдемте скорей в цирк, на места. Видите, публики-то в саду совсем нет. Она вся на местах.

Показался высокий деревянный забор, за которым был цирк. У забора виднелись кассы, где продавались билеты на места. Пришлось опять заплатить. За первые места взяли по два франка, и компания по деревянной скрипучей лестнице поднялась в амфитеатр, где и уселась.

Представление действительно началось. На арене под открытыми небом носились на бойких, но невзрачных лошаденках человек десять в серых поярковых шляпах, в цветных куртках и с ружьями за плечами. Они пронзительно гикали, махали арканами и гнались за убегавшей от них лошадью. Сделав по арене круга три, они наконец нагнали лошадь. Один из них накинул на лошадь аркан и остановил ее. Пойманная лошадь металась, становилась на дыбы, лягалась. Второй и третий арканы, накинутые на нее всадниками, повалили ее на землю.

– Разбойников это они, что ли, представляют? – спросила Глафира Семеновна земляка.

– Охотников в американских степях. Они дикую лошадь поймали, повалили ее и вот теперь надевают на нее узду.

За декорацией, изображающей вдали холмы и на них домики американской деревушки, послышались дикие крики. Охотники, возившиеся около дикой, только что взнузданной лошади, бросили ее, вскочили на своих лошадей и опять понеслись по арене. Крики за холмами усилились, превратились в рев, и из-за холмов показались скачущие на неоседланных лошадях индейцы с развевающимися длинными волосами и накинутыми на плечи полосатыми плащами. Они гнались за охотниками.

– Вот разбойники, индейцы-разбойники. Они делают нападение на охотников. Видите, гонятся за ними, – сказал земляк.

Раздались выстрелы, лязг оружия, несколько всадников повалились с лошадей, в пороховом дыме смешались индейцы и охотники. Когда дым рассеялся, охотники были уже со связанными руками, индейцы уводили их и их лошадей за декорацию, изображающую холмы с деревушкой. На лошади одного из индейцев между шеей лошади и туловищем индейца лежал охотник со свесившимися руками и ногами. Еще один индеец тащил за собою по земле на аркане другого охотника.

– Прощай, охотнички! Индейцы победили и повели их в плен на жаркое, – сказал Николай Иванович.

– Да неужто съедать? – поспешно спросила Глафира Семеновна.

– А то как же? Порядок известный. Ведь они людоеды. Из одной ноги бифштексы, из другой бефстроганов, из третьей какой-нибудь там антрекот, – шутил Николай Иванович.

– Да неужели настоящим манером съедят?

– Нет, нет. Ведь это только представление. Кто же им позволит здесь, в Париже, людоедствовать! – успокоил Глафиру Семеновну земляк.

– Ну то-то… а я уж думала…

Первое отделение представления кончилось. По местам забегали гарсоны с подносами, предлагая публике пиво, флаконы с коньяком, фрукты, сандвичи. Также ходил мальчишка-индеец в синих штанах с позументом в виде лампаса и в накинутом на плечи полосатом одеяле и навязывал публике слипшиеся комки каких-то розовых обсахаренных зерен, бормоча что-то по-английски. Из английской речи, впрочем, выделялись и французские слова: «Vingt centimes»[322]. Пристал он и к супругам, тыкая им в руки по комку.

– Для еды это, что ли? – спрашивал его Николай Иванович. – Ты мне скажи, для еды? Манже?

Мальчишка не понимал и только твердил: «Vingt centimes».

– Конечно же для еды, – отвечал за него земляк. – Вон, видите, ест публика. Это что-нибудь американское. Надо попробовать.

Он купил комок зерен, отломил кусочек, пожевал и выплюнул.

– Безвкусица, – сказал он.

Попробовали зерен и супруги и тоже выплюнули.

– А ничего нет интересного в этом диком представлении, – проговорила Глафира Семеновна, зевая в руку. – Тоска.

– Необыкновенно бойкие лошади, молодецкая езда индейцев и их ловкость – вот что интересно, – отвечал земляк.

– Полноте, полноте… Наши казаки куда лучше все эти штуки на лошадях проделывают, – возразил Николай Иванович.

LXI

Представление индейцев действительно было донельзя однообразно. В первом отделении они гнались за охотниками, нападали и сражались с ними, в следующем отделении они то же самое проделывали, настигнув фургон с европейскими переселенцами. Глафира Семеновна зевала, зевал и Николай Иванович, не отставал от них и земляк.

– Пойдем-ка мы лучше побродим по саду да зайдем к этим самым диким в их домики и посмотрим, как они живут, – сказал Николай Иванович. – Чего тут-то глаза пялить. Ей-ей, никакого интереса в этих скачках. Посмотрели, и будет. Кстати же, там и ресторан. Вставай, Глаша.

– Да уж лучше действительно по саду походить, – согласилась Глафира Семеновна, вставая с места.

Беспрекословно поднялся и земляк. Они вышли из амфитеатра и по дорожкам сада направились к жилищам индейцев.

В палатках индейцев шла стряпня. Оставшиеся в палатках женщины, очевидно, приготовляли ужин для своих мужчин, гарцующих в настоящее время на арене. Николай Иванович, Глафира Семеновна и земляк подняли войлок, висевший у входа, и вошли в одну из таких палаток. Там было дымно. Горел костер, разложенный на земле, и над костром висел котелок с варящейся в нем пшенной кашей. Около костра на корточках сидели две женщины – одна старая, другая молодая. Старая мешала деревянной палкой кашицу в котле. Молодая, имея в руке серповидный коротенький нож, разрезала мясо на мелкие кусочки, проделывая эту работу прямо на земле с притоптанной травой. Женщины были в одних только шерстяных коротких и чрезвычайно узких юбках полосатого рисунка и в грязных рубашках без рукавов. Ноги у обеих были босые. Голова старой женщины была повязана пестрым платком; молодая женщина была простоволосая, но зато на шее имела несколько ниток цветных бус. При входе посетителей женщины заговорили что-то на своем наречии. Наконец молодая стрельнула глазами в сторону Николая Ивановича, поднялась с земли и, подойдя к нему, положила ему на плечи руки и улыбнулась.

– Мосье… Ашете абсант… Ашете абсант пур ну…[323] – сказала она и стала ласково трепать Николая Ивановича по щекам.

– Брысь, брысь!.. – замахал тот руками и пятясь.

Но женщина не унималась. Она схватила его за руки и стала притягивать к себе, как бы стараясь, чтобы он ее поцеловал.

– Да чего ты пристала-то, черномазая? – бормотал Николай Иванович, стараясь высвободить свои руки из рук женщины, но та была сильна, и это не так легко было сделать. Она продолжала держать его руки и говорила все ту же фразу:

– Ашете абсант пур ну, ашете абсант.

– Она просит, чтобы вы купили ей анисовой водки, – перевел земляк Николаю Ивановичу.

– Водки? Так чего же она мне руки-то ломает! И ведь какая сильная, подлец!

Николай Иванович косился на жену. Та уже вспыхивала, бледнея и краснея от ревности, и наконец проговорила:

– Вот нахалка-то! Николай Иваныч! Да что ж ты стоишь-то да за руки ее держишь! Пойдем вон… Выходи…

– Она меня держит, а не я ее… Пусти, черномазая! – рванулся он, вырвав одну руку, но женщина, улыбаясь и показывая белые зубы, держала его за другую и бормотала:

– Ашете абсант, ашете абсант.

– Николай Иваныч! Да что ж ты в самом деле!.. – возвысила голос Глафира Семеновна. – Ведь сказано, чтобы ты выходил!

– Душечка… Она меня держит…

Он потянулся к выходу и, так как его держали, вытащил за собой из палатки женщину. Та, предполагая, что Николай Иванович согласился уже купить ей абсенту и сейчас поведет ее в ресторан, обняла его другой рукой за шею, поцеловала и заговорила:

– Мерси, мерси… Аллон, аллон…[324]

Но тут Глафира Семеновна не выдержала. Она взмахнула дождевым зонтиком и с криком: «Ах ты, подлая индейская морда!» – ударила женщину по голове. Взвизгнула, в свою очередь, и женщина. Увидав, что удар нанесен ей Глафирой Семеновной, она выпустила из рук руку Николая Ивановича, бросилась на Глафиру Семеновну и вцепилась в ее ватерпруф, сверкая глазами и бормоча непонятные слова. Глафира Семеновна рассвирепела и тоже держала ее за ворот рубахи.

– Меня хватать? Меня? Ах ты, индейка мерзкая! Да я тебе все бельмы твои выцарапаю… – бормотала она.

– Глаша, оставь, оставь… – начал было Николай Иванович, оттаскивая за плечо жену, но было уже поздно…

В одно мгновение Глафира Семеновна и индианка вцепились друг дружке в волосы и упали на траву, барахтаясь и царапаясь.

– Господи! Да что же это такое! – воскликнул Николай Иванович и бросился разнимать дерущихся. – Земляк! Да что же вы-то сложа руки стоите? Помогите и вы! – закричал он земляку.

Земляк тоже начал разнимать. Он сел на индианку и старался отдернуть ее руку от Глафиры Семеновны; но тут выбежала из палатки старая индианка и, заступаясь за молодую, принялась тузить кулаками по спине земляка, Глафиру Семеновну и Николая Ивановича. Сделалась общая свалка. К происшествию между тем, заслыша крики, подбегали гарсоны из ресторана, путаясь в своих длинных белых передниках; стремились мальчишки-индейцы.

Кое-как сцепившихся женщин растащили. Женщины еле переводили дух, и каждая по-своему выкрикивала угрозы.

– Наглая индейская тварь! Потаскушка! В моих глазах и вдруг смеет к моему мужу целоваться лезть! Я покажу тебе, мерзавка! – слышалось у Глафиры Семеновны.

Бормотала что-то и индианка, показывая кулаки.

Шляпка Глафиры Семеновны валялась на траве, вся измятая, валялся и переломанный зонтик.

– Ах, срам какой! Ах, срам какой! Глаша, Глаша! Да уймись же… – говорил Николай Иванович, передавая растрепанную Глафиру Семеновну тоже растрепанному и без шляпы земляку, и принялся поднимать шляпы и зонтик.

Гарсоны и собравшаяся публика, держась за бока, так и покатывались со смеха.

LXII

Когда супруги пришли в себя, то прежде они набросились друг на друга с упреками.

– Тебе хотелось, чтоб все это произошло, ты искал этого, ты нарочно лез на диких. У тебя только и разговора было, что о диких. Рад теперь, рад, что такой скандал вышел? – говорила, чуть не плача, Глафира Семеновна Николаю Ивановичу.

– Душенька, ты сама виновата. Ты первая хватила эту самую индейку зонтиком по голове, – отвечал тот.

– Да, хватила, но я хватила за дело. Как она смела к тебе лезть! Ведь лезла целоваться с тобой, ведь она облапливала тебя. Будто я не видела! И главное, при жене, при законной жене, мерзавка, это делает.

– Да почем она знала, что ты моя жена?

– А! Ты еще хочешь защищать ее? Ты рад был, рад, что она с тобой обнималась и целоваться лезла! Ну да, конечно, ты искал этого, ты сам лез на это. Жаль, что я вместе с ней и тебя зонтиком по башке не откатала.

– Вовсе я не того искал и не на то лез. Очень мне нужно обниматься и целоваться с грязной, вонючей бабой! От нее луком так и разило.

– Молчи. Вы любите это. Вам какая угодно будь грязная и вонючая баба, но только бы не жена.

– Ах, Глаша, Глаша, как ты несправедлива! Я просто хотел покормить эту индейку остатками гуся. Никогда я не видал, как едят дикие, хотел посмотреть – и вот…

– Ну довольно, довольно! Дома уж я с тобой поговорю! Пойдем домой!

– Ты, душечка, прежде успокойся, приди в себя. Нельзя в таком виде ехать домой. Зайдем прежде вот в ресторанчик. Там есть, наверное, уборная, и ты поправишься, приведешь в порядок свой костюм, потом мы выпьем чего-нибудь холодненького… – уговаривал Николай Иванович жену.

– Чтобы я после этого скандала да пошла в ресторан! Да вы с ума сошли! Уж и здесь-то над нами все лакеи смеются, а там-то что будет!

– Не станут они там смеяться. Здесь они смеются просто сгоряча. А поразмыслив, они очень хорошо поймут, что это не скандал, а просто недоразумение. Зайдем, Глаша, в ресторан. Ты хоть немножко придешь в себя.

– И стыда на себя этого не возьму. Как я после этого буду глядеть в глаза прислуге? Ведь все лакеи видели, какая у нас была свалка.

– Эка важность! Ну кто нас здесь знает! Решительно никто не знает.

– Нет, нет, не проси. Домой.

Глафира Семеновна наскоро начала приводить свой костюм в порядок. К ней подошел земляк, до сих пор разговаривавший о чем-то с гарсоном ресторана, и принялся ее уговаривать.

– И я бы советовал вам зайти в ресторан и успокоиться. Здесь есть отдельные кабинеты. Можно бы было отдельный кабинет взять. А что вы опасаетесь насмешек ресторанной прислуги, то это совершенно напрасно, – сказал он. – Напротив, все сочувствие на вашей стороне. Я вот сейчас разговаривал с гарсонами, так они возмущены поведением этой индейской бабенки. Оказывается, что с вами это уже не первый случай. Были такие случаи и с другими. Они рассказывают про ужасное нахальство этих индейских баб. Прежде всего они ужасные пьяницы и распутницы, и как только появляется какой-нибудь мужчина, сейчас же они нагло лезут к нему с объятиями и требуют абсенту. Гарсоны удивляются, как до сих пор полиция не может обуздать этих индеек.

– Нет, нет, и вы мне зубы не заговорите. Довольно… Домой… – стояла на своем Глафира Семеновна. – Николай Иваныч! Да что ж вы стали! Двигайтесь к выходу! – крикнула она на мужа.

Николай Иванович поднял с травы пакет с остатками жаркого и медленно направился к выходу из сада. За ним шел земляк. За земляком следовала Глафира Семеновна.

– И где же эдакие скандалы происходят, что дикие девчонки безнаказанно могут лезть на женатых мужчин, да еще к тому же при их женах? В Париже. В самом цивилизованном городе Париже! – не унималась она. – Ну хваленый Париж! Нет, подальше от этого Парижа. Слушайте, Николай Иваныч! Я завтра же хочу ехать вон из этого проклятого Парижа, – обратилась она к мужу.

– Но, душечка, мы еще ничего порядком не осмотрели на выставке. Мы еще не видали художественного отдела.

– Черт с ней и с выставкой!

– Но ты забыла, что в Луврском магазине заказала себе разные наряды, а эти наряды будут готовы только еще послезавтра.

– Завтра же пойду в магазин и буду умолять приказчиц, чтобы они мне приготовили все к вечеру. К вечеру приготовят, а ночью – марш домой.

– Побудем хоть еще денька три на выставке, – упрашивал Николай Иванович.

– Чтобы опять на диких нарваться? Благодарю покорно. Домой, домой и домой.

– Сама виновата. Не следовало эту бабу зонтиком бить. Я и сам бы сумел отбояриться от этой бабы.

– Ты отбояриться? Да ты рад был. У тебя даже в глазах какие-то дьявольские огни забегали от радости – ну я и не стерпела. Да и как стерпеть, если при мне, при законной жене, на мужа дикая баба лезет!

Глафира Семеновна быстро направилась к выходу. У выхода, при усиленном свете фонарей, Николай Иванович заметил, что у ней расцарапана щека и сочится кровь. Он сказал ей об этом и прибавил:

– Приложи к щеке платочек. Индейка-то, должно быть, какой-нибудь маленький прыщичек у тебя на щеке сковырнула, и до крови…

– Плевать! Назло не приложу. Глядите на меня и казнитесь, – отвечала Глафира Семеновна сердито.

По железной дороге домой супруги уже не поехали. У входа в сад стоял извозчичий экипаж. Николай Иванович нанял экипаж и посадил в него супругу. Когда он прощался с земляком, земляк шепнул ему:

– Я говорил вам, что в Тулу со своим самоваром не ездят, и вот сегодня были ясные на это доказательства. Не будь при вас сегодня самовара в виде супруги, никакой бы неприятности не вышло и мы провели бы отлично вечер, даже, может быть, в сообществе диких индеек. До свиданья! Адрес ваш знаю и завтра утром постараюсь проведать вас, – прибавил он, раскланиваясь и с Николаем Ивановичем, и с Глафирой Семеновной.

LXIII

На другой день поутру, когда Николай Иванович, проснувшись, потянулся и открыл глаза, Глафира Семеновна была уже вставши. Она стояла в юбке и ночной кофточке перед зеркалом, вглядывалась в свое лицо и пудрилась. Увидав, что муж проснулся, она обернулась к нему и проговорила:

– Мерзавка дикая-то в трех местах мне лицо исцарапала. Подлая тварь! Ну да ей тоже от меня зонтиком досталось. Кажется, я ей губу разорила и глаз подправила. Жаль только, что зонтик-то сломался. А на тебя, Николай Иваныч, я просто удивляюсь…

– В чем, в чем, душечка?

– А в том, что каждая юбка для тебя милее жены.

– Но чем же я виноват, что она сама ко мне лезла? Ты видела, что, как только мы вошли, она сейчас же схватила меня за руки.

– Врешь, врешь! Ты сам был рад. Иначе бы ты должен был сразу ударить ее по зубам и тащить к городовому.

– Здравствуйте! Ты благодари Бога, что городового-то около не было, а то после драки не миновать бы нам полицейского участка.

– За что?

– За нарушение общественного спокойствия и оскорбление тишины.

– Так ведь она первая начала. Как она смеет трогать общественное спокойствие законной жены? Это и есть нарушение оскорбления…

– За ласку не наказывают, а ведь в драку-то ты первая полезла. Ты ее первая зонтиком.

– Ну довольно, довольно. Все-таки я в этом поганом Париже, где на каждом шагу дикие, оставаться больше не намерена. Сегодня зайдем в Луврский магазин, попросим, чтобы платья мои были готовы сегодня вечером или завтра утром, – и вон из Парижа.

– Ну душечка, мы еще самого Парижа-то не видали.

– Сегодня возьмем извозчика и объездим Париж. На выставку, где дикий на диком едет и диким погоняет, я ни ногой. Так вы и знайте! Прежде всего я хочу посмотреть Латинский квартал, что это за Латинский квартал такой. А то во французских романах читаю про Латинский квартал и вдруг его не видала. Вот это интересно. Там и Агнеса-цветочница жила, там и…

Николай Иванович что-то хотел возражать, но Глафира Семеновна перебила его:

– Молчите, молчите. Всякий бы на вашем месте после вчерашнего скандала молчал, поджавши хвост, а вы…

– Но ведь скандал сделала ты, а не я…

– Довольно!

И Глафира Семеновна не дала говорить мужу.

Приготовив дома чай и напившись чаю, они часу в двенадцатом дня вышли из гостиницы. Было воскресенье. Париж праздничал. Лавки и магазины были наполовину закрыты. На улицах совсем было не видать блузников, не видать было и свободных извозчиков, хотя с седоками они двигались целыми вереницами. Омнибусы были переполнены публикой и тащили народ в пестрых праздничных одеждах. Глафира Семеновна, все еще раздраженная, бежала вперед, Николай Иванович шел за ней сзади. Так они пробежали две-три улицы.

– Удивительно, что ни одного извозчика! – сердито проговорила Глафира Семеновна.

– Праздник. Все разобраны. Видишь, народ гуляет, – отвечал Николай Иванович. – Я думаю что Луврский-то магазин сегодня заперт.

– Врете, врете вы! Это вы нарочно, чтобы нам подольше в Париже остаться. Но заперт он или не заперт – мы все равно в него поедем.

На углу какого-то переулка был ресторанчик. Несколько столиков со стульями стояли около этого ресторанчика, на тротуаре и за столиками сидела немудреная публика: черные сюртуки с коротенькими трубками в зубах, пестро одетые, очевидно в праздничные одежды, женщины. Некоторые женщины были с букетиками живых цветов на груди. Публика эта пила кофе, красное вино, закусывала сандвичами – маленькими булками, разрезанными вдоль и с вложенными в нутро тоненькими ломтиками мяса или сыра. Тут же около ресторана стояла и извозчичья колясочка. Извозчик, пожилой толстый человек с гладкобритым, необыкновенно добродушным полным лицом, подвязывал к морде лошади торбу с кормом.

– Коше! Ву зет либр?[325] – спросила Глафира Семеновна извозчика.

Извозчик галантно снял шляпу и отвечал по-французски:

– Да, мадам, я не занят, но нужно завтракать, il faut, que je prenne mon cafe. Если вы хотите подождать, пока я позавтракаю, то я к вашим услугам. C’est seulement un quart d’heure…[326] Присядьте здесь, спросите себе что-нибудь и подождите меня. Я сейчас.

Отойдя от лошади, извозчик даже стул подвинул Глафире Семеновне. Такая галантность поразила ее, и она, улыбнувшись, сказала: «Мерси».

– Удивительно смешной извозчик, – обратилась она к мужу. – Просит подождать, покуда он позавтракает. И как учтиво? Вот бы нашим извозчикам поучиться. Ты видишь, он даже и стул подвинул мне. Делать нечего, надо будет подождать его, потому что извозчиков свободных нет, а пешком я бегать не намерена. Садись. Кстати, спросим себе что-нибудь перекусить. Я тоже есть хочу.

Николай Иванович и Глафира Семеновна поместились за столиком около двери в ресторанчик. Извозчик, войдя в ресторанчик и вернувшись оттуда, что-то смакуя жирными крупными губами, поместился за другим столиком, невдалеке от супругов.

– Il fait beau temps, madame. N’est-ce pas?[327] – обратился он к Глафире Семеновне с улыбкой.

Та ничего не ответила и толкнула ногой мужа.

– Боже мой, он не только сел около нас, но даже заговаривает с нами о погоде, – сказала она.

– Пожалуйста, только не делай скандала, сделай одолжение, без скандала…

– Зачем же тут скандал? Он очень учтиво… Но я не знаю, право, отвечать ему или не отвечать, ежели еще заговорит. Все-таки извозчик.

– Ответь, ежели слова знаешь. Тебя не убудет.

Женщина в белом чепце, переднике и с букетом на груди принесла на столик извозчику кусок хлеба, несколько редисок и кусочек масла на тарелочке. Извозчик принялся закусывать.

LXIV

Поджидая завтракающего извозчика, супруги спросили себе сандвичей и красного вина и с любопытством смотрели, как он, сидя около них, закусывал редиской и хлебом с маслом. Уничтожив редиску, он спросил себе ломоток сыру и красного вина и опять принялся есть.

– Редиска… сыр… Смотри, смотри… Да он завтракает совсем на аристократический манер… – подтолкнула Глафира Семеновна мужа. – Вот как здесь, в Париже, извозчики-то живут: красное вино за завтраком пьют.

Извозчик, должно быть, заметил, что о нем идет речь. Он улыбнулся и, когда Глафира Семеновна, отрезав от сандвича кусочек, положила его себе в рот, сказал, кивнув головой:

– Bon appetit, madame.

Глафира Семеновна поблагодарила его также кивком и пробормотала мужу:

– Заговаривает, положительно заговаривает с нами. Ты слышал, что он сейчас сказал мне «Приятного аппетита»?

– Полировка, французская полировка… – отвечал Николай Иванович.

– Ну и у них есть невежи, а это какой-то особенный.

Допивая красное вино, извозчик, как бы извиняясь перед супругами, что он их задерживает, опять обратился к Глафире Семеновна по-французски:

– Еще чашку кофе, мадам, и я к вашим услугам.

– Даже кофей будет пить после завтрака – вот какой извозчик, – перевела Глафира Семеновна слова извозчика Николаю Ивановичу.

Прислуживавшая женщина действительно принесла извозчику большую чашку кофе с молоком, и он принялся за кофе, медленно хлебая его с ложки. Проглотив несколько ложек, он опять начал:

– Господин не говорит по-французски?

При этом он кивнул на Николая Ивановича.

– Нон… Эн пе иль компран, ме не парль, – отвечала Глафира Семеновна.

– Il me semble, madame, que vous êtes russes[328]. Глаз парижского извозчика никогда не обманывается насчет русских. Вы русские?

– Вуй, ну сом рюсс.

Извозчик приподнял клеенчатую шляпу, прищелкнул языком и сказал:

– Brave nation…[329] И должен вам сказать, что все наши симпатии к русским…

Наконец извозчик залпом допил из чашки остатки кофе, положил на стол за завтрак деньги и, встав из-за стола, сказал:

– Теперь я к вашим услугам, мадам. Благодарю за вашу любезность, что подождали меня. Прошу вас в экипаж.

Поднялись из-за столика и супруги. Глафира Семеновна шла вперед, Николай Иванович следовал сзади. Они подошли к экипажу, и лишь только Глафира Семеновна приготовилась садиться и занесла ногу на подножку экипажа, извозчик тотчас же подставил ей руку, свернутую калачиком. Глафира Семеновна остановилась и недоумевала.

– Обопритесь, обопритесь, мадам, на мою руку, – заговорил извозчик, и тут же прибавил: – О, я вижу теперь, что этот господин ваш муж, а мужья вообще плохие кавалеры.

Глафира Семеновна оперлась на руку извозчика и, поблагодарив, села в экипаж.

– Каков извозчик-то! – толкнула она усаживающегося с ней рядом мужа. – Боже мой, да это даже и не похоже на извозчика, до того он учтив.

– На чай хочется получше получить – вот он и подлащивается.

– Однако посмотри, как ловко он подал руку; совсем на офицерский манер. Ты прими в соображение, что ведь он старик.

– Наполировался. Старику-то наполироваться еще легче.

Извозчик между тем влез на козлы, и экипаж поехал.

– Удивительно, какой элегантный извозчик, – продолжала Глафира Семеновна. – Ты знаешь, он даже и тебя осудил, что ты не подсадил меня в экипаж.

– А за это ему по шапке. Какое такое он имеет право над седоком смеяться?

– Ну, ну… Пожалуйста, пожалуйста… Ты бы вот лучше вчерашнюю дикую-то бабу по шапке!.. А то тебя на это не нашлось. Ты вот полированного человека хочешь по шапке…

– Не смейся над седоком в глазах жены…

– Оставь, Николай Иваныч, оставь. Раскаиваюсь, что и сказала тебе.

Подъезжали к Луврскому магазину.

– Вот Луврский магазин, – отрекомендовал извозчик, обернувшись к седокам вполоборота. – Сегодня воскресенье, и он заперт, но советую побывать вам в нем в другие дни.

– Коман ферме? Ах, ком се домаж![330] – заговорила Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, ведь магазин-то заперт, – обратилась она к мужу.

– Я говорил тебе.

– Как же нам теперь попросить, чтобы сегодня вечером вещи-то мои были готовы? Мне положительно не хочется еще на день оставаться в Париже. Коше! Пе тон постучать эн пе а-ля порт? Пе тетр отворят. Уврир могут? Вуй?.. Ведь есть же там хоть артельщики дежурные? Арете, коше…[331]

Глафира Семеновна остановила извозчика, вышла из экипажа и стала искать звонка около двери магазина, но звонка не оказалось. Она стукнула в дверь.

– Бесполезно, мадам. Сегодня не отворят, – сказал ей извозчик. – Сегодня все амплуайе[332] праздничают, находятся где-нибудь за городом на легком воздухе и проводят время с дамами сердца.

Постучав еще несколько раз в дверь, Глафира Семеновна снова уселась в экипаж и сердито сказала мужу:

– Ну все равно, останемся еще на один день в Париже, только зарубите себе на носу, что я на выставку к проклятым диким положительно уже больше ни ногой. – Коше! Картье Латен, же ву при![333] – скомандовала она извозчику.

LXV

Супруги ехали почти шагом. Извозчик поминутно оборачивался к седокам и, указывая на какое-либо здание, бормотал без умолку. Лицо его то улыбалось, то принимало серьезное выражение, говорил он то с восторгом, то с грустью, то прищелкивал языком, кивал головой. Очевидно, он и сам восхищался Парижем.

– Говорит красно, а поди разбери, что он такое бормочет! – сказал Николай Иванович жене. – Понимаешь что-нибудь, Глаша?

– В том-то и дело, что мало. А очень жаль. To есть названия церквей-то и улиц я понимаю. Вот сейчас проезжали мимо биржи, на которой проигрался маркиз де Клермон.

– Какой такой маркиз Клермон?

– А это из одного романа. Помнишь, я тебе читала?

– Тьфу ты пропасть! А я думал, какой-нибудь настоящий.

– Он проигрался и потом сделался чистильщиком сапог. Да ведь ты и сам, кажется, читал?

– Могу ли я все упомнить. Ты знаешь мое чтение. Лягу на диван, раскрою книгу, а через минуту уж и сплю. Для меня читать, так это все равно что сонные капли.

– Ну а я все помню, что читала. Потому-то вот все улицы Парижа для меня и интересны, что они во французских романах описываются. Из-за того-то я и в Латинский квартал еду, что по романам все тамошние места наизусть знаю.

Въезжали в Латинский квартал. Извозчик обернулся и сказал по-французски:

– Вот что называется Латинским кварталом.

– Да, да… Вот и на улицах уж не так много народа, как в центре города, – проговорила Глафира Семеновна, с любопытством смотря направо и налево. – Мерси, коше, мерси… Здесь ведь студенты, гризетки, разные работницы, цветочницы живут, – обратилась она к Николаю Ивановичу.

– Гм… Так… – Николай Иванович зевнул.

– Неужели тебя это не интересует, Николя? А мне так это в сто раз интереснее выставки.

– Boulevard St.-Michel! – возгласил извозчик, когда они въехали на широкую улицу.

– Ах вот он, бульвар-то Сен-Мишель, – воскликнула Глафира Семеновна. – Ну я его таким и воображала. Совсем Большой проспект на Васильевском острову. Ведь о бульваре Мишель сколько пишут. Страсть! Вот тут белошвейка Клотильда познакомилась с медиком Малине. И наверное, где-нибудь тут есть тот ресторанчик, где они в первый раз завтракали. Тетка Пате этот ресторанчик держит. Видишь, я все помню.

– Бредишь ты, кажется.

– Да нет же, нет… Там даже подробное описание было. У входа висели часы, а над часами оленьи рога… Вот ежели бы зайти, то я сейчас узнала бы этот ресторанчик по описанию.

Николай Иванович встрепенулся:

– Что ж, давай зайдем… Красного вина я выпью с удовольствием. Извозчику можно также поднести.

– Да погоди, нужно сначала разыскать этот ресторан. Коше! Ву саве у э ресторан де тант Пате?[334] – спросила Глафира Семеновна извозчика.

– Quel numéro, madame? – обратился тот к ней, в свою очередь.

– Нумер дома спрашивает… Почем я знаю! Же не се па.

– Alors il faut chercher. C’est un restaurant russe?[335]

– Как рюсс? Франсе. Эта тетка Пате описана как самая добрая женщина. Когда с Клотильдой случился грех и она родила ребенка, то Пате призрела этого ребенка и вскормила на козьем молоке. А Клотильда была больна и лежала в клинике. Видишь, я все помню.

– Boulevard St.-Germain! – указал бичом извозчик.

– И бульвар Сен-Жермен отлично помню. Тут жил в мансарде этот самый…

– Да брось…

– Нет, зачем же бросать! Это приятно вспоминать. Он был в аптеке приказчиком.

– La rue des Ecoles. La rue St.-Jacques[336], – показывал извозчик.

– Все, все помню… Все места знакомые…

– C’est la Sorbonne…

– Ах, Сорбонна! Вот она Сорбонна-то! Николай Иваныч, смотри Сорбонну. Тут и Жозеф, тут и Лазар учились. Вот, вот… Здесь-то у букиниста и нашли они рукопись шестнадцатого столетия, по которой Жозеф оказался потомком герцога Овре и полным наследником всех его миллионов.

– Гм… Гм… Так. А только это, душечка, совсем не интересно.

– Да как же неинтересно-то, ежели кто читал.

– А я не читал. Да и вообще в романах все враки.

– Враки? А вот посмотри, у железной решетки разложены книги и букинист стоит. Так и в романе стояло. Стало быть, это правда, а не враки. Видишь букиниста?

– Ну ладно, ладно. Ты вот ресторанчик-то хотела разыскать, так давай разыскивать.

– Ах, тебе только бы до ресторана-то дорваться. И какой-ты ненасытный!

– Дура, да ведь я для тебя же. Ты хотела.

– Collège de France… – указал извозчик на здание.

– И коллеж де Франс отлично помню. Вот тут должна быть тоже одна таверна под названием «Рог изобилия». Вот, вот… Наверное, эта, – оживилась Глафира Семеновна, указывая на грязненький ресторан, около которого стояли двое в серых блузах и черных шляпах.

– Так зайдем. Что ж ты так-то, – сказал Николай Иванович.

– И зашла бы, потому что здесь резчик Каро проиграл в кости свою жену художнику Брюле, но я не знаю, та ли эта таверна.

– Так спроси. Спроси у извозчика.

– И спросила бы, но не знаю, как по-французски рог изобилия. Коше! Коше! Коман он ном сет таверн? – обратилась Глафира Семеновна к извозчику.

– Connais pas, madame… Mais si vous voulez visiter un restaurant où il y a une dame, qui parle russe, alors-voilà[337].

Извозчик указал на ресторанчик на другой стороне улицы.

– Что он говорит? – спросил жену Николай Иванович.

– Да вот указывает на ресторан, где есть какая-то дама, которая говорит по-русски.

– Непременно надо зайти. Что же ты не велишь остановиться? Француженка эта дама?

– Коше! Се тюнь дам франсе, ки парль рюсс?[338] – спросила Глафира Семеновна.

– Oui, oui, madame… Elle а été à St-Pétersbourg…

– Да, да, француженка, но бывалая в Петербурге.

– Отлично. Коше! Стой! Стой!

– Коше! Арете! Иль фо вуар сет дам[339].

Извозчик стегнул бичом лошадь и подъехал к невзрачному ресторанчику.

LXVI

Ресторанчик, в который вошли супруги, был самый невзрачный ресторанчик. Его скорее можно было назвать винной лавкой, где, впрочем, кроме вина, продавались хлеб, яйца, редиска и редька, которые и лежали на мраморном прилавке вместе с жестяными воронками, служащими для наливания вина в бутылки. За прилавком стояла сильно расползшаяся толстая пожилая женщина в высокой гребенке с жемчужными бусами в волосах. Женщина была громадного роста, брюнетка, с дугообразными черными бровями, очевидно подкрашенными, и с маленькими усиками над верхней губой. Мясистые руки ее с жирными пальцами в дешевых кольцах едва сходились на животе. Затянутая в корсет грудь представляла целую гору. Женщина была одета в черное шерстяное платье. У прилавка стояли два тощие французика в потертых пиджаках – один с тараканьими усами, другой с козлиной бородкой – и любезничали с женщиной. Ресторанчик состоял всего только из одной комнаты с грязным полом, на котором валялись объедки редиски, яичная скорлупа. На стенах висели плохие литографии в старых, засиженных мухами деревянных рамах и даже были просто налеплены дешевенькие народные картинки в ярких красках, изображающие расстреливание слона во время осады Парижа, карту Европы в лицах, где на месте России лежит громадный медведь, а на месте Германии прусская каска со штыком, и т. д. Пахло вином. Столиков в ресторанчике было несколько, но посетители сидели только за двумя столами. За одним два француза, сняв сюртуки, играли в домино, за другим одинокий посетитель в высокой французской фуражке, имея перед собою бутылку с вином, внимательно читал «Petit Journal». Из прислуги была всего только одна девушка, очень молоденькая, в клеенчатом переднике и с сумочкой у пояса. Войдя в ресторанчик, Глафира Семеновна даже попятилась.

– Кабак какой-то… Уж входить ли? – проговорила она, косясь на сидящих без сюртуков французов, дымящих за игрой в домино тоненькими папиросками «Капораль»…

– Ну так что за беда? Кто нас здесь знает! Зато увидим француженку, говорящую по-русски, – отвечал Николай Иванович. – Садись вот к столику.

Когда супруги уселись, к ним подскочила прислуживавшая девушка и остановилась в вопросительной позе.

– Ну-с, кто у вас здесь говорит по-русски? Вы, мамзель, что ли? – обратился к ней Николай Иванович.

– Comprends pas, monsieur…[340] – отвечала та.

– Как не компран? Нам сказали, что здесь говорят по-русски.

– Ну сом рюсс е коше ну за ди, ке иси парль рюсс.

– Ah, oui. C’est ça… – улыбнулась девушка и, обратясь к толстой женщине, стоявшей за прилавком, крикнула: – Madame Bavolet! Voilа des personnes russes, qui désirent vous voir[341].

Толстая женщина улыбнулась и, выплыв из-за прилавка, подошла к столу:

– Ah, que j’aime les russes! Monsieur et madame sont de Pétersbourg ou de Moscou?[342] Я была в Петербурге и в Москве и до сих пор сохраняю самые хорошие воспоминания о русских, – продолжала она по-французски.

– Постойте, постойте, мадам, – теребил ее Николай Иванович. – Да вы говорите по-русски?

– Да, и я говорю по-русски, mais à présent c’est très difficile pour moi. Madame parle français?[343] – обратилась толстая женщина к Глафире Семеновне.

– Вуй, мадам, эн пе…[344] – неохотно дала та ответ.

– Да скажи ты ей, чтоб она присела-то… – сказал жене Николай Иванович.

– Пренэ пляс, мадам…[345]

Женщина взяла стул и подсела к супругам.

– Я – артистка, – заговорила она по-французски. – Ах, монсье, ежели бы вы знали, какой я имела голос! Но я простудилась, заболела и потеряла мой капитал. Я певица… Я имела ангажемент и приезжала петь в Петербург. Я была и в Москве. Vous devez savoir Egareff? Jardin de Demidoff?[346] Демидов сад, – вставила она два слова по-русски. – Вот была моя арена. А, монсье, русские умеют ценить таланты, умеют ценить артистов!

– Да вы умеете говорить по-русски-то?… – перебил ее Николай Иванович.

– Oh, oui, monsieur. Je me souviens de quelques mots…[347] Isvostschik… Vino… Vodka… Botvigne… О, какое это вкусное русское блюдо – ботвинья! Botvigne avec lossossine…

– Да ведь это все слова, слова, а говорить-то вы не умеете? Парле рюсс… Не компренэ?

– Да, да… Я говорила по-русски, – продолжала толстая женщина по-французски, – но за недостатком практики я забыла. Здесь есть русские студенты, они заходят ко мне, и мы часто, часто вспоминаем о России. Moujik… Boulka… na tschai… tri roubli на tschai… C’est pour boire…

– Немного же вы знаете, мадам, по-русски. Пе рюсс, пе, пе[348].

– Oui, oui, monsieur. À présent j’ai oublié… Mais votre madame vous traduit…[349] Et troika! Ах, что за прелесть эта тройка! Troika, iamtschik – c’est ravissant[350].

– Глаша! Да что она такое рассказывает?

Глафира Семеновна, как могла, перевела мужу.

– Ах, так она актриса! То-то она о Егареве и о Демидовом саде упоминает! – воскликнул Николай Иванович. – Очень приятно, мадам, – протянул он толстой женщине руку. – Как «приятно» по-французски? – обратился он к жене.

– Шарман.

– Шарман, шарман, мадам, что вы актриса.

Толстая женщина оживилась и, в свою очередь, потрясла его руку.

– Да, я была артистка… И какая артистка! Меня засыпали цветами! – продолжала она по-французски и прибавила, понизив тон: – А вот теперь приходится быть в такой обстановке. Вот я держу бювет, un petit cabaret…[351] Это мой бювет… Он мне принадлежит, и я, слава Богу, довольна.

– Пес ее знает, что она бормочет! Ну да наплевать! – махнул рукой Николай Иванович и сказал: – Мадам! By – артист, а ну – маршанд… Бювон!

– Qu’est се que vous voulez prendre, monsieur?[352]

– Вен руж и на закуску виноград. Резань, резань… Но бьян вен…[353]

– Du bon vin? Il faut chercher, monsieur. Mademoiselle Marie! – обратилась толстая женщина к девушке и, передав ей большой ключ, стала ей говорить что-то по-французски. – Tout de suite, monsieur… Vous recevez[354], – кивнула она Николаю Ивановичу и опять отдалась воспоминаниям о русских и Петербурге, вставляя русские слова вроде «Gostinoi dvor, pirogue russe, kvasse, sterliat, tschelovek, kosak».

Через пять минут девушка принесла откуда-то бутылку вина и поставила ее на стол вместе с стаканами.

– Voyons, monsieur, c’est quelque chose d’extraordinaire…[355] – проговорила толстая женщина, щелкнув пальцами по бутылке, и принялась разливать вино в стаканы.

LXVII

Мадам Баволе, жирная хозяйка винной лавки (то торговое заведение, где сидели супруги, была винная лавка), оказалась изрядным питухом. Разлив вино в стаканы, она хриплым контральто воскликнула:

– Ah, que j’aime les russes! Ah, que je sui? bien aise de voir monsieur et madame! Buvons sec! Avec les russes il faut boire à la russe[356]. Tvoe zdorovie, douchinka! – произнесла наконец она три русские слова, чокнулась с супругами, залпом выпив стакан, опрокинула его себе на голову, звякнув им о гребенку.

– Ой, баба! Вот пьет-то! – невольно выговорила Глафира Семеновна, удивленно смотря на хозяйку. – Да это халда какая-то.

– Оставь, погоди… Все-таки человек она, бывалый в России… Приятно… Видишь, как хвалит русских, – перебил жену Николай Иванович и тоже осушил свой стакан.

Глафира Семеновна только пригубила. Это не уклонилось от взора хозяйки винной лавки.

– О нет, мадам… Так невозможно. Так русские не пьют. Надо пить досуха, – заговорила она по-французски и стала принуждать Глафиру Семеновну выпить стакан до конца.

Глафира Семеновна отнекивалась. Хозяйка приставала. За жену вступился Николай Иванович.

– Как голова по-французски? – спросил он ее.

– Ля тет.

– Она малад. У ней малад ля тет[357], – обратился он к француженке, показывая рукой на женину голову.

– Mais c’est du bon vin, madame, que je vous donne. От этого вина никогда не будет болеть голова. Вы знаете monsieur Petichivsky à Pétersbourg? Je crois qu’il est colonel à présent. Ах, как мы с ним хорошо веселились в Петербурге! Вот был веселый человек и любил выпить. Et môme très riche… Beaucoup d’argent…[358] Много деньги…

Тараторя без умолку, жирная француженка стала припоминать улицы и французские рестораны Петербурга.

– Невский… Гранд Морская… Ресторан Борель… «Самарканд»… Я думаю, что теперь все эти улицы и рестораны в Петербурге еще лучше, чем они были прежде. N’est се pas, monsieur? А Нева? Нева? C’est un fleuve ravissant[359].

Супруги кое-как понимали француженку, кое-как удовлетворяли ее любопытству, ломая французский язык, прибавляя к нему русских слов и сопровождая все это пояснительными жестами, хотя Глафира Семеновна немного и позевывала. Ей не нравилось сообщество чересчур развязной экс-певицы.

Экс-певица рассказывала между тем по-французски:

– Все мои товарищи по сцене имеют теперь капитал, а у меня, у меня по моей доброте остались только крохи, на которые я и открыла вот этот бювет… Да, монсье, я жила хорошо, но потеря голоса, потеря фигуры, – (она указала на свою толщину), – et les circonstances… – Она не договорила, махнула рукой и прибавила: – Et à présent je suis une pauvre veuve – et rien de plus…[360]

– Вдова она, вдова… – перевела мужу Глафира Семеновна, ухватившись за слова, которые поняла. – Говорит, что бедная вдова.

– Вдова? Вот откровенная! Всю жизнь свою рассказала, – сказал Николай Иванович и тут же фамильярно хлопнул француженку по плечу, прибавив: – Люблю, мадам, за откровенность. Глаша, как откровенность по-французски? Переведи!

– Не знаю.

– Экая какая! Ничего не знаешь. За душу, мадам, люблю, за душу. By компренэ? Нон? Как, по крайней мере, Глаша, душа-то по-французски?

– Душа – лам.

– За лам, мадам, люблю, за вотр лам. За хорошую, теплую душу. Пур вотр бьян лам.

Француженка поняла, протянула руку и, крепко пожав ее, сказала:

– Мерси, монсье… Благодарю… Voila je me souviens encore de quelques mots russes[361].

Николай Иванович хотел налить из бутылки вина, но бутылка была пуста. Француженка это заметила и сказала:

– Это была моя бутылка, монсье… C’est de moi, c’est pour les voyageurs russes que j’adore[362], но теперь вы можете спрашивать, что вы хотите.

– Этой бутылкой она нас угощает, – перевела мужу Глафира Семеновна. – Вот какая! За границей нас еще никто не угощал, – прибавила она, и гостеприимство толстой француженки несколько расположило ее в пользу француженки. – Мерси, мадам, – поблагодарила ее Глафира Семеновна. – Хоть уж и не хочется мне, чтобы ты еще пил, но надо ответить ей тоже бутылкой за ее угощение.

– Непременно, непременно, – заговорил Николай Иванович и, поблагодарив, в свою очередь, француженку, воскликнул: – Шампанского бутылку! Шампань, мадам…

Шампанского в винной лавке не нашлось, но толстая француженка тотчас же поспешила послать за ним прислуживавшую в ее лавке девушку, и бутылка явилась. Толстая француженка сама откупорила бутылку и стала разливать в стаканы.

– За здоровье французов! Пур ле франсэ! – возгласил Николай Иванович!

– Vive la France! Vive les Français! – ответила француженка, встав co стула, распрямилась во весь рост и эффектно, геройски, по-театральному поднимая бокал.

На возглас «Vive la France» отозвались и французы без сюртуков, игравшие в домино, и тоже гаркнули: «Vive la France». Николай Иванович тотчас же потребовал еще два стакана и предложил выпить и французам, отрекомендовавшись русским. Французы приняли предложение и уже заорали «Vive la Russie». Все соединились, присев к столу. Дожидавшийся на улице Николая Ивановича и Глафиру Семеновну извозчик, заслыша торжественные крики, тоже вошел в винную лавку. Николай Иванович спросил и для него стакан. Одной бутылки оказалось мало, и пришлось посылать за другой бутылкой.

– Де бутель, де! Две бутылки! – командовал он прислуживающей девушке.

Глафира Семеновна дергала за рукав мужа.

– Довольно, довольно. Не посылай больше. Передай мой стакан извозчику. Я все равно пить не буду, – говорила она, но остановить Николая Ивановича было уже невозможно.

– Нельзя, нельзя, Глашенька. Пьют за русских, пьют за французов, так неужели ты думаешь, что я обойдусь одной бутылкой! Останавливай меня в другом месте, где хочешь, и я послушаюсь, а здесь нельзя! – отвечал он.

Когда появились еще две бутылки шампанского, извозчик тоже подсел к супругам. Он что-то старался им рассказать, тыкая себя в грудь и упоминая слово «royaliste»[363], но ни Николай Иванович, ни Глафира Семеновна ничего не поняли. Толстая мадам Баволе оживлялась все более и более. Сначала она спорила с французами без сюртуков, упоминая с каким-то особенным восторгом про императора Луи Наполеона и протягивая руку извозчику, потом, обратясь к супругам, опять заговорила о Петербурге и кончила тем, что, взяв стакан в руки и отойдя на средину лавки, запела разбитым, сиплым, переходящим в бас контральто известную шансонетку: «Ah, que j’aime les militaires»[364]. Пение было безобразное, мадам Баволе поминутно откашливалась в руку, но тем не менее Николай Иванович и вся мужская публика приходили в восторг.

– Браво! Браво! – кричал после каждого куплета Николай Иванович, неистово аплодируя.

Глафира Семеновна уже дулась и уговаривала его ехать домой, но он не внимал и, видя, что две принесенные бутылки были уже пусты, стукал ими по мраморному столу и отдавал приказ:

– Анкор шампань! Анкор де бутыль! За французов всегда рад выпить!

LXVIII

Пир, устроенный Николаем Ивановичем в винной лавке толстой мадам Баволе, разгорался все более и более. Было уже выпито восемь бутылок шампанского, на столе стояла уже плетеная корзинка с крупными грушами и виноградом. Общество, состоявшее из супругов, самой мадам Баволе, двух французов без сюртуков и извозчика, оживлялось все более и более. Исключение представляла Глафира Семеновна, которая умоляла Николая Ивановича ехать домой, но он не внимал. Как это всегда бывает у людей, разгоряченных вином, все говорили вдруг и никто никого не слушал. Русский говор Николая Ивановича резко выделялся среди французской речи других собеседников. Его никто не понимал, но он думал, что его понимают. С французами у него шли рукопожатия, похлопывания друг друга по плечу; один из французов без сюртука, поминутно упоминая об Эльзас-Лотарингии, даже поцеловался с ним. Пили за русских, пили отдельно за казаков и почему-то за саперов. Последний тост был предложен самой мадам Баволе, после чего она опять удалилась на средину лавки и, встав в театральную позу, пропела вторую шансонетку, на этот раз в честь саперов: «Rien n’est sacré pour un sapeur»[365].

Опять крики «браво», опять аплодисменты, хотя пение было ниже всякой посредственности. Изрядная порция выпитого вина окончательно лишила толстую мадам Баволе голоса. Аплодисментами этими, однако, она, очевидно, очень дорожила. Они ей приятно напоминали ее театральное прошлое. Как старая кавалерийская лошадь, заслыша маршевые звуки трубы и барабана, даже в водовозке начинает ступать в такт и по-ученому перебирать ногами, так и мадам Баволе при аплодисментах величественно выпрямлялась, прикладывая руку к сердцу, и раскланивалась. Раз она даже по старой театральной привычке послала неистово аплодировавшему Николаю Ивановичу летучий поцелуй, прибавив: «Pour mon bon russe»[366]. Глафира Семеновна ревниво вспыхнула и заговорила:

– Как ты хочешь, а ежели ты сейчас не отправишься домой, я уеду одна.

– Сейчас, Глашенька, сейчас, погоди чуточку… Ведь в первый только раз пришлось в Париже с настоящими теплыми людьми встретиться, – отвечал Николай Иванович. – Люди-то все душевные.

– Но понимаешь ты, я есть хочу, есть. Ведь мы сегодня еще не обедали. В здешнем кабаке ничего, кроме гнилых яиц и редиски, нет, а ведь это не обед.

Заметив, что Глафира Семеновна сбирается уходить, к ней подскочила и мадам Баволе, принявшись ее уговаривать, чтоб она не уходила.

– Me ну вулон динэ. Ну навон па анкор дине о’журдюи, – отвечала ей Глафира Семеновна.

– Diner? Vous n’avez pas dine, madame? Alors tout de suite je vous procurerai le diner[367], – и за обедом было послано.

Явился вареный омар, явилась ветчина и холодный паштет. Глафира Семеновна дулась и попробовала только ветчины, чтобы отшибить аппетит, так как действительно есть хотела. Французы без сюртуков набросились на омара.

А театральные представления мадам Баволе шли своим чередом. За второй шансонеткой шла третья, за третьей четвертая с прибавлением подергивания юбкой и размашистых жестов. Далее шли арийки из опереток. Мадам Баволе подпевал француз без сюртука; но так как оба были пьяны, то ничего не выходило. Кончилось тем, что мадам Баволе стала танцевать канкан. Неуклюже запрыгало по винной лавке ее грузное тело, ударяясь о стулья и столы. Тяжелые, толстые, как у слона, ноги поднимались плохо, но тем не менее перед ней бросился отплясывать и француз без сюртука. Мадам Баволе запыхивалась, еле переводила дыхание, но все-таки продолжала выделывать резкие па перед французом без сюртука. Николай Иванович смотрел, смотрел на танцы, воодушевился и не выдержал соблазна.

– То было франсе, а вот это а-ля рюсс! – воскликнул он и сам пустился по лавке вприсядку.

Этого уже не могла вынести Глафира Семеновна. Она заплакала и выбежала вон из винной лавки.

– Глаша! Глаша! Куда ты? подожди немного! – бросился за ней Николай Иванович и стал упрашивать остаться.

– Нет, уже сил моих больше нет. Довольно! – раздраженно и сквозь слезы отвечала она, стоя на пороге лавки, и крикнула в отворенную дверь извозчику: – Коше! Же ве домой… Же ве а-ля мезон. Вене зиси э партон а-ля мезон[368].

Извозчик выбежал за Глафирой Семеновной и, участливо бормоча: «Madame est malade, je vois que madame est malade»[369], стал подсаживать ее в экипаж.

– Да дай хоть за вино-то рассчитаться – и я с тобой поеду, – говорил Николай Иванович.

– Черт! Дьявол! Бездушная скотина! Не хочу с тобой ехать! Оставайся в пьяной компании, обнимайся с нахальной бабой… Рассчитаться с извозчиком и у меня золотой найдется. Посмотрю я, как ты один будешь шляться по Парижу без французского языка. Коше! Алле! Алле, коше! – приказывала Глафира Семеновна взобравшемуся уже на козлы извозчику.

– Но ведь я же могу сию минуту… – бормотал Николай Иванович. – Мадам! Комбьян? Сколько аржан? – крикнул он француженке, обернувшись в открытые двери лавки, но экипаж уж тронулся, и кучер постегивал бичом застоявшуюся лошадь. – Глаша! Глаша! Погоди! – раздался голос Николая Ивановича вслед удалявшемуся экипажу.

Из экипажа ответа не было, и экипаж не останавливался.

На улицу выбежали мадам Баволе и французы без сюртуков и остановились около Николая Ивановича.

– Madame est partie?.. Il me semble, que madame est capricieuse, mais ne pleurez pas, nous nous amuserons bien[370], – говорила мадам Баволе, как бы подсмеиваясь над Николаем Ивановичем, и, взяв его под руку, снова втащила в свою лавку.

LXIX

Оставшись с компанией один, Николай Иванович очутился совсем уж без языка. Глафира Семеновна все-таки была для него хоть какой-нибудь переводчицей. Словарь его французских слов был крайне ограничен и состоял только из хмельных слов, как он сам выражался, тем не менее он все-таки продолжал бражничать с компанией. Пришлось разговаривать с собутыльниками пантомимами, что он и делал, поясняя свою речь. Хоть и заплетающимся от выпитого вина языком, но говорил он без умолку, и, дивное дело, при дополнении жестами его кое-как понимали. А говорил он обо всем: о Петербурге, о своем житье-бытье, о жене, о торговле.

– Ма фам бьян фам, но она не любит буар вен[371]. Нон буар вен, – объяснял он внезапный отъезд Глафиры Семеновны и при этом щелкал по бутылке пальцами и отрицательно качал головой.

– Oh, monsieur! Presque toutes les femmes son de cette façon[372], – отвечал ему один из французов без сюртуков.

– Как женатые мужчины, так и замужние женщины – несчастные люди. Это я по опыту знаю, – поддакивала раскрасневшаяся мадам Баволе. – Вот я теперь вдова и ни на что не променяю свою свободу.

Волосы ее растрепались, высокая гребенка с жемчужными бусами съехала на бок, лицо было потно и подкрашенные брови размазаны. Она была совсем пьяна, но все-таки еще чокалась с Николаем Ивановичем и говорила:

– Buvons sec, monsieur!..[373]

– Зачем мусье? Пуркуа мусье? Надо по-русски. А-ля рюсс. Я – Николай Иваныч, – тыкал он себя пальцем в грудь.

– Oui, oui… Je me souviens…[374] Petr Ivanitsch, Ivan Ivanitsch…

– Николай Иваныч.

– Nikolas Ivanitsch… Buvons sec, Nikolas Ivanitsch. Et votre nom de famille?[375]

– Фамилия? Маршан[376] Иванов.

– Voyons, monsieur. Moi je suis aussi marchand. Je suis gantier…[377] – подскочил один из французов. – Vous comprenez gantier?

И в пояснение своих слов он вытащил из брючного кармана перчатки.

– Перчаточник? Перчатками торгуешь? Понимаю. А я маршан канаты и веревки. Вот…

Николай Иванович стал искать веревку, нашел ее на горлышке бутылки из-под шампанского и указал.

– А канат вот…

Он оторвал веревку с бутылки и показал пальцами толщину ее. Французы поняли.

– Тю маршан и же маршан – де маршан. Руку, – продолжал Николай Иванович, протягивая французу руку.

Следовало «Vive la France», «Vive la Russie», и опять пили.

– А-ля рюсс! – воскликнул Николай Иванович и лез со всеми целоваться. – Три раза по-русски. Труа, труа…

Мадам Баволе с особенным удовольствием чмокала его своими толстыми, сочными губами.

Лавка давно уже была заперта хозяйкой. Вино лилось рекой. Выпито было много. Память у Николая Ивановича стало давно уже отшибать.

Далее Николай Иванович смутно помнит, что они куда-то поехали в четырехместном парном экипаже. Он, Николай Иванович, сидел рядом с мадам Баволе, и на ней была высочайшая шляпка с широкими полями и целым ворохом перьев. Два француза сидели против него. Помнит он какой-то сад, освещенный газом, нечто вроде театра, сильно декольтированных женщин, которые пели и приплясывали, помнит звуки оркестра, помнит пеструю публику, помнит отчаянные танцы, помнит, что они что-то ели в какой-то красной с золотом комнате, припоминает, что он сидел с какой-то француженкой обнявшись, но не с мадам Баволе, а с какой-то тоненькой, востроносой и белокурой, но все это помнит как сквозь сон.

Как он вернулся к себе домой в гостиницу, он не знал, но проснулся он у себя в номере на постели. Лежал он хоть и без пиджака и без жилета, но в брюках и в сапогах и с страшной головной болью. Он открыл глаза и увидал, что в окно светило яркое солнце. Глафира Семеновна в юбке и в ночной кофте стояла к нему спиной и укладывала что-то в чемодан. Николай Иванович на некоторое время притворился спящим и стал соображать, как ему начать речь с супругой, когда он поднимется с постели, – и ничего не сообразил. Голова окончательно отказывалась служить. Полежав еще немного не шевелясь, он стал осторожно протягивать руку к ночному столику, чтобы ощупать часы и посмотреть, который час. Часы он ощупал осторожно, осторожно посмотрел на них и очень удивился, увидав, что уже третий час дня; но когда стал класть часы обратно на столик, часовая цепочка звякнула о мраморную доску столика и кровать скрипнула. Возившаяся над открытым сундуком Глафира Семеновна обернулась и, увидав Николая Ивановича шевелящимся и с открытыми глазами, грозно нахмурила брови и проговорила:

– Ах, проснулся! Мерзавец!..

– Глаша, прости… Прости, голубушка… Ведь ты сама виновата, что так случилось, – пробормотал Николай Иванович, стараясь придать своему голосу как можно более нежности и заискивающего тона, но голос хрипел и сипел после вчерашнего пьянства.

– Молчи! Я покажу тебе, как я сама виновата! Еще смеешь оправдываться, пьяница! – перебила его Глафира Семеновна.

– Ну прости, ангельчик. Чувствую, что я в твоей власти.

– Не сметь называть меня ангельчиком. Зови ангельчиком ту толстую хабалку, с которой ты пьянствовал и обнимался, а меня больше не смей!

– С кем я обнимался? С кем?

– Молчать! Ты, я думаю, с целым десятком мерзавок обнимался, пропьянствовав всю сегодняшнюю ночь.

– Глаша! Глаша! Зачем так? Зачем так? Видит Бог… – заговорил Николай Иванович, поднявшись с постели и чувствуя страшное головокружение.

Глафира Семеновна не выдержала. Она опустилась на открытый чемодан и, закрыв лицо руками, горько заплакала.

LXX

Глафира Семеновна плакала, а Николай Иванович встал с постели и молча приводил свой костюм в порядок. Делал он это не без особенных усилий. После вчерашней выпивки его так и качало из стороны в сторону, голова была тяжела, как чугунный котел, глазам было трудно глядеть на свет, и они слезились, язык во рту был как бы из выделанной кожи. Николай Иванович тщательно умылся, но и это не помогло. Он попробовал закурить папироску, но его замутило. Бросив окурок и откашлявшись, он подсел было к Глафире Семеновне.

– Прочь! – закричала та, замахнувшись на него. – Не подходи ко мне. Иди к своим мерзавкам.

– К каким мерзавкам? Что ты говоришь!

– А вот к тем, от которых ты эти сувениры отобрал.

Глафира Семеновна подошла к его пальто, висевшему на гвозде около двери, и стала вынимать из карманов пальто пуховую пудровку, карточку с надписью «Blanche Barbier» и адресом ее, гласящим, что она живет на Итальянском бульваре, дом номер такой-то. Далее она вынула пробку от хрустального флакона, смятую бабочку, сделанную из тюля и бархата, и прибавила:

– Полюбуйтесь. Это что? Откуда вы это нахватали?

Николай Иванович удивленно выпучил глаза и развел руками.

– Решительно не понимаю, откуда это взялось, – сказал он, но тут же сообразил, что можно соврать, и пробормотал: – Ах да… Бабочку эту я для тебя купил, но только она смялась в кармане. Очень хорошенькая была…

– Благодарю, благодарю. Стало быть, и пробку от флакона тоже для меня купили, карточка какой-то Бланш с адресом тоже у вас для меня?!

– Душечка, это, должно быть, какая-нибудь портниха. Да, да, портниха. Я не помню хорошенько, я был пьян, откровенно говорю, что я был пьян, но это непременно адрес дешевой портнихи, которую мне рекомендовала для тебя мадам Баволе.

«Фу, выпутался», – подумал Николай Иванович, но Глафира Семеновна, язвительно улыбнувшись, проговорила: «Не лги, дрянь, не лги» – и полезла в другой карман пальто, из которого вытащила длинную черную, значительно уже заношенную и штопаную перчатку на семи пуговицах и спросила:

– И эту старую перчатку для меня тоже купил?

– Недоумеваю, решительно недоумеваю, откуда могла взяться эта перчатка. Одно только разве, что этот француз, с которым мы вместе пили, в карман мне засунул как-нибудь по ошибке.

– Отлично, отлично. Стало быть, француз в женских перчатках выше локтя щеголял. Уж хоть бы врали-то как-нибудь основательно, а то ведь чушь городите. Ясно, что вы обнимались с разными мерзавками и вот набрали у них разного хламу на память. Я ведь вас, мужчин, знаю, очень хорошо знаю! А где ваши деньги, позвольте вас спросить? – наступила Глафира Семеновна на мужа, который от нее пятился. – Третьего дня вечером у вас было в кошельке сорок золотых, а теперь осталось только два. Тридцати восьми нет. Ведь это значит, что вы семьсот шестьдесят франков в один день промотали. Неужто же вы тридцать восемь золотых пропили только в грязном кабаке толстой тумбы.

– Да неужели только два золотых осталось?

– Два, два… Вот, полюбуйтесь, – заговорила Глафира Семеновна, вытаскивая из-под подушки своей кровати кошелек Николая Ивановича и вынимая из него два золотых.

– Не помню, решительно не помню… – опять развел руками Николай Иванович. – Должно быть, потерял. Сама себя раба бьет за то, что худо жнет. Шампанское, которое мы пили, здесь не ахти как дорого, всего только по пяти или по шести франков за бутылку. Не знаю… Пьян был – и в этом каюсь.

– А я знаю… Эти семьсот франков ушли в руки и в утробы вот этой Бланш и других мерзавок! – грозно воскликнула Глафира Семеновна и ткнула Николаю Ивановичу в нос карточкой. – Да-с, ей-ей… А что это за портниха – я уже узнала. Пока вы дрыхали до третьего часу, я успела уже съездить на Итальянский бульвар, вот по адресу этой карточки, и узнала, какая это такая портниха эта самая Бланш Барбье.

– Решительно ничего, душечка, не помню, решительно, потому что был пьян как сапожник. Карточка могла попасть в карман от француза, с которым я пил; француз мог и деньги у меня украсть. Черт его знает, какой это такой был француз! И ведь дернула тебя нелегкая заехать вчера в этот кабак толстой бабы.

– Здравствуйте! Теперь я виновата. Не сам ли ты меня упрашивал заехать!

– Неправда. Я только одобрил твой план. Ты отыскивала в Латинском квартале какую-то таверну «Рог изобилия».

– Я отыскивала не для того, чтобы пьянствовать, а для того, чтобы посмотреть то место, где, по описанию романа, резчик проиграл свою жену художнику. Я зашла только для того, чтобы иметь понятие о маленьких тавернах Латинского квартала, а ты накинулся на пьянство.

Николай Иванович сделал жалобное лицо и пробормотал, снова разводя руками:

– Бес попутал, Глаша! Прости меня, Христа ради, Глаша! Никогда этого не случится.

– Нет, этого я тебе никогда не прощу! – сделала жест рукой Глафира Семеновна. – Я тебе отплачу тем же, той же монетой.

– To есть как это? – испуганно спросил Николай Иванович.

– Ты кутил, и я буду кутить. Тоже найду какого-нибудь кавалера. Ты Бланш отыскал, а я Альфонса отыщу.

– Не говори вздору, Глаша, не говори… – погрозил жене пальцем Николай Иванович.

– Говори сейчас: где ты шлялся до шести часов утра?

– Не помню, решительно не помню. Был в том кабаке, а потом куда-то ездили всей компанией на гулянье, куда ездили – не помню.

– Ну ладно. Это была первая и последняя твоя гулянка в Париже. Собирайся. Сегодня вечером мы уезжаем из Парижа.

– Но, Глаша, как же это так… А канатное отделение на выставке? Я еще канатного отделения не видал по своей специальности… Не видали мы и картин…

– Знать ничего не хочу. Вон из Парижа. Есть ли у тебя еще чем рассчитаться в гостинице и заплатить за дорогу?

– Это-то есть. Но позволь. Как же уезжать сегодня, ежели я еще денег не получил?

– С кого? Каких денег?

– Да с земляка, с которым мы познакомились в театре «Эден». Я забыл тебе сказать, что он занял у меня триста французских четвертаков на один день, обещался вчера их принести – и вот…

Николай Иванович выговорил это, понизив голос, но Глафира Семеновна воскликнула:

– Вот дурак-то! Видали вы дурака-то! Дает первому встречному по триста франков! Ну, оттого-то он к нам вчера и не явился, не явился и сегодня. Что он за дурак.

– Нельзя же было, Глаша, не дать. Целый день провели душа в душу.

– Все равно, едем сегодня. Что с воза упало, то пропало.

– Но платья и вещи твои, заказанные в Луврском магазине?

– Вот они, – указала Глафира Семеновна на картонки. – Пока ты спал, я съездила за ними в магазин и привезла. Сбирайтесь ехать. Да заплатите коридорным, которые вас сегодня утром втаскивали под руки в номер. А тому французу, который вас привез сюда в карете, я заплатила и за карету, и за какую-то его шляпу, которую вы сорвали у него с головы и бросили в Сену.

Николай Иванович вздохнул:

– Вот так фунт! Да неужели я был так пьян?

– Слово «мама» не выговаривал. Потом вы внизу у нас в гостинице какое-то зеркало бутылкой разбили, так и за него надо заплатить.

– Господи Боже мой! – ужаснулся Николай Иванович, покрутил головой и с жадностью начал пить холодную воду, налив ее в стакан из графина.

LXXI

– Что ж вы истуканом-то стоите и, как гусь, с одного воду глотаете! – крикнула на Николая Ивановича Глафира Семеновна. – Звоните, требуйте счет из гостиницы и рассчитывайтесь. Я не шучу, что мы сегодня вечером уезжаем.

– Сейчас, ангел мой, сейчас, – робко отвечал тот. – Ведь я только что встал, надо попить чайку и сообразить немного. Наконец ведь и ты, я думаю, хочешь пообедать.

Ему было очень неловко смотреть в глаза жене, он с удовольствием бы куда-нибудь спрятался с ее глаз, но вот беда: комната была всего только одна, и спрятаться было некуда, кроме как на кровать за альков, а лежать ему не хотелось. Он закурил папироску и сел на диван перед круглым столом. И опять раздался возглас супруги:

– Чего ж вы расселись-то! Кипятите же себе воду и заваривайте чай, ежели хотите пить чай. Да скорее. И таган, и чайники мне нужно убирать в дорожный сундук. Ведь это наши вещи, не оставлять же их здесь.

– Голубушка, сделай уж мне сама чай. Я к этому как-то неспособен. Да и не мужское это дело.

– Так, так. А мужское дело, стало быть, шляться ночью по разным вертепам и обниматься со всякими встречными мерзавками! Я и укладывайся, я и чай приготовляй.

– Ну полно, брось. За твою доброту я тебе какой хочешь подарок сделаю. Вот в обратный путь поедем, по дороге остановимся где-нибудь, и что хочешь себе покупай.

Глафира Семеновна слегка улыбнулась.

– Скажите, пожалуйста, какая Лиса Патрикевна! – сказала она. – Да вот еще что знайте… Старой дорогой обратно я ни за что не поеду, до того она мне опротивела, когда мы путались по разным Диршау и Кенигсбергам. Это значит опять нигде не попить, не поесть без телеграммы. Немецкая путаница мне до смерти надоела. Есть другая дорога. Я встретилась сегодня в Луврском магазине с одной русской дамой, и она мне сказала и даже на записке написала. Мы поедем через Швейцарию на Вену и из Вены прямо в Петербург. Вот записка. Садиться в вагон надо на Лионской железной дороге и брать билеты до Женевы, а из Женевы до Вены и оттуда прямо на Петербург.

– Как хочешь, милочка, как хочешь, так и поедем, – согласился Николай Иванович и, поймав руку жены, поцеловал ее. – Только должен тебе сказать, что ежели хочешь избежать немцев, то ведь и в Вене немец.

– Все равно. Все-таки это другая дорога. А русская дама, с которой я познакомилась, говорит, что эта дорога будет не в пример лучше и приятнее, что кондукторы набраны из братьев славян и даже по-русски понимают. Дама также говорит, что, проезжая, мы увидим швейцарские и тирольские горы, а о швейцарских горах я давно воображала. Я много, много читала про них.

– Хорошо, хорошо.

Глафира Семеновна стала приготовлять чай.

– Зовите же гарсона и требуйте, чтобы нам дали что-нибудь поесть. Надо торопиться. Я справилась. Поезд идет в семь часов вечера, а теперь уж три часа, – торопила она мужа.

Николай Иванович, видя, что жена переложила гнев на милость, несколько оживился, просиял и позвонил в колокольчик. Явился коридорный в войлочных туфлях и бумажном колпаке, остановился в дверях и улыбнулся, смотря на Николая Ивановича.

– Ça va bien, monsieur? – спросил он, подмигивая ему, и, указывая на расцарапанную свою руку, сказал: – C’est votre travail d’hier[378].

– Глаша! Что он говорит? – спросил Николай Иванович.

– А вот указывает, как ты ему вчера руку расцарапал, когда он тебя вводил наверх.

Николая Ивановича покоробило.

– Ну, ну… Поди, и сам обо что-нибудь расцарапался. Так закажи же ему, что ты хочешь, – обратился он к жене.

– Ну вулон манже[379], – сказала она коридорному.

– У нас табльдот в шесть часов, мадам, а завтрак теперь уже кончился, – дал ответ коридорный.

Оказалось, что ничего получить нельзя, так как по карте в гостинице не готовят, а приготовляют только два раза в день в известные часы завтрак и обед.

– Ну гостиница! – воскликнула Глафира Семеновна. – Делать нечего, будем закусками и черствым жарким питаться. У нас есть остатки гуся и индейки от третьего дня.

Она велела гарсону подать только сыру и хлеба и прибавила:

– Алле и апортэ ну[380] счет. Вот как счет по-французски – решительно не знаю. Ву компренэ: счет? Счет. Комбьян ну девон пейэ пур ту? Ну партон ожурдюи[381].

– Ah, c’est l’addition de tout ce que vous devez[382]. Oui, madame.

Коридорный исчез и явился с сыром, хлебом и прибором для еды.

– Mal à la tête? – спросил он Николая Ивановича, видя, что тот потирает рукой лоб и виски. – C’est toujours comme çа, quand on prend beaucoup de vin le soir[383].

– Смотри-ка, до чего ты себя довел: слуга в гостинице и тот насмехается, что ты вчера был пьян, спрашивает, не болит ли у тебя голова, – сказала Глафира Семеновна.

– Он? Да как он смеет! Вон!

И Николай Иванович, поднявшись с дивана, сверкнул на слугу глазами и сжал кулаки. Слуга выскочил за дверь.

Супруги принялись за еду, но у Николая Ивановича после вчерашнего кутежа не было никакого аппетита. Он только пожевал немного сыру и принялся за чай. Глафира Семеновна одна уписывала черствую индейку и куски гуся.

– Что ж ты не ешь? – спросила она мужа.

– Не хочется что-то.

– Ага! Будешь еще пьянствовать!

– Да уж не попрекай, не попрекай. Заслужу.

Старик, хозяин гостиницы, сам принес счет и положил его на стол перед супругами. Он также с любопытством смотрел на Николая Ивановича. Очевидно, то положение пьяного, в котором он видел его сегодня ночью, было в диво и ему. Он не вытерпел и также с улыбкой спросил:

– Votre santé, monsieur?[384]

Николай Иванович понял и сердито махнул рукой.

– Ну, ну, ну… Нечего тут… Проваливай! – сказал он. – С тобой, со старым чертом, разве этого не бывало! Поди, тысячу раз бывало.

Хозяин потоптался на одном месте и скрылся за дверью. Супруги принялись рассматривать счет.

LXXII

Расписанный на длинном листе, с мельчайшими подробностями – счет был громадный.

– Боже! Сколько наворотили! За что это? Ведь мы только спали и почти ничего не ели в гостинице! – воскликнул Николай Иванович.

Он взял счет, повертел его в руках, посмотрел на строчки и сказал:

– Не про нас писано. Прочти-ка ты, Глаша, – прибавил он, обращаясь к жене.

Взяла в руки счет и Глафира Семеновна, принялась рассматривать и проговорила:

– Удивительно, какими каракулями пишут!

– А это, я думаю, нарочно, чтобы не все расчухали, – отвечал Николай Иванович. – Можешь, однако, понять-то хоть что-нибудь?

– Да вот шамбр… Это за комнату. Тут по двенадцати франков.

– Ну да, да… Так мы и торговались.

– Постой… Мы сторговались по двенадцати франков за комнату с двумя кроватями, а тут за вторую кровать отдельно по франку в день поставили. Кажется, за кровать. Да, да, это кровать.

– Да как же они смеют, подлецы! Ах, жалко, что я не умею ругаться по-французски.

– Постой, постой… Тут два раза свечи. Бужи де сервис[385] и просто бужи. За первое два франка, за второе пять. Мы и сожгли-то всего две свечки.

– Ловко! – прищелкнул языком Николай Иванович.

– Недоумеваю, за что два раза за свечи поставлено. Неужели первые два франка, то есть бужи де сервиз, они поставили за тот огарок в вонючем медном подсвечнике, который они нам давали внизу в бюро гостиницы, чтобы пройти ночью со свечкой по неосвещенной лестнице до дверей нашего номера? Ведь это уж ни на что не похоже. Батюшки! Да и за постельное белье отдельно взяли.

– Не может быть!

– Отдельно, отдельно. Ну счетец! Де кафе о ле[386] три франка. Знаешь, за каждую чашку кофею с молоком они выставили нам по полтора франка, то есть по шести гривен на наши деньги, ежели считать по курсу.

– Да ведь это разбой!

– Хуже. Это какое-то грабительство. А потом эн сервис тэ, де сервис тэ[387]. Вообрази, за то, что мы у них брали посуду к своему чаю, булки и масло, они за всякий раз поставили по два франка.

– Да что ты! Ну народ! А между тем как встретятся и узнают, что русский, – сейчас «вив ля Рюсси».

– Да из-за этого-то они и говорят «вив ля Рюсси», что с русского человека можно семь шкур содрать. Постой, постой… Вот тут еще есть папье алетр[388]. Помнишь, мы взяли два листка почтовой бумаги и два конверта, чтобы написать письма? Ну так вот за это два франка.

– Не может быть!

– Смотри. За сегодняшний кусочек сыру, вот что мы сейчас ели, четыре франка поставлено.

– Ах, подлецы, подлецы!

– Даже марки, за почтовые марки к письмам и то по пятидесяти сантимов за штуку, – продолжала Глафира Семеновна. – Ведь это по полуфранку, ведь это больше чем вдвое. Потом опять: сервиз, сервиз, и все по два франка. Это уж за прислугу, что ли. Должно быть, что за прислугу.

– Это за нашего коридорного дурака-то в бумажном колпаке, что ли?

– Да, должно быть, что за него. Батюшки! За спички… Де залюмет… За спички также отдельно поставлено.

– За бумажный колпак на голове коридорного отдельно не поставлено ли? – спросил Николай Иванович.

– Нет, не поставлено.

– А за войлочные туфли на ногах?

– Нет, нет. Но зато поставлено два франка за что-то такое, чего уж я совсем понять не могу. Должно быть, это не за то ли, что тебя вчера вели под руки по лестнице, – сказала Глафира Семеновна.

Николай Иванович смутился.

– Ну, ну, довольно… – махнул он рукой. – Поязвила – и будет.

– Ага! Не любишь! За разбитое-то зеркало все-таки пятьдесят франков должен заплатить. Вот оно… поставлено.

– Да когда же я бил? Нет, я этот счет так не оставлю, я его добром не заплачу, нельзя даваться в руки. Мало ли что могут в счет поставить! – горячился Николай Иванович.

– Брось, оставь. Не скандаль, – остановила его Глафира Семеновна. – Где так уж сотни франков на кутеж не жалеешь, вот вчера с срамницами, а где так из-за каких-то десяти-пятнадцати франков хочешь поднимать скандал. Мало ты им вчера ночью задал трезвону-то, что ли! Ведь ты всю гостиницу перебудил, когда вернулся домой. Bсe поднялись и стали тебя вводить на лестницу.

Николай Иванович вздохнул, умолк и полез за запасными деньгами, которые хранились в запертом саквояже. Глафира Семеновна смотрела на него и говорила:

– Еще счастлив твой бог, что при тебе вчера всех твоих денег не было, а то бы твои добрые приятели и приятельницы и от всех твоих денег оставили у тебя в кошельке только два золотых. Ах ты, рохля пьяная!

– Ну что, Глаша, не поминай.

Часа через два супруги, одетые по-дорожному, выходили из номера, чтобы садиться в экипаж и ехать на железную дорогу. Прислуга гостиницы вытаскивала их подушки, саквояжи и чемоданы. В коридоре и по лестнице стояла также разная мужская и женская прислуга, которую супруги раньше во все время своего пребывания в гостинице даже и не видали. Эта прислуга напоминала им о себе, кланяясь, и держала наготове руки, чтобы получить на чай.

– Fille de chambre du troisième[389], – говорила женщина в коричневом платье и белом чепце.

– Monsieur, c’est moi qui…[390] – заикнулся с глупой улыбкой коридорный в войлочных туфлях и бумажном колпаке, не договорил и показал Николаю Ивановичу свою расцарапанную руку.

Глафира Семеновна молча совала по полуфранковой монете.

Внизу, у входной двери супругов встретили хозяева. Старуха любезно приседала и говорила:

– Bon voyage, monsieur et madame!..[391] Bon voyage.

– Грабители! Чтоб вам ни дна ни покрышки, – отвечал Николай Иванович.

Старик-хозяин, думая, что ему говорят по-русски какое-либо приветствие, благодарил Николая Ивановича.

– Merci, monsieur, merci, monsieur… – твердил он и совал ему в руку целую стопочку адресов своей гостиницы, прося рекомендации.

LXXIII

Среди подушек и саквояжей супруги ехали по улице Лафайет в закрытом экипаже, направляясь к вокзалу Лионской железной дороги, и смотрели в окна экипажа на уличное движение, прощаясь с Парижем. Глафира Семеновна прощалась даже вслух.

– Прощай, Париж, прощай, – говорила она. – Очень может быть, уж никогда больше не увидимся. Много было мне здесь неприятностей, но, во всяком случае, ты в тысячу раз лучше Берлина!

– Но какие же, душечка, особенные неприятности? Эти неприятности можно все с хлебом есть, – попробовал возразить Николай Иванович.

– Молчите. Эти неприятности были все через вас. Скандал с индейкой, ваш загул в таверне Латинского квартала…

– Ну довольно, довольно… Что тут!.. Ведь уж все кончено, едем домой. Стой, стой, коше! Коше! Стоп! – закричал вдруг Николай Иванович и забарабанил извозчику в стекла.

– Что с тобой? – удивленно спросила Глафира Семеновна.

– Да вот земляка увидал. Триста франков… Триста франков за ним, – бормотал Николай Иванович и, выставившись из окна кареты, закричал: – Земляк! земляк! Господин коллежский!

На углу какого-то переулка, около освещенного окна магазина, действительно стоял в своей поярковой шляпе с широкими полями тот земляк, с которым супруги познакомились на подъезде театра «Эден». Он стоял у окна магазина и рассматривал выставленные товары. Заслыша крики «земляк», он обернулся, но, увидав выставившуюся из окна кареты голову Николая Ивановича, тотчас же нахлобучил на лоб шляпу и поспешно свернул в переулок. Николай Иванович выскочил из кареты и бросился бежать за земляком, но его и след простыл. Постояв несколько минут на тротуаре и посмотрев направо и налево, Николай Иванович вернулся к карете.

– Можешь ты думать – ведь удрал, подлец! – сказал он жене.

– Еще бы, что он за дурак, чтоб останавливаться. Человеку только нужно было найти дурака, чтобы занять, а отдавать зачем же!

– Ведь как уверял, что отдаст-то, мерзавец! «Только, – говорит, – на один день. Как получу завтра с банкира по переводу – сейчас же и принесу вам». Это он в кофейной у меня занял против Луврского магазина, когда мы с ним вино пили. И ведь что замечательно, единственный русский, с которым пришлось познакомиться в Париже, и тот надул.

– Вперед наука. Не верь в дороге всякому встречному-поперечному, – отвечала Глафира Семеновна – Где так уж из-за французского пятака сквалыжничал, на обухе рожь молотил, с извозчиками торговался, а тут неизвестно перед кем растаяла душа – взял и выложил триста франков.

На вокзал Лионской железной дороги супруги приехали без приключений. Носильщики в синих блузах взяли их сундук и чемодан и принялись сдавать в багаж, сильно напирая на то, чтоб и подушки были сданы в багаж, говоря, что громоздкие вещи в вагонах возить не дозволяется.

– Се n’est pas permis, madame. Vous verrez que ce n’est pas permis[392], – говорили они.

– Да что вы врете! Се не па вре. С этими же подушками мы и сюда приехали, и они были с нами в вагоне. Парту дан ля вагон, авек ну дан ля вагон. Нон, нон… Коман дон ну пувон дермир сан кусан?[393] Нон, нон.

Носильщики, однако, сдав сундук и чемоданы в багаж, отказались нести подушки и саквояжи в вагон, и супругам пришлось их нести самим.

– Что за причина такая, что они отказались протащить подушки в вагон? – дивилась Глафира Семеновна, обращаясь к мужу.

Дело, однако, объяснилось просто. Около приготовленного уже поезда, стоящего у платформы, развозили на багажных тележках маленькие подушечки и полосатые байковые одеяла и за франк сдавали их напрокат пассажирам. Тележки эти катали от вагона к вагону такие же блузники, как носильщики, и выкрикивали:

– Pour se reposer! Pour se reposer![394]

– Скажи на милость, какой хитрый народ эти носильщики! Ведь это они нарочно отказались нести наши подушки в вагон, чтобы принудить нас взять подушки и одеяла у этих блузников. «Нельзя, говорят, с большими вещами в вагоне быть». Они думали, что мы поверим и не понесем сами, но нет, не на таких напали! – говорила Глафира Семеновна.

– Да, да… Наверное, что они подкуплены или сами участвуют в барышах, – поддакнул Николай Иванович.

В вагон, однако, супругов впустили беспрепятственно. Только кондуктор, покосившись на громадные подушки, улыбнулся и спросил Николая Ивановича:

– Vous êtes les russes, monsieur? N’est-ce pas?[395]

– Вуй, вуй, ле рюсс, – отвечала Глафира Семеновна за мужа.

– Oh, je vois déjà, madame[396], – продолжал улыбаться кондуктор, указывая на подушки, потребовал билеты, тщательно осмотрел их и прибавил по-французски: – Вы едете прямо в Женеву, а потому не советую ехать в этом вагоне. В Дижоне из этого вагона придется пересаживаться в другой вагон. Пойдемте, я вам укажу вагон, из которого не надо будет пересаживаться.

Он поманил их пальцем, взял их саквояж и подушку, помог им вынести все это из вагона и перевел в другой вагон, пояснив еще раз:

– Voilà à présent c’est tout droit pour Genève[397].

– Вот это по-нашему, вот это на наш русский кондукторский манер, – заговорил Николай Иванович и, поблагодарив кондуктора, сунул ему в руку франк.

– Merci, monsieur, – кивнул кондуктор и одобрительно сказал: – Oh, je connais les russes et leurs habitudes![398]

Поезд простоял четверть часа и наконец после трех звонков тронулся.

LXXIV

Кроме супругов, в купе вагона сидели: толстенький, коротенький француз с коротко остриженной бородкой на жирном лице и тоненький француз в ярком галстуке и с черненькими усиками.

– Очень уж я рада, что мы не одни ночью едем и можно быть спокойным, что мошенники нас не ограбят, – сказала Глафира Семеновна мужу. – Какая ни на есть, а все-таки компания из четырех человек. А то помнишь, как мы ехали из Кельна в Париж, всю-то ночь одни в купе просидели. Ужасно было страшно. Я ведь тогда как есть всю ночь напролет не спала. Ну а теперь ежели мы заснем – они не будут спать.

– Так-то оно так, но ведь и на эту компанию полагаться не следует, – отвечал Николай Иванович. – Почем ты знаешь: может быть, эти-то два француза именно мошенники и есть. Мы заснем, а они поднесут нам к носу хлороформу, усыпят нас покрепче да и ограбят.

– Да что ты! Непохожи они, кажется, на мошенников, – испуганно проговорила Глафира Семеновна.

– To есть как это не похожи? Что они одеты-то хорошо? Так ведь по железным дорогам мошенники-оборванцы не ездят.

– Ну вот, Коля, ну вот ты меня и смутил. Теперь я опять буду всю ночь бояться.

– Бояться тут особенно нечего, а просто надо держать ухо востро и спать попеременно: сначала ты поспишь, потом я посплю.

– Да, удержишься ты, ежели я засну! Как же, дожидайся! Ты первый соня.

– Не хвались, горох, и ты не лучше бобов. А я вот лучше опять выну из саквояжа револьвер и спрячу его в боковой карман. Пусть они видят, что мы все-таки при оружии.

И Николай Иванович с важной миной вынул из саквояжа револьвер, внимательно осмотрел курок и спрятал револьвер в боковой карман. Толстый француз взглянул на Николая Ивановича и с улыбкой сказал:

– C’est l’ami de voyage?[399]

– Вуй. Закуска славная. Всякий останется доволен, – отвечал тот, самоуверенно хлопая себя по карману.

Минут через десять толстый француз начал зевать, наклонился к Глафире Семеновне и, сказав «pardon, madame», снял с себя полусапожки, надел гарусные туфли и, заменив шляпу-цилиндр красной феской, поджав под себя ноги, приютился в уголку и стал сопеть и похрапывать. Француз в ярком галстуке и с черными усиками все еще бодрствовал. Он несколько раз вынимал из кармана круглую лакированную бонбоньерку, брал оттуда маленькие конфетинки и посылал их себе в рот.

– Вишь, какой лакомка! – заметила Глафира Семеновна и прибавила: – Нет, эти французы не мошенники.

– Почему это? – спросил Николай Иванович. – Что один спит, а другой конфекты ест? Ничего не значит, душечка. Может, все это для отвода глаз.

– Ну зачем ты меня пугаешь? С какой стати? Я себя стараюсь успокоить, а ты…

– Ты и успокаивайся, а я все-таки буду держать ухо востро.

Еще через несколько времени француз с усиками начал разговор. Он приподнял перед Глафирой Семеновной шляпу и спросил:

– Madame et monsieur sont les russes?

– Вуй, монсье, – отвечала Глафира Семеновна.

– Позвольте мне отрекомендовать себя как француза, бывалого в России. По делам тех фирм, представителем которых я нахожусь и в настоящее время, я пробыл неделю в Петербурге и неделю в Москве. Я обворожен русской жизнью. Le isvostschik, le samovar, le troïka, le vodka, les mougiks – все это я видел и от всего в восторге, – тараторил француз и продолжал припоминать русские слова, названия некоторых петербургских и московских улиц и зданий. – Я коммивояжер… – произнес он в заключение.

Глафира Семеновна слушала и молчала.

– Je crois, que madame parle français?[400] – спохватился спросить ее француз.

– Эн пе[401], монсье… – отвечала она и, обратясь к мужу, пояснила, что поняла из того, что ей рассказал француз.

– Прекрасно, прекрасно, но все-таки ты с ним не очень… Черт его знает, может быть, он и врет, что он из торгового класса, – ответил Николай Иванович. – Морда, знаешь, у него не торговая.

Еще через несколько минут француз с усиками, вынув бонбоньерку, предложил из нее Глафире Семеновне конфету. Глафира Семеновна колебалась, брать ей или не брать, и взглянула на мужа.

– Да бери, бери. Ничего… Он сам их ел, стало быть, отравы нет.

Глафира Семеновна взяла конфетку и положила ее в рот.

Еще через полчаса француз с усиками снял с сеток над сиденьем свои два маленькие чемоданчика и, раскрыв их, начал показывать Глафире Семеновна образцы товаров тех фабрик, по представительству которых он ездит по разным городам. Это были большие куски дорогих кружев, фаншоны, пелерины, тюники. Француз показывал и говорил цены.

– Ах, какая прелесть! – восторгалась Глафира Семеновна. – И как дешево! Коля! Коля! Смотри! целый кружевной волан и всего за шестьдесят франков. Ведь у нас в Петербурге за такой волан надо заплатить шестьдесят рублей, и то еще не купишь, – говорила она мужу и, обращаясь к французу, спросила: «И он пе ашете ше ву?»[402]

– Это только образцы, мадам. По этим образцам мы принимаем заказы и продаем вообще en gros[403], но эта вещь у меня в двух экземплярах, и ежели она вам нравится, то я вам могу ее уступить по фабричной цене, – отвечал француз.

– Коля, ты передо мной виноват, глубоко виноват за твои безобразия в Париже, а потому, как хочешь, ты мне должен купить этот волан. К тому же ты и обещал мне подарок за свою провинность. Ведь всего только шестьдесят франков, – приставала к мужу Глафира Семеновна.

– Деньги-то, понимаешь ли ты, деньги-то мне не хочется ему свои показывать, – отвечал Николай Иванович. – Может быть, он и товарами-то тебя с мошенническою целью заманивает, чтобы узнать, где у меня лежат деньги, и потом ограбить.

– Да полно! Что ты! Он на мошенника нисколько не похож.

– Ну покупай.

Николай Иванович осторожно полез в карман и, не вынимая всего кошелька, ухитрился как-то вытащить три двадцатифранковые монеты и передал их французу.

Француз продолжал перебирать свои товары. После кружев он перешел к шелковой басонной отделке, от басонной отделки к лентам, и кончилось тем, что Глафира Семеновна купила у него еще на сто десять франков.

– Вот черт нанес соблазнителя! – сердито бормотал Николай Иванович.

LXXV

Покупками своими у коммивояжера Глафира Семеновна была буквально очарована. Она несколько раз принималась их рассматривать, поднимая к свету лампы, устроенной в потолке вагона, а коммивояжер, покручивая свои черненькие усики, продолжал расхваливать проданный товар.

– Эти кружева – знаменитые Шантильи, не подражание, а настоящие Шантильи, – бормотал он по-французски.

– Да, да, это Шантильи… Я вижу… я знаю… я понимаю… – отвечала Глафира Семеновна по-русски. – Мерси, монсье, боку мерси. – И она протянула ему руку.

Коммивояжер крепко пожал ее руку, стрельнул глазами, произнеся:

– Очень рад, что мог угодить русской даме. Русским я вообще симпатизирую, а от русских дам окончательно в восторге.

– Ах, какой любезный человек! – обратилась к мужу Глафира Семеновна. – To есть в высшей степени любезный, а мы его приняли за мошенника.

– Так-то оно так, а все-таки ты, Глаша, с ним не очень… – отвечал Николай Иванович.

А коммивояжер так и бормотал без умолку, так и пересыпал свой разговор любезностями, не заботясь о том, все ли понимает из его речей Глафира Семеновна. Мало-помалу он превратился в самого услужливого кавалера. Стоило только Глафире Семеновне облокотиться на свою подушку, как уже он бросался поправлять ей эту подушку, снял с веревочной плетенки один из своих маленьких кожаных баульчиков с образцами товаров и подставил ей под ноги вместо скамеечки. На какой-то станции, выглянув в окно, он купил несколько сочных груш и предложил их Глафире Семеновне. На одной из следующих станций явилась корзиночка с виноградом, которая была тоже предложена Глафире Семеновне. Благодарить ей тоже за любезность приходилось поминутно. Николай Иванович только и слышал слова «мерси, монсье», взглядывал на жену и, видя ее улыбку, обращенную к коммивояжеру, начинал уже недружелюбно коситься.

Часу в двенадцатом ночи Глафира Семеновна спросила мужа:

– А неужели мы так-таки нигде и не поужинаем? Я начинаю хотеть есть.

– Ничего не знаю, матушка, ничего не знаю. Спроси об этом своего француза, – отвечал он раздраженно.

– Уж и своего! – обиделась Глафира Семеновна. – Почему же он мой?

– Да конечно же твой. Ты его привадила. А мне даже противно смотреть, как ты с ним миндальничаешь. Приказчишка какой-то французский, а ты перед ним так и строишь разные улыбки.

– Что ж, мне язык ему показывать, что ли! Должна же я его поблагодарить за его любезность.

– Всего нужно в меру, в меру, – наставительно произнес Николай Иванович.

– А вот не хочу в меру. Нарочно же, назло вам буду с ним любезничать. Даже сейчас спрошу его, можно ли будет где-нибудь поужинать. Дит муа, монсье… By не саве па, сюр кель статион он пе супе ожурдюи?[404] – обратилась она к французу.

– А, мадам, это очень трудно. Поезд бежит, почти нигде не останавливаясь, но я попробую… Я попробую, не может ли достать для вас кондуктор чего-нибудь холодного в станционном буфете, где мы хоть остановимся на три минуты. Сыру, холодного мяса и вина.

– Мерси, монсье, мерси, – поблагодарила она француза и тотчас же передала его слова мужу.

– Пусть уж для тебя ужин достает, а для меня не надо. Я сыт.

– Еще бы тебе не быть сыту со вчерашнего перепоя. Тут у кого хочешь раньше как дня через три настоящий аппетит не явится.

– Ну нечего тут попрекать. Молчи.

– Не стану я молчать.

– Ну так обнимайся с приказчичишкой, а меня оставь в покое.

– Дурак! Ревнивый дурак!

– От дуры слышу.

Между супругами начиналась размолвка. Француз коммивояжер удивленно глядел на них во все глаза. Он по тону разговора понял, в чем дело, и, справившись предварительно у Глафиры Семеновны, понимает ли ее муж по-французски, начал говорить:

– Ох уж эти мужья! Мужья ужасные люди! Ваш супруг, кажется, сердится, что я, предложив вам товар, ввел его в издержки. О, о, мужья не ценят своих жен! Настоящая любовь только до брака. Это проповедуется во всех романах. Как только женщина делается женой, муж перестает ее любить и становится подчас невыносим. Правду я говорю?

Все это было, разумеется, сказано по-французски, но Глафира Семеновна поняла приблизительно смысл сказанного и отвечала:

– Вуй, монсье.

В речи француза Николай Иванович услыхал несколько раз повторенное слово «l’amour». Он знал, что «l’amour» значит «любовь», вспыхнул и заговорил:

– Туда же еще, мерзавец, смеет о любви говорить с замужней женщиной! Лямур, лямур… Скажи ему, чтоб он свою лямур бросил, а то я его заставлю замолчать по-свойски!

Глафира Семеновна тоже вспыхнула.

– Ты, кажется, прямо лезешь на скандал, – сказала она. – Не понимаешь языка и хочешь срамиться. Про любовь он говорил совсем в другом смысле.

– В каком бы там смысле ни было, но какому-нибудь французскому скоту я про любовь с моей женой говорить не позволю, так ты и знай.

– Он говорил про любовь мужа к жене.

– Не смеет он говорить про это при мне! – возвысил голос Николай Иванович.

– Да чего ты кричишь-то! Чего ты скандалишь!

– Хочу кричать, хочу скандалить. Садись со мной рядом и сиди тут. Не желаю я, чтобы ты с ним разговаривала. Пересаживайся. Сиди и молчи.

Николай Иванович выдернул из-за спины жены ее подушку и переложил ее на свой диван. Глафира Семеновна слезливо заморгала глазами, но все-таки пересела к мужу.

Француз понял, что между супругами происходит ссора, и умолк, но, когда поезд остановился на какой-то станции, он, помня, что обещал добыть чего-нибудь поесть для русской дамы, быстро выскочил из вагона и через минуту, снова вскочив в вагон, сказал Глафире Семеновне:

– Tout de suite, madame, on vous apportera quelque chose manger et е boire[405].

Поезд тронулся, и на ходу его в окне вагона появилось кепи кондуктора. Он опустил стекло и протянул в открытое окно сначала завернутые в бумагу сандвичи, а затем бутылку вина и стакан.

– S’il vous plaît[406], madame, – сказал коммивояжер с легким поклоном, указывая на кондуктора.

– Не надо! Ничего не надо! – сердито замахал было руками Николай Иванович, но Глафира Семеновна перебила его:

– Как не надо? Вы, кажется, хотите меня морить голодом? Я есть хочу. – И она, взяв от кондуктора бутылку и закуски, спросила: – Комбьян?

– Trois francs[407], madame, – дал тот ответ.

– Пренэ катр франк. Се пур буар[408].

Слезы так и душили ее. Нужно было поблагодарить коммивояжера за его хлопоты. Она собралась с духом и, не выставляя лица своего, проговорила:

– Мерси, монсье.

Николай Иванович хмурился и молчал, но наконец произнес, обратясь к жене:

– Ешь же, коли просила.

Ответа не последовало. Уткнувшись в подушку, Глафира Семеновна плакала.

– Ну ты не будешь есть, так я вина выпью, – сказал Николай Иванович и, налив себе из бутылки в стакан вина, проглотил его залпом.

Только полчаса спустя, наплакавшись в волю, Глафира Семеновна утерла украдкой слезы и, отвернувшись от мужа, принялась есть сандвичи.

Коммивояжер уже спал или притворился спящим.

LXXVI

После ночной трапезы супруги уже не ссорились вслух, а только дулись друг на друга. Николай Иванович, почти один выпив бутылку вина, хоть и проповедовал раньше, что ему и Глафире Семеновне нужно быть настороже против мошенников, а потому спать попеременно, стал клевать носом и заснул первым. Глафира Семеновна еще бодрствовала, смотрела, как мелькали в темном окне одинокие огоньки, но и она, аппетитно позевав, вскоре заснула крепким сном под равномерный стук колес.

Когда Глафира Семеновна проснулась, поезд стоял на какой-то станции. Только еще рассветало. Коммивояжер и толстенький француз были уже проснувшись. Толстый француз зевал и, сняв с себя туфли, переобувался в полусапожки. Коммивояжер, стоя во весь рост, делал свой туалет. Он смотрелся в маленькое складное зеркальце и причесывался, закручивая усики.

– Последняя станция перед Женевой. Через пятнадцать минут будем на месте, – сказал он Глафире Семеновне, любезно поклонившись, и осведомился, хорошо ли она отдохнула.

Глафира Семеновна, пробормотав «мерси», стала будить мужа. Тот открыл глаза и бессмысленно смотрел на жену.

– Надо будет связать наши вещи. Сейчас приедем, – сказала она.

– Куда?

– Да в Женеву.

Николай Иванович покосился на причесывавшегося коммивояжера, поморщился и спросил жену:

– И этот болван в Женеву едет?

– Да почем же я-то знаю? Я его не спрашивала.

– В Женеву, это видно. Знаешь что, Глафира Семеновна: мне что-то не хочется останавливаться в Женеве. Ну ее к черту! Поедем дальше.

– Как к черту? Да ведь в Женеве-то Швейцария, мы здесь эти самые Альпийские горы увидим, те швейцарские виды посмотрим в натуре, которые у нас в гостиной на картинах.

– Что нам горы! Что нам виды! Плевать на них. Горы-то и виды мы и проезжая по железной дороге увидим! Конечно же плевать, – говорил Николай Иванович, а сам все косился на коммивояжера.

– Ну это тебе плевать, а я плевать не желаю. Нет, нет, я хочу видеть Женеву и Альпы, я про Женеву очень много читала, еще недавно читала. Здесь маркиз де Фурма провел свой медовый месяц с Леонией. Они ездили по озеру при свете луны.

– Опять из романа? Ах, черт их возьми.

– Ну уж ты там чертыхайся или не чертыхайся, а в Женеве мы хоть на один день остановимся. Ты это должен сделать за твою парижскую провинность.

– Опять за провинность. Да ведь уж я за свою провинность купил тебе на сто семьдесят франков кружев и разной дряни. Провинность! Удивительно, как вы памятливы. На себя бы лучше оглянулись, – сказал Николай Иванович и опять покосился на коммивояжера.

– Пожалуйста, не говорите глупостей! Я знаю, на что вы намекаете, но это глупо и глупо. В Женеве мы должны остановиться.

Глафира Семеновна стала собирать свои вещи и увязывала их ремнями. Поезд, катя на всех парах, подъезжал к Женеве. Уже значительно рассвело. Сквозь утренний туман виднелись очертания гор, вершины которых, однако, были скрыты облаками. Женщины в синих платьях и соломенных шляпках, с граблями на плече или с плетеными корзинками за спиной шли около полотна дороги на работу. Направо и налево виднелись виноградники и между ними каменные домики. Николай Иванович, хмурясь, смотрел на все это и досадливо кусал губы.

Поезд стал убавлять ход, показалась станция.

– Романистка! На каком здесь языке говорят: на французском или на немецком? – ядовито отнесся к жене Николай Иванович.

– А вот услышишь.

Поезд остановился. Супруги забрали свои вещи и стали выходить. Глафира Семеновна держала в руках две подушки и саквояж. Коммивояжер подскочил к ней и хотел помочь.

– Не требуется-с. Алле! – остановил его жестом Николай Иванович. – Вишь, какой услужливый! Стянуть что-нибудь захотелось?

– Совсем дурак! – со вздохом проговорила Глафира Семеновна.

Они вышли из вагона. Подскочивший к ним носильщик показал на свой нумер на груди и, взяв от них подушки и саквояжи, спрашивал:

– Quel hôtel désirez-vous, monsieur?[409]

– Ага! Здесь французят. Ну ладно, – сказал Николай Иванович. – Только смотри, Глафира Семеновна, больше как на один день я здесь не останусь.

Около станционного дома у дверей пожилой человек в пиджаке и с сигарой в зубах и блузник остановили их.

– Qu’est-ce que vous avez là, monsieur? Ouvrez[410], – указал человек в пиджаке на саквояжи.

– Monsieur le visiteur des douanes…[411] – отрекомендовал его носильщик.

Супруги не понимали и вопросительно смотрели друг на друга. Человек в пиджаке и носильщик показывали супругам знаками, чтобы они открыли свои саквояжи. В это время подскочил коммивояжер и заговорил с человеком в пиджаке что-то по-французски, указывая на супругов. Человек в пиджаке выслушал и сказал супругам «allez», пропуская их в двери.

– Таможня, что ли? – наконец стала догадываться Глафира Семеновна.

– Да почем же я-то знаю! Я знаю только, что вон этот паршивый болван, нахал с усиками, не отстает от нас и решительно во все наши дела ввязывается! – раздраженно воскликнул Николай Иванович, кивая на коммивояжера.

– Да ведь он же помог нам. Через него нас пропустили.

– Не желаю я его помощи.

На подъезде стояли швейцары из гостиниц с бляхами на фуражках и с надписями названий гостиниц.

– «Отель де Рюсси»… – прочел Николай Иванович по-французски у швейцара на фуражке и воскликнул: – Слава Богу! Наконец-то хоть здесь есть русская гостиница! Почтенный! Эй! забирай наши вещи! – махнул он рукой швейцару. – Номер нам… Почем у вас в «Отель де Рюсси» приличный номеришко с двумя кроватями?

Швейцар бросился забирать вещи супругов, но на вопрос отвечал:

– Comprends pas, monsieur[412].

– Как? Швейцар из гостиницы «Россия» – да не говоришь по-русски? Вот это ловко! Какая же после этого Россия?!

– Ведь это швейцар, а в гостинице, может быть, и говорят по-русски, – вставила свое слово Глафира Семеновна. – Пойдем.

Они пошли за швейцаром. Швейцар привел их к карете, посадил их туда и вскочил на козлы. Карета помчалась по широкой улице с большими серыми домами, завернула за угол и тотчас же остановилась у подъезда. Супруги не ехали и трех минут.

– Только-то? Уж и приехали? – удивленно проговорил Николай Иванович, вылезая из кареты. – Не стоило и ехать. Пешком бы дошли. Черти! Ведь нарочно морочат людей, чтобы содрать за карету по два франка с пассажира!

– Да уж выходи. Полно тебе ворчать из-за четырех франков. На кутеж в Париже семисот, шестисот не жалко, – попрекнула его Глафира Семеновна.

LXXVII

Гостиница «Россия» одна из роскошных гостиниц в Женеве. Супруги вошли в подъезд гостиницы, и начался обычный перезвон. Швейцар позвонил в большой колокол, где-то откликнулся маленький, зазвенели электрические звонки. Откуда-то вынырнул обер-кельнер во фраке и с карандашом за ухом, с лестницы бежал просто кельнер с салфеткой в руке, появился мальчишка в синем пиджаке с галунами на воротнике и со светлыми пуговицами. Перед супругами со всех сторон кланялись и приглашали их наверх, бормоча и на французском, и на немецком языках.

– Кто же здесь, однако, из вас говорит по-русски? – спрашивал Николай Иванович, поднимаясь вместе с женой по лестнице. – Руссиш… рюсс шпрехен.

Оказалось, что в гостинице никто не говорит по-русски.

– Ну Россия! Как же вы смеете называться Россией! Ведь это же обман. К вам едут, чтобы пользоваться русским языком, а здесь ничего этого нет.

Комнату они заняли в восемь франков. Комната была роскошная. Обер-кельнер, показывая ее, очень расхваливал вид из окон.

– Перед глазами вашими будет Женевское озеро и наш снеговой Монблан, – подводил он супругов к окнам.

– Насчет видов-то нам – Бог с ними. Потом рассмотрим, – отвечал Николай Иванович. – А вот нельзя ли чего-нибудь буар и манже а-ля рюсс. Тэ а-ля рюсс можно? Тэ авек самовар.

– Oh, oui, monsieur… – поклонился обер-кельнер, сбираясь уходить.

– Стой, стой… Вот еще… Приехали в Швейцарию, так надо швейцарского сыру попробовать. Фромаж швейцар апорте.

– Fromage de suisse?[413] – поправил его обер-кельнер – Oui, monsieur.

Через четверть часа супруги умылись, причесались и явился чай, отлично сервированный, с мельхиоровым самоваром, со сливками, с лимоном, с вареньем, с булками, с маслом и даже с криночкой свежего сотового меда. Подали и кусок сыру. Николай Иванович взглянул и радостно воскликнул:

– Вот это отлично! В первый раз, что мы за границей ездим, по-человечески чай подали! Нет, швейцарцы – они молодцы! Бьян, бьян, – сказал он кельнеру, показал на чай и потрепал кельнера по плечу.

Кельнер почтительно поклонился и с улыбкой удалился.

– И прислуга какая здесь чистая. Вся во фраках. Не чета нашему парижскому коридорному в бумажном колпаке и войлочных туфлях, – прибавила Глафира Семеновна.

– Смотри-ка, и медку подали. Знают русский вкус, – указал Николай Иванович на мед. – Одно только, подлецы, не говорят по-русски.

Он прежде всего схватился за сыр, но сыр был преплохой.

– Да неужто это швейцарский сыр? Вот сыром так опростоволосились. Совсем без остроты. Это наш русский мещерский сыр, а вовсе не швейцарский.

– Да, наверное мещерский, – отвечала Глафира Семеновна. – Ведь ты спрашивал, чтоб все было по-русски, а-ля рюсс, – вот они русский сыр и подали.

– Ну вот… Я явственно сказал, чтоб фромаж швейцар… Нет, уж, должно быть, здесь так ведется, что сапожник всегда без сапог, а портной с продранными рукавами. Хороший-то сыр, верно, только к нам в Россию отправляют.

Напившись чаю, супруги приоделись и отправились обозревать город, но лишь только они вышли на лестницу, как нос с носом столкнулись с коммивояжером. В глянцевом цилиндре, в желтых перчатках, он стоял и с улыбкой приподнимал шляпу. Николай Иванович отвернулся.

– Тьфу ты пропасть! И здесь… Вот навязался-то! Как бельмо на глазу торчит, – пробормотал он с неудовольствием. – Да это нахал какой-то.

Развеселившийся было Николай Иванович опять надулся.

Внизу супругов встретил обер-кельнер и с почтительным наклонением головы сказал по-французски:

– У нас табльдот… Завтрак в час, и обед в пять часов. Ежели сделаете нам честь, то потрудитесь записаться заранее.

Глафира Семеновна перевела мужу слова обер-кельнера и произнесла:

– Что ж, пообедаем здесь. Здесь должен быть хороший обед.

– Чтоб опять с вашим коммивояжером встретиться? Не желаю-с, совсем не желаю, – огрызнулся Николай Иванович на жену. – Лучше в самой паршивой закусочной пообедаю, да чтобы с ним не встречаться, – вот он мне до чего надоел!

LXXVIII

Женева, половина жителей которой состоит обыкновенно из чужестранцев, осенью бывает пуста, путешественники в нее вовсе не заглядывают, проживающие в ней богатые иностранцы перебираются на берега Средиземного моря. Так было и в данное время. Улицы были безлюдны, рестораны, кофейни и лавки без покупателей. Хозяева стояли на порогах, от нечего делать покуривали и позевывали. Гуляющих совсем было не видно. Кое-где виднелись прохожие, но они спешили деловой походкой. Первое время супруги даже не видели и экипажей на улице, не видать было и ломовых извозчиков. Все это несказанно поразило супругов после парижского многолюдия и выставочной и бульварной толкотни.

– Что же это такое? Женева ли уж это! – воскликнула Глафира Семеновна, озираясь по сторонам. – Так расхваливали Женеву, говорили, что такой знаменитый город, а ведь все пусто. А уж в книжках-то про Женеву сколько писано! Николай Иваныч, Женева ли это?

– Женева, Женева… Сам я читал на вывеске на станции.

– Удивительно! Где же Монблан-то этот самый? Я Монблана не вижу.

– Да вон горы… – указал Николай Иванович.

Они подходили к мосту.

– Монблан, по описанию, должен быть белый, снеговой, покрытый льдом, а я тут решительно ничего не вижу. Самая обыкновенная гора, а сверху тучи, – продолжала Глафира Семеновна.

– Да ведь день пасмурный. Монблан, надо полагать, там вон, за тучами.

– Нет, это не Женева, решительно не Женева. В книжках я читала, что вид на горы должен быть необыкновенный, но никакого вида не вижу. Самые обыкновенные горы.

– Ну никакого так никакого. Тем лучше: не нравится тебе, так скорее из Женевы уедем, – сердито отвечал Николай Иванович.

Подойдя к мосту и взглянув с набережной на воду озера, Глафира Семеновна воскликнула:

– Синяя вода! Нет, это Женева, Женева! По синей воде узнала. Эту синюю воду страсть сколько описывали. Действительно, замечательная вода: синяя, а как прозрачна! Смотри, Николай Иваныч, ведь здесь уж как глубоко, а дно видно. Вон разбитая тарелка на дне лежит.

