Николай Лейкин

В гостях у турок. Под южными небесами

Русская литература. Большие книги

Подготовка текста и комментарии Аллы Степановой

© А. С. Степанова, комментарии, 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

В гостях у турок

Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

I

Скорый поезд только что вышел из-под обширного, крытого стеклом железнодорожного двора в Будапеште и понесся на юг, к сербской границе.

В вагоне первого класса, в отдельном купе, изрядно уже засоренном спичками, окурками папирос и апельсинными корками, сидели не старый еще, довольно полный мужчина с русой подстриженной бородой и молодая женщина, недурная собой, с красивым еще бюстом, но тоже уж начинающая рыхлеть и раздаваться в ширину. Мужчина одет в серую пиджачную парочку с дорожной сумкой через плечо и в черной барашковой скуфейке на голове, дама в шерстяном, верблюжьего цвета платье с необычайными буфами на рукавах и в фетровой шляпке с стоячими крылышками каких-то пичужек. Они сидели одни в купе, сидели друг против друга на диванах и оба имели на диванах по пуховой подушке в белых наволочках. По этим подушкам каждый, хоть раз побывавший за границей, сейчас бы сказал, что это русские, ибо за границей никто, кроме русских, в путешествие с пуховыми подушками не ездит. Что мужчина и дама русские, можно было догадаться и по барашковой скуфейке на голове у мужчины, и, наконец, по металлическому эмалированному чайнику, стоявшему на приподнятом столике у вагонного окна. Из-под крышки и из носика чайника выходили легонькие струйки пара. В Будапеште в железнодорожном буфете они только что заварили в чайнике себе чаю.

И в самом деле, мужчина и дама были русские. Это были наши старые знакомцы, супруги Николай Иванович и Глафира Семеновна Ивановы, уже третий раз выехавшие за границу и на этот раз направляющиеся в Константинополь, дав себе слово посетить попутно и сербский Белград, и болгарскую Софию.

Сначала супруги Ивановы молчали. Николай Иванович ковырял у себя в зубах перышком и смотрел в окно на расстилающиеся перед ним, лишенные уже снега, тщательно вспаханные и разбороненные, гладкие, как бильярд, поля, с начинающими уже зеленеть полосами озимого посева. Глафира же Семеновна вынула из саквояжа маленькую серебряную коробочку, открыла ее, взяла оттуда пудровку и пудрила свое раскрасневшееся лицо, смотрясь в зеркальце, вделанное в крышечке, и наконец произнесла:

– И зачем только ты меня этим венгерским вином поил! Лицо так и пышет с него.

– Нельзя же, матушка, быть в Венгрии и не выпить венгерского вина! – отвечал Николай Иванович. – А то дома спросит кто-нибудь: пили ли венгерское, когда через цыганское царство проезжали? И что мы ответим? Я нарочно даже паприки этой самой поел с клобсом. Клобс, клобс… Вот у нас клобс – просто бифштексик с луковым соусом и сметаной, а здесь клобс – зраза, рубленая зраза.

– Во-первых, у нас бифштексики с луком и картофельным соусом называются не просто клобс, а шнельклобс, – возразила Глафира Семеновна. – А во-вторых…

– Да будто это не все равно!

– Нет, не все равно… Шнель по-немецки значит «скоро, на скору руку»… А если клобс без шнель…

– Ну уж ты любишь спорить! – махнул рукой Николай Иванович и сейчас же переменил разговор. – А все-таки в этом венгерском царстве хорошо кормят. Смотри-ка, как хорошо нас кормили на станции Будапешт! И какой шикарный ресторан. Молодцы цыгане.

– Да будто тут все цыгане? – усумнилась Глафира Семеновна.

– Венгерцы – это цыгане. Ты ведь слышала, как они разговаривают: кухар… гахач… кр… гр… тр… горлом. Точь-в-точь как наши халдеи по разным загородным вертепам. И глазищи у них с блюдечко, и лица черномазые.

– Врешь, врешь! По станциям мы много и белокурых видели.

– Так ведь и у нас в цыганских хорах есть нечерномазые цыганки. Вдруг какая-нибудь родится не в мать, не в отца, а в проезжего молодца, так что с ней поделаешь! И наконец, мы только еще что въехали в цыганское царство. Погоди, чем дальше, тем все черномазее будут, – авторитетно сказал Николай Иванович, пошевелил губами и прибавил: – Однако, рот так и жжет с этой паприки.

Глафира Семеновна покачала головой.

– И охота тебе есть всякую дрянь! – сказала она.

– Какая же это дрянь! Растение, овощ… Не сидеть же повсюду, как ты, только на бульоне да на бифштексе. Я поехал путешествовать, образование себе сделать, чтобы не быть диким человеком и все знать. Нарочно в незнакомые государства и едем, чтобы со всеми ихними статьями ознакомиться. Теперь мы в Венгрии, и что есть венгерского, то и подавай.

– Однако, фишзупе потребовал в буфете, а сам не ел.

– А все-таки попробовал. Попробовал и знаю, что ихний фишзупе – дрянь. Фишзупе – рыбный суп. Я и думал, что это что-нибудь вроде нашей ухи или селянки, потому у венгерцев большая река Дунай под боком, так думал, что и рыбы всякой много, ан выходит совсем напротив. По-моему, этот суп из сельдяных голов, а то так из рыбьих голов и хвостов. У меня в тарелке какие-то жабры плавали. Солоно, перечно… кисло… – вспоминал Николай Иванович, поморщился и, достав из угла на диване стакан, стал наливать себе в него из чайника чаю.

– Бр… – издала звук губами Глафира Семеновна, судорожно повела плечами и прибавила: – Погоди… накормят тебя еще каким-нибудь крокодилом, ежели будешь спрашивать разные незнакомые блюда.

– Ну и что ж?.. Очень рад буду. По крайности, в Петербурге всем буду рассказывать, что крокодила ел. И все будут знать, что я такой образованный человек без предрассудков, что даже до крокодила в еде дошел.

– Фи! Замолчи! Замолчи, пожалуйста! – замахала руками Глафира Семеновна. – Не могу я даже слушать… Претит…

– Черепаху же в Марсели ел, когда третьего года из Парижа в Ниццу ездили. Лягушку под белым соусом в Сан-Ремо ел. При тебе же ел.

– Брось, тебе говорят!

– Ракушку в Венеции проглотил из розовой раковинки, – хвастался Николай Иванович.

– Если ты не замолчишь, я уйду в уборную и там буду сидеть! Не могу я слышать такие мерзости.

Николай Иванович умолк и прихлебывал чай из стакана. Глафира Семеновна продолжала:

– И наконец, если ты ел такую гадость, то потому что был всякий раз пьян, а будь ты трезв, ни за что бы тебя на это не хватило.

– В Венеции-то я был пьян? – воскликнул Николай Иванович и поперхнулся чаем. – В Сан-Ремо – да… Когда я в Сан-Ремо лягушку ел – я был пьян. А в Венеции…

Глафира Семеновна вскочила с дивана.

– Николай Иваныч, я ухожу в уборную! Если ты еще раз упомянешь про эту гадость, я ухожу. Ты очень хорошо знаешь, что я про нее слышать не могу!

– Ну, молчу, молчу. Садись, – сказал Николай Иванович, поставил пустой стакан на столик и стал закуривать папироску.

– Брр… – еще раз содрогнулась плечами Глафира Семеновна, села, взяла апельсин и стала очищать его от кожи. – Хоть апельсином заесть, что ли, – прибавила она и продолжала: – И я тебе больше скажу. Ты вот упрекаешь меня, что я за границей в ресторанах ничего не ем, кроме бульона и бифштекса… А когда мы к туркам приедем, то я и бифштекса с бульоном есть не буду.

– То есть как это? Отчего? – удивился Николай Иванович.

– Очень просто. Оттого, что турки магометане, лошадей едят и могут мне бифштекс из лошадиного мяса изжарить, да и бульон у них может быть из лошадятины.

– Фю-фю! Вот тебе и здравствуй! Так чем же ты будешь в турецкой земле питаться? Ведь уж у турок ветчины не найдешь. Она им прямо по их вере запрещена.

– Вегетарианкой сделаюсь. Буду есть макароны, овощи – горошек, бобы, картофель. Хлебом с чаем буду питаться.

– Да что ты, матушка! – проговорил Николай Иванович. – Ведь мы в Константинополе остановимся в какой-нибудь европейской гостинице. Петр Петрович был в Константинополе и рассказывал, что там есть отличные гостиницы, которые французы держат.

– Гостиницы-то, может быть, и держат французы, да повара-то турки… Нет-нет, я уж это так решила.

– Да неужели ты лошадиного мяса от бычьего не отличишь!

– Однако ведь его все-таки надо в рот взять, пожевать… Тьфу! Нет-нет, это уж я так решила, и ты меня от этого не отговоришь, – твердо сказала Глафира Семеновна.

– Ну путешественница! Да изволь, я за тебя буду пробовать мясо, – предложил Николай Иванович.

– Ты? Да ты нарочно постараешься меня накормить лошадятиной. Я тебя знаю. Ты озорник.

– Вот невероятная-то женщина! Чем же это я доказал, что я озорник?

– Молчи, пожалуйста. Я тебя знаю вдоль и поперек.

Николай Иванович развел руками и обидчиво поклонился жене.

– Изучены насквозь. Помню я, как вы в Неаполе радовались, когда я за табльдотом съела по ошибке муль – этих проклятых улиток, приняв их за сморчки, – кивнула ему жена. – Вы должны помнить, что со мной тогда было. Однако сниму-ка я с себя корсет да прилягу, – прибавила она. – Кондуктору дан гульден в Вене, чтобы никого к нам не пускал в купе, стало быть, нечего мне на вытяжке-то быть.

– Да конечно же, сними этот свой хомут и все подпруги, – поддакнул Николай Иванович. – Не перед кем здесь кокетничать.

– Да ведь все думается, что не ворвался бы кто-нибудь.

– Нет-нет. Уж ежели взял гульден, то никого не впустит. И наконец, до сих же пор он держал свое слово и никого не впустил к нам.

Глафира Семеновна расстегнула лиф и сняла с себя корсет, положив его под подушку. Но только что она улеглась на диване, как дверь из коридора отворилась и показался в купе кондуктор со щипцами.

– Ich habe die Ehre… – произнес он приветствие. – Ihre Fahrkarten, mein Herr…[1]

Николай Иванович взглянул на него и проговорил:

– Глаша! Да ведь кондуктор-то новый! Не тот уж кондуктор.

– Нови, нови… – улыбнулся кондуктор, простригая билеты.

– Говорите по-русски? – радостно спросил его Николай Иванович.

– Мало, господине.

– Брат-славянин?

– Славяне, господине, – поклонился кондуктор и проговорил по-немецки: – Может быть русские господа хотят, чтобы они одни были в купе?

В пояснение своих слов он показал супругам свои два пальца.

– Да-да… – кивнул ему Николай Иванович. – Их гебе…[2] Глаша! Придется и этому дать, а то он пассажиров в наше купе напустит. Тот кондуктор, подлец, в Будапеште остался.

– Конечно же дай… Нам ночь ночевать в вагоне, – послышалось от Глафиры Семеновны. – Но не давай сейчас, а потом, иначе и этот спрыгнет на какой-нибудь станции и придется третьему давать.

– Я дам гульден!.. Их гебе гульден, но потом… – сказал Николай Иванович.

– Нахер… Нахер…[3] – прибавила Глафира Семеновна.

Кондуктор, очевидно, не верил, бормотал что-то по-немецки, по-славянски, улыбался и держал руку пригоршней.

– Не верит. Ах, брат-славянин! За кого же ты нас считаешь! А мы вас еще освобождали! Ну ладно, ладно. Вот тебе полгульдена. А остальные потом, в Белграде… Мы в Белград теперь едем, – говорил ему Николай Иванович, достал из кошелька мелочь и подал ему.

Кондуктор подбросил на ладони мелочь и развел руками.

– Мало, господине… Молим една гульден, – произнес он.

– Да дай ты ему гульден! Пусть провалится. Должны же мы на ночь покой себе иметь! – крикнула Глафира Семеновна мужу.

Николай Иванович сгреб с ладони кондуктора мелочь, додал ему гульден и сказал:

– На, подавись, братушка…

Кондуктор поклонился и, запирая дверь в купе, проговорил:

– С Богом, господине.

II

Стучит, гремит поезд, проносясь по венгерским степям. Изредка мелькают деревеньки, напоминающие наши малороссийские, с мазанками из глины, окрашенными в белый цвет, но без соломенных крыш, а непременно с черепичной крышей. Еще реже попадаются усадьбы – непременно с маленьким жилым домом и громадными, многочисленными хозяйственными постройками. Глафира Семеновна лежит на диване и силится заснуть. Николай Иванович, вооружившись книжкой «Переводчик с русского языка на турецкий», изучает турецкий язык. Он бормочет:

– Здравствуйте – селям алейкюм, благодарю вас – шюкюр, это дорого – нахалы дыр, что стоит – не дэер, принеси – гетир, прощайте – Аллах ысмарладык… Язык сломать можно. Где тут такие слова запомнить! – говорит он, вскидывает глаза в потолок и твердит: – Аллах ысмарладык… «Аллаха»-то запомнишь, а уж «ысмарладых» этот – никогда. Ысмарладых, ысмарладых… Ну дальше… – заглядывает он в книжку. – «Поставь самовар». Глафира Семеновна! – восклицает он. – В Турции-то про самовар знают, значит нам уже с чаем мучиться не придется.

Глафира Семеновна приподнялась на локте и поспешно спросила:

– А как самовар по-турецки?

– Поставь самовар – «сую кайнат». Стало быть, самовар – «кайнат».

– Это действительно надо запомнить хорошенько. Кайнат, кайнат, кайнат… – три раза произнесла Глафира Семеновна и опять прилегла на подушку.

– Но есть слова и легкие, – продолжал Николай Иванович, глядя в книгу. – Вот, например, табак – «тютюн». Тютюном и у нас называют. Багаж – «уруба», деньги – «пара», деревня – «кей», гостиница – «хан», лошадь – «ат», извозчик – «арабаджи»… Вот эти слова самые нужные, и их надо как можно скорее выучить. Давай петь, – предложил он жене.

– Как петь? – удивилась та.

– Да так… Говорят, при пении всего скорее слова запоминаются.

– Да ты никак с ума сошел! В поезде петь!

– Но ведь мы потихоньку… Колеса стучат, купе заперто – никто и не услышит.

– Нет, уж петь я не буду и тебе не позволю. Я спать хочу…

– Ну как знаешь. А вот «железная дорога» слово трудное по-турецки: «демирийолу».

– Я не понимаю только, чего ты спозаранку турецким словам начал учиться! Ведь мы сначала в Сербию едем, в Белграде остановимся, – проговорила Глафира Семеновна.

– А где ж у меня книжка с сербскими словами? У меня нет такой книжки. Да, наконец, братья-славяне нас и так поймут. Ты видела давеча кондуктора из славян – в лучшем виде понял. Ведь у них все слова наши, а только на какой-то особый манер. Да вот тебе… – указал он на регулятор отопления в вагоне. – Видишь надписи: «тепло… студено…» А вон вверху около газового рожка, чтобы свет убавлять и прибавлять: «свет… тма…» Неужели это непонятно? Братья-славяне поймут.

Поезд замедлил ход и остановился на станции.

– Посмотри-ка, какая это станция. Как называется? – спросила Глафира Семеновна.

Николай Иванович стал читать и запнулся:

– Сцабацс… По-венгерски это, что ли… Решительно ничего не разберешь, – отвечал он.

– Да ведь все-таки латинскими буквами-то написано.

– Латинскими, но выговорить невозможно… Сзазба…

Глафира Семеновна поднялась и сама начала читать. Надпись гласила: «Szabadszallas»[4].

– Сзабадсзалась, что ли! – прочла она и прибавила: – Ну, язык!

– Я тебе говорю, что хуже турецкого. Цыгане… И наверное, как наши цыгане, конокрадством, ворожбой и лошадиным барышничеством занимаются, а также и насчет того, где что плохо лежит. Ты посмотри, в каких овчинных накидках стоят! А рожи-то, рожи какие! Совсем бандиты, – указал Николай Иванович на венгерских крестьян в их живописных костюмах. – Вон и бабы тут… Подол у платья чуть не до колен и сапоги мужские с высокими голенищами из несмазанной желтой кожи…

Глафира Семеновна смотрела в окно и говорила:

– Действительно страшные… Знаешь, с одной стороны, хорошо, что мы одни в купе сидим, а с другой…

– Ты уж боишься? Ну вот… Не бойся… У меня кинжал в дорожной сумке.

– Какой у тебя кинжал! Игрушечный.

– То есть как это игрушечный? Стальной. Ты не смотри, что он мал, а если им направо и налево…

– Поди ты! Сам первый и струсишь. Да про день я ничего не говорю… Теперь день, а ведь нам придется ночь в вагоне ночевать…

– И ночью не беспокойся. Ты спи спокойно, а я буду не спать, сидеть и караулить.

– Это ты-то? Да ты первый заснешь. Сидя заснешь.

– Не засну, я тебе говорю. Вечером заварю я себе на станции крепкого чаю… Напьюсь – и чай в лучшем виде сон отгонит. Наконец, мы в вагоне не одни. В следующем купе какие-то немцы сидят. Их трое… Неужели в случае чего?..

– Да немцы ли? Может быть, такие же глазастые венгерцы?

– Немцы, немцы. Ты ведь слышала, что давеча по-немецки разговаривали.

– Нет, уж лучше днем выспаться, а ночью сидеть и не спать, – сказала Глафира Семеновна и стала укладываться на диван.

А поезд давно уже вышел со станции с трудно выговариваемым названием и мчался по венгерским полям. Поля направо, поля налево, изредка деревушка с церковью при одиночном зеленом куполе, изредка фруктовый сад с стволами яблонь, обмазанных известкой с глиной и белеющимися на солнце.

Опять остановка. Николай Иванович заглянул в окно на станционный фасад и, увидав на фасаде надпись, сказал:

– Ну, Глаша, такое название станции, что труднее давешнего. «Фюлиопс…» – начал он читать и запнулся. – Фюлиопсдзалалс.

– Вот видишь, куда ты меня завез, – сказала супруга. – Недаром же мне не хотелось ехать в Турцию.

– Нельзя, милая, нельзя… Нужно всю Европу объехать, и тогда будешь цивилизированный человек. Зато потом, когда вернемся домой, есть чем похвастать. И эти названия станций – все это нам на руку. Будем рассказывать, что по таким, мол, местностям проезжали, что и название не выговоришь. Стоит написано название станции, а настоящим манером выговорить его невозможно. Надо будет только записать.

И Николай Иванович, достав свою записную книжку, скопировал в нее находящуюся на стене станции надпись: «Fülöpszallas»[5].

На платформе у окна вагона стоял глазастый и черный, как жук, мальчик и протягивал к стеклу бумажные тарелочки с сосисками, густо посыпанными изрубленной белой паприкой.

– Глафира Семеновна! Не съесть ли нам горячих сосисок? – предложил жене Николай Иванович. – Вот горячие сосиски продают.

– Нет-нет. Ты ешь, а я ни за что… – отвечала супруга. – Я теперь вплоть до Белграда ни на какую и станцию не выйду, чтобы пить или есть. Ничего я не могу из цыганских рук есть. Почем ты знаешь, что` в этих сосисках изрублено?

– Да чему же быть-то?

– Нет-нет.

– Но чем же ты будешь питаться?

– А у нас есть сыр из Вены, ветчина, булки, апельсины.

– А я съем сосисок…

– Ешь, ешь. Ты озорник известный.

Николай Иванович постучал мальчику в окно, опустил стекло и взял у него сосисок и булку, но только что дал ему две кроны и протянул руку за сдачей, как поезд тронулся. Мальчишка перестал отсчитывать сдачу, улыбнулся, ткнул себя рукой в грудь и крикнул:

– Тринкгельд, тринкгельд[6], мусью…

Николаю Ивановичу осталось только показать ему кулак.

– Каков цыганенок! Сдачи не отдал! – проговорил он, обращаясь к жене, и принялся есть сосиски.

III

Поезд мчится по-прежнему, останавливаясь на станциях с трудно выговариваемыми не для венгерца названиями: Ксенгед, Кис-Керес, Кис-Жалас. На станции Сцабатка поезд стоял минут пятнадцать. Перед приходом на нее, кондуктор-славянин вошел в купе и предложил, не желают ли путешественники выйти в имеющийся на станции буфет.

– Добра рыба, господине, добро овечье мясо… – расхваливал он.

– Нет, спасибо. Ничем не заманишь, – отвечала Глафира Семеновна.

Здесь Николай Иванович ходил с чайником заваривать себе чай, выпил пива, принес в вагон какой-то мелкой копченой рыбы и коробку шоколаду, которую и предложил жене.

– Да ты в уме? – крикнула на него Глафира Семеновна. – Стану я есть венгерский шоколад! Наверное, он с паприкой.

– Венский, венский, душечка… Видишь, на коробке ярлык: «Wien».

Глафира Семеновна посмотрела на коробку, понюхала ее, открыла, взяла плитку шоколаду, опять понюхала и стала кушать.

– Как ты в Турции-то будешь есть что-нибудь? – покачал головой муж.

– Совсем ничего подозрительного есть не буду.

– Да ведь все может быть подозрительно.

– Ну уж это мое дело.

Со станции Сцабатка стали попадаться славянские названия станций: Тополия, Вербац.

На станции Вербац Николай Иванович сказал жене:

– Глаша! Теперь ты можешь ехать без опаски. Мы приехали в славянскую землю. Братья-славяне, а не венгерские цыгане… Давеча была станция Тополия, а теперь Вербац… Тополия от тополь, Вербац от вербы происходит. Стало быть, уж и еда и питье славянские.

– Нет-нет, не надуешь. Вон черномазые рожи стоят.

– Рожи тут ни при чем. Ведь и у нас, русских, могут такие рожи попасться, что с ребенком родимчик сделается. Позволь, позволь… Да вот даже поп стоит и в такой же точно рясе, как у нас, – указал Николай Иванович.

– Где поп? – быстро спросила Глафира Семеновна, смотря в окно.

– Да вот… В черной рясе с широкими рукавами и в черной камилавке…

– И в самом деле поп. Только он больше на французского адвоката смахивает.

– У французского адвоката должен быть белый язычок под бородой, на груди, да и камилавка не такая.

– Да и тут не такая, как у наших священников. Наверху края дна закруглены, и наконец – черная, а не фиолетовая. Нет, это должен быть венгерский адвокат.

– Священник, священник… Неужели ты не видала их на картинках в таких камилавках? Да вон у него и наперсный крест на груди. Смотри, смотри, провожает кого-то и целуется, как наши попы целуются – со щеки на щеку.

– Ну, если наперсный крест на груди, так твоя правда: поп.

– Поп, славянские названия станций, так чего ж тебе еще? Стало быть, мы из венгерской земли выехали. Да вон и белокурая девочка в ноздре ковыряет. Совсем славянка. Славянский тип.

– А не говорил ли ты давеча, что белокурая девочка может уродиться не в мать, не в отца, а в проезжего молодца? – напомнила мужу Глафира Семеновна.

Поезд в это время отходил от станции. Глафира Семеновна достала с веревочной полки корзинку с провизией, открыла ее и стала делать себе бутерброд с ветчиной.

– Своей-то еды поешь, в настоящем месте купленной, так куда лучше, – сказала она и принялась кушать.

Действительно, поезд уж мчался по полям так называемой Старой Сербии. Через полчаса кондуктор заглянул в купе и объявил, что сейчас будет станция Нейзац.

– Нови-Сад… – прибавил он тут же и славянское название.

– Глаша! Слышишь, это уж совсем славянское название! – обратился Николай Иванович к жене. – Славянска земля? – спросил он кондуктора.

– Словенска, словенска, – кивнул тот, наклонился к Николаю Ивановичу и стал объяснять ему по-немецки, что когда-то это все принадлежало Сербии, а теперь принадлежит Венгрии. Николай Иванович слушал и ничего не понимал.

– Черт знает, что он бормочет! – пожал плечами Николай Иванович и воскликнул: – Брат-славянин! Да чего ты по-немецки-то бормочешь! Говори по-русски! Тьфу ты! Говори по-своему, по-славянски! Так нам свободнее разговаривать.

Кондуктор понял и заговорил по-сербски. Николай Иванович слушал его речь и все равно ничего не понимал.

– Не понимаю, брат-славянин… – развел он руками. – Слова как будто бы и наши, русские, а ничего не понимаю. Ну, уходи! Уходи! – махнул он рукой. – Спасибо. Мерси…

– С Богом, господине! – поклонился кондуктор и закрыл дверь купе.

Вот и станция Новый Сад. На станционном здании написано название станции на трех языках: по-венгерски – Уй-Видек, по-немецки – Нейзац и по-сербски – Нови-Сад. Глафира Семеновна тотчас же заметила венгерскую надпись и сказала мужу:

– Что ты меня надуваешь! Ведь все еще по венгерской земле мы едем. Вон название-то станции как: Уй-Видек… Ведь это же по-венгерски.

– Позволь… А кондуктор-то как же? Ведь и он тебе сказал, что это уж славянская земля, – возразил Николай Иванович.

– Врет твой кондуктор.

– Какой же ему расчет врать? И наконец, ты сама видишь надпись: «Нови-Сад».

– Ты посмотри на лица, что на станции стоят. Один другого черномазее. Батюшки! Да тут один какой-то венгерец даже в белой юбке.

– Где в юбке? Это не в юбке… Впрочем, один-то какой-нибудь, может быть, и затесался. А что до черномазия, то ведь и сербы черномазые.

По коридору вагона ходил мальчик с двумя кофейниками и чашками на подносе и предлагал кофе желающим.

– Хочешь кофейку? – предложил Николай Иванович супруге.

– Ни боже мой, – покачала та головой. – Я сказала тебе, что, пока мы на венгерской земле, крошки в рот ни с одной станции не возьму.

– Да ведь пила же ты кофе в Будапеште. Такой же венгерский город.

– В Будапеште! В Будапеште великолепный венский ресторан, лакеи во фраках, с капулем. И разве в Будапеште были вот такие черномазые в юбках или в овчинных нагольных салопах?..

Поезд помчался. Справа начались то там, то сям возвышенности. Местность становилась гористая. Вот и опять станция.

– Петервердейн! – кричит кондуктор.

– Петровередин! Изволите видеть, опять совсем славянский город, – указывает Николай Иванович жене на надпись на станционном доме.

Глафира Семеновна лежит с закрытыми глазами и говорит:

– Не буди ты меня. Дай ты мне засветло выспаться, чтобы я могла ночь не спать и быть на карауле. Ты посмотри, какие подозрительные рожи повсюду. Долго ли до греха? С нами много денег. У меня бриллианты с собой.

– По Италии ездили, так и не такие подозрительные рожи нам по дороге попадались, даже можно сказать – настоящие бандиты попадались, однако ничего не случилось. Бог миловал.

А поезд уж снова бежал далеко от станции. Холмы разрастались в изрядные горы. Вдруг поезд влетел в туннель и все стемнело.

– Ай! – взвизгнула Глафира Семеновна. – Николай Иваныч! Где ты? Зажигай скорей спички, зажигай…

– Туннель это, туннель… успокойся! – кричал Николай Иванович, искал спички, но спичек не находилось. – Глаша! У тебя спички? Где ты? Давай руку!

Он искал руками жену, но не находил ее в купе.

Вскоре, однако, показался просвет и поезд выехал из туннеля. Глафиры Семеновны не было в купе. Дверь в коридор вагона была отворена. Он бросился в коридор и увидал жену, сидевшую в среднем купе между двумя немцами в дорожных мягких шапочках. На груди она держала свой шагреневый баульчик с деньгами и бриллиантами и говорила мужу:

– Убежала вот к ним. Я боюсь впотьмах. Отчего ты спички не зажигал? Вот эти мосье сейчас же зажгли спички. Но я споткнулась на них и упала. Они уж подняли меня, – прибавила она, вставая. – Надо извиниться. Пардоне, мосье, ке же вузе деранже…[7] – произнесла она по-французски.

Николай Иванович пожимал плечами.

IV

– Зачем ты к чужим-то убежала? – с неудовольствием сказал жене Николай Иванович. – Ступай, ступай в свое купе…

– Испугалась. Что ж поделаешь, если испугалась… Когда стемнело, я подумала не ведь что. Кричу тебе: «Огня! Зажигай спички!» А ты ни с места… – отвечала Глафира Семеновна, войдя в свое купе. – Эти туннели ужасно как пугают.

– Я и искал спички, но найти не мог. К чужим бежать, когда я был при тебе!

– Там все-таки двое, а ты один. Прибежала я – они и зажгли спички.

– Блажишь ты, матушка, вот что я тебе скажу.

– Сам же ты меня напугал цыганами: «Занимаются конокрадством, воровством». Я и боялась, что они впотьмах к нам влезут в купе.

А в отворенной двери купе супругов уже стоял один из мужчин соседнего купе, средних лет жгучий брюнет в золотых очках, с густой бородой, прибранной волосок к волоску, в клетчатой шелковой дорожной шапочке и с улыбкой, показывая белые зубы, говорил:

– Мадам есте русска? Господине русский?

– Да-да, мы из России, – отвечала Глафира Семеновна, оживляясь.

– Самые настоящие русские, – прибавил Николай Иванович. – Из Петербурга мы, но по происхождению с берегов Волги, из Ярославской губернии. А вы? – спросил он.

– Срб… – отвечал брюнет, пропустив в слове «серб» по-сербски букву «е», и ткнул себя в грудь указательным пальцем с надетым на нем золотым перстнем. – Срб из Београд, – прибавил он.

– А мы едем в Белград, – сообщила ему Глафира Семеновна.

– О! – показал опять зубы брюнет. – Молим, мадам, заходить в Београд на мой апотекрски ладунг. Косметически гешефт тоже има.

– Как это приятно, что вы говорите по-русски. Прошу покорно садиться, – предложил ему Николай Иванович.

– Я учился по-русски… Я учился на Нови-Сад в ортодоксальне гимназиум. Потом на Вена, в универзитет. Там есть катедр русский язык, – отвечал брюнет и сел.

– А мы всю дорогу вас считали за немца, – сказала Глафира Семеновна.

– О, я говорю по-немецки, как… эхтер[8] немец. Многи србы говорят добре по-немецки. От немцы наша цивилизация. Вы будете глядеть наш Београд – совсем маленьки Вена.

– Да неужели он так хорош? – удивилась Глафира Семеновна.

– О, вы будете видеть, мадам, – махнул ей рукой брюнет с уверенностью, не требующей возражения. – Мы имеем универзитет на два факультет: юристише и философише… – Брюнет мешал сербскую, русскую и немецкую речи. – Мы имеем музеум, мы имеем театр, национал-библиотек. Нови королевски конак…[9]

– Стало быть, есть там и хорошие гостиницы? – спросил Николай Иванович.

– О, как на Вин! Как на Вена.

– Скажите, где бы нам остановиться?

– Гран-готель, готель де Пари. Кронпринц готель – гостильница престолонаследника, – перевел брюнет и прибавил: – Добра гостильница, добры кельнеры, добро вино, добра еда. Добро ясти будете.

– А по-русски в гостиницах говорят? – поинтересовалась Глафира Семеновна.

– Швабы… Швабски келнеры, собарицы[10] – србки… Но вы, мадам, будете все понимать. Вино чермно[11], вино бело, кафа[12], овечье мясо… чаша пива. По-србски и по-русски – все одно, – рассказывал брюнет.

– Ну так вот, мы завтра, как приедем, так, значит, в гостинице престолонаследника остановимся, – сказал жене Николай Иванович. – Что нам разные готель де Пари! Французские-то гостиницы мы уж знаем, а лучше нам остановиться в настоящей славянской гостинице. В котором часу завтра мы в Белграде будем? – спросил он брюнета.

– Как завтра? Ми приедем в Београд сей день у вечера на десять с половина часы, – отвечал брюнет.

– Да что вы, мосье! Неужели сегодня вечером? – радостно воскликнула Глафира Семеновна. – А как же нам сказали, что завтра поутру? Николай Иваныч! что ж ты мне наврал?

– Не знаю, матушка, не знаю, – смешался супруг. – Я в трех разных местах трех железнодорожных чертей спрашивал, и все мне отвечали, что «морген», то есть завтра.

– Может быть, они тебе «гут морген» говорили, то есть здоровались с тобой, а ты понял в превратном смысле.

– Да ведь один раз я даже при тебе спрашивал того самого кондуктора, который от нас с гульденом сбежал. Ты сама слышала.

– Ну, так это он нас нарочно надул, чтоб испугать ночлегом в вагоне и взять гульден за невпускание к нам в купе посторонних. Вы, монсье, наверное знаете, что мы сегодня вечером в Белград приедем, а не завтра? – спросила Глафира Семеновна брюнета.

– Господи! Аз до дому еду и телеграфил.

– Боже мой, как я рада, что мы сегодня приедем в Белград и нам не придется ночевать в вагоне, проезжая по здешней местности! – радовалась Глафира Семеновна. – Ужасно страшный народ здешние венгерские цыгане. Знаете, мосье, мы с мужем в итальянских горах проезжали, видали даже настоящих тамошних бандитов, но эти цыгане еще страшнее тех.

Брюнет слушал Глафиру Семеновну, кивал ей даже в знак своего согласия, но из речи ее ничего не понял.

– На Везувий в Неаполе взбирались мы. Уж какие рожи нас тогда окружали – и все-таки не было так страшно, как здесь! Ведь оттого-то я к вам и бросилась спасаться, когда мы в туннель въехали, – продолжала Глафира Семеновна. – Мой муж хороший человек, но в решительную минуту он трус и теряется. Вот потому-то я к вам под защиту и бросилась. И вы меня простите. Это было невольно, инстинктивно. Вы меня поняли, монсье?

Брюнет опять кивнул и, хотя все-таки ничего не понял, но, думая, что речь идет все еще о том, когда поезд прибудет в Белград, заговорил:

– Теперь будет статион Карловцы и Фрушка-гора на Дунай-река… А дальше статион град Индия и град Земун – Землин по-русски.

– Всего три станции? Как скоро! – удивилась Глафира Семеновна.

– В Землин будет немецка митница[13], а в Београд – србска митница. Пасс есть у господина? Спросят пасс, – отнесся брюнет к Николаю Ивановичу.

– Вы насчет паспорта? Есть, есть… Как же быть русскому без паспорта? Нас и из России не выпустили бы, – отвечала за мужа Глафира Семеновна.

Брюнет продолжал рассказывать:

– Земун – семо, потом Дунай-река и мост, овамо – Београд србски… Опять паспорт.

– Стало быть, и у вас насчет паспортов-то туго? – подмигнул Николай Иванович.

– Есть. Мы свободне держава, но у нас везде паспорт.

Разговаривая с брюнетом, супруги и не заметили, что уж давно стемнело и в вагоне горел огонь. Николай Иванович взглянул на часы. Было уж девять. Брюнет предложил ему папиросу и сказал:

– Србски табак. На Србия добр табак.

– А вот петербургскую папироску не хотите ли? – предложил ему в свою очередь Николай Иванович. – Вот и сама мастерица тут сидит. Она сама мне папиросы делает, – кивнул он на жену.

Оба взяли друг у друга папиросы, закурили и расстались. Брюнет ушел в свой купе, а супруги стали ждать станции Карловиц.

– Карловцы! – возгласил кондуктор, проходя по вагону.

После станции Карловиц Глафира Семеновна стала связывать свои пожитки: подушки, пледы, книги, коробки с закусками. Ей помогал Николай Иванович.

– Скоро уж теперь, скоро приедем в Белград, – радостно говорила она.

V

Подъезжали к станции Землин – австрийскому городу с коренным славянским населением, находящемуся на сербской границе. Вдали виднелись городские огни, в трех-четырех местах блестел голубовато-белый свет электричества.

Николай Иванович и Глафира Семеновна стояли у окна и смотрели на огни.

– Смотри-ка, огни-то как разбросаны, – сказала она. – Должно быть, большой город.

– Да. Это уж последний австрийский город. После него сейчас и Белград, славянское царство. Прощай, немчура! Прощай, Гуниади Янусы! – проговорил он.

– Как Гуниади Янусы? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Да ведь это венгерская вода, из Венгрии она к нам в Россию идет. Ну, я венгерцев Гуниади Янусами и называю.

– Да что ты! То-то она мне так и противна бывает, когда случается ее принимать. Скажи на милость, я и не знала, что эта вода из цыганской земли идет! По Сеньке шапка. Что люди, то и вода… На черномазого человека взглянешь, так в дрожь кидает, и на воду ихнюю, так то же самое. И неужели они эту воду Гуниади так просто пьют, как обыкновенную воду?

Николай Иванович замялся, не знал, что отвечать, и брякнул:

– Жрут.

– Да ведь это нездорово, ежели без нужды.

– Привыкли, подлецы.

– Ужас что такое! – произнесла Глафира Семеновна, содрогаясь плечами, и прибавила: – Ну, отныне я этих венгерских черномазых цыган так и буду называть – Гуниадями.

Убавляя ход, поезд остановился на станции. В купе вагона заглянул полицейский в австрийской кепи и с тараканьими усами и потребовал паспорты. Николай Иванович подал ему паспорт. Полицейский вооружился пенсне, долго рассматривал паспорт, посмотрел почему-то бумагу его на свет, вынул записную книжку из кармана, записал что-то и, возвращая паспорт, спросил улыбаясь:

– Студено на Петербург?

– Ах, вы славянин? Говорите по-русски? – оживился Николай Иванович, но полицейский махнул ему рукой, сказал: «с Богом!» – и торопливо направился к следующему купе в вагоне.

– Все славяне! Везде теперь братья-славяне будут! – торжествующе сказал Николай Иванович и спросил жену: – Рада ты, что мы вступаем в славянское царство?

– Еще бы! Все-таки родной православный народ, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да, за этих братьев-славян мой дяденька Петр Захарыч, царство ему небесное, в сербскую кампанию душу свою положил.

– Как? А ты мне рассказывал, что он соскочил на Дунае с парохода и утонул?

– Да. Но все-таки он в добровольцах тогда был и ехал сражаться, но не доехал. Пил он всю дорогу. Вступило ему, по всем вероятиям, в голову, показались белые слоны, ну, он от страха и спрыгнул с парохода в Дунай.

– Так какое же тут положение души?

– Так-то оно так… Но все-таки был добровольцем и ехал. Признаться, покойник папенька нарочно его и услал тогда, что уж сладу с ним никакого в Петербурге не было. Так пил, так пил, что просто неудержимо! Пропадет, пропьется и в рубище домой является. Впрочем, помутившись, он тогда и из Петербурга с партией выехал. А и поили же тогда добровольцев этих – страсть! Купцы поят, Славянский комитет поит, дамы на железную дорогу провожают, платками машут, кричат «живио»[14]. На железной дороге опять питье… В вагоны бутылки суют. Страсть! Я помню… – покрутил головой Николай Иванович, вспоминая о прошлом.

А поезд между тем шел уже по железнодорожному мосту через Саву, приток Дуная, и входил на сербскую территорию.

Вот станция Белград. Поезд остановился. Большой красивый станционный двор, но на платформе пустынно. Даже фонари не все зажжены, а через два в третий.

– Что же это народу-то на станции никого нет? – удивилась Глафира Семеновна, выглянув в окошко. – Надо носильщика нам для багажа, а где его возьмешь? Гепектрегер![15] Гепектрегер! – постучала она в окно человеку в нагольной овчинной куртке и овчинной шапке, идущему с фонарем в руке, но тот взглянул на нее и отмахнулся. – Не понял, что ли? – спросила она мужа и прибавила: – Впрочем, и я-то глупая! Настоящего славянина зову по-немецки. Как «носильщик» по-сербски?

– Почем же я-то, душенька, знаю! – отвечал Николай Иванович. – Вот еще серба какого нашла! Да давай звать по-русски. Носильщик! Носильщик! – барабанил он в стекло каким-то двум овчинным шапкам и манил к себе.

Глафира Семеновна тоже делала зазывающие жесты. Наконец в вагон влезла овчинная шапка с таким черномазым косматым лицом и с глазами навыкате, что Глафира Семеновна невольно попятилась.

– Боже мой! И здесь эти венгерские цыгане! – воскликнула она.

– Да нет же, нет, это брат-славянин. Не бойся, – сказал ей муж. – Почтенный! Вот тут наши вещи и саквояжи. Вынеси, пожалуйста, – обратился он к овчинной шапке. – Раз, два, три, четыре, пять… Пять мест.

– Добре, добре, господине. Пять? – спросила овчинная шапка, забирая вещи.

– Пять, пять. Видишь, он говорит по-русски, так какой же это цыган, – обратился Николай Иванович к жене. – Брат-славянин это, а только вот физиономия-то у него каторжная. Ну да Бог с ним. Нам с лица не воду пить. Неси, неси, милый… Показывай, куда идти.

Баранья шапка захватила вещи и стала их выносить из вагона. Выходил из вагона и брюнет в очках, таща сам два шагреневых чемодана. Он шел сзади супругов и говорил им:

– Митница. О, србска митница – строга митница!

Николай Иванович и Глафира Семеновна были тоже нагружены. Николай Иванович нес две кордонки со шляпками жены, зонтик, трость. Сама она несла баульчик, металлический чайник, коробок с едой. Их нагнал кондуктор, брат-славянин, и протягивал руку пригоршней.

– Господине, за спокой… Тринкгельд… – говорил он, кланяясь.

– Да ведь уж я дал гульден! – воскликнул Николай Иванович. – И неизвестно за что дал. Я думал, что мы ночь ночевать в вагоне будем, так чтоб в растяжку на скамейках спать, я и просил никого не пускать в наше купе, а не ехать ночь, так и этого бы не дал.

– На пиво, на чашу пива, высокий бояр… – приставал кондуктор.

– Гроша медного больше не получишь! – обернулся к нему Николай Иванович.

– Pass… Pass, mein Herr… – раздалось над самым его ухом.

Николай Иванович взглянул. Перед ним дорога была загорожена цепью и стоял военный человек в кепи с красным околышком и жгутами на пальто. Около него двое солдат в сербских шапочках-скуфейках.

– Паспорт надо? Есть, – отвечал Николай Иванович, поставил на пол коробки со шляпками и полез в карман за паспортом. – Пожалуйте… Паспорт русский… Из города Петербурга едем. Такие же славяне, как и вы… – подал он военному человеку заграничный паспорт-книжечку…

Тот начал его перелистывать и спросил довольно сносно по-русски:

– А отчего визы сербского консула нет?

– Да разве нужно? – удивился Николай Иванович. – Австрийская есть, турецкая есть.

– Надо от сербского консула тоже. Давайте четыре динара… Четыре франка… – пояснил он. – Давайте за гербовые марки на визу.

– С удовольствием бы, но у меня, голубчик, брат-славянин, только русские рубли да австрийские гульдены. Если можно разменять, то вот трехрублевая бумажка.

– Нет, уж лучше давайте гульдены.

Николай Иванович подал гульден.

– Мало, мало. Еще один. Вот так… Какую гостильницу берете? – задавал вопрос военный человек.

– То есть где мы остановимся? Говорят, есть здесь какая-то гостиница престолонаследника… Так вот.

– Готель кронпринц… Туда и пришлю паспорт. Там получите, – сухо отрезал военный и кивнул, чтобы проходили в отверстие в загородке.

– Нельзя ли хоть квитанцию? Как же без паспорта? В гостинице спросят, – начал было Николай Иванович.

– Зачем квитанцию? Я официальный человек, в форме, – ткнул себя в грудь военный и прибавил: – Ну, добре, добре. Идите в митницу и подождите. Там свой пасс получите.

Перед глазами Николая Ивановича была отворенная дверь с надписью «Митница».

VI

В белградской «митнице», то есть таможне, было темно, неприветливо. Освещалась она всего двумя стенными фонарями с стеариновыми огарками и смахивала со своими подмостками для досматриваемых сундуков на ночлежный дом с нарами. По митнице бродило несколько полицейских солдат в синих шинелях и в кепи с красными околышками. Солдаты были маленькие, худенькие, носатые, нестриженые, давно не бритые. Они оглядывали приезжих, щупали их пледы, подушки и связки. Один даже взял коробку со шляпкой Глафиры Семеновны и перевернул ее кверху дном.

– Тише, тише! Тут шляпка. Разве можно так опрокидывать! Ведь она сомнется! – воскликнула Глафира Семеновна и сверкнула глазами.

Полицейский солдат побарабанил пальцами по дну и поставил коробку, спросив с улыбкой:

– Дуван има?

– Какой такой дуван! Ну тебя к Богу! Отходи, – отстранил его Николай Иванович.

– Дуван – табак. Он спрашивает вас про табак, – пояснил по-немецки брюнет в очках, спутник Николая Ивановича по вагону, который был тут же со своими саквояжами.

Вообще приезжих было очень немного, не больше десяти человек, и митница выглядела пустынной. Все стояли у подмосток, около своего багажа и ждали таможенного чиновника, но он не показывался.

Подошел еще солдат, помял подушку, обернутую пледом, у Николая Ивановича и тоже, улыбнувшись, задал вопрос:

– Чай есте?

– Не твое дело. Ступай, ступай прочь… Вы кто такой? Придет чиновник – все покажем, – опять сказал Николай Иванович, отодвигая от него подушку.

– Ми – войник, – с достоинством ткнул себя в грудь солдат.

– Ну и отходи с Богом. Мы русские люди, такие же славяне, как и вы, а не жиды, и контрабанды на продажу провозить не станем. Все, что мы везем, для нас самих. Понял?

Но сербский полицейский «войник» только пучил глаза, очевидно ничего не понимая.

– Не особенно то ласково нас здесь принимают братья-славяне, – обратился Николай Иванович к жене. – Я думал, что как только узнают из паспорта, что мы русские, то примут нас с распростертыми объятиями, ан нет, не тем пахнет. На первых же порах за паспорт два гульдена взяли…

– Да сунь ты им что-нибудь в руку. Видишь, у них просящие глаза, – сказала Глафира Семеновна, изнывая около подмосток.

– Э, матушка! За деньги-то меня всякий полюбит даже и не в сербской земле, а в эфиопской, но здесь сербская земля. Неужели же они забыли, что мы, русские, их освобождали? Я и по сейчас в Славянский комитет вношу. Однако что же это таможенный-то чиновник? Да и нашего большого сундука нет, который мы в багаж сдали.

Наконец черномазые бараньи шапки в бараньих куртках внесли в митницу сундуки из багажного вагона.

– Вот наш сундук, у красного носа! – указала Глафира Семеновна и стала манить носильщика: – Красный нос! Сюда, сюда! Николай Иваныч! Дай ему на чай. Ты увидишь, что сейчас перемена в разговорах будет.

– И дал бы, да сербских денег нет.

– Дай австрийские. Возьмут.

Сундук поставлен на подмостки. Николай Иванович сунул в руку красному носу крону. Красный нос взглянул на монету и просиял:

– Препоручуем се[16], господине! Препоручуем се… – заговорил он, кланяясь.

Вообще монета произвела магическое действие на присутствующих. «Войник», спрашивавший о чае, подошел к Николаю Ивановичу и стал чистить своим рукавом его пальто, слегка замаранное известкой о стену, другой войник начал помогать Глафире Семеновне развязывать ремни, которыми были связаны подушки.

– Не надо, не надо… Оставьте, пожалуйста, – сказала она.

Войник отошел, но, увидя, что у Николая Ивановича потухла папироска, тотчас же достал спички, чиркнул о коробку и бросился к нему с зажженной спичкой.

– Давно бы так, братушка, – проговорил Николай Иванович, улыбаясь, и закурил окурок папиросы, прибавив: – Ну, спасибо.

Но тут показался таможенный чиновник в статском платье и в фуражке с зеленым околышем. Это был маленький, жиденький, тоже, как почти все сербы, носатый человек, но держащий себя необычайно важно. Его сопровождал человек тоже в форменной фуражке с зеленым околышком, но в овчинной куртке и с фонарем. Таможенный чиновник молча подошел к багажу Глафиры Семеновны, открыл первую кардонку со шляпкой и стал туда смотреть, запустив руку под шляпку.

– Моя шляпка, а под ней мой кружевной шарф и вуали, – сказала она. – Пожалуйста, только не мните.

Чиновник открыл вторую кардонку, тоже со шляпкой, и спросил по-русски:

– А зачем две?

– Одна летняя, а другая зимняя, фетровая. У меня еще есть третья. Не могу же я быть об одной! Мы едем из Петербурга в Константинополь. В Петербурге зима, а в Константинополе будет весна. Здесь тоже ни весна, ни зима. Каждая шляпка по сезону.

– Три. Гм… – глубокомысленно улыбнулся чиновник. – А зачем они куплены в Вене? Вот на коробе стоит: «Wien». Новые шляпы.

– Да зачем же их из России-то везти и к тому же старые? – возражала Глафира Семеновна. – Мы едем гулять, я не привыкла отрепанная ходить.

– Гм… Три много.

– А вы женаты? У вашей жены меньше трех?

На поддержку жены выступил Николай Иванович и опять заговорил:

– Мы, милостивый государь, господин брат-славянин, русские, такие же славяне, как и вы, а не жиды, стало быть, хоть и с новыми вещами едем, но везем их не на продажу. Да-с… Если у нас много хороших вещей, так оттого, что мы люди с достатком, а не прощелыги.

Чиновник ничего не ответил, сделал лицо еще серьезнее, велел сопровождавшему его солдату налепить на три коробки ярлычки, удостоверяющие, что вещи досмотрены, и приступил к осмотру подушек и пледов, спрашивая мрачно:

– Табак? Чай? Папиросы?

– Смотрите, смотрите, – уклончиво отвечала Глафира Семеновна, ибо в багаже имелись и чай, и папиросы.

Чиновник рылся, нашел жестяную бонбоньерку с шоколадом, открыл ее и понюхал.

– Нет, уж я вас прошу не нюхать! – вспыхнула Глафира Семеновна. – Я после чужих носов есть не желаю. Скажите на милость, нюхать начал!

Чиновник вспыхнул и принялся за осмотр сундука, запускал руку на дно его, вытащил грязное белье, завернутое в газеты, и начал развертывать.

– Грязное белье это, грязное белье. Оставьте. Впрочем, может быть, тоже хотите понюхать, так понюхайте, – отчеканила ему Глафира Семеновна.

Николай Иванович только вздохнул и говорил:

– А еще брат-славянин! Эх, братья! Русским людям не верите! Приехали мы к вам в гости, как к соплеменным родным, а вы нас за контрабандистов считаете!

Окончив осмотр сундука, чиновник ткнул пальцем в коробок и спросил:

– Тут что?

– Еда, и больше ничего. Сыр есть, ветчина, колбаса, булки, апельсины, – отвечал Николай Иванович.

– Молим показать.

– Только еду не нюхать! Только не нюхать! А то все побросаю, – опять воскликнула Глафира Семеновна, открывая коробок. – Не хочу я и после славянского носа есть.

– Чай? Кружева? – снова задал вопрос чиновник и стал развертывать завернутую в бумагу и аккуратно уложенную еду.

– Ветчина тут, ветчина.

Чиновник развернул из бумаги нарезанную ломтиками ветчину и опять поднес в носу. Глафира Семеновна не вытерпела, вырвала у него ветчину и швырнула ему ее через голову, прибавив:

– Понюхали – и можете сами съесть!

Чиновника покоробило. Он засунул еще раз в короб руку и налепил на него пропускной ярлык. С ним заговорил по-сербски брюнет в очках и, очевидно, тоже протестовал и усовещевал бросить такой придирчивый осмотр. Оставалось досмотреть еще саквояж Глафиры Семеновны. Чиновник махнул рукой и налепил на него ярлык без досмотра.

– Слава тебе Господи! Наконец-то все кончилось! – воскликнул Николай Иванович. – Грешной душе в рай легче войти, чем через вашу таможню в Белград попасть! Ну, братья-славяне! – закончил он и стал связывать подушки.

VII

Таможенный осмотр был окончен. Глафира Семеновна, как говорится, и рвала и метала на таможенного чиновника.

– Носастый черт! Вообрази, он мне всю шляпку измял своими ручищами. Прелестную шляпку с розами и незабудками, которую я вчера купила в Вене у мадам Обермиллер на Роттурмштрассе, – говорила она Николаю Ивановичу. – Послушай… Ведь можно, я думаю, на него нашему консулу жаловаться? Ты, Николай, пожалуйся.

– Хорошо, хорошо, душечка, но прежде всего нужно разыскать наш паспорт, который взяли в прописку.

А носатые войники схватили уже их подушки и саквояжи и потащили к выходу, спрашивая Николая Ивановича:

– Какова гостионица, господине?

– Стойте, стойте, братушки! Прежде всего нужно паспорт… – останавливал он их.

Но паспорт уже нес еще один войник, потрясая им в воздухе и радостно восклицая:

– Овдзе пасс![17]

– Ну, слава Богу! – вырвалось восклицание у Николая Ивановича. – Пойдем, Глаша.

Он схватил паспорт и направился на подъезд в сопровождении войников и бараньих шапок. Бараньи шапки переругивались с войниками и отнимали у них подушки и саквояжи, но войники не отдавали. Глафира Семеновна следовала сзади. Один из войников, стоя на подъезде, звал экипаж.

– Бре, агояти![18] – кричал он, махая руками.

Подъехала карета, дребезжа и остовом, и колесами. На козлах сидела баранья шапка с такими громадными черными усами, что Глафира Семеновна воскликнула:

– Николай Иванович, посмотри, и здесь такие же венгерские цыгане! Взгляни на козлы.

– Нет, друг мой, это братья-славяне.

Между тем войники со словами «молимо, седите» усаживали их в карету и впихивали туда подушки и саквояжи. Большой сундук их две бараньи шапки поднимали на козлы. Глафира Семеновна тщательно пересчитывала свои вещи.

– Семь вещей, – сказала она.

– Седам…[19] – подтвердил один из войников и протянул к ней руку пригоршней.

Протянул руку и другой войник, и третий, и четвертый, и две бараньи шапки. Послышалось турецкое слово «бакшиш», то есть «на чай».

– Боже мой, сколько рук! – проговорил Николай Иванович, невольно улыбаясь. – Точь-в-точь у нас на паперти в кладбищенской церкви.

Он достал всю имевшуюся при нем мелочь в австрийских крейцерах и принялся наделять, распихивая по рукам. Послышались благодарности и приветствия.

– Захвалюем[20], господине! – сказал один.

– Захвалюем… Видетьсмо[21], – проговорил другой.

– С Богом остайте![22]

Извозчик с козел спрашивал, куда ехать.

– В гостиницу престолонаследника! – сказал Николай Иванович.

– Добре! Айде! – крикнули войники и бараньи шапки, и карета поехала по темному пустырю.

Пустырь направо, пустырь налево. Кой-где в потемках виднелся слабый свет. Мостовая была убийственная, из крупного булыжника, карета подпрыгивала и дребезжала гайками, стеклами, шалнерами.

– Боже мой! Да какая же это маленькая Вена! – удивлялась Глафира Семеновна, смотря в окно кареты на проезжаемые места. – Давеча в вагоне брюнет в очках сказал, что Белград – это маленькая Вена. Вот уж на Вену-то вовсе не похоже! Даже и на нашу Тверь их Белград не смахивает.

– Погоди. Ведь мы только еще от станции отъехали. А вон вдали электрический свет виднеется, так, может быть, там и есть маленькая Вена, – указал Николай Иванович.

И действительно, вдали мелькало электричество.

Начались двухэтажные каменные дома, но они чередовались с пустырями. Свернули за угол, и показался первый электрический фонарь, осветивший дома и тротуары, но прохожих на улице ни души. Дома, однако, стали попадаться всплошную, но дома какой-то казенной архитектуры и сплошь окрашенные в белую краску.

– Где же Вена-то? – повторила свой вопрос Глафира Семеновна. – Вот уж и электричество, а Вены я не вижу.

– Матушка, да почем же я-то знаю! – раздраженно отвечал Николай Иванович.

– В Вене оживленные улицы, толпы народа, а здесь никого и на улицах не видать.

– Может быть, оттого, что уж поздно. Десять часов.

– В Вене и в двенадцать часов ночи публика движется вереницами.

– Далась тебе эта Вена! Ну, человек так сказал. Любит он свой город – ну и хвалит его.

– Хорошую ли он нам гостиницу рекомендовал – вот что я думаю. Если у него этот Белград за маленькую Вену идет, так, может быть, и гостиница…

– Гостиница престолонаследника-то? Да он нам вовсе не рекомендовал ее, а только назвал несколько лучших гостиниц, а я и выбрал престолонаследника.

– Зачем же ты выбрал именно ее?

– Слово хорошее… Из-за слова… Кроме того, остальные гостиницы были с французскими названиями. Позволь, позволь… Да ты даже сама решила, что в разных готель де Пари мы уж и так много раз во всех городах останавливались.

Карета ехала по бульвару с деревьями, красующимися весенними голыми прутьями. Дома выросли в трехэтажные. Навстречу кареты по бульвару пробежал вагон электрической конки, вспыхивая огоньками по проволокам.

– Ну вот тебе и электрическая конка. Может быть, из-за этого-то наш сосед по вагону и сказал, что Белград – маленькая Вена, – проговорил Николай Иванович.

– А в Вене даже и электрической конки-то нет, – отвечала Глафира Семеновна.

В домах попадались лавки и магазины, но они были сплошь заперты. Виднелись незатейливые вывески на сербском и изредка на немецком языках. Глафира Семеновна читала вывески и говорила:

– Какой сербский язык-то легкий! Даже с нашими русскими буквами и совсем как по-русски… Коста Полтанов… Милан Иованов… Петко Петкович… – произносила она прочитанное и спросила: – Но отчего у них нигде буквы «ъ» нет?

– Да кто ж их знает! Должно быть, уж такая безъеристая грамматика сербская.

– Постой, постой… Вон у них есть буквы, которых у нас нет. Какое-то «ч» кверху ногами и «н» с «ериком» у правой палки, – рассматривала Глафира Семеновна буквы на вывесках.

Показалось большое здание с полосатыми будками и бродившими около него караульными солдатами с ружьями.

– Это что такое за здание? – задал себе вопрос Николай Иванович. – Дворец не дворец, казармы не казармы. Для острога – уж очень роскошно. Надо извозчика спросить.

Он высунулся из окна кареты и, указывая на здание пальцем, крикнул:

– Эй, братушка! Извозчик, что это такое? Чей это дом?

С козел отвечали два голоса. Что они говорили, Николай Иванович ничего не понял, но, к немалому своему удивлению, взглянув на козлы, увидал, кроме извозчика, войника, сидевшего рядом с извозчиком. Николай Иванович недоумевал, когда и зачем вскочил на козлы войник, и, подняв стекло у кареты, дрожащим голосом сказал жене:

– Глафира Семеновна! Вообрази, у нас на козлах сидит полицейский солдат.

– Как полицейский солдат? Что ему нужно? – тревожно спросила Глафира Семеновна.

– И ума не приложу. Удивительно, как мы не заметили, что он вскочил к нам на станции железной дороги, потому что иначе ему неоткуда взяться.

– Так прогони его. Я боюсь его, – произнесла Глафира Семеновна.

– Да и я побаиваюсь. Черт его знает, зачем он тут! Что ему нужно?

У Николая Ивановича уже тряслись руки. Он опять опустил стекло у кареты, выглянул в окошко и крикнул извозчику:

– Стой! стой, извозчик! Остановись!

Но извозчик, очевидно, не понял и не останавливался, а только пробормотал что-то в ответ.

– Остановись, мерзавец! – закричал Николай Иванович еще раз, но тщетно. – Не останавливается, – сообщил он жене, которая уж крестилась и была бледна как полотно. – Войник! Братушка! Зачем ты на козлы влез? Ступай прочь! – обратился он к полицейскому солдату и сделал ему пояснительный жест, чтобы он сходил с козел.

Войник пробормотал что-то с козел, но слезать и не думал. Извозчик усиленно погонял лошадей, махая на них руками. Николай Иванович, тоже уже побледневший, опустился в карете на подушки и прошептал жене:

– Вот что ты наделала своим строптивым характером в таможне! Ты кинула в лицо таможенному чиновнику куском ветчины, и за это нас теперь в полицию везут.

– Врешь… Врешь… Я вовсе и не думала ему в лицо кидать… Я перекинула только через голову… через голову… и ветчина упала на пол… Но ведь и он не имеет права…

Глафира Семеновна дрожала как в лихорадке.

– Да почем ты знаешь, что в полицию? – спросила она мужа. – Разве он тебе сказал?

– Черт его разберет, что он мне сказал! Но куда же нас иначе могут везти, ежели полицейский с козел не сходит? Конечно же в полицию. О, братья-славяне, братья-славяне! – роптал Николай Иванович, скрежеща зубами и сжимая кулаки. – Хорошо же вы принимаете у себя своих соплеменников, которые вас освобождали и за вас кровь проливали!

Глафира Семеновна была в полном отчаянии и бормотала:

– Но ведь мы можем жаловаться нашему консулу… Так нельзя же оставаться. Скажи, крикни ему, что мы будем жаловаться русскому консулу. Выгляни в окошко и крикни! Что ж ты сидишь как истукан! – крикнула она на мужа.

Карета свернула в улицу и остановилась у ворот белого двухэтажного дома. С козел соскочил войник и отворил дверцу кареты.

VIII

– Приехали… Доплясались!.. А все из-за тебя… – говорил Николай Иванович, прижавшись в угол кареты. – А все из-за тебя, Глафира Семеновна. Ну, посуди сама: разве можно в казенного таможенного чиновника бросать ветчиной! Вот теперь и вывертывайся как знаешь в полиции.

На глазах Глафиры Семеновны блистали слезы. Она жалась к мужу от протянутой к ней руки войника, предлагающего выйти из кареты, и бормотала:

– Но ведь и он тоже не имел права нюхать нашу ветчину. Ведь это же озорничество…

А войник продолжал стоять у дверей кареты и просил:

– Молимо, мадам, излазте…

– Уходи прочь! Не пойду я, никуда не пойду! – кричала на него Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, скажи ему, чтобы он к русскому консулу нас свез.

– Послушайте, братушка, – обратился Николай Иванович к войнику. – Вот вам прежде всего на чай крону и свезите нас к русскому консулу! Полиции нам никакой не надо. Без консула в полицию мы не пойдем.

Войник слушал, пучил глаза, но ничего не понимал. Взглянув, впрочем, на сунутую ему в руку крону, он улыбнулся и, сказав: «Захвалюем, господине!», опять стал настаивать о выходе из кареты.

– Гостиница престолонаследника… Молим… – сказал он и указал на дом.

Николай Иванович что-то сообразил и несколько оживился.

– Постой… – сказал он жене. – Не напрасная ли тревога с нашей стороны? Может быть, этот войник привез нас в гостиницу, а не в полицию. Он что-то бормочет о гостинице престолонаследника. Вы нас куда привезли, братушка, в гостиницу? – спросил он войника.

– Есте.

– В гостиницу престолонаследника?

– Есте, есте, господине, – подтвердил войник.

– Не верь, не верь! Он врет! Я по носу вижу, что врет! – предостерегала мужа Глафира Семеновна. – Ему бы только выманить нас из кареты. А это полиция… Видишь, и дом на манер казенного. Разве может быть в таком доме лучшая в Белграде гостиница!

– А вот пусть он мне укажет прежде вывеску на доме. Ведь уж ежели это гостиница, то должна быть и вывеска, – сообразил Николай Иванович. – Из кареты я не вылезу, а пусти меня на твое место, чтобы я мог выглянуть в окошко и посмотреть, есть ли над подъездом вывеска гостиницы, – обратился он к жене.

Глафира Семеновна захлопнула дверь кареты. В карете начались перемещения. Николай Иванович выглянул в окошко со стороны жены, задрал голову кверху и увидал вывеску, гласящую: «Гостиница престолонаследника».

– Гостиница! – радостно воскликнул он. – Войник не наврал! Можем выходить без опаски!

Как бы какой-то тяжелый камень отвалил от сердца у Глафиры Семеновны, и она просияла, но все-таки, руководствуясь осторожностью, еще раз спросила:

– Да верно ли, что гостиница? Ты хорошо ли разглядел вывеску?

– Хорошо, хорошо. Да вот и сама можешь посмотреть.

А войник между прочим уж позвонил в подъезд. Распахнулись широкие полотна ворот, заскрипев на ржавых петлях. Из ворот выходили баранья шапка в усах и с заспанными глазами, швейцар в фуражке с полинявшим золотым позументом, какой-то кудрявый малец в опанках (вроде наших лаптей, но из кожи), и все ринулись вытаскивать багаж из кареты. Глафира Семеновна уже не противилась, сама подавала им вещи и говорила мужу:

– Но все-таки нужно допытаться, для чего очутился у нас на козлах полицейский солдат. Ведь без нужды он не поехал бы.

– А вот войдем в гостиницу, там разузнаем от него, – отвечал Николай Иванович. – Я так думаю, что не для того ли, чтоб удостовериться в нашем месте жительства, где мы остановились.

– А зачем им наше жительство?

– Ах, Боже мой! А ветчина-то? А таможенный чиновник?

– Дался тебе этот таможенный чиновник с ветчиной! Да и я-то дура была, поверив тебе, что нас везут в полицию за то, что я кусок ветчины в чиновника кинула! Уж если бы этот чиновник давеча обиделся, то сейчас бы он нас и заарестовал.

– А вот посмотрим. Неизвестно еще, чем это все разыграется, – подмигнул жене Николай Иванович и, обратясь к швейцару, спросил: – Говорите по-русски? Комнату бы нам хорошую о двух кроватях?

– Есте, есте… Алес вас нур инен гефелих, мейн герр![23] – отвечал старик-швейцар.

– Немец! – воскликнул Николай Иванович. – Боже мой! В славянском городе Белграде – и вдруг немец!

– Срб, срб, господине. Заповедите…[24]

Швейцар поклонился. Войник подскочил к нему и спросил:

– Има ли добра соба?[25]

– Есте, есте, – закивал швейцар. – Козма! Покажи. Дай, да видит господине, – обратился он к бараньей шапке с заспанными глазами и в усах.

– Отлично говорит по-русски. Не понимаю, что ему вдруг вздумалось из себя немца разыгрывать! – пожал плечами Николай Иванович и вместе с женой отправился в подъезд, а затем вверх по каменной лестнице смотреть комнату.

Лестница была холодная, серой окраски, неприветливая, уставленная чахлыми растениями, без ковра. На площадке стояли старинные английские часы в высоком и узком, красного дерева чехле. Освещено было скудно.

– Неужели это лучшая гостиница здесь? – спрашивала Глафира Семеновна у мужа.

– Да кто ж их знает, милая! Брюнет в очках рекомендовал нам за лучшую.

– Ну маленькая Вена! И это называется маленькая Вена! Пожалуй, здесь и поесть ничего не найдется? А я есть страсть как хочу.

– Ну как не найтиться! Эй, шапка! Ресторан у вас есть?

– Есте, есте, има, господине.

Подскочил к шапке и войник, все еще сопровождавший супругов.

– Има ли што готово да се еде? – в свою очередь спросил он шапку.

– Има, има, все има… – был ответ.

– Боже мой! Да этот злосчастный войник все еще здесь! – удивилась Глафира Семеновна. – Что ему нужно? Прогони его, пожалуйста, – обратилась она к мужу.

– Эй, шапка! Послушай! Прогони ты, ради Бога, этого войника. Чего ему от нас нужно? – сказал Николай Иванович, указывая на полицейского солдата.

Шапка смотрела на Николая Ивановича, но не понимала, что от нее требуют. Николай Иванович стал показывать жестами. Он загородил войнику дорогу в коридор и заговорил:

– Провались ты! Уйди к черту! Не нужно нам тебя! Шапка! Гони его!

Войник протянул руку пригоршней:

– Интерес, господине… Бакшиш…

– Какой такой бакшиш? Я тебе два раза уж давал бакшиш!.. – обозлился Николай Иванович.

– Он хтыт от нас бакшиш, господине, – пояснила шапка, тыкая себя в грудь, и сказала войнику: – Иде на контора… Там господар…

– Ну, с Богом… – поклонился войник супругам и неохотно стал спускаться вниз по лестнице, чтоб обратиться за бакшишом в контору, где сидит «господар», то есть хозяин гостиницы.

– Глаша! Глаша! Теперь объяснилось, отчего войник приехал с нами на козлах, – сказал жене Николай Иванович. – Он приехал сюда, чтобы показать, что он нас рекомендовал в эту гостиницу, и сорвать с хозяина бакшиш, интерес, то есть известный процент.

– Есте, есте, господине, – поддакнула шапка.

– Ах вот в чем дело! Ну, теперь я понимаю. Это так… – проговорила Глафира Семеновна. – А давеча ты напугал. Стал уверять, что нас он в полицию везет.

– Да почем же я знал, душечка!.. Мне так думалось.

Они стояли в плохо освещенном широком коридоре. Баранья шапка распахнула им дверь в темную комнату.

– Осам динары за дан…[26] – объявила шапка цену за комнату.

IX

Кудрявый, черномазый малец в опанках втащил в комнату две шестириковые свечки в подсвечниках – и комната слабо осветилась. Это была большая, о трех окнах, комната со стенами и потолком, раскрашенными по трафарету клеевой краской. На потолке виднелись цветы и пальмовые ветви, по стенам – серые розетки в белом фоне. У стен одна против другой стояли две кровати венского типа со спинками из листового железа, раскрашенными как подносы. Перины и подушки на кроватях были прикрыты пестрыми сербскими коврами. Мебель была тоже венская, легкая, с привязными жиденькими подушками к сиденью, на выкрашенном суриком полу лежал небольшой мохнатый ковер. В углу помещалась маленькая изразцовая печка. Показав комнату, баранья шапка спросила:

– Добре, господине?

– Добре-то добре… – отвечал Николай Иванович, посмотрев по сторонам, – но уж очень темно. Нельзя ли нам лампу подать? Есть у вас лампа?

– Есте, есте… Има, господине, – отвечала шапка. – Дакле с Богом, видетьемо се[27], – поклонилась она и хотела уходить.

– Стой, стой! – остановил шапку Николай Иванович. – Мы сейчас умоемся, да надо будет нам поесть и хорошенько чаю напиться, по-русски, знаешь, настоящим образом, на православный славянский манер, с самоваром. Понял?

Баранья шапка слушала и хлопала глазами.

– Не понял. Вот поди ж ты, кажись, уж настоящие славяне, а по-русски иное совсем не понимают, – сказал Николай Иванович жене. – Ясти, ясти… Аз ясти хощу… – начал он ломать язык, обратясь снова к шапке, раскрыл рот и показал туда пальцем.

– Има, господине… – кивнула шапка.

– Да что има-то? Карта есть? Принеси карту кушанья и вин!

– Одна, господине… Упут…[28] – поклонилась шапка и исчезла.

Супруги начали приготовляться к умыванью, но только что Глафира Семеновна сняла с себя лиф и платье, как раздался сильный стук в дверь.

– Кто там? Погоди! Карту потом подашь. Прежде дай помыться! – крикнул Николай Иванович, думая, что это баранья шапка с картой кушаний, и снял с себя пиджак.

Стук повторился.

– Говорят тебе, подожди! Не умрешь там.

Николай Иванович снял рукавчики и стал намыливать себе руки. Стучать продолжали.

– Врешь, врешь! Над тобой не каплет, – отвечал Николай Иванович и начал мыть лицо.

Стук усиливался, и бормотали два голоса.

– Вот неймется-то! Ну прислуга! Ломятся, да и шабаш!

Николай Иванович наскоро смыл мыло с лица и приотворил дверь. В коридоре стоял извозчик, которому не заплатили еще денег за привоз с железнодорожной станции. Его привел носастый войник, который ехал на козлах.

– Батюшки! Извозчику-то мы и забыли впопыхах заплатить деньги! – воскликнул Николай Иванович. – Но ты здесь, эфиопская морда, зачем? – обратился он к войнику.

Бормотал что-то по-сербски извозчик, бормотал что-то и войник, но Николай Иванович ничего не понимал.

– Сейчас. Дай мне только утереться-то. Видишь, я мокрый, – сказал он извозчику и показал полотенце. – Глаша! Чем я с извозчиком рассчитаюсь? У меня ни копейки сербских денег, – обратился он к жене, которая плескалась в чашке.

– Да дай ему рубль, а он тебе сдачи сдаст. Неужто уж сербы-то нашего рубля не знают? Ведь братья-славяне, – отвечала Глафира Семеновна.

Николай Иванович отерся полотенцем, достал рублевую бумажку и, подойдя к полуотворенной двери, сказал извозчику:

– Братушка! Вот тебе наш русский рубль. У меня нет сербских денег. Возьмешь рубль?

Извозчик посмотрел на протянутую ему рублевую бумажку и отмахнулся.

– Айа, айа. Треба три динары[29], – сказал он.

– Фу ты леший! Да если у меня нет динаров! Ну разменяешь завтра на свои динары. Три динара… Я тебе больше даю. Я даю рубль. Твой динар – четвертак, а я тебе четыре четвертака даю! Бери уж без сдачи. Черт с тобой!

Опять протянута рублевая бумажка, опять замахал руками извозчик, попятился и заговорил что-то по-сербски.

– Не берет, черномазый, – отнесся Николай Иванович к жене. – Вот они братья-то славяне! Даже нашего русского рубля не знают. Спасали, спасали их, а они от русского рубля отказываются. Я не знаю, что теперь и делать?

– Да дай ему гульден. Авось возьмет. Ведь на станции австрийскими деньгами рассчитывался же, – сказала Глафира Семеновна, обтирая лицо, шею и руки полотенцем.

– Да у меня и гульдена нет. В том-то и дело, что я на станции все австрийские деньги роздал.

– У меня есть. Два гульдена осталось. Вот тебе.

И Глафира Семеновна подала мужу новенький гульден.

– Братушка! А гульден возьмешь? – спросил Николай Иванович извозчика, протягивая ему монету.

Тот взял гульден и сказал:

– Малко. Иошт треба. Се два с половина динары…

– Мало ему. Нет ли у тебя хоть сколько-нибудь австрийской мелочи? – спросил Николай Иванович.

Глафира Семеновна подала ему несколько никелевых австрийских монеток. Николай Иванович прибавил их к гульдену.

– Захвалюем, господине, – поблагодарил извозчик, поклонившись, и тотчас же поделился деньгами с войником, передав ему мелочь.

– Глаша! Вообрази! Почтенный носатый войник и с извозчика нашего сорвал халтуру! – воскликнул Николай Иванович.

– Да что ты! Вот ярыга-то! Славянин ли уж он? Может быть, жид, – выразила сомнение супруга и стала со свечкой оглядывать постель. – Все чисто, – сказала она, заглядывая под ковер. – Мягкий тюфяк на пружинах и хорошее одеяло.

Вскоре явился владелец бараньей шапки, на этот раз уже без шапки и переменив замасленный серый пиджак на черный. Он внес в комнату лампу, поставил ее на стол и положил около нее тетрадку, составляющую репертуар кушаний и вин ресторана, находящегося при гостинице престолонаследника.

– А! и карточку принес, братушка! Ну, спасибо. Захвалюем… – произнес Николай Иванович, запомня часто слышимое им слово, и стал перелистывать книжку.

Книжка была рукописная. Кушанья были в ней названы по-немецки, по-сербски, но написаны преплохим почерком.

– Ну-с, будем читать. Не знаю только, разберем ли мы тут что-нибудь, – сказал он.

– Да не стоит и разбирать, – отвечала Глафира Семеновна. – Все равно, кроме бифштекса, я есть ничего не буду. Бифштекс с картофелем и чаю… Чаю до смерти хочу. Просто умираю.

– Не хочешь ли, может быть, предварительно квасу? – предложил Николай Иванович. – Квас уж наверное в славянской земле есть.

– Пожалуй. Кисленького хорошо. Ужасная у меня после этого переполоха с полицейским солдатом жажда явилась… Знаешь, я не на шутку тогда испугалась.

– Еще бы не испугаться! Я сам струсил.

– Ну, да ты-то трус известный. Ты везде… Есть у вас квас? Славянский квас? – спросила Глафира Семеновна человека, принесшего карту.

Тот выпучил глаза и не знал, что отвечать.

– Квас, квас. Разве не знаешь, что такое квас? – повторил Николай Иванович. – Пить… Пити… – пояснил он.

– Нийе… Не има… – отрицательно потряс головой слуга.

– Странное дело! Славянские люди – и простого славянского напитка не имеют!

– Тогда пусть подаст скорее чаю и два бифштекса, – сказала Глафира Семеновна.

– Ну так вот… Скорей чаю и два бифштекса с картофелем, а остальное мы потом выберем, – обратился к слуге Николай Иванович. – Чай, надеюсь, есть? Чай. По-немецки – те…

– Есте, есте… – кивнул слуга.

– И бифштексы есть?

– Има… Има… Есте.

– Ну слава Богу! Так живо!.. Два бифштекса и чай. Да подать самовар! Два бифштекса. Два… Смотри не перепутай.

И Николай Иванович показал удаляющемуся слуге два пальца.

X

– Ну, какие у них там есть кушанья? Прочти-ка… – спрашивала Глафира Семеновна мужа, вздевшего на нос пенсне и смотрящего в карточку.

– Все разобрать трудно. Иное так написано, словно слон брюхом ползал, – отвечал тот. – Но вот сказано: супа…

– Какой суп?

– А кто ж его знает! Просто: супа. Конечно, уж у них особенных разносолов нет. Сейчас видно, что сербы народ неполированный. Хочешь, спросим супу?

– Нет, я не стану есть.

– Отчего?

– Не стану. Кто их знает, что у них там намешано! Посмотри, что еще есть?

– Риба… Но ведь рыбу ты не станешь кушать.

– Само собой.

– А я спрошу себе порцию рыбы. Только вот не знаю, какая это рыба. Такое слово, что натощак и не выговоришь. Крто… Не ведь что такое!

– Постой… Нет ли какого-нибудь жаркого? – сказала Глафира Семеновна и сама подсела к мужу разбирать кушанья.

– «Печене»… – прочел Николай Иванович. – Вот печенье есть.

– Да ведь печенье это к чаю или на сладкое, – возразила Глафира Семеновна.

– Погоди, погоди… Добился толку. Печене – по-ихнему жаркое и есть, потому вот видишь сбоку написано по-немецки: «братен».

– Да, братен – жаркое. Но какое жаркое?

– А вот сейчас давай разбирать вдвоем. Во-первых, «пиле», во-вторых, «просад».

– А что это значит – «пиле»?[30]

– Да кто ж их знает? Никогда я не воображал, что среди этих братьев-славян мы будем как в темном лесу. Разбери, что это такое – «пиле»?

– Может быть, коза или галка.

– Уж и галка!

– Да кто ж их знает! Давай искать телятины. Как телятина по-ихнему?

– Почем же мне-то знать. Погоди, погоди. Нашел знакомое блюдо: «кокош», сбоку по-немецки: «хун» – курица. Стало быть, «кокош» – курица.

– Скорей же «кокош» – яйца… – возразила супруга.

– Нет, яйца – «яе». Вот они в самом начале, а сбоку по-немецки: «ейер».

– «Чурка», «зец»…[31] – читала Глафира Семеновна. – Не знаешь, что это значит?

– Душенька, да ведь я столько же знаю по сербски, сколько и ты, – отвечал Николай Иванович.

– Ищи ты телятину или телячьи котлеты.

– Да ежели нет их. Стой! Еще знакомое блюдо нашел! «Овече мясо», – прочел Николай Иванович. – Это баранина. Хочешь баранины?

– Бог с ней. Свечным салом будет пахнуть, – поморщилась Глафира Семеновна. – Нет, уж лучше яиц спроси. Самое безопасное! Наверное не ошибешься.

– Стоило из-за этого рассматривать карточку!

Показался слуга. Он внес два подноса. На каждом подносе стояло по чайной чашке, по блюдечку с сахаром, по маленькому мельхиоровому чайнику и по полулимону на тарелочке.

– Что это? – воскликнул Николай Иванович, указывая на подносы.

– Чай, господине, – отвечал слуга.

– А где ж самовар? Давай самовар.

Слуга выпучил глаза и не знал, что от него требуют.

– Самовар! – повторил Николай Иванович.

– Темашине… – прибавила Глафира Семеновна по-немецки.

– А, темашине… Нема темашине… – покачал головой слуга.

– Как нема! В славянской земле, в сербском городе Белграде, да чтоб не было самовара к чаю! – воскликнули в один голос супруги. – Не верю.

– Нема… – стоял на своем слуга.

– Ну так, стало быть, у вас здесь не славянская гостиница, а жидовская, – сказал Николай Иванович. – И очень мы жалеем, что попали к жидам.

Глафира Семеновна сейчас открыла чайники, понюхала чай и воскликнула:

– Николай! Вообрази, и чай-то не по-русски заварен, а по-английски, скипечен. Точь-в-точь такой, что нам в Париже в гостиницах подавали. Ну что ж это такое! Даже чаю напиться настоящим манером в славянском городе невозможно!

Слуга стоял и смотрел совсем растерянно.

– Кипяток есть? Вода горячая есть? – спрашивала у него Глафира Семеновна. – Понимаешь, горячая теплая вода.

– Топла вода? Има… – поклонился слуга.

– Ну так вот тебе чайник, и принеси сейчас его полный кипятком. – Глафира Семеновна подала ему свой дорожный металлический чайник.

– Да тащи скорей сюда бифштексы! – прибавил Николай Иванович.

Слуга кисло улыбнулся и сказал:

– Нема бифштексы.

– Как нема? Ах ты, разбойник! Да что же мы будем есть? Ясти-то что мы будем?

– Нема, нема… – твердил слуга, разводя руками, и начал что-то доказывать супругам, скороговоркой бормоча по-сербски.

– Не болтай, не болтай… Все равно ничего не понимаю! – махнул ему рукой Николай Иванович и спросил: – Что же у вас есть нам поесть? Ясти… Понимаешь, ясти!

– Овече мясо има… – отвечал слуга.

– Только? А кокош? Есть у тебя кокош жареный? Это по-нашему курица. Печене кокош?

– Кокош? Нема кокош.

– И кокош нема? Ну просад тогда. Вот тут стоит какой-то просад, – ткнул Николай Иванович пальцем в карту кушаний.

– Просад? Нема просад, – отрицательно потряс головой слуга.

– Да у вас, у чертей, ничего нет! Ловко. Рыба по крайней мере есть ли?

– Нема риба.

– Ну скажите на милость, и рыбы нет! Решительно ничего нет. Что же мы есть-то будем?

– Из своей провизии разве что-нибудь поесть? – отвечала Глафира Семеновна. – Но ветчину я в таможне кинула. Впрочем, сыр есть и икра есть. Спроси, Николай, яиц и хлеба. Яйца уж наверное есть. Яиц и хлеба. Да хлеба-то побольше, – обратилась она к мужу.

– Ах, вы несчастные, несчастные! – покачал головой Николай Иванович.

– Вечер, господине, ночь, господине… – разводил руками слуга, ссылаясь на то, что теперь поздно. – Единаесты саат[32], – прибавил он.

– Ну, слушай, братушка. Яйца уж наверное у вас есть. Яе…

– Яе? Има… Есте, есте.

– Ну так принеси десяток яиц вкрутую или всмятку, как хочешь. Десять яе! И хлеба. Да побольше хлеба. Понимаешь, что такое хлеб?

– Хлеб? Есте.

– Ну слава Богу. Да кипятку вот в этот чайник… И две порции овечьего мяса.

– Овечье мясо? Есте.

– И десяток яиц.

Николай Иванович растопырил перед слугой все десять пальцев обеих рук и прибавил: «Только скорей».

– Нет, какова славянская земелька! – воскликнул он. – В столичном городе Белграде, в лучшей гостинице не имеют самовара и в одиннадцать часов вечера из буфета уж ничего получить нельзя!

Но супругов ждало еще большее разочарование. Вскоре слуга вернулся, и хотя принес, что от него требовали, но овечье мясо оказалось холодное, яйца были сырые, хлеб какой-то полубелый и черствый, а вместо кипятку в чайнике была только чуть теплая вода. Он начал пространно говорить что-то в свое оправдание, но Николай Иванович вспылил и выгнал его вон.

– Делать нечего! Придется чайничать так, как в Париже чайничали! – вздохнула Глафира Семеновна вынула из саквояжа дорожный спиртовой таган, бутылку со спиртом и принялась кипятить воду в своем металлическом чайнике.

В комнату вошла заспанная горничная с целой копной волос на голове, принялась стлать чистое белье на постели, остановилась и в удивлении стала смотреть на хозяйничанье Глафиры Семеновны.

– Чего смотришь? Чего рот разинула? – сказала ей та. – У, дикая! – прибавила она и улыбнулась.

XI

Утром супруги Ивановы долго бы еще спали, но раздался стук в дверь. Глафира Семеновна проснулась первая и стала будить мужа. Тот не просыпался. Стук усиливался.

– Николай! Кто-то стучит из коридора. Уж не случилось ли чего? Встань, пожалуйста, и посмотри, что такое… – крикнула она. – Может быть, пожар.

При слове «пожар» Николай Иванович горохом скатился с постели и бросился к двери.

– Кто там? Что надо? – кричал он.

За дверью кто-то бормотал что-то по-сербски. Николай Иванович приотворил дверь и выглянул в коридор. Перед ним стоял вчерашний черномазый малец в опанках и подавал выставленные с вечера для чистки сапоги Николая Ивановича, а сзади мальца лежала маленькая вязанка коротеньких дубовых дров.

– И из-за сапогов ты смеешь нас будить! – закричал на него Николай Иванович, схватив сапоги. – Благодари Бога, что я раздет и мне нельзя выскочить в коридор, а то я задал бы тебе, косматому, трепку! Черт! Не мог поставить вычищенные сапоги у дверей!

Малец испуганно попятился, но, указывая на вязанку дров, продолжал бормотать. Слышались слова: «дрова», «студено».

– Вон! – крикнул на него Николай Иванович и захлопнул дверь, щелкнув замком. – Вообрази, вчерашний черномазый малец принес сапоги и дрова и лезет к нам топить печь, – сказал он жене. – Смеет будить, каналья, когда его не просили!

Глафира Семеновна потягивалась на постели.

– Да порядки-то здесь, посмотрю я, как у нас в глухой провинции на постоялых дворах. Помнишь, в Тихвин на богомолье ездили и остановились на постоялом дворе?

– В Тихвине на постоялом дворе нас хоть кормили отлично. Мы также приехали вечером и сейчас же нам дали жирных горячих щей к ужину и жареного поросенка с кашей, – отвечал Николай Иванович. – А здесь, в Белграде, вчера, кроме холодной баранины и сырых яиц, ничего не нашлось для нас. Там, в Тихвине, действительно подняли нас утром в шесть часов, но шумели постояльцы, а не прислуга.

– Так-то оно так, но на самом деле уж пора и вставать. Десятый час, – проговорила Глафира Семеновна и стала одеваться.

Одевался и Николай Иванович и говорил:

– Придется уж по утрам кофей пить, как в немецких городах. Очевидно, о настоящем чае и здесь мечтать нечего. Самовара в славянской земле не знают! – негодовал он. – Ах черти!

Надев сапоги и панталоны, он подошел к электрическому звонку, чтоб позвонить прислугу и приказать подать кофе с хлебом, и остановился перед надписью над звонком, сделанною по-сербски и по-немецки и гласящею, кого из прислуги сколькими звонками вызывать.

– Ну-ка, будем начинать учиться по-сербски, – сказал он. – Есть рукописочка. Вот вчерашний черномазый слуга, не могший схлопотать нам даже бифштексов к ужину, по-сербски так же называется, как и по-немецки, – келнер. Разница только, что мягкого знака нет. А девушка – «медхен» по-немецки – по-сербски уж совсем иначе: «собарица».

– Как? – спросила Глафира Семеновна.

– Собарица. Запомни, Глаша.

– Собарица, собарица… – повторила Глафира Семеновна. – Ну да я потом запишу.

– А вот малец в опанках, что сейчас нас разбудил, называется покутарь. Запомни: покутарь… Его надо вызывать тремя звонками, собарицу – двумя, а келнера – одним. «Едан путь»… «Ейн маль», по-немецки, а по-русски «один раз». Будем звонить келнера…

И Николай Иванович, прижав пуговку электрического звонка, позвонил один раз.

– Погоди. Дай же мне одеться настоящим манером, – сказала Глафира Семеновна, накидывая на себя юбку. – Ведь ты зовешь мужчину.

– Поверь, что три раза успеешь одеться, пока он придет на звонок.

Николай Иванович не ошибся. Глафира Семеновна умылась и надела на себя ночную кофточку с кружевами и прошивками, а «келнер» все еще не являлся. Пришлось звонить вторично. Николай Иванович подошел к окну, выходившему на улицу. Улица была пустынна, хотя перед окном на противоположной стороне были два магазина с вывешенными на них шерстяными и бумажными материями. Только приказчик в пиджаке и шляпе котелком мел тротуар перед лавкой да прошла баранья шапка в куртке и опанках, с коромыслом на плече, по концам которого висели вниз головами привязанные за ноги живые утки и куры.

– Посмотри, посмотри, Глаша, живых птиц, привязанных за ноги, тащат! – крикнул Николай Иванович жене и прибавил: – Вот где обществу-то покровительства животным надо смотреть!

– Ах варвары! – воскликнула Глафира Семеновна, подойдя к окну.

– Да, по всему видно, что это серый, неполированный народ. Ну убей их, а потом и тащи. А то без нужды мучить птиц! Однако кельнер-то не показывается.

Николай Иванович позвонил в третий раз. Явилась черноглазая горничная с копной волос на голове, та самая, что вчера стлала белье на постель.

– Собарица? – спросил ее Николай Иванович.

– Собарица, – кивнула та. – Што вам е по воли? Заповедите[33].

– Ужасно мне нравится это слово – собарица, – улыбнулся Николай Иванович жене.

– Ну-ну-ну… – сморщила брови Глафира Семеновна – Прошу только на нее особенно не заглядываться.

– Как тебе не стыдно, душечка! – пожал плечами Николай Иванович.

– Знаю я, знаю вас! Помню историю в Париже, в гостинице. Это только у вас память коротка.

– Мы, милая собарица, звали кельнера, а не вас, – обратился к горничной Николай Иванович.

– Вот уж ты сейчас и «милая», и все… – поставила ему шпильку жена.

– Да брось ты. Как тебе не стыдно! С прислугой нужно быть ласковым.

– Однако ты не называл милым вчерашнего эфиопа!

– Кафе нам треба, кафе. Два кафе. Скажите кельнеру, чтобы он принес нам два кафе с молоком. Кафе, молоко, масло, хлеб, – старался сколь можно понятливее отдать приказ Николай Иванович и спросил: – Поняли?

– Кафе, млеко, масло, хлеб? Добре, господине, – поклонилась горничная и удалилась.

– Сейчас мы напьемся кофею, оденемся и поедем осматривать город, – сказал Николай Иванович жене, которая, все еще надувши губы, стояла у окна и смотрела на улицу.

– Да, но только надо будет послать из гостиницы за извозчиком, потому вот уж я сколько времени стою у окна и смотрю на улицу – на улице ни одного извозчика, – отвечала Глафира Семеновна.

– Пошлем, пошлем. Сейчас вот я позвоню и велю послать.

– Только уж, пожалуйста, не вызывайте этой собарицы!

– Позволь… Да кто же ее вызывал? Она сама явилась.

– На ловца и зверь бежит. А ты уж сейчас и улыбки всякие перед ней начал расточать, плотоядные какие-то глаза сделал.

– Оставь, пожалуйста. Ах, Глаша, Глаша!

Показался кельнер и принес кофе, молоко, хлеб и масло. Все это было прилично сервировано.

– Ну вот, что на немецкий манер, то они здесь отлично подают, – проговорил Николай Иванович, усаживаясь за стол. – Вот что, милый мужчина, – обратился он к кельнеру. – Нам нужно извозчика, экипаж, чтобы ехать. Так вот приведите.

– Экипаже? Има, има, господине! – И кельнер заговорил что-то по-сербски.

– Ну довольно, довольно… Понял – и уходи! – махнул ему Николай Иванович.

Через час Николай Иванович и разряженная Глафира Семеновна сходили по лестнице в подъезд, у которого их ждал экипаж.

XII

– Помози Бог! – раскланялся швейцар с постояльцами.