– А черт с ней!

Николай Иванович зевнул и отвернулся.

– Но вода, вода – прелесть что такое! – восхищалась Глафира Семеновна. – Отчего это, Николай Иваныч, здешняя вода такая синяя? Неужели от природы?

– Фабрики где-нибудь нет ли поблизости, где кубом и синькой материи красят, а потом синюю краску в воду спускают.

– Да полно, что ты! Неужели же столько воды можно в синюю краску выкрасить! Ведь тут целое озеро, – возразила Глафира Семеновна. – Смотри, смотри: вон пароход бежит, вон две лодочки под парусами бегут.

Николай Иванович опять зевнул.

Супруги перешли мост и очутились на большой улице, сплошь переполненной богатыми магазинами с зеркальными стеклами. На окнах выставки со всякой модной и галантерейной дрянью. Глаза у Глафиры Семеновны так и разбегались. Она останавливалась у каждого окна и восклицала: «Ах, какая прелесть! Ах, какой восторг! Да тут есть вещи лучше, чем в Париже!»

– Николай Иваныч, как хочешь, а ты за твою парижскую провинность должен мне разрешить купить разных мелочей на подарки хоть франков на сто, – сказала она.

– Опять за провинность! Да что ты, матушка! Ведь этому конца не будет. В вагоне у этого нахала два раза кружева за провинность покупал – и теперь опять за провинность! С одного вола семь шкур не дерут, – отвечал Николай Иванович.

Глафира Семеновна надулась.

– Ну ладно. Мне без подарков домой вернуться нельзя. Коммивояжер-то в нашей гостинице остановился, – пробормотала она. – Схожу к нему и попрошу, чтоб он мне опять разных образчиков продал для подарков. Два золотых у меня есть.

Николай Иванович вспылил.

– Вот уж этого ни за что не будет! Ни за что, – закричал он. – Как пойдешь к коммивояжеру – за косу оттуда вытащу, так и знай.

В ответ Глафира Семеновна слезливо заморгала глазами, наконец плюнула и побежала по тротуару. Николай Иванович пустился за ней.

– Глаша! Куда ты? Не дури. Пожалуйста, не дури, – уговаривал он, стараясь с ней поравняться и заглянуть ей в лицо, но только что равнялся с ней, как она ударяла его зонтиком по руке.

Прохожие останавливались и в недоумении смотрели на них. Хозяева и приказчики магазинов, видя эту сцену сквозь зеркальные стекла окон, также выбегали на улицу и долго глядели им вслед. Добежав до какого-то бульвара, Глафира Семеновна перестала рысить, села на скамейку и, закрывшись платком, заплакала.

– Изверг, злодей! По Европе-то только ездите, цивилизацию из себя разыгрываете, а сами хотите дикие азиатские зверства над женой распространять, – говорила она.

Николай Иванович подсел к ней и стал извиняться.

– Ну полно, брось… Ну что тут! Я пошутил. Мало ли что сгоряча скажешь! – бормотал он.

Кончилось тем, что Глафира Семеновна кое-как утешилась и перестала плакать. Николай Иванович повел ее по магазинам, где она и накупила разной галантерейной дряни уже не на сто, а на двести франков. Были куплены плетеные корзинки, безделушки из альпийских горных пород, плато под лампы, какая-то ювелирная дрянь из раковин, булавки с дешевенькими камнями, галстучки, резные домики из дерева и т. п. Все это было отправлено домой.

Сделав покупки, супруги отправились отыскивать ресторан, где бы им поесть.

LXXIX

Ресторан, в который зашли супруги, был роскошный ресторан на набережной. Гарсоны были не как в Париже, в куртках и длинных передниках, а во фраках, в белых жилетах и белых галстуках. Супругов встретил на подъезде, очевидно, сам хозяин, толстенький человек в пиджаке, очень напоминающий русского купца: выпяченное брюшко с массивной золотой цепью, подстриженная бородка, красный фуляровый платок, торчащий из кармана, и нос луковицей. Разница была только в том, что на голове имелась синяя суконная шапочка в виде скуфьи, какую русские купцы не носят. Раскланявшись с супругами, хозяин забормотал что-то по-французски и повел их во второй этаж, где и поместил в большом зале за длинным, богато сервированным столом. Усадив, хозяин наклонился и спросил:

– Мне кажется, что мосье и мадам русские?

– Вуй, вуй… Ле рюсс… – отвечала Глафира Семеновна.

– Постараемся угодить русскому вкусу. Я знаю привычки русских, – кивнул он и спросил: – Прикажете приготовить для вас обед?

– Вуй, вуй, дине, – кивнул Николай Иванович, поняв слово «обед». – А почем у вас обед? Комбьян?

– Кель при ле дине? – пояснила Глафира Семеновна.

– От шести и до двадцати франков, мадам. Могу вам подать шесть блюд. Вы скажите только цену и предоставьте мне угодить вашему вкусу. Надеюсь, что вы останетесь довольны, – старался пояснить француз внимательно слушавшей его Глафире Семеновне.

Та поняла и перевела слова хозяина мужу, прибавив:

– Удивительно странный ресторан. Так по скольку франков мы закажем обед?

– Пусть делает за восемь франков. Посмотрим, что такое он подаст на русский вкус, – отвечал Николай Иванович.

Было выбрано и красное вино.

– Et l’eau de vie russe?[414] Vodka? – спросил хозяин.

– Как, и водка есть? Русская водка? Да неужели? – радостно воскликнул Николай Иванович.

Хозяин улыбнулся и молча кивнул утвердительно.

– Так пожалуйста, голубчик! Же ву при. Езжу, езжу за границей и рюмки еще русской не видал. Вот неожиданность-то! В Швейцарии – и вдруг водка! Мерси, мерси.

Николай Иванович протянул даже руку хозяину и крепко пожал его руку.

Публики в зале было очень немного. На другом конце стола сидели две длиннозубые англичанки с пожилым англичанином. Они уже кончали завтрак или обед и ели фруктовый компот, усердно запивая его содовой водой и шипя тремя сифонами. Кроме англичан, сидел за отдельным столиком тощий, как жердь, офицер с рыжими усами в струнку, облеченный в синий мундир с необычайно высоким стоячим красным воротником. Перед ним стояла рюмка ликера и тарелочка с грушей, и он просматривал газету.

– Долго обеда-то ждать, – сказал Николай Иванович жене. – Не спросить ли бумаги и чернил да не написать ли Скрипкиным письмо?.. Напишем так, что будто бы среди снега и льда на Монблане сидим.

– Зачем же это? С какой стати?

– Да так. Пусть их дивятся. С Эйфелевой же башни писали. А тут с Монблана.

– На Эйфелевой башне мы все-таки были, а на Монблан не думаем даже и ехать.

– Эка важность! Плевать! Докажи, что мы не были на Монблане! Были, да и все тут. Знай наших! А их это все-таки позлит. «Мы же только в Тихвин на богомолье могли съездить, а Ивановы вон и на Эйфелеву башню, и на Монблан забрались». Я напишу.

– Как хочешь. Пожалуй, напиши, – улыбнулась Глафира Семеновна.

Была спрошена бумага, конверт и перо с чернилами, и Николай Иванович принялся писать.

– Вот и готово. Всего десять-пятнадцать строк; с нашей стороны это как будто любезность, а между тем это письмечишко до того разозлит Скрипкиных, что они даже поругаются друг с другом от зависти. Ведь Скрипкин-то обещал жену свозить за границу, а свозил только в Тихвин, – сказал Николай Иванович жене и прочел письмо:

«Вот мы и в Швейцарии, любезные Анисим Сергеевич и Марья Ивановна, приехали в Женеву и тотчас же полезли на снеговые и ледяные горы. Теперь сидим на самой главной горе, на Монблане, и пьем пунш, откуда приветствуем вас. Холодина страшная, 15 градусов мороза, так что я и Глафиру Семеновну принудил даже выпить стакан пуншу, чтобы согреться».

– Зачем же ты про меня-то? Уж ври про себя… – перебила его Глафира Семеновна.

– Брось. «Чтобы согреться. Снегу, я думаю, тут аршин на пять глубины, и никогда он не тает. Высота такая, что с горы вниз решительно ничего не видно. Ужасная игра природы. Очень жалеем, что нет вас с нами. До скорого свидания».

Письмо было заклеено в конверт и отправлено с слугой в почтовый ящик.

– Обозлятся, страсть обозлятся, что это не они на Монблане сидят, а мы, – прибавил Николай Иванович, улыбаясь.

Подали водку и к ней закуску – сардины, селедку, колбасу, какую-то сушеную рыбку, баночку с страсбургским пирогом. Водка была русская в маленькой пузатенькой бутылочке с русским ярлыком завода Смирнова в Москве.

– Батюшки! Да это совсем по-русски! С хорошей закуской… – умилялся Николай Иванович. – Даже и водка московская. Уж как хочешь, Глаша, а и ты должна рюмочку водки выпить.

– Ну вот, с какой это стати, если я ее никогда не пью! – отвечала Глафира Семеновна.

– Чтобы за границей честь русской водке отдать. Какая же иначе ты после этого патриотка будешь!

– Нет, нет. Пей уж ты один.

– Да я-то уж, конечно, выпью. Наша родная, русская, православная, – говорил Николай Иванович, улыбаясь на бутылку, даже погладил рукой бутылку, налил из нее себе водки в рюмку и выпил с полнейшим умилением.

LXXX

Обед, поданный супругам хозяином гостиницы по вкусу русских, как он выражался, состоял из ракового супа с гренками, рыбы тюрьбо, миниатюрных бифштексов, цветной капусты, жареной пулярды, мороженого и фруктов с куском сыра. Швейцарец не ошибся; очевидно, он уже много раз имел дело с русскими путешественниками. Разборчивая Глафира Семеновна все ела, кроме рыбы тюрьбо, сказав: «Бог знает, какая это рыба», а про остальной обед отозвалась с похвалою.

Николай Иванович, выпив четыре рюмки русской водки, находился в веселом расположении духа, не дулась и Глафира Семеновна; оба были веселы, но вдруг в конце обеда появился в зале коммивояжер. На сей раз он был как-то особенно вылощен, блистал свежими темно-желтыми перчатками с черными швами и имел живую розу в петлице. При входе его Николая Ивановича как бы облило холодной водой. Он даже речь свою оборвал, рассказывая что-то Глафире Семеновне, и, нахмурившись, пробормотал:

– Опять этот черт лезет! Пожалуйста, Глаша, ни слова с ним не разговаривай.

Коммивояжер, завидя супругов, любезно с ними раскланялся и, подойдя к их столу, поместился как раз против них, сказав: «Bon appetit».

– Чтобы тебе рыбьей костью подавиться, анафема лакированная! – отвечал Николай Иванович по-русски и отвернулся от него.

– Ну зачем это? Зачем? – остановила мужа Глафира Семеновна.

– А затем, что он нахал и мерзавец!

– Чем же мерзавец? Ведь он ничего худого нам не делает.

– Еще бы он смел что-нибудь худое сделать! Тогда бы я ему такую выволочку…

Коммивояжер слушал и не понимал разговора, но он все-таки видел, что супруги разговаривают друг с другом неласково, хотя Глафира Семеновна и старалась улыбаться.

– Доедай скорей свое мороженое! Что, словно нарочно, жуешь не жуешь! Фрукты захватим с собой и по дороге съедим, – грозно торопил жену Николай Иванович и крикнул слуге: – Счет. Комбьян пейе?[415]

Коммивояжер, видя, что супруги собираются уходить, улыбнулся сколь можно любезнее и, вынув из петлицы розу, предложил ее Глафире Семеновне. Та вспыхнула, взглянула на мужа и не решалась, брать ли ей розу или не брать.

– Не сметь брать! – грозно крикнул Николай Иванович жене, бросая молниеносные взгляды на француза.

– Нон, нон. Иль не фо па… Же не ве па. Мерси…[416] – конфузливо отстраняла она от себя розу.

Коммивояжер настаивал, чтобы она взяла. К розе протянул руку Николай Иванович, взял ее и бросил на пол.

– Monsieur!.. – протянул француз, возвысив голос и поднимаясь со стула.

– Нечего, монсье! Нахал! Вставай, Глафира Семеновна! Пойдем! – говорил Николай Иванович, вставая из-за стола. – Рассчитаемся вон за тем столом.

Глафира Семеновна была ни жива ни мертва.

– Ах, скандал! Ах, скандалист… – шептала она, направляясь за мужем.

К нему подошел француз и, размахивая руками, что-то говорил по-французски.

– Прочь! Чего ты ко мне лезешь! Я тебя не трогаю! – наступал на него Николай Иванович.

Француз попятился и заговорил с каким-то пожилым посетителем, сидевшим за отдельным столиком в ожидании обеда и смотревшим на эту сцену удивленными глазами. Николай Иванович, бормоча ругательства, расплачивался по счету, принесенному лакеем. Он выбросил на стол два золотых и торопил лакея сдачей. Получив сдачу и сунув лакею два франка на чай, он заметил, что Глафиры Семеновны нет уже в комнате. Быстро выбежав из ресторана, он увидал ее на улице. Она поспешно шла, направляясь домой. Он догнал ее и поравнялся с ней. Она плакала.

– Нечего реветь-то! Сейчас придем домой и сбирайся, чтобы ехать, – сказал он ей сердито. – Вон из Женевы! Довольно! А то доведешь до того, что этот французишка обнимать тебя вздумает.

– Да разве я виновата?

– Ты, ты. Разве я не видел, какие ты ему улыбки в вагоне делала? Вот он и возмечтал. Срамница! Не ведь какой миндальный французишка вздумал ей зубы заговаривать, а она уж и растаяла!

– Турок! Ревнивый турок! Башибузук! – отругивалась от мужа Глафира Семеновна.

Николай Иванович настоял на быстром отъезде, и в тот же день в пять часов они были уже на станции железной дороги и сидели в поезде, взяв билеты прямого сообщения до границы. Глафира Семеновна дулась на мужа и сидела, от него отвернувшись. Он попробовал заговорить с ней, но она ответила: «Убирайся к черту!» До отхода поезда оставалось еще минут пять. Он отворил окно в купе и стал смотреть на платформу, на суетящуюся на платформе публику, на железнодорожных служителей, тащивших пледы и саквояжи, и вдруг среди толпы заметил коммивояжера. Коммивояжер бегал от вагона к вагону и заглядывал в окна. Николая Ивановича передернуло.

– Фу-ты черт! Да неужто этот нахал опять поедет с нами в поезде! – воскликнул он вслух и, обратясь к жене, сказал: – Радуйтесь! Ваш прихвостень будет опять при вас. Вон он по платформе бегает и ищет нас.

Коммивояжер действительно искал их. Заметив в отворенном окне голову Николая Ивановича, он сейчас же подскочил к окну и, размахивая руками, заговорил что-то по-французски. Говорил он раздраженно, держал в руке визитную карточку, и по тону речи Николай Иванович заметил, что это были далеко не любезности.

– Да что ты, тонконогая волчья снедь, ругаться со мною задумал, что ли? – спросил его Николай Иванович по-русски, выставляя из окна голову.

Француз продолжал кричать и делать угрожающие жесты.

– Смеешь еще руками махать, пес ты смердящий! До рук, брат, если дело дойдет, так у меня вот что есть. Закуска важная… – сказал Николай Иванович и выставил французу из окна кулак.

В это время раздался звонок, а вслед за этим свисток паровоза, и поезд тронулся. Француз, казалось, только этого и ждал. Он подскочил к высунувшейся голове Николая Ивановича и схватил ее за уши.

– Что? Ах, так ты так-то! – взревел Николай Иванович и, высунув руку, сбил с француза шляпу и схватил его, в свою очередь, за волосы.

Француз тоже взревел.

– Arretez! Arretez![417] – кричал он, требуя остановки поезда, но поезд не останавливался, и французу пришлось пробежать нисколько шагов по платформе за вагоном, пока он успел освободиться из рук Николая Ивановича.

Когда Николай Иванович обернулся к жене, поезд уж катил на всех парах.

– Каков мерзавец-то. Драться задумал со мной! Ну да ведь я не дурак! И я удружил ему. До новых веников не забудет! Вот мои трофеи, – проговорил Николай Иванович и показал жене клок волос француза, который он держал в кулаке.

LXXXI

Пассажиров, выехавших из Женевы, было немного, да и те разместились главным образом в вагонах третьего класса, второй же класс почти совсем пустовал, так что супруги ехали одни в купе. Первое время Глафира Семеновна все еще продолжала дуться, сидела, отвернувшись от мужа, и совсем не отвечала на его слова, которыми тот так и сыпал, но когда он, раскрыв ладонь, стал собирать волосы, вырванные из головы коммивояжера, сделал из них маленькую прядь и завернул в клочок бумаги, она не выдержала и улыбнулась.

– Трофеи… хочу спрятать, – отвечал Николай Иванович на ее улыбку.

– Охота! Куда тебе эту дрянь? – поморщилась Глафира Семеновна.

– В воспоминание о богоспасаемом граде Женеве. Приеду домой и буду показывать, как я расправился с нахалом. Победа… Жаль только, что француз попался, а не немец. Будь это немецкие волосы, так даже в брелок отдал бы вделать и носил бы его на часовой цепочке.

– Да это, кажется, был и не француз, а жид.

– То-то я думаю, что французский жид. Нахальство-то уж очень велико.

– Теперь и я скажу, что нахал. Вообрази, ведь он написал мне любовное письмо и просил свидания со мной.

– Да что ты! Ах, мерзавец! Вот видишь, видишь… Чувствовало мое сердце! Где же это письмо?

– Разумеется, я его сейчас же разорвала, а то бы ты черт знает что наделал из ревности.

– О! Да я бы из него дров и лучин нащепал!

– И тебя бы арестовали, и мы бы из Женевы не выехали. Вот во избежание скандала-то я и разорвала. На раздушенной розовой бумажке письмо.

– Ах, подлец, подлец! Когда же это письмо он успел тебе передать? – допытывался Николай Иванович.

– Он не сам передал, а мне передала письмо девушка из нашей гостиницы.

– Это после истории с розой или раньше?

– После. Письмо мне передала девушка, когда мы вернулись из ресторана в гостиницу, но, должно быть, оно было оставлено девушке раньше. Ты вышел из номера, а девушка мне тайком и передала. Бумажка розовая, атласная, конвертик с розой и бабочкой.

– Да что ты меня словно дразнишь! – опять вспылил Николай Иванович. – Расхваливаешь бумажку, конвертик…

– Не поддразниваю, а просто рассказываю тебе.

– Тебе не обидно, тебе не противно, что он черт знает за какую путаную бабенку тебя принял?

– Да что ж обижаться на дурака! – спокойно отвечала Глафира Семеновна.

– Нахал! Мерзавец! Подлец! Нет, уж я теперь его волосы непременно вставлю в брелок и буду носить в воспоминание победы.

Николай Иванович свернул бумажку с волосами коммивояжера и спрятал ее в кошелек.

– А все ты своими улыбками ему повод подала. «Мусье, мусье… мерси, мерси»… Вот тебе и мерси. Ты особенно какие-то пронзительные улыбки перед ним делала, когда мы ехали из Парижа в Женеву, – вот он и возмечтал. Два раза за руку его взяла; черт знает кто, а ты ему руку подаешь!

– Да ведь нужно было поблагодарить его за любезность. Ты, я думаю, видал, как он распинался перед нами в вагоне. Ужин нам схлопотал, конфектами нас угощал. А уж как он образцы кружев мне дешево продал, так это просто удивительно!

– Молчи, пожалуйста, не расхваливай мерзавца!

Произошла пауза. Николай Иванович злился и усиленно затягивался папироской.

– Тебе-то больно от него попало! – начала опять Глафира Семеновна.

– Ну что за больно! Он только схватил меня за голову.

– Нет, за уши. Вон уши-то и посейчас у тебя красны.

– Да что ты словно радуешься! – возвысил голос Николай Иванович. – Конечно же, ему вдесятеро больше от меня досталось, и доказательством вот этот клок волос, – хлопнул он себя по карману. – У меня трофей, а у него ничего.

– Ты знаешь, ведь он тебя на дуэль вызывал, – продолжала Глафира Семеновна.

– Да что ты врешь! Когда?

– А когда подошел к окну вагона. Ты ведь по-французски не понимаешь, а я-то поняла. Из-за этого он тебе и карточку свою визитную совал.

– Скотина! Задал бы я ему дуэль. Пополам бы его перервал, ежели бы не сидел в вагоне. Туда же, дуэль, жидконогая кочерга эдакая!

– Да он и звал тебя выйти из вагона, а когда ты не вышел, то он схватил тебя за уши, намереваясь побить, что ли.

– Да не хватал он меня за уши!

– Ну не хватал, не хватал.

– Конечно же не хватал. Что, я не чувствовал, что ли! – отпирался Николай Иванович.

Глафира Семеновна посмотрела на мужа и улыбнулась.

– Да что ты подсмеиваешься-то надо мной! – крикнул тот, раздражаясь.

– Просто мне забавно, что такое приключение с нами в дороге стряслось. Точь-в-точь как во французском романе. Я даже читала что-то подобное, – отвечала Глафира Семеновна. – Конечно, только там драки не было и никто ни у кого не вырывал клока волос, а все обошлось по-благородному, – прибавила она – Какой-то граф влюбился в замужнюю маркизу…

– Сочиняй, сочиняй! Эта маркиза-то ты, что ли?

– Да вот вроде нас. Только это было не в вагоне, а на станции железной дороги. Маркиз с маркизой сидели на станции и отправлялись в Ниццу. Вдруг входит граф и прямо подает карточку: «Рю Лафайет, нумер такой-то»… Затем объяснение: «Двоим нам нет места на земном шаре… Или я, или вы… Присылайте секундантов»… И вот они едут в Италию, и там, среди лимонной рощи…

– Молчи, молчи! Вздор городишь! – перебил жену Николай Иванович.

– Но там маркиза была влюблена в графа. Маркиз был старик… – не унималась Глафира Семеновна.

– Довольно, тебе говорят!

– А ну тебя! Ни о чем путном говорить с тобой нельзя.

– Не люблю я слушать твоих романов. Ведь это все вздор, чепуха…

– Так о чем же говорить-то?

– А вот хоть о том, что в этом ресторане в Женеве, в котором мы обедали, за водку меня просто ограбили. Знаешь, по скольку с меня взяли за рюмку русской очищенной водки? По два франка, то есть по восьми гривен на наши деньги, ежели считать по курсу. Пять маленьких рюмок я выпил и заплатил десять франков, четыре рубля. Ах! грабители, грабители! За простую русскую водку! Глаша, слышишь?

– Да не желаю я об водке разговаривать! Ты об романах не желаешь, а я об водке – вот тебе и весь сказ.

Водворилась пауза. Николай Иванович прижался в угол дивана и стал похрапывать.

Поезд мчался по направлению к Берну среди живописных гор, усеянных по склонам виноградниками. Надвигались сумерки. Темнело.

LXXXII

Швейцарские железные дороги изобилуют станциями. Поезд бежал с необыкновенной быстротой, но то и дело, почти каждые десять минут, останавливался на какой-нибудь станции на одну минуту, быстро выпускал и забирал пассажиров и снова мчался. Второй класс так и не наполнялся пассажирами – все ограничивались третьим классом, и супруги сидели в купе второго класса по-прежнему одни. Николай Иванович спал крепким сном и раскатисто храпел. Глафире Семеновне не спалось. На каждой станции она отворяла окно и наблюдала выходящую из поезда и входящую публику, продавцов и продавщиц, снующих по платформе и предлагающих публике пиво в стаканах, сандвичи, груши, яблоки, виноград, букетики цветов, плетеные корзиночки, мелкие стеклянные изделия, фотографии швейцарских видов, конфеты, печенье и т. п. Сначала продавцы и снующая публика говорили только по-французски, потом к французскому языку стал примешиваться немецкий язык, и наконец вдруг французский язык исчез совершенно и воцарился один немецкий. Началась немецкая Швейцария. Глафира Семеновна, заметив изменение языка при покупке съестных предметов, начала будить мужа.

– Можешь ты думать, опять Неметчина началась, – говорила она, расталкивая его. – Повсюду немецкий язык и самые серьезные рожи. Пока был французский язык, рожи были веселые, а как заговорили по-немецки – все нахмурилось.

Николай Иванович что-то промычал и стал протирать заспанные глаза.

– Боюсь, как бы нам опять не перепутаться и не попасть туда, куда не следует. Немецкая земля нам несчастлива, – продолжала Глафира Семеновна. – Ты уж не спи. Надо опять поспрашивать, туда ли мы едем.

– Нет, нет. Какой тут сон! Довольно. Я есть хочу, – отвечал Николай Иванович.

– Еды здесь много. На каждой станции можешь наесться и напиться, не выходя из вагона. К окнам и пиво, и бутерброды подносят. А вот поспрашивать-то надо, туда ли мы едем.

– Да мы куда, собственно, едем-то теперь? Прямо в Россию или…

– Нет, нет, надо остановиться в Вене. День проживем в Вене. Но вот вопрос – в Вену ли мы едем? Может быть, давно уже нужно было пересесть в другой вагон, а мы сплоховали. В Неметчине ведь все с пересадкой…

– Непременно нужно спросить кондуктора.

– Кондуктор-то совсем не показывается в вагоне. Как посмотрел наши билеты в Женеве, так и исчез. Право, меня берет сомнение, туда ли мы едем.

– Ты разгляди хорошенько книжку билетов и сообрази, были ли те станции, на которые нам даны билеты. На билетах написаны станции, – старался пояснить Николай Иванович, достал книжки билетов и вместе с женой стал их рассматривать. – Вот Берн… вот Цюрих… Проезжали ли мы мимо Берна и Цюриха? – задал он вопрос.

– Да кто же их разберет! – дала ответ Глафира Семеновна.

На следующей же станции Глафира Семеновна, высунувшись из окна, кричала проходившему мимо вагона кондуктору:

– Хер кондуктор! Коммензи бите! Вен… Во Вен?[418]

Но слова «Вен» он не понимал и ответа никакого не дал. Наконец кельнер, разносивший мимо вагонов пиво на подносе и у которого Николай Иванович выпил два стакана, сжалился над супругами и спросил по-немецки:

– Wie heiss die Station?[419]

– Вен… Штадт Вен… – повторила Глафира Семеновна и показала книжку, а в ней билет, на котором было написано: «Wien».

– Wien, – прочитал кельнер, улыбаясь, и прибавил по-немецки: – Это далеко… это Австрия, а вы в Швейцарии.

– Вин… Вин… – подхватила Глафира Семеновна. – «Вин» по-немецки Вена-то называется, а не «Вен»… – пояснила она мужу. – А я-то «Вен». Он говорит, что Вин еще далеко. Ну а сидим-то мы в том вагоне, в котором следует? Вагон ист Вин?[420] – допытывалась она у кельнера.

Тот начал говорить что-то по-немецки, но паровоз свистнул, и поезд помчался.

Часа через два в купе вошел, однако, кондуктор, мрачно осмотрел книжку билетов, оторвал из книжки несколько билетов, в том числе и билет с надписью «Цюрих», и сказал супругам:

– Zürich 12 Minuten… In Romanshorn müssen Sie umsteigen[421].

– Так и есть: пересадка! – воскликнули супруги, услыхав знакомое им слово «umsteigen», и испуганно стали допытываться у кондуктора, где должна быть эта самая пересадка и в котором часу.

Разговор был долгий, но ни кондуктор, ни супруги друг друга не поняли и расстались в недоумении.

LXXXIII

Всю ночь пробыли супруги в тревожном ожидании пересадки из вагона и не смели ни на минуту заснуть, а сон между тем так и клонил их. В Цюрихе, где стояли 12 минут, Глафира Семеновна, суя железнодорожным сторожам по два и по три французских пятака, как она называла медные десятисантимные монеты, раза четыре спрашивала: «Ви филь ур умштейген»[422] – и при этом показывала свою книжку билетов, но сторожа, хоть и рассматривали книжку, разводили руками и отзывались незнанием.

– Черт знает что такое! Даром только деньги загубила. Никто не знает, когда будет это проклятое «умштейген», – тревожно обратилась она к мужу. – Прозеваем пересадку, непременно прозеваем и проедем туда, куда не следует.

– Да не прозеваем. Надо только не спать, – отвечал Николай Иванович.

– Не спать, а сам уж клюешь носом. Нюхай ты хоть нашатырный спирт, пожалуйста. Вот я сейчас дам тебе банку нашатырного спирта.

Глафира Семеновна достала из саквояжа флакон и передала мужу. Тот нюхал и чихал.

Явился кондуктор осматривать билеты. Опять разговор о пересадке.

– Стой, суну ему два франка в руки. Авось дело выяснится, – сказал Николай Иванович. – А ты, Глаша, скажи ему по-французски или по-немецки, чтобы он показал нам, где должен быть этот ихний «умштейген».

Николай Иванович таинственно поманил кондуктора пальцем и, когда тот наклонился к нему, сунул ему в руку два франка. Кондуктор недоумевал. Глафира Семеновна заговорила:

– Монтре ну иль фо умштейген[423].

– Ja, ja… Das ist in Romanshorn… Station Romanshorn…

– Станция Романсгорн, – подхватил Николай Иванович.

– Да, да… Но ведь мы не знаем, в котором часу мы на нее приедем, – отвечала Глафира Семеновна и снова обратилась к кондуктору: – Ум ви филь ур Романсгорн?

– Um fünf Uhr Morgen…[424]

– В пять часов. Так… Le matin? Утром?

– Le matin, le matin.

– Так вы вот что… Коммензи ин вагон и загензи, когда будет Романсгорн. Загензи: хир вот Романсгорн[425].

– Sie wollen schlafen? O, ja, ja… Schlafen Sie ruhig. Ich werde zu Ihnen kommen und sagen[426], – успокоил их кондуктор, поняв так, что супруги хотят заснуть и боятся проспать.

– Придет, придет и скажет, когда нужно пересаживаться, – успокоила мужа Глафира Семеновна.

Хотя и обещался кондуктор прийти в вагон и сказать, когда будет станция Романсгорн, но супруги все-таки не спали и ждали. Как только они начинали дремать, сейчас же нюхали нашатырный спирт.

Но вот наконец опять вошел кондуктор и с улыбкой произнес: «Романсгорн». Супруги засуетились и начали хвататься за свои саквояжи и подушки.

– Будьте спокойны. Как приедем – сейчас я вам доставлю носильщика, – сказал кондуктор по-немецки.

Николай Иванович схватил руку кондуктора и радостно потряс ее, сказав «мерси».

Вот и станция Романсгорн. Поезд остановился. Вошел носильщик и схватил вещи супругов.

– Вин, Вин… Вир фарен Вин… В Вену едем… В венский вагон надо пересесть, – поясняла ему Глафира Семеновна. – Вин вагон.

– Ja, ja… Bitte schneller, Madame… – торопил носильщик, вытаскивая из вагона вещи.

LXXXIV

Носильщик с саквояжами и с подушками шел через рельсы мимо стоящих на запасном пути вагонов. Супруги следовали за ним. Пройдя через несколько запасных путей, носильщик повел супругов по дорожке какого-то сада. Было темно, и только в отдалении мелькали огоньки.

– Господи! Да куда же он нас ведет? – возмущалась Глафира Семеновна. – Нам нужно в венский вагон садиться, а он тащит нас по саду. Уж не думает ли он, что мы хотим остановиться в этом поганом Романсгорне, и не ведет ли нас в гостиницу? Послушайте! Вохин?[427] Нам нужно в вагон. Вагон ин Вин.

– Ja, ja… – И носильщик заговорил что-то по-немецки, чего супруги не поняли.

Через минуту показался берег и плещущая вода. Уже начинало светать, и супруги увидали озеро. Вот и пристань. У пристани шипел, разводя пары, пароход. Носильщик прямо направился к пристани.

– Однако, куда же ты это нас, почтеннейший?.. – возвысил голос Николай Иванович. – Глаша! Посмотри… Он нас на пароход тащит. Тут какое-то недоразумение.

– Хер! Хёрензи![428] Нам не туда! Нам ин Вин, – крикнула Глафира Семеновна.

– Ja, ja… Sie müssen zuerst im Dampffchiff fahren[429], – отвечал носильщик.

Супруги не поняли и в недоумении остановились.

– Schneller! Schneller! – торопил их носильщик и кивал на пароход.

– На пароход зовет. Это просто путаница… Зачем нам на пароход, ежели у нас железнодорожные билеты прямого сообщения? – произнес Николай Иванович, не двигаясь.

Супругов обгоняла публика, спешившая на пароход.

– Надо у других спросить, у кого-нибудь из публики, – сказала Глафира Семеновна, не доверяя носильщику, и обратилась к проходившему мимо их солидному немцу в пальто-плаще с несколькими воротниками, показывая ему билеты: – Вир фарен ин Вин… Загензи во ист вагон.

– Nach Wien? Kommen sie mit… – поманил их немец.

– И этот на пароход зовет. Да неужели в Вену-то на пароходе?..

– Черт их знает! Да и сам черт не разберет! Надо идти… – тяжело вздохнул Николай Иванович и пошел на пароход.

Глафира Семеновна следовала сзади и бормотала:

– Ну а на пароходе опять спросим.

– Билеты! – возгласил по-немецки шкипер в фуражке с золотым позументом, когда супруги вступили на пароход, и, взглянув на показанные Глафирой Семеновной книжки билетов, прибавил: – Второй класс, направо.

– Вир ин Вин… – попробовала заметить ему та.

– Да, да… Второй класс направо.

– Стало быть, не ошибка, стало быть, действительно в Вену на пароходе… – обратилась Глафира Семеновна к мужу.

– Ничего я, матушка, не знаю, ничего не понимаю, – отвечал тот раздраженно. – Теперь будь что будет, но другу и недругу закажу напредки без языка за границу не ездить!

Они очутились во втором классе парохода, в роскошной каюте, освещенной электрическими лампами-грушами. Носильщик положил около них багаж и, сняв шапку, просил за труды. Получив мелочи, он сказал: «Glückliche Reise»[430] – и исчез.

Пароход тронулся. Супруги, покорные судьбе, сидели молча и, недоумевая, смотрели друг на друга.

– Батюшки! – воскликнул вдруг Николай Иванович. – Багаж-то наш в поезде железнодорожном остался! Ведь я квитанции-то носильщику забыл передать! Боже милостивый! Ну что теперь делать? Ну как мы будем без чемоданов и сундуков.

– Перепутались-таки и на возвратном пути. Поздравляю! – сказала Глафира Семеновна и прибавила: – Ведь это ужас… ведь это просто наказание! Что теперь делать?

И супруги впали окончательно в уныние.

– А вы куда изволите ехать? – отнесся вдруг к ним по-русски седой старик с усатою военною физиономией, в длинном пальто-халате и в серой шляпе, сидевший невдалеке от супругов и прислушивавшийся к их разговору.

– Русский человек! – радостно воскликнул Николай Иванович, устремляясь к нему. – Сам Бог вас нам посылает. Очень приятно, очень приятно встретиться. Это вот моя жена. Вообразите, мы, кажется, совсем не туда попали. Мы едем из Женевы в Вену, взяли билеты прямого сообщения по железным дорогам, а очутились на пароходе. И в довершение несчастия забыли выручить наш багаж из поезда. По-немецки говорим только два слова, спрашиваем всех и каждого, так ли мы едем, и ни нас никто не понимает, ни мы никого. Вот привели для чего-то на пароход.

– Покажите ваши билеты, – попросил старик.

Супруги показали. Старик рассмотрел их и сказал:

– Нет, вы едете как следует. Вот у вас в книжке и билет на пароход для переезда из Романсгорна до Линдау по Боденскому озеру.

– Ну слава Богу, слава Богу, что мы не перепутали! – заговорил Николай Иванович. – Скажите, и долго нам ехать еще по этому озеру?

– Часа через два мы перейдем озеро и будем в Линдау. Там вы сядете в вагон и уж поедете прямо в Вену.

– Но что нам делать с багажом? Мы наш багаж забыли взять из поезда.

– А у вас багаж как отправлен? Покажите квитанцию, – поинтересовался старик и, взглянув на квитанцию, сказал: – Успокойтесь, ваш багаж с вами вместе едет, его уже перенесли на пароход.

– Ну как гора с плеч! Приеду домой – молебен отслужу, – вздохнул Николай Иванович. – Голубчик! Ваше имя-отчество? Позвольте познакомиться, – обратился он к старику.

Старик назвал свое имя и фамилию.

– Михаил Матвеич? Чудесно. А я – Николай Иваныч Иванов, а это супруга моя Глафира Семеновна. Бутылочку не позволите ли с вами за компанию распить для первого знакомства? Здесь на пароходе наверное есть буфет.

– Буфет-то есть, но в шесть часов утра я не могу вино пить. Теперь не время, а за компанию благодарю, – отвечал старик.

– Что за не время! Пилося бы да елось, да дело на ум не шло.

– Нет, уж увольте.

– Жаль, жаль. Вы куда ехать изволите? Не в Вену ли? по дороге ли нам?

– Нет, в Линдау я должен остановиться. Здесь на озере виды очень замечательные, и мне хочется несколько раз проехать по озеру. Я художник-любитель. Пойдемте на палубу и будем любоваться видами. Теперь уже рассвело.

LXXXV

Всходило солнце, когда супруги поднялись на палубу парохода. Пароход шел вблизи берега, и береговые виды были действительно великолепны. На гладкой, как стекло, голубой воде виднелись рыбацкие лодочки, гористый берег с разбросанными на нем деревушками играл оттенками красного, золотисто-желтого и фиолетового цветов. Русский спутник супругов тотчас приложил к глазам бинокль и начал любоваться картинами природы, но супругов картины интересовали мало. Они с нетерпением ждали, чтобы пароход поскорее пристал к берегу, дабы можно было сесть в вагон и ехать в Вену. Невзирая на уверение русского, что они не сбились с пути, у них все еще было сомнение, туда ли они едут. Неожиданное путешествие на пароходе, для которого они не брали билетов, все еще сбивало с толку. Впрочем, Николай Иванович, выпив две рюмки коньяку, несколько повеселел.

– А уж как сядем на берегу в вагон, так прямо до Вены без пересадки? – спрашивал он своего русского спутника.

– Так прямо без пересадки и доедете, – отвечал тот.

– Да вы сами-то езжали этим путем?

– Еще бы. Я месяц тому назад из Вены в Лозанну приехал и вот теперь еду обратно. По дороге у вас будет Мюнхен. Вот в Мюнхене на станции не забудьте выпить по кружке пива. Мюнхенское пиво считается лучшим в свете.

– Да, да… Про мюнхенское пиво я слыхал. А только неужели оно лучше берлинского? – улыбнулся Николай Иванович от предвкушаемого удовольствия выпить самого лучшего пива.

– Я в пиве не знаток, но говорят, что лучше.

– Глаша! Слышишь?

– Ах, Бог с ним, с этим пивом! Только бы скорее добраться домой. Мне уж и в Вену-то заезжать не хочется.

– Ну на один день заедем. Пройдемся по городу, да и опять на железную дорогу. Все-таки Вена, все-таки в Петербурге лишний разговор, что в Вене были.

– Ох, опять немцы! Опять мне мучение насчет немецких разговоров! Еще ежели бы французы были, а то с немцами пантомимами разговариваю.

– В Вене вас будут уже несколько понимать по-русски, не говорить, а понимать. Вена – славянский город. Прислуга и вообще простой народ там большею частью славяне, – успокоил Глафиру Семеновну русский спутник.

– Да что вы! – радостно воскликнули супруги.

– Да, да… Чехи, кроаты, поляки, русины, сербы. Вас будут понимать. Вы это уже заметите, даже подъезжая к Вене по железной дороге. Кондуктора из славян и уже понимают русские слова.

– Ну тогда дело другое. А то, верите, как трудно.

Вот и пристань. Супруги распрощались с русским спутником, носильщик схватил их подушки и саквояжи и повел их сначала в таможню, где германские досмотрщики налепили на их саквояжи билетики, а потом усадил в вагон.

– Вин? – все еще с сомнением спрашивала Глафира Семеновна кондуктора, простригавшего билеты.

– Ja, ja, Madame, direct nach Wien[431], – отвечал тот.

– Умштейген не надо? Нихт умштейген?

– Ohne umsteigen, Madame.

Поезд тронулся. Супруги ждали Мюнхена, дабы выпить там пива. Особенно заботился об этом Николай Иванович, при каждой остановке выглядывая из окна и отыскивая на станции надпись «Мюнхен».

Вот и Мюнхен. Кондуктор возгласил о нем минут за пять до остановки. Стояли десять минут. Супруги успели закусить при этом горячими сосисками, продававшимися на платформе прямо из котла, стоящего на жаровне. В мюнхенском пиве супруги, однако, ничего особенного не нашли.

– Пиво как пиво, – сказала Глафира Семеновна, которую Николай Иванович принудил выпить стакан. – По моему, берлинское-то вдвое лучше.

За Мюнхеном Глафира Семеновна стала испытывать кондукторов в знании русского языка, задавая им разные вопросы по-русски, но кондуктора не понимали. Николай Иванович делал то же самое с прислугой, разносящей по станционным платформам пиво и закуски, и наконец достиг благоприятного результата.

– Эй! Пиво! Сюда! – крикнул он кельнеру.

И кельнер, поняв его, подскочил с стаканами пива к окну вагона.

– Глаша! Глаша! Смотри… Начали уж понимать! – радостно воскликнул Николай Иванович и спросил кельнера, принимая от него стакан: – Брат славянин?

– Nein, gnädiger Herr[432], – отрицательно покачал головой кельнер.

Николай Иванович взглянул ему в лицо и тут же убедился в праздности своего вопроса. По горбоносому типу лица, крупным красным губам и вьющимся волосам самый ненаблюдательный человек мог заметить, что это был жид без подмеси.

– Иерусалимский дворянин, иерусалимский дворянин, а я-то его за брата славянина принял, – бормотал Николай Иванович.

Супруги ехали по Баварии, но вот пришлось переезжать баварскую границу и въезжать в австрийские владения. На границе таможня, и в ней пришлось просидеть около часу, пока чиновники осматривали вагоны. Впрочем, на станции был отличный буфет, где супруги могли пообедать за табльдотом.

– Без телеграммы дали пообедать, хоть и немцы, – заметила Глафира Семеновна, вспоминая случай в Кенигсберге, где их не пустили за табльдот из-за того, что они их не уведомили телеграммой, что будут обедать на станции.

– Еще бы… Здесь совсем другие порядки.

Прислуживающий супругам кельнер оказался поляком и действительно кое-какие русские слова понимал, хотя по-русски и не говорил. Принимая в расплату за обед немецкие марки, он перевел их на гульдены и, мешая в свою речь польские слова, кое-как объяснил супругам, чтобы они наменяли себе австрийских денег, и привел жида-менялу. Хоть и не без особенного труда, но супруги все-таки поняли, в чем дело, и купили у жида австрийских денег. В руках их в первый раз появились бумажные гульдены. Николай Иванович долго рассматривал их недоверчиво и сказал жене:

– Ассигнации уж пошли на манер русских. Как бы не надул жид-то… Хорошо ли? Верные ли? – обратился он к кельнеру.

– Добро, добро, пан, – утвердительно кивнул он головой.

Жид тоже заговорил что-то по-немецки и кивал головой.

С австрийской границы действительно стали появляться железнодорожные служащие и кельнеры, понимающие кой-какие русские слова, но таких людей было мало, зато жиды попадались на каждом шагу. Чем ближе подъезжали к Вене, тем жидов становилось все больше и больше.

Вечером супруги приехали в Вену.

LXXXVI

Давка и толкотня царствовали на вокзале, когда супруги приехали в Вену. Из окон вагона виднелась толпящаяся на платформе публика, и дивное дело, большинство ее были жиды: жиды длиннополые и жиды короткополые, жиды в цилиндрах и шляпах котелками и жиды в картузах, жиды с сильными признаками пейсов и жиды с слабыми признаками пейсов. Даже добрая половина нарядных женщин отличалась семитическими горбатыми носами и крупными сочными губами. Поезд еще не остановился и, медленно катясь, шел мимо платформы, а уж в купе второго класса появился тоненький юркий еврейчик в шляпе котелком, с тощей, щипаной бородкой клином, в красном галстуке, в кольцах с цветными камушками на грязных руках, расшаркивался перед супругами, кланялся и совал в их руки адрес гостиницы, приговаривая по-немецки:

– Готель первого ранга… В лучшей части города. Цены дешевые… Завтраки, обеды и ужины по умеренным ценам… С извозчиком можете не торговаться… Багаж со станции получим в две минуты.

Говорил он без умолку, вертелся и то и дело приподнимал шляпу.

– Глаша! Что он бормочет? – спросил жену Николай Иванович.

– Да кто ж его разберет, – отвечала та. – Кажется, гостиницу предлагает.

Еврейчик, заслыша русскую речь и видя, что его не понимают, заговорил на ломаном французском языке.

– Прочти хоть, что на карточке-то стоит. Может быть, адрес и понадобится, – продолжал Николай Иванович, принимая от еврея карточку и передавая ее жене.

– Ну его… Не желаю я с жидами возиться.

Еврейчик, видя, что и французская его речь остается без ответа, заговорил по-польски.

– Да мы русские, русские, – отвечала наконец Глафира Семеновна, улыбаясь. – Руссен вир, и ничего нам не надо.

– Ach hochachtungswolle, Madame![433] – вздохнул еврейчик. – Как жалко, что я не говорю по-русски! Я говорю по-немецки, по-французски, по-польски, по-венгерски, по-чешски, по-хорватски, по-сербски, но русского языка я, к несчастию, не знаю. Доставьте случай услужить вам гостиницей, и я представлю вам поляка, говорящего по-русски, – бормотал он по-немецки.

– Нихт, нихт… Ничего нам не требуется, – отмахнулся от него Николай Иванович.

Поезд остановился, появился носильщик в серой куртке, которому супруги поручили свои подушки и саквояжи и с ним вместе вышли из вагона, но еврейчик не отставал. Он уже прыгал около носильщика и бормотал что-то ему.

– Экипаж прикажете? – спросил супругов носильщик.

– Я, я, экипаж, – отвечала Глафира Семеновна. – Вир ин готель.

У подъезда вокзала носильщик поманил извозчика. Еврейчик продолжал тереться и около извозчика, даже подсаживал супругов в экипаж.

– Да не надо нам, ничего не надо, – отпихнул его Николай Иванович.

За толчок еврейчик низко поклонился и заговорил что-то извозчику по-немецки.

– Ин готель, гут готель, – сказала Глафира Семеновна извозчику, и тот погнал лошадь, пробормотав что-то по-немецки.

– В какую же гостиницу мы едем? – задал жене вопрос Николай Иванович.

– Да в какую извозчик привезет. Ведь нам все равно. Только б не в жидовскую.

Сначала ехали по плохо освещенным улицам, но наконец въехали в улицы, залитые газом. Извозчик сделал несколько поворотов и остановился перед подъездом гостиницы, освещенной двумя электрическими фонарями. Из подъезда выскочили швейцар в шапке с позументом, мальчишка в красной кепи и серой куртке и принялись высаживать супругов из экипажа.

– Циммер… Циммер фюр цвей…[434] С цвей кровати, – сказал Николай Иванович.

– Прошу, пан. Дрей гульден… – отвечал швейцар.

Николай Иванович полез в карман и хотел рассчитываться с извозчиком, но перед ним как из земли вырос тот самый еврейчик, который к ним приставал в вагоне и на станции, и с учтивым поклоном отстранил его руку.

– Ist nicht nothig zu zahlen… Ist schon bezahlt… Nach her werden Sie zahlen. Il ne faut pas payer… C’est paye déjà…[435] – затрещал он.

– Уж сюда поспел! – воскликнул Николай Иванович при виде еврейчика. – Вам чего? – крикнул он на него. – Глаша! чего он хочет?

– Говорит, что не надо платить извозчику. Должно быть, уж здесь обычай такой.

Еврейчик между тем махнул извозчику, и тот отъехал от подъезда. Николай Иванович недоумевал.

– Да при чем же тут еврюга-то этот? Ежели этот еврюга здешний, то я не желаю останавливаться в жидовской гостинице, – сказал он жене.

– Да уж иди, иди в подъезд-то. Где же теперь другую гостиницу искать.

– Опутал-таки еврюга, опутал! Привез, куда хотел, – хлопнул себя по бедрам Николай Иванович и пошел в подъезд.

Гостиница была роскошная, с великолепной лестницей. Супругов встретил на лестнице целый сонм прислуги: тут были и кельнеры во фраках и белых галстуках, и горничные девушки в форменных коричневых платьях и белых чепцах и передниках, мальчики в серых куртках с зеленой оторочкой. Все это кланялось и повело супругов в коридор показывать комнаты. Супруги выбрали большую комнату в четыре гульдена и остались в ней. Две горничные бросились снимать с Глафиры Семеновны ватерпруф, два кельнера стаскивали с Николая Ивановича пальто… Третий кельнер стоял в почтительной позе и ждал приказания.

– Я думаю, Глаша, прежде всего чайку и закусить, – начал Николай Иванович, обращаясь к жене, и, получив утвердительный ответ, хотел отдать приказ кельнеру, но тот уже, почтительно поклонившись, пятился к двери и бормотал:

– Ich verstehe, mein Herr… Gleich werden Sie kriegen…[436]

– Понимают по-русски-то, но только не говорят, – заметила Глафира Семеновна, когда кельнер исчез за дверью.

LXXXVII

Так как супруги положили остаться в Вене всего одни сутки, то, умывшись, напившись чаю и закусив, они тотчас же отправились осматривать город. На этот раз они уже были осторожны и, дабы не разыскивать свою гостиницу на обратном пути, как они разыскивали в Париже, запаслись адресом гостиницы у швейцара. Когда они брали карточку и адрес у швейцара, вдруг перед ними завертелся знакомый уже им тоненький еврейчик. Снимая шляпу и раскланиваясь, он спрашивал, не нужен ли супругам экипаж. Дабы супруги могли его понять, он одну и ту же фразу произносил по-французски, по-немецки и по-польски.

– Вот навязывается-то! – сказала Глафира Семеновна. – Не надо. Ничего не надо! Нихтс… Геензи[437] прочь. Мы идем гулять, шпацирен.

И супруги отправились пешком. Вскоре они вышли на большую улицу, блистательно освещенную газом. Направо и налево сплошь были магазины с великолепными выставками товаров и с обозначением цен. Такого сильного движения в экипажах, как в Париже и Берлине, на улице не было, но зато на тротуарах была толпа от пешеходов, и эта толпа изобиловала евреями всех мастей и степеней полировки. Прежде всего, что поразило супругов, это масса накрашенных женщин известного сорта, пестро расфранченных, в высоких шляпах с широкими полями, ухарски надетых набок и непременно с громадным белым страусовым пером, развевающимся на этих шляпках. Женщины дымили папиросками и бросали вызывающие взгляды на мужчин.

– В Париже и Берлине таких бабьих стад на улицах ведь мы не видели, – заметил жене Николай Иванович. – Это ужас сколько их! И все с белыми перьями. Форма здесь такая, что ли?

– А ты считай, считай сколько. Для женатого человека это занятие будет самое подходящее, – раздраженно отвечала Глафира Семеновна. – Тьфу, противные! – плюнула она и вдруг заметила еврейчика из гостиницы: он то забегал вперед супругов, то равнялся с ними и шел рядом. – Смотри, смотри, жид опять уж около нас. Вот неотвязчивый-то! – указала она мужу.

Они проходили мимо колоссального потемневшего храма и остановились взглянуть на барельефы. Еврейчик подскочил к ним и произнес, указывая на храм:

– Die berühmte Stephanskirche[438].

Глафира Семеновна улыбнулась на еврейчика и перевела мужу:

– Церковь Святого Стефана, он говорит.

Далее Глафира Семеновна стала останавливаться около окон магазинов. В окнах было светло так, что больно было смотреть, до мельчайших деталей виднелась вся внутренность магазинов, и в них опять-таки носатые и губастые евреи, хоть и одетые по последней моде.

– Приказчики-то также все из иерусалимских. Как же нам сказано, что Вена – славянский город. Вот тебе и славянский! – заметила она мужу.

Жиденький еврейчик не отставал от супругов и при каждой их остановке около окон магазинов вертелся тут же. Глафиру Семеновну поразили своей дешевизной шелковые чулки и перчатки, лежавшие в окне на выставке.

– Надо купить. Это ужасно дешево. В Петербурге чуть не втрое дороже, – произнесла она и лишь только хотела взяться за ручку двери магазина, как еврейчик уже ринулся вперед и, распахнув эту дверь, придерживал ее рукой, пропуская супругов.

– Дизес… Их вейс нихт ви оуф дейч[439], – указала Глафира Семеновна приказчику на чулки.

– Strümpfe… Damenstrümpfe…[440] – отдал еврейчик приказ приказчику.

– Фу-ты пропасть! И чего этот жидюга трется около нас! – поморщилась Глафира Семеновна.

– Да это непременно комиссионер, фактор. Теперь я уж вижу, – отвечал Николай Иванович.

Чулки и перчатки были куплены, и деньги за них заплачены. Продавал курчавый еврей с фальшивыми бриллиантовыми запонками в сорочке. Еврейчик-комиссионер все время перекидывался с ним непонятными для супругов словами и, когда те стали уходить, сунул приказчику свою карточку.

Супруги шли дальше, и еврейчик около них.

– Вот надоел-то! Брысь, окаянный! – крикнул на него Николай Иванович и даже махнул зонтиком.

Еврейчик мгновенно приподнял шляпу и отскочил, но когда супруги оглянулись, он шел сзади. Они вышли на площадь, на которой виднелся театр, и стали любоваться фасадом. Еврейчик не утерпел и крикнул по-немецки:

– Оперный театр!

Против театра было несколько ресторанов и кофейных. Супруги зашли в одну из кофейных и спросили себе мороженого. Еврейчик исчез. Но когда они доедали свои порции мороженого, то опять увидали еврейчика. Он сидел в отдалении от супругов и делал вид, что читает газету, но на самом деле наблюдал за ними, и когда они стали рассчитываться, он подошел к ним и протянул им две красненькие бумажки.

– Билеты в оперный театр. Могу вам предложить по дешевой цене, – сказал он по-немецки и тотчас же перевел по-французски. – Zwei Gulden, nur für zwei Gulden.

– И досадно на него, да и смешно, – произнесла Глафира Семеновна. – Билеты в театр предлагает по два гульдена.

– Да ведь уж теперь поздно, – отвечал Николай Иванович.

– Да все хоть что-нибудь посмотрим. Ну давай… Гебензи[441].

Еврейчик встрепенулся. Супруги хотели заплатить ему деньги за билеты, но он замахал руками и заговорил: «Nachher, nachher werden Sie zahlen».

– Не хочет брать. Говорит, что потом… – перевела мужу Глафира Семеновна.

– Да ведь это для того, чтобы связать нас с собой.

– А ну его! Ведь уж все равно он от нас не отвяжется.

И супруги побывали в театре. В театре публика оказалась также наполовину еврейская. Носастость так и выдавала себя. Давали какую-то неизвестную супругам оперу, которой они уже не застали одного акта, и маленький балет.

– Бьюсь об заклад, что и оперу-то поют жиды, – проговорил Николай Иванович.

– Непременно, – отвечала Глафира Семеновна. – Прислуга, что от нас верхнее платье на хранение приняла, положительно жиды без подмеси.

Когда супруги вышли из театра, еврейчик-комиссионер встретил их на подъезде. Приподнимая шляпу, он произнес по-немецки:

– Прикажете экипаж? Прикажете показать вам лучший ресторан для ужина? Супе[442], – пояснил он по-французски и прибавил по-немецки: – Я могу указать на такой ресторан, где есть кельнер, который понимает по-русски.

Глафира Семеновна перевела мужу предложение еврейчика. Тот улыбнулся и отвечал:

– Да уж черт с ним! Пусть везет. Должно быть, уж такая судьба наша, чтобы он нами завладел. Ах, жиды, жиды! Вот в душу-то к человеку мастера влезать!

Явился экипаж. Еврейчик посадил в него супругов, что-то сказал извозчику, вскочил сам рядом с ним на козлы, и они поехали.

LXXXVIII

Еврейчик привез супругов в прекрасный ресторан. Когда они ехали по улицам, еврейчик, прицепившийся на козлах рядом с извозчиком, все оборачивался к супругам и рассказывал, как называются те улицы, по которыми они проезжали, указывал на достопримечательные здания, попадавшиеся по дороге. Болтал он без умолку на четырех языках, но супруги понимали его плохо. Ресторан, в который он их привез, состоял из громадного зала, блестяще освещенного электричеством и уставленного маленькими столиками с мраморными досками. За столиками сидело много публики. Прислуга в ресторане была наполовину женская, состоявшая из молодых красивых женщин в черных платьях и белых передниках, и очень интимничала с мужчинами. Некоторые из этих женщин, подав какое-нибудь блюдо или питье посетителю, прямо присаживались к его столу, пригубливали из его стакана пиво или вино и весело болтали. Посетители, в свою очередь, не стесняясь, хватали их за талию, щипали за пухлые щеки, трепали по спине. Это не уклонилось от взора Глафиры Семеновны.

– Ах, халды! Смотри, что они себе позволяют, эти самые прислужающие! Вон та блондинка с белыми цветами на груди даже мужскую шляпу себе на голову надела, – указывала она мужу. – Гляди, гляди, бакенбарды мужчине расправляет. Нет, уж это из рук вон! И как только это мужчины им позволяют.

– Холостой народ. Холостые люди это любят… – отвечал Николай Иванович, косясь на женщин.

– Поди ты! Здесь, я думаю, наполовину женатых.

Супругам, однако, прислуживал кельнер во фраке, которого им рекомендовал еврейчик за понимающего по-русски.

– Вот что, голубчик, нельзя ли нам что-нибудь а-ля рюсс, поаппетитнее, – сказал ему Николай Иванович по-русски. – Понимаешь, что-нибудь повкуснее.

– Да, господине, – отвечал кельнер, подвигая ему карту, и оказалось, что, кроме этих двух слов да счета, кельнер ничего не знает по-русски.

Николай Иванович тотчас же отпихнул от себя карту:

– Да что ты мне карту-то суешь! Карта немецкая, надо ее читать, и все равно не поймешь, а ты дай нам четыре порции чего-нибудь хорошенького. Две для мадам и две для меня. Первое рыбки, второе мясо. Понял?

– Mиaco? Да, господине…

– Фиш и флейш, но них кальт[443], – прибавила Глафира Семеновна, тотчас же усомнившаяся в знании кельнером русского языка.

Кельнер оживился и побежал исполнять требуемое.

Была подана осетрина, запеченная как-то в молоке и яйцах с картофелем, был подан винершницель[444] из телятины с гарниром. Порции были огромные, приготовлено было вкусно, и супруги остались совсем довольны.

– Вот это я понимаю, вот это еда, и порции не как в Париже, не на воробьиный аппетит, а на человечий, – говорил Николай Иванович, запивая ужин прекрасным венским пивом. – Ты, Глаша, мороженого не хочешь ли?

– Да, пожалуй, съела бы…

– Вот и отлично. Кушай, кушай… Откармливайся после Парижа-то. Потребуй себе грушу с виноградом. Здесь не съешь, так дома, ложась спать, скушаешь.

Глафира Семеновна съела и мороженого, и грушу, и винограду, а вторую грушу отложила, чтобы взять домой про запас.

– Главное, что хорошо, так это то, что видишь, что ешь. Осетрина – еда знакомая, – говорила она. – И ведь не угораздило его подать к осетрине улиток каких-нибудь, а подал осетрину с картофелем.

– Довольна, стало быть?

– Очень довольна, хоть и жидовский город. И пиво какое прекрасное…

– Ну вот и отлично. Вену видели, всем можем рассказать, что были в Вене; стало быть, завтра ежели хочешь, то можем отправиться и в русские палестины.

– Завтра, завтра, о доме я уж и так стосковалась.

– Да и меня сильно тянет. Ну ее, эту заграницу! Как приеду домой, сейчас первым делом в баню! Шутка ли, сколько времени не был.

Расплатившись за ужин и дав щедро кельнеру на чай, супруги вышли из ресторана. Еврейчик ждал их на подъезде около экипажа.

– А! явленное чудо! Все еще здесь! – воскликнул Николай Иванович при виде еврейчика, но на этот раз уже без неудовольствия и даже потрепал еврейчика по плечу.

Еврейчик радостно улыбнулся и стал подсаживать супругов в экипаж.

– Nach Hause? – спросил он, вскакивая на козлы.

– Да, да… Домой. В готель, – отвечала Глафира Семеновна.

Домой еврейчик вез их уж по другим улицам и продолжал называть те места и здания, мимо которых они проезжали.

Но вот и гостиница.

– Комбьян? – спросил Николай Иванович, выходя из экипажа, и хотел рассчитаться с извозчиком, но еврейчик опять не дал ему этого сделать.

– Nachher, nachher… Après… – заговорил он и повел супругов по лестнице гостиницы, привел их к самой их комнате, отворил даже дверь комнаты ключом, раскланялся, пожелал супругам покойной ночи и мгновенно исчез.

LXXXIX

На другой день поутру, когда супруги пили кофе и чай, хотя и без самовара, но с достаточным количеством запасного кипятку в мельхиоровых кувшинах с крышками, в комнату их постучался еврейчик. Он вошел, раскланялся и заговорил по-немецки:

– Не будет ли каких поручений от господина и мадам? Театральные билеты, модные товары, сигары, вино…

И тут он мгновенно вытащил из кармана афиши, адреса магазинов и ловко разложил все это перед супругами на столе, продолжая бормотать и мешая немецкую речь с французской и польской.

– Ничего, брат, не надо, ничего… Все кончено… – замахал руками Николай Иванович. – Сегодня едем в Петербург. Подай счет, и чтоб с тобой больше не знаться.

– Ну партон суар а Петербург…[445] – перевела еврейчику Глафира Семеновна.

Еврейчик даже выпучил глаза.

– Как сегодня? В таком городе, как Вена, и вы не хотите остаться даже на три дня! – воскликнул он. – Да вы, мадам, делаете себе убыток. Вы можете купить здесь много, очень много хороших товаров по самым дешевым ценам. Я бы мог рекомендовать вам такое венгерское вино, за которое вам нужно заплатить в России втрое дороже. Да вот не угодно ли попробовать, всего два гульдена за бутылку.

Еврейчик вытащил из кармана миниатюрную пробную бутылочку, быстро откупорил ее случившимся при нем штопором, вылил в стакан и поднес его Николаю Ивановичу, говоря: «Пробуйте, пробуйте».

– Ничего мне не надо. Баста. Абенд фарен[446], – отрезал Николай Иванович, отстраняя от себя стакан.

Еврейчик стал доказывать по-немецки, что вечером ехать нельзя, что вечером идет неприятный тяжелый поезд, что в нем прямо до границы без пересадки доехать нельзя.

– Um Gottes Willen![447] Зачем себя беспокоить, лучше останьтесь до завтрашнего утреннего поезда. Этот поезд скорый, и вы будете видеть красивые виды по дороге. Madame, il faut rester jusqu а demain matin[448], – прибавил еврейчик по-французски.

– Нет, нет… И не проси. Сегодня едем. Вишь какой друг навязался! – отвечал за жену Николай Иванович.

Попробовать венгерского вина еврейчик его все-таки упросил. Николай Иванович попробовал и сказал:

– Вино действительно превосходное. Дома можно кого-нибудь попотчевать. Разве пару бутылок?.. – спросил он жену и, когда та не возразила, кивнул еврейчику: – Ну, гут, цвей бутель.

За вином началось предложение сигар. Еврейчик подал сигару, просил его попробовать и до тех пор не отстал, пока Николай Иванович не заказал ему сотню. После сигар еврейчик вытащил из кармана образцы мебельных материй.

– Довольно, довольно. Марш! – раздраженно крикнули Николай Иванович и указал на дверь.

Еврейчик мгновенно скрылся.

Раздался опять стук в дверь. Появился осанистый толстый еврей с претензией на франтовство, с бриллиантовым перстнем на пальце и солидно кланялся. В руках его был маленький франтовской кожаный чемоданчик.

– От торгового дома Мозес Мендельсон… Готовые дамские вещи… Damen-confections…[449] – отрекомендовался еврей по-немецки и стал раскрывать чемоданчик.

– Глаша! чего ему нужно? – выпучил на него глаза Николай Иванович.

– Да тоже хочет предложить какие-то дамские товары, – отвечала жена.

– Вон! вон!

Еврей не смутился.

– Пожалуйста, посмотрите. В России все это втрое дороже, – продолжал он и в один миг вытащил из чемоданчика дамскую пелерину из бисера и стекляруса и развернул ее. – Только тридцать гульденов, тридцать, мадам…

Глафира Семеновна не выдержала.

– Ах, какая прелесть! Да это в самом деле ужасная дешевизна! – воскликнула она и принялась рассматривать.

Кончилось тем, что у еврея были куплены две пелерины. Уходя, еврей оставил несколько адресов, иллюстрированный каталог товаров и просил зайти в их магазин.

– Ну славянский город Вена, нечего сказать! Обуяли жиды! – сказал после его ухода Николай Иванович.

Вошел кельнер убирать посуду и спросил у супругов паспорт.

– Какой тут, к черту, паспорт, ежели мы сегодня едем! – сказал Николай Иванович. – Счет нам подавай, рехнунг[450]. Сегодня фарен в Петербург.

Кельнер все-таки стоял на своем и требовал паспорт хоть на пять минут.

– Да дай ему паспорт-то… Только на пять минут просит. Должно быть, уж надо. Верно, здесь такие порядки.

Николай Иванович дал и сказал жене:

– Заметь, какая странность: поят и кормят здесь сытно, основательно, на русский манер и на русский манер паспорт требуют. Нигде ведь от нас за границей паспорта не требовали, кроме Вены.

Поезд до границы, оказалось, идет не вечером, а в три часа дня. Об этом сообщил кельнер, принесший счет и возвративший супругам паспорт, – и супруги тотчас же стали собираться на железную дорогу. Еврейчик терся тут же, помогал увязывать вещи и наконец предъявил свой счет за проезд в экипажах, за театральные билеты, за купленные у него сигары и вино. После подведенной суммы стояла строчка «Commission» и около нее помещался вместо цифры большой вопросительный знак (?). Он указал на этот вопросительный знак и сказал по-немецки:

– Что милостивый государь и милостивая государыня (gnädiger Herr unb gnädige Frau) дадут, тем я и буду доволен. Надеюсь, что они не обидят бедного комиссионера.

Фраза эта была повторена им и на ломаном французском языке. Глафира Семеновна перевела все это мужу по-русски.

Еврейчик низко кланялся и помогал Николаю Ивановичу надевать пальто. Николай Иванович за комиссию дал ему два гульдена. Еврейчик ниже поклонился, поехал провожать супругов на вокзал железной дороги, усадил их в вагон, сунул им при прощаньи несколько адресов гостиницы и своих комиссионерских карточек, прося рекомендовать едущим в Вену русским, и, низко раскланявшись, вышел из вагона.

Через минуту поезд тронулся.

XC

По дороге от Вены до русской границы с супругами ничего замечательного не произошло. Жидов на станциях, где они останавливались, было по-прежнему много, жиды эти делались все серее и серее, сюртуки их становились все длиннее и грязнее, постепенно исчезали на них признаки белья, но вообще супруги чувствовали, что уже пахнет славянским духом. Вместе с увеличением числа грязных евреев на станциях начал появляться и славянский говор вперемежку с немецкой речью и с жидовским жаргоном. Слышалась чешская, хорватская, польская речи, малопонятные для русского человека, но все-таки родные для его уха. Даже в самом поезде, в котором ехали супруги, существовало уже то, что имеется во всех русских поездах и чему все иностранные железные дороги должны бы подражать, – это существование «уборных» в каждом вагоне.

Ночь была проведена супругами спокойно в вагоне; спали они относительно хорошо и утром, проснувшись на заре, к великой своей радости, узнали, что до русской границы осталось езды с небольшим час. Утро было пасмурное, октябрьское, холодное, неприглядное, навевающее при обыкновенных условиях хандру, но лица супругов все-таки сияли от удовольствия. Они радовались, что подъезжали к русской границе. Николай Иванович, выпив натощак, вместо утреннего чаю, кружку пива, даже напевал себе под нос:

Кончен, кончен дальний путь,

Вижу край родимый.

– Ты рада, Глаша, что скоро мы будем в русской земле? – спросил он жену.

– Очень рада. To есть, веришь, так рада, что и сказать трудно, – отвечала та, улыбаясь. – Ужасно надоело. Все эти заграничные порядки совсем мне не по нутру.

– А помнишь, как ты за границу-то просилась? Ведь покою мне не давала: поедем да поедем.

– Ну и что же? Ну и съездили, ну и посмотрели, ну и есть что вспомянуть, а все-таки у себя дома лучше.

Когда постранствуешь, воротишься домой,

И дым отечества нам сладок и приятен.

– Да, да… Эти стихи и я знаю. Это из «Горя от ума». Как только приедем на русскую границу, сейчас на станции выпью б-б-большую рюмку простой русской водки… – протянул Николай Иванович.

– Ну вот… У тебя только и на уме, что водка!

– Душенька, да ведь вспомни, сколько времени я с ней не видался-то! Только в Женеве и удалось попользоваться один раз, но зато вспомни, сколько содрали-то за нее!

– А я, как приеду на русскую станцию, сейчас чаю себе спрошу, – сказала Глафира Семеновна и прибавила: – Знаешь, я о чем русском за границей соскучилась? Ты вот о водке, а я о баранках. Ужасти как баранок хочется! Я об них всюду вспоминала, как садилась чай пить, а в Женеве так даже во сне видела.

А мелкий дождь так и моросил. Плакали оконные стекла вагонов, виды делались все непригляднее и непригляднее. Прежняя возделанность земли постепенно исчезала, везде виднелась глина и песок, пустыри попадались все чаще и чаще. Пассажиры из поезда исчезали, и их оказалось уже только полтора-два десятка, когда поезд подъезжал к последней австрийской станции. Часу в восьмом кондуктор отобрал последние билеты из книжки прямого сообщения.

– Скоро приедем? – спросил его Николай Иванович по-русски.

Кондуктор понял вопрос и отвечал по-немецки:

– Nach zwölf Minuten.

– Через двенадцать минут? Ну слава Богу! А за то, что ты понял по-русски, – вот тебе на чай. – И Николай Иванович на радостях отдал ему последние свои пфенниги в виде нескольких монет.

Но вот и поезд стал убавлять ход. Ехали совсем тихо между целыми рядами вагонов, стоявших на запасных путях. Бродили рабочие по запасным путям. Невзирая на дождь, Николай Иванович отворил окно и, высунувшись из него, с нетерпением смотрел по направлению к русской границе. Вдруг какой-то рабочий громко выругался по-русски, упомянув крепкое слово. Николай Иванович вздрогнул.

– Глаша! Русские уж! Русские мужики! По-русски ругаются! – воскликнул он и торжественно прибавил: – Здесь русский дух, здесь Русью пахнет.

Еще минута. Послышался скрип и стук тормозов, и поезд остановился.

– Приехали на русскую границу? Ну слава Богу! – произнесла Глафира Семеновна и перекрестилась.

Перекрестился широким крестом и Николай Иванович.

Русский говор уже слышался в нескольких местах. Виднелись два столба: один с австрийским гербом, другой с русским. Вбежал в вагон носильщик и забрал вещи супругов. Супруги вышли из вагона и пошли по платформе. Вот и станционный зал. У дверей стоял бравый русский жандарм и отбирал паспорта.

– Русский человек! Настоящий русский! Голубчик! – воскликнул Николай Иванович и от полноты чувств обнял жандарма.

Где апельсины зреют

Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

I

Было около одиннадцати часов вечера. В Марселе в ожидании ниццского поезда, отправляющегося в полночь, сидели на станции в буфете трое русских: петербургский купец Николай Иванович Иванов, средних лет мужчина, плотный и с округлившимся брюшком, его супруга Глафира Семеновна, молодая полная женщина, и их спутник, тоже петербургский купец Иван Кондратьевич Конурин. Путешественники были одеты по последней парижской моде, даже бороды у мужчин были подстрижены на французский манер, но русская купеческая складка так и сквозила у них во всем. Сидели они за столиком с остатками ужина и не убранной еще посудой и попивали красное вино. Около них на полу лежал их ручной багаж, между которым главным образом выделялся сверток в ремнях с большой подушкой в красной кумачовой наволочке. Мужчины не были веселы, хотя перед ними и стояли три опорожненные бутылки из под красного вина и наполовину отпитый графинчик коньяку. Они были слишком утомлены большим переездом из Парижа в Марсель и разговаривали, позевывая. Позевывала и их дама. Она очищала от кожи апельсин и говорила:

– Как только приедем в Италию – сейчас же куплю себе где-нибудь в фруктовом саду большую ветку с апельсинами, запакую ее в корзинку и повезу в Петербург всем на показ, чтоб знали, что мы в апельсинном государстве были.

– Да апельсины-то нешто в Италии растут? – спросил Иван Кондратьевич, прихлебнул из стакана красного вина и отдулся.

– А то как же… – усмехнулся Николай Иванович. – Сам фруктовщик, фруктовую и колониальную лавку в Петербурге имеешь, а где апельсины растут не знаешь. Ах ты, деревня!

– Да откуда ж нам знать-то? Ведь мы апельсины для своей лавки покупаем ящиками у немца Карла Богданыча. Я думал, что апельсины так в Апельсинии и растут.

– Так ведь Апельсиния-то в Италии и есть. Тут губерния какая-то есть Апельсинская, или Апельсинский уезд, что ли, – сказал Николай Иванович.

– Ври, ври больше! – воскликнула Глафира Семеновна. – Никакой даже и губернии Апельсинской нет, и никакого Апельсинского уезда не бывало. Апельсины только в Италии растут.

– Позвольте, Глафира Семеновна… А как же мы иерусалимские-то апельсины продаем? – возразил Иван Кондратьевич.

– Ну, это какие-нибудь жидовские, от иерусалимских дворян.

– Напротив, самые лучшие считаются.

– Ну, уж этого я не знаю, а только главным образом апельсины в Италии, и называется Италия – страна апельсин.

– Вот-вот… Апельсиния, стало быть, и есть, Апельсинский уезд, – подхватил Николай Иванович.

– Что ты со мной споришь! Никакой Апельсинии нет, решительно никакой. Я географию учила в пансионе и знаю, что нет.

– Ну, тебе и книги в руки. Ведь нам, в сущности, все равно. Я хоть в коммерческом училище тоже два года проучился и географию мы учили, но до южных стран не дошел, и отец взял меня оттуда к нашему торговому делу приучаться.

– Ну вот видишь. А сам споришь.

Водворилась легкая пауза. Иван Кондратьевич Конурин аппетитно зевнул.

– Что-то теперь моя жена делает? Поди, тоже похлебала щец и уж спать ложится, – сказал он.

– Что такое? Спать ложится? – усмехнулась Глафира Семеновна. – Совсем даже можно сказать напротив.

– То есть как это напротив? Что ж ей дома одной-то об эту пору делать? Уложила ребят спать да и сама на боковую, – отвечал Конурин.

– А вы думаете, в Петербурге теперь какая пора?

– Как какая пора? Да знамо дело, ночь, двенадцатый час ночи.

– В том-то и дело, что совсем напротив. Ведь мы теперь на юге. А когда на юге бывает ночь, в Петербурге день; стало быть, не может ваша жена теперь и спать ложиться.

Конурин открыл даже рот от удивления.

– Да что вы, матушка Глафира Семеновна… – проговорил он.

– Верно, верно… Не спорь с ней… Это так… – подхватил Николай Иванович. – Она знает… Их учили в пансионе. Да я и сам про это в газетах читал. Ежели теперича мы на юге, то все наоборот в Петербурге, потому Петербург на севере.

– Вот так штука! – дивился Конурин. – А я и не знал, что такая механика выходит. Ну, заграница! Так который же теперь, по-вашему, Глафира Семеновна, час в Петербурге?

Глафира Семеновна задумалась.

– Час? Наверное не знаю, потому это надо в календаре справиться, но думаю, что так час третий дня, – сказала она наобум.

– Третий час дня… Тсс… Скажи на милость… – покачал головой Конурин. – Ну, коли третий час дня, то, значит, жена пообедала и чай пить сбирается. Она после обеда всегда чай пьет в три часа дня. Грехи! – вздохнул он. – Скажи на милость, куда мы заехали! Даже и время-то наоборот – вот в какие державы заехали. То есть скажи мне месяц тому назад: «Иван Кондратьич, ты будешь по немецкой и французской землям кататься» – ни в жизнь бы не поверил, даже плюнул бы.

– А мы так вот во второй раз по заграницам шляемся, – сказал Николай Иванович. – В первый раз поехали на Парижскую выставку, и было боязно, никаких заграничных порядков не знавши, ну а во второй-то раз, сам видишь, путаемся, но все-таки свободно едем. Слова дома кой-какие подучили опять же, и разговорные книжки при нас есть, а в первый раз мы ехали по загранице, так я только хмельные слова знал, а она комнатные, а железнодорожных-то или что насчет путешествия – ни в зуб. Глаша! Помнишь, как мы в первый раз, едучи в Берлин, совсем в другое место попали и пришлось обратно ехать да еще штраф заплатить?

– Еще бы не помнить! Да ведь и нынче из Берлина, едучи в Кёльн, чуть-чуть в Гамбург не попали. А все ты… Потому никаких ты слов не знаешь, а берешься с немцами и французами разговаривать.

– Ну нет, нынче-то я уж подучился. Суди сама, как же бы я мог один, без тебя, вот только с Иваном Кондратьичем ходить по Парижу, пальто и шляпу себе и ему купить, пиджак, брюки и жилет, галстухи и даже в парикмахерскую зайти постричься и бороды нам на французский манер поставить! И везде меня свободно понимали.

– Хорошо свободное понимание, коли из Ивана Кондратьича Наполеона сделали, вместо того чтобы самым обыкновенным манером подстричь бороду.

– А уж это ошибка… Тут ничего не поделаешь. Я говорю французу: «Эн пе, но только а ля франсэ[451], пофранцузистее». А он глух, что ли, был этот самый парикмахер – цап, цап ножницами да и обкарнал ему наголо обе щеки. А ведь этот сидит перед зеркалом и молчит. Хоть бы он слово одно, что, мол, стой, мусье.

– Какое молчу! – воскликнул Конурин. – Я даже за ножницы руками ухватился, так что он мне вон палец порезал ножницами, но ничего поделать было невозможно, потому, бороду мою большую увидавши, рассвирепел он очень, что ли, или уж так рвение, да в один момент и обкарнал. Гляжусь в зеркало – нет русского человека, а вместо него француз. Да, брат, ужасно жалко бороды. Забыть не могу! – вздохнул он.

– Наполеон! Совсем Наполеон! – захохотала Глафира Семеновна.

– Уж хоть вы-то не смейтесь, Глафира Семеновна, а то, верите, подчас хоть заплакать, вот до чего обидно, – сказал Конурин. – А все ты, Николай Иваныч. Век тебе не прощу этого. Ты меня затащил в парикмахерскую. «Неприлична твоя борода лопатой для заграницы». А чем она была неприлична? Борода как борода… Да была вовсе и не лопатой…

– Ну что тут! Брось! Стоит ли о бороде разговаривать! Во имя французско-русского единства можно и с наполеоновской бородой походить, – сказал Николай Иванович…

– Единство… Наполеоновская… Да она и не наполеоновская, а козлиная.

– Кто патриот своего отечества и французскую дружбу чувствует, тот и на козлиную не будет жаловаться.

– Тебе хорошо говорить, коли ты здесь с женой, а ведь у меня жена-то в Питере. Как я ей покажусь в эдаком козлином виде, когда домой явлюсь? Она может не поверить, что мне по ошибке остригли. Скажет: «Загулял, а мамзели тебя на смех в пьяном виде и обкарнали». Чего ты смеешься? Дело заглазное. Ей все может в голову прийти. Она дама сумнительная.

– Не бойся, отрастет твоя борода к тому времени. По Италии поедем, так живо отрастет. В Италии, говорят, волос скорее травы растет, – продолжал смеяться Николай Иванович.

В это время показался железнодорожный сторож и зазвонил в колокольчик, объявляя, что поезд готов и можно садиться в вагоны. Все засуетились и начали хватать свой ручной багаж.

– Гарсон! Пейе! Комбьян[452] с нас? – кричал Николай Иванович слугу, приготовляясь платить за съеденное и выпитое.

II

– Toulon, Cannes, Nice, Monaco, Menton, Ventimille![453] – кричал заунывным голосом железнодорожный сторож, выкрикивая главные станции, куда идет поезд, и продолжая звонить в ручной колокольчик.

Гарсон медленно записывал перед Николаем Ивановичем на бумажке франки за съеденное и выпитое. Николай Иванович нетерпеливо потрясал перед ним кредитным билетом в пятьдесят франков и говорил жене и спутнику:

– Ах опоздаем! Ах уйдет поезд! Бегите хоть вы-то скорей занимать места.

– А что хорошего будет, если мы займем места без тебя и уедем! – отвечала Глафира Семеновна и торопила гарсона: – Плю вит, гарсон, плю вит[454].

Тот успокаивал ее, что до отхода поезда еще много времени осталось.

– Нон, нон, ну савон[455], что это значит! В Лионе из-за этого проклятого расчета за еду мы еле успели вскочить в вагон, и я впопыхах тальму себе разорвала, – говорила Глафира Семеновна гарсону по-русски. – Хорошо еще тогда, что услужливый кондуктор за талию меня схватил и в купе пропихнул, а то так бы на станции и осталась.

– Ah, madame! – улыбнулся гарсон.

– Что, «мадам»? Плю вит, плю вит. И ты тоже, Николай Иваныч, сидишь и бобы разводишь, а нет чтобы заранее рассчитаться! – журила она мужа.

Расчет кончен. Гарсону заплачено и дано на чай. Носильщик в синей блузе давно уже стоял перед путешественниками с их багажом в руках и ждал, чтобы отправиться к вагонам. Все побежали за ним. Иван Кондратьевич тащил свою громадную подушку и бутылку красного вина, взятую про запас в дорогу.

– Les russes… – сказал им кто-то вдогонку.

– Слышишь, Николай Иваныч? Вот и французские у нас бороды, а все равно узнают, что мы русские, – проговорил Иван Кондратьич.

– Это, брат, по твоей подушке. Еще бы ты с собой перину захватил! Здесь, кроме русских, никто с подушками по железным дорогам не ездит. В первую нашу поездку за границу мы тоже захватили с собой подушки, а уж когда нацивилизовались, то теперь шабаш.

Сели в купе вагона, но торопиться оказалось было вовсе незачем: до отхода поезда оставалось еще полчаса, о чем объявил кондуктор спрашивавшей его на ломаном французском языке Глафире Семеновне и в пояснение своих слов поднял указательный палец и пальцем другой руки отделил от него половину.

– Господа! Гарсон-то не соврал. Нам до поезда еще полчаса осталось, – заявила она своим спутникам.

– Да что ты! – воскликнул Николай Иванович. – Вот это я люблю, когда без горячки и с прохладцем. Это по-русски. Тогда я побегу в буфет и захвачу с собой в дорогу полбутылки коньяку. А то впопыхах-то мы давеча забыли захватить.

– Не надо. Сиди, когда уж сел. Ведь есть с собой бутылка красного вина.

Мимо окон вагонов носили газеты, возили на особо устроенной тележке продающиеся по франку маленькие подушки с надписью «Les oreillers»[456].

– Вот с какими подушками французы путешествуют, – указал Николай Иванович Ивану Кондратьевичу. – Купят за франк, переночуют ночь, а потом и бросят в вагоне. А ты ведь таскаешь с собой по всей Европе в полпуда перину.

– Да что ж ты поделаешь, коли жена навязала такую большую подушку, – отвечал тот. – «Бери, – говорит, – бери. Сам потом рад будешь. Приляжешь в вагоне и вспомнишь о жене».

Глафира Семеновна прочла надпись на тележке с подушками и сказала:

– Вот поди же ты: нас в пансионе учили, что подушки по-французски «кусен» называются, а здесь их зовут «орелье». Вон надпись – «орелье».

– Цивилизация здесь совсем другая – вот отчего, – отвечал Николай Иванович. – Здесь слова отполированные, новомодные, ну а у нас все еще на старый манер. Ведь и у нас по-русски есть разница. Да вот хоть бы взять фуражку. В Петербурге, по цивилизации, она фуражкой зовется, а поезжай в Углич или в Любим – картуз.

Сказав это, он снял с себя шляпу котелком и, достав из кармана мягкую дорожную шапочку, надел ее на голову.

– И не понимаю я, Иван Кондратьич, зачем ты себе такой шапки дорожной не купил! И дешево, и сердито, и укладисто.

– Да ведь это жидовская ермолка. С какой же стати я, русский православный купец…

– Да и я русский православный купец, однако купил и ношу.

– Мало ли что ты! Ты вон в Париже улиток из раковин жрал, суп из черепахи хлебал, а я этого вовсе не желаю.

– Чудак! Выехал за границу, так должен и цивилизации заграничной подражать. Зачем же ты выехал за границу?

– А черт знает зачем. Я теперь и ума не приложу, зачем я поехал за границу. Ты тогда сбил меня у себя на блинах на Масленой. «Поедем да поедем, все заграничные трактиры осмотрим, посмотрим, как сардинки делают». Я тогда с пьяных глаз согласился, по рукам ударили, руки люди разняли, а уж потом не хотел пятиться, я не пяченый купец. Да, кроме того, и перед отъездом-то все на каменку поддавал. Просто, будем так говорить, в пьяном виде поехал.

– Так неужто тебе за границей не нравится? Вот уж ты видел Берлин, видел Париж…

Иван Кондратьевич подумал и отвечал:

– То есть как тебе сказать… хорошо-то оно хорошо, только уж очень шумно и беспокойно. Торопимся мы словно на пожар. Покою никакого нет. У нас дома на этот счет лучше.

– Ах серое невежество!

– Постой… зачем серое? Здесь совсем порядки не те. Вот теперь пост Великий, а мы скоро`м жрем. Ни бани здесь, ни черного хлеба, ни баранок, ни грибов, ни пирогов. Чаю даже уж две недели настоящим манером не пили, потому какой это чай, коли ежели без самовара!

– Да, чай здесь плох, и не умеют его заваривать, – согласился Николай Иванович. – Или не кипятком зальют, или скипятят его.

– Ну вот видишь. Какой же это чай! Пьешь его и словно пареный веник во рту держишь.

– Зато кофей хорош, – заметила Глафира Семеновна.

– А я кофей-то дома только в Христов день пью. Нет, брат, заскучал я по доме, крепко заскучал. Да и о жене думается, о ребятишках, о деле. Конечно, над лавками старший приказчик оставлен, но ведь старший приказчик тоже не без греха. Из чего же нибудь он себе двухэтажный дом в деревне, в своем месте, построил, когда ездил домой на побывку. Двухэтажный деревянный дом. Это уж при мне-то на деревянный дом капитал сколотил, ну а без меня-то, пожалуй, и на каменный сколотит, охулки на руку не положит. Знаю, сам в приказчиках живал.

– Плюнь. У хлеба не без крох.

– Расплюешься, брат, так. Нет, я о доме крепко заскучал. Веришь ты, во сне только жена, дом да лавки и снятся.

– Так неужто бы теперь согласился, не видавши Ниццы и Италии, ехать домой?

– А ну их! На все бы наплевал и полетел прямо домой, но как я один поеду, коли ни слова ни по-французски, ни по-немецки?.. Не знаю, через какие города мне ехать, не знаю даже, где я теперь нахожусь.

– В Марселе, в Марселе ты теперь.

– В Марселе… Ты вот сказал, а я все равно сейчас забуду. Да и дальше ли это от Петербурга, чем Париж, ближе ли – ничего не знаю. Эх, завезли вы меня, черти!

– Зачем же это вы, Иван Кондратьич, ругаетесь? При даме это даже очень неприлично, – обиделась Глафира Семеновна. – Никто вас не завозил, вы сами с нами поехали.

– Да-с… Поехал сам. А только не в своем виде поехал. Загулявши поехал. А вы знали и не сказали мне, что это такая даль. Я человек непонимающий, думал, что эта самая Италия близко, а вы ничего не сказали. Да-с… Это нехорошо.

– Врете вы. Мы вам прямо сказали, что путь очень далекий и что проездим больше месяца, – возразила Глафира Семеновна.

– Э-эх! – вздохнул Иван Кондратьевич. – То есть перенеси меня сейчас из этой самой заграницы хоть на воздушном шаре ко мне домой, в Петербург, на Клинский проспект, – без разговору бы тысячу рублей дал! Полторы бы дал – вот до чего здесь мне все надоело и домой захотелось.

Часовая стрелка приблизилась к полуночи.

– En voitures![457] – скомандовал начальник станции.

– En voitures! – подхватили кондукторы, захлопывая двери вагонных купе.

Поезд тронулся в путь.

III

Поезд летел. В купе вагона, кроме супругов Ивановых и Конурина, никого не было.

– Ну-ка, Николай Иваныч, вместо чайку разопьем-ка бутылку красненького на сон грядущий, а то что ей зря-то лежать… – сказал Конурин, доставая из сетки бутылку и стакан. – Грехи! – вздохнул он. – То есть скажи мне в Питере, что на заграничных железных дорогах стакана чаю на станциях достать нельзя, – ни в жизнь бы не поверил.

Бутылка была выпита. Конурин тотчас же освободил из ремней свою объемистую подушку и начал устраиваться на ночлег.

– Да погодите вы заваливаться-то! Может быть, еще пересадка из вагона в вагон будет, – остановила его Глафира Семеновна.

– А разве будет?

– Ничего не известно. Вот придет кондуктор осматривать билеты, тогда спрошу.

На следующей полустанке кондуктор вскочил в купе.

– Vos billets, messieurs…[458] – сказал он.

Глафира Семеновна тотчас же обратилась к нему и на своем своеобразном французском языке стала его спрашивать:

– Нис… шанже вагон у нон шанже?[459]

– Oh, non, madame. On ne change pas les voitures. Vous partirez tout directement[460].

– Без перемены.

– Слава тебе, Господи! – перекрестился Конурин, взявшись за подушку, и прибавил: – «Вив ля Франс», – почти единственную фразу, которую он знал по-французски и употреблял при французах, когда желал выразить чему-нибудь радость или одобрение.

Кондуктор улыбнулся и отвечал: «Vive la Russie». Он уже хотел уходить, как вдруг Николай Иванович закричал ему:

– Постой… Постой… Глаша! Скажи господину кондуктору по-французски, чтобы он запер нас на ключ и никого больше не пускал в наше купе, – обратился он к жене. – А мы ему за это пару франков просолим.

– Да-да… Действительно, надо попросить, – отвечала супруга. – Экуте… Не впускайте… Не пусе… Или нет… что я! Не лесе дан ля вагон анкор пассажир… Ну вулон дормир… И вот вам… Пур ву… Пур буар… By компрене?[461]

Она сунула кондуктору два франка. Тот понял, о чем его просят, и заговорил:

– Oui, oui, madame. Je comprends. Soyez tranquille…[462]

– А вот и от меня монетка. Выпей на здоровье… – прибавил полфранка Конурин.

Кондуктор захлопнул дверцу вагона, и поезд полетел снова.

– Удивительно, как ты наторела в нынешнюю поездку по-французски… – похвалил Николай Иванович жену. – Ведь почти все говоришь…

– Еще бы… Практика… Я теперь стала припоминать все слова, которые я учила в пансионе. Ты видел в Париже? Все приказчики «Magasin de Louvre» и «Magasin au bon marché»[463] меня понимали. Во Франции-то что! А вот как мы по Италии будем путешествовать, решительно не понимаю. По-итальянски я столько же знаю, сколько и Иван Кондратьич… – отвечала Глафира Семеновна.

– Руками будем объясняться. Выпить – по галстуху себя хлопнем пальцами, съесть – в рот пальцем покажем, – говорил Николай Иванович. – Я читал в одной книжке, что суворовские солдаты во время похода отлично руками в Италии объяснялись и все их понимали.

– Земляки! Послушайте! – начал Иван Кондратьевич. – Ведь в Италию надо в сторону сворачивать?

– В сторону.

– Так не ехать ли нам уж прямо домой? Ну что нам Италия? Черт с ней! Берлин видели, Париж видели – ну и будет.

– Нет-нет! – воскликнула Глафира Семеновна. – Помилуйте, мы только для Италии и за границу поехали.

– Да что в ней, в Италии-то, хорошего? Я так слышал, что только шарманки да апельсины.

– Как «что в Италии хорошего»? Рим… В Риме папа… Неаполь… В Неаполе огнедышащая гора Везувий. Я даже всем нашим знакомым в Петербурге сказала, что буду на огнедышащей горе. А Венеция, где по всем улицам на лодках ездят? Нет-нет… Пока я на Везувии не побываю, я домой не поеду.

– И я тоже самое… – прибавил Николай Иванович. – Я до тех пор не буду спокоен, пока на самой верхушке горы об Везувий папироску не закурю…

– Везувий. Папа… Да что мы – католики, что ли? Ведь только католики папе празднуют, а мы, слава Богу, православные христиане. Даже грех, я думаю, нам на папу смотреть.

– Не хнычь и молчи, – хлопнул Конурина по плечу Николай Иваныч. – И чего ты в самом деле!.. Сам согласился ехать с нами всюду, куда мы поедем, а теперь на попятный. Назвался груздем, так уж полезай в кузов.

– Подъехать к самой Италии – и вдруг домой! – бормотала Глафира Семеновна. – Это уж даже и ни на что не похоже.

– А разве мы уже подъехали? – спросил Иван Кондратьич.

– Да конечно же подъехали. Вот только теперь проехать немножко в сторону…

– А много ли в сторону? Сколько верст отсюда, к примеру, до Италии?

– Да почем же я-то знаю! Здесь верст нет. Здесь иначе считается. К тому же в этой местности я и сама с мужем в первый раз. Вот приедем в Ниццу, так справимся, сколько верст до Италии.

– А мы теперь разве в Ниццу едем? – допытывался Конурин.

– Сколько раз я вам, Иван Кондратьич, говорила, что в Ниццу.

– Да ведь где ж все упомнить! Мало ли вы мне про какие города говорили. Ну а что такое эта самая Ницца?

– Самое новомодное заграничное место, куда все наши аристократки лечиться ездят. Моднее даже Парижа. Юг такой, что даже зимой на улицах жарко.

– А… Вот что… Стало быть, во`ды?

– И во`ды… и все… Там и в море купаются, и во`ды пьют. Там вот, ежели у кого нервы, – первое дело… Сейчас никаких нервов не будет. Потом мигрень… Ницца и от мигреня… Там дамский пол от всех болезней при всей публике в море купается.

– Неужели при всей публике? Ах, срамницы!

– Да ведь в купальных костюмах.

– В костюмах? Ну, то-то… А я думал… Только какое же удовольствие в костюмах! Так, в Ниццу мы теперь едем. Так-так… Ну а за Ниццей-то уже Италия пойдет?

– Италия.

– А далеко ли она все-таки оттуда будет?

IV

Кондуктор, взяв два с половиной франка «пур буар»[464], хоть и дал слово не впускать никого в купе, где сидели Ивановы и Конурин, но слова своего не сдержал. На одной из следующих же станций спавший на диване Конурин почувствовал, что его кто-то трогает за ногу. Он открыл глаза. Перед ним стоял мрачного вида господин с двумя ручными чемоданами и говорил:

– Je vous prie, monsieur…[465]

Он поднимал чемоданы, чтобы положить их в сетку.

– Послушайте… Тут нельзя… Тут занято… Тут откуплено!.. – закричал Конурин. – Кондуктор! Где кондуктор?

Пассажир продолжал говорить что-то по-французски и, положив чемоданы в сетку, садился Конурину на ноги. Конурину поневоле пришлось отдернуть ноги.

– Глафира Семеновна! Да что же это такое с нами делают! Скажите вы этому олуху по-французски, что здесь занято! – будил он Глафиру Семеновну, а между тем схватил пассажира за плечо и говорил: – Мусью… Так не делается. На ноги садиться не велено. Выходи.

Тот упрямился и даже оттолкнул руку Конурина. Глафира Семеновна проснулась и не сразу поняла, в чем дело.

– Позовите же кондуктора. Пусть он его выпроводит, – сказала она Конурину.

– Матушка. Я без языка… Как я могу позвать, ежели ни слова по-французски!

– Кондуктер! Мосье кондуктер! – выглянула она в окошко.

Но в это время раздалась команда «en voitures», и поезд тронулся.

– Вот тебе и франко-русское единство! – бормотал Конурин. – Помилуйте, какое же это единство! «Вив ля Франс, вив Рюсси», взять полтора франка, обещать никого не пускать в вагон – и вдруг, извольте видеть, эфиопа какого-то посадил! Это не единство, а свинство. А еще «вив Рюсси» сказал.

– Да уж, это «вив Рюсси»-то я еще в Париже в ресторане Бребан испытал, – сказал тоже проснувшийся Николай Иванович. – И там гарсон сначала «вив Рюсси», а потом на шесть франков обсчитал.

Пассажир угрюмо сидел в купе и расправлял вынутую из кармана дорожную шапочку, чтобы надеть ее на голову вместо шляпы. Ехали по туннелю. Стук колес раздавался каким-то особенным гулом под сводами.

– Все туннели и туннели… – сказала Глафира Семеновна. – Выедем из туннеля, так надо будет открыть окно, а то душно здесь, – прибавила она и стала поднимать занавеску, которой было завешано окно.

– Из Ниццы Италия уж совсем недалеко.

– Ну а все-таки дальше, чем от Петербурга до Новгорода?

– Ах, как вы пристаете, Иван Кондратьич! Ей-ей, не знаю.

– И ты, Николай Иванович, тоже не знаешь? – обратился Конурин к спутнику.

– Жена не знает, так уж почем же мне-то знать! Я человек темный. Я географии-то только моря да реки учил, а до городов не дошел, – отвечал Николай Иванович.

Конурин покачал головой.

– Скажи на милость, никто из нас ничего не знает, а едем, – сказал он и, подождав немного, опять спросил: – Простите, голубушка… Я опять забыл… Как город-то, куда мы едем?..

– Ах, Боже мой! В Ниццу, в Ниццу! – раздраженно произнесла Глафира Семеновна.

– В Ниццу, в Ниццу… Ну, теперь авось не забуду. Не знаете, когда мы в нее приедем?

– Да на станции в Марселе говорили, что завтра рано утром.

– Утром… Так… так… Вот тоже, чтобы и Марсель не забыть. Марсель, Марсель… А то ездил по городу, осматривал его и вдруг забудешь, как он называется. Марсель, Марсель… Жена спросит дома, в каких городах побывал, а я не знаю, как их и назвать. Надо будет записать завтра себе на память. Марсель, Ницца… В Ниццу, стало быть, завтра утром… И наконец едем без пересадки. Так… Коли завтра утром, то теперь можно и основательно на покой залечь, – бормотал Конурин, поправил свою подушку и, зевая, стал укладываться спать.

Вынули из саквояжей свои небольшие дорожные шелковые подушечки и Николай Иванович, и Глафира Семеновна и тоже стали устраиваться на ночлег.

Конурин продолжал зевать.

– А что-то теперь у меня дома жена делает? – вспомнил он опять. – Поди, уж третий сон спит. Или нет… Что я… Вы говорите, Глафира Семеновна, что когда здесь, на юге, ночь, то у нас день?

– Да… вроде этого… – отвечала Глафира Семеновна.

– Второй час ночи, – посмотрел Конурин на часы. – Здесь второй час ночи; стало быть, в Петербурге…

– А там два часа дня… – подсказала Глафира Семеновна.

– Да ведь еще давеча вы мне говорили, часа два назад, что три часа дня было.

– Ну, стало быть, теперь в Петербурге пять часов вечера. Нельзя же так точно…

– А пять часов вечера, так она, пожалуй, после чаю в баню пошла. Сегодня день субботний, банный. О-хо-хо-хо! А мы-то, грешники, здесь без бани сидим! – зевнул он еще раз и стал сопеть носом.

Засыпали и Николай Иванович с Глафирой Семеновной.

Но вот туннель кончился, мелькнул утренний рассвет – и глазам присутствующих представилась роскошная картина. Поезд шел по берегу моря. С неба глядела совсем уже побледневшая луна. На лазурной воде беловатыми точками мелькали парусные суда. По берегу то тут, то там росли пальмы, близ самой дороги по окраинам мелькали громадные агавы, разветвляя свои причудливые, рогатые, толстые листья, то одноцветно-зеленые, то с желтой каймой. Вот показалась красивая двухэтажная каменная вилла затейливой архитектуры и окруженная садиком, а в садике апельсинные деревья с золотистыми плодами, гигантские кактусы.

– Николай Иванович! Иван Кондратьич! Смотрите, вид-то какой! Да что же это мы? Да где же это мы? – воскликнула в восторге Глафира Семеновна. – Уж не попали ли мы прямо в Италию? Апельсины ведь это, апельсины растут.

– Да, настоящие апельсины, – отвечал Николай Иванович.

– И пальмы, пальмы. Даже латании. Такие латании, как в оранжереях или в зимнем саду в «Аркадии». Вот так штука! Господи Иисусе! Я не слышала, чтобы в Ницце могли быть такие растения. Право, уж не ошиблись ли мы как-нибудь поездом и не попали ли в Италию?

– Почем же я-то знаю, матушка! Ведь ты у нас француженка, ведь ты разговаривала.

– Да ведь кто ж их знает! Разговариваешь, разговариваешь с ними, а в конце концов все равно настоящим манером ничего не понимаешь. Смотри, смотри, целый лес пальм! Вот оказия, если мы ошиблись!

– Да не проспали ли мы эту самую Ниццу-то – вот что? – вмешался в разговор Иван Кондратьевич. – Ведь вы сказывали, что Италия-то за Ниццей. Ниццу проспали, а теперь в Италии.

– И ума приложить не могу! – разводила руками Глафира Семеновна, восторгаясь видами. – Смотрите, смотрите, скала-то какая и на ней домик. Да это декорация какая-то из балета.

– Совсем декорация… – согласился Иван Кондратьевич. – Театр – одно слово.

– Батюшки! забор из кактусов. Целый забор из кактусов… – кричала Глафира Семеновна. – И лимонная роща. Целая лимонная роща. Нет, мы наверное в Италии.

– Проспали, стало быть, Ниццу! – сказал Иван Кондратьевич. – Ну, плевать на нее. В Италию приехал так в Италию, тем лучше, все-таки к дому ближе. А только что же я шарманщиков не вижу? Ведь в Италии, говорят, весь народ – шарманщики. А тут вон уж идет народ, а без шарманок.

– Боже мой! И шляпы на мужиках итальянские, разбойничьи. Нет, мы положительно приехали в Италию, – продолжала Глафира Семеновна.

– Так спроси вон этого эфиопа-то, что к нам в купе давеча влез, чем сомневаться, – сказал Николай Иванович. – Он туточный, он уж наверное знает, куда мы приехали.

Глафира Семеновна откашлялась и начала:

– Монсье… се Итали? – кивнула она в окошко. – У сом ну анрезан?[466]

– Tout de suite nous serons à Cannes, madame…[467] – отвечал пассажир, осклабившись в легкую улыбку и приподнимая свою дорожную шапочку.

– Ну что? Проспали Ниццу? – спрашивает Николай Иванович жену.

– Постой… Ничего не понимаю. Надо еще спросить. Ну а Ницца, монсье? Нис? Ну завон дорми и не савон рьян… Нис… Ну завон пассе Нис?

– О, non, madame. А Nice nous serons à six heures du matin[468].

– Слава Богу, не проехали! – произнесла Глафира Семеновна. – Фу, как я давеча испугалась!

– Да ты спроси, Глаша, хорошенько.

– Мэ се не на Итали? – снова обратилась Глафира Семеновна к пассажиру.

– Non, non, madame. Soyez tranquille. L’Italie c’est encore loin[469].

– Мерси, монсье. Нет-нет, не проехали. В Ницце мы будем в шесть часов утра. А только скажите на милость, какой здесь климат! Совсем Италия. Пальмы, апельсины, лимоны, кактусы. Да и лица-то итальянские. Вон мужик идет. Совсем итальянец…

– Без шарманки, так, значит, не итальянец, – заметил Конурин.

– Молчите, Иван Кондратьич! Ну что вы понимаете! Дальше своего Пошехонья из Петербурга никуда не выезжали, никакой книжки о загранице не читали, откуда же вам знать об Италии! – огрызнулась Глафира Семеновна и продолжала восторгаться природой и видами: – Водопад! Водопад! Николай Иваныч, смотри, какой водопад бьет из скалы!

А с моря между тем поднималось красное зарево восходящего солнца и отражалось пурпуром в синеве спокойных, величественных вод. Начиналось ясное, светлое, безоблачное утро. Из открытого окна вагона веяло свежим, живительным воздухом.

– Ах, как здесь хорошо! Вот хорошо-то! – невольно восклицала Глафира Семеновна.

– Да, недаром сюда наши баре русские денежки возят, – отвечал Николай Иванович.

– Cannes! – возгласил кондуктор, когда остановились на станции.

Поезд опять тронулся, и дальше пошли виды еще красивее, еще декоративнее. Солнце уже взошло и золотило своими лучами все окружающее. Справа синело море с вылезающими из него по берегу громадными скалами, слева чередовались виллы – виллы без конца, самой прихотливой архитектуры и окруженные богатейшей растительностью. Повсюду розовыми цветками цвел миндаль; как бы покрытые белым пухом, стояли цветущие вишневые деревья.

– Господи Боже мой! И это в половине-то марта! – воскликнул Николай Иванович. – А у нас под Питером-то что теперь! Снег на полтора аршина, и еще великолепный, поди, санный путь.

Проехали Грасс. Опять справа море и слева виллы без конца, прилепленные почти к отвесным скалам. Наконец поезд опять въехал в туннель, пробежал по нему несколько минут и выскочил на широкую поляну. Виднелся город. Еще минут пять – и паровоз стал убавлять пары. Въезжали в обширный крытый вокзал и наконец остановились.

– Nice! – закричали кондукторы.

– Ницца… – повторила Глафира Семеновна и стала собирать свой багаж.

V

На подъезде к станции толпились коммиссионеры гостиниц в фуражках с позументами и выкрикивали названия своих гостиниц, предлагая омнибусы. Супруги Ивановы и Конурин остановились в недоумении.

– Куда же, в какую гостиницу ехать? – спрашивала Глафира Семеновна мужа.

– Ах, матушка, да почем же я-то знаю!

– Однако надо же…

– Модное слово теперь «вив ля Франс» – ну и вали в «Готель де Франс». «Готель де Франс» есть? – спросил Николай Иванович по-русски.

Коммиссионеры молчали. Очевидно, под таким названием в Ницце гостиницы не было или омнибус ее не выехал на станцию.

– «Готель де Франс»… – повторил Николай Иванович.

– Постой, постой… Спроси лучше, в какой гостинице есть русский самовар, – туда и поедем, а то нигде за границей чаю настоящим манером не пили, – остановил его Конурин и, в свою очередь, спросил: – Ребята! У кого из вас в заведении русский самовар имеется?

Коммиссионеры, разумеется, русского языка не понимали.

– Русский самовар, пур те…[470] – опять повторил Николай Иванович и старался пояснить слова жестами, но тщетно. – Не понимают! – развел он руками. – Глаша! Да что же ты! Переведи им по-французски.

– Самовар рюсс, самовар рюсс. Пур лобульянт пур те… Эске ву аве дан ля готель?[471] – заговорила она.

– Ah! madame désire une bouilloire!..[472] – догадался какой-то коммиссионер.

– Нет, не булюар, а самовар рюсс, с угольями.

– Самовар! – крикнул Конурин.

– Mais oui, monsieur… Samovar russe c’est une bouilloire[473].

– Что ты все бульвар да бульвар! Не бульвар нам нужно, давай комнату хоть в переулке. Что нам бульвар! А ты дай комнату, чтобы была с самоваром.

– Иван Кондратьич, вы не то толкуете. Оставьте… Ни вы, ни они вас все равно не понимают, – остановила Конурина Глафира Семеновна.

– Обязаны понимать, коли русские деньги брать любят.

– Да что тут разговаривать! – воскликнул Николай Иванович. – Дикие они насчет самоваров. Брось, Иван Кондратьич, и залезай на счастье в какой попало омнибус. В какую привезут гостиницу, та и будет ладна. Ведь мы все равно не знаем, какая хуже. Вон омнибусы стоят. Вали!

Иван Кондратьич подбежал к первому попавшемуся омнибусу и, сказав: «Вот этот как будто омнибусик поновее», сел в него. Полезли за ним и супруги Ивановы.

Живо ввалили на крышу омнибуса их сундуки, взятые из багажного вагона, и омнибус поехал, минуя роскошный сквер, разбитый перед железнодорожной станцией. В сквере росли апельсинные деревья с золотящимися плодами, пальмы, латании, агавы, олеандры и яркими красными цветами цвели громадные камелии.

– Боже мой, в какие места мы приехали! – восторгалась Глафира Семеновна. – Оранжереи под открытым небом. Смотрите, смотрите, лимоны! Целое дерево с лимонами.

Иван Кондратьевич мрачно покосился и сказал:

– Лимоны у подлецов есть, а самоваров к чаю завести не могут.

– Оглянитесь, оглянитесь, господа, назад! Ах, какая гора! – продолжала Глафира Семеновна. – А вон и осел везет в тележке цветную капусту. Цветная капуста уж здесь поспела. А у нас-то! Я у себя перед отъездом лук на окошке посадила, и тот к Масленице еле-еле перья дал. Еще осёл. Два осла… Дамы-то здешние, дамы-то в марте в одних бумажных зефировых платьях по улицам ходят – вот до чего тепло.

Проезжали по Avenue de la gare[474] – длинному проспекту, обсаженному гигантскими деревьями. Было еще рано, уличная жизнь только начиналась: отворяли магазины, кафе, кухарки в соломенных шляпках и с корзинками в руках шли за провизией. Показался англичанин, мерно шагающий по бульвару, длинный, худой, весь в белом и с зеленым вуалем на шляпе. Иван Кондратьич тотчас же обратил на него внимание и сказал:

– Эво какой страшный! Это, должно быть, поп здешний, итальянский.

– Нет-нет, это англичанин, – отвечала Глафира Семеновна. – Мы таких в прошлую поездку много видели в Париже на выставке.

Наконец омнибус въехал на двор гостиницы и остановился. На дворе опять апельсинные и лимонные деревья с плодами, мирты в цвету, у подъезда два толстые, как бревно, кактуса лезут своими верхушками к окнам третьего этажа. Швейцар зазвонил в большой колокол. Выбежал пожилой мужчина с эспаньолкой и с карандашом за ухом.

– Комнату об одной кровати и комнату о двух кроватях… – сказал Николай Иванович. – Глаша, переведи по-французски.

– Уговаривайтесь уж, голубушка, заодно, чтоб нам апельсины и лимоны из сада даром есть, – сказал Иван Кондратьич.

Мужчина с эспаньолкой повел показывать комнаты, сказал цену и стал предлагать взять комнаты с пансионом, то есть со столом.

– Nous avons deux déjeuners, diner à sept heures…[475] – рассказывал он.

Глафира Семеновна поняла слово «пансион» совсем в другом смысле.

– Как пансион? Коман пансион? Николай Иваныч, вообрази, он нам какой-то пансион предлагает! Почему он вообразил, что у нас дети? Нон, нон, монсье. Пуркуа пур ну пансион? – сказала она. – Ну навон па анфан. Пансион!

– Si vous prendrez la pension, madame, ça vous sera à meilleur marché[476].

– Опять пансион! Да что он пристал с пансионом!

– Учитель, должно быть, что ли… – отвечал Николай Иванович.

– Да ведь он видит, что при нас нет детей.

– А может быть, у него пансион для взрослых, для обучения русских французскому языку? Ты спроси, какой у него пансион. Ведь можешь спросить. Настолько-то теперь уже по-французски насобачилась.

– Все равно нам не надо никакого пансиона. Так берем эти комнаты? За одну восемь франков, за другую двенадцать в день хочет, – пояснила Глафира Семеновна.

– Двенадцать четвертаков по сорока копеек – четыре восемь гривен на наши деньги, – сосчитал Николай Иванович. – Дорогонько, ну, да уж нечего делать.

– Ницца… Ничего не поделаешь. Сюда шалая публика только затем и едет, чтобы деньги бросать. Самое модное место из всех заграниц. Хочешь видеть, как апельсины растут, – ну и плати. Берем, что ли, эти комнаты? – продолжала она.

– Постойте, постойте. Нельзя ли ему «вив ля Франс» подпустить, так, может быть, он из-за французско-русского единства и спустит цену, – сказал Конурин.

– Какое! Это только у нас единство-то ценится, а здесь никакого внимания на него не обращают. Ты видел сегодня ночью кондуктора-то? Взял полтора франка, чтоб никого к нам в купе не пускать, – и сейчас же к тебе пассажира на ноги посадил. Нет, уж где наше не пропадало! Надо взять. Берем, мусье, эти комнаты! – решил Николай Иванович и хлопнул француза с эспаньолкой по плечу.

– Avec pension, monsieur?[477] – снова спросил тот.

– Вот пристал-то! Нон, нон. У нас нон анфан[478]. Мы без анфанов приехали. Вуаля: же, ма фам и купец-фруктовщик с Клинского проспекта – вот и все.

Николай Иванович ткнул себя в грудь, указал на жену, а потом на Конурина.

VI

Переодевшись и умывшись, супруги Ивановы и Конурин вышли из гостиницы, чтобы идти осматривать город. Глафира Семеновна облеклась в обновки, купленные ею в Париже, и надела такую причудливую шляпу с райской птицей, что обратила на себя внимание даже француза с эспаньолкой, который часа два тому назад сдавал им комнаты. Он сидел за столом в бюро гостиницы, помещавшемся внизу у входа, и сводил какие-то счеты. Увидав сошедших вниз постояльцев, он тотчас же заткнул карандаш за ухо, подошел к ним и, не сводя глаз со шляпки Глафиры Семеновны, заговорил что-то по-французски.

– Глаша, что он говорит? – спросил Николай Иванович.

– Да говорит, что у них хороший табльдот в гостинице и что завтрак бывает в двенадцать часов дня, а обед в семь.

– А ну его! А я думал, что-нибудь другое, что он так пристально на тебя смотрит.

– Шляпка моя понравилась – вот и смотрит пристально.

– Да уж и шляпка же! – заговорил Конурин, прищелкнув языком. – Не то пирог, не то корабль какой-то. В Петербурге в такой шляпке пойдете, то за вами собаки будут сзади бегать и лаять.

– Пожалуйста, пожалуйста, не говорите вздору. Конечно, ежели вашей жене эту шляпку надеть, которая сырая женщина и с большим животом, то конечно…

– Да моя жена и не наденет. Хоть ты озолоти ее – не наденет.

– Зачем ты бриллиантовую-то браслетку на руку напялила? Ведь не в театр идем, – сказал жене Николай Иванович.

– А то как же без браслетки-то? Ведь здесь Ницца, здесь самая высшая аристократия живет.

Супруги и их спутник вышли на улицу, прошли с сотню шагов и вдруг в открывшийся проулок увидели море.

– Море, море… – заговорила Глафира Семеновна. – Вот тут-то на морском берегу все и собираются. Я читала в одном романе про Ниццу. Высшая публика, самые модные наряды…

Они ускорили шаги и вскоре очутились на набережной, на Jetté Promenade[479]. Берег был обсажен пальмами, виднелась бесконечная голубая даль моря, сливающаяся с такими же голубыми небесами. На горизонте белелись своими парусами одинокие суда. Погода была прелестная. Ослепительно-яркое солнце делало почти невозможным смотреть на белые плиты набережной. Легкий ветерок прибивал на песчано-каменистый берег небольшие волны, и они с шумом пенились, ударяясь о крупный песок. Около воды копошились прачки, полоскавшие белье и тут же, на камнях, расстилавшие его для просушки.

Компания остановилась и стала любоваться картиной.

– Почище нашего Ораниенбаума-то будет! – сказал Конурин.

– Господи! Да разве есть какое-нибудь сравнение! – воскликнула Глафира Семеновна. – Уж и скажете вы тоже, Иван Кондратьич! А посмотрите, какое здание стоит на сваях, на море выстроено! Непременно это городская дума или казначейство какое!

– Не хватило им земли-то, так давай на море на сваях строить, – проговорил Николай Иванович.

Они направились по набережной к зданию на сваях. Это было поистине прелестное здание самого причудливого смешанного стиля. Тут виднелся и мавританский купол, и прилепленная к нему китайская башня. Навстречу Ивановым и Конурину попадались гуляющие. Мужчины были почти все с открытыми зонтиками серых, гороховых и даже красных цветов.

– Скажи на милость, какая здесь мода! – пробормотал Конурин. – Даже мужчины зонтиками от солнца укрываются, словно дамы.

– Что ж, и мы купим себе по зонтику, чтоб моде подражать, – отвечал Николай Иванович.

– Уж покупать, так покупать надо красные. Приеду домой в Петербург, так тогда свой зонтик жене подарить можно. «Вот, мол, под какими красными зонтиками мы из себя дам в Ницце изображали». А что-то моя жена теперь, голубушка, дома делает! – вспомнил Конурин опять про жену, посмотрел на часы и прибавил: – Ежели считать по здешнему времени наоборот, то, стало быть, теперь ужинает. Долбанула, поди, рюмочку рябиновой и щи хлебать принимается. Ведь вот, поди ж ты: мы здесь только что кофею напились утречком, а она уж ужинает. Дела-то какие!

Разговаривая таким манером, они добрались до здания на сваях, которое теперь оказалось гигантским зданием, окруженным террасами, заполненными маленькими столиками. С набережной вел в здание широкий мост, загороженный решеткой, в которой виднелось несколько ворот. У одних ворот стоял привратник, была кассовая будочка, и на ней надпись: «Entrée 1 fr.»[480].

– Нет, это не дума, – проговорила Глафира Семеновна. – Вот и за вход берут.

– Да, может быть, здесь и в думу за вход берут, кто желает ихних прениев послушать, – возразил Конурин. – Ведь здесь все наоборот: у нас в Питере теперь ужинают, а здесь еще за завтрак не принимались, у нас в Питере мороз носы щиплет, а здесь эво как солнце припекает!

Он снял шляпу, достал носовой платок и стал отирать от пота лоб и шею.

– Кескесе са? – спросила Глафира Семеновна сторожа, кивая на здание.

– Théâtre et restaurant de Jetté Promenade, madame[481], – отвечал тот.

– Театр и ресторан, – перевела она.

– Слышу, слышу… – откликнулся Николай Иванович. – А ты-то: дума, казначейство. Мне с первого раза казалось, что это не может быть думой. С какой стати думу на воде строить!

– А с какой стати театр на воде строить?

– Да ведь ты слышишь, что тут, кроме театра, и ресторан, а рестораны и у нас в Петербурге на воде есть.

– Где же это?

– А ресторан на пароходной пристани у Летнего сада, так называемый поплавок. Конечно, у нас он плавучий, а здесь на сваях, но все-таки… Потом есть ресторан-поплавок на Васильевском острове. А то вдруг: дума. Ведь придумает тоже… Зачем думе на воде быть?

– А ресторану зачем?

– Как, Глафира Семеновна, матушка, зачем? – заговорил Конурин. – Для разнообразия. Иной на земле-то в трактире пил-пил, и ему уж больше в глотку не лезет, а придет в ресторан на воду – опять пьется. Перемена – великая вещь. Иной раз в Питере загуляешь и из рюмок пьешь-пьешь – не пьется, а попробовали мы раз в компании вместо рюмок из самоварной крышки пить, из простой медной самоварной крышки – ну и опять питье стало проходить как по маслу. Непременно нужно будет сегодня в этот ресторан сходить позавтракать. Помилуйте, ни в одном городе за границей не удавалось еще на воде пить и есть.

– Да кто с вами спорит, Иван Кондратьич, что вы так жарко доказываете, чтоб на воде завтракать? Ну, на воде так на воде, – отвечала Глафира Семеновна, остановилась, взглянула с набережной вниз к воде и быстро прибавила: – Смотрите, там что-то случилось. Вон публика внизу на песке на берегу стоит и что-то смотрит. Целая толпа стоит. Да-да… И что-то лежит на песке. Не вытащили ли утопленника?

– Пожалуй, что утопленник, – сказал Николай Иванович.

– Утопленник и есть, – поддакнул Конурин. – Сойдемте вниз и посмотримте. Уж не бросился ли грехом кто-нибудь в воду из этого самого ресторана, что на сваях стоит? С пьяных-то глаз долго ли! В голову вступило, товарищи разобидели – ну и… Со мной молодым раз тоже было, что я на Черной речке выбежал из трактира да бултых в воду… Хорошо еще, что воды-то только по пояс было. Тоже вот из-за того, что товарищи мне пьяному что-то перечить начали. Пойдем, Николай Иванович, посмотрим.

– Да, пойдем. Отчего не посмотреть? У нас делов-то здесь не завалило! На то и приехали, чтоб на всякую штуку смотреть. Идешь, Глафира Семеновна?

– Иду, иду. Где здесь можно спуститься вниз? – обозревала она местность. – Вон где можно спуститься. Вон лестница.

Они бросились к лестнице и стали спускаться на берег к воде. Иван Кондратьевич говорил:

– То есть оно хорошо, это самое море, для выпивки, приятно на берегу, но ежели уж до того допьешься, что белые слоны в голову вступят, то ой-ой-ой! Беда… Чистая беда! – повторял он.

VII

На крупном песке вроде гравия, состоящем из мелких красивых разноцветных камушков, действительно что-то лежало, но не утопленник. Глафира Семеновна первая протискалась сквозь толпу, взглянула и с криком: «Ай, крокодил!» – бросилась обратно.

– Пойдемте прочь! Пойдемте! Николай Иваныч, не подходи! Иван Кондратьич! Идите сюда! Как же вы бросаете одну даму! – звала она мужчин, уже стоя на каменной лестнице.

– Да это вовсе и не крокодил, а большая белуга! – откликнулся Конурин снизу.

– Какая белуга! Скорей же громадный сом. Видишь, тупое рыло. А белуга с вострым носом, – возражал Николай Иванович. – Глаша! Сходи сюда. Это сом. Сом громадной величины.

– Нет-нет! Ни за что на свете! Я зубы видела… Страшные зубы… – слышалось с лестницы. – Брр…

– Да ведь он мертвый, убит…

– Нет-нет! Все равно не пойду.

А около вытащенного морского чудовища между тем два рыбака в тиковых куртках, загорелые, как корка черного хлеба, пели какую-то нескладную песню, а третий, такой же рыбак, подсовывал каждому зрителю в толпе глиняную чашку и просил денег, говоря:

– Deux sous pour la représentation! Doux sous…[482]

Подошел он и к Ивану Кондратьевичу и протянул ему чашку, подмигивая глазом.

– Чего тебе, арапская морда? – спросил тот.

– За посмотрение зверя просит. Дай ему медяшку, – отвечал Николай Иванович.

– За что? Вот еще! Стану я платить! Тут не театр, а берег.

– Да дай. Ну что тебе? Ну вот я и за тебя дам.

Николай Иванович кинул в чашку два медяка по десяти сантимов.

– Иван Кондратьич! Вы говорите, что этот крокодил мертвый? – слышался с лестницы голос Глафиры Семеновны, которая, услышав пение, несколько приободрилась.

– Мертвый, мертвый… Иди сюда… – сказал Николай Иванович.

– Да мертвый ли?

Глафира Семеновна стала опять подходить к толпе и робко заглянула на морского зверя.

– Ну конечно же это крокодил. Брр… Какой страшный! – бормотала она. – Неужели его эти люди здесь из моря вытащили? Зубы-то какие, зубы…

Рядом с ней стоял высокий, стройный, средних лет, элегантный бакенбардист с подобранными волосок к волоску черными бакенбардами, в светло-сером, ловко сшитом пальто и в такого же цвета мягкой шляпе. Он улыбнулся и, обратясь к Глафире Семеновне, сказал по-русски:

– Это вовсе не крокодил-с… Это акула, дикий зверь, который покойниками питается, коли ежели какое кораблекрушение. Здешние рыбаки их часто ловят, а потом публике показывают.

Услышав русскую речь от незнакомого человека, Глафира Семеновна даже вспыхнула.

– Вы русский? – воскликнула она.

– Самый первый сорт русский-с. Даже можно сказать, на отличку русский, – отвечал незнакомец.

– Ах, как это приятно! Мы так давно путешествуем за границей и совсем почти не встречали русских. Позвольте познакомиться… Иванова Глафира Семеновна… А это вот мой муж, Николай Иваныч, коммерсант. А это вот…

– Иван Кондратьев Конурин, петербургский второй гильдии… – подхватил Конурин.

Последовали рукопожатия. Незнакомец отрекомендовался Капитоном Васильевичем и пробормотал и какую-то фамилию, которую никто не расслышал.

– Путешествуете для своего удовольствия? – спрашивала его Глафира Семеновна, кокетливо играя своими несколько заплывшими от жиру глазками.

– Нет-с, отдыхать приехали. Мы еще с декабря здесь.

– Ах, даже с декабря! Скажите… Я читала, что здесь совсем не бывает зимы.

– Ни боже мой… Вот все в такой же препорции, как сегодня. То есть по ночам бывало холодно, но и по ночам, случалось, в пиджаке выбегал, коли ежели куда недалеко пошлют.

– То есть как это «пошлют»? – задала вопрос Глафира Семеновна. – Вы здесь служите?

Элегантный бакенбардист несколько смешался.

– То есть как это? Нет-с… Я для своего удовольствия… Пур… Как бы это сказать?.. Пур плезир[483] – и больше ничего… Мы сами по себе… – отвечал он наконец. – А ведь иногда по вечерам мало ли куда случится сбегать! Так я даже и в декабре в пиджаке, ежели на спешку…

– Неужто здесь зимой и на санях не ездили? – спросил в свою очередь Конурин.

– Да как же ездить-то, ежели и снегу не было.

– Скажи на милость, какая держава! И зимой снегу не бывает.

– Иван Кондратьич, да ведь и у нас в Крыму никогда на санях не ездят.

– Ну а эти пальмы, апельсинные деревья даже и в декабре были зеленые и с листьями? – допытывался Николай Иванович у бакенбардиста.

– Точь-в-точь в том же направлении. Так же вот выйдешь в полдень на берег, так солнце так спину и припекает. Точь-в-точь…

– Господи, какой благодатный климат! Даже и не верится… – вздохнула Глафира Семеновна.

– По пятаку розы на бульваре продавали в декабре, так чего же вам еще! Купишь за медный пятак розу на бульваре – и поднесешь барышне. Помилуйте, мы уж здесь не в первый раз по зимам… Мы третий год по зимам здесь существуем, – рассказывал бакенбардист. – Зиму здесь, а на лето в Петербург.

– Ах, вы тоже из Петербурга?

– Из Петербурга-с.

– А вы чем же там занимаетесь? – начал Николай Иванович. – Служите? Чиновник?

– Нет-с, я сам по себе.

– Стало быть, торгуете? Может быть, также купец, наш брат Исакий?

– Да разное-с… Всякие у меня дела, – уклончиво отвечал бакенбардист.

Ивановы и Конурин стали подниматься по лестнице на набережную. Бакенбардист следовал за ними.

– Очень приятно, очень приятно встретиться с русским человеком за границей, – повторяла Глафира Семеновна. – А то вот мы прожили в Берлине, в Париже – и ни одного русского.

– Ну а в здешних палестинах много русских проживает, – сказал бакенбардист.

– Да что вы! А мы вот вас первого… Впрочем, мы только сегодня приехали. Вы где здесь в Ницце остановившись? В какой гостинице?

– Я не в Ницце-с… Я в Монте-Карло. Это верст двадцать пять отсюда по железной дороге. На манер как бы из Петербурга в Павловск съездить. А сюда я приехал по одному делу.

– Как город-то, где вы живете? – допытывался Николай Иванович.

– Монте-Карло.

– Монте-Карло… Не слыхал, не слыхал про такой город.

– Что вы! Помилуйте! Да разве можно не слышать! Из-за Монте-Карло-то все господа в здешние места и стремятся. Это самый-то вертеп здешнего круга и есть… Жупел, даже можно сказать. Там в рулетку господа играют.

– В рулетку? слышал, слышал! А только я не знал, что это так называется! – воскликнул Николай Иванович. – Помилуйте, из-за этой самой рулетки жены моей двоюродный брат, весь оборвавшись, в Петербург приехал, а три тысячи рублей с собой взял, да пять тысяч ему потом выслали. Так вот она, рулетка-то! Надо съездить и посмотреть.

– Непременно надо-с, – поддакнул бакенбардист. – Это самое, что здесь есть по части первого сорта, самое, что на отличку…

– Так как же город-то называется?

– Монте-Карло, – подсказала мужу Глафира Семеновна. – Удивляюсь я, как ты этого не знаешь! Я так сколько раз в книгах читала и про Монте-Карло, и про рулетку и все это отлично знаю.

– Отчего же ты мне ничего не сказала, когда мы сюда ехали?

– Да просто забыла. Кто с образованием и читает, тот не может не знать рулетки и Монте-Карло.

– Съездите, съездите, побывайте там разок… Любопытно… – говорил бакенбардист и тотчас же прибавил: – Да уж кто один раз съездит и попытает счастье в эту самую вертушку, того потянет и во второй, и в третий, и в четвертый раз туда. Так и будете сновать по знакомой дорожке.

Шаг за шагом они прошли всю часть бульвара, называемую Jetté Promenade, и уже шли по Promenade des Anglais[484], где сосредоточена вся гуляющая публика.

VIII

– Здесь, в Ницце и в окрестных городах, по берегу страсть что русских живет! – рассказывал Капитон Васильевич, важно расправляя свои бакенбарды. – Некоторые из аристократов или из богатого купечества и банкирства даже свои собственные виллы имеют. Кто всю зиму живет, кто в январе, после Рождества, приезжает.

– Вилы? – удивленно выпучил глаза Конурин. – А зачем им вилы эти самые?..

– Иван Кондратьич, не конфузьте себя, – дернула его за рукав Глафира Семеновна. – Ведь вилла – это дом, дача!

– Дача? Тьфу! А я-то слушаю… Думаю: на что им вилы? Я думал, железные вилы, вот что для навоза и для соломы…

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Капитон Васильевич. – Этот анекдот надо будет нашему гувернеру рассказать, как вы дачу за железные вилы приняли, а он пусть графу расскажет. Вилла – по-здешнему дача.

Конурин обиделся:

– Как же я могу по-здешнему понимать, коли я по-французски ни в зуб… Я думал, что уж вила так вила.

– Да и я, братец ты мой, по-французски не ахти как… больше хмельные и съестные слова… Однако что такое «вилла», отлично понял, – вставил свое слово Николай Иванович.

– Ну а я не понял – и не обязан понимать. А вы уж сейчас и графу какому-то докладывать! Что мне такое ваш граф? Графа-то, может статься, десять учителей на разные манеры образовывали, а я в деревне, в Пошехонском уезде, на медные деньги у девки-вековухи грамоте учился. Да говорите… Чихать мне на вашего графа!

– Иван Кондратьич, бросьте… Ведь это же шутка. С вами образованный человек шутит, а вы борзитесь, – останавливала Конурина Глафира Семеновна.

– Пардон, коли я вас обидел, но, ей-богу же, смешно! – похлопал Конурина по плечу Капитон Васильевич. – Вила! Ха-ха-ха…

– А у вас какой знакомый граф? Как его фамилия? – поинтересовалась Глафира Семеновна.

– Есть тут один. Здесь графов много. Да вот тоже русский граф идет. Он офицер. Он к нам ходит.

– Как офицер? Отчего же он в статском платье?

– Даже полковник. А в статском платье оттого, что им здесь в военной форме гулять не велено. Как за границу выехал – сейчас препона. Переодевайся в пиджак.

– Скажите, а я и не знала.

– Не велено, не велено. До границы едет в форме, а как на границе – сейчас и переоблачайся. А как им трудно к статскому-то платью привыкать! Вот и наш тоже. Одевается и говорит: «Словно мне это самое статское платье – корове седло». Подашь ему пиджак, шляпу, перчатки, палку, а он забудется да и ищет шашку, чтобы прицепить.

– Ах, и ваш знакомый граф тоже военный?

– Генерал-с.

– Вы с ним вместе живете, должно быть?

– Да-с, по соседству. Вы это насчет пиджака-то?.. Из учтивости я иногда… Почтенный генерал, так как ему не помочь одеться! – сказал Капитон Васильевич. – А вот и еще русский идет. А вон русский сидит на скамейке. Здесь ужасти сколько русских, а только они не признаются, что русские, коли кто хорошо по-французски говорит.

– Отчего же?

– Да разное-с… Во-первых, чтобы в гостиницах дорого не брали. Как узнают, что русский, – сейчас все втридорога – ну и обдерут. А во-вторых, из-за того не признаются, чтобы свой же земляк денег взаймы не попросил. Вот и еще русский с женой идет.

– Однако у вас здесь много знакомых, – заметила Глафира Семеновна. – Только отчего вы с ними не кланяетесь?

– Из-за этого самого и не кланяемся. Он думает, как бы я у него денег не попросил, а я думаю, как бы он у меня денег не попросил. Так лучше. А что я перед вами-то русским обозначился, то это из-за того, что мне ваши физиономии очень понравились, – рассказывал Капитон Васильевич.

– Мерси, – улыбнулась ему Глафира Семеновна. – А насчет денег будьте покойны – мы у вас их не просим.

На бульваре Promenade des Anglais были построены деревянные места со стульями и ложами, обращенными к конному проезду. На досках, на видных местах, были расклеены громадные афиши.

– Это что такое? Здесь какое-то представление будет, – сказала Глафира Семеновна.

– То есть оно не представление, а особая забава. Цветочная драка, – отвечал Капитон Васильевич.

– Как драка? – удивленно в один голос спросили все его спутники.

– Точно так-с… Драка… Цветами друг в друга швырять будут. Одни поедут в колясках и будут швырять вот в сидящих здесь на местах, а сидящие на местах будут в едущих запаливать. Так и будут норовить, чтоб посильнее в физиономию личности потрафить. Фет де прентам[485] это по-ихнему называется и всегда бывает в посту на Середокрестной неделе. По-нашему Середокрестная неделя, а по-ихнему – микарем. Советую купить билет и посмотреть. Это происшествие завтра будет.

– Непременно надо взять билеты, – заговорила Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, слышишь?

– Возьмем, возьмем. Как же без этого-то! На то ездим, чтоб все смотреть. Цветочная драка – это любопытно.

– Драку я всякую люблю. Даже люблю смотреть, как мальчишки дерутся, – прибавил Конурин. – Где билеты продаются?

– Да вот касса. Я сам нарочно для этого приехал сюда в Ниццу. Меня просили взять четыре первые места, – сказал Капитон Васильевич.

– Ах, и вы будете! Вот и возьмем места рядом… – заговорила Глафира Семеновна.

– Нет, сам я не буду. Самому мне нужно завтра по делам к одному… посланнику. А я для графа. Граф просил взять для него четыре кресла. Человек почтенный, именитый… Отчего не угодить?

– Ах, как это жаль, что вы не будете! Послушайте, приезжайте и вы… Ну, урвитесь как-нибудь… – упрашивала Капитона Васильевича Глафира Семеновна.

– Не могу-с… К посланнику мне зарез… Непременно нужно быть. Да и видел уж я это происшествие в прошлом году. А вы посмотрите. Очень любопытно. Иной так потрафит букетом в физиомордию, что даже в кровь…

– Да что вы!

– Верно-с. Потом ряженые в колясках будут ездить. Кто в масках, кто весь в муке и в белом парике, кто чертом одевшись, а дамы – нимфами.

– Стало быть, даже и маскарад? Ах, как это любопытно! И вы не хотите приехать!

– Посланник турецкий будет ждать. Согласитесь сами, такое лицо… Но ежели уже вам такое удовольствие, то я могу с вами послезавтра в настоящем маскараде увидеться. Послезавтра здесь будет маскарад в казино… Уже тот маскарад настоящий, в зале. И все обязаны в белом быть.

– Позвольте, позвольте… Да как же это у них маскарады в посту! – перебил Конурин. – Ведь в посту маскарадов не полагается.

– У них все наоборот. Как пост – тут-то ихнее пляскобесие и начинается. А карнавал-то здесь был… Господи Боже мой! По всем улицам народ в масках бегал. Целые колесницы по улицам с ряжеными ездили. Как кто без маски на улицу покажется – сейчас в него грязью кидают. Не смей показываться!

– А как же граф-то ваш знакомый?

– Сунулся раз на улицу без маски – нос расквасили. Тут уж когда народ маскарадный вопль почувствует, ему все равно: что граф, что пустопорожняя личность.

– Да неужели? Ах, какие порядки! И все в масках?

– Все-все.

– Жена моя ни за что бы маску не надела, – проговорил Конурин, вынул часы и стал смотреть на них. – Однако, господа, уж адмиральский час. Пора бы и червячка заморить, – прибавил он.

– Дежене? Авек плезир[486], – ответил Капитон Васильевич. – Вот только билеты возьмем да и пойдемте завтракать.

Билеты на места взяты.

– А куда пойдем завтракать? Где здесь ресторан? – спрашивал Конурин.

– Да чего лучше на сваи идти! Вот в этот ресторан, что на сваях выстроен, и пойдемте. До сих пор все на земле да на земле пили и ели, а теперь для разнообразия на воде попробуем, – отвечал Николай Иванович.

Компания отправилась в ресторан на Jetté Promenade.

IX

Свайное здание, куда направилась компания завтракать, было и внутри величественно и роскошно. Оно состояло из зала в мавританском стиле, театра с ложами и ресторана, отделанного в китайском вкусе. Везде лепная работа, позолота, живопись. Ивановы и Конурин с большим любопытством рассматривали изображения на стенах и на плафоне.

– А уж и трактиры же здесь, за границей! Восторг… – произнес Конурин в удивлении. – Москва славится трактирами, но куда Москве до заграницы!

– Есть ли какое сравнение! – ответил Николай Иванович. – Странно даже и сравнивать. Москва – деревня, а здесь европейская цивилизация. Ты посмотри вот на эту нимфу… Каков портретик! А вот эти самые купидоны как пущены!

– Да уж что говорить! Хорошо.

– Вот видите, а сами все тоскуете, что за границу с нами поехали, – вставила свое слово Глафира Семеновна, обращаясь к Конурину. – Тоскуете да все нас клянете, что мы вас далеко завезли. Уж из-за одних трактиров стоит побывать за границей.

– Помещения везде – уму помраченье, ну а еда в умалении. Помилуйте, ездим-ездим по заведениям, по восьми и десяти французских четвертаков с персоны за обеды платили, а нигде нас ни щами из рассады не попотчевали, ни кулебяки не поднесли. Даже огурца свежепросольного нигде к жаркому не подали. А об ухе я уж и не говорю.

– Французская еда. У них здесь этого не полагается, – отвечала Глафира Семеновна.

– Ну а закуски отчего перед обедом нет?

– Как нет? В Гранд-отель в Париже мы завтракали, так была подана на закуску и колбаса, и сардинки, и масло, и редиска.

– Позвольте… Да разве это закуска? Я говорю про закуску, как у нас в хороших ресторанах. Спросишь у нас закуску – и тридцать сортов тебе всякой разности несут. Да еще помимо холодной-то закуски, форшмак, сосиски и печенку кусочками подадут, и все это с пылу с жару. Нет, насчет еды у нас лучше.

Разговаривая, компания уселась за столиком. Гарсон с расчесанными бакенбардами, с капулем на лбу, в куртке, в белом переднике до полу и с салфеткой на плече давно уже стоял в вопросительной позе и ждал приказаний.

– Катр дежене… – скомандовал ему Капитон Васильевич.

– Oui, monsieur. Quel vin désirez-vous?[487]

Было заказано и вино, причем Капитон Васильевич прибавил:

– Е оде’ви рюс.

– Vodka russe? Oui, monsieur…[488] – поклонился гарсон.

– Да неужели водка здесь есть? – радостно воскликнул Николай Иванович.

– Есть. Держут. Вдову Попову сейчас подадут.

– Ну, скажи на милость, а мы в Париже раза три русскую водку спрашивали – и нигде нам не подали. Так потом и бросили спрашивать. Везде коньяком вместо водки пробавлялись.

– То Париж, а это Ницца. Здесь русских ступа непротолченная, а потому для русских все держут. В ресторане «Лондон-хоус» можете даже черный хлеб получить, икру свежую, семгу. Водка русская здесь почти во всех ресторанах, – рассказывал Капитон Васильевич.

Конурин просиял и даже перекрестился от радости.

– Слава Богу! Наконец-то после долгого поста русской водочки хлебнем, – сказал он. – А я уж думал, что до русской земли с ней не увижусь.

– Есть, есть, сейчас увидитесь, но только за нее дорого берут.

– Да ну ее, дороговизну! Не наживать деньги сюда приехали, а проживать. Только бы дали.

– Вон несут бутылку.

– Несут! Несут! Она, голубушка… По бутылке вижу, что она!

Конурин весело потирал руки. Гарсон поставил рюмки и принялся откупоривать бутылку.

– А чем закусить? – спрашивал собеседников Капитон Васильевич. – Редиской, колбасой?

– Да уж что тут о закуске рассуждать, коли до водки добрались! Первую-то рюмку вот хоть булочкой закусим, – отвечал Конурин, взяв в руку рюмку. – Голубушка, русская водочка, две с половиной недели мы с тобой не виделись. Не разучился ли уж я и пить-то тебя, милую? – продолжал он.

– Что это вы, Иван Кондратьич, словно пьяница, приговариваете, – оборвала его Глафира Семеновна.

– Не пьяница я, матушка, а просто у меня привычка к водке… Двадцать лет подряд я без рюмки водки за стол не садился, а тут вдруг выехал за границу – и препона. Вот уж теперь за эту водку с удовольствием скажу: вив ля Франс!

Мужчины чокнулись друг с другом и выпили.

– Нет, не разучился пить ее, отлично выпил, – сказал Конурин, запихивая себе в рот кусок белого хлеба на закуску, и стал наливать водку в рюмки вторично. – Господа! Теперь за ту акулу выпьемте, что мы видели давеча на берегу. Нужно помянуть покойницу.

Гарсон между тем подал редиску, масло и колбасу, нарезанную кусочками. Водкопитие было повторено. Конурин продолжал бормотать без умолку:

– Вот уж я теперь никогда не забуду, что есть на свете город Ницца. А из-за чего? Из-за того, что мы в ней нашу русскую православную водку нашли. Господа! По третьей? Я третью рюмку наливаю.

Собеседники не отказывались.

Гарсон подал омлет.

– Неси, неси, господин гарсон, назад! – замахал руками Конурин.

– Отчего? Ведь это же яичница, – сказал Капитон Васильевич.

– Знаем! В Париже нам в эту яичницу улиток зажарили. Да еще хорошо, что яичница-то, кроме того, была и незажаренными улитками в раковинах обложена, так мы догадались.

– Что вы, помилуйте, да это простая яичница с ветчиной. Видите, красная копченая ветчина в ней, – пробовал разубедить Конурина Капитон Васильевич.

– А кто поручится, что это не копченая лягушка? Нет, уж я теперь дал себе слово за границей никакой смеси не есть.

– И я не буду есть, – отрицательно покачала головой Глафира Семеновна, сделав гримасу.

Ели только Николай Иванович и Капитон Васильевич.

– Ведь это ты назло мне ешь, Николай Иваныч, – сказала ему жена.

– Зачем назло? Просто из-за того, чтобы цивилизации подражать. За границей, так уж надо все есть.

Вторым блюдом была подана рыба под соусом. Глафира Семеновна опять сделала гримасу и не прикоснулась к рыбе. Не прикоснулся и Конурин, сказав:

– Кусочки и под соусом. Не видать, что ешь. Кто ее ведает, – может быть, это акула, такая же акула, как давеча на берегу показывали.

– Да полноте вам… Это тюрбо… Самая хорошая рыба, – уговаривал их Капитон Васильевич, но тщетно.

– Нет-нет, не буду я есть. Водки я с вами выпью, но закушу булкой, – сказал Конурин.

– А хоть бы и на самом деле акула? – проговорил Николай Иванович. – Я из-за заграничной цивилизации готов даже и кусок акулы съесть, коли здесь все ее едят. – И он придвинул к себе блюдо.

Кончилось тем, что Глафира Семеновна и Конурин ели за завтраком только ростбиф, сыр и фрукты. Конурин, раскрасневшийся от выпитой водки, говорил:

– Только аппетит себе разбередил, а сытости никакой. А уж с каким бы я удовольствием теперь порцию московской селянки на сковородке съел, так просто на удивление! Хороша Ницца, да не совсем. Вот ежели бы к водке и селянка была – дело другое. Нет, пожалуй, не стоит и запоминать, что есть такой город – Ницца.

– Забудь ее, забудь, – говорил ему Николай Иванович.

Компания смеялась.

X

Выпив рюмок по пяти русской водки и по бутылке вина, мужчины раскраснелись, развеселились и, шумно разговаривая, начали уходить из ресторана.

– Почем за водку взяли? – спрашивала Глафира Семеновна.

– По французскому четвертаку за рюмку, – отвечал Конурин. – Вот оно, как нашу родную, российскую водочку здесь ценят.

– Стоит пить! Ведь это ежели на наши русские деньги, то по сорок копеек. А между тем здесь хороший коньяк по двадцати пяти сантимов за рюмку продается.

– Коньяк или простая русская водка, барынька! Перед едой ежели, то лучше нашей очищенной никакого хмельного товара не сыщешь.

– Да ведь вы рубля на два каждый, стало быть, водки-то выпили! Вот тоже охота!

– Эх, где наше не пропадало! – махнул рукой Конурин. – Зато нашу матушку-Русь вспомянули. Да и что тут считать! Считать нехорошо. Через это, говорят, люди сохнут.

Проходя по залу, они заметили расставленные столы и группировавшуюся около них публику.

– Это что такое смотрят? Уж опять какого-нибудь зверя не показывают ли? – спросил Николай Иванович Капитона Васильевича.

– А вот тут для вас может быть интересно, ежели хотите попытать счастья. Тут игра в лошадки и в железную дорогу.

– Как игра в лошадки? – воскликнул Конурин.

– Очень просто. По-здешнему это называется «рень», скачки, ну а наши русские зовут игрой в лошадки. Да вот посмотрите. Два франка поставишь – четырнадцать можешь взять.

– Рулетка? – спросили все вдруг – Конурин и супруги Ивановы.

– Нет, не рулетка, настоящая рулетка в Монте-Карло, а здесь на манер этого. Тоже для того устроено, чтобы с публики деньги выгребать. На лошадках приезжие обыкновенно приучаются к настоящей рулетке, ну а потом на ней же и кончают, когда в рулетку профершпилятся. В рулетке меньше пяти франков ставки нет, а здесь в игре в лошадки два франка ставка, а в железную дорогу так даже и последний франк принимают. Клади и будь счастлив, кроме осетра и стерляди, – рассказывал Капитон Васильевич, подводя к столу.

На круглом зеленом столе, огороженном перилами, вертелись восемь металлических лошадок с такими же жокеями, прикрепленные к стержню посредине, и приводились в движение особым механизмом. Механизм каждый раз заводил находившийся при столе крупье с закрученными усами. Другой крупье, гладкобритый и с красным носом, обходил с чашечкой стоящую вокруг публику, и продавал билеты с номерами лошадей, и взимал по два франка с каждого взявшего билет.

– Вот так штука! – произнес Конурин. – Как же тут играют-то?

– А вот берите сейчас билет за два франка, тогда узнаете, – отвечал Капитон Васильевич.

– Что же, можно попробовать. Будто бы на два франка две рюмки очищенной проглотил. Эй, мусью! Сюда билет. Вот два четвертака!

Крупье с красным носом принял от Конурина в чашечку два франка и дал ему билет.

– Четвертый номер, – сказал Конурин, развертывая билет. – Это что же, земляк, обозначает?

– А вот сейчас завертят машину, побегут лошадки, и ежели лошадка под номером четвертым остановится, опередивши всех остальных, то вы четырнадцать франков выиграете, – отвечал Капитон Васильевич.

Механизм заведен. Лошадки побежали, обгоняя одна другую. Конурин и супруги Ивановы внимательно следили за бегом. Вот лошадки остановились.

– Sept![489] – воскликнул усатый крупье.

– Это что же обозначает? – задал вопрос Конурин Капитону Васильевичу.

– Седьмой номер выиграл. Лошадь под номером седьмым первая пришла.

– А я?

– А вы проиграли с своим четвертым номером.

Конурин сделал гримасу и привстал.

– Вот тебе и здравствуй! На два французских четвертака уж умыли купца, – проговорил он. – Что же теперь делать?

– Отходить прочь или вынимать еще два франка и отыгрываться.

– Надо попробовать отыграться. Была не была. Будто четыре рюмки водки выпил. Вот еще два франка. Мусью! Как вас? Эй, красный нос! Давай сюда еще билет! – поманил к себе Конурин крупье с красным носом.

Лошадки опять забегали и остановились.

– Quatre![490] – объявил опять усатый крупье.

– Четвертый номер выиграл, – перевел Капитон Васильевич. – А у вас, земляк, какой номер?

– Фу-ты, чтоб тебе провалиться! А у меня пятый. На четыре четвертака умыл купца. Надо еще попробовать. Не пропадать же моим четырем четвертакам. Красный нос! Комензи…[491] Еще билет.

Конурин проиграл и в этот раз.

– Что ж это такое! Опять проигрыш! – восклицал он. – На шесть четвертаков уж мне полушубок вычистили. Ловко! Нет, так нельзя оставить. Надо отыгрываться. Весь полк переморю, а добьюсь, что за болезнь! Билет, мусью! Поворачивайся. Да нельзя ли разменять золотой?

– А вот та дама с челкой на лбу два раза подряд по четырнадцати франков выиграла, – указала ему Глафира Семеновна. – Вот счастье-то!

– Что мне за дело до дамы с челкой, матушка? Я знаю, что вот меня, не пито, не едено, уж на шесть четвертаков намазали.

Снова забегали лошадки и остановились.

– Ну что? – бросилась Глафира Семеновна к Конурину, стоявшему с развернутым билетом и смотревшему на свой номер.

В ответ тот плюнул:

– Тьфу ты, пропасть! У меня третий номер, а выигрывает второй. Восьми четвертаков уж нет. Но нельзя отставать. Не бросать же им зря деньги. Мусью! Гебензи![492]

– Да что вы по-немецки-то! Здесь ведь французы.

– Поймет. На свинячьем поймет, коли видит, что деньги можно взять.

Опять проигрыш.

– Ну что ж это такое! Маленького золотого уж недосчитываюсь! – восклицал Конурин. – Неужто до большого золотого добивать?

– Давайте, земляк, пополам ставить. Вы франк, и я франк. Авось на два счастья лучше будет, – предложил ему Капитон Васильевич.

– Ходит. Вот франк. Но все-таки я для себя и отдельный билет возьму.

– А дамам положительно счастье, – говорила Глафира Семеновна. – Вот сейчас и другая дама взяла четырнадцать франков. На два франка – четырнадцать франков, что ж, ведь это двенадцать франков барыша. Это совсем хорошо. Я, Николай Иваныч, тоже хочу попробовать сыграть, ежели здесь такое счастье дамам. А трудности в игре ведь тут никакой. Дай-ка мне несколько франков.

– Вот тебе франковый пятак.

И Николай Иванович подал жене серебряную пятифранковую монету.

– Билье! Доне муа ле билье![493] – кричала крупье Глафира Семеновна.

Билет взят. Лошадки завертелись. Глафира Семеновна проиграла. Поодаль от нее чертыхался Конурин. Он тоже проиграл.

– Нет, здесь положительно подсадка! – говорил он. – Дама выиграла! Дама! А почем я знаю, какая это дама? Может быть, это дама своя, подсаженная. Да подсаженная и есть. Вон она перемигивается с красным носом, который билеты продает.

Игра продолжалась. К выданным ей пяти франкам Глафира Семеновна взяла уже у мужа еще франк на билет.

– Ведь вот что удивительно! Как только я начала играть – сейчас мужчины стали выигрывать. Вот незадача-то! – бормотала она мужу, принимая от крупье третий билет.

– Положительно здесь карманная выгрузка, и больше ничего. Просто дураков ищут, – поддакнул ей тот и прибавил: – Погоди, вот на пробу и я возьму себе билет. Мусье! Мусье Анкор билье![494] – крикнул он крупье.

Лошадки завертелись и остановились.

– Huit![495] – раздался возглас у стола.

Глафира Семеновна глядела в свой развернутый билет и вдруг вскрикнула:

– Выиграла! Выиграла! Николай Иваныч! Я выиграла! Вит! Восьмой! У меня номер восьмой! Опять счастье к дамам перешло!

И она замахала перед крупье своим билетом.

Крупье подошел к ней и стал отсчитывать четырнадцать франков.

XI

– На два золотых выпотрошили! Довольно. У денег глаз нет. Этак продолжать, так можно и всю свою требуху проиграть, – сказал Конурин, отходя от игры в лошадки.

– И меня на восемь франков намазали, – прибавил Николай Иванович. – Для первого раза довольно.

– Для первого раза! Нет, уж меня больше и калачом к этим лошадкам не заманишь. Два золотых! Ведь это шестнадцать рублей на наши деньги.

– В стуколку же дома больше проигрывал.

– Стуколка или лошадки! Какое сравнение! Там игра основательная, настоящая, а здесь какая-то детская забава. Нет, черт с ней… Пусть ей ни дна ни покрышки. За вами, земляк, двенадцать франков. Вы двенадцать раз со мною в долю шли, – обратился Конурин к Капитону Васильевичу.

– С удовольствием бы сейчас отдал, но, знаете, я сегодня приехал сюда без денег, – отвечал тот. – То есть взял денег только на покупку билетов в места на завтрашний праздник и на проезд по железной дороге. Уж вы извините… Я при первой встрече отдам: и за проигрыш отдам, и за завтрак отдам. Сколько с меня приходится за завтрак? Сколько вы заплатили, Николай Иваныч?

– Завтрак что! Это уж от нас для первого знакомства. Стоит ли о таких пустяках разговаривать, – отвечал тот.

– Но позвольте… Дружба дружбой, а табачок врознь. Нет, я вручу вам при первом свидании или даже еще лучше, привезу в гостиницу. Вы где остановились?

– Обидите, ежели привезете. Да я и не приму. Помилуйте, я рад-радешенек, что на чужбине с русским человеком встретился, и вы вдруг не хотите моего хлеба-соли откушать! Бросьте и не вспоминайте об этом.

– Ну, мерси.

– Глаша! А ты что сделала в лошадки? – обратился Николай Иванович к жене.

– Вообрази, я два франка выиграла. Нет, мне положительно надо играть. Да и вообще я заметила, что здесь дамам счастье. Ведь вот эта накрашенная, с челкой на лбу, куда больше пятидесяти франков выиграла. Надо играть, надо. Впрочем, вечером мы сюда еще придем.

– Вечером идите в казино, – дал совет Капитон Васильевич.

– А что такое казино?

– Тоже такое зало, где играют в лошадки и в железную дорогу. Кроме того, там концерт, поют, играют. Это прелестный зимний сад казино… Это недалеко отсюда… Это где гостиный двор, где лавки, и вы, наверное, уже проходили мимо, когда сюда шли. Можете кого угодно спросить, и всякий укажет. Запомните: казино.

– Да нечего и запоминать. Я и так знаю. Мы тоже в казино были, в Париже на балу, и стриженой бумагой бросались. Вот, Капитон Васильич, был бал-то интересный! Бал в честь Красного носа. Посредине зала висел красный нос аршина в три, и вся публика была с красными носами. А дамы там во время танцев выше головы ноги задирают… – рассказывала Глафира Семеновна.

– Знаю, знаю, – отвечал Капитон Васильевич. – И здесь такие балы бывают. А танцы эти – канкан называются.

– Вот-вот… Конечно, в Петербурге на эти танцы замужней даме было бы неприлично и стыдно смотреть, потому что сами знаете, какие это женщины так танцуют, но здесь, за границей, кто меня знает? Решительно никто. И, кроме того, я не одна, я с мужем.

Компания отошла от стола, где играли в лошадки.

– Ну-с, куда же мы теперь стопы свои направим? – спрашивал Николай Иванович.

– Да ведь вы еще не видали второго стола, где играют в железную дорогу, – отвечал Капитон Васильевич. – Та игра куда занятнее будет. Вон стол стоит.

– Нет-нет! Ну ее к лешему, эту игру! – замахал руками Конурин. – Уж и так я просолил два золотых, а подойдешь ко второму столу, так и еще три золотых прибавишь.

– Да ведь только посмотреть, как играют.

– Ладно! На эти два золотых, что я здесь сейчас проиграл, у меня жена дома могла бы четыре пуда мороженой судачины себе на заливное купить.

– Однако, Иван Кондратьевич, мы ведь затем и за границу приехали, чтобы все смотреть, что есть любопытного, – сказала Глафира Семеновна.

– Знаю я то смотрение-то! А подойдешь – сердце не камень.

– Ну, мы вдвоем с Николаем Иванычем пойдем и посмотрим, а вы не подходите. Пойдем, Николай Иваныч; пойдемте, Капитон Васильевич.

– С удовольствием.

Капитон Васильевич ловко предложил Глафире Семеновне руку, и они почти бегом перебежали на другой конец залы, где за зеленым столом шла игра в железную дорогу.

– Ужасно серый человек этот ваш знакомый купец… – шепнул он ей про Конурина. – Самое необразованное невежество в нем. Игру вдруг с судачиной сравнивает.

– Ужас, ужас… – согласилась с ним та. – Мы его взяли с собой за границу и уж каемся. Никак он не может отполироваться. Самый серый купец.

– Однако вы и сами купеческого звания, как вы мне рассказывали, но, ей-ей, давеча я вас за графиню принял. Так и думал, что какая-нибудь графиня.

– Мерси вам, – улыбнулась Глафира Семеновна, кокетливо закатила глазки и крепко пожала Капитону Васильевичу руку. – Я совсем другого закала, я в пансионе у мадам Затравкиной училась, и у меня даже три подруги были генеральские дочери.

– Вот-вот… Я гляжу и вижу, что у вас совсем другая полировка, барская полировка, дворянская.

Они подошли к столу. Их нагнал Николай Иванович. Иван Кондратьевич хоть и говорил, что не пойдет смотреть, как играют в железную дорогу, но очутился тут же. Стол этот был длиннее и больше. Посредине его был устроен механизм, где по рельсам бегал маленький железнодорожный поезд с локомотивом и несколькими вагонами. Рельсы составляли круг, и от центра этого круга шли радиусы, внутри которых были надписи: «Париж», «Петербург», «Берлин», «Рим», «Лисабон», «Лондон», «Вена». Кроме того, промежутки радиусов были разделены еще на несколько частей, которые обозначались номерами. По бокам круга зеленое сукно было разграфлено на четыреугольники, а в этих четыреугольниках были написаны те же города, что и на круге. Были и четыреугольники с надписями на французском, разумеется, языке: «чет», «нечет», «белая», «красная». В четыреугольники играющие и ставили свои ставки. У рельсового круга, где бегал поезд, сидели два крупье: один приводил механизм поезда в движение, другой собирал проигранные ставки и выдавал выигравшим деньги. Перед ним длинными колбасками лежали сложенные серебряные франковые, двухфранковые и пятифранковые монеты.

– Это что за Иуда такой сидит со сребрениками? – спросил Иван Кондратьевич над самым ухом Капитона Васильевича.

– А это крупье – кассир. Он банк держит.

– Совсем Иуда. Даже и рожа-то рыжая.

– Эта игра много интереснее, – рассказывал Капитон Васильевич. – Во-первых, вы здесь можете ставить начиная от одного франка.

– Стало быть, всякое даяние благо. Все возьмут, что дураки поставят, – пробормотал Конурин.

– Во-вторых, и ставка разнообразнее. Можете ставить на какой вам угодно город: на Париж, на Петербург, на Лондон, потом можете ставить на пер или энпер, то есть по-нашему на чёт или на нечёт, и, кроме того, на красное или на белое.

– Ах, это очень интересно! – воскликнула Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, ты понял? Эта игра много любопытнее, чем игра в лошадки.

– Надо хорошенько посмотреть, матушка, тогда я и дойду до точки, – дал он ответ.

– Faites vos jeux, messieurs et raesdames![496] – воскликнул крупье мрачным голосом и при этом сделал самое серьезное лицо.

В четыреугольники посыпались франковики, двух- и пятифранковики.

Другой крупье тронул шалнер механизма и пустил поезд в ход. Поезд забегал по рельсам.

– Постойте, я куда-нибудь франк поставлю! – проговорила Глафира Семеновна и протянула к столу руку с монетой.

Крупье заметил ее жест и, протянув лопаточку на длинной палке, чтобы отстранить ставку, закричал:

– Rien ne va plus![497]

– Отчего он моей ставки не принимает? – удивленно спросила Глафира Семеновна.

– Нельзя теперь. Поезд останавливается. В следующий раз поставите, – отвечал Капитон Васильевич.

Поезд остановился на Лисабоне.

XII

У игорного стола опять возглас крупье:

– Faites votre jeu!..[498]

– Ставьте, ставьте скорей! – сказал Капитон Васильевич Глафире Семеновне.

– А на какой город мне поставить? – спрашивала его та.

– Погодите покуда ставить на город. Поставьте сначала на чет или нечет.

– Ну, я на нечет. Я одиннадцатого числа родилась.

Глафира Семеновна бросила франк на «impaire». Поезд на столе завертелся и остановился.

– Paris, rouge et impaire![499] – возглашал крупье.

– Берите, берите… Вы выиграли, – заговорил Капитон Васильевич.

– Да неужели? Ах, как это интересно! Николай Иванович, смотри, я с первого раза выиграла.

– Цыплят, матушка, осенью считают, – отвечал Николай Иванович.

Крупье бросил к франку Глафиры Семеновны еще франк.

– Я хочу поставить два франка, – сказала она Капитону Васильевичу. – Что ж, ведь уж второй франк выигранный. Можно?

– Да конечно же можно.

– Только я теперь на чет, потому что именинница я бываю двадцать шестого апреля.

Она передвинула два франка на «paire» – и опять выиграла. Крупье бросил ей два франка.

– Николай Иваныч, я уж три франка в выигрыше. Можно теперь на город поставить? – обратилась она к Капитону Васильевичу.

– Ставьте. Теперь можно; но только не больше франка ставьте.

– А на какой город?

– А на какой хотите. Поставьте на Петербург. Петербург давно не выходил.

– Отлично. Я в Петербурге родилась. Это моя родина.

– Ну а другой франк поставьте на чет.

Сказано – сделано. Поезд забегал по рельсам и остановился. Глафира Семеновна проиграла на Петербург и выиграла на чет.

– Вничью сыграли. Продолжайте ставить на Петербург по франку, – советовал Капитон Васильевич. – А на чет поставьте два франка.

Опять выигрыш на чет и проигрыш на Петербург.

– Николай Иваныч! Я четыре франка выиграла.

– Ставьте, ставьте на Петербург, не бойтесь. Поставьте даже два франка, – слышался совет – и на этот раз не был напрасным.

– Petersbourg! – возгласил крупье, управляющий механизмом стола.

Другой крупье набросал Глафире Семеновне изрядную грудку франковиков.

– Николай Иваныч! Смотри, сколько я выиграла!

– Тьфу ты, пропасть! Ведь есть же счастье людям! – воскликнул Иван Кондратьевич.

– Ставьте, ставьте скорей. Ставьте на Берлин, – подталкивал Глафиру Семеновну Капитон Васильевич.

– Ну, на Рим. Рим тоже давно не выходил.

Поезд забегал.

– Стой! стой! – закричал Конурин во все горло, так что обратил на себя всеобщее внимание. – Мусье! Есть тут у вас Пошехонье? На Пошехонский уезд ставлю!

Он протянул два франка.

– Rien ne va plus! – послышался ответ, и крупье отстранил его руку лопаточкой на длинной палке.

– Земляк! Чего он тыкает палкой? Я хочу на Пошехонский уезд, – обратился Конурин к Капитону Васильевичу. – Где Пошехонье?

– Да нет тут такого города, и наконец – уже игра началась.

– Отчего нет? Обязаны иметь. Углича нет ли?

– Понимаешь ты, здесь только европейские города, города Европы, – пояснил ему Николай Иванович.

– Ну на Европу. Где тут Европа, мусью?

– Да ведь ты не хотел играть, даже к столу упрямился подходить.

– Чудак человек! За живое взяло. Я говорил, что сердце не камень. И наконец, выигрывают же люди. Где тут Европа?

– Николай Иваныч! Я еще четыре франка на нечет выиграла! – раздавался голос Глафиры Семеновны.

– На Европу! – кричал Конурин. – Вот три франка!

– Да нет тут Европы. Есть Петербург, Москва, Лондон, Рим.

– Рим? Это где папа-то римский живет?

– Ну да. Вот Рим.

– Вали на папу римскую! Папа! Выручай, голубушка! На твое счастье пошло! – бормотал Конурин, когда поезд забегал по рельсам.

– Москва! Я выиграла на Москву! – радостно вскрикнула Глафира Семеновна.

Крупье опять придвинул к ней грудку серебра.

Конурин чертыхался:

– И папа римская не помог! Вот игра-то, черт ее задави, чтоб ей ни дна ни покрышки!

– Нельзя же, Иван Кондратьич, с первого раза взять. Надо иметь терпение, – сказала ему Глафира Семеновна.

– Вы же с первого раза выиграли. И с первого, и с третьего, и с седьмого.

– Тьфу, тьфу, тьфу! Пожалуйста, не сглазьте. Чего это вы? Типун бы вам на язык.

– Земляк! Нет ли здесь какого-нибудь мухоеданского города? Я на счастье мухоеданского мурзы бы поставил, коли на папу римского не выдрало. Или нет. Глафира Семеновна на что поставила… На что она, на то и я.

И Конурин бросил в тот же четыреугольник, где стояла ее ставка, пятифранковую монету.

– Не смейте этого делать! Вы мне мое счастие испортите! Николай Иваныч! Сними! Послушайте, ведь это же безобразие! Вы никакого уважения к даме не имеете! Ну хорошо! Тогда я переставлю на другой город.

Она протянула руку к своей ставке, но поезд уже остановился.

– Londres! – возгласил крупье и стал пригребать к себе лопаточкой и ставку Глафиры Семеновны, и ставку Конурина.

– Ведь это же свинство! Я прямо через него проиграла. Позвольте, разве здесь дозволяется на чужое счастье ставить? – раздраженно бормотала Глафира Семеновна.

Конурин чесал затылок.

– Поставлю в какой-нибудь турецкий город, на счастье мухоеданского мурзы, и, ежели не выдерет, лицом не стану даже оборачиваться к этим проклятым столам, – говорил он. – Как турецкий-то город называется?

– Константинополь, – подсказал Николай Иванович.

– Ставлю на Константинополь пятерку. Мусье! Где Константинополь?

– Постой. Поставлю и я серебряный пятак. Константинополь! – Николай Иванович кинул на стол пятифранковую монету.

Капитон Васильевич пошарил у себя в жилетном кармане, ничего не нашел и сказал Глафире Семеновне:

– Позвольте мне, сударыня, пять франков взаймы. Хочу и я на нечет поставить. При первом свидании отдам. Или нет… Дайте лучше для ровного счета десять франков, – просил у Глафиры Семеновны Капитон Васильевич.

Она дала. Играли все, но выиграла только она одна три франка на чет и, сказав «довольно», отошла от стола.

– Сколько выиграла? – спросил ее муж.

– Можешь ты думать: восемьдесят семь франков! Нет, мне непременно надо играть! Завтра же поедем в Монте-Карло Я в рулетку хочу пуститься. Иван Кондратьич, вы сколько проиграли?

Вместо ответа тот сердито махнул рукой.

– Пропади она пропадом, эта проклятая игра! – выбранился он.

XIII

Супруги Ивановы и Конурин, может быть, еще и дольше играли бы в азартные игры у столов, тем более что, кроме испытанных уже ими лошадок и железной дороги, имелась еще игра в покатый бильярд, но Капитон Васильевич, взглянув на часы, заторопился на поезд, чтобы ехать домой. Он стал прощаться.

– Надеюсь, что еще увидимся… – любезно сказала ему Глафира Семеновна. – Мы в Ницце пробудем несколько дней.

– Непременно, непременно. Я приеду к вам в гостиницу. Ведь я должен вам отдать свой долг. Я даже познакомлю вас с одним графом. О, это веселый, разбитной человек!

– Пожалуйста, пожалуйста… Знаете, за границей вообще так приятно с русскими… Послушайте, Капитон Васильевич, да вы сами не граф? – спросила его Глафира Семеновна.

– То есть как сказать… – улыбнулся он. – Меня многие принимают за графа… Но нет, я не граф, хотя у меня очень много знакомых князей и графов. Итак, мое почтение… Завтра я не могу быть у вас, потому что я должен быть у посланника.

– Да мы завтра и дома не будем… Завтра мы едем в Монте-Карло. Ведь вы говорите, что это так недалеко, все равно что из Петербурга в Павловск съездить, а я положительно должна и там попробовать играть. Вы видите, как мне везет. Ведь я все-таки порядочно выиграла. Что ж, в Монте-Карло я могу еще больше выиграть. Вы говорите, что в Монте-Карло игра гораздо выгоднее, и уж ежели повезет счастье, то можно много выиграть?

– Но зато можно и проиграть много.

– А вот те деньги, что сегодня выиграла, я и проиграю. Теперь я с запасом, теперь я, в сущности, ничем не рискую. Так до свиданья. Завтра мы в Монте-Карло.

– Как мы, матушка, можем быть завтра в Монте-Карло, если мы взяли на завтра билеты, чтоб эту самую драку на бульваре смотреть, где цветами швыряться будут? – вставил свое слово Николай Иванович.

– Ах да… И в самом деле. Ну, в Монте-Карло послезавтра, – отвечала Глафира Семеновна.

– Зачем послезавтра? Да вы и завтра после цветочного швыряния в Монте-Карло можете съездить, успеете, – сказал Капитон Васильевич. – Цветочное швыряние начнется в два часа дня. Ну час вы смотрите на него, а в четвертом часу и отправляйтесь на железную дорогу. Поезда ходят чуть не каждый час. Еще раз кланяюсь.

Разговаривая таким манером, они очутились на бульваре. Капитон Васильевич пожал всем руки, как-то особенно томно повел глазами перед Глафирой Семеновной и зашагал от них.

– Ах, какой прекрасный человек! – сказала Глафира Семеновна, смотря ему вслед. – Николай Иваныч, не правда ли?

– Да кто ж его знает, душечка… Ничего… Так себе. А чтобы узнать, прекрасный ли он человек, так с ним прежде всего нужно пуд соли съесть.

– Ну уж ты наскажешь… Ты всегда так… А отчего? Оттого, что ты ревнивец. Будто я не заметила, каким ты на него зверем посмотрел после того, когда он взял меня под руку и повел к столу, где играют в поезда.

– И не думал, и не воображал…

– Пожалуйста, пожалуйста. Я очень хорошо заметила. И все время на него косился, когда он со мной у стола тихо разговаривал. Вот оттого-то он для тебя и не прекрасный человек.

– Да я ничего и не говорю. Чего ты пристала!

– А эти глупые поговорки насчет соли! Без соли он прекрасный человек. И главное, человек аристократического общества. Вы смотрите, какое у него все знакомство! Князья, графы, генералы, посланники. Да и сам он, наверное, при посольстве служит.

– Ну, будь по-твоему, будь по-твоему… – махнул рукой Николай Иванович.

– Нечего мне рукой-то махать! Словно дуре… Дескать, «будь по-твоему… Дура ты»… Как бы то ни было, но аристократ. Вы посмотрите, какие у него бакенбарды, как от него духами пахнет.

– Да просто земляк. Чего тут разговаривать! По-моему, он купец, наш брат Исакий, или по комиссионерской части. К тому же он и сказал давеча: «Всякие у меня дела есть». Что-нибудь маклерит, что-нибудь купит и перепродает.

– И ничего это не обозначает. Ведь нынче и аристократы в торговые дела полезли. А все-таки он аристократ. Вы, Иван Кондратьич, что скажете? – обратилась Глафира Семеновна к мрачно шедшему около них Конурину.

– Гвоздь ему в затылок… – послышался ответ.

– Господи! Что за выражения! Удержитесь хоть сколько-нибудь. Ведь вы в Ницце, в аристократическом месте. Сами же слышали давеча, что здесь множество русских, а только они не признаются за русских. Вдруг кто услышит!

– И пущай. На свои деньги я сюда приехал, а не на чужие. Конечно же, гвоздь ему в затылок.

– Да за что же, помилуйте! Любезный человек, провозился с нами часа три-четыре, все рассказал, объяснил…

– А зачем он меня в эту треклятую игру втравил? Ведь у меня через него около полутораста французских четвертаков из-за голенища утекло, да сам он восемнадцать четвертаков себе у меня выудил.

– Втравил! Да что вы маленький, что ли!

Конурин не отвечал. Они шли по роскошному скверу, поражающему своей разнообразной флорой. Огромные дерева камелий были усеяны цветами, желтели померанцы и апельсины в темно-зеленой листве, высились пальмы и латании, топырили свои мясистые листья-рога агавы, в клумбах цвели фиалки, тюльпаны, и распространяли благоухание самых разнообразных колеров гиацинты.

– Ах, как хорошо здесь! Ах, какая прелесть! – восхищалась Глафира Семеновна. – А вы, Иван Кондратьевич, ни на что это и не смотрите. Неужели вас все это не удивляет, не радует? В марте месяце – и вдруг под открытым небом такие цветы! – обратилась она к Конурину, чтобы рассеять его мрачность.

– Да чего ж тут радоваться-то! Больше полутораста четвертаков истинника в какой-нибудь час здесь ухнул, да дома приказчики в лавках, может статься, на столько же меня помазали. Торжествуют теперь, поди, там, что хозяин-дурак дело бросил и по заграницам мотается, – отвечал Конурин.

– Скажите, зачем вы поехали с нами?

– А зачем вы сманили и подзудили? Конечно дурак был.

Они вышли из сквера и очутились на набережной горной реки Пальона. Пальон быстро катил узким потоком свои мутные воды по широкому каменисто-песчаному ложу. Конурин заглянул через перила и сказал:

– Ну уж река! Говорят, аристократический, новомодный город, а на какой реке стоит! Срам, не река. Ведь это у´же нашей Карповки и даже, можно сказать, на манер Лиговки. Тьфу!

– Чего же плюетесь? Уж кому какую реку Бог дал, – отвечала Глафира Семеновна.

– А зачем же они ее тогда дорого`й каменной набережной огородили? Нечего было и огораживать. Не стоит она этой набережной.

– Ну уж, Иван Кондратьич, вам все сегодня в черных красках кажется.

– В рыжих с крапинками, матушка, даже покажется, коли так я себя чувствую, что вот тело мое здесь в Ницце, ну а душа-то в Петербурге, на Клинском проспекте. Ох, и вынесла же меня нелегкая сюда за границу!

– Опять.

– Что опять! Я и не переставал. А что-то теперь моя жена, голубушка, дома делает! – вздохнул Конурин и прибавил: – Поди, теперь чай пьет.

– Да что она у вас так уж больно часто чай пьет? В какое бы время об ней ни вспомнили – все чай да чай пьет.

– Такая уж до сего напитка охотница. Она много чаю пьет. Как скучно – сейчас и пьет, и пьет до того, пока, как говорится, пар из-за голенища не пойдет. Да и то сказать, куда умнее до пара чай у себя дома пить, нежели чем попусту, зря, по заграницам мотаться, – прибавил Конурин и опять умолк.

XIV

Ступая шаг за шагом, компания продолжала путь. Показалось здание вроде наших русских гостиных дворов с галереей магазинов. Они вошли на галерею и пошли мимо магазинов с самыми разнообразными товарами по части дамских мод, разных безделушек, сувениров из лакированного дерева в виде баульчиков, бюваров, портсигаров, портмоне с надписями «Nice». Все это чередовалось с кондитерскими, в окнах которых в красивых плетеных корзиночках были выставлены засахаренные фрукты, которыми так славится Ницца. На всех товарах красовались цифры цен. У Глафиры Семеновны и глаза разбежались.

– Боже, как все это дешево! – восклицала она. – Смотри, Николай Иванович, прелестный баульчик из пальмового дерева, и всего только три франка. А портмоне, портмоне… По полтора франка… Ведь это просто даром. Непременно надо купить.

– Да на что тебе, душечка? Ведь уж ты в Париже много всякой дряни накупила, – отвечал тот.

– То в Париже, а это здесь. На что! Странный вопрос… На память… Я хочу из каждого города что-нибудь на память себе купить. Наконец, подарить кому-нибудь из родни или знакомых. А то придут к нам в Петербурге люди, и нечем похвастать. Смотри, какой бювар из дерева, и всего только пять франков. Вот, купи себе.

– Да на кой он мне шут?

– Ну все равно я тебе куплю. Ведь у меня деньги выигрышные, даром достались. И засахаренных фруктов надо пару корзиночек купить.

– Тоже на память?

– Пожалуйста, не острите! – вскинулась на мужа Глафира Семеновна. – Вы знаете, что я этого не терплю. Я не дура, чтобы не понимать, что засахаренные фрукты на память не покупают, но я все-таки хочу корзинку привезти домой, чтобы показать, как здесь засахаривают. Ведь целый ананас засахарен, целый апельсин, лимон.

И она стала заходить в магазины, покупать всякую ненужную дрянь.

– Больше тридцати двух рублей на наши деньги на сваях выиграла, так смело могу половину истратить, – бормотала она.

– Да ведь в Монте-Карло поедешь в рулетку играть, так поберегла бы деньги-то, – сказал Николай Иванович.

– А в Монте-Карло я еще выиграю. Я уж вижу, что моя счастливая звезда пришла.

– Не хвались, едучи на рать…

– Нет-нет, я уж знаю свою натуру. Мне уж повезет так повезет. Помнишь на Святках в Петербурге? На второй день Рождества у Парфена Михайлыча на вечеринке я четырнадцать рублей в стуколку выиграла, и все Святки выигрывала. И в Монте-Карло ежели выиграю – половину выигрыша на покупки, так ты и знай. А то вдруг восемьдесят франков выиграть и жаться!

– И вовсе ты восьмидесяти франков не выиграла, потому что я двадцать четыре франка проиграл.

– А это уж в состав не входит. Вы сами по себе, а я сама по себе. Иван Кондратьич, да купите вы что-нибудь вашей жене на память, – обратилась Глафира Семеновна к Конурину.

– А ну ее! Не стоит она этого! – махнул тот рукой.

– За что же это так? Чем же она это перед вами провинилась? То вдруг все вспоминали с любовью, а теперь вдруг…

– А зачем она не удержала меня в Петербурге? Да наконец, по вашему же наущению купил я ей в Париже кружевную косынку за два золотых.

– То в Париже, а это в Ницце. Вот ей баульчик хорошенький. Всего только четыре франка… Вынимайте деньги.

Вскоре Николай Иванович оказался нагруженным покупками. Вдруг Глафира Семеновна воскликнула, указывая на вывеску:

– Батюшки! Restaurant russe! Русский ресторан!

– Да неужели? – удивленно откликнулся Конурин. – Стало быть, и русских щец можно будет здесь похлебать?

– Этого уж не знаю, но «ресторан рюсс» написано.

– Действительно, ресторан рюсс. Это-то уж я прочесть умею по-французски, – подтвердил Николай Иванович. – Коли так, надо зайти и пообедать. Ведь уж теперь самое время.

Они вошли в ресторан, отделанный деревом в готическом стиле, с цветными стеклами в окнах и двери, уставленный маленькими дубовыми столиками с мраморными досками.

Конурин озирался по сторонам и говорил:

– Вид-то не русский, а скорей немецкий, на наш петербургский лейнеровский ресторан смахивает. Вон даже, кажется, и немцы сидят за пивом.

– Не в виде, брат, дело, а в еде, – отвечал Николай Иванович. – Ушки, что ли, спросим похлебать? Здесь место приморское, воды много, стало быть, и рыбное есть.

– Нет-нет, рыб я не стану есть! Бог знает какая здесь рыба! Еще змеей какой-нибудь накормят, – заговорила Глафира Семеновна.

– Закажем нашу русскую рыбу. Ну, стерлядей здесь нет, так сига, окуня, ершей…

– Ведь уж сказали, что будем щи есть, так на щах и остановимся.

Они сели за столик. К ним подошел гарсон с прилизанной физиономией и карандашом за ухом и встал в вопросительную позу.

– Похлебать бы нам, почтенный… – начал Конурин, обратясь к нему.

Гарсон недоумевал. Недоумевал и Конурин.

– Неужто по-русски не говорите? – спросил он гарсона.

– Comprend pas, monsieur…[500]

– Не говорит по-русски… В русском ресторане и не говорит по-русски! Тогда позовите, кто у вас говорит по-русски. Мы русские и нарочно для этого в русский ресторан зашли. Не понимаешь? Ай-ай, брат, мусью, нехорошо! Кличку носите русскую, а научиться по-русски не хотите. Теперь и у нас, и у вас «вив ля Франс» в моду вошло и «вив ля Руси», так обязаны по-русски приучаться. Глафира Семеновна, скажите ему по-французски, чтоб русского человека привел нам. Что ж ему столбом-то стоять!

– Доне ну, ки парль рюсс… – сказала Глафира Семеновна. – Гарсон, ки парль рюсс.

– Personne ne parle russe chez nous ici, madame[501].

– Что он говорит? – спрашивал Конурин.

– Он говорит, что никто здесь не говорит по-русски.

– Вот тебе и русский ресторан! Ну штука! Русские-то кушанья все-таки можно получить?

– Манже рюсс есть? – задал вопрос Николай Иванович. – Щи, селянка, уха…

Гарсон улыбнулся и ответил:

– Oh, non, monsieur…[502]

– Здравствуйте! И щей нет, и селянки нет, и ухи нет. Какой же это после этого русский ресторан! Глаша! Да переведи ему по-французски. Может быть, он не понимает, что я говорю. Как селянка по-французски?

– Этому нас в пансионе не учили.

– Ну щи. Про щи-то уж наверное учили.

– Суп и щи… Ву заве суп о шу?[503]

– Apresent non, madame… Pour aujourd’hui nous avons consommé, potage an riz avec des pois[504].

– Нет у них щей.

– Фу-ты, пропасть! Тогда спроси про уху. Ухи нет ли?

– Уха… Про уху мы, кажется, тоже не учили. Ах да… Суп опуасон. Эскеву заве суп опуасон?[505]

Гарсон отрицательно потряс головой и подал карточку обеда, перечисляя блюда:

– Potage, mayonnaise de poisson, poitrine de veau…[506]

– Да не нужно нам твоей карты! – отстранил ее от себя Николай Иванович. – Поросенка под хреном хотя нет ли? Должно же в русском ресторане хоть одно русское блюдо быть. Кошон, пети кошон…[507]

Гарсон улыбался и отрицательно покачивал головой.

– Ничего нет. А заманивают русским рестораном! Черти!

– Неужто и русской водки нет? – спросил Конурин.

– Vodka russe? Oh, oui, monsieur… – встрепенулся гарсон и побежал за водкой.

– Не надо! Не надо! – кричал ему вслед Николай Иванович. – Я полагаю, что за обман, за то, что они нас обманули вывеской, не след здесь даже и оставаться нам, – отнесся он к жене и Конурину.

– Да, конечно же не стоит оставаться. Надо учить обманщиков, – отвечал Конурин и первый поднялся из-за стола.

Ивановы сделали то же самое и направились к выходу.

XV

И опять Ивановы и Конурин начали бродить мимо магазинов, останавливаясь у окон и рассматривая товары. Время от времени Глафира Семеновна заходила в магазины и покупала разную ненужную дрянь. Теперь покупками нагружался уж Иван Кондратьевич, так как Николай Иванович был окончательно нагружен. Были куплены фотографии Ниццы, конфекты – имитация тех разноцветных мелких камушков, которыми усеян берег Ниццского залива, несколько каких-то четок из необычайно пахучего дерева, складное дорожное зеркальце, флакон с духами. Николай Иванович морщился.

– Напрасно мы в русском ресторане не пообедали, – сказал он. – Не стоило капризничать из-за того, что в нем нет русских блюд. Ведь все равно никакой русской еды мы здесь не найдем.

– А Капитон Васильич, между прочим, давеча говорил, что есть здесь какой-то ресторан, где можно русские щи, кашу и кулебяку получить, – отвечала Глафира Семеновна. – Он даже название ресторана сказал, но я забыла.

– Тогда спросите у городового. Городовой, наверное, знает, где такой ресторан, – предложил Конурин и прибавил: – Пора поесть, очень пора. Крепко уж на еду позывает.

– Да где городового-то сыщешь! Этот город, кажется, без городовых. Вот уже сколько времени бродим, а я ни одного городового не видала.

– В самом деле без городовых, – поддакнул Николай Иванович. – И я не видал.

– Ну как же это возможно, чтоб город был без городовых! – возразил Конурин. – Просто мы не заметили. Нельзя без городовых… А вдруг драка? А вдруг пьяный?

– Иван Кондратьич, вы забываете, что здесь заграница. Нет здесь пьяных.

– Теперь нет, но по праздникам-то, уж верно, бывают… Городовой… Городового надо на углу искать, на перекрестке. Пойдемте-ка на угол. Вон угол.

Вышли на угол, где перекрещивались улицы, но городового и там не было.

– Странно… – сказал Конурин. – Смотрите, на извозчичьей бирже нет ли городового. Вон извозчики стоят.

Прошли к извозчикам, но и там не было городового.

– Ну город! – проговорил Конурин. – Как же здесь по ночам-то? Ведь это значит, коли ежели кто-нибудь на тебя ночью нападет, то сколько хочешь «караул» кричи, так к тебе никто и не прибежит. А еще говорят – цивилизация!

– Да не нападают здесь по ночам.

– Все равно без караула невозможно. Это не порядок. Ну, вдруг я полезу в такое место, в которое не приказано ходить? Кто меня остановит? Опять же извозчики прохожих задевать начнут или промеж себя ругаться станут.

– А извозчики здесь полированные. Видите какие стоят? Ведь это извозчики. Здесь на них даже нет извозчичьей одежды, как на парижских извозчиках. Так же одеты, как и вы с Николаем Ивановичем: пиджачная пара, шляпа котелком и при часах и при цепочке.

– Да неужто это извозчики? – дивился Конурин.

– А то кто же? Видите, при лошадях стоят. А то вон один на козлах сидит, и в очках даже.

– Фу-ты, пропасть! Я думал, это так кто-нибудь. В очках и есть. Что это у него? Газета? Да, газету читает, подлец. Батюшки! Да вон еще извозчик – даже в серой клетчатой паре и в синем галстухе.

– И даже в таком галстухе, какого и у вас нет, – поддразнила Глафира Семеновна Конурина.

– Ну-ну-ну… Пожалуйста… Я в Париже полдюжины галстухов себе купил.

– Вот видите, хотя и не обижаюсь, а вы все-таки нукаете на даму, а уж я уверена, что этот извозчик не станет на даму нукать. Стало быть, для таких полированных извозчиков не нужно и городовых.

– Да ведь я, голубушка, любя понукал. Вы не обижайтесь, – отвечал Конурин.

– А он и любя нукать не станет.

– В самом деле, какие здесь извозчики! От барина не отличишь! – дивился Николай Иванович.

– Где отличить! – поддакнул Конурин. – В толпе толкнешь его невзначай, так «пардон» скажешь.

– Однако, господа, как хотите, а обедать надо, – сказала Глафира Семеновна. – Я и сама проголодалась. Смотрите, уж темнеет. Ведь седьмой час.

– Да-да… Надо хоть какой-нибудь ресторан отыскать, – подхватили мужчины.

– Тогда сядем в коляску и велим нас везти в самый лучший ресторан.

– Зачем же в самый лучший? В самом-то лучшем бок нашпарят, – возразил Николай Иванович.

– Ах ты, Боже мой! Да ведь я на сваях больше восьмидесяти франков выиграла, так чего же сквалыжничать?

– Да что ты все «выиграла» да «выиграла»! Ты считай, много ли теперь от этих восьмидесяти франков осталось. Ведь ты целый ворох покупок сделала.

– Ах, жадный, жадный! А ты не считаешь, что я тебе и Ивану Кондратьичу по всей загранице переводчицей? В Париже жид-переводчик предлагал свои услуги – я отказала и везде сама. Жиду-то по пяти франков в день нужно было платить, да поить-кормить его, а через меня мы без жида обошлись. Коше! – обратилась Глафира Семеновна к извозчику. – Ну, шершон бон ресторан. By саве? Монтре ну[508].

– Oh, oui, madame…

Извозчик, учтиво приподняв шляпу, полез на козлы.

– Садитесь, господа, садитесь… – скомандовала Глафира Семеновна мужчинам.

Все сели в коляску и поехали. Ехать пришлось недолго, извозчик сделал два-три поворота, выехал на Place du Jardin Publique[509] и остановился перед известным рестораном «London-House».

XVI

Ресторан «London-House» был самый лучший и самый дорогой в Ницце. Приноровленный исключительно к иностранцам, он щеголял, кроме французской кухни, русскими и английскими блюдами. Русским здесь подавали семгу, балык, свежую икру, щи, борщ, кашу, пироги, делали даже ботвинью, хотя кислые щи, которыми ее разбавляли, походили скорей на лимонад, чем на кислые щи; англичанам предлагался кровавый ростбиф и всевозможных сортов пудинги.

Когда супруги Ивановы и Конурин уселись за столик и привычная прислуга услыхала их русский говор, к ним сейчас же подошел распорядитель ресторана с карандашом, записной книжкой и во фраке и прямо предложил на обед «tchi, kacha, koulibiaka et ikra russe». Глафира Семеновна не сразу поняла речь француза и недоумевающе посмотрела на него, так что ему пришлось повторить предложение.

– Господа, он сам предлагает нам щи, кашу и кулебяку… Здесь русские блюда есть, – обратилась она к мужу и Конурину.

– Да неужели?! – воскликнул Конурин. – Во французском-то ресторане?

– Во-первых, это не французский, а английский ресторан. Вон на карточке написано: «Лондон-гус», а Лондон – город английский. Предлагает… Говорит, что и икра есть на закуску… Хотите?

– Да, конечно же! – откликнулся Николай Иванович. – Английский ресторан… Молодцы англичане! Никогда я их не любил, а теперь уважаю.

– Щей, каши и кулебяки можешь подать, мусью? – радостно обратился к распорядителю Конурин и, получив от него утвердительный ответ, похлопал его по плечу и протянул руку, сказав: – Мерси, мусью. Тащи, тащи скорей все, что у тебя есть по русской части! Водка рюсс тоже есть?

– Mais oui, monsieur[510].

– Ловко! Еще раз руку!

Распорядитель сделал знак гарсону – и тот засуетился, уставляя стол приборами.

Была подана бутылка водки в холодильнике со льдом, свежая икра, также во льду, семга; затем следовали кислые щи, правда приправленные уксусом, но все-таки щи, каша и добрый кусок разогретой кулебяки, смахивающей, впрочем, на паштет. Иванов и Конурин жадно набросились на еду.

– Вот уж не ждали и не гадали, а на русские блюда попали! – говорил Конурин. – Молодец извозчик, что в такое место привез! И ведь странное дело: заходили в русский ресторан и ничего русского не нашли, а тут попали в английский – и чего хочешь, того просишь.

– Смотрите, даже черный хлеб подали, – указывала Глафира Семеновна.

Николай Иванович попробовал хлеб и сказал:

– Ну, какой это черный! На пряник смахивает.

– Однако нигде за границей мы и такого не видали.

Распорядитель ресторана то и дело подходил к ним и предлагал еще русские блюда. Глафира Семеновна переводила.

– Он говорит, что здесь в ресторане даже блины с икрой можно получить, но надо только заранее заказать, – сказала она.

– Блины с икрой? Ловко! Зайдем, зайдем… Непременно зайдем в следующий раз, – отвечали мужчины.

– Et botvigne russe, monsieur…

– Ботвинья? Завтра же будем на этом месте ботвинью хлебать. Ах, англичане, англичане! Распотешили купцов! Ловко распотешили, лягушка их забодай! – бормотал Конурин. – Не знал я, что англичане такое сословие. И вино красное какое здесь хорошее, с духами…

– А это уж здесь в ресторане сами по своему выбору поставили. Я сказала только «бон вэн», чтоб было хорошее вино, – отвечала Глафира Семеновна.

– Шато-Марго. Ну что ж, я думаю, что мы не зашатаемся и не заморгаем, ежели еще третью бутылочку спросим, – сказал Николай Иванович. – Надо «Лондон-гус» поддержать.

– Вали! Я рад, что до русской-то еды дорвался, – откликнулся Конурин. – Правда, она все-таки на французский манер, но и за это спасибо.

Николай Иванович и Конурин, попивая красное вино, буквально ликовали; но при расчете вдруг наступило разочарование. Когда Глафира Семеновна спросила счет, то он оказался самым аптекарским счетом по своим страшным ценам. Счет составлял восемьдесят с лишком франков. Даже за черный хлеб было поставлено пять франков.

– Фю-фю-фю! – просвистал Конурин. – Ведь это, стало быть, тридцать пять рублей на наши деньги с нас. За три русские блюда с икоркой на закуску – тридцать пять рублей! Дорогонько, однако, русское-то здесь ценят! Да ведь это дороже даже нашего петербургского Кюбы, а тот уж на что шкуродер. Ловко, господа англичане! А я еще английское сословие хвалил, хотел ему «вив англичан» крикнуть. По двенадцати рублей на нос прообедали, ни жаркого, ни сладкого не евши.

– Я апельсин и порцию мороженого съела, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да что апельсин! Здесь ведь апельсины-то дешевле пареной репы. Нет, сюда уж меня разве только собаками затравят, так я забегу, нужды нет, что тут блины и ботвинью предлагают. За блины да за ботвинью они, пожалуй, столько слупят, что после этого домой-то в славный город Петербург пешком придется идти.

– За вино по двенадцати франков за бутылку взяли, – говорил Николай Иванович, просматривая счет.

– Да неужели? Ах, муха их забодай! Положим, вино отменное, одно слово – шаль, но цена-то разбойничья. В Париже мы по два франка за бутылку пили – и в лучшем виде…

– Ну а здесь я заказала самого лучшего и сказала, чтоб он, этот самый человек, уж на свою совесть подал, – отвечала Глафира Семеновна.

– А он уж и обрадовался? Короткая же у него совесть, таракан ему во щи.

– Удивляюсь я на вас, право, Иван Кондратьич, – сказала Глафира Семеновна. – Хотите, чтоб за границей ваши прихоти исполняли, и не хотите за них платить. Не требовали бы русских блюд.

– Как не хочу платить? Платить надо. Без этого нельзя. Не заплати-ка – в участок стащут.

– Так зачем же не поругаться за свои деньги? Коли ты с меня семь шкур дерешь, то дай мне и над тобой потешиться, и душу отвести.

– Не следовало только вино-то вот на его выбор предоставлять, – сказал Николай Иванович. – Давеча за завтраком на сваях мы в лучшем виде вино за три франка пили.

– Ах, Боже мой! И вечно вы с попреками! – воскликнула Глафира Семеновна. – Ну хорошо, давеча я выиграла и вино на выигрышный счет принимаю.

– Поди ты… Ты прежде посчитай, много ли у тебя от выигрыша-то осталось. Выигрышные-то деньги ты все в магазинах за портмоне да баулы оставила. Гарсон! Прене…

Николай Иванович вынул кошелек и принялся отсчитывать золото за обед.

– Сколько человеку-то на чай дать? – отнесся он к Конурину. – Хоть и нажгли нам здесь бок, но нельзя же свою русскую славу попортить и какой-нибудь французский четвертак на чай дать. Знают, что мы русские.

– Да дай два четвертака.

– Что ты, что ты! Я думаю, что и пять-то мало. Ведь лакей чуть не колесом вертелся, когда узнал, что русские пришли. Вон он как глядит! Физиономия самая масленая. Один капуль на лбу чего стоит! Тут счет восемьдесят три франка с половиной… Дам я ему четыре золотых больших и один маленький, и пусть он берет себе шесть с половиной франков на чай. Русские ведь мы… Неловко меньше. Русские за границей на особом положении и уж славятся тем, что хорошо дают на чай. Ходит, Иван Кондратьич, что ли?

– Вали! Где наше не пропадало! – махнул рукой Конурин.

Николай Иванович бросил гарсону на тарелку девяносто франков и сказал:

– А сдачу прене пур буар[511].

XVII

Из ресторана супруги Ивановы и Конурин поехали домой, в гостиницу, оставили там свои покупки, сделанные в магазинах перед обедом, снова вышли и отправились отыскивать концертный зал казино, на который им указывал утром Капитон Васильевич как на место, где можно нескучно провести время. Конурин было отказывался идти с Ивановыми в казино, говоря, что он лучше завалится спать, так как совсем почти не спал ночь, но Глафира Семеновна уговорила его идти.

– Помилуйте, кто же это спит за границей после обеда! Нужно идти и осматривать достопримечательности города, – сказала она ему.

– Знаю я эти достопримечательности-то! Земляк сказывал, что там опять игра в эти самые дурацкие карусели. Неужто опять по-утреннему карман на выгрузку предоставить?

– Странное дело… Можете и не играть.

– Не играть! Человек слаб. Запрятать разве куда-нибудь подальше кошелек?

– Да, давайте мне ваш кошелек, – предложила Глафира Семеновна.

– И то возьмите, – согласился Конурин и, передав свой кошелек, отправился вместе с Ивановыми.

Царила тихая звездная ночь, когда они шли по плохо освещенным улицам. В Ницце рано кончают магазинную торговлю, магазины были уже заперты, и газ в окнах их, составляющий главное подспорье к городскому уличному освещению, был уже потушен. Прохожих встречалось очень мало. Публика была в это время сосредоточена в театрах и в концертно-игорных залах. На море с балконов здания Jetté Promenade пускали фейерверк. Трещали шлаги, и взвивались ракеты, рассыпаясь разноцветными огнями по темно-синему небу. Оттуда же доносились и звуки оркестра. Ивановы и Конурин остановились и стали любоваться фейерверком.

– Вишь, как дураков-то заманивают на игорную мельницу! Фейерверк пущают для приманки.

– «Комензи, господа, несите свои потроха, отберем в лучшем виде», – говорил Конурин. – Нет, мусьи, издали посмотрим, а уж к вам не пойдем.

– Надо опять к гостинному двору направляться. Капитон Васильич говорил, что там этот самый казино помещается, – сказала Глафира Семеновна и повела за собою мужчин.

Вход в казино блистал газом, а потому, приблизясь к «гостиному двору», зал этот уже нетрудно было найти. Около входа толпились продавцы фруктов, тростей, альбомов с видами Ниццы, цветочных бутоньерок и так просто уличные мальчишки. Мальчишки свистали и пели. Один даже довольно удачно выводил голосом арию Тореодора из «Кармен». Некоторые, сидя на корточках, играли в камушки на медные деньги.

– Смотри, Иван Кондратьич. Даже маленькие паршивцы и те в деньги играют. Вот она, Ницца-то! Совсем игорный дом, – указал Николай Иванович Конурину.

Заплатив за вход по два франка, Ивановы и Конурин вошли в зал казино, освещенный электричеством. Это был громадный зимний сад с роскошными пальмами, латаниями, лезущими к стеклянному потолку. По стенам плющ и другие вьющиеся растения; в газонах пестрели и распространяли благоухание цветы в корзинках. Сад был уставлен маленькими столиками, за которыми сидела публика, пила лимонад, содовую воду с коньяком, марсалу и слушала стройный мужской хор, певший на эстраде, украшенной тропическими растениями. Бросались в глаза разряженные кокотки в шляпках с невозможно выгнутыми и загнутыми широкими полями, с горой цветов и перьев, выделялись англичане во всем белом, начиная от ботинок до шляпы, тощие, длинные как хлысты, с оскаленными зубами и с расчесанными бакенбардами в виде рыбьих плавательных перьев. В двух-трех местах, где пили коньяк за столиками Ивановы и Конурин, услыхали русскую речь.

– Русские… – улыбалась Глафира Семеновна. – Правда, Капитон Васильич сказывал, что здесь, в Ницце, русских много. И замечательно… – прибавила она. – Как русские, так коньяк пьют, а не что-либо другое.

– Да что ж православному-то человеку на гулянье попусту лимонадиться! От лимонаду ни веселья, ничего… Так и будешь ходить мумией египетской, – отвечал Конурин. – Я думаю даже – уж и мне с вашим супругом садануть по паре коньяковых собачек.

– Ну вот… Дайте хоть сад-то путем обойти и настоящим манером публику осмотреть. Здесь на дамах наряды хорошие есть. Ах, вот где играют-то… – заглянула она в боковую комнату. – И сколько публики!

В залитых газом галереях, разделенных на отделения и прилегающих к саду, действительно шла жаркая игра. Около столов с вертящимися поездами железной дороги и лошадками толпилась масса публики, и то и дело слышались возгласы крупье: «Faites voire jeu, messieurs» и «Rien ne va plus».

– Николай Иваныч, ты уж там как хочешь, а я рискну на маленький золотой, – сказала Глафира Семеновна. – Надо пользоваться своим счастьем. Утром выиграла, так ведь можно и вечером выиграть.

– Да полно, брось…

– Нет-нет. И пожалуйста, не отговаривай. Ведь, в сущности, ежели я маленький золотой и проиграю, то это будет из утреннего выигрыша, стало быть, особенно жалеть нечего.

– Носится она с утрешним выигрышем как курица с яйцом! Ведь свой утрешний выигрыш ты в магазинах на разные бирюльки просеяла.

– Нет-нет, у меня еще остались выигрышные деньги. Батюшки! Да сколько здесь игорных столов-то! Здесь куда больше столов, чем там на сваях, где мы утром играли. Вот уж я больше пяти столов видела. Раз, два, три… пять… шесть… Вы вот что… чтобы вам здесь не мотаться около меня, вы идите с Иваном Кондратьичем и выпейте коньяку. В самом деле, вам скучно, горло не промочивши. А я здесь останусь. Коньяку-то уж вы себе одни сумеете спросить.

– Еще бы… Хмельные слова я отлично знаю по-французски… – похвастался Николай Иванович. – Мне трудно насчет чего-нибудь другого спросить, а что насчет выпивки – я в лучшем виде. Только ты, Глаша, смотри не зарвись… Не больше маленького золотого.

– Нет-нет. Как золотой проиграю – довольно.

– Ну то-то. Пойдем, Иван Кондратьич, хватим по чапорушечке.

Супруги расстались. Глафира Семеновна осталась у игорного стола, а Николай Иванович и Конурин отправились спросить себе коньяку.

Спустя час Николай Иванович пришел к тому игорному столу, где оставил Глафиру Семеновну, и не нашел ее. Он стал ее искать у других столов и увидал – бледную, с потным лицом. Она азартно ставила ставки. Парижская причудливая громадная шляпка ее сбилась у ней на затылок, и из-под нее выбились на лоб пряди смокших от поту волос. Завидя мужа, она вздрогнула, обернулась к нему лицом и, кусая запекшиеся губы, слезливо заморгала глазами.

– Вообрази, я больше двухсот франков проиграла… – выговорила она наконец.

– Да что ты!

– Проиграла. Нет, здесь мошенничество, положительно мошенничество! Я два раза выиграла на Лисабон, должна была получить деньги, а крупье заспорил и не отдал мне денег. Потом опять выиграла на Лондон, но подсунулся какой-то плюгавый старичишка с козлиной бородкой, стал уверять меня, что это он выиграл, а не я, загреб деньги и убежал. Ведь это же свинство, Николай Иваныч… Неужто на них, подлецов, некому пожаловаться? Отнять три выигранные кона! Будь эти выигранные деньги у меня, я никогда бы теперь не была в проигрыше двести франков, я была бы при своих.

– Но откуда же ты взяла, душечка, двести франков? Ведь у тебя и двадцати франков от утреннего выигрыша не осталось? – удивлялся Николай Иванович.

– Да Ивана Кондратьича деньги я проиграла. Черт меня сунул взять давеча у него его кошелек на сохранение!

– Конурина деньги проиграла?

– В том-то и дело. Вот всего только один золотой да большой серебряный пятак от его денег у меня и остались. Надо будет отдать ему. Ты уж отдай, Коля.

– Ах, Глаша, Глаша! – покачал головой Николай Иванович.

– Что – Глаша! Пожалуйста, не попрекай. Мне и самой горько. Но нет, каково мошенничество! Отнять три выигранные кона! А еще Ницца! А еще аристократический город! А где же Конурин? – спросила вдруг Глафира Семеновна.

– Вообрази, играет. В покатый бильярд играет, и никак его оттащить от стола не могу. Все ставит на тринадцатый номер, хочет добиться на чертову дюжину выигрыш сорвать и уж тоже проиграл больше двухсот франков.

– Но где же он денег взял? Ведь его кошелек у меня.

– Билет в пятьсот франков разменял. Кошелек-то он тебе свой отдал, а ведь бумажник-то с банковыми билетами у него остался, – отвечал Николай Иванович и прибавил: – Брось игру, наплюй на нее, и пойдем оттащим от стола Конурина, а то он ужас сколько проиграет. Он, выпивши, поминутно требует коньяку и все увеличивает ставку.

– Но ведь должна же я, Николай Иваныч, хоть сколько-нибудь отыграться.

– Потом попробуешь отыграться. Мы еще придем сюда. А теперь нужно Конурина-то пьяного от этого проклятого покатого бильярда оттащить. Конурин тебя как-то слушается, ты имеешь на него влияние.

Глафира Семеновна послушалась и, поправив на голове шляпку, отошла от стола, за которым играла. Вместе с мужем она отправилась к Конурину.

XVIII

Оттащить Конурина от игорного стола было, однако, нелегко и с помощью Глафиры Семеновны. Когда Ивановы подошли к нему, он уже не стоял, а сидел около стола. Перед ним лежали целые грудки наменянного серебра. Сзади его, опершись одной рукой на его стул, а другой ухарски подбоченясь, стояла разряженная и сильно накрашенная барынька с черненьким пушком на верхней губе и в калабрийской шляпке с таким необычайно громадным плюмажем, что плюмаж этот змеей свешивался ей на спину. Барынька эта распоряжалась деньгами Конурина, учила его делать ставки, и, хотя она говорила по-французски, он понимал и слушался ее.

– Voyons, mon vieu russe… apresent № 3…[512] – говорила она гортанным контральтовым голосом.

– Нумер труа? Ладно… Будь по-вашему, – отвечал Конурин. – Труа так труа.

Шар покатаго бильярда летел в гору по зеленому сукну и скатывался вниз. Конурин проиграл.

– C’est domage, ce que nous avons perdu… Mais ne pleurez pas… Mettez encore[513].

Она взяла у него две серебряные монеты и швырнула их опять в лунку номера третьего. Снова проигрыш.

– Тьфу ты, пропасть! – плюнул Конурин. – Не следовало ставить на тот же номер, мадам-мамзель. Вали тринадцать… Вали на чертову дюжину… Ведь на чертову дюжину давеча взяли два раза.

– Oh non, non… Laissez moi tranquille…[514] – ударила она его по плечу и снова бросила ставку на номер третий.

– В таком разе хоть выпьем, мадам-мамзель, грешного коньячишку еще по одной собачке, для счастья… – предлагал ей Конурин, умильно взглядывая на нее.

– Assez…[515] – сделала она отрицательный жест рукой.

– Что такое асе? Ну а я не хочу асе. Я выпью… Прислужающий! Коньяк… Давай коньяку… – поманил он гарсона, стоящего тут же с графинчиком коньяку и рюмками на тарелке.

Гарсон подскочил к нему и налил рюмку. Конурин выпил.

– Perdu…[516] – произнесла барынька.

– Опять пердю! О чтоб тебе ни дна ни покрышки! – воскликнул Конурин.

В это время к нему подошла Глафира Семеновна и сказала:

– Иван Кондратьич… Бросьте играть… Ведь вы, говорят, ужас сколько проиграли.

– А! Наша питерская мадам теперь подъехала! – проговорил Конурин, обращаясь к ней пьяным раскрасневшимся лицом с воспаленными узенькими глазами. – Постой, постой, матушка… Вот с помощью этой барыньки я уже отыгрываться начинаю. Пятьдесят два франка давеча на чертову дюжину мы сорвали. Ну, мамзель-стриказель, теперь катр… На номер катр… Ставьте своей ручкой, ставьте… – обратился он к накрашенной барыньке.

– Да бросьте, вам говорят, Иван Кондратьевич, – продолжала Глафира Семеновна. – Перемените хоть стол-то… Может быть, другой счастливее будет… А то прилипли к этому проклятому бильярду… Пойдемте к столу с поездами.

– Нет, постой… – упрямился Конурин. – Вот с этой черномазой мамзелью познакомился, и уж у меня дело на поправку пошло. Выиграли на катр? Да неужто выиграли? – воскликнул он вдруг радостно, когда увидел, что крупье отсчитывал ему грудку серебряных денег. – Мерси, мамзель, мерси. Вив ля Франс тебе – вот что… Ручку!

И он схватил француженку за руку и крепко потряс ее. Она улыбнулась.

– Вот что значит, что я коньяку-то выпил. Постой, погоди… Теперь дело на лад пойдет, – бормотал он.

– А выиграл на ставку, так и уходи… Перемени ты хоть стол-то!.. – приступил к нему Николай Иванович. – Сам пьян… Не ведь с какой крашеной бабенкой связался.

– Французинка… Сама подошла. «Рюсс?» – говорит. Я говорю: «Рюсс…» Ну и обласкала. Хорошая барынька, только вот басом каким-то говорит.

– А ты думаешь, что даром она тебя обласкала? Выудить хочет твои потроха. Да и выудит, ежели уже не выудила еще…

– Нет, шалишь! Я свою денежную требуху тонко соблюдаю… Труа! На номер труа!

– Пойдемте к другому столу! – воскликнула Глафира Семеновна, схватила Конурина за руку и силой начала поднимать его со стула.

– Стой, погоди… Не балуйтесь… – упрямился тот. – Мамзель, ставь труа.

– Не надо труа. Забирайте ваши деньги и пойдемте к другому столу.

Глафира Семеновна держала Конурина под руку и тащила его от стола. Николай Иванович загребал его деньги. Француженка сверкнула глазами на Глафиру Семеновну и заговорила что-то по-французски, чего Глафира Семеновна не помнила, но по тону речи слышала, что это не были ласковые слова.

Конурин упрямился и не шел.

– Должен же я хоть за коньяк прислужающему заплатить… – говорил он.

– Заплачу… Не беспокойся… – сказал Николай Иванович. – Гарсон, комбьян?

Гарсон объявил ужасающее количество рюмок выпитого коньяку. Николай Иванович начал рассчитываться с ним. Глафира Семеновна все еще держала Конурина под руку и уговаривала его отойти от стола.

– Ну ладно, – согласился наконец тот и прибавил: – Только пускай и мамзель-стриказель идет с нами. Мамзель! коммензи! – И он махнул ей рукой.

– Да вы никак с ума сошли, Иван Кондратьевич! – возмутилась Глафира Семеновна. – С вами замужняя женщина идет под руку, а вы не ведь какую крашеную даму с собой приглашаете! Это уж из рук вон! Пойдемте, пойдемте…

– Э-эх! В кои-то веки приударил за столом за французской мадамой, а тут… Тьфу! Да она ничего… Она ласковая… Мадам! – обернулся к француженке на ходу Конурин.

– Не подпущу я ее к вам… Идемте…

Француженка шла сзади и говорила что-то язвительное по адресу Глафиры Семеновны. Наконец она подскочила к Конурину и взяла его с другой стороны под руку. Очевидно, ей очень не хотелось расстаться с намеченным кавалером.

– Прочь! – закричала на нее Глафира Семеновна, грозно сверкнув глазами.

Француженка в свою очередь крикнула на Глафиру Семеновну, и хотя отняла свою руку из-под руки Конурина, но, сильно жестикулируя, старалась объяснить что-то по-французски.

– Вот видите, какая она ласковая-то. Она требует у вас половину выигрыша. Говорит, что пополам с вами играла, – перевела Конурину Глафира Семеновна речь француженки.

– Какой к черту выигрыш! Я продулся как грецкая губка. Во весь вечер всего только три ставки взял. Нон, мадам, нон… Я проигрался, мамзель… Я в проигрыше… Понимаешь ты, в проигрыше… Я пердю… Совсем пердю… – обратился Конурин к француженке.

Та не отставала и бормотала по-французски.

– Уверяет, что пополам с вами играла… – переводила Глафира Семеновна. – Вот неотвязчивая-то нахалка! Дайте ей что-нибудь, чтобы она отвязалась.

– На чай за ласковость можно что-нибудь дать, а в половинную долю я ни с кем не играл.

Он остановился и стал шарить у себя в карманах, ища денег.

– У Николая Иваныча ваши деньги, а не у вас. Он их сгреб со стола, – говорила Конурину Глафира Семеновна.

– Были и у меня в кармане большие серебряные пятаки.

Он нашел наконец завалившуюся на дне кармана пятифранковую монету и сунул ее француженке:

– На` вот… Возьми на чай… Только это на чай… За ласковость – на чай… А в половинную долю я ни с кем не играл. Переведите ей, матушка Глафира Семеновна, что это ей на чай…

– А ну ее! Стану я со всякой крашеной дрянью разговаривать!

Француженка между тем, получив пятифранковую монету, подбросила ее на руке, ядовито улыбнулась и опять заговорила что-то, обращаясь к Конурину. Взор ее на этот раз был уже далеко не ласков.

– Вот нахалка-то! Мало ей… Еще требует… – опять перевела Глафира Семеновна Конурину.

– Достаточно, мамзель… Будет. Не проси. Сами семерых сбирать послали! – махнул Конурин француженке рукой и пошел от нее прочь под руку с Глафирой Семеновной.

Он шатался на ногах. Глафире Семеновне стоило больших трудов вести его. Вскоре их нагнал Николай Иванович и взял Конурина под другую руку. Они направились к выходу из зимнего сада. На шествие это удивленно смотрела публика. Вслед компании несколько раз раздавалось слово «les russes».

XIX

С сильной головной болью проснулся Конурин на другой день у себя в номере, припомнил обстоятельства вчерашнего вечера и пробормотал:

– А и здорово же я вчера хватил этого проклятого коньячищу! А все Ницца, чтобы ей ни дна ни покрышки! Такой уж, должно быть, пьяный город. Пьяный и игорный… Сколько я вчера просеял истиннику-то в эти поганые вертушки! В сущности ведь детские игрушки, детская забава, а поди ж ты, сколько денег выгребают! Взрослому-то человеку на них по-настоящему и смотреть неинтересно, а не только что играть, а играют. А все корысть. Тьфу!

Он плюнул, встал с постели и принялся считать переданные ему вчера Николай Ивановичем деньги, оставшиеся от разменянного вчера пятисотфранкового билета. Денег было триста пятьдесят два франка с медной мелочью.

– Сто сорок восемь франков посеял в апельсинной земле, – продолжал он. – Да утром на сваях такую же препорцию икры выпустил. Ой-ой-ой, ведь это триста франков почти на апельсинную землю приходится. Триста франков, а на наши деньги по курсу сто двадцать рублей. Вот она, Ницца-то! В один день триста французских четвертаков увела… А что будет дальше то? Нет, надо забастовать… Довольно.

Он умылся, вылил себе на голову целый кувшин воды, оделся, причесал голову и бороду и пошел стучаться в номер Ивановых, чтобы узнать, спят они или встали.

– Идите, идите. Мы уж чай пьем… – послышалось из-за двери.

– Чай? Да как же это вас угораздило? – удивленно спросил Конурин, входя в номер. – Ведь самовара здесь нет.

– А вот ухитрились, – отвечала Глафира Семеновна, сидевшая за чайным столом. – Видите, нам подали мельхиоровый чайник и спиртовую лампу. В чайнике на лампе мы вскипятили воду, а самый чай я заварила в стакане и блюдечком прикрыла вместо крышки. Из него и разливаю. Сколько ни говорила я лакею, чтобы он подал мне два чайника, – не подал. Чай заварила свой, что мы из Петербурга везем.

– Отлично, отлично. Так давайте же мне скорей стаканчик, да покрепче. Страсть как башка трещит со вчерашнего, – заговорил Конурин, присаживаясь к столу.

– Да, хороши вы были вчера…

– Ох уж и не говорите! – вздохнул Конурин. – Трепку мне нужно, старому дураку.

– И даму-компаньонку себе поддели. Как это вы ее поддели?

– Вовсе не поддевал. Сама подделась, – сконфуженно улыбнулся Конурин.

Начались разговоры о вчерашнем проигрыше.

– Нет, вообразите, я-то, я-то больше двухсот франков проиграла! – говорила Глафира Семеновна. – Взяла у вас ваш кошелек с деньгами на хранение, чтоб уберечь вас от проигрыша, и сама же ваши деньги проиграла из кошелька. Николай Иваныч сейчас вам отдаст за меня деньги.

– Да что говорить, здесь игорный вертеп, – отвечал Конурин.

– И какой еще вертеп! Игорный и грабительский вертеп. Мошенники и грабители.

И Глафира Семеновна рассказала, как какой-то старичишка присвоил себе выигрыш, как крупье два раза заспорил и не отдал ей выигранное.

– Вот видите, а вы говорите, что Ницца аристократическое место, – сказал Конурин. – А только уж сегодня на эти игральные вертушки я и не взгляну. Довольно. Что из себя дурака строить! Взрослый мужчина во всем своем степенстве – и вдруг в детские игрушки играть! Даже срам.

– Нет-нет… Сегодня мы идем на праздник цветов. Разве вы забыли, что мы взяли билеты, чтобы смотреть, как на бульваре будут цветами швыряться?

– Тоже ведь, в сущности, детская игра, – заметил Николай Иванович.

– Ну что ж, ежели здесь такая мода. С волками жить – по-волчьи выть, – отвечала Глафира Семеновна. – Эта игра по крайности хоть не разорительная.

Послышался легкий стук в дверь.

– Антре…[517] – крикнул Николай Иванович и самодовольно улыбнулся жене, что выучил это французское слово.

Вошел заведующий гостиницей, француз с наполеоновской бородкой и карандашом за ухом, поклонился и заговорил что-то по-французски. Говорил он долго, Конурин и Николай Иванович, ничего не понимая, слушали и смотрели ему прямо в рот. Слушала и Глафира Семеновна и тоже понимала плохо.

– Глаша! О чем он? – спросил жену Николай Иванович, кивая на без умолку говорящего француза.

– Да опять что-то насчет завтрака и обеда в гостинице. Говорит, что табльдот у них.

– Дался ему этот завтрак и обед! Вуй, вуй, мусье. Знаем… И как понадобится, то придем.

– Жалуется, что мы вчера не завтракали и не обедали в гостинице.

– Странно. Приехали в новый город, так должны же мы прежде всего трактиры обозреть.

– Вот-вот… Я теперь поняла, в чем дело. Вообрази, он говорит, что ежели мы и сегодня не позавтракаем или не пообедаем у них в гостинице, то он должен прибавить цену за номер.

– Это еще что! В кабалу хочет нас взять? Нон, нон, мусье… мы этого не желаем. Скажи ему, Глаша, что мы не желаем в кабалу идти. Вот еще что выдумал! Так и скажи!

– Да как я скажу про кабалу, если я не знаю, как кабала по-французски! Этому слову нас в пансионе не учили.

– Ну скажи как-нибудь иначе. Готелев, мусью, здесь много, и ежели прибавка цен, то мы перейдем в другое заведение. Волензи[518] так волензи, а не волензи, так как хотите. Компрене?

– Чего ты бормочешь, ведь он все равно не понимает.

– Да ведь я по-иностранному. Пейе анкор – нон. Дежене и дине – тоже нон[519], – сказал Николай Иванович французу, сделав отрицательный жест рукой, и прибавил: – Поймет, коли захочет. Ну а теперь ты ему по-настоящему объясни.

– Да ну его! Потешим уж его, позавтракаем у него сегодня за табельдотом. К тому же это будет дешевле, чем в ресторане. Завтрак здесь, он говорит, три франка.

– Тешить-то подлецов не хочется. Много ли они нас тешат! Мы им и «вив ля Франс», и все эдакое, а они вон не хотели даже второй чайник к чаю подать. Срам. В стакане чай завариваем. Это что, мусье? Не можете даже для русских по два чайника подавать, – кивнул Николай Иванович на заваренный в стакане чай и прибавил: – А еще французско-русское объединение! Нет, уже ежели объединение, то обязаны и русские самовары для русских заводить, и корниловские фарфоровые чайники для заварки чая.

– Ну так что ж ему сказать? – спрашивала Глафира Семеновна.

– Да уж черт с ним! Позавтракаем сегодня у него. По крайности здесь, в гостинице, ни на какую игорную вертушку не нарвешься. А то начнешь ресторан отыскивать и опять в новый игорный вертеп с вертушками попадешь, – решил Конурин.

Николай Иванович не возражал.

– Вуй, вуй… Ну, деженон ожурдюи ше ву[520], – кивнула французу Глафира Семеновна.

Француз поклонился и вышел.

XX

Позавтракав за табльдотом в своей гостинице, супруги Ивановы и Конурин вышли на берег моря, чтобы отправиться на «Весенний праздник цветов». На бульваре Jetté Promenade, залитом ослепительным солнцем, были толпы публики. Пестрели разноцветные раскрытые зонтики. Толпы стремились по направлению к Promenade des Anglais, где был назначен праздник и где были выстроены места для публики. Почти каждый из публики имел у себя на груди по бутоньерке с розой, многие несли с собой громадные букеты из роз. Все были с цветами. Даже колясочки, в которых няньки везли детей, и те были убраны цветами. Цветы были на сбруе лошадей, у проезжавших экипажей, на шляпах извозчиков, даже на ошейниках комнатных собачонок, сопровождавших своих хозяев. Балконы домов, выходящих на берег моря, убранные гирляндами зелени, были переполнены публикой, пестреющей цветными зонтиками и цветами. Все окна были открыты, и в них виднелись головы публики и цветы. Продавцы и продавщицы цветов встречались на каждом шагу и предлагали свой товар.

– Надо и нам купить себе по розочке в петличку, а то мы словно обсевки в поле, – сказал Конурин и тотчас приобрел за полфранка три бутоньерки с розами, одну из коих поднес Глафире Семеновне.

Но вот и Promenade des Anglais, вот и места для зрителей, убранные гирляндами зелени. Конурин и Ивановы предъявили свои билеты, сели на стулья и стали смотреть на дорогу, приготовленную для катающихся в экипажах и декорированную выстроившимися в ряд солдатами национальной гвардии с старыми пистонными ружьями у ноги, в медных касках с конскими гривами, ниспадающими на спину. По дороге сновали взад и вперед с корзинами цветов сотни смуглых оборванцев-мужчин, женщин и детей – выкрикивали свои товары и совали их в места для публики.

– Un franc la corbeille! Cent bouquets pour un franc![521] – раздавались их гортанные возгласы с сильным итальянским акцентом.

– Господи! Сколько цветов-то! – покачал головой Конурин. – Не будет ли уж и здесь какой-нибудь игры в цветы вроде лошадок или поездов железной дороги? Наперед говорю – единого франка не поставлю.

– Что вы, Иван Кондратьич… Какая же может быть тут игра! – откликнулась Глафира Семеновна.