– Добро ютро! – робко произнес малец в опанках, который был в подъезде около швейцара.

Затем швейцар попросил у Николая Ивановича на немецком языке дать ему визитную карточку, дабы с нее выставить его фамилию на доске с именами постояльцев. Николай Иванович дал.

– Никола Иванович Иванов, – прочел вслух швейцар и спросил: – Экселенц?[34]

– Какое! – махнул рукой Николай Иванович. – Простой русский человек.

– Эфенди? – допытывался швейцар. – Официр? С Петроград?

– Ну, пусть буду эфенди с Петроград.

Экипаж, который ждал супругов у подъезда, был та же самая карета, в которой они приехали в гостиницу со станции, на козлах сидела та же баранья шапка в длинных усах, которая вчера так долго спорила с Николаем Ивановичем, не принимая русского рубля. Увидав карету и возницу, супруги замахали руками и не хотели в нее садиться.

– Нет-нет! Что это за экипаж! Неужто вы не могли лучше-то нам припасти! – закричал Николай Иванович, обращаясь к швейцару. – И наконец, нам нужно фаэтон, а не карету. Мы едем смотреть город. Что мы увидим из кареты? Приведи другой экипаж.

– Нема другой.

– Как – нема? Нам нужен открытый экипаж, фаэтон.

– Будет фаэтон, – сказал возница, слыша разговор, соскочил с козел и стал превращать карету в фаэтон, так как она изображала из себя ландо, в нескольких местах связанное по шарнирам веревками. Он вынул нож, перерезал веревки и стал откидывать верх.

– Добре буде. Изволите сести, – сказал он наконец, сделав экипаж открытым.

Супруги посмотрели направо и налево по улице, экипажа другого не было, и пришлось садиться в этот.

Экипаж помчался, дребезжа гайками и стеклами.

– Куда возити? – обратился к супругам извозчик.

– Семо и овамо, – отвечал Николай Иванович, припоминая старославянские слова и приспособляясь к местному языку. – Смотреть град… Град ваш видити… улицы, дворец.

– Град позити? Добре, господине.

Проехали одну улицу, другую – пусто. Кой-где виднеется пешеход, редко два. Женщин еще того меньше. Прошел офицер в серо-синем пальто и такой же шапочке-скуфейке, гремя кавалерийской саблей, – совсем австриец, и даже монокль в глазу на излюбленный австрийский кавалерийский манер. Он посмотрел на Глафиру Семеновну и улыбнулся.

– Чего он зубы скалит? – спросила та мужа.

– Душечка, у тебя уж крылья очень велики на новой шляпке – вот он, должно быть…

– Да ведь это последний фасон из Вены.

– Все-таки велики. Ты знаешь, в карету ты и не влезла в этой шляпке. Ведь каланча какая-то с крыльями и флагами у тебя на голове.

– Выдумайте еще что-нибудь!

Въехали в улицу с магазинами в домах. На окнах – материи, ковры, шляпки, мужские шляпы и готовое платье, но ни входящих, ни выходящих из лавок не видать. Прошла через улицу баба, совсем наша русская баба в ситцевом платке на голове и в ситцевом кубовом платье. Она несла на плече палку, а на концах палки были глиняные кувшины с узкими горлами, привязанные на веревках. Прошел взвод солдат, попался один-единственный экипаж, еще более убогий, чем тот, в котором сидели супруги.

– Вот тебе и маленькая Вена! Очень похожа! – иронически восклицала Глафира Семеновна. – Где же наконец дамы-то? Мы еще не видели ни одной порядочной дамы.

– А вон наверху в окне дама подол у юбки вытряхает, – указал Николай Иванович.

Действительно, во втором этаже выбеленного известкой каменного дома стояла у окна, очевидно, «собарица» и вытрясала выставленный на улицу пыльный подол женского платья. Немного подальше другая такая же «собарица» вывешивала за окно детский тюфяк с большим мокрым пятном посредине.

Выехали на бульвар. Стали попадаться дома с лепной отделкой и выкрашенные не в одну только белую краску. Здания стали выше. Прошмыгнул вагон электрической конки, но наполовину пустой.

– Какая это улица? Как она называется? – спросил Николай Иванович у извозчика.

– Княже Михаила, а тамо Теразия улица… – отвечал извозчик, указывая на продолжение улицы.

Улица эта со своими зданиями действительно смахивала немножко на Вену в миниатюре, если не обращать внимания на малолюдность, и Глафира Семеновна сказала:

– Вот эту-то местность, должно быть, наш сербский брюнет и называл маленькой Веной.

Показалась площадь с большим зданием.

– Университет, – указал извозчик.

Ехали далее. Показалось двухэтажное красивое здание с тремя куполами, стояли будки и ходили часовые.

– Кралев конак, – отрекомендовал опять извозчик.

– Конак – это дворец! Королевский дворец, – пояснил жене Николай Иванович и спросил возницу: – Здесь и живет король?

– Не… Овзде краль[35]. Малы конак, – указал он на другое здание, рядом.

– Вот видишь, у них два дворца – большой и малый. Король живет в малом, – сказал Николай Иванович и указал на следующее здание, спросив возницу: – А это что?

– Кролевско министерство, – был ответ.

– Дама, дама идет! Даже две дамы! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая на идущих им навстречу дам. – Ну, вот посмотри на них. Разве у них перья на шляпках ниже моих? – спросила она.

– Да, тоже двухэтажные, но у тебя все-таки выше. У тебя какой-то мезонин еще сверху.

– Дурак, – обиделась Глафира Семеновна. – Не понимаешь женских мод. Слушайте, извозчик, свезите нас теперь посмотреть Дунай. Понимаете: река Дунай. Так по-вашему она зовется, что ли? – обратилась она к вознице.

– Есте, есте. Найприе треба твердыня пазити[36], – отвечал тот.

– Ну, твердыню так твердыню, – сказал Николай Иванович, поняв, что «твердыня» – крепость, и прибавил: – Слова-то у них… Только вдуматься надо – и сейчас поймешь…

Возница погнал лошадей. Экипаж понесся в гору и опять стал спускаться. Стали попадаться совсем развалившиеся домишки, иногда просто мазанки. У некоторых домишек прямо не хватало сбоку одной стены, то там, то сям попадались заколоченные досками окна. В более сносных домишках были кофейни с вывесками, гласящими: «Кафана». Над дверями висели колбасы, попадались цирульни, в отворенные двери которых были видны цирульники, бреющие подбородки черноусых субъектов. Народу стало попадаться по пути больше, но все это был простой народ в опанках и бараньих шапках, бабы в ситцевых платках. То там, то сям мелькали лавчонки ремесленников, тут же, на порогах своих лавчонок, занимающихся своим ремеслом. Вот на ржавой вывеске изображены ножницы и надпись «Терзия» (т. е. портной), а на пороге сидит портной и ковыряет иглой какую-то материю. Далее слесарь подпиливает какой-то крюк.

– Стари турски град, – отрекомендовал возница местность.

– Старый турецкий город, – пояснил Николай Иванович жене.

– Понимаю, понимаю. Неужто уж ты думаешь, что я меньше твоего понимаю по-сербски, – отвечала та, сморщила нос и прибавила: – А только и вонища же здесь!

Действительно, на улице была грязь непролазная и благоухала как помойная яма.

XIII

– Има мнози турки здесь? – спрашивал Николай Иванович возницу, ломая язык и думая, что он говорит по-сербски.

– Мало, господине. Свагдзе[37] србски народ. Стари туркски град.

– Теперь мало турок. Это старый турецкий город, – опять пояснил жене Николай Иванович.

– Пожалуйста, не объясняй. Все понимаю, – отвечала та. – Вот еще какой профессор сербского языка выискался!

Начали снова подниматься в гору. Поперек стояла крепостная стена, начинающая уже сильно разрушаться. Проехали ворота с турецкой надписью над ними, оставшейся еще от прежнего турецкого владычества. Стали появляться солдаты, мелкие, плохо выправленные. Они с любопытством смотрели на экипаж, очевидно бывающий здесь редким гостем. Опять полуразрушенные стены, небольшой домик с гауптвахтой. На крепостных стенах виднелось еще кое-где забытое изображение луны. Опять проехали крепостные ворота. Около стен везде валяется щебень. А вот овраг и свалка мусору. Виднеются черепки битой посуды, куски жести, изломанные коробки из-под чего-то, тряпки, стоптанный башмак. Дорога шла в гору террасами. Наконец открылся великолепный вид на две реки.

– Сава… Дунай… – указал возница на впадающую в Дунай Саву.

– «На Саву, на Драву, на синий Дунай», – сказал Николай Иванович и прибавил: – Это в какой-то песне поется.

– Кажется, ты сам сочинил эту песню, – усумнилась Глафира Семеновна.

– Ну вот… Почему же мне река Драва-то вспомнилась?

– В географии учил.

На Дунае и на Саве виднелись мачтовые суда и пароходы, стоявшие на якорях, но движения на них и около них по случаю ранней еще весны заметно не было.

Стали подниматься еще выше. Показались казармы, затем еще здание.

– Госпиталь, – пояснил возница. – Ключ, кладенац[38], – указал он на третье облупившееся и обсыпавшееся зданьице.

Проехали еще. Стояла часовня.

– Русьица црква… – сказал опять возница.

– Как русская? – воскликнул Николай Иванович. – Глаша! Русская церковь. Зайдем посмотреть?

Но Глафира Семеновна ничего не ответила. Ей не нравилось, что муж по-прежнему продолжает переводить сербские слова.

На пути была башня «Небойся». Возница и на нее указал, назвав ее.

– Так она и называется – Небойся? – спросил Николай Иванович.

– Есте, господине.

– Отчего так называется? Почему? Зачем?

Возница понял вопросы и стал объяснять по-сербски, но супруги ничего не поняли. Глафира Семеновна тотчас же уязвила мужа и спросила:

– Профессор сербского языка, все понял?

– Нет. Но вольно ж ему так тараторить, словно орехи на тарелку сыплет. Все-таки, я тебе скажу, он хороший чичероне.

Достигнув верхней крепости, начали спускаться вниз к Дунаю.

– Ну, теперь пусть свезет в меняльную лавку, – сказала Глафира Семеновна мужу. – Ведь у тебя сербских денег нет. Надо разменять да пообедать где-нибудь в ресторане.

– Братушка! В меняльную лавку! – крикнул Николай Иванович вознице. – Понял?

Тот молчал.

– К меняле, где деньги меняют. Деньги… Неужели не понимаешь? Русски деньги – сербски деньги.

В пояснение своих слов Николай Иванович вытащил трехрублевую бумажку и показал вознице.

– Вексельбуде… – пояснила Глафира Семеновна по-немецки.

– А пара… Новце…[39] Сараф…[40] Добре, добре, господине, – догадался возница и погнал лошадей.

Возвращались уж через базар. Около лавчонок и ларьков висели ободранные туши баранов, бродили куры, гуси, утки. По мере надобности их ловили и тут же резали для покупателя. На базаре все-таки был народ, но простой народ, а интеллигентной, чистой публики, за исключением двух священников, и здесь супруги никого не видали. К экипажу их подскочила усатая фигура в опанках и в бараньей шапке и стала предлагать купить у нее пестрый сербский ковер. Подскочила и вторая шапка с ковром, за ней третья.

– Не надо, не надо! – отмахивался от них Николай. Иванович.

Глафира Семеновна смотрела на народ на базаре и дивилась:

– Но где же чистая-то публика! Ведь сидит же она где-нибудь! Я только двух дам и видела на улице.

Наконец возница остановился около лавки с вывеской «Сараф». Тут же была и вторая вывеска, гласившая: «Дуван» (т. е. «Табак»). На окне лавки лежали австрийские кредитные билеты и между ними русская десятирублевка, а также коробки с табаком, папиросами, мундштуки, несколько карманных часов, две-три часовые цепочки и блюдечко с сербскими серебряными динариями.

– Сафар, сафар! – твердил Николай Иванович, выходя из экипажа. – Сафар. Вот как меняла-то по-сербски. Надо запомнить.

Вышла и Глафира Семеновна. Они вошли в лавочку. Запахло чесноком. За прилавком сидел средних лет, черный, как жук, бородатый человек в сером пиджаке и неимоверно грязных рукавчиках сорочки и, держа в глазу лупу, ковырял инструментом в открытых часах.

– Молим вас менять русски деньги, – начал Николай Иванович ломать русский язык, обращаясь к ковырявшему часы человеку.

– Разменять русские деньги? Сколько угодно. Люблю русские деньги, – отвечал с заметным еврейским акцентом чернобородый человек, вынимая из глаза лупу и поднимаясь со стула. – У вас что: сторублевого бумажка?

– Вы говорите по-русски? Ах, как это приятно! – воскликнула Глафира Семеновна. – А то здесь так трудно, так трудно с русским языком.

– Я говорю, мадам, по-русски, по-сербски, по-немецки, по-болгарски, по-итальянски, по-турецки, по-французски, по-венгерски… – поклонился меняла. – Даже и по-армянски…

– Ну, нам и одного русского довольно, – перебил его Николай Иванович.

– Нет, в самом деле, я на какова угодно языка могу… Я жил в Одесса, жил в Константинополь… Ривке! – крикнул меняла в комнату за лавкой, откуда слышался стук швейной машины. – Ривке! Давай сюда два стул! Хорошие русские господа приехали! Так вам разменять сторублевого бумажку на сербская бумажки? Сегодня курс плох. Сегодня мы мало даем. Не в счастливый день вы приехали. А вот позвольте вам представить моя жена. По-русскому Софья Абрамовна, – указал он на вышедшую из другой комнаты молодую, красивую, но с грязной шеей женщину в ситцевом помятом платье и с искусственной розой в роскошных черных волосах. – Вот, Ривке, наши русского соотечественники из Одесса.

– Нет, мы из Петербурга, – сказала Глафира Семеновна.

– Из Петербурга? О, еще того лучше!

Ривка поклонилась, как институтка, сделав книксен, и стала просить присесть посетителей на стулья.

– Стало быть, вы русский подданный, что называете нас своими соотечественниками? – спросил Николай Иванович, садясь и доставая из кармана бумажник.

– О, я был русскова подданный, но я уехал в Стамбул, потом уехал в Каир, потом уехал в Вена… Я и сам теперь не знаю, какой я подданный, – отвечал меняла, улыбаясь. – В самом деле, не знаю, какой я подданный. Жена моя из Румыния, из Букарест, но говорит по-русски. Ривке! Говори, душе моя, по-русскому.

– Теперь в Петербурге очень холодно? – задала вопрос Ривка.

– Да, когда мы недели полторы тому назад уехали из Петербурга, было десять градусов мороза, – отвечал Николай Иванович и вынул из бумажника сотенную новенькую бумажку.

XIV

– Вам что же, серебром выдать, золотом или банковыми билетами? – спросил меняла, любуясь на новую сторублевую бумажку.

Николай Иванович замялся.

– Да куда же все серебром-то? Это уж очень много будет. У меня и в кошелек не влезет, – отвечал он. – Дайте золотом, серебром и билетами.

– А по скольку? Здесь, в Белграде, курс разный! На золото один, на серебро другой, на кредитного билеты третий. Золотом дают сегодня за сто рублей 263 1/2 динара, серебром 266, а билетами 270.

– Бери билетами и серебром. Ведь это же выгоднее, – сказала мужу Глафира Семеновна и спросила менялу: – А билеты везде берут?

– Везде, везде, мадам. Как в России ваши кредитные билеты везде ходят отлично, так точно здесь билеты сербского банка. Разумеется, вам и билетами выгоднее платить. Я вам дам так: на десять рублей серебром, а на девяносто билетами, – обратился меняла к Николаю Ивановичу. – И так как вы мой соотечественник, то и серебро и билеты буду считать по 270 динаров за сто. Это я делаю для того, что люблю русских.

– Ну давайте.

– Едан, два, три… – начал отсчитывать меняла, звеня серебряными динарами. – Седам, осам, девет… Еданаест, дванаест… тринаест… двадесять, двадесять и едан, двадесять и два… Тут вот есть с маленького дырочки, но в Сербии и с дырочки серебряные динары ходят, – сказал он и, отсчитав серебро, полез в ящик прилавка за билетами.

Вскоре сербские деньги были отсчитаны. Меняла дал на два динара и цинковых разменных монет по двадцати, десяти и пяти пара, объяснив, что в динаре содержится сто пара.

– Как во Франции во франке сто сантимов, – сказала Глафира Семеновна. – Понимаем.

– Да ведь динар тот же франк, но только сербский. Здесь французскова система, – кивнул меняла. – А теперь, если вы любитель старинных монет, не желаете ли вы купить у меня самаво редкова монет от Бизанц?.. – обратился он к Николаю Ивановичу. – Есть от император Теодосий, есть от Константин.

– Нет-нет. На кой они мне шут!

– Для своего русского соотечественник я дешево бы продал.

– Бог с ними. Прощайте. Поедем, Глафира Семеновна, – стал звать жену Николай Иванович.

– Постойте трошечки, ваше превосходительство, – удержал его еврей. – Тогда часы английскова с музыкой не хотите ли купить?

– Не надо. Ничего не надо, – махнул рукой Николай Иванович.

– А то самый древний кадильница есть от Бизанцский царства?

– Нет-нет. Не затем приехали.

– Да вы посмотрите прежде. Такова кадильница в парижском музеум нет!

И еврей-меняла вытащил из-под прилавка какую-то решетчатую серебряную чашку с крышкой и с изображением на ней креста.

– Спасибо, спасибо. Мы приехали не покупать, а погулять. Пойдем, Глаша!

Николай Иванович направился к двери.

– Но вы посмотрите хоть, каково у меня перстень есть с большого аметист от царь Палеолог, – загородил ему дорогу еврей-меняла.

– Спасибо, спасибо. Мы путешественники, а не собиратели редкостей.

– Тогда, может быть, для мадам сшить чего не надо ли? Моево жена – портниха и по последнево парижскаво мода шьет. Ривке! Да что же ты стоишь! Покажи благороднова даме своя работа, – крикнул еврей-меняла на свою жену.

Та бросилась было в комнату за лавкой, но Глафира Семеновна крикнула ей:

– Не трудитесь показывать! Я все наряды в Вене для себя закупила.

Супруги вышли на улицу к экипажу. Еврей-меняла выскочил за ними, усадил их в экипаж и стал расспрашивать о чем-то возницу по-сербски.

– Трогай! – крикнул Николай Иванович вознице. – Айда!

Лошади помчались. Еврей-меняла покачал головой и крикнул:

– Ай, какова вы экономный генерал!

При слове «генерал» Николай Иванович самодовольно улыбнулся.

– Вот неотвязчивый-то жидюга! – сказал он жене. – А удивительное дело, Глаша, что за границей меня многие за генерала принимают. Должно быть, моя физиономия…

– Брось… – махнула ему рукой Глафира Семеновна. – Ты видишь, что еврей тебе льстит, в душу влезает, а ты уж сейчас и за настоящую монету принимаешь. Ну, однако, я есть хочу. Надо отыскать какой-нибудь ресторан, – переменила она разговор.

– Да и у меня в животе словно кто на контрабасе играет, – отвечал супруг и приказал вознице: – Братушка! Теперь вези нас в ресторан. Но чтобы добре ресторан, самый добре… Понимаешь?

– Есте, есте, господине. Добре гостионица треба, – отвечал возница, погоняя лошадей.

Проехав две улицы, Глафира Семеновна увидала еще двух нарядно одетых дам и девочку и раскритиковала их накидки, будто бы уж старомодные. Наконец возница завернул за угол и остановил лошадей около белого каменного дома.

– Эво гостионица… – сказал он.

В окнах нижнего этажа виднелись сидевшие за столами усатые и бородатые мужчины.

– Смотри, братушка, добре ли этот ресторан? – проговорил Николай Иванович вознице.

– Наиболий[41] ресторан, господине. Излазти.

Супруги вышли из экипажа и вошли в ресторан.

Ресторан представлял из себя большую комнату со стойкой, за которой стоял совсем белокурый человек с реденькой бородкой и представлял из себя резкий контраст с сидящими за столиками смуглыми и черноволосыми, как вороново крыло, мужчинами. На стойке стояли две запыленные искусственные пальмы в горшках, а среди них помещалась группа бутылок, лежали на тарелках оливки и копченая рыба, а также стоял пивной бочонок на подставках, окруженный пивными стаканами. Накурено было до невозможности. В стороне помещался французский бильярд без луз, и два человека, один коротенький, в гороховом пиджаке, а другой длинный, в сером пиджаке, играли на нем карамбольную партию. Мужчины за столиками больше пили пиво или сидели за маленькими чашками кофе, чем ели. За двумя столами играли в карты.

– Да это портерная какая-то, – сказала Глафира Семеновна и остановилась, не зная, идти ли дальше, но к супругам подскочил белокурый человек, выскочивший из-за стойки, и заговорил по-немецки:

– Битте, мадам, битте, мейн герр…[42]

– Дас ист ресторан? – спросила Глафира Семеновна.

– О, я, мадам, о, я… Битте…

– Ессен-то гут здесь?[43] – в свою очередь задал вопрос Николай Иванович, мешая русские и немецкие слова.

– Аллес вас нур инен гефелиг…[44]

И белокурый человек стал усаживать супругов за столик.

– Митаг[45]-то есть у вас? Хабензи? – сказал белокурому человеку Николай Иванович.

– Нет, нет. Не стану я есть митаг, – перебила его Глафира Семеновна и отдала приказ: – Бульон и бифштек…

– О, я, мадам, – поклонился блондин.

– Ну, а я съем чего-нибудь эдакого сербского, посербистее, – проговорил Николай Иванович. – Надо же сербскую кухню попробовать. Гебензи[46] карте.

Блондин придвинул ему карту и отошел к себе за стойку, приставив к супругам черномазого слугу в светлом запятнанном пиджаке и в зеленом коленкоровом переднике.

Николай Иванович стал рассматривать карточку, как вдруг над его ухом раздался возглас:

– Сретьян дан![47] Велику радость има видеть вас, господине и мадам.

Перед супругами стоял брюнет в очках, сосед их по вагону, и улыбался, скаля белые зубы.

XV

Супруги приветствовали в свою очередь брюнета в очках. Он подсел к их столику и начал расспрашивать, довольны ли они Белградом, гостиницей, где остановились.

– Ничего, – отвечал Николай Иванович. – На наш Ярославль ваш Белград смахивает, только там все-таки оживленнее на улицах.

– На Ярославль? Гм, гм… – как бы обиделся брюнет и поправил золотые очки на глазах.

– Да-да, – подхватила Глафира Семеновна. – А вы нам сказали, что Белград – маленькая Вена. Вот уж на Вену-то нисколько не похож. Скажите, и отчего так мало публики на улицах? Чистой публики… В особенности дам, – спросила она брюнета.

– Мало публикум? О, это простой день. Данаске петок[48], а молим вас посмотреть, сколько публикум в праздник, в неджеля![49]

– Но дам, дам отчего на улицах совсем не видать – вот что нас удивляет, – сказал Николай Иванович.

– О, наши дамы… Как это по-русски? Наши дамы – добри хозяйки. Наши дамы с свои дети… – рассказывал брюнет, мешая русские и сербские слова и ломая последние умышленно, будто бы для удобопонятности.

То же делал и Николай Иванович.

– Однако, что же я обедать-то себе не закажу! – спохватился он. – Вот что, господин брат-славянин, – обратился он к брюнету в очках. – Молим вас, скажите, какое бы мне сербское кушанье себе заказать? Только такое, чтобы оно было самое сербское.

– Србски? Есте, есте. Это листья от грозде с фарш от овечье мясо и соус от лук.

– Это значит: виноградные листья с бараньим фаршем. Грозде – виноград.

– Есте, есте. Се… – указал брюнет на кушанье, значащееся в карте.

– Добре, добре… Так вот мы и закажем. Кельнер! Два бульон, два бифштекс и одну порцию вот этого сербского добра. Тащи! – отдал Николай Иванович приказ стоявшему около него слуге в зеленом переднике и тотчас же ринувшемуся исполнять требуемое. – А вино? Есте какое-нибудь сербское вино? – спросил он брюнета в очках.

– Есте, есте. Неготинско чермно вино.

– Неготинско? Ладно. Это самый лучший сербско вино?

– Есте, есте. Наиболий вино, добро вино.

– Кельнер! Бутылку неготинского! – приказал Николай Иванович другому слуге.

Появилось вино, появился бульон. Николай Иванович налил вина в три стакана, чокнулся со стаканом брюнета, отпил из своего стакана и поморщился.

– Отчего это такой чернильный вкус? Словно чернила, – спросил он брюнета и стал смотреть вино на свет. – И такое же темное, как чернила.

Брюнет не понял вопроса и отвечал, смакуя вино:

– Добро чермно вино! Добро… Наиболий вино.

– Ну, не скажу. По-нашему, это скуловорот, а не вино.

– Како?

– Скуловорот. А как это по-вашему, по-сербски, – не умею перевести.

Морщилась и Глафира Семеновна, скушавши две ложки бульона.

– Ну и бульон тоже стоит вина! – сказала она. – Сальный какой-то… будто тоже из овечьего мяса сварен.

– Есте, есте. С овечье месо, – кивнул брюнет.

– Да что вы! Кто же из баранины бульон варит! То-то я чувствую, что свечным салом пахнет, – сказала Глафира Семеновна и отодвинула от себя бульон. – Скажите, неужели это самый лучший ресторан? Мы просили извозчика привезти нас в самый лучший, – спросила она брюнета. – Добре этот ресторан?

– Наиболий немский ресторан, – кивнул брюнет.

– Немецкий, а такой плохой, – пожала плечами Глафира Семеновна. – Так какая же это маленькая Вена! Разве в Вене так кормят!

– Ну, на безрыбье и рак рыба, – ободрял жену Николай Иванович, съевший всю свою порцию бульона. – И из овечьего мяса бульон для разнообразия поесть недурно. Приедем в Петербург, так будем рассказывать, что ели в Сербии бульон из овечьего мяса.

И он придвинул к себе порцию бифштекса. Придвинула и Глафира Семеновна, отрезала кусочек и понюхала.

– Деревянным маслом что-то припахивает, – сказала она и, положив в рот кусочек, стала жевать. – Положительно деревянное масло.

– И я слышу, – отозвался Николай Иванович, уничтоживший уже половину бифштекса. – Но это ничего. В Неаполе ведь мы заведомо ели же бифштексы на прованском масле.

– Так то на прованском, а это на деревянном.

Глафира Семеновна отодвинула от себя бифштекс.

– Брат-славянин! Оливковое это масло? Елей? Из оливок елей? – спросил Николай Иванович брюнета.

– Олива, олива… Есте… – отвечал тот.

– Ну вот видишь… Кушай… Ведь и деревянное масло из оливок, только похуже сорт. Кушай… Это не вредно.

– Сам жри, а я не могу… – отчеканила жена и стала кушать белый хлеб, запивая его глоточками неготинского вина. – Завезли в такое государство, где можно с голоду помереть, – прибавила она и приказала подать себе кофе со сливками.

Николай Иванович между тем ел поданный ему бараний фарш в виноградных листьях, жевал, морщился и силился проглотить.

– И охота тебе всякую дрянь есть! – сказала ему Глафира Семеновна.

– Нет, оно не совсем дрянь, а только уж очень перечно. Весь рот спалило. Очень уж что-нибудь туда ядовитое намешано.

Он проглотил наконец кусок и вытаращил глаза, открыв рот.

– Добре? – спрашивал его брюнет, улыбаясь.

– Добре-то добре, только уж очень пронзительно. Что здесь имо, брат-славянин? – спросил Николай Иванович, указывая на колобок, завернутый в виноградный лист, оставшийся на тарелке.

– Бибер[50], паприка… Добры бибер…

Второго колобка Николай Иванович уже не стал есть и тоже спросил себе чашку кофе.

– Ну, все-таки настоящего сербского блюда попробовал, хотя и опалил себе рот, – сказал он себе в утешение. – Зато уж самая что ни на есть славянская еда!

За питьем кофе супруга стала расспрашивать брюнета в очках, есть ли в Белграде какие-нибудь увеселения, но оказалось, что никаких. Театр имеется, но труппа в нем играет только зимой наездом. Есть концертный зал, но концертов ни сегодня, ни завтра в нем нет. Есть какой-то кафешантан, но брюнет, назвав его, тотчас же предупредил, что дамы туда не ходят.

– Так что же мы здесь делать-то будем? – сказала Глафира Семеновна. – Знаешь что, Николай? Расплачивайся за прекрасную еду, поедем сейчас посмотреть две-три здешние церкви, и если можно сегодня вечером, то сегодня же и покатим дальше.

– Да, пожалуй… – согласился муж. – Меня и самого этот Белград что-то не особенно интересует. Пустынный город. Теперь в Софию. К другим братушкам.

– Поедем, поедем… Здесь с голоду помрешь. Нельзя же только одним кофеем с булками питаться. Авось у болгар в Софии лучше и сытнее. А здесь только одно овечье мясо. Помешались на овечьем мясе.

Супруги начали расспрашивать брюнета, когда отходит поезд в Софию. Оказалось, что поезд, направляющийся в Софию и в Константинополь, проходит только один раз в день через Белград, именно в те вечерние часы, когда супруги вчера сюда приехали.

– Тогда сегодня вечером и уедем! – еще раз подтвердила Глафира Семеновна и до того обрадовалась, что она сегодня уедет из Белграда, что даже просияла. – А теперь возьми мне, Николай, пяток апельсинов, – указала она на апельсины на буфете. – Будем ездить по городу, так я съем парочку в экипаже. Не перед кем тут церемониться на улице. Дайте сюда апельсинов! – крикнула она слуге по-русски.

– Портогало! – перевел слуге брюнет.

– Портогало – апельсины-то по-сербски. Надо запомнить. Ты запиши, Глаша, – сказал Николай Иванович и стал рассчитываться с слугой, подавшим тарелку с апельсинами, за все съеденное и выпитое.

XVI

Было под вечер. Осмотрев немногочисленные храмы Белграда и не найдя в них ни особенных древностей, ни великолепия, присущего даже некоторым русским богатым сельским церквам, супруги Ивановы возвратились к себе в гостиницу, но лишь только стали подниматься по лестнице домой, как на площадке столкнулись с евреем-менялой. На двух имеющихся на площадке стульях меняла расположился с каким-то линючим тряпьем и, вытащив из кучи что-то рыжевато-красное, потряс им перед Николаем Ивановичем и воскликнул:

– Самаво древняго жилетка от самого древняго сербский царь! От девятой столетий! Купите, ваше превосходительство!

– Ничего нам не надо! Ничего. Пропустите, пожалуйста! – оттолкнул его тот, проходя в коридор гостиницы, но еврей бежал за ним сзади, совал Глафире Семеновне в руки кинжал в бархатных ножнах и предлагал:

– Купите, мадам, супругу для кабинет! Дамаскова сталь, ятаган от янычар. Янычарского кинжал – и всего только сорок динаров бумажками.

– Зачем нам такая дрянь? Этой дряни у нас и в Петербурге на толкучке много, – сказала Глафира Семеновна, сторонясь от еврея, и вошла в отворенную мужем дверь своего номера. – Вот неотвязчивый-то! Сюда прилез, – прибавила она.

А еврей кричал из-за двери:

– Таково янычарсково кинжал в Петербурге на толкучке? Пхе… Приедут господа англичане – мне сто динаров дадут, но я хотел услужить для хорошего русского соотечественник. Мадам! хотите самова лучшего турчанский головной убор?

Супруги ничего не отвечали, и еврей умолк.

– Как он мог узнать, где мы остановились? – удивлялся Николай Иванович. – Ведь мы не говорили ему своего адреса.

– A у извозчика. Помнишь, он вышел нас провожать на улицу и стал что-то по-сербски расспрашивать извозчика, – отвечала Глафира Семеновна. – Ну, надо укладываться, – сказала она, снимая с себя пальто и шляпку. – И для кого я наряжалась сегодня, спрашивается? Кто меня видел? Нет, я от братьев-славян уезжаю с радостью. Совсем я разочарована в них. Ни сами они не интересны, и ничего интересного у них нет.

– А вот болгары, может быть, будут интереснее сербов. Ведь, в сущности, настоящие-то нам братья те, а не эти. Эти больше как-то к немцам льнут. Почти все они знают немецкий язык, мебель и постели у них на венский немецкий манер, – указал Николай Иванович на обстановку в комнате. – И даже давишний самый лучший их ресторан – немецкий. Ведь белобрысый-то давишний буфетчик, что за стойкой стоял, немец. Нет, я уверен, что болгары будут совсем на другой покрой.

– Ну, прощай, Белград!

Глафира Семеновна сняла с себя шелковое платье и принялась его укладывать в дорожный сундук. Николай Иванович, помня наставление звонить три раза, чтобы вызвать кельнера и потребовать от него счет, позвонил три раза, но явилась косматая «собарица».

– А где же кельнер ваш? Я три раза звонил, – спросил он. – Ну да все равно. Счет нам, умница, мы уезжаем часа через два.

«Собарица» таращила глаза и не понимала.

– Счет, счет… – повторил Николай Иванович, показывая на ладони, как пишут. – Счет за соба[51], за еду, за чай, за кофе… Поняла?

– А! Мастило и перо! Добре, господине, – кивнула она, убегая за дверь, и через минуту явилась с чернильницей и пером.

– Да разве я у тебя это спрашивал? Ступай вон! – крикнул Николай Иванович на «сабарицу» и отправился вниз к швейцару за счетом.

Через несколько времени он явился, потрясая листиком бумажки.

– Рачун – вот как счет называется по-сербски, – проговорил он, показывая жене. – Вот тут напечатано.

– Ну что, сильно ограбили? – спросила жена.

– Нет, ничего. За свечи и лампу два динара поставили, за вчерашнюю еду и чай восемь динаров, а за прислугу и постели ничего не поставили.

– Еще бы за эдакую прислугу да что-нибудь ставить!

– Но зато за отопление целый динар поставлен.

– Как за отопление? Мы даже и не топили.

– А давеча утром-то малец в опанках связку дров притащил – вот за это и поставлено. «Ложенье» по-ихнему. Тут в счете по-сербски и по-немецки. «Хицунг» – «ложенье». Ну да черт с ними! Только бы поскорее выбраться отсюда. Я через час заказал карету. Поедем на железную дорогу пораньше и поужинаем там в буфете. Авось хоть в железнодорожном-то буфете нас получше покормят!

Поезд, отправляющийся в Софию и Константинополь, приходил в Белград в девять часов с половиной, а супруги в семь часов уезжали уж на железную дорогу. Вытаскивать в карету их багаж явился весь штат гостиничной прислуги и, что удивительно, даже тот «кельнер», которого Николай Иванович не мог к себе дозвониться, суетился на этот раз больше всех. Он оттолкнул «собарицу» от Глафиры Семеновны, стал ей надевать калоши, вырвал из рук у Николая Ивановича трость и зонтик и потащил их с лестницы. Карета была та же, что вчера и сегодня днем, на козлах сидел тот же длинноусый возница в бараньей шапке. Прислуга от усердия буквально впихивала супругов в карету. Наконец все протянули руки пригоршнями и стали просить бакшиш. Виднелись с протянутыми руками лица, совершенно незнакомые супругам. Николай Иванович, наменявший уже в дорогу никелевых монеток по десяти пара, стал раздавать по три, четыре монетки в руку, а швейцару сунул динар, за что тот наградил его «превосходительством», сказав:

– Захвалюем, екселенц!

– Гайда! – крикнул вознице кельнер, когда раздача кончилась, и лошади помчались.

Карета ехала по знакомым со вчерашнего дня улицам. Было всего только семь часов, а уж магазины и лавки были все заперты. В окнах обывательских домов была почти повсюду темнота, и только открытые кафаны (т. е. кофейни) светились огнями.

Вот и станция железной дороги. Карета остановилась. Дверцу ее отворили, и перед супругами предстал носатый полицейский войник, сопровождавший их вчера на козлах от станции до гостиницы.

– Помози Бог! – приветствовал он их, улыбаясь, и протянул в карету руки за багажом.

XVII

Полицейский войник перетащил весь ручной багаж супругов Ивановых из кареты, и супруги в ожидании поезда расположились в станционном буфете за одним из столиков. Помещение буфета было очень приличное, на европейский манер, отделанное по стенам резным дубом. На стойке были выставлены закуски, состоявшие из консервов в жестянках, сыр, ветчина; но в горячих блюдах, когда супруги захотели поужинать, оказался тот же недостаток, что и вчера в гостинице престолонаследника. Кельнер в горохового цвета пиджаке и в гарусном шарфе на шее представил карту с длиннейшим перечнем кушаний, но из горячего можно было получить только овечье мясо с рисом да сосиски, чем и пришлось воспользоваться. Овечье мясо, впрочем, было неподогретое, свежеизжаренное и в меру приправлено чесноком.

Железнодорожный буфет был почти пуст, пока супруги ужинали. Только за одним еще столиком сидели два бородача и усач и пили пиво. Усач был хозяин буфета. Он оказался сносно говорящим по-русски и, когда супруги Ивановы поужинали, подошел к ним и справился, куда они едут.

– Ах, вы говорите по-русски? – обрадовался Николай Иванович. – В Софию, в Софию мы едем. Посмотрели сербов, а вот теперь едем болгар посмотреть.

– Если вы едете до Софья, – сказал буфетчик, – то на статион вы никакой кушанья не получите, а потому молимо взять с собой что-нибудь из моего буфет.

– А когда мы приедем в Софию?

– Заутра после поздне[52]. В една час.

В пояснение своих слов буфетчик показал один указательный палец.

– А если так рано приедем, то зачем нам еда? Мы уж поужинали, – отвечала Глафира Семеновна. – Да у меня даже сыр и хлеб есть.

Но Николай Иванович запротестовал.

– Нет-нет, без еды нельзя отправляться, тем более что нас предупреждают, что на станциях ничего не найдешь, – сказал он. – Утром проснемся рано – и есть захочется. Ну, что вы имате? Говорите. Курица жареная есть? Кокош… по-сербски. Есть холодная жареная кокош?

– Есте, есте, господине.

– Не на деревянном масле жаренная? Не на оливковом?

– Нет-нет, господине.

– Ну, так вот тащи сюда жареную курицу да заварите нам в нашем чайнике нашего чаю. Глаша! Давай чайник.

И опять извлечен завязанный в подушках металлический дорожный чайник.

Принесена жареная курица, приготовлен для дороги чай, и Николай Иванович начал рассчитываться с хозяином за ужин и за взятую в дорогу провизию сербскими кредитными билетами, как вдруг подошел к нему словно из земли выросший полицейский войник и стал его звать с собой, повторяя слова «касса» и «билеты».

– А! Отворили уж кассу! Ну, пойдем брать билеты. А ты, Глаша, тут посиди, – сказал Николай Иванович и направился за войником.

– Николай! Николай! Только ты, Бога ради, не ходи с ним никуда дальше кассы, а то он тебя куда-нибудь завести может, – испуганно сказала Глафира Семеновна. – Я все еще за вчерашнюю таможенную историю боюсь.

– Ну вот, выдумай еще что-нибудь!

Николай Иванович ушел из буфета и довольно долго не возвращался. Глафира Семеновна начала уже не на шутку тревожиться об муже, как вдруг он появился в буфете и, потрясая рукой с билетами и квитанцией от сданного багажа, восклицал:

– Нет, каковы подлецы!

– О Господи! В полицию тебя таскали? Ну, так я и знала! – в свою очередь воскликнула Глафира Семеновна. – Да прогони ты от себя этого мерзавца! Чего он по пятам за тобой шляется!

– Войник тут ни при чем. Нет, каковы подлецы! – продолжал Николай Иванович, подойдя уже к столу. – Ни за билеты, ни за багаж не берут сербскими деньгами, которые я давеча выменял у жида.

– Это сербскими-то бумажками? – спросила Глафира Семеновна.

– Да-да… Золотом им непременно подай. И правила показывают. «Билеты проездные мы, – говорит, – только за золото продаем». Принужден был им заплатить в кассе французским золотом. Еще хорошо, что нашлось. А не найдись золота – ну и сиди на бобах или поезжай обратно в гостиницу.

– А много у тебя этих сербских бумажек еще осталось?

– Рублей на пятьдесят будет. Где их теперь разменяешь!

– Ну, в Софии разменяешь. Или не разменяет ли тебе буфетчик?

Бумажки были предложены буфетчику, но тот отказался разменять, говоря, что у него такого количества золота нет.

– Ты говоришь, в Софии разменяют, – сказал Николай Иванович жене. – Уж ежели их здесь не везде берут, так как же их в Софии возьмут! София – совсем другое государство.

– Ну вот… Те же братья-славяне. Меняла какой-нибудь наверное разменяет.

Войник между тем суетился около ручного багажа и забирал его.

– Чего вы тут вертитесь! – крикнула на него раздраженно Глафира Семеновна. – Подите прочь!

Войник заговорил что-то по-сербски и упоминал слово «ваген»[53]. В это время раздались свисток паровоза, глухой стук поезда и зазвонил станционный звонок. Пришел из Вены поезд, направляющийся в Софию и в Константинополь.

– В вагон он нас сажать хочет, – сказал Николай Иванович про войника. – Ну сажай, сажай, что с тобой делать. За вытаскивание из кареты багажа двадцать пара получил, а теперь еще столько же получить хочешь? Получай… Только, братушка, чтоб места нам были хорошие. Слышишь? Добры места. Пойдем, Глафира Семеновна.

И супруги направились вслед за войником садиться в вагон.

Когда они вышли на платформу, движения на ней было еще меньше вчерашнего. Приезжих в Белград было только трое, и их можно было видеть стоящими перед полицейским приставом, рассматривающим около входа в таможню их паспорты. Отправляющихся же из Белграда, кроме супругов Ивановых, покуда никого не было. Супруги сели в вагон прямого сообщения до Константинополя, и, на их счастье, нашлось для них никем не занятое отдельное купе, где они и разместились.

– Добре вечер, захвалюем… – сказал войник, поблагодарив за подачку нескольких никелевых монет, и удалился.

Глафира Семеновна стала хозяйничать в вагоне.

– Прежде всего надо разослаться и улечься, – сказала она, развязывая ремни и доставая оттуда подушку и плед. – Увидят лежащую даму, так поцеремонятся войти. А ты не кури здесь, – обратилась она к мужу. – Пусть это будет купе для некурящих.

– Да не беспокойся. Никто не войдет. Отсюда пассажиры-то, должно быть, не каждый день наклевываются. Посмотри, вся платформа пуста.

И действительно, на платформе не было ни души: ни публики, ни железнодорожных служащих.

Прошло с четверть часа, а поезд и не думал трогаться. От нечего делать Николай Иванович прошелся по вагону, чтобы посмотреть, кто сидит в нем. Двери купе были отворены. В одном из купе лежал на скамейке врастяжку и храпел всласть какой-то турок в европейском платье, а о том, что это был турок, можно было догадаться по стоявшей на столике у окна феске. Против него, на другой скамейке, сидел сербский или болгарский православный священник в черной рясе и черной камилавке и чистил апельсин, сбираясь его съесть. В другом купе было пусто, но на сетчатых полках лежали два франтовские чемодана с никелевыми замками, висело рыжее клетчатое пальто с пелериной, и на столе стоял цилиндр. Еще одно купе было заперто, но из-за запертых дверей слышалась польская речь. Раздавались два голоса. Николай Иванович вернулся к себе в купе и сообщил о своих наблюдениях жене.

Прошло еще полчаса, а поезд и не думал отправляться.

– Когда же, однако, мы поедем? – проговорила Глафира Семеновна, поднялась и вышла на тормаз, чтобы спросить у кого-нибудь, когда отойдет поезд.

Две бараньи шапки везли ее сундук на тележке.

– Боже мой! Еще только наш багаж в вагон везут! – сказала она и крикнула шапкам: – Скоро поедем?

– Еданаест и половина… – послышался ответ.

– Боже мой! Еще полчаса ждать, – проговорила она и, войдя в вагон, сообщила об этом мужу.

– Ну так что ж, посидим, подождем. Вот я чайку из нашего чайника напьюсь. Признаюсь, я даже люблю так, не торопясь. Это напоминает наши маленькие русские дороги. Там иногда на станции просто какого-нибудь Ивана Ивановича ждут, который непременно обещался сегодня ехать с поездом, – отвечал Николай Иванович.

– Ну нет, уж этого я не люблю. Ехать так ехать.

– И поедем в свое время. А то лучше, что ли, если такая спешка, как на железнодорожной станции в Берлине? Там еле успеваешь сесть в вагон, да и то рискуешь попасть не в тот, в какой надо, и очутиться вместо Кёльна в Гамбурге! Да ведь ты помнишь, какая с нами была история, когда мы на Парижскую выставку ехали? Думаем, едем в Париж, а попали черт знает куда.

Но вот раздался второй звонок, и из буфета стали показываться на платформы железнодорожные служащие. Затем началось постукивание молотком колес у вагонов. В вагон влез худой и длинный англичанин с рыжей клинистой бородой, в желтых ботинках, в сером клетчатом пиджаке и триковой шапочке с двумя триковыми козырьками. На нем висели на ремнях: баул с сигарами, бинокль в чехле и моментальный фотографический аппарат. Англичанин направился в купе, где висело клетчатое пальто.

Но вот и третий звонок. Раздались звуки рожка, свисток локомотива, и поезд тронулся, уходя со станции.

Супруги Ивановы стояли у открытого окна и смотрели на платформу. Вдруг Глафира Семеновна увидала вчерашнего таможенного чиновника, стоявшего на платформе и смотревшего прямо в окна вагона.

– Вчерашний мой мучитель, – быстро сказала она мужу и показала чиновнику язык, прибавив: – Вот тебе за вчерашнее!

XVIII

Стучит, гремит поезд, увозя супругов Ивановых из Белграда по направлению к Константинополю. Глафира Семеновна сняла корсет и сапоги и, надев туфли, стала укладываться на скамейку спать уже «набело», как она выражалась, то есть до утра. Николай Иванович вынул книгу «Переводчик с русского языка на турецкий» и хотел изучать турецкие слова, но вагон был плохо освещен, и читать было невозможно. В купе вошел сербский кондуктор с фонарем, без форменного платья, но в форменной фуражке, приветствовал словами: «Добри вечер, помози Бог» – и спросил билеты.