– И, матушка, здесь придумают! Здесь специвалисты. Скажи мне в Петербурге, что можно проиграть триста французских четвертаков в детскую вертушку с лошадками и поездами, – ни в жизнь не поверил бы, а вот они проиграны у меня.

Но вот раздался пушечный выстрел, и послышалась музыка. На дороге началась процессия праздника. Впереди шел оркестр музыки горных стрелков в синих мундирных пиджаках, в синих фуражках с широкими днами без околышков и козырьков; далее несли разноцветные знамена, развевающиеся хоругви, проехала колесница, нагруженная и убранная цветами от сбруи лошадей до колес, и, наконец, показались экипажи с катающимися, и также нагруженные корзинами цветов. Некоторые из катающихся были в белых костюмах Пьеро, некоторые – одетые маркизами начала прошлого столетия в напудренных париках. Попадались едущие женщины в белых, красных и черных домино и в полумасках. Лишь только показались экипажи, как из местов посыпался в них целый град цветов. Из экипажей отвечали цветами же. Цветы носились в воздухе, падали в экипажи на медные каски стоявших для парада солдат, на дорогу. Солдаты подхватывали их и, в свою очередь, швыряли в публику, сидевшую в местах, и в катающихся. Цветы, упавшие на дорогу, мальчишки собирали в корзины и тут же снова продавали их желающим. Все оживилось, все закопошилось, все перекидывалось цветами. Происходила битва цветами.

Увлеклись общим оживлением Ивановы и Конурин и стали отбрасываться попадающими к ним цветами. Но вот в Конурина кто-то попал довольно объемистым букетом и сшиб с него шляпу.

– Ах, гвоздь вам в глотку! Шляпу сшибать начали! Стой же, погоди! – воскликнул он, поднимая шляпу и нахлобучивая ее. – Погоди! Сам удружу! Надо купить цветов корзиночку, да каких-нибудь поздоровее – вроде метел. Эй, гарсон! Или как тебя? Цветочник! Сюда! Или вот ты, чумазая гарсонша! – суетился он, подзывая к себе продавцов цветов. – Сколько за всю корзинку? На полфранка… Сыпь на полфранка… Давай и ты, мадам гарсонша, на полчетвертака. Твои цветы поокомелистее будут.

И, купив себе цветов, Конурин с остервенением начал швырять ими в катающихся, стараясь попасть в самое лицо. Ивановы не отставали от него.

– Запаливай, Николай Иванов! Запаливай! Запаливай, да прямо в морду! – кричал Конурин. – Вон англичанин с зеленым вуалем едет. Катай ему в нюхало. Это он, подлец, давеча шляпу с меня сшиб. Стой же… Я тебе теперь, английская образина, невестке на отместку!..

И, выбрав увесистый букет из зимних левкоев с твердыми стеблями, Конурин швырнул им прямо в лицо англичанина с такой силой, что тот тотчас же схватился руками за нос.

– Ага! Почувствовал! А вот тебе и еще на закуску! Дошкуривай его, Николай Иванов, дошкуривай хорошенько! – продолжал кричать Конурин.

– Смотрите, Иван Кондратьич, ведь у англичанина-то кровь на лице. Ведь вы ему в кровь нос расшибли, – заметила Глафира Семеновна.

– Ништо ему! Так и следует. Поедет еще раз мимо, так я ему букетец вроде веника приготовил. Так окомелком в дыхало и залеплю, чтоб зубаревых детей во рту не досчитался. Батюшки! Смотрите! Моя вчерашняя мамзель в коляске! Ах шкура! – воскликнул вдруг Конурин и швырнул в нее увесистым букетом полевых цветов, прибавив: – Получай сайки с квасом! Вчера пять франков на чай вымаклачила, а сегодня вот тебе куричью слепоту в ноздрю! Глафира Семеновна! Видите? Кажется, она?

– Вижу, вижу… Действительно, это ваша вчерашняя дама, которая вас в покатый бильярд ставки ставить учила.

Француженка, получив от Конурина удар букетом в грудь, улыбнулась и, в свою очередь, пустила в него целую горсть маленьких букетиков. Конурин опять отвечал букетом.

– Англичанин! – крикнул Николай Иванович. – Англичанин обратно едет. Иван Кондратьич, не зевай!

– Где? Где? – откликнулся Конурин. – Надо ему теперь физиономию-то с другой стороны подправить. Ах, вот он где! Швыряй в него, Николай Иванов, швыряй! Вот тебе букетец. Не букет, а одно слово – метла… Да и я таким же пущу.

– Господа! Господа! Разве можно так швыряться? Надо учтивость соблюдать, а то вы в кровь… – останавливала мужа и Конурина Глафира Семеновна.

– Сапогом бы в него еще пустил, а не токмо что букетом, да боюсь, что сниму сапог, швырну, а мальчишки поднимут и утащут. Эх, не захватили мы с собой пустопорожней бутылки из гостиницы. Вот бы чем швырнуть-то.

– Да как вам не стыдно и говорить-то это. Ведь швыряться бутылками – это уж целое серое невежество. Люди устраивают праздник, чтобы тихо и деликатно цветами швыряться, а вы о бутылке мечтаете.

– Хороша деликатность, коли давеча с меня шляпу сшибли! Вот тебе, зубастый черт!

Конурин швырнул и опять попал окомелком букета в лицо англичанина. Николай Иванович размахнулся и тоже залепил англичанину букетом в шляпу. Шляпа слетела с головы англичанина и упала на шоссе у колес экипажа.

– Отмщен санкт-петербургский купец Иван Кондратьев сын Конурин! Вот оно когда невестка-то получила на отместку! – воскликнул Николай Иванович.

– А вот тебе, мусью англичанин, и в рыло на прибавку! Это уж процентами на капитал сочти! – прибавил Конурин, безостановочно запаливая в англичанина букетиками.

Англичанин стоял в коляске во весь рост, стараясь улыбнуться. Нос его был в крови. По пробритому подбородку также текла кровь; мальчишка подавал ему поднятую с земли шляпу.

XXI

Экипажи, тянувшиеся вереницей мимо местов с зрителями, мало-помалу начали редеть. Катающаяся публика стала разъезжаться. У продолжавших еще сновать экипажей уже иссяк цветочный материал для киданья. Цветочный дождь затихал. Битва цветами кончалась. Только изредка еще кое-кто швырял остатками букетиков, но уж не без разбора направо и налево, а только в знакомых избранных лиц. Так было в экипажах, так было и в местах среди зрителей. Публика, видимо, устала дурачиться. Шоссе было усеяно цветами, но мальчишки уже не поднимали эти цветы, ибо никто не покупал их. Публика начала зевать и уходила. Окровавленный англичанин больше не показывался. Конурин, прикопивший с пяток букетиков, чтобы швырнуть в него напоследях, долго ждал его и наконец тоже начал зевать. Зевал и Николай Иванович.

– Канитель. Чем зря здесь сидеть, пойдемте-ка лучше в буфет, – сказал он. – Пить что-то хочется. Глаша может выпить лимонаду, а мы саданем бутылочку красненького ординерцу.

– Приятные речи приятно и слушать, – откликнулся Конурин, вставая и отряхиваясь от цветочных лепестков, и спросил: – А где тут буфет?

– Какой буфет? Здесь нет буфета, – проговорила Глафира Семеновна.

– Ну вот… Гулянье, эдакое представление, да чтобы буфета не было! Не может этого быть. Наверное есть. Где же публика горло-то промачивает? Нельзя без промочки. Ведь у всех першит после такого азарта.

– А вы забываете, что мы на улице, а не в театре!

– Ничего не обозначает. Обязаны и на улице после такого происшествия…

– Да вот сейчас спросим, – сказал Николай Иванович. – Мусье! Где здесь буфет пур буар? – обратился он к заведующему местами старичку с кокардой из цветных ленточек на груди пиджака.

– Тринкен…[522] – пояснил Конурин и хлопнул себя по галстуху.

Старичок с кокардой улыбнулся и заговорил что-то по-французски.

– Глаша! Что он говорит? – спросил Николай Иванович жену.

– Да говорит тоже, что и я говорила. Нет здесь буфета.

– Да ты, может быть, врешь. Может быть, он что-нибудь другое говорит?

– Фу, какой недоверчивый! Тогда иди и ищи буфет.

– Однако уж это совсем глупо, что гулянье устраивают, а о буфете не хотят позаботиться. Это уж даже и на заграницу не похоже.

– Да вот пойдем мимо дома на сваях, так там буфет есть, – сказала Глафира Семеновна.

– На сваи? – воскликнул Конурин. – Нет-с, слуга покорный! Это чтобы опять полтораста четвертаков в лошадки просадить? Вяземскими пряниками меня туда не заманишь. И так уж я в этих вертепах, почитай, бочку кёнигского рафинаду проухал.

– То есть как это рафинаду?

– Да так. Аккурат такую сумму оставил, что бочка сахару-рафинаду в покупке себе в лавку стоит.

– Ах вот что, – проговорила Глафира Семеновна. – Ну что ж из этого? В один день проигрываешь, в другой день выигрываешь. Вчера несчастье, а сегодня счастье. Этак ежели бастовать при первой неудаче, так всегда в проигрыше будешь. Не знаю, как вы, а мне так очень хочется попробовать отыграться.

– Глаша! Не смей! И думать не смей! – закричал на нее Николай Иванович.

– Пожалуйста, пожалуйста, не возвышай голос. Не испугаюсь! – остановила его Глафира Семеновна.

– Да я не позволю тебе играть! Что это такое в самом деле! Вчера двести франков проухала, сама говоришь, что здесь все основано на мошенничестве, и вдруг опять играть.

– Вовсе даже и не двести франков, а всего сто двадцать с чем-то. Ты забываешь, что я утром на сваях выиграла. Зато теперь уж будем глядеть в оба. Я буду играть, а ты стой около меня и гляди.

– Да не желаю я совсем, чтобы ты играла! Провались они, эти проигранные двести франков!

– Как? Ты хочешь чтобы я даже и в Монте-Карло не попробовала своего счастия? Зачем же тогда было ехать в Ниццу! Ты слышал, что вчера Капитон Васильич сказал? Он сказал, что из-за Монте-Карло-то сюда в Ниццу все аристократы и ездят, потому там в рулетку, ежели только счастие придет, в полчаса можно даже и всю поездку свою окупить. В лошадки и поезда не выиграла, так, может быть, в рулетку выиграю. Нет уж, ты как хочешь, а я в Монте-Карло хоть на золотой, да рискну.

– Ну, это мы еще посмотрим!

– А мы поглядим. Не позволишь мне испытать своего счастья в рулетку, так после этого нет тебе переводчицы! – погрозилась Глафира Семеновна. – Не стану я тебе ничего и переводить по-русски, что говорят французы, не стану говорить по-французски. Понимай и говори сам, как знаешь. Вот тебе за насилие!

Глафира Семеновна выговорила это и слезливо заморгала глазами. Они шли по бульвару среди массы гуляющей публики. Проходящие давно уже обращали внимание на их резкий разговор в возвышенном тоне, а когда Глафира Семеновна поднесла носовой платок к глазам, то некоторые даже останавливались и смотрели им вслед. Конурин заметил это и подоспел на выручку. Он стал стараться переменить разговор.

– Такой уж город паршивый, что в нем на каждом перекрестке игра в игрушки, – начал он. – Взрослые, пожилые люди играют, как малые дети, в лошадки, в поезда забавляются. Подумать-то об этом срам, а забавляются. Да вот хоть бы взять эту цветочную драку, где мы сейчас были… Ведь это тоже детская игра, самая детская. Ну что тут такое цветами швыряться? Однако взрослые, старики даже, забавлялись, да и мы, глядя на них, разъярились.

– Да и как еще разъярились-то! – подхватил Николай Иванович. – Особенно ты. Хоть бы вот взять этого англичанина… Ведь ты ему нос-то в перечницу превратил. А все-таки эту игру я понимаю. Во-первых, тут полировка крови, а во-вторых, без проигрыша. Нет, эту игру хорошо было бы и у нас в Петербурге завести. И публике интерес, и антрепренеру барышисто. За места антрепренер деньги собирает, дает представление, а за игру актерам ни копейки не платит, потому сама же публика и актеры. Правду я, Иван Кондратьич?..

– Еще бы! Огромные барыши можно брать, – отвечал Конурин. – Места из бáрочного леса построил, покрасил их мумией, да и загребай деньги. Об этом даже надо попомнить. Хотя я и по фруктовой части при колониальном магазине, но я с удовольствием бы взялся за такое дело в Петербурге…

– И я тоже. Идет пополам? – воскликнул Николай Иванович. – Такую цветочную драку закатим, что даже небу будет жарко. Цветов у нас в Петербурге мало – березовые веники в ход пустим. Прелесть что за цветочный праздник выйдет.

– Так вам сейчас в Петербурге и дозволили это устроить! – откликнулась Глафира Семеновна.

– Отчего? Ново, прекрасно, благородно. «Аркадии»-то эти все у нас уж надоели, – говорил Николай Иванович.

– Здесь прекрасно и благородно, а у нас выйдет совсем наоборот.

– Да почему же?

– Серости много всякой, вот почему. Здесь цивилизация, образование, а у нас дикая серость и невежество. Да вот возьмите хоть себя. Вы уж и здесь-то жалели, что нельзя было вместо букета бутылкой швырнуть. Хотели даже сапогом…

– Это не я. Это Иван Кондратьич.

– Все равно. Иван Кондратьич такой же русский человек. За что вы бедному англичанину нос расквасили? Нарочно выбирали букет с твердыми корешками, чтобы расквасить.

– А за что он мне шляпу сшиб?

– Вздор. Ничего не известно. Вы не успели и заметить, кто с вас шляпу сшиб. И наконец, ежели и он… Он с вас только шляпу сшиб, а вы ему нос в кровь… У нас в Петербурге ежели цветочную драку дозволить, то еще хуже выйдет. Придут пьяные, каменья с собой принесут, каменьями начнут швыряться, палки в ход пустят, вместо цветов стулья в публику полетят. Нельзя у нас этого дозволить! – закончила Глафира Семеновна.

– Ну раскритиковала! – махнул рукой Николай Иванович и спросил жену: – Однако куда же мы теперь идем?

– На железную дорогу, чтоб ехать в Монте-Карло, – был ответ.

XXII

Узнав, что Глафира Семеновна ведет его и Конурина, чтобы сейчас же ехать по железной дороге в Монте-Карло, Николай Иванович опять запротестовал, но запротестовал только из упрямства. Ему и самому хотелось видеть Монте-Карло и его знаменитую игру в рулетку. Глафира Семеновна, разумеется, его не послушалась, и он был очень рад этому. Поворчав еще несколько времени, он сказал:

– А только дадимте, господа, друг другу слово, чтоб не играть в эту проклятую рулетку.

– Нельзя, чтобы совсем не играть, – откликнулась Глафира Семеновна. – Иначе зачем же и в Монте-Карло ездить, если не испытать, что такое это рулетка. Ты вот говоришь, что она проклятая, а почем ты знаешь, что она проклятая? Может быть, так-то еще хвалить ее будешь, что в лучшем виде! Лучше мы дадим себе слово не проигрывать много. Ну, хотите, дадим слово, чтобы каждый не больше десяти франков проиграл? Проиграет – и отходи от стола.

– Нет-нет! Ну ее, эту рулетку!.. Вы как хотите, а я ни за что… – замахал Конурин руками. – Ехать едем, хоть на край света поеду, а играть – шалишь!

– Ну тогда мы с тобой по десяти франков ассигнуем, Николай Иваныч. Не бойся, только по десяти франков. Согласен? Ну, сделай же мне это удовольствие. Ведь я тебе верная переводчица в дороге.

Глафира Семеновна с улыбкой взглянула на мужа. Тот тоже улыбнулся, утвердительно кивнул головой и проговорил:

– Соблазнила-таки Ева Адама! И вот всегда так.

Глафира Семеновна взглянула на часы и воскликнула:

– Ах, Боже мой! Опоздаем на поезд. Надо ехать. Пешком не успеть… Коше! – махнула она проезжавшему извозчику и, когда тот подъехал, заторопила мужа и Конурина: – Садитесь, садитесь скорей. А ля гар… Пур партир а Монте-Карло[523], – приказала она извозчику.

Тот щелкнул бичом по лошади, но только что они проехали с четверть версты, как обернулся к Глафире Семеновне и заговорил что-то.

– Нон, нон, нон… Алле…[524] Успеете… – махнула та рукой.

– Что такое? В чем дело? – спросил Николай Иванович.

– Говорит, что мы опоздали на поезд, но он врет. Нам еще десять минуть до поезда осталось.

Глафира Семеновна смотрела на свои часы, показывал свои часы и извозчик, оборачиваясь к ней, и, когда они проезжали мимо извозчичьей биржи, указал бичом на парную коляску, и опять что-то заговорил в увещательном тоне.

– Да ведь уж он лучше знает, опоздали мы или не опоздали, – заметил Конурин.

– Вздор. Просто он хочет сорвать с нас франк, не довезя до железной дороги. Он вон указывает на парную коляску и говорит, чтобы мы ехали в Монте-Карло не по железной дороге, а на лошадях. Алле! Алле! – продолжала она махать извозчику рукой.

Тот между тем уже остановился у извозчичьей биржи и кричал другого извозчика.

– Leon! Voila messieurs et madame…[525] – раздавался его голос.

– Ведь вот какой неотвязчивый! Непременно хочет навязать нам, чтобы мы на лошадях ехали в Монте-Карло. Предлагает парную коляску… – говорила Глафира Семеновна. – Уверяет, что это будет хороший парти-де-плезир[526].

– А что ж. Отлично… На лошадях отлично… По крайности по дороге можно в два-три места заехать и горло промочить, – откликнулся Конурин.

– А сколько это будет стоить? – спросил Николай Иванович.

– А вот сейчас надо спросить. Комбьян а Монте-Карло? – обратилась Глафира Семеновна к окружившим их извозчикам парных экипажей и тут же перевела мужу ответ: – Двадцать франков просят. Говорят, что туда три часа езды.

– Пятнадцать! Кенз! Хочешь, мусью, кенз, так бери! – крикнул Николай Иванович бравому извозчику, курившему сигару из отличного пенкового мундштука. – Это то есть туда и обратно? – обратился он к жене.

– Нет, только в один конец. Обратно наш извозчик советует ехать по железной дороге.

– Пятнадцать франков возьмут, так поедемте. По крайности основательно окрестности посмотрим, а то все железные дороги, так уж даже и надоело. Воздушку по пути понюхаем, – говорил Конурин.

– Да, будете вы нюхать по пути воздушок! Как же! Ваш воздушок в питейных лавках по дороге будет. Ну и налижитесь.

– Да не налижемся. Ну, кенз… Бери кенз… Пятнадцать четвертаков деньги. На наш счет перевести по курсу – шесть рублей, – говорил Николай Иванович извозчику.

– Voyons, messieurs… Dix-huit![527] – послышался голос из толпы извозчиков.

– За восемнадцать франков один предлагает, – перевела Глафира Семеновна.

– Четвертак один можно еще прибавить. Ну, мусью… Сез… Сез франков. Шестнадцать… Вези за шестнадцать… По дороге заедем выпить и тебе поднесем. Глаша! Переведи ему, что по дороге ему поднесем.

– Выдумали еще! Стану я с извозчиком о пьянстве говорить!

– Да какое же тут пьянство! Ну ладно. Я сам… Сез, мусье… Сез, и по дороге вен руж буар[528] дадим. Компрене? Ничего не компрене, черт его дери!

– За семнадцать едет один, – сказала Глафира Семеновна.

– Дать, что ли? – спросил Николай Иванович. – Право, на лошадях приятно… Главное, я насчет воздушку-то… Я дам, Конурин.

– Давай! Где наше не пропадало! Все лучше, чем эти деньги в вертушку просолить, – махнул рукой тот.

Рассчитались с привезшим их на биржу одноконным извозчиком, и стали пересаживаться в двухконный экипаж, и наконец покатили по гладкой, ровной как полотно дороге в Монте-Карло. Дорога шла в гору. Открывались роскошные виды на море и на горы, везде виллы, окруженные пальмами, миртами, апельсинными деревьями, лаврами. Новый извозчик, пожилой человек с клинистой бородкой с проседью и в красном галстухе шарфом, по заведенной традиции с иностранцами счел нужным быть в то же время и чичероне. Он поминутно оборачивался к седокам и, указывая бичом на попадавшиеся по пути здания и открывавшиеся виды, говорил без умолку. Говорил он на плохом французском языке с примесью итальянского. Глафира Семеновна мало понимала его речь, а спутники ее и совсем ничего не понимали. Вдруг Глафира Семеновна стала вглядываться в извозчика; лицо его показалось ей знакомым, и она воскликнула:

– Николай Иваныч! Можешь ты думать! Этот извозчик – тот самый старичонка, который у меня вчера вечером в казино выигрыш мой утащил, когда я выиграла на Лисабон.

– Да что ты!

– Он, он! Я вот вгляделась теперь и вижу. Тот же галстух, та же бороденка плюгавая и то же кольцо с сердоликовой печатью на пальце. Я на Лисабон поставила два франка, а он на Лондон, вышел Лисабон, и вдруг он заспорил, что Лисабон он выиграл, схватил мои деньги и убежал.

– Не может быть, – отвечал Николай Иванович.

Извозчик между тем, услышав с козел слова «Лисабон» и «Лондон» и тоже, в свою очередь, узнав Глафиру Семеновну, заговорил с ней о вчерашней игре в казино и стал оправдываться, уверяя, что он выиграл вчера ставку на Лисабон, а не она.

– Видишь, видишь, он даже и не скрывается, что это был он! Не скрывается, что и утащил мой выигрыш! И посейчас говорит, что на Лисабон он выиграл, а не я! Ах нахал! Вот нахал так нахал! – кричала Глафира Семеновна. – Ведь около двадцати франков утащил.

– Ну уж и извозчики здесь! Даже невероятно… Наравне с господами по игорным домам в вертушки играют и шулерством занимаются, – покачал головой Николай Иванович. – Конурин, слышишь?

– Цивилизация – ничего не поделаешь… – отвечал тот.

XXIII

Дорога шла в гору. Открывались виды один другого живописнее. Слева шли отвесные скалы, на которых ютились нарядные, как бомбоньерки, домики самой причудливой архитектуры; внизу расстилалось море с бесконечной голубой далью. Белелись паруса лодочек, кажущихся с высоты дороги маленькими щепочками, двигались как бы игрушечные пароходики, выпуская струйки дыма. Перед глазами резко очерчивалась глубокой выемкой гавань. Извозчик указал вниз бичом и сказал:

– Villefranche… Villafranca…[529]

– Опять вила! – воскликнул Конурин. – И чего они это завилили! На горе – вила, в воде – вила.

– Да ведь я говорила уже вам, что «вилла» – дача по-ихнему, – заметила ему Глафира Семеновна.

– Да ведь он в море кнутом-то указывает, а не на дачу.

Внизу под горой, на самом берегу моря, показался бегущий поезд железной дороги и скрылся в туннель, оставив после себя полоску дыма. Вид на море вдруг загородил сад из апельсинных и лимонных деревьев, золотящихся плодами, и обнесенный живой изгородью из агавы.

– Природа-то какая! – восторгалась Глафира Семеновна.

– Да что природа! Природа, природа, а ни разу еще не выпили под апельсинными-то деревьями, – проговорил Конурин. – Вон написано: таверне… – указал он на вывеску.

– Как? Ты уже научился читать по-французски? – воскликнул Николай Иванович. – Ай да Конурин!

– Погодите, погодите. Будут еще на пути таверны, – удерживала их Глафира Семеновна.

Кончился сад, и опять крутой обрыв к морю, опять бегущий железнодорожный поезд, выскочивший из туннеля.

– Смотрите на поезд, – указывала Глафира Семеновна. – Отсюда с горы показывает, что он двигается как черепаха, а ведь на самом деле он мчится на всех парах.

– Мадам! Желаете сыграть на этот поезд? Ставлю четвертак, что он остановится в Берлине… – шутил Конурин, обращаясь к Глафире Семеновне, намекая на игру в поезда в Ницце.

– Мерси. До монте-карловской рулетки копейки ни на что не поставлю.

Снова пошли роскошные виллы, ютящиеся по откосам гор или идущие в ряд около дороги, утопающие в зелени тропических деревьев.

– Вишь как застроились! Вроде нашей Новой Деревни, – сказал Николай Иванович. – Вон даже что-то вроде «Аркадии» виднеется.

– Вроде Новой Деревни! Уж и вывезешь ты словечко! – попрекнула мужа Глафира Семеновна. – Здесь мирты, миндаль в цвету, лавровые деревья как простой лес растут, а он: Новая Деревня!

– Лавровые! Да нешто это лавровые? – усумнился Конурин.

– Конечно же лавровые.

– Лавровый лист из них делается?

– Он.

– Ну штука! Скажи на милость, в какие места приехали! Вот бы хорошо нарвать да жене для щей на память свезти. Ах, жена, жена! Что-то она, голубушка, теперь делает! Поди, сидит дома, пьет чай и думает: «Где-то теперь кости моего дурака-мужа носятся?»

– Что это она у тебя уж очень часто чай пьет? – сказал Николай Иванович.

– Такая баба. Яд до чаю. А ведь и то я дурак. На кой шут, спрашивается, меня от торгового дела к заграничным чертям на кулички вынесло!

– Да полно тебе уж клясть-то себя! Зато отполируешься за границей.

– Еще таверне. Вон вывеска! Стой, извозчик! Стой! – закричал Конурин.

– Увидали? Ах, как вы глазасты насчет этих вывесок, – сказала Глафира Семеновна.

– Матушка-голубушка, в горле пересохло. Вы то разочтите: ведь мы в Петербурге по пяти раз в день в трактир чай пить ходим, по два десятка стаканов чаю-то охолащиваем иной раз, а тут без китайских трав сидишь.

Извозчик остановился перед серенькой таверной, помещавшейся в маленьком каменном домике, около входа в который стояли деревянные зеленые столы и стулья. К коляске выбежал содержатель таверны, без сюртука, в одном жилете и в полосатом вязаном колпаке на голове.

– Вен руж, мусье! И апельсин на закуску, для мадамы!.. – скомандовал Конурин.

– Оранж, оранж… – поправила Глафира Семеновна.

– Oh, oui, madame… – засуетился трактирщик.

– Де бутель! Надо две бутылки! – крикнул Николай Иванович. – Обещались извозчику поднести.

– Это шулеришке-то? Шулеришке, отнявшему у меня вчера в казино шестнадцать франков из-за Лисабона? Не желаю я, чтобы вы его потчевали, – заговорила Глафира Семеновна.

– Нельзя, Глаша… Мы ему раньше посулили. Тогда не следовало совсем ехать с ним. А уж коли поехала, то чего ж тут!

Мужчины вышли из коляски, чтобы размять ноги. Глафира Семеновна продолжала сидеть. Слез с козел и извозчик и закурил трубку. Трактирщик подал вино. Начали пить.

– Наливай и коше вен руж, – говорил Николай Иванович, кивая трактирщику на извозчика. – Вер пур коше.

Пил и извозчик.

– Votre santé, messieurs et madame… – кланялся он. – Vous êtes les russes… Oh, nous aimons les russes![530]

Выпив вина, он сделался смелее и фамильярнее, подошел к Глафире Семеновне и, извиняясь за причиненную ей вчера в казино неприятность, стал доказывать, что ставку выиграл он, а не она, стало быть, он совершенно справедливо захватил со стола деньги.

– Алле, але… же не ве па парле авек ву…[531] – махала та руками и крикнула мужчинам: – Господа! Да уберите от меня извозчика! Ну что он ко мне лезет!

– Мусью! Иди сюда! Пей здесь! – крикнул ему Николай Иванович, поместившийся уже с Конуриным за зеленым столиком.

– Mille pardon, madame…[532] – расшаркался перед Глафирой Семеновной кучер и отошел от нее.

Снова дорога, то поднимающаяся в гору, то спускающаяся под гору, снова налево роскошные виллы, а направо морская синяя даль. Извозчик, подбодренный вином и фамильярным обращением с ним седоков, еще с большим жаром начал рассказывать достопримечательности дороги, по которой они проезжали.

– Villa Pardon… – указывал он на возводящуюся каменную постройку. – Villa Crenon, Villa Scholtz…

Он даже рассказывал о профессиях владельцев вилл: кто откуда родом, кто на чем разбогател, кто фабрикант, кто банкир, кто на какую актрису разоряется, но его никто не слушал.

– Бормочи, бормочи, мусье, все равно тебя никто не понимает… – проговорил Николай Иванович.

– Очень даже понимаю, – похвасталась Глафира Семеновна. – Но не желаю от извозчика разговоров слушать.

Показалась роскошнейшая вилла с бульваром, с роскошным садом, обнесенным чугунной решеткой. Посреди пестреющей цветами клумбы бил фонтан. Вот и ворота во двор виллы с каменными столбами и резной чугунной перекладиной, обвитыми плющом. У ворот стоял бравый лакей, с непокрытой головой, в синем полуфраке со светлыми пуговицами, в бархатных красных плюшевых коротких штанах и черных чулках и башмаках с пряжками. Он стоял, важно выпятив вперед правую ногу, и курил сигару, пуская в воздух дым колечками. Глафира Семеновна взглянула на лакея и вздрогнула. В лакее она узнала Капитона Васильевича, с которым она, ее муж и Конурин вчера завтракали и играли в зале на сваях. Взглянул на лакея и Конурин, пробормотал:

– Тсс… Вот так штука… Земляк-то наш каким пестрым петухом одет. Скажи на милость, в лакеях служит, а мы-то его…

– А мы его чуть не в графы произвели, в секретари посольства… Женушка моя любезная прямо заявила, что он аристократ, и даже, в первый раз увидавшись, уж под руку с ним по зале порхала, – весь вспыхнув, заговорил Николай Иванович.

– Молчите вы… Вы сами же меня с ним и познакомили! – огрызнулась Глафира Семеновна, слезливо моргая глазами, и крикнула извозчику: – Алле коше! Алле плю вит![533]

Извозчик щелкнул бичом, и лошади помчались. Впереди виднелась высокая гора, и на ней возвышался громадный замок. Подъезжали к Монако. Еще выше, на второй горной террасе, стоял Монте-Карло с его знаменитым игорным домом.

XXIV

Перед самым Монте-Карло извозчик, защелкав бичом, разогнал лошадей. Лошади помчались и минуты через две-три на всех рысях подкатили экипаж к роскошному подъезду игорного дома. Смеркалось уже, когда Ивановы и Конурин выходили из экипажа. Извозчик тоже слезал с козел и, приподняв свою шляпу котелком, просил «пур буар». Николай Иванович начал рассчитываться с ним. Извозчик оказался доволен расчетом, кивнул и, улыбнувшись, сказал:

– Bonne chance, monsieur…[534]

– Глаша! что он говорит? Неужто двух франков на чай ему мало? – спросил жену Николай Иванович.

– Желает счастья в игре.

– А почем он знает, что мы будем играть?

– Ах, Боже мой! да ведь сюда только за этим и ездят!

Извозчик пошел далее и, наклонившись к Глафире Семеновне, даже начал подавать ей советы в игре в рулетку, продолжая улыбаться самым добродушным образом.

– Прежде всего не горячитесь… Но тихо, спокойно… И первую ставку на красную или черную… – говорил он мягким голосом на ломаном французском языке итальянца.

Глафира Семеновна отшатнулась.

– Да он с ума сошел! Вдруг делает мне наставления в игре… – проговорила она, бросив строгий взгляд на извозчика.

– Осади назад, мусью! Осади. Получил на чай – и будет с тебя! – крикнул на него Николай Иванович и тут же прибавил, обратясь к жене: – Сама, матушка, виновата… Якшаешься около игорных столов черт знает с кем. Партнер твой вчерашний по игре. Он тебя за партнера и считает.

– Да разве я виновата, что здесь извозчики шляются во все места, где бывает чистая публика!

Конурин, задрав голову, осматривал вход в игорный дом.

– Этакий подъездище-то великолепный! У иного дворца подъезд в сто раз хуже, – говорил он.

– На кровные денежки дураков построен. Они их сюда наносили, – отвечал Николай Иванович.

– Дураков… Однако здесь вся Европа играет, – возразила Глафира Семеновна.

– Ничего не обозначает. На средства всех европейских дураков. Умные люди здесь играют, что ли? Умный человек в рулетку играть не станет.

– Поди ты! У тебя все дураки. Отчего же те не дураки, которые в стуколку играют, в винт?

– В стуколку или в проклятую детскую вертушку!.. – воскликнул в свою очередь Конурин. – Помилуйте, матушка Глафира Семеновна, что вы говорите! В стуколку у тебя карты в руках, и всю ты эту музыку видишь, а здесь как тебе эти самые… маркеры, они что ли, что вот при вертушках-то?

– Крупье…

– Ну а здесь как тебе крупье машину пустит, так ты и должен верить, что это правильно. А ведь он может пустить и шибче и тише, с каким-нибудь шулеришкой стачавшись. Знай я, что пойдет вертушка тише или шибче, – сейчас у меня другой расчет.

– Да ведь вы еще не видали, как здесь вертушку пускают, и судите по тому, как в Ницце ее пускают. А здесь Монте-Карло… здесь на всю Европу… здесь совсем другие порядки.

– Да ведь и вы еще не видали.

– Не видала, но много читала про эту рулетку. Однако что же мы не входим в нутро, Николай Иваныч? Толпимся на подъезде и без всякого толку… – заговорила Глафира Семеновна.

– Дай, матушка, здание-то осмотреть. Успеешь еще деньги-то свои отдать. Хорош подъезд, но одного в нем не хватает… – произнес с иронией Николай Иванович.

– Ах, какой знаменитый архитектор выискался! Чего же это не хватает-то?

– А вот тут над подъездом должна быть надпись на всех европейских языках: «Здесь дураков ищут».

– Да полно вам! Ну что это в самом деле! Все дураки, дураки… Вы очень умны, должно быть?

– Самый первый дурак, иначе бы сюда не приехал.

Разговаривая на эту тему, они обошли кругом весь игорный дворец, посмотрели с откоса вниз, где в стрельбище проигравшиеся игроки, вымещая свою злобу на невинных голубях, бьют их из ружей, и снова подошли к главному входу.

– Бедные голубки! – вздыхала Глафира Семеновна.

– Здесь, душечка, жалости нет, здесь и людей не жалеют, – отвечал Николай Иванович.

– Но я удивляюсь, как это не запретят для удовольствия голубей расстреливать.

– Здесь ничего не запрещают. Человека даже до застрела доводят. Нашего же родственника в третьем году чуть не до сапог раздели, ты сама знаешь.

– Ах, вы все про одно и то же. Ну что ж, входите.

Они вошли. Уже совсем стемнело, и везде зажгли электричество. Представляющий из себя верх роскоши вестибюль блистал электричеством. В нем толпилась нарядная публика, очень мало разговаривавшая и с удивительно озабоченным деловым выражением на лицах. Ни веселья, ни улыбки Ивановы и Конурин ни у кого не заметили. Ежели кто и разговаривал, то только полушепотом. Только у бюро игорного дома стоял некоторый говор.

– Билеты на вход надо взять, что ли? – спросил Николай Иванович.

– Да, конечно же… Видите, люди берут, – отвечала Глафира Семеновна и повела мужа и Конурина в бюро.

– Комбьян пейе? – спрашивал Николай Иванович у юркого конторщика в очках и с пером за ухом. – Комбьян антре?[535]

– Votre carte, monsieur?[536] – спросил тот и забормотал целую тираду, пристально разглядывая Николая Ивановича сквозь очки.

Николай Иванович, разумеется, ничего не понял.

– Глаша! Что он за рацею такую передо мной разводит? – задал он вопрос жене.

– Карточку твою для чего-то просит. Спрашивает, откуда мы, где живем.

– Тьфу ты, пропасть! Люди деньги принесли им, а он к допросу тянет! – проговорил Николай Иванович, доставая свою визитную карточку, и, подавая ее конторщику, тут же прибавил: – Только все равно, мусье, по-русски ничего не поймешь.

Конторщик принял карточку, повертел ее, отложил в сторону и опять заговорил.

– Имя и фамилию твою спрашивает, – перевела Глафира Семеновна и тут же сказала конторщику: – Николя Иванов де Петерсбург, авек мадам ля фам Глафир…

– Батюшки! Да тут целый допрос… Словно у следователя. Передай уж кстати ему, что под судом и следствием мы не были, веры православной.

– Брось, Николай Иваныч… Ты мешаешь мне слушать, что он спрашивает. Уй, уй, монсье, нусом вояжер… Коман?..[537] В Ницце… То бишь… Да, Нис… Ах ты, Боже мой! Да неужто и гостиницу вам нужно знать, в которой мы остановились?

Глафира Семеновна сказала гостиницу. Конторщик все это записывал в разграфленную книгу.

– Допрос… Допрос… – бормотал Николай Иванович. – Переведи уж ему кстати, что петербургский, мол, второй гильдии купец… Кавалер. Сорока трех лет от роду. Свои-то года скажешь ему, что ли?

– Бросите вы шутить или не бросите?.. – огрызнулась на него Глафира Семеновна.

– Какие, матушка, тут шутки! Целый форменный допрос. Да дать ему наш паспорт, что ли? По крайности не усумнится, что ты у меня законная жена, а не сбоку припека.

– Да допрос и есть, – согласилась наконец Глафира Семеновна. – Спрашивает: один день мы здесь в Монте-Карло пробудем или несколько… Эн жур, монсье, эн жур…[538] И зачем только ему это?! – дивилась она.

Конторщик писал уже что-то на зеленого цвета билете.

– Знаешь что, Глаша? – сказал Николай Иванович. – Я боюсь… Ну их к черту! Уйдем мы отсюда. Словно мошенников нас допрашивают.

– Да уж кончено, все кончено.

– Чего кончено? Ведь это срам! Купца и кавалера, домовладельца, известного торговца с старой фирмой – и вдруг так допрашивают!

– Ничего не поделаешь, коли здесь порядки такие, – отвечала Глафира Семеновна, принимая от конторщика билет на право входа в игорные залы, и спросила: – Комбьян пейе? Рьен?[539] – переспросила она ответ конторщика и прибавила, обратясь к мужу: – Видишь, как хорошо и деликатно дали билет и ни копейки за него не взяли.

– Да какая уж, душечка, тут деликатность, коли совсем оконфузили допросом. Только разве не спросили о том, в какие бани в Петербурге ходим.

Очередь дошла и до Конурина. Тот тяжело вздохнул и подошел к конторке.

– Полезай, Иван Кондратьев, и ты на расправу, коли сунулся с своими деньгами в Монте-Карлу эту проклятую, – проговорил он и прямо подал конторщику свой заграничный паспорт. – Крестьянин Ярославской губернии Пошехонского уезда и временный санкт-петербургский второй гильдии купец, женат, но жену дома оставил. Впрочем, тут из паспорта все видно, – прибавил он, обращаясь к конторщику. – Вот даже и две печати – от австрийского консульства и от германского. Будь, брат, покоен: не мазурики и в социвалистах не состоим.

Был выдан и Конурину входной билет.

XXV

Запасшись билетами для входа, Ивановы и Конурин направились в игорные залы. Дабы попасть в игорные залы, пришлось пройти через великолепную гостиную залу, предназначенную, очевидно, для отдыха после проигрыша и уставленную по стенам мягкими диванами. В ней бродило и сидело человек пятьдесят-шестьдесят публики. Были мужчины и дамы. Мужчины курили. На лицах всех присутствующих было заметно какое-то уныние. Почти все сидели и бродили поодиночке. Групп совсем было не видать. Кое-где можно еще было заметить стоявших по двое, но они молчали или разговаривали вполголоса. Ни шутки, ни даже улыбки нигде не замечалось. Все были как-то сосредоточенны и даже ступали по мозаичному полу осторожно, стараясь не делать шуму. Так бывает обыкновенно, когда в доме есть труднобольной или покойник. Сосредоточенность и уныние присутствующих подавляли все. Даже изумительная роскошь отделки залы не производила впечатления на входящих.

– Фу-ты, пропасть! Даже жутко делается. Что это все ходят и молчат? – проговорил Конурин, обращаясь к Глафире Семеновне.

– Да почем же я-то знаю! – отвечала она раздраженно. – Нельзя же в хорошем аристократическом обществе кричать.

Уныло-угнетенный тон и на нее произвел впечатление.

– Вон барынька-то с птичкой на шляпке в уголке как, пригорюнясь, сидит и даже плачет. Должно быть, сильно проигралась, – заметил Николай Иванович.

– Уж и плачет! Все ты шиворот-навыворот видишь.

– Да конечно же плачет. Видишь, на глазах слезы. Моргает глазами, и слезы… Конечно же проигралась.

– Может быть, муж раздразнил.

– А зачем же тогда держать кошелек в руках и перебирать деньги? Видишь, серебро. И денег-то всего три франка и несколько сантимов. Сейчас видно, что это остатки. Дотла проигралась.

– Удивительно, как это вы любите видеть во всем худое.

Николай Иванович, между прочим, не спускал с дамы глаз. Дама была молоденькая, нарядно и кокетливо одетая. У ней в самом деле на глазах были слезы. Вот она убрала в карман кошелек, тяжело вздохнула и задумалась, в упор смотря на колонну, находящуюся перед ней. Так она просидела несколько секунд и перевела взор на свою правую руку, пощупала на ней браслет и стала его снимать с руки. Через минуту она поднялась с дивана и стала искать кого-то глазами в зале. По залу, заложа руки за спину и закусив в зубах дымящуюся сигару, бродил черный усатый господин в длинной темной визитке английского покроя. Дама направилась прямо к нему. Он остановился, вынул сигару изо рта и, будучи высокого роста, наклонился над дамой, как бы сбираясь ее клюнуть своим длинным крючковатым носом восточного типа. Они разговаривали. Дама подала ему браслет. Он взял от нее браслет, холодно-вежливо кивнул ей и отошел от нее, в свою очередь отыскивая кого-то глазами. Искать пришлось недолго. К нему подлетел низенький, толстый, с неряшливой полуседой бородой человек в гороховом пальто. Они отошли в сторону, и вдвоем стали шептаться и рассматривать браслет. Пошептавшись, усатый господин поманил к себе даму и, спрятав браслет в один карман, вынул из другого кармана кошелек и начал отсчитывать ей деньги.

– Глаша, Глаша, смотри. Та дама, что плакала, браслет свой ростовщику закладывает. Передала ему браслет и деньги получает, – указал Николай Иванович жене.

– Ну уж вы наскажете!

– Да смотри сама. Вот у колонны… Видишь… Сейчас передала ему браслет и деньги взяла. Вон он ей и расписку пишет.

Усатый господин действительно вынул записную книжку и писал в ней что-то карандашом. Через минуту он вырвал из книжки листик и подал его даме. Дама быстро схватила листик и ускоренным шагом побежала к дверям, ведущим в игорные залы и охраняемым швейцаром и контролером.

– Ну что, убедилась? – спрашивал жену Николай Иванович и прибавил: – Вот гнездо-то игорное! Даже ростовщики водятся.

– Да мало ли дур всяких есть, – отвечала Глафира Семеновна.

Конурин тоже видел операцию залога браслета и дивился.

– Ловко! Совсем по цивилизации! – прищелкнул он языком и покачал головой. – И ведь как все это въявь делается, без всякого стеснения! При игорном доме и касса ссуд… Удивительно.

– Попали мы в местечко! – вздохнул Николай Иванович и спросил: – А где же играют-то? Где этот самый вертеп? Где рулетка?

– А вот, должно быть, за теми дверями. Все туда идут, – кивнула Глафира Семеновна на двери, за которыми скрылась заложившая свой браслет дама, и направилась к этим дверям, ведя за собой мужа и Конурина.

Швейцар и контролер тотчас же загородили им дорогу и спросили билеты. Контролер довольно внимательно просмотрел билеты, переврал вслух фамилию Конурина и, наконец возвратив билеты, произнес: «Entrez, messieurs»[540]. Швейцар распахнул двери.

– Ну, наконец-то в рай впустили! – произнес Конурин. – Люди свои кровные деньги им несут на съедение, а они у каждой двери заставы понаделали.

Глазам Ивановых и Конурина открылся ряд больших и длинных зал, отделенных одна от другой широкими арками. Посреди зал стояли огромные столы, и около них густо толпилась публика. Дамы протискивались сквозь толпу мужчин, протягивали руки со ставками. Мужчины загораживали им дорогу и, в свою очередь, лезли к столу, стараясь поставить на номер деньги. Наступившие кому-нибудь на ногу или толкнувшие друг друга даже не извинялись. Азарт поборол все. Везде раскрасневшиеся лица, везде тяжелое прерывистое дыхание, растрепанные прически, на которые владельцы их, отдавшись всецело игре, уже не обращали внимания и не приводили в порядок. Как в гостиной зале, так и здесь несложный сдержанный разговор, состоящий из игорных терминов, или даже только полушепот, изредка прерываемый известными выкриками крупье: «Faites vos jeux» и «Rien ne va plus».

Ивановы и Конурин обошли все залы, бродя между столами и наблюдая стоявшую и сидевшую около них публику. У одного из столов они услышали и русский полувозглас:

– Бьет игра, бьет – и даже просвета не вижу!

– Слышал? Русопета нашего обчищают, – кивнул Конурин по направлению к столу. – Попался, голубчик.

– Не лезь на рогатину. Сам виноват, – откликнулся Николай Иванович.

– Однако ведь есть же такие, что и выигрывают, – заметила Глафира Семеновна. – Я сама читала в газетах, что какой-то кельнер из ресторана здесь целое состояние выиграл.

– Ну, таких, я думаю, не завалило. Иначе, суди сама, на какие им доходы было бы такой дворец для игорного дома построить. Ведь дворец. Вон люстра-то висит с потолка… Ведь она состояние стоит.

От одного из столов отошел уже не раскрасневшийся, а бледный мужчина с черной бородой, взъерошил себе рукой прическу, опустился на круглый диванчик и, упершись руками в коленки, бессмысленно стал смотреть в пол.

– Этого тоже, должно быть, ловко умыли! – заметил Конурин.

– Вон и старушка бродит и отдувается, – указал Николай Иванович. – Непременно и ей бок нажгли… Шляпка-то совсем съехала у ней набок, а она и не замечает. Грех, бабушка, в вертушку в эти годы играть. Богу бы молилась дома.

Глафира Семеновна сердилась.

– Ах, как вы мне оба надоели своими прибаутками! – проговорила она, обращаясь к мужу и Конурину. – Я сбираюсь попробовать счастия, а вы с двух сторон: один – «нажгли», а другой – «умыли». Ведь так нельзя… Ни в какой игре не следует таких слов под руку говорить. Надо бодрить человека, а не околачивать его разными жалкими словами.

– Как ты будешь играть, ежели ты не знаешь, как здесь и играется, – заметил ей муж.

– Ну вот! Не боги горшки-то обжигают. Подойдем к столу, присмотримся и поймем, в чем дело. Вот стол, около которого немножко попросторнее, к нему и подойдем.

Она двинулась к столу. Муж и Конурин последовали за ней.

XXVI

Быстро бросились им в глаза одутловатая фигура крупье с красным широким лицом, обрамленным жиденькими бакенами и усами, его лысина, черепаховое пенсне на носу и грудки золота и пятифранковых монет. Банковые билеты лежали отдельной стопкой. Другой крупье, молодой, с кисло-сладкой физиономией опереточного тенора, украшенный капулем, приводил в движение рулетку. Игроков пять-шесть, в том числе одна пожилая дама, вся в черном, сидели около стола, остальные стояли. Сидевшие около стола были игроки на большую ставку. Перед ними также лежали стопки серебра и золота. Один был пожилой блондин с бесстрастными, оловянными, как бы рыбьими глазами, но, невзирая на их бесстрастность, он особенно горячился, играл на золото и ставил по нескольку ставок сразу; другой, также сильно горячившийся, был очень еще молодой человек, причесанный, прилизанный, как бы соскочивший с модной картинки, в широчайших брюках крупными полосами, засученных у щиколки, с бриллиантовой булавкой в галстухе и в запонках у рукавчиков сорочки чуть не в блюдечко величины. Он также играл на золото, сидел у стола как-то боком, выставив в сторону ногу, после каждого проигрыша ударял себя по бедру и шептал что-то себе под нос. Дама играла на золото и на серебро, систематически ставя золотой на номер и пятифранковую монету на черную или красную, поминутно кусая свои бледные губы. Ей несколько раз были даны небольшие куши, она приподнималась со стула и, не дожидаясь, пока крупье подвинет к ней деньги лопаточкой, с середины стола пригребала их к себе руками и тотчас же удваивала ставку.

– Удивительное дело: и здесь дамам счастье… – проговорила Глафира Семеновна, наблюдая игру.

Конурин и Николай Иванович молчали и внимательно следили за игрой.

– Теперь я вспоминаю. Точь-в-точь такую же рулетку я видела у Комловых, но та, разумеется, была маленькая, – продолжала Глафира Семеновна. – Самое выгодное здесь на номер ставить, но я все не могу сообразить, сколько выдают здесь за номер при выигрыше. Николай Иваныч, я поставлю на красную… – шепнула она мужу.

– Погоди… не горячись, – был ответ.

– Игра большая. С маленькой-то ставкой тут и не подступайся… – прошептал Конурин.

– Ну вот… Чего тут стесняться! И маленькую ставку в лучшем виде отберут, – отвечал Николай Иванович.

– Руж… – проговорила вдруг Глафира Семеновна и бросила двухфранковую монету на красное.

Играющие обернулись к ней лицом и улыбнулись. Одутловатый крупье-кассир придвинул к ней двухфранковую монету обратно и заговорил что-то по-французски.

– Коман? – удивилась Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, смотри, от меня даже не принимают ставку, – обратилась она к мужу недоумевающе.

Крупье-кассир, заслыша ее русскую речь издали показал ей пятифранковик.

– Да-да… Видишь, он показывает тебе, что меньше пяти франков ставить нельзя, – отвечал Николай Иванович.

– Но ежели я поставлю пять франков, то у меня ассигнованного на проигрыш золотого хватит только на четыре ставки.

– Так что ж из этого? По одежке и протягивай ножки.

– Помилуй, какая же это игра на четыре ставки! Дай мне еще золотой.

– Да ты прежде четыре-то ставки проставь.

Конурин стоял и бормотал:

– Вишь, как зажравшись здесь черти! От двух франков отказываются. Как будто два франка и не деньги. Два франка – ведь это восемь гривен по-нашему. У меня в Питере в магазине на эти деньги можно купить четверку чаю хорошего и два фунта сахару!

– Николай Иваныч, я поставлю пять франков на красное… Уж куда ни шло… – проговорила Глафира Семеновна.

– Да ставь. Мне-то что! Я вот все соображаю, что это значит, когда не на номер ставят, а на полоску между номерами. Вон фертик с капулем на четыре полоски вокруг номера сейчас поставил. Коман, мосье, вот это на полоску?.. Комбьен можно получить? – обратился Николай Иванович к стоявшему рядом с ним бородачу в очках, но тот не понял и, отрицательно покачав головой, полез с пятифранковиком к номеру.

– Rien ne va plus! – воскликнул крупье, отстраняя ставку.

– Глаша! Спроси хоть у дамы по-французски: что это значит – на полоску и вокруг номера, – сказал Николай Иванович жене, но Глафира Семеновна схватила его за руку повыше локтя и радостно шептала:

– Выиграла на красную, пять франков выиграла. Я на номер поставлю теперь.

– Да ведь ты еще не знаешь, сколько здесь за угаданный номер дают.

– И не надо знать. По крайности сюрприз будет. Неужели же здесь при всей публике надуют? Ну, я на семь поставлю. Седьмого ноября была наша свадьба.

– Понял, понял, что значит на полоску ставить, – шептал Конурин, ударив себя по лбу ладонью. – Это значит, что ставка на два номера: на номер, который направо, и на номер, который налево. Пятак серебряный, стало быть, пополам. Поставлю я им пятак? – обратился он к Николаю Ивановичу. – Пятак – два рубля, стало быть, фунт чаю… Ну да уж пусть их сожрут фунт чаю, гвоздь им в глотку!

Он положил «пятак» между двумя номерами, и дивное дело: ему придвинули грудку серебра.

– Каково! Ведь выиграл! – воскликнул Конурин среди тишины, так что обратил на себя всеобщее внимание. – Ну теперь погоди. Теперь можно уж из выигрыша ставить. Сколько же мне это дали?

Он хотел считать.

– Брось… Не считай… Нехорошо… Оставь так, для счастья, – остановил его Николай Иванович и сам полез со ставкой, ставя ее на полоску.

Играли уж все трое.

– Николай Иваныч, у меня из золотого последний пятак поставлен, – дергала мужа за рукав Глафира Семеновна. – Дай мне еще золотой… Нельзя здесь на грош играть. Видишь, какая большая игра. Лучше уж я в Италии буду экономить и не куплю себе соломенных шляпок, о которых говорила. Ты вот что… Ты дай мне два золотых. Даю тебе слово, что в Италии…

– Да на`, на`… Не мешай только… Видишь, я сам играю.

Николай Иванович сунул жене два золотых.

– Смотри, смотри, ты выиграл, – указывала она мужу.

– Да неужели?!

Крупье и к нему придвигал стопку серебра. Николай Иванович просиял.

– Скажи на милость, как мы с Конуриным удачно… – говорил он. – Конурин с первой же ставки получил, а я со второй… Как это хорошо, на полоску-то ставить. Глаша! Ставь на полоску. Что тебе за охота на цветное ставить, – шепнул он жене. – Нет, здесь как возможно… Здесь игра куда лучше, чем в Ницце.

– И благороднее… – прибавил Конурин. – Здесь и харь таких богопротивных нет, как в Ницце. Вон на иудином месте, около денег, господин крупье сидит… Приятное лицо… Основательный мужчина… Сейчас видно, что не ярыга.

– Ты в выигрыше?

– Франков тридцать в выигрыше. Теперь обложить надо номер. Вокруг обложить… На четыре полоски по монетке… Вон давеча этот с помутившимися-то глазами обкладывал – и ему уйму денег подвинули.

– Так обложи.

– Конечно же обложу. При выигрыше можно. Ну, пропадай моя телега! Вот четыре колеса.

И Конурин, бросив на стол четыре «пятака», стал ими обкладывать номер.

– Николай Иваныч… Я выиграла… – слышался голос Глафиры Семеновны. – Второй золотой оказался счастливее. Пятак на красную выиграла.

– Погоди… не мешай… Играй сама по себе, а я буду сам по себе… – отвечал Николай Иванович, видимо заинтересованный игрой. – Что, Иван Кондратьич, обкладка-то не выдрала?

– Сожрали, гвоздь им в затылок! Ну да авось поправимся. Еще раз обложу.

– И я обложу. Ведь я в выигрыше.

Сказано – сделано. Рулетка завертелась. Конурин и Ивановы жадными глазами следили за ней.

– Ура! – закричал вдруг Конурин.

– Тише! Что ты! Никак с ума сошел! – дернул его за рукав Николай Иванович. – Ведь на тебя вся публика смотрит.

– Чихать мне на публику!

Крупье пододвигал к Конурину большую стопку серебра. В серебре виднелся и золотой.

– Николай Иваныч! Вообрази, я опять выиграла! – наклонилась к мужу Глафира Семеновна.

Глаза ее радостно блистали.

XXVII

Игра кончалась. Утомленные крупье зевали. Игроки около столов начали редеть. Как-то медленно, шаг за шагом, отходили они с опорожненными карманами от столов. Некоторые, после небольшого размышления и сосчитав оставшиеся деньги, вновь приближались к столам, ставили последнюю ставку, проигрывали и опять отходили. Какой-то элегантный бородач с длинными волосами, почти до плеч, выгрузил из кошелька всю мелочь, набрал ставку в пять франков, где попадались даже полуфранковые монеты, и бросил ее на стол. Очевидно, это были последние деньги, но и они не помогли ему отыграться. Он проиграл. Покусав губы и тихо повернувшись на каблуках, он направился к выходной двери.

Ивановы и Конурин все еще играли. Конурин играл уже молча, без прибауток. Николай Иванович раскраснелся и тоже молчал. Только Глафира Семеновна делала иногда кое-какие замечания шепотом. Наконец Николай Иванович, поставив ставку и проиграв ее, произнес:

– Баста. На яму не напасешься хламу. Тут можно душу свою проиграть.

Он отдулся и отошел от стола.

– Да уж давно никто не выигрывает, а только эти проклятые черти себе деньги загребают, – откликнулась Глафира Семеновна, кивая на крупье.

– Отходи, Глаша… – сказал ей муж.

– А вот только еще ставочку… Я в выигрыше немножко.

– Как ты можешь говорить о выигрыше, если муж твой более четырехсот франков проиграл! Ведь деньги-то у нас из одного кармана. Бросай, Иван Кондратьич, – тронул он за плечо Конурина.

– Да и то надо бросить, иначе без сапог домой поедешь, – отвечал тот и отошел от стола, считая остатки денег.

Глафира Семеновна продолжала еще играть.

– Глаша! – крикнул ей еще раз муж.

– Сейчас, сейчас… Только одну последнюю ставочку…

– Да уж прибереги деньги-то хоть на железную дорогу и на извозчика от станции. У меня в кармане только перевод на банк – и больше ни гроша.

– На железную дорогу у меня хватит.

Глафира Семеновна звякнула стопочкой пятифранковиков на ладони. Муж схватил ее за руку и силой оттащил от стола, строго сказав:

– Запрещаю играть. Довольно.

– Как это хорошо турецкие зверства над женой при цивилизованной публике показывать! – огрызнулась она на него, но от стола все-таки отошла. – Я в выигрыше, все-таки двадцать пять франков в выигрыше.

– Не смей мне об этом выигрыше и говорить.

Они молча шли по игорным комнатам, направляясь к выходу.

– Поспеем ли еще на поезд-то? Не опоздали ли? – говорил Николай Иванович.

– Тебе ведь сказано, что последний поезд после окончания всей игры идет. Я спрашивала… – дала ответ Глафира Семеновна и прибавила: – Ах, какая я дура была, что давеча не прикончила играть! Ведь я была сто семьдесят франков в выигрыше.

– Да уж что тут разбирать, кто дура, кто дурак! – махнул рукой Конурин. – Все дураки. Умные к этим столам не подходят.

Когда они выходили из подъезда, в саду около скамеек, поставленных против подъезда, была толпа. Кто-то кричал и плакал навзрыд. Некоторые из публики суетились. Из находящегося через дорогу кафе, иллюминованного лампионами, бежал гарсон в белом переднике со стаканом воды в руке, без подноса. Ивановы и Конурин подошли к толпе. Там лежала на песке, в истерике, молодая, нарядно одетая дамочка. Она плакала, кричала и смеялась. Ее приводили в чувство. Это была та самая дамочка, которую Ивановы и Конурин видели в гостиной зале, закладывающей свой браслет ростовщику.

– Доигралась, матушка! Вот до чего доигралась! Ну и лежи… Ништо тебе… – сказал Конурин.

Приехав в Монте-Карло на лошадях, они не знали, куда идти на станцию железной дороги, и Глафира Семеновна спрашивала у встречных:

– Ля гар? У е ля гар? Ля стацион?[541]

Им указывали направление.

Некоторые из публики уже бежали, очевидно торопясь попасть на поезд. Побежали и они вслед за публикой. Вот вход куда-то… Но перед ними захлопнулась дверь, и они остановились.

– Николай Иваныч… Да что же это такое?! Не пускают… Ведь мы опоздаем на последний поезд, – говорила испуганная Глафира Семеновна.

– А опоздаем, то так нам и надо, барынька. Ночуем вон там, на травке, за все наши глупости, – отвечал Конурин со вздохом. – Дураков учить надо, ох как учить!

– Зачем же на травке? Здесь есть гостиницы. Давеча мы видели вывески «готель», – отвечал Николай Иванович.

– Нет уж, вы там как хотите, а я на травке… Не намерен я за два номера платить – и здесь, и в Ницце. Что это в самом деле, и семь шкур с тебя сняли, да и за две квартиры плати! Я на травке или вон на скамейке. Сама себя раба бьет за то, что худо жнет.

У захлопнувшейся двери стояли не одни они, тут была и другая публика. Глафира Семеновна суетилась и ко всем обращалась с бессвязными вопросами вроде:

– Me коман дон?.. Ну, вулон сюр ля гар… Ле дерние трен… Ну вулон партир а Нис, и вдруг захлопывают двери! У е ля гар?[542]

Ее успокаивали. Какой-то молодой человек, в серой шляпе, красном шарфе и красных перчатках, старался ей втолковать по-французски, что они успеют, что это захлопнули перед ними двери подъемной машины, машина сейчас поднимется наверх, и их впустят в дверь, но впопыхах она его не понимала.

Двери подъемной машины наконец распахнулись. Глафира Семеновна схватила мужа за руку и со словами: «Скорей, скорей» – втащила его в подъемный вагон. Вскочил за ними и Конурин. Вагон быстро наполнился и стал опускаться.

– Боже мой! Это асансер![543] Это подъемная машина! – воскликнула Глафира Семеновна. – Мы не туда попали.

– Стой! Стой! – кричал Николай Иванович служащему при машине в фуражке с галуном, схватив его за руку. – Нам на поезд. Гар… Гар… Трень…

Но машина не останавливалась.

– Фу-ты, пропасть! Куда же это нас опускают! Не надо нам… Никуда не надо. Мы в Нис, в Ниццу… Глаша! Да переведи же ты этому лешему, что нам в Ниццу надо.

– Что уж тут переводить, коли в преисподнюю куда-то спустились! Изволь потом выбираться оттуда.

– А все ты!.. – упрекнула мужа Глафира Семеновна.

– Ну вот еще! Чем же я-то?.. Да ведь ты меня за руку втащила. Не расспросивши хорошенько – куда, и вдруг тащишь! Иван Кондратьич, что тут делать? Нам в Ниццу на поезд, а нас в преисподнюю спускают.

Конурин сидел потупившись.

– Мало еще по грехам нашим, мало! – отвечал он со вздохом.

Служащий при подъемной машине между тем совал им билеты и требовал по полуфранку за проезд.

– Как? Еще за проезд? Силой не ведь куда спускаете, да еще за проезд вам подай? – воскликнул раздраженно Николай Иванович. – Ни копейки не получишь.

– Mais, monsieur… – начал было служащий при машине.

– Прочь, прочь! Не распространяй руки, а то ведь я по-свойски! Нам в Ниццу, а вы нас к черту на рога тащите. Мерси… Ни гроша.

Машина остановилась. Двери распахнулись. Глафира Семеновна выглянула и заговорила:

– Отдай, Николай Иваныч, отдай… Мы правильно попали… Нас к самой железной дороге спустили… Вот рельсы… Вот станция, вот и касса билетная. Отдай!

– Чем я отдам, ежели я до последнего четвертака проигрался? Отдавай уж ты.

Глафира Семеновна сунула служащему при подъемной машине двухфранковую монету и побежала к кассе за билетами на поезд. Поезд уже свистел и подходил к станции. Как огненные глаза, виднелись его два буферные фонаря.

– Кто ж их знал, что здесь, чтоб попасть на поезд, нужно еще на подъемной машине спуститься! – ворчал Николай Иванович.

Через две-три минуты они сидели в поезде.

XXVIII

Поезд шел медленно, поминутно останавливаясь на всевозможных маленьких станциях и полустанках. В купе вагона, где сидели Ивановы и Конурин, помещался и тот молодой человек с запонками в блюдечко и необычайно широких брюках, которого они видели у игорного стола. Он сидел в уголке и дремал, сняв с головы шляпу. Визитка его была распахнута, и на жилете его виднелась золотая цепь с кучей дорогих брелоков. Тот конец цепи, где прикрепляются на карабине часы, выбился из жилетного кармана и болтался без часов. Это обстоятельство не уклонилось от наблюдения Глафиры Семеновны, и она тотчас же шепнула сидевшему рядом с ней насупившемуся мужу:

– Посмотри, молодой-то человек даже часы проиграл – и то не злится и не дуется, а ты рвешь и мечешь. Видишь, цепь без часов болтается.

– Мало ли дураков есть! – отвечал тот. – Неужто ты хотела бы, чтоб и мы перезаложили все свои вещи в игорном вертепе?

– Я не к этому говорю, а к тому, что ведь игра переменчива. Сегодня проиграл, а завтра выиграл. Нельзя же с первого раза выигрыша ждать.

– Так ты хочешь, чтобы я отыгрывался завтра? Нет, матушка, не дождешься. Был дураком, соблазнила ты меня, а уж больше не соблазнишь, довольно. Ведь мы с тобой в два-то дня шестьсот франков проухали. Достаточно. Плюю я на эту Ниццу, и завтра же едем из нее вон.

– Голубчики, ангельчики мои, увезите меня поскорей куда-нибудь из этого проклятого места! – упрашивал Конурин. – Вы вдвоем шестьсот франков проухали, а ведь я один ухитрился более восьмисот франков в вертушки и собачки проиграть.

– В какие собачки? – спросила Глафира Семеновна.

– Ну, все равно: в лошадки, в поезда, в вертушки. Увезите, братцы, Христа ради. Ведь я семейный человек, у меня дома жена, дети.

– Да ведь дома в стуколку играете же и помногу проигрываете, – заметила Глафира Семеновна.

– То дома, матушка Глафира Семеновна, а ведь здесь, на чужбине, здесь можно до того профершпилиться, что не с чем будет и выехать.

– Насчет этого, пожалуйста, не беспокойтесь. Вместе приехали, вместе и уедем. В крайнем случае я свой большой бриллиантовый браслет продам, а на мой браслет можно всем нам до Китая доехать, а не только что до Петербурга.

– Завтра едем, Иван Кондратьич, завтра… Успокойся… – торжественно сказал Николай Иванович.

– А шестьсот франков так уж и бросишь без отыгрыша? – спросила мужа Глафира Семеновна.

– Пропади они пропадом! Что с воза упало, то уж пропало! И не жалею… Только бы выбраться из игорного гнезда.

– Верно, верно, Николай Иваныч, и я не жалею. Проиграл – вперед наука, – поддакнул Конурин.

– Как вы богаты, посмотрю я на вас! Где так на обухе рожь молотите, а где так вам и больших денег не жаль. Ведь восемьсот франков и шестьсот – тысяча четыреста… – сказала Глафира Семеновна.

– Плевать! Только бы вынес Бог самих-то целыми и невредимыми! – махнул рукой Конурин и прибавил: – Голубчик Николай Иваныч, не поддавайся соблазну бабы. Едем.

– Едем-едем.

Разговаривая таким манером, они приехали в Ниццу. Вместе с ними ехала в поезде и та дамочка, которая в саду около игорного дома лежала в истерике. Они увидали ее на станции. Ее выводили из вагона под руки двое мужчин: молодой в шляпе котелком и пожилой в плюшевом цилиндре. Глафира Семеновна осмотрела ее с ног до головы и сказала:

– Ни браслета, ни часов на груди, ни серег в ушах, однако же вот не унывает.

– Как не унывает, ежели дело даже до истерики дошло! Какого еще уныния надо? – воскликнул Николай Иванович.

– Истерика может и от других причин сделаться.

– Ну Глафира! Ну баба! В ступе бабу не утолчешь! И откуда у тебя могла такая ярость к игре взяться – вот чего я понять не могу! Есть у тебя деньги на извозчика? Я проиграл все свое золото, серебро и банковые билеты. Перевод на банк в кармане, и больше ничего.

– Есть-есть, не плачь. Четырнадцать франков еще осталось.

У станции они сели в коляску и поехали в гостиницу.

Ночь была восхитительная, тихая, луна светила вовсю, пахло бальзамическим запахом померанцев и лимонов, посаженных в сквере близь станции. Молодые побеги лавровых деревьев обдавали своим ароматом.

– Ночь-то какая, ночь! – восхищалась Глафира Семеновна. – Эдакое здесь благоухание, эдакой климат чудесный, и вдруг уезжать отсюда, не пробыв и недели! Ведь март в начале, у нас в Петербурге еще лютые морозы, на санях через Неву ездят, а здесь мы без пальто, я вон в одной шелковой накидке…

– Не соблазняй, Ева, не соблазняй, – откликнулся муж.

– Завтра едем? – еще раз спросил Конурин.

– Завтра-завтра… Черта ли нам в благоухании, ежели это благоухание на шильничестве и ярыжничестве основано, чтобы заманить человека в вертеп и обобрать.

– Ну вот и ладно, ну вот и спасибо. Ах, что-то теперь моя жена, голубушка, дома делает! – вздохнул Конурин.

– Чай пьет, – улыбнулась Глафира Семеновна.

– Нет, спит поди, уж третий сон спит. Вот смирные-то жены, которые ежели не бодающиеся, хуже. Дура она была, совсем полосатая дура, что не удержала меня дома, а позволила по заграницам мотаться. Встань она на дыбы, бодни меня хорошенько, и сидел бы я теперь в Петербурге, не посеял бы денег на дорогу, не разбросал бы их по столам с вертушками и собачками. А то вдруг, дура, говорит: «Поезжай, посмотри, как в заграничных землях люди живут, а потом мне расскажешь». Восемьсот франков проиграть в вертушки! Ведь это, люди говорят, триста двадцать рублей. Сколько на эти деньги можно было купить судачины, буженины и солонины для семьи и для артели приказчиков!

– Ах, Иван Кондратьич! Ну чего вы стонете! Все удовольствие своим стоном отравляете! – воскликнула Глафира Семеновна. – Надоели… Ужас как надоели! Скулите, как собака.

– Ругай меня, матушка, ругай, Христа ради! Ругай хорошенько. Стою я всякой руготни за мое безобразие. Не собака я, а еще хуже. Ругай… А то некому меня и поругать здесь.

Конурин опять вздохнул.

– Эх, хоть бы по телеграфу жена моя обругала меня хорошенько, так все мне легче бы было! – проговорил он.

Извозчик подвез их к гостинице.

Николай Иванович сдержал свое слово. Утром Глафира Семеновна еще спала, а он уже съездил в банкирскую контору, получил деньги по переводу, а вернувшись домой, за кофе потребовал счет из гостиницы, чтобы рассчитаться и ехать из Ниццы в Италию.

XXIX

За утренним кофе Глафира Семеновна опять сильно запротестовала, что они уезжают из Ниццы, от Монте-Карло, не попробовав даже отыграться, но Николай Иванович был неумолим. Его поддерживал и Конурин, пришедший из своего номера пить кофе вместе с ними.

– Надо, милая барынька, ехать, непременно надо, а то вконец свихнуться можно, – говорил он.

– Но мы ведь и Ниццы еще хорошенько не видали, – возразила она.

– Бог с ней, с Ниццей. Довольно. Хорошенького тоже надо понемножку… Море синее, видели, как шумит; как апельсины растут – видали; как взрослые дураки в детские игрушки играют и деньги проигрывают – видали; так чего ж нам еще? Какого шатуна?

– А не видали еще, как дамы купаются в море при всей публике, – попробовала Глафира Семеновна ударить на чувственную сторону мужчин. – Останемся хоть для дам-то еще денек.

– Ну вот… Стоит ли из-за купающихся дам! – откликнулся Николай Иванович. – Это можно и у нас под Петербургом видеть. Поезжай летом на Охту и за Охтой в лучшем виде увидишь, как бабы-копорки, полольщицы с огородов в речке купаются.

– Да разве тут есть какое-нибудь сравнение! Там бабы-копорки, а здесь аристократки в костюмах.

– Без костюмов-то, ангел мой, еще интереснее. Прямо онатюрель.

– Однако же ведь это серое невежество, чтоб уезжать из города, ничего путем не видавши. Сегодня, например, маскарад особенный будет, где все должны быть во всем белом: в белых балахонах, в белых дурацких колпаках. Это называется Корсо блян. Неужели же и это не посмотреть?

– Мы и так уж, сударыня-барыня, в дурацких колпаках, проигравши в детские бирюльки заведомым обиралам полторы тысячи франков, – отвечал Конурин.

– Уж и полторы тысячи! Целых ста франков до полторы-то тысячи не хватает. А у меня сегодня ночью, как нарочно, даже и предзнаменование… Всю ночь мне снилась цифра двадцать два, – продолжала Глафира Семеновна. – То будто этот номер в виде белых уток по морю плывет, то будто бы двадцать два огненными цифрами у Николая Иваныча на лбу. Вот бы на эту цифру и попробовать.

– Не путай, матушка, меня, не путай, сама какие хочешь сны видь, а меня не путай, – откликнулся Николай Иванович. – На-ко вот, рассмотри лучше счет из гостиницы, коли ты французская грамотейка. Что-то уж очень много они с нас содрали, – подал он ей счет.

– А я уверена, что после такого предзнаменования на двадцать два я выиграла бы, наверное выиграла бы. Да и ты выиграл бы, потому ведь и у тебя на лбу. Иван Кондратьич тоже выиграл бы, потому и у него, только не двадцать два, а тридцать три…

– Да неужто тридцать три? Тридцать три – это женина цифра. Ей тридцать три года, – сказал Конурин.

– Ну вот видите. А на счастье жены вы ни разу, кажется, не ставили.

– Ставить-то ставил, но так, зря. Что же, и у меня эта цифра огненными буквами?..

– Нет, так… Стоите будто бы вы в белом балахоне – вот в таком, что мы видели в окнах магазинов, для белого маскарада-то приготовленные… Стоите вы будто в белом балахоне, – придумывала Глафира Семеновна, – а у вас на груди – тридцать три. А от головы как бы сияние…

– Фу-ты, пропасть! Николай Иваныч, слышишь?

– Слушай ее! Она тебе наскажет! Ей только бы остаться да поиграть.

– Как это глупо, что вы не верите! Ведь это же сон… Во сне может все присниться.

– Действительно, во сне может всякая чушь присниться, – согласился Конурин, – но я замечал, что эта чушь иногда бывает в руку и сбывается. Да вот я видел во сне, что меня собака бодала, – и тотчас же получил в Париже от жены письмо. Собака – письмо.

– Конечно же. Ну а тут уж не собака, а прямо цифра тридцать три… По-моему, даже грех не попробовать, если есть предзнаменование.

– Так-то оно так, да уж много очень проиграно. Нет, едемте в Италию! – махнул рукой Конурин. – Объездить скорей эти итальянские палестины, да и к себе по дворам, на постные щи и кашу. Ведь люди говорят, у нас теперь Великий пост, а мы в здешних заграничных землях и забыли совсем о нем, грешники великие. Приехать домой да и покаяться хорошенько.

– Смотри, Глаша, счет-то скорей. Ужас, что в нем наворочено… – указывал Николай Иванович жене на счет.

– На комнаты по три франка в день прибавлено, – отвечала та. – Потом сервиз… За прислугу по два франка в день на персону…

– Да как же они смели, подлецы, супротив уговора! Эй, кельнер! Или как там у вас! – Николай Иванович разгорячился и начал тыкать в электрический звонок.

– За кипяток в чайнике и спиртовую лампу, на которой мы чайник для нашего собственного чаю кипятили, взяли четыре франка, – продолжала Глафира Семеновна.

– Рубль шесть гривен? – воскликнул Конурин. – Да ведь это разбой на большой дороге!

– Просила я кувшин теплой воды, чтобы шею себе после железной дороги вымыть, – и за кувшин воды франк поставлен.

– Не отдам, ни за что не отдам, что по уговору не было назначено, – продолжал горячиться Николай Иванович и, когда слуга явился, воскликнул, тыкая пальцем в счет: – Коман это? Кескесе? Пур шамбр было двенадцать франков объявлено, дуз франк, а тут кенз. Ведь это мошенничество, мусье. И пур ло[544], и пур самовар… Да какой тут к черту самовар! Просто чайник с грелкой… Это разбой… Глаша! Как «разбой» по-французски? Да переведи же ему скорей по-французски.

– Я не знаю, как «разбой» по-французски, – отвечала Глафира Семеновна.

– А! Ты это нарочно? Нарочно мстишь мне, что я не остаюсь в этом игорном вертепе Ниццы и уезжаю из нее? Хорошо… Ладно… я и сам сумею!..

– Уверяю тебя, Николай Иваныч, что я не знаю, как «разбой». Нас про разбой не учили, – оправдывалась Глафира Семеновна. – В благородном пансионе с генеральскими дочерьми я обучалась, так зачем нам знать о разбое!

– Довольно! Молчи! Это, брат, разбой! Это, брат, в карман залезать – вот что это. Компрене? Воля, что это… – кричал Николай Иванович и жестами показывал слуге, как залезают в карман. – Как «воры» по-французски? – обратился он к жене.

– Ле волер.

– Ле волер так делают. Компрене? Ле волер.

Лакей недоумевал и пятился. Когда же слово «ле волер» закричал и Конурин и показал даже слуге кулак, то испуганный слуга выбежал из номера и через минуту явился вновь, но уже с управляющим гостиницей, с французом с седой козлиной наполеоновской бородкой и с карандашом за ухом.

Началось объяснение с управляющим, в котором уже приняла участие Глафира Семеновна. Конурин по-прежнему показывал кулак и бормотал:

– Мы к вам «вив ля Франс» всей душой, а вы грабить? За это вот! Какое же после этого французское сочувствие, коль вы будете грабить!

Управляющий слушал спокойно, он понял, в чем дело, когда ему тыкали пальцем в счет, и наконец заговорил, начав оправдываться.

– Глаша! Что он говорит? – спрашивал Николай Иванович.

– Он говорит, что это оттого на комнаты прибавлена цена, что мы дежене и дине[545] у них не брали, то есть не завтракали и не обедали за табльдотом, а он предупреждал нас.

– Как не обедали и не завтракали? Нарочно вчера остались дома завтракать, чтобы глотку им заткнуть. Врешь ты, мусье! Мы дежене вчера, все труа дежене. Да переводи же ему, Глаша!

– Я перевожу, а он говорит, что один раз завтракать мало.

– Ну город! Совсем хотят взять в кабалу! В вертепах обыгрывают, в гостиницах насчитывают. Хоть бы взять английский ресторан, где мы третьего дня обедали… Ограбили. Нон, нон, прибавки за комнаты никакой… Рьян пур шамбр…[546] – размахивал руками Николай Иванович. – Мы кричим «вив ля Франс», вы кричите «вив ля Руси», а извольте видеть, какое безобразие! Дуз франк пур шамбр, и рьян!..[547]

Глафира Семеновна старалась переводить. Управляющий смягчился и обещался по франку в день сбросить за комнату. Николай Иванович продолжал торговаться. Кончили на двух франках, убавили франк за кипяток.

– Ах ярыги, ярыги! Ах грабители! – восклицал Николай Иванович, выбрасывая деньги по счету. – Ни копейки за это на чай гарсонам, швейцарам и девушкам!

Через час они ехали в омнибусе с чемоданами на станцию железной дороги. Глафира Семеновна сидела в углу омнибуса и дулась. Ей ни за что не хотелось уезжать, не отыгравшись в рулетку. Конурин, напротив, был весел, шутил, смотрел из окошка и говорил:

– Прощай, славный город Ницца! Чтобы тебе ни дна ни покрышки!

XXX

Ивановы и Конурин подъезжали к железнодорожной станции.

– Батюшки! Да это та же самая станция, на которую мы и из Марселя, и из Монте-Карло приехали, – говорил Николай Иванович. – Сказала ли ты в гостинице, чтобы нас везли на ту дорогу, по которой в Италию можно ехать? – спросил он жену.

– Сказала, сказала. А то как же? Прямо сказала: ля гар пур Ром[548].

– А разве Рим-то по-французски ромом называется? – удивленно задал вопрос Конурин.

– Да-да. Рим – Ром по-французски, – отвечала Глафира Семеновна.

– Фу-ты, пропасть! Такой город и вдруг по-хмельному зовется: ром! А еще папа живет! Стало быть, белый и красный ром-то оттуда к нам и привозится?

– Да почем же я-то знаю, Иван Кондратьич! Нас об винах в пансионе не учили.

– Та же самая дорога, что в Рим, что в Монте-Карло, теперь уж я вижу… – продолжал Николай Иванович, вынимая из кармана карту железных дорог и смотря в нее.

Заглянула в карту и Глафира Семеновна и сказала:

– Действительно, та. Вот Ницца, откуда мы едем, – ткнула она пальцем, – вот за красной чертой Италия. Видишь, написано: Италия? Вот мы так поедем в Италию, потому что другой дороги из Ниццы нет А вот по пути и Монте-Карло. Вот оно напечатано: Монте-Карло.

– Мимо вертепа, стало быть, поедем? – спросил Конурин Глафиру Семеновну.

– Мимо, мимо.

– Вот с удовольствием-то плюну на станции.

– И я с тобой вместе, – подхватил Николай Иванович.

– А как это глупо будет. Словно дети… – сказала Глафира Семеновна. – На котором месте ушиблись, на то и плюют. Совсем бородатые дети.

Остановились у станции. Носильщики потащили багаж. Сопровождавший омнибус человек из гостиницы стал спрашивать, куда сдавать багаж.

– Ром, Ром, Ром… – твердила Глафира Семеновна.

– В Ром или в Коньяк, но только вон из вашего славного города Ниццы, – прибавил, смеясь, Конурин.

Человек из гостиницы повел их к кассе, сдал багаж, купил им билеты до Рима и заговорил, что-то объясняя.

– На итальянской границе нужно будет пересаживаться в другие вагоны, – перевела Глафира Семеновна. – Но зато эти билеты действительны на четырнадцать дней, и мы по пути если захотим, то можем на каждой станции останавливаться, – весело прибавила она.

В голове ее в это время мелькнула мысль, что во время пути она, может быть, успеет уговорить мужа и Конурина сойти в Монте-Карло и остаться там часа на три до следующего поезда, чтобы отыграться в рулетку.

– Где тут останавливаться! – махнул рукой Николай Иванович. – Прямо в Рим. Из Рима в Неаполь, оттуда в Венецию – и домой…

– Да-да… В Рим так и въедем. Пусть ромом нас угощают… – подхватил Конурин и опять прибавил: – Скажи на милость, вот уж не думал и не воображал, что Рим – хмельной город.

Человек из гостиницы, исполнив свою миссию по сдаче багажа и покупке билетов, привел Ивановых и Конурина в залу первого класса, поставил около них их саквояжи и пледы с подушками и, сняв фуражку, остановился в ожидающей позе.

– Что? Пур буар теперь? На чай хочешь? – спросил, улыбаясь, Николай Иванович. – А зачем путешественников в гостинице грабите? Мы – рюс, вы – франсе, и должны в мире жить, потому что друзья, ами. Какое же тогда «вив ля Руси» с вашей стороны? На` вот полчетвертака. А больше не дам. Не стоите вы, черти!

Он дал мелкую серебряную монету.

Через несколько минут подошел поезд из Марселя, отправляющийся до итальянской границы, и супруги Ивановы и Конурин засели в купе вагона.

Когда поезд тронулся, Конурин перекрестился.

– Ни из одного города не уезжаю с таким удовольствием, как из этого, – проговорил он.

– Есть чем хвалиться! Молчали бы лучше. Ведь это же серое невежество, и ничего больше, – отвечала Глафира Семеновна. – Люди со всех сторон сюда на отдых собираются, благодарят Бога, что попали в этот благословенный край, а вы радуетесь, что уезжаете!

– Да как же не радоваться-то, ежели не пито, не едено столько денег здесь посеяли!.. А оставайся больше – еще бы посеяли.

– Решительно ничего не известно. Бывали случаи, что люди до последнего рубля проигрывались, потом ставили этот рубль, счастье к ним обертывалось – и они уйму денег выигрывали. Сколько раз я читала об этом в романах.

– Да ведь романы-то – враки.

– Ах, Боже мой! Да самим-то вам разве не случалось наблюдать, что во время проигрыша счастье вдруг обернется?

– Случалось-то случалось, что говорить!

– Ну а в Монте-Карло вы всего только один вечер и играли. Разве можно судить о своем счастье по одному вечеру?

– Так-то оно так… Это действительно… Это грех говорить… Ну да уж уезжаем, так и слава Богу.

– Ничего не значит, что уезжаем. Поедем мимо Монте-Карло, можно и остановиться в нем. Наши билеты поездные на две недели действительны. Уговорите только моего башибузука остановиться, – кивнула Глафира Семеновна на мужа.

– Глаша! Не соблазняй, – крикнул тот.

Поезд бежал по самому берегу моря, то исчезая в туннелях, то вновь выскакивая из них. Виды по дороге попадались восхитительные, самые разнообразные: справа морская синева, смыкающаяся с синевой неба, слева скалистые горы и ютящиеся богатые виллы на скалах, утопающие в роскошной зелени.

– Фу, сколько туннелей! – говорил Николай Иванович. – Полчаса едем, а уже семь туннелей проехали.

– А где мы, милая барынька, позавтракаем? – спрашивал Конурин Глафиру Семеновну. – Где адмиральский час справим? У меня уж в утробе на контрабасе заиграло.

– Да в Монте-Карло. Чего еще лучше?

– А разве там поезд так долго стоит?

– Да зачем нам знать, сколько поезд стоит? Вы слышали, что билеты действительны на четырнадцать дней. Выйдем из поезда с нашими саквояжами, позавтракаем, а в следующий поезд опять сядем. Здесь поезда чуть ли не каждый час ходят.

– Глаша! не соблазняй! – крикнул Николай Иванович. – Знаю я, к чему ты подъезжаешь!

– Да ровно ни к чему. Надо позавтракать где-нибудь, а с этими билетами так свободно можно это сделать. Зачем же голодом себя морить? Вышел в Монте-Карло…

– Отчего же непременно в Монте-Карло? Мало ли других станций есть!

– Другие станции маленькие, и неизвестно, есть ли на них буфеты, а уж про Монте-Карло-то мы знаем, что там и великолепные рестораны, и роскошные кафе… Выпьете там коньяку, позаправитесь хорошенько.

– Нет-нет. Лучше на какой-нибудь другой станции остановимся. Что нам роскошный ресторан! Колбаса да булка найдется – с нас и довольно. Только отчего мы с собой в запас не взяли колбасы? Ни колбасы, ни вина… Всегда с собой возили, а тут вдруг едем без всего.

– Да ведь ты же отъезд в одно утро скрутил. «Едем, едем…» Вот и едем как на пожар. Монте-Карло-то город, в Монте-Карло-то ежели остановиться, то мы и закусками, и вином могли бы запастись. Остановимся в Монте-Карло.

Николай Иванович вспылил.

– Да что ты с ума сошла, что ли! От этого игорного вертепа мы только уезжаем скорей куда глаза глядят, а ты в нем же хочешь остановиться! – воскликнул он.

– Игорный вертеп… Мы не для игорного вертепа остановимся, а для ресторана.

– Знаем, знаем. А от ресторана десять шагов до вертепа, – сказал Конурин.

– Ах, Боже мой! Да что вы, младенцы, что ли, что не будете в состоянии от игры себя удержать.

– Эх, барынька, человек слаб, и сердце у него не камень.

– Тогда я вас удержу…

– Ты? Ха-ха-ха! – захохотал Николай Иванович. – Да ты самый заядлый игрок-то и есть.

Поезд убавлял ход и приближался к станции.

– Monte-Carlo! – кричали кондукторы, успевшие уже на ходу соскочить на платформу.

– Вот Монте-Карло! Вытаскивайте, господа, скорей саквояжи и подушки, ежели хотите настоящим манером позавтракать, – засуетилась Глафира Семеновна, схватила саквояж и выскочила на платформу.

– Глаша! Глаша! Лучше подальше… Лучше на следующей станции… – говорил жене Николай Иванович, но она снова вскочила в вагон и вытащила оттуда на платформу дорожный баул и подушку.

Стал за ней вылезать на платформу и Конурин с своей громадной подушкой.

– Иван Кондратьич! Ты-то чего лезешь! Ведь это Монте-Карло! – старался пояснить ему Николай Иванович.

– Ничего. Бог не выдаст – свинья не съест. Ужас как есть хочется. Ведь вчера, до глубокой ночи проигравши в рулетку, так мы нигде и не ужинали, так уж сегодня-то хоть позавтракать надо основательно, – отвечал Конурин.

– Я не выйду здесь… Вы как хотите, а я не выйду. Я дальше поеду… Я не желаю…

– Да полно, Николай Иванович, капризничать! Тебя в ресторан поведут, а не в рулетку играть. Выходи скорей сюда.

– Но ведь это же свинство, Глаша, так поступать. Вы оставайтесь, а я уеду.

– Ну и уезжай без билета. Ведь билеты-то у меня.

– Глаша! Да побойся ты Бога…

– Выходи, выходи скорей из вагона. Поезд трогается.

– Это черт знает что такое! – воскликнул Николай Иванович, выбросил на платформу еще небольшой саквояж и плед и выскочил сам из вагона.

Поезд медленно стал отходить от станции.

XXXI

Ручной багаж сдан на станции на хранение. Николай Иванович ворчит, Глафира Семеновна торжествует, Конурин тяжело вздыхает и делает догадки, что` его жена теперь в Петербурге делает, – и вот они подходят наконец к подъемной машине, втаскивающей посетителей Монте-Карло на скалу, к самому игорному дворцу-вертепу.

– И ведь на какую высоту подняться-то надо, чтоб свои денежки в этой самой рулетке оставить, за поднятие на машине заплатить, а вот лезут же люди, и еще как лезут-то! – говорил Конурин.

– Можно и пешком идти, половина приехавшей публики кругом пешком пошла, но только трудно в гору подниматься, – отвечала Глафира Семеновна.

– Пешком-то, может быть, лучше, счастливее. На манер как бы по обещанию на богомолье. Не пройтись ли и нам пешком?

Но они уже стояли в подъемном вагоне, и машина медленно поднимала их.

– Надеюсь, однако, Конурин, что мы только позавтракать поднимаемся, – заметил Николай Иванович.

– Позавтракать, позавтракать, – отвечал Конурин.

– Но ты уж вроде того, как будто подговариваешься, чтоб играть.

– Ни-ни… Что ты! Полторы-то тысячи проигравши? У нас деньги не бешеные, а наживные.

– Да что вы все полторы, да полторы! Вовсе даже и не полторы, а всего тысячу четыреста, и наконец – ведь не рублей, а четвертаков, французских четвертаков, – проговорила Глафира Семеновна.

– А это мало разве, мало? – подхватил Николай Иванович. – На эти деньги мы целое путешествие сделали от Петербурга до Парижа, а тут вдруг в одном паршивом Монте-Карло столько же.

– Врешь. В Монте-Карло и в Ницце, все вместе и на троих мы только тысячу четыреста четвертаков проиграли, не рублей, а четвертаков.

– А ведь за четвертак-то мы по сорока копеек платили.

– Да что об этом говорить! Если так сквалыжничать и рассчитывать, Николай Иваныч, то не надо было и за границу ездить. Сюда мы приехали не наживать, а проживать. Тогда поехать бы уже в какой-нибудь Тихвин… Да ведь и в Тихвине тоже за все подай.

Подъемная машина остановилась, и вагон распахнул двери в благоухающий сад. Пахло кипарисами, пригретыми весенним солнцем, шпалерой шли цветущие белыми и красными цветками камелии, блестел лимон в темно-зеленой листве. Ивановы и Конурин шли по аллее сада.

– Природа-то, посмотри, какая! – восторженно говорила Глафира Семеновна мужу. – А ты упираешься, ворчишь, что мы здесь остановились.

– Я, Глаша, не супротив природы, а чтобы опять дураков не разыграть и деньги свои ярыгам не отдать. Природу я очень люблю.

– И я обожаю. Особливо ежели под апельсинным деревцем да на апельсинных корках водочки выпить, – откликнулся Конурин и прибавил: – А отчего мы ни разу не спросили себе на апельсинных корках настоечки? Ведь уж наверное здесь есть.

– А вот сейчас потешим вас и спросим, – отвечала Глафира Семеновна.

Они вышли к главному подъезду игорного вертепа. Налево от подъезда виднелся ресторан с большой террасой. У подъезда и около ресторана толпилось и шныряло уже много публики, на террасе также сидели и завтракали.

– Так в ресторан? – спросил Николай Иванович.

– Погоди немножко, пройдемся… Мне хочется хорошенько вон на той даме платье рассмотреть, – сказала Глафира Семеновна. – Удивительно оригинальное платье. Она в пальмовую аллею пошла. Кстати и пальмовую аллею посмотрим. Смотри, клумбы с розами… В марте – и розы в цвету. А латании-то какие на открытом воздухе и прямо в грунту! Ведь вот этой латании непременно больше ста лет. И пальме этой тоже больше ста лет. Их года по рубчикам, оставшимся от старых листьев, надо считать.

– Вы платье-то на даме рассматривайте, которое хотели, да поскорей и в ресторан, чтобы на апельсинных корках… – проговорил Конурин.

– Да потерпите немножко. Нельзя же сразу в платье глаза впялить, неучтиво. Мы обойдем вот всю эту аллею и тогда в ресторан. Николай Иваныч, наслаждайся же природой, наслаждайся. Ведь ты сейчас сказал, что любишь природу. Смотри, какая клумба левкою. Наслаждайся, – лебезила перед мужем жена.

– Да я и наслаждаюсь, – угрюмо отвечал муж.

Аллея обойдена, платье рассмотрено. Они взошли на террасу ресторана и сели за стол.

– На апельсинных корочках-то, на апельсинных корочках-то… – напоминал Конурин.

– Сейчас, – отвечала Глафира Семеновна и, обратясь к гарсону, спросила: – Эске ву заве о-де-ви оранж? Совсем забыла, как «корки» по-французски, – прибавила она. – На корках. Ву компрене: оранж… желтая корка… жонь…[549]

– Шнапс тринкен… – хлопал себя Конурин перед гарсоном по галстуху.

Гарсон недоумевал.

– Апорте муа оранж[550], – сказала наконец Глафира Семеновна.

Гарсон улыбнулся и принес вазу с апельсинами. Глафира Семеновна оторвала кусок апельсинной корки и показала ее гарсону:

– Вуаля… О-де-ви комса…[551]

Гарсон пожимал плечами и что-то бормотал.

– Не понимает! Видите, мужчины, как я для вас стараюсь, а он все-таки не понимает.

– Да чего тут! Не стоит и хлопотать! Пусть принесет белой русской водки! – воскликнул Николай Иванович. – О-де-ви рюсс есть? By заве?[552]

– Oui, monsieur…

– И закуски, закуски… Гор девр… – отдавала приказ Глафира Семеновна. – Аля рюсс… О-де-ви, гор девр… А апре – дежене пур труа персонь[553].

– Странно, что в апельсинной стране живут и водки на апельсинных корках не держат, – покачивал головой Конурин.

– Кажется, уж я для вас стараюсь, но нет у них этой водки, да и что ты хочешь, – проговорила Глафира Семеновна. – Ну да вы простой выпейте! Ты уж, Николай Иваныч, выпей сегодня основательно, потому, может быть, водки-то русской в Италии и не найдется. Да и наверное не найдется. Ведь это только в Ницце держут и в Монте-Карло, где русских много, а то ведь она и в Париже не везде имеется; в первую нашу поездку в Париж на выставку ее нигде не было.

– Да что ты это предо мной лебезишь так сегодня? – удивился муж.

– Угодить тебе хочу, – отвечала жена.

Завтрак был на славу и, заказанный не по карте, стоил всего только по четыре франка с персоны. Мужчины осушили бутылку русской смирновской водки и, покрывши ее лаком, то есть запив красным вином, развеселились и раскраснелись.

– Глаша! На радостях, что мы сегодня от сих прекрасных мест уезжаем, я хочу даже выпить бутылку шампанского! Уж куда ни шло! – воскликнул Николай Иванович.

– Да конечно же выпей…

– И я бутылку шампанского ставлю на радостях! – прибавил Конурин.

– Шампань! Де бутель шампань! – отдал приказ Николай Иванович, показывая гарсону два пальца. – Шампань сек и фрапе. Компрене?[554] Каково я хмельные-то слова знаю! Совсем как француз, – похвастался он. – Что другое – ни в зуб… ну а хмельное спросить – просто на славу.

Выпито и шампанское.

– Ну, теперь в вагон – и шляфен[555], на боковую… – сказал Николай Иванович. – Скоро ли, Глаша, поезд-то отходит? Спроси.

– Спрашивала уж. Через два с половиной часа. Времени у нас много. В дорогу нам гарсон приготовит красного вина и тартинки с сыром и ветчиной. Видите, как я умно распорядилась и как стараюсь для вас.

– Мерси, душка, мерси… Ты у меня бонь фам. Но сколько нам еще времени-то ждать! Тогда вот что… Тогда не выпить ли еще бутылку шампанеи?

– Довольно, Колинька. Ведь уж выпито, и вы развеселились достаточно. Лучше с собой в вагон взять и в дороге выпить.

– А что мы здесь-то будем делать?

– Да пойдем в игорный дом и посмотрим, как там играют.

– Что?!. В игорный дом? В рулетку? – воскликнул Николай Иванович.

– Да не играть, а только посмотреть, как другие играют.

– Нет-нет, ни за что на свете! Знаю я, к чему ты подбираешься!

– Уверяю тебя…

– Шалишь… Полторы тысячи франков посеяли, и будет с нас.

– В том-то и дело, что не полторы, а только тысячу четыреста, а ты все полторы, да полторы… Ежели уж так, то дай, чтоб в самом деле сделать полторы. Ассигнуй полторы… Ведь только еще сто франков надо прибавить. А почем знать, может быть, эти сто франков отыграют и выиграют и будем мы не полторы тысячи франков в проигрыше, а полторы в выигрыше? – уговаривала мужа Глафира Семеновна.

– Не могу, Глаша, не могу.

– Жене своей жалеешь сделать удовольствие на сто франков! А еще сейчас «бонь фам» меня называл.

– Не в деньгах дело, а не хочу из себя еще раз дурака сломать.

– Ну пятьдесят… Пятьдесят франков ты, и пятьдесят Конурин даст. Я только на пятьдесят франков рискну… Всего десять ставок. Мне главное то интересно, что вот сон-то предвещательный я сегодня видела, где эта самая цифра двадцать два мне приснилась. Двадцать два… Ведь почему же нибудь она приснилась!

– Фу, неотвязчивая! – вздохнул Николай Иванович, как бы сдаваясь.

– А для меня вы действительно цифру тридцать три во сне видели? – спросил Конурин, улыбнувшись.

– Тридцать три, тридцать три…

– Да что, Николай Иваныч, не попробовать ли уж на сто-то франков пополам, чтоб и в самом деле цифру до полутора тысяч округлить? – спросил Конурин. – Сон-то вот… Предзнаменование-то…

– Врет она про сон. Сочинила.

– Ей-ей, не вру, ей-ей, не сочинила. Голубчик, ну потешь меня, я ведь тебя тешила.

Глафира Семеновна быстро подхватила мужа под руку и потащила его с террасы ресторана. Тот слабо упирался.

– И откуда у тебя такие игрецкие наклонности явились! Вопль какой-то грудной, чтоб играть, словно у самого заядлого игрока, – говорил он.

– Ах, Николя, да ведь должна же я свой сон проверить! Идешь, голубчик? Ну вот мерси, вот мерси… – радостно бормотала Глафира Семеновна.

Они подходили к игорному дому. Плелся и Конурин за ними.

XXXII

Был десятый час утра. Ранний, утренний поезд отошел от станции Монте-Карло и помчался к Вентимилье, на французско-итальянскую границу. В поезде, в купе первого класса, сидели Ивановы и Конурин. Вчера они проиграли в Монте-Карло весь остаток дня и весь вечер, вплоть до закрытия рулетки, и не попали ни на один из поездов, отправлявшихся к итальянской границе. Пришлось ночевать в Монте-Карло в гостинице, и вот только с утренним поездом отправились они в Италию. Они сидели в отдалении друг от друга, каждый в своем углу, и молчали. Уже по их мрачным лицам можно было заметить, что надежды на отыгрыш не сбылись и они значительно прибавили к своему прежнему проигрышу. Они уже не любовались даже роскошными видами, попадающимися по дороге, и Николай Иванович сидел, отвернувшись от окна. Глафира Семеновна попробовала заговорить с ним.

– Ведь даже ни чаю, ни кофею сегодня не пили – до того торопились на железную дорогу, а и торопиться-то, в сущности, было не для чего. Два часа зря пробродили по станции, – начала она, стараясь говорить как можно нежнее и ласковее. – Хочешь закусить и выпить? Тартинки-то вчерашние, что нам в ресторане приготовили, все остались. Вино тоже осталось. Хочешь?

– Отстань… – отвечал Николай Иванович и даже закрыл глаза.

Глафира Семеновна помедлила и снова обратилась к мужу:

– Выпей красненького-то винца вместо чаю. Все-таки немножко приободришься.

– Брысь!

– Как это хорошо так грубо с женой обращаться!

– Не так еще надо.

– Да чем же я-то виновата, что ты проиграл? Ведь это уж несчастие, полоса такая пришла. Да и не следовало тебе вовсе играть. Стоял бы да стоял около стола с рулеткой и смотрел, как другие играют. Тебе даже и предзнаменования не было на выигрыш…

– Молчать!

– Да, конечно же не было. Мне было, мне для меня самой приснилась цифра двадцать два в виде белых уток, и я выиграла.

– Будешь ты молчать о своем выигрыше или не будешь?!

Николай Иванович сверкнул глазами и сжал кулаки. Глафира Семеновна даже вздрогнула.

– Фу, какой турецкий башибузук! – проговорила она.

– Хуже будет, ежели не замолчишь, – отвечал Николай Иванович и заскрежетал зубами.

– Что ж мне молчать! Конечно же выиграла. Хоть немножко, а выиграла, – продолжала она. – Все-таки семь серебряных пятаков выиграла, а это тридцать пять франков. И не сунься ты в игру и не проиграй четыреста франков… Сколько ты проиграл: четыреста или четыреста пятьдесят?

– Глафира! Я перейду в другое купе, если ты не замолчишь хвастаться своим глупым выигрышем!

– Глупым! Вовсе даже и не глупым. Вчера тридцать пять, третьего дня двадцать пять, восемьдесят франков четвертого дня в Ницце на сваях… Сто сорок франков… Не сунься ты в игру, мы были бы в выигрыше.

Николай Иванович сделал отчаянный жест и спросил:

– Глафира Семеновна, что мне с вами делать?!.

– Я не с тобой разговариваю. Я с Иваном Кондратьичем. С ним ты не имеешь права запретить мне разговаривать. Иван Кондратьич, ведь вы вчера вплоть до тех пор, все время, пока электричество зажгли, в выигрыше были. Были в выигрыше – вот и надо было отойти, – обратилась она к Конурину.

– Да ведь предзнаменование-то ваше, матушка… вас же послушал, – отвечал Конурин со вздохом. – Тридцать три проклятые, что вы во сне у меня на лбу видели, меня попутали. Был в выигрыше сто семьдесят франков и думал, что весь третьегодняшний проигрыш отыграю.

– А потом сколько проиграли?

Конурин махнул рукой и закрыл глаза:

– Ох, и не спрашивайте! Эпитемию нужно на себя наложить.

Произошла пауза. Глафира Семеновна достала полбутылки коньяку.

– И не понимаю я, чего ты меня клянешь, Николай Иваныч, – начала она опять, несколько помедля. – Тебя я вовсе не соблазняла играть. Я подговаривала только Ивана Кондратьича рискнуть на сто франков, по пятидесяти франков мне и ему, – и мы были бы в выигрыше. А ты сунулся – ну и…

– Брысь под лавку! Тебе ведь сказано… Что это я на бабу управы не могу найти! – воскликнул Николай Иванович.

– И не для чего находить, голубчик. Баба у тебя ласковая, заботливая, – отвечала сколь возможно кротко Глафира Семеновна. – Вот даже озаботилась, чтоб коньячку тебе захватить в дорогу. Хочешь коньячку – головку поправить?

Николай Иванович оттолкнул бутылку. Конурин быстро открыл глаза.

– Коньяк? – спросил он. – Давайте. Авось свое горе забудем.

– Да уж давно пора. Вот вам и рюмочка… – совала Глафира Семеновна Конурину рюмку. – И чего, в самом деле, так-то уж очень горевать! Николай Иваныч вон целую ночь не спал и все чертыхался и меня попрекал. Ну, проиграли… Мало ли люди проигрывают, однако не убиваются так. Ведь не последнее проиграли. Запас проиграли – вот и все. Ну в итальянских городах будем экономнее.

Конурин выпил залпом три рюмки коньяку одну за другой, крякнул и спросил:

– Вы мне только скажите одно: не будет в тех местах, куда мы едем, этой самой рулетки и лошадок с поездами?

– Это в Италии-то? Нет-нет. Эти игры только в Монте-Карло и в Ницце, и нигде больше, – отвечала Глафира Семеновна.

– Ну тогда я спокоен, – отвечал Конурин. – Где наше не пропадало! Хорошо, что Бог вынес-то уж из этого Монте-Карло! Николай Иванов! Плюнь! Завей горе в веревочку и выпей коньячищу! – хлопнул он по плечу Николая Ивановича. – А уж о Монте-Карле и вспоминать не будем.

– Да ведь вот ее поганый язык все зудит, – кивнул Николай Иванович на жену. – «Тебе не следовало играть», «тебе предзнаменования не было». А уж пуще всего я не могу слышать, когда она о своем выигрыше разговаривает! На мои деньги вместе играли, я уйму денег проиграл, а она как сорока стрекочет о своем выигрыше.

– Ну, я молчу, молчу. Ни слова больше не упомяну ни о выигрыше, ни о Монте-Карло… – заговорила Глафира Семеновна и, обратясь к мужу, прибавила: – Не капризься, выпей коньячку-то. Это тебя приободрит и нервы успокоит.

– Давай…

Конурин стал пить с Николаем Ивановичем за компанию.

– Mentone! – закричал кондуктор, когда поезд остановился на станции.

– Ах, вот и знаменитая Ментона! – воскликнула Глафира Семеновна. – Это тот самый город, куда всех чахоточных на поправку везут, только не больно-то они здесь поправляются. Ах, какой вид! Ах, какой прелестный вид! Лимоны… Целая роща лимонных деревьев. Посмотри, Николай Иваныч!

– Плевать! Что мне лимоны! Чихать я на них хочу!

– Как тут чахоточному поправиться, коли под боком игорная Монте-Карла эта самая, – заметил Конурин. – Съездит больной порулетить, погладят его хорошенько против шерсти господа крупьи – ну и ложись в гроб. Этой карманной выгрузкой господа крупьи и не на чахоточного-то человека могут чахотку нагнать. Ведь выдумают тоже место для чахоточных!

– А зачем вспоминать, Иван Кондратьич! Зачем вспоминать об игре? – воскликнула Глафира Семеновна. – Ведь уж был уговор, чтобы ни об игре, ни о Монте-Карло не вспоминать.

Поезд засвистел и опять помчался. Начались опять бесчисленные туннели. Воздух в вагонах сделался спертый, сырой, гнилой; местами пахло даже какой-то тухлятиной. Поезд только на несколько минут выскакивал из туннелей, озарялся ярким светом весеннего солнца и снова влетал во мрак и вонь. Вот длинный туннель Ментоны, вот коротенький туннель Роше-Руж, немного побольше его туннель Догана, опять коротенький туннель мыса Муртола, туннель Мари и, наконец, самый длиннейший – перед Вентимильей.

– Фу, да будет ли конец этим проклятым подземельям! – проговорил Конурин, теряя терпение. – Что ни едем – все под землей.

– А ты думаешь из игорного-то вертепа легко на свет божий выбиться? Из ада кромешного, кажется, и то легче, – отвечал Николай Иванович.

Но вот опять засияло солнце.

– Vintimille! Changez les voitures![556] – кричали кондукторы.

– Вентимилья! Нужно пересаживаться в другие вагоны, – перевела Глафира Семеновна. – На итальянскую границу приехали. Здесь таможня… Вещи наши будут досматривать. Николай Иваныч, спрячь, пожалуйста, к себе в карман пачку моих дорогих кружев, что я купила в Париже, а то увидят в саквояже и пошлину возьмут.

– Не желаю. Не стоишь ты этого.

– Да ведь тебе же придется пошлину за них платить.

– Копейки не заплачу. Пускай у тебя кружева отбирают.

– Как это хорошо с твоей стороны! Ведь на твои же деньги они в Париже куплены для меня. Кружева пятьсот франков стоят. Зачем же им пропадать?

– Плевать. Дурак был, что покупал для такой жены.

– Давайте, давайте… Я спрячу в пальто в боковой карман, – предложил свои услуги Конурин, и Глафира Семеновна отдала ему пачку кружев.

В купе вагона лезли носильщики в синих блузах с предложением своих услуг.

XXXIII

Переехали итальянскую границу. Таможенные досмотрщики не придирались при осмотре вещей, а потому переезд произвел на всех приятное впечатление… Приятное впечатление это усилилось хорошим и недорогим буфетом на пограничной станции, где все с удовольствием позавтракали. Италия сказывалась: мясо было уже подано с макаронами. С макаронами был и суп, тарелку которого захотела скушать Глафира Семеновна. Колобки яичницы были тоже с какими-то накрошенными не то макаронами, не то клецками. К супу был подан и белый хлеб в виде сухих макарон палочками, вкусом напоминающий наши баранки. Начиналось царство макарон.

– В четырех сортах макароны. Заметили, господа? Вот она, Италия-то! – обратила внимание мужчин Глафира Семеновна. – А какие люди-то при досмотре хорошие! Ни рытья, ни копанья в чемоданах. Пуще всего я боялась за кусок шелкового фая, который везу из Парижа. Положила я его в саквояж под бутерброды и апельсины, а сверху была бутылка вина, так чиновник даже и не заглянул туда. Видит, что откупоренная бутылка и булки. «Манжата?»[557] – говорит. Я говорю: «Манжата». Ну и налепил мне сейчас на саквояж билетик с пропуском. И такой легкий здесь язык, что я сразу поняла. По-французски еда – «манже», а по-итальянски «манжата».

– Фу-ты, пропасть, как легко! Стало быть, ежели деньги по-французски – «аржан», а по-итальянски «аржанто»? – спросил Николай Иванович.

– Да, должно быть, что так.

С отъезда из Монте-Карло Николай Иванович еще в первый раз заговорил без раздражения. Снисходительная таможня, хороший и недорогой буфет и неторопливая остановка на станции больше часа и на него хорошо подействовали.

– Только франк здесь уж не франк, а лира называется. Помните, – продолжала Глафира Семеновна.

– Да-да… Сейчас при расчете я говорю гарсону: «Франк», а он мне отвечает: «Лира, лира». Вот что лира-то значит! Коньяк только здесь дорог. До сих пор по-французскому счету мы все платили по полуфранку за пару рюмок, а здесь уж на франк пары рюмок не дают.

– Стало быть «вив ля Франс» совсем уж кончилось? – спросил Конурин.

– Кончилось, кончилось. Италия без подмеса началась. Видишь, основательные люди… уже вокруг не суетятся, никуда не спешат, на станции по часу сидят, – отвечал Николай Иванович, мало-помалу приходя в хорошее расположение духа.

Вот звонок. Прибежал носильщик, схватил багаж и стал звать Ивановых и Конурина садиться в вагон, кивая им на платформу и бормоча что-то по-итальянски.

– Идем, идем… – приветливо закивала ему в свою очередь Глафира Семеновна.

Направились к вагонам. У вагонов, на платформе два жирные смуглые бородача-брюнета играли на мандолине и гитаре и пели.

– Вот она, Италия-то! Запели макаронники… – подмигнул на них Конурин.

– А что ж… Лучше уж пением деньги выпрашивать, чем разными шильническими лошадками да вертушками их у глупых путешественников выгребать, – отвечал Николай Иванович. – Все-таки себе горло дерет, трудится, вон приплясывает даже. На` тебе лиру, мусье, выпей за то, что мы выбрались наконец из игорного вертепа, – подал он бородачу монету.

– Здесь уже не мусье, а синьор, – поправила его Глафира Семеновна.