Билеты поданы, простригнуты, но кондуктор не уходит, смотрит на лежащую на скамье Глафиру Семеновну и, улыбнувшись, говорит что-то по-сербски…

– Представь себе, я хоть и не понимаю слов его, но знаю, о чем он говорит, – сказал Николай Иванович жене. – Да-да… – обратился он к кондуктору, тоже улыбаясь. – Молим вас никого к нам в купе не пускать – и вот вам за это динар. Динар здесь и динар потом, когда приедем в Софию, получите.

Кондуктор тоже понял и, когда Николай Иванович дал ему динар, поклонился, поблагодарил, сказав уже не сербское «захвалюем», а «мерси», и затворил дверь.

– Удивительно, как я насобачился по-сербски: все понимаю, – похвастался Николай Иванович перед женой.

– Ну, еще бы этого-то не понять! У него глаза были просящие, – отвечала супруга.

Глафира Семеновна скоро уснула и начала выводить носом легкие трели, но Николаю Ивановичу долго не спалось. Он несколько раз выходил из купе в коридор вагона и смотрел в окно. Светила с неба луна. Расстилалась Топчидерова равнина. Изредка при лунном свете белелись купой сербские поселки, темными пятнами казались вдали стоявшие кусты леса. С особенным грохотом перелетал поезд по мостам через разыгравшиеся вешними водами ручьи, серебрящиеся при лунном свете.

У соседей купе были отворены. Англичанин, переодевшись в какой-то белый колпак и такую же куртку, читал при свечке, вставленной в дорожный подсвечник, пришпиленный к обивке дивана, какие-то бумаги. Сосед турка, поп, тоже спал, не тараторили больше и польки в своем купе.

Три раза ложился Николай Иванович на своем диване, силился заснуть, но не мог, вставал и закуривал папиросу. Поезд останавливался уже на нескольких станциях. Кондукторы выкрикивали: Паланка, Батицина, Ягодина, Чуприя, Сталац, Алексинац. На всех станциях пусто. Нет ни выходящих из вагонов пассажиров, ни входящих, да и станционной-то прислуги не видать. Стоит у колокольчика какая-то одинокая баранья шапка с фонарем – вот и все. Николай Иванович посмотрел на часы. Был третий час в начале. От скуки, а не с голоду Николай Иванович принялся есть жареную курицу, захваченную из буфета в Белграде, хотел съесть только ножку да крылышко, но, к немалому своему удивлению, съел ее всю и запил холодным чаем. Полный желудок заставил его наконец дремать, и он заснул, сидя, выронив из руки потухшую папиросу. Спал он с добрый час и проснулся от холоду. В вагоне действительно было холодно. Он вскочил с дивана, бросился в коридор к окну и увидал, что поезд идет уже в горах, покрытых снегом. Запасный путь, который он мог видеть, был также в снегу. Николай Иванович вздрогнул.

«Вот так штука! Уж туда ли мы едем? – мелькнуло у него в голове. В Белграде была весна, поехали к югу, и вдруг зима! Не перепутал ли нам этот носатый войник в Белграде поезд? Взял да и посадил не туда. Какой же это юг? Ведь это север, если такой снег».

И он начал будить жену.

– Глаша! Глаша! Кажется, мы не туда едем! – теребил он ее за рукав. – Проснись, голубушка! Кажется, мы не туда едем. Не в тот вагон попали.

– Да что ты! – воскликнула Глафира Семеновна, горохом скатываясь с дивана.

– Не туда. Взгляни в окошко – зима. Мы на север приехали.

Глафира Семеновна бросилась в окну.

– Действительно, снег. Боже мой! Да как же это так случилось, что мы перепутались? – дивилась она. – А все ты… – накинулась она на мужа.

– Здравствуйте! Да я-то чем виноват?

– Должен был основательно расспросить. А то вверился этому носатому войнику!

Начался довольно громкий спор в коридоре, так что англичанин, все еще читавший, запер дверь купе, а из другого купе выглянул священник и стал прислушиваться к разговору. Николаю Ивановичу мелькнула вдруг мысль обратиться за разъяснением к священнику, и он, поклонившись ему, спросил, ломая язык:

– Молим вас, отче, реките нам, куда мы едем по сей железнице? Нам нужно на юг, в Софию, а вокруг снег…

– В Софию и едете, – чисто и внятно проговорил по-русски священник.

– Батюшка! Да вы хорошо говорите по-русски! – воскликнули в один голос супруги.

– Еще бы… Я учился в Петербурге в Духовной академии.

– Как приятно! Боже мой, как приятно! Так мы не ошиблись? Мы в Болгарию едем? В Софию? – спрашивал у священника Николай Иванович.

– В Софию, в Софию.

– Но отчего же севернее, в Белграде, была весна, а здесь зима.

– Мы в горах, въехали на горы. Находимся в гористой местности, а здесь всегда весна задерживается. В Болгарии, и именно в Софии, вас, быть может, встретит настоящая зима.

– Слышишь, Глаша? Вот хорошо, что ты захватила с собой теплое пальто на куницах, – обратился Николай Иванович к жене.

– Я всегда хорошо делаю. А вот нехорошо, что ты зря меня будишь. Я так отлично спала, а ты вдруг: «Глаша, Глаша! Не туда попали! Беда! Не в том поезде едем!» – передразнила мужа Глафира Семеновна и отправилась укладываться спать.

– Простите, батюшка, что и вас мы обеспокоили своим спором, – сказал Николай Иванович священнику. – Мы и вас разбудили.

– Ничего, ничего, заснуть успею. Времени много.

– Ну так покойной ночи. А меня кстати благословите.

И Николай Иванович протянул перед священником пригоршни.

– Сыне, сыне… Здесь, кажется, не место… – смешался несколько священник, однако все-таки благословил Николая Ивановича, и они расстались.

Николай Иванович пришел в свое купе. Глафира Семеновна уже лежала.

– Дурак! Только понапрасну будишь, – проговорила она.

Он промолчал и лег на скамейку. Вскоре он услыхал, как Глафира Семеновна начала посвистывать носом, а потом и сам заснул.

Проснулся он от стука в дверь. Глафира Семеновна полулежала, приподнявшись сфинксом, и спрашивала:

– Кто там?

Огонь в вагоне уже погас. На дворе светало.

– Кто там? – закричал в свою очередь Николай Иванович, открывая дверь купе. – Чего нужно?

– Станция Пирот! Сербская граница! Паспорты позвольте! – произнес довольно правильно по-русски полицейский чиновник в австрийского образца кепи и с шнурами на плечах пальто.

– Вы сербский?

– Сербский.

– В Белграде уж у нас смотрели паспорта.

– А здесь, на границе, еще надо посмотреть. Ведь у вас в России на границе смотрят же.

Николай Иванович полез в карман за паспортом.

XIX

В Пироте, однако, поезд задержали недолго. Сербский полицейский только записал паспорты, наложил на них красный штемпель, и поезд тронулся.

– Ну, слава Богу, поехали. Можно еще поспать, – сказала Глафира Семеновна, легла и только заснула, как явился кондуктор.

Оказалось, что он явился, чтоб откланяться супругам и получить обещанный динар.

– Добре почилы ове ночае?[54] – спросил он супругов и сообщил, что он едет только до следующей станции. – В Цариброд блгарски кондуктор буде, – прибавил он и протянул руку.

Николай Иванович дал ему второй динар и спросил:

– На Цариброд мытница?[55]

– Блгарска мытница, – кивнул кондуктор и удалился.

– Глаша! Не спи! Сейчас новое испытание будет. Въезжаем в болгарскую землю. Таможня, – сказал Николай Иванович лежавшей жене.

– Слышу, слышу. Какой тут сон! Давно уж проснулась. Наказание эти таможни!

А поезд останавливал уже ход и подкатил к деревянному домику с надписью «Цариброд». На платформе стоял болгарский офицер и два солдата в форме, напоминающей совсем русскую форму. Солдаты были даже в фуражках без козырьков, в серых шинелях русского покроя и с револьверами у пояса. Кроме их, на платформе были начальник станции в статском платье и, как у нас в России, в красной фуражке, бакенбардист в пальто и шляпе котелком и несколько бараньих шапок в бараньих куртках шерстью вверх.

Все это тотчас же полезло в вагоны. Чиновник в шляпе котелком оказался таможенным чиновником, бараньи шапки – его подчиненными. Войдя в купе супругов, он тотчас же бросил взгляд на две громадные подушки, улыбнулся и спросил по-русски:

– Русские?

– Да-да… Самые что ни на есть русские… Едем из Петербурга, – отвечал Николай Иванович.

– Не везете ли сигар, табаку, чаю? – задал вопрос человек в шляпе котелком. – Это все ваши вещи?

И прежде чем супруги успели ответить что-нибудь, он уже начал лепить на саквояжи и кардонки таможенные ярлычки, гласящие «Прегледано». Глафира Семеновна начала было открывать свои баульчики, чтобы показать, что в них, но он сказал:

– Не трудитесь, не трудитесь. Ничего не надо. Есть у вас что-нибудь в багажном вагоне?

– Ах, как же! Сундук с бельем и платьем.

– Тогда, пожалуйте, в таможню. Надо и на него налепить пропуск. – Чиновник поклонился и удалился.

– Вот учтивый-то таможенник! – воскликнула Глафира Семеновна после его ухода. – Даже и не верится что-то, что это таможенный. Боже мой! Да если бы они все-то такие были! И как прекрасно говорит по-русски! Ну, я пойду в таможню.

– Пусти, лучше я схожу, – предложил Николай Иванович.

– Нет-нет. Это такой элегантный человек, что с ним даже приятно. А уж если хочешь, то пойдем вместе.

И супруги стали выходить из вагона.

– Позвольте ваши паспорты, – на чистейшем русском языке обратился к ним на платформе офицер.

– Боже мой! Как здесь, в Болгарии, хорошо говорят по-русски! Я не ожидала этого, – проговорила Глафира Семеновна, улыбаясь офицеру.

– Не везде, мадам. Это только здесь, на границе, – отвечал офицер, принимая из рук Николая Ивановича паспорт, и прибавил: – Обратно получите в вагоне.

При досмотре сундука Глафира Семеновна еще больше очаровалась таможенным чиновником. Оказалось, что он не допустил ее даже открыть свой сундук и сейчас же налепил таможенный ярлык. Уходя из таможни, она расхваливала мужу даже бакенбарды чиновника, его глаза и называла даже аристократом.

– Ну какой же, милая, он аристократ… – возразил было Николай Иванович.

– Аристократ, аристократ! – стояла на своем Глафира Семеновна. – Только аристократы и могут быть так утонченно-вежливы. А какая неизмеримая разница с носатым сербским таможенным, который у меня даже ветчину нюхал! В сыре что-то искал! В апельсинах под кожей контрабанду найти думал.

Супруги опять вошли в вагон.

– А как приятно въезжать-то в такое государство, где такие прекрасные чиновники! – не унималась Глафира Семеновна.

– Ну, да уж довольно, довольно. Совсем захвалила, – останавливал ее муж.

Вошел офицер и возвратил паспорты.

– Надо что-нибудь заплатить за прописку? – спросил его Николай Иванович.

– В Болгарии ничего не берется, – был ответ.

– Ну вот как отлично! А на сербской границе с нас взяли что-то четыре с половиной динара.

– Да разве можно сравнивать Сербию с Болгарией! Ведь это день и ночь… – вставила свое слово Глафира Семеновна, но офицер уже исчез.

– Погоди, матушка, хвалить-то, погоди… Ведь еще только нос показала в Болгарию, а что дальше будет – неизвестно, – говорил муж.

– Нет, это уж сейчас видно, что болгары – симпатичный народ. Ты посмотри, какие добродушные лица.

– А по-моему, такие же усатые, такие же носатые!

– Оставь, пожалуста. Тебе только бы прекословить мне.

В коридоре вагона показался мальчик с подносом, на котором стояли чашки, и предлагал кофе. Заглянул он и в купе супругов.

– Давай, давай сюда! – поманила мальчика Глафира Семеновна. – От таких учтивых людей и кофей-то приятнее выпить, – прибавила она, взяв чашку кофе.

Взял себе чашку и Николай Иванович и воспользовался случаем, чтобы поручить мальчику заварить чаю в металлическом чайнике.

– Кипятку сюда, кипятку. Горячей воды, – толковал он мальчику. – Понял? Ну, айда! Пара на чай получишь.

Мальчишка помчался к себе в буфет под вывеску «Гостильница» и сейчас же вернулся обратно с чайником, сказав:

– Ух, горешта вода!

– Ну, вот спасибо тебе, спасибо, милый, – благодарила его Глафира Семеновна. – И какой симпатичный мальчишка! Николай Иваныч, его надо хорошенько наградить.

– Ну, вот тебе за это полдинара на чай.

Николай Иванович дал ему несколько никелевых монет, но мальчик, посмотрев на них, сказал: «Србски пара» – и возвратил обратно.

– Да разве сербские деньги вы не берете? – удивился Николай Иванович. – Ведь от тех же братьев-славян.

– Леви треба, блгрски леви…

– Ну а болгарских денег у меня, брат, нет. Вот разве маленький французский золотой?

И Николай Иванович показал десятифранковик.

– Добре, добре… – закивал мальчишка, схватил золотой, чашки из-под кофе и исчез, побежав за сдачей.

– Не надул бы как, постреленок, – сказал Николай Иванович.

– Ну вот! Эдакие деликатные люди! – ответила Глафира Семеновна.

А между тем раздался звонок.

– Надует… – бормочет Николай Иванович. – Разве пойти самому за ним?

И еще звонок.

– Бежит, бежит мальчишка! – кричит Глафира Семеновна, смотря в окно.

Мальчишка вскакивает в вагон, бросает серебряные деньги на скамейку и стремится вон из вагона. Поезд трогается.

– Ну что? Не говорила ли я тебе, что не надует? – проговорила Глафира Семеновна мужу.

– Погоди, надо прежде сосчитать деньги, – отвечал Николай Иванович и, сосчитав, сказал: – Сдачу принес, это точно, но за две чашки кофею с двумя булками четыре франка взял, а вряд ли это на самом деле четыре франка стоит.

– Ну что тут! Брось! Я очень рада, что перепала болгарскому мальчишке малая толика, – отвечала Глафира Семеновна.

Поезд катил на всех парах.

XX

Поезд мчался в покрытых снегом горах. Всходило солнце и освещало всеми цветами радуги снежные вершины. Панорама видов была великолепная. Поднялись и проходили по Драгоманову перевалу. Супруги сидели у окна и любовались роскошными горными видами. Под влиянием хорошей солнечной погоды с легким морозцем, роскошных видов, меняющихся перед глазами, а главное, любезности болгарского таможенного чиновника Глафира Семеновна сидела в восторженном состоянии и расхваливала болгар. Восторг ее не расхолодил и болгарский кондуктор, сменивший сербского кондуктора, пришедший простригать билеты и также заявивший, что «если супруги желают остаться одни в купе, то»…

– Получите, получите! – воскликнула Глафира Семеновна, не дав ему кончить фразу. – Николай Иванович, дай ему динар, – обратилась она к мужу.

– Лёв уж, а не динар. Лёвы здесь, – отвечал муж. – Но я не понимаю, зачем здесь-то давать? Теперь день, спать мы не станем и часа через четыре приедем в Софию.

– Дай, дай… Раньше кондукторам давали, так надо и этому дать. Дай ему даже два лёва.

Два лёва даны. Кондуктор поблагодарил и стал удаляться. Глафира Семеновна посмотрела на него вослед в свое золотое пенсне и снова обратилась к мужу:

– Ты не находишь, что он очень похож на итальянского певца Котони?

– Кто? Кондуктор-то? Вот уж нисколько!

Подъехали к станции Сливница. На платформе стояли черномазые мужики и бабы в пестрых платках. Бабы продавали молоко в пузатых глиняных кувшинах. Глафира Семеновна и на них начала умиляться.

– Ты посмотри, какие у них добродушные лица, – указывала она мужу.

– Не нахожу. По-моему, такие же, как у сербов, которые тебе не нравились.

– Да что ты, что ты! У сербов лица носатые, насупившиеся брови дугой, и смотрят они исподлобья, а тут веселый, открытый взгляд. Нет, ты это говоришь для того, чтобы только противоречить мне.

Глафира Семеновна купила даже у одной из баб кувшинчик с молоком, заткнутый сеном, но пить молоко не могла. Оно было или козье, или от буйволицы, тянулось и, кроме того, припахивало навозом.

– Вот тебя добродушная баба и поднадула на молоке, – подсмеивался Николай Иванович.

– Нисколько не поднадула. А я сама была виновата, что не спросила у нее, какое это молоко. Ну да все равно, кувшин останется в воспоминание.

За Сливницей начали спускаться из горных ущелий в равнину Софии. Вот и Костинброд – последняя станция перед Софией, о чем супругам сообщил болгарский священник, вышедший из своего купе и остановившийся у окна в коридоре. Глафира Семеновна стала быстро собирать свои вещи и увязывать их в ремни. Николай Иванович подошел к священнику, поздоровался и начал наблюдать его. Кроме черной камилавки, священник этот ни по манерам, ни по одежде ничем не отличался от наших священников. Та же ряса с широкими рукавами, та же манера держать руки на желудке при разговоре.

– Какие дивные места-то мы проезжали давеча, – сказал священник. – Какие неприступные горы! Когда-то эти горы кишели разбойниками.

– Да на кого тут было нападать-то разбойникам? – усумнился Николай Иванович. – И при железной-то дороге очень мало движения.

– На проезжих они не особенно много и нападали, но они целые села, целые города держали в страхе и брали с них дань.

Когда в коридор к ним вышла Глафира Семеновна, священник указал в даль, видневшуюся из окна, и сказал:

– А вон уж купола и минареты Софии виднеются. До освобождения Болгарии это все были турецкие мечети.

– Ну а теперь превращены в болгарские храмы?

– Нет, болгарский народ не особенно религиозен и не заботится об увеличении церквей. В Софии одна мечеть превращена в тюрьму, другая в интендантский склад, третья еще во что-то. Одна мечеть оставлена туркам для богослужения.

Глафира Семеновна начала его расспрашивать, что в Софии есть достопримечательного для осмотра, на что он отвечал:

– Да ничего. София – город, только еще начинающий возрождаться. А по-моему, даже и не возрождаться, а зарождаться, хотя и помнит он императора Траяна. В старину он назывался по-болгарски Средец, но обширностью и богатством никогда не отличался. Брали его несколько раз турки, брали несколько раз венгры – вот и все. От римского владычества, впрочем, там остались остатки стен. Вот по Витошкой улице поедете, так остатки этих римских стен там, но интересного они из себя ничего не представляют. Улиц хороших в Софии только две: Витошка – улица, про которую я сказал, да Дондуковский бульвар.

– Стало быть, по-вашему, в Софии и смотреть нечего? – спросил Николай Иванович.

– Как вам сказать?.. – развел руками священник. – Смотреть все можно.

– Нет, я спрашиваю только про интересное.

– И интерес зависит от точки зрения. Вот с нами в поезде едет один англичанин, так он едет в Софию специально для того, чтобы посмотреть то место на улице, где был убит Стамбулов, – вот и все.

София совсем уже была близко. Минареты мечетей ясно выделялись вдали. Поезд убавлял ход.

– А где бы нам, батюшка, получше остановиться в Софии? – спросила Глафира Семеновна священника.

– В Софии теперь все гостиницы хороши, все заново отделаны. Остановитесь в гостинице «Болгария», в гостинице «Одесса», «Империал», «Метрополь», у братьев Ивановых в номерах. Везде хорошо и не дорого, если вы будете сравнивать с русскими или заграничными ценами. Ресторанная еда тоже недорога. Понаехали венские немцы и всяких ресторанов настроили, и на венский манер кормят.

– Если уж по-венски, то это совсем хорошо. Мне венская еда лучше парижской нравится, – сказала Глафира Семеновна. – В Париже можно по ошибке что-нибудь такое съесть, от чего потом три дня не отплюешься, а в Вене этого случиться не может.

– Гм… – улыбнулся священник. – А разве приходилось скушать что-нибудь неподобающее?

– Просто она боится, что ей вместо цыпленка под белым соусом лягушку подсунут, а вместо грибов – жареные улитки, – отвечал Николай Иванович.

Минут через пять поезд подъехал к платформе станции София. В вагон еще на ходу вскочили два молодца в бараньих шапках, бежали по коридору и выкрикивали:

– Дрехи![56] Чемодани! Багажи!

За ними вбежал тоже молодец в фуражечке с надписью на околышке «Hôtel Metropol» и тоже выкрикивал:

– От гостильница «Метрополь»! Добри одаи! Добри комнаты! Билиге циммерн! Шамбр мебле![57]

– Готель «Метрополь»! Сюда, сюда! – Поманили его супруги.

Баранья шапка и фуражка с надписью ухватились за их ручной багаж и потащили его из вагона.

XXI

Через пять минут супруги Ивановы ехали уже в приличном фаэтоне, направляясь от железнодорожной станции по Витошкой улице в гостиницу. На козлах фаэтона сидел кучер в бараньей шапке, стоял багажный сундук, а на сундуке торчал молодец в фуражке с надписью «Метрополь». Фаэтон был загроможден подушками, баулами, кардонками и саквояжами супругов. Лошади неслись быстро. Направо и налево мелькали старые убогие домишки вперемежку с новыми домиками венской архитектуры. Движения на улице было куда больше, чем на улицах Белграда. Спешили куда-то военные в форме, почти тожественной с нашей офицерской формой, попадались бараньи шапки, шляпы котелком, цилиндры, проехали три-четыре фаэтона с дамами попарно и в одиночку.

– Посмотри, здесь совсем другая жизнь, чем в Белграде, – обратилась Глафира Семеновна к мужу.

– Маленький Париж? – улыбнулся Николай Иванович.

– А что ты думаешь? Если уж тот белградец назвал свой Белград маленькой Веной, то, по-моему, София куда больше похожа на маленький Париж. Вон и раскрашенные афиши, как в Париже, налеплены на заборе.

И в самом деле, чем дальше, тем движения было больше, а когда подъехали к гостинице, находившейся в торговом квартале, против мечети и турецкой бани, то на улице уж стояли и бродили группы из трех-четырех человек. Здесь разносчики продавали мелкую рыбу в плетеных ивовых корзинках, на дверях лавок были вывешены бараньи туши, в окнах пивной виднелись усатые и бородатые лица, и в нее и из нее то и дело выходили и входили посетители, хлопая дверным блоком.

Фаэтон остановился у подъезда, находящегося на углу двух улиц. Молодец в фуражке с надписью соскочил с козел. Выбежал швейцар в фуражке с позументом, и вдвоем они начали разгружать фаэтон.

– Говорите по-русски? – обратился Николай Иванович к швейцару.

– Мало, господине. Вам номер? Има, господине.

– Да, пожалуйста, самый лучший номер.

– Има, има.

Супругов повели по лестнице, уставленной запыленными искусственными растениями в горшках и устланной недорогим, но свежим ковром, и в коридоре первого этажа распахнули дверь. Число сопровождавшей их прислуги увеличилось. Появилась черноглазая горничная, повязанная по-русски расписным ситцевым платком русского же изделия, стоял коридорный – рослый бородатый человек в рыжем клетчатом пиджаке и зеленом коленкоровом переднике. Комната, которую показывали, была большая, в четыре окна, с балконом, с венскою мебелью, с кроватями на венский манер и застланная посредине ковром.

– Пять левы… – объявил коридорный.

– Фу, какая дешевизна! – вырвалось у Глафиры Семеновны.

– Берем, берем, – сказал Николай Иванович и вошел в комнату, но прежде него туда уж ворвалась горничная и быстро начала сдергивать с постелей покрывала и надевать на подушки чистые наволочки, лежавшие под покрывалом.

Разные усатые и бородатые смуглые физиономии в потертых пиджаках втаскивали уже в номер вещи супругов. Затем один из молодцов притащил ведро воды и начал наливать в умывальный кувшин, другой втащил вязку дров и стал топить печь, представляющую из себя терракотовое сооружение с колоннами, которые состояли из труб.

Супруги снимали с себя пальто и калоши и приготовлялись переодеться и умыться.

– Прежде всего поесть, – обратился Николай Иванович к коридорному.

– Седнете, моля ви…[58] – пригласил тот, указывая на стул, и, вынув из кармана изрядно замасленную тетрадку, положил ее на стол и сказал: – Вот карта.

– Да что тут читать! Есть винер шницель?

– О, я, мейн гер! – И коридорный заговорил по-немецки.

– Немец?

– Немски, немски, – кивнул коридорный и стал рассказывать по-немецки, что он бывал даже в Петербурге и знает князя такого-то, графа такого-то, генерала такого-то.

– Так вот, – перебил его Николай Иванович. – Два бульона, две порции винер шницель и чаю, чаю. Только, Бога ради, по-русски чаю, настоящим манером.

– Име, господине. Що отте?[59]

– Вино болгарское есть? Вен де пеи?[60]

– Има, господине. Монастырское вино. Червено или бяло?

– Червено, червено. Бутылку вина. Только хорошего. Добро вино.

– Разбирам[61], – поклонился коридорный и хотел уходить, но тотчас же вернулся и спросил у Николая Ивановича его визитную карточку, чтобы записать в книгу постояльцев и выставить на доску в гостинице.

Николай Иванович подал. Коридорный спросил:

– Экселенц?

– Ну, пусть буду экселенц. Экселенц, экселенц, – кивнул ему Николай Иванович.

– Зачем ты врешь, Николай! – упрекнула мужа Глафира Семеновна, когда коридорный удалился.

– Эка важность! Ну пусть буду в Софии превосходительством. Должно быть, у меня уж фигура такая превосходительная, что везде спрашивают, не превосходительство ли я.

Супруги начали умываться. Горничная, все еще возившаяся с постелями, начала подавать им воды из кувшина.

– Собарица? – улыбнулась ей Глафира Семеновна, помня сербское слово.

– Слугиня, мадам, – отвечала та.

– Слугиня? Так-так… Стало быть, по-болгарски «горничная» – слугиня! Но разве есть какое-нибудь сравнение между Сербией и Болгарией! И народ здесь образованнее. Вот уж она меня сейчас «мадам» называет! – продолжала восторгаться Глафира Семеновна.

– Ты погоди хвалить-то. Вот как нам еще есть подадут, – остановил муж. – Поп в вагоне хвалил нам здешние рестораны, но ведь для попа все хорошо.

Умывшись и переодевшись из дорожных костюмов, супруги подошли к окну и начали смотреть на улицу. Перед окном виднелись большая мечеть с высоким минаретом и турецкая баня с куполом и с окнами, расположенными по-турецки, не симметрично, а как попало. У стены мечети сидели, поджав под себя ноги, нищие-турки с чашечками для сбора денег, в окнах бани виднелись красные голые тела, которые вытирались полотенцами. По улице носили белые хлебы на лотках, ковры, перекинутые через плечо, стояла арба с глиняными горшками и кувшинами, запряженная парой волов, и болгарин в овечьей куртке, в серой бараньей шапке и синих суконных штанах, очень смахивающий на нашего хохла из Полтавской губернии, такой же усатый, с плохо выбритым подбородком, продавал болгарским бабам в ситцевых платках, тоже очень смахивающих на наших баб, свой товар из арбы. Бабы пробовали горшки, стукая один о другой. Где-то кончилась школа, и бежали ребятишки с связками книг и с грифельными досками.

– Жизнь здесь… Все-таки жизнь есть! Ты посмотри, здесь все-таки движение! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая мужу на улицу. – А в Белграде-то!

– Но ты не должна забывать, что мы здесь в торговой части, – заметил супруг.

– В Белграде мы и на базаре были, когда деньги у жида меняли, а там и десятой доли этого движения не было.

Послышался стук в дверь.

– Антре![62] – крикнула Глафира Семеновна по-французски.

Дверь отворилась, и показался коридорный. На большом подносе он нес завтрак супругам.

XXII

Накрыт стол чистой скатертью, и супруги завтракают. Привередливая Глафира Семеновна, взяв чашку бульону, не могла похулить его вкусовые достоинства и нашла только, что он остыл. Винер шницель, приготовленный из телятины, был вкусен, но также был подан чуть теплым.

Коридорный, прислуживавший около стола, рассказывал по-немецки, примешивая русские и болгарские слова, о генералах, графах и князьях, которых он знавал в бытность свою в Петербурге.

– Вы мне вот прежде всего скажите, отчего у вас на завтрак все подано остывшее? – перебил его Николай Иванович, на что коридорный, пожав плечами, очень наивно ответил:

– Ресторан немного далеко от нас, а на улице теперь очень холодно.

– Как далеко? Разве гостиница не имеет своего ресторана? Нет кухни при гостинице? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Не има, мадам.

И коридорный рассказал, что в Софии только две «гостиницы» имеют рестораны – «Болгария» и «Одесса», да и то потому, что при них есть кафешантаны, и при этом прибавил, что «die Herrschaften und die Damen»[63] очень редко берут в комнаты гостиницы «подхаеване»[64], «обед» и «вечерю»[65], так что держать свою «готоварню» и «готовача»[66] не стоит.

– Не в моде, что ли, ясти в номере? – спросил Николай Иванович!

– Не има мода, господине, – отвечал коридорный и стал убирать со стола.

– Ну, скорей чаю, чаю! Да мы поедем осматривать город, – торопила его Глафира Семеновна.

– Тос час, мадам, – засуетился коридорный, побежал в коридор и принес чайный прибор с двумя чайниками, в одном из коих был заварен чай.

– А самовар? Наш русский самовар? – спросил Николай Иванович.

Коридорный вздернул плечами и развел руками.

– Не самовар, – отвечал он.

– Как? Совсем не имеете самовара? В болгарской лучшей гостинице нет самовара?

– Не има, господине.

– Простого русского самовара не има! – удивленно воскликнул Николай Иванович. – Так как же у вас здесь наши русские-то?.. Ведь сюда приезжают и русские корреспонденты, и сановники. Вы, может быть, не понимаете, что такое самовар?

– Разбирам, господине, разбирам, но не има русски самовар.

– Ну уж это из рук вон… Это прямо, я думаю, вследствие каких-нибудь антирусских интриг Стамбулова, – развел руками Николай Иванович. – Но ведь теперь Стамбулова уж нет и началось русское течение. Странно, по меньшей мере странно! – повторял он.

– Пей чай-то… – подвинула к нему Глафира Семеновна стакан чаю, – чай подан хоть и без самовара, но не скипячен и очень вкусно заварен.

– Слушайте, кельнер! Как вас звать-то? Как ваше имя? – спросил коридорного Николай Иванович.

– Франц, господине.

– Тьфу ты! Немец. В славянской земле, в исконной славянской земле и немец-слуга. Слушайте, Франц! Нам этого кипятку мало. Принесите еще. Поняли? Кипятку. Оште кипятку.

И Николай Иванович стукнул по чайнику с кипятком.

– Оште горешта вода? Тос час, господине.

Коридорный выбежал из номера и через минуту явился опять с большим медным чайником, полным кипятку.

– Глупые люди, – заметила Глафира Семеновна. – Согревают кипяток в чайнике, а выписать из России самовар, так куда было бы лучше и дешевле.

Через полчаса супруги кончали уже свое чаепитие, как вдруг раздался стук в дверь. Вошел коридорный и подал визитную карточку. На карточке стояло: «Стефан Кралев, сотрудник газеты „Блгрское право“».

– Сотрудник? Корреспондент? Что ему такое? – удивился Николай Иванович.

Коридорный отвечал, что человек этот просит позволения войти.

– Просите, просите, – заговорила Глафира Семеновна, встала из-за стола, подошла к зеркалу и начала поправлять свою прическу.

Вошел еврейского типа невзрачный господин с клинистой бородкой, в черной визитке, серых брюках, синем галстухе шарфом, зашпиленном булавкой с крупной фальшивой жемчужиной, с портфелем под мышкой и в золотых очках. Он еще у дверей расшаркался перед Николаем Ивановичем и произнес по-русски:

– Позвольте представиться, ваше превосходительство. Сотрудник местной газеты «Блгрское право».

При слове «превосходительство» Николай Иванович встал, приосанился, поднял голову и подал вошедшему руку, сказав:

– Прошу покорно садиться. Ах да… Позвольте представить вас моей жене. Жена моя, Глафира Семеновна.

– Мадам… Считаю себе за особенную честь… – пробормотал сотрудник болгарской газеты и низко поклонился.

Наконец все уселись. Николай Иванович вопросительно взглянул на посетителя и спросил:

– Чем могу вам быть полезным?

Посетитель слегка откашлялся, поставил свой портфель себе на колени и начал:

– Сейчас узнав внизу гостиницы о приезде из Петербурга вашего превосходительства, решаюсь просить у вас на несколько минут аудиенции для краткой беседы с вами. Позволите?

– Сделайте одолжение.

Николай Иванович еще выше поднял голову, оттопырил нижнюю губу и стал барабанить пальцами по столу.

– Не скрою, что хочу воспользоваться беседой с вами для ознакомления с нею читателей нашей газеты, – сидя поклонился посетитель.

– То есть пропечатать? Это зачем же? – спросил Николай Иванович.

– Изволите ли видеть… При настоящем перемене режима в Болгарии и при повороте жизненного течения ко всему русскому мы считаем каждую мысль, каждый взгляд, поведанные нам русским сановником, достойными опубликования.

При слове «сановником» Николай Иванович не удержался и сделал звук «гм, гм». Но он боялся, что Глафира Семеновна выдаст его и крикнет: «Какой он сановник! Напрасно вы его принимаете за сановника!» – а потому обернулся и бросил на нее умоляющий взгляд. Глафира Семеновна сидела за другим столом серьезная и слушала.

– Итак, позвольте мне начать вас немножко интервьюировать? – продолжал сотрудник болгарской газеты.

– Пожалуйста, пожалуйста, – кивнул ему Николай Иванович.

– Вы в Болгарии в первый раз?

– В первый раз.

– Какое впечатление произвела на вас при вашем въезде наша обновленная Болгария? После известного поворота мы ее называем обновленной.

Сотрудник умолк, поправлял на носу очки и ждал ответа. Николай Иванович не знал, что отвечать, и соображал. Наконец он произнес:

– Вы хотите что-нибудь о русском влиянии?

– Да-да… Что-нибудь вроде этого. Какие, например, ваши взгляды на нынешнее положение Болгарии?

– Как вам сказать… Меня вот, например, удивляет, что при таком русском влиянии, какое существует теперь, у вас до сих пор нет русских самоваров в гостиницах. Вот, например, сейчас я заказываю чаю с самоваром, и мне отвечают, что здесь, в Софии, в гостиницах самоваров нет, и подают вот этот дурацкий чайник вместо самовара, медный чайник у нас в России всегда стоит на плите. Согласитесь, что это странно! Не правда ли?

И Николай Иванович пристально посмотрел на сотрудника болгарской газеты, ожидая от него ответа.

XXIII

Сотрудник болгарской газеты в свою очередь подумал, что` ему отвечать относительно отсутствия самоваров в болгарской гостинице, и сказал:

– Видите ли, русские самовары, по моему мнению, оттого в Болгарии не прививаются, что здесь вообще мало чаю пьют и есть семьи, которые совсем не знают чаю.

– Да что вы! – удивился Николай Иванович. – Так что же они пьют?

– Кофе, пиво, шипучую воду, простую ключевую воду с вареньем. Наконец, состоятельные классы – вино. Мы имеем прекрасное вино.

– Как во Франции и Германии?

– Да, как во Франции и в Германии, ваше превосходительство.

– Так какое же это русское влияние! Какой же это поворот к русскому, о котором кричат газеты! – воскликнул Николай Иванович. – По-моему, уж подражать так подражать! Сливаться так уж сливаться во всем, даже в мелочах. Да чай и самовары я считаю даже и не мелочью. За самоваром обыкновенно у нас на Руси собирается вся семья, к самовару приглашают добрых знакомых и приятелей. Самовар располагает к общению, за чаем человек делается добрее, любезнее, и тут зарождаются лучшие мысли и… намерения. Вы меня поняли?

– Отлично понял, ваше превосходительство, – кивнул сотрудник болгарской газеты. – И совершенно с вами согласен. Это вполне верно с вашей стороны. Так, по всем вероятиям, и будет в Болгарии, когда эта младшая славянская сестра совсем сольется духом с своей старшей сестрой. Но ведь у нас пока только еще началось сближение.

– Пора, пора… – покачал головой Николай Иванович. – Давно пора. И если вы пишете в болгарских газетах, то я советовал бы вам поскорей написать самую громоносную статью о самоварах, где вы должны настаивать, чтобы каждая гостиница Болгарии выписала бы из России не менее трех самоваров.

– Постараюсь, – с улыбкой поклонился сотрудник болгарской газеты, сделал маленькую паузу и продолжал: – Но я хотел бы вас спросить, какого мнения вы держитесь относительно политического состояния Болгарии в настоящее время?

– Политического? – протянул Николай Иванович и не знал, что отвечать. – Политика, знаете, темное дело… Политика – это такая вещь… Впрочем, все это похвально, что вы теперь делаете, похвально…

– Ну а что говорят об нас у вас в высших сферах?

– Да что говорят… Ничего не говорят. А о самоварах-то вы подумайте. Ах да… – спохватился Николай Иванович. – А квас? А кислые щи у вас есть в Болгарии? Я ведь вот только сегодня утром приехал и не успел еще ни с чем ознакомиться.

– Нет, квасу и кислых щей у нас не делают, – отвечал сотрудник.

– Странно, по меньшей мере странно! Ведь сближение-то начинается с мелочей. Да такие славянские напитки вовсе и не мелочи. Это ведь вас турецкое иго отучило. Сначала турецкое иго, а потом Баттенберг, Стамбулов с своим западничеством. Скажите, стало быть, у вас здесь в ресторанах нельзя и ботвиньи потребовать? Вы знаете, что такое ботвинья?

– О да… Я жил в России. Я учился в Одессе, слушал там лекции в университете и сколько раз ел ботвинью.

– Так неужели здесь нельзя получить ботвиньи? – еще раз спросил Николай Иванович.

– Нельзя. Здесь венская кухня. Наши болгарские повара также учились у венцев. А главное, здесь квасу нет.

– Но отчего же после такого поворота ко всему русскому вы не выпишете из Москвы хорошего квасовара, хоть только для Софии? Он и научил бы ваших болгар квасоварению.

Сотрудник пожал плечами:

– Как вам сказать?.. Действительно, у нас многого еще не хватает.

– А вы укажите в газетах. Вот вам и еще сюжет для громоносной статьи – квас. Конечно, это дело городской думы. Прямо требуйте у думы, чтобы был выписан из Москвы квасовар для городского хозяйства. Пусть город устроит школу квасоварения. Ведь у вас, я думаю, если уж такой антагонизм существует, то и селянки на сковородке получить в трактире нельзя?

– Нельзя, – покачал головой сотрудник.

– Так вот вместе с квасоваром выпишите и хорошего русского повара из какого-нибудь московского трактира. Он научит, как и ботвинью стряпать, как и расстегаи делать, как селянки мастерить. Так вот, я все сказал. – И Николай Иванович умолк.

– Виноват, ваше превосходительство… Вы мне еще не изволили высказать вашего взгляда относительно перемены нашей внутренней и внешней политики… относительно нашего поворота… – снова обратился к нему сотрудник.

– Как не высказал? Я все высказал. Я сказал: это похвально…

– Ну а в петербургских высших сферах как? Положим, может быть, это дипломатическая тайна, но я попросил бы вас сообщить мне хотя кое-что в пределах возможности.

Произнесенное слово «тайна» позволило ухватиться за него Николаю Ивановичу, и он заговорил:

– Нет, это тайна, гробовая тайна, и вы об этом не просите! Я все сказал. Я дал вам два сюжета для передовых статей: самовар – раз, и квас – два. Ах да… Как у вас здесь в Софии насчет бань? Есть ли хорошие русские бани?

– Баня у нас турецкая. Она перед вашими окнами. Но в нее ходят и болгары, и болгарки, – отвечал сотрудник.

– Ах, да-да… То-то я видел в окнах голые красные тела. Но ведь эта баня, я думаю, для простого народа, иначе неужели бы полированный человек стал отираться полотенцем около незанавешенного окна! И наконец, это баня турецкая, а я про русскую баню спрашиваю: с каменкой и полком для паренья.

– Такой русской бани нет.

– Т-с… А еще толкуете о том, что сделали полный поворот ко всему русскому! – процедил сквозь зубы Николай Иванович, покачал головой и наставительно заметил: – Скорей нужно завести в Софии русскую баню на московский манер, и она будет служить образцом для бань других болгарских городов. И вот вам третья громоносная передовая статья: русская баня. Ну уж теперь, кажется, все… Вам чаю стакан не прикажете ли? – предложил он сотруднику болгарской газеты.

– Нет, благодарю вас… Я тороплюсь в редакцию. Нужно написать, нужно послать в типографию, – отвечал тот, встал, переминался и наконец снова обратился к Николаю Ивановичу: – Еще один, может быть, нескромный вопрос. Вы с какими целями посетили нашу столицу, ваше превосходительство?

– Я? Просто из любопытства, чтобы видеть славянские земли. Я и жена – туристы и пробираемся в Константинополь.

– Туристы? В Константинополь? А вы не командированы каким-либо русским министерством?

– Нет-нет. По собственному желанию.

– Может быть, это тоже тайна, которую вы, как дипломат, не вправе сообщить?

– Нет-нет. То есть, конечно, я путешествую с известными целями, но… Нет-нет!

И Николай Иванович махнул рукой.

– В таком случае не смею вас, ваше превосходительство, утруждать больше своим присутствием. Честь имею кланяться и поблагодарить за сообщения.

И сотрудник болгарской газеты поклонился, Николай Иванович подал ему руку, подала и Глафира Семеновна.

Николай Иванович вышел его проводить в коридор и кричал ему вслед:

– Так не забудьте сюжеты для передовых статей-то! Самовар, квас и баня! Русская баня на московский манер!

XXIV

Николай Иванович вернулся из коридора в комнату и торжествующе сказал жене:

– Каково! Нет, в самом деле, должно быть, я очень похож на статского генерала!

– Да ведь сам же ты аттестовал себя коридорному превосходительством, – отвечала Глафира Семеновна.

– Э, матушка, другой сколько угодно аттестуйся, но ничего не выйдет. А у меня есть даже во взгляде что-то такое превосходительное. Коридорный с первого раза спросил меня, не превосходительство ли я. Да и не в одной Софии. В Белграде тоже.

И Николай Иванович, заложа руку за борт пиджака и приподняв голову и хмуря брови, стал позировать перед зеркалом.

– Лакеи и швейцары и мальчишек величают превосходительством, если им хорошо на чай дают, – сказала Глафира Семеновна.

– Однако я здешнему коридорному еще ни копейки не дал. И наконец, ведь не один коридорный. Вот сейчас был человек образованный, писатель, а как он меня присаливал превосходительством-то!

– Зато как нехорошо будет, если узнают, что ты наврал!

– А что такое? Головы за это не снимут.

– Неприятно будет, скажут: самозванец.

– Поди ты! Как узнать! Никто не узнает.

– Да ведь паспорт-то твой на болгарской границе записывали. Там ведь есть наше звание.

– Это в Цареброде-то? А Цареброд отсюда верст триста. Никто не узнает, если я буду себя держать по-генеральски. А я буду себя так держать, – проговорил Николай Иванович и позвонил.

Вбежал коридорный.

– Слушайте, Франц… – обратился к нему Николай Иванович. – Херензи…[67] Нам мало этой комнаты. Вениг…[68] Нам нужно еще комнату. Нох ейн циммер… Мне нужна приемная. Вы видите, ко мне начинают ходить посетители, и мне негде их принять. Вы поняли?

– Разбирам, экселенц, – поклонился коридорный. – Оште едина одая?

– Не свободна ли у вас рядом комната? Тогда можно отворить вот эту дверь, – указал Николай Иванович на дверь.

– Има комната, има…

– Что ты затеваешь! – заметила Глафира Семеновна мужу. – Куда нам?..

– Не твое дело. Ну так отворите эту комнату, Франц. Я ее беру… Это будет мой кабинет!

Николай Иванович вышел с Францем в коридор. Через несколько времени Глафира Семеновна увидала, как из соседнего номера распахнулась в их комнату дверь, а на пороге стояли коридорный и ее муж, и последний говорил:

– Комната небольшая, всего стоит три лева в сутки, но нам так будет куда удобнее!

– Брось, Николай. Что ты затеваешь! – сказала Глафира Семеновна.

– Ах, оставь, пожалуйста! Ну что тебе за забота? А теперь, – обратился Николай Иванович к коридорному, – хороший фаэтон нам. Мы едем кататься по городу. Шпацирен…[69] Да чтобы лошади были хорошие, добры кони.

– Има, има, господине, – поклонился коридорный и исчез исполнять приказ.

– Одевайся, Глафира Семеновна, и едем осматривать город, – обратился Николай Иванович к жене. – Я даже потребую из гостиницы человека себе на козлы. Пусть едет тот молодец, который вчера встретил нас на железной дороге. Он расторопный малый, говорит немножко по-русски и может служить нам как чичероне. Только уж ты одевайся понаряднее, – прибавил он.

– Чудишь ты, кажется, – покачала головой Глафира Семеновна и стала одеваться.

Через несколько времени супруги неслись в фаэтоне по Витошкой улице. На козлах сидел вчерашний малый в фуражке с надписью «Метрополь», оборачивался к супругам и называл им здания, мимо которых они проезжали.

– Вы нам, братушка, покажите дом Стамбулова, то место, где он был убит, и тот клуб, из которого он ехал перед смертью, – говорил ему Николай Иванович.

– Все покажу, ваше превосходительство. Даже и могилу его покажу, – отвечал малый. – Я еще недавно сопровождал по городу одного генерала. Теперь мы едем по Витошкой улице. Это самая большая улица в Софии. Вот вдали церковь – это наш кафедральный собор… Собор Краля Стефана.

– Ах, какой невзрачный! – вырвалось у Глафиры Семеновны.

– Внутри мы его осмотрим потом. За пятьдесят стотинки дьяк нам всегда его отворит. А теперь будем смотреть улицы и дома, – продолжал малый. – Вот черкова[70] Свети Спас. А улица эта, что идет мимо, называется Соборна улица.

– Так и по-болгарски называется? – спросил Николай Иванович.