Поезд тронулся. В купе вагона было сидеть удобно. Ивановы и Конурин опять были только втроем. Начались итальянские станции, изукрашенные роскошною растительностью. Вот Бордигера, вот Оспедалетти, Сан-Ремо, Порто-Мауризио, Онелио, Алясио. Туннели попадались реже. Виды на море и на горы были по-прежнему восхитительны. Повсюду виноградники, фруктовые сады, в которых работали смуглые грязные итальянки с целой копной всклокоченных волос на головах. Такие же грязные итальянки появлялись и при остановках на станциях, с корзинками апельсинов и горько-кисленьким вином шианти (Chianti) в красивеньких пузатеньких бутылочках, оплетенных соломой и украшенных кисточками из красной шерсти. Конурин и Ивановы почти на каждой станции покупали эти хорошенькие бутылочки и, морщась, выпивали их. Мандолины бряцали тоже на каждой станции, и в окна вагонов протягивали свои рваные шляпы их владельцы-музыканты с лихими черными усами или бородами и глазищами по ложке и выпрашивали медные монетки. Босые и с непокрытыми головами мальчики и девочки носили свежую воду в глиняных кувшинах и предлагали ее желающим. Некоторые из мальчишек плясали перед окнами вагонов и выпрашивали подаяние. Охотники до развлечений кидали им медные монеты на драку, и начиналась свалка. Девочки кидали в окна букетики цветов и тоже выпрашивали у пассажиров монетки. Железнодорожное начальство снисходительно относилось и к оборванцам-музыкантам, и к грязным торговкам, и к полуголым нищим мальчишкам и девчонкам. Это резко бросалось в глаза после немецких и французских железных дорог.

Вечерело. Проехали Савону с узлом железных дорог и приближались к Генуе. Утомленный дорогой и изрядно выпивший вина шианти, Конурин растянулся на диване купе и спал крепким сном. Дремал и Николай Иванович, клюя носом. Глафира Семеновна читала книжку итальянских разговоров и твердила себе под нос:

– Суп – минестра, телячье жаркое – аросто дивительо, папате – картофель, окорок – прескиуто, колбаса – салами, рагу – стуфатино, сладкий пирог – кростата ди фрути, цветная капуста – кароли фиори, апельсин – оранчио или портогальо.

Прочитав столбец до конца, она снова начинала затверживать эти слова. Николай Иванович проснулся, открыл глаза и спросил:

– Доходишь ли?

– Понемножку дохожу. Ведь все для вас хлопочу и учусь, а вы этого не чувствуете!

– Кажется, язык не трудный. Манже – манжато, аржан – аржанто. Как красное-то вино по-итальянски?

– Ви`но неро.

– Вино неро, вино неро. По-русски вино, а по-ихнему ви`но. Чего ж тут! Даже с нашим схоже.

– Бани – тоже и по-итальянски бани, – сказала она ему.

– Скажи на милость! Стало быть, мы к итальянцам-то ближе, чем к французам. А как белое вино?

– Вино бьянко.

– Вино бьянко. Фу, как легко! Да это я сразу…

– Яблоки по-французски «пом», а по-ихнему «поми». Сыр – «фромаж», а по-ихнему «формажио».

– Стало быть, ты по-итальянски-то будешь свободно разговаривать?

– Да, думаю, что могу. Особенно мудреного действительно, кажется, ничего нет. Очень многие слова почти как по-французски. Вот только гостиница не «готелио», а «альберго» называется. Альберго, альберго… Вот это самое главное, чтобы не забыть. Гарсон – ботега.

– Как?

– Ботега…

– Ботега… ботега… Фу-ты, пропасть! Ведь вот теперь надо вновь привыкать. Только к гарсону привыкли, а теперь вдруг ботегой зови.

– Так же можно и камерьере гарсона звать. Так же откликнется. Для гарсона два названия.

Конурин бредил. Ему очевидно снилась рулетка.

– Руж… Руж… Пятак на руж… и пятак на эмпер… – бормотал он.

– Рьян не ва плю! – поддразнила его Глафира Семеновна, заучившая выкрик крупье, но Конурин продолжал спать.

ХХХІV

Проехали Геную. Стемнело. Конурин и Николай Иванович благодаря дешевому вину шианти, на которое они накинулись на первых итальянских станциях, спали крепким сном. Сна их не могли потревожить ни мандолинисты, бряцающие на каждой станции, ни нищие мальчишки, лезущие в окна вагонов, ни всевозможные торговки и торговцы, выкрикивающие свой товар. Их не интересовало даже, когда они приедут в Рим. Глафира Семеновна бодрствовала и была в тревоге. Из прочитанных романов ей вспомнилось, что Италия – страна разбойников, бандитов, и в голову ей лезло могущее быть ночью нападение бандитов. К тому же со станции Специя стали появляться на платформах мрачные итальянцы в шляпах с необычайно широкими полями и в цветных рубахах, без пиджаков и жилетов, очень напоминающие тех бандитов, которых она видела на картинках. Ей казалось даже, что они, разговаривая между собой, сверкали глазами в ее сторону, как бы указывая на нее. Итальянец-кондуктор, посмотрев два раза находящиеся у ней и у мужчин билеты и зная, что билеты до Рима, ни разу уже больше не заглядывал в их купе. И это казалось Глафире Семеновне подозрительным. Ей лезло в голову, что кондуктор в стачке с итальянцами в шляпах с широкими полями и в цветных рубахах.

«Нарочно и не заглядывает к нам в купе, чтоб бандиты могли влезть к нам и ограбить нас», – мелькало у ней в голове.

Как на грех, одного такого итальянца, похожего на бандита, с красной ленточкой на шляпе, с усами в добрую четверть аршина и с давно не бритым подбородком, покрытым черной щетиной, ей пришлось уже увидеть три раза около ее окна. Очевидно, он ехал с ними в одном поезде, и Глафире Семеновне казалось уже, что он следит за ней, за ее мужем и Конуриным и выбирает только момент, чтобы напасть на них. Она не вытерпела и разбудила мужа.

– Что такое? Приехали разве в Рим? – спросонья спрашивал Николай Иванович, поднимаясь и протирая глаза.

– Какое приехали! Неизвестно, когда еще приедем-то, – отвечала она плаксиво. – Спрашиваю на каждой станции всех пробегающих мимо окна железнодорожников: «Ром матен или суар?»[558] – и ничего не отвечают. Не знаю даже, ночью сегодня приедем, или завтра утром, или днем. Спрашиваю, а они машут руками.

– Да должно быть, не понимают по-французски-то. Ты бы по-итальянски… Не можешь?

– Не могу. Я только еще съедобные слова успела выучить.

– Стало быть, не знаешь, как утро и вечер по-итальянски?

– Не знаю. Только про кушанье успела…

– Так посмотри в словарьке-то.

– Темно. А печать, как назло, мелкая. При этом освещении в фонарях ничего не видать.

На глазах у Глафиры Семеновны навернулись слезы.

– Доедем как-нибудь, – сказал Николай Иванович ей в утешение и снова начал укладывать свои ноги на диван. – Крикнут «Ром» – вот, значит, и приехали.

– Ты опять спать? – спросила раздраженно Глафира Семеновна.

– Да что же мне делать-то? Ужасти как дремлется.

– Полно тебе дрыхнуть-то! Ведь по Италии едем, а не по какому другому государству.

– А что ж такое Италия?

– Дурак! Совсем дурак.

– Чего же ты ругаешься!

– По стране бандитов едем, где на каждом шагу, судя по описаниям, должны быть разбойники, а вы с Конуриным дрыхнете.

– Да что ты! – испуганно проговорил Николай Иванович.

– Не читаете вы ничего, оттого и не знаете. Бандиты-то где? В каком государстве? Ничего разве не слыхал про бандитов? Здесь-то первое разбойничье гнездо и есть.

– Слыхать-то слыхал и даже читал… Но неужели же в поезде?

– У нас в поездах грабят, а не только что здесь. Вскочит в купе, табаку нюхательного в глаза кинет, за горло схватит, деньги и часы вытащит – вот тебе и удовольствие.

И Глафира Семеновна рассказала мужу о подозрительных личностях, которых она уже видела на станциях, рассказала, как один из них, черномазый с красной ленточкой на шляпе, видимо, уже следит за ними. Николай Иванович встрепенулся и стал будить Конурина:

– Иван Кондратьич! Вставай! Проснись!

Конурин не поднимался и не просыпался.

– Три пятака… Только три пятака на енпер[559] поставлю… – бормотал он, сквозь сон.

– И во сне-то в рулетку, подлец, играет! Какая тут рулетка! Тут хуже рулетки. Проснись, говорят тебе!

Конурина растолкали и рассказали ему, в чем дело. Понял он не сразу и сидел, выпуча глаза.

– Разбойников здесь много. По такой местности мы теперь едем, где разбойников очень много, – старалась втолковать ему Глафира Семеновна.

– Разбойников?

– Да-да, бандитов. Нападают и грабят…

– Фу-у! – протянул Конурин. – Вот так заехали в хорошее местечко! Какой, спрашивается, нас черт носит по таким палестинам? Из хорошей спокойной жизни – и вдруг в разбойничье гнездо! Надо будет деньги в сапог убрать, что ли!

Он кряхтел и начал разуваться.

– Не спать надо, бодрствовать и быть настороже – вот самая лучшая охрана, – говорила Глафира Семеновна. – А вы дрыхнете как сурки.

– Да ведь ты нас не надоумила, а я знал, действительно знал, что в Италии эти самые бандиты существуют, но совсем из ума вон об них, – сказал Николай Иванович и тоже стал стаскивать с себя сапоги, прибавив: – В сапоги-то деньги запрячешь, так действительно будет дело понадежнее! Где твоя бриллиантовая браслетка, Глаша?

– В баульчике.

– Вынь ее оттуда и засунь за корсаж. Да поглубже запихай.

– В самом деле, надо спрятать. Я и кольца, и серьги туда… – сказала Глафира Семеновна.

– Клади! Клади! Удивительное дело, как нам эти бандиты раньше в голову не пришли! – бормотал Николай Иванович, опоражнивая кошелек от золота и бумажник от банковых билетов и запихивая все это в чулок.

Перекладывала из баула за корсаж и Глафира Семеновна свои драгоценности.

– Ты сверху-то, Глаша, носовым платком заложи. Даже законопать хорошенько, – советовал Николай Иванович жене.

– Да уж знаю, знаю… Не спите только теперь.

– Какой тут сон, коли эдакая опасность! – отвечал Конурин. – Суньте, матушка, и мой бриллиантовый перстень к вам туда же, а то в сапог-то он у меня не укладывается.

– Нет-нет, у меня все полно. Запихивайте у себя за голенищу.

– Боюсь, как бы не выпал из-за голенищи.

– Перевяжите голенищу. Вот вам веревочка. А ты, Николай Иванович, вынь револьвер. Все лучше. Люди видят оружие – и сейчас другой разговор.

Николай Иванович досадливо чесал затылок.

– Вынимай же! Чего медлишь? – крикнула на него жена.

– Вообрази, душечка, я револьвер в сундук запрятал, а сундук в багаже, – отвечал он.

– Только этого недоставало. Для чего же тогда его с собой брать было!..

– Да вот поди ж ты! От Берлина до Парижа ехали, так лежал он у меня в ручном саквояже и ни разу не понадобился, а тут я его и сунул в сундук.

– Самое-то теперь проезжаем мы такое место, где нужен револьвер, а у вас револьвер в багаже!

– Да что ж ты поделаешь! Уж и ругаю я себя, да делу не поможешь.

– Хотите я выну свой дорожный ножик? Он совсем на манер кинжала, – проговорил Конурин.

– Да, конечно же выньте и положите на видном месте. Но главное, не спать!

– Какой тут сон! С меня как помелом сон теперь смело.

Конурин достал ножик и, открыв его, положил около себя.

Приехали на станцию. На платформе опять показался черномазый итальянец с красной ленточкой на шляпе и с щетиной на подбородке.

– Вот, вот он… Несколько уж станций за нами следит, шляется мимо окна и заглядывает в купе, – указывала Глафира Семеновна. – И у него есть сообщник, такой же страшный.

– Действительно, рожа ужасно богопротивная. Беременной женщине такая рожа приснится, так нехорошо может быть, – отвечал Конурин и выставил итальянцу из окна напоказ свой дорожный ножик, повертывая его.

– Фу, какая досада, что мой револьвер в багаже! – вздыхал Николай Иванович.

Остаток ночи мужчины уже больше не спали.

XXXV

Начало светать. Взошло солнце. Станции стали попадаться реже. Роскошная растительность исчезла, исчезли и шикарные виллы. Ни пальм, ни апельсинных и лимонных деревьев. Исчезли и горы. Ехали по луговой равнине, залитой еще кое-где весенней водой. Деревца попадались только изредка, и то какие-то убогие, чуть начинающие распускаться. Не видать было и народа на полях. Только то там, то сям бродили волы по лугу. Вместо вилл попадались развалины каменных строений, груды строительного мусора и щебня. Местность была совсем неприглядная, даже местами убогая, болотистая, поросшая голым северным кустарником.

– Боже мой, уж в Рим ли мы едем? Не завезли ли нас в другое какое-нибудь место вместо Италии? – тревожилась Глафира Семеновна, рассматривая окрестности и обращаясь к своим спутникам.

– Не знаю, матушка, ничего не знаю, – отвечал Николай Иванович. – Ты путеводительница.

– Нет, я к тому, что где же апельсинные деревья?

– Какие тут апельсинные деревья! Вся местность на Новгородскую губернию смахивает. Вон верба по канавам растет.

– Вот штука-то будет, если нас в другое место завезли!

– А в какую местность нас могут, кроме Италии, завести? – спрашивал Конурин.

– Да уж и ума не приложу… – разводила руками Глафира Семеновна. – Спросить не у кого… Не понимают, не отвечают, махают головами.

– Э, да все равно! После Монте-Карлы этой самой я готов хоть к туркам, – сказал Конурин. – Мухоедане – неверные, а уж наверное так не ограбят, как ограбили нас в Монте-Карле и в Ницце.

Остановились на полустанке. Опять продажа вина шианти в красивеньких бутылочках. Гарсон в куртке и зеленом переднике совал в окна чашки с кофе на подносе, булки. Толпился народ в шляпах с широкими полями и галдел.

– Судя по шляпам, мы в Италии, да и по-итальянски болтают, – проговорила Глафира Семеновна. – Нет, мы в Италии, только уж на апельсинное-то царство все вокруг нисколько не похоже.

Она высунулась из окна и кричала, ни к кому особенно не обращаясь:

– Синьор! Ром… У е Ром?.. Ром е луан анкор?[560]

– Roma? – переспросил гарсон с подносом чашек с кофе на плече и, махнув рукой по направлению, куда стоял паровоз, забормотал что-то по-итальянски.

– Нет, в Рим едем… Слава Богу, не спутались, – обратилась Глафира Семеновна к мужу и Конурину. – Но отчего же дорога-то такая неприглядная!

Снова тронулись в путь. Развалины зданий начали попадаться чаще. Виднелись полуразрушенные арки, обсыпавшиеся каменные галереи, повитые плющом.

– Словно Мамай с войском прошел – вот какое местоположение, – заметил Конурин, смотря в окно.

В купе наконец влез кондуктор и стал отбирать билеты.

– Ром? – спросила Глафира Семеновна.

– Roma, Roma… – закивал он головой.

– Слава Богу, подъезжаем… А только и местность же!

Вдали виднелся громадный город с множеством куполов церквей. Развалины направо и налево дороги стояли уже шпалерой. Вот и крытый железнодорожный двор, куда они въехали. Как в муравейнике кишел народ, и между ними бросалось в глаза множество католических монахов в черных одеждах, в коричневых, в белых, в синих, в шляпах и в капюшонах.

– Рим! Рим! По попам вижу! – воскликнул Николай Иванович. – Вон сколько ксендзов!

Поезд остановился. Глафира Семеновна выглянула из окна и стала звать носильщика.

– Факино! Факино! Иси! – кричала она, прочитав в книжке диалогов, как зовется по-итальянски носильщик. – Теперь вот вопрос, в какую гостиницу мы поедем, – обратилась она к мужчинам.

– А надо так, как в Ницце. Первая гостиничная карета, которая попадется, – в ту и влезем, – отвечал Николай Иванович.

Носильщик не заставил себя долго ждать, схватил ручной багаж и потащил его из вагона. У станции на улице стояло множество омнибусов из гостиниц. Сопровождавшие их проводники, в фуражках с позументами, махали руками, выкрикивали названия своих гостиниц и заманивали в кареты путешественников. Первая карета была с надписью: «Albergo della Minerva», и Николай Иванович вскочил в нее.

– Дуе камера? Вузаве дуе камера?[561] – спрашивала Глафира Семеновна проводника, показывая ему два пальца и тыкая себя в грудь.

– Садись. Чего тут спрашивать! Довезут.

Проводник, однако, оказался говорящим кое-как по-французски.

– Prenez place, madame[562], – сказал он и подсадил Глафиру Семеновну в карету.

С десяток нищих в лохмотьях и в кожаных сандалиях – мужчин и женщин с грудными ребятами, завернутыми в грязные тряпки, – тотчас же окружили их, выпрашивая «уна монета».

Но вот багаж взят, и омнибус тронулся. Широкие площади чередовались с узенькими переулками, через которые были перетянуты веревки, и на них сушилось тряпье, детские подстилки. Были вывешены даже перины на просушку. Переулки были переполнены съестными лавчонками с вывешенными над дверьми зеленью, помидорами, ветками с апельсинами, колбасами, сыром в телячьих желудках, мясом, битыми голубями. Около некоторых лавчонок дымились жаровни, и на них варились бобы и макароны в котлах. У лавок было грязно, насорено бумагой, объедками, апельсинными корками. Воняло прелью, тухлятиной. Бродили тощие собаки и обнюхивали сваленную у лавок в груды цветную капусту, выставленную в медных тазах и больших глиняных чашках вареную кукурузу, бобы, фасоль. Площади были пыльны и местами поросши травой, дома в переулках давно не крашены, не ремонтированы, с обсыпавшейся штукатуркой, кой-где с выбитыми стеклами.

И монахи, монахи без конца, на каждом шагу монахи!

– Да неужели же это Рим! Господи Боже мой, я его совсем другим воображала, – произнесла Глафира Семеновна.

– И я тоже… – отвечал Николай Иванович. – Вот это, должно быть, древности египетские, – указал он на громадную древнюю колонну, поросшую травой.

– Какие же египетские-то! В Риме, так римские. Из-за них сюда многие и едут, чтобы посмотреть.

– Ну из-за этого не стоит ездить, – сказал Конурин. – Вот папу римскую посмотреть – дело другое.

– А вот и фонтан. Смотрите, фонтан какой прекрасный! – указывала Глафира Семеновна. – Слава Богу, на хорошую улицу выезжаем. Вот-вот и приличные магазины. А я уж думала, что весь Рим состоит из грязных переулков.

Проводник при омнибусе, стоя на подножке, говорил названия улиц, зданий и церквей, мимо которых проезжали. Церкви также были серые, неприветливые, с обсыпавшейся всюду штукатуркой, с отбитым мокрым цоколем. Распахнутые двери церквей были завешены полотнищами грязного белого и зеленого сукна, на папертях сидели и стояли нищие в грязных лохмотьях; босые мальчишки с головами, повязанными тряпицами, играли в камушки.

Опять свернули в узкий переулок и покатили по крупной каменной тряской мостовой.

– Синьор! А где папа? Папа ром? Я папы вашего не вижу, – спрашивал Николай Иванович проводника.

Тот улыбнулся, пробормотал что-то смесью итальянского с французским и указал рукой направление, где живет папа.

Выехали из переулка, потянулись опять развалины древних зданий. Развалины, роскошные старинные дворцы, грязные переулки и богатые магазины с дорогими товарами чередовались без конца. Снова переулок. Свернули на piazza della Minerva с колонной, стоящей на слоне, и остановились около темного неприглядного дома. Вывеска гласила, что это была гостиница «Минерва».

XXXVI

Часа через три после приезда Ивановы и Конурин выходили уже из гостиницы.

Они отправлялись осматривать город и его достопримечательности. Гостиница произвела на них приятное впечатление, хотя, как и всюду во время их заграничного путешествия, в ней не оказалось русского самовара, который они требовали, чтоб заварить чай. За две комнаты, очень приличные, взяли только по пяти франков. Управляющий гостиницы говорил по-французски, нашелся даже коридорный слуга, знающий французские слова, так что Глафире Семеновне не пришлось даже покуда пускать в ход и итальянских слов, которые она с таким усердием изучала по книжке «Разговоров» во время пути. Выходя из гостиницы на прогулку, она, как и всегда, вырядилась во все лучшее и нацепила даже на себя бриллиантовые брошь, браслетку и серьги. Это не уклонилось от наблюдения Николая Ивановича.

– Зачем ты бриллианты-то на себя надела? – сказал он. – Знаешь, что Италия – страна бандитов, сама же нам это рассказывала и вдруг нацепила на себя бриллианты.

– Ну вот… Я про дорогу говорила, а Рим – город, обширный город, сам папа римский в нем живет, так какие же могут быть тут бандиты! Да и какая масса народу повсюду на улицах. Ведь мы ехали, видели. Раннее утро давеча было, а и то народу повсюду страсть…

– Нет, а я, барынька, все-таки мои капиталы из сапога не вынул, – сообщил Конурин. – Золотой кругляшок вот на всякий случай у меня в кошельке вместе с парой франков болтается, а остальной истинник в сапоге. Да и лучше оно так-то, спокойнее. Налетишь на какую-нибудь рулетку, игру в лошадки, так только и объегорят тебя на золотой. Ведь сапог при всей публике с ноги стаскивать не будешь, чтобы деньги оттуда на отыгрыш доставать.

– Да нет здесь рулетки, нет здесь лошадок. Рим вовсе не этим славится, – успокаивала его Глафира Семеновна.

– Все-таки спокойнее, когда деньги под пяткой в чулке. Человек слаб.

– Не рулеткой Рим славится, а своими древностями, развалинами, церквами – вот и все.

– А ром-то, ром… Ведь вы говорили, что ром здесь очень хороший, оттого французы Рим Ромом и зовут.

– Вовсе я никогда этого не говорила. Это вы сочинили. Про Рим я читала. Здесь нужно прежде всего развалины смотреть, потом знаменитый собор Петра.

– Прежде всего папу римскую.

– Да папу в соборе за обедней и увидим. А теперь возьмем извозчика, и пусть он нас возит по развалинам. Колизей… Тут есть Колизей… Театр эдакий, цирк, где людей за наказание заставляли с дикими зверями биться. Вот туда мы и поедем.

– Да-да… И мне говорили, что этот самый Колизей нужно посмотреть, когда будем в Риме, – подхватил Николай Иванович.

Разговор этот происходил на дворе гостиницы, где бил фонтан, были расставлены маленькие столики и за ними сидели постояльцы гостиницы.

Они вышли на улицу. Их окружило несколько рослых оборванцев. Оборванцы эти, мешая итальянские, французские и немецкие слова, совали им в руки альбомы видов Рима в красных переплетах и выкрикивали: «Coliseum… Pantheon… Forum Romanian… Basilica Julia… Palazzi de Cesari…»[563]

– Вот-вот… И здесь предлагают вид Колизея… – сказала Глафира Семеновна, взяв один из альбомов.

– Una lira!.. – кричал один из оборванцев, суя альбомчик и Конурину и уступая книжку за франк.

– Mezza lira! – прибавил другой, уступая книжонку уже за полфранка.

– Брысь! Чего вы пристали! – отбивался от них Конурин.

К Николаю Ивановичу подбежала оборванная девочка-цветочница, подпрыгнула, сунула ему в наружный боковой карман жакетки букетик фиалок и стала просить денег.

– Ну народ итальянцы! Да это хуже жидов по назойливости! – разводил тот руками.

Только что Глафира Семеновна купила себе маленький альбомчик за пол-лиры, как тот же продавец стал ей навязывать большой альбом за две лиры. Приковылял какой-то старик с длинными волосами, в соломенной шляпе и на костыле и совал четки из черных бус. Цветочница и ей успела засунуть букетик фиалок и выпрашивала монетку. Ивановы и Конурин были буквально осаждены со всех сторон.

– Коше! Коше! – замахала руками Глафира Семеновна, подзывая к себе одного из стоявших в отдалении извозчиков.

Несколько извозчиков взмахнули бичами и подкатили к ним свои коляски, направляя лошадей прямо на продавцов. Началась перебранка. Продавцы показывали извозчикам кулаки, извозчики щелкали бичами.

– Садитесь, господа, скорей в коляску. Садитесь! А то нас порвут! – кричала мужу и Конурину Глафира Семеновна.

Все вскочили в коляску.

– Алле, алле, коше! – приказывала Глафира Семеновна впопыхах.

Коляска тронулась, но оборванцы побежали за коляской, суя седокам свои товары, и, только пробежав шагов с полсотни, отстали от нее, произнося вслед угрозы извозчику. Извозчик обернулся и спрашивал что-то у седоков.

– Разбери, что он говорит! – пожимала плечами Глафира Семеновна. – By парле франсе? – спросила она его.

– Si, madame, – утвердительно кивнул он ей головой и опять заговорил на непонятном ей языке.

– Да, должно быть, он спрашивает, куда надо ехать, – заметил Николай Иванович.

– Ах да… И в самом деле… Ведь я не сказала ему, куда ехать. Мы поедем осматривать развалины… Рюин, коше… Вуар рюин… – отдавала она приказ. – Колизеум. Вуар Колизеум…[564]

– Ah, Coliseum! Si, madame…

– Папу римскую вези показывать, мусью извозчик! – кричал в свою очередь Конурин.

– Иван Кондратьич… Бросьте. Не сбивайте его… – останавливала Конурина Глафира Семеновна. – Сначала развалины посмотрим.

– Ну в развалины так в развалины, мне все равно. Только не в рулетку! Колизеум – это древний театр, цирк… А буфетец там есть, чтоб самого лучшего римского ромцу выпить было можно?

– Ах, Боже мой, да почем же я знаю! Ведь и я также, как и вы, в первый раз в Риме.

Начали попадаться по дороге развалины, извозчик оборачивался к седокам, указывал на древности бичом и говорил без умолку.

– Глаша! что он говорит? – спрашивал жену Николай Иванович.

– Решительно ничего не понимаю! – пожимала та плечами. – Сказал, что говорит по-французски, когда я его давеча спрашивала, а теперь бормочет по-итальянски.

– Да и не надо понимать. Пускай его бормочет что хочет, а мы будем ездить и смотреть, – заметил Конурин.

– Однако должны же мы знать, как эти развалины называются, – отвечала Глафира Семеновна.

– А зачем? Ведь уедем отсюда, все равно забудешь. Видим, что развалины, видим, что они древние, так что даже травой поросли, – с нас и довольно.

Подъехали к обширному углублению, устланному плитами. На дне его виднелись остатки колонн, лежали каменные карнизы. Извозчик остановился и, указывая на углубление, произнес:

– Forum Romanum.

– Форум Романум, – передала его слова Глафира Семеновна.

– А что это за штука такая была? Для чего это? – спрашивал Конурин.

– Да, судя по колоннам, должно быть, храм какой-нибудь идолопоклоннический. Вон и идол лежит, – отвечал Николай Иванович.

– Идол и есть. Чего же только папа-то смотрит и не приберет его? Христиане, а идола держат.

– Для древности держат, – пояснила Глафира Семеновна. – Ведь это-то древности и есть. Вон там на дне публика ходит и колонны рассматривает. Вон и лестница, чтоб сходить. Сойдем мы вниз, что ли?

– Да чего ж тут сходить-то? И отсюда все видно. Да и смотреть-то, по совести сказать, нечего. Вот если бы там ресторанчик был… – проговорил Конурин.

Вокруг Форума высились также развалины храма Кастора и Полукса, храма Юлия Цезаря. Извозчик, указывая на них бичом, так и надсаживался, сыпля историческими названиями и делая свои пояснения, но его никто не слушал.

– Колизеум, коше… Монтре ну Колизеум… У е Колизеум?[565] – торопила его Глафира Семеновна.

– Coliseum? Si, madame…

Он щелкнул бичом, и коляска покатилась далее.

XXXVII

– Coliseum! – указал наконец извозчик и продолжал бормотать по-итальянски, рассказывая, что такое Колизеум.

Перед путниками высились две величественные кирпичные стены, оставшиеся от гигантского здания.

– Это-то хваленый вами Колизеум! – протянул Конурин. – Так что ж в нем хорошего? Я думал и не ведь что!

– Позвольте, Иван Кондратьич… Ведь это же развалины, остатки старины, – сказала Глафира Семеновна.

– Так что ж за охота смотреть только одни развалины? Едем, едем – вот уж сколько едем, и только одни развалины. Надо бы что-нибудь и другое.

– Однако нельзя же быть в Риме и не посмотреть развалин. Ведь сами же вы согласились посмотреть.

– Название-то уж очень фигуристое… Колизеум… Я думал, что-нибудь вроде нашего петербургского «Аквариума» этот самый Колизеум, а тут развалившиеся стены… и ничего больше.

– Ах, Боже мой! Погодите же… Ведь еще не подъехали. Может быть, что-нибудь и интереснее будет.

Позевывал и Николай Иванович, соскучившись смотреть на развалины.

– Ежели в Риме ничего нет лучшего, кроме этих самых развалин, то, я думаю, нам в Риме и одни сутки пробыть довольно, – проговорил он.

– Да, конечно же довольно, – подхватил Конурин. – Вот отсюда сейчас поехать посмотреть папу римскую, переночевать, да завтра и в другое какое-нибудь место выехать.

– Ах, Боже мой! Да неужели вы думаете, что как только вы приедете папу смотреть, так сейчас он вам и покажется! – воскликнула Глафира Семеновна. – Ведь на все это свои часы тут, я думаю, назначены.

– И, матушка! Можно так сделать, что и не в часы он покажется. На все это есть особенная отворялка. Вынуть эту отворялку, показать кому следует – сейчас и папу нам покажут.

Конурин подмигнул и хлопнул себя по карману.

– Само собой… – поддакнул Николай Иванович. – Не пожалеть только пару золотых.

– Ах, как вы странно, господа, об папе думаете! – перебила Глафира Семеновна. – Ведь папа-то кто здесь? Папа здесь самый главный, самое первое лицо. Его, может быть, не одна сотня людей охраняет. Тут кардиналы около него, тут и служки. Да мало ли сколько разных придворных! Ведь он как царь живет, так что тут ваши пара золотых!

– А ты видала, как он живет? Видала? – пристал к жене Николай Иванович.

– Не видала, а читала и слышала.

– Ну так нечего и рассказывать с чужих слов. Прислужающим его дать на макароны и на выпивку – вот они его и покажут как-нибудь. Ведь нам что надо? Только взглянуть на него, да и довольно. Не узоры на нем разглядывать!

Разговаривая таким манером, они подъехали к воротам Колизея. К ним тотчас же подскочили два итальянца в помятых шляпах с широкими полями: один пожилой, с бородою с проседью, в черном плисовом порыжелом жакете, другой молодой, необычайно загорелый, с черными как смоль усами и в длинном клетчатом пальто. Приподняв шляпы для поклона, они наперерыв торопились высаживать из коляски Ивановых и Конурина. Пожилой с ловкостью галантного кавалера предложил было Глафире Семеновне руку, свернутую калачиком, но молодой тотчас же оттолкнул его и предложил ей свою руку. Глафира Семеновна не принимала руки и, стоя на подножке коляски, отмахивалась от них.

– Не надо мне, ничего не надо. Иль не фо па… Лесе муа…[566] – говорила она. – Николай Иваныч! Да что они пристали!

– Брысь! – крикнул на них Николай Иванович, вышел из коляски и протянул руку жене.

Глафира Семеновна вела мужа в ворота Колизея. Конурин плелся сзади. Итальянцы не отставали от них и, забегая вперед, указывали на стены ворот с остатками живописи и бормотали что-то на ломаном французском языке.

– Чего им надо от нас, я не понимаю! – говорил Николай Иванович. – Глаша! что они бормочут?

– Предлагают показать нам Колизеум. Видишь, рассказывают и указывают. Проводники это.

– Не надо нам! Ничего не надо! Алле! – махнул им рукой Николай Иванович, но итальянцы не отходили и шли дальше.

Вот обширная арена цирка, вот места для зрителей, вытесанные из камня, вот хорошо сохранившаяся императорская ложа с остатками каменных украшений, полуразвалившиеся мраморные лестницы, коридоры. Ивановы и Конурин бродили по Колизею, но, куда бы они ни заглядывали, итальянцы уж были впереди их и наперерыв бормотали без умолку.

– Что тут делать! Как их отогнать? – пожимал плечами Николай Иванович.

– Да не надо и отгонять. Пусть их идут и бормочут. Они бормочут, а мы не слушаем, – отвечала Глафира Семеновна, но все-таки незаметно поддавалась проводникам и шла, куда они их вели.

Вот в конце одного коридора железная решетка и лестница вниз, в подземелье. Пожилой проводник тотчас же остановился у решетки, достал из кармана стеариновую свечку и спички и начал манить Ивановых и Конурина в подземелье.

– Зовет туда вниз, – сказала мужу Глафира Семеновна. – Должно быть, там что-нибудь интересное. Может быть, это те самые темницы, где несчастные сидели, которых отдавали на растерзание зверям? Я читала про них. Спуститься разве?

– Да ты никак, Глаша, с ума сошла! Нацепила на себя бриллиантов на несколько тысяч и хочешь идти в какую-то трущобу, куда тебя манит неизвестный подозрительный человек! А вдруг он заведет нас в такое место, где выскочат на нас несколько человек, ограбят да и запрут там в подземелье? Алле, мосье! Алле! Брысь! Не надо! – крикнул Николай Иванович пожилому итальянцу и быстро потащил жену обратно от входа в подземелье.

Глафира Семеновна несколько опешила.

– Вот только разве что бриллианты-то, а то как же не посмотреть подземелья! Может быть, в подземелье-то самое любопытное и есть, – сказала она.

– Ничего тут нет, барынька, интересного. Развалившийся кирпич, обломки каменьев, и ничего больше, – заговорил Конурин, зевая. – Развалившийся-то кирпич и у нас в Питере видеть можно. Поезжайте, как будете дома, посмотреть, как Большой театр ломают для консерватории, – то же самое увидите.

Забежавший между тем вперед пожилой проводник-итальянец звал уже их куда-то по лестнице, идущей вверх, но они не обращали на него внимания. К Глафире Семеновне подскочил усатый проводник-итальянец и совал ей в руки два осколка белого мрамора.

– Souvenir du Coliseum… Prenez, madame, prenez…[567] – говорил он.

– На память от Колизеума дает камушки… Взять, что ли? – спросила Глафира Семеновна мужа.

– Ну возьми. Похвастаемся перед кем-нибудь в Петербурге, что вот прямо из Рима, из Колизеума, от царской ложи отломили. Конурин! Хочешь камень на память в Питер свезти из Колизеума?

– Поди ты! Рюмку рома римского с порцией их итальянских макарон, так вот бы я теперь с удовольствием на память в себя вонзил. А то камень! Что мне в камне! – отвечал Конурин и прибавил: – Развалины разные для приезжающих держат, а нет чтобы в этих развалинах какой-нибудь ресторанчик устроить! Нация тоже! Нет, будь тут французы или немцы, наверное бы уж продавали здесь и выпивку, и закуску.

– Едем, Конурин, в ресторан, едем завтракать. И я проголодался как собака, – сказал Николай Иванович.

Они направлялись к выходу из Колизеума. Проводники, заискивающе улыбаясь, снимали шляпы и кланялись. Слышалось слово «macaroni»…

– Что? На макароны просите? – сказал Николай Иванович, посмеиваясь. – Ах вы, неотвязчивые черти! Ну, вот вам франк на макароны. Поделитесь. Пополам… Компрене? Пополам… – показывал он итальянцам жестами.

Итальянец в усах пожимал плечами и просил еще денег, стараясь пояснить, что он должен получить, кроме того, за камни, которые он вручил Глафире Семеновне.

Та вынула из кармана кошелек и дала усатому итальянцу еще франк.

– Merci, madame, – любезно кивнул он и сунул ей в руку еще осколочек мрамора на прибавку, вынув его из кармана пиджака.

XXXVIII

Опять сели в коляску.

– Тратория! Манжата! – крикнула Глафира Семеновна извозчику, стараясь пояснить ему, что они хотят есть и что их нужно везти в ресторан.

– Макарони и рома! – прибавил Конурин, потирая руки. – Ужас как хочется выпить и закусить.

– Si, signor… si, signora… – отвечал извозчик, стегнул лошадь и трусцой повез их хоть и другой дорогой, но тоже мимо развалин, продолжая называть остатки зданий и сооружений, мимо которых они ехали. – Forum Julium… Forum Transitorium… Forum Trajanum…[568] – раздавался его голос.

– Заладил с своими форумами! – пожал плечами Николай Иванович. – Довольно! Довольно с твоими форумами! Хорошенького понемножку. Надоел. Ассе!.. – крикнул он извозчику. – Тебе сказано: траториум, манжата, вино неро, салами на закуску – вот что нам надо. Понял? Компрената?

– Si, signor… – улыбнулся извозчик, оборотившись к седокам вполоборота, и погнал лошадь.

– Однако как мы хорошо по-итальянски-то насобачились! Ведь вот извозчик все понимает! – похвастался Николай Иванович.

– Да, нетрудный язык. Совсем легкий… – отвечала Глафира Семеновна. – По книжке я много слов выучила.

Вот и ресторан, ничем не отличающийся от французских ресторанов.

Вошли и сели.

– Камерьере… – обратилась Глафира Семеновна к подошедшему слуге. – Деженато… Тре… Пур труа, – показала она на себя, мужа и Конурина. – Минестра… Аристо ди вителио… Вино неро…[569] – заказывала она завтрак.

– Je parle français, madame…[570] – перебил ее слуга.

– Батюшки! Говорит по-французски! Ну вот и отлично, – обрадовалась Глафира Семеновна.

– Ромцу, ромцу ему закажите, настоящего римского, и макарон… – говорил ей Конурин.

Подали завтрак, подали красное вино, макароны сухие и вареные с помидорным соусом, подали ром, но на бутылке оказалась надпись «Jamaica». Это не уклонилось от мужчин.

– Смотрите, ром-то ямайский подали, а не римский, – указал Николай Иванович на этикет.

– Да кто тебе сказал, что ром бывает римский? – отвечала Глафира Семеновна. – Ром всегда ямайский.

– Ты же говорила. Сама сказала, что по-французски оттого и Рим Ромом называется, что здесь, в Риме, ром делают.

– Ничего я не говорила. Врешь ты все… – рассердилась Глафира Семеновна.

– Говорили, говорили. В вагоне говорили, – подтвердил Конурин. – Нет, римского-то ромцу куда бы лучше выпить.

– Пейте что подано. Да не наваливайтесь очень на вино-то, ведь папу едем после завтрака смотреть.

– А папу-то увидать, урезавши муху, еще приятнее.

– А урежете муху, так никуда я с вами не поеду. Отправлюсь в гостиницу и буду спать. Я целую ночь из-за бандитов в вагоне не спала.

– Сократим себя, барынька, сократим, – кивнул ей Конурин и взялся за бутылку.

Завтрак был подан на славу и, главное, стоил дешево. Дешевизна римских ресторанов резко сказалась перед ниццскими, что Конурину и Николаю Ивановичу очень понравилось. За франк, данный на чай, слуга низко поклонился и назвал Николая Ивановича даже «эчеленцей».

– Смотри, какой благодарный гарсон-то! Даже превосходительством тебя назвал, – заметила мужу Глафира Семеновна.

У того лицо так и просияло.

– Да что ты! – удивился он.

– А то как же… Он сказал «эчеленца», а «эчеленца» значит, я ведь прочла в книге-то, «превосходительство».

– Тогда надо будет выпить шампанского и еще ему дать на чай. Синьор ботега! Иси…

– Ничего не надо. Не позволю я больше пить. Мы идем папу смотреть.

– Ну тогда я так ему дам еще франковик. Надо поощрять учтивость. А то в Ницце сколько денег просеяли, и никто нас даже благородием не назвал. Гарсон! Вот… Вуаля… Анкор…[571]

Николай Иванович бросил франк. Прибавил еще полфранка и Конурин.

– На макароны… Вив тальянцы! – похлопал он по плечу слугу.

За такую подачку слуга до самого выхода проводил их, кланяясь, и раз пять пускал в ход то «эчеленцу», то «экселянс».

Сели опять в коляску. Конурин и Николай Иванович кряхтели. Макаронами, обильно поданными и очень вкусными, они наелись до отвалу.

– Что-то жена моя, голубушка, делает теперь! Чувствует ли, что я папу римскую еду смотреть! – вздыхал Конурин и прибавил: – Поди, тоже только что пообедала и чай пить собирается.

Извозчик обернулся к седокам и спрашивал куда ехать.

– Вуар ле пап…[572] Пап… Папа, – отдавала приказ Глафира Семеновна. – Компрене? Понял? Компрената? Папа…

– Ah! Le Vatican! – протянул извозчик. – Si, madame.

Пришлось ехать долго. Конурин зевал.

– Однако папа-то совсем у черта на куличках живет, – сказал он. – Вишь, куда его занесло!

Вот и мутный Тибр с его серой неприглядной набережной, вот и знаменитый мост Ангела с массой древних изваяний. Переехали мост, миновали несколько зданий и выехали на площадь Святого Петра. Вдали величественно возвышался собор Святого Петра.

– Basilica di Pietro in Vaticano! – торжественно воскликнул извозчик, протягивая бич по направлению к собору.

– Вот он… Вот собор Святого Петра. Я его сейчас же по картинке узнала, – проговорила Глафира Семеновна. – Надо, господа, зайти и посмотреть хорошенько, – обратилась она к мужчинам.

– Еще бы не зайти! Надо зайти, – откликнулся Николай Иванович. – Только после макарон-то маршировать теперь трудновато. Сон так и клонит.

– Пусть он нас прежде к папе-то римской везет, – сказал Конурин. – Синьор извозчик! Ты к папе нас… Прямо к папе. Папа…

– Да ведь к папе же он нас и везет. Папа рядом с собором живет… – отвечала Глафира Семеновна. – Коше! У е ле пале пап?

– Voilà… C’est le Vatican![573] – указал извозчик направо от собора.

– Вот дворец папы… Направо…

Вид был величественный. Подъезжали к самой паперти собора, раскинутой на огромном пространстве. Паперть, впрочем, была грязна: по ступенькам валялись апельсинные корки, лоскутья газетной бумаги; из расщелин ступеней росла трава. На паперти и вдали между колонн стояли и шмыгали монахи в черных и коричневых одеждах, в шляпах с широкими полями или в капюшонах. Как около Колизея, так и здесь на Ивановых и на Конурина накинулись проводники. Здесь проводников была уже целая толпа. Они совали им альбомы с видами собора и бормотали кто на ломаном французском, кто на ломаном немецком языках. Слышалась даже исковерканная английская речь. Услуги предлагались со всех сторон.

– Брысь! Ничего нам не надо, – отмахивался от них Николай Иванович по-русски, восходя по ступенькам паперти, но проводники все-таки не отставали от них.

Ивановы и Конурин направились в двери собора.

XXXIX

Как ни отгоняли Ивановы и Конурин от себя проводников при входе в собор Св. Петра, но один проводник, лысый старик с седой бородкой, им все-таки навязался, когда они вошли в храм. Сделал он это постепенно. Первое время он ходил за ними на некотором расстоянии и молча, но, как только они останавливались в какой-нибудь нише, перед мозаичной картиной или статуей папы, он тотчас же подскакивал к ним, делал свои объяснения на ломаном французском языке и снова отходил.

– Бормочи, бормочи, все равно тебя не слушаем, – говорил ему Николай Иванович, махая рукой; но проводник не обращал на это внимания и при следующей остановке Ивановых и Конурина опять подскакивал к ним.

Мало-помалу он их приучил к себе; компания не отгоняла его уже больше, и, когда Глафира Семеновна обратилась к нему с каким-то вопросом, он оживился, забормотал без умолку и стал совать им в руки какую-то бумагу.

– Что такое? На бедность просишь? Не надо, не надо нам твоей бумаги. На` вот… Получи так пару медяков и отходи прочь, – сказал ему Николай Иванович, подавая две монеты.

Проводник не брал и продолжал совать бумагу.

– Он аттестат подает. Говорит, что это у него аттестат от какого-то русского, – пояснила Глафира Семеновна.

– Аттестат?

Николай Иванович взял протягиваемую ему бумагу, сложенную вчетверо, и прочитал:

– «Сим свидетельствуем, что проводник Франческо Корыто презабавный итальянец, скворцом свистит, сорокой прыгает, выпить не дурак, если ему поднести, и комик такой, что животики надорвешь. Познакомил нас в Риме с такими букашками-таракашками по части женского сословия, что можно сказать только мерси. Московский купец… Бо… Во…» Подписи не разобрать… – сказал Николай Иванович. – Но тут две подписи. «Самый распродраматический артист»… И второй подписи не разобрать, – улыбнулся он.

– Что это такое? Да ты врешь, Николай Иваныч! – удивилась Глафира Семеновна, вырвав у мужа бумагу.

– Вовсе не вру. Написано, как видишь, по-русски. Кто-нибудь из русских, бывших здесь, на смех дал ему этот аттестат, а он, думая, что тут и не ведь какие похвалы ему написаны, хвастается этой бумагой перед русскими.

– C’est moi… c’est moi![574] – тыкал себя в грудь проводник и кивал головой.

– Да он презабавный! – засмеялся Конурин. – Действительно комик. Рожа у него преуморительная.

– И в самом деле, кто-то на смех дал ему дурацкий аттестат, – сказала Глафира Семеновна, прочитав бумагу, и прибавила: – Ведь есть же такие безобразники!

– Шутники… – проговорил Николай Иванович. – Рим – город скучный: развалины да развалины, и ничего больше, – вот и захотелось подшутить над итальянцем.

– Само собой… Не надо его отгонять. Пусть потом и нас позабавит на улице, – прибавил Конурин.

– Да вы никак с ума сошли! – сверкнула глазами Глафира Семеновна. – Срамник! Букашек-таракашек вам от него не надо ли!

– Зачем букашек-таракашек? Мы люди женатые и этим не занимаемся.

– Знаю я вас, женатых! Алле, синьор. Не надо, – передала она бумагу проводнику, махнула ему рукой и отвернулась.

Проводник недоумевал.

– C’est moi, madame, c’est moi… – продолжал он тыкать себя пальцем в грудь.

– Да пусть уж нас до папы-то проводит, – вставил свое слово Николай Иванович. – Человек знающий… Все-таки с русскими, оказывается, возился. А что до букашек-таракашек, так чего ты, Глаша, боишься? Ведь ты с нами.

Глафира Семеновна не отвечала и ускорила шаг. Проводник продолжал идти около них и время от времени делал свои объяснения.

Но вот собор осмотрен. Они вышли на паперть. Проводник стоял без шляпы и, сделав прекомическое лицо, просительно улыбался.

– Да дам, дам на макароны, – кивнул ему Николай Иванович. – Покажи нам теперь только папу. Глаша! Да спроси его, где и как нам можно видеть папу.

– Ах не хочется мне с таким дураком и разговаривать!

– Да дураки-то лучше. Пап… Пап… Понимаешь, мусье, пап нам надо видеть.

– Ну вулон вуар пап…[575] – сдалась Глафира Семеновна, обратившись наконец к проводнику.

Тот заговорил и зажестикулировал, указывая на левую колоннаду, прилегающую к паперти.

– Что он говорит? – спрашивали мужчины.

– Да говорит, что папа теперь нездоров и его видеть нельзя.

– Вздор. Знаем мы эти уловки-то! Покажи нам пап – и вуаля…

Николай Иванович вынул пятифранковую монету и показал проводнику. Проводник протянул к монете руку. Тот не давал.

– Нет, ты прежде покажи, а потом и дадим, – сказал он. – Две даже дадим. Да… Глаша! Да переведи же ему.

– Что тут переводить! Он говорит, что дворец папы можно видеть только до трех часов дня, а теперь больше трех. А сам папа болен.

Николай Иванович не унимался и вынул маленький десятифранковый золотой.

– Вуаля… Видишь? Твой будет. Где дворец папы? Где пале? – приставал он к проводнику. – Пале де пап.

Проводник повел их под колоннаду, привел к лестнице, ведущей наверх, и указал на нее, продолжая говорить без конца. Вверху, на площадке лестницы, бродили два жандарма в треуголках.

– Вот вход во дворец папы, – пояснила Глафира Семеновна. – Но все-таки он говорит, что теперь туда не пускают. И в самом деле, видишь, даже солдаты стоят.

– Что такое солдаты! – подхватил Конурин. – Пусть сунет солдатам вот эту отворялку – и живо нас пропустят. Мусье! Комик. Вот тебе… Дай солдатам. Уж только бы в нутро-то впустили!

Он подал проводнику пятифранковую монету.

– Доне о сольда… доне…[576] – посылала проводника Глафира Семеновна на лестницу.

Тот недоумевал.

– Иди, иди… Ах, какой нерасторопный! А еще проводник с аттестатом, – сказал Николай Иванович. – Ну вот тебе и анкор. Вот еще три франка… Это уж тебе… Тебе за труды. Бери…

Проводник держал на руке восемь франков и что-то соображал. Через минуту он отвел Ивановых и Конурина в колонны, таинственно подмигнул им, сам побежал к лестнице, ведущей в Ватикан, и там скрылся.

– Боялся, должно быть, на наших-то глазах солдатам сунуть, – заметил Конурин.

– Само собой… – поддакнул Николай Иванович. – Ну что ж, подождем.

И они ждали, стоя в колоннах. К ним один за другим робко подходили нищие и просили милостыню. Нищие были самых разнообразных типов. Тут были старики, дети, оборванные, босые или в кожаных отрепанных сандалиях, на манер наших лаптей, были женщины с грудными ребятами. Все как-то внезапно появлялись из-за колонн, как из земли вырастали, и, получив подаяние, быстро исчезали за теми же колоннами. Прошло пять минут, прошло десять, а проводник обратно не шел.

– Уж не надул ли подлец? – сказал Николай Иванович. – Не взял ли деньги да не убежал ли?

– Очень просто. От такого проходимца, который букашек-таракашек путешественникам сватает, все станется, – отвечала Глафира Семеновна.

– Дались тебе эти букашки.

Прождав еще минут десять, они вышли из-за колонн и пошли к лестнице. Жандармы в треуголках по-прежнему стояли на площадке, но проводника не было видно.

– Надул комическая морда! – воскликнул Конурин. – Ах чтоб ему… Постой-ка, я попробую один войти на лестницу. Может быть, и пропустят.

Он поднялся по лестнице до площадки, но там жандарм загородил ему дорогу. Он совал жандарму что-то в руку, но тот не брал и сторонился.

– Вуар ле пале![577] – крикнула Глафира Семеновна жандармам.

Те отвечали что-то по-итальянски.

Конурин спустился с лестницы вниз.

– Не берут и не пускают, – сказал он. – А комик надул, подлец, нас, дураков.

– И ништо вам, ништо… Не связывайтесь с такой дрянью, который букашек на двух ногах путешественникам сватает, – поддразнивала Глафира Семеновна.

Ругая проводника, они вышли на площадь и сели в коляску, которая их поджидала.

– Куда же теперь ехать? – спрашивала Глафира Семеновна.

– Только не на развалины! – воскликнули в один голос муж и Конурин.

– Так домой. Дома и пообедаем.

Она отдала извозчику приказ ехать в гостиницу.

XL

Ивановы и Конурин приехали к себе в гостиницу в то время, когда на дворе и по коридорам всех этажей звонили в колокола. Обер-кельнер во фраке надсажался, раскачивая довольно объемистый колокол, привешенный при главном входе, коридорные слуги трезвонили в маленькие ручные колокольчики, пробегая по коридорам мимо дверей номеров. Звонили к обеденному табльдоту. Столовая, где был накрыт стол, помещалась в нижнем этаже. Жильцы гостиницы, как муравьи, сходили вниз по лестнице, спускались по подъемной машине. Около столовой образовалась целая толпа. Слышались французский, немецкий, итальянский, английский говор. Англичане были во фраках и белых галстухах. Две чопорные молодые англичанки, некрасивые, с длинными тонкими шеями, с длинными зубами, не покрывающимися верхней губой, вели под руки полную старуху с седыми букельками на висках. Немцы были в сюртуках, французы и итальянцы в летних пиджачных светлых парах. Итальянцы, кроме того, отличались яркими цветными галстухами, а французы розами в петличках. Какой-то старик-немец нес с собой к столу собственную пивную граненую хрустальную кружку с мельхиоровой крышкой и фарфоровую большую трубку с эластичным чубуком в бисерном чехле.

– К табльдоту попали? Ну вот и отлично, – сказал Николай Иванович. – Хоть и плотно давеча за завтраком натромбовали в себя макарон, а есть все-таки хочется.

– Водочки бы теперь в себя вонзить православной да чего-нибудь итальянистого на закуску… – прибавил Конурин.

– Какая тут в Италии водка! Ведь давеча за завтраком у лакея спрашивали, так тот даже глаза выпучил от удивления, – отвечала Глафира Семеновна. – Пейте итальянское вино. Такое здесь в Италии прекрасное и недорогое вино шианти – вот его и пейте.

Обер-кельнер, заметив их идущими в столовую, как новых постояльцев тотчас же принял под свое особое покровительство. Он отвел им место на уголке стола, поставленного покоем, принес холодильник для шампанского, поставил вазу с живыми цветами перед прибором Глафиры Семеновны и, наконец, подал карту вин.

– Вино неро, шианти… – сказала Глафира Семеновна.

– А мадеры, хересу или портвейну после супу? – предложил обер-кельнер по-французски.

– Нон, нон, нон.

– Постойте… Да нет ли водки-то здесь? Может быть, и есть, – сказал Конурин. – О де ви русь? – спросил он обер-кельнера, но тот дал отрицательный ответ.

– Ах подлецы, подлецы! Хоть бы апельсины свои на нашу русскую водку меняли.

– Тогда давай коньяк и келькшоз эдакого забористого на закуску… – проговорил Николай Иванович. – Глаша, переведи.

– Коньяк е келькшоз пикант пур гор-девр. Доне тудесюит.

– Avant la soupe?[578] – удивился обер-кельнер, что коньяк требуют перед супом.

– Вуй, вуй… Се а ля рюсс… Удивляется, что коньяк спрашиваем перед супом.

– По-русски, брат, всегда перед супом… тужур…[579] – подмигнул ему Николай Иванович.

Явились коньяк и тарелочка каких-то пикулей в уксусе. Мужчины с жадностью хватили по рюмке коньяку, Конурин запихал себе в рот какой-то бурый плод с тарелки, жевнул его и разинул рот – до того ему зажгло во рту и горле.

– Что это он, подлец, нам преподнес! – еле выговорил он, выплевывая закуску в салфетку. – Яд какой-то, а не закуска… Дайте воды скорей! Фу!

Он всполоснул водой рот и сделал глоток, но рот и горло еще пуще зажгло. Обер-кельнер стоял поодаль и улыбался.

– Чего смеешься-то, дурак! – крикнул на него Николай Иванович, тоже попробовавший закуски и тотчас же ее выплюнувший. – Кескесе, ты нам подал? – спрашивал он его, тыкая в тарелку.

Спрашивала и Глафира Семеновна, испугавшаяся за Конурина, все еще сидящего с открытым ртом. Обер-кельнер стал объяснять.

– Перец… Маринованный перец… Стручковый перец… Видите, красный перец… – перевела она мужчинам.

– Мерзавец! Да разве стручковый перец едят со стручком?

– Он оправдывается тем, что я у него спросила какой-нибудь попикантнее закуски, вот он и подал, стараясь угодить русским.

– Угодить русским? Угодил – нечего сказать! – все еще плевался Конурин. – Дьяволам это жрать в пекле, прости, Господи, мое прегрешение, что я неумытых за столом поминаю, а не русским! Неси назад свою закуску, неси! – махал он рукой. – Перцем стручковым вздумал русских кормить! Я думал, он икорки подаст, балычка или рака вареного.

Обер-кельнер извинялся и стал убирать закуску и коньяк.

– Нет, ты коньяк-то, мусье, оставь… Пусть он тут стоит, – схватился за бутылку Николай Иванович. – А вот этот яд бери обратно. Должно быть, на самоварной кислоте он у них настоен, что ли, – отирал он салфеткой язык. – Ведь вот чуточку только откусил, а весь рот зудит.

– А у меня даже язык пухнет… Чужой язык во рту делается, – сказал Конурин. – Надо будет вторую рюмку коньяку выпить, так авось будет легче. Наливай, Николай Иванов, а то ужас как дерет во рту.

– Да неужели уж такая сильная крепость? – спросила Глафира Семеновна. – Кажется, вы притворяетесь, чтоб придраться и выпить еще коньяку.

– Купорос, матушка, совсем купорос – вот до чего.

– А обер-кельнер говорит, что это у англичан самый любимый салат к жаркому.

– Провались он с своими англичанами! Да и врет он. Где англичанам такую еду выдержать, которую уж русский человек не может выдержать.

Конурин продолжал откашливаться и отплевываться в платок. Сидевшие за столом, узнав от обер-кельнера, в чем дело, с любопытством посматривали на Конурина, посмеивались и перешептывались. Подали суп. Одно место перед Ивановыми и Конуриным было не занято за столом, но перед прибором стояла початая бутылка вина, перевязанная красной ленточкой по горлышку. Очевидно, на это место дожидали кого-то, и вот, когда суп был съеден сидящими за столом, явилась красивая, стройная, молодая женщина, лет двадцати пяти, в черном шелковом платье, с розой в роскошных волосах и маленьким стальным кинжалом с золотой ручкой вместо брошки на груди. Она вошла в столовую, поспешно села за стол, приветливо улыбнулась своему соседу, который отодвинул ей стул, причем выказала два ряда прелестнейших белых зубов и, посматривая по сторонам, поспешно начала снимать с рук длинные перчатки до локтей. Войдя в столовую, она сразу обратила на себя внимание всех.

Глафира Семеновна так и врезалась в нее глазами.

– Это что за птица такая! – пробормотала Глафира Семеновна.

На новопришедшую смотрели в упор и Конурин с Николаем Ивановичем и любовались ею. В ней было все красиво, все изящно, все гармонично, но в особенности выделялись черные большие глаза с длинными густыми ресницами. Конурин забыл даже о своем обожженном рте и прошептал:

– Бабец не вредный… Вот так итальяночка!

Николай Иванович тоже хотел произнести какое-то одобрение, но только крякнул и слегка покосился на жену. Покосилась на него ревниво и Глафира Семеновна.

Красавица кушала суп, поднося его к себе в полуоткрытый ротик не по полной ложке, и осторожно откусывала маленькие кусочки от сухих макарон, поданных к супу.

XLI

Заслыша русский говор Ивановых и Конурина, красавица тотчас же обратилась к ним и с улыбкой спросила Конурина:

– Vous étes des russes, monsieur?[580]

– Русь, русь… – поспешно за него ответил Николай Иванович, радуясь, что красавица обратилась к ним.

– Oh, j’aime les russes![581] – произнесла она, играя глазами, и продолжала говорить по-французски с сильным итальянским акцентом и вставляя даже время от времени итальянские слова.

Мужчины улыбались во всю ширину лица, и хоть ничего не понимали, но кивали головами и поддакивали: «Вуй, вуй». Услыхав слово «Petersbourg», Конурин воскликнул:

– Вуй, вуй, из Петербурга! Я с Клинского проспекта, а он с Песков, – показал он на Николая Ивановича. – Голубушка Глафира Семеновна, переведите, Бога ради, что она говорит.

Глафира Семеновна сидела, насупившись.

– И не нужно знать вам, – отвечала она сердито. – Слушайте и молчите. Я не понимаю, чего эта женщина навязывается с разговором! Нахалка какая-то. Чего глаза-то выпучил? ешь! – крикнула она на мужа. – Даже впился глазами.

– Ах, Боже мой! Да на то мне глаза во лбу врезаны.

– Чтоб впиваться ими? Врешь! Не впиваешься ты, однако, вон в того толстого немца, который разложился за столом с своей кружкой и трубкой, а впиваешься в бабенку-вертячку.

– Да ежели она как раз против меня сидит.

– Пожалуйста, молчи.

А красавица продолжала бормотать без умолку на ломаном французском языке и обращалась уж к Глафире Семеновне, щеголяя даже русскими словами вроде «Невский, извозчик, закуска, человек, кулебяка» и произнося их с особенным ударением на французско-итальянский лад.

– В Петербурге бывала, русские слова знает! – воскликнул Николай Иванович. – Наверное, артистка какая-нибудь. Итальянка? – спросил он красавицу.

– Oui, monsieur…

– Артист? Артистка?

Красавица кивнула головой.

– Глаша! Полно тебе дуться-то! Неловко. Видишь, она какая любезная… Спроси-ка ты лучше ее насчет папы и папского дворца. Может быть, нам наврали, что папу нельзя видеть, – обратился Николай Иванович к жене.

– Отстань, – послышался ответ.

Красавица между тем уже прямо спросила Глафиру Семеновну, говорит ли та по-французски.

– Нон, – угрюмо отрезала Глафира Семеновна, отрицательно покачав головой.

Красавица выразила сожаление и продолжала бормотать, относясь уж к мужчинам.

– Переведи хоть немножко, что она такое говорит, – упрашивал жену Николай Иванович.

– Ах, какой несносный! – воскликнула Глафира Семеновна и отвечала: – В душу влезает, хвалит русских, говорит, что очень любит их.

– Ну вот видите. Нас хвалят, а мы без всякого сочувствия, – сказал Конурин. – Вив тальянка! – воскликнул он вдруг и полез к красавице через стол чокаться стаканом красного вина.

Та в свою очередь протянула свой стакан.

– Шампанского бутылочку спросить, что ли? – прибавил Конурин, обращаясь к Николаю Ивановичу. – А то неловко с дамой красным вином чокаться. Растопим бутылку. Куда ни шло! Гарсон! Шампань! – крикнул он вдруг слуге, не дождавшись ответа.

– Иван Кондратьич, я положительно обо всем этом вашей жене отпишу, – сказала Конурину Глафира Семеновна.

– Об чем? Что я шампанское-то спрашиваю? Ах, Боже мой! Да отписывайте! Что тут такого? Не сквалыжничать поехали, а мамон набивать, и жена это знает.

Лакей совал Конурину карту вин и спрашивал, какого шампанского подать. Конурин передал карту Николаю Ивановичу и просил его выбрать. Тот, косясь на жену, отпихивал от себя карту.

– Да чего ты жены-то боишься! – упрекнул его Конурин. – Мы из-за ее наущения пять-шесть ящиков шампанского в рулетку проиграли, а тут уж без ее разрешения не смей и бутылки одной выпить по своему желанию! Шампань… шампань… – тыкал он перед слугой пальцем в карту.

Тот пожимал плечами и тоже тыкал в карту, поименовывая названия шампанского.

– Асти… Асти, – подсказала красавица.

– Ну давай, гарсон, «Асти», давай вон, что барыня требует.

Лакей побежал исполнять требуемое. Глафира Семеновна с шумом отодвинула от себя стул и поднялась из-за стола.

– Я не хочу больше обедать. Я в номер к себе пойду… – сказала она раздраженно. – Можете пьянствовать одни с вертячкой.

– Матушка, голубушка, да какое же это пьянство! – старался убедить ее муж.

– Ну ладно. Я тебе покажу потом!

Николай Иванович сидел молча, уткнувшись в тарелку.

– Ты не пойдешь наверх в номер? – обратилась она к нему.

– Глафира Семеновна, пойми ты, я есть хочу.

Глафира Семеновна, закусив губы, вышла из столовой.

– Чего это она? Ревнует тебя, что ли? – спросил Конурин Николая Ивановича.

– Не понимаю… – пожал тот плечами. – Нервы у ней, что ли? Не может видеть хорошеньких женщин. Как заговорит со мной какая-нибудь хорошенькая бабенка – сейчас скандал. А между тем сама так как кокетничает с мужчинами! Вот хоть бы тогда в Ницце, при игре в лошадки, с этим лакеем, которого ей почему-то вздумалось принять за графа. Нервы…

– Много воли даешь – оттого и нервы. Вот как я своей бабе в Петербурге потачки не даю, так у ней и нервов нет, – наставительно заметил Конурин.

Красавица между тем, видя отсутствие Глафиры Семеновны, спрашивала их с хитрой улыбкой:

– Madame est malade?[582]

– Маляд, маляд… – разводил руками Николай Иванович. – Захворала. Мигрень… Ля тет… – указывал он на голову. – Нервы эти самые… Компрене? Ля фам всегда нерв…

– Oui, oui, monsieur… Je sais… – кивнула ему красавица, насмешливо подмигнув. – Il n’у а rien à faire…[583] – пожала она плечами.

– Ничего не поделаешь, мадам, коли баба закапризничает, – говорил Конурин. – Закусила удила и убежала. Вот и лекарства не дождалась от нервов, – хлопнул он по бутылке шипучего итальянского «Асти», поданного ему слугой. – Ну да мы и без нее выпьем… Пожалуйте-ка ваш стакашек… – показывал он жестами.

Красавица протянула ему свой стакан. Конурин налил ей, налил себе и проговорил:

– За вашу распрекрасную красоту и ловкость… Кушайте…

Протянул и Николай Иванович свой стакан к красавице. Выпили.

– Вот так, Николаша, вот так… Что тут обращать на жену такое особенное внимание. Пей, да и делу конец. Будешь очень-то уж баловать, так она сядет тебе на шею да и ноги свесит, – ободрял Николай Ивановича Конурин.

Тот махнул рукой и как бы преобразился.

– Анкор, мадам… – предложил он красавице вина.

Красавица не отказывалась. Завязался разговор. Она говорила по-французски, мужчины говорили по-русски, и она и они сопровождали свои слова мимикой и, удивительно, как-то понимали друг друга. Первая бутылка была выпита. Николай Иванович потребовал вторую.

– Важная штучка! – похваливал Конурину собеседницу Николай Иванович. – И какая неспесивая!

– Отдай все серебро и все медные – вот какая аппетитная кралечка, – прищелкивал языком Конурин. – В здешней гостинице она живет, что ли? Спроси.

– В готель? Иси? – спрашивал собеседницу Николай Иванович, показывая пальцем в потолок, и, получив утвердительный ответ, сказал: – 3десь, здесь. Вместе с нами в одной гостинице живет.

– Ах, черт возьми! – воскликнул Конурин.

– Мадам! Анкор! – предлагал красавице вина Николай Иванович, и отказа не получилось.

– Гарсон! Еще такую же сулеечку! – кричал Конурин и показывал лакею пустую бутылку.

Обед кончился. Все вышли из-за стола, а Николай Иванович, Конурин и их собеседница продолжали сидеть и пить «Асти». Лица мужчин раскраснелись. Маслеными глазами смотрели они на красавицу, а та так и кокетничала перед ними, стреляя глазами.

XLII

Николай Иванович потребовал еще бутылку «Асти», но красивая собеседница наотрез отказалась пить, замахала руками, быстро поднялась из-за стола и, весело улыбаясь, почти побежала из столовой. Конурин и Николай Иванович последовали за ней. Выйдя из столовой, она направилась к подъемной машине и вскочила в нее, сказав машинисту: «Troisième»[584]. Мужчины тоже забрались за ней в подъемную карету и сели рядом с ней, один по одну сторону, другой по другую. Щелкнул шалнер, и машина начала поднимать их. В карете было темновато. Николай Иванович не утерпел, схватил собеседницу за руку и поцеловал у ней руку. Она отдернула руку и кокетливо погрозила ему пальцем, что-то пробормотав по-французски. Конурин только вздыхал, крутил головой и говорил:

– А и кралечка же! Только из-за этой кралечки стоит побывать в Риме. Право слово.

Подъемная машина остановилась. Они вышли в коридор третьего этажа. Собеседница схватила Конурина под руку и побежала с ним по коридору, подошла к двери своей комнаты, бросила его руку и, блеснув белыми зубами, быстро сказала:

– Assez. Au revoir, messieurs. Merci…[585]

Щелкнул замок, и дверь отворилась. Конурин стоял обомлевший от удовольствия. Николай Иванович ринулся было за собеседницей в ее комнату, но она тотчас же загородила ему дорогу, шаловливо присела, сделав реверанс, и захлопнула дверь.

– Ах шельма! – мог только выговорить Николай Иванович. – Чертенок какой-то, а не баба!

– Совсем миндалина! – опять вздохнул Конурин, почесал затылок и сказал товарищу: – Ну, теперь пойдем скорей ублажать твою жену.

Комнаты их находились этажом ниже, и им пришлось спускаться по лестнице. Когда они очутились в коридоре своего этажа, то увидели Глафиру Семеновну, выходившую из своей комнаты. Она была в шляпке и в ватерпруфе. Глаза ее были припухши, видно было, что она плакала, но потом умылась и припудрилась. Увидав мужа и Конурина, она отвернулась от них. Николай Иванович как-то весь съежился и сделал жалобное лицо.

– Ах, Глаша! И не стыдно это тебе было ни с того ни с сего раскапризиться! – заговорил он. – Хоть бы Ивана-то Кондратьича посовестилась. Он все-таки посторонний человек.

– Отстань…

Глафира Семеновна зашагала по коридору по направлению к лестнице. Мужчины последовали за ней.

– Послушай. Куда это ты?

– В театр… Компанию себе искать, – отвечала она, стараясь быть как можно более равнодушной, между тем в говоре ее, в походке и в жестах так и сквозил гнев. – Ты нашел себе за столом компанию, должна и я себе искать. Не беспокойся, не рохля я, сумею себе тоже какого-нибудь актера найти!

– Да ты в уме, Глафира Семеновна? Вспомни, что ты говоришь!

– А ты в уме, Николай Иваныч? Что ты до сих пор делал в столовой с этой вертячкой? Уж обед-то давным-давно кончился, все по своим номерам разошлись, а ты бражничал и лебезил перед ней, как кот в марте месяце. Ты не в уме, и я не желаю быть в уме. Невестке на отместку. Пожалуйста, пожалуйста, не идите за мной хвостом. Я одна в театр поеду.

– Не пущу я тебя одну, – решительно сказал Николай Иванович.

– Посмотрим.

Они спустились по лестнице вниз и очутились во дворе гостиницы.

– Не подобает так, барынька, перед своим мужем козыриться, эй, не подобает… – начал Конурин уговаривать Глафиру Семеновну. – Ну что он такое сделал? Стакан-другой шампанского с соседкой по обеденному столу выпил – вот и все. Да и не он это затеял, а я… Бросьте-ка вы это все, да опять ладком…

– Позвольте… Какое вы имеете право меня учить! – воскликнула Глафира Семеновна. – Вот еще какой второй муж выискался!

Глафира Семеновна села на дворе гостиницы за столиком и спросила себе мороженого. Сели и Николай Иванович с Конуриным и потребовали сифон сельтерской воды. Все молчали. Наконец Николай Иванович начал:

– Я не препятствую насчет какого-нибудь театра, но зачем же тебе одной-то ехать? И мы с тобой вместе поедем.

Глафира Семеновна не отвечала. Наскоро съев свое мороженое, она быстро сама рассчиталась с гарсоном и вышла на улицу. Муж и Конурин не отставали от нее. У ворот она вскочила в извозчичью коляску и стала говорить извозчику:

– Театр у консерт… Алле…[586]

Извозчик спрашивал, в какой театр.

– Сет егаль. Алле… Алле плю вит[587].

Вскочили в коляску и Николай Иванович с Конуриным.

– Напрасно едете со мной. Все равно ведь в театре мы будем – вы сами по себе, а я сама по себе, – сказала она им. – Буду гулять по коридорам одна, и авось тоже найдется какой-нибудь кавалер, с которым можно знакомство завести.

– Да уймитесь, барынька, переложите гнев на милость, – сказал Конурин.

– Ага! Вам неприятно теперь. А каково было мне, когда вы за столом так и вонзились глазами в вертячку и начали с ней бражничать! – воскликнула Глафира Семеновна.

Путь был длинный. Извозчик долго вез их то по темным переулкам, то по плохо освещенным улицам, выезжал на мрачные площади, снова въезжал в узенькие переулки и наконец остановился около блещущего двумя электрическими фонарями небольшого здания. Большая транспарантная вывеска гласила: «Orfeo di Roma».

Все еще не угомонившаяся Глафира Семеновна выскочила из коляски и, подбежав к кассе, взяла себе билет на место. Муж и Конурин взяли также билеты. Муж предложил ей было руку, чтобы войти с ней вместе, но она хлопнула его по руке, одна прошла по коридору и вошла в зрительную залу.

«Orfeo di Roma», куда извозчик привез Ивановых и Конурина, был не театр, а просто кафе-концерт. Публика сидела за столиками, расставленными по зале, пила кофе, ликеры, вино, прохладительные напитки, закусывала и смотрела на сцену, на которой кривлялись комики, куплетисты, пели шансонетки, донельзя декольтированные певицы, облеченные в трико, украшенные только поясом или пародией на юбку. Певцов и комиков сменяли клоуны и акробаты.

– Да это вовсе не театр, – сказал Николай Иванович, следуя за женой. – Какой же это театр! Это кафешантан.

– Тем лучше… – отвечала Глафира Семеновна, отыскала порожний столик и подсела к нему.

– Так-то оно так, – продолжал Николай Иванович, усаживаясь против жены, – но сидеть здесь замужней-то женщине, пожалуй, даже и неловко. Смотри, какого сорта дамы вокруг.

– Да я вовсе и не желаю, чтобы меня считали теперь за замужнюю.

– Ах, Глаша, что ты говоришь!

– Пожалуйста, не отравляй мне сегодняшний вечер. А что насчет вон этих накрашенных дам, то можешь к ним даже подойти и бражничать, я вовсе препятствовать не буду, только уж не смей и мне препятствовать.

– Да что ты, Глаша, опомнись.

– Давно опомнилась, – отвечала Глафира Семеновна, отвернулась от мужа и стала смотреть на сцену, на которой красивый, смуглый акробат в трико тельного цвета выделывал разные замысловатые штуки на трапеции.

К Ивановым и Конурину подошел слуга в черной куртке и белом переднике до щиколок ног и предложил, не желают ли они чего.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – робко спросил Николай Иванович жену.

– Даже непременно… – отвечала она, не оборачиваясь к мужу, и отдала приказ слуге: – Апорте шампань…[588]

– Асти, Асти… – заговорил Конурин слуге.

– Это еще что за «Асти» такое?

– А вот что мы давеча за обедом пили. Отличное шампанское.

– Не следовало бы вас по-настоящему тешить, не стоите вы этого, ну да уж заказывайте, – сдалась Глафира Семеновна.

– Асти, Асти, де бутель! – крикнул радостно Николай Иванович слуге, показывая ему два пальца, и, обратясь к жене, заискивающим тоном шепнул: – Ну вот и спасибо, спасибо, что переложила гнев на милость.

Жена по-прежнему сидела, отвернувшись от него.

XLIII

Посетители кафешантана вели себя сначала чинно и сдержанно, накрашенные кокотки в донельзя вычурных шляпках с перьями, птицами и целым огородом цветов только постреливали глазами на мужчин, сидели за столиками в одиночку или попарно с подругами, потягивая лимонад из высоких и узеньких стаканов, но, когда мужская публика разгорячила себя абсентом и другими ликерами, они стали уже подсаживаться к мужчинам. Делалось шумно. Мужчины начали подпевать исполнителям и исполнительницам шансонеток, похлопывать в такт в ладоши, стучать в пол палками и зонтиками. Не отставали от них и кокотки, поминутно взвизгивая от чересчур осязательных любезностей. Кто-то из публики вертел свою шляпу на палке, подражая жонглеру на сцене. Кто-то подыгрывал оркестру на губной гармонии, где-то перекидывались кусочками пробок от бутылок и апельсинными корками. Конурин и Николай Иванович с любопытством посматривали по сторонам и улыбались.

– Ах, бык их забодай! Да не начнется ли и здесь такое же швыряние друг в друга, какое было в Ницце на бульваре? – сказал Конурин. – Тогда ведь надо и нам апельсинными корками запастись, чтобы отбрасываться. Эй, как тебя, гарсон! Ботега! Пяток апельсинов!

– Не надо. Ничего не надо! – строго крикнула на него раскрасневшаяся от шипучего «Асти» Глафира Семеновна и взялась за бутылку, чтоб подлить себе еще в стакан.

– Глаша! Ты уж, кажется, много пьешь, – заметил ей Николай Иванович. – Головка может заболеть.

– Наплевать. Это назло вам, – отрезала та и выпила свой стакан до дна. – А что, довольны вы, в какое вас заведение завезла я? – с злорадством спрашивала она мужа.

– Да вовсе и не ты завезла, а извозчик. Только не пей, пожалуйста, много.

– Ничего. Пусть пьет. Нас двое. Справимся и с хмельной, довезем как-нибудь, – сказал Конурин. – Дай ей развеселиться-то хорошенько. Видишь, бабеночка от здешних римских развалин сомлела. Да и сомлеешь. Целый день развалины да развалины.

– Вовсе я не от развалин сомлела, а от вашей поведенции. Ну и моя такая же поведенция сегодня будет. Вон рядом, за столиком, интересный итальянчик сидит. Сейчас протяну ему свой бокал и чокнусь с ним.

– Только посмей! – строго сказал Николай Иванович.

– Отчего же не посметь? Вы же давеча за обедом чокались с вертячкой. Здесь, за границей, равноправность женщин, и никто не смеет мне препятствовать, – блажила Глафира Семеновна. – Чего вы около меня-то торчите? Идите подсаживайтесь к какой-нибудь накрашенной.

– Ой, не то, Глаша, запоешь, ежели подсядем!

– А вы думаете, заплачу? Вовсе не заплачу.

На стол их упал кусок апельсинной корки, брошенной кем-то. Она взяла его и, в свою очередь, бросила в публику. Прилетел и второй кусок. Глафиру Семеновну по ее эксцентричной парижской шляпке, очевидно, кто-то уже принимал за кокотку.

– Не пора ли домой? – с беспокойством осведомился Николай Иванович у жены.

– Если для вас пора, то можете уезжать, а для меня еще рано.

А на сцене между тем беспрерывно шло представление. Пение чередовалось с гимнастическими упражнениями акробатов. Вот натянули тоненький проволочный канат на сцене. Появилась акробатка в пунцовом трико. Публика неистово зааплодировала. Глафира Семеновна взглянула на акробатку, вся вспыхнула и прошептала:

– Ах, дрянь… Так вот она кто!

Взглянули и Николай Иванович с Конуриным на акробатку и узнали в ней ту самую черноокую красавицу, с которой они так приятно провели время за обеденным столом и после обеда. Лицо Конурина подернулось масленой улыбкой, и он толкнул Николая Ивановича под столом ногой.

– Не узнаете разве свою приятельницу? – спросила их с злорадством Глафира Семеновна. – Аплодируйте же ей, аплодируйте… Вот какая она артистка… Канатная плясунья.

– Оказия! – крутил головой Конурин, улыбаясь. – В первый раз в жизни пришлось с акробаткой бражничать. В трике-то какая она из себя… Совсем не такая, как давеча за столом. Ах, муха ее заклюй! Акробатка…

Акробатка между тем исполняла различные замысловатые эволюции: ходила по канату с шестом, потом без шеста, ложилась на канат, вставала на голову. Николай Иванович, не смея при жене прямо смотреть на акробатку, косился только на нее и млел. Глафира Семеновна фыркала и говорила:

– Вот какую хорошую компанию вы себе давеча нашли. Любуйтесь. Впрочем, вам, мужчинам, чем хуже, тем лучше.

– Да кто ж ее знал-то, что акробатка? Я думал, что из какого другого сословия, – отвечал Николай Иванович. – Сидит с нами за одним столом, живет с нами в одной гостинице…

– Как? Она даже и в одной гостинице с нами живет? – воскликнула Глафира Семеновна. – Ну, батюшка, тогда за тобой нужно и дома следить, а то она как раз тебя и к себе заманит.

– Да ведь ты же сказала, что равноправность…

– Молчать!

Акробатка кончила свой номер при громких рукоплесканиях и, послав публике летучий поцелуй, убежала за кулисы. Начался другой номер, затем следовал антракт между вторым и третьим отделениями представления, а супруги Ивановы все еще пикировались, Глафира Семеновна все еще донимала мужа. Вино еще сильнее разгорячило ее, она раскраснелась, шляпка съехала у нее на затылок, пряди волос выбились на лоб. Окружающая их публика бросала на Глафиру Семеновну совсем уже нескромные взгляды. Вдруг в публике среди столиков появилась сама акробатка, из-за которой шла пикировка. Она уже успела переодеться из трико, была в роскошном палевом платье и шикарной соломенной шляпке с длинным белым страусовым пером. Пройдя по рядам между столиков, пожираемая глазами мужчин, она было присела за один из столиков и стала что-то заказывать для себя лакею, но, увидав сидящих Николая Ивановича и Конурина, быстро поднялась с своего стула и подошла к ним.

– Voyons, c’est vous, messieurs…[589] – сказала она мужчинам, как старым знакомым, фамильярно хлопнула Николая Ивановича по плечу и искала глазами стула, чтобы сесть рядом.

Глафира Семеновна заскрежетала зубами.

– Прочь, мерзавка! Как ты смеешь подсаживаться к семейному человеку, сидящему с своей законной женой! – воскликнула она и даже замахнулась на акробатку стаканом.

Та в недоумении отшатнулась. Николай Иванович вскочил с места и схватил жену за руку.

– Глаша! Глаша! Опомнись! Можно ли делать такой скандал в публичном месте! – испуганно заговорил он. – Смотри, вся публика смотрит. Швыряться стаканом вздумала! Ведь из-за этого можно в полицию попасть.

– В полицию так в полицию. Замужнюю женщину всякий защитит. Какое такое имеет право эта акробатка врываться в семейный круг?

– Голубушка, да какой же тут, в кафешантане, семейный круг? Ну полно, сядь, успокойся… Сократи себя…

Акробатка, пробормотав какие-то ругательства, отошла от стола, но Глафира Семеновна не унималась и, вырывая свою руку из рук мужа, кричала:

– До тех пор не успокоюсь, пока не наплюю в глаза этой мерзкой твари! Пусти меня!

Конурин загородил Глафире Семеновне путь и тоже упрашивал ее успокоиться:

– Бросьте, матушка! Угомонитесь! Ну что! стоит ли с ней связываться! Нехорошо, ей-ей, нехорошо.

Глафира Семеновна взглянула ему через плечо и, не видя уже больше акробатки, сказала:

– Ага! Испугалась, подлая тварь! Ну, теперь домой! – скомандовала она мужу.

– Да, с радостью, матушка… Бога ради, поедем домой… – засуетился Николай Иванович.

– И не только что домой, а даже чтобы завтра же утром вон из Рима. Вон, вон! В Неаполь! Не желаю я с этой тварью жить в одной гостинице.

– Да куда хочешь, матушка… Хоть к черту на кулички.

Николай Иванович взял супругу под руку и потащил к выходу. Та вырвала у него руку и пошла одна. Видевшая скандал публика смеялась и кричала им вдогонку какие-то остроты.

Конурин шел сзади Ивановых и говорил:

– Позвольте… Но ежели завтра утром ехать, то когда же мы папу-то римскую увидим?..

Глафира Семеновна обернулась, подбоченилась и отвечала:

– Насмотрелись всласть на маму римскую, так можете, и не видевши папы, уехать. Достаточно.

– Оказия! Выпьет баба на грош, а на рубль веревок требуется, чтобы обуздать ее… – пробормотал Конурин и плюнул.

Разъяренная гневом Глафира Семеновна не слыхала его слов и выскочила из зрительного зала в коридор кафешантана.

XLIV

Глафира Семеновна как сказала, так и сделала: скрутила отъезд из Рима на следующее же утро. Как ни упрашивал ее Конурин остаться еще денек в Риме, чтоб попытаться увидать папу, она была непреклонна и твердила одно:

– Маму видели – с вас и довольно. Не знала я, Иван Кондратьич, что вы такой алчный до женщин старичонка, – прибавила она. – Вы думаете, что я не понимаю, почему вам так хочется для папы остаться? Очень хорошо понимаю. Акробатка вам нужна, которая над нами живет, а вовсе не папа.

– Позвольте, что же вы меня-то ревнуете! Ведь я вам не муж, – возмутился Конурин.

– Вовсе я не ревную, а хочу, чтоб вы, если уж с семейными людьми едете, и держали себя по-семейному. Плевался человек на все эти римские развалины, просил поскорей увезти его из Рима, а как увидал нахалку-акробатку, просится остаться опять среди этих развалин.

– Поймите вы, я жене еще из Ниццы написал, что еду в Рим смотреть папу. Ведь она потом дома будет расспрашивать меня, какой он такой из себя.

– Ну и расскажите ей, какой он такой. В красном, мол, трико, по канату ходит, кувыркается, – донимала она Конурина. – Можете даже написать, что «Асти» с ним пили. И еще можете ей что-нибудь рассказать поподробнее, чего я не знаю.

– Моя душа чиста. Вы все знаете.

– Вздор. Ничего я не знаю, что было ночью после кафешантана. Может быть, вы и в номере-то своем не ночевали, а отправились наверх к акробатке да и прображничали с ней до утра. Вон у вас физиономия-то сегодня какая! Чертей с нее писать можно, извините за выражение.

– Однако, барынька, это уж слишком.

– Ничего не слишком. Вот вы и об ваших ночных похождениях напишите жене. Пожалуйста, не оправдывайтесь. Я по мужу знаю, каковы мужчины. Он сегодня раз пять вскакивал с постели под видом того, чтобы воду пить, а сам присматривался и прислушивался ко мне – сплю я или не сплю, чтобы ему можно было к акробатке убежать, ежели я крепко сплю. Но я ведь тоже себе на уме и, как только он вскакивал, сейчас же окликала его.

– Глаша! И не стыдно тебе это говорить! – воскликнул до сих пор молча сидевший Николай Иванович.

– А ты будешь утверждать, что не вскакивал? Не вскакивал? – обратилась к нему жена.

– Понятное дело, что после вина всегда жажда, а потому и пьется. Много ведь вчера вина пили.

– А отчего у меня ночью к воде жажды не было, отчего я не вскакивала? Я также вчера вино пила. Знаю я вас, мужчин! Дура я была только, что не притворилась крепко спящей. Выпустить бы тебя в коридор да и накрыть тут на месте преступления.

Николай Иванович только махнул рукой и уже более не возражал.

Весь этот разговор происходил в номере Ивановых, за утренним кофе. Глафира Семеновна тотчас же потребовала счет из бюро гостиницы, заставила мужа расплатиться, справилась, когда идет утренний поезд в Неаполь, и, узнав, что в полдень, тотчас же велела выносить свои, заранее уже приготовленные чемоданы, чтобы ехать на станцию.

– Да ведь теперь еще только десять часов, барынька, – попробовал возразить ей Конурин.

– На станции в буфете посидим. Там и позавтракаем.

«На ловца и зверь бежит» – говорит пословица. Когда они выходили из гостиницы и проходили по двору, чтоб сесть в извозчичий экипаж, акробатка сидела на дворе за столиком и пила свой утренний кофе. Голова и плечи ее были кокетливо задрапированы по-домашнему, белым кружевным шарфом. Пара черных больших глаз ее, казавшихся от белого кружева еще чернее и больше, насмешливо смотрела на Глафиру Семеновну. Видя вынесенные на двор чемоданы, акробатка догадалась, что компания уезжает, и на прощанье кивнула мужчинам.

– Не смей ей кланяться! – воскликнула Глафира Семеновна, сверкнув глазами и дернув мужа за рукав, обернулась в сторону акробатки и показала ей язык.

Часа через два поезд увозил их в Неаполь. По правую и по левую сторону железнодорожного пути тянулись без конца развалины древних зданий.

– Прощайте, прощайте, римские кирпичики! Прощай, щебенка! Прощай, римский мусор, – говорил Конурин, кивая на развалины, и прибавил: – Ведь вот здесь, в Риме, позволяют развалившимся постройкам рядом с хорошими домами стоять – не боятся, что кого-нибудь они задавят, а будь-ка это у нас в Питере – сейчас бы эти самые развалины приказали обнести забором: ломай и свози кирпич и мусор куда хочешь.

– Ах, Иван Кондратьич, что вы говорите! Да здесь нарочно эти развалины держат, чтоб было на что приезжей публике смотреть, – заметила Глафира Семеновна.

– Не понимаю, какой тут есть интерес приезжей публике на груды кирпичей и строительный мусор смотреть!

– Однако вчера мы все-таки кое-какие развалины осматривали.

– Да ведь вы же потащили нас их осматривать, словно невидаль какую, а сам я ни за что бы не поехал смотреть.

– Здесь древние развалины.

– Да Бог с ними, что они древние. Древние, так и сноси их или приводи в порядок, ремонтируй. Ну здесь, где вот мы теперь едем, это за городом, это ничего, а ведь что мы вчера осматривали, так то в самом центре города, даже на хороших улицах. Какой-нибудь дворец хороший, только бы полюбоваться на него, а смотришь рядом с ним кирпичный остов, словно после пожара стоит. Ну дворец-то и теряет свой вид, коли у него такая вещь под боком. Ни крыши, ни окон. Нужен все-таки порядок. Или снеси его, или отремонтируй. Да вот хоть бы взять тот собор, в котором мы вчера были и у которого крыши нет. Как он? Как его?

– Пантеон? – подсказала Глафира Семеновна.

– Да-да… Пантеон. Эдакий хороший собор, внутри всякая отделка в порядке и даже все роскошно, а крыши нет, и вода льет на мраморный пол. А снаружи-то какое безобразие! Голые обитые кирпичи, штукатурки даже звания нет. Ведь это срам. Древний собор, вы говорите, а стоит без крыши, и не могут собрать ему на наружную штукатурку. Или уж бедные они очень, что ли, эти самые итальянские музыканты-шарманщики?!.

Глафира Семеновна больше не возражала.

Вскоре развалины, тянувшиеся от Рима, прекратились. Дорога пошла по засеянным полям. Начали попадаться направо и налево фруктовые сады, виноградники, веселенькие деревушки с белыми каменными домиками, покрытыми черепичными крышами. В виноградниках работали босые мужчины и женщины. Мужчины были в соломенных шляпах с широкими полями, женщины имели на головах обернутые белыми полотенцами дощечки, причем концы полотенец спускались по затылку на плечи. Резко бросались исчезновение лошадей и замена их ослами или мулами. Местность делалась все холмистее, и поляны переходили в горы всех цветов и оттенков. Открывались великолепные живописные виды.

Конурин мало интересовался ими и вздыхал.

– Ай-ай-ай! Были в Риме и папы не видали… – говорил он. – Срам. Скажите кому-нибудь про Рим в Петербурге, что вот, мол, были в Риме – и похвастаться нечем: не видали папы.

– А кто вам помешает рассказывать, что видели его? – заметила Глафира Семеновна.

– Ну ладно… – согласился Конурин и успокоился.

XLV

Часов в шесть вечера по правую сторону железнодорожного полотна показалась синяя полоса воды и синяя даль. Подъезжали к Неаполю.

– Море! – воскликнула Глафира Семеновна, протягивая руки по направлению к синеве.

Дремавшие Николай Иванович и Конурин встрепенулись.

– Где, где море? – спрашивал Конурин, зевая и потягиваясь.

– Да вот.

– Фу, какое синее! Про это-то море, должно быть, и поется в песне «Разыгралось сине море»?

– Почем я знаю, про какое море в песне поется!

– А Неаполь этот самый скоро?

– Подъехали к морю, так уж, значит, скоро. Я сейчас по карте смотрела. Неаполь на самом берегу моря стоит.

– Как на берегу моря? А раньше вы говорили, что там огненная гора, из которой горящие головешки выскакивают.

– Да разве не может быть огнедышащая гора на берегу моря?

– Так-то оно так… – продолжал зевать Конурин. – Скажи на милость, так Неаполь-то на берегу моря, а я думал, что там горы, горы, и больше ничего Как огненная-то гора называется?

– Везувий.

– Везувий, Везувий. Как бы не забыть. А то начнешь жене рассказывать, что огненную гору видел, и не знаешь, как ее назвать. И каждый день эта гора горит и головешки из нее вылетают?

– С покон века горит, – отвечал Николай Иванович. – По истории известно, что эта огнедышащая гора еще тогда была, когда ничего не было. Я читал. Яйцо, говорят, туда кинешь и сейчас же вынимай – испеклось вкрутую, есть можно.

– Фу-ты, пропасть! – дивился Конурин. – Пожалуй, и бикштес даже изжарить можно?

– Какой тут бифштекс! – подхватила Глафира Семеновна. – Когда сильное извержение начинается, то землетрясение бывает, дома разрушаются. Целые облака огня дыма, пепла и углей из горы летят. И называется это – лава.

– А будет вылетать, так нас не заденет?

– Надо быть осторожным: ежели большое извержение, то близко не подходить. Вы говорите про яйцо и про бифштекс… Целый город раз около Везувия сожгло, засыпало все улицы и дома углями, головешками и пеплом. Давно это было. Город называется Помпея. Теперь вот его отрыли и показывают. Это близь Неаполя. Мы поедем его смотреть.

– Бог с ним! – махнул рукой Конурин.

– Как же «Бог с ним»! Для этого только в Неаполь ездят, чтобы отрытый город Помпею смотреть. Везувий и Помпея – вот для чего ездят сюда.

– А вдруг опять начнется извержение и опять этот город засыплет, да вместе с нами?

– Да уж, должно быть, теперь большого извержения не бывает, коли все путешественники ходят и смотрят. Это в древности было.

– А вы говорите, что и теперь горящие головешки и уголья летят.

– Летят, в этом-то и интерес, что летят, но не надо близко подходить туда, где летят, когда пойдем на Везувий.

– Нет, Глаша, я непременно хочу от везувного уголька закурить папироску. Папироску закурю и яйцо спеку – и привезу это яйцо в Петербург в доказательство, что вот были на Везувии, – сказал Николай Иванович. – И угольков захвачу. Там, говорят, целые горы углей.

– Вот где самовары-то ставить, – подхватил Конурин. – А у них, наверное, там, на Везувии, и самоваров нет, и, как везде за границей, даже не знают, что такое самовары.

– Да ведь это каменный уголь, а он для самоваров не годится. Везувий каменным углем отопляется.

– Отопляется! – иронически улыбнулась Глафира Семеновна. – Кто же его отопляет! Он сам горит, с покон века горит, то и дело страшные разрушения делает. Все боятся его в Неаполе, когда он уж очень сильно гореть начинает.

– Боятся, а потушить никак не хотят? – спросил Конурин. – Ведь вы говорите, что этот самый Везувий на берегу моря. Ну, взял, созвал всю пожарную команду, протянул из моря кишки да накачивай туда в нутро.

– Иван Кондратьич, что вы говорите! Да разве это можно!

– Отчего нельзя? На целые версты туннели для железных дорог под землей здесь за границей в горах проводят, по скалам мосты перекидывают, а Везувий залить не могут? Ну накачивай туда воду день, два, неделю, месяц – вот и зальешь. Наконец, водопровод из моря проведи, чтоб заливал. Иностранец да чтоб не ухитрился гору огнедышащую залить! Ни в жизнь не поверю. А просто они не хотят. Вы вот говорите, что только на этот Везувий и ездят сюда смотреть. Вот из-за этого-то и не хотят его залить. Зальешь, так на что поедут смотреть? И смотреть не на что. А тут публика-дура все-таки ездит смотреть, и итальянцы о них трутся, наживаются.

– Полноте, полноте… Что вы говорите! – махнула рукой Глафира Семеновна.

– Верно. Как в аптеке, верно… – стоял на своем Конурин. – Итальянцы народ бедный, все больше шарманщики, акробаты, музыканты, кто на дудке, кто на гитаре, – вот они и боятся свою гору потушить. Опасность… Что им опасность! Хоть и опасность, а все-таки потерся от иностранного ротозея – и сыт. – Конурин еще раз зевнул, прищурил глаза и стал усаживаться поудобнее.

– Опять спать! Вы уж не спите больше. Сейчас приедем в Неаполь, – остановила его Глафира Семеновна.

– Да неужто сейчас? А я хотел сон свой доспать. Можете вы думать, какой я давеча сон видел, когда вы меня разбудили, крикнувши про море! И разбудили-то на самом интересном месте. Вижу я, что будто мы еще все в Риме и пью я чай у папы римской.

– Сочиняйте, сочиняйте!

– Ей-ей, не вру! Гостиная комнатка будто эдакая чистенькая, где мы сидим, канарейка на окне, столик красной салфеткой покрыт, самовар… Точь-точь как вот я у одного игумена в Новгородской губернии чай пил.

– Как ты можешь папу видеть во сне, когда ты наяву его не видел! – усомнился Николай Иванович.

– А вот поди ж ты, во сне видел. На менялу Никиту Платоныча будто он похож, и разговорчивый такой же… Спрашивает будто он меня: «А едят ли у вас в Питере наши итальянские макароны?»

– Вздор! Как ты мог с ним разговаривать, ежели папа только по-итальянски говорит.

– Чудак-человек! Да ведь это во сне. Мало ли что может привидеться во сне! Отлично будто говорит по-русски. Потом наклонился он будто бы ко мне…

– Пустяки. И слушать про глупости не хочу, – сказала Глафира Семеновна и отвернулась к окну.

– Наклонился он будто бы ко мне к уху, улыбается и шепчет: «Хотя, – говорит, – Иван Кондратьич, нам, по нашей тальянской вере, вашей русской водки и не полагается пить, а не долбанем ли мы с вами по баночке»?

– Врешь! врешь! Сочиняешь! Чтоб папа водку с тобою пил! Ни в жизнь не поверю! – воскликнул Николай Иванович.

– Да ведь это же во сне. Пойми ты, что во сне. И только он мне это сказал – вдруг Глафира Семеновна кричит: «Море!» – и я проснулся. Такая досада! Не проснись – выпил бы с папой по собачке нашей православной водчишки.

– Дурака из себя ломаешь, дурака. Брось!

– Даю тебе слово. Побожиться готов. И ведь как все это явственно!

– Смотрите, смотрите! Везувий показался! – кричала Глафира Семеновна, указывая рукой в окно. – Вот это получше вашего папы с водкой. Ах какая прелесть!

– Где? Где? – заговорили мужчины, встрепенувшись, и тоже стали смотреть в окно.

Перед ними на голубом горизонте при закате солнца виднелся буро-фиолетовый, несколько раздвоенный вверху конус Везувия. Тонкой струйкой, постепенно расплываясь в маленькое облачко, из его кратера выходил дым.

– Это-то Везувий? – спрашивал Конурин, ожидавший совсем чего-то другого.

– Ну да. Видите, дымится, – отвечала Глафира Семеновна.

– А где же пламя-то? Где же огненные головешки?

– Боже мой, да разве можно при дневном свете и на таком далеком расстоянии видеть огонь и головешки! Это надо вблизи и ночью смотреть.

– Признаюсь, и я воображал себе Везувий иначе, – сказал Николай Иванович.

– Да неужели ты его не видал на картинах! На картинах он точь-в-точь такой.

– На картинах-то я и видел, что он пышет, и даже зарево…

– Да ведь это ночью, это ночной вид.

– Не боюсь я такого Везувия, не боюсь. Ежели он и вблизи будет такой же, то куда угодно с вами пойду. Ничего тут опасного. Дымящаяся труба на крыше – вот и все… – решил Конурин.

XLVI

Поезд остановился. На платформе неаполитанской станции толпился народ. Преобладали грязные, донельзя запятнанные черные шляпы с широкими полями. Из-под шляп выглядывали коричневые загорелые лица в черных как уголь бородах, в усах, с давно не бритыми подбородками. То там, то сям мелькали затянутые в рюмочку офицеры в узких голубовато-серых штанах, в донельзя миниатюрных кепи, едва приткнутых на голову.

– Ботега! Ботега! Или нет, не ботега… Фачино! Фачино![590] – кричала высунувшаяся из окна вагона Глафира Семеновна, узнав из книжки итальянских разговоров, что носильщика зовут «фачино», и подзывая его к себе.

Носильщик в синей блузе и с бляхой на груди вскочил в купе вагона.

– Вот… Тре саквояж… Дуо подушки… Але… Вентурино нам и пусть везет в альберго[591], – отдавала она приказ, вставляя итальянские слова.

Носильщик потащил ручной багаж на подъезд станции. Там Ивановы и Конурин сели наугад в первый попавшийся омнибус, оказавшийся принадлежащим гостинице «Бристоль», и поехали.

От станции сначала шла широкая улица, но потом потянулись узенькие переулки – переулки без конца, грязные, вонючие, как и в Риме, с старыми домами в несколько этажей, с лавчонками съестных припасов, цирюльнями, где грязные цирюльники, в одних жилетах, с засученными по локоть рукавами серых от пыли рубах, брили сидящим на самых порогах посетителям щетинистые подбородки. Тут же варились на жаровнях бобы и макароны, тут же народ ел их, запихивая себе в рот прямо руками, тут же доили коз прямо в бутылки, тут же просушивали грязное тряпье, детские тюфяки, переобувались. Около лавчонок бродили тощие собаки, ожидающие подачки.

– Боже мой, грязь-то какая! – восклицала Глафира Семеновна. – Вот бы нашей кухарке Афимье здесь пожить. Она каталась бы здесь как сыр в масле. Она только и говорит, что при стряпне чистоты не напасешься, что на то и кухня, чтобы в ней таракан жил.

Дорога шла в гору. Запряженные в омнибус мулы еле тащили экипаж по переулкам. Наконец переулки кончились, кончился и подъем в гору, выехали на Корсо Виктора Эмануила – широкую улицу с проходящей по ней конно-железной дорогой и обстроенной домами новейшей постройки. Улица шла на высокой горе и представляла из себя террасу, дома находились только на одной стороне, поднимающейся в гору, сторона же к скату имела как бы набережную, была обнесена каменным барьером, и через него открывался великолепный вид на Неаполь, на море. Дома спускались к морю террасами. Надвигались сумерки. Видневшийся вдали Везувий уже начинал багроветь заревом.

– Иван Кондратьич, видите, как горит Везувий? – указывала Глафира Семеновна Конурину.

– Вижу, вижу, но я все-таки воображал его иначе. Это что за топка! У нас по Николаевской железной дороге мимо Колпина проезжаешь, так из трубы железопрокатного завода куда больше пламя выбивает.

Омнибус остановился около гостиницы. Звонки. Зазвонили в большой колокол, подхватили в маленькие колокольчики. Выбежали швейцар и помощник швейцара в фуражках с золотым галуном, выбежала коридорная прислуга в зеленых передниках, выскочил мальчик в венгерке с позументами и в кепи, выбежал управляющий гостиницей, элегантный молодой человек в пенсне и с двумя карандашами за правым и левым ухом. Все наперерыв старались вытаскивать багаж из омнибуса и высаживать приезжих.

– Дуе камера… – начала было Глафира Семеновна ломать итальянский язык, но прислуга заговорила с ней по-французски, по-немецки и по-английски.

– Madame parle français? – спросил ее элегантный управляющий и, получив утвердительный ответ, повел садиться в карету подъемной машины.

Николай Иванович и Конурин шли сзади.

Скрипнули блоки подъемной машины – и вот путешественники в коридоре третьего этажа. Вдруг в коридоре раздалась русская речь:

– Иди и скажи им, подлецам, что ежели у них сегодня опять к обеду будет баранье седло с макаронами и черный пудинг, то я, черт их дери, обедать не намерен.

На площадке стоял молодой человек в клетчатой пиджачной паре, с капулем на лбу, в пестрой сорочке с упирающимися в подбородок воротничками, в желтых ботинках, с кучей брелоков на массивной золотой цепочке, с запонками по блюдечку в рукавчиках сорочки. Перед ним помещался довольно потертый, средних лет мужчина, с длинными волосами и с клинистой бородкой. Он был маленький, худенький, тщедушный, и платье висело на нем как на вешалке.

– Разве только узнать, какое меню сегодня к обеду, а ведь переменять блюда они для нас не станут, – отвечал маленький и худенький человечек.

– Ты не рассуждай, а иди.

– Русские! – невольно вырвалось у Глафиры Семеновны восклицание, и она толкнула Николая Ивановича в бок.

– Точно так-с, мадам, русские, – отвечал молодой человек. – Позвольте представиться. Из Петербурга… Продажа пера, пуху, полупуху, щетины и волоса наследников Аверьяна Граблина. Григорий Аверьяныч Граблин, – отрекомендовался молодой человек. – А это господин художник-марало из Петербурга Василий Дмитрич Перехватов. Взял его с собой за границу в переводчики. Нахвастал он мне, что по-итальянски лучше самого певца Мазини говорит, а оказалось, что сам ни в зуб и только по-французски малость бормочет, да и то на жидовский манер.

– Очень приятно… – проговорила Глафира Семеновна, кланяясь, и подала Граблину и Перехватову руку. – И мы из Петербурга. Вот муж мой, а вот наш приятель.

Назвали себя и Николай Иванович с Конуриным и протянули руки новым знакомым.

– Так иди и объяви насчет бараньего седла и пудинга, – еще раз отдал приказ Граблин Перехватову. – И чтоб этой самой бобковой мази из помидоров к рыбе больше не было.

Перехватов почесал затылок и нехотя, медленно стал спускаться с лестницы. Управляющий гостиницей повел Ивановых и Конурина показывать комнаты. Граблин, заложа руки в карманы брюк, шел сзади.

– Самая разбойницкая гостиница эта, куда вы попали, – говорил он Ивановым и Конурину.

– Да ведь они все за границей разбойницкие, – отвечал Конурин.

– Нет, уж эта на отличку. Я пол-Европы проехал, а такого разбойничьего притона не видал… За маленький сифон содовой воды полтора франка лупят. Вина меньше пяти франков за бутылку не подают. Кроме того, здесь английское гнездо. Вся гостиница занята англичанами. Англичанин на англичанине ездит и англичанином погоняет, и потому в гостинице только и душат всех английской едой. К завтраку баранина с макаронами и бобами и к обеду баранина, к завтраку черный пудинг и к обеду черный пудинг, а меня угораздило здесь взять пансион на неделю. Три дня уж живу и хочу сбежать от мерзавцев. Решил, ежели сегодня опять баранье седло и бобковая мазь к обеду, плюну на пансион и поеду в другой ресторан обедать.

– Нет… нет… Мы с пансионом ни за что комнат не возьмем, – отвечал Николай Иванович. – Зачем себя стеснять!

– Ну то-то. Послушайте… Вы еще не обедали? Умойтесь, переоденьтесь, и поедемте вместе обедать в ресторан против театра Сан-Карло, – предлагал Граблин. – Я вчера там ужинал после театра. Отличный ресторан, и дешевую шипучку подают. Черт с ней, с здешней гостиницей! Глаза бы мои не глядели на этих паршивых англичан. Англичанки – рожи, у мужчин красные хари. Право, не могу я жрать здешней бобковой мази из помидоров, а они ею рыбу поливают. И, кроме того, вся еда на таком перце, что весь рот тебе обдерет. Так поедем? Уж очень я рад, что с своими русопетами-то повстречался.

– Да погодите, погодите. Дайте нам прежде привести себя в порядок, – сказала Глафира Семеновна.

Ивановы и Конурин выбрали себе комнаты и начали умываться после дороги.

XLVII

Глафира Семеновна только что успела переодеться из своего дорожного костюма и завивала нагретыми на свечке щипчиками кудерьки на лбу, как уж Граблин стучал в дверь. С ним был и его спутник, художник Перехватов.

– Не стоит здесь в гостинице обедать, положительно не стоит. Вот мой Рафаэль узнал, что и сегодня к обеду баранина и пудинг, и хотя бобковой мази из помидоров к рыбе нет, но зато суп из черепахи, – начал Граблин, кивая на Перехватова.

– Суп из черепахи? Фи! Николай Иваныч, слышишь? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Положим, что я, как человек полированный, всякую гадость могу есть, и даже жареные устрицы с яичницей ел, чтоб доказать цивилизацию, но зачем же я себя буду неволить? – продолжал Граблин. – Едем лучше в тот ресторан против театра, про который я говорил вам. Вчера там лакей говорил вот моему Рафаэлю, что там все нам приготовят, чего бы ни пожелали. Селянку рыбную – и то, говорит, даже можно приготовить. Рафаэль! Ты не наврал мне?

– Да. Булябес, по-ихнему. Густой суп такой из рыбы.

– Селяночки-то бы действительно любопытно было поесть, – сказал Николай Иванович. – Около месяца мы шатаемся по заграничным палестинам, а селянки и в глаза не видали.

– Так вот едем. С сегодня я уж плюю на мой пансион.

– А вообразите, какое нам здесь в гостинице предъявили условие, – начала Глафира Семеновна. – За комнаты с нас взяли по шести франков с кровати, но как только мы не явимся за табльдот к завтраку или обеду – сейчас на каждого из нас прибавляется по два франка в день.

– Вот-с, вот-с… Они мерзавцы, они вымогают, чтоб постояльцы у них пили и ели, а придешь за стол – баранина и бобковая мазь. После супу обносят хересом и мадерой. Хочешь – пей, хочешь – не пей, а уж франк за вино в счет поставят. Скоты. А для меня мадера или херес – все равно что микстура. Что вам два франка в день! Пусть прибавляют. Плюньте, и поедемте в ресторан против театра Сан-Карло.

Ивановы согласились, Конурин тоже, и все отправились. Наступила уже темная южная ночь. Везувий горел багровым заревом.

– Были вы уже на Везувии? – спросила Глафира Семеновна Граблина, поместившегося с ней и с ее мужем в одной коляске, тогда как Перехватов и Конурин ехали в другой.

– Вообразите, не был. Нигде не был. Третий день живу и ни в одном путном месте не был. Марало Рафаэлич мой таскает меня все по каким-то музеям и говорит: вот где цивилизация. А какая тут цивилизация – старые потрескавшиеся картины? На иной картине и облика-то настоящего нет. То же и поломанные статуи. «Вот, – говорит, – Венера». А какая это Венера, коли у ней даже живота нет! Ни живота, ни руки. Потом какой-то старый позеленевший хлам смотрели. «Это, – говорит, – бронза, найденная под землей…» Ночники какие-то, куколки. Плевать мне на ночники! А то скелеты. «Найденные, – говорит, – на глубине в семьсот тридцать два фута», смертный скелет женщины! Очень мне нужно смертный скелет женщины! Ты подавай мне живую, а не мертвую. В музеях этих облинявшие картины и поломанные статуи, а в гостинице баранье седло с макаронами и бобковая мазь из помидоров. Взял подлеца в переводчики и уж каюсь. Тоже ведь он мне немалого стоит, этот самый Рафаэль. Что одного коньячищу выхлещет за день, не говоря уж о жратвенном препарате. За эти три дня мы только и путного сделали, что три кафешантана осмотрели. Но мамзели здешние дрянь и против Парижа… Пардон! Забыл, что с дамой разговариваю, – спохватился Граблин. – Завтра сбираемся мы ехать провалившийся город смотреть.

– Помпею? – подхватила Глафира Семеновна.

– Вот-вот… Помпею. «Древние, – говорит, – бани увидим, допотопные трактиры и дома, где эти самые древние кокотки жили». Пардон. Я все забываю, что вы дама. Три недели по заграницам мотаемся, и вы первая замужняя дама.

– Помпея вовсе не провалившийся город. Я читала про него, – поправила Граблина Глафира Семеновна. – Помпея была засыпана лавой и пеплом при извержении Везувия, и вот теперь ее отрыли и показывают.

– Ну все один черт. Вы думаете, интересно это будет посмотреть?

– Да как же! Сюда для этого только и ездят. Быть в Неаполе и не видеть откопанной Помпеи, тогда не стоит и приезжать сюда.

– Коли так, поедемте завтра. У моего Рафаэля Маралыча и книжка такая есть с описанием.

– Поедемте, поедемте.