– Так и по-болгарски… В Софьи има и Московская улица. Там дом русского консульства. Вот налево наш Пассаж… Прямо Дондуковски бульвар… Но мы поедем к княжью дворцу.

И через несколько минут фаэтон подъехал к довольно красивому двухэтажному зданию княжеского дворца, около которого ходили часовые солдаты.

– Прежде был это турецкий Конак и жил тут турецкий паша, а потом во дворец княжий его перестроили. Два миллиона левов стоило, – рассказывал с козел малый.

– Ну, особого великолепия дворец-то ваш не представляет, – заметила Глафира Семеновна. – У нас есть и частные дома лучше его. Могли бы своему князю получше выстроить и побольше.

– Деньги мало, государыня, – послышался ответ. – А вот улица Славянска, улица Аксаковска… А вот сад княжий…

Ехали бульваром.

– Это что за дворец? Не Стамбулова ли дом? – спросил малого Николай Иванович.

– Не, господине ваше превосходительство. Это Национальный болгарски банк.

– Болгарский банк? Стой, стой! Я зайду в банк. Мне нужно разменять сербские бумажки, сербские кредитные билеты.

– И еще есть банк. Оттомански банк, ваше превосходительство.

– Это значит турецкий, что ли?

– Туркски, туркски.

– Ну зачем же нам туркский! Там ведь и конторщики турки. Лучше уж нам с братьями-славянами иметь дело. Сами мы славяне – славянам должны и ворожить. Остановись, братушка. Посмотрим, какой такой славянский банк.

Фаэтон остановился около шикарного подъезда со швейцаром. Николай Иванович и Глафира Семеновна вышли из фаэтона и направились в подъезд.

– Полагаю, что уж болгары-то должны разменять сербские бумажки. Ведь серб болгарину самым близким славянским братом доводится, – говорил Николай Иванович жене.

XXV

Зала Болгарского банка была изрядно большая зала, устроенная на европейский манер, три стены которой были отгорожены проволочными решетками с нумерованными окнами, и за решетками сидели у конторок пожилые и молодые, лысые и с богатой шевелюрой конторщики. Четвертая стена была занята диванами для ожидающей публики, а посредине стоял большой стол для счета денег и написания бланков, которые лежали тут же. Около каждого окна в решетке стояли также маленькие столики. Конторщики или возились с книгами, или с пером за ухом разговаривали с публикой, вообще немногочисленной. Николай Иванович выбрал конторщика посолиднее и подошел к нему.

– Говорите по-русски? – обратился он к нему.

– Сколько угодно. Я из Москвы, – отвечал конторщик.

– Русский? Как это приятно! Я из Петербурга.

– Нет, я болгарин, но служил в России. Что прикажете?

– А вот я желал бы разменять эти сербские бумажки на болгарские деньги. – И Николай Иванович протянул конторщику пачку сербских кредитных билетов.

– Не меняем, – отрицательно покачал головой конторщик.

– То есть как это? Совсем не занимаетесь разменом кредитных билетов?

– Русских, французских, австрийских и других – сколько угодно, но с сербскими операций не делаем.

– Вот это забавно! Государство бок о бок, такое же славянское, а вы от его денежных билетов отвертываетесь.

– Курс очень низок. К тому же они ходят только внутри страны.

– Как меня жид-то надул в Белграде! – обратился Николай Иванович к жене и покачал головой.

– В Белграде они отлично ходят, – сказал конторщик.

– Ну нет-с. Уж если на откровенности пошло, то у меня их не взяли в Белграде на железной дороге за билеты.

– Железнодорожные билеты Восточной дороги везде продаются только на золото.

Николай Иванович был в недоумении.

– Гм… Ну, братья-славяне! Даже свои славянские бумажки не хотят менять! – проговорил Николай Иванович. – Но неужели они так и должны у меня пропасть? У меня на триста динаров. Отсюда мы едем в Константинополь.

– Обратитесь к евреям-менялам. Может быть, они вам их и разменяют. Но предупреждаю, вам много потерять придется, – улыбнулся конторщик.

– Ловко! Хорошее воспоминание мы увезем о сербских братушках! Ваши-то болгарские кредитки хорошо ли ходят?

– У нас только золото и серебро.

– Тогда позвольте мне на сто рублей болгарского золота и серебра.

И Николай Иванович протянул конторщику сто рублей.

– При объявлении, при объявлении потрудитесь подать, – отстранил от себя конторщик сторублевый билет и тут же подал бланк.

Николай Иванович взял бланк, заглянул в него и сказал конторщику:

– Да тут у вас по-болгарски…

– Пишите по-русски, все равно. «Представляя русский кредитный билет в сто рублей, прошу мне выдать по курсу в левах золотом…»

– Ну хорошо. Ведь вот нигде за границей этого нет, чтобы объявления писать. Приносишь в банк сторублевую бумажку, и сейчас тебе: «Пожалуйте, раз, два, три…»

– Ну что делать! У нас немножко бумажное царство. У вас же, русских, учились.

Объявление подано, деньги разменены, и супруги Ивановы выходили из банка.

– Нет, каковы сербские братушки! Какими деньгами наградили! Только жиды их и берут, – говорил Николай Иванович. – Придется и здесь жида-менялу искать.

Они сели в фаэтон и поехали.

– Куда теперь везешь? – спросил Николай Иванович сидевшего на козлах чичероне в фуражке с надписью «Метрополь».

– Проедемся по Дондуковскому бульвару и дом Стамбулова поедем смотреть, – был ответ.

– А! Ладно! Ладно.

Тянулась улица, обсаженная только еще начинавшими приживать деревцами. Направо пустырь, далее невзрачный домишко, опять пустырь, стройка. Налево – то же самое. Вообще строящихся домов довольно много. В некоторых местах еще только копают рвы под фундаменты.

– Кто тут строится? – кивнул Николай Иванович на одно угловое место на какой-то улице.

– Бывший министр Ухтумов дом себе строит, – был ответ с козел.

Проехали сажень пятьдесят.

– А это подо что роют? – спросил опять Николай Иванович.

– Тут будет театр.

– А теперь разве у вас нет театра?

– Есть, но очень маленький, в «Славянской беседе».

– А что это за «Славянская беседа» такая?

– Ферейн[71] и клуб.

– А попасть туда нам можно?

– Еще бы вам-то нельзя, ваше превосходительство! Там генералов любят.

Николай Иванович гордо погладил бороду и поправил свой цилиндр, накренив его набекрень.

– Непременно сегодня поедем туда.

Проехали еще сажень пятьдесят. Площадь. На площади стройка.

– Тут что строится?

– Новый кафедральный собор будет.

– А там что такое?

– Бывший министр Канакалов дом себе строит. А вон там по улице фундамент делают, так это большой купец один… Он овечьими шкурами торгует.

– Сколько стройки-то! Сколько улиц пустынных раскинуто! Большой, красивый город София будет, – обратился Николай Иванович к жене.

– Улита едет, когда-то еще приедет, – отвечала та.

– Не находишь ли ты, что София немножко смахивает на Царское Село?

– Пожалуй. Но там все-таки куда больше построек.

– Бани, господин ваше превосходительство, у нас строятся, большие серные бани, – рассказывал с козел чичероне. – Серные бани будут и большая гостильница при них. Курорт… Для лечения, – прибавил он.

Выехали совсем на пустынную улицу, свернули за угол. Среди пустыря направо и пустыря налево стоял двухэтажный небольшой белый домик без всяких украшений, но с подъездом под навесом и с балконом во втором этаже. С балкона были свесившись два траурные флага – черный с белым.

– Вот дом Стамбулова, – указал с козел чичероне.

– Этот-то? – вырвалось у Глафиры Семеновна. – Да не может быть!

– Действительно маловат и скромноват, – согласился Николай Иванович. – У нас даже в провинции богатые купцы куда шире живут. А тут такой большой болгарский человек и в таком маленьком доме жил! Я думал, что у Стамбулова, который всей Болгарией ворочал, дворец был. Скромно, скромно жил Стамбулов! И около дома ни садика, ни двора приличного.

Очутились на углу бульвара. Фаэтон остановился.

– А вот здесь на углу был изранен Стамбулов, – сказал с козел чичероне. – В голову, в руки, в плечи… Пять докторов его лечили – вылечить не могли. А клуб, из которого он ехал домой, недалеко отсюда. Прикажите, ваше превосходительство, к клубу ехать? – спросил он.

– Ну что тут! Вези теперь в собор. Нужно в собор войти. А потом в самый лучший ресторан, – отдал приказ Николай Иванович.

Фаэтон помчался.

XXVI

Был час пятый дня, когда супруги Ивановы осмотрели внутренность собора Святого Краля Стефана и побывали в старинной церкви Свете Спас. Выходя из церкви Свете Спас, Николай Иванович говорил жене:

– Церкви старинные, а никаких древностей – вот что удивительно. Всего три-четыре иконы древнего письма, а остальное все новейшее.

– Да-да… И к тому же как все плохо содержится, – подтвердила супруга. – Ты заметил в соборе? Даже пол деревянный не сплочен, а со щелями; настоящего отопления нет, а стоят переносные чугунки с простыми железными трубами, проведенными в окна. Не из особенно ревностных братья-славяне к своим храмам, – прибавила она.

– Есть что-нибудь еще осматривать? – обратился Николай Иванович к своему чичероне.

– На могилу Стамбулова можно съездить.

– А это далеко?

– Полчаса езды.

– Брось ты. Что нам на могилу Стамбулова ездить! – перебила их Глафира Семеновна. – Дом его видели, то место, где он был убит, видели – с нас и довольно.

– Княжескую печатницу[72] можно посмотреть, мадам ваше превосходительство, – предложил проводник.

– Ну ее! Какой тут интерес!

– Садитесь, мадам. Памятник Александру II вы еще не видали и памятник вашим русским лекарям, которые погибли в войну за болгарское освобождение.

– Вот это дело другое. Туда нас свезите. А потом в самый лучший ресторан. Я уж есть начинаю хотеть.

Фаэтон помчался. Опять пустыри между старых домишков, вросших в землю, опять начинающие строиться дома, но на улицах везде видно движение: ребятишки играют в какую-то игру, швыряя в чурку палками, бродят солдаты попарно и в одиночку, проезжают с возами болгарские крестьяне в овчинных куртках и шапках и везут то бочки, то сено, то солому, то мясо. По дороге попадались кофейни и пивницы и в них народ.

– Положительно, болгарская София не похожа на своего сербского брата Белград, – решил Николай Иванович.

– Ну а женского-то элемента и здесь на улицах немного. Простые женщины есть, а из интеллигенции, на ком бы можно было наряды посмотреть, я совсем мало вижу, – отвечала Глафира Семеновна.

– Однако мы видели десятка полтора дам.

– Да, и только в фаэтонах, куда-то спешащих, а прогуливающихся – никого.

Но вот осмотрены и памятники – очень скромный освободителю Болгарии Александру II и очень удачный по замыслу – врачам, погибшим в последнюю войну за освобождение Болгарии. Последний памятник помещается в обширном сквере и состоит из пирамиды, составленной из множества скрепленных между собой как бы отдельных камней, помещающейся на довольно высоком пьедестале. На каждом камне фамилия врача, и таким образом пирамида является вся испестренная именами.

– Древнюю мечеть еще можно осмотреть – Софья Джамизи, – предложил проводник. – Очень древняя, ваше превосходительство, так что боятся, чтобы не развалилась. Мы мимо нее проезжали. Она заколочена, но все-таки войти в нее можно.

– Хочешь, Глаша? – спросил жену Николай Иванович.

– Ну вот!.. Что я там забыла? Еще обвалится и задавит нас. Поедем лучше в ресторан обедать.

– Княжий менажери[73] есть с зверями в княжем саду, – придумывал проводник достопримечательности.

– Обедать, обедать, – стояла на своем Глафира Семеновна. – Какой здесь есть лучший ресторан в Софии?

– Ресторан Панахова, ресторан «Чарвен рак»[74].

– Ну, вот в «Чарвен рак» нас и везите.

Лошади опять помчали фаэтон.

Вот и ресторан «Чарвен рак» в Торговой улице. Вход невзрачный, с переулка, но лестница каменная, напоминающая петербургские лестницы в небольших домах. В первом этаже вход в кафе и в пивницу, во втором – в комнаты ресторана.

Супруги Ивановы вошли в коридор с вешалками. Их встретил черномазый и усатый малый в потертом пиджаке, без белья, вместо которого виднелась на груди и на шее синяя гарусная фуфайка, с медной бляхой на пиджаке с надписью «Portier». Черномазый малый снял с супругов верхнюю одежду и провел в столовые комнаты. Столовых комнат было две – обе большие. Они были чистые, светлые, с маленькими столиками у окон и посередине и имели стены, оклеенные пестрыми обоями не то в китайском, не то в японском вкусе, и поверх обоев были убраны дешевыми бумажными японскими веерами, а между вееров висело несколько блюд и тарелок, тоже расписанных в китайско-японском стиле. Публики было в ресторане немного. За столиками сидели только три компании мужчин, уже отобедавших, пивших кофе и вино и куривших. В одной компании был офицер. Разговор за столиками шел по-болгарски. Супруги тоже выбрали себе столик у окна и уселись за ним. К ним подбежал слуга в пиджаке и зеленом переднике, подал им карту и по-немецки спросил у них, что им угодно выбрать.

– Брат-славянин или немец? – в упор задал ему вопрос Николай Иванович.

– Аз словенски…

– Ну, так и будем говорить по-славянски. Мы хотим обедать. Два обеда.

– Вот карта, господине.

– А, у вас по выбору! Ну добре. Будем смотреть карту.

– Не рассматривай, не рассматривай, – остановила мужа Глафира Семеновна. – Мне бульон и бифштекс. Только, пожалуйста, не из баранины и не на деревянном масле, – обратилась она к слуге.

– Глаша, Глаша. Ты забываешь, что это Болгария, а не Сербия. Тут деревянное масло и баранина не в почете, – заметил Николай Иванович.

– Ну так бульон с рисом, бифштекс с картофелем и мороженое. Поняли?

– Разумевам на добре, мадам, – поклонился слуга.

– А мне что-нибудь болгарское, – сказал Николай Иванович. – Самое что ни на есть болгаристое, да из болгаристых-то поболгаристее. Хочу пробовать вашу кухню.

– Заповедайте. Имам добр готовач[75].

– Так вот, братушка, принеси мне по своему выбору. Что хочешь, того и принеси.

– Говеждо расол соус от лук, сармо от лозов листне и пиле печено с зеле[76].

– Самые разпроболгарские блюда уже это будут?

– Да, господине. Добр обид[77].

– Ну так тащи. Или нет! Стой! Бутылку чарвно вино.

– И сифон сельтерской воды, – прибавила Глафира Семеновна. – Есть ли у вас?

– Все есте, мадам, – отвечал слуга и побежал исполнять требуемое.

– Ты все забываешь, душечка, что это София, а не Белград. Конечно же здесь все есть, – сказал жене Николай Иванович.

Слуга бежал обратно и нес на подносе маленькую бутылочку и рюмки, коробку сардин и белый хлеб на тарелке и, поставив все это, сказал:

– Русска ракия… Водка и закуска…

Николай Иванович взглянул на бутылку, увидал ярлык завода Смирнова в Москве и умилился.

– Вот за это спасибо! Вот за это мерси! – воскликнул он. – С русской пограничной станции Границы этого добра не видал. Глаша! Каково? Русская водка. Вот это истинные братья-славяне, настоящие братья, если поддерживают нашу русскую коммерцию.

И он, налив себе рюмку водки, с наслаждением ее выпил и стал закусывать сардинкой.

XXVII

Обед чисто болгарской кухни, составленный для Николая Ивановича ресторанным слугой, особенно вкусным, однако, Николаю Ивановичу не показался. Первое блюдо, говежо расол, он только попробовал, из мясного фарша в виноградных листьях съел тоже только половину. Третье блюдо, пиле печено с зеле, оказалось жареным цыпленком с капустой. Цыпленка Николай Иванович съел, а капусту оставил, найдя этот соус совсем не идущим к жаркому.

– Ну что? – спросила его Глафира Семеновна, подозрительно смотревшая на незнакомые кушанья. – Не нравится?

– Нет, ничего. Все-таки оригинально, – отвечал тот.

– Отчего же не доедаешь?

– Да что ж доедать-то? Будет с меня, что я попробовал. Зато теперь имею понятие о болгарской стряпне. Все-таки она куда лучше сербской. Нигде деревянного масла ни капли. Вот вино здесь красное монастырское хорошо.

– Что ты! Вакса. Я с сельтерской водой насилу пью.

– На бургонское смахивает.

– Вот уж нисколько-то не похоже… Однако, куда же мы после обеда? Ведь уж темнеет.

– Домой поедем.

– И целый день будем дома сидеть? Не желаю. Поедем в театр, что ли, в цирк, а то так в какой-нибудь кафешантан, – говорила Глафира Семеновна.

– Да есть ли здесь театры-то? – усумнился супруг. – Здесь театр только еще строится. Нам давеча только стройку его показывали.

– Ты спроси афиши – вот и узнаем, есть ли какие-нибудь представления.

– Кельнер! Афиши! – крикнул Николай Иванович слуге.

Слуга подскочил к столу и выпучил глаза.

– Афиши. Молим вас афиши… – повторил Николай Иванович.

– Здесь, в Софии, афиши не издаются, – послышалось с соседнего стола.

Николай Иванович обернулся и увидал коротенького человечка с бородкой клином и в черном плисовом пиджаке, при белом жилете и серых панталонах. Коротенький человек встал и поклонился.

– Отчего? – задал вопрос Николай Иванович.

– Оттого, что зрелищ нет.

– Но ведь есть же какие-нибудь развлечения? – вмешалась в разговор Глафира Семеновна.

– Кафешантаны имеются при двух-трех гостиницах, но там представления без всякой программы.

– Стало быть, это точно так же, как и в Белграде? Невесело же вы живете!

– У нас бывают иногда спектакли в «Славянской беседе»… Но теперь весна… Весенний сезон.

– И в клубах никаких нет развлечений?

– Карты, шахматы.

– Как это скучно!

– Что делать, мадам… Вы не должны ставить нашу Софью наравне с большими городами Европы. Мы только еще приближаемся к Европе, – сказал коротенький человек и опять поклонился.

– Все равно. Мы поедем в кафешантан, потому что я не намерена целый вечер сидеть дома, – шепнула Глафира Семеновна мужу.

– Как хочешь, душенька. А только ловко ли замужней-то женщине в кафешантан? – отвечал тот и подозвал кельнера, чтоб рассчитаться с ним.

– А в Париже-то? В Париже я была с тобой и на балах кокоток в «Мулен Руж» и «Ша нуар». Сам же ты говорил, что с мужем везде можно. Флаг покрывает товар.

– Так-то оно так. Но в Париже нас никто не знал.

– А здесь-то кто знает?

Николай Иванович поправил воротнички на рубашке, приосанился и отвечал:

– Ну, как тебе сказать… Здесь меня принимают за особу дипломатического корпуса.

– Кто тебе сказал? Ты меня смешишь! – воскликнула Глафира Семеновна.

– А давеча утром-то? Приехал репортер и стал расспрашивать. Ведь завтра мы будем уж в газете.

– Не смеши меня, Николай! Какой-то дурак явился к тебе с расспросами, а ты уж и не ведь что подумал!

– Не кричи, пожалуйста! Эта козлиная бородка и то нас пристально рассматривает.

Подошел слуга и принес счет. Николай Иванович заглянул в счет и поразился от удивления. За шесть порций кушанья, за водку, закуску, вино и сифон сельтерской воды с него требовали семь с половиной левов, что, считая на русские деньги, было меньше трех рублей. Он отсчитал девять левов, придвинул их к слуге и сказал:

– А остальное возьмите себе.

Не менее Николая Ивановича поразился удивлением и слуга, получив полтора лева на чай. Он даже весь вспыхнул и заговорил, кланяясь:

– Благодарю, господине! Благодарю, экселенц…

Супруги Ивановы поднялись из-за стола и хотели уходить из ресторана, как вдруг к ним подскочил коротенький человек с клинистой бородкой и, поклонясь, проговорил:

– Могу я просить у вашего превосходительства несколько минут аудиенции?

Николай Иванович даже слегка попятился от удивления, но отвечал:

– Сделайте одолжение.

Коротенький человек вытащил из кармана записную книжку и карандаш и продолжал:

– Я такой же труженик пера, как и мой товарищ, который посетил вас сегодня поутру и которому вы уделили несколько минут на беседу с вами. Кто вы и что вы и зачем сюда приехали, я, ваше превосходительство, очень хорошо знаю от моего сотоварища. Цель моя – поинтервьюировать вас для нашей газеты. Я состою сотрудником другой газеты и даже совсем противоположного лагеря от той газеты, где пишет мой товарищ. Вот, ваше превосходительство, вы теперь видели уже нашу Софью. Что вы можете сказать о ней и вообще о нашем повороте в русскую старину?

Николай Иванович крякнул и произнес «гм, гм»… Он решительно не знал, что ему говорить.

– Город хороший… Город с будущностью… – сказал он после некоторого молчания. – Я видел много незастроенных мест, но видел уже много забутенных фундаментов. Очень приятно, что у вас есть Аксаковская улица, Московская, Дондуковский бульвар, но очень жаль, что на этих улицах нет домов русской архитектуры. Понимаете? Хоть что-нибудь бы да в русском стиле… А у вас ничего, решительно ничего… Вот этого я не одобряю.

– Осмелюсь заметить вашему превосходительству, что русского стиля на каменных постройках и в России нет, – проговорил коротенький человек.

– А зачем вам непременно каменные постройки? Вы возведите что-нибудь деревянное, но чтоб русский стиль был. Можно построить что-нибудь избенного характера, с петухами на коньке. Крыши, крыльцо можно устроить теремного характера. Вот тогда будет уж полный поворот к русскому… А так… Однако нам пора… Прощайте! – сказал Николай Иванович, протягивая собеседнику руку. – Едем, Глафира Семеновна! – обратился он к жене.

– Осмелюсь обеспокоить ваше превосходительство еще одним вопросом. Ведь, в сущности, мне интересен ваш взгляд на нашу политику, – остановил было Николая Ивановича коротенький человек, но тот махнул рукой и сказал:

– Извините, больше не могу… Не могу-с… Когда-нибудь в другой раз…

И стал уходить из ресторана.

– Ну что, Глаша? Каково? Видала? Неужели это, по-твоему, второй дурак? – обратился он к жене, когда в швейцарской стал надевать пальто. – Нет, матушка, во всей моей фигуре положительно есть что-то генеральское, административное… Вот тебе, милый, на чай… – подал он швейцару лев, и когда тот, в восторге от щедрой подачки, со всех ног бросился отворять дверь, величая его «экселенц», он гордо сказал жене: – Глафира Семеновна! Слышали? Как вы должны радоваться, что у вас такой муж!

XXVIII

– Есть еще что-нибудь у вас смотреть? – спросил Николай Иванович своего проводника – молодца в фуражке с надписью «Метрополь», который подсадил его в фаэтон и остановился в вопросительной позе.

– Все осмотрели, господине ваше превосходительство, – отвечал тот, приложившись по-военному под козырек.

– Врешь. Мы еще не видали у вас ни одного такого места, где производились над вами, болгарами, турецкие зверства.

– Турецкие зверства? – спросил проводник, недоумевая.

– Да-да, турецкие зверства. Те турецкие зверства, про которые писали в газетах. Я помню… Ведь из-за них-то и начали вас освобождать, – разъяснил Николай Иванович. – Где эти места?

– Не знаю, господине, – покачал головой проводник.

– Ну, значит, самого главного-то вы и не знаете. Тогда домой везите нас, в гостиницу…

Фаэтон помчался.

– Досадно, что я не расспросил про эти места давешнего газетного корреспондента, – говорил Николай Иванович жене. – Тот наверное знает про эти места.

– Выдумываешь ты что-то, – проговорила Глафира Семеновна. – Про какие такие зверства выдумал!

– Как выдумываю! Ты ничего этого не помнишь, потому что во время турецкой войны была еще девчонкой и под стол пешком бегала, а я уж был саврасик лет под двадцать и хорошо помню про эти турецкие зверства. Тогда только и дела, что писали в газетах, что там-то отняли турки у болгарина жену и продали в гарем, там-то похитили двух девиц у женихов, а женихам, которые их защищали, отрезали уши. Писали, что башибузуки торгуют болгарскими бабами, как овцами, на рынках, – вот я и хотел посмотреть этот рынок.

– Да ведь это было так давно, – возразила жена.

– Понятное дело, что давно, но ведь место-то торговли женским полом все-таки осталось – вот я и хотел его посмотреть.

– Брось. Лучше поедем в кафешантан какой-нибудь.

– Рано, мать моя! Прежде проедем домой, рассчитаемся с извозчиком, напьемся чаю, отдохнем, а потом и отправимся разыскивать какое-нибудь представление.

Фаэтон остановился около гостиницы. Из подъезда выскочили вынимать супругов из фаэтона швейцар, две бараньи шапки, коридорный и «слугиня» в расписном ситцевом платке на голове.

– Чаю и чаю! Скорей чаю! – командовал Николай Иванович, поднимаясь по лестнице в сопровождении прислуги. – А ты, метрополь, рассчитайся с возницей.

И Николай Иванович подал проводнику две серебряные монеты по пяти левов.

Войдя к себе в номер, он нашел на столе три визитные карточки корреспондентов газет. Тут был и «Свободный глас», и «Свободное слово», и «Свободная речь». Николай Иванович торжествовал.

– Смотри, сколько корреспондентов интересуются поговорить со мной и узнать мое мнение о Болгарии! – указал он жене на карточки. – Положительно, меня здесь принимают за дипломата!

– Ах, боюсь я, чтобы из этого что-нибудь не вышло, – покачала головой Глафира Семеновна.

– Полно. Что может выйти из этого!

– Все-таки ты выдаешь себя не за того, кто ты есть, и величаешь себя неподобающим чином.

– Я выдаю себя? Я величаю? Да что ты, мать моя! Это они выдают меня за кого-то и величают превосходительством. А я тут ни при чем. Смотри-ка, один-то корреспондент даже какой-то немецкой газеты, – проговорил Николай Иванович, рассматривая карточку, повернув ее на другую сторону. – «Фрейблат», – прочел он.

Но в это время отворилась дверь и в номер торжествующе вошел коридорный. В руках он держал грязный, но вычищенный самовар.

– Заповедайте, господине. Это русски самовар, – сказал он. – Седнете, моля ви…[78]

Сзади его черномазый слуга нес поднос с чашками, чайником, лимоном и сахаром.

Поставив самовар на стол, коридорный стал рассказывать, как ему хотелось угодить русскому экселенцу, как он побежал искать самовар для него и наконец нашел у одного еврея-медника.

– Глаша! Каково? Достали-таки нам самовар! – воскликнул Николай Иванович. – Иди заваривай чай. Теперь всласть напьемся.

Глафира Семеновна подошла к столу, взяла чайник, но чай был в нем уже заварен.

– Не умеют и подавать-то как следует, – сказала она, принимаясь полоскать чашки. – Подает самовар на стол и к нему чайник с заваренным чаем. А самовар-то до чего грязен! Смотри, даже зелень на нем.

– Все-таки он хотел нам услужить, и за это спасибо ему. Спасибо, братушка, спасибо! – кивнул коридорному Николай Иванович.

– Пак да се видим, экселенц[79], – почтительно поклонился тот и ретировался.

Напившись дома чаю, супруги Ивановы решили идти посидеть в кафешантан. Они сошли вниз и стали расспрашивать швейцара, как им идти по улице, как вдруг появился их давишний проводник в фуражке с надписью «Метрополь».

– Сейчас я узнал, что сегодня театр есть, ваше превосходительство, – сказал он, вытаскивая из кармана большую зеленую афишу. – В кафешантан вы еще после театра поспеете, а вот не хотите ли сначала в болгарский театр?

– Как же мне говорили, что у вас в Софии нет теперь спектаклей? – сказал Николай Иванович.

– Есть, но театр-то очень уж простой, ваше превосходительство, для простой публики.

– Это то есть народный, что ли?

– Народный, народный. Простой болгарский народный.

– Тем лучше. Народ увидим, народную жизнь.

– Покажите. Что дают? – сказала Глафира Семеновна и взяла афишу, измятую, корноухую, очевидно снятую откуда-то со стены.

На афише по-болгарски стояло, что в театре «Зора» представлена будет пьеса «Галилей».

– Да мы эту афишу, теперь я вспоминаю, сегодня утром видели на заборе, – проговорил Николай Иванович. – Ну, ведите нас, почтенный чичероне. Далеко это?

– Рядом, господине ваше превосходительство.

И супруги отправились в сопровождении малого в фуражке с надписью «Метрополь».

Идти действительно было недалеко. Чрез три-четыре минуты они подошли к дощатому забору, наскоро вымазанному охрой. В заборе была калитка, и около нее горел керосиновый фонарь.

– Вот сюда… – указал проводник на калитку и через нее ввел супругов на грязный немощеный темный двор. Вдали виднелось освещенное несколькими фонарями одноэтажное деревянное здание. К нему через грязь были проложены узенькие доски.

– Это-то театр «Зора» и есть? – спросил Николай Иванович, балансируя по доске.

– Для простого народа, ваше превосходительство. Самый простой театр.

По доскам все трое следовали гуськом. Глафира Семеновна, видя убожество театра, обернулась к мужу и спросила:

– Послушай, Николай, не вернутся ли уж нам назад? Что-то и на театр не похоже. Не то землянка какая-то, не то изба, вросшая в землю. Окна-то ведь совсем на земле.

– Иди, иди. Все-таки посмотрим, что за театр и какое такое представление, а не понравится – уйдем, – отвечал Николай Иванович.

Глафира Семеновна двинулась опять вперед.

XXIX

Но вот и дощатые, как у сарая, широко распахнутые двери театра, освещенные фонарем с маленькой керосиновой лампочкой. Глафира Семеновна подошла к дверям и попятилась. Оказалось, что надо спускаться ступеней пять-шесть вниз.

– Нет-нет, я не пойду туда… Это подвал какой-то, – проговорила она.

– Подвал и то. Что же это у вас театр-то в склепе? – спросил Николай Иванович проводника, опередив жену и тоже заглянув вниз.

– Простой болгарский театр, – отвечал проводник. – Но только, кажется, я ошибся. Сегодня представления нет.

Из подвала доносилось несколько мужских голосов. По тону слышно было, что голоса переругивались. Проводник побежал вниз, тотчас же вернулся и объявил супругам, что спектакль сегодня отменили.

– Как отменили? Зачем же ты, братушка, вел нас сюда?.. – удивленно сказал Николай Иванович проводнику.

– Афиша… Объявление… – развел тот руками и, вынув из кармана зеленую афишу, при свете фонаря ткнул в помеченное на ней число.

– Ну а отчего же отменили?

– Левов мало собрали.

– Да оно и лучше. Все равно я в такой склеп не пошла бы, – заявила Глафира Семеновна.

– Но все-таки мне хочется посмотреть внутренность здешнего театра, – проговорил Николай Иванович. – Глаша, ты подожди здесь, а я спущусь вниз, – обратился он к жене.

– Нет-нет, я боюсь одна оставаться.

– Да с тобой наш «Метрополь» останется. Он тебя не даст в обиду.

И Николай Иванович спустился вниз. Внизу его обдало теплым, но сырым воздухом. Он очутился в дощатом некрашеном и даже из невыструганных досок коридоре. В нем была будка с надписью «Касса». Двое подростков в овчинных шапках при свете мигающей на стене лампочки вязали в узел какое-то пестрое тряпье с позументами – очевидно, костюмы. Подскочил солдат в шинели и в фуражке и закатил одному из подростков за что-то затрещину. Тот заревел и принялся ругаться.

В отворенную из коридора дверь Николай Иванович вошел в зало театра… Пришлось спуститься еще три ступени вниз. Это был просто большой сарай с узенькими дощатыми некрашеными скамейками перед видневшейся в глубине приподнятой сценой. В первом ряду, впрочем, стояли стулья. На сцене занавес был поднят, и при свете лампочки можно было видеть двух солдат, бродивших по ней. Декораций никаких, но зато сцена была обставлена елками.

«Ну театр!» – подумал Николай Иванович, покачав головой, и вернулся обратно в коридор.

– Когда же у вас теперь будет спектакль? – спросил он все еще плачущего подростка, стоявшего около узла.

– В неделю[80], господине, в неделю, – отвечал тот.

Николай Иванович поднялся во двор.

– Ну что? – встретила его жена.

– Ужас что за помещение! Даже наши дачные актеры-любители, пожалуй, не стали бы играть в таком помещении, а уж те на что неразборчивы. Братушка, да неужели у вас в Софии нет какого-нибудь получше помещения, где даются спектакли? – отнесся Николай Иванович к проводнику.

– Има, господине. В «Славянской беседе» бывают спектакли. То для хорошей публики. Там учители бывают от наша гимназии, судии, прокурор, офицеры…

Супруги, балансируя по дощечке, начали опять выходить на улицу.

– Я дома вечер сидеть не желаю, – заявила Глафира Семеновна мужу. – Ведь это скучища… с тоски помрешь. Пусть братушка сведет нас в кафешантан.

– Идемте, моля ви, мадам. Есть хороший кафешантан в гостинице «Одесса», – откликнулся проводник. – Пение и танцы иноземных девиц. Есть немски актрисы, есть французски актрисы.

– Далеко это? – спросил Николай Иванович проводника.

– Сзади нашей гостиницы. Близко. Через три улицы.

– Ну так и веди.

Супруги двинулись по улице мимо освещенных пивных и кофеен. В окнах везде виднелся народ. Из пивных доносилась музыка, напоминающая нашу музыку на масленичных каруселях. Визжали единичные кларнет и скрипка, и их покрывали тромбон или труба.

Но вот вход в кафешантан при гостинице «Одесса». У подъезда висит красный фонарь с надписью: «Ресторан Одесса».

Ресторан помещается в нижнем этаже. Это довольно большая зала без всяких украшений, уставленная маленькими столиками. У одной из стен эстрада, задняя стена которой задрапирована зеленым коленкором. У эстрады пианино. С потолка висят трапеция и кольца для гимнастов, но эстрада еще пуста. Представление еще не начиналось.

– За вход-то надо платить? Где касса? – спросил Николай Иванович проводника.

– Ничего не надо. Здесь за вход ничего не берут, господине ваше превосходительство, – почтительно отвечал тот. – Вот выберете себе хороший стол, сядете, спросите вина или чего-нибудь поясти и будете смотреть спектакль.

И он тотчас же выбрал столик против эстрады и сказал супругам по-болгарски:

– Заповедайте, седнете, моля ви…

Супруги уселись.

Проводник спросил их, оставаться ли ему или уходить.

– Уходите. Домой дорогу и одни найдем, – кивнул ему Николай Иванович.

И проводник, раскланявшись, удалился.

Публики в зале было очень немного. За одним столом сидели два офицера, пили пиво и играли в шахматы. За другим столом компания статских болгар, плечистых, бородатых, с черными бровями, сросшимися над носом, ужинали. Слуга только что принес им на блюде цельного зажаренного ягненка, и один из ужинающих принялся ножом кромсать этого ягненка, придерживая его не вилкой, а прямо рукой. За третьим столом две пожилые, сильно накрашенные грудастые женщины в черных шерстяных платьях и с розами в волосах пили кофе и разговаривали по-немецки. С ними сидел молодой усатый субъект в красном фраке, белом жилете и белом галстухе, причесанный à la капуль, и пил вино. Это были, как оказалось впоследствии, исполнитель и исполнительницы нумеров увеселительной программы. Около их стола сидела большая черная собака и не спускала с них глаз, ожидая подачки.

К супругам подошел кельнер, одетый на парижский манер, в черном пиджаке и белом длинном переднике до носков сапогов, и спросил их по-немецки, что они прикажут.

– Брат-славянин? – спросил его в свою очередь Николай Иванович.

– Не, господине. Немски человек, – отвечал тот. – Но я говорю по-русски. Здесь ресторан «Одесса», а я жил и в русски городе Одесса.

– Отлично… Но когда же у вас представление начнется?

– Когда публикум побольше соберется, господине. Теперь скоро. В девять часов придет музыкант – и тогда начнется.

Николай Иванович заказал себе бутылку монастырского вина, а жене велел подать апельсинов – и они стали ждать представления.

XXX

Публики прибывало мало, но к представлению все-таки готовились, и у эстрады стали зажигать две большие керосиновые лампы. Из дам, не считая исполнительниц увеселительной программы, в ресторане была только одна Глафира Семеновна. Актрисы косились в ее сторону, подсмеивались и что-то шептали своему собеседнику в красном фраке. Глафира Семеновна это заметила и сказала мужу:

– Халды… Нахалки… Чего это они на меня глаза таращат?

– Да, видишь ли, здесь, должно быть, не принято, чтоб сюда замужние дамы ходили, – отвечал Николай Иванович.

– А почему они знают, что я замужняя?

– Ну уж это сейчас для каждого заметно. Конечно же, строго говоря, тебе здесь сидеть не совсем удобно.

– А вот хочу и буду сидеть! – капризно проговорила Глафира Семеновна. – При муже мне везде удобно. С мужем я даже еще в более худшее место пойду, и никто меня не должен осуждать. Я туристка и все видеть хочу.

– Да будем сидеть, будем.

Среди публики появился англичанин в желтой клетчатой парочке, тот самый, который ехал вместе с супругами в одном вагоне. Фотографический аппарат, бинокль в кожаном чехле и баул с сигарами висели у него через плечо на ремнях так же, как и в вагоне. Он уселся за столиком и спросил себе бутылку портеру.

Пришла еще одна дама-исполнительница, тоже уж почтенных лет, но в белом платье и с необычайно роскошной шевелюрой, взбитой какой-то копной на макушке и зашпиленной бронзовой шпагой необычайных размеров. Она ухарски хлопнула по плечу усача в красном фраке, подала руку накрашенным, в черных платьях дамам и подсела к ним.

Невдалеке от супругов за столиком появился турок в статском платье и в красной феске и подмигнул дамам-исполнительницам, как знакомым. Одна из дам в черном платье тотчас же сделала ему нос, а блондинка в белом платье снялась со стула и подошла к нему. Он велел слуге подать маленькую бомбоньерку с конфектами и передал блондинке. Она взяла ее и понесла товаркам. Те показывали знаками турку, чтоб он и им прислал по такой же бомбоньерке. Он поманил их к себе, но они не пошли. Все это наблюдала Глафира Семеновна от своего стола и наконец проговорила:

– Крашеные выдры! Туда же – жеманятся.

Но вот раздались звуки пианино. Косматый блондин в очках и с клинистой бородкой играл один из вальсов Штрауса и подмигивал дамам-исполнительницам, вызывая их на эстраду. Те отрицательно покачивали головами и ели конфекты из бомбоньерки.

Вальс кончен. Косматый блондин в очках ломал себе пальцы. В это время красный фрак махнул ему красной же шляпой. Блондин проиграл какой-то веселый плясовой ритурнель. Красный фрак вскочил на эстраду, прижал красную шляпу к груди и поклонился публике. Ему слегка зааплодировали, и он под аккомпанемент пианино запел немецкие куплеты. Распевая их, он приплясывал, маршировал, при окончании куплета становился во фронт и таращил глаза.

Наконец он кончил при жиденьких хлопках, и на смену ему появилась одна из дам в черном платье.

Она пела тоже по-немецки, но что-то жеманное, чувствительное, то прижимая руку к сердцу, то поднимая ее кверху. Голос певицы был окончательно разбит, и пела она, то и дело фальшивя, но, когда кончила, и ей зааплодировали.

– Это в благодарность за то, что кончила терзать уши слушателей, – язвительно заметила Глафира Семеновна.

– Да, певичка из такого сорта, что у нас в Нижнем на ярмарке прогнали бы с эстрады, – отвечал Николай Иванович.

Третьим нумером пела вторая дама в черном платье. Эта пела тоже по-немецки, почти мужским басом, исполняя что-то канканистое, шевелила юбками и показывала голубые чулки. Ее также встретили и проводили жиденькими хлопками.

Но вот на эстраде появилась блондинка в белом платье, бойко подбежала она к пианино, ухарски уперла руки в боки, и весь зал зааплодировал, застучал по столу кружками, стаканами, затопал ногами.

– Mes amours![81] – провозгласила она и запела французскую шансонетку, подергивая юбкой, и когда кончила куплеты, то так вскинула ногу, что показала публике не только тельные чулки, но и розовые подвязки.

Восторг публики был неописанный. Среди аплодисментов зазвенели рюмки и стаканы, застучали ножи и тарелки. Захлопал и Николай Иванович, но Глафира Семеновна дернула его за рукав и сказала:

– Да ты никак с ума сошел! При жене и вдруг аплодируешь какой-то…

– Матушка, да ведь мы в кафешантане. Зачем же ты тогда сюда просилась?

– Все равно при жене ты не должен хлопать бесстыднице.

– Душечка, она живой человек после этих немок.

– Молчи, пожалуйста.

У супругов начался спор. А блондинка уж подходила к Николаю Ивановичу и протягивала ему развернутый веер, на котором лежал серебряный лев, и говорила:

– Ayez la bontè de donner quelque chose, monsieur…[82]

Николай Иванович смешался.

– Глаша! Надо дать сколько-нибудь, – сказал он наконец.

– Не смей!

– Однако ведь мы слушали же. Я дам… Хоть во имя франко-русских симпатий дам. Ведь это француженка.

Николай Иванович полез в кошелек, вынул два лева и положил на веер.

– Тогда собирайтесь домой в гостиницу. Не хочу я больше здесь оставаться, – проговорила Глафира Семеновна и поднялась из-за стола, надув губы.

– Постой… Дай хоть за вино и апельсины рассчитаться. Чего ты взбеленилась-то? – спрашивал Николай Иванович супругу.

– Не могу я видеть, когда ты делаешь женщинам плотоядные глаза.

– Я сделал плотоядные глаза? Вот уж и не думал и не воображал. Кельнер! получите! – поманил он слугу и стал рассчитываться, а к столу их подходили уж и немки в черных платьях и протягивали ему свои черные веера.

Он им положил по леву.

– Скоро вы рассчитаетесь? – торопила его Глафира Семеновна. – Я устала и спать хочу…

– Сейчас, сейчас…

– Могу только удивляться, что каждая старая крашеная выдра может вас заинтересовать…

– Да ведь сама же ты…

– Вы кончили? А то я ухожу одна.

И Глафира Семеновна направилась к выходу.

Николай Иванович сунул кельнеру несколько мелочи и побежал за женой.

Когда они уходили из зала, на трапеции раскачивался гимнаст – мальчик-подросток в трико, а косматый пианист наигрывал какой-то марш.

XXXI

От кафешантана до гостиницы, где остановились супруги Ивановы, было минут пять ходьбы, но все эти пять минут прошли у них в переругивании друг с другом. Глафира Семеновна упрекала мужа за плотоядные глаза, которыми он будто бы смотрел на певиц, упрекала за те левы, которые он положил на веера, а муж уверял, что и в кафешантан-то он пошел по настоянию жены, которая не захотела сидеть вечер в гостинице и непременно жаждала хоть каких-нибудь зрелищ.

– И вздумала к кому приревновать! К старым ведьмам. Будто бы уж я не видал хороших баб на своем веку, – сказал он.

– А где ты видел хороших баб? Где? Ну-ка, скажи мне, – с яростью накинулась супруга на Николая Ивановича. – Где и когда у тебя были эти бабы?

– Да нигде. Я это так, к слову… Мало ли мы с тобой по каким увеселительным местам ездили! Пол-Европы объездили и везде поющих и пляшущих баб видели. Да вот хоть бы взять «Мулен руж» в Париже.

– Нет-нет, ты не виляй. От меня не увильнешь. Я не дура какая-нибудь. Ты не про Париж мне намекнул, а, очевидно, про Петербург.

Николай Иванович стиснул зубы от досады на беспричинный гнев супруги и после некоторой паузы спросил:

– Послушай… У тебя не мигрень ли начинается? Не нервы ли расходились? Так я так уж и буду держать себя. Наберу в рот воды и буду молчать, потому при мигрени тебя в ступе не утолчешь.

– Бесстыдник! Еще смеешь хвастаться перед женой, что у тебя в Петербурге были какие-то особенные бабы! – сказала Глафира Семеновна и умолкла.

Они подошли к подъезду гостиницы. Швейцар распахнул им дверь и с улыбкой приветствовал их:

– Добр вечер, экселенц! Добр вечер, мадам экселенц!

Он дал звонок наверх. С лестницы навстречу супругам бежал коридорный и тоже приветствовал их:

– Заповядайте, экселенц![83] Заповядайте, мадам. Русски самовар? – спросил он их.

– Да пожалуй… давай самовар. От скуки чайку напиться не мешает, – сказал Николай Иванович, взглянув на часы.

Часы показывали всего одиннадцать.

Коридорный отворил супругам их помещение, зажег лампу и подал визитную карточку.

– Опять корреспондент! – воскликнул Николай Иванович. – А ну их к лешему! Надоели хуже горькой редьки.

– А кто виноват? – опять вскинулась на него жена. – Сам виноват. Не величайся превосходительством, не разыгрывай из себя генерала.

Николай Иванович надел пенсне на нос, прочел надпись на карточке и сказал:

– Нет, это не корреспондент, а прокурор.

– Как прокурор? – испуганно спросила Глафира Семеновна.

– Да так… Прокурор Стефан Мефодьевич Авичаров. Прокурор…

Глафира Семеновна язвительно взглянула на мужа и кивнула ему:

– Поздравляю! Доплясался.

– То есть как это доплясался? – спросил тот и вдруг, сообразив что-то, даже изменился в лице.

По спине его забегали холодные мурашки.

– Когда приходил этот прокурор? – спросила Глафира Семеновна коридорного.

Тот объяснил, что прокурор не приходил, а что прокурор этот приехал из Пловдива, остановился в здешней «гостильнице и молит да видя экселенц»[84].

– То есть здесь, в гостинице, этот прокурор живет? – переспросил Николай Иванович, для ясности ткнув пальцем в пол, и, получив подтвержение, почувствовал, что у него несколько отлегло от сердца. – Идите и принесите самовар и чаю, – приказал он коридорному.

Тот удалился.

Глафира Семеновна взглянула на мужа слезливыми глазами и сказала:

– Вот до чего ты довел себя присвоением не принадлежащего себе звания. Генерал, генерал! Ваше превосходительство!

– Да когда же я присваивал себе превосходительство? Мне другие присвоили его, – оправдывался Николай Иванович.

– Однако вот уже на тебя обратил внимание прокурорский надзор.

– Это что прокурор-то карточку подал? Да что ты! Сначала я так же подумал, но когда коридорный сказал, что прокурор живет здесь, в гостинице, то очевидно, что он по какому-нибудь другому делу хочет меня видеть.

– Да прокурор нарочно приказал сообщить тебе, что он живет в гостинице, чтобы не спугнуть тебя… Какой ты простяк, посмотрю я на тебя.

– Да что ты! Ты ошибаешься… У страха всегда глаза велики…

Так говорил Николай Иванович, но чувствовал, что его ударяет в жар.

Он встал со стула и в волнении прошелся по комнате.

– Нам нужно завтра же утром уезжать отсюда, вот что я тебе скажу, – объявила ему жена.

– Да я с удовольствием… На самом деле нам здесь больше уже и делать нечего… мы все осмотрели, – отвечал он. – А только если бы этот прокурор что-нибудь насчет преследования меня по закону, то с какой стати ему было карточку свою у меня оставлять? Ну явился бы он прямо и спросил: с какой стати? по какому праву?

– Да неужели ты не знаешь судейских? Они пускаются на все тонкости, чтоб затуманить дело и не спугнуть.

– Душечка, да ведь я ни бежать, ни скрываться никуда не собирался, – старался Николай Иванович представить жене свое положение в хорошем свете, но уж и сам не верил своим словам. – С какой стати я побегу?

Голос его дрожал, глаза блуждали.

– А между тем теперь-то именно и надо бежать, – сказала Глафира Семеновна.

– Да поедем, поедем завтра утром в Константинополь. Поезд, который вчера привез нас сюда, ежедневно, спустя час, и отходит отсюда в Константинополь; стало быть, завтра в первом часу дня мы и отправимся на железную дорогу. Можно даже уехать раньше на станцию…

– И непременно раньше. Да не изволь сегодня с вечера и намекать кому-либо в гостинице, что мы завтра уезжаем.

– Зачем же я буду намекать? С какой стати? Завтра утром, перед самым отъездом только скажем, что уезжаем.

– Ну то-то. А я сейчас, с вечера, после чаю, потихоньку уложу все наши вещи, – продолжала Глафира Семеновна. – А завтра утром, чтобы избежать визита прокурора, мы можем пораньше уехать куда-нибудь.

– Делай как знаешь, тебе с горы виднее, – отвечал Николай Иванович. – Но зачем ты меня пугаешь! Право, мне думается, что прокурор так оставил свою карточку…

– Станет прокурор без причины карточку оставлять! Дожидайся!

Коридорный внес самовар и чайный прибор. Супруги начали пить чай, но ни Николаю Ивановичу, ни Глафире Семеновне не пилось. Николая Ивановича била даже лихорадка.

– Глаша! Меня что-то знобит. Не принять ли мне хинину? – сказал он жене.

– Блудлив, как кошка, а труслив, как заяц, – произнесла та и полезла в баул за хинином.

XXXII

Хоть и бодрил себя Николай Иванович, но прокурорская карточка произвела на него удручающее действие. Он в волнении ходил по комнате и думал: «Черт возьми, еще задержат да начнут следствие о присвоении непринадлежащего звания. А задержат, так что тогда? Ведь это недели на две, а то так и на три. Знаю я, как следствие-то производят! Через час по столовой ложке. А потом суд… Приговорят к штрафу… Да хорошо, если еще только к штрафу. А как к аресту дня на два, на три? Вот и сиди в клоповнике. Наверное у них клоповник. Уж если у нас в провинции… А ведь это ничего, что столица Болгарии София, а такая же глушь, как и провинция. А на три недели задержат, так что мы будем делать здесь? Ведь тут с тоски подвесишься. А бедная Глаша? Впрочем, она не бедная. Ее жалеть нечего. Она меня тогда поедом съест, загрызет и съест, так что от меня одни сапоги останутся. Разве откупиться? Разве поднести взятку завтра этому прокурору, если он нас остановит завтра? – мелькнуло у него в голове. – Поднесу, непременно поднесу. Наверное здесь берут, – решил он. – Уж если у нас берут, то здесь и подавно. И подносить надо сразу. Как только прокурор войдет к нам, сейчас: „Пожалуйста, сделайте так, что как будто вы не застали нас, как будто уж мы выехали из Софии. Что вам?.. Во имя славянского братства это сделайте. Ведь мы русские и вас освобождали. Неужели вы захотите погубить руку, может быть хотя и преступную, но все-таки освободившую вас, болгар, руку русскую, чувствующую к вам братскую любовь?“ – рассуждал Николай Иванович, мысленно произнося эти слова. – А сколько же поднести? Пятьдесят, восемьдесят, сто рублей? – задал он себе вопрос и тут же ответил: – Нет, сто рублей, я думаю, много. Поднесу восемьдесят. Русскими деньгами поднесу. Пусть меняет. Стой, стой! – остановился он в раздумье и пощипывая бороду. – Поднесу-ка я ему сербские бумажки, которые привез сюда из Белграда. У меня их больше чем на девяносто рублей, и их все равно никто не берет здесь в промен, а прокурору-то разменяют. Поднесу! Их и поднесу!» – решил он мысленно и машинально кинул окурок папиросы, которую курил.

– Николай! Да ты никак ошалел! – закричала на него Глафира Семеновна. – К чему ты это озорничаешь и кинул окурок с огнем в наш сундук с вещами! Ведь пожар сделать можешь.

Она в это время укладывала свои вещи и стояла перед открытым сундуком.

– Виноват, душечка, прости! Действительно, я ошалевши, – опомнился Николай Иванович. – Эта история с прокурором не дает мне покою.

И он кинулся к сундуку искать окурок.

– Да уж вынула, вынула, – сказала ему жена, взглянула на него, увидала его жалкую, удрученную физиономию, и ей сделалось жалко его. – Не знаю только, к чему ты так особенно убиваешься, – прибавила она. – Ведь, в сущности, ты всегда можешь отпереться, что ты назвался генералом. Ведь слуге ты сказал только на словах, что ты превосходительство, а письменных доказательств никаких нет.

– На словах, на словах, – подхватил Николай Иванович, несколько повеселев. – Только на словах.

– Ну так вот, так и отвечай: «Знать, мол, ничего не знаю, ведать не ведаю, паспорт у меня в порядке, а если меня люди вздумали звать превосходительством, то я в этом не виноват».

– Так и скажу, так и скажу, милая. Действительно, я ни в чем не виноват. Люди это все, а не я, гостиничная и ресторанная челядь вздумала меня называть превосходительством. Они и этим проклятым репортерам и корреспондентам сообщили, что генерал Иванов приехал, – говорил Николай Иванович. – И знаешь, что я решил сделать? Я решил завтра же, как только прокурор войдет к нам, по первому же абцугу дать ему взятку, поднести сербские бумажки. Ведь все равно их у нас здесь не берет ни банк, ни меняла. К трем жидам-менялам давеча после обеда заезжали – ни один жидюга не разменял.

– Смотри, как бы не раздражить этим. Это уж ты потом. А на первых порах только отпирайся. «Знать, мол, не знаю, ведать не ведаю», – советовала жена.

– Так и стану говорить, а только ведь свидетели будут. Первый свидетель – это коридорный. Когда я ему подал мою карточку для записи моей фамилии на доске, он спросил меня: «Экселенц?» И я ответил ему: «Хорошо, пишите экселенц. Я экселенц». Вот так что-то в этом роде. Не вызвать ли разве сейчас коридорного да не сунуть ли ему десяток левов, чтобы он ничего этого прокурору не рассказывал? – задал жене вопрос Николай Иванович.

– Что ты! Что ты! Так все дело испортишь. Вот еще что выдумал! – воскликнула Глафира Семеновна. – Ты с коридорным держи себя по-прежнему гордо и с достоинством. А то якшаться с коридорным! Подкупать его?

– Ну, так я только прокурору. Прокурору надо дать. Прокурору я осторожно… Как только я увижу, что он клонит речь к тому, чтобы задержать меня в Софии, я сейчас: «Не можете ли вы сделать для меня, как для русского славянина, услугу?.. Ввиду, мол, поворота в Болгарии ко всему русскому, услугу русскому человеку. Есть, мол, у меня сербские бумажки, а их не меняют. Так не разменяют ли их вам?» Вот эдаким манером и подсуну. Он поймет.

– Ну, как знаешь. А только делай уж это в крайнем случае, – согласилась супруга и, окончив укладывать в сундук вещи, легла в постель.

Николай Иванович продолжал ходить по комнате и строить планы завтрашнего свидания с прокурором. Через несколько времени он остановился перед постелью жены и сказал:

– Глаша! Да не уехать ли нам сейчас куда-нибудь на перекладных? Ведь есть же здесь почта и почтовые лошади. Удерем.

– Это ночью-то? Да ты в уме?! Тогда уж прямо навлечешь на себя подозрение – и тот же коридорный сейчас даст знать прокурору, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да-да… Ведь прокурор-то здесь, в гостинице, живет, – спохватился Николай Иванович и опять в беспокойстве зашагал по комнате, пощипывая бороду.

– Теперь тебе нужно держать себя как можно спокойнее и веселее, как будто бы ничего не произошло и ты ничего не знаешь.

– Однако мы можем ехать в какой-нибудь монастырь. Будто бы едем на богомолье, чтоб поспеть к заутрени. Давеча наш проводник говорил о каком-то монастыре в трех часах езды от Софии. В монастыре и скроемся.

– Никуда я ночью не поеду. Сам же ты слышал, что здесь в горах повсюду разбойники. Уж лучше в руки прокурору попасть, чем к разбойникам, – отрезала Глафира Семеновна и крикнула все еще шагавшему из угла в угол мужу: – Да не вертись ты перед моими глазами! Мечешься как тигр в клетке. Дай мне успокоиться и заснуть. У меня и так мигрень, а ты… Ложись спать! Утро вечера мудренее.

Николай Иванович послушался жену, разделся и лег в постель, но ему не спалось. Он долго ворочался с боку на бок и строил планы своей встречи с прокурором.

Заснул он только под утро. Во сне ему снился прокурор.

XXXIII

Проснулся Николай Иванович на другой день рано. Еще только светало. Первое, что у него мелькнуло в голове, – было слово «прокурор».

«Господи! Пронеси беду мимо!» – проговорил он мысленно и уж не мог больше заснуть, хотя часы показывали только седьмой час.

Ему даже и не лежалось. Он встал, надел туфли, накинул на себя пальто вместо халата, сел к столу и принялся курить. Глафира Семеновна еще спала. Он злобно посмотрел на нее и подумал:

«Спит, глупая! Как будто бы мое несчастие до нее и не касается! Ведь задержат меня здесь, так и ей придется остаться со мной. Ах, женщины, женщины, как вы легкомысленны!» – подумал он.

Но он все-таки не хотел будить жену и перешел в другую комнату, ту самую, которую он взял вчера себе для приемной, чтоб принимать к себе газетных корреспондентов. Здесь было холодно. Ее с вечера не натопили. Его стало знобить, и он, усиленно куря папиросы, стал ходить из угла в угол.

Время тянулось медленно. Дабы наполнить досуг, Николай Иванович сходил за платьем и за сапогами, оделся и уж сверх платья надел на себя пальто. Затем пересчитал от нечего делать имеющееся у него золото, русские бумажные деньги и сербские бумажки. В коридоре стали раздаваться шаги. «Позвать разве слугу и потребовать чаю? – задал он себе вопрос. – Кстати, спрошу его, не идет ли какого-нибудь поезда по направлению к Константинополю раньше полудня. Тогда можно с этим ранним поездом и уехать куда-нибудь, а уж там и пересесть на константинопольский поезд. В Константинополь есть всего один поезд, в первом часу дня, это я знаю, а может быть, не найдется ли раньше другого поезда до какого-нибудь хоть паршивенького городка? Нам только бы уехать из Софии».

Соображая все это, он сделал еще несколько шагов по комнате, постоял в раздумье около пуговки электрического звонка и наконец нажал кнопку.

Коридорный явился, приветствовал Николая Ивановича с добрым утром и спрашивал, хорошо ли он почивал.

– Чаю, самовар… Вот в эту комнату подадите… – приказал ему Николай Иванович, но о поезде, дабы не навлечь на себя подозрения, сразу его не спросил…

Явился чай с пыхтящим, по-прежнему грязным самоваром, но самовар этот уже не привел в умиление Николая Ивановича. Поставив на стол принадлежности чаепития, коридорный остановился у дверей и, улыбаясь, проговорил:

– Днесь можете заповедать на обед русски щи, господине экселенц. Готовач[85] сказал, что он может готовити.

Николая Ивановича взорвало:

– Какой тут обед! Мы хотим сегодня как можно раньше уехать в Константинополь, – сказал он.

– Сей день? Днесь? – удивился коридорный.

– Да-да… Сегодня утром… И чем раньше, тем лучше. Я получил на почте письмо.

Коридорный стал доказывать, что «трен железницы»[86] идет в «Цариград» только в час дня и «экселенц» всегда успеет пообедать.

– Нет-нет, мы хотим уехать даже раньше часу. Нам нужно встретиться до часу кое с кем на следующей от Софии станции… Я забыл, как эта станция называется. Так вот, нет ли какого-нибудь поезда пораньше, хоть и не до Царьграда?

– Есте. Имам, экселенц… До Беловы… – отвечал коридорный.

– Вот-вот… До Белова нам и надо, – подхватил Николай Иванович. – Когда идет этот поезд?

Оказалось, что до Беловы есть местный поезд в 11 часов утра. Николай Иванович оживился.

– Вот и отлично! Вот на этом поезде мы и поедем, – заговорил он. – Пожалуйста, поскорей приготовьте нам счет и экипаж. Поскорей только! Мы уедем на железную дорогу в десять, даже в девять часов. Чем скорее, тем лучше. Так, пожалуйста, поскорей. Бакшиш вам будет хороший.

Коридорный поклонился и исчез.

– С кем это ты там разговариваешь? – послышался из другой комнаты заспанный голос Глафиры Семеновны.

– А! Проснулась! Вставай, милая, скорей! – воскликнул Николай Иванович. – В девять часов мы уезжаем. Есть ранний поезд до какой-то Беловы, черт ее дери! Вот в эту Белову мы и поедем. Ведь нам, в сущности, все равно, куда бы ни ехать, только уехать, а это по дороге в Константинополь. О Господи, Господи! Пронеси только мимо этого прокурора! – вздохнул он.

Было уже семь часов. Глафира Семеновна стала вставать. Началось надевание чулок, юбки. Затем последовало умыванье. Умывался и Николай Иванович и ворчал на жену.

– Просто удивляюсь я на тебя! Как можно до этой поры спать, если над нами стряслась такая беда, – говорил он. – Я уж давно встал. У меня и чай готов. Ты это что? Капот надеваешь? Нет, уж ты прямо дорожное платье надевай. Я и экипаж заказал. Мы как напьемся чаю, так сейчас и поедем на станцию.

– Хорошо, хорошо. Только ведь прокурор нас может и на станции захватить, – отвечала она. – Там даже хуже… Ведь он может нам сделать скандал при публике.

– Что ты меня пугаешь, что ты меня пугаешь, милая! – закричал муж и схватился в отчаянии за волосы. – Ах, кругом вода! – вздохнул он и, подумав, прибавил: – Впрочем, будь что будет, а все-таки мы уедем на станцию как можно раньше.

Через четверть часа супруги сидели в «приемной» и пили остывший чай.

– Хоть бы поесть что-нибудь… в дорогу, – сказала Глафира Семеновна.

– Какая тут еда, милая! Только бы удрать поскорее. Там, на станции, чего-нибудь поедим, – проговорил Николай Иванович. – И удивляюсь я, как ты можешь при такой тревоге еще есть хотеть! Впрочем, ведь вот булки поданы. Кушай. О, только бы все это благополучно пронеслось – большую свечку я поставлю! – вздыхал он.

Раздался стук в дверь. Николай Иванович вздрогнул.

– Святители! Уж не прокурор ли? – прошептал он.

Но это был слуга. Он принес счет гостиницы и сообщил, что в девять часов экипаж будет у подъезда. Николай Иванович заплатил ему по счету и дал пять левов на чай. Коридорный чуть не до земли поклонился ему.

– Слушайте… – наставительно сказал ему Николай Иванович. – После нашего отъезда, если кто будет спрашивать про нас, всем говорите, что мы не в Царьград, а в Вену уехали. Поняли?

– Разбирам, господине экселенц, – снова поклонился коридорный и удалился.

– Ну, Глафира Семеновна! Все ли у тебя уложено? Будь наготове. Господи, как бы поскорее удрать! – прошептал Николай Иванович и в нетерпении зашагал из угла в угол по комнате, нервно затягиваясь папироской.

Так прошло с полчаса. Но вот опять стук в дверь.

– Кто там? – закричал Николай Иванович.

За дверью по-болгарски разговаривали два голоса. Наконец в комнату заглянул коридорный и доложил:

– Экселенц! Господин прокурор молит да видети экселенц.

Николай Иванович как бы весь застыл на месте и побледнел. Глафира Семеновна слезливо заморгала глазами.

XXXIV

В комнату мешковато вошел несколько неуклюжий, но с красивым лицом, бородатый брюнет средних лет, гладко остриженный, в черном жакете и серых брюках и раскланялся.

– Позвольте отрекомендоваться: ваш сосед по номеру, прокурор болгарской службы Стефан Авичаров, – сказал он чисто по-русски. – Простите, что беспокою вас в такой неурочный час, но сейчас, узнав от здешней прислуги, что вы сегодня утром уже уезжаете, не мог отказать себе в удовольствии поговорить с вами, тем более что, может быть, мы уже и старые знакомые. Николай Иванович Иванов, как я прочел на доске у швейцара? – спросил он. – С ним я имею удовольствие говорить?

Николай Иванович, бледный как полотно, попятился и, взявшись за спинку стула, отвечал:

– Точно так-с, Николай Иванович Иванов, петербургский купец Иванов, а это вот моя жена Глафира Семеновна, но должен вам сказать, что все то, в чем вы меня подозреваете, совершенно несправедливо и я знать ничего не знаю и ведать ничего не ведаю.

Прокурор вытаращил глаза.

– Да-с, – продолжала за мужа Глафира Семеновна. – Все, что вы об нас думаете, – все это совершенно напрасно. Мы мирные туристы, ездим с мужем ежегодно по Европе для своего образования и, посетив славянский город Софию, уж никак не ожидали, что попадем в какое-то подозрение. Мы, как русские люди, ожидали от своих братьев-славян дружественной встречи, а не придирок от судейских лиц.

– Именно, именно… – опять подхватил Николай Иванович. – Тем более что в настоящее время в Болгарии поворот ко всему русскому.

Прокурор слушал и недоумевал.

– Позвольте… Тут, очевидно, какое-то недоразумение… Надо объясниться, – проговорил он.

– Да и объясняться нечего. Я ничего не знаю. Хоть под присягу меня, так ничего не знаю. Вольнó ж было людям величать меня Бог знает как! А я ничего не знаю, – стоял на своем Николай Иванович.

– Да, тут недоразумение, – повторил прокурор. – А потому позвольте рассеять это недоразумение и уверить вас, что визит мой не имеет никакого служебного характера.

– О, знаем мы вас, судейских! – сказала ему Глафира Семеновна.

Прокурор сконфузился и приложил руку к груди.

– Мадам Иванова, мне, право, так совестно, что я причинил вам своим визитом такую неприятность, но позвольте вас заверить честным словом, что мой визит чисто дружественный, – проговорил он. – Я воспитывался в России, окончил курс в Московском университете, люблю русских и пришел поговорить о России. А почему именно я осмелился прийти к вам – я это вам сейчас расскажу. В бытность мою в семидесятых годах в Московском университете у меня был товарищ по курсу Николай Иванович Иванов.

– Нет-с, никогда я не был вашим товарищем по курсу, – перебил его Николай Иванович. – Я петербуржец и учился в петербургском Коммерческом училище, да и там-то курса не кончил. Не товарищ-с…

– Да, теперь я сам вижу, что не товарищ, и прошу меня извинить, что обеспокоил вас. Мое почтение, – поклонился прокурор, пятясь к двери. – Но, уходя от вас, должен признаться, что и я от русских ожидал более любезного приема. Еще раз извините.

Прокурор уже взялся за ручку двери, как вдруг Николай Иванович, весь просияв, закричал ему:

– Постойте, постойте, господин прокурор! Так вы нас ни в чем не подозреваете? Вы к нам пришли не следствие производить?

– Какое же следствие, помилуйте! – вскричал прокурор в свою очередь и остановился у дверей. – Я просто чаял встречи с Николаем Ивановым, товарищем моим по университету, вашим однофамильцем.

Николай Иванович развел руками.

– Тогда, батенька, прошу покорно остановиться и присесть, – сказал он. – Тут прямо недоразумение. Очень приятно познакомиться. Глаша! Проси господина прокурора садиться, – обратился он к жене. – А вас, господин прокурор, позвольте познакомить с моей женой Глафирой Семеновной.

Рукопожатия, поклоны. Прокурор сел. Сели и супруги Ивановы. Николай Иванович предложил прокурору папироску и пояснил:

– Русская… Из России с нами через три таможни переехала. Жена моя пятьсот штук папирос в коробке под своей шляпкой провезла.

– Рассказывай, рассказывай! – подмигнула Глафира Семеновна мужу. – А господин прокурор и привяжется.

– Сударыня, зачем вы меня ставите в такое неловкое положение?.. – пожал плечами прокурор, приложив руку к сердцу. – Ведь я у вас в гостях, так неужели же я?..

– Ну да я шучу, конечно, а все-таки какой вы вообще опасный и неприятный народ по своей должности. Ведь вот вы нас как напугали вчера своей карточкой! Муж всю ночь не спал. Да и вчера, и сегодня поутру в переполохе. Знаете, уж я вам признаюсь, что из-за вашей карточки мы сегодня решили бежать из Софии куда глаза глядят, – говорила Глафира Семеновна.

– Да что вы! что вы! – удивлялся прокурор. – Бога ради, расскажите, в чем дело.

– Нет-нет, Глаша, не рассказывай! – остановил за руку жену Николай Иванович. – Я очень рад господину прокурору, но не надо рассказывать.

– Отчего же? Пусть господин прокурор знает. Даете мне, господин прокурор, слово, что не будете преследовать моего мужа? – улыбнулась Глафира Семеновна.

– Да что вы, что вы, мадам Иванова! С какой же это я стати! Ведь уж наверное вы человека не зарезали и ничего не украли.

– Но все-таки прегрешили перед законом.

И Глафира Семеновна подробно рассказала прокурору всю историю с превосходительством.

Прокурор расхохотался.

– Позвольте… Да тут и состава-то преступления нет! – говорил он. – Ну, теперь мне понятно, отчего вы меня чуть не на рога приняли! Я слушаю давеча ваши речи и дивлюсь им. «Не русские люди, – думаю. – Так русские гостей не принимают».

– Нет-с, истинно русские люди. Славяне с берегов Волги и Невы! – воскликнул Николай Иванович, повеселев в свою очередь. – На Волге мы родились, а на Неве воспитались. Славянское гостеприимство считаем выше всего, и чтоб вам это доказать на деле – позвольте вам сейчас же предложить шампанского.

Он вскочил со стула и, бросившись к звонку, нажал пуговку.

– Послушай, Николай! Ты уж не спрашивай одного шампанского, – сказала ему жена. – Ты уж закажи и хороший завтрак. Я ужасно есть хочу. Надо нам позавтракать перед отъездом. Вот и господин прокурор разделит с нами трапезу. Надеюсь, что вы не откажете, мосье…

– Авичаров… – подсказал прокурор и ответил: – Могу только поблагодарить, хотя, право, мне так совестно…

– Ну вот… Какая же тут совесть! Ведь не взятку же мы вам завтраком подносим, что вы не нашли состава преступления в проступке моего мужа, а просто нам приятно позавтракать в компании. Ведь каждый день мы с мужем глаз на глаз, так вообразите, как нам это надоело! И наконец, мой муж любит выпить, а я не пью, и ему выпить не с кем, – закончила Глафира Семеновна.

– Верно, верно! – подхватил Николай Иванович. – А сегодня на радостях, что мой переполох так благополучно кончился, я готов пображничать с особенным удовольствием!

Вошел коридорный и подобострастно остановился у дверей.

– Завтрак нам нужен, – весело обратился к нему Николай Иванович. – Как завтрак по-болгарски?

– Подхаеване, экселенц!

– Цыц! Не смей меня так называть! Никогда я экселенцем не был, – погрозил ему пальцем Николай Иванович. – Так вот, подхаеване на три персоны нам требуется. Что вы можете подать нам самого лучшего? Впрочем, о завтраке поговорим вон в той комнате. При госте завтрак не заказывают.

И Николай Иванович повел коридорного в соседнюю комнату.

XXXV

Завтрак был обильный, хотя и не отличался особенною изысканностью. Как и вчера, кушанья, принесенные из ресторана, не находящегося при гостинице, были только теплы, но все это не мешало компании и в особенности Николаю Ивановичу и его гостю, прокурору, есть их с большим аппетитом. Были поданы бульон, жареная константинопольская рыба скумбрия, бифштексы с картофелем и солеными оливками вместо огурцов и кондитерское пирожное. На закуску – сардинки, икра и русские кильки из Ревеля. Перед закуской пили русскую водку с московским ярлыком на бутылке, которую коридорный, шаром катавшийся от усердия, принес с особенною торжественностью и говорил, мешая русскую речь с болгарской:

– В гастрономическом складе Панахова все есть. В Вене того не найдете, господин, что есть в складе Панахова. Спросите молока от птицы штраус – и то есть.

– А ну-ка, принеси штраусового молока бутылку! – засмеялся Николай Иванович.

– Позвольте, позвольте… Да вы меня и без птичьего молока на убой закормите, – заметил прокурор, обозревая яства, которые были все сразу принесены из ресторана и все сразу поданы.

– Так и надо-с, так и надо по русскому обычаю. Ну-ка, по рюмочке русской водочки, да с килечкой…

– Охотно, охотно выпью русской водки. Давно ее не пивал. Ведь у нас здесь есть водка – ракия, но она из слив гонится, очень душиста, и ее пьет только простой народ. Ну-с, за ваше здоровье!

Прокурор чокнулся с Николаем Ивановичем и при этом последний воскликнул, обращаясь к жене:

– Глаша! Кто бы час тому назад мог поверить, что я с прокурором буду водку пить!

И он ловко, по-русски опрокинул себе в рот рюмку с водкой.

– Повторить! – обратился он через минуту к прокурору. – Об одной рюмке нельзя. Об одной хромать будем.

Было повторено, и сейчас же последовал возглас Николая Ивановича:

– По третьей, господин прокурор! Бог троицу любит.

– Выпьем и по третьей, Николай Иваныч, – согласился прокурор, прожевывая сардинку. – Но не зовите меня прокурором. Какой я теперь прокурор! Зовите по имени и отчеству, как я вас зову. Я Степан Мефодьич.

– Без четырех углов дом не строится, Степан Мефодьич! – восклицал Николай Иванович после выпития третьей рюмки. – Мы еще икрой не закусывали.

– О, как мне все эти ваши русские присловья напоминают Москву, где я провел мои лучшие годы жизни, студенческие годы! И надо бы отказаться от четвертой, но после этих русских присловий не могу, – отвечал прокурор.

При четвертой рюмке Глафира Семеновна начала уже коситься на мужа и прокурора и заметила:

– Да кушайте вы прежде бульон-то. Он и так уж холодный, а вы его заморозите.

– Ничего. Холодный бульон иногда даже лучше, – дал ответ Николай Иванович. – Вот мы еще по пятой вонзим в себя, да и за бульон…

– Нет-нет! Я больше уж не могу… – стал отказываться прокурор.

– Да ведь какие рюмки-то маленькие! Разве это рюмки! Ведь это ликер пить, а не водку. Нельзя, нельзя, Степан Мефодьич, отказываться от пятой. Пятая – крыша. Где же это видано, чтобы дом о четырех углах был без крыши!

Прокурор улыбнулся Глафире Семеновне хмельными глазами, развел руками и произнес:

– Представьте, сударыня, ведь уговорил меня ваш муж. Уговорил! Против таких аргументов не могу отказаться. Действительно, дому нельзя быть без крыши! О, русские присловья, русские присловья! Когда-то болгарский язык выработает себе что-нибудь подобное! Выпьемте и примемся за бульон.

Было выпито по пятой. Николай Иванович и прокурор затем вылили в себя по чашке бульону и принялись за скумбрию.

Коридорный внес бокалы и бутылку шампанского.

– Боже мой! Да вы и в самом деле шампанского заказали! Ведь это будет чисто лукулловский пир! – воскликнул прокурор. – Напрасно, напрасно.

– Что за напрасно! Я рад-радехонек, что цел-то остался! Ведь я думал, что вы меня заарестуете, – отвечал Николай Иванович.

Прокурор пожал плечами.

– Откуда вам могли такие мрачные мысли прийти? – сказал он.

– А вот подите же, пришли! Ведь меня, должен вам сказать, здешние газетные репортеры за какого-то русского дипломатического агента приняли, были и здесь, в гостинице, ловили меня и по ресторанам и расспрашивали, что я думаю про нынешнюю Болгарию, что я заметил особенное в Софии, а я их не разубеждал, что я простой русский путешественник. Ведь сегодня, я думаю, уж об всем этом есть в газетах, – рассказывал Николай Иванович.

– Любопытно прочесть. Надо послать за газетами, – сказал прокурор.

– Потом, потом… На железной дороге купим. Ведь теперь некогда читать. Теперь, господин прокурор, пить да есть надо.

– Опять прокурор!

– Виноват, Степан Мефодьич. А ведь рыбка-то плавала! – вдруг воскликнул Николай Иванович, доедая скумбрию, и схватился за бутылку шампанского. – Ведь рыбка-то плавала, а потому и нам по суху-то нечего бродить. Надо промочить себя.

И он принялся разливать шампанское в бокалы.

– За здоровье дорогой хозяйки! – возгласил прокурор, принимая бокал с вином и чокаясь с Глафирой Семеновной. – Ужасно только мне совестно, что я, пользуясь от вас таким радушным гостеприимством, не в состоянии отплатить вам тем же, ибо сегодня после полудня уезжаю.

– Куда? – спросил Николай Иванович.

– В Филипополь. Ведь я, кажется, говорил вам давеча, когда вошел, что уезжаю к себе в Филипополь. Да, говорил.

– Это когда вы вошли-то? Батюшка! До того ли мне тогда было, чтобы что-нибудь слышать и понимать! Я дрожал как осиновый лист, – отвечал Николай Иванович и спросил: – А в Филипополь по той же дороге, что и в Константинополь?

– Да как же! Едущим в Константинополь нельзя миновать Филипополь.

– Вот и отлично. Значит, после завтрака вместе и поедем. Глафира Семеновна! Слышишь, какая приятная компания нам предстоит в дороге! Не станем и мы откладывать наш отъезд из Софии. Ведь мы здесь уж все видели, что здесь есть и что можно видеть. О, как все это хорошо устраивается! – восторгался Николай Иванович, произнося слова уже несколько заплетающимся от выпитого языком. – В дорогу захватим винца…

– Вот это винцо-то и позвольте мне захватить в дорогу, – сказал прокурор. – Тогда я буду иметь хоть маленькую возможность отплатить вам за гостеприимство.

– Э, что за счеты! Только бы было вино, а там чье оно – зачем разбирать! Брат-славянин! Ведь рыбка-то плавала! – опять воскликнул Николай Иванович.

Прокурор в восторге воздел руки кверху.

– О, русские присловья, русские присловья! – опять воскликнул он. – Ну как при них откажешься пить! Они имеют магическое действие на волю человека! Выпьемте, Николай Иванович! Поднимаю здравицу за единение братьев-славян! За тесную дружбу!

– Живио![87] – закричал Николай Иванович. – Глаша! Пей!

Глафира Семеновна, смотревшая уже исподлобья на расходившихся мужа и гостя, неохотно взялась за бокал. Она не любила, когда муж ее бывал пьян, а теперь от выпитого вина у него уже даже перекосило глаза. Прокурор, тоже с посоловевшими глазами, так чокнулся с ней, что даже расплескал ее вино, выпил до дна и принялся уничтожать совсем уже остывший бифштекс с солеными оливками.

Николай Иванович вновь разливал по бокалам вино и восклицал:

– За здоровье славянских женщин! Живио!

XXXVI

В первом часу дня по улицам Софии, по направлению к железнодорожной станции, во всю прыть мчались два фаэтона. В первом из них сидели Николай Иванович и прокурор, во втором помещалась Глафира Семеновна среди саков, корзинок, баульчиков и подушек, завернутых в пледы. На козлах рядом с кучером сидел усатый молодец из гостиницы в фуражке с надписью «Метрополь». Николай Иванович размахивал руками и кричал: «Живио! Да здравствует славянское братство!» Делал он это при каждой собравшейся кучке народа, попадавшейся им по пути, и при этом лез целоваться к прокурору. У них также была кладь: в ногах в фаэтоне стояла плетеная корзинка с вином и закусками, купленными в гастрономическом магазине Панахова.

Но вот и станция железной дороги. У подъезда к ним подскочило несколько бараньих шапок, и они принялись их высаживать из фаэтонов. Николай Иванович и им закричал «живио» и «да здравствует славянство», а потом стал раздавать направо и налево никелевые стотинки, нарочно для этого наменянные, говоря:

– Получите по-русски на чай! Получите и помните славянина с берегов Волги и Невы!

Стотинки раздавались и извозчикам, стоявшим перед зданием станции в ожидании седоков. Со всех сторон сыпались благодарности и приветствия получивших:

– Благодары, господине! Проштавай! Останете с здравие![88] Благодары!

– Кричите ура! Вот вам еще на драку! – проговорил Николай Иванович, обращаясь к собравшимся извозчикам, и кинул им горсть стотинок на мостовую, но прокурор, бывший менее пьян, схватил его под руку и потащил в здание станции.

Глафира Семеновна следовала сзади, чуть не плача, и бормотала по адресу мужа:

– Пьяный безобразник! Серый мужик! Бахвал бесстыдный!

Николай Иванович, слыша эти слова, оборачивался к ней и говорил заплетающимся языком:

– Пусть прокурор посадит меня в кутузку, если я пьяный безобразник! Пусть! А если он не сажает, то, стало быть, он очень хорошо понимает, что это не безобразие, а славянское единство. Прокурор! Степан Мефодьич! Ведь это славянское единство? Правильно я? – приставал он к прокурору.

– Идемте, идемте… Поезд из Вены в Константинополь прибыл уже, и надо садиться, а то опоздаем! – торопил его прокурор.

– Нет, я желаю знать мнение прокурора – славянское это единство или безобразие? Прокурор! Душка, скажи! – допытывался у прокурора Николай Иванович и воскликнул: – Чувствую полное радушие славянской души и хочу обнять всех братьев, а она: пьяное безобразие!

Поезд действительно уже пришел из Вены и минут через десять должен был отправиться в Константинополь, так что супруги и прокурор еле успели с помощью проводника из гостиницы купить билеты, сдать свой багаж и поместиться в купе. Николай Иванович опять стал «серебрить» бараньи шапки, принесшие в купе подушки и саки. Опять приветствия: «благодары» и «останете с здравие». Проводнику за его двухдневную службу Николай Иванович дал две большие серебряные монеты по пяти левов и сказал:

– Вот тебе, братушка, на ракию и ребятишкам на молочишко! Не поминай лихом славянина с берегов Невы и помни, какой такой русский человек Николай Иванов сын Иванов!

Проводник так ему поклонился в благодарность, что хлопнул картузом с надписью «Метрополь» по полу вагона и произнес, весь сияя:

– Прощайте, экселенц! Прощайте, ваше высокопревосходительство!

Поезд тронулся.

– Стой! Стой! – закричал Николай Иванович. – Что ж мы газеты-то хотели купить, где про меня напечатано!

И он даже вскочил с места, чтоб бежать из вагона, но прокурор схватил его за руку и остановил.

– Куплены, – сказал он, доставая из кармана газеты. – Я купил.

– А ну-ка, прочти и переведи. Ведь по-болгарски-то мы, хоть и два пенсне на нос взденем, все равно ничего не поймем, хоть и русскими буквами писано.

Прокурор развернул одну газету и стал пробегать ее.

– Есть, – сказал он. – Действительно, пишут про вас, что вы дипломатический агент, отправляющийся в Константинополь в русскую миссию с каким-то поручением. Затем сказано, что на предложенный вам вопрос, с каким именно поручением, вы отказались приподнять завесу.

– Да, отказался. С какой же кстати я буду отвечать, если я ничего не знаю!.. – бормотал Николай Иванович. – Решительно ничего не знаю.

– Далее сказано, что вы с особенным восторгом отнеслись к нынешнему повороту в Болгарии ко всему русскому, – продолжал прокурор.

– А про самовары ничего не сказано?

– Есть, есть. Сказано. Напечатано, что вы высказывали удивление, отчего в болгарских гостиницах не распространен самовар.

– Ловко! Вот это хорошо, что сказано. Одобряю… В самом деле, какое же это славянское единство, если без русского самовара! Глаша! Слышишь? Вот как о нас! Знай наших! Об нас даже в газетах напечатано! – обратился Николай Иванович к жене и хлопнул ее ладонью по плечу.

Глафира Семеновна сидела надувшись и чуть не плакала.

– Оставь, пожалуйста! Что за мужицкое обращение! Хоть господина-то прокурора постыдился бы, – проговорила она, отвернулась и стала смотреть в окно.

– О-го-го! Нервы? Ну, так и будем знать. Вот, господин прокурор, и хороша она у меня бабенка, покладистая для путешествия, а уж как нервы эти самые начнутся – только черту ее и подарить, да и то незнакомому, чтоб назад не принес.

– Дурак! Пьяный дурак! – послышалось у супруги.

– Изволите слышать, какие комплименты мужу!.. А все от нервов, – кивнул Николай Иванович на жену и сказал прокурору: – А ну-ка, что в другой-то газете?.. Ведь меня расспрашивали два репортера.

Прокурор стал пробегать еще газету, ничего в ней не нашел и развернул третью.

– Здесь есть. Здесь вы названы петербургским сановником. Сказано, что приехали вместе с супругой Глафирой Семеновной, хвалите дешевизну жизни в Софии, удивляетесь ее незастроенным улицам… – рассказывал прокурор.

– Откуда он узнал, как жену-то мою зовут! – дивился Николай Иванович. – Ах да… Ведь я при нем ее называл по имени и отчеству – вот он и записал. Вот и ты, Глаша, в болгарскую газету попала! Неужто не рада? – спрашивал он жену. – Теперь вся Болгария будет знать, что у петербургского купца Николая Ивановича Иванова есть супруга Глафира Семеновна! Знай наших! Живио!

– Что ты кричишь-то! Ведь мы в вагоне… Рядом с нами в другом купе пассажиры. Бесстыдник! Скандалист! – заметила ему Глафира Семеновна, не глядя на него.

– Нервы у бабы… Ничего не поделаешь, – оправдывал Николай Иванович перед прокурором свою супругу и сказал: – А по сему случаю нужно выпить за болгарскую прессу. Мы еще не пили за прессу.

И он, вынув из корзинки бутылку вина, принялся ее откупоривать.

– За процветание болгарской прессы! – произнес он, откупорив бутылку, налил из нее стакан и поднес ее прокурору.

– Мадам Иванова, позволите выпить? Вы все сердитесь… – обратился прокурор к Глафире Семеновне.

– Пейте. Бог с вами. Я не на вас злюсь. Вы хоть и пьете, но прилично себя держите, а на мужа… – был с ее стороны ответ.

– Милая, да что ж я-то такое делаю? – воскликнул Николай Иванович. – Я только славянский вопль в себе чувствую. Вопль – и больше ничего. Дай ручку…

– Прочь! Оставь меня в покое!

Николай Иванович покрутил головой, смотря на расходившуюся супругу, и стал наливать вином стакан для себя. Прокурор с ним чокнулся, и они выпили.

Через четверть часа бутылка была выпита и лежала пустая на диване. Николай Иванович и прокурор, прижавшись каждый в угол купе, спали и храпели самым отчаянным образом.

Глафира Семеновна чистила себе апельсин и, дав волю слезам, плакала, смотря на своих спавших пьяных спутников.

XXXVII

Стучит, гремит, вздрагивает поезд, направляясь к Константинополю. Мирным сном спят, залихватски похрапывая, Николай Иванович и прокурор, а Глафира Семеновна, приблизившись к стеклу окна, с красными от слез глазами, смотрит на расстилающиеся перед ней по пути виды. Погода прекрасная, солнечная, ясная и дает возможность далеко видеть вдаль. Начиная от софийской станции поезд с полчаса мчался по горной равнине, миновал маленькие станции Казичаны и Новосельцо, пересек Искер, с особенным треском пронесясь по железному мосту, и въехал в горное ущелье. Начались величественные дикие виды на покрытый снегом хребет Витош. Поезд убавил ход и стал взбираться на крутую возвышенность. Снегу попадалось все больше и больше, поезд шел все тише и тише и вот совсем уже тихо стал подходить по железному мосту через пропасть близь станции Вакарель. Ехавшие в вагоне вышли из своих купе в коридор и, стоя у окон, смотрели на величественное зрелище, а Николай Иванович и прокурор все еще спали сном праведника.

Глафира Семеновна тоже смотрела в пропасть.

«Храни Бог! Если поезд с этого моста свалится – тут и костей не соберешь!» – подумала она.

Ей сделалось жутко, и она принялась будить мужа, но тот не просыпался.

Вот и станция Вакарель – высшая точка железнодорожного пути. На станции надпись, что путь находится на 825 метров над уровнем моря. Началось усиленное постукивание молотками по колесам вагонов. Железнодорожная прислуга суетилась, кричала. Кричали черномазые мальчики и девочки, предлагающие ключевую воду в кувшинах. Баба в опанках продавала какие-то пшеничные лепешки. Прокурор проснулся, протер глаза, взглянул на Глафиру Семеновну и сказал:

– Пардон… Как я заспался! А супруг ваш еще спит?

– Как видите, – отвечала Глафира Семеновна, радуясь, что есть с кем-нибудь хоть слово перемолвить. – А какое вы величественное зрелище проспали, когда мы сюда подъезжали! Какая пропасть! Мне даже страшно сделалось.

– О, я эту дорогу знаю отлично. Мне часто приходится ездить от Пловдива в Софию и обратно, но вот ваш муж…

– Мужа я расталкивала, но он и голоса мне не подал.

Прокурор потянулся, зевнул, покосился на пустую бутылку, лежавшую около него на диване, и спросил:

– Мы это на какой станции?

– На станции Вакарель, – отвечала Глафира Семеновна.

– Боже мой! Стало быть, мы больше часа спали. До сих пор мы все поднимались на высоту, а сейчас от этой станции будем спускаться. Здесь водораздел. До сих пор все реки текли в Черное море, а за этой станцией уж потекут в Эгейское море. Фу, как пить хочется! Жар… Это от вина. Я вообще мало пью, но при таком приятном знакомстве… с вашим мужем – ошибся, переложил лишнее.

Прокурор спустил стекло у окна, подозвал к себе девочку и жадно напился воды из кружки, опустив туда для девочки монетку в пять стотинок.

– Вы знаете, кем вся эта местность вокруг Вакареля заселена? – спросил он Глафиру Семеновну. – Здесь живет не болгарское племя, нет. Во время владычества турок тут были поселены пленные венгры, и вот обитатели здешние – их потомки.

– Да они на цыган и похожи по своему черномазию, – отвечала та, смотря на кудрявого мальчика с сизо-черными волосами, поднимающего к ее окну кувшин с водой.

Звонок. Поезд стал тихо отходить от станции и не прибавлял ходу.

– Спускаемся в водораздел Эгейского моря, – сообщил своей спутнице прокурор. – Скоро пересечем границу Восточной Румелии и спустимся в долину Ихтимана. Может быть, неприятно вам, что я рассказываю? – спросил он, видя, что Глафира Семеновна хмурится. – Может быть, вы хотите покоя… чтобы никто с вами не разговаривал?

– Ах, сделайте одолжение! Говорите. Даже очень приятно. Я люблю разговаривать. Я не люблю только, когда люди много пьют.

– Усердно прошу прощения. Это была ошибка. Но ведь ваш муж своим радушием может даже мертвого заставить лишнее выпить. Итак, буду вашим чичероне и стану вам рассказывать, что знаю. У Вакареля окончился железнодорожный путь, построенный на болгарские средства, и уж теперь мы едем по турецкой дороге.

– Как? Мы уж в Турции? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Нет, но едем-то мы по железнице, построенной на турецкий счет. Турция еще после Пловдива, после Филипополя будет. Филипополь – по-болгарски Пловдив, и мы его так и зовем. Послушайте, мадам Иванова, заедемте к нам в Пловдив на сутки. Право, у нас есть не меньше, что посмотреть, чем в Софии.

– Ах, нет-нет. И, Бога ради, не говорите об этом мужу! – воскликнула испуганно Глафира Семеновна. – Мы теперь едем прямо в Константинополь.

– Отчего вы так против нашего Пловдива? Мне хотелось бы в Пловдиве отблагодарить вас и вашего супруга за то радушие и гостеприимство, которое вы мне оказали в Софии, – упрашивал прокурор.

– А вот этого-то гостеприимства я и боюсь, – подхватила Глафира Семеновна. – Нет, уж вы, пожалуйста, не просите и, главное, мужу ни слова… Кроме того, ему вредно пить. У него ожирение сердца.

– О, Боже мой! Да зачем же много пить? А Пловдив все же стоит посмотреть. Это главный город Восточной Румелии. В нем много достопримечательностей. Он древний город, основан еще Филиппом Вторым, отцом Александра Великого.

– Хоть бы Филипом Десятым, так и то я не желаю заезжать.

– А какие в нем древности есть! Древний турецкий каравансерай с свинцовыми куполами, древняя мечеть Джумая Джамизи…

– Нет-нет, не просите!

Разговаривая таким манером, они миновали станцию Ихтиман. Начались отвесные гранитные скалы. Ехали как бы в стенах.