Ресторан, куда они приехали, сиял электричеством и был переполнен публикой. Публика также сидела и около ресторана, на улице, за поставленными столиками. Звенели две мандолины и гитара, услаждая слух публики. Приятного тембра баритон и тенор распевали «Маргариту». Между столиками шныряли цветочницы с розами, мальчишки предлагали сигары, папиросы и спички на лотках, бродили продавцы статуэток из терракоты, навязывая их публике, маленькие босые девочки лезли с нитками кораллов, четками из мелких раковин или так выпрашивали себе подаяние.

Компания вошла в ресторан. Ресторан был роскошный. Потолок и стены были покрыты живописными панно вперемежку с громадными зеркалами. Ресторан был до того переполнен, что компания еле могла найти себе стол, чтобы поместиться, и то благодаря лакею, который, узнав Граблина и Перекатова, очевидно хорошо давших ему вчера на чай, любезно закивал им и усадил всех на стулья.

– Рафаэль! заказывай скорее рыбную селянку! – командовал Граблин Перекатову.

– Водочки, водочки нашей русской православной пусть подадут, – просил Конурин.

– Нигде нет. Три дня уже спрашиваем по ресторанам и кофейням – и нет. Даже не слыхивали и названия, – отвечал Перекатов.

– Тогда коньячку хорошенького.

– И коньяк прескверный. Так селянку заказать? Булябес… – отдал Перекатов приказ лакею, рассматривая при этом карту. – Что прикажете, господа, еще?

– Бифштекс мне попрожаристее, – просила Глафира Семеновна.

– Смотрите, здесь бифштексы делают на прованском масле. Это по всей южной Италии.

– Ничего, я прованское масло люблю.

– И мне бифштекс на постном масле! – кричал Конурин. – Приеду домой, так есть, по крайности, чем похвастать жене. Бифштекс, мол, из постной говядины на постном масле в Неаполе ел.

– Вот в карте, господа, есть олеапатрида. Не хотите ли местного блюда попробовать?

– А что это за олеапотрида такая? Может быть, лягушка жареная? – спросил Конурин.

– Винегрет такой из разного мяса. Все тут есть – и рыба, и мясо, все это перемешано с вареными овощами, с капорцами, с оливками, пересыпано перцем и полито прованским маслом и уксусом. После коньяку прелестная закуска.

– Разное мясо… Да, может быть, там и лягушиное, и черепашье мясо?

– Нет-нет. Лягушек в Италии не едят.

– После селянки всем по порции бифштекса, а этого винегрету закажи только на пробу две порции. Понравится – будем есть, нет – велим убирать, – решил Граблин.

– Все будете есть, потому что это вкусно.

– Только уж не я, – вставила свое слово Глафира Семеновна. – К рыбе за границей я не касаюсь.

– Для дамы мы спросим желято – мороженое. В Неаполе славятся мороженым и приготовляют его на десятки разных манеров.

Перехватов стал заказывать лакею еду.

– «Асти», «Асти»… Три бутылочки «Асти» закажите, – предлагал Николай Иванович.

– Ага! Знаете уже, что такое «Асти»!

– Еще бы, наитальянились в лучшем виде.

XLVIII

Все заказанное в ресторане подано было отлично. Провизия была свежая, вкусно приготовленная, порции были большие. Ресторан произвел на всех самое приятное впечатление, хотя Глафира Семеновна до булябеса и олеапотриды и не дотрагивалась, как вообще она за границей не дотрагивалась ни до одного рыбного блюда из опасения, что ей подадут «что-нибудь вроде змеи», и довольствовалась только бифштексом и мороженым. Мужчинам же булябес, приготовленный с пряностями и сильно наперченный, вполне заменил русскую рыбную селянку. Они ели его, покрякивая от удовольствия, и то и дело пропускали в себя мизерные рюмочки коньяку. Олеапатрида тоже оказалась недурной закуской к коньяку, хотя Конурин, выбирая из нее разные кусочки и подозрительно их рассматривая, и сказал:

– Немцу есть, а не русскому. Немец форшмак свой любит за то, что ест его и не знает, что в него намешано. Так же и тут. Разбери, из чего все это, – ни в жизнь не разберешь. Может быть, есть зайчина, а может быть, и крокодилина.

– Уж и крокодилина! Наскажешь тоже! – улыбнулся Николай Иванович.

– А что же? Здесь все едят всякую тварь.

– Послушайте… Уж хоть бы другим-то не портили аппетит своими словами, – брезгливо заметила Конурину Глафира Семеновна.

– Да не едят здесь крокодилов, не едят, да и нет их в Италии, можете быть спокойным, – сказал художник Перехватов. – Зайцев тоже здесь нет. Это северная еда. Разве кролик.

– Тьфу! Тьфу! Еще того лучше! – плюнул Конурин.

– Да уж ешь, ешь, что тут разбирать! – кивнул ему Николай Иванович. – Приедешь в Питер, все равно после заграничной еды рот святить придется.

– Я не понимаю, господа, зачем вы такое кушанье требуете? – проговорила Глафира Семеновна.

– А чтобы наитальяниться. Да ведь, в сущности, очень вкусно приготовлено и к коньяку на закуску как нельзя лучше идет. Ну-ка, господа, еще по одной коньяковой собачке… – предложил Николай Иванович.

Поданная на стол бутылка коньяку была выпита до дна, и компания развеселилась. Три бутылки шипучего «Асти» еще более поддали веселости.

– Господа! отсюда в театр Сан-Карло… – предложил художник Перехватов. – Вот он против нас стоит. Только площадь перейти. Ведь нельзя быть в Неаполе и не посетить знаменитого театра Сан-Карло. Самый большой театр в мире считается.

– А какое там представление? – спросил Граблин.

– Опера, опера… О, невежество! Молодые певцы и певички всего мира, ежели бывают в Италии, считают за особенное счастие, если их допустят к дебюту в театре Сан-Карло. На этой сцене карьеры певцов и певиц составляются.

– Так что ж. Зачем же дело-то? Вот мы через площадь и перекочуем, – отвечал Николай Иванович. – Оперу всегда приятно послушать.

– Ну что опера! Очень нужно! – скорчил гримасу Граблин. – Может быть, еще панихидную какую-нибудь оперу преподнесут. После коньяку и «Асти» разве оперу надо? А поедемте-ка мы лучше здешние капернаумы осматривать. В трех кафешантанах мы с Рафаэлем уже были, а говорят, еще четвертый вертеп здесь есть. Хоть и дрянь здешние бабенки, выеденного яйца перед парижскими не стоят, а чем черт не шутит, – может быть, в этом-то четвертом вертепе на нашу долю какие-нибудь особенные свиристельки и наклюнутся.

Глафира Семеновна вспыхнула.

– Послушайте, Григорий Аверьяныч, да вы забываете, должно быть, что с семейными людьми здесь сидите! – строго сказала она Граблину.

Тот спохватился и хлопнул себя ладонью по рту.

– Пардон, мадам! Вот уж пардон так пардон! – воскликнул он. – Пожалуйста, простите. Совсем забыл, что вы настоящая дама. Ей-ей, с самого отъезда из Петербурга настоящей дамы еще не видал и уж отвык от них. Три недели по заграницам шляемся, и вы первая замужняя дама. Еще раз пардон. Чтоб загладить мою проруху – для вас и в театр Сан-Карло готов отправиться, и какую угодно панихидную оперу буду слушать.

– Да, конечно же, перейдемте в театр Сан-Карло, – подхватил Перехватов. – Ведь это срам: быть в Неаполе – и в Сан-Карло оперу не послушать. Оперу послушаем, пораньше домой спать, завтра пораньше встанем и в Помпею поедем, откопанные древности смотреть.

– Молчи, мазилка! Замажь свой рот. Иду в Сан-Карло, но не для тебя иду, а вот для дамы, для Глафиры Семеновны, – перебил его Граблин. – Желаете, мадам?

– Непременно… – кивнула головой Глафира Семеновна. – Плати, Николай Иваныч, и пойдем, – сказала она мужу.

– Розу за мою проруху… – продолжал Граблин и крикнул: – Эй, букетчица! Востроглазая шельма! Сюда.

Он поманил к себе цветочницу, купил у нее букетик из роз и поднес его Глафире Семеновне.

Через пять минут компания рассчиталась в ресторане и переходила площадь, направляясь в театр. Целая толпа всевозможных продавцов отделилась от ресторана и бежала за компанией, суя в руки мужчин и Глафиры Семеновны цветы, вазочки, статуэтки, альбомы с видами Неаполя, кораллы, раковины, вещички из мозаики, фотографии певиц и певцов, либретто опер и т. п.

– Брысь! – кричал Конурин, отмахиваясь от продавцов, но они не отставали и, продолжая бежать сзади, выхваливали свой товар.

В театре в этот вечер давалась какая-то двухактная опера и небольшой балет. Театр Сан-Карло поразил всех своей громадностью.

– Батюшки! Да тут в театральный зал весь наш петербургский Мариинский театр с крышкой встанет! – дивился Николай Иванович. – Ну залище!

Также поразили всех и дешевые цены на места. Билеты, купленные по четыре франка, оказались креслами шестого ряда.

– Создатель! А у нас-то в Питере за оперу как дерут! – говорил Конурин. – Ведь вот мы здесь за рубль шесть гривен, на наши деньги ежели считать, сидим в шестом ряду кресел, а у нас в Питере за три рубля загонят тебя в Мариинском театре в самый дальний ряд, да еще и за эти-то деньги пороги обей у театральной кассы и покланяйся кассирше.

Поразили и необычайно коротенькие антракты. Занавес опускался не больше как на пять минут и тотчас же поднимался. Балет состоял из шести картин, и декорации переменялись мгновенно, по звонку. Скорость перемены декораций и перемены костюмов исполнителями и исполнительницами была изумительная. В 10 часов вечера спектакль был уж кончен.

– Послушайте, мадам… За границей, ей-ей, нисколько не конфузно замужней даме быть в кафешантанах, – говорил Граблин на подъезде театра Глафире Семеновне. – Едемте всей компанией в кафешантанный капернаум.

– Нет-нет, мы домой. У нас свой чай есть. Попробуем как-нибудь с грехом пополам изготовить себе чаю, напьемся и спать. А завтра пораньше встанем и в Помпею. Ведь уж так и давеча решили, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да что Помпея! Отчего в Помпею надо непременно рано ехать? Можно и позднее. Поедемте, мадам, в капернаумчик.

– В капернаум вы можете и одни ехать… с вашим переводчиком.

– Да что одни! Компания моего Рафаэльки мне уж надоела. Тогда мы вот как сделаем: все мы проводим вас до гостиницы, вы там останетесь, а вашего супруга отпустите с нами вместе в капернаум.

– Да вы никак с ума сошли! – Глафира Семеновна гневно сверкнула глазами.

Граблину пришлось покориться. Все поехали в гостиницу. Но, доехав до гостиницы, Граблин все-таки не утерпел. Он уже вышел из экипажа, чтобы идти домой, но остановился, подумал и снова вскочил в экипаж, крикнув художнику Перехватову:

– Рафаэль! Марало! Садись в экипаж, и едем вдвоем кафешантанные монастыри обозревать! Рано еще домой! Нечего нам дома делать. Дома наши дети по нас не плачут!

Перехватов пожал плечами и повиновался.

XLIX

Как было предположено, так и сделано. Утром Ивановы проснулись рано: еще семи часов не было. Глафира Семеновна поднялась с постели первая, отворила окно, подняла штору и ахнула от восторга. Перед ней открылся великолепный вид на Неаполь с высоты птичьего полета. Гостиница помещалась на крутой горе, и из окон был виден весь город как на ладони. Вдали виднелось море и голубая даль. По морю двигались черными точками пароходики с булавочную головку, белели паруса лодок, слева вырастал Везувий и дымил своим конусом. Вниз к морю террасами сползал длинный ряд улиц. Крыши, куполы, шпицы зданий вперемежку с зеленью садиков и скверов пестрели всеми цветами радуги на утреннем солнце. Теплый живительный воздух врывался в открытое окно и невольно заставлял делать глубокие вздохи.

– Боже мой, какая прелесть! И это в марте месяце такое прекрасное утро! – воскликнула она. – Николай Иваныч, вставай! Чего ты валяешься! Посмотри, какой вид обворожительный!

Встал и Николай Иванович, и вдвоем, еще не одеваясь, они долго любовались красивой картиной.

Через полчаса, когда уже супруги Ивановы сидели за кофе, пришел Конурин.

– Письмо жене сейчас написал, – сказал он. – Написал, что в Риме был в гостях у папы римской и чай у него пил, – сказал он. – Вы уж по приезде в Петербург, ежели увидитесь с женой, не выдавайте меня, пожалуйста, насчет папы-то. Я уж и всем знакомым в Петербурге буду рассказывать, что был у него в киновеи в гостях.

– А про маму римскую ничего жене не написали? – спросила Глафира Семеновна.

– Это про акробатку-то? Да что ж про нее писать? Мало ли мы по дороге сколько пронзительного женского сословия встречали! Прямо скажу, бабец очень любопытный, но ведь об этом женам не пишут.

– А вот я напишу вашей жене про этого бабца. Напишу, как вы у ней были в гостях после представления в «Орфеуме». Ведь вы были. Будто я не знаю, что вы к ней потихоньку от нас бегали.

Конурин вспыхнул:

– Зачем же про то писать, чего не было, помилуйте! Ведь это мараль.

– Были, были.

– Да что ж, пишите. У моей жены нервов этих самых нет. Битвенного происшествия из-за мигрени не выйдет. Разве только кислоту физиономии личности сделает при встрече, а я кружевным шарфом и шелковой материей подслащу, что в Париже ей на платье купил. Жена у меня баба смирная.

– Ну, уж Бог вас простит. Ничего не напишу. Садитесь и пейте кофей, да надо ехать Помпею смотреть. А где же кутилишка Граблин и его товарищ?

– Дрыхнут-с. Сейчас я стучался к ним в дверь – мычание, и больше ничего.

– Подите и еще раз побудите их и скажите, что ежели не встанут, то мы одни уедем в Помпею.

– А вот только чашечку кофейку слизну.

Разбудить Граблина и Перехватова стоило, однако, Конурину большого труда, и только через добрый час, когда уже Глафира Семеновна рассердилась на долгое ожидание, Конурин привел их. Лица у них были опухшие, голоса хриплые, глаза красные.

– Пардон, пардон, мадам, – извинялся Граблин. – Ужасти как вчера на каком-то сладком вине ошибся. Рафаэль! Как вино-то?

– Лакрима Кристи.

– Вот-вот… Так ошиблись, что уж сегодня два сифона воды в себя вкачал, и все никакого толку. Видите, голос-то какой… Только октаву в архиерейском хоре подпускать и пригоден. Но за то с какой испаночкой в капернауме я познакомился, так разлюли малина! «Кара миа, миа кара»[592], – вот Рафаэль научил меня, как и разговаривать с ней. Рафаэль! Испанка она, что ли, или какого-нибудь другого сословия?

– Оставьте… Пожалуйста, не рассказывайте мне о ваших ночных похождениях с женщинами! – перебила его Глафира Семеновна.

– Пардон. Совсем пардон. Действительно, я совсем забыл, что вы замужняя дама, – спохватился Граблин. – Ну так едем в отрытый-то город, что ли? На воздухе хоть ветерок меня малость пообдует после вчерашнего угара.

– Готовы мы. Вас только ждем. Пейте скорей кофе и поедем.

– Не могу-с… Наутро после угара я никогда ничего не могу в рот взять, кроме зельтерской. Разве уж потом. Рафаэль! Чего ты, подлец, на чужие-то булки с маслом набросился! – крикнул Граблин на Перехватова. – Вишь дорвался!

– Дай ты мне чашку-то кофе выпить. Не могу я натощак ехать, я не в тебя.

– Решительно не понимаю, как человек после такой вчерашней урезки мухи жрать может! – хлопнул себя по бедрам Граблин.

– Да ведь урезывал-то муху ты, а не я… – отвечал Перехватов.

– Да ведь и ты не на пище святого Антония сидел.

– Я пил в меру и тебя охранял. Нехорошо рассказывать-то… Но вообразите, влез вчера в оркестр и вздумал с музыкантами на турецком барабане играть. Ну, разумеется, пробил у барабана шкуру. Я начал торговаться… Двадцать лир взяли.

– Что двадцать лир в сравнении с такой шальной испаночкой, которая вчера…

Глафира Семеновна вспыхнула:

– Господа! Если вы не перестанете!..

– Пардон, пардон… Ах, как трудно после трехнедельного шатанья среди купоросных барышень привыкать к замужней женщине!..

– Едемте, едемте, господа, в Помпею… – торопила Глафира Семеновна компанию.

Через пять минут они выходили из гостиницы.

– Рафаэль! Нанимай извозчиков и будь путеводителем! – кричал Граблин Перехватову. – Ведь из-за чего я его взял в Италию? Набахвалил он мне, что всю Италию как свои пять пальцев знает.

– Да я и знаю Италию, но только по книгам. По книгам досконально изучил. Садитесь, господа, в коляски, садитесь. На железную дорогу надо ехать. До Помпеи от Неаполя полчаса езды. Торопитесь, торопитесь, а то к утреннему поезду опоздаем и придется три часа следующего поезда ждать.

– А велика важность, ежели и опоздаем! – отвечал Граблин. – Сейчас закажем себе на станции завтрак… Чего-нибудь эдакого кисленького, солененького, опохмелимся коньячишкой, все это красным вином, как лаком, покроем, а потом со следующим поездом, позаправившись, и в Помпею. Рафаэль! Как эта пронзительная-то закуска по-итальянски называется, что я скуловоротом назвал?

– Да торопитесь же, Григорий Аверьяныч! Не желаю я до следующего поезда оставаться на станции! – кричала Глафира Семеновна Граблину.

– Сейчас, кара миа, миа кара… Ах, еще два-три вечера – и вчерашняя испанка в лучшем виде выучит меня говорить по-своему! – бормотал Граблин, усаживаясь в экипаж перед Ивановыми.

– Не смейте меня так называть! Какая я вам кара миа! – огрызнулась Глафира Семеновна.

– Позвольте… Да разве это ругательное слово! Ведь это…

– Еще бы вы меня ругательными словами!..

– Кара миа значит – «милая моя», иначе как бы испаночка-то?..

– И об испанке вашей не смейте упоминать. Что это в самом деле, какой саврас без узды!

Экипажи спускались под гору, извозчики тормозили колеса, ехали по вонючим переулкам. В съестных лавчонках по этим переулкам грязные итальянцы завтракали макаронами и вареной фасолью, запихивая их себе в рот прямо руками; еще более грязные, босые итальянки, стоя, пили кофе из глиняных и жестяных кружек. Экипажи спускались к морю. Пыль была невообразимая. Она лезла в нос, рот, засаривала глаза. То там, то сям виднелись жерди, и на этих жердях среди пыли сушились, как белье, только что сейчас выделанные макароны.

Наконец подъехали к железнодорожной станции.

– Я все соображаю… – сказал Граблин. – Неужто мы в этом отрытом городе Помпее никакого отрытого заведения не найдем, где бы можно было выпить и закусить?

Ивановы не отвечали. К экипажу подбежал Перехватов.

– Торопитесь, торопитесь, господа! Пять минут только до отхода поезда осталось, – говорил он.

Компания бросилась бегом к железнодорожной кассе.

L

До Помпеи компания доехала без приключений. На станции компанию встретили проводники и загалдели, предлагая свои услуги. Слышалась ломаная французская, немецкая, английская речь. Некоторые говорили вперемежку сразу на трех языках. Дабы завладеть компанией, они старались выхватить у мужчин палки, зонтики.

– Не надо! не надо! Брысь! Знаем мы вас! – кричал Конурин, отмахиваясь от проводников.

Какой-то черномазый, в полинявшем до желтизны черном бархатном пиджаке, тащил уже ватерпруф Глафиры Семеновны, который раньше был у ней накинут на руке, и кричал, маня за собой спутников:

– Passez avec moi… Premièrement déjeuner… restaurant Cook…[593]

– Господа! Да отнимите же у него мой ватерпруф… Ведь это же нахальство! – вопила она.

Граблин бросился за ним вдогонку, отнял у него платье и сильно пихнул проводника в грудь. Удар был настолько неожидан, что проводник сверкнул глазами и, в свою очередь, замахнулся на Граблина.

– Что? Драться хочешь? А ну-ка выходи на кулачки, арапская образина! Попробуй русского кулака!

Граблин стал уже засучать рукава, вышел бы, наверное, скандал, но подскочил Перехватов и оттащил Граблина.

– Ах, какое наказание! Или хочешь, чтобы тебя и здесь поколотили, как в Париже! – сказал Перехватов. – Господа! как хотите, но проводника для хождения по Помпеи нужно нам взять, иначе мы запутаемся в раскопках, – обратился он к компании. – Только, разумеется, следует поторговаться с ним.

– Какой тут еще проводник, ежели прежде нужно выпить и закусить, – отвечал Граблин.

– Нет-нет, Григорий Аверьяныч, оставьте вы пока выпивку и закуску, – сказала Глафира Семеновна. – Прежде Помпея, а уж потом выпивка. Посмотрим Помпею и отправимся завтракать. Нанимайте проводника, мосье Перехватов, но только, пожалуйста, не черномазого нахала.

– Позвольте-с… У меня башка трещит после вчерашнего! Должен же я поправиться после вчерашнего! – протестовал Граблин. – А то чихать мне и на вашу Помпею.

– Ну оставайтесь одни и поправляйтесь.

Перехватов начал торговаться с проводниками. Один ломил десять лир (франков) за свои услуги, другой тотчас же спустил на восемь, третий – на семь и выговаривал себе даровой завтрак после осмотра. Перехватов сулил три лиры и мецца-лира (полфранка) на макароны. Проводники на такое предложение как бы обиделись и отошли в сторону. Вдруг подскочил один из них, маленький, юркий, с черными усиками, и произнес на ломаном немецком языке:

– Пять лир, но только дайте потом хорошенько на макароны.

Перехватов покончил на пяти лирах, но уже без всяких макарон.

– О, я уверен, что эчеленца добрый и даст мне на стакан вина… – подмигнул юркий проводник и, крикнув: – Kommen Sie bitte, meine Herrn![594] – торжественно повел за собой компанию.

Проводники-товарищи посылали ему вдогонку сочные итальянские ругательства.

– Рафаэль Маралыч! Зачем ты немчуру в проводники взял? – протестовал Граблин. – Лучше бы с французским языком…

– Да ведь ты все равно ни по-французски, ни по-немецки ни бельмеса не знаешь. Ты слушай, что я тебе буду переводить.

– Все-таки он будет немчурить над моим ухом, а я этого терпеть не могу.

Все следовали за проводником. Проходили мимо ресторана. Проводник остановился.

– Самый лучший ресторан… – произнес он по-немецки. – Здесь можете получить отличный завтрак. Hier können Sie gut essen und trinken…[595]

– Что? Тринкен? – встрепенулся Граблин. – Вот, брат, за это спасибо, хоть ты и немец. Из немецкого языка я только и уважаю одно слово – «тринкен». Господа! Как вы хотите, а я уж мимо этих раскопок пройти не могу. Пару коньяковых собачек на поправку вонзить в себя надо.

– Ах, Боже мой! И зачем этот паршивый проводник к ресторану нас привел! – негодовала Глафира Семеновна. – После, после Помпеи, Григорий Аверьяныч, вы выпьете.

– Нет, мадам, не могу. Аминь… У меня после вчерашнего задние ноги трясутся. Есть мы ничего не будем, но коньячишкой помазаться следует. Господа мужчины! Коммензи… На скору руку…

Мужчины улыбнулись и направились за Граблиным.

– Ах, какое наказание! – вздыхала Глафира Семеновна, оставшись у ресторана. – Пожалуйста, господа, не засиживайтесь там, – упрашивала она мужчин.

– В один момент! – крикнул ей Граблин и кивнул проводнику: – Эй, немчура! Иди и ты, выпей за то, что сразу понял, какие нам раскопки нужно.

В ресторане, однако, мужчины не засиделись и вскоре из него вышли, покрякивая после выпитого коньяку. Граблин сосал целый лимон, закусывая им. Их сопровождал на подъезд лакей ресторана, кланялся и, прося зайти после осмотра раскопок завтракать, совал карточки меню ресторана.

Вход в помпейские раскопки был рядом с рестораном. У каменных ворот была касса. Кассир в военном сюртуке и в кепи с красным кантом продавал входные билеты и путеводители. За вход взяли по два франка с персоны и пропустили сквозь контрольную решетку с щелкающим крестом на дорогу, ведущую в раскопки. Дорога была направо и налево обложена каменным барьером, и на нем росли шпалерой кактусы и агавы. Впечатление было такое, как будто бы входили на кладбище. Публики было совсем не видать. Тишина была мертвая. Все молчали, и только один проводник, размахивая руками, вертелся на жиденьких ногах и бормотал без умолка, ломая немецкий язык. Показалось небольшое здание новой постройки.

– Museo Pompeano… – указал проводник, продолжая трещать без умолка.

– Что он говорит? – спросил Перехватова Николай Иванович.

– А вот это Помпейский музей. Проводник говорит, что его осмотрим потом, на обратном пути.

– Еще музей? – воскликнул Граблин. – Нет, брат-мазилка, в музей я и потом не пойду. Достаточно уж ты меня намузеил в этом Неаполе. До того намузеил, что даже претит. Пять музеев с безрукими и безголовыми статуями и облупившимися картинами в три дня осмотрели. Нет, шалишь! Аминь.

– Каково невежество-то! – отнесся Перехватов к Глафире Семеновне, кивая на Граблина. – И вот все так. Вчера на статуи лучших мастеров плевал.

– Я не понимаю, Григорий Аверьяныч, зачем вы тогда в Италию поехали? – заметила Глафира Семеновна.

– Я-с?.. Само-собой уж не затем, чтоб эти музеи смотреть. Немецкие и французские рестораны и увеселительные места я видел – захотелось и итальянские посмотреть. Надо же всякой цивилизации поучиться, коли я живу по-полированному. Родители наши были невежественные мужики, а мы хотим новомодной цивилизации. Но одно скажу: лучше парижских полудевиц нигде нет! Ни немки, ни итальянки, ни испанки в подметки им не годятся. Вот, например, танцодрыгальное заведение «Мулен Руж» в Париже… Ежели бы такую штуку завести у нас в Питере…

– Брось, тебе говорят… – дернул Граблина за рукав Перехватов и кивнул на Глафиру Семеновну.

Граблин спохватился:

– Пардон… Пардон… Не буду… То есть решительно я никак не могу привыкнуть, что вы, Глафира Семеновна, настоящая дама!..

Начались раскопки. Проводник остановился около каменных стен здания без крыши, зияющего своими окнами без переплетов и входами без дверей, как после пожара. Проводник забормотал и пригласил войти внутрь стен. Расположение комнат было отлично сохранившись. Компания последовала за ним.

– Мосье Перехватов, переводите же, что он рассказывает, – попросила Глафира Семеновна. – Насчет немецкого языка я совсем швах.

– Вот это были спальные комнаты, и назывались они у жителей по-латыни cubicula, вот это гостиная – tablinum… вот столовая – triclinium.

– Постой, постой… Да разве в Помпее-то мертвецы прежде были? – спросил Перехватова Граблин.

– То есть как это мертвецы? Пока Помпея была не засыпана, они были живые.

– А как же они по-латински-то разговаривали? Ведь сам же ты говорил, что латинский язык – мертвый язык.

– Теперь он мертвый, а тогда был такой же живой, как и наш русский.

– Что-то, брат, ты врешь, Рафаэль.

– Не слушай, коли вру. Вот какие у древних помпейцев постели были. Видите, ложе из камня сделано, – обратился Перехватов к Глафире Семеновне. – Вот и каменное изголовье.

– На манер наших лежанок, стало быть! Так-так… – кивал Конурин.

– Но неужели же они спали на этих камнях без подстилок? – задала вопрос Глафира Семеновна.

– Как возможно без подстилок! – отвечал Николай Иванович. – Наверное, хоть войлок какой-нибудь подстилали и подушку клали. Ведь и у нас на голых изразцовых лежанках не спят. Как столовая-то по латыни?

– Триклиниум.

– Триклиниум, триклиниум… Хорошее слово.

Проводник вел компанию в стены другого здания.

LI

– Сasа di Niobe![596] – возгласил проводник, вводя компанию в стены большого здания, и стал по-немецки рассказывать сохранившиеся достопримечательности древней постройки.

Перехватов переводил слова проводника.

– Это, господа, был дом какого-то богача, магната. Вот спальня, вот столовая, вот сад с остатками мраморного фонтана, – говорил он. – В течение восемнадцати столетий даже вот часть свинцовой трубы водопровода сохранилась. Вот и ложе домохозяина.

– Богач, а тоже спал на лежанке, а не на кровати, – заметил Конурин. – Совсем деревенская печь – вот как у нас в Ярославской губернии.

– В старину-то, брат, люди проще жили, – отвечал Николай Иванович. – Вот я помню своего деда Акинфа Иваныча. При капитале человек был, а по будням всегда щи деревянной ложкой хлебал, да и всему семейству нашему других не выдавал, а серебряные ложки в горке в гостиной лежали.

– Называется этот дом домом Ниобы по сохранившемуся изображению Ниобы на доске каменного стола, – продолжал переводить Перехватов. – Ниоба – это из мифологии. Вот стол и изображение Ниобы, оплакивающей своих сыновей. Смотри, Граблин.

– Вижу, вижу. Только я думал, что это какая-нибудь карта географии.

– Bottega del Ristoratore![597] – обвел рукой вокруг проводник, когда все вошли в третье здание.

– Древний ресторан, трактир помпейцев, – перевел Перехватов.

– Трактир? – воскликнул Граблин. – Вот это любопытно.

– Посмотрим, посмотрим, какой такой трактир был у этих самых древних эфиопов, – заговорил Конурин.

– Не у эфиопов, а у помпейцев.

– Ну все равно. Где же буфет-то был? Где же у них водочка-то стояла?

– А вот большой зал для помещения гостей. Вот и остатки камина, где приготовлялись горячие напитки. Смотрите, пол-то какой! Из мраморной мозаики. Вот полка для стаканов.

– Ах, бык их забодай! И то из мозаики. Должно быть, полиция заставила, чтоб был из мозаики. И полка-то для посуды каменная. Это полиция чистоту наводила, – бормотал Конурин.

– А вот на стене и изображение бога торговли Меркурия, – рассказывал Перехватов.

– Да нешто у ихних купцов особый бог был?

– Особый, особый. Они почитали Меркурия. Смотрите, как хорошо сохранилось изображение.

– Опять потрескавшиеся и облупившиеся картины! – воскликнул Граблин, зевая. – Ты, Рафаэль, вот что… Ты меня на облупившееся мазанье не наводи. Надоело. Шутка ли, три дня по музеям с тобой здесь шлялся. Ну чего впился?

– Да ведь это остатки древнего художества. Ты невежественный, дикий человек, а мне интересно.

– Довольно, говорят тебе! Веди дальше.

Показались остатки древнего храма с полуразрушенными, но все еще величественными колоннами.

– Базилика! – воскликнул Перехватов. – Смотрите, какие портики, какие колонны. Здесь посредине была трибуна магистрата. Вот ее остатки.

– Была да сплыла – ну и Бог с ней… – бормотал Конурин.

Проводник между тем указывал на отверстие в земле, куда шла лестница.

– Это была тюрьма, темница для осужденных. Вот где они томились в этом подземелье, – переводил Перехватов.

– Послушай, Рафаэль! Да ты скажи немчуре, чтобы он показывал что-нибудь поинтереснее! А то что это за интерес на камни да на кирпич смотреть! – нетерпеливо сказал Граблин.

Перешли strada della Marina, и открылись остатки храма Венеры.

– Древнейший и роскошнейший из помпейских храмов – храм Венеры! – сказал Перехватов.

– Так-так… А где же она сама, матушка? Венера-то где эта сидела? – спросил Конурин. – Не осталась ли она? Любопытно бы Венеру-то посмотреть.

– Ну зачем вам Венеру! Ну что вы смыслите! – заметила ему Глафира Семеновна.

– Как не смыслю? Очень чудесно смыслю. Венера – это женское оголение.

– А с какой стати вам оголение? Стыдились бы…

– Древность. А может быть, в древности-то это самое оголение как-нибудь иначе было?

– Вот sanctuarium[598], здесь была статуя Венеры, и вот алтарь, где ей приносились жертвы, – указал Перехватов.

– Была да сплыла, а вот это-то и плохо.

– Решительно ничего нет в этой ІІомпее интересного! – восклицал Граблин. – Разве только трактир-то древний… Но ежели показывают этот трактир, то отчего бы не устроить здесь и выпивки с закуской? Странно. Вот олухи-то! Тогда бы мы все-таки здесь выпили, а приехав в Питер, рассказывали, что пили, мол, допотопный коньяк в Помпеи, в допотопном трактире. Вели вести нас дальше.

Переходили улицу, свертывали в переулки.

– Заметьте, господа, что мостовая, по которой мы идем, – древняя мостовая, сохранившаяся восемнадцать столетий, – продолжал рассказывать Перехватов.

– Плевать! – отвечал Граблин.

Открылась большая площадь с колоннами.

– Форум!

– Опять форум? Ну что в нем интересного! Мимо, мимо! Этих форумов-то мы уж и в Риме насмотрелись, надоели они нам хуже горькой редьки, – послышались голоса.

Компания начала уже зевать. Николай Иванович тяжело вздыхал и отирал обильный пот, струившийся у него со лба, а когда Перехватов возгласил: «Храм Меркурия», – сказал:

– Да уж, кажись, довольно бы этих храмов-то.

– Нет-нет. Проводник говорит, что тут замечательные остатки мраморного алтаря с прекрасно сохранившимся барельефом.

Начали рассматривать барельеф, изображающий жертвоприношение. Начался разговор, делались догадки.

– Мясники-быкобойцы, что ли, это быка-то за рога ведут? – слышался вопрос.

– Само собой, мясники. Меркурию празднуют, а ведь Меркурий – купеческий бог, как говорит господин художник.

– Нет-нет, господа. Это жрецы. Это в жертву, для заклания быка ведут.

– Какие тут жрецы! Или мясники, или пастухи. Вон пастух в рог трубит. А уж и рожи же у всех отъевшиеся! Вон и барышня около… Быка это она испугалась, что ли?

– Где вы видите барышню? что вы, господа!

– А вот. Шла на рынок, увидела быка…

– Так это жрец, закутанный в покрывало жрец. А справа два ликтора, два полицейских, два древних городовых.

– Позвольте, позвольте мне, господа, на древних городовых посмотреть, – протискивался Конурин и воскликнул: – Это-то городовые? По каскам вроде пожарных. Да зачем же они без штанов-то?

– А уж, должно быть, тогда такая форма была по летнему положению, чтобы с голыми ногами, – сказал Николай Иванович. – Древняя форма… Это самая обыкновенная вещь. В древности всегда так ходили.

– Тсс… Скажите на милость! – дивился Конурин. – Вот жене-то по приезде в Питер сказать – ни за что не поверит.

И опять пошли стены дворцов, колонны храмов, но уж компания наотрез отказалась осматривать их.

– Pantheon Augusteum![599] – возглашал проводник, рассыпаясь в рассказах.

– Мимо! – слышалось восклицание.

– Senaculum![600]

– Надоело!

– Господа! Храм Юпитера! Городское казначейство! Эти здания надо же посмотреть, – тащил Перехватов компанию, но та упиралась и проходила мимо.

– Нет-нет! Довольно уж этих храмов! Ты, Рафаэль, скажи немчуре, чтобы он показал только то, что есть здесь особенного, попронзительнее, да и довольно уж с этой Помпеей! – крикнул на него Граблин. – Говорили: «Помпея, Помпея! Вот что надо посмотреть». А позвольте вас спросить, что тут интересного?

Граблина отчасти поддерживали и Николай Иванович с Конуриным.

– О, невежество, невежество! – вслух тяжело вздохнул Перехватов и вступил с проводником в переговоры о сокращении осмотра помпейских раскопок.

Тот улыбнулся и спросил:

– А господа скучают? Ну сейчас я им покажу кое-что такое, что их развеселит. Но только одним господам, а даме нельзя.

Он подмигнул глазом и повел их, минуя добрый десяток зданий.

LII

– Улица двенадцати богов! Вот на углу на стене и остатки изображения их, составляющие ларариум! – восклицал проводник по-немецки.

Перехватов переводил.

– Да что ж тут интересного-то? – отвечал Граблин. – Боги как боги… Видали мы этих богов и не на облупившихся картинах. Дальше… Рафаэль! Ты скажи немчуре, чтоб он вел нас дальше и показывал только что-нибудь особенное. Ты говоришь, что он для мужчин хотел что-то особенное показать.

– Фу-ты, какой нетерпеливый! Да погоди же. Ведь надо по порядку… И так уж проходим десятки достопримечательных домов, не заглядывая в них.

– И не требуется. Ну их к черту!

– Fabbrica di sapone!.. – указывал проводник, возгласив по-итальянски, и продолжал рассказ по-немецки.

– Мыловаренный завод… – переводил Перехватов. – Сохранилась даже печь и два свинцовых котла для приготовления мыла. Вот они.

– Ну, пущай их сохранились, – сказал Граблин. – Сами мы мыловаренных заводов не держим, в приказчиках у мыловаренного заводчика Жукова тоже не служим.

– Фу-ты, пропасть, да ведь интересно же посмотреть, как и в каких котлах восемнадцать столетий тому назад мыло варили! Проводник говорит, что сохранилась даже куча извести, употреблявшейся при мыловарении.

– А тебе интересно, так вот ты завтра сюда приезжай да один и осматривай.

– Я не понимаю, господа, зачем вы тогда приехали помпейские раскопки смотреть? – разводил руками Перехватов.

– Да ты же натолковал, что тут много интересного.

– Не только много, а все интересно. Для любопытного человека каждый уголок достопримечателен. Не понимаю я, чего вы хотите. Ведь не может же здесь быть кафешантан с акробатами и подергивающими юбками женщинами.

– Ты меня юбками-то не кори. Я знаю, что я говорю! – вспыхнул Граблин. – Да… Ежели я взял тебя с собой за границу, то не для твоего удовольствия, а для своего удовольствия, вот ты и обязан моему удовольствию потрафлять. Пою, кормлю тебя, черта… Сколько ты одного винища у меня по дороге вытрескал.

– Однако, брат, уж это слишком! – возмутился Перехватов.

Начался спор. Вступилась Глафира Семеновна.

– Рассказывайте, рассказывайте, мосье Перехватов, не слушайте его, – сказала она. – Ежели ему неинтересно, то мне интересно. Я женщина образованная и все это отлично понимаю.

Перехватов сдержал себя.

– Полагаю, что и не вам одним, а и вашему супругу, и господину Конурину, – проговорил он. – А Граблин… Я не понимаю, чего он хочет.

– А вот того, что проводник обещал, на что только одним мужчинам можно смотреть, а дамскому сословию невозможно, – отвечал Граблин.

– Да ведь до этого надо дойти. Вот мы и идем.

– Lederfabrik! – указывал проводник.

– Кожевенный завод, – перевел Перехватов.

– Да будет тебе, с заводами-то!

– Давайте, давайте посмотрим, какой такой завод, – сказала Глафира Семеновна, входя вовнутрь стен.

За ней последовали Николай Иванович и Конурин. Граблин остался на улице и насвистывал из «Корневильских колоколов».

– Позвольте… Но где же кожи в этом заводе? Любопытно кожи посмотреть, – говорил Конурин.

– Ах, Боже мой, да разве кожи могут тысячу лет сохраниться! Ведь это все под пеплом и лавой было, – отвечала Глафира Семеновна.

– Так-с… Ну а как же узнали, что это был кожевенный завод?

– По инструментам. Тут нашли инструменты, такие инструменты, которые и посейчас употребляются на кожевенных заводах, – объяснял Перехватов. – Кроме того, сохранилось пятнадцать бассейнов, где выделывали кожи. Вот эти бассейны. Видите, проводник их указывает.

Двинулись дальше.

– Гостиница, мельница и хлебопекарня, булочная, – переводил Перехватов рассказывающего проводника. – Сохранились каменные ступы, где толкли зерно, сохранились остатки горшков, где замешивали тесто. Это любопытно посмотреть.

– Ну, можно и мимо, – пробормотал Конурин, зевнув во весь рот.

– Кузница и железоделательный завод…

– Опять завод? Тьфу ты, пропасть! Да будет ли этому конец! – нетерпеливо воскликнул Граблин.

Повернули за угол.

– Улица скелетов… – перевел проводника Перехватов. – Названа так по найденным здесь человеческим скелетам. Тут находится казарма гладиаторов, тут находится подземелье, где заключали рабов, и вот в этом-то подземелье…

– Скелеты? Человечьи скелеты? – вскрикнула Глафира Семеновна и остановилась. – Ни за что не пойду сюда. Пусть проводник ведет обратно.

– Позвольте, Глафира Семеновна… Скелеты уже перенесены в неаполитанский музей, и только гипсовые снимки с них…

– Нет-нет-нет! Что хотите, но не скелеты! Николай Иваныч! Что ж ты стал? Поворачивай назад. Что хотите, а на змей и на скелеты я не могу смотреть. Иди же… Чего ты глаза-то вылупил!

Пришлось вести переговоры с проводником. Проводник улыбнулся, пожал плечами, повернул назад и ввел в другую улицу.

– Strada del Lupanare! – сказал он и стал рассказывать.

– Улица, где были увеселительные дома и жили… кокотки, – произнес Перехватов переводя его слова…

– Ну?! – весело воскликнул Граблин и захохотал. – Да неужели кокотки? Вот уха-то!

– Понравилось! Попал человеку в жилу, – покачал головой Перехватов. – Ах, человече, человече! Проводник рассказывает, что вот на этом доме сохранилась надпись имени одной жившей здесь кокотки. Вот, вот… И посейчас еще можно прочитать.

– Да что вы!

Мужчины остановились и начали приподниматься на пальцы, чтобы поближе разглядеть на стене поблекшую от времени красную надпись.

– Не по-нашему написано-то, – заметил Конурин.

– Рафаэль! Ты прочти! Как же ее звали-то, эту самую?.. – говорил Граблин.

– Изволь. Удовлетворю твое любопытство. Ее звали Аттика.

– Аттика, Аттика!.. Ах, шельма! Какое имя себе придумала! Аттика… И все это было, ты говоришь, тысячу восемьсот лет тому назад?

– Да-да…

– Стой… А не известно, какой она масти была, эта самая Аттика: брюнетка или блондинка?

– Почем же это может быть известно! Сохранилась только вывеска, что вот в этом доме жила куртизанка Аттика.

Мужчины стояли около стен и не отходили, тщательно осматривая их. Глафира Семеновна уже сердилась.

– Николай Иваныч! Ты чего глаза-то впялил! Обрадовался уж… Рад… Проходи! – кричала она.

Около стен дома, на противоположной стороне улицы, вход в которую был загражден железной решеткой, запертой на замке, стоял проводник и, лукаво улыбаясь, манил к себе мужчин. Около него стоял сторож в военной кепи с ключами.

– Ага! Вот где любопытное-то и особенное! – пробормотал Граблин и со всех ног бросился через улицу к проводнику. – Идите, господа, идите… На замке что-то такое…

Все перешли улицу. Сторож отворил уже дверь. Проводник повествовал о доме.

Перехватов перевел:

– Древний увеселительный дом… Сюда, впрочем, дамы не допускаются, и вам придется остаться одной на улице, – обратился он к Глафире Семеновне.

– И останусь… – вспыхнула та. – Очень мне нужно на всякую гадость смотреть! Но только и мужа я туда не пущу.

– Позволь, Глаша… но отчего же. – попробовал возразить Николай Иванович.

– Молчать! Оставайтесь здесь! Ни с места! Вспомните, что вы не мальчишка, а женатый, семейный человек.

– Послушай, душечка… Но при историческом ходе вещей… тогда как это помпейская древность…

– Молчать! Не могу же я остаться одна на улице. Видите, никого нет, все пустынно. А вдруг на меня нападут и ограбят?

– Позволь… Кто же может напасть, ежели никого нет?

– Молчать!

И Николай Иванович остался при Глафире Семеновне на улице. Остальные мужчины вошли в дом за решетку.

Через десять минут они уже выходили из дома обратно. Граблин так и гоготал от восторга… Конурин тоже смеялся, крутя головой и держась за живот.

– Ну, штука! Вот это действительно!.. Только из-за одного этого стоит побывать в Помпее! – кричал Граблин. – Ах, мосье Иванов! Как жаль, что ваша супруга не пустила вас с нами! Только это-то и стоит здесь смотреть. А то, помилуйте, какие-то кожевенные заводы, какие-то фабрики, мельницы, хлебопекарни… Да чихать на них, на все эти заводы!

Перехватов, смотря на Граблина и Конурина, пожимал плечами и говорил:

– О, невежество, невежество!

LIII

Проводник повел дальше. Сделали два-три поворота по переулкам, и открылась площадь с каменными скамьями, расположенными амфитеатром.

– Театр трагедий… – перевел со слов проводника Перехватов. – Видите, какая громадина. Места в первых рядах из мрамора. Они занимались почетными лицами. Тут помещались городские власти, жрецы…

– Постой, постой… Да разве жрецам подобало в театр?.. Ведь это ихние попы, – остановил его Конурин.

– Ихним все подобает, – отвечал Николай Иванович. – Ведь они идольские жрецы, даже богу пьянства Бахусу праздновали, так чего тебе еще!

– А разве у них был бог пьянства?

– Был. В том-то и штука. Вся и служба-то у жрецов заключалась в том, что придут в храм, накроют перед статуей Бахуса закуску, выпьют, солененьким закусят, попоят этих самых вакханок…

– Ах вот как… Ну, тогда дело десятое.

– Положим, что не совсем так… – начал было Перехватов. – Ну да уж будь по-вашему, – махнул он рукой.

– А вакханки – те же самые кокотки, только еще попронзительнее, потому что завсегда пьяные, – пояснил в свою очередь Граблин и сказал: – Ну что ж, Рафаэль, веди дальше.

– Дай на величественное-то здание посмотреть. Ведь это театр, а не домишко какой-нибудь.

– Какой тут театр! Просто цирк. На манер цирка и выстроен. Вот тут на площадке, должно быть, акробаты ломались.

– Тогда все театры так строились.

– Поди ты! Ежели бы был театр, то была бы и сцена.

– Да вот сцена… Вот где она была. Разумеется, только этот театр был без крыши.

– Ну а без крыши, так это уже не театр.

– Театр, настоящий театр с декорациями на сцене. Я же ведь читал описание. Был и занавес перед сценой, с тою только разницей, что этот занавес не наверх поднимался, а опускался вниз под сцену, где было подземелье.

– Ну довольно, довольно. Мимо. Завел свою шарманку и уж рад. Не желаем мы слушать, – торопил Перехватова Граблин.

Двинулись дальше. Подошли ко второму театру.

– Комический театр… Theatrum tectum…[601] В 63 году он был разрушен землетрясением, и уж извержение Везувия застало его в развалинах. В этом комическом театре замечателен оркестр из цветного мрамора… – рассказывал Перехватов.

– Ну и чудесно, ну и пусть его замечателен, – отвечал Граблин. – Уж замечательнее, брат, того, что мы видели нарисованным на стенах увеселительного дома, ничего не будет. Мимо.

– Вы говорите, комический театр… – начал Конурин. – Стало быть, здесь в старину оперетки эти самые давались?

– Какие оперетки! Опереток тогда не было.

– Ты, Рафаэль, вот что… Ты скажи проводнику, что ежели есть еще на просмотр такое же забавное, как мы давеча за замкóм видели, то пусть показывает, а нет, так ну ее и Помпею эту самую…

– Уходить? Да что ты! Мы еще и половины не осмотрели. Вообразите, какое невежество! – обратился Перехватов к Глафире Семеновне, но та тоже зевала. – Вам скучно? – спросил он ее.

– Не то чтобы скучно, а все одно, одно и одно.

– Здесь кладбище еще будет. Я знаю по описанию. Сохранились могилы с надписями.

– Ну его, это самое кладбище! Позавтракать надо. Я до смерти есть хочу… Бродим, бродим… – заговорил Конурин.

– Приятные речи приятно и слушать, – подхватил Граблин. – Рафаэль! Что же ты моей команде не внимаешь! Вели выводить нас вон. Будет уж с нас, достаточно напомпеились.

– Domus Homerica![602] – возглашал проводник, продолжая рассказывать без умолку.

– Дом трагического поэта, но какого именно – неизвестно, – переводил Перехватов. – У дома сохранилась надпись «Cave canem» – «Берегись собаки». Около этого места были найдены металлический ошейник и скелет собаки.

– Ну вот еще, очень нам нужно про собаку! Мимо! – слышался ропот.

– Господа! Тут сохранились замечательные изображения на стенах…

– По части клубнички? Такие же, как мы видели давеча в увеселительном доме? – спросил Граблин.

– Нет, но все-таки…

– Тогда ну их к черту! Выводи же нас из твоей Помпеи.

– Да уж и то проводник выводит. Thermopolium[603] – продажа горячих напитков, таверна…

– Где? Где?

– Да вот, вот… Сохранилась вывеска.

– Тьфу ты, пропасть! Только одна вывеска сохранилась. Чего ж ты кричишь-то перед нами с такой радостью! Я думал, что настоящая таверна, где можно выпить и закусить, – сказал Граблин.

– Общественные бани!

– Ну их к лешему!

– Ах, господа, господа! Неужели вы древние бани-то не посмотрите? – удивлялся Перехватов.

– Ну, бани-то, пожалуй, можно, а уж после бань и довольно… – сказал Николай Иванович.

Вошли в стены бань. Перехватов рассказывал назначение отделений и название их.

– Apodyterium[604] – раздевальная комната, где оставляли свою одежду пришедшие в баню. Сохранились в стенах даже отверстия для шкапов, куда клалась для сохранения одежда.

– С буфетом бани были или без буфета? – поинтересовался Конурин.

– С буфетом, с буфетом. Древние подолгу бывали в бане и любили выпить и закусить.

– Молодцы древние!

– Из раздевальной вход в холодную баню – frigidarium[605]. Вот и бассейн для купанья.

– Скажи на милость, какой бассейн-то! Даже больше, чем у нас в Питере в Целибеевских банях.

– Из этой холодной бани вход в горячую – tepidarium…[606] Здесь натирались душистыми маслами и вообще всякими благовониями.

– Ну?! Вот еще какой обычай. А ежели, к примеру, кто не благовониями хотел натереться, а скипидаром, или дегтем, или бобковой мазью? – спрашивал Конурин.

– Не знаю, не знаю. Насчет дегтю и бобковой мази описания не сохранилось.

– Позвольте, господа… Ну а где же каменка, на которую поддавали? Где полок, на котором вениками хлестались?

– Известно, что древние вениками не хлестались.

– Да что ты! Неужто и простой народ не хлестался? Вздор.

– Четвертое отделение бани, для потения – calidarium[607]. Это уж самая жаркая баня.

– Неужто четыре отделения? – удивлялся Конурин. – Ну уж это значит, были охотники до бани, царство им небесное, господам помпейцам!

– Даже пять отделений, а не четыре. Вот оно пятое… Laconicum…[608] Тут был умеренный жар, и господа посетители окачивались вот под этим фонтаном. Вот остатки фонтана сохранились.

– Тсс… Скажи на милость… Пять отделений. Молодцы, молодцы помпейцы! Вот за это хвалю. Это уж значит, до бани не охотники, а одно слово – яд были. Приеду домой, непременно жене надо будет про помпейские бани рассказать. Она у меня до бани ой-ой-ой как лиха! Ни одной субботы не преминует. Батюшки! Да сегодня у нас никак суббота? Суббота и есть. Ну так она наверное теперь в бане, и уж наверное ей икается, что муж ее вспоминает. Каждую субботу об эту пору перед обедом в баню ходит. Икни, матушка, икни. Пожалей своего мужа. Вишь, его нелегкая куда занесла: в помпейские бани!

– Полноте, Иван Кондратьич… Что это вы за возгласы такие делаете! – с неудовольствием сказала Глафира Семеновна.

– А что же такое? Уж будто про жену и вспомнить нельзя? Жена ведь, а не полудевица из французской нации. Ну, вот она и икнула, потому что и мне икнулось… Сердце сердцу весть подает. Ну, бани посмотрели, так и, в самом деле, можно на уход из этой Помпеи.

– Да ведь уж и уходим. Вот музей, мимо которого мы проходили, вот и выход, – сказал Перехватов. – На кладбище не пойдете?

– Нет-нет! Куда тут! Ну его! Кладбищ у нас и своих в Питере довольно! – послышались голоса.

– Древние могилы и памятники…

– Древних памятников у нас тоже много. Походи-ка в Питере по Волковскому кладбищу – столько древних памятников, что страсть.

Перехватов поговорил с проводником, и все направились к музею, находящемуся при выходе.

– В музей-то помпейский уж все надо зайти, – говорил Перехватов.

– В музей? Коврижками меня в музей не заманишь! – замахал руками Граблин.

– Ну, зайдемте, зайдемте… Только ненадолго… На скору руку. Только для того, чтобы потом сказать, что были в Помпейском музее, – сказала Глафира Семеновна и повела позевывающих мужчин за собой в музей.

Граблин остался у входа.

LIV

В музее помпейских древностей, однако, компания недолго пробыла. Осмотр испортила Глафира Семеновна. В первой комнате, где находилась отрытая из-под лавы домашняя утварь: вазы, горшки, лампы, замки, – компания еще осматривала с некоторым вниманием выставленные предметы, хотя Конурин уверял, что весь этот хлам и в Петербурге, в рынке на развале, можно видеть; но когда вошли в зал, где в витринах хранились человеческие скелеты и окаменелые трупы людей и животных, Глафира Семеновна вздрогнула от испуга и, закрыв лицо руками, ни за что не хотела смотреть.

– Нет-нет… этого я не могу… Назад… Ни на какие скелеты я не могу смотреть… – заговорила она и повернула обратно. – Николай Иваныч! Пойдем… – звала она мужа.

– Позволь, матушка… Тут вот указывают на окаменелую мать с ребенком на груди, – упирался было тот.

– Назад, назад… знаешь ведь, что все это может мне по ночам сниться, – стояла на своем Глафира Семеновна. – Скелеты… Брр… засохшие люди с оскаленными зубами…

– Да ведь в большинстве это уже гипсовые снимки, – подскочил к ней Перехватов. – Вот, например, труп женщины, на которой сохранились даже драгоценные украшения: серьги, браслеты, ожерелье, кольцо обручальное.

– Да что вы ко мне пристали! Не желаю я на мертвечину смотреть. Николай Иваныч! Что ж ты?

– Да что я? Я ничего… Ты иди, а я немножко останусь. Подождешь меня у входа.

Глафира Семеновна схватила мужа за руку и потащила вон из музея.

– Глаша! Как тебе не стыдно! Словно дикая… Ты хоть сторожей-то постыдись, – говорил тот, упираясь.

– Сам ты дикий, а не я! Скажите на милость, образованную женщину – и вдруг смеет в дикости упрекать!

Пришлось удалиться из музея. Вышли вслед за Ивановыми и Конурин с Перехватовым.

– Ну что? – встретил их у входа Граблин. – Не говорил я вам, что все эти музеи одна канитель?

– Да оно ничего бы, но я не знаю, зачем эти мертвые скелеты выставлять! – отвечала Глафира Семеновна. – У меня и так нервы расстроены.

Перехватов разводил руками, пожимал плечами и говорил:

– Ну, господа! Развитому человеку с вами путешествовать решительно невозможно!

Граблин вспыхнул.

– Однако путешествуешь же, на чужой счет в вагонах первого класса ездишь, пьешь и ешь до отвалу и нигде сам за себя не платишь! – крикнул он. – Скажите, какой развитой человек выискался! Подай сюда сейчас двадцать франков, которые я за тебя канканерке вчера в вертепе отдал. Развитой человек…

– Послушай… Это уж слишком…

– Вовсе не слишком. Даже еще мало по твоему зубоскальству дерзкому.

– Дикий, совсем дикий человек!

– Дикий, да вот недикого по всей Европе на свой счет вожу.

– Да ведь ты без меня погиб бы… Десять раз в полицейской префектуре насиделся бы, если бы я тебя не останавливал от твоих саврасистых безобразий. Я за тобой как нянька…

– Как ты смеешь меня саврасом называть! Ты кто такой? Мазилка, маляр. А я представитель торговой фирмы.

– Господа! Господа! Полноте вам переругиваться! Ну охота вам спорить! – вступилась Глафира Семеновна и, взяв Граблина под руку, отвела его от Перехватова. – Пойдемте в ресторан завтракать.

– Авек плезир, мадам. Этого уж мы давным-давно дожидаемся, – отвечал Граблин.

Рассчитавшись с проводником, компания вышла из ворот помпейских раскопок и направилась в находящийся рядом ресторан. На подъезде их встретил тот же гарсон, который еще перед отправлением их на раскопки вручил им меню завтрака. Он засуетился, забормотал по-итальянски с примесью французских, немецких и английских слов и усадил их за стол.

– Frutti di mare? Ostriche?[609] – предлагал он.

– Спрашивает: устрицы будете ли кушать? – перевел Перехватов.

– Устрицы? А вот ему за устрицы! – И Граблин показал кулак. – Водка есть? Рюс водка?

Водки не оказалось.

– Черти итальянские, дьяволы! Мы небось их итальянский мараскин получаем, а они не могут водки из России выписать для русских путешественников! – выругался Граблин и потребовал коньяку.

Поданный завтрак был обилен и очень недурен, хотя в состав его и вошли три сорта макарон. Компания потребовала несколько бутылок «Асти» и стала «покрывать лаком» коньяк.

Когда все разгорячились и заговорили вдруг, гарсон принес книгу в толстом шагреневом переплете, перо и чернильницу и, кланяясь, забормотал что-то по-итальянски.

– Это еще что? – воскликнули мужчины.

– Просит господ путешественников написать что-нибудь в альбом ресторана о своих впечатлениях на помпейских раскопках, – перевел Перехватов.

– Вот это штука! – проговорил Конурин. – Да ведь мы по-итальянски, как и по-свинячьи, ни в зуб…

– Можно и по-русски… В крайнем случае он просит просто хоть расписаться. Он говорит, что в этом самом альбоме есть много автографов знаменитых людей.

– Фу-ты, пропасть! Стало быть, и мы в знаменитости попадем! Валяй! – сказал Граблин и взялся за перо. – Только что писать? Рафаэль, сочини для меня.

– Да зачем же сочинять? Пиши что хочешь. Пиши, что тебе всего больше понравилось на раскопках.

– Что? Само собой, увеселительный дом.

– Ну вот и пиши.

Граблин начал писать и говорил:

– «1892 г., марта 8-го, я, нижеподписавшийся, осматривал оный помпейский увеселительный дом и нашел, что оная цивилизация куда чище теперешней, потому что были даже вывески у кокоток, а оное очень хорошо, потому что не ошибешься, стало быть, и не залезешь…» Постой… Как кокотку-то звали, что на вывеске обозначена? – обратился он к Перехватову.

– Аттика…

– Аттика… Мамзель Аттика… – подхватил Конурин, смеясь. – Неужто забыл? Ах ты! А еще специвалистом по мамзельному сословию считаешься.

Граблин продолжал:

– «Стало быть, и не залезешь взаместо оной Аттики в квартиру какой-нибудь вдовы надворного советника, и не попадет тебе по шее. Григорий Аверьянов Граблин из С.-Петербурга». Хорошо?

– Чего еще лучше! Ну давай теперь я напишу, – сказал Конурин, взял перо и начал: – «Самый антик лучший бани, и ежели одну мою знакомую супругу в них припустить, то она не токма что по субботам туда ходила, а даже по средам и по понедельникам, а то и во все дни живота своего». Довольно?

– Конечно же довольно, – отвечал Перехватов. – Теперь фамилию свою подпишите.

– Можно. «Санкт-петербургский купец Иван Кондратьев Конурин руку приложил», – прочел он, написав, сделал кляксу и воскликнул: – Ай! Печать по нечаянности приложил. Ну, да так вернее будет.

Взяла перо Глафира Семеновна и написала:

«Очень хорошие вещи эти помпейские раскопки для образованных личностей, но я об них иначе воображала. Глафира Иванова, из Петербурга».

– А как же ты воображала? – спросил Николай Иванович, прочитав написанное.

– Молчи. Не твое дело… – был ответ. – Посмотрю я вот, что ты напишешь!

– Да уж не знаю, что и написать. Просто распишусь.

– Нет-нет, ты должен написать, что тебе понравилось.

– Да что понравилось? Храмы понравились.

Николай Иванович написал:

«Храмы хотя теперь и не в своем виде, но цивилизация доказывает, что помпейские люди были хоть и языческого вида, но леригиозный народ. Николай Иванов».

– Глупо, – сказала Глафира Семеновна, прочитав.

– Ты умнее, что ли? – огрызнулся Николай Иванович.

Перо взял Перехватов и стал писать. Написав, он прочел:

«При посещении Помпеи умилялся на памятники древнего искусства на каждом шагу, преклонялся перед зодчеством, ваянием и живописью древних художников, но… Василий Перехватов».

– Все… – сказал он, вздохнув. – А что «но» обозначает, пусть уж останется в глубине моей души.

– Знаю, знаю я, что это «но» значит! – воскликнул Граблин. – Нас хотел дикими обругать.

– А знаешь, так тебе и книги в руки… – отвечал Перехватов и залпом выпил стакан вина.

Компания еще долго бражничала в ресторане и только под вечер поехала домой, порешив назавтра утром отправиться на Везувий.

LV

Был восьмой час утра, супруги Ивановы еще только поднялись с постели, остальная их компания спала еще у себя в номерах крепким сном, а уж у подъезда гостиницы стоял большой шарабан на десять мест, запряженный цугом шестеркой мулов и предназначенный везти гостей на Везувий. Кроме русской компании, на Везувий в том же шарабане отправлялась и компания англичан, состоявшая из трех мужчин и одной дамы. Шарабан принадлежал гостинице, и за проезд в нем на Везувий и обратно гостиница взяла по пяти франков с персоны. Отъезд был назначен в восемь часов утра. Англичане в белых шляпах с двойными козырьками, с зелеными вуалями на шляпах, в синих шерстяных чулках до колен, в полусапожках с необычайно толстыми подошвами, с альпийскими палками с острыми наконечниками в руках бродили уже около шарабана, перекидывались друг с другом фразами из двух-трех слов и нетерпеливо посматривали на часы. По недовольным минам их было заметно, что они разговаривали о неаккуратности русских спутников, про которых кельнер им доложил, что они еще не вставали с постели. Но вот пробило и восемь часов. Англичане к своим немногосложным фразам прибавили уже пожимания плечами и покачивания головами и послали торопить русских. Первыми вышли супруги Ивановы. Англичане приподняли шляпы и кивком отдали поклоны. Поклонились им и супруги Ивановы, а Николай Иванович даже отрекомендовался:

– Коммерсант Иванов де Петербург.

Англичане поспешили протянуть ему руку и тоже назвали свои фамилии. Англичанин постарше что-то заговорил, обращаясь к Николаю Ивановичу.

– Пардон… Не понимаю, – отвечал тот. – Глаша, переведи.

– Да и я не понимаю. Он, кажется, по-английски говорит. Парле ву франсе, монсье? – спросила Глафира Семеновна англичанина.

Англичанин утвердительно кивнул головой и опять заговорил.

– Решительно ничего не понимаю! – пожала плечами Глафира Семеновна.

Два других англичанина показали Николаю Ивановичу свои часы.

– Должно быть, про остальную нашу компанию спрашивают, что ли! – пробормотал Николай Иванович и прибавил: – Вуй, вуй… Опоздали, но они сейчас явятся. Тринкен… Кафе тринкен… – пояснил он и хлопнул себя по галстуху. – Глаша! Да говори же что-нибудь!

– Что ж я буду говорить, коли ни они меня не понимают, ни я их не понимаю.

Дама-англичанка в это время сидела уже в шарабане. Одета она была в соломенной шляпе грибом с необычайно широкими полями, с соломенным жгутом вместо лент и тоже держала в руке альпийскую палку с острым наконечником с одного конца и с крючком с другого. Пожилой англичанин протянул Глафире Семеновне руку и предложил сесть в шарабан.

– Ах нет… Я сама… – уклонилась она и взобралась в шарабан.

Англичанин поднялся на подножку и отрекомендовал даму-англичанку Глафире Семеновне. Англичанка протянула ей руку и что-то заговорила.

– Уй, уй… – кивнула ей в ответ Глафира Семеновна и, обратясь к мужу, сказала: – Говорит как будто бы и по-французски, но решительно не понимаю, что говорит.

Англичане все чаще и чаще смотрели на часы и покачивали головами. Наконец молодой белокурый англичанин в синем полосатом белье возвысил голос и послал швейцара торопить остальных путников. Вскоре на подъезде послышался шум и возглас:

– Плевать мне на англичан! Я за свои деньги еду! Захочу, так куплю, перекуплю и выкуплю всех этих англичан! Кофею даже, черти этакие, не дали выпить.

Показался Граблин и на ходу застегивал жилет. Его тащил под руку Перехватов. Сзади шел Конурин. Он позевывал и бормотал:

– А что-то теперь моя супруга чувствует! Чувствует ли она, что ее муж, Иван, Кондратьев сын, Конурин на огненную гору едет!

Три англичанина опять все враз приподняли свои шляпы и сделали по кивку. В ответ поклонился один только Перехватов и сказал Граблину:

– Кланяются тебе. Чего же ты шапки не ломаешь!

– А ну их! И не понимаю я, кто это выдумал, чтоб вместе с англичанами ехать, – отвечал Граблин. – Не поеду я с ними. Бери отдельного извозчика.

– Да не довезет тебя извозчик на Везувий. Разве туда в легком экипаже можно? Влезай в шарабан.

– Влезть влезу, но только вместе с кучером сяду, чтобы не видеть мне этих англичан и сидеть к ним задом. Бутылку зельтерской для меня захватил?

– Да ведь ты сейчас пил зельтерскую.

– Не могу же я одной бутылкой от вчерашнего угара отпиться! Кельнер! Бутылку зельс!

– Взяли, взяли мы с собой зельтерской воды, – отвечала из шарабана Глафира Семеновна. – С нами целая корзина провианту едет: зельтерская вода, бутылка красного вина и бутерброды. Влезайте только скорей.

– Коньяку взяли?

– Взяли, взяли.

– Требьен… Только из-за этого и еду, а то, ей-ей, с этими английскими чертями не поехал бы… Ведь это я знаю, чем пахнет. Как по дороге в какой-нибудь ресторан с ними вместе зайдешь – сейчас хозяева начнут нас кормить бараньим седлом и бобковой мазью из помидоров.

Все влезли в шарабан. Мулы тронулись. Граблин поместился рядом с кучером. Конурин сел около пожилого англичанина, сделал приветственный жест рукой и сказал:

– Бонжур.

Англичанин подал ему руку и назвал свою фамилию.

– Не понимаю, мусью, не понимаю, – покачал головой Конурин. – По-русски не парле?

– Ни на каком языке даже не говорят, кроме своего собственного, – сказал Николай Иванович.

– Ну и отлично. Коли что нужно, будем руками по-балетному разговаривать. Чего это они акробатами-то вырядились?

– Это не акробатами. Это велосипедный костюм.

– А дреколье-то зачем захватили?

– Да кто же их знает! Должно быть, опасаются, что по дороге бандиты эти самые будут.

– Ну?! А мы-то как же без палок?

– Револьвер захватил с собой, Николай Иванович? – спрашивала Глафира Семеновна.

– Забыл.

– Ах, Боже мой! Зачем же мы после этого с собой револьвер возим? Едем в горы, в самое бандитское гнездо, а ты без револьвера! Вернись назад, вернись… Мы подождем.

– Не надо. У него все равно курок сломан. Видишь, англичане только с палками едут. Палка и у меня есть, и даже с кинжалом внутри.

– Да ведь ты говорил, что свернул рукоятку и кинжал не вынимается уж из палки.

– Забух он. Ну да понадобится, так мы как-нибудь камнем отобьем.

Конурин сидел и покачивал головой.

– Тсс… Вот уха-то! Что же ты мне раньше не сказал про бандитов? – говорил он Николаю Ивановичу. – Тогда бы я хоть деньги свои из кармана в сапог переложил. Теперь разуваться и перекладывать неловко.

– Конечно же неловко. Ну да ведь теперь день, и нас едет большая компания. Кроме того, кучер, кондуктор.

– Ничего не значит, – заметила Глафира Семеновна. – Я читала в романах, что бандиты-то иногда кучерами и кондукторами переряживаются.

– Вы боитесь разбойников по дороге? – вмешался в разговор Перехватов. – Что вы, помилуйте… Теперь на Везувий такая же проезжая людная дорога, как и у нас на водопад Иматру, например. Разбойники ведь это в старину были. Везувий теперь откуплен английской компанией Кука. Кук провел туда шоссейную дорогу, в конце шоссейной дороги имеется рельсовая дорога, по которой на проволочных канатах и втаскивают на вершину горы путешественников.

– Как втаскивают путешественников на канатах? За шиворот втаскивают? – испуганно спросил Конурин.

– Да нет же, нет. Как можно за шиворот! Такие маленькие вагончики есть. В них и втаскивают путешественников.

Экипаж спускался к морю. Тысячи парусных судов и пароходов стояли у берега. Одни суда разгружались, другие нагружались. На берегу был целый съестной рынок, обдающий запахом копченой рыбы, пригорелого масла, дыма жаровен. Бродили толпы загорелых грязных матросов. Не менее грязные торговки и торговцы кричали нараспев, предлагая съестной товар и зазывая покупателей.

LVI

Как только шарабан с путешественниками показался на съестном рынке, от лавок, от котлов с варящимися макаронами и бобами отделились десятки нищих, выпрашивавших себе подаяние, и побежали за шарабаном. Тут были и взрослые и дети, были здоровые и увечные, старики и полные сил юноши, женщины с грудными ребятами на руках. Лохмотья так и пестрели своим разнообразием, на все лады повторялось слово «монета». Они цеплялись и буквально лезли в шарабан. Некоторые стояли уже на подножках шарабана. Кучер разгонял их бичом, кондуктор спихивал с подножек, но тщетно: согнанные с одной стороны догоняли экипаж и влезали с другой стороны. Некоторые мальчишки, дабы обратить на себя особенное внимание, катались колесом, забегали вперед и становились на голову и на руки и выкрикивали слово «монета». Пожилой англичанин кинул на дорогу несколько медяков. Нищие бросились поднимать их, и началась свалка. Толпа на некоторое время отстала от шарабана, но, подняв монеты, догнала путешественников вновь. Некоторые были уже с поцарапанными лицами. Это показалось путешественникам забавным, и монеты стали кидать все. Кидал и Конурин, кидал и Граблин. Граблин забавлялся тем, что норовил попасть какому-нибудь мальчишке монетой прямо в лицо, что ему и удавалось. Свалки происходили уже поминутно. В них участвовали и женщины с грудными ребятами. Они клали ребят на мостовую и бросались поднимать монеты. Два мальчика с разбитыми в кровь носами уже ревели, но все-таки кидались в толпу бороться из-за медяка. Так длилось версты две, пока не кончился громадный съестной рынок, служащий столовой матросам, судорабочим и носильщикам, шнырявшим по берегу моря около судов. Наконец нищие стали отставать.

За рынком начались макаронные фабрики. Сырые, только что сделанные макароны тут же и просушивались на улице, повешенные на деревянных жердях. Около них бродили и наблюдали за сушкой рабочие, темные от загара, с головами, повязанными тряпицами, босые, с засученными выше колен штанами, с расстегнутыми воротами грязных рубах, с голыми до плеч руками. Двое-трое из них тоже подбежали к шарабану и предлагали сделанные из макаронного теста буквы. Англичане купили у них себе свои инициалы, купила и Глафира Семеновна, себе буквы G и I. Дорога пошла в гору. Начался пригород Неаполя. Показались виноградники, фруктовые сады. Цвел миндаль, цвели вишни, цвели лупины и конские бобы, посаженные между деревьями. Везувий сделался уже яснее и темнел на голубом небе темнобурым пятном покрывающей его застывшей лавы. Дым, выходящий из его кратера и казавшийся в Неаполе легкой струйкой, теперь уже превратился в изрядное облако. Пахло серой. На смену оборванных нищих появились по правую и по левую сторону дороги не менее оборванные музыканты с гитарами и мандолинами. Они встречали экипаж с музыкой и пением и провожали его, идя около колес. Они пели неаполитанские народные песни, и пели очень согласно.

– Все ведь это Мазини и Николини разные, – заметил Граблин. – Вон глазища-то какие! По ложке. Дурачье, что не едут к нам в Питер. Сейчас бы наши наитальянившиеся психопатки и туфли, бисером шитые, им поднесли, и полотенцы с шитыми концами. Эво, у бородача голосище-то какой! Патти! Патти! – закричал он, указывая пальцем.

Из-за угла каменного забора выскочила смуглая растрепанная красивая девушка и, пощипывая гитару, запела и заплясала, кружась около колес.

– Какая же это Патти! – улыбнулась Глафира Семеновна. – Скорей Брианца. Танцовщица она, а не певица.

– Однако же поет. Поет и пляшет. Эй, Травиата! Катай Травиату!

Девушка кивнула, перестала плясать и запела из «Травиаты».

– Фу-ты, пропасть! Чумазая, совсем чумазая, а Травиату знает, – удивился Николай Иванович.

– Чумазая… Это-то и хорошо. Приезжай она к нам в Питер, какой-нибудь хлебник с Калашниковской пристани, не жалея, тысячу кулей муки в нее просадит, нужды нет, что у нас неурожай, – заметил Конурин. – Ведь в ихней-то сестре чумазость и ценится.

На подножки экипажа стали вскакивать и оборванцы без мандолин и гитар и предлагали свои услуги как чичероне.

– Этим еще что надо? – спросил Николай Иванович.

– Предлагают свои услуги как проводники на Везувий, – отвечал Перехватов.

– Проводники? Не надо! Не надо! Ну их!

Проводникам махали руками, чтобы они отстали, но они не отставали и шли за экипажем. Чем дальше, толпа их все увеличивалась и увеличивалась. Экипаж взбирался по крутым террасам на гору почти шагом. Проводники рвали попадающиеся по дороге цветы лупин, ветки цветущих миндальных деревьев, колокольчики, растущие около каменных заборов, делали из них букеты и, скаля белые зубы, подавали и совали букеты дамам. Кучер и кондуктор пробовали их отгонять, но они затеяли с ними перебранку.

– Николай Иваныч, ты все-таки постарайся отвернуть свой кинжал и вынуть из палки, – заметила мужу Глафира Семеновна.

– Зачем?

– Да кто их знает! Может быть, эти черти бандиты. Видишь, они не отстают от нас, а мы скоро въедем в пустынные места. Вынь кинжал.

– Ну вот… нас с кучером и кондуктором одиннадцать человек.

– А их больше. Право, я боюсь.

– Господа! Да скоро ли же привал будет? Едем, едем – и ни у какого ресторана не остановились! – воскликнул Граблин. – Я есть хочу.

– Да ни одного хорошего ресторана еще не попалось, – отвечал Перехватов. – Говорят, хороший ресторан у станции канатной железной дороги. Вон она чуть-чуть на горе виднеется.

– И до тех пор все ждать? Не желаю я ждать.

– Хотите в шарабане закусить? – предложила Глафира Семеновна. – С нами и коньяк, и красное вино, и бутерброды.

– Само собой, хочу. Эти английские мореплаватели не дали мне давеча выпить даже чашку кофею.

Глафира Семеновна достала корзинку с провиантом, и начался в шарабане легкий завтрак, перед которым, однако, мужчины в один момент до половины выпили бутылку коньяку и окончили бы ее до дна, но Глафира Семеновна сказала:

– Господа, да предложите вы англичанам-то выпить. Неучтиво не предложить… Едем вместе…

– Мусью! Вулеву тринкен?[610] – протянул Конурин пожилому англичанину серебряный стаканчик и бутылку.

Англичане не отказались, выпили и, в свою очередь, достали корзинку с провизией, где у них был джин и портвейн, и предложили русской компании. Выпили и русские. Англичанка предлагала всем тартинки с мясом, протянула тартинку и Граблину.

– С бараньим седлом да, пожалуй, еще с бобковой мазью. Нон… мерси… – замахал руками Граблин, отшатнувшись от нее. – Вишь, с чем подъехала! Тринкен – вуй, а баранье седло – ах, оставьте.

Завязался разговор между русской компанией и англичанами. Хотя англичане говорили по-английски, а русские по-русски, но с прибавлением пантомим кой-как понимали друг друга. Пожилой англичанин с любопытством рассматривал серебряный стаканчик с чернью и просил у Николая Ивановича продать ему этот стаканчик или променять на дорожный карманный прибор, состоящий из вилки, ножика, штопора и ложки. Англичанка подносила всем портвейн из хрустальной рюмки. Конурин взял от нее рюмку и, сбираясь проглотить ее содержимое, крикнул:

– Вив англичан!

– Зачем? С какой стати? Очень нужно! Ну их к черту! – дернул его за рукав Граблин и пролил портвейн. – Англичане самое пронзительное сословие, а вы за их здоровье…

– Да ведь тут русское радушие… – начал было Конурин, принимая от англичанки другую рюмку.

– Брось, плюнь… Вон она тебя еще черным пудингом дошкуривать хочет. Что такое? Мне предлагает? Нет, мерси, мадам. Мне этот черный пудинг-то и в гостинице за три дня надоел! – опять замахал руками Граблин и прибавил: – Ешь, мадам, сама, коли так вкусно.

Вино разгорячило путешественников. В шарабане делалось все шумнее и шумнее. Пригород Неаполя с фруктовыми садами и виноградниками остался внизу, экипаж взобрался уже на большую крутизну, с которой открывался великолепный вид на Неаполь, на его окрестности, на море и на острова Неаполитанского залива.

– Соренто… Капри… Иския… – указывал кондуктор на очертания их в море.

Ехали в это время по совершенно бесплодной местности, покрытой бурой застывшей лавой. Ни куста, ни травы, ни птицы, ни даже какого-либо летающего насекомого не было видно вокруг. Воздух, пропитанный серой, сделался удушлив. Толпа проводников, сопровождавших экипаж, исчезла, и только двое из них, особенно назойливых, шли около колес, поднимали с дороги куски лавы и совали их путешественникам.

LVII

Николай Иванович взглянул на часы. Был двенадцатый час. Поднимались в гору уже около трех часов, а все еще Везувий был далеко. Солнце так и пекло. Мулы, запряженные в экипаж, взмылились, пот с них так и стекал, капая с животов, и кучер просил остановиться и сделать мулам отдых. На одной из террас остановились. Англичане тотчас же вынули свои бинокли и начали рассматривать виды на море и на Везувий. Конурин попросил у одного из англичан бинокля и тоже взглянул на Везувий.

– Ничего нет страшного, – сказал он. – Ехал я сюда, так сердце-то у меня дрожало, как овечий хвост, а теперь я вижу, что все это зря. Признаюсь, эту самую огнедышащую гору я себе совсем иначе воображал, думал, что тут и не ведь какое пламя, и дым и головешки летят, а это так себе, на манер пожара в каменном доме: дым валит, а огня не видно.

– Погоди храбриться-то, ведь еще не подъехали к самому-то пункту, – отвечал Николай Иванович.

– И я совсем иначе воображал, – прибавил Граблин. – Говорили, что теперь на Везувий проезжая дорога, на каждом шагу рестораны, а тут пустыня какая-то.

– А вон, должно быть, вдали ресторан стоит.

Действительно, на буро-сером грунте виднелось белое каменное здание.

– Так что ж мы на пустынном-то месте остановились! – воскликнул Граблин. – Нам бы уж около него привал сделать. Кучер! Коше! Ресторан… Вали в ресторан… – указывал он на здание. – Выпить смерть хочется, а мы и свои, и английские запасы все уничтожили.

– Вольно же вам было с одного на каменку поддавать, – сказала Глафира Семеновна. – Сельтерской воды бутылочка, впрочем, есть. Хотите?

– Что же мне водой-то накачиваться! Я уже теперь на хмельную сырость перешел. Коше! Ресторан… Скорей ресторан. На чай получишь. Да переведи же ему, Рафаэль, чтоб он ехал!

– Видишь, животины измучились. Дай им вздохнуть. Хуже будет, как на дороге упадут.

Сделав отдых, стали взбираться выше. Белое здание становилось все ближе и ближе, вот уже экипаж и около него.

– Стой, стой, кучер! – кричал Граблин, хватая кучера за плечо. – Ребята! Выходите. Наконец-то приехали к живительному источнику.

– Погоди, постой радоваться. Это вовсе не ресторан, а обсерватория, – отвечал Перехватов.

– Как обсерватория? Что ты врешь!

– Да вот надпись на доме. Читай.

– Как я могу читать, ежели не по-нашему написано! Впрочем, obser… Обсерватория и есть. Да, может быть, это так ресторан называется? Выйди из экипажа и спроси, нельзя ли тут выпить коньячишку или хоть красного вина.

– Да нет же, нет, это настоящая обсерватория для наблюдения над небесными планетами и звездами.

– Тьфу ты, пропасть! Подъезжали – радовался, и вот какое происшествие! Да ты толкнись на обсерваторию-то… Может быть, и на обсерватории выпить дадут.

– Какая же выпивка на обсерватории!

– Ничего не значит. Какая может быть выпивка в аптеке? Однако, помнишь, в Париже раз ночью нам настойку на спирте в лучшем виде приготовили в аптеке, когда мы честь честью попросили и сказали, что для русь, для русских.

– В аптеке спирты есть, а на обсерватории какие же спирты! Господа! Может быть, хотите слезть здесь и посмотреть в телескоп на планеты, то тут даже приглашают. Вот и надпись, что вход свободный, – предложил Перехватов.

– Черт с ними, с планетами! Что нам планеты! Нам не планеты нужны, а стеклянный инструмент с хмельной сыростью.

Из дверей обсерватории выбежал сторож в форменной кепи, подбежал к экипажу и забормотал по-итальянски, приглашая жестами выйти путешественников из экипажа.

– Одеви русь есть? Коньяк есть? Вен руж есть?[611] – спрашивал его Граблин.

Сторож выпучил глаза и улыбнулся.

– Чего ты смеешься, итальянская морда? Черти! Обсерваторию выстроили, а нет чтобы при ней ресторанчик завести. Кто же тогда на ваши планеты будет смотреть, ежели у вас никакой выпивки получить нельзя, – продолжал Граблин.

– Алле, коше, алле! – кричала Глафира Семеновна кучеру. – Я не понимаю, господа, что тут зря останавливаться! Судите сами: какой может быть коньяк на обсерватории!

– Позвольте… В аптеке же пили.

Экипаж стал взбираться дальше. Показалась застава с караулкой. Вышел опять сторож, остановил экипаж и стал спрашивать билеты на право проезда на Везувий. Англичане, запасшиеся билетами еще в гостинице, предъявили свои билеты, у русских не было билетов. Все они недоумевали, какие билеты. Перехватов вступил в переговоры со сторожем. Пущена была в ход смесь французского, немецкого и итальянского языков с примесью русских слов. Оказалось, что за шлагбаум, на откупленную английской компанией Кука вершину Везувия, можно приехать только, взяв билет, стоящий двадцать франков с персоны. Билет этот дает право на проезд по железной дороге к вершине Везувия и обратно, а также и на право восхождения от вершины к самому кратеру в сопровождении рекомендованного компанией Кука проводника. Перехватов перевел все это своим русским спутникам.

– Двадцать франков с носа! Фю-фю-фю! – просвистал Конурин. – А нас пятеро, стало быть, выкладывай сто франков? Однако. Да ведь на эти деньги можно двадцать бутылок итальянской шипучки «Асти» выпить. Господа! Да уж стоит ли нам и ехать?

– Иван Кондратьич! Да вы никак с ума сошли! – воскликнула Глафира Семеновна. – Нарочно мы для Везувия в Неаполь стремились, взобрались до половины на гору, и, когда Везувий у нас уже под носом, вы хотите обратно?.. Да ведь это срам! Что мы скажем в Петербурге, ежели нас спросят про Везувий наши знакомые!

– А то и скажем, что были, мол, видели его во всем своем составе. Как про папу римскую будем говорить, что видели, так и про Везувий.

– Нет-нет! На это я не согласна. Вы можете оставаться здесь при караулке у шлагбаума, а мы поедем. Николай Иваныч! Плати сейчас деньги. Покупай билеты!

– Изволь, изволь… Непременно вперед ехать надо. И я не согласен ехать обратно. Я уже сказал тебе, что пока не закурю папироски от этого самого Везувия, до тех пор не буду спокоен, – отвечал Николай Иванович и вынул два золотых. – Покупай, Иван Кондратьич, билет. Полно тебе сквалыжничать.

– Да ведь почти полтора пуда сахару это удовольствие-то стоит, ежели по нашей петербургской торговле сравнить, – отвечал Конурин, почесывая затылок. – Эх, где наше не пропадало. Мусью! Бери золотой… Давай билет.

– А мне, стало быть, два золотых выкладывать за себя и за Рафаэля? – вздохнул Граблин. – Два золотых… на наши деньги по курсу шестнадцать рублей… Сколько это пуху-то из нашей лавки продать надо, ежели на товар перевести?.. Ежели полупуху, то… Ну, да чего тут! Букашкам-таракашкам из мамзельного сословия по капернаумам разным и больше отдавали. Вот, Рафаэлишка, и за тебя золотой плачу, а ты этого, подлец, не чувствуешь и, как что, сейчас про меня: дикий да дикий. А дикий-то за недикого платит.

Билеты были взяты, и экипаж продолжал взбираться по террасам к вершине Везувия. Ясно уже обозначилось вверху беловатое здание станции железной дороги, виднелся самый железнодорожный путь, ведущий почти отвесно на самую крутизну, можно было уже видеть и маленький вагончик, который воротом втягивали наверх. Все смотрели в бинокли.

– Неужто и нас также потянут на канате? – спрашивал Конурин.

– А то как же? – отвечал Николай Иванович.

– А вдруг канат сорвется и вагон полетит кверху тормашками?

– Ну уж тогда пиши письмо к родителям, что, мол, аминь. И костей не соберешь.

– Фу-ты, пропасть! И это за свои-то кровные деньги! Оказия… Уж письмо к жене перед поднятием не написать ли, что, мол, так и так… Вексель бы ей переслать. Вексель при мне Петра Мохова на полторы тысячи есть.

– Ах, Иван Кондратьич, как вам не стыдно так бояться! Я женщина, да не боюсь, – сказала Глафира Семеновна.

– Погоди храбриться-то очень, ведь еще не села в вагон, – заметил ей муж.

– И сяду, и в лучшем виде сяду – и все-таки не буду бояться.

– Да ведь в случае чего можно и на станции остаться, ведь не принудят же меня по этой проклятой железной дороге подниматься, ежели я не желаю? – опять спросил Николая Ивановича Конурин.

– Само собой.

– Ну так, может быть, я только до железной дороги доеду, а уж насчет вагона-то – Бог с ним. Право, при мне денег много и, кроме того, вексель, даже два.

– Да уж сверзишься вниз, так что тебе!

– Чудак-человек, у меня жена дома, дети. Ты с женой вниз полетишь, так вас два сапога пара, так тому и быть, а я вдову дома оставлю. Уф, страшно! Смотри, какая крутизна. Пес с ним и с Везувием-то!

– Трус.

– Мазилкин! Рафаэль! Да что ж ты самого главного-то не узнал, – начал Граблин, обращаясь к Перехватову. – Там на станции буфет есть?

– Есть, есть, и даже можно завтрак по карте получить.

– Ну так теперь я ничего не боюсь. Дернуть поздоровее горького до слез, так я куда угодно. На всякую отчаянность готов.

– Ну а я, должно быть, в ресторане и останусь. Нельзя мне… Векселей при мне на полторы тысячи рублей да еще деньги… Кабы векселей не было – туда-сюда… – порешил Конурин.

Наконец подъехали к самой станции. На дворе ржали лошади, кричали ослы.

LVIII

Станция канатной железной дороги стояла примкнутой у почти отвесной скалы, покрытой темно-бурой остывшей лавой, местами выветрившейся в мелкий песок. По скале, чуть не стоймя, были проложены на пространстве приблизительно трех-четырех верст рельсы, и по ним поднимался и спускался на проволочных канатах путем пара открытый вагончик на десять-двенадцать мест. Путешественники тотчас же бросились осматривать дорогу. В это время вагон спускался с крутизны. Визжали блоки, кондуктор трубил в рожок. Глафира Семеновна закинула кверху голову и невольно вздрогнула.

– Фу как страшно! – проговорила она. – И не едучи-то, дух захватывает.

Передернуло всего и Николая Ивановича.

– Не поедешь? – спросил он.

– Да как же не ехать-то? Ведь срам. Столько времени поднимались на лошадях, взяли билеты, находимся уже на станции – и вдруг не ехать! Ведь ездят же люди. Вон спускаются.

– Оборвется канат, слетишь – беда. И костей не соберут, – покачал головой Конурин.

– По-моему, по такой дороге только пьяному в лоск и ехать. Пьяному море по колено, – заметил Граблин.

– Только уж ты, Григорий Аверьяныч, пожалуйста, не очень нализывайся. Вывалишься из вагона пьяный, еще хуже будет, – сказал Перехватов.

– А ты держи и не допускай меня вываливаться. На то ты и взят для компании.

– Нет-нет… Боже вас избави. Ежели вы будете пьяны, я с вами не поеду, – заговорила Глафира Семеновна.

– Позвольте… Нельзя же для храбрости не хватить. Ведь это какая-то каторжная дорога.

В это время спустился вагон с семью пассажирами. Среди пассажиров находилась и какая-то дама-немка. Она была бледна как полотно и сидела с полузакрытыми глазами. Помещавшийся рядом с ней довольно толстый немец с щетинистыми усами давал ей нюхать спирт из флакона. Из вагона ее вывели под руки.

– Вот уж охота-то пуще неволи! – покачал головой Николай Иванович. – Уж ехать ли нам, Глаша? – спросил он жену. – Видишь, дама-то как… чуть не в бесчувствии чувств.

– Да конечно, не поедемте, – подхватил Конурин. – Ну ее к черту, эту дорогу!

– Нет-нет, я поеду! Я зажмурюсь во время езды, но все-таки поеду, – решила Глафира Семеновна. – Помилуй, нахвастали всем в Петербурге, что будем на Везувии, и вдруг не быть!

– Да в Петербурге-то мы станем рассказывать, что были на самой вершине, что я даже папироску от кратера закурил. Ты думаешь, они нас выдадут? – кивнул Николай Иванович на товарищей. – Нисколько не выдадут. Ведь и они же не будут подниматься, ежели мы не поднимемся.

– Я поднимусь, – сказал Перехватов.

– И я, и я с вами, а вы, господа, как хотите, – твердо сказала Глафира Семеновна.

Посмотрев дорогу, все отправились в ресторан при станции. Жутко было всем, но каждый храбрился. Компания англичан-спутников сидела уже в ресторане за столом и завтракала. Кроме их, завтракали и еще англичане, приехавшие в другой компании, также причудливо одетые. Один был в шотландской шапке, с зелеными и красными клетками по белому фону и в таком же пиджаке, застегнутом на все пуговицы и увешанном через плечо на ремнях фляжкой, кожаным портсигаром, зрительной трубой, круглым барометром. Завтрак был по карте. Англичанам подавали что-то мясное. Граблин подошел к столу, заглянул в блюдо и воскликнул:

– Ну так я и знал! Баранье седло с бобковой мазью из помидоров. Фу-ты, пропасть! Это ведь для них, это ведь для англичан. В Неаполе только англичанам и потрафляют.

– Да ведь это оттого, что их много путешествует по Италии, – отвечал Перехватов. – А русских-то сколько? Самые пустяки. Ведь вот сколько времени ездим, а только на одну русскую компанию и наткнулись.

– Плевать мне на это!

Завтрак прошел невесело и кончился скандалом. Все остерегались пить, кроме Граблина, который, как говорится, так и поддавал на каменку, в конце концов окончательно напился пьян и стал придираться к англичанам. Перехватов останавливал его, но тщетно. Граблин передразнивал их говор – показывал им кулаки, ронял их стаканы, проливая вино, англичанку в шляпе грибом, свою спутницу по шарабану, называл «мамзель-стриказель на курьих ножках». Англичане возмутились, загоготали на своем языке и повскакали из-за стола, сбираясь пересаживаться за другой стол. Глафира Семеновна бросилась к Граблину, стала его уговаривать не скандалить и с помощью Перехватова увела в другую комнату. Граблин еле стоял на ногах. Его усадили в кресло. Ворча всякий вздор и уверяя Глафиру Семеновну, что только для нее он не подрался с седым англичанином, он спросил себе бутылку «Асти», выпил залпом стакан и стал дремать и клевать носом. Через несколько минут он спал.

– Пусть спит, а мы поедем на вершину Везувия одни, – сказал Перехватов. – К нашему возвращению он проспится. Нельзя его брать с собой в таком виде. Он из вагона вывалится. Да ведь и от вагона до кратера надо изрядно еще пешком идти. Здесь ему отлично… В комнате он один. Слуге дадим хорошенько на чай, чтобы он его покараулил, – вот и будет все по-хорошему.

– Ужасный скандалист! – покачала головой Глафира Семеновна.

– Совсем саврас без узды. Видите ли, сколько я от него натерпелся в дороге! – вздохнул Перехватов. – Ведь в каждом городе у него скандал, да не один. Ведь только желание образовать себя путешествием, поглядеть в Италии на образцы искусства и заставило меня поехать с ним, а то, кажется, ни за что бы не согласился с ним ездить.

Вошли Конурин и Николай Иванович.

– Успокоился раб божий Григорий? – спросил Конурин.

– Спит. Да оно и лучше. С ним просто несносно было бы в вагоне. Едемте скорей на вершину Везувия, – торопил Перехватов.

Он вынул у спящего Граблина часы, кошелек и бумажник, поручил наблюдать за ним слуге, и все отправились садиться в вагон.

– Глаша, Глаша, я захватил для тебя бутылку содовой воды. В случае чего, так чтоб отпоить тебя, – сказал Николай Иванович.

– Смотри не пришлось бы тебя самого отпаивать водой, – был ответ.

– Святители! Пронесите благополучно по этой каторжной дороге! – шептал Конурин. – И чего, спрашивается, мы лезем? За свои деньги и прямо на рогатину лезем.

– Так вернись и оставайся вместе с Граблиным, – сказал Николай Иванович.

Конурин колебался.

– Да уж и то лучше, не остаться ли? Ведь на тысячу восемьсот рублей у меня векселей в кармане. Свержусь, так кто получит? – сказал он, но тут же махнул рукой и решительно прибавил: – Впрочем, на людях и смерть красна. Поеду. Погибну – так уж в компании.

– Да полноте вам тоску-то на всех наводить! – заметила ему Глафира Семеновна. – Что это все – погибну да погибну! Где бы бодриться, а вы эдакие слова. Отчего же другие-то не погибают?

– А уж катастрофа один раз была, – сказал Перехватов. – Вагон сорвался с каната, и все, разумеется, вдребезги… Я читал в газетах.

– Не говорите, не говорите, пожалуйста… – замахала руками Глафира Семеновна, бледнея. – Разве можно перед самым отправлением такие речи?.. Как вам не стыдно!

Они уже стояли около вагона. В вагоне сидели их спутники – три англичанина и англичанка – и какой-то пожилой, худой и длинный человек неизвестной национальности, облеченный в светлое клетчатое пальто-халат.

– Ежели, Глаша, хочешь, то ведь еще не поздно остаться. Черт с ними и с билетами! – сказал жене Николай Иванович.

– Нет-нет, я поеду.

И Глафира Семеновна вскочила в вагон. Николай Иванович ринулся было за ней, но кондуктор, находившийся в вагоне, отстранил его, захлопнул перекладину и затрубил в рог. Заскрипели блоки, и вагон начал подниматься.

– Стой! Стой, мерзавец! – закричал Николай Иванович кондуктору. – Это моя супруга! Се ма фам! и я должен с ней!..

Но вагон, разумеется, не остановился.

– Что же это такое! – вопиял Николай Иванович. – Отчего он нас не пустил? Ведь и места в вагоне свободные были. Неужели их скоты-англичане откупили? Господи, да как же так одна Глаша-то там будет? Ах, подлецы, подлецы! Пуркуа? Какое вы имеете право не пускать мужа, ежели взяли его жену! – кинулся он чуть не с кулаками на железнодорожного сторожа, оставшегося на платформе.

Тот забормотал что-то на ломаном французском языке.

– Что он говорит? Что он бормочет, анафема? – спрашивал Николай Иванович Перехватова.

– А он говорит, что хоть в вагоне и есть места, но в настоящее время дозволено поднимать в вагоне только по шести пассажиров, и никак не больше. Прежде поднимали по десяти, но канат не выдержал, и произошло крушение, – отвечал Перехватов.

– Боже милостивый, что же это такое! Жена там, а муж здесь! Тьфу ты, пропасть!

– Мы поедем с следующим поездом, а она нас там наверху подождет.

Но Николай Иванович был просто в отчаянии. С замиранием сердца смотрел он вверх, махал жене платком и палкой и кричал:

– Глаша! осторожнее! Бога ради, осторожнее! Зажмурься! зажмурься! Не гляди вниз! А приедешь наверх, так стой и ни с места!.. Нас дожидайся! С англичанами не сметь никуда ходить! Понимаешь, не сметь!

Но сверху ни ответа не было слышно, ни ответного знака не было видно.

LIX

Ждать следующего поезда пришлось около получаса. Николай Иванович нетерпеливо кусал губы, пожимал плечами и был вообще в сильном беспокойстве. Он вперивал взор наверх, старался разглядеть жену и шептал:

– Ах, дура-баба! Ах, полосатая дура! Не подождать мужа, уехать одной… Ну, храни Бог, что случится? Как там она тогда одна?..

– Да уж ежели чему случиться, то что одна, что вместе – никому не миновать смерти из находящихся в вагоне, – отвечал Перехватов.

– Позвольте… что вы говорите! При ней даже паспорта нет! – горячился Николай Иванович. – Паспорт у нас общий и находится при мне.

– А зачем ей паспорт?

– Ну а как я тогда докажу, что она моя жена, ежели она будет убита? Нет, как хотите, это дерзость, это своевольство уехать одной. Вы не видите, поднялись они на вершину или еще не поднялись?

– Кажется, что еще не поднялись! Вагон двигается.

– Ни бинокля, ни трубы… Ведь у нас есть бинокль, но дура-баба возит его только для театра, а вот здесь, когда его надо, она его оставила в гостинице. Бите… Пермете[612], – обратился Николай Иванович к англичанину в шотландском костюме, тоже ожидающему поезда и смотрящему наверх в большой морской бинокль, и чуть не силой вырвал у него бинокль.

– Кескесе? – пробормотал, оторопевши, англичанин, выпучивая удивленно глаза.

– Ма фам[613], ма фам… Дура ма фам, – наскоро отвечал Николай Иванович, направляя бинокль на поезд, и воскликнул: – Ну слава Богу, поднялись благополучно. Вагон стоит уже у станции.

От полноты чувств он даже перекрестился и передал англичанину обратно бинокль.

Не менее Николая Ивановича тревожился и Конурин, тревожился за себя и молчал, но наконец не вытерпел и проговорил:

– Не написать ли мне сейчас хоть карандашом жене письмо, что, мол, так и так… прощай, родная; поднимают? Почтовая карточка с адресом есть, и карандаш есть.

– Да какая польза? – спросил Перехватов.

– Ну, все-таки найдут на трупе письмо и перешлют.

– Будет тебе говорить о трупах! – крикнул на него Николай Иванович. – Чего пугаешь зря! Видишь, люди благополучно поднялись.

Вагон между тем спустился вниз с пассажирами и должен был принять новых пассажиров, чтоб поднять их наверх. Из него выходил тщедушный человек в шляпе котелком, бледный, державший около губ носовой платок и покачивающийся на ногах. У него, очевидно, закружилась голова при спуске с высоты, и с ним происходило нечто вроде морской болезни. Присутствующие посторонились. Конурин участливо взглянул на него и воскликнул:

– Господи Боже мой! За свои-то деньги и столько мучений!

Кондуктор трубил в рог и приглашал садиться в вагон. Перехватов, Конурин и Николай Иванович влезли первые. С ними влез и англичанин в шотландском костюме. Больше пассажиров не оказалось. Кондуктор протрубил второй раз в рожок, затем в третий, и вагон начал подниматься. Русские крестились. Англичанин тотчас же положил себе в рот какую-то лепешку, которую вынул из крошечной бомбоньерки, затем посмотрел на висевший через плечо круглый барометр, на часы и, записав что-то в записную книжку, начал смотреть по сторонам в бинокль. Поднимались на страшную крутизну. Вид на Неаполь и на море постепенно скрывался в тумане, заволакивался облаками. Николай Иванович сидел прищурившись.

– Ничего не чувствуете? – спрашивал его тихо Перехватов.

– Что-то чувствую, но и сам не знаю что…

Конурин был ни жив ни мертв.

– Не запихать ли мне векселя-то в сапог, за голенищу? Да и деньги тоже… – спрашивал он, ни к кому особенно не обращаясь.

Ответа не последовало… Англичанин достал маленький флакончик, поднес его ко рту, сделал хлебок, опять посмотрел на барометр и опять записал что-то в записную книжку.

– Прощай, жена… Прощай, супруга любезная. Поминай раба божьего Ивана в случае чего… – бормотал Конурин. – Ах, голубушка, голубушка!.. Ты теперь сидишь, умница, у себя в гнездышке и чаек попиваешь, а я-то, дурак, где! По поднебесью болтаюсь. И не диво бы от долгов на такую вышь полез, а то из хорошей жизни, от своих собственных капиталов. Тьфу ты!

Вдруг Николай Иванович вскрикнул и отшатнулся от англичанина.

– Погибаем? – заорал Конурин, хватаясь за перекладину вагона. – Господи! Что же это такое!

Оказалось, что англичанин вынул из кармана ящичек и выпустил оттуда на скамейку большую лягушку, которая и прыгнула по направлению к Николаю Ивановичу, но тотчас остановилась и стала пыжиться.

– Мусью! Так невозможно. С лягушками нешто шутить можно?.. С животной тварью в вагоны не допущают! – закричал на англичанина пришедший в себя Николай Иванович.

– Выбрось ее вон! Выбрось из вагона! – поддержал его Конурин, тоже уже несколько оправившийся. – Это еще что за музыка! С лягушками вздумал ездить.

– Господа, оставьте… Это, должно быть, естествоиспытатель. Он с научною целью. Он опыты делает, – останавливал товарищей Перехватов.

– Испытатель! А хоть бы распроиспытатель! Плевать мне на него!

И Николай Иванович сбросил лягушку со скамейки вагона палкой. Лягушка вылетела из вагона на железнодорожное полотно. Англичанин возмутился и заговорил что-то по-английски, сверкая глазами и размахивая руками перед Николаем Ивановичем.

– Ну-ну-ну! Будешь кричать, так и самого вышвырнем так же, как лягушку! Молчи уж лучше. Нас трое, а ты один.

Началась перебранка. Англичанин ругался по-английски, Конурин и Николай Иванович высыпали на него словарь русских ругательных слов.

– А вот протокол составить, когда приедем наверх, что, мол, такая и такая рыжая английская дубина ездит с мелкопитающейся насекомой тварью и делает нарушение общественного беспокойствия, – проговорил наконец Конурин.

– Господа! Довольно, довольно. Оставьте… Видите, мы уже приехали, – останавливал своих компаньонов Перехватов.

– Чего довольно! Счастлив его Бог, что Глаша вперед уехала, а будь это при ней, так я ему бы уж прописал ижицу, все бока обломал бы, потому Глаша змей и лягушек видеть не может и с ней наверное случились бы нервы, истерика… – не унимался Николай Иванович.

Вагон остановился у станции.

– Ну слава Богу, пронесли святители! – проговорил Конурин, крестясь. – Каково только потом обратно будет спускаться.

Николай Иванович искал глазами на станции Глафиру Семеновну, но ее не было.

– Ма фам? У ма фам? – испуганно обращался он к железнодорожной прислуге. – Глаша! Глафира Семеновна! Где ты? Что же это, в самом деле!.. Неужто она на самую верхушку Везувия одна удрала? Ах, глупая баба! Ах, мерзкая! Это ее англичане, которые с нами в шарабане ехали, увели! Ну погодите ж вы, длиннозубые английские черти!

Его окружили проводники в форменных фуражках с номерами на груди и проводники в шляпах и без номеров и предлагали свои услуги. Все они были с альпийскими палками в руках. Проводники не в форменных фуражках имели по две и по три альпийские палки и, кроме того, имели при себе грязные пледы, перекинутые через плечо, и связки толстых веревок у пояса.

– А ну вас к черту! Прочь! У меня жена пропала! – кричал на них Николай Иванович.

– Не пропала, а ушла, должно быть, с рекомендованным проводником, – отвечал Перехватов. – Мы имеем право на рекомендованного горной компанией Кука проводника по нашему билету. У нас это в правилах восхождения на Везувий на билетах напечатано. С номерными бляхами и в форменных фуражках – это рекомендованные проводники и есть.

Один из таких проводников манил уже Перехватова и Николая Ивановича за собой и что-то бормотал на ломаном французском языке.

– Да провались ты, окаянный! Мне жену надо. Ма фам… У меня жена куда-то здесь задевалась! Отыщи мне ее и получишь два франка на чай… – сердился Николай Иванович. – Шерше ма фам[614] – и будет-де больше франк пур буар.

– Послушайте, Иванов, ваша супруга, наверное, отправилась на кратер с проводником и англичанами. Пойдемте скорее вперед, и мы нагоним ее или найдем наверху у кратера. Видите, здесь уж никого нет из публики.

– Ну попадет ей от меня на орехи! Ой-ой, как попадет!

Все пошли за проводником в форменной фуражке. Три проводника без форменных фуражек следовали сзади и предлагали альпийские палки.

– Брысь! – крикнул на них Конурин, но они не отставали.

LX

Путь от железнодорожной станции лежал прямо к кратеру. Взбираться пришлось по узенькой неутрамбованной, а только слегка протоптанной тропинке, ведущей зигзагами на страшную крутизну. Ноги утопали в рассыпавшейся в песок лаве. Пропитанный серными испарениями воздух был удушлив. Шли гуськом. Вели проводники, рекомендованные компанией Кука. Впереди шел англичанин в шотландском костюме сзади своего проводника, затем опять проводник, и за ним Николай Иванович, опирающийся на свою палку с скрытым внутри кинжалом, а за ним Перехватов и Конурин. Около них, не по проложенной тропинке, а карабкаясь по твердым, в беспорядке нагроможденным глыбам лавы, бежали три вольные проводника в калабрийских рваных шляпах и, размахивая веревками, подскакивали к путешественникам при трудных переходах, подхватывали их под руку, предлагали им свои альпийские палки. Николай Иванович все отмахивался от них и отбивался.

– И чего они лезут, подлецы! – говорил он, обливаясь потом.

– Есть хотят, на макароны заработать стараются, – отвечал Перехватов и взял от одного из проводников палку с острым наконечником и крючком. – Отдайте им ваше пальто понести – вот они и отстанут. Вам жарко в пальто.

– А и то – отдать.

Николай Иванович отдал пальто, но вольные проводники не унимались.

Видя, что ему трудно взбираться, они протягивали ему концы своих веревок и показывали жестами, чтобы он взялся за конец веревки, а они потянут его наверх и будут таким манером втаскивать и облегчать восхождение. Опыты втаскивания они для примера оказывали друг на друге. Николай Иванович согласился на такой способ восхождения. Проводник быстро обвязал его по поясу одним концом веревки, а за другой конец потащил его наверх. Идти стало легче.

– Эй, ты! Черномазый! Тащи и меня! – крикнул Конурин другому проводнику.

Тот бросился к нему со всех ног и тоже обвязал его веревкой.

– Смотри только не затащи меня в какую-нибудь пропасть!.. – продолжал Конурин, взбираясь уже откинувшись корпусом назад, и прибавил: – Взрослые люди, даже с сединой в бородах, а в лошадки играем. Рассказать ежели об этом в Питере родне – плюнут и не поверят, как нас поднимали на веревках, ей-ей, не поверят. А зачем, спрашивается, мучаем себя и поднимаемся? На кой шут этот самый Везувий нам понадобился?

– Дух пытливости, Иван Кондратьич, дух пытливости, желание видеть чудеса природы, – кряхтел Перехватов.

– Да ведь это барину хорошо, тому, кто почище, а купеческому-то сословию на что?

– Ну, насчет этого ты молчи! – перебил его Николай Иванович. – По современным временам у кого деньги есть, тот и барин, тот и почище. Господин Перехватов! Спросите, пожалуйста, у этих эфиопов, скоро ли наконец мы к самой точке-то подойдем. Когда же конец будет этому карабканью!

Перехватов стал спрашивать проводников и отвечал:

– Через десять минут. Через десять минут мы будем у действующего кратера. Теперь мы идем по старому, потухшему уже кратеру.

– Ай! Что это? Дымится! Господи, спаси нас и помилуй! – вдруг воскликнул Конурин, останавливаясь в испуге, и указал в сторону от тропинки.

Шагах в пяти от них из расщелины земли выходил довольно большой струей удушливый серный дым.

– А вот это потухший-то кратер и есть, – сказал Перехватов. – Проводник говорит, что еще в начале пятидесятых годов тут выбрасывался пепел и текла лава.

– Позвольте… Да какой же он потухший, ежели дымится! Николай Иваныч, уж идти ли нам дальше-то? Право ведь, ни за грош пропадешь.

– Да как же не идти-то, ежели там Глаша! Дурак! – раздраженно воскликнул Николай Иванович, боязливо осматриваясь по сторонам. – Я теперь даже на верную смерть готов идти.

– Да не бойтесь, господа, не бойтесь. Как же другие-то люди ходят, и ничего с ними не случается! – ободрял их Перехватов.

Трещины с выходящим из них серным дымом попадались все чаще и чаще. Приходилось уж выбирать место, где ступать. Грунт делался горячим, что ощущалось даже сквозь сапоги.

– Господи! что же это такое! Я чувствую даже, что горячо идти… Снизу подпаливает… Словно по раскаленной плите идем… – испуганно забормотал Конурин. – Вернемтесь, Бога ради, назад. Отпустите душу на покаяние. За что же христианской душе без покаяния погибать! Ах, гром! Вернемтесь, ради Христа!

В отдалении действительно слышались глухие раскаты грома. Это давал себя знать действующий кратер. Проводники улыбнулись, забормотали что-то и стали одобрительно кивать по направлению, откуда слышались громовые раскаты.

– Ради самого Господа, вернемтесь! – умолял Конурин, останавливаясь.

– Дубина! Дреколье! Чертова кочерыжка! Как вернуться, ежели жена там!

– Да ведь твоя жена, а не моя, так мне-то что же! Нет, как хотите, а я дальше не пойду. У меня две тысячи денег в кармане и векселей на тысячу восемьсот рублей.

Перехватов стал уговаривать его.

– Господи! Чего вы боитесь, Иван Кондратьич? По сотне человек в день на Везувий поднимается, и ни с кем ничего не случается, а с вами вдруг случится что-то. Ведь уж дорога проторенная, – говорил он, подхватил Конурина под руку и пошел рядом с ним.

А раскаты грома делались все сильнее и сильнее. Везувий действовал. В воздухе носились облака пыли, выбрасываемой им. Шли дальше. Крутизна прекратилась, и расстилалась обширная чернобурая площадь, с черными как уголь или с желтыми чистой серы прогалинами. Дымящиеся трещины были уже буквально на каждом шагу. Вся почва под ногами дымилась, выпускала из себя серные испарения. Николай Иванович, бледный, облитый потом, шел и скрежетал зубами.

– О Глашка, Глашка! О, мерзкая тварь! И куда тебя, чертовку, нелегкая запропаститься угораздила! – восклицал он.