– Любуйтесь, мадам Иванова, и запомните. Эти скалы называются Траяновы ворота. Мы едем по ущелью. Через это ущелье прошел император Траян во время его войны с Дакией, – рассказывал прокурор, но Глафира Семеновна очень равнодушно взглянула на величественные скалистые Траяновы ворота. Она боялась, что прокурор сманит ее мужа в Пловдив, а там опять начнется бражничанье.

Спустились в долину Марицы. Виднелись вдали угрюмые Родопские горы. Попадались дубовые леса. Вот и станция Костенец. Помчались дальше.

– Местность, по которой мы теперь проезжаем, должен вам сказать, мадам, хорошей славой не пользуется. Вон там, в Родопских горах, да и здесь, в долине, проживают помаки, болгары-магометане, и они могут быть вполне причислены к полудиким. Занятие их – разбои. Покойный Стамбулов рассеял много их банд, но и посейчас еще в горах есть их шайки. Прежде здесь, по горам, без конвоя нельзя было проехать. Грабежи были страшные… Да и посейчас… Были даже случаи нападения на поезда…

– Да что вы! – испуганно проговорила Глафира Семеновна и побледнела. – О, Господи! А муж спит, как свинья. Что же это такое! Надо его разбудить. Николай! Николай Иваныч! Проснись! Послушай, что рассказывают!

И она в страхе принялась трясти мужа за рукав, ущипнула его за руку, дернула даже за усы.

XXXVIII

Николай Иванович проснулся, посоловелыми глазами смотрел на жену и прокурора и спросонья спрашивал:

– Приехали? Куда приехали?

– Никуда не приехали. Но знаешь ли ты, по какой местности мы едем? – внушительно говорила Глафира Семеновна мужу. – Мы едем по местности, которая в горах кишит разбойниками. Вот Степан Мефодьич говорит, что здесь повсюду, повсюду разбойники. Нужно быть настороже, а ты спишь, как невинный младенец.

– Позвольте, позвольте, мадам Иванова, – перебил ее прокурор. – Я рассказываю больше о прежнем, достамбуловском времени. Но Стамбулов ведь целую войну вел против них и, надо отдать ему честь, перебил или перехватал их атаманов, и шайки рассеялись.

– Вы говорили, что даже были случаи нападения на поезда.

– Были, были. Нападали, пассажиров обирали до нитки, потом брали их в плен и требовали за них выкуп. Все это было сравнительно недавно, три-четыре года тому назад, но теперь, за последнее время, у нас спокойно.

– Да ведь спокойно, спокойно, а вдруг и будет неспокойно, – проговорила Глафира Семеновна.

Прокурор пожал плечами.

– Конечно, все может случиться, но из этого не следует, чтобы так уж очень пугаться, – сказал он. – Смотрите, как вы побледнели. Воды бы вам выпить, но ее нет. Выпейте вина. Это вас прибодрит. Вино есть.

– Пожалуй, дайте.

У Глафиры Семеновны дрожали руки.

Прокурор вытащил из кармана складной штопор, достал бутылку с белым вином, откупорил ее и, налив полстакана, подал Глафире Семеновне.

Та выпила несколько глотков и проговорила:

– Боже мой, по какой мы дикой земле едем! Даже на железнодорожные поезда нападают. Знала бы, ни за что не поехала! Это все ты… – кивнула она на мужа.

Тот зевал, протирал глаза и откашливался в платок.

– Ну вот… Не на кого валить беду, так на мужа. А сама только и бредила Константинополем. Ведь мы в Константинополь едем.

– Да никакой тут беды нет, и вы можете успокоиться. Теперь разбойничьи банды если где еще и существуют, то переменили свою деятельность. В прошлом году я был судебным следователем, производил следствие над двумя пойманными вожаками и познакомился с их нынешними операциями. Теперь они живут в горах и держат в страхе только селения. Чтобы никого не трогать, они распоряжаются очень просто. Берут известную дань с сел и деревень. И если дань взята – они уже ту деревню не трогают и дают у себя в горах спокойный пропуск лицам из той деревни. На следствии свидетели показывали, что у здешних разбойников на этот счет слово верное, что у них существует своя честь.

Глафира Семеновна начала успокаиваться.

– Ну а нападение на поезда? Когда было последнее нападение на поезд? – спросила она. – Не можете сказать?

– Как же, как же… Это всем памятно. Об этом ведь писали во всех европейских газетах. Это сделало страшный переполох, – отвечал прокурор. – И на самом деле нападение было возмутительно по своей дерзости. Но последнее нападение было сделано не на болгарской территории, а на турецкой. Вы поедете мимо этой станции.

– О Господи! Спаси нас и помилуй! – перекрестилась Глафира Семеновна.

– Чего же, душечка, так уж особенно-то пугаться! – успокаивал жену хриплым от вина и сна голосом пришедший уже в себя Николай Иванович. – Ведь и у нас на Закавказской и Закаспийской дорогах были нападения на станции и на поезда, но ведь это так редко случалось. И здесь… Неужели так-таки на нас уж и нападут, если мы поехали?

– Все-таки это ужасно! – потрясла головой Глафира Семеновна и спросила прокурора: – Так когда же было последнее нападение на поезд?

– Последнее нападение было… Я даже число помню… – отвечал он. – Последнее нападение было в ночь с 31 мая на 1 июня 1891 года. Разбойники забрались в поезд между станциями Черкесской и Синекли, перевязали поездную прислугу, остановили поезд и грабили пассажиров догола. Но это бы еще ничего… А дерзость их пошла дальше. Они захватили из первого класса четырех пассажиров заложниками. Это были германские подданные и лица из хорошей фамилии, со связями… Они ехали в Константинополь. Захватили их заложниками и увели в горы, а после требовали с турецкого правительства двести тысяч франков выкупа, грозя, что, если выкуп к известному времени не будет внесен и положен в указанное место, убить заложников.

– Боже милостивый! – всплескивала руками Глафира Семеновна. – Ну и что же, выкуп был внесен?

– Внесли выкуп, – кивнул головой прокурор. – Это была банда знаменитейшего по своей дерзости разбойника. Афанас он назывался. По происхождению грек. Впоследствии он был убит в свалке. Ведь целый турецкий полк ходил в горы воевать с этой шайкой разбойников.

– Ужас, что вы говорите! Ужас! – ужасалась Глафира Семеновна и спросила прокурора: – Как станция-то, около которой это случилось?

– Запомнить нетрудно. Почти русское название. Станция Черкесской. По-турецки она произносится Черкескьей…

– Нет, я даже запишу, чтобы знать.

Глафира Семеновна вытащила из баульчика записную книжку с карандашом.

– Далеко это отсюда?

– За Адрианополем. Почти под самым Константинополем, – дал ответ прокурор. – И имя разбойника запишите. Афанасий… Грек Афанас.

– Грек, стало быть, православный человек – и такой разбойник! О Господи! – дивилась Глафира Семеновна, записывая в книжку. – Фу, даже руки дрожат. Вон какими каракулями пишу. Вы говорите, в 1891 году это было?

– В 1891 году, в ночь с 31 мая на 1 июня. Это факт. Это во всех газетах было.

– Ну и уж после этого не нападали на поезда?

– Кажется, не нападали, – отвечал прокурор, но тотчас же спохватился и сказал: – Ах нет, нападали. Года три тому назад нападали, но уж на этот раз на нашей болгарской территории. То есть, лучше сказать, на границе турецкой и болгарской. Тоже обобрали пассажиров, но не причинили никому ни малейшей царапины. Также взяли в плен одну богатую женщину.

– Даже женщину не пощадили? – воскликнула Глафира Семеновна и прибавила тихо: – Не могу писать. Николай Иваныч, дай мне вина.

Николай Иванович поспешно налил стакан вина.

– Куда ж ты цельный-то стакан! Мне один-два глотка! – крикнула на него жена.

– Пей, пей. Остальное я сам выпью.

– Это чтобы опять натрескаться? Опомнись! Люди ужасы рассказывают, а тебе и горя мало. По такой дороге ехать – нужно быть трезвее воды.

Муж улыбнулся.

– Тебя Степан Мефодьич, шутя, пугает, а ты веришь! – сказал он, выпив остатки вина.

– Нет, это факты, факты. Неужели же я посмею шутить таким манером! А только вам теперь совершенно нечего бояться. Теперь повсюду спокойно. Вот уже года два по всей дороге спокойно.

– Так что же разбойники сделали с этой женщиной? – интересовалась Глафира Семеновна. – Поди, турецкие зверства сейчас начались?

– Не рассказывайте ей, не рассказывайте, Степан Мефодьич. Видите, она и так ни жива ни мертва, – подхватил Николай Иванович.

– Тут уж нет ничего страшного. Вообразите, впоследствии она рассказывала, что все разбойники обращались с ней буквально по-джентльменски, с предупредительностью и даже кормили ее лакомствами. Они только заставили ее написать письмо в ее дом с приказанием, чтоб за нее выслали что-то пять или шесть тысяч левов. Женщина была состоятельная, за нее выслали и положили в назначенное место в горах деньги, и она была освобождена. Но вы, мадам, Бога ради, не бойтесь, – прибавил опять прокурор. – Теперь уже два года ничего подобного не случается.

Кончив рассказ, он налил себе стакан вина и выпил залпом, сказав покосившейся на него Глафире Семеновне:

– Простите, что пью… Но ужасная жажда…

Поезд убавил ход и остановился на станции Белова.

XXXIX

Запасные пути у станции Беловы были сплошь уставлены платформами с строевым лесом, досками, дровами. Были даже решетчатые вагоны, нагруженные перепиленными на мелкие куски ветвями и хворостом. Видно было, что здесь умеют беречь лес и не дают сгнивать, как у нас в России, даже самым мелким лесным остаткам.

– Большая лесная торговля здесь, – сказал прокурор своим спутникам. – Белова – город лесопромышленников. Отсюда отправляется лес и в Константинополь, и в Австрию. От Беловы мне с вами ехать всего шестьдесят шесть километров, семьдесят верст по-вашему, а затем Филипополь – и прощайте.

– Так скоро? – удивился Николай Иванович. – В таком случае надо проститься набело и выпить на прощанье.

– Николай! да побойся ты Бога! – вскинула на мужа умоляющий взор Глафира Семеновна.

– А что такое? Я Бога боюсь, как следует.

– Так как же можно напиваться на такой дороге, где разбойники даже поезда останавливают!

– Да не напиваться, а выпить на прощанье. Ведь в Турцию едем. А в Турции уж аминь насчет вина. Там оно и по магометанскому закону запрещено.

– Бесстыдный ты человек! – воскликнула Глафира Семеновна и отвернулась от мужа.

– И знаете, кто здесь главный скупщик лесов на сруб? – продолжал прокурор, чтобы замять начинающуюся ссору между мужем и женой. – Знаменитый еврей барон Гирш, устроитель Аргентинской колонии для евреев. Эти леса правительственные, государственные… И он здесь скупил на сруб ни много ни мало тридцать пять тысяч гектаров. Много здесь есть, впрочем, лесов и частных владельцев.

Поезд отходил из Беловы. Прокурор продолжал:

– Через полчаса будет станция Татар-Басаржик. Перемена поездной прислуги. Турецкая прислуга заменит болгарскую.

– Как? И разговор уж будет по-турецки? – спросила Глафира Семеновна.

– Нет. Большинство говорит по-французски и по-болгарски. От станции Басаржик вплоть до Константинополя будете слышать французский язык. Вплоть до Басаржика лесная местность и область лесной торговли, а после Басаржика начнется область виноделия и рисовых полей.

– Ну вот как ни выпить винца, проезжая область виноделия! – сказал Николай Иванович и улыбнулся. – Нельзя же так игнорировать местности.

Глафира Семеновна сидела молча, отвернувшись к окну, и смотрела на мелькавшие мимо болгарские деревеньки, приютившиеся в лесистой местности, очень смахивающие по своей белизне на наши степные малороссийские деревни. Дорога спустилась уже к подошве гор, и снег, в изобилии бывший на горах, исчез.

Николаю Ивановичу очень хотелось выпить, чтоб поправить голову, но он боялся жены и заискивающе начал подговариваться насчет выпивки.

– Теперь на прощанье можно выпить чего-нибудь самого легенького, так чтобы и жена могла вместе с нами… – сказал он.

– Не стану я пить, ничего не стану, – отрезала Глафира Семеновна.

– Выпьешь, полстаканчика-то выпьешь за господина прокурора, – продолжал Николай Иванович. – У меня даже явилась мысль соорудить крушон. Шампанское у нас есть, белое вино есть, апельсины и лимоны имеются, вот мы это все и смешаем вместе.

– Гм… Вкусно… – произнес прокурор, улыбнувшись и облизываясь. – А в чем смешаете-то?

– А угадайте! Голь на выдумки хитра, и я придумал, – подмигнул Николай Иванович. – Ну-ка, ну-ка? Я вас еще помучаю.

– В стаканах?

– Какой же смысл в стаканах? Тогда это будет не крушон. А я крушон сделаю, настоящий крушон. В Москве-то ведь вы живали?

– Живал, – ответил прокурор. – В гимназии в Москве учился и университетский курс по юридическому факультету проходил.

– Ну, так в Москве, в трактирах, из чего купцы пьют вино на первой неделе Великого поста, чтоб не зазорно было пить перед посторонними? – задал вопрос Николай Иванович.

– Ей-богу, не знаю, – отрицательно покачал головой прокурор.

– Из чайников, милый человек, из чайников. Из чайников наливают в чашки и пьют. Будто чай распивают, а на самом деле вино. Так и мы сделаем. Металлический чайник у нас есть – вот мы в металлическом чайнике крушон и устроим. Каково? – спросил Николай Иванович.

– Действительно, изобретательность богатая. Да вы, мой милейший, нечто вроде изобретателя Эдиссона! – воскликнул прокурор.

– О, в нужде русский человек изобретатель лучше всякого Эдиссона! – похвалялся Николай Иванович. – Глафирушка, нарежь-ка нам апельсинов в чайник, – обратился он к жене.

– Не стану я ничего резать! Режьте сами! – огрызнулась Глафира Семеновна. – У меня голова болит.

– Нервы… – пояснил Николай Иванович. – А уж когда нервы, тут, значит, закусила удила и ничего с ней не поделаешь.

– Не хотите ли антипирину? У меня есть несколько порошков, – предложил прокурор.

– Не надо… А впрочем, дайте…

Прокурор тотчас же достал из своей сумки порошок. Глафира Семеновна выпила порошок с белым вином. Порошок этот хорошо на нее подействовал и отчасти подкупил ее. Она достала пару апельсинов, нож и принялась их резать, опуская ломти в металлический чайник.

– Ай да жена у меня! Что за милая у меня жена! – расхваливал ее Николай Иванович. – Как приедем в Константинополь, сейчас же куплю ей вышитые золотом турецкие туфли и турецкую шаль!

– Как это глупо! – пробормотала Глафира Семеновна.

Проехали давно уже небольшую станцию Сарем-бей и приближались к Татар-Басаржику. Леса стали редеть и исчезли. Открылась равнина в горах, и вдали на холме виднелся белый город с высокими каменными минаретами, упирающимися в небо. Извиваясь синей лентой, протекала у подножия холма река Марица. Поезд стал загибать к городу.

– Здесь начинается область виноделия-то? – спросил прокурора Николай Иванович, когда поезд остановился на станции Татар-Басаржик.

– Нет, здесь все еще область лесной торговли. Тут находится громадная контора французского общества разработки лесных и горных продуктов; за Басаржиком, когда мы начнем огибать вон ту гору, увидим опять леса, спускающиеся с гор, а за лесами вы увидите виноградники. Я скажу, когда область виноделия начнется.

– Ну так я там и открою бутылку. А теперь только смолку собью.

И Николай Иванович принялся отбивать на бумагу смолку от шампанской бутылки.

Поезд приехал на станцию Татар-Басаржик, постоял там минут пять и помчался дальше. Действительно, на горах опять засинели хвойные леса. Пересекли горную речку, которую прокурор назвал Кришмой, пересекли вторую – Деймейдеру-реку.

– Сплавные реки и обе в Марицу вливаются, – пояснил прокурор. – По ним сплавляют лес.

Поезд мчался у подножия гор. На нижних склонах лес начал редеть, и действительно начались виноградники.

– Вот она область виноделия! Началась, – сказал прокурор.

– Приветствуем ее! – отвечал Николай Иванович, сидевший с бутылкой шампанского в руках, у которой были уже отломаны проволочные закрепы и пробка держалась только на веревках.

Он подрезал веревки – и пробка хлопнула, ударившись в потолок вагона. Шипучее искрометное вино полилось из бутылки в чайник. Затем туда же прокурор влил из бутылки остатки болгарского белого вина.

– Коньячку бы сюда рюмки две, – проговорил как-то особенно, взасос, Николай Иванович, но жена бросила на него такой грозный взгляд, что он тотчас же счел за нужное ее успокоить: – Да ведь у нас нет с собой коньяку, нет, нет, а я только говорю, что хорошо бы для аромата. Ну, Степан Мефодьич, нальем себе по стакану, чокнемся, выпьем и распростимся. Дай вам Бог всего хорошего. Будете в Петербурге – милости просим к нам. Сейчас я вам дам мою карточку с адресом.

– Собираюсь, собираюсь в Петербург, давно собираюсь и, наверное, летом приеду, – отвечал прокурор. – А вам счастливого пути! Желаю весело пожить в Константинополе. Город-то только не для веселья. А насчет дороги, мадам Иванова, вы не бойтесь. Никаких теперь разбойников нет. Все это было да прошло. Благодарю за несколько часов, приятно проведенных с вами, и пью за ваше здоровье! – прибавил он, когда Николай Иванович подал ему стакан с вином.

– За ваше, Степан Мефодьевич, за ваше здоровье!

Николай Иванович чокнулся с прокурором, чокнулась и Глафира Семеновна.

Поезд свистел, а в окне вагона вдали показался город.

– Филипополь… – сказал прокурор. – К Филипополю приближаемся. На станции есть буфет. Буфет скромный, но все-таки с горячим. Поезд будет стоять полчаса. Можете кое-чего покушать: жареной баранины, например. Здесь прекрасная баранина, – прибавил он и стал собирать свои вещи.

XL

Миновали Филипополь, или Пловдив, как его любят называть болгары. Поезд опять мчится далее, стуча колесами и вздрагивая. Николай Иванович опять спит и храпит самым отчаянным образом. При прощанье с прокурором перед Филипополем не удовольствовались одним крушоном, выпитым в вагоне, но пили на станции в буфете, когда супруги обедали. Кухня буфета оказалась преплохая в самом снисходительном даже смысле. Бульона вовсе не нашлось. Баранина, которую так хвалил прокурор, была еле подогретая и пахла свечным салом. Зато местного вина было в изобилии, и на него-то Николай Иванович и прокурор навалились, то и дело возглашая здравицы. Упрашивания Глафиры Семеновны, чтоб муж не пил, не привели ни к чему. На станции, после звонка, садясь в вагон, он еле влез в него и тотчас же повалился спать. Во время здравиц в буфете и на платформе он раз пять целовался с прокурором по-русски, троекратно. Прокурор до того умилился, что попросил позволения поцеловаться на прощанье и с Глафирой Семеновной и три раза смазал ее мокрыми от вина губами. Глафира Семеновна успела заварить себе на станции в металлическом чайнике чаю и купить свежих булок и крутых яиц, и так как в буфете на станции не могла ничего есть, сидит теперь и закусывает, смотря на храпящего мужа. «Слава Богу, что скоро в мусульманскую землю въедем, – думает она. – Там уж вина, я думаю, не скоро и сыщешь; стало быть, Николай поневоле будет трезвый. Ведь в турецкой земле вино и по закону запрещено».

Корзинку из-под вина и пустые бутылки она засунула под скамейки купе вагона и радовалась, что бражничанье кончилось. На спящего мужа она смотрела сердито, но все-таки была рада, что он именно теперь спит, и думала: «Пусть отоспится к Адрианополю, а уж после Адрианополя я ему не дам спать. Опасная-то станция Черкеской будет между Адрианополем и Константинополем, где совершилось нападение на поезд. Впрочем, ведь и здесь, по рассказам прокурора, нападали на поезда. Храни нас, Господи, и помилуй!» – произнесла она мысленно и даже перекрестилась.

Сердце ее болезненно сжалось.

«Может быть, уж и теперь в нашем поезде разбойники едут? – мелькало у ней в голове. – Оберут, остановят поезд, захватят нас в плен, и кому тогда мы будем писать насчет выкупа? В Петербург? Но пока приедут оттуда с деньгами выручать нас, нас десять раз убьют, не дождавшись денег».

Закусив парой яиц и прихлебывая чай, уныло смотрела она в окно. Перед окном расстилались вспаханные поля, по откосам гор виднелся подрезанный, голый еще, без листьев, виноград, около которого копошились люди, взрыхляя, очевидно, землю. На полях тоже кое-где работали: боронили волами. Наконец начали сгущаться сумерки. Темнело.

Вошел в вагон кондуктор в феске (с Беловы началась уж турецкая железнодорожная служба) и по-французски попросил показать ему билеты.

– В котором часу будем в Адрианополе? – спросила его Глафира Семеновна также по-французски.

– В два часа ночи, мадам.

– А в Черкеской когда приедем?

– Oh, c’est loin encore[89], – был ответ.

– Ночью? – допытывалась она.

– Да, ночью, – ответил кондуктор и исчез.

«Беда! – опять подумала Глафира Семеновна. – Все опасные места придется ночью проезжать. Господи! хоть бы взвод солдат в таких опасных местах в поезд сажали».

Проехали станции Катуница, Садова, Панасли, Енимахале, Каяжик. Глафира Семеновна при каждой остановке выглядывала в окно, прочитывала на станционном здании, как называется станция, и для чего-то записывала себе в записную книжку. Несколько раз поезд шел по берегу реки Марицы, в которой картинно отражалась луна. Ночь была прелестная, лунная. Поэтично белели при лунном свете вымазанные, как в Малороссии, известью маленькие домики деревень и небольшие церкви при них, непременно с башней в два яруса. На полях то и дело махали крыльями бесчисленные ветряные мельницы, тоже с корпусами, выбеленными известкой.

Вот и большая станция Тырново-Семенли с массой вагонов на запасных путях и со сложенными грудами мешков с хлебом на платформе. В вагон вбежал оборванный слуга в бараньей шапке, с подносом в руках и предлагал кофе со сливками и с булками. Глафира Семеновна выпила кофе с булкой, а Николай Иванович все еще спал, растянувшись на скамейке. Глафира Семеновна взглянула на часы. Часы показывали девять с половиной.

«Надо будить его, – подумала она. – Надеюсь, что уж теперь он выспался и может разговаривать разумно. А то я все одна, одна, и не с кем слова перемолвить. Словно какая молчальница сижу. Положим, что мы с ним в разговоре только спорим и переругиваемся, но и это все-таки веселее молчания. Да и мне не мешает немножко прикорнуть до Адрианополя, чтобы к двум часам, когда приедем в Адрианополь, где начнется это проклятое самое опасное место, перед станцией Черкеской, быть бодрой и не спать. Я прикорну и сосну, а он пусть теперь не спит и караулит меня. Обоим спать сразу в таких опасных местах невозможно», – решила она и, как только поезд отошел от станции, принялась будить мужа.

– Николай! Проснись! Будет спать! – трясла она его за рукав и даже щипнула за руку.

– Ой! Что это такое! – вскрикнул Николай Иванович от боли и открыл глаза.

– Вставай, безобразник! Приди в себя. Вспомни, по какому разбойничьему месту мы проезжаем.

– Разве уж приехали? – послышался заспанным хриплым голосом вопрос.

– Куда приехали? Что такое: приехали? Разве ты не помнишь рассказ прокурора о здешней местности? О, пьяный, легкомысленный человек!

Николай Иванович поднялся, сел, почесывался, смотрел посоловевшими глазами на жену и спрашивал:

– А где прокурор?

– Боже мой! Он даже не помнит, что прокурор простился с ним и остался в Филипополе! – всплеснула руками Глафира Семеновна.

– Ах да… – стал приходить в себя Николай Иванович. – Все помню я, но нельзя же так сразу вдруг все сообразить спросонья. Нет ли чего-нибудь выпить? – спросил он.

– Насчет вина теперь аминь. Въезжаем скоро в турецкую землю, где трезвость должна быть даже по закону. В Турции с пьяными-то знаешь ли что делают? Турция ведь не Болгария, – стращала Глафира Семеновна мужа. – Вот тебе чай холодный. Его можешь пить сколько хочешь.

– Отлично. Чаю даже лучше… – проговорил Николай Иванович, налил себе стакан и выпил его залпом. – Чай превосходно…

– Ну наконец-то образумился!

– Дай мне апельсин. Я съем апельсин. Это утоляет жажду.

Глафира Семеновна подала мужу апельсин, и он принялся его чистить.

XLI

– Ну, я теперь сосну немножко до Адрианополя, – сказала Глафира Семеновна мужу, когда они отъехали от станции Тырново-Семенли. – А ты уж, Бога ради, не спи. А с Адрианополя, куда приедем в два часа ночи, оба не будем спать и станем ждать эту проклятую станцию Черкеской.

– Хорошо, хорошо, – отвечал муж.

Глафира Семеновна улеглась на скамейку, прикрылась пледом и заснула. Николай Иванович сидел и бодрствовал, но и его стал клонить сон. Дабы сдержать слово и не заснуть, он вышел из купе в коридор и стал бродить, смотря в открытые двери соседних купе на своих спутников.

В одном из купе ехал тот же желтый англичанин в клетчатой паре, который вчера утром приехал вместе с ними в Софию специально для того, чтобы видеть то место, где был убит Стамбулов, как сообщил об нем вчерашний спутник их, болгарский священник. Он был в купе один, не спал и при свете свечки, вставленной в дорожный подсвечник, рассматривал какие-то фотографии, которые вынимал из специально для фотографий имевшегося у него футляра. Фотографий этих на скамейке было разложено множество. Тут же на скамейках лежали его желтый футляр на ремне с сигарами, футляр с фотографическим аппаратом и футляр с громадным биноклем. В следующем купе ехали два турка в европейской одежде и в красных фесках с черными кистями и самым отчаянным образом резались друг с другом в карты. На столике у окна лежали грудки мелкого серебра. Два следующие купе были закрыты, и Николай Иванович остался в неизвестности, есть ли в них пассажиры.

Поезд опять остановился на станции.

– Гарманли! Гарманли! – закричали кондукторы.

Это была последняя пограничная болгарская станция. На станционном доме была надпись: «Митница». На платформе стояли люди в военных фуражках русского офицерского образца с красными и зелеными околышками, и между ними два-три человека в фесках.

«Неужели турецкая граница? Неужели таможенный осмотр багажа? Будить или не будить жену?» – спрашивал сам себя Николай Иванович, но перед ним уже стоял офицер в форме, очень похожей на русскую, и на чистейшем русском языке говорил:

– Паспорт ваш для просмотра позвольте…

– И багаж здесь осматривать будут? – спросил Николай Иванович, вынимая паспорт.

– Багаж на следующей, на турецкой станции смотреть будут, – отвечал офицер, просматривая паспорт.

– Русский, русский, из России, – кивал ему Николай Иванович.

– Вижу-с. И даже раньше знал, что у вас русский паспорт, иначе бы к вам по-русски не обратился, – дал ответ офицер.

– Но отчего вы догадались?

– Наметался! Ваша барашковая скуфейка у вас русская, сорочка с косым русским воротом – с меня довольно. Ну-с, благодарю вас и желаю вам счастливого пути.

Офицер записал паспорт в свою записную книжку и возвратил его.

Все это происходило в коридоре вагона, и Глафира Семеновна не слыхала этого разговора, продолжая спать сном младенца.

На станции Гарманли стояли довольно долго и наконец тихо тронулись в путь, подвигаясь к турецкой границе.

Вот и турецкая станция Мустафа-Паша. Поезд как тихо шел, так тихо же и остановился у платформы. Над входом в станционный дом оттоманский герб из рога луны с надписью турецкой вязью, направо и налево от входа двое часов на стене – с турецким счислением и с европейским. На платформе мелькали фески при форменных сюртуках с красными и зелеными петлицами. Железнодорожная прислуга и носильщики в синих турецких куртках, широких шароварах и цветных поясах. У носильщиков фески вокруг головы по лбу обвязаны бумажными платками, образуя что-то вроде чалмы. Почти у всех фонари в руках.

«Надо разбудить Глашу. Сейчас будут наши вещи смотреть», – решил Николай Иванович и только что хотел направиться в купе, как в коридор уже вошла целая толпа фесок с фонарями. Ими предводительствовал красивый молодой турок в сине-сером пальто с зелеными жгутами на плечах и, обратясь к Николаю Ивановичу, заговорил по-французски:

– Ваш багаж, монсье… Ваши саквояжи позвольте посмотреть, пожалуйста…

– Вот они… – распахнул дверь в купе Николай Иванович и стал будить жену: – Глаша! Таможня… Проснись, пожалуйста…

– Это ваша мадам? – спросил по-французски таможенный чиновник с зелеными жгутами, кивая на Глафиру Семеновну. – Не будите ее, не надо. Мы и так обойдемся, – прибавил он и стал налеплять на лежавшие на скамейках вещи таможенные ярлыки, но Глафира Семеновна уже проснулась, открыла глаза, быстро вскочила со скамейки и, видя человек пять в фесках и с фонарями, испуганно закричала:

– Что это? Разбойники? О, Господи! Николай Иванович! Где ты?

– Здесь! Здесь я! – откликнулся Николай Иванович, протискиваясь сквозь толпу. – Успокойся, душечка, это не разбойники, а таможенные! Тут таможня турецкая.

Но с Глафирой Семеновной сделалась уже истерика. Плача навзрыд, она прижалась к углу купе и, держа руки на груди, по-русски умоляла окружающих ее:

– Возьмите все, все, что у нас есть, но только, Бога ради, не уводите нас в плен!

Таможенный чиновник растерялся и не знал, что делать.

– Мадам… Мадам… Бога ради, успокойтесь!.. Простите, что мы вас напугали, но ведь нельзя же было иначе… Мы обязаны… – бормотал он по-французски.

– Глаша! Глаша! Приди в себя, матушка! Это не разбойники, а благородные турки, – кричал в свою очередь Николай Иванович, но тщетно.

Услыхав французскую речь, Глафира Семеновна и сама обратилась к чиновнику по-французски:

– Мосье ле бриган! Прене тус, тус… Вуаля![90]

Она схватила дорожную сумку мужа, лежавшую на скамейке, где были деньги, и совала ее в руки чиновника. Тот не брал и смущенно пятился из вагона.

– Глаша! Сумасшедшая! Да что ты делаешь! Говорят тебе, что это чиновники, а не разбойники! – закричал Николай Иванович благим матом и вырвал свою сумку из рук жены.

Чиновник сунул ему в руку несколько таможенных ярлычков, пробормотал по-французски: «Налепите потом сами» – и быстро вышел с своей свитой из купе.

Глафира Семеновна продолжала рыдать. Николай Иванович как мог успокаивал ее, налил в стакан из чайника холодного чаю и совал стакан к ее губам.

Наконец в купе вагона вскочил сосед их англичанин с флаконом спирта в руке и тыкал его Глафире Семеновне в нос, тоже бормоча что-то и по-французски, и по-английски, и по-немецки.

XLII

Нашатырный спирт и одеколон, принесенные англичанином, сделали свое дело, хотя Глафира Семеновна пришла в себя и успокоилась не вдруг. Придя в себя, она тотчас же набросилась на мужа, что он не разбудил ее перед таможней и не предупредил, что будет осмотр вещей, и награждала его эпитетами вроде «дурака», «олуха», «пьяницы».

– Душечка, перед посторонними-то! – кивнул Николай Иванович жене на англичанина.

– Эка важность! Все равно он по-русски ничего не понимает, – отвечала та.

– Но все же по тону может догадаться, что ругаешься.

– Ах, мне не до тону! Я чуть не умерла со страха. А все вследствие тебя, бесстыдника! Знать, что я так настроена, жду ужасов, и не предупредить! А тут вдруг врывается целая толпа зверских физиономий в фесках, с фонарями.

– И вовсе не толпа, а всего трое, и вовсе не ворвались, а вошли самым учтивым, тихим образом, – возражал Николай Иванович. – Уж такого-то деликатного таможенного чиновника, как этот турок, поискать да поискать. Он сам испугался, когда увидал, что перепугал тебя.

– Молчи, пожалуйста. Болван был, болваном и останешься.

– А что же, неделикатный, что ли? Даже осматривать ничего не стал, а сунул мне в руку ярлычки, чтобы я сам налепил на наши вещи. На` вот, налепи на свой баул и на корзинку.

– Можешь налепить себе на лоб, – оттолкнула Глафира Семеновна руку мужа с ярлыками. – Пусть все видят, что ты вещь, истукан, а не муж пассажирки.

А англичанин продолжал сидеть в их купе и держал в руках два флакона. Глафира Семеновна спохватилась и принялась благодарить его.

– А вас, сэр, мерси, гран мерси пур вотр эмаблите…[91] – сказала она.

– О, мадам!..

Англичанин осклабился и, поклонившись, прижал руки с флаконами к сердцу.

Это был пожилой человек, очень тощий, очень длинный, с длинным лицом, почему-то смахивающим на лошадиное, с рыже-желтыми волосами на голове и с бакенбардами, как подобает традиционному англичанину, которых обыкновенно во французских и немецких веселых пьесах любят так изображать актеры.

Николай Иванович, насколько мог, стал объяснять, почему такой испуг приключился с женой.

– Ле бриган!.. Сюр сет шемян де фер ле бриган – и вот мадам и того… думала, что это не амплуае де дуан, а бриган[92], разбойники.

– O, yes, yes… C’est ça… – кивал англичанин.

– Глаша… Объясни ему получше… – обратился Николай Иванович к жене.

– Иси иль я боку де бриган… – В свою очередь заговорила Глафира Семеновна. – Он ну за ди, ке иси грабят[93]. Как «грабят»-то по-французски? – обратилась она к мужу, сбившись.

– А уж ты не знаешь, так почем же мне-то знать! – отвечал тот. – Ну да он поймет. Он уж и теперь понял. By саве[94], монсье, станция Черкеской?

– А! Tscherkesköi! Je sais…[95] – кивнул англичанин и заговорил по-английски.

– Видишь, понял, – сказал про него Николай Иванович.

– А мы без оружия. Ну сом сан арм…[96] – продолжала Глафира Семеновна.

– То есть арм-то у нас есть, но какой это арм! Револьвер в сундуке в багаже. Потом есть кинжал и финский ножик. Вуаля. Мы не знали, что тут разбойники. Ну не савон па, что тут бриган. Мы узнали только на железной дороге. А знали бы раньше, так купили бы… Хороший револьвер купили бы…

– Ты напрасно разглагольствуешь. Он все равно ничего не понимает, – заметила Глафира Семеновна.

– Про револьвер-то? О, револьвер на всех языках револьвер. By компрене, монсье, револьвер?

– Revolver? O, c’est ça![97] – воскликнул англичанин, поднялся, сходил к себе в купе и принес револьвер, сказав: – Voilà la chose…

– Нет-нет, монсье! Бога ради! Же ву при[98], оставьте! Лесе!.. – замахала руками Глафира Семеновна и прибавила: – Еще выстрелит. Не бери, Николай, в руки, не бери…

– Нет, он все понимает! – подмигнул Николай Иванович. – Видишь, понял и револьвер принес. О, англичане, и не говоря ни на каком языке, все отлично понимают! Это народ – путешественник.

Началась ревизия паспортов. Вошли два турецкие жандарма в фесках и русских высоких сапогах со шпорами и с ними статский в феске и в очках и начали отбирать паспорты. Поезд продолжал стоять. Мальчишка-кофеджи из буфета разносил на подносе черный кофе в маленьких чашечках. Англичанин взял чашку и подал Глафире Семеновне.

– Prenez, madame… C’est bon pour vous…[99] – сказал он и для себя взял чашку.

Взял чашку и Николай Иванович. Кофе был уже настоящий турецкий, с гущею до половины чашки.

– Пускай этот англичанин в нашем купе останется. Я приглашу его… Втроем будет нам все-таки не так страшно этот проклятый Черкеской проезжать, – сказала Глафира Семеновна мужу и стала приглашать англичанина сесть. – Пренэ пляс, монсье, е реcте ше ну, же ву зан при[100]. Черкеской… Воля Черкеской. Е ан труа все-таки веселее. А у вас револьвер.

– Oh, madame! Je suis bien aise…[101] – поклонился англичанин, прижимая револьвер к сердцу.

– А вот револьвер мете ан го, в сетку… – указывала она. – Он будет на всякий случай пур Черкеской. Ву компрене?[102]

Англичанин понял, поблагодарил еще раз, положил револьвер в сетку и сел. С пришедшим за чашками кофеджи начал он расчитываться уже турецкими пиастрами, которых у него был наменян целый жилетный карман. Николай Иванович вспомнил, что у него нет турецких денег, а только болгарские, и просил англичанина разменять ему хоть пять левов. Англичанин тотчас же разменял ему болгарскую серебряную монету на пиастры и на пара, любезно составив целую коллекцию турецких монет.

– Смотри, какой он милый! – заметила мужу Глафира Семеновна и протянула англичанину руку, сказав: – Мерси, мерси, анкор мерси, пур ту мерси… Данке…[103]

Разговаривали они, мешая французские, русские, английские и даже немецкие слова. Николай Иванович рассматривал новые для него турецкие деньги.

На станции Мустафа-Паша поезд стоял долго. Пришли в вагон таможенные сторожа и стали просить себе «бакшиш», то есть на чай. Англичанин и Николай Иванович дали им по мелкой монете. Жандарм, принесший в вагон возвратить паспорты, тоже умильно посматривал и переминался с ноги на ногу. Дали и ему бакшиш. Англичанин при этом, осклабясь, насколько мог при своем серьезном лице, рассказывал супругам, что Турция такая уж страна, что в ней на каждом шагу нужно давать бакшиш.

– Манже – бакшиш, буар – бакшиш, дормир – бакшиш, марше – бакшиш, партир – бакшиш, мурир – оси бакшиш![104] – сказал он в заключение.

Наконец поезд медленно тронулся со станции.

XLIII

Глафира Семеновна очень плохо объяснялась по-французски и знала, как она выражалась, только комнатные слова, англичанин говорил еще того плоше, но они разговаривали и как-то понимали друг друга. Он понял, что его приглашают остаться в купе, боясь проезжать по такому опасному участку, как Адрианополь – Черкеской, где несколько раз случались нападения на поезда спускающихся с гор разбойников, и остался в купе супругов, перенеся с собой кое-какие свои вещи и между прочим два подсвечника со свечами. Сначала он считал супругов за болгар и, вынув из саквояжа какой-то спутник с словарем, начал задавать им вопросы по-болгарски, но Глафира Семеновна сказала ему, что они русские, «рюсс».

– А, рюсс? Есс, есс, рюсс… – спохватился он, указывая на большие подушки супругов, как атрибуты русских путешественников, хорошо известные всем часто проезжающим по заграничным дорогам. – Рюсс де Моску, – повторил он, достал вторую книжку и стад задавать уже вопросы по-русски.

Русский язык этот, однако, был таков, что ни Глафира Семеновна, ни Николай Иванович не понимали из него ни слова.

– Лессе… Будем говорить лучше так… Пардон франсе… – отстранила Глафира Семеновна его книжку с русскими вопросами, написанными латинскими буквами, и англичанин согласился.

Кое-как мог он объяснить смесью слов разных европейских языков, что едет он теперь в Константинополь, а оттуда в русский Крым, что он археолог-любитель и путешествует с целью покупки древних вещей.

Он вынул из саквояжа и показал супругам древнюю православную маленькую икону с серебряным венчиком, которую он купил в Софии у старьевщика, медную кадильницу, в сущности особенной древностью не отличающуюся, кипарисный крест, тоже в серебряной оправе, несколько византийских монет императора Феодосия и лоскуток старой парчи. Что нельзя купить, с того он просит снять фотографию, для чего он возит с собой моментальный фотографический аппарат.

Разговаривая так, они проехали маленькую станцию Кадикиой и остановились у платформы станции Адрианополь.

– Ну, теперь нужно держать ухо востро! – сказала мужу Глафира Семеновна, несколько изменившись в лице. – Самое опасное место начинается. Адрианополь, а после него, через несколько станций, и проклятая станция Черкеской…

– Да-да… Но теперь уже нас двое мужчин, – сказал ей в утешение Николай Иванович. – У англичанина револьвер, у меня – кинжал, так чего ж тебе!

– Ах, оставь, пожалуйста. Что вы поделаете, если в поезд вскочит целая шайка разбойников! Убери свою сумку-то с деньгами под диван. Если и ограбят нас, то все-таки деньги-то останутся. Трудно им будет догадаться, что деньги под диваном. Или нет, погоди… – переменила свое намерение Глафира Семеновна. – В сумке пусть останется перевод на Лионский кредит, а сторублевые бумажки дай мне. Я сейчас пойду в уборную и спрячу их себе в чулок. Туда же уберу и бриллианты. Про здешних разбойников прокурор рассказывал, что они довольно деликатны, так, может быть, даму-то и не станут так уж очень подробно обыскивать.

Николай Иванович передал ей пачку, завернутую в бумагу. Она отправилась в уборную и через несколько времени вернулась.

– Готово, – сказала она, силясь улыбнуться, но у самой у нее дрожали руки.

Она попросила у англичанина понюхать спирту.

Англичанин подал ей флакон и, кроме того, предложил ей валерьяновых капель. Она приняла и капель и немного успокоилась от них. Поезд в Адрианополе стоял минут двадцать. Николай Иванович и англичанин ходили в буфет и выпили по три рюмки коньяку. Со станции Николай Иванович вернулся значительно повеселевший и сказал жене:

– Вот тебе и мусульманская земля! Магомет запретил вино, а они коньяк продают в буфете.

– И ты выпил? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Выпили с англичанином по рюмочке. Почем знать! Может быть, уж последний раз? Может быть, уж дальше ни за какие деньги не достанешь, – сказал Николай Иванович.

– Ах, дай-то Бог!

Поезд тронулся. Глафира Семеновна начала креститься. От валерьяновых капель она чувствовала себя спокойнее и повторила прием. Второй прием стал навевать на нее даже сон, и она стала дремать.

Пришел турок-кондуктор еще раз проверять билеты.

– Скоро станция Черкеской будет? – спросила она его по-французски.

– Узункьопрю… Павловской… Люле-Бургас… Мурядли-Кьопекли – Черкаскиой… – дал ответ кондуктор, перечислив станции.

– Мерси… А на всякий случай вот вам, – сказал Николай Иванович по-русски и сунул кондуктору несколько пиастров. – Все-таки лучше, когда бакшишем присаливаешь, – обратился он к жене.

Разговор с англичанином иссяк. Англичанин сидел молча в углу купе, завернув свои длинные ноги пледом, и клевал носом. Он хотел погасить принесенные с собой свечи, но Глафира Семеновна попросила оставить их горящими.

– Уснет он, подлец, наверное уснет, а место теперь самое опасное. Вот тоже пригласили себе в караульщика соню… – говорила Глафира Семеновна мужу про англичанина. – Хоть уж ты-то не засни за компанию. А все ведь это с коньяка, – прибавила она.

– Ну вот… Я ни в одном глазе…

– Пожалуйста, уж ты-то не засни…

– Ни боже мой…

А самое ее сон так и клонил. Валерьяна сделала свое дело. Нервы были спокойны… Перед станцией Узункьопрю англичанин уже спал и подхрапывал. Глафира Семеновна все еще бодрилась. Дабы чем-нибудь занять себя, она сделала себе бутерброды из дорожной провизии и принялась кушать. К ней присоединился супруг, и они отлично поужинали. Сытый желудок стал еще больше клонить ее ко сну.

– Неудержимо спать хочу; и если усну, пожалуйста, хоть ты-то не спи и разбуди меня на следующей станции, – сказала мужу Глафира Семеновна.

– Хорошо, хорошо! Непременно разбужу.

Она закутала голову платком и, сидя, прислонилась к подушке, а через несколько минут уж спала.

Николай Иванович бодрствовал, но и его клонил сон. Дабы не уснуть, он курил, но вот у него и окурок вывалился из руки, до того его одолевала дремота. Он слышал, как при остановке выкрикивали станцию Павловской, а дальше уже ничего не слышал. Он спал.

Так проехали много станций. Глафира Семеновна проснулась первая. Открыла глаза и, к ужасу своему, увидала, что Николай Иванович свалился на англичанина и оба они спят. Свечи англичанина погашены. Светает. Поезд стоит на какой-то станции. Она посмотрела в окно и увидала, что надпись на станционном доме гласит: «Kabakdschi» (Кабакджи). Опустив стекло, она стала спрашивать по-французски бородатого красивого турка в феске:

– Черкеской? Станция Черкеской далеко еще?

– Проехали, мадам, станцию Черкескиой, – отвечал турок тоже по-французски и отдал ей честь по-турецки, приложив ладонь руки к феске на лбу.

– Ну слава Богу! миновала опасность! – произнесла Глафира Семеновна, усаживаясь на место и крестясь. «А мой караульщик-то хорош!» – подумала она про спящего мужа и принялась будить его.

XLIV

Разбудив мужа, Глафира Семеновна накинулась на него, упрекая, зачем он спал.

– Нечего сказать, хорош караульщик! В самом-то опасном месте и заснул. Ну можно ли после этого на тебя, бесстыдника, в чем-нибудь положиться! – говорила она.

– Да ведь благополучно проехали, так чего ж ты кричишь? – отвечал Николай Иванович, потягиваясь.

– Но ведь могло случиться и не благополучно, а ты дрыхнешь. Ах, все это коньяк проклятый!

– Да всего только по одной рюмочке с англичанином мы и выпили.

– Выпьешь ты одну рюмочку, как же… Знаю я тебя! Ах, как я рада, что наконец-то мы подъезжаем к такому городу, где все эти коньяки уж по закону запрещены! – вздохнула Глафира Семеновна.

От возгласов ее проснулся и англичанин.

– Черкескиой? – спросил он, щурясь и зевая.

– Какое! Проехали. Давно уж проехали! Пассе… Дежа пассе Черкеской![105] – махнула рукой Глафира Семеновна и прибавила: – Тоже хорош караульщик, минога длинная!