Англичанин в шотландском костюме, шедший впереди, остановился и делал наблюдения над барометром, щупал свой пульс, наконец вынул из кармана коробочку и выбросил оттуда живую красную бабочку, стараясь, чтоб она летела, но бабочка села на землю и сжала крылья. Николай Иванович опередил его и с раздражением плюнул в его сторону.

– Вот рыжий дурак, нашел место, где глупостями заниматься! – пробормотал он.

– Уна монета… Уна монета… – приставал к Николаю Ивановичу проводник, показывая кусок лавы, в котором была вдавлена медная, покрывшаяся зеленой окисью монета.

– Чего тебе, дьявол? Что ты к моей душе пристаешь?

– Дайте ему медную монету, и он сейчас же запечет ее при вас в горячей лаве. Это на память о Везувии. Вот мой проводник сделал уж мне такую запеканку. Смотрите, как горячо. Еле в руке держать можно, – говорил Перехватов.

– А ну его к черту и ко всем дьяволам с этой запеканкой! У меня жена пропала, а он с запеканкой лезет! О Глафирушка, Глафирушка! Ну, погоди ж ты у меня!

А раскаты грома делались все сильнее и сильнее. Гул от грома стоял уже безостановочно.

– Прощай, жена! Прощай, матушка! Конец твоему Ивану Кондратьевичу наступает! – шептал Конурин, еле передвигая ноги.

– И чего это ты все про свою жену ноешь! Хуже горькой редьки надоел! – накинулся на него Николай Иванович.

– А ты чего про свою жену ноешь?

– Я – дело другое… У меня жена неведь где, на огнедышащей горе пропала, а твоя дома за чаем пузырится.

– Вон ваша супруга! Вон Глафира Семеновна! – указал Перехватов, протягивая руку вперед.

– Где? Где? – воскликнул Николай Иванович, оживляясь.

– А вон она на камне сидит, и около нее стоят англичане. Вон молодой англичанин поит ее чем-то.

Николай Иванович со всех ног ринулся было к жене, но проводник в калабрийской шляпе удержал его на веревке, а проводник в форменной фуражке схватил под руку и, крепко держа его, грозил ему пальцем. Началась борьба. Николай Иванович вырывался. К нему подскочил Перехватов и заговорил:

– Что вы задумали! Здесь нельзя не по проложенной тропинке ходить… Того и гляди провалитесь. Мой проводник говорит, что еще недавно один какой-то богатый бразильский купец провалился в преисподнюю, вместе с проводником провалился.

Николай Иванович укротился.

– Да ведь я к жене… Ma фам, ма фам… – указывал он на виднеющуюся вдали группу англичан.

Проводник в форменной фуражке взял его под руку и повел по проложенной тропинке. Конурин и Перехватов шли сзади. Конурин шептал:

– Святители! Пронесите! Спущусь вниз благополучно – пудовую свечку дома поставлю.

LXI

Наконец Николай Иванович Конурин и Перехватов достигли группы англичан. Николай Иванович рванулся от проводников, растолкал англичан и чуть не с кулаками ринулся на Глафиру Семеновну.

– Глашка! Тварь! Ведь это же наконец подло, ведь это бессовестно! Какое ты имела право, спрашивается?.. – воскликнул он, но тут голос его осекся.

Глафира Семеновна сидела на камне, бледная, с полузакрытыми глазами, без шляпки, с расстегнутым корсажем. Молодой англичанин поддерживал ее за плечи, около нее суетилась англичанка и давала ей нюхать спирт из флакона, пожилой англичанин совал ей в рот какую-то лепешечку, третий англичанин держал ее шляпку. С Глафирой Семеновной было дурно.

– Глаша! Голубушка! что с тобой? – испуганно пробормотал Николай Иванович, переменяя тон.

Глафира Семеновна не отвечала. Англичанин, державший в руке шляпку Глафиры Семеновны, обернулся к Николаю Ивановичу и, жестикулируя, заговорил что-то по-английски.

– Прочь! Ничего не понимаю, что ты бормочешь на своем обезьяньем языке. Глафира Семеновна, матушка, да что с тобой приключилось?

– Ох, домой, домой! Скорей домой… Вниз… – прошептала она наконец.

– Была ты на кратере, что ли? Опалило тебя, что ли? – допытывался Николай Иванович.

– Была, была… Ужас что такое! Скорей вниз…

– Да приди ты сначала в себя… Как же вниз-то в таком виде!.. Ведь до низу-то далеко…

– Я теперь ничего… Я теперь могу… – отвечала Глафира Семеновна, отстраняя от себя флакон англичанки и пробуя застегнуть корсаж.

– Все-таки нужно посидеть еще немного и отдохнуть. Но ты мне все-таки скажи: опалило тебя?

– Нет-нет. Огонь до меня не хватал.

– Но что же с тобой случилось?

– И сама не знаю… Взглянула, увидала полымя, и вдруг все помутилось… Страшно…

– Ах, даже полымя? – произнес Конурин и почесал затылок. – Господа, уж идти ли нам дальше?

– Да ведь уж пришли, так чего ж тут? Вон кратер, вон где клетчатый англичанин с проводником стоит. В двадцати шагах от нас, – указывал Перехватов.

– А как же жена-то? – спросил Николай Иванович.

– Боже мой, да ведь это минутное дело. Заглянуть и назад. А около супруги вашей господа англичане побудут. А то подошли к самому кратеру и вдруг назад.

– Глаша! Тебе ничего теперь? Можно мне на минутку до кратера добежать?

– Иди, но только, Бога ради, скорей назад.

– В момент. Вот тебе бутылка зельтерской воды. Отпейся. Видишь, муж-то у тебя какой заботливый, воды тебе захватил, а ты от него убежала.

– Да никуда я не убегала. Я вскочила в вагон, а кондуктор меня силой увез.

Пожилой англичанин, приняв от Николая Ивановича бутылку зельтерской воды, принялся откупоривать ее карманным штопором.

– Так я сейчас… – еще раз сказал жене Николай Иванович и крикнул Конурину: – Иван Кондратьич! Бежим…

– Нет-нет. Мне, брат, жизнь-то еще не надоела! – махнул рукой Конурин. – Люди в обмороки падают от этого удовольствия, а я вдруг пойду? Ни за что. Храни Бог, помутится и у меня в глазах. Помутится, полечу в огонь, а при мне векселей и денег почти на четыре тысячи. Я при твоей жене останусь.

– Идете вы наконец или не идете? – кричал Перехватов, тронувшийся уже в путь.

– Иду, иду. Нельзя не идти. Я уж дал себе слово во что бы то ни стало папироску от здешнего огня закурить, – отвечал Николай Иванович и ринулся за Перехватовым, но проводник потянул к себе веревку, которой Николай Иванович был обвязан по животу, и, удержав его порыв, погрозил ему пальцем и заговорил что-то по-итальянски.

– О, черт тебя возьми! Чего ты меня держишь на привязи-то, итальянская морда!

Но проводник подхватил его уже под руку.

– Будьте осторожнее, господин Иванов! Проводник рассказывает, что в тридцати шагах от этого места какой-то американец в прошлом году оборвался и вместе с землей в кратер провалился! – крикнул Перехватов.

Николай Иванович побледнел.

– Свят-свят-свят… Наше место свято… – прошептал он и покорился проводнику.

Проводник подвел Николая Ивановича к обрыву, указал пальцем вниз, в пропасть, опять забормотал что-то по-итальянски, отскочил от него на несколько шагов и натянул веревку, которой был обвязан Николай Иванович. Николай Иванович заглянул в пропасть и остолбенел. На дне пропасти с глухими раскатами грома вылетал громадный сноп огня с дымом и с чем-то раскаленным докрасна. Удушливый серный запах бил в нос и затруднял дыхание. У Николая Ивановича закружилась голова, и он еле мог закричать проводнику:

– Веди назад! Веди назад!

Тот потянул веревку и, схватив его под руку, снова забормотал что-то.

– Фу-у-у! – протянул Николай Иванович, не слушая проводника. – Вот так штука!

Перед ним стоял Перехватов, бледный и не менее его пораженный.

– Величественное зрелище… – шептал он и, улыбнувшись, спросил: – Что ж вы папироску-то от кратера не закурили? Хвалились ведь.

– Куда тут! Я воображал совсем иначе…

И Николай Иванович махнул рукой.

– Да… Тут и мужчина не робкого десятка может обробеть, а не только что женщина, – продолжал он. – Ничего нет удивительного, что с женой сделалось дурно!

– Однако же с англичанкой ничего не сделалось, – заметил Перехватов.

– Что англичанка! Англичанки какие-то двухжильные.

Минуты через две они были около Глафиры Семеновны. Она уже оправилась. Конурин накидывал ей на плечи ватерпруф. Пришел в себя от потрясающего зрелища и Николай Иванович.

– Трус! – проговорил он, хлопнув по плечу Конурина. – Был на Везувии и побоялся к кратеру подойти. Ведь это же срам.

– Ну, трус так трус. Ну, срам так срам. Подальше от него, так лучше. Что мне этот кратер? Чихать я на него хочу. Да вовсе этот кратер и не для нашего брата купца, – отвечал Конурин.

– Видел? – обратилась к мужу Глафира Семеновна. – Ведь это ужас что такое! Я как взглянула, так у меня под коленками все поджилки и задрожали.

– Катастрофа обширная! – отвечал тот. – Не то взрыв гигантского кораблекрушения, не то…

– Ну довольно, довольно… Давай спускаться теперь вниз. Где мой проводник?

– Как вниз? А на течение лавы не пойдете разве смотреть? – удивился Перехватов. – Наши проводники обязаны нас сводить еще на ручей лавы, вытекающий из кратера Везувия. Это с другой стороны кратера.

– Нет-нет, довольно! Благодарю покорно! Будет с меня и этого! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Да ведь это, проводник говорит, всего в получасе ходьбы отсюда.

– Да что вы, мосье Перехватов! Я и от кратера-то еле пришла в себя, а вы еще на лаву какую-то зовете! Не умирать же мне здесь. Вниз, вниз, Николай Иваныч.

– Да-да, матушка. Достаточно нам и этого происшествия. И про здешнее-то место будем рассказывать в Питере, так нам никто не поверит, что мы были.

– Да уж и я скажу, что занесла нас нелегкая к черту на кулички! – подхватил Конурин. – Вот где настоящие-то чертовы кулички. Бежим, Николай Иванов, из поднебесья.

– Ну а я на лаву. Должен же я ручей из лавы видеть, – отвечал Перехватов. – Англичане туда отправляются, и я с ними.

– Скатертью дорога.

– Вам все равно придется ждать англичан внизу на станции, потому шарабан у нас общий, а уж меня извините, что я отстаю от вашей компании. Я приехал сюда для самообразования. Что я в дороге от моего савраса без узды через это нравственных страданий вынес!

– Не извиняйтесь, не извиняйтесь. С Богом… Мы вас подождем внизу. Нам еще с вашим саврасом придется повозиться: разбудить его, отпоить и вытрезвить, – отвечал Николай Иванович.

Перехватов примкнул к англичанам. Николай Иванович, Глафира Семеновна и Конурин, сопровождаемые проводниками, отправились в обратный путь.

– А как мы теперь по железной-то дороге спускаться будем? Спускаться-то страшнее, чем подниматься. Брр… – говорила Глафира Семеновна и, вздрогнув, нервно пожала плечами. – Даже и подумать-то, так мороз по коже…

– Пронесите святители до нижней станции! – прошептал Конурин.

Они чуть не бежали. Проводники шли вперед и поминутно сдерживали их, простирая перед ними свои палки.

LXII

Вниз по канатной железной дороге Ивановы и Конурин спустились без особенных приключений, хотя спуск вообще хуже действует на нервы, чем подъем. В вагоне Глафира Семеновна сидела зажмурившись и шептала молитвы. Николай Иванович сидел напротив ее и бормотал:

– Закрепи дух, закрепи дух, душечка, и вообрази, что ты на Крестовском с гор катаешься. Ведь точь-в-точь как с ледяной горы…

Он несколько раз порывался взять ее за руку, но она всякий раз вырывала свою руку и ударяла его по рукам.

Когда вагон спустился и все вышли на платформу, Конурин даже подпрыгнул от радости и воскликнул:

– Жив, жив курилка! Теперь уж в полной безопасности! Ура!

– Чего вы орете-то! – набросилась на него Глафира Семеновна. – Словно полоумный.

– Да как же, матушка, не радоваться-то! Из хорошей жизни, от своих собственных капиталов дурак-купец взбирался в поднебесье к огненному жупелу и жив остался, ни одного сустава не поломал. Эх, кабы теперь хорошенько супруге моей икнулось! Мадам Конурина! Чувствуешь ли ты там, в городе Санкт-Петербурге, что твой Иван Кондратьич забалканское пространство благополучно миновал!

– Апеннинские тут горы, а не Забалканские. Какой еще такой Забалкан в Италии выдумали!

– Ну Опьянинские так Опьянинские, мне все равно.

От радости он бормотал без умолка.

– В память оного происшествия при благополучном спускании с этих самых Опьянинских гор надо будет непременно жене какой-нибудь подарок купить. Чем здешнее место славится? – обратился он к Глафире Семеновне.

– Кораллами, черепаховыми изделиями, камеями. Всего этого и мне себе надо купить.

– Все это дрянь. Ну что такое черепаховая чесалка! У меня по случаю спасения от Везувия на подарок жене сто франков ассигновка с текущего счета из-за голенища.

Конурин хлопнул себя по сапогу.

– Хорошую камею даже и за сто франков в золотой оправе не купите, – отвечала Глафира Семеновна.

– А что это за камея такая?

– Медальон с головкой, вырезанный из перламутра. Их в брошках и в браслетах носят. Марья Дементьевна Палубова… знаете, хлебники такие на Калашниковской пристани есть? Так вот эта самая Марья Дементьевна была в прошлом году с мужем в Италии и роскошнейшую брошку с камеей за полтораста франков себе купила. Преизящная вещица.

– Полтораста франков с текущего счета жертвую!

И Конурин опять поднял ногу и хлопнул рукой по голенищу.

– Да разве ты деньги-то за голенищу перепрятал? – спросил Николай Иванович.

– Перепрятал! – подмигнул Конурин. – Пока ты около жены наверху возился, я сейчас присел на камушек, сапог долой – и деньги и векселя туда. Думаю, случится родимчик от серного духа, так все-таки эти самые наши черномазые архаровцы не так скоро доберутся до голенища. Ведь какой дух-то там наверху был! Страсть! Словно кто-то тысячу коробок серных спичек спалил! У меня уж и то от этого духу мальчики в глазах начали показываться. То мальчики, то травки, то вавилоны. Долго ли до греха! Ну а уж теперь аминь, теперь спасены! Ура, Глафира Семеновна!

И Конурин в восторге даже схватил ее за талию.

– Чего вы хватаетесь-то? – отмахнулась та.

– От радости, родная, от радости. Своей жены нет, так уж я за чужую. Пардон. Сейчас в буфете бутылочку «Асти» спросим, чтобы за общее наше здоровье выпить.

В станционном буфете Ивановы и Конурин застали целый переполох. Пьяный Граблин проснулся, хватился своего бумажника и кошелька, которые от него взял на хранение Перехватов, и кричал, что его обокрали. Он сидел без сапог, с вывороченными карманами брюк и пиджака, окруженный слугами ресторана, и неистовствовал, требуя полицию и составления протокола. Слуга, которому Граблин был поручен Перехватовым, раз десять старался объяснить на ломаном французском языке с примесью итальянских слов, что деньги Граблина целы и находятся у русских, но Граблин не понимал и, потрясая перед ним сапогами, орал:

– Полис! Зови сюда квартального или пристава, арабская образина! С места не тронусь, пока протокола не будет составлено! Грабители! Разбойники! Бандиты проклятые! Вишь какое воровское гнездо у себя в буфете устроили!

Очевидно, Граблин давно уже неистовствовал. Два стекла в окне были вышиблены, на полу около стола и дивана валялись разбитые бутылки и посуда. Сам он был с всклокоченной прической, с перекосившимся лицом.

– Что вы, что с вами? – подскочил к нему в испуге Николай Иванович.

– Ограбили… До нитки ограбили… Ни часов, ни бумажника, ни кошелька – все слимонили, – отвечал Граблин. – Да и вы, черти, дьяволы, оставляете своего компаньона одного на жертву бандитов. Хороши товарищи, хороши земляки, туристы проклятые! Где Рафаэлька? Я из него дров и лучин нащеплю, из физиономии перечницу и уксусницу сделаю!

– Успокойтесь, Григорий Аверьяныч. Что это вы какой скандал затеяли! Ваши деньги у мосье Перехватова. Все цело, все в сохранности, – кричала Граблину Глафира Семеновна.

– У Перехватова? – понизил голос Граблин. – Ах он, мерзавец! Отчего же он записку не оставил у меня в кармане, что взял мои деньги и вещи?

– Да ведь мы поручили вас здешнему слуге и велели вам передать, чтобы вы о вещах не беспокоились, когда проснетесь, что вещи и деньги у вашего товарища. Вот слуга уверяет, что он несколько раз заявлял вам об этом, что вещи ваши у товарища.

– Может быть, и заявлял, но как я могу понимать, ежели я по-ихнему ни в зуб! Он мне показывал что-то на свой карман, хлопал себя по брюху, но разве разберешь!

– Ах ты, скандалист, скандалист! – покачал головой Конурин.

– Скандалист… Сами вы скандалисты! Бросить человека в разбойничьем вертепе!

– Да какой же тут вертеп, позвольте вас спросить? И как вас можно было вести на Везувий, ежели вы были на манер разварного судака, – пробовала вразумить Граблина Глафира Семеновна.

– Ах, оставьте, пожалуйста, мадам… Я и от дам дерзостей не терплю. Какой я судак?

– Конечно же, был на манер судака, соус провансаль. В бесчувствии чувств находился, – прибавил Николай Иванович.

– Довольно! Молчать!

– Пожалуйста, и вы не кричите! Что это за скандалист такой!

– Где Рафаэлька?

Граблину объяснили.

– Ну, пусть вернется, чертова кукла! Я с ним расправлюсь, – проговорил он и начал надевать сапоги, бормоча: – По карманам шарю – нет денег, сапоги снял – нет денег.

– Ах ты, скандалист, скандалист! Смотрите, сколько он набуйствовал, – сказал Конурин, оглядывая комнату. – Посуду перебил, стул сломал, окно высадил.

– Плевать… Заплатим… И не такие кораблекрушения делали да платили.

– Да ты бы уж хоть нас-то подождал, чтобы справиться о деньгах, саврас ты эдакий.

– Не сметь меня называть саврасом! Сам ты серое невежество из купеческого быта.

Перебранка еще долго бы продолжалась, но Конурин, чтобы утишить ее, потребовал бутылку «Асти» и, поднеся стакан вина Граблину, сказал:

– На-ка вот, поправься лучше с похмелья. Иногда когда клин клином вышибают, то хорошо действует.

Граблин улыбнулся и перестал неистовствовать. В ожидании своих спутников по шарабану – Перехватова и англичан – мужчины стали пить вино, но Глафира Семеновна не сидела с ними. Она в другой комнате рассматривала книгу с фамилиями путешественников, побывавших на Везувии и собственноручно расписавшихся в ней.

LXIII

Просмотрев книгу посетителей, побывавших на Везувии, и найдя в ней всего только одну русскую фамилию, какого-то Петрова с супругой «de Moscou», Глафира Семеновна взяла перо и сама расписалась в книге: «Г. С. Иванова с мужем из Петербурга».

В это самое время к ней подошел слуга из ресторана и стал предлагать почтовые карточки для написания открытых писем с Везувия. На карточке, с той стороны, где пишется адрес, была на уголке виньетка с изображением дымящегося Везувия и надпись по-французски и итальянски «Станция Везувий». Это ей понравилось.

– Николай Иваныч, Иван Кондратьич! Полно вам вином-то накачиваться! Идите сюда, – позвала она мужа и Конурина. – Вот тут есть почтовые карточки с Везувием, и можно прямо отсюда написать письма знакомым.

– Да-да… Я давно воображал написать жене чувствительное письмо… – вскочил Конурин.

– Николай Иваныч! Напиши и ты кому-нибудь. Надо же похвастаться в Петербурге, что мы были на самой верхушке Везувия. Это так эффектно. Помнишь, какой переполох произвели мы в Петербурге во время Парижской выставки, когда написали нашим знакомым письма с Эйфелевой башни. Многие наши купеческие дамы даже в кровь расцарапались от зависти, что вот мы были в Париже и взбирались на верхушку Эйфелевой башни, а они в это время сидели у себя дома с курами в коробу. Гликерия Васильевна даже полгода не разговаривала со мной и не кланялась.

– А ну их, эти карточки! Что за бахвальство такое! – отвечал Граблин, который, выпив вина, в самом деле как-то поправился и пришел в себя.

– Ах, оставьте, пожалуйста… Вы не были на Везувии, так вам и неинтересно. А мы поднимались к самому кратеру, рисковали жизнью, стало быть, как хотите, тут храбрость. Со мной вон два раза дурно делось, – отвечала Глафира Семеновна.

– Надо, надо написать письмо. Непременно надо, – подхватил Николай Иванович. – Где карточки? Давай сюда.

Началось писание писем. Конурин и Николай Иванович заглядывали в карточку Глафиры Семеновны. Та не показывала им и отодвигалась от них.

– Я только хочу узнать, Глаша, кому ты пишешь, – сказал Николай Иванович.

– Да той же Гликерии Васильевне. Пусть еще полгода не кланяется.

– Ну а я перво-наперво напишу нашему старшему приказчику Панкрату Давыдову.

– Ну что Панкрат Давыдов! Какой это имеет смысл Панкрату Давыдову? Получит письмо и повесит в конторе на шпильку. Надо таким людям писать, чтоб бегали по Петербургу и знакомым показывали и чтоб разговор был.

– Я в особом тоне напишу, в таком тоне, чтоб всех пронзить.

Николай Иванович долго грыз перо, соображая, что писать, и наконец начал. Написал он следующее:

«Панкрат Давыдович! По получении сего письма, прочти оное всем моим служащим в конторе, складах и домах моих, что я вкупе с супругой моей Глафирой Семеновной сего 4/16 марта с опасностью жизни поднимался на огнедышащую гору Везувий, был в самом пекле, среди пламя и дыма, на высоте семисот тысяч футов от земли и благополучно спустился вниз здрав и невредим. Можете отслужить благодарственный молебен о благоденствии. Николай Иванов».

Прочтя вслух это письмо, Николай Иванович торжественно взглянул на жену и спросил:

– Ну что? Хорошо? Прочтет он в складах и такого говора наделает, что страсть!

– Хорошо-то, хорошо, но я бы советовала тебе кому-нибудь из знакомых шпильку подставить, что вот, мол, вы у себя на Разъезжей улице в Петербурге коптитесь, а мы в поднебесье около извержения вулкана стояли, – отвечала Глафира Семеновна.

– Это само собой. Я знаю, на кого ты намекаешь, про Разъезжую-то поминая. На Петра Гаврилыча? Тому я еще больше черта в ступе нагорожу сейчас.

– Позволь… – остановил его Конурин. – Да неужто мы были на высоте семисот тысяч футов?.. Ведь это значит сто тысяч сажень, и ежели в версты перевести…

– Плевать. Пускай там проверяют.

И Николай Иванович снова принялся писать, а минут через пять воскликнул:

– Готово! Вот что я Петру Гаврилычу написал: «Многоуважаемый» и там прочее… «Шлю тебе поклон с высоты страшного огнедышащего вулкана Везувия. Вокруг нас смрад, серный дым и огнь палящий. Происходит извержение, но нас Бог милует. Закурил прямо от Везувия папироску и пишу это письмо на горячем камне, который только что вылетел из кратера. Головешки вылетают больше чем в три сажени величины, гремит такой страшный гром, что даже ничего не слышно. До того палит жаром, что жарче, чем в четверг в бане на полке, когда татары парятся. Здесь, на вершине, никакая живность не живет и даже блоха погибает, ежели на ком-нибудь сюда попадет. Кончаю письмо. Жена тоже не выдерживает жару и просится вниз, ибо с ней дурно. Сам я опалил бороду. Сейчас спускаемся вниз на проволочных канатах. Поклон супруге твоей Мавре Алексеевне от меня и от жены».

– Однако, господа, это уж слишком! Разве можно так врать! – воскликнул Граблин, перенесший сюда бутылку вина и сидевший тут же.

– Как вы можете говорить, что мы врем! Ведь вы не были у кратера, и, пока мы подвергали себя опасности жизни, вы спали на станции. Там наверху ужас что было, с Глафирой Семеновной несколько раз дурно делалось, она в бесчувствии чувств была.

– Однако зачем же говорить, что письмо пишете на камне из Везувия, тогда как вы его пишете на станции за столом? И наконец, про опаленную бороду.

– А уж это наше дело.

– А ежели я Петру Гавриловичу Бутереву по приезде в Петербург скажу, что все это вздор, что письмо было писано не на камне? Я Петра Гавриловича тоже очень чудесно знаю.

– Зачем же это делать? Глупо, неприлично и не по-товарищески. Ведь все, что я пишу Бутереву, действительно было, но нельзя же письмо писать без прикрас!

– Было, было, – подтвердила Глафира Семеновна.

– Я про камень…

– Дался вам этот камень! Ну что такое камень? Это для красоты слога. Садитесь сами к столу и пишите кому-нибудь из ваших знакомых письмо, что вы тоже были у кратера и сидели на горячем камне.

– Ну хорошо. В том-то и дело, что мне тоже хочется написать письмечишко с Везувия одному приятелю, – сказал Граблин и спросил: – А не выдадите меня, что я не был на Везувии?

– Очень нужно! Мы даже и ваших приятелей-то не знаем.

Граблин взял перо и попробовал писать на карточке, но тотчас же бросил перо и сказал:

– Нет, пьян… Не могу писать. И ля мян[615] дроже, и мальчики в глазах.

– Так возьмите с собой карточку домой и завтра в Неаполе напишете, – проговорила Глафира Семеновна.

– Вот это так. Я даже три возьму. Только, господа, не выдавать!

– Очень нужно!

– Вот что я жене написал! – воскликнул Конурин. – «Милая супруга наша, Татьяна Григорьевна» и так далее. «Ах, если бы ты знала, супруга любезная, на какую огнедышащую гору меня по глупости моей занесло! Называется она Везувий, и земля около нее такая, что снизу внутри топится, из-под ног дым идет и ступать горячо, а из самого пекла огонь пышет и головешки летят. Но что удивительно, поднялся я на эту гору трезвый, а не пьяный, а зачем – и сам не знаю, хотя и ругал себя, что семейный и обстоятельный человек на такое дело пошел. Главная статья, что товарищи затащили. Во время опасности извержения вспоминал о тебе поминутно, но теперь благополучно с оной горы спустился, чего и тебе желаю».

– Зачем же вы на товарищей-то клепаете? Вовсе вас никто не тащил на Везувий силой, – заметила Глафира Семеновна.

– Ну да уж что тут! – развел руками Конурин. – Один, само собой, я бы и за границу-то не потащился, а не токмо что на Везувий. Ах, женушка, женушка, голубушка! Что-то она теперь дома делает? По часам ежели, то, должно быть, после обеда чай пьет, – вздохнул он.

– Ну а ты, Глаша, что написала? – спросил жену Николай Иванович.

– Ничего. Не ваше дело. Написала уж такую загвоздку, что Гликерия Васильевна от зависти в кровь расцарапается, – улыбнулась Глафира Семеновна. – Вон кружка на стене, опускайте ваши письма в почтовую кружку, – прибавила она и, встав с места, опустила свое письмо.

Вскоре вернулись с верхушки Везувия англичане и Перехватов, ходившие смотреть на поток лавы. Перехватов был в восторге и говорил:

– Ну, господа, что мы видели, превосходит всякие описания! Как жаль, что вы не пошли посмотреть на текущую лаву!

Но Перехватова перебил Граблин. Он набросился на него и с бранью стал осыпать попреками за то, что тот не разбудил его, чтобы подниматься на Везувий.

LXIV

Перебранка между Граблиным и Перехватовым продолжалась и во время обратной поездки в шарабане от железнодорожной станции до Неаполя. Граблин не унимался и всю дорогу попрекал Перехватова тем, что Перехватов ездит на его, Граблина, счет. Высчитывались бутылки вина, порции кушаний, стоимость дороги, все издержки, употребленные Граблиным на Перехватова. Наконец Граблин воскликнул:

– Чье на тебе пальто? Ты даже в моем пальто ходишь.

– Врешь. Теперь в своем, ибо я его заслужил, заслужил своим компаньонством, прямо пóтом и кровью заслужил. Мало разве я крови себе испортил, возя тебя, дикого человека, по всей Европе, – отвечал Перехватов.

– Ты меня возишь, ты? Ах ты, прощелыга! Да на какие шиши ты можешь меня возить?

– Я не про деньги говорю, а про язык. Ведь без моего языка ты не мог бы и до Берлина доехать. А все затраченное на меня я опять-таки заслужил и пользуюсь им по праву, в силу моего компаньонства и переводчества. Ты нанял меня, это моя заработанная плата.

– Хорош наемник, который бросает своего хозяина на станции, а сам отправляется шляться по Везувиям! Нет, уж ежели ты наемник, то будь около своего хозяина.

Англичане хоть и не понимали языка, но из жестов и тона Граблина и Перехватова видели, что происходила перебранка, и пожимали плечами, перекидываясь друг с другом краткими фразами. Ивановы и Конурин пробовали уговаривать Граблина прекратить этот разговор, но он, поддерживая в себе хмель захваченным в дорогу из ресторана вином, не унимался. Наконец Глафира Семеновна потеряла терпение и сказала:

– Никуда больше с вами в компании не поеду, решительно никуда. Это просто несносно с вами путешествовать.

– Да я и сам не поеду, – отвечал Граблин. – Я завтра же в Париж. Ты, Рафаэлька, сбирайся… Нечего здесь делать. Поехали за границу для полировки, а какая тут в Неаполе полировка! То развалины, то горы. Нешто этим отполируешься!

– Ты нигде не отполируешься, потому что ты так сер, что тебя хоть в семи щелоках стирай, так ничего не поделаешь.

– Но-но-но… За эти слова, знаешь?..

И Граблин полез на Перехватова с кулаками. Мужчины насилу остановили его.

– Каково положение! – воскликнула Глафира Семеновна. – Даже уйти от безобразника невозможно. Связала нас судьба шарабаном со скандалистом. Ни извозчика, ни другого экипажа, чтобы уехать от вас! И дернуло нас ехать вместе с вами!

– А вот спустимся с горы, попадется извозчик, так и сам уйду.

И в самом деле, когда спустились с горы и выехали в предместье Неаполя, Граблин, не простясь ни с кем, выскочил из экипажа, вскочил в извозчичью коляску, стоявшую около винной лавки, и стал звать с собой Перехватова. Перехватов пожал плечами и, извиняясь перед спутниками, последовал за Граблиным.

– Делать нечего… Надо с ним ехать… Нельзя же его бросить пьяного. Пропадет ни за копейку. По человечеству жалко. И это он считает, что я даром путешествую! – вздохнул он. – О, Боже мой, Боже мой!

– В «Эльдораду»… – приказывал Граблин извозчику. – Или нет, не в «Эльдораду»… Как его, этот вертеп-то? В казино… Нет, не в казино… Рафаэлька! Да скажи же, пес ты эдакий, извозчику, куда ехать. Туда, где третьего дня были… Где эта самая испанистая итальянка…

– Слышите? В вертеп едет. Нахлещется он сегодня там до зеленого змия и белых слонов, – покрутил головой Конурин и прибавил: – Ну, мальчик!

А вдогонку за их шарабаном во всю прыть несся извозчичий мул, извозчик щелкал бичом, и раздавался пьяный голос Граблина:

– Дуй белку в хвост и в гриву!

Стемнело уже, когда шарабан подъезжал к гостинице. Конурин вздыхал и говорил:

– Ну слава Богу, покончили мы с Неаполем. Когда к своим питерским палестинам?

– Как покончили? Мы еще города не видели, мы еще на Капри не были, – проговорила Глафира Семеновна.

– О, Господи! Еще? А что это за Капри такой?

– Остров. Прелестнейший остров… и там Голубой грот… Туда надо на пароходе по морю. В прошлом году с нами по соседству на даче жила полковница Лутягина, так просто чудеса рассказывала об этом гроте. Кроме того, прелестнейшая поездка по морю.

– Это значит, вы хотите, чтоб и по горам, и по морям?

– Само собой… А там на Капри опять поездка на ослах…

– Фу! и на ослах! Вот путешественница-то!

– Послушай, душечка, – обратился к жене Николай Иванович. – Ведь море не горы… Я боюсь, выдержишь ли ты это путешествие. А вдруг качка?

– Я все выдержу. Пожалуйста, обо мне не сомневайтесь. На Капри мы завтра же поедем.

Конурин сидел и бормотал:

– Горы… море… По блоку нас тащили, на веревках на вершину подтаскивали… Теперь на мулах едем, завтра на ослах поедем. Только козлов да волов не хватает.

– В Париже в Зоологическом саду я ездила же на козлах.

– Ах, да-да… Оказия, куда простой русский купец Иван Конурин заехал! Сегодня в огне был, а завтра в море попадет. Прямо из огня да в воду… Оказия!

Конурину сильно хотелось поскорей домой, в Петербург. Морской поездки на Капри он не ожидал и призадумался. Николай Иванович ободрительно хлопнул его по плечу и сказал:

– Ау, брат… Ничего не поделаешь… Назвался груздем, так уж полезай в кузов.

– Домой пора. Ох, домой пора! Замотался я с вами! – продолжал вздыхать Конурин.

Глафира Семеновна хоть и собиралась наутро ехать на остров Капри, но поездка на Везувий до того утомила ее, что она проспала пароход, и Капри пришлось отложить до следующего дня. Граблин сдержал свое слово и уехал вместе с Перехватовым в Париж.

Часу в двенадцатом дня Ивановы пили у себя в номере утренний кофе, как вдруг услыхали в коридоре голос проснувшегося Граблина. Он рассчитывался с прислугой за гостиницу и ругался самым неистовым образом.

– Грабители! Разбойники! Бандиты проклятые! Шарманщики! Апельсинники! Макаронники! – раздавался его голос. – При найме говорите одну цену, а при расчете пишете другую. Чтобы ни дна ни покрышки вашей паршивой Италии! За что, спрашивается, черти окаянные, за четыре обеда приписали, когда мы ни вчера, ни третьего дня и не обедали! – раздавался его хриплый с перепоя голос. – Рафаэлька! Мерзавец! Да что же ты им не переводишь моих слов! Что такое? Пансион я в гостинице взял? Я десять раз говорил, что не желаю я их анафемского пансиона! Не могу я жрать баранье седло с бобковой мазью! Прочь! Никому на чай, ни одна ракалия ничего не получит. Обругай же их наконец по-итальянски или скажи мне несколько итальянских ругательных слов, и я их по-итальянски обругаю, а то они все равно ничего не понимают. Как «свиньи» по-итальянски? Говори сейчас.

Перед самым отъездом Перехватов забежал к Ивановым проститься.

– Остаетесь в Неаполе! Увидите Капри с его лазуревой водой! – воскликнул он. – Счастливцы! А я-то, несчастный, должен ехать с моим безобразником в Париж. Прощайте, памятники классического искусства! Прощайте, древние развалины! Прощай, итальянская природа! Прощайте, Николай Иванович, прощайте, Глафира Семеновна, и пожалейте обо мне, несчастном, волею судеб находящемся в когтях глупого самодура.

Перехватов расцеловался с Николаем Ивановичем и поцеловал руку у Глафиры Семеновны.

– Пьян? – спросил Николай Иванович про Граблина.

– Опять пьян… – махнул рукой Перехватов. – Проснулся, потребовал коньяку к кофею – и нализался на старые дрожжи. А что уж он вчера в кафешантанах-то пьяный выделывал, так и описанию не поддается. Насилу, насилу в три часа ночи притащил я его домой.

Вошел в номер Ивановых, покачиваясь, и Граблин.

– Прощайте, господа… – пробормотал он. – В Париж от здешних подлецов еду… Фю-ю! – махнул он рукой и чуть удержался на ногах… – Простите раба божьего Григория… Не могу… Характер у меня такой… Не терплю подлости. Прощайте, мадам… и пардон…

Он протянул руку Глафире Семеновне, глупо улыбнулся, повернулся на каблуках, опять чуть не упал, ухватился за Перехватова и со словами: «Веди меня» – вышел вместе с ним из номера супругов Ивановых.

LXV

Пароход, отправляющийся в Соренто и на Капри, стоял в некотором отдалении от пристани и разводил пары, когда в девятом часу утра Ивановы и Конурин подъехали в извозчичьей коляске к набережной. Утро было прелестнейшее. Голубое море было гладко, как стекло, на небе – ни облачка. Вдали на горизонте виднелись скалистые очертания Капри и Исхии. Влево легонькой струйкой дымился Везувий. Картина голубого морского вида была восхитительная. Ивановы невольно остановились и любовались видом. Конурин взглянул на Везувий, улыбнулся, лукаво подмигнул глазом и сказал:

– Дымишься, голубчик? Дыми, дыми, а уж нас теперь на тебя и калачом не заманишь.

– Ну чего ты опасался ехать на Капри? Посмотри, какая тишина на море. Ничто не шелохнет, – обратилась Глафира Семеновна к мужу.

– Я не за себя, а за тебя. Сам я раз ехал из Петербурга в Сермаксы по Ладожскому озеру, так такую бурю выдержал на пароходе, что страсть, – и ничего, ни в одном глазе… А с дамским полом – почти с каждой было происшествие. И визжали-то они, и стонали, и капитана ругали.

Лодка с двумя гребцами доставила их от пристани на пароход. Пароход был грязненький, старой конструкции, колесный. Пассажиров в первом классе было немного, и опять резко бросались в глаза англичане и англичанки в своих курьезных костюмах. Подымавшийся вместе с ними на Везувий англичанин в клетчатом шотландском пиджаке и шапочке с лентами на затылке был тут же. Он по-прежнему был увешан баулами, перекинутыми на ремнях через плечо, барометром, биноклем, фляжкой и уже записывал что-то в записную книжку. Англичанки были с путеводителем Бедекера в красных переплетах и внимательно просматривали их. Один из англичан, с длинными белокурыми бакенбардами чуть не до пояса, ел уже кровавый бифштекс с английскими пикулями в горчичном соусе и запивал все это портвейном. Около него на блюде лежала целая груда опорожненных устричных раковин и выжатые лимоны.

– Вот запасливый-то человек. Нет еще и девяти часов утра, а он уже завтракает, – кивнул на него Конурин.

Прислуживающий в буфете мальчишка-итальянец, черномазый, курчавый и юркий, заслыша русскую речь Ивановых и Конурина, тотчас же подскочил к ним с бутылкой и двумя рюмками и, скаля зубы, предложил:

– Рюсс… Коньяк?

– Ну тя в болото! Рано еще… – махнул ему рукой Конурин и, обратясь к Николаю Ивановичу, прибавил: – Смотри-ка, как узнали, что русские идут, – сейчас и с коньяком лезут. Ведь вон англичанам коньяк не предлагают.

– Очень уж себя прославили русские за границей коньяковым манером, – отвечала Глафира Семеновна.

– В морском путешествии это очень хорошо… Даже, можно сказать, необходимо… – начал было Николай Иванович.

– Пожалуйста, пожалуйста, не подговаривайтесь! Что это в самом деле! От одного пьяницы только что вчера освободились, а уж другой появляется. Где это видано, чтоб спозаранку коньяк пить! Пойдемте лучше наверх, на палубу. Нечего здесь сидеть в каюте. Нужно видами любоваться. Сейчас будет третий звонок, и пароход тронется в путь.

Глафира Семеновна потащила мужчин на палубу. На палубе первого класса шла торговля разными местными безделушками, были устроены целые лавки. Стояли витрины с черепаховыми изделиями в виде гребенок, портсигаров, ножей для разрезания книг, была витрина с коралловыми изделиями и раковинами, витрина с мелкими поделками из пальмового дерева с надписями «Sorrento». Около витрин вертелись продавцы и назойливо навязывали пассажирам товар.

– Батюшки! Да тут совсем гостиный двор!.. – воскликнула Глафира Семеновна. – И какие все прелестные вещички!

– Mezzo lira…[616] Mezzo lira, madame… – подскочил к ней продавец и протянул нитку мелких рогатых кораллов.

– Полфранка нитка! Боже мой! А мы вчера в магазине такие же кораллы по франку купили. Николай Иваныч, мне всего этого надо. Я куплю. Вот и ящики с резьбой. Сколько? Уна лира? Боже мой! А в магазине с меня три франка просили.

Раздался третий звонок. Пароход зашипел, колеса завертелись и мерно ударяли об воду. Стали отходить от пристани. Николай Иванович, Глафира Семеновна и Конурин перекрестились. По палубе шнырял контролер и визировал у пассажиров билеты. Увидав, что Ивановы и Конурин крестятся, он подскочил к ним и чистым русским языком сказал:

– Прошу ваши билеты, господа…

– Боже мой! что я слышу? Вы русский? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Русский, сударыня, хотя и родился в Неаполе, – отвечал контролер.

– И служите здесь на пароходе?

– Надо чем-нибудь зарабатывать хлеб.

– Ах как это приятно, что такая встреча с русским! А мы вот по-итальянски ни в зуб, да и по-французски-то плохо – и никто нас не понимает. Особенно вот трудно с торговцами. Совсем по-французски не говорят.

– А вы хотите купить что-нибудь на память о Неаполе? Черепаховые вещи в Неаполе действительно отличные и очень дешевы. В России вам в десять раз дороже за все это придется заплатить. Но что здесь дешево – это камеи. Вы камею себе приобрели?

– Нет еще, но я очень, очень хочу купить. Вот и наш спутник хочет для своей жены купить, – указала Глафира Семеновна на Конурина.

– Иван Кондратьев Конурин, купец, – отрекомендовался тот, протягивая контролеру руку. – Я русак без подмеса, из Ярославской губернии.

– Николай Ива`нов Ивано`в, – назвал себя Николай Иванович. – Очень приятно с русским человеком среди итальянской нации встретиться.

Контролер назвал свою фамилию и прибавил, обратясь к Глафире Семеновне:

– Сейчас я обревизую билеты и буду к вашим услугам. Вы желаете купить камеи, и я могу вам предложить великолепные камеи за баснословно дешевую цену.

– Пожалуйста, пожалуйста… Да помогите купить подешевле вот и этой мелочи… – кивнула Глафира Семеновна на витрины с кораллами.

– Все, все сделаем.

На палубе опять вертелся черномазый мальчишка с бутылкой коньяку и скалил зубы. Он снова подскочил к Конурину и Ивановым и снова произнес:

– Рюсс… Коньяк? – и прищелкнул языком.

– Давай, давай сюда коньяку, чумазый… – хлопнул его по плечу Конурин. – Надо выпить для первого знакомства с русским морским человеком на итальянском море. Господин пароходщик! Долбанем по одной коньяковой собачке… – сказал он контролеру.

– После, после… Дайте мне только всех пассажиров обойти, – отвечал контролер и бросился с своими контрольными щипцами к группе англичан, любующихся в бинокли на морские виды.

LХVI

Пароход, оставляя за собой в гавани суда разной конструкции и величины, выходил в открытое море. Открылся великолепный вид на Неаполь, расположенный на крутом берегу террасами. К Глафире Семеновне подскочил контролер.

– Осмотрел у всех билеты и теперь к вашим услугам… – сказал он, кланяясь. – Вы желали приобресть камеи. Вот-с… Таких камей вы ни в одном из магазинов не найдете, а ежели и найдете, то заплатите втридорога. В магазинах здесь дерут страшные цены, в особенности с иностранцев и в особенности с русских. Я же получаю эти камеи от мастеров на комиссию, за магазин не плачу и всегда могу услужить моим землякам, продавая дешевле. Эта камея стоит шестьдесят франков, эта семьдесят пять.

Он достал из одного кармана пиджака футляр с камеей, потом из другого и продолжал:

– Каковы вещицы-то! Эти камеи у меня в оправе в виде брошек, но есть и без оправы. По приезде в Россию можете оправить их в брошку или браслет. Эти уж будут верх художественности. Вот камея в восемьдесят франков, вот в сто, а вот в сто двадцать пять.

Говоря это, он вынимал камеи из жилетных карманов.

– Но за что же так дорого? – говорила Глафира Семеновна.

– За художественность, за чистоту отделки, за мелкую работу. Ведь над этой мелкой работой слеп художник. А что до дороговизны, то это очень недорого. Я беру себе, сударыня, только десять процентов комиссии. Хотите вы черепаховые изделия – есть у меня и черепаховые изделия, – прибавил контролер и вытащил из бокового кармана пиджака и пачку гребенок, ножей для разрезания бумаги, гребенок для женских кос. – Выбирайте, выбирайте. Нигде дешевле меня не купите.

– А почем эти вещи? – спросила Глафира Семеновна и начала торговаться.

– Пожалуйста, не торгуйтесь. С моих соотечественников я беру самые дешевые цены, – отвечал контролер и все-таки спустил с запрошенных цен изрядную толику.

– Иван Кондратьич, покупайте же вашей жене камею. Вы ведь хотели купить, – обратилась Глафира Семеновна к Конурину.

– Виду нет. Ну что это за подарок! Я думал, камея совсем другое. А это так себе фитюлька из раковины. Жена в четвертак оценит. Вот разве гребенку черепаховую высокую ей в косу купить?

– Вот гребенка в пятьдесят франков, – предложил контролер.

– Что? Ах ты! А еще русский человек!

– Но вы посмотрите, какая это тонкая художественная работа. Все в работе. Я вам такой же величины гребенку могу продать и за пятнадцать франков, но будет не та резьба, не та работа. Вот, например… Даже за четырнадцать франков отдам.

– Десять.

– Не могу. К этой гребенке за четырнадцать франков я, впрочем, могу прибавить гребенку для вас, маленькую карманную гребенку.

– Ну, с карманной гребенкой одиннадцать, и коньяку выпьем на мой счет. Гарсон! Или как тебя! Чумазый! Где ты?

– За коньяк мерси, но за одиннадцать уступить не могу. Желаете тринадцать?

– Двенадцать и коньяковое угощение. Коньяковое угощение будет хорошее.

– Давайте деньги. Только уж из-за того, что земляк, – махнул рукой контролер.

Накупила и Глафира Семеновна разных мелочей франков на полтораста, и в том числе две камеи. Контролер хоть и просил не торговаться с ним, но спустил добрую треть против объявленной цены. Были куплены с помощью контролера и кораллы, и деревянные изделия у других торговцев. Начались спрыски покупок коньяком.

– Как приедете на остров Капри, будете завтракать. На берегу вас обступят всевозможные комиссионеры и будут тащить вас в свои рестораны, так никуда не ходите, кроме гостиницы «Голубого грота». Вот карточка гостиницы, – говорил контролер, суя Иванову и Конурину карточку гостиницы. – Там вас накормят и дешево, и сытно. До отвалу накормят. Там и я буду завтракать.

– Вот и отлично. Стало быть, вместе позавтракаем, и будете вы нам переводчиком.

– Готов служить. Там такие вам отборные устрицы подадут, что язык проглотите.

– Тьфу, тьфу! – плюнул Конурин.

– Что с вами?

– Да я не только их есть, а и смотреть-то на них не могу.

– Неужели? А насколько я успел заметить, все русские с такой жадностью набрасываются здесь на устрицы.

– Да не купцы, не из купеческого быта, а купцы даже за грех считают такую нечисть есть.

– Врешь. Это только неполированные купцы. А ежели понатужиться, то с горчицей я в лучшем виде могу пару устриц съесть. Дух запру и съем, – сказал Николай Иванович.

– А все-таки не любите их? Ну, рыбы великолепной нам подадут.

– Рыбы у меня жена не ест. Боится, что из какой-нибудь змеиной породы рыбу подадут.

– Позвольте, что же вы будете есть на острове Капри? Остров только устрицами и рыбой славится.

– Поедим что-нибудь такое, чем он не славится.

– Ну, барашка с макаронами.

– Ой! Как только в макаронное царство въехали, только баранину с макаронами и едим, – проговорил Конурин. – До смерти надоела!

– Креветки, крабы…

– Тьфу, тьфу! Это тоже не купеческая еда. А вы вот что: нельзя ли русскую селяночку из ветчины на сковородке приказать изобразить да дутые пироги? Может быть, вам по знакомству и сделают.

– Нет, этих блюд вам во всей Италии не сделают. Глаза вытаращат от удивления, если скажешь про пироги или про селянку.

– Ну бифштексы. Бифштексы можно?

– Можно. Это англичане едят.

– Что англичане едят, то можно, а что русские, того нельзя. Что за счастье такое англичанам?

– Да ведь русские очень мало посещают Италию, а англичане толпами осаждают Неаполь и остров Капри. Смотрите, сколько их сегодня едет.

– Голубая вода! Голубая вода! – закричала Глафира Семеновна, смотря за борт парохода. – Николай Иваныч, смотри, какая бирюзовая вода.

Николай Иванович и Конурин подскочили к борту. Пароход проходил мимо высокой отвесной скалы, как бы вырастающей прямо из моря.

– Фу-ты, пропасть! Действительно, голубая вода, и даже в прозелень… – сказал Конурин. – Подсинивают ее чем, что ли? – спросил он контролера.

– Что вы! Да разве это можно? – улыбнулся тот.

– Э, батюшка, иностранец хитер. Это не наш брат, русский вахлак. Иностранец и подсинит, чтобы подиковиннее казалось и на эту диковинку из чужих краев ротозеев к себе заманить.

– Да нет же, нет. Никто здешнюю воду не красит. Эта вода уж такого свойства. Тут отсвет скал и голубого неба играет роль. Погодите, через полчаса будет так называемый Голубой грот, и там вы еще более синюю воду увидите.

– Ах, да-да… Непременно надо посмотреть этот Голубой грот… – заговорила Глафира Семеновна.

– А вот мы около него остановимся, я вас усажу в лодку с надежным гребцом, и вы отправитесь в него, – сказал контролер. – Это потрясающее зрелище. Нигде в целом мире нет ничего подобного.

– А не опасно? – спросил Конурин.

– Что же тут может быть опасного! – отвечал контролер. – Смотрите, море как паркет. Тишина…

– Впрочем, и то сказать. На огненную гору Везувий третьего дня лазали, так уж чего тут!..

– Надо только поспешить во время морского отлива въехать в этот грот и во время отлива выехать, а то при приливе можно там надолго остаться.

– Ой! Как же это так? Тогда Бог с ним и с гротом, – проговорил Николай Иванович.

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь. Пароход подойдет к гроту именно во время отлива, и гребец и ввезет, и вывезет вас без задержки.

– Послушайте… Поедемте и вы с нами. С вами все-таки не так страшно… – упрашивала контролера Глафира Семеновна.

– С удовольствием бы, сударыня, но я по обязанностям службы должен быть на пароходе.

– Боюсь, право, боюсь ехать. А ежели мы не успеем выехать из грота и наступит прилив?

– Успеете. Времени много. Лодочник опытный. Каждый день на этом деле.

– Ну а ежели бы не успели?

– Тогда придется остаться в гроте до отлива на несколько часов.

– В потемках? Брр… Фу! Страшно!

– А вот увидите, какой в этом гроте особенный фосфорический свет.

– Да ведь задохнуться можно.

– Не бойтесь, пожалуйста. Голубой грот – это все равно что большой зал с куполом. Зрелище потрясающее.

– Николай Иваныч, уж ехать ли нам в грот-то?

– Непременно надо. Чего ты боишь! Ты за меня держись.

Конурин покрутил головой.

– Надо все-таки для храбрости еще коньяку выпить. Господин земляк! Скомандуй-ка! – обратился он к контролеру.

– Нет-нет. С пьяными я ни за что не поеду! – воскликнула Глафира Семеновна.

Пароход убавлял ход и давал свистки.

– Голубой грот… Подъехали. Идите скорей к трапу, и я рекомендую вам опытного лодочника, – проговорил контролер и бросился с верхней палубы вниз.

Ивановы и Конурин тихо последовали за ним. Глафира Семеновна была бледна и крестилась.

LXVII

Около пароходного трапа вверху толпились пассажиры всех национальностей и поодиночке сходили по лестнице, чтобы поместиться в цепляющиеся за пароход маленькие лодочки, дабы ехать осматривать Голубой грот. Гребцы, переругиваясь между собой, принимали пассажиров и отчаливали от парохода. На палубе парохода была страшная суматоха. Все старались как можно скорее попасть в лодку, дабы подольше пробыть в гроте до морского прилива. Слышались итальянская, французская, немецкая и всего больше английская речь. Даже всегда медленные в своих движениях и флегматичные англичане и те суетились, проталкиваясь к лодкам. Англичанин в клетчатом шотландском костюме и шапочке, кроме бинокля, барометра, фляжки и баула, перекинутых через плечо на ремнях, имел при себе еще плетеную корзинку с ручкой. В корзинке лежала масса маленьких коробочек с надписями на них красным карандашом.

– Спускайтесь, спускайтесь скорее и садитесь в лодку вот с этим старым гребцом. У него хоть один глаз, но он опытнее другого двухглазого и маракует немножко по-французски, – сказал Ивановым и Конурину контролер, проталкивая их на лестницу.

Лодка внизу у лестницы так и прыгала по морской зыби. Кривой старый гребец принял Николая Ивановича и Конурина, спрыгнувших в лодку, а Глафиру Семеновну просто схватил в охапку и перетащил на скамейку в лодке.

– Легче, легче! Черепаховые гребенки сломаешь! У меня черепаховые гребенки в кармане! – кричала она, но лодка уже отвалила от парохода.

Кривой гребец взялся за весла. Он был почти полуголый. Штаны и рукава грязной рубахи были засучены донельзя, дальше чего уже их засучивать нельзя. В расстегнутый ворот виднелась волосатая коричневая грудь. Лицо было также коричневое, обрамленное седой, вплотную подстриженной бородой, и смотрел только один глаз. Голова была вместо шляпы обвязана какой-то цветной тряпицей. Лодка подъезжала к громадной отвесной скале, на вершине которой карабкались козы, казавшиеся величиной с цыпленка. Внизу под скалой бродили по колено в воде два голых субъекта, нагота которых прикрывалась только короткими штанами. Они размахивали руками, что-то кричали и манили к себе приближающиеся лодки.

– Смотрите, смотрите, в каких костюмах… – указывал на голых Конурин. – Неужто на этом острове все жители в такой одежде щеголяют? Ведь это Адамова одежда-то.

– Не может быть. Это, наверно, купающиеся, – отвечал Николай Иванович. – Глаша, смотри.

– Вот еще… Очень нужно на голых смотреть, – ответила Глафира Семеновна.

– Позвольте… А может быть, этот остров с диким сословием… Дикое сословие здесь живет. Ведь есть же такие острова, где дикие, – опять начал Конурин. – Как же тогда-то?.. За неволю придется на них смотреть, глаза себе не выколешь.

– Полноте врать-то, Иван Кондратьич. Дикие в Африке, а здесь Италия.

– А почем вы знаете, что Италия? Может быть, уж нас в Африку привезли.

– В Африке арапы, а здесь, неужто не видишь, это белый народ, – вставил свое слово Николай Иванович.

– Да ты посмотри. Какой же это белый. Полубелый – вот я согласен. Совсем коричневые морды.

К голым субъектам, однако, подъехали две лодки. Голые субъекты тотчас же бросились в воду, нырнули и по прошествии некоторого времени вынырнули, высоко держа что-то в руках над головами.

– Что-то показывают… – сказал Николай Иванович. – Должно быть, представление какое-то. Глаша! Не подъехать ли нам посмотреть? – спросил он жену.

– Выдумай еще что-нибудь! – огрызнулась Глафира Семеновна и, обратясь к лодочнику, стала спрашивать: – У е грот бле? Далеко грот бле? Луан?[617]

Лодочник обернулся, пробормотал что-то непонятное и указал на небольшое отверстие в скале, приходящееся над самой водой. Передовые лодки, подъезжая к нему, мгновенно исчезали. Около отверстия на камнях стоял шалаш, и у шалаша виднелись два солдата в кепи с светло-зелеными околышками.

– Солдаты какие-то стоят, – указала Глафира Семеновна. – Должно быть, для порядку поставлены.

Лодочник подвез к шалашу. Солдаты протягивали руки с маленькими цветными билетами и кричали что-то, из чего Глафира Семеновна могла понять только слово – «антрэ».

– Де лира пер персон, – кивнул лодочник на солдат.

– За вход берут две лиры с персоны. Припасай, Николай Иванович, скорей шесть лир, – сказала Глафира Семеновна. – Батюшки! Какое маленькое отверстие в гроте! Как мы проедем и выедем? Господи! пронеси!

Николай Иванович купил въездные билеты. Конурин сидел бледный и говорил:

– За свои деньги и не ведь в какую морскую дыру лезть! Вот не было-то печали!..

– Надо нагнуться. Вон, даже ложатся на дно лодки… А то не проедешь… – указывала Глафира Семеновна и первая встала на колени на дно лодки.

Лодка стояла у самого отверстия в грот. Из грота слышался глухой всплеск воды. Лодочник, упираясь веслом в скалу, кричал что-то Николаю Ивановичу и Конурину, но те не понимали, что им говорят. Он подскочил к ним, обхватил их за шею руками и стал пригибать к дну лодки. Конурин начал бороться с лодочником.

– Что ты, арапская морда! С ума сошел, что ли! – закричал он и, в свою очередь, схватил лодочника за горло.

– Пригнитесь, пригнитесь… Лягте в лодку. Иначе не проедете в грот, – говорила Глафира Семеновна, но сильный лодочник повалился уже вместе с Николаем Ивановичем и Конуриным на дно лодки, и лодка проскочила в грот.

– Анафема треклятая! Да как ты смеешь!.. – заорал на лодочника Конурин, поднимаясь с дна лодки, но тотчас же умолк, будучи поражен величественным зрелищем.

Громадный грот, вышиною в несколько сажень, светился весь голубым фосфорическим блеском. Вода, стены, купол – все было голубое и искрилось. Со стен и с купола грота свешивались лазуревые сталактиты. Вода была до того прозрачна, что при нескольких саженях глубины было видно дно.

– Ах какая прелесть! Да это просто волшебное царство! – вырвалось восклицание у Глафиры Семеновны.

– Ловко размалевано! – пробормотал Конурин.

– Что вы, что вы! Да это все натуральное, это природа.

– Неужто природа? А мне кажется, что немец подсинил.

– Из-за того-то и ездят сюда смотреть, что все это природное.

– Позвольте… Но как сосульки-то с потолка? Сосульки совсем как в зимнем саду «Аркадии».

– И сосульки от природы, – отвечал Николай Иванович и прибавил: – Однако как бы такая сосулька не оборвалась да по башке…

– Где у них тут лампы с голубыми колпаками понавешаны – вот что я разобрать не могу, – разглядывал грот Конурин.

– Да что вы, Иван Кондратьич, это натуральное освещение, – отвечала Глафира Семеновна.

– Не может быть. Вот уж в этом не разуверите. Грот без окошек, тут должны быть потемки, коли ежели без освещения, а между тем светло и только синевой отдает.

– Понимаете вы это, электрический свет, электричество…

– Вот это так, вот это пожалуй, но где же эти самые электрические фонари-то?

– Ах, Боже мой! Да это натуральное электричество.

– То есть как это? Без фонарей?

– Конечно же без фонарей. От природы…

– Что вы, барынька, невозможно этому быть. Николай Иваныч, слышишь?

– Слышу, слышу, – тревожно откликнулся Николай Иванович, все еще смотрящий на свесившиеся сосульки. – Коли она говорит, то это верно. Она читала… Она по книжке… Электричество всякое есть: есть натуральное, есть и ненатуральное. А то есть магнетизм… А все-таки я думаю, Глаша, что это не электричество, а магнетизм. Животный магнетизм… И магнетизмов два: животный и неживотный. Как ты думаешь, Глаша?

– Ну магнетизм так магнетизм, а только натуральный.

Около них в другой лодке сидел англичанин в клетчатом костюме. Он вынул из корзинки коробочку, из коробочки достал живую бабочку и подбрасывал ее кверху, стараясь, чтобы она летела, но бабочка падала на дно лодки.

– Чудак-то этот и на Везувии, и здесь с мелкопитающимися тварями возится, – заметил Конурин про англичанина.

– Блажной, должно быть, – отвечал Николай Иванович и прибавил: – Боюсь я, как бы эти сосульки с потолка не оборвались да не съездили по голове. Глаша, не пора ли на пароход?

– Ах, Боже мой! Да дай полюбоваться-то.

– А вдруг прилив морской? Тогда и не выедем из грота. Слышала, что земляк-то на пароходе рассказывал?

– Да ведь никто еще не уезжает.

Англичанин выпустил воробья из другой коробочки. Воробей взвился, полетел и сел на сталактитовый выступ на стене. Англичанин схватился за записную книжку и стал в нее что-то записывать.

– Шалый, совсем шалый… С бабочками да с воробьями ездит, – покачал головой Конурин.

– Ах, Боже мой! Да и здесь голые! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Где? где? – спрашивали мужчины.

– Да вот на выступе стоят.

– Положительно мы в диком царстве, на диких островах, с дикими сословиями, – сказал Конурин.

Лодочник, державшийся на середине грота, всплеснул веслами, и лодка поплыла к выступу, где стояли голые люди.

LXVIII

Голые субъекты, к которым лодочник быстро подвез Ивановых и Конурина, были искусные пловцы из местных жителей и дежурили в гроте в ожидании туристов, дабы показать им свое уменье в нырянье. Они выпрашивали у туристов, чтобы те кинули в воду серебряную лиру, ныряли на дно и доставали эту лиру, разумеется уже присвоивая ее себе. Два-три туриста кинули по серебряной монете на дно, пловцы достали их, подплыли к лодке Ивановых и Конурина и, стуча от холода зубами, просили и их кинуть в воду «уна монета».

– Отчаливай, отчаливай от нас, ребята. Лучше мы эти деньги пропьем на пароходе на коньяке, – махал им руками Конурин.

Глафира Семеновна, прикрывая лицо носовым платком, кричала лодочнику:

– Синьор! Алле! Алле вон! Ассе для нас. Довольно, довольно пур ну[618].

– А ля мезон![619] – в свою очередь крикнул ему, обрадовавшись, Николай Иванович. – Греби на пароход, кривая камбала.

– Бато а вапер…[620] – прибавила Глафира Семеновна.

Лодочник заработал веслами. Когда лодка подъехала к выходу из грота, морской прилив уже начался, вода прибыла, и отверстие, сквозь которое надо было проезжать, сделалось уже.

– Вались врастяжку! – скомандовал Николай Иванович и первый лег на дно лодки. – Глаша! Ложись мне на спину да береги впотьмах браслетку.

– Ну-ка, и я около вас! Мала куча! – воскликнул Конурин и повалился около Глафиры Семеновны.

– Ай-ай! Я щекотки до смерти боюсь! – визжала та. – Говорят вам, Иван Кондратьич, что боюсь!

– Пардон, матушка, пардон! Должон же я за что-нибудь держаться, – отвечал Конурин.

Но лодка выскочила уже из грота. Сияло голубое небо, на голубой водяной ряби играло золотое солнце. Все поднялись со дна лодки и стали садиться на скамейки.

– Слава Богу! Выбрались на свет божий, – сказал Николай Иванович. – А я, признаться сказать, ужасно боялся, как бы эти голубые сосульки не сорвались с потолка да не сделали бы нам награждение по затылку. Да какое по затылку! Сосульки в две-три сажени. И лодку-то бы перевернуло, да и из нас-то бы отбивные котлеты вышли.

– И тогда прощай, Иван Кондратьич. А мадам Конурина была бы вдова с малолетними сиротами! – вздохнул Конурин и прибавил: – А что-то она, голубушка, теперь в Питере делает?

– Знаем, знаем. Не досказывайте. Чай пьет, – перебила его Глафира Семеновна.

Лодка причалила к пароходу. Контролер уже ждал Ивановых и Конурина и кричал им с палубы:

– Лодочнику два франка и что-нибудь на макароны.

– На`, подавись, чумазый, – сказал Конурин, рассчитываясь с лодочником. – Вот тебе на макароны, вот тебе и на баню, чтобы вымыть физиономию личности.

Лодки с пассажирами все прибывали и прибывали к пароходу. Самою последнею приплыла лодка с англичанином в клетчатом шотландском пиджаке. Он сидел в лодке и записывал что-то в записную книжку. В плетеной корзинке вместе с коробками лежали привезенные им из грота камушки, несколько мокрых раковин, билась еще живая маленькая рыбка и ползала маленькая черепаха.

– И чего это он с мелкопитающимися животными-насекомыми возится! – дивился Конурин, пожимая плечами.

Пароход начал давать свистки, вызывая из грота туристов, подождал еще немного и, захлопав колесами, тронулся дальше, огибая отвесную скалу. Пошли скалы отлогие, на скалах виднелись деревушки с небольшими беленькими домиками, и наконец показался город, расположенный на скалах террасами.

– Вон, направо, на самом берегу, голубой домик виднеется. Это-то и есть гостиница «Голубого грота»… – указывал контролер. – Как остановимся, переедете на берег на лодке, в эту гостиницу и идите.

– Капри это? – спрашивала Глафира Семеновна.

– Капри, Капри. В гостинице спрашивайте и вино Капри. Прелестное вино.

От берега между тем подъезжали уже навстречу пароходу лодки. В лодках опять сидели полуголые гребцы. Кроме гребцов, в некоторых лодках были и маленькие мальчишки. Пароход остановился. Гребцы, стараясь наперерыв причалить свои лодки к пароходу, ругались друг с другом самым усердным образом. Мальчишки тоже кричали, поднимая над головами корзинки с устрицами, с цветными раковинами, с копошащимися маленькими черепахами, и предлагали купить их.

– Садитесь, садитесь скорей в лодку, – торопил Ивановых и Конурина контролер.

– А вы приедете туда?

– Вслед за вами. Только всех пассажиров с парохода спущу.

Лодка перевезла Ивановых и Конурина на берег. Здесь опять осадили их босые грязные мальчишки. Они предлагали им устрицы, кораллы, апельсины на ветках. Одну из таких веток почти с десятком апельсинов на ней Глафира Семеновна купила себе и понесла ее, перекинув через плечо.

– Непременно постараюсь эту ветку целиком до Петербурга довезти в доказательство того, что мы были в самом апельсинном царстве, – говорила она.

Направляясь к голубому дому, где помещалась гостиница «Голубой грот», они шли мимо других гостиниц. Из гостиниц этих выбегали лакеи с салфетками, перекинутыми через плечо, и зазывали их завтракать. Один из лакеев схватил даже Конурина за руку и, твердя на разные лады слово «ostriche», тащил его прямо к входной двери своей гостиницы. Конурин отбился и сказал:

– Вот черти-то! Словно у нас в Александровском рынке приказчики. И зазывают покупателя, и за руки тащат. Подлец чуть рукав у меня с корнем не вырвал.

Вот и гостиница «Голубой грот». Голубой домик стоял в саду, расположенном на скалистой террасе. В саду под апельсинными и лимонными деревьями помещались столики, покрытые белыми скатертями.

– Смотри, смотри, Николай Иваныч, апельсины на деревьях висят! – восхищалась Глафира Семеновна. – Вот где настоящая-то Италия! Ведь до сих пор еще ни разу не приходилось нам сидеть под апельсинами.

Она протянула руку к дереву и спросила лакея:

– Гарсон! Ботега! Можно сорвать уно оранчио, портогало?

– Si, signora… – отвечал тот, поняв, в чем дело, и даже пригнул к ней ветку с апельсинами.

– Первый раз в жизни срываю с дерева апельсин! – торжественно воскликнула Глафира Семеновна.

Конурин сел за стол и хлопнул ладонью по столу:

– Сегодня же напишу супруге письмо, что под апельсинами бражничал. Гарсон! Тащи сюда первым делом Капри бутылку, а вторым коньяк.

– Ostriche, monsieur? – спрашивал лакей, скаля зубы и фамильярно опираясь ладонями на стол.

– Устрицы? И этот с устрицами! Ну тя в болото с этой снедью! Сам жри их. А нам бифштекс. Три бифштекс! Три… – Конурин показал три пальца.

– Si, monsieur. Minestra?.. Zuppa? – спрашивал лакей.

– Вали, вали и супу. Горяченького хлебова поесть не мешает, – отвечал Николай Иванович.

– Macaroni al burro?[621] – продолжал предлагать лакей.

– Только уж разве, чтоб вас потешить, макаронники. Ну, си, си. Вали и макарон три порции. Три… – Николай Иванович в свою очередь показал три пальца и прибавил, обратясь к жене: – Скажи на милость, как мы отлично по-итальянски насобачились! И мы все понимаем, и нас понимают По-ихнему устрицы – и по-нашему устрицы, по-ихнему баня – и по-нашему баня.

– Да ведь их язык совсем нетрудный, – отвечала Глафира Семеновна и крикнула вслед удаляющемуся лакею: – Желято, желято! Мороженого порцию захвати. Уна порция.

– Si, signora… – на бегу откликнулся лакей.

Показался контролер и говорил:

– Не правда ли, какая хорошая гостиница? Сад… На скале… Один вид на море чего стоит!

LXIX

В саду гостиницы «Голубой грот» мало-помалу стали скопляться пассажиры с парохода. Приехал на пароходной шлюпке и капитан парохода, пожилой итальянец в синей двухбортной куртке-пиджаке, застегнутой на все пуговицы, и в синей фуражке с золотым позументом. Он присел к столу и тотчас же принялся за устрицы, которых ему подали целую груду на блюде. Контролер завтракал с своими русскими земляками. За завтраком он успел сбыть Глафире Семеновне еще две камеи, черепаховый портсигар и три гребенки. Завтрак отличался обильными возлияниями. Бутылки с густым красным каприйским вином и с шипучим «Асти» не сходили со стола. Погода во время завтрака стояла прелестнейшая. Солнце ярко светило с голубого неба. Завтрак происходил при звуках неумолкаемой музыки. Три рослых, бородатых, плечистых, странствующих мандолиниста наигрывали веселые мотивы из опереток и итальянских песен и пели, составляя из себя трио. Подвыпившие туристы щедро сыпали им в шляпы серебряные и медные монеты. Внизу, под обрывом скалы, столпились три-четыре извозчика и погонщика ослов, резкими выкриками предлагавшие туристам ехать обозревать остров. Тут же подпрыгивали босые оборванные ребятишки, крикливыми голосами выпрашивающие у туристов на макароны. Туристы кидали им вниз со скалы деньги на драку и потешались свалкой. Какой-то жирный турист, немец в светлой пиджачной паре и с густым пучком волос над верхней губой, забавлялся тем, что старался попадать мальчишкам десятисантимными медными монетами прямо в лица, и достиг того, что двоих искровенил.

– Надо на ослах-то проехаться, – сказала Глафира Семеновна. – А то уедем с Капри, не покатавшись на ослах.

– Поезжайте, поезжайте, – сказал контролер. – Сейчас я вам рекомендую самого лучшего осла и самого лучшего погонщика. А мы здесь посидим. В полчаса вы объедете весь город.

– Нет-нет. Я одна не поеду. Уж ежели ехать, то всем ехать.

– Не хочется мне, Глаша, ехать. Ну что такое ослы? Ну их к лешему! – проговорил Николай Иванович.

– А разве лучше, к бутылкам прилипнувши, сидеть?

– Едемте, барынька. Я с вами вместе поеду, – вызвался Конурин. – А только уж что насчет бутылки, то вы извините, я бутылочку с собой в дорогу возьму, а то без поддержания сил можно на осле и ослабнуть.

– Полноте, полноте… Вы уж и так выпивши.

– Я? Ни в одном глазе. Разве можно в такой природе быть выпивши? Тут насквозь ветром продувает. Едемте, едемте, сударушка.

Конурин встал из-за стола и покачнулся. Глафира Семеновна это заметила.

– Ах, Иван Кондратьич, вы качаетесь, – сказала она.

– Действительно, немножко споткнулся, а ведь на осле-то я сидеть буду. Сидя, я тверд. Только бы осел не споткнулся. Коммензи, мадам, – протянул ей Конурин руку.

– Нет-нет. Я одна пойду. А вы уж идите под руку с бутылкой.

Они спустились со скалистой террасы вниз к ослам и погонщикам. Их сопровождал контролер. Николай Иванович остался наверху и смотрел вниз. Выбранный контролером погонщик подставил Глафире Семеновне пригоршни рук и бормотал что-то по-итальянски, скаля зубы. Та недоумевала.

– Ступайте ему ногой на руки, ступайте. Он вас поднимет на осла, – говорил контролер.

– Ах, ступать? Скажите только, чтобы он не хватал меня за ноги. Я щекотки до смерти боюсь.

– Осторожнее, Глаша, осторожнее! – кричал Николай Иванович сверху из сада.

– Ай-ай-ай! – взвизгнула Глафира Семеновна, но, поднятая погонщиком, была уже на седле.

Конурина поднимали извозчики и погонщики и тоже посадили на осла. Он возился с бутылкой вина и не знал, куда ее деть.

– Да передайте вы вино погонщику. Он понесет его за вами, – говорил ему контролер.

– А вылакает по дороге? Смотри не выпей, итальянская морда. Голову оторву.

Бутылка передана. Погонщик гикнул. Ослы побежали легкой трусцой.

– Тише, тише! – визжала Глафира Семеновна.

Конурин восклицал:

– Чувствует ли в Питере супруга моя, что ее муж Иван Кондратьич на осле едет!

Через четверть часа, однако, они вернулись. Глафира Семеновна вбежала на террасу рассерженная, с распотевшим, красным лицом.

– Невозможно было кататься. Конурин пьян и три раза с осла свалился, – заговорила она.

Конурин шел сзади. Шея его была вся увешана нитками кораллов, которые он купил по дороге.

– Уж и пьян, уж и три раза свалился! – бормотал он, покачиваясь. – И всего только один раз растянулся да один раз сковырнулся, но это не от меня, а от осла.

Пароход должен был отвалить от острова в три с половиной часа, и до отхода его времени оставалось еще с лишком час. Капитан, сытно позавтракавши, пил кофе с коньяком и подозрительно взглядывал на высящийся вдали Везувий. Над Везувием виднелось изрядное облачко, которое постепенно росло. Он подозвал к себе контролера, указал ему на облако и что-то сказал. Контролер поклонился, приподняв фуражку, подбежал к Ивановым и проговорил:

– Простите, но я должен удалиться на пароход. Капитан опасается, как бы на обратном пути на нас не налетел шквал, и посылает меня сделать кой-какие распоряжения на пароходе.

– Шквал? Что же это значит? – задала вопрос Глафира Семеновна.

– Да не задул бы ветер и не разыгралась бы качка. Видите это облако над Везувием? Оно очень подозрительно.

Глафира Семеновна слегка побледнела.

– Неужели будет буря? – быстро спросила она.

– Буря не буря, а покачать может. Да вы не пугайтесь. Что вы! Может быть, и так обойдется.

Контролер пожал всем руки и побежал садиться в лодку.

А облако над Везувием все увеличивалось и увеличивалось. Оно уже закрыло солнце. Голубая вода посерела. На тихом до сего времени море показалась зыбь. Капитан быстро исчез от своего стола. Задул ветер.

– Николай Иваныч, уж не остаться ли нам здесь на Капри ночевать в гостинице? – обратилась к мужу Глафира Семеновна.

– Ну вот еще! Да здесь на Капри с тоски помрешь. Кроме того, у нас взяты на сегодняшний вечер билеты в театр Сан-Карло. Нет-нет, поедем в Неаполь.

– А вдруг буря? Я бури боюсь.

– Вот видишь, видишь. Говорил я тебе, что не следовало на этот Капри ездить. Да и ничего на нем нет особенного. Голубой грот – вот и все.

– А мало вам этого? Мало? Эдакая прелесть Голубой грот! Кроме того, на пароходе я себе очень дешево камей накупила, черепаховых гребенок. А ветка с апельсинами?

– На ослах помотались… – проговорил заплетающимся языком Конурин.

– Ну, насчет ослов-то вы уж молчите. Все удовольствие мне испортили, – огрызнулась на него Глафира Семеновна.

– Не я это, милая барынька! не я, а ослы.

А над островом Капри растянулась уже туча. Накрапывал редкий дождь. Ивановы и Конурин начали рассчитываться за завтрак и спешили на пароход.

– Господи! Пронеси! Ужасно я боюсь бури… – шептала Глафира Семеновна.

Они сошли на пристань. Пароход давал свистки. Столпившиеся пассажиры поспешно садились в лодки и направлялись на пароход. На пристани Конурин купил несколько апельсинных ветвей с плодами и сидел в лодке как бы в апельсинном лесу. Нитки с кораллами, купленные у ребятишек на пристани, висели у него уже не только на шее, а на плечах, на пуговицах пиджака. Кораллами была обмотана и шляпа.

– Чего вы дурака-то из себя ломаете! Чего вы кораллами обвесились! Что это за маскарад такой! Снимите их! – кричала на него Глафира Семеновна.

– Местные продукты. Своим поросятам в Питер в подарок свезу, – отвечал он.

Лодку уже изрядно покачивало. Николай Иванович сидел и кусал губы.

– Не следовало на Капри ездить, не следовало, кто боится воды, – говорил он.

Редкий дождь усиливался и у самого парохода перешел в ливень. Ветер крепчал. На пароход Глафира Семеновна взбиралась совсем бледная, с трясущимися губами и продолжала шептать:

– Господи Боже мой! Да что же это будет, ежели вдруг буря начнется!

На пароходе стоял англичанин в шотландском клетчатом пиджаке, показывал всем свой барометр и таинственно покачивал головой.

LXX

Пароход снялся с якоря и направился к Соренто, куда нужно было высадить несколько пассажиров. Ветер и дождь не унимались. Пароход качало. Пассажиры забрались в каюту и сидели, уныло посматривая друг на друга. Очень немногие бодрились и переходили с места на место, придерживаясь за скамейки, столы и стены. Дамы сидели бледные. Некоторые сосали лимон. Буфетная прислуга бегала с кофейниками и бутылками и предлагала кофе и коньяк. Англичане сосали коньяк через соломинку или макали в него сахар. Черномазый буфетный мальчишка опять подскочил к Николаю Ивановичу и Конурину и воскликнул:

– Рюсс… Коньяк? Вкуснэ…

– Ах чертенок! По-русски выучился говорить… – проговорил Конурин. – Кто это тебя выучил? Контролер, что ли? Ну давай сюда нам коньяку две рюмки.

– Не пейте, не пейте. Вы уж и так пьяны, – пробормотала Глафира Семеновна.

Бледная как полотно, она помещалась в уголке каюты и держала у губ очищенный апельсин, высасывая его по капельке.

– Матушка, мы от бури… В бурю, говорят, коньяк отлично помогает, – отвечал ей Конурин. – Вон господа англичане все пьют, а они уж знают, они торговые мореплаватели.

– Англичане трезвые, англичане другое дело.

– Выпей, Глаша, хоть кофейку-то, – предложил ей Николай Иванович.

– Отстань. Меня и так мутит.

– Да ведь кофей от тошноты помогает.

– Ах, не говори ты со мной, пожалуйста, не раздражай меня! Просила на Капри остаться до завтра, так нет, понесла тебя нелегкая в бурю. Подлец.

– Да какая же это буря, голубушка! Вот когда я ехал по Ладожскому озеру в Сермаксы…

– Молчи. А то я в тебя швырну апельсином.

– При английской-то нации да такая бомбардировка? Мерси…

– Прилягте, матушка, голубушка, прилягте на диванчик. Может быть, легче будет, – подскочил к ней Конурин.

– Прочь! Видеть я вас не могу в этих кораллах. Что это за дурацкий маскарад! Как клоун какой, обвесились нитками кораллов. Посторонних-то постыдились бы…

Она даже замахнулась на Конурина. Конурин отскочил от нее и пробормотал:

– Чего мне стыдиться! Я за свои деньги.

Николай Иванович дернул его за рукав и сказал:

– Оставь… Теперь уж не уймешь… Расходилась и закусила удила. Нервы…

Глафира Семеновна стонала:

– Ох-ох… И капитан-то – живодер. Не мог у Капри остаться и переждать бурю.

У Соренто остановились. Ветер до того окреп, что пассажиров еле могли спустить с парохода на лодки. Лодки так и подбрасывало на волнах.

От Соренто путь прямо в Неаполь. Начали пересекать залив. Качка усилилась. С двумя дамами сделалась морская болезнь. Пароходная прислуга забегала с чашками и с веревочными швабрами. Глафира Семеновна стонала. Изредка у нее вырывались фразы вроде следующих:

– Погоди, я покажу тебе, как не слушаться жену.

Конурин стоял посреди каюты, обхватив обеими руками колонну, и шептал:

– Однако… Угощают качелями… Ловко угощают! Господи! Да что же это будет! Неужто без покаяния погибать? Где этот арапский мальчишка-то запропастился? Хоть коньяку еще выпить, что ли? Эй, коньяк!

Обвешанный весь красными кораллами и нитками с мелкими раковинами, он был очень комичен, но никому уже было не до смеха. Качка давала себя знать.

– Коньяк! Где ты, арапская образина! – крикнул он опять, отошел от столба, но не устоял на ногах и растянулся на полу.

Николай Иванович бросился его поднимать, но и сам упал на него. Пароход два раза так качнуло, что он даже скрипнул.

У Глафиры Семеновны слышался стон.

– И тот мерзавец, кто эти проклятые пароходы выдумал. Ох, не могу, не могу! – воскликнула она и пластом повалилась на диван.

Поднявшийся с пола Николай Иванович бросился было к ней, но она сбила с него шляпу. В каюте появился контролер.

– Буря-то какая! – обратился к нему Николай Иванович. – Что, не опасно?

– Пустяки… Какая же может быть опасность! Качка, и больше ничего.

– А вот за эти-то пустяки я и вам, и вашему капитану-живодеру глаза выцарапаю… Изверг… Не мог остаться у Капри – переждать бурю! – стонала Глафира Семеновна.

– Сударыня, у нас срочное пароходство. И наконец, это не буря. Какая же это буря!

– А вы, должно быть, хотите, чтобы пароход кверху дном опрокинуло? Срамник, бесстыдник… Смеет такие слова говорить… А еще русский… Православный христианин. Жид вы, должно быть, беглый жид, оттого и мотаетесь здесь в Италии. Ох, не могу, не могу! Смерть моя…

– Не лежите вы, сударыня… Встаньте. Бодритесь… Лежать хуже… – говорил контролер.

Но с Глафирой Семеновной сделалась уже морская болезнь. Два англичанина, один седой, а другой белокурый, держа у ртов носовые платки, побежали вон из каюты и стали поспешно взбираться по лестнице.

– Мужчин уж пробирать начало, – шептал Конурин. – Что же это будет! Увижу ли уж я свою супругу, доберусь ли до Питера! Слушай, земляк… Есть у вас пузыри? Я пузыри бы себе привязал под мышки на всякий случай, – обратился он к контролеру.

– Зачем?

– А вдруг сковырнемся и пароход кверху тормашками? Я плавать не умею.

– Успокойтесь… Все обойдется благополучно. Ничего не будет.

– Не будет! Чертова кукла… Какое не будет, коли уж теперь есть!.. Тебе хорошо рассуждать, коли на тебе всего капиталу что три черепаховые гребенки да разные камейские морды из раковин, а при мне, с векселями-то ежели считать, на четыре тысячи капиталу. Дай пузыри!

– Пузырей нет. Буек, спасательный круг есть… Возьмите… Только это ни к чему. Выходите вы на палубу, на свежий воздух. Так будет лучше. Там хоть ветер, дождь, но под навесом приютиться можно.

Николай Иванович попробовал идти, но его так качнуло, что он полетел в сторону, налетел на лежавшую на диване даму и уперся в нее руками. Контролер подхватил его под руку и потащил наверх, на палубу.

– Изверги. Живодеры… Кровопийцы… Разбойники… Не могли переждать бури и поехали в такую погоду на пароходе… – стонала Глафира Семеновна.

Держась за каютную мебель, стены и перила, выкарабкался кой-как на палубу и Конурин. Увидав спасательный круг, висевший на палубе, он тотчас же снял его и привязал себе на живот.

– Ах, жена, жена! Ах, Танюша! Чувствуешь ли ты, голубушка, в Питере, в какой я здесь переплет попал! – вздыхал он и, обратясь к контролеру, спросил: – Телеграмму к жене сейчас я могу послать?

– Да откуда же на пароходе телеграф может взяться!

– Ах, и то… Боже милостивый! Даже жену нельзя уведомить, что погибаем. Ну, телеграфа нет, так давай коньяку.

– Это можно.

Контролер скомандовал, и явился коньяк. Николай Иванович с беспокойством кусал губы и тоже подвязывал себе на живот спасательный круг.

– Послушайте… Зачем вы это? Никакой опасности нет, – удерживал его контролер.

– Ничего… Так вернее будет. Береженого и Бог бережет. Я и жене сейчас спасательный круг снесу.

Появление его в каюте с спасательным кругом на животе и с другим кругом в руках произвело целый переполох. Англичане в беспокойстве взглянули друг на друга и быстро заговорили.

– Что? Погибаем? Господи! Прости нас и помилуй! – завопила Глафира Семеновна, увидав мужа, приподнялась с дивана и рухнулась на пол.

Вопили и другие дамы, страдавшие морской болезнью, пробовали приподняться с диванов, но тут же падали. Кто был в силах, бежали из каюты наверх, задевая за палки, зонтики, баулы. Сделалась паника. Пароходная прислуга, ухаживавшая за больными, недоумевала и не знала, что ей делать. Николай Иванович поднимал жену. Рядом с ней какая-то дама в черном платье нервно билась в истерике, плакала и смеялась.

LXXI

О переполохе в каюте доложили капитану, стоявшему у руля. Сбежав в каюту в своем резиновом пальто, весь мокрый, он насилу мог успокоить пассажиров. С Николая Ивановича и Конурина были силой сняты спасательные круги. Капитан что-то долго говорил им по-итальянски, грозил пальцем, указывал на небо, но они, разумеется, ничего не поняли. Глафира Семеновна во время речи капитана кричала ему по-русски:

– Изверг, злодей, душегуб! Вешать надо таких капитанов, которые тащат пассажиров на верную смерть!

Капитан тоже, разумеется, не понял ее, указал еще раз на небо и торжественно удалился из каюты.

Контролер с пароходной прислугой приводили в чувство впавшую в истерику даму в черном платье. Он давал ей нюхать нашатырный спирт, поил ее сельтерской водой с коньяком. Около дамы в черном платье, оказавшейся немкой, суетился и англичанин в шотландском клетчатом пиджаке и на ломаном, ужасном немецком языке доказывал ей, что она должна не расстегивать свой корсаж, а, напротив, застегнуться и даже перетянуть ремнем свой желудок, ежели хочет не страдать морской болезнью. Он даже начал демонстрировать, как это сделать, отстегнул от бинокля ремень, сильно перетянул им себя поверх жилета, но вдруг остановился, выпучив глаза, приложил ко рту носовой платок и, шатаясь, поплелся к лестнице, дабы выбраться из каюты. С ним сделалась морская болезнь.

Николай Иванович был около жены. Морская болезнь не брала его. Он все еще крепился и умоляющим голосом упрашивал стонущую жену:

– Глаша, голубушка, потерпи еще немножко. Ведь уж скоро приедем в Неаполь. Земляк! Скоро мы будем в Неаполе? – обратился он к контролеру.

– Судя по времени, должны прийти через три четверти часа в Неаполь, но ветер дует прямо на нас. Час времени во всяком случае пройдет.

– Еще час, еще час мучений! – продолжала стонать Глафира Семеновна. – Ах, живодеры, живодеры! Бандиты! Разбойники!

– Сударыня, да попробуйте вы как-нибудь выйти на палубу. Я уверен, что свежий ветер и брызги воды освежат вас, – подскочил к ней контролер, оставляя даму в черном платье. – Дайте вашу руку, обопритесь на меня, и я проведу вас.

– Не подходи, не подходи, душегуб! – взвизгнула лежавшая на диване Глафира Семеновна и пихнула контролера ногой.

А ветер между тем все крепчал и крепчал. Качка усиливалась.

Через полчаса в каюту спустился Конурин. Голова его была повязана носовым платком.

– Берег! Берег! – радостно восклицал он. – Виден Неаполь!

Но его так шатнуло, что он повалился на пол и встал на колени перед сидящим, расставя ноги, седым англичанином, сосущим лимон.

– Господи Боже мой! Эдакая качка, а он чудит, – пожал плечами Николай Иванович, взглянув на голову Конурина. – Что это ты платок-то надел?

– Шляпу сдунуло ветром. Выглянул за борт, а она – фють! Теперь акула какая-нибудь в моей шляпе щеголяет. Успокойтесь, матушка, голубушка… Придите в себя… Сейчас берег, сейчас мы остановимся, – обратился Конурин к Глафире Семеновне.

Англичанин в шотландском пиджаке вернулся в каюту бледный, с помертвелыми синими губами, с посоловелыми слезящимися глазами. Он сел и стал щупать пульс у себя на руке, потом расстегнул жилет и сорочку, засунул себе под мышку градусник для измерения температуры тела, через несколько времени вынул этот градусник и, посмотрев на него, стал записывать что-то в записную книжку.

Прошло полчаса, и пароход начал убавлять пары. Колеса хлопали по воде медленнее и наконец совсем остановились, хотя качка и не уменьшалась. Среди завывания ветра и шума волн вверху на палубе слышна была команда капитана и крики пароходной прислуги, бегавшей по палубе. Вскоре раздался лязг железных цепей, что-то стукнуло и потрясло пароход. Кинули якорь. Пароход остановился в гавани, но его продолжало качать.

Конурин, бегавший наверх, снова сбежал в каюту и сообщил:

– Приехали… Остановились… Сейчас на лодки спускать нас будут.

– Ну слава Богу! – простонала Глафира Семеновна и, собрав все свои силы, поднялась с дивана и стала приводить свой костюм в порядок.

Встрепенулись и англичане, развязывая свои пледы, чтобы закутаться ими от лившего на воздухе дождя. Два-три пассажира бросились наверх, но тотчас же вернулись назад и, размахивая руками, с жаром рассказывали что-то по-итальянски другим пассажирам. Прислушивавшийся к их разговору англичанин в шотландском пиджаке посмотрел на свой барометр, покачал головой и процедил какие-то английские слова сквозь зубы. Николай Иванович и Конурин, поддерживая с двух сторон Глафиру Семеновну, вели ее к выходу. С лестницы сбежал контролер и остановил их.

– Нельзя, господа, сойти с парохода… Вернитесь… – сказал он.

– Что такое? Почему? Отчего? – засыпали его вопросами Ивановы и Конурин.

– Ветер очень силен, никакая лодка не может пристать к пароходу, чтобы везти вас на берег. Да ежели бы и пристала, то опасно ехать в ней, опрокинуться можно. И в гавани страшные волны.

– Господи! Что же это такое! – взвизгнула Глафира Семеновна. – У берега, совсем у берега – и сойти нельзя.

– Надо подождать, пока ветер утихнет. Небо как будто бы разъясняется, на востоке уж показалась синяя полоска. Присядьте, сударыня, придите немного в себя, теперь уж не так качает. Мы стоим на якоре, – обратился он к Глафире Семеновне, балансируя на ногах, чтоб не упасть.

– Что вы врете-то, что вы врете, бесстыдник! Еще хуже качает, – отвечала она, падая на диван.

– Ну, Капри, чтобы тебе ни дна ни покрышки! – разводил руками Конурин и спросил: – Когда же наконец, черт ты эдакий, мы можем попасть на берег?

– Да что вы сердитесь, господа! Ведь это же не от нас, не мы виноваты, а погода, стихия, ветер, море… Стихнет немножко ветер через четверть часа, и мы вас спустим с парохода через четверть часа. Полчаса, я думаю, во всяком случае еще придется подождать на пароходе.

– Полчаса? Еще полчаса! Изверги! Людоеды! Палачи! – кричала Глафира Семеновна.

Но качка действительно уже была слабее. Завывания ветра становились все тише и тише. Глафира Семеновна могла уже сидеть. Конурин собирал свои ветви с апельсинами. Николай Иванович оторвал один апельсин и подал его жене. Она сорвала с него кусок кожи и принялась сосать его. Наверху пароход давал усиленные свистки. Прошло с час. Стемнело. На пароходе зажгли огни. Качка была уже совсем ничтожная. Наконец в каюту прибежал контролер, выкрикнул что-то по-итальянски и, обратясь к Конурину и Ивановым, сказал:

– Пожалуйте на берег. Капитан вытребовал свистками паровой катер, и на нем можно переехать с парохода на берег в безопасности.

Глафира Семеновна от радости даже перекрестилась.

– Ну слава Богу! – произнесла она.

Все засуетились и бросились бежать из кают наверх. Николай Иванович вел жену. Конурин шел в платке на голове, с кораллами на шее и держал в объятиях целый лес апельсинных ветвей с плодами.

Когда паровой катер с пассажирами, снятыми им с парохода, пристал к пристани, Глафира Семеновна сказала мужу:

– Довольно с этим противным Неаполем… Завтра же едем в Венецию.

– А ты говорила, Глаша, что здесь есть еще какая-то Собачья пещера замечательная, – возразил было Николай Иванович.

– Довольно, вам говорят! Не желаю я здесь больше оставаться! Сегодня отлежусь и завтра вон из Неаполя! – строго повторила она.

– Ах, кабы в Питер к жене поскорее, сударушка! Бог с ней и с Венецией! – вздыхал Конурин.

LXXII

Уже вторые сутки Ивановы и Конурин сидели в поезде, мчащемся из Неаполя на север и везущем пассажиров в Венецию. Из Неаполя они выехали на следующее же утро после злополучной поездки на остров Капри. Морская болезнь дала себя знать, и Глафира Семеновна села в поезд совсем больная. Николай Иванович предлагал ей остаться еще на денек в Неаполе, дабы прийти в себя после морской качки, но она и слышать не хотела, до того ей опротивел Неаполь с его морем, так недружелюбно поступившим с ней во время путешествия на пароходе. Проснувшись наутро в гостинице «Бристоль», выглянув в окошко из своей комнаты и увидав вдали тихое и голубое море, она даже плюнула по направлению его – вот до чего оно солоно ей пришлось после прогулки на Капри. Конурин, разумеется, поддерживал ее в деле немедленного отъезда из Неаполя. Он торжествовал, что его везут наконец обратно в Россию, что по дороге придется теперь посетить только один итальянский город – Венецию, на пребывание в которой Глафира Семеновна клала только двое суток, и высчитывал тот день, когда он, после долгих скитаний за границей, встретится в Петербурге с своей супругой. При отъезде из гостиницы им предъявили просто грабительский счет и за то, что они только один раз пользовались табльдотом в гостинице, взяли с них за комнаты полуторную против объявленной цены. Николай Иванович было возопиял на это, принялся ругаться с заведующими гостиницей, но Конурин стал его останавливать и говорил:

– Плюнь… Брось… Пренебреги… Пусть подавятся… Только бы выбраться поскорей из этой Италии. Немного уж им, шарманщикам, осталось издевательства над нами делать, всего только одна Венеция впереди. Ведь только одна Венеция, барынька, нам осталась, а там уж и домой, в Русь православную? – отнесся он к Глафире Семеновне.

– Домой, домой… – отвечала та.

– Слава тебе, Господи!

И Конурин даже перекрестился большим крестом.

Поезд, везший Ивановых и Конурина в Венецию, делал большие остановки в Риме, во Флоренции и других городах, но Конурин почти не выходил даже в станционные буфеты, питался сухоядением в виде булок с колбасой, сыром, бараниной и запивал все это вином чианти, покупая его у итальянок-разносчиц на станционных платформах. Даже умыться на другой день пути не могла заставить его Глафира Семеновна. По дороге попадалось много интересного, Ивановы то и дело обращали его внимание на что-нибудь на станциях, но он был ко всему апатичен и отвечал:

– А, что тут! Ни на что и смотреть не хочется! Только бы поскорей домой.

Он высчитывал не только дни, когда приедет в Петербург, но даже часы. То и дело шевелил он пальцами и говорил:

– Сегодня у нас пятница, завтра суббота. Завтра утром, вы говорите, мы будем в Венеции? – спрашивал он.

– Да-да… – отвечала Глафира Семеновна.

– В котором часу?

– Да, говорят, рано утром, в шесть часов.

– В шесть часов в субботу в Венеции. Субботу и воскресенье на осмотр… В воскресенье вечером, стало быть, из Венеции выедем в Питер?

– Ах, Иван Кондратьич, да разве это можно так наверное сказать… Как понравится Венеция.

– Позвольте… Да что в ней нравиться может? Город как город. Те же макаронники, я думаю, те же шарманщики, те же апельсинники.

– Вот уж это совсем напротив. Венеция совсем особенный город, нисколько не похожий на другие города.

– Да ведь вы, матушка, не видели его.

– Не видела, но знаю по картинкам, знаю по описаниям. Другого, подобного Венеции города нет в целом мире. Прежде всего, он весь на воде.

– На воде? Гм… Да нешто мало вам эта самая вода-то надоела? Кажется, уж оттрепала так, когда мы с Капри ехали, что до новых веников не забудете.

– Ах, Венеция – совсем другое дело. Венеция стоит на каналах, и там никакой качки не может быть. На таких каналах, вот как наши петербургские Крюков канал, Екатерининский канал, Мойка, только в Венеции их тысячи.

– Тысячи? Ну уж это вы…

– Да, тысячи. Вы знаете, в Венеции совсем извозчиков нет. Одни лодочники.

– Как извозчиков нет? Ну, уж это не может быть.

– Уверяю вас, что извозчиков нет. Там все на лодках… На гондолах… Выходишь из подъезда дома, и сейчас канал… Даже набережных нет. Прямо с подъезда садишься в лодку и едешь, куда тебе требуется.

– А ежели мне требуется в театр или в трактир… или в церковь…

– В театр и в трактир прямо к подъездам на гондоле и подвезут. В церковь надо – к паперти подвезут. Церковные паперти на воду выходят.

Конурин улыбнулся и сказал:

– Зубы заговариваете, барынька.

– А вот увидите. Там нет земли.

– Позвольте… На чем же дома-то стоят?

– На воде… Так прямо из воды и выходят. Что вы смеетесь? Ведь я же видела на картинках. Удивляюсь, как вы-то не видали. Картин Венеции множество в Петербурге. И масляными красками есть писанные, и так в журналах, в книгах.

– Где же видеть-то? Наше дело торговое. День-деньской в лавках… Книг совсем не читаешь.

– А я видел Венецию на картинках, много раз видел, – похвастался Николай Иванович. – Ты, Конурин, с женой не спорь. Она правильно… В Венеции земли совсем нет, а только одна вода.

– Город без земли?.. Ох, трудно поверить! – покрутил головой Конурин. – А где же покойников-то у них хоронят, ежели земли нет?

– Покойников-то? – спросил Николай Иванович и замялся. – Глаша! Где у них, в самом деле, покойников хоронят? – отнесся он к жене.

– Да уж, должно быть, на лодках в какой-нибудь другой город хоронить увозят, – дала ответ Глафира Семеновна и прибавила: – Венеция из-за этих каналов самый интересный город. Вода, вода и вода вместо улиц.

– И травки нет, и садов нет? – допытывался Конурин.

– Нет, нет и нет.

– Тьфу ты, пропасть! Надо будет жене письмо написать, что вот приехали в город без земли. Впрочем, что ж писать-то! Ведь уж скоро увижусь с ней. В субботу и в воскресенье в Венеции этой самой, – начал рассчитывать Конурин. – В воскресенье выедем из нее… Во сколько дней из Венеции до Питера можно доехать? – спросил он Глафиру Семеновну.

– Да дня в четыре. Только мы должны хоть день в Вене отдохнуть.

– Матушка, голубушка! Поедемте домой без отдыха, – взмолился Конурин. – Какой тут отдых? В вагонах отдохнем! В вагонах даже лучше… Обсидишься – прелесть…

– Надо, надо тебе Вену показать, – перебил его Николай Иванович. – Мы-то Вену видели в нашу прежнюю поездку за границу, а тебе надо.

– Ничего мне не надо, ничего… Ну ее, эту Вену, к черту! Помилуйте, при мне векселя… Мне на будущей неделе по векселям получать, на будущей неделе сроки… Нет-нет. Слышишь, ежели вы в Вене останетесь, сажай меня в вагон до русской границы, и я один поеду. Перстами буду в дороге разговаривать, ногами, глазами, а уж доеду как-нибудь. Что мне Вена! Да провались она! К жене, к жене! В Питер! Ох, что-то она, голубушка, там делает!

– Да что делать… Чай пьет, – перебила его, улыбаясь, Глафира Семеновна.

– А вы почем знаете? – спросил Конурин и, посмотрев на часы, прибавил: – Да, пожалуй, что теперь чай пьет. От Венеции до Питера, вы говорите, четыре дня… Понедельник, вторник, середа, четверг… – рассчитывал он по пальцам и вдруг воскликнул: – В четверг дома с женой за самоваром буду сидеть! Ура! Через шесть дней дома!

– Чего вы кричите-то! Только срамитесь. Ведь вы не одни в купе… – остановила его Глафира Семеновна. – Смотрите, вон итальянку-соседку даже шарахнуло от вас в сторону.

– Плевать! что мне макаронница? Мало они у нас во время скитания по Италиям жил-то вымотали! Матушка, голубушка, шарманщица моя милая! Через шесть дней у жены буду! – подвинулся Конурин к соседке-итальянке и даже перед самым ее носом ударил от радости в ладоши, так что та, в полном недоумении смотря на него, забилась в самый угол купе.

LXXIII

Проснувшись на другой день рано утром в вагоне, Глафира Семеновна выглянула из окошка и в удивлении увидала, что поезд идет совсем по воде. Она бросилась к окну на противоположную сторону вагона – и с той стороны перед ней открылась необозримая даль воды. Только узенькой полоской шла по воде земляная насыпь, на ней были положены рельсы, и по рельсам бежал поезд.

– Боже мой! Да ведь уж это Венеция! – воскликнула она и стала будить мужа и Конурина, спавших крепким сном. – Вставайте… Чего спите! В Венецию уж приехали, – говорила она. – По воде едем.

Николай Иванович и Конурин встрепенулись, протерли глаза и тоже бросились к окнам.

– Батюшки! Вода и есть. О, чтоб ее, эту Венецию!.. – дивился Конурин и заговорил нараспев: – «Кончен, кончен дальний путь. Вижу край родимый…»

– Ну, брат, до родимого-то края еще далеко… – отвечал Николай Иванович.

– Все-таки уж это будет последняя остановка в Италии. Голубушка, Глафира Семеновна, не засиживайтесь вы, Бога ради, долго в этой Венеции, – упрашивал Конурин.

– Нет-нет. Только осмотрим город и его достопримечательности – и вон из него. Можете уж быть уверены, что после Капри на пароходе по морю никуда не поеду. Довольно с меня моря. Только по каналам будем ездить.

– Ну вот и отлично… Ну вот и прекрасно… Вода направо, вода налево… – дивился Конурин, посматривая в окна, и прибавил: – Тьфу ты, пропасть! Да где же люди-то живут?

– А вот сейчас приедем на какой-нибудь остров, так и людей увидим.

– Сторожевых будок даже по дороге нет. Где же железнодорожные-то сторожа?

– А лодочки-то с флагами попадались? На них, должно быть, железнодорожные сторожа и есть. Гондольер! Гондольер! Вон гондольер на гондоле едет! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая на воду. – Я его по картинке узнала. Точь-в-точь так на картинке.

Действительно, невдалеке от поезда показалась типическая венецианская черная гондола с железной алебардой на носу и с гондольером, стоявшим на корме и управлявшим лодкою одним веслом.

– Как называется? – спросил Конурин.

– Гондольер… Гондола… Вот это венецианские-то извозчики и есть. Они публику по каналам и возят.

– Зачем же он на дыбах стоит и об одном весле?

– Такой уж здесь порядок. Никто на двух веслах не ездит. Гондольер всегда об одном весле и всегда на дыбах.

– Оказия! Что город, то норов; что деревня, то обычай.

Локомотив свистел. Поезд подъезжал к станции. Вот он убавил пары и тихо вошел на широкий, крытый железом и стеклом железнодорожный двор. На платформах толпилась публика, носильщики в синих блузах, виднелись жандармы. Глафира Семеновна высунулась из окна и стала звать носильщика.

– Факино! Факино! Иси! – кричала она.

– Земли-то у них все-таки хоть сколько-нибудь есть, – говорил Николай Иванович. – Ведь станция-то на земле стоит. А я уж думал, что вовсе без земли, что так прямо из вагона на лодки и садятся.

Поезд остановился. В вагон вбежал носильщик.

– В гостиницу. То бишь в альберго… – говорила ему Глафира Семеновна. – Уе гондольер?

– Gasthaus? О, ja, madame. Kommen Sie mit…[622] – отвечал на ломаном немецком языке носильщик и, захватив вещи, повел их за собой…

– Что это? По-немецки уж говорит? Немецким духом запахло? – спросил Николай Иванович жену.

– Да-да… Это, должно быть, оттого, что уж к неметчине подъезжаем. Ведь я вчера смотрела по карте… Тут после Венеции сейчас и Австрия.

Носильщик вывел их на подъезд станции. Сейчас у подъезда плескалась вода, была пристань и стояли гондолы. Были гондолы открытые, были и гондолы-кареты. Гондольеры, в башмаках на босую ногу, в узких грязных панталонах, без сюртуков и жилетов, в шляпах с порванными широкими полями, кричали и размахивали руками, наперерыв приглашая к себе седоков, и даже хватали их за руки и втаскивали в свои гондолы.

Ивановы и Конурин сели в первую попавшуюся гондолу и поплыли по Canal Grande[623], велев себя везти в гостиницу. Вода в канале была мутная, вонючая, на воде плавали древесные стружки, щепки, солома, сено. Направо и налево возвышались старинной архитектуры дома, с облупившейся штукатуркой, с полуразрушившимся цоколем, с отбитыми ступенями мраморных подъездов, спускающихся прямо в воду. У подъездов стояли покосившиеся столбы с привязанными к ним домашними гондолами. Город еще только просыпался. Кое-где заспанные швейцары мели подъезды, сметая сор и отбросы прямо в воду, в отворенные окна виднелась женская прислуга, стряхивающая за окна юбки, одеяла. Гондола, в которой сидели Ивановы и Конурин, то и дело обгоняла большие гондолы, нагруженные мясом, овощами, молоком в жестяных кувшинах и тянущиеся на рынок. Вот и рынок, расположившийся под железными навесами, поставленными на отмелях с десятками причаливших к нему гондол. Виднелись кухарки с корзинами и красными зонтиками, приехавшие за провизией, виднелись размахивающие руками и галдящие на весь канал грязные торговки. Около рынка плавающих отбросов было еще больше, воняло еще сильнее. Глафира Семеновна невольно зажала себе нос и проговорила:

– Фу, как воняет! Признаюсь, я себе Венецию иначе воображала!

– А мне так и в Петербурге говорили про Венецию: живописный город, но уж очень вонюч, – отвечал Николай Иванович.

– А я так даже живописного ничего не нахожу, – вставил свое слово Конурин, морщась. – Помилуйте, какая тут живопись! Дома – разрушение какое-то… Разве можно в таком виде дома держать? Двадцать пять лет они ремонта не видали. Посмотрите вот на этот балкон… Все перила обвалились. А вон этот карниз… Ведь он чуть-чуть держится и, наверное, не сегодня, так завтра обвалится и кого-нибудь из проходящих по башке съездит.

– Позвольте… Как здесь может карниз кого-нибудь из проходящих по башке съездить, если мимо домов даже никто и не ходит, – перебила Конурина Глафира Семеновна. – Видите, прохода нет. Ни тротуаров, ничего… Вода и вода…

А гондольер, стоя сзади их на корме и мерно всплескивая по воде веслом, указывал на здания, мимо которых проезжала гондола, и рассказывал, чьи они и как называются.

– Maria della Salute… Palazo Giustinian-Lolin… Palazo Foscari…[624] – раздавался его голос, но Ивановы и Конурин совсем не слушали его.

LXXIV

Плыли в гондоле уже добрых полчаса. Canal Grande кончался. Виднелось вдали море. Вдруг Глафира Семеновна встрепенулась и воскликнула:

– Дворец дожей… Дворец дожей… Вот он, знаменитый-то Дворец дожей!..

– А ты почем знаешь? – спросил ее муж.

– Помилуй, я его сейчас же по картинке узнала. Точь-точь как на картинке. Разве ты не видал его у дяденьки на картине, что в столовой висит?

– Ах да… Действительно… Теперь я и сам вижу, что это то самое, что у дяденьки в столовой, но я не знал, что это Дворец дожей… Эти дожи-то что же такое?

– Ах, я про них очень много в романах читала… И про дворец читала. Тут недалеко должен быть Мост вздохов, откуда тюремщики узников в воду сбрасывали.

– Вздохов? Это что же обозначает? – задал вопрос Конурин.

– Ах, многое, очень многое! Тут всякие тайны инквизиции происходили. Кто через этот мост переходил, тот делал на нем последний вздох и уж обратно живой не возвращался. Да неужели ты, Николай Иваныч, не упомнишь про это? Я ведь тебе давала читать этот роман. Ах, как он называется? Тут еще Франческа выведена… Дочь гондольера… Потом Катерина ди Медичи… Или нет, не Катерина ди Медичи… Еще ей, этой самой Франческе, отравленное яблоко дали.

– Читал, читал, но где же все помнить!

– Тут еще Совет трех… И люди в полумасках… Узники… Тюремщик… Ужасно страшно и интересно. Я не понимаю, как можно забыть о Мосте вздохов!

– Да ведь ты знаешь мое чтение… Возьму книжку, прилягу, ну и сейчас сон… Наше дело торговое… День-то деньской все на ногах… Но тайны инквизиции я чудесно помню… Там, кажется, жилы из человека вытягивали, потом гвозди в подошвы вбивали?

– Ну, да-да… Но как же Моста вздохов-то не помнить? Потом Мария ди Роган эта самая… Или нет, не Мария ди Роган. Это из другого романа. Ах, сколько я романов про Венецию читала!

– Постой… «Венецианский мавр» – вот это я помню, – сказал Николай Иванович.

– Ну вот! Мавр! Что ты брешешь? Мавр – это совсем другое. «Отелло, или Венецианский мавр» – это пьеса.

– Ах, да-да… Опера… Отелло…

– Да не опера, а трагедия… Еще он ее подушкой душит, эту самую…

– Вот-вот… Про подушку-то я и помню. Венецианский мавр.

– Ах, вот и львы! Знаменитые львы святого Марка на столбах! – восклицала Глафира Семеновна, указывая на высящиеся на левой стороне канала столбы с крылатыми львами, сияющими на утреннем солнце, когда они поравнялись с поражающим своей красотой зданием Дворца дожей.

Налево начиналась набережная Rіvа degli Schiavоnі[625]. По ней уже сновала публика, пестрели цветные зонтики дам, проходили солдаты с петушьими перьями на кепи, бежали мальчишки с корзинками на головах, брели долгополые каноники в круглых черных шляпах, с гладкими бритыми лицами.

– Ах, как все это похоже на то, что я видела на картинах! – продолжала восклицать в восторге Глафира Семеновна. – То есть точь-в-точь… Вон и корабли с мачтами… Вон и остров с церковью… Две капли воды, как на картинке. А Дворец-то дожей как похож! Это просто удивительно. Вот отсюда, по описанию, уж недалеко и до знаменитой площади Святого Марка.

– Ага! Стало быть, здесь и площадь есть, – сказал Конурин. – А раньше вы говорили, что здесь, в Венеции, только одна вода да небеса.

– Есть, есть. И самая громадная площадь есть. Любовное-то свидание у Франчески с Пьетро и происходило на площади Святого Марка. Тут-то старый доминиканец их и подкараулил, когда она кормила голубей.

– Какой доминиканец? – спросил Конурин.

– Ах, Боже мой! Да из романа. Ну что вы спрашиваете? Вы все равно ничего не поймете!

– Какова у меня жена-то, Иван Кондратьич! И, не бывши в Венеции, все знает, – прищелкнул языком Николай Иванович.

– Да еще бы не знать! – похвасталась Глафира Семеновна. – Книги… Картинки… Я не серый человек, я женщина образованная. Я про Венецию-то сколько читала!

– А что, здесь есть лошади? Мы вот едем, едем и ни одной не видим, – опять спросил Конурин.

– Да почему же здесь лошадям-то ездить?

– Ну вот все-таки набережная широкая, площадь, вы говорите, есть.

– Ле шеваль… Еске ву заве иси шеваль?[626] – обратилась Глафира Семеновна к гондольеру.

– Cheval… Caballo… – пробормотал старичок-гондольер и прибавил смесью французского и немецкого языков: – Oh, non, madame… Pferde – nicht… Cheval – nicht…[627]

– Видите – совсем нет лошадей… – перевела Глафира Семеновна.

– Ну город! – покрутил головой Конурин. – Собаки-то есть ли? Или тоже нет?

– Е шьян? шьян? By заве шьян?[628]

Гондольер не понял вопроса и забормотал что-то по-итальянски с примесью немецких слов.

– Да ты спроси его, Глаша, по-немецки. Видишь, здесь неметчут, а не французят, – сказал жене Николай Иванович.

– Постой… Как по-немецки «собака»? Ах да… Хунд… Хунд хабензи ин Венеция?[629] – переспросила гондольера Глафира Семеновна.

– О, ja, madame, o, ja… Das ist Hund…[630]

И гондольер указал на набережную, по которой бежала маленькая собака.

– Ну вот… есть… Хорошо, что хоть собаки-то есть. А я думал, что совсем без животных тварей живут, – сказал Конурин.

Гондола между тем подплыла к каменной пристани с несколькими ступенями, ведущими на набережную. Грязный, оборванный старикашка в конической шляпе с необычайно широкими полями подхватил гондолу багром и протянул Глафире Семеновне коричневую морщинистую руку, чтобы помочь выйти из гондолы. Наверху, на набережной, высился небольшой каменный трехэтажный дом с несколькими балконами и надписью: «Hôtel Beau Rivage»[631].

– В гостиницу приехали? – спрашивал Конурин.

– Да-да… Выходите скорей из лодки, – сказала Глафира Семеновна.

Из подъезда дома между тем бежали им навстречу швейцар в фуражке с позументом и прислуга в передниках.

– Де шамбр…[632] – говорила Глафира Семеновна швейцару.

– Oui, oui, madame… – заговорил швейцар по-французски и тотчас же сбился на немецкий язык: – Zwei Zimmer… Mit drei Bett? Bitte… madame…[633]

– Ну, занеметчили! Гам-гам. Ничего больше… Прощай, французский язык… – заговорил Николай Иванович и хотел рассчитаться с гондольером, но швейцар остановил его.

– Lassen Sie, bitte… Das wird bezahlt…[634] – сказал он.

– Заплотят они за гондолу, заплотят, – перевела Глафира Семеновна, направляясь к гостинице.

Старикашка, причаливший багром гондолу к пристани, загородил ей дорогу и, сняв шляпу, делал жалобное лицо и кланялся.

– Macaroni… Moneta… – цедил он сквозь зубы.

– Ах, это нищий! Мелких нет, мелких нет! – закричал Николай Иванович, отстраняя его от жены и идя с ней рядом.

Старикашка не отставал и возвысил голос.

– Прочь! – крикнул на него Конурин. – Чего напираешь!

Старикашка схватил Николая Ивановича за рукав пальто и уже кричал, требуя себе монету на макароны.

– Ах, батюшки! Вот неотвязчивый-то старик… Ну нищие здесь! – сказала Глафира Семеновна. – На`, возьми, подавись…

И она, пошарив в кармане, бросила ему в шляпу пару медных монет.

Старикашка быстро переменил тон и начал низко-пренизко кланяться, бормоча ей по-итальянски целое благодарственное приветствие.

LXXV

Из гостиницы, отправляясь обозревать город, Ивановы и Конурин вышли в полном восторге.

– Какова дешевизна-то! – восклицала Глафира Семеновна. – За комнату с двумя кроватями, с балконом, выходящим на канал, с нас взяли пять франков, тогда как мы нигде, нигде меньше десяти или восьми франков не платили. И главное, не принуждают непременно у них в гостинице столоваться. Где хочешь, там и ешь.

– Хороший город, совсем хороший. Это сейчас видно, – сказал Николай Иванович.

– А мне уж пуще всего нравится, что англичан этих самых в дурацких зеленых вуалях на шляпах здесь не видать, – прибавил Конурин. – До чертей надоели.

Они шли по набережной Rіvа degli Schiavoni, направляясь к Дворцу дожей. Дома, мимо которых они проходили, были невзрачные, с облупившейся штукатуркой, но перед каждым домом была пристань с стоявшими около них гондолами. Гондольеры, стоя на набережной, приподнимали шляпы и приглашали седоков. Налево был вид на остров Giorgio Maggiori[635] с церковью того же имени. По каналу быстро шныряли пароходики, лениво бороздили воду гондолы с стоявшими на корме гондольерами об одном весле. Конурин только теперь начал внимательно рассматривать гондолы и говорил:

– Смотрю я, смотрю и надивиться не могу, что за дурацкие эти самые лодки у них. Право слово, дурацкие. Лодочник на дыбах стоит, одно весло у него, на носу лодки какой-то железный топор. Ну к чему этот топор?

– Такая уж присяга у них, ничего не поделаешь. У наших яличников сзади на корме на манер утюга вытянуто, а у них в Венеции спереди, на носу, на манер топора, – отвечал Николай Иванович.

Подошли к Дворцу дожей. Глафира Семеновна остановилась и опять начала восторгаться им. Вместе с мужем и Конуриным она обошла его кругом и поминутно восклицала:

– Ну то есть точь-в-точь как на картинках!

– Да что ж тут удивительного, что дворец точь-в-точь как на картинках? Ведь картинки-то с него же сняты, – заметил Николай Иванович, которому уж надоело осматривание дворца.

– Молчи! Что ты понимаешь? Ты вовсе ничего не понимаешь! – накинулась на него жена и продолжала восторгаться, спрашивая себя: – Но где же тут знаменитый Мост вздохов-то? Ведь он должен выходить из Дворца дожей. Неужели этот мостишка, на котором мы стоим, и есть Мост вздохов?

Они стояли на мостике ponte della Paglia[636], перекинутом через маленький канал.

– Мост вздохов… Спросить разве кого-нибудь? – бормотала Глафира Семеновна. – Как Мост вздохов-то по-французски? Ах да… Мост – пон, вздох – супир…

– Супир – это, кажется «перстень». Перстенек… супирчик… – заметил Николай Иванович.

– Ах, Боже мой! Да отстань ты от меня, пожалуйста, с своими невежествами! Я очень хорошо знаю, что «вздох» – супир. Пон супир… Уе пон супир, монсье?.. – обратилась она к проходившему молоденькому офицерику в узких лилово-серых брюках.

Тот остановился.

– Pont des Soupirs… Ponte dei Sospire. Voilà, madame…[637] – произнес он и указал на видневшийся вдали с моста, на котором они стояли, другой мост, в виде крытого перехода, соединяющий Дворец дожей с другим древним зданием – тюрьмой.

– Селя? – удивленно указала Глафира Семеновна на мост.

– Оuі, oui madame… C’est le pont des Soupirs…[638] – кивнул офицер, улыбнулся и пошел далее.

Глафира Семеновна забыла даже поблагодарить офицера за указание, до того она была поражена ничтожным видом знаменитого по старинным романам Моста вздохов.

– И это Мост вздохов?! Тот мост, на котором происходили все эти зверства?! Ну, признаюсь, я его совсем иначе воображала! Да он вовсе и не страшен. Так себе, маленький мостишка. Николай Иваныч! Видишь Мост вздохов-то?

– Вижу, вижу, матушка… – зевал муж. – Действительно, на наш Николаевский мост не похож и на Аничкин мост тоже не смахивает.

– Да вы совсем дурак! – огрызнулась Глафира Семеновна и прибавила: – Ах как трудно быть в компании образованной женщине с серым мужем!

– Да чем же я сер-то, позволь тебя спросить?

– Молчите…

Они пошли далее. Вот и обширная площадь Святого Марка… Прямо перед ними была знаменитая древняя башня часов с бронзовыми двумя Вулканами, отбивающими часы молотами в большой колокол, направо был собор Святого Марка, поражающий и пестротою своей архитектуры, и пестротою внешней отделки.

– Скажи на милость, какая площадь-то! – дивился Конурин. – Ведь вот и площадь здесь есть, а вы, Глафира Семеновна, говорили, что только одни каналы и каналы, а из воды дома и церкви торчат.

Глафира Семеновна не отвечала.

– Что это, часы? Батюшки! Да что ж у них циферблат-то о двадцати четырех часах! Смотрите, на циферблате не двенадцать, а двадцать четыре цифры… – продолжал Конурин.

– И то двадцать четыре… – подхватил Николай Иванович. – Глаша! что же это обозначает?

– Ах, Боже мой! Да почем же я-то знаю!

– Двадцать четыре… Фу-ты, пропасть! Вот город-то! Десять часов, однако, стрелки теперь показывают!.. Когда же у них бывает восемнадцатый или девятнадцатый час, Глаша?

– Ничего не знаю, ничего не знаю, – дивилась и сама Глафира Семеновна.

– Сама же ты сейчас хвасталась, что ты женщина образованная, стало быть, должна знать.

– Конечно же образованная, но только про часы ничего не знаю.

– Так спроси… Вон сколько праздношатающегося населения шляется.

К ним подскочил босой мальчишка с плетеной корзинкой, наполненной мокрыми еще от тины розовыми и желтыми раковинами.

– Frutti di mare! – предлагал он, протягивая к ним корзинку.

– Брысь! – отмахнулся от него Конурин.

Мальчишка не отставал и, улыбаясь и скаля белые зубы, назойливо продолжал что-то бормотать по-итальянски, наконец взял одну раковину, раскрыл ее, оторвал черепок, сорвал с другого черепка прилипшую к нему устрицу и отправил к себе в рот, присмакивая губами.

– Фу, какую гадость жрет! – поморщилась Глафира Семеновна и тут же обратилась к мальчишке, указывая на часы: – Се горлож… Кескесе са? Вен катр ер?..[639]

– Torro dell’Orologia, madame[640], – отвечал тот.

– Пуркуа нон дуз ер?[641] – допытывалась Глафира Семеновна, но добиться так-таки ничего и не могла насчет часов.

Мальчишка, не продав ей раковин, запросил себе монету на макароны.

– Возьми и провались… – кинула она ему монету.

– Двадцать четыре часа… Ах, чтоб тебе!.. – дивился Николай Иванович и прибавил, обратясь к Конурину: – Ну, Иван Кондратьич, непременно сегодня давай выпьем, когда будет двадцать четыре часа показывать. Выпьем за здоровье твоей жены, и ты ей пошлешь письмо: в двадцать третьем часу сели за стол, ровно в 24 часа пьем за твое здоровье. Вот-то удивится твоя благоверная, прочитав это! Прямо скажет, что ты с ума спятил.

– Давай, давай напишем, – обрадовался Конурин и поднял голову на часовую башню.

Статуи бронзовых Вулканов начали в это время отбивать молотами в колокол десять часов.

LXXVI

Около Ивановых и Конурина стоял сильно потертый человек в брюках с бахромой, которую сделало время, и кланялся.

– Cicerone… – говорил он. – Basilique de St. Marc…[642]

С другой стороны подходил такой же человек и тоже приподнимал шляпу и тихо бормотал:

– Cattedrale… Palazzo Ducale… Je suis cicerone, madame…[643]

Глафира Семеновна даже вздрогнула от неожиданного появления около них потертых личностей.

– Что это? И тут проводники? Не надо нам, ничего не надо, сами все осмотрим, – отвечала она и повела мужчин в собор Святого Марка.

В соборе также проводники, предлагающие свои услуги. Один из них, не дождавшись приглашения для услуг, самым назойливым манером шел рядом с Ивановыми и Конуриным и на ломаном немецком языке рассказывал им достопримечательности собора. Николай Иванович несколько раз отмахивался от него и цедил сквозь зубы слово «брысь», но проводник не отставал.

– Пусть бродит и бормочет. Все равно ему ничего от нас не очистится, – проговорил Конурин.

Компания недолго пробыла в соборе и опять вышла на площадь. Назойливый проводник по-прежнему был около. Он уже перешел на ломаный французский язык и предлагал Глафире Семеновне осмотреть стеклянную фабрику.

– Прочь, говорят тебе! – закричал на него Николай Иванович, но проводник не шевелился и, продолжая бормотать, кланялся.

Глафира Семеновна улыбнулась.

– Даром предлагает свои услуги: говорит, что ему ничего не надо от нас, обещает даже, что я какой-то подарок получу на память от фабрики, – сказала она.

– Даром и подарок? – спросил Конурин. – Что за шут такой! Ну пусть ведет, коли даром.

– Да, даром. Уверяет, что он агент этой фабрики, – переводила Глафира Семеновна.

– Хорош фабрикант, коли такого оборванца агентом держит! – покачал головой Николай Иванович.

Компания, однако, отправилась за проводником. Стеклянная фабрика, о которой говорил проводник, находилась тут же на площади, над галереею лавок. По выеденным временем каменным ступеням забрались они в третий этаж и очутились в небольшой мастерской, где работники и работницы при помощи ламп и паятельных трубок тянули цветные стеклянные нитки и делали из них разные поделки в виде корзиночек, плято под подсвечники и т. п. Чичероне-агент, передав Ивановых и Конурина элегантно одетому приказчику, тотчас же исчез. Приказчик начал водить их по мастерской. Между прочим он подвел их к столу, где делалась стеклянная мозаика, довольно долго что-то рассказывал, мешая французские, немецкие и английские слова, и спросил Глафиру Семеновну, как ее зовут.

– Муа? Ах, Боже мой! Да зачем вам? Пуркуа? – удивилась та.

– Vous recevrez tout de suite le souvenir de notre fabrique…[644]

– И этот про подарок говорит, – продолжала она удивляться. – Ну хорошо. Бьян. Же сюи Глафир Иванов.

– G et I… – сказал приказчик рабочему.

Рабочий взял шарик из голубого стекла, воткнул в него заостренную шпильку и, приблизив шарик к лампе, путем паятельной трубки начал выделывать на нем из молочно-белого стекла инициалы Глафиры Семеновны. Вышла булавка.

– Voilà, madame… – протянул ее приказчик Глафире Семеновне.

– Ах, как это любезно с их стороны! – воскликнула та. – Комбьян са кут?

– Rien, madame…[645]

– Боже мой! Подарок… Вот он, подарок-то! Мерси, монсье. Николай Иванович, смотри, какие любезные люди… Булавку подарили… Проводник не солгал про подарок… Не понимаю только, что им за расчет? Право, удивительно.

– Ну а нам-то будет что-нибудь? – спрашивал Конурин.

– Вам-то за что? Вы мужчины, а я дама.

Из мастерской приказчик привел Ивановых и Конурина в склад с произведениями фабрики. Это был роскошнейший магазин пестрой стеклянной посуды и поделок из стекла. Тысячи хорошеньких стаканчиков, вазочек, рюмок и туалетных безделушек. На всех предметах ярлычки с ценами. У Глафиры Семеновны так и разбежались глаза.

– Батюшки! какие хорошенькие вещички! И как дешево! – воскликнула она. – Николай Иваныч! Смотри, какой прелестный стакан. Вот, купи себе этот стакан с узорами. Всего только пять франков стоит.

– Да на что он мне, милая? На кой шут? Чай из него дома пить, так он кипятку не выдержит и лопнет.

– Ах, Боже мой, да просто на память об Венеции.

– Не надо, милая, не надо!

– Ну ты как хочешь, а я все-таки себе куплю. Вот эти стаканчики для ликера, например. За них в Петербурге ведь надо втрое-вчетверо заплатить. А посмотри, какие премиленькие флакончики для туалета! И всего только восемь франков за пару… Ведь это почти даром…

И Глафира Семеновна начала отбирать себе вещи.

Через час они выходили из магазина, нагруженные покупками. Конурин также купил жене два стакана и флакон для духов.

– Девяносто два франка не пито, не едено посеяно, – вздыхал Николай Иванович и, обратясь к жене, сказал: – Вот ты говорила давеча, какой им расчет дарить на память булавки. Не замани тебя этот злосчастный проводник подарком на фабрику – не просолили бы мы на фабрике девяносто два четвертака. А ведь четвертак-то здесь сорок копеек стоит.

– Ну что тут считать! Ведь для того и поехали за границу, чтоб деньги тратить. Зато какие вещицы! Прелесть! Прелесть! – перебила мужа Глафира Семеновна.

– Действительно, ловко действуют здесь. Умеют дураков заманить, – бормотал Конурин. – Из-за этих покупок и оборванец-то с нами по собору мотался и не отставал от нас. Ведь вот теперь за все наши покупки с фабрики процент получит. Ах, пройдохи, пройдохи! А что, не завести ли и мне в Петербурге таких пройдох, чтоб заманивали в мой колониальный магазин? – вдруг обратился он к Николаю Ивановичу. – Пусть бы бегали по Клинскому и Обуховскому проспекту и загоняли в магазин покупателей. «Дескать, в сувенир апельсин или голландскую селедку. Пожалуйте обозреть магазин Конурина». На апельсин покупателя заманишь, а он, смотришь, фунт чаю да сига копченого купит и голову сахару.

– Что ты, что ты! Таких дураков у нас в Питере много не найдешь! – отвечал Николай Иванович.

– А и то пожалуй, что дураки-то только по Венециям ездят, а дома все умные остаются.

– Прекрасно, прекрасно! – подхватила Глафира Семеновна. – Стало быть, вы себя к дуракам причисляете? Ведь вы тоже стаканы купили.

– А то как же? Я уж давно об этом говорю. Конечно же дурак, коли за границу поехал. Ну на что она мне, эта самая заграница?

На площади их встретил проводник, приведший их на фабрику. Он почтительно кланялся и нашептывал что-то Глафире Семеновне по-французски.

– На кружевную фабрику предлагает идти, – обратилась та к мужу. – Говорит, что тоже агент…

– Нет-нет! Ни за что на свете! Довольно. Что это, помилуйте! Фабрику кружевную теперь еще выдумал! – возопиял Николай Иванович. – Ежели ты на стеклянной фабрике сумела девяносто два четвертака оставить, так на кружевной ты триста оставишь.

– Послушай, а может быть, и на кружевной мне будет какой-нибудь сувенир? Кружевную барбочку подарят.

– Не желаю я сувениров! Понимаешь ты, не желаю! Брысь, господин агент! Прочь! Провались ты к черту на рога!

И Николай Иванович даже замахнулся на проводника палкой. Тот отскочил в сторону и издали еще раз раскланялся.

LXXVII

Пробродив по площади Святого Марка еще часа два, обойдя все окружающие ее с трех сторон магазины, позавтракав в ресторане на той же площади, компания остановилась в полнейшем недоумении, куда ей теперь идти.

– Кажется, больше и идти некуда, – сказала Глафира Семеновна своим спутникам.

– Матушка, голубушка! – воскликнул в радости Конурин. – Ежели некуда больше идти, то наплюем на эту Венецию и поедем сегодня же вечером в Питер.

– Сегодня вечером? Нет, невозможно, – отвечала Глафира Семеновна. – По вечерам здесь на площади играет музыка и собирается все высшее общество. Это я из описаний знаю.

– Да Бог с ней, с этой музыкой! Пропади оно это высшее общество! Музыку-то мы и в Питере услышать можем.

– Завтра утром – извольте, поедем, а сегодня вечером надо побывать здесь на музыке. По описанию я знаю, что дамы высшего общества подводят здесь на музыке тонкие интрижки под кавалеров, и я хочу это посмотреть.

– Да как ты это увидишь? Нешто интригу можно подсмотреть? – заметил Николай Иванович.

– Нет-нет, я хочу видеть. Будьте покойны, всякую интригу я сейчас подсмотрю, – стояла на своем Глафира Семеновна. – Здешние дамы цветами разговаривают с кавалерами, а я язык цветов отлично знаю. Здесь по вечерам происходят все любовные свидания, и я хочу это видеть.

– Ничего ты не увидишь.

– Все увижу. Это только вы, мужчины, ничего не видите. Вы знаете, чем Венеция славится? Первыми красавицами в мире.

– Ну уж это ты врешь. Вот мы полдня бродим, а видели только одни рожи.

– Да днем на площади и народу-то никого нет. Видите, пустыня.

– Действительно, хоть шаром покати. Чертям в свайку играть, так и то впору, – сказал Конурин и зевнул.

– А по вечерам на музыке здесь бывают толпы. Это я по описаниям в романах знаю. Графиня Фоскари… Или нет, не Фоскари, Фоскари была старуха, ее тетка, а другая, молодая. Ах, как ее? Ну, все равно. Так вот эта-то молодая графиня здесь на музыке с корсаром-то познакомилась.

– Ну, понесла ахинею! – махнул рукой Николай Иванович.

Глафира Семеновна обиделась.

– Отчего я не называю ахинеей ваш коньяк? – сказала она. – Вас коньяк и всякое вино в каждом городе интересует, а меня местоположение и действие личностей. Вы вот сейчас в ресторане спрашивали какого-то венецианского вина, которого никогда и не бывало, потому где здесь винограду расти, если и земли-то всего одна площадь да одна набережная, а остальное все вода.

– Ну вот поди ж ты! А мне помнится, что венецианское вино есть, – сказал Николай Иванович. – Везде по городам пили местное вино, а приехали в Венецию, так надо и венецианского.

– Стало быть, завтра утром, голубушка, выезжаем? – спросил Конурин.

– Завтра, завтра, – отвечала Глафира Семеновна. – А теперь будем голубей кормить. Вон голубей кормят. Вы знаете, здесь мода кормить голубей, и им даже от полиции на казенный счет каждый день мешок корма отпускается. Это я знаю по описанию. Вот эта самая Франческа, про которую я в романе читала, тоже ходила каждый день на площадь кормить голубей и здесь-то влюбилась в таинственного доминиканца. Вон и голубиный корм мальчики продают. Николай Иваныч, купи мне тюрючек.

Николай Иванович купил тюрюк какого-то семени и передал жене. Та начала разбрасывать голубям корм. Голубей были тысячи. Они бродили около ног бросающих им корм, садились им на руки, на плечи. Кормлением голубей занимались дети в сопровождении нянек, молодые девочки-подросточки с гувернантками, несколько туристов с дорожными сумками и биноклями через плечо. Один голубь сел на руку Глафире Семеновне и клевал с руки. Она умилялась и говорила:

– Вот точно так же и к Франческе сел голубь на руку, а под крылом у него она нашла любовную записку от доминиканца – и с этого любовь их началась.

Николай Иванович стоял и насмешливо улыбался.

– Вот нашла потеху в Венеции! – говорил он. – Голубей кормить… Этой потехой ты можешь и у нас в Питере заниматься, стоит только на Калашниковскую пристань к лабазам отправиться. Там тоже ручные голуби, и каждый день их кормят.

– Странный вы человек! Там простые голуби, а здесь венецианские, знаменитые, происходящие от тех голубей, которые в старину Венецию спасли, – отвечала Глафира Семеновна.

– Ври больше! Как это голуби могут город спасти?

– Как спасли – этого я уже не знаю, а только из описания известно, что спасли, – вот из-за этого-то их через полицию на городской счет и кормят.

– Брось! Пойдем куда-нибудь.

Глафире Семеновне уж и самой надоели голуби, она зевнула и отвечала мужу:

– Идти больше некуда. Что было в Венеции земли – мы, кажись, всю обошли, а ехать на лодке можно. Возьмем лодку и поедем по каналам.

Они отправились к себе в гостиницу, оставили там свои закупки, взяли у пристани своей гостиницы гондолу и велели гондольеру везти их осматривать город.

Мерно ударяя единственным веслом о воду, гондольер повез их сначала в адмиралтейство, показал по дороге жалкий клочок земли, засаженный деревьями и составляющий городской сад, свозил на мост Риальто с устроенными на нем торговыми лавками по сторонам. У моста компания высадилась на пристань, прошла по мосту, обозрела лавки и опять села в гондолу. Гондольер повез их по малым узеньким каналам, в которых с трудом могли разъехаться две гондолы. Здесь смотреть было решительно нечего, кроме обнаженных, начинающих разрушаться фундаментов домов. Зияли отверстия сточных труб, из отверстий лились в каналы все жидкие нечистоты домов, по камням фундаментов то там, то сям нахально бегали рыжие крысы. Смотреть было решительно нечего, воняло нестерпимо. Компания давно уже зажимала свои носы.

– Фу, мерзость! – проговорил Конурин и плюнул.

– Вот тебе и Апельсиния-матушка, – прибавил Николай Иванович. – Совсем уж здесь не апельсинами пахнет.

– Да уж Апельсиния давно кончилась. Здесь хоть и Италия, а апельсины растут разве только в фруктовых лавках, – отвечала Глафира Семеновна и скомандовала гондольеру, чтобы он вез их в гостиницу.

– Аля мезон! Плю вит…[646] Гран канал… Альберго Бо Риваж.

– Oui, madame… – отвечал гондольер и вывез их опять на Canal Grande.

Опять начались облупившиеся палаццо древней венецианской аристократии, ныне наполовину занятые гостиницами.

– Палаццо Пезаро! – восклицал гондольер, указывая на какой-нибудь неприглядный, стоящий уже десятки лет без ремонта дворец, выстроенный в стиле Ренессанс, а Глафира Семеновна читала на нем вывеску, гласящую, что здесь помещается гостиница «Лондон». – Палаццо Палержи! – продолжал он свои указания, но и на этом палаццо ютилась вывеска какой-то гостиницы.

– Немного же есть здесь любопытного, – созналась Глафира Семеновна, когда гондола их подъехала к пристани гостиницы. – Признаюсь, Венецию я себе много интереснее воображала! Ну, теперь пообедаем в гостинице, вечером на площадь на музыку сходим, а завтра с утренним поездом и отправимся в ваш любезный Питер, – прибавила она и кивнула Конурину.

Тот весь сиял от удовольствия и радостно потирал руки.

LXXVIII

В полном разочаровании уезжала на другой день Глафира Семеновна из Венеции. Проезжая в гондоле по Canal Grande на станцию железной дороги, она говорила:

– Эдакая поэтичная эта самая Венеция на картинках и по описаниям в романах, и такая она скучная и вонючая в натуре.

– Поистине выеденного яйца не стоит, – поддакнул ей Конурин. – Только разве что на воде стоит, а то что это за город, где даже часы двадцать четыре часа показывают!

Николай Иванович, сидя в гондоле, подводил в своей записной книжке карандашом расходы по путешествию.

– За две с половиной тысячи перевалило, а еще надо от Венеции до Вены доехать да от Вены до Петербурга, – ворчал он. – А все покупки и рулетка. Покупок целую лавку с собой везем.

Глафира Семеновна не слушала его и продолжала:

– По описанию, Венеция славится красивыми женщинами, а до сих пор мы все видели таких, что, как говорится, ни кожи ни рожи. Вот и вчера на музыке… Я даже хорошенькой ни одной не видала.

– Мурло… Совсем мурло, – согласился Конурин. – Вот я прошлым летом к себе в деревню, на родину, ездил, так наши пошехонские бабы и девки куда казистее.

– Ах, вы все не то, Иван Кондратьич… – сделала гримасу Глафира Семеновна и опять начала: – А на музыке на площади. По описанию в романах на площади Святого Марка должны быть сливки высшего общества, а вчера вы видели, что за народ был? Одни горничные и кокотки-нахалки.

– Предрянной городишко, что говорить! Коньяку даже хорошего нет, ужасную дрянь подавали и в гостинице, и в ресторанах.

– Вы все про коньяк!

– Да не про один коньяк. Возьмите вы ту шипучку, которую мы за пять четвертаков в Неаполе пили, и возьмите то «Асти», которое нам вчера подавали. А ведь взяли двумя четвертаками дороже. И что это за город, который без лошадей! Срам.

– Я про поэзию, Иван Кондратьич, про поэзию.

– Поэзии я, конечно, Глафира Семеновна, не обучался, а что до города, то, конечно же, он внимания не стоящий, даром что весь на воде. Эту воду-то и у нас в Галерной гавани во время наводнения видеть можно. Точь-в-точь… Одно только – за номер здесь в гостинице не ограбили, но ведь этого мало.

Николай Иванович захлопнул записную книжку, запихнул ее в карман и сказал:

– Не попади ты, Глаша, в Париже в луврский магазин и не проиграй в Монте-Карло в рулетку – вся поездка бы нам меньше чем в тысячу восемьсот рублей обошлась.

Глафира Семеновна ничего не ответила на слова мужа и опять продолжала:

– А гондольеры? Даже в песне поется: «Гондольер, гондольер молодой». Во всех романах про гондольеров говорится, что это бравые красавцы с огненными жгучими глазами. А вот оглянитесь назад, посмотрите, какая у нас на корме каракатица с веслом стоит. Хуже всякой бразильской обезьяны. Да и не видала я ни одного гондольера молодого.

– Да не все ли равно, душечка, тебе, что молодой, что старый… – возразил Николай Иванович.

– Ах, что ты понимаешь! Ты понимаешь только гроши считать, – огрызнулась на него жена и опять обратилась к Конурину: – А как грязны-то эти гондольеры! Ведь с них грязь просто сыплется. Чесноком и луком от них разит, гнилью…

– Ох, уж и не говорите! – подхватил Конурин. – Перед тем как нам давеча садиться в гондолу, я вышел на пристань первый. Что эти подлецы-гондольеры делают? Черпают черпаком со дна канала грязь, выбирают из грязи розовые раковины, раскрывают и жрут их. Да ведь как жрут-то! Я не утерпел и плюнул, а один подлец взял раковину да и подает мне: дескать съешь, мусье. Тьфу!

А гондольер, стоя на корме, по привычке указывал на здания, мимо которых проезжали, и рассказывал:

– Palazzo Tiepolo-Zucchello… Palazzo Contarini…

– Да и вообще я здесь, в Венеции, ни одного красивого мужчины не встретила, – говорила Глафира Семеновна. – Офицеры здешние даже какие-то замухнырки с тараканьими усами, а статности никакой.

Николай Иванович, занятый счетами и не слыхав начала разговора, развел руками.

– Не понимаю я, зачем тебе, замужней женщине, красивых офицеров разбирать! – сказал он.

Глафира Семеновна только презрительно скосила на мужа глаза и ничего не отвечала.

Подъехали к железнодорожной станции. Нищий с багром подцепил лодку у пристани и кланялся, прося себе за эту услугу на макароны. Николай Иванович рассчитался с гондольером. Сбежались носильщики, стали вынимать из гондолы сундуки и саквояжи и понесли их в железнодорожный зал.

– Как билеты-то нам теперь брать, Глаша? У тебя ведь еще в Петербурге было записано, – суетился около жены Николай Иванович.

– Вьена, виа Понтебо…[647] – отвечала Глафира Семеновна, взбираясь по ступенькам на станцию, обернулась к каналу лицом и сказала: – Прощай, вонючая Венеция! Разочарована я в тебе. Не такой я тебя воображала.

– Стоит ли с ней прощаться, матушка? Плюньте! – перебил ее Конурин.

Через полчаса они сидели в поезде. Глафира Семеновна вынимала из саквояжа маленький сверточек в мягкой бумаге и говорила:

– Очень рада все-таки, что кружевной волан вчера вечером себе купила. Ужасно дешево, а венецианские кружева вещь хорошая. Убрать его куда-нибудь подальше, а то через австрийскую границу будем переезжать, так как бы пошлину за него не потребовали.

И она стала запихивать сверток за корсаж.

Николай Иванович записывал в записную книжку стоимость только что сейчас купленных билетов и тяжело вздыхал.

– Ежели в Вене не остановимся на ночлег, а с поезда на поезд перемахнем, то авось как-нибудь в две тысячи восемьсот рублей вгоним свою заграничную поездку, – произнес он.

– Голубчик! Николай Иваныч! Ради самого Господа, не будем в Вене останавливаться! – воскликнул вдруг Конурин. – Ну что нам эта самая Вена! Пропади она пропадом. Мне к жене пора. Когда я ей еще написал, что через две недели буду дома! А уж теперь четвертая неделя с той поры идет. Поди, с часу на час ждет меня. Ох, икнулось… Должно быть, вспоминает меня. Что-то она, сердечная, теперь делает?

– Да что ей делать? Чай пьет, – отвечал Николай Иванович.

– Пожалуй, что по теперешнему времени чай пьет, – согласился Конурин.

– Ну проси вон мою жену, чтоб она в Вене не останавливалась.

– Матушка, барынька, мать-командирша, явите божескую милость, не заставьте нас останавливаться в Вене, – упрашивал Конурин Глафиру Семеновну.

– Надо бы мне в Вене кой-что себе купить из шелкового басона, ну да уж хорошо, хорошо.

Конурин торжествовал. Он чуть не припрыгнул в вагоне.

Поезд тронулся и вышел из железнодорожного двора. Ехали опять по насыпной дамбе. Направо была вода и налево вода.

– По морю, яко посуху… – говорил Конурин, смотря в окно. – В Питер едем! В Питер, к женушке любезной! – радостно восклицал он.

LХХІХ

Дорога из Венеции на Вену через Понтебо – одна из живописнейших железных дорог. Путь лежит через неприступные дикие горы. Из Венеции Ивановы и Конурин выехали в ясное, теплое утро. Было больше двадцати градусов тепла на солнце, но, когда они начали взбираться на горы, быстро похолодело. Глафира Семеновна, сидя в вагоне, начала кутаться в плед. Супруг ее и Конурин хоть и были разогреты коньяком, который они захватили с собой в запас в изрядном количестве, но тоже надели пальто. Под Понтебо на горах показался снег. Снегу становилось все больше и больше. В нетопленых вагонах сделалось совсем холодно.

– Русским духом запахло… – радостно говорил Конурин, смотря в окна на глубокий белый снег, вытащил из ремней свое байковое красное одеяло и закутал им ноги.

– Нет, до русского духа еще очень далеко… – отвечала Глафира Семеновна.

– Я, матушка, собственно, насчет снега. Совсем как у нас, на Руси православной. Смотрите, какие сугробы лежат.

В Понтебо итальянская граница. Через Понтебо проехали без особых приключений. Кружева Глафиры Семеновны были провезены ею и мужчинами на себе и без оплаты пошлиной. Глафира Семеновна торжествовала. В Пантафеле, где пересели в другие вагоны, уже заговорили на станции по-немецки и появилось пиво в кружках; стали попадаться тирольцы в своих характерных шляпах с глухариным пером. Зобастые тирольки носили на лотках бутерброды на черном хлебе, тонкие, как писчая бумага. Вагоны уже отапливались, но все-таки в них было холодно. Глафира Семеновна укуталась чем могла и улеглась на диване спать.

– Эх, пальты-то наши теплые были бы теперь куда как кстати, а они у нас в багаже! – говорил Конурин, сидя в накинутом на плечи сверх пальто красном одеяле и уничтожая сразу три тирольские бутерброда, сложенные вместе. – Сколько времени, матушка, теперь нам осталось до русской границы ехать? – спрашивал он Глафиру Семеновну.

– Через двое суток наверное будем на границе, – был ответ.

– Через двое. Ура! А на границе сейчас мы чувствительную телеграмму жене: «Едем с любовию, живы и невредимы во всем своем составе. Выезжай, супруга наша любезная, встречать твоего мужа на станцию».

– Зачем же такую длинную телеграмму-то? Ведь дорого будет стоить, – заметил Николай Иванович.

– Плевать! В рулетку в Монте-Карле в пятьсот раз больше просеяли красноносым крупьям, так неужто жене на чувствительную телеграмму жалеть! Синюю бумагу на телеграмму даже прожертвую, только бы была чувствительнее.

Утром были в Вене. Глафира Семеновна сдержала свое обещание и не остановилась в Вене в гостинице.

Пообедав на станции, выпив хорошего пива, тронулись снова в путь.

– Уж и напузырюсь же я чаем на первой русской станции! – говорил Конурин. – Даже утроба ноет – вот до чего чайком ей после долгого говенья пораспариться любопытно…

На станциях, начиная от Вены, среди прислуги начали появляться славяне с знанием нескольких русских слов, в Галиции уже совсем понимали русскую речь.

Конурин торжествовал.

– По-русски понимать начали. Вот когда Русью-то запахло, – говорил он, побывав на станции в буфете и садясь в вагон. – Сейчас жидовин менял мне русскую трешницу на здешние деньги – и в лучшем виде по-русски разговаривает. Близко, близко теперь до Руси православной. Сам чувствую, – прибавил он и замурлыкал себе под нос: – «Кончен, кончен дальний путь, вижу край родимый. Сладко будет отдохнуть мне с подружкой милой».

Стали подъезжать к русской границе. Николай Иванович улыбнулся и сказал:

– Через четверть часа прощай, австрийские гульдены, и здравствуй, русские рубли. Начнем сорить пятаки за рюмки водки и гривенники за стаканы чаю.

Конурин радостно улыбался во всю ширину лица.

Вот и русская граница. Показался русский жандарм, потом солдаты пограничной стражи с зелеными воротниками и околышками на фуражках. Поезд шел тихо. За окном вагона слышалась русская речь, артельщик в белом переднике и с бляхой на груди сочно ругался с кем-то.

– Наши, наши ругаются… Приехали… – шептал Конурин и даже затаил дыхание.

Поезд остановился. Конурин перекрестился. Перекрестились и его спутники.

– Рады? – спросила Глафира Семеновна Конурина.

– Блаженствую… Сейчас жене чувствительную телеграмму…

– Припрячьте подальше кусок шелковой-то материи, что жене везете.

– Под жилетом запихнута.

Осмотр паспортов. Досмотр багажа. Формальности переезда через границу кончены, и вот Ивановы и Конурин в буфете.

– Чаю! Чаю! Три стакана чаю! Одному мне три стакана! – кричал Конурин слуге. – Да бумаги и чернил. Телеграмму буду писать.

С жадностью он накинулся на чай, наливая его из стакана на блюдце, пил, обжигался и писал телеграмму. Телеграмма была самая пространная и начиналась выражением: «Супруге нашей любезной с любовию низко кланяюсь от неба и до земли». Телеграфист улыбнулся, когда прочел ее, и взял за нее четыре с чем-то рубля.

Вот и звонок. Сели в русские вагоны. Поезд тронулся. Конурин опять крестился.

– Через двое суток будем в Питере… – говорил он. – Двое суток, сорок восемь часов. Через сорок восемь часов, стало быть, женушка моя любезная встретит меня в Петербурге.

Но Конурину готовился сюрприз перед Петербургом. Когда поезд остановился в Луге и Конурин вышел вместе с супругами Ивановыми на станцию, он вдруг воскликнул:

– Батюшки! Жена здесь! Приехала, голубушка, встретить меня! Умница! Милая!

И с этими словами, расталкивая столпившихся пассажиров, он бросился в объятия полной пожилой женщины в суконном пальто с куньим воротником, с куньей оторочкой и в ковровом платке на голове.

Произошла трогательная сцена свидания. Супруга лобызала Конурина и говорила:

– Дурак ты, дурак! Зачем ты бороду-то себе окорнал!

– Француз, подлец в французской земле, на французский манер мне ее окорнал, – отвечал Конурин. – И, не спрося меня, окорнал. Ну да что тут! В таких землях, мать моя, были, под такие поднебесья лазали и в такие места спускались, что надо благодарить Бога, что голова-то цела осталась. А борода что! Борода опять на русский манер вырастет.

От Луги до Петербурга Конурин уже ехал в сообществе супруги.

КОНЕЦ

Комментарии

Наши за границей

Текст печатается по изданию: Лейкин Н. А. Наши за границей: Юмористическое описание поездки супругов, Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых, в Париж и обратно. 16 изд-е. СПб.: Товарищество «Печатня С. П. Яковлева», 1899.

Прусский орел – малый королевский герб Королевства Пруссия в виде одноглавого орла; после объединения Германии в 1871 г. стал имперским гербом.

…в касках со штыками. – Немецкие каски с пиками (нем. Pickelhaube – шлем с шипами) – остроконечные кожаные шлемы, носившиеся в том числе полицейскими.

Ейдкунен (Эйдкунен, Эйдткунен; с 1946 г. Чернышевское) – пограничное поселение в Восточной Пруссии, где осуществлялась пересадка с российского поезда на немецкий и наоборот (сквозное движение было невозможно из-за разницы в ширине колеи в России и Германии).

…у немцев-колонистов… – Значительную часть русских немцев составляли сельскохозяйственные поселенцы (немцы-колонисты).

Пятиалтынный – монета достоинством 15 копеек.

Жена при муже. Жена в моем паспорте… Паспорт у нас общий… – В Российской империи паспорт получали только для того, чтобы уехать с постоянного места жительства (в том числе для путешествия за границу). В паспорт главы семьи вписывали его жену и детей.

Эдак и требухи не хватит. – Здесь: не хватит мелочи.

Пфенниг – сотая часть немецкой марки.

Гривенник – десятикопеечная монета.

Турнюр – пышная сзади юбка на каркасе, модная в 1880-е гг.

Фунт – русский фунт равнялся 409 г.

Брандахлыст – слишком жидкий суп, чай, пиво и т. п.

Ситник (ситный хлеб) – хлеб высшего сорта из отборной (просеянной через сито) пшеничной муки.

…общества скотского покровительства? – Имеется в виду Российское общество покровительства животным, состоявшее под покровительством императрицы Марии Федоровны.

Ни предупредительных звонков – ничего. – В России перед отправлением поезда давалось два предупредительных звонка.

– Я просилась на Эйфелеву башню, я просилась к французам на выставку. – Имеется в виду Всемирная выставка 1889 г., проходившая с 6 мая по 31 октября в Париже. Символом выставки стала знаменитая впоследствии 300-метровая Эйфелева башня, построенная по проекту Г. Эйфеля, которую по окончании выставки предполагалось разобрать.

Обер-кондуктор – главный кондуктор (проводник), начальник поезда.

Табльдот (фр. table dʼhôte, букв.: стол хозяина) – стол с общим меню в пансионах, курортных гостиницах, ресторанах.

Диршау (нем. Dirschau) – ныне польский город Тчев (Tczew); расположен в низовьях Вислы выше по течению от Гданьска.

Кюммель – горький ликер на основе тмина.

Селянка – сборное блюдо из разных ингредиентов, в данном случае из капусты и мяса.

Швайнбратен (швайнебратен) – жаркое из свинины.

Коммерческое училище – среднее специальное учебное заведение для подготовки к торговой деятельности юношей из купеческих, мещанских, ремесленных и крестьянских семей. Обучение в них длилось 7–8 лет.

…я на клиросе дискантом пел… – То есть был хористом в церковном хоре.

…да в классе в стальные перья играл. – Имеется в виду игра в «перышки», популярная в 1870–1890-е гг. Задача игры – перевернуть стальное перышко с «брюха» на «спинку».

Лимонский скот – имеется в виду лиможская (лимузинская) порода коров.

Пуд – 16,38 кг.

Словно в Нижнем во время ярмарки под главным домом… – В Нижнем Новгороде проходила крупнейшая в России ярмарка; строительство нового Главного ярмарочного дома в Нижнем Новгороде было закончено в 1890 г.

Бисмарк Отто фон (1815–1898) – первый канцлер Германской империи, осуществивший план объединения Германии.

Бранденбургер тор (Бранденбургские ворота) – триумфальные ворота в центре Берлина, построенные в 1789–1781 гг., главный символ города.

Триумфальные ворота… в Петербурге на краю города, и мимо их только быков на бойню гоняют. – Имеются в виду Московские триумфальные ворота (1838), возведенные на Забалканском (ныне Московском) проспекте недалеко от первой в России скотобойни (1825).

Паризерплац (Парижская площадь) – площадь в центре Берлина, возле Бранденбургских ворот.

Цены-то архаровские… – Здесь: нечестные, грабительские. Первоначально архаровцами называли московских полицейских – от фамилии московского обер-полицмейстера Н. П. Архарова, который разработал систему жестких мер по подавлению преступности; его подчиненные действовали вероломно, и слово «архаровцы» приобрело негативное значение: им стали называть не блюстителей порядка, а его нарушителей – хулиганов и преступников.

Берлинский аквариум был построен в 1869 г. на углу Унтер-ден-Линден и Фридрихштрассе по проекту А. Брема, автора многотомной «Жизни животных».

А кто у вас там играет? – Герои имеют в виду увеселительный театр-сад «Аквариум» на Каменноостровском проспекте в Санкт-Петербурге (ныне территория «Ленфильма»), организованный в 1886 г. В 1888 г. в саду был построен большой стеклянный зал, где имелись ресторанные столики. Читатели переизданий «Наших за границей» могли также вспомнить московский сад и театр, который получил название «Аквариум» в 1898 г.

Ватерпруф (англ. water-proof – водонепроницаемый) – непромокаемое пальто.

Саженный – очень большой (сажень равнялась 2,13 м).

Нет, у нас, в Петербурге, по главным улицам этим дубинам ездить не позволяют. – На центральных улицах столицы (Невский проспект, Большая Морская улица, набережные и др.) движение тяжелых ломовых подвод было ограниченно.

Штраус Иоганн (1825–1899) – австрийский композитор, дирижер и скрипач, «король вальса»; в 1856–1865 гг. давал концерты в Павловском вокзале (концертном зале).

Штраус на Зоологический сад… – Каламбур: нем. Strauss – страус.

У нас в Петербурге есть «Аквариум» без крокодила и без змеи. Даже и рыбы-то нет. Плавает какой-то карась с обгрызенным хвостом да две корюшки… – Изначально в петербургском «Аквариуме» на нижнем этаже находился отдел речных рыб (аквариум) с разными рыбами, от невской корюшки до огромных стерлядей и осетров. В верхнем помещении «Аквариума» находился террариум с ящерицами и саламандрами. После перестройки 1889 г. эти отделы были ликвидированы.

Ваш же немец там оркестром дирижирует. – Дирижером симфонического оркестра петербургского «Аквариума», в состав которого входило более 50 музыкантов, был немец Ф. Энгель.

Дутый пирог (воздушный, вздутый, битый) – пирог со взбитыми сливками, похожий на мягкий зефир или суфле.

Учредительские жетоны – знаки страховых обществ.

Крылатка – широкое мужское пальто в виде накидки, плаща с пелериной.

Поярковый – из поярка, шерсти первой стрижки ягнят.

Истинник – богатство, капитал; здесь: наличные.

«Сан-Жульен» – красное вино из региона Бордо.

«Бребан» – вино из региона Прованс.

Ботвинья – блюдо русской кухни, холодный суп на хлебном квасе, заправленный отварной свекольной ботвой и зеленью; отдельно к ботвинье подают отваренную рыбу.

Коммерции советник (коммерц-советник) – звание, дававшееся крупным коммерсантам и предоставлявшее права коллежского асессора (гражданский чин 8-го класса).

Кавалер – здесь: лицо, награжденное орденом.

…и в Москве, на нашей Всероссийской выставке. – Московская Всероссийская промышленная (мануфактурная) выставка прошла в 1882 г.

…прильпне язык к гортани. – Цитата из Псалтири: «…прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего» (Пс. 136: 6).

Зоологический сад – зоопарк в берлинском парке Тиргартен, старейший и крупнейший в Германии.

Купе глухое, не имеющее сообщения с другим купе; вход в него с подножки, находящейся снаружи вагона. – Герои едут в так называемом «каретном вагоне», в котором пассажиры сидят в изолированных друг от друга купе с выходами наружу; при этом отсутствовал сквозной проход (коридор).

Ведь у тебя есть револьвер в саквояже. – До революции 1905 г. огнестрельное оружие в России продавали и носили свободно.

«Кончен, кончен дальний путь. Вижу край родимый». – Казачья песня на слова А. Х. Дуропа (1818).

Блузник – здесь: носильщик.

Пелерина – накидка без рукавов.

«Le Petit Journal» («Маленький журнал») – первая французская массовая газета, выходившая в Париже с 1863 по 1944 г.; к концу XIX в. ее тираж достигал 5 млн экземпляров; печатала ежедневную хронику и романы с продолжениями.

Гарус – род мягкой крученой шерстяной пряжи.

…на манер думской каланчи. – Имеется в виду башня здания Городской думы в Петербурге на углу Думской улицы и Невского проспекта.

Сорокаведерная бочка – емкостью 491,96 л.

Верно, здесь не прописываются. – В Российской империи человек, прибывший на новое место, отличное от места его постоянного проживания, был обязан сообщить о себе сведения в полицию.

Ермолка – здесь: небольшой головной убор без полей, который обычно носили дома в зимнее время.

Коше (фр. cocher) – кучер, извозчик.

Да ведь в рю Лаффит Анжелика приходила на свидание к Гастону, и здесь Гастон ранил Жерома кинжалом. – Здесь и далее отсылки к бульварным романам, о которых говорит героиня, не установлены. Возможно, они вымышлены Лейкиным, который иронизирует над расхожими сюжетами.

Сантим – сотая часть франка.

Ряда – уговор.

Кафе Риш (фр. Café Riche) – дорогой ресторан на Итальянском бульваре, место встреч знаменитостей; закрыт в 1916 г.

Бульвар де Капюсин – бульвар Капуцинок в центре Парижа.

Нотр-Дам-де-Лорет – церковь Девы Марии Лоретанской на улице Лаффит.

Трокадеро – район в центре Парижа, где находилась часть павильонов выставки.

…рыже-красная Эйфелева башня. – Первоначальный цвет башни – красный – выбрал ее создатель Г. Эйфель; впоследствии башня неоднократно перекрашивалась.

Ресторан Дюваля. – В 1860 г. мясник Л.-Л. Дюваль открыл первый ресторан, который отличался доступными и твердыми ценами (так называемый буйон).

«Аркадия» – увеселительное заведение в Старой Деревне в Петербурге, открытое в 1881 г.; включало сад, театр, открытую сцену, ресторан и множество буфетов; было популярно у «золотой» молодежи.

Эй, лом! – От фр. l’homme (человек). Герой переводит на французский русское обращение к официанту (половому).

…длинненьких маленьких морских раковин (moules). – Имеются в виду мидии.

Друммондов свет – яркое сценическое освещение, использовавшееся в театрах в 1860–1870 гг.

Животный магнетизм (месмеризм) – учение немецкого оккультиста Франца Месмера (1734–1815) о том, что некоторые люди обладают «магическим магнетизмом» и способны излучать телепатическую энергию. Увлечение месмеризмом и «лечебным гипнозом» продлилось до второй половины XIX в.

Тармалама – плотная и толстая шелковая ткань золотистого цвета из нити, скрученной в несколько прядей.

В какой бане парился-то: Воронинской или Целибеевской?.. – Бани были названы по именам владельцев. Бани купца 3-й гильдии М. С. Воронина находились на углу набережной реки Мойки и Фонарного переулка (Мойка, д. 82, – Фонарный переулок, д. 1); они были построены в 1870–1871 гг. по самым передовым технологиям по проекту архитектора П. Ю. Сюзора. В 1879–1881 гг. по проекту того же архитектора было построено здание для частных бань купцов Целибеевых: противоположными фасадами оно выходило на Бассейную улицу (ныне улица Некрасова, д. 14) и Басков переулок (д. 7).

…состою членом в приюте… – Возможно, в родильном приюте. Сам Н. А. Лейкин был попечителем петербургского Петровского родильного приюта.

Глазов мост – несохранившийся мост через Обводный канал в створе Глазовской улицы (ныне ул. Константина Заслонова).

…с ледяных гор на Крестовском… – В XIX в. на Крестовском острове для развлечения публики устраивали «русские горки», которые зимой заливали водой.

Пулярдка (пулярка, от фр. poule – курица) – молодая оскопленная и откормленная курица.

…с салатом ромен… – С латуком.

Нанковый – сшитый из нанки – дешевой прочной хлопчатобумажной ткани, получившей название от китайского города Нанкин.

Пусть этого скота в часть под шары возьмут. – Полицейская часть (участок) в XIX в. располагалась в здании с каланчой, на мачте которой вывешивались шары черного цвета. Число шаров указывало, в какой из частей города произошел пожар.

«Эден» («Эден-театр», фр. Éden-Théâtre) – театр на 4000 мест, построенный в начале 1800-х гг. на улице Будро в Париже по проекту архитекторов У. Кляйна и А. Дюкло; был открыт в 1883 г. премьерой балета «Эксельсиор» и просуществовал до 1895 г.

«Экзельсиор» («Эксельсиор», ит. Excelsior) – балет на музыку Р. Маренко, либретто Л. Манцотти, спектакль-аллегория о победе света разума и прогресса; впервые был поставлен в 1881 г. в миланском театре Ла Скала.

Атуристый (устар.) – броский.

Сабайон – итальянский крем на основе взбитых желтков и сахара.

…у Донона… – Один из самых дорогих ресторанов Петербурга, находился во флигеле дома № 24 по набережной реки Мойки; получил известность в 1860-е гг., когда принадлежал Ж. Б. Донону, впоследствии владельцы менялись.

…папиросу фабрики Богданова… – Производства крупнейшей петербургской табачной фабрики «А. Н. Богданов и Ко».

Коллежский советник – гражданский чин 6-го класса, равный армейскому полковнику.

Капельдинер – служащий при театре, проверявший входные билеты, следивший за порядком и т. п.

…шестипудовых бобелин… – Аллюзия на «Мертвые души» Н. В. Гоголя: у Собакевича висит портрет героини греческой Бобелины, «которой одна нога казалась больше всего туловища тех щеголей, которые наполняют нынешние гостиные». Ласкарина Бубулина (1771–1825) – героиня греческой революции 1821 г.

Спиртовой таган – подставка для спиртовки.

Обремизить – здесь: поставить в затруднительное положение, урезонить.

…большим воротником а-ля Мария-Антуанетта. – Скорее всего, имеется в виду воротник-стойка на каркасе, который обычно называют воротником а-ля Мария Стюарт.

Сутаж – тесьма из хлопка; нить, которая сплетается из нескольких шнуров.

Ротисьер (фр. rotisseur) – повар, занимающийся приготовлением мяса и различных соусов к нему.

Сорти-де-баль – женская накидка, которую надевали поверх бального платья.

Милютины лавки (Милютинские ряды) – винные и фруктовые лавки на Невском проспекте в Петербурге (современный адрес – Невский проспект, д. 27).

Порт-Сен-Дени – старинные ворота Сен-Дени на севере Парижа.

Сём-ка (устар.) – ну-ка.

Chemin de fer de Ceinture – «Маленькая кольцевая железная дорога» между основными вокзалами Парижа, построена в 1867 г.; предшественница метрополитена.

…расстреливание слона во время осады Парижа… – Речь идет об осаде Парижа прусскими войсками в 1870–1871 гг.; дирекция парижского зоопарка, поскольку животных (в том числе двух слонов) не на что было содержать, решила распродать их на мясо.

Демидов сад – первый в Петербурге общественный увеселительный сад. Находился на Офицерской улице (ныне улица Декабристов, д. 39). В 1864 г. антрепренер В. Н. Егарев открыл там «Русский семейный сад», где проходили народные гулянья, выступали оркестры и хоры. В 1870-х гг. сад стал местом вечерних развлечений «золотой» молодежи; в основе репертуара – французские шансонетки и канкан. У петербуржцев получил ироническое название «Демидрон».

Ресторан Бореля – ресторан французской кухни, известный своими высокими ценами; в последней четверти XIX в., до 1893 г., находился на Большой Морской улице, дом № 16.

«Самарканд» – ресторан «средней руки», находился в Новой Деревне, в Языковом переулке (ныне Белоостровская улица).

Роялист – сторонник монархического правления.

Луи Наполеон Бонапарт (1808–1873) – с 1852 г. Наполеон III, последний французский монарх.

«Ah, que j’aime les militaires» – ария главной героини из оперы-буфф Ж. Оффенбаха «Великая герцогиня Герольштейнская», либретто А. Мельяка и Л. Галеви (1867).

Эльзас-Лотарингия (Имперская земля Эльзас-Лотарингия) – земли, отошедшие Германии после Франко-прусской войны 1870–1871 гг. (ныне на территории Восточной Франции).

Фаншон – кружевная косынка, платок на голову.

Тюника – верхняя часть двойной женской юбки.

Шантильи – шелковое коклюшечное кружево ручной работы, по названию города Шантийи во Франции; производится с XVIII в.

Мещерский сыр. – В 1812 г. князь И. С. Мещерский открыл в своем подмосковном имении Лотошино первую крупную сырную фабрику; впоследствии он разработал собственный сорт, который закупали лучшие столичные магазины.

Фуляровый – из фуляра – легкой и мягкой ткани (первоначально шелковой, потом шерстяной или хлопчатобумажной), однотонной или с орнаментом.

Скуфья (скуфейка) – у православного белого духовенства: остроконечная бархатная черная или фиолетовая мягкая шапочка.

Мы же только в Тихвин на богомолье могли съездить… – В Тихвинском Богородичном Успенском монастыре хранилась почитаемая икона XIV в.

Аршин – 71 см.

Тюрьбо (тюрбо) – разновидность камбалы, считалась деликатесом.

Башибузук – сорвиголова.

Кроаты – хорваты.

Фактор – посредник, ходатай по делам.

«Когда постранствуешь, воротишься домой, и дым отечества нам сладок и приятен». – Слова Чацкого из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (д. I, явл. 7).

Здесь русский дух, здесь Русью пахнет. – Неточная цитата из Посвящения к поэме «Руслан и Людмила» А. С. Пушкина.

Где апельсины зреют

Текст печатается по изданию: Лейкин Н. А. Где апельсины зреют. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии. 2-е изд. СПб.: Типография С. Н. Худекова, 1893.

Колониальная лавка – магазин, в котором продавались «колониальные товары», то есть продукты питания и другие потребительские товары, – изначально только импортные из далеких стран (в первую очередь чай, кофе и сахар), потом «колониальными» стали называть любые продуктовые лавки.

Коммерческое училище – см. примеч. к с. 66.

Разговорные книжки – разговорники.

…из Ивана Кондратьича Наполеона сделали… – Имеется в виду Наполеон III (1808–1873), с его характерной остроконечной бородкой.

Во имя французско-русского единства… – Политический союз России и Франции был заключен в 1891 г., на следующий год его дополнили секретной военной конвенцией.

Тальма – легкая накидка до талии с воротником-стойкой, завязывавшаяся на ленты.

Полпуда – 8 кг.

…подушки по-французски «кусен» называются, а здесь их зовут «орелье». – Существует оба варианта – «un cousin» и «un oreiller».

На Масленой… – На Масленой неделе.

…а уж потом не хотел пятиться, я не пяченый купец. – Это редкое выражение («пяченый купец») неоднократно встречается в произведениях Лейкина и, возможно, является его словотворчеством.

…на каменку поддавал. – То есть злоупотреблял алкоголем.

…пост Великий, а мы скорóм жрем. – Во время христианских религиозных постов обычно не употребляется скоромная пища (мясо, молоко, масло, яйца), особенно строго этому следуют в Великий пост (Четыредесятницу), предшествующий празднованию Пасхи.

Христов день – Пасха.

Охулки на руку не класть – то есть не упускать своей выгоды.

Клинский проспект – улица в Адмиралтейском районе Петербурга, в конце XIX в. – периферия города.

…суворовские солдаты во время похода… – Имеется в виду итальянский поход Суворова 1799 г.

Там дамский пол от всех болезней при всей публике в море купается. – В XIX в. «чистая публика» купалась в специально отгороженных от посторонних глаз купальнях.

…в ресторане Бребан… – Имеется в виду ресторан «Бребан-Вашетт» («Brébant-Vachette») в Париже на бульваре Пуассоньер, основанный в 1780 г.; был популярен во времена Второй империи; там, в частности, проходили писательские обеды.

«Аркадия» – см. примеч. к с. 142.

Ведь в Италии, говорят, весь народ – шарманщики. – Многие шарманщики в Петербурге были по происхождению итальянцами. О них писал Д. В. Григорович: «Шарманщики в Петербурге вообще бывают трех различных происхождений: итальянцы, немцы и русские. Между ними итальянцы занимают первое место. Они неоспоримые основатели промысла, составляющего у них самобытную отрасль ремесленности» («Петербургские шарманщики», 1845).

Пошехонье – уездный город Ярославской губернии. В русской литературе и фольклоре Пошехонский уезд иногда обозначал глубокую провинцию и «страну дураков» (ср. «Историю одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина).

Аршин – 71 см.

Позумент – здесь и далее: шнур сложного плетения.

Омнибус – вид городского общественного транспорта, получивший распространение во второй половине XIX в., многоместная повозка на конной тяге.

…в одних бумажных зефировых платьях… – Зефир – плотная и прочная хлопчатобумажная ткань из тонкой пряжи высокого качества.

Эспаньолка – короткая остроконечная бородка.

А посмотрите, какое здание стоит на сваях… – Имеется в виду Казино Джетти-Променад – один из символов Французской Ривьеры. Построенное на сваях здание, соединенное пирсом с набережной, сгорело в 1883 г., за день до официального открытия, и было восстановлено в 1891 г. В 1944 г. было демонтировано фашистами.

Девка-вековуха – одинокая женщина, не бывшая замужем; старая дева.

Середокрестная неделя – четвертая неделя Великого поста.

Адмиральский час – шуточное выражение, означающее час, когда следует приступить к водке перед обедом.

…щами из рассады… – Имеются в виду зеленые щи из капустной рассады.

…с капулем на лбу… – à la Капуль – прическа, в которой волосы зачесаны на прямой пробор и по обе стороны от него уложены маленькими полукружиями. Введена в моду в 1876 г. популярным французским тенором Жозефом Капулем (1839–1924). По утверждению Н. С. Лескова, Капуль «не выдумал своей удивительной прически, а взял ее со старинных русских послов, изображения которых видел на старинных гравюрах» («Домашняя челядь»).

Вдову Попову сейчас подадут. – То есть водку низкого качества. В 1863 г. купец М. А. Попов открыл в Москве водочный завод, со временем это предприятие, выпускавшее различные алкогольные напитки, удостоилось размещения на продукции государственного герба. После смерти М. А. Попова дело перешло к его жене, качество продукции упало, а выпускаемую заводом водку прозвали «вдовьей слезой». В 1887 г. завод был продан новым владельцам, качество производимой продукции было низким, и в 1901 г. прекратил существование.

Тюрбо (тюрьбо) – разновидность камбалы, считалась деликатесом.

…московской селянки на сковородке… – Селянка сковородная московская – рыбное блюдо из осетрины, белужины, лососины, судака или сига, запеченных с капустой, грибами и солеными огурцами.

…кроме осетра и стерляди… – Поговорка, восходящая к обычаю, согласно которому содержатель тони (невода на рыбопромысловом участке водоема) обязывался выдать купившему тоню всю пойманную рыбу, кроме осетра и стерляди, обязательно отправлявшихся к царскому двору.

Весь полк переморю, а добьюсь, что за болезнь! – Выражение, часто встречающееся в рассказах Лейкина, источник неизвестен.

Стуколка – азартная карточная игра, известна в нескольких вариантах.

Шалнер – шарнир.

Мухоеданский – то есть магометанский.

Истинник – богатство, капитал; здесь: наличные.

Бювар – здесь: открытая окантованная папка, обычно на картонном (в данном случае – деревянном) основании, для размещения почтовой бумаги, блокнота и конвертов.

…наш петербургский лейнеровский ресторан… – Ресторан товарищества О. Лейнера с немецкой кухней был открыт в 1855 г. на месте бывшей кондитерской Вольфа и Беранже (современный адрес – Невский проспект, д. 18). Ресторан был недорогим и славился своим пивом.

…он оказался самым аптекарским счетом… – Всякий чрезмерный счет называли «аптекарским», в особенности если большая общая сумма складывалась из мелочей.

Кюба – самый известный и дорогой ресторан французской кухни в Петербурге (по фамилии владельца, повара Пьера Кюбá). В описываемое время располагался на углу Большой Морской улицы (д. 16) и Кирпичного переулка (д. 8), позднее был перенесен на Каменный остров.

«Кармен» – опера Ж. Бизе, премьера которой в 1875 г. закончилась провалом; но уже к началу 1880-х гг. она успешно ставилась в разных странах мира.

Марсала – крепленое десертное вино, производимое в окрестностях города Марсала на западе Сицилии.

…в калабрийской шляпке… – То есть в шляпке с невысокой конусообразной тульей и широкими полями.

Плюмаж – отделка перьями.

…корниловские фарфоровые чайники… – Производства фарфорового завода братьев Корниловых, славившиеся качеством росписи.

Домино – длинный широкий плащ с капюшоном.

Поокамелистее – от «окомелок» – остаток веника, обтрепанная метла.

Ординер – красное вино.

Вяземский пряник – пряник из заварного теста в форме кирпичика, украшенный орнаментом.

Кёнигский рафинад – от имени сахарозаводчика Леопольда Кёнига (1821–1903).

Ба́рочный лес – древесный строительный материал, полученный путем разборки на части старой, уже непригодной для плавания барки или деревянной баржи.

Мумия – калькотар, красно-коричневая минеральная краска; в просторечии – все краски густо-красного цвета.

Пенковый мундштук – изготовленный из пенки (сепиолита) – минерала, характеризующегося легкостью, белизной и термоустойчивостью. Трубки и мундштуки из пенки получили распространение в XVIII в.

Чичероне – переводчик, сопровождающий иностранцев, показывающий им достопримечательности.

Villefranche… Villafranca… – Вильфранш-сюр-Мер (фр. Villefranche-sur-Mer, ит. Villafranca Marittima) – средиземноморский город на Лазурном Берегу, в 6 км от Ниццы.

Новая Деревня – исторический район Санкт-Петербурга на правом берегу Большой Невки.

Винт – популярная карточная игра.

…второй гильдии купец… Кавалер. – В Российской империи купечество делилось на три гильдии в зависимости от объявленного капитала; в соответствии с этим различалось и налогообложение. Самой многочисленной была 3-я гильдия; к купцам 1-й гильдии относились финансовые магнаты, которые вели внутреннюю и внешнюю торговлю; купцы 2-й гильдии могли заниматься только внутренней торговлей. По монаршей милости за особые заслуги лица купеческого звания могли удостаиваться орденами (ордена были сословной привилегией дворянства).

Временный купец. – В эту категорию купечества зачислялись предприниматели из других сословий (крестьяне, мещане, дворяне); они приобретали права на занятие торговлей, но оставались в своем сословии.

Мазурик – плут, мошенник.

Визитка – разновидность сюртука, у которого полы расходятся книзу, а длина сзади достигает уровня коленей.

Четверка (четвертка) чаю – пачка чая весом четверть фунта, то есть 100 г.

Два фунта сахару – около 800 г.

Ярыга – беспутный человек, мошенник.

Галун – золотая или серебряная тесьма.

Шильничество – мошенничество.

Бабы-копорки – женщины, работающие на огородах; огородницы.

Онатюрель – нагишом.

…по обещанию на богомолье. – То есть по обету. Богомолье – паломничество, хождение на поклонение православным святыням.

Смирновская водка – водка, выпущенная на заводе П. А. Смирнова, с 1886 г. поставщика российского императорского двора.

Эпитемия (епитимия) – церковное наказание.

…Ментона!.. Это тот самый город, куда всех чахоточных на поправку везут… – Город Ментона на Лазурном Берегу славится своим мягким климатом и в XIX в. был центром климатического лечения туберкулеза.

Фай – шелковая ткань репсового переплетения, был известен «французский фай» синего цвета.

«Аквариум» – см. примеч. к с. 79.

…Большой театр ломают для консерватории… – Большой (Каменный) театр работал в Петербурге на Театральной площади с 1874 по 1886 г., после чего его здание было частично разобрано и перестроено в современное здание Петербургской консерватории.

…самоварной кислоте… – Самовар обычно чистили щавелевой или лимонной кислотой.

Пески – исторический район в центральной части Санкт-Петербурга, расположенный южнее Таврического сада и тянущийся вплоть до Невского проспекта.

Ватерпруф – см. примеч. к с. 80.

Сельтерская (зельтерская) – минеральная вода.

Пантеон… крыши нет, и вода льет на мраморный пол. – В римском Пантеоне (II в.) имеется «окулюс» («опейон») – круглое отверстие диаметром 9 м в центре крыши, в древности служило для выхода дыма и освещения, а также символизировало место Юпитера как верховного бога.

Венгерка – короткая куртка из сукна с нашитыми на груди поперечными шнурами по образцу формы венгерских гусар.

Мазини Анджело (1844–1926) – итальянский оперный певец (тенор); снискал любовь русской публики, неоднократно выступая в Санкт-Петербурге и в Москве.

Бобковая мазь – густое эфирное масло лавровых ягод, бобков, употребляется для втираний при застарелых ревматизмах.

Булябес (буйабес, бульябес) – «марсельская уха», рыбный суп, который варится из десятка видов морской рыбы.

Олеапатрида. – Слово встречается только в этом контексте.

…капернаумы… – В Петербурге имелся популярный в среде литераторов и художников трактир И. Б. Давыдова на углу Кузнечного переулка и Владимирского проспекта, называвшийся «Давыдкой» или «Капернаумом». В 1880-е гг. его название стало нарицательным в значении «злачное место».

…в киновеи… – Киновиевскими (от греч. «киновия» – «общая жизнь») называли вид монастырей, братия которых состояла на полном обеспечении монастыря.

Мараль – дурная слава.

Купоросные барышни – девицы легкого поведения.

Саврас без узды – человек (обычно купец или купеческий сынок), предающийся кутежам и разгулу. У Лейкина был сборник рассказов «Саврасы без узды» (1880).

Сенакул – приемная комната сената.

Ларарий – место поклонения домашним богам (ларам, пенатам).

…мыловаренного заводчика Жукова… – «Мыловаренный завод» был основан в 1865 г. бывшим крепостным Алексеем Жуковым в Петербурге (современный адрес – Лиговский проспект, д. 281); завод был известен производством «мраморного» мыла с изображением жука-скарабея на обертке.

«Корневильские колокола» – оперетта Р. Планкета, либретто Л.-Ф. Клервиля и Ш. Габе (1877), в русском переводе А. Невского и А. Мирского была поставлена в Москве в 1880 г.

Целибеевские (Бассейные, Макаровские) бани находились на углу Бассейной улицы и Баскова переулка, построены в 1879–1881 гг. (архитектор П. Ю. Сюзор).

Волковское кладбище – одно из старейших кладбищ Санкт-Петербурга, основанное в середине XVIII в., находится во Фрунзенском районе (Ростанный проезд, д. 3).

Мараскин – фруктовый ликер со вкусом горького миндаля.

Шагреневый – из шагрени – мягкой шероховатой кожи.

Надворный советник – гражданский чин 7-го класса, соответствовал армейскому подполковнику.

…запряженный цугом шестеркой мулов… – Цугом – вид упряжки, в которой лошади (мулы) в две или три пары идут гуськом.

…водопад Иматру… – Водопад Иматранкоски в городе Иматра (Финляндия). С 1743 г., когда Иматра вошла в состав Российской империи, водопад стал одним из самых популярных мест посещения в окрестностях Санкт-Петербурга. С 1892 г., с открытием железной дороги, из Петербурга в Иматру ходило несколько поездов в день.

…английской компанией Кука. – Имеется в виду первое в мире британское туристическое агентство «Томас Кук и сын», открытое в 1841 г. Томасом Куком (1808–1892).

Николини Эрнесто (1834–1898) – французский оперный певец (тенор), супруг Аделины Патти (1843–1919) – итальянской оперной певицы (колоратурное сопрано); оба неоднократно выступали в России, в том числе совместно.

Брианца Карлотта (1865–1938) – итальянская балерина, в 1887–1891 гг. выступала в России.

«Травиата» – опера Дж. Верди по мотивам романа А. Дюма-сына «Дама с камелиями» (1853–1854); в России впервые была исполнена на итальянском языке в 1856 г. в Большом (Каменном) театре в Санкт-Петербурге, в русском переводе П. Калашникова – в 1868 г. в Мариинском театре.

Калашниковская пристань – ныне Синопская набережная. Была названа в 1887 г. по Калашниковскому пивоваренному заводу. На этой набережной сгружалось и хранилось множество товаров, привозимых в столицу, в первую очередь – хлеб.

Паспорт у нас общий и находится при мне. – В Российской империи паспорт получали только для того, чтобы уехать с постоянного места жительства (в том числе для путешествия за границу). В паспорт главы семьи вписывали его жену и детей.

…на Крестовском с гор катаешься. – См. примеч. к с. 183.

…сего 4/16 марта… – В Российской империи действовал юлианский календарь; декрет о переходе на западноевропейский (григорианский) календарь был принят в январе 1918 г., после революции.

Голубой грот – расположен на северном берегу острова Капри. Дно грота затоплено морем, благодаря чему свет, туда проникающий, придает воде и всей пещере красивый лазоревый цвет.

Сермаксы (Сермакса-на-Носке) – деревня на реке Ояти при впадении ее в Свирь неподалеку от Ладоги, ныне деревня Горловщина. В деревне находились амбары для выгрузки хлеба с судов, идущих по Свири, велась большая торговля и ежедневно ходили трешкоуты (плоскодонные речные суда) до Петербурга.

Бедекер – путеводитель, названный по имени Карла Бедекера, составителя наиболее распространенных немецких изданий такого рода.

Вахлак – нерасторопный, глуповатый человек.

Животный магнетизм – см. примеч. к с. 150.

Александровский (Ново-Александровский) рынок – располагался в Санкт-Петербурге между Садовой улицей, Малковым переулком, Фонтанкой и Вознесенским проспектом. Был построен в 1864–1867 гг. для купцов сгоревшего Апраксина двора; снесен в 1932 г.

Срочное пароходство – в котором движение пароходов происходит по расписанию.

Собачья пещера – пещера в восточной части Флегрейских полей рядом с Неаполем. Внутри пещеры выделяется углекислый газ вулканического происхождения.

«Кончен, кончен дальний путь. Вижу край родимый…» – Казачья песня на слова А. Х. Дуропа (1818).

Мария ди Роган – Мари де Роган-Монбазон, герцогиня де Шеврёз (1600–1679).

«Отелло, Венецианский мавр» – трагедия У. Шекспира («The Tragedy of Othello, The Moor of Venice»), написанная около 1603 г.; по ее мотивам были созданы оперы Дж. Россини «Отелло, или Венецианский мавр» (1816) и Дж. Верди «Отелло» (1887).

Николаевский мост (ныне Благовещенский) – металлический разводной мост, первый постоянный мост через Неву, открыт в 1850 г.

Обуховский проспект – ныне часть Московского проспекта от Сенной площади.

Свайка – игра в метание: свайкой (заостренным железным стержнем с массивной головкой) нужно попасть в центр металлического кольца, лежащего на земле на некотором расстоянии.

Тюрюк – мешок, сумка.

«Гондольер молодой» – песня «Гондольер молодой! взгляд мой полон огня…» на музыку А. Е. Варламова, стихи Ф. А. Кони.

Басон – шелковая плетеная тесьма.

А. Д. Степанов

Сноски

1

Доброе утро… Идите… Несите. – Здесь и далее при переводе ошибки в иностранных языках не отражены.

2

Пиво пить… шнапс пить… Кружка… бутылка…

3

Один, два, три, четыре, четыре рубля, двадцать копеек.

4

Двадцать один! Несите!

5

Таможня… теперь таможня… У вас есть чемоданы, сударь?

6

После, после заплатите.

7

Еще раз спасибо.

8

Паспорт!

9

Мой муж.

10

Возьмите.

11

Пить… Пейте!..

12

Только одна минута, сударь.

13

Кушать, кушать…

14

Чай.

15

Кенигсберг… В Кенигсберге вы будете стоять двенадцать минут…

16

Очень хорошо.

17

Нет-нет, Кенигсберг будет еще дальше.

18

Как? Что?.. Кушать… Обедать.

19

В Берлин мы едем?

20

Нет, сударыня, мы едем в Гамбург.

21

Нет. Это не то. Билеты в Берлин, но мы едем в Гамбург.

22

Не понимаете?

23

О, да… я понимаю… Берлин там, а Гамбург там. От Диршау есть два пути.

24

Прочь, прочь! Вам скоро придется пересесть на другой поезд и оплатить штраф.

25

Идти.

26

Можно… уйти?

27

О, да… да… Скоро будет станция, и вы должны быть там.

28

Пожалуйста, скажите, что делать? Что делать?

29

Скорый поезд.

30

Через два часа, сударыня.

31

В десять часов.

32

Возьмите, возьмите штраф и за билет, за два билет. Мы не знаем ваши деньги. Возьмите.

33

Здесь есть зал ожидания со столовой, где вы можете поесть и попить.

34

Скажите, пожалуйста, где наши саквояж и подушки? Мы саквояж и подушки потеряли.

35

Нет-нет, это не потеряется.

36

Спасибо.

37

О да, с удовольствием.

38

Вот теперь не тревожьтесь.

39

О да, официант, принесите…

40

Счастливой поездки!

41

Это медленный поезд, и вам придется дважды пересесть, чтобы добраться до Берлина… Медленный поезд. Вы поняли?

42

Имеется у вас.

43

Жаркое из свинины?

44

Нет, сударь. Я уже сказал, что у нас нет.

45

Бутерброд с сыром и с мясом.

46

Еще полчаса.

47

Что это?

48

О, да… Можно поехать и в Берлин.

49

В Диршау вам нужно сделать пересадку.

50

Я не могу сказать точно, сударыня. Утром вы будете в Берлине.

51

В котором часу, этого я не знаю, но я только знаю, что рано утром.

52

Рано утром, сударь.

53

Сударыня, что вы сидите? Вы едете в Берлин, так что здесь вам нужно пересесть! Это уже Диршау.

54

Быстрее! Быстрее! Вы понапрасну поедете в Данциг.

55

Мы в Берлин.

56

Да, да. В Берлин. Так что здесь вам придется пересесть и ехать дальше. Отец Небесный! Что же вы делаете? Осталось всего полминуты. Выходите из вагона.

57

Быстрее, быстрее, сударыня! Ради Бога, быстрее.

58

О каком номере вы спрашиваете, сударь?

59

Хотите поселиться? Комната? О да, сударыня, пожалуйста… У вас есть чемоданы, багаж?

60

Быстрее в отель. Мы хотим спать.

61

Багаж можно быстро получить. Просто дайте квитанцию.

62

Тогда пожалуйста, сударыня.

63

О нет, сударыня. Здесь недалеко. Всего двадцать шагов.

64

Обед в четыре часа (фр. и нем.).

65

Хотите чаю, сударь?

66

Хотите также хлеб и масло, сударыня?

67

Хлеб и масло. Да принесите лимон, принесите сыр… И хлеб… много хлеба…

68

Подождите… Мясо принесите, холодное мясо.

69

Холодное мясо, сударыня?

70

Вы хотите чайную машину.

71

У нас нет чайной машины, сударыня. У нас редко ее спрашивают.

72

Горячая вода?

73

Понимаете – пять, шесть чашек.

74

Идите.

75

Можно?

76

То есть не потеряли, а оставили… а саквояжи и подушки поехали в Берлин.

77

Подушка?

78

Это невозможно, сударыня. Вы получите это в Берлине.

79

Мы в Берлине, мы сидим в Берлине.

80

Разрешите мне выйти.

81

Сударь! Что вы делаете?!

82

Где железная дорога в Берлин?

83

Прямо на Берлин.

84

Маленький.

85

Стакан.

86

Дальше, сударь.

87

Князь.

88

Вам нужна комната, сударь?

89

Господин не говорит по-немецки.

90

Зона.

91

Даже (устар.).

92

Где? Где? Где поезд в Париж?..

93

Пойдемте со мной, сударыня… Я покажу.

94

Позвольте ваши билеты, сударь.

95

Теперь вы можете до Вернье спать спокойно.

96

Простите, пожалуйста, сударыня, что я вас потревожил. В нашем купе ужасно тесно.

97

Пожалуйста, пожалуйста… Без церемонии…

98

В России есть такие утки?

99

Месье… Какая станция? Париж? Это Париж?

100

О нет, мадам, Париж еще далеко. В Париже мы будем утром.

101

– Кондуктор!.. Сколько минут здесь? – Всего две минуты сейчас, мадам. Вам остается две минуты. – Но мы хотим пить…

102

Да, пить… Пить красное вино, а то так пиво.

103

Вы хотите взять красного вина? Дайте мне денег, месье. Я вам принесу немедленно.

104

Сколько за бутылку?

105

Два франка. Торопитесь, мадам, торопитесь.

106

Извольте, месье… Пожалуйста…

107

Господин русский? О, мы любим Россию и русских. Да здравствуют русские!

108

Вот… билеты, пожалуйста… Не хотите выпить красного вина?

109

О, с удовольствием, месье. Выпейте вы сначала, я потом.

110

Теперь вы, месье, а я… я выпью после вас.

111

О, мадам! А мы, мы обожаем Россию.

112

После, месье… Выпейте сейчас сами. В течение получаса я вам принесу еще одну бутылку, и мы выпьем снова. Я люблю русских…

113

До свидания, месье… До свидания, мадам.

114

Да, да… Возьмите мой чемодан. И ищите извозчика, чтобы отвезти в отель.

115

Экипаж, мадам?

116

Посмотрите, это русские!

117

В отель.

118

Какой отель?

119

Я не знаю.

120

Все равно какой. В отель, нам нужна комната… и две кровати.

121

Я понимаю, мадам, но какой квартал вы хотите?

122

Ну вот!..

123

Комнату для проезжающих!

124

Комната с двумя кроватями… – Нет ни одной, мадам….

125

Пошел, пошел… Комната… Мы не можем без комнаты… Надо искать еще отель.

126

Возьмите… – На чай… Возьмите и дайте нам комнату. – У нас нет, мадам… – Я понимаю, я понимаю. А где есть комната? Где искать?

127

Ах да, мадам… Будьте любезны только взглянуть.

128

Вы сказали третий.

129

Да, да, мадам, третий. Еще немного выше.

130

Пятый, мадам, пятый.

131

Нет, мадам, это третий.

132

Вот, месье.

133

Да, мадам… Я вам поставлю…

134

И цена? Сколько? – Десять франков, мадам…

135

Это выставка, месье.

136

Это дорого.

137

У вас есть хорошая комната? Мы хотим хорошую комнату. – В настоящее время нет, мадам.

138

Ну так что, мадам? – Да… Берем… Делать нечего… Наш багаж.

139

Восемь франков, месье.

140

Мадам хочет кофе с молоком… Да, да…

141

Хлеб и масло.

142

Да, да, месье… Завтрак…

143

Чашки очень большие. Почему большие? – О, мадам, это всегда так. Вы просили кофе с молоком.

144

Хотите что-нибудь еще, месье?

145

Я люблю русский язык… О, как я люблю, когда говорят по-русски!

146

Ваше имя, месье, ваша карточка… Нужно отметиться у нас…

147

О нет, месье… Паспорт не обязателен. Только ваше имя, ваша карточка.

148

Только карточка… визитная карточка…

149

На выставку.

150

Это необязательно, месье.

151

На выставку направо или налево?

152

Это очень далеко, мадам, надо сесть в омнибус.

153

Сколько на выставку?

154

Прошу садиться.

155

Вы увидите там, месье, там написано.

156

К которому входу?

157

Пошел, пошел, извозчик. На чай – да… Пошел.

158

Вы иностранцы, месье? Не правда ли?

159

Вы русский, англичанин, испанец?

160

– Поезжай… Быстро поезжай. Мы даем на чай. Хорошо даем.

161

– О, теперь я знаю… Я знал русских. Если вы русские, вы хорошо дадите на чай… Тогда нужно показать вам что-нибудь примечательное. Вот… это Опера.

162

Нотр-Дам… Дворец правосудия…

163

О, спасибо, месье. Теперь я вижу, что вы настоящие русские.

164

Берегите ваши карманы, дамы, берегите ваши карманы, месье…

165

Надо купить. У нас нет билетов… Сколько денег?

166

Послушайте!.. Мы хотим на выставку! Мы хотим купить билеты… Где купить?

167

Два билета для месье и мадам.

168

За стулья, месье, двадцать сантимов… за отдых.

169

Но, месье, вы должны заплатить за стулья.

170

Двадцать сантимов, мадам… Всего лишь двадцать сантимов. Здесь нужно везде платить за стулья.

171

Сколько?

172

Заплатите позже, месье, позже… Возьмите только две карточки.

173

Вы ищете место, месье… Вот стол… Пойдемте со мной…

174

Обед… Два обеда… – У нас нет обедов, месье. Только по меню… Надо выбрать… Возьмите меню.

175

Живая вода… Русская живая вода.

176

У нас нет русской водки, месье… Если хотите коньяк…

177

Скажите, месье, только, какое вино вы желаете: столовое, из какого-то региона?..

178

Какое красное вино? За один франк, за два франка, за три франка…

179

Я не знаю такого сыра, месье.

180

– Соленая рыба. Понимаете? Маленькая соленая рыба… – Сардинку? Да, мадам!

181

– Еще соленую рыбу. Другую соленую рыбу. – Да, мадам, вы получите… Вот ваш бульон, мадам. Угощайтесь, прошу.

182

Это после, месье… После бульона.

183

Сейчас, сейчас…

184

Не надо. Ничего не надо. Только бульон. Дайте бульон.

185

Но, мадам, это то, что вы заказали.

186

– Возьмите, возьмите прочь. Мы не едим такое… – Ох, как это трудно!..

187

Лосось, лосось… Рыба лосось.

188

– Да, да… Где картофель? – Но вы пожелали только лососины, мадам.

189

Я вам принесу сейчас же, мадам.

190

Какой картофель вы хотите, мадам?

191

Мы начинаем! В первой четверти часа начинаем! Ну что же, дамы и господа… Обратите внимание… Вот касса… Берите билеты. Поспешите, поспешите. Всего один франк…

192

Нечто примечательное, месье. Нечто такое, что вы не увидите нигде… Танец живота, месье… Заходите, мадам, заходите. Мы начинаем…

193

Пожалуйста, месье?.. Что вам угодно, месье? Кофе, пиво?

194

– Кофе, коньяк, пиво? Что вам угодно, месье?.. – Мороженое. Есть у вас мороженое? Принесите мороженое. Понимаете? – Да, да, мадам. Вы получите тотчас же. И для вас, месье?

195

Танец живота… Знаменитый танец живота…

196

Это шедевр…

197

Какая улица, месье?

198

Я не знаю такого отеля, месье. Какая улица?.. Какой номер дома?

199

– Маленькая улица… На углу магазин перчаток… Рядом с отелем большая красная железная вывеска… Мы забыли улицу… – Так нельзя найти ваш отель, мадам… Есть у вас карточка отеля? Всего лишь дайте ее мне. – Нет, нет… Мы забыли спросить карту.

200

Извозчик, это недалеко от улиц Лафайет и Лаффит. – Извольте, мадам… Тогда можно ехать… – Но это не улица Лафайет и не улица Лаффит, но маленькая улица… – Садитесь, пожалуйста.

201

Это недалеко, мадам.

202

Извозчик! Стойте…

203

– Хотите купить перчатки, мадам? – Да, да! Мы покупаем перчатки. Но скажите, пожалуйста, где здесь отель? Мы остановились в отеле, и мы забыли номер… Не написано на двери. Мы русские… Мы из России. – Вы хотите меблированные комнаты, мадам? – Да, да… Должно быть, меблированные комнаты. Там старый месье хозяин и старая мадам. – Пожалуйста, мадам. Вот дверь в меблированные комнаты… – А почему на двери не написано? – У этих комнат нет вывески, мадам. Вот дверь.

204

Русский и француз… Выпьем красного вина. Да здравствует Франция!

205

– В чем дело? В чем дело? Что у вас там? – Мы хотим выпить чаю… Принесите самовар, чашки и чайник. И еще бутерброд… – Что, мадам? Вы хотите, чтобы я принес чаю? Но кухня уже закрыта. Все спят… Сейчас одиннадцать с четвертью.

206

– Вы больны, мадам? Тогда… – Как больна? Почему больна?.. Я хочу пить и есть. Нельзя чаю, так принесите мне хлеба с маслом и холодным мясом. Я прошу холодное. Кухня закрыта, так принесите мне холодное. Мясо холодное… – Это невозможно, мадам. Сейчас у нас совсем нет мяса… – Как? И холодное мясо нет?.. Ну мясо нельзя, так сыр. Сыр и белый хлеб. – Только до девяти часов, мадам, но сейчас больше одиннадцати, мадам…

207

Да, месье. Я вам обеспечу…

208

– Я хочу есть, месье… Ну, красное вино. Хорошо. И принесите мне хоть белого хлеба. – О, как жаль, что у нас ничего нет дать вам покушать, мадам… Но вина и хлеба я вам сейчас принесу. Одну бутылку?

209

Нет, нет. Одну… Только одну.

210

Одну бутылку или две?

211

Вот все, мадам, что у нас нашлось. Доброй ночи, мадам.

212

– Сейчас надо кипятить, варить… Вода кипяченая. Неужто вы не понимаете? – Кипятить? О да, мадам.

213

Кофе с молоком… Принесите для кофе с молоком…

214

До сих пор.

215

Четыре… Или даже не четыре, а пять.

216

Прошу вас, месье.

217

Идите, мадам, и принесите пива. – Две кружки?

218

Перо… Принесите перо…

219

Сейчас у нас их нет, мадам… Может быть, вы хотите карандаш?

220

Пишите, месье, пишите… Все пишут карандашом.

221

Видно Петербург немного?

222

О, нет, мадам, это совсем другое дело.

223

«Завтрак 4 франка».

224

Для дам. Сколько? – О, месье, я знаю, что мадам будет добра…

225

Да, да, месье… я понимаю… Садитесь, мадам, пожалуйста.

226

Направо.

227

– Послушайте, что тут есть примечательного? Покажите нам, пожалуйста… – Да, да, мадам, дикарей уже видели?

228

Мы не видели дикарей… Поехали… Это хорошо, дикари. – Да, мадам. Вы увидите что-то замечательное… Они едят, они танцуют, они поют, они работают…

229

Русская изба! Мадам, вы видели русскую избу?

230

Я не понимаю, месье…

231

Не знаете ни одного слова по-русски?

232

Купите что-нибудь, месье!.. У вас будет сувенир из русской избы.

233

Мы не русские, месье. Мы парижанки.

234

Вот русский… Вот кто говорит по-русски…

235

Посмотрите, мадам и месье… Я покажу вам такое, что вы нигде не увидите… Это скользящая железная дорога…

236

Поехали… Эта чашка… После дикари…

237

Варенье, мадам! Дешево, дешево!

238

Десять сантимов, мадам, десять сантимов…

239

Десять сантимов, и вы увидите наш дом…

240

Десять сантимов… Я вам покажу кое-что.

241

Сюда… Идите сюда…

242

Мою жену за руку.

243

Этот голубой мерзавец… Эта чертова свинья хватает мою жену за руку и за это место. Вот это… Заберите его в полицию, заберите…

244

Что он сделал, мадам? – Ничего.

245

Давайте, давайте…

246

Да, да… Кофе потом…

247

Все… Все… За все один франк…

248

Поди сюда.

249

Есть у вас коньяк?

250

Так принесите стакан…

251

Один осел для моей жены и один для меня.

252

Два осла. Нам надо два осла!..

253

Ставьте ногу, мадам, ставьте ногу…

254

Какая улица, месье? Какой номер дома?

255

Покажите, где можно хорошо пообедать. Но очень хорошо.

256

Мне кажется, что вы иностранцы… И что после обеда? После обеда вы пойдете в театр? Не так ли? Тогда я вам посоветую театр «Эден». Это прекрасно.

257

Извозчик! Про какой театр вы говорили? – «Эден», мадам. Это недалеко от Оперы.

258

А что в этом театре?

259

Извозчик! Какой балет в этом театре? – «Экзельсиор». Ах, мадам, это невероятная штука… – Танец живота? – О, нет, нет, мадам. Это нечто прекрасное. Большой кордебалет… Но вы должны достать билеты… сейчас же.

260

Два стула… Два. Сколько это стоит?

261

Что вы желаете, мадам?

262

Два стула с ручками. Понимаете? – То есть вы хотите места за креслами?

263

Может быть, два кресла, мадам?

264

Кресла в партере или на балконе?

265

Не хорош ваш обед… Мало… Очень мало… Русский любит есть много… Понимаете?

266

Что такое?

267

– Что вы там делаете? Не делайте глупостей. – Закрыто, месье, закрыто…

268

Открывают всегда в восемь с четвертью. Надо подождать.

269

Может быть, есть другая дверь?

270

– Вы капельдинерши? Вы хотите спрятать нашу одежду? – Да, мадам, да… Просто оставьте… Все будет в полной сохранности. Ваш зонтик, месье?

271

Ну возьмите, мадам, возьмите.

272

Как вам будет угодно, месье…

273

– Достаточно? – Да, да, месье, спасибо, месье…

274

Вот, месье и мадам… Хорошо повеселиться…

275

Так будет удобнее мадам. Дайте мне сколько-нибудь, месье… Будьте щедры, дайте мне немного.

276

Немного, месье… Будьте любезны для бедной женщины… Двадцать сантимов, десять сантимов.

277

Пользуйтесь, месье, и дайте мне сколько-нибудь.

278

А что, красного вина можно сейчас получить? Можно?

279

Свеча и спички возле двери.

280

Должен вам сказать, месье, что в 11 часов мы уже кончаем работать. Надо отдыхать, доброй ночи, месье и мадам.

281

Винный спирт.

282

Пожалуйста, месье.

283

Можете вы купить для себя одну бутылку винного спирта?

284

Винный спирт… Это русский напиток?.. Да, мадам…

285

Почему стакан? Не надо стакан…

286

Но как вы будете пить, мадам, без стакана?

287

Как не пить? Я читал, мадам, что русские пьют это с большим удовольствием. Это русская водка.

288

Это чтобы делать чай… Понимаете? Для чая.

289

Надо посмотреть, как вы делаете чай, мадам…

290

Извините, мадам, надо посмотреть…

291

Это любопытно… Чай по-русски… Это любопытно…

292

Недалеко, мадам, недалеко.

293

Чистый шелк… Восемьдесят сантимов за метр.

294

Вне конкуренции!

295

Вот артишоки! Пучок спаржи! Капуста с фасолью! лук-порей с морковью!

296

Привезли, привезли скумбрию!

297

Благодарю за учтивость, месье.

298

Послушайте, месье, сколько стоят эти платки?

299

Цены написаны, мадам.

300

Идите сюда. Я хочу купить!..

301

Все написано, мадам. Надо только выбирать. Пожалуйста.

302

Платить. Надо платить. Сколько?

303

У нас твердые цены, месье.

304

Мы берем, мы берем. Сорок два с сантимами.

305

Пошив платья.

306

Это последне слово моды.

307

Я хочу платье из черного шелка.

308

Я вам покажу, мадам, нечто необычайное.

309

– И эта хороша, и эта хороша… Эта тоже хороша… Надо посмотреть три фасона. – Сию минуту, мадам… Присаживайтесь, пожалуйста… Этот месье ваш муж?

310

Присядьте, месье.

311

Я хочу… Понимаете? Украшенный… И с отделкой бисером.

312

Нет-нет… Я видела в театре.

313

Посмотрите, мадам… Пожалуйста, пройдите сюда.

314

Для нас.

315

Только для троих, месье?

316

Еще мясо…

317

Какой суп у вас сегодня?

318

Коньяк? Сейчас?.. Но вы же еще не поели?

319

Посмотрим. Надо иметь большой аппетит, чтобы все это съесть.

320

Достаточно. Теперь красное вино.

321

Я сказал, что это трудно.

322

Двадцать сантимов.

323

Месье… Купите абсент… Купите нам абсент…

324

Спасибо, спасибо… Пойдем, пойдем…

325

Извозчик! Вы свободны?

326

Мне нужно выпить кофе… Это всего четверть часа…

327

Прекрасная погода, мадам. Не правда ли?

328

– Нет… Немного он понимает, но не говорит. – Мне кажется, мадам, что вы русские.

329

Храбрый народ…

330

Как заперт? Ах, как жаль!

331

Можно постучать немного в дверь? Может быть, отворят. Отворить могут? Да?.. Остановитесь, извозчик…

332

Служащие.

333

Латинский квартал, пожалуйста!

334

Вы знаете, где ресторан тетушки Пате?

335

Я не знаю. – Тогда надо искать. Это русский ресторан?

336

Улица Эколь. Улица Сен-Жак.

337

Как называют эту таверну? – Не знаю, мадам… Но если вы хотите посетить ресторан, где есть дама, которая говорит по-русски, то это вот там.

338

Эта дама француженка, которая говорит по-русски?

339

Стойте! Надо повидать эту даму.

340

Не понимаю, месье…

341

– Мы русские, и извозчик нам сказал, что здесь говорят по-русски. – Ах да… Мадам Баволе! Вот русские, которые желают вас видеть.

342

Ах, как я люблю русских! Вы из Петербурга или из Москвы?

343

Но сейчас мне это очень трудно. Мадам говорит по-французски?

344

Да, мадам, немного…

345

Садитесь, мадам.

346

Вы, должно быть, знаете Егарева? Демидов сад?

347

О да, месье. Я помню несколько слов…

348

Мало по-русски, мало, мало.

349

Да, да, монсье. Теперь я забыла. Но ваша мадам вам переведет.

350

Это прекрасно.

351

Маленькое кабаре.

352

– Вы артист, а мы купец… Выпьем! – Что бы вы хотели выпить, месье?

353

Красное вино… Виноград, виноград… Но хорошее вино.

354

Хорошего вина? Надо поискать, месье. Мадмуазель Мари! Сию минуту, сударь… Вы получите.

355

Вы увидите, месье, это нечто выдающееся…

356

Ах, как я люблю русских! Ах, как я рада, что вижу месье и мадам! Выпьем до дна; с русскими надо пить по-русски.

357

Она больна. У нее болит голова.

358

Но это хорошее вино, мадам, которое я вам подаю… Вы знаете месье Петишевского в Петербурге? Думаю, он сейчас уже полковник… И в то же время очень богат. Много денег…

359

Не так ли, месье?.. Это замечательная река.

360

И обстоятельства… И в настоящее время я бедная вдова, и ничего более…

361

Я помню еще несколько русских слов.

362

Это от меня для русских путешественников, которых я обожаю…

363

Роялист.

364

«Как я люблю военных».

365

Для сапера нет ничего святого.

366

Моему милому русскому.

367

– Но мы хотим обедать. Мы еще не обедали сегодня… – Обедать? Вы не обедали, мадам? Сейчас же устрою вам обед.

368

Я хочу домой… Идите сюда и поехали домой.

369

Мадам больна, я вижу, что мадам больна…

370

Мадам уехала?.. Мне кажется, что мадам капризна, но не плачьте, мы повеселимся хорошо.

371

Моя жена хорошая жена, но она не любит пить вино.

372

– О, месье! Почти все женщины таковы.

373

До дна, месье!..

374

Я вспоминаю…

375

До дна, Николай Иванович. И ваша фамилия?

376

Купец.

377

Послушайте, месье. Я тоже купец. Я перчаточник…

378

Все в порядке, месье?.. Вот что вы вчера сделали.

379

Мы хотим есть.

380

Идите и принесите нам…

381

Сколько мы должны заплатить за все? Мы сегодня съезжаем.

382

А, это счет за все, что вы должны.

383

Головная боль?.. Это всегда так, когда выпьешь слишком много вина вечером.

384

Как ваше здоровье, месье?

385

Сервировочная свеча.

386

Кофе с молоком.

387

Один чайный сервиз, два чайных сервиза.

388

Писчая бумага.

389

Горничная третьего этажа.

390

Месье, это я…

391

Счастливого пути, месье и мадам!..

392

Это не дозволяется, мадам. Вы увидите, что это не дозволяется.

393

Это неправда… Всегда в вагоне, с нами в вагоне. Нет, нет… Как мы можем спать без подушек?

394

Для отдыха! Для отдыха!

395

Вы русские, не так ли?

396

О, я уже понял, мадам.

397

Теперь прямо в Женеву.

398

О, я знаю русских и их привычки!

399

Это товарищ в путешествии?

400

Полагаю, мадам говорит по-французски?

401

Немного.

402

И можно купить у вас?

403

Оптом.

404

Скажите, месье… Вы не знаете, на какой станции можно поужинать сегодня?

405

Сейчас, мадам, вам принесут что-нибудь поесть.

406

Пожалуйста.

407

Три франка.

408

Возьмите четыре франка. Это на чай.

409

Какой отель желаете, месье?

410

Что у вас там, господин? Откройте.

411

Господин таможенный надсмотрщик.

412

Не понимаю, месье.

413

Швейцарский сыр?

414

И русская живая вода?

415

Сколько платить?

416

Нет, нет. Это не следует… Я не хочу. Спасибо.

417

Остановите! Остановите!

418

Подойдите, пожалуйста! Вена… Где Вена?

419

Как называется станция?

420

Вагон есть Вена?

421

Цюрих – стоянка 12 минут… В Романсхорне вы должны сделать пересадку.

422

В котором часу пересадка?

423

Покажите нам нужно пересаживаться.

424

В котором часу Романсхорн? – В пять утра.

425

Приходите в вагон и говорите, когда будет Романсхорн. Говорите: здесь вот Романсхорн.

426

Вы хотите спать? О, да, да… Спите спокойно. Я приду к вам и скажу.

427

Куда?

428

Слушайте!

429

Да, да… Вы должны сначала сесть на пароход.

430

Счастливой поездки!

431

Прямо до Вены.

432

Нет, милостивый государь.

433

О, почтение, мадам!

434

Комната… Комната для двоих…

435

Платить не надо… Уже оплачено… Заплатите потом. Не надо платить… Уже заплачено.

436

Я понимаю, сударь… Вы скоро получите…

437

Идите.

438

Знаменитая Штефанскирхе.

439

Эти… Я не знаю, как по-немецки.

440

Чулки… Женские чулки…

441

Давайте.

442

Ужин.

443

Рыба и мясо, но не холодные.

444

Венский шницель.

445

Мы уезжаем вечером в Петербург.

446

Вечером ехать.

447

Боже правый!

448

Мадам, надо остаться до завтрашнего утра.

449

Дамские товары…

450

Счет.

451

«Немного… по-французски».

452

Официант! Платить! Сколько…

453

Тулон, Канны, Ницца, Монако, Ментона, Вентмилья!

454

Быстрей, официант, быстрей.

455

Нет, нет, мы знаем…

456

Подушки.

457

По вагонам!

458

Ваши билеты, господа…

459

Ницца… менять… или не менять?

460

О нет, сударыня. Не надо пересаживаться. Вы поедете без пересадки.

461

Послушайте… Не позволяйте в… еще пассажиры… Мы хотим спать… Для вас… На чай… Понимаете?

462

Да-да, сударыня. Я понимаю. Будьте спокойны…

463

«Луврский магазин», «Дешевый магазин».

464

На чай.

465

Прошу вас, сударь…

466

Господин… это Италия?.. Где мы сейчас?

467

Скоро прибудем в Канны, сударыня…

468

Ницца? Мы заснули и ничего не знали… Ницца… Мы проехали Ниццу? – О нет, сударыня. В Ницце мы будем в шесть часов утра.

469

Но это не Италия? – Нет, нет, сударыня. Будьте спокойны. Италия еще далеко.

470

На чай.

471

Русский самовар, русский самовар… Для кипятка, для чая… Есть у вас в гостинице?

472

А, сударыня желает чайник!..

473

Ну да, сударь… Русский самовар – это чайник.

474

Вокзальный проспект.

475

У нас два завтрака, ужин в семь часов…

476

Почему нам пансион?.. Мы не дети. Пансион! – Если вы закажете пансион, сударыня, это обойдется вам дешевле.

477

С пансионом, сударь?

478

Нет, нет. У нас нет детей.

479

Променад.

480

«Входная плата 1 франк».

481

Что это? – Театр и ресторан на набережной Променад, сударыня.

482

Два су за показ! Два су…

483

Ради удовольствия.

484

Английская набережная.

485

Праздник весны.

486

Обед? С удовольствием.

487

Четыре обеда. – Да, господин. Какое вино желаете?

488

И русская водка. – Русская водка? Да, сударь.

489

Семь!

490

Четыре!

491

Подойдите…

492

Дайте!

493

Билет! Дайте мне билет!

494

Еще билет!

495

Восемь!

496

Делайте ваши ставки, господа и дамы!

497

Ставок больше нет!

498

Делайте ставки!..

499

Париж, красное и нечет!

500

Не понимаю вас, сударь…

501

Дайте нам того, кто говорит по-русски… Официант, кто говорит по-русски. – У нас никто не говорит по-русски, сударыня.

502

О нет, сударь…

503

Капустный суп.

504

Сейчас нет, сударыня… Сегодня у нас есть консоме и рисовый суп с горошком.

505

Рыбный суп. Есть у вас рыбный суп?

506

Суп, рыба под майонезом, телячья грудка…

507

Свинья, поросенок…

508

Извозчик!.. Мы ищем хороший ресторан. Вы знаете? Покажите нам.

509

Площадь общественного сада.

510

Да, сударь.

511

Возьмите на чай.

512

Смотрите, мой русский старичок… теперь номер три…

513

Жаль, что мы проиграли… Но не плачьте… Ставьте еще раз.

514

О нет, нет… Оставьте меня в покое…

515

Достаточно…

516

Проиграно…

517

Войдите…

518

Хотите.

519

Платить еще – нет. Обед и ужин… нет.

520

Да, да… Мы будем обедать завтра у вас.

521

Франк за корзинку! Сто букетов за один франк!

522

Пить…

523

На вокзал… Чтобы уехать в Монте-Карло.

524

Нет, нет, нет… Поехали…

525

Леон, вот господа и дама…

526

Увеселительная прогулка.

527

Смотрите, господа… Восемнадцать!

528

Вино красное пить…

529

Вильфранш… Виллафранка…

530

Ваше здоровье, господа и дама… Вы русские… О, мы любим русских!

531

Идите, идите… я не хочу с вами разговаривать…

532

Тысяча извинений, сударыня…

533

Поезжайте, извозчик! Поезжайте быстрее!

534

Удачи, сударь…

535

Сколько платить?.. Сколько входить?

536

Вашу карту, сударь?

537

Да-да, сударь, мы путешественники… Как?..

538

Один день, сударь, один день…

539

Сколько платить? Ничего?

540

Входите, господа.

541

Вокзал? Где вокзал? Станция?

542

Мне как дать?.. Мы хотим на вокзал… Последний поезд… Мы хотим уехать в Ниццу… Где вокзал?

543

Лифт.

544

Как… что… За номер… двенадцать франков… пятнадцать… за воду…

545

Обед и ужин.

546

Ничего за номер…

547

Двенадцать за номер, и больше ничего!..

548

Вокзал на Рим.

549

Есть ли у вас апельсиновая водка?.. Вы понимаете: апельсиновая… желтая…

550

Принесите мне апельсин.

551

Вот… Это водка…

552

Русская водка есть? Есть у вас?

553

Водка, закуска… А потом обед на три персоны.

554

Шампанское! Две бутылки шампанского!.. Шампанское сухое и замороженное. Понимаете?

555

Спать.

556

Вентимилья! Пересадка в другой вагон!

557

Провизия?

558

Рим утром или вечером?

559

Нечет.

560

Рим… Где Рим?.. Рим еще далеко?

561

Два номера? У вас есть два номера?

562

Садитесь, сударыня.

563

Колизей… Пантеон… Римский форум… Базилика Юлия… Дворец Цезарей…

564

Руины, извозчик… Смотреть руины… Колизей. Смотреть Колизей…

565

Колизей, извозчик… Покажите Колизей… Где Колизей?

566

Не следует… Оставьте меня…

567

Сувенир из Колизея… Возьмите, сударыня, возьмите…

568

Форум Юлия… Форум Транзисториум… Форум Траяна…

569

Официант… Обед… Три… Для троих… Суп… Жареная телятина… Красное вино…

570

Я говорю по-французски, сударыня…

571

Официант… Вот… Еще…

572

Видеть папу…

573

Извозчик! Где папский дворец? – Вот… Это Ватикан!

574

Это я… это я!

575

Мы хотим видеть папу…

576

Хватит денег… Хватит…

577

Видеть дворец!

578

Коньяк и что-нибудь пикантное на закуску. Давайте немедленно. – Перед супом?

579

Всегда.

580

Вы русские, сударь?

581

О, я люблю русских!

582

Мадам больна?

583

Да-да, сударь… Я знаю… Ничего не поделаешь…

584

Третий.

585

Довольно. До свидания, господа. Спасибо…

586

Театр или концерт… Поехали…

587

Все равно. Поехали… Поехали быстрее.

588

Принесите шампанского…

589

Ага, это вы, господа…

590

Официант! Официант!.. Носильщик! Носильщик!

591

Три чемодана… Две подушки… Вперед… Извозчика… в гостиницу.

592

Любимая моя, моя любимая.

593

Пойдемте со мной… Сначала ужинать… ресторан Кук…

594

Пожалуйте, господа!

595

Здесь можно хорошо поесть и выпить…

596

Дом Ниобеи!

597

Лавка ресторатора!

598

Святилище.

599

Пантеон Августа!

600

Сенакул!

601

Крытый театр.

602

Гомеровский дом!

603

Термополий.

604

Аподитерий.

605

Фригидарий.

606

Тепидарий.

607

Калидарий.

608

Лакониум.

609

Морепродукты? Устрицы?

610

Сударь! Хотите выпить?

611

Русская водка есть?.. Красное вино?

612

Пожалуйста… Позвольте.

613

Что это? – Моя жена.

614

Ищите мою жену.

615

Рука.

616

Пол-лиры.

617

Где Голубой грот?.. Голубой грот? Далеко?

618

Уходите! Уходите вон! Довольно для нас. Довольно, довольно для вас.

619

Домой!

620

Пароход.

621

Макароны с маслом?

622

Гостиница? О да, сударыня. Поезжайте с…

623

Гранд-канал.

624

Мария-делла-Салюте… Палаццо Джустиниан-Лолин… Палаццо Фоскари…

625

Рива-дельи-Скьявони.

626

Лошади… Есть у вас тут лошади?

627

Лошадь… Лошадь… О нет, сударыня… Лошадь – нет… Лошадь – нет…

628

И собаки? собаки? Есть у вас собаки?

629

Собака… Собака есть у вас в Венеции?

630

О да, сударыня, о да… Есть собака…

631

«Отель Красивый берег».

632

Две комнаты…

633

Да, да, сударыня… Две комнаты… С тремя кроватями? Пожалуйста… сударыня…

634

Оставьте это, пожалуйста… Это будет оплачено…

635

Джорджо Маджоре.

636

Понте-делла-Палья.

637

Мост вздохов… Мост вздохов… Вот, сударыня…

638

Это? – Да-да, сударыня… Это Мост вздохов…

639

Эти часы… Что это? Двадцать четыре часа?..

640

Торре-делл’Оролоджо 〈Часовая башня〉, сударыня…

641

Почему не двенадцать часов?

642

Чичероне… Базилика Святого Марка.

643

Собор… Дворец дожей… Я чичероне, сударыня…

644

Вы тут же получите сувениры от нашей мастерской…

645

Сколько это стоит? – Бесплатно, сударыня…

646

Домой! Быстрее…

647

На Вену через Понтебо…

Content

Николай Лейкин
Наши за границей. Где апельсины зреют

Труды и дни Николая Александровича Лейкина

Наши за границей Юмористическое описание поездки супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых в Париж и обратно

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXХVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

LXXXVIII

LXXXIX

XC

Где апельсины зреют Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

ХХХІV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LХVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LХХІХ

Комментарии

Наши за границей

Где апельсины зреют

Сноски