– Кель статьон апрезан?[106] – спрашивал англичанин.

– Кабакдже… Извольте, запомнила… Вам, обоим пьяницам, особенно должно быть мило это название станции.

– Кабакджи?.. се са… Сейчас будет знаменитая Анастасиева стена, – сказал англичанин по-английски, и перевел слова «Анастасиева стена» по-французски и по-немецки, и стал рассказывать о построении ее в эпоху византийского владычества для защиты от набегов варваров. – Стена эта тянется от Черного моря до Мраморного и от Мраморного до Эгейского… – повествовал он по-английски, смотря в окно вагона и отыскивая по пути остатки стены. – Вуаля… – указал он на развалины четырехугольной башни, видневшейся вдали при свете восходящего солнца.

Супруги слушали его и ничего не понимали.

Англичанин взял нарядный путеводитель и уткнулся в него носом.

Вот и станция Чатальджа. Глафира Семеновна взглянула на часы на станции. Европейский циферблат часов показывал седьмого половину.

– Скоро мы будем в Константинополе? – задала англичанину Глафира Семеновна вопрос по-французски.

– В девять с половиной. Через три часа, – отвечал он и продолжал смотреть в путеводитель. – Здесь вообще по пути очень много остатков римских и византийских построек, – продолжал он бормотать по-английски, когда поезд отъехал от станции Чатальджа, и вскоре, увидав в окно группу каких-то камней, за которыми виднелась каменная арка и полоса воды, произнес по-французски: – Римский мост… Древний римский мост через реку Карасу…

Далее показались опять развалины Анастасиевой стены, на которые не преминул указать англичанин, но супруги относились к рассказам его невнимательно. Поезд бежал по песчаной, невозделанной местности, горы исчезли, и лишь вдали виднелись голые темные холмы, ласкающие взор белые деревушки также не показывались, и путь не представлял ничего интересного. Супруги подняли вопрос, где бы им остановиться в Константинополе.

– Непременно надо в какой-нибудь европейской гостинице остановиться, – говорила Глафира Семеновна. – У турок я ни за что не остановлюсь. Они такие женолюбивые… Все может случиться. Захватят да и уведут куда-нибудь. Просто в гарем продадут.

Николай Иванович улыбнулся.

– Полно, милая, – сказал он. – Прокурор рассказывал, что Константинополь в своих европейских кварталах совсем европейский город.

– Мало ли что прокурор с пьяных глаз говорил! Как приедем на станцию, сейчас спросим, нет ли какого-нибудь «Готель де Пари» или «Готель де Лондон», и в нем остановимся. Непременно чтобы была европейская гостиница и с европейской прислугой.

– Да вот спросим сейчас англичанина. Он человек в Константинополе бывалый. Где он остановится, там и мы себе комнату возьмем, – предложил Николай Иванович.

– Пожалуйста, уж только не выдавай себя в Константинополе за генерала. Узнают, что ты самозванец, так ведь там не так, как у славян, а, пожалуй, и в клоповник посадят.

– Да что ты, что ты! Зачем же это я?..

Они стали расспрашивать англичанина, какие в Константинополе есть лучшие европейские гостиницы и где он сам остановится.

– «Пера-палас», – отвечал он не задумываясь. – Готель первого ранга.

– Так вот в «Пера-палас» и остановимся, – сказал Николай Иванович.

– А лошадиным бифштексом там не накормят? – задала англичанину вопрос Глафира Семеновна.

Англичанин сначала удивился такому вопросу, но потом отрицательно потряс головой и пробормотал:

– Жаме…[107]

Промелькнула станция Ярим-Бургас, причем англичанин опять указал на развалины древнего римского моста через реку Зинар; промелькнула станция Крючук-Чекмендже, от которой можно было видеть вдали полоску Мраморного моря, и наконец поезд остановился в Сан-Стефано.

– Здесь 3 марта 1878 года вы, русские, подписали с турками знаменитый Сан-Стефанский договор, покончивший войну 1877 и 1878 годов, – сказал англичанин по-английски и прибавил по-французски: – Брав рюсс.

– Да-да… Сан-Стефанский договор! – вспомнил Николай Иванович, как-то поняв, о чем ему англичанин рассказывает, и обратил на это внимание жены, но та ответила:

– Ах, что мне до договора! Лучше спросим его, можно ли в Константинополе найти проводника, говорящего по-русски. – И она принялась расспрашивать об этом англичанина.

Но вот и станция Макрикиой, последняя перед Константинополем. Вдали на откосе холма виднелись красивые домики европейской и турецкой архитектуры. Поезд стоял недолго и тронулся.

– Через полчаса будем в Константинополе, – сказал англичанин, вынул из чехла свой громадный бинокль и приложил его к глазам, смотря в окно. – Сейчас вы увидите панораму Константинополя, – рассказывал он Глафире Семеновне.

Та тоже вынула бинокль и стала смотреть. Вдали начали обрисовываться купола гигантских мечетей и высоких стройных минаретов, упирающихся в небо. Местность от Макрикиой уж не переставала быть заселенной. Промелькнул веселенький, ласкающий взор городок Еникуле, показался величественный семибашенный замок. Началось предместие Константинополя.

Вскоре поезд стал убавлять ход и въехал под высокий стеклянный навес Константинопольской железнодорожной станции.

XLV

На станции кишела целая толпа турок-носильщиков с загорелыми коричневыми лицами, в рваных, когда-то синих куртках, в замасленных красных фесках, повязанных по лбу пестрыми бумажными платками. Они бежали за медленно двигающимся поездом, что-то кричали, махали руками, веревками, которые держали в руке, и кланялись, прикладывая ладонь ко лбу, стоявшим в вагоне у открытого окна супругам Ивановым. Виднелись стоявшие на вытяжке турецкие жандармы в синих европейских мундирах, высоких сапогах со шпорами и в фесках. Но вот поезд остановился. Носильщики толпой хлынули в вагон, вбежали в купе и стали хватать вещи супругов и англичанина, указывая на нумера своих блях на груди. Они выхватили из рук Николая Ивановича даже пальто, которое тот хотел надевать.

– Стой! Стой! Отдай пальто! Куда вы тащите! Нам нужно только одного носильщика! – закричал он на них, но сзади, над самым его ухом, раздался вопрос по-русски:

– Позвольте узнать, не господин ли Иванов вы будете?

– Я. А что вам нужно? – обернулся Николай Иванович и увидал пожилого человека с горбатым носом и в седых усах, одетого в серое пальто, синий галстух и феску.

– Получил от господина прокурора Авичарова телеграмму из Филипополь, чтобы встретить вас и предложить вам своего услуги, – продолжал тот с заметным еврейским акцентом. – Я проводник при готель «Пера-палас» и имею свидетельства и благодарность от многого русских, которых сопровождал в Константинополе по городу.

Произнеся это, серое пальто поклонилось и по-турецки приложило ладонь к феске.

– Вам прокурор телеграфировал, что мы едем? – спросил Николай Иванович.

– Точно так, господин, и предлагаю своего услуги быть вашим проводником… Вот телеграмма прокурора.

– Ах, как это любезно со стороны прокурора! – проговорила Глафира Семеновна. – Ну что ж, будьте нашим проводником.

– Да-да… Пожалуйста… – прибавил Николай Иванович. – Но у нас носильщики растащили все наши вещи и даже мое пальто унесли.

– Успокойтесь, все будет цело. Турки народ честный, и у вас булавки вашей не пропадет. Пожалуйте за мной, ваше благородие… – приглашал супругов проводник. – Или, может быть, я должен величать вас превосходительством?

– Нет-нет! – испуганно воскликнула Глафира Семеновна. – Мы самые обыкновенные люди и никакого чина не имеем. Пожалуйста, оставьте… Мы купцы…

– Ваши паспорты позвольте для прописки и квитанцию от вашего багажа, который будет досматриваться здесь на станции, – попросил у супругов проводник и, получив требуемое, повел их из вагона.

– Остановиться мы решили в готеле «Пера-палас»… – сказал ему Николай Иванович, шествуя за ним.

– Да, я при этого самого гостиница и состою проводником. Вот мой знак. О, это первая гостиница в Константинополе! Она содержится от американской компании спальных вагонов… «Wagons-Lits»… В Париже такого гостиницы нет.

Проводник вынул из кармана медную бляху с надписью и нацепил ее на грудь своего пальто.

– Деньги турецкие у вас есть? – продолжал он. – Позвольте мне одного турецкого меджидие на расход. Здесь в турецких владениях надо давать бакшиш направо и налево, а если вы будете сами рассчитываться, то вас замучают, да и дороже вам это обойдется. О, русского «на чаек» пустяки перед турецкого бакшиш! Но где в России нужно подать пятиалтынного, для турка и пятачок довольно. Есть у вас турецкие деньги? А то надо разменять.

– Вот…

И Николай Иванович вытащил из кармана пригоршню турецкого серебра, наменянного ему англичанином. Проводник взял большую серебряную монету и сказал:

– Здесь в Турции мелкие деньги очень дороги и за промен вот такой монеты на мелочь надо заплатить около пятнадцати копеек на русского деньги…

Он подошел к окошку тут же на станции, за которым виднелась красная феска в усах, с громадными бычьими глазами и черными бровями дугой, сросшимися вместе, и разменял монету на мелочь.

Подошли к дверям, загороженным цепью, около которых стояли полицейский офицер в европейском мундире и в феске и солдат. Солдат держал конец цепи в руках.

– Votre passe, monsieur…[108] – произнес офицер, учтиво прикладывая руку к феске.

Проводник тотчас же заговорил с ним по-турецки, сунул ему паспорт супругов Ивановых, и солдат отвел цепь для прохода.

Очутились в таможенном зале. Приезжих из-за границы было совсем мало: пять-шесть человек. Сундуков и чемоданов на столах для досмотра не было и десятка.

– Приготовьте ключ от вашего багаж. Сейчас принесут ваш сундук. И уж если кто у вас будет просить бакшиш, никому ничего не давайте. Я за все расплачусь, – сказал проводник и побежал с квитанцией за сундуком.

Появился сундук на столе. Николай Иванович открыл его. Около него, как из земли, вырос таможенный сторож в феске, без формы, в турецкой рваной куртке, но с бляхой на груди. Он ткнул себя сначала в грудь, а потом, указав на сундук, протянул к Николаю Ивановичу руку пригоршней и, оскалив зубы, произнес:

– Бакшиш, эфенди…

– С него, с него проси… – указал Николай Иванович на проводника. – Вот наш казначей.

Проводник сунул ему в руку несколько тоненьких медных монет и сказал супругам:

– Пиастр даю, а ведь это всего только семь копеек на русские деньги.

Подошел таможенный чиновник в феске и с зелеными петлицами на воротнике гражданского сюртука, посмотрел на таможенные ярлыки австрийской, сербской и болгарской таможен на сундуках, произнес слово «русский», улыбнулся и махнул рукой, чтоб закрывали сундук.

– Ах, какая любезность! – не утерпела и воскликнула Глафира Семеновна. – Что же это, только русским такой почет в Турции? – спросила она проводника.

– Всем, мадам. Учтивее турецкой таможни в целом мире нет, но надо только бакшиш дать, – сказал проводник и тотчас же сунул чиновнику в руку, пояснив: – Десять пиастров даю. Вот и все.

Сундук заперт. Глазастый оборванец-носильщик, рослый и массивный, как слон, в феске, повязанной тряпицей, взвалил на плечо увесистый сундук как перышко и потащил его к выходу.

Подошел еще носильщик и кланялся, прикладывая ладонь к феске.

– Этому пиастр за то, что принес из вагона сундук, – проговорил проводник, суя в руку носильщика монету. – Здесь уж так принято, что один в таможню приносит, а другой из таможни уносит. Вот и этому солдату надо дать, что цепь у входа держал, – прибавил он и тут же сунул и солдату что-то в руку. – А вот этому старому дяденьке за то дать надо, что он ярлык на вашего сундук налепил.

Стоял маленький, тщедушный старик с таможенной бляхой. Проводник и ему сунул в руку.

– Одному за то, что билет налепил, а другому за то, что стоял при этом и смотрел. Здесь Турция, здесь своего обычай, – объяснял он. – Но все-таки вам здесь обойдется дешевле, чем на русского железного дорога. Пожалуйте садиться в экипажи!

– А паспорт наш? – спросил Николай Иванович.

– Паспорт получим из русского консульства. Я схожу за ним и доставлю его вам.

– А наш ручной багаж? Наши подушки? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Пожалуйте садиться в экипаж. Ваши вещи у экипажа.

Супруги Ивановы в сопровождении проводника вышли на подъезд станции. На подъезде толпились швейцары из константинопольских гостиниц в фуражках с названиями фирм и на всех европейских языках зазывали к себе в гостиницы немногочисленных пассажиров, приехавших с поездом. К подъезду был уже подан экипаж для супругов Ивановых – прекрасная парная коляска с кучером в феске и приличном пальто на козлах. В коляске был размещен их ручной багаж и подушки, и ее окружало человек пять носильщиков. На козлах около кучера высился сундук. Супруги уселись. Протянулись со всех сторон руки носильщиков. Проводник начал оделять их мелочью и говорил по-русски:

– Тебе пиастр, тебе пиастр. Вот и ты получай. Ну, всем теперь.

Он вскочил на козлы, ухитрился как-то сесть между кучером и сундуком, и экипаж помчался, напутствуемый гортанными звуками носильщиков, изъявляющих свою благодарность супругам Ивановым.

XLVI

Даже дух захватило и в головах закружилось у Николая Ивановича и Глафиры Семеновны от той пестрой толпы, которая кишела на улицах, по которым они ехали от станции. Европейские костюмы смешивались с азиатскими, элегантные фаэтоны венской работы двигались рядом с тяжелыми турецкими двухколесными арбами. В толпе виднелись европейские дамы, одетые по последней парижской моде, и турецкие женщины, с ног до головы облаченные в какие-то неуклюжие цветные мешки, без талии, составляющие и юбку, и корсаж, и головной убор, из-под которого выглядывали только глаза и брови. Мелькали мужские пальто английского покроя и турецкие синие куртки, шляпа-цилиндр и чалма, халат магометанского духовного лица и черная ряса и камилавка греческого или армянского священника, европейский военный мундир, шляпа католического монаха и фески, фески без конца – красные фески с черными кистями турок-франтов, молодцевато опрокинутые на затылок, и побуревшие от времени фески носильщиков и рабочих, повязанные по лбу белым полотенцем или пестрым бумажным платком. И среди этой разнохарактерной толпы людей – знаменитые константинопольские собаки, грязные, ободранные, попадающие на каждом шагу и парами, и одиночками, и целыми сворами. Они бежали, лежали у стен домов, стояли около открытых дверей лавок, продающих съестное. Если бы не полчища собак, вся эта движущаяся пестрая толпа походила бы на какой-то громадный маскарад. Делать такое сравнение заставляла и декорационная обстановка, представляющаяся для европейца чем-то театральным.

Константинополь стоит на высоких холмистых берегах, спускающихся к заливу Золотой Рог и к Босфору, и с железнодорожной площади, когда супруги Ивановы отъехали от станции, открылся великолепный вид высящихся величественно мечетей с как бы приплюснутыми куполами и целого леса высоких минаретов, упирающихся в небо. Когда же с площади въехали они в узкие улицы, ведущие к Золотому Рогу, мечети и минареты хотя и исчезли с горизонта, но направо и налево замелькали маленькие ветхие каменные турецкие дома с облупившейся штукатуркой, с окнами без симметрии, с лавками ремесленников и торговцев съестным, что также имело какой-то декорационный театральный вид, ибо на порогах этих лавок ремесленники на глазах у проходящих и проезжающих занимались своими ремеслами, а торговцы варили и жарили. По этим узеньким улицам народ в беспорядке двигался не только по тротуарам, но и по мостовой, однако это не мешало экипажам нестись во всю прыть. Из-под дышла лошадей, на которых ехали Николай Иванович и Глафира Семеновна, то и дело выскакивали фески и с ругательством грозили им и кучеру кулаками, то и дело взвизгивали собаки, задетые колесами, но кучер продолжал гнать лошадей, лавировал между вьючными ослами, ковыляющими по мостовой, между носильщиками, тащащими на спинах ящики и тюки поражающей величины. Улицы шли извилинами, поминутно перекрещивались, приходилось то и дело сворачивать из одной в другую, и нужна была особая ловкость, чтобы при крутых поворотах не задеть сидящих на углах, прямо на земле, разносчиков, продающих варенье, бобы, хлеб и кукурузу, а также и их покупателей. Попадались развалившиеся каменные ограды старых кладбищ, на которых среди кипарисов виднелись мусульманские памятники тумбами с чалмами. На камнях развалившихся оград сидели слепые или так увечные нищие с чашечками для сбора милостыни и пели стихи из Корана.

Пораженные невиданной ими до сих пор восточной обстановкой, супруги Ивановы ехали сначала молча и даже не делясь впечатлениями друг с другом, но наконец Николай Иванович спросил проводника, сидевшего на козлах:

– Всегда такое многолюдие бывает у вас на улицах?

Проводник обернулся и отвечал:

– Здесь в Стамбуле почти что всегда… Мы теперь едем по Стамбулу, по турецкой части города. Но сегодня все-таки праздник, пятница – селамлик, турецкого воскресенье, – пояснил он. – Каждого пятницу наш султан едет в мечеть Гамидие и показывается народу. И вот весь этот народ поднялся с раннего утра и спешит посмотреть на султана. Бывает большой парад. Все войска становятся шпалерами по улицам. Вся султанская гвардия будет в сборе. Музыка… всякого мусульманского попы… придворные шамбеляны… генерал-адъютанты… министры… Великий визирь… Все, все будет там. Принцы… Султанских жен привезут в каретах. Вам, господин, и вашей супруге непременно надо быть на церемонии. Все именитого путешественники, приезжающие к нам в Константинополь, бывают на селамлике.

Слово «именитые» приятно пощекотало Николая Ивановича.

– Что ж, я пожалуй… – произнес он. – Глаша, хочешь? – спросил он жену.

– Еще бы… Но ведь, поди, сквозь толпу не продерешься и ничего не увидишь, – дала та ответ.

– О, мадам, не беспокойтесь! – воскликнул проводник. – На ваш паспорт я возьму для вас билет из русского консульства, и с этого билетом вы будете смотреть на церемонию из окон придворного дома, который находится как раз против мечети Гамидие, куда приедет султан.

– А в котором часу будет происходить эта церемония? – спросил Николай Иванович.

– Часу во втором дня. Но туда надо все-таки приехать не позже одиннадцати часов, потому как только войска расставятся шпалерами…

– Так как же нам?.. Ведь уж теперь…

– О, успеем! Теперь еще нет и девяти часов. Скажите только Адольфу Нюренбергу, чтобы был добыт билет, не пожалейте двадцатифранкового золотого – и вы будете видеть церемонию так же хорошо, как вы теперь меня видите. Но позвольте отрекомендоваться… Адольф Нюренберг – это я, – проговорил с козел проводник. – По-русски я зовусь Афанасий Иванович, а по-немецки – Адольф Нюренберг. Так вот, только прикажите Адольфу Нюренбергу – и билет будет. Наполеондор будет стоить экипаж, ну и еще кое-какие расходы пиастров на пятьдесят-шестьдесят при получении билета. Нужно дать бакшиш кавасам, швейцару… Сейчас я вас привезу в гостиницу, вы умоетесь, переоденетесь, возьмете маленького завтрак, а я поеду добывать билет. Вот на извозчика тоже мне надо. Нужно торопиться. Пешком не успею. Весь расход для вас будет в два полуимпериала. Адольф Нюренберг – честный человек и лишнего с вас ничего не возьмет. Мое правило есть такого: беречь каждого пиастр моих клиентов. Желаете видеть церемонию саламлика? Парад помпезный!

– Да поедем, Глафира Семеновна… – сказал Николай Иванович жене.

– Поедем, поедем. Пожалуйста, выхлопочите билет, Афанасий Иванович, – кивнула Глафира Семеновна проводнику.

XLVII

Но вот миновали узкие улицы Стамбула, выехали на набережную Золотого Рога, и показался плашкоутный мост через залив. Открылся великолепный вид на Галату и Перу – европейские части города. Террасами стояли дома всевозможных архитектур, перемешанные с зеленью кипарисов, на голубом небе вырисовывались узкие минареты мечетей, высилась старинная круглая башня Галаты. Вправо, на самом берегу Босфора, как бы из белых кружев сотканный, смотрелся в воду красавец султанский дворец Долмабахче. Проводник Адольф Нюренберг, как ни трудно было ему сидеть на козлах между кучером и сундуком, то и дело оборачивался к супругам Ивановым и, указывая на красующиеся на противоположном берегу здания, называл их.

– А вот это, что от Долмабахче по берегу ближе к заливу стоят: мечеть Валиде, Сали Базар, где рыбаки рыбу продают, мечеть Махмуда, мечеть Килыч Али-паша, агентства пароходных обществ, карантин и таможня, – говорил он.

– Как? Мы еще должны попасть в карантин и в таможню? – испуганно спросила Глафира Семеновна.

– Нет-нет, что вы, мадам! Успокойтесь. Карантин только во время холеры для приезжающих с моря. Вещи ваши также осмотрены, и никакой таможни для вас больше не будет. О, на турецкого таможню только слава! А если знать, как в ней обойтись, то снисходительнее турецкого таможни нет в целом мире, и господа корреспонденты напрасно бранят ее в газетах, когда пишут своего путешествия.

– Да-да… Это можем и мы подтвердить, – подхватил Николай Иванович. – На железной дороге, при переезде границы, нас не заставили даже открыть наших саквояжей, тогда как в славянской Сербии рылись у нас даже в корзинке с закусками и нюхали куски ветчины, нарезанные ломтями. И это у братьев-славян-то! Молодцы турки.

Въехали на мост с деревянной настилкой. Доски настилки прыгали под колесами экипажа, как фортепианные клавиши. Экипаж трясся, и Адольф Нюренберг ухватился одной рукой за сундук, другой за кучера, чтобы не упасть.

– Это Новый мост называется, или мост Валиде, а тот, что вон подальше, Старый мост, или мост Махмуда, – пояснил он, уже не оборачиваясь. – Но у нас в Константинополе зовут их просто: Старый и Новый. Некоторые их настоящего названий и не знают.

Проскакав по клавишам моста сажень тридцать, экипаж остановился. К нему подскочили усатые и бородатые физиономии в длинных белых полотняных балахонах, похожих на женские рубашки, и в фесках, а один из них схватил лошадь под уздцы.

– Батюшки! Что это такое? Что им нужно? Отчего он нас не пропускает? – спросила испуганно Глафира Семеновна.

– Не нас одних, а всех так. Нужно заплатить за проезд через мост, – отвечал Нюренберг и полез в карман за деньгами.

– Сколько за проезд следует? – задал вопрос Николай Иванович.

– О, вы, господин, уж не беспокойтесь… Я отдам, а после подам вам самого точного счет расхода. Нужно заплатить два с половиной пиастра.

– Это сколько же на наши деньги?

– Около двадцати копеек. О, в Константинополе даром по мостам не ездят – деньги подай! – сказал Нюренберг, поругался с балахонниками по-турецки и заплатил им, после чего лошади поехали.

– В каких они странных балахонах, – усмехнулась Глафира Семеновна.

– И знаете, мадам, их балахоны без карманов и без пуговиц. Их расстегнуть нельзя, а надо снимать через голову.

– Это для чего?

– А чтобы проездную плату не воровали. Вон их начальник стоит. Где тут за ними усмотреть, когда большего движение! Получит, сунет в карман, и кончено. А тут уж, когда некуда деньги сунуть, он и несет их тотчас мостовому начальнику. Видели давеча? Как только я заплатил ему – сейчас же он и понес деньги начальнику.

На мосту было еще многолюднее, чем в улицах, по которым проезжали к мосту. Толпа была еще пестрее. Закутанные с ног до головы турецкие женщины из простого народа, с лицами, закрытыми от подбородка до полноса, вели ребятишек. Мальчишки были в фесках, девочки в платках на головах, завязанных концами назад, как ходят иногда наши бабы, и с открытыми личиками. Шло мусульманское духовенство в белых чалмах с ввитым в них куском какой-нибудь зеленой материи и в халатах. То там, то сям мелькали далматинцы-красавцы в своих белых одеяниях, рослые черногорцы в расшитых синих куртках, в маленьких круглых плоских шапочках, тоже расшитых, в широких красных поясах, из-за которых торчал целый ворох оружия с серебряной отделкой – ятаганы, пистолеты. Показался старик – белобородый турок, важно восседающий верхом на маленьком пузатом осле, одетый по-старотурецки: в туфлях, в белых чулках, в широких шароварах, в куртке нараспашку, из-под которой виднелась белая рубаха, и в большой чалме.

– Вот, вот настоящий турок! Вот какими я их себе воображала! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая на комическую фигуру рослого старика, восседающего на маленьком осле. – Вот такой же точно турок и на табачной вывеске перед окнами нашей квартиры в Петербурге изображен. Точь-в-точь. Только тот длинную трубку курит и сидит поджавши ноги калачиком.

– Теперь уж, мадам, здесь, в Константинополе, – начал проводник, – настоящих турецких нарядов стыдятся. Простого красного феска уничтожила чалму, на всех появились такого же пальто, как и мы носим, и турецкий наряд увидите только на самого старинного стариков из старого леса. Даже турецкие попы в Константинополе и те, мадам, не наденут вот такого громадного чалма, а сделают себе поменьше.

– Да-да… Ведь это точно так же, как и у нас, – подхватил Николай Иванович. – Куда старые купеческие сибирки делись? Кто их носит? Только купцы, старики старого леса. А то спиньжак, спиньжак и спиньжак… Купчихи не повязываются уж у нас более косынками по голове, исчез сарафан. Прогресс… Цивилизация… Полировка…

– И здесь турецкого дамы, чуть пообразованнее, в самый модный платья на французский мода ходят и в самый шикарная парижской шляпка с перьями щеголяют, а только вот что лицо закрывают, – рассказывал Нюренберг. – Но как закрывают? Какого это вуаль! Только одно название что вуаль. Да вот посмотрите – карета с евнухом на козлах едет. В ней наверное модная турецкая дама, – указал он.

И точно, с экипажем супругов Ивановых поравнялась шикарная карета, запряженная прекрасными лошадьми в шорной упряжи, с сморщенным желтолицым евнухом в феске на козлах. Супруги взглянули в окно кареты и увидали чернобровую с подведенными глазами даму, в черной бархатной накидке, в шляпке с целой пирамидой перьев и цветов, в свежих цветных перчатках и с белой вуалью, которая прикрывала от подбородка две трети лица, но эта вуаль была настолько прозрачна, что сквозь нее можно было видеть и белые зубы дамы, и ее смазанные красной помадой, почти малиновые губы.

XLVIII

– Фу как накрашена! Даже сыплется с нее! – воскликнула Глафира Семеновна, посмотрев на турецкую даму.

– У турчанок, мадам, это в моде, – отвечал проводник. – Самого молоденького хорошенького дама – и та красится. Хороша, а хочет быть еще лучше. На константинопольские дамы выходит столько краски, сколько не выйдет на весь Париж, Берлин, Лондон и Вена, если их вместе взять. Да, пожалуй, можно сюда и ваш Петербург приложить. Не смейтесь, мадам, это верно, – прибавил он, заметя улыбку Глафиры Семеновны. – Как встает поутру – сейчас краситься, и так целого дня. Им, мадам, больше делать нечего. Кофе, шербет, конфекты и малярное мастерство! Гулять дама от хорошего общества без евнуха не может.

– Отчего? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Этикет такой. Жена от паша или от турецкого шамбелен даже пешком по улицам ходить не должна, а если поедет на кладбище или в модного французского лавка в Пера – всегда с евнух…

– Как это, в самом деле, скучно. Какие ревнивцы турки. Ведь это они из ревности запрещают.

– Нет, не из ревность. Этикет. Как ваша петербургского большего дама без лакея никуда не поедет, так и здешняя большего дама без евнух не поедет.

– Могла бы с мужем.

– Пс… – произнес на козлах проводник и отрицательно потряс рукой. – Никакого турок, даже самый простой, никуда со своя жена не ходит и не ездит.

– Отчего же? Взял бы под руку, как у нас, и пошел.

– Какая ты, душечка, странная, – возразил супруге Николай Иванович. – Как турку взять жену под ручку и идти с ней гулять, если у него их пять-шесть штук. Ведь рук-то всего две. Возьмет с собой пару – сейчас остальные обидятся. Ревность… Да и две-то, если взять с собой одну под одну руку, другую под другую, то и тут по дороге может быть драка из ревности.

– Позвольте, позвольте, господин, – перебил Николая Ивановича проводник. – Прежде всего, теперь в Константинополе очень мало турок, у кого и две-то жены есть. Все больше по одной.

– Как? Отчего?

– Дорого содержать. Да и моды нет.

– А гаремы? Ведь у турок гаремы, и в них, говорят, по тридцати-сорока жен.

– На весь Константинополь теперь и десяти гаремов нет. То есть гаремы есть, потому турецкого дамы не должны в мужского комната жить, а живут в женского половина, что называется гарем, но в этого гарем у самого старого и богатого турка две-три жены и женская прислуга, а у молодой турок почти всегда одна жена.

– Это для меня новость, – проговорила Глафира Семеновна удивленно. – Но отчего же у старого больше жен, чем у молодого? Вот что странно.

– О, тут совсем другого разговор! Старые турки живут на старомодного фасон, а молодого турки по новой мода.

– Так-так… Это значит – одни по цивилизации, а другие без цивилизации, – сказал Николай Иванович.

– Вот-вот… Одни на европейский манер, а другие… Но все-таки кто и на европейский манер, всегда есть шуры-муры с прислугой. Ведь всегда есть хорошенького молоденького прислуга, – пояснил проводник.

– Понимаю, понимаю, – проговорил Николай Иванович.

– Но отчего же молодые турки, у которых по одной жене, не могут гулять с ней по городу под руку? – допытывалась у проводника Глафира Семеновна.

– Закон не позволяет. Боятся своего турецкого попов.

– Да ведь сами же вы сейчас сказали, что они цивилизованные, так что им попы!

– О, может выйти большего неприятность!

– Бедные турецкие дамы. Ну понятное дело, они от скуки и красятся, – произнесла Глафира Семеновна. – Да-да… Вот еще дама в карете проехала, и с нею девочка и мальчик в феске. Тоже страшно наштукатурена.

– Армянского дамы, греческого дамы, еврейского – те не красятся, у тех нет этого мода, – рассказывал проводник. – То есть так разного косметического товар они на себя кладут, но немножко и без мода. Вот одного моего знакомого дама, мадам Лилиенберг идет, – указал он на черноокую молодую еврейку в шляпке с целой клумбой цветов. – Она без штукатурки. Муж ее банкир и продает старинного турецкие вещи.

В конце моста сделалось еще многолюднее. Было уж даже тесно. Экипаж ехал шагом. Кучер то и дело кричал и осаживал лошадей, чтобы не раздавить прохожих. Между прочим, двигалась целая толпа халатников, человек в пятьдесят, в белых чалмах с зеленой прослойкой и с четками в руках.

– Это все духовного попы и дьячки из провинции. Они идут к мечети Гамидие, чтобы видеть султана и занять лучшие места, – пояснил проводник. – Да и вся эта публика идет туда же, на селамлик, смотреть на церемонию.

– Стало быть, толпа эта необычная? – спросил Николай Иванович.

– На мостах всегда бывает очень тесно, но сегодня селамлик, а потому еще теснее. Все спешат, чтобы прийти пораньше и занять хорошего места.

– Батюшки! Что это? Католические монахи… – указала Глафира Семеновна мужу на двух капуцинов в коричневых рясах и с непокрытыми головами. – Точь-точь как в Риме. Послушайте, разве здесь позволяется им ходить в своем наряде? – обратилась она к проводнику.

– В Константинополе, мадам, каждый человек, каждый поп может ходить в своего собственного одежде, и ни один турок над ним не будет смеяться. Вот это самого лучшего обычай у турок. Ни в Париже, ни в Берлине, ни в Вене вы этого не увидите. Там сейчас мальчишки сзади побегут и начнут дергать за одежду, свистать, смеяться, пальцами указывать, а здесь у турецкий народ этого нет. Вон, видите, армянского священник в своего колпак идет и никто на него внимания не обращает.

– Верно, верно. Мы были в Париже и видели, – подхватил Николай Иванович. – Я приехал туда в феврале третьего года в абрашковой скуфейке, и на мою шапку мальчишки на улице пальцем указывали и кричали: «Перс! перс!» А здесь это удивительно.

– Да, нигде за границей духовенство в своем поповском платье не ходит, – прибавила Глафира Семеновна.

– А здесь, у турок, каждый чужой человек как хочешь молись, какую хочешь церковь или синагогу строй, и никому дела нет, – продолжал рассказывать проводник. – Тут и греческого ортодокс церкви есть, есть и армянского церкви, есть католического, протестантского, еврейского синагоги, караимского, синагоги, церкви от ваших раскольники, церкви английского веры. Какой хочешь церкви строй, какой хочешь поп приезжай, в своей одежде гуляй – и никому дела нет.

И точно, в конце моста показались католические монахини в своих белых головных уборах, с крестами на груди. Они вели девочек, одетых в коричневых платьях, очевидно воспитанниц какого-нибудь католического приюта или училища. Увидали супруги и греческого монаха в черном клобуке и с наперсным крестом на шее. С ним шел служка в скуфье и подряснике. Еще подальше шел католический монах в черном и в длинной черной шляпе доской. Видели они монаха и в белом одеянии с четками на руке.

– Удивительно, какая здесь свобода духовенству! – воскликнула Глафира Семеновна.

Экипаж стал съезжать с моста. Его окружили три косматые цыганки в пестрых лохмотьях, с грудными ребятами, привязанными за спинами, протягивали руки и кричали:

– Бакшиш, эфенди, бакшиш!

Одна из цыганок вскочила даже на подножку коляски.

– Прочь! Прочь! – махнул ей рукой Николай Иванович.

Дабы отвязаться от них, проводник кинул им на доски моста медную монету. Цыганки бросились поднимать монету.

Экипаж въехал на берег Галаты.

XLIX

– Вот уж здесь европейская часть города начинается, – сказал проводник Нюренберг, когда экипаж свернул на набережную. – Галата и Пера – это маленького Париж с хорошего куском Вены. В гостиницу, в магазин, в контору или в ресторан и в кафе войдете – везде по-французски или по-немецки разговаривают. Но большего часть – по-французски. Тут есть даже извозчиков, которые по-французски понимают, лодочники и те будут понимать, если что-нибудь скажете по-французски. Совсем турецкого Париж.

– А по-русски понимают? – спросил Николай Иванович проводника.

– От лодочников есть такого люди, что и русского языка понимают. Галата и Пера – весь Европа. Тут на всякого язык разговаривают. Тут и англичанский народ, тут итальянского, тут и ишпанского, и датского, и голандского, и шведского, греческого, армянского, арабского. Всякого язык есть.

От самого моста шла конно-железная дорога с вагонами в один ярус, но в две лошади, так как путь ее лежал в гору. Вагоны были битком набиты, и разношерстная публика стояла не только на тормазах, но даже и на ступеньке, ведущей к тормазу, цепляясь за что попало. Кондуктор безостановочно трубил в медный рожок.

– Смотри, арап, – указала Глафира Семеновна мужу на негра в феске, выглядывающего с тормаза и скалившего белые, как слоновая кость, зубы.

– О, здесь много этого черного народ! – откликнулся проводник. – У нашего падишах есть даже целого батальон черного солдатов. Черного горничные и кухарки… и няньки также много. Самого лучшего нянька считается черная. Да вон две идут, – указал он.

И точно, по тротуару, с корзинками, набитыми провизией, шли две негритянки, одетые в розовые, из мебельного ситца платья с кофточками и в пестрых ситцевых платках на головах, по костюму очень смахивающие на наших петербургских баб-капорок с огородов.

К довершенью пестроты по тротуару шел, важно выступая, босой араб, весь закутанный в белую материю, с белым тюрбаном на голове и в медных больших серьгах.

Дома на набережной Галаты были грязные, с облупившейся штукатуркой и сплошь завешанные вывесками разных контор и агентств, испещренными турецкими и латинскими надписями. Кой-где попадались и греческие надписи. Глафира Семеновна начала читать фамилии владельцев контор и через вывеску начали попадаться Розенберги, Лилиентали, Блуменфельды и иные Берги, Тали и Фельды.

– Должно быть, все жиды, – сказал Николай Иванович и крикнул проводнику: – А евреев здесь много?

– О, больше, чем в российского городе Бердичев! – отвечал тот со смехом.

– А вы сами еврей?

– Я? – замялся Нюренберг. – Я американского подданный. Мой папенька был еврей, моя маменька была еврейка, а я свободного гражданин Северо-Американского Штаты.

– А я думал – русский еврей. Но отчего же вы говорите по-русски?

– Я родился в России, в Польше, жил с своего папенька в Копенгаген, поехал с датского посольства в Петербург, потом перешел в Шведского кунсульство в Америку. Попал из Америки в Одессу и вот теперь в Константинополе. Я и в Каир, и в Египте был.

– А веры-то вы какой? Мусульманской?

– Нет. Что вера! В Америке не надо никакой вера!

– А зачем же вы турецкую феску носите, если вы не магометанин?

– Тут, в Константинополе, эфендим, кто в феске, тому почета больше, а я на турецкого языке говорю хорошо.

Экипаж поднимался в гору. Толпа значительно поредела. Чаще начали попадаться шляпы котелком, цилиндры, барашковые шапки славян, женщины с открытыми лицами. На улице виднелись уж вывески магазинов, гласящие только на французском языке: «Modes et robes, nouveautès»[109] и т. п. Появились магазины с зеркальными стеклами в окнах. Начались большие каменные многоэтажные дома.

– Гранд Рю де Пера, – сказал с козел проводник. – Самого главного улица Пера в европейского часть города.

– Как? Главная улица – и такая узенькая! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Турки, мадам, не любят широкого улицы. У них мечети широкие, а улицы совсем узенькие. Да летом, когда бывают жары, узенького улицы и лучше, они спасают от жаркого солнца.

– Но ведь сами же вы говорите, что это европейская часть города, стало быть, улица сделана европейцами.

– А европейского люди здесь все-таки в гостях у турок, они продают туркам модного товары и хотят сделать туркам приятного. Да для модный товар и лучше узенькая улица – на улице цвет товара не линяет. Опять же, мадам, когда в магазине потемнее, и залежалого материю продать легче.

– А здесь разве надувают в магазинах? Тут ведь все европейцы.

Проводник пожал на козлах плечами и произнес:

– Купцы – люди торговые. Что вы хотите, мадам! Везде одного и то же.

– А турки как? Тоже надувают?

– Турки самого честного купцы. Они не умеют надувать.

– То есть как это: не умеют? – спросил Николай Иванович.

– Уверяю вас, ваше благородие, не умеют. Турок запрашивать цену любят, за все он спрашивает вдвое, и с ним всегда нужно торговаться и давать только третьего часть, а потом прибавлять понемножку, но плохого товар вместо хорошего он и в самого темного лавка не подсунет. Турок самого честного купец! Это вся европейского здешнего колония знает. Вот армянин, грек – ну, тут уж какого хочешь, будь покупатель с вострыми глазами – наверное надует. Товаром надует, сдачей надует.

– А мясники тут турки или европейцы? – спросила Глафира Семеновна, увидав рядом с модным магазином с выставленными на окнах за зеркальными стеклами женскими шляпками мясную лавку с вывешенной на дверях великолепной белой тушей баранины.

– Мясники, хлебники, рыбаки – везде больше турки, – отвечал проводник. – Турки… А для еврейского народа – евреи.

– Но как здесь странно… – продолжала Глафира Семеновна, смотря по сторонам на магазины и лавки. – Магазин с дамскими нарядами за зеркальными стеклами, шелк, дорогие материи – и сейчас же бок о бок мясная лавка.

– Дальше по улице так еще больше все перемешается, мадам. Такого у турок обычай. А вот потом на базаре в Стамбуле и не то еще увидите! Там и головы бреют, и шашлык жарят, и шелковые ленты и фаты продают – все вместе.

– Да и здесь уж все перемешалось, – сказала Глафира Семеновна.

И точно, роскошный французский магазин чередовался с убогой меняльной лавчонкой, по другую сторону магазина была мясная лавка, далее шло помещение шикарного кафе – и сейчас же рядом с кафе турецкая хлебопекарня, продающая также и вареную фасоль с кукурузой, а там опять модистка с выставленными на окнах шляпками и накидками.

Экипаж остановился около подъезда мрачного многоэтажного дома. На зеркальных стеклах входных дверей была надпись «Hötel Реrà Palace».

– Приехали в гостиницу? – спросил Николай Иванович.

– Приехали, эфенди, – отвечал проводник, соскакивая с козел.

L

Из подъезда выскочил рослый детина, одетый в черногорский костюм, и стал помогать выходить из коляски приезжим, бормоча что-то по-турецки Адольфу Нюренбергу. Тот тоже вытаскивал из экипажа подушки, саквояжи, корзиночки.

Супруги вступили в подъезд.

– Бакшиш, эфендим! – крикнул им вслед с козел кучер.

Проводник махнул ему рукой и сказал Николаю Ивановичу:

– Ничего не давайте. Я дам сколько нужно, и потом вы получите самого настоящего счет.

В роскошных сенях гостиницы, с колоннами и мозаичным полом, подскочили к супругам два безукоризненно одетых фрачника, в воротничках, упирающихся в подбородок, и причесанные а-ля капуль, один с бородкой Генриха IV, другой в бакенбардах в виде рыбьих плавательных перьев, и спросили: один по-французски, другой по-немецки, в каком этаже супруги желают иметь комнату.

– Пожалуйста, только не высоко, – отвечала Глафира Семеновна.

– У нас, мадам, великолепный асансёр…[110] – пояснил по-французски бакенбардист и пригласил супругов к подъемной машине, у которой уже мальчик в турецкой куртке и феске распахнул двери.

Прежде чем войти в комнату подъемной машины, супруги осмотрелись по сторонам. В сенях было несколько лепных дверей с позолотой, и на матовых стеклах их значились надписи, гласящие по-французски: столовая, кафе, кабинет для чтения, куафёр, бюро.

– Сдерут в такой гостинице. Ох как сдерут! Чувствую, что обдерут как липку, – проговорил Николай Иванович, влезая в подъемную машину.

– Ну что ж… Зато уж хорошо будет, и лошадиным бифштексом не накормят, – отвечала Глафира Семеновна, усаживаясь на скамейку.

Торжественно встал перед ними в машине бакенбардист, достал для чего-то из кармана аспидные таблетки, раскрыл их и вынул из-за уха карандаш. Турчонок в феске запер дверь, нажал кнопку, раздался легкий свисток, и машина начала подниматься.

Во втором этаже машина остановилась. Опять свисток. Бакенбардист выскочил на площадку коридора и пригласил выйти супругов. Навстречу им вышел еще фрачник, уже гладко выбритый, еще более чопорный и уж с такими высокими воротничками, упирающимися в подбородок, что голова его окончательно не вертелась. За ним виднелась горничная в белом чепце пирамидой, черном платье на подъеме и переднике с кармашками, унизанном прошивками и кружевцами. Горничная совсем напоминала опереточную прислугу, какая обыкновенно бывает на сцене около декорации, изображающей таверну, подает жестяные кружки горланящему мужскому хору и наливает в них из бутафорских деревянных бутылок вино. Для довершения сходства у нее были даже подведены глаза.

– Сдерут. Семь шкур сдерут. Чувствую, – опять проговорил жене Николай Иванович, выходя из подъемной машины. – По лицу вижу, что вот эта глазастая привыкла к большим срывкам.

– Ну что тут… – отвечала жена. – Зато чисто, опрятно. А то уж я очень боялась, что мы попадем в Константинополе в какое-нибудь турецкое гнездо, где и к кофею-то подадут кобылье молоко.

– Вот комната о двух кроватях, – произнес по-французски, распахнув двери номера, первый фрачник. – Вчера из нее выехал русский шамбелен, – прибавил он. – Oh, une grande personne![111]

Комната была большая, в три окна, прекрасно меблированная.

– А комбьян?[112] – спросил о цене Николай Иванович.

Фрачник в бакенбардах посчитал что-то карандашом на таблетках и отвечал:

– При двух кроватях эта комната будет вам стоить шестьдесят два пиастра в день.

Николай Иванович взглянул вопросительно на жену и сказал по-русски:

– Шестьдесят два пиастра… Разбери, сколько это на наши деньги! Вишь, какой туман подпускает. Надо, впрочем, поторговаться. Наш еврейчик давеча говорил, что здесь, в Константинополе, надо за все давать только половину. Се шер, мосье… Прене половину. Ля муатье…[113] – обратился он к фрачнику.

– Коман ля муатье? – удивился тот. – О мосье, ну завон прификс[114].

– Ну, карант франк[115].

– Вы меня удивляете, монсье… – продолжал фрачник по-французски и пожал плечами. – Разве наш торговый дом (notre maison) позволит себе просить больше, чем назначено администрацией гостиницы!

– Надо дать что спрашивает. Он говорит, что у них без запроса, – сказала Глафира Семеновна.

– Без запроса! А еврейчик-то наш давеча что говорил? Дам ему пятьдесят. Ну сянкант, мусью[116].

Фрачник с бакенбардами в виде плавательных перьев сделал строгое лицо, отрицательно потряс головой, сложил таблетки и убрал их в карман, а карандаш спрятал за ухо, как бы показывая, что окончательно прекращает разговоры. Гладкобритый фрачник улыбался и перешептывался с опереточной горничной.

– Ни копейки не хочет уступить, а еврейчик говорил, что в Константинополе надо торговаться, – повторил Николай Иванович жене.

– Да ведь наш еврейчик говорил про турок, – отвечала Глафира Семеновна, – а тут французы. – Бон… Ну рестон зиси…[117] – обратилась она к фрачнику с бакенбардами и стала снимать с себя верхнее платье.

Фрачник в бакенбардах поклонился и вышел из комнаты. Опереточная горничная бросилась к Глафире Семеновне помогать ей снимать пальто. Гладкобритый фрачник принял от Николая Ивановича пальто и остановился у дверей в ожидании приказаний.

– Вообрази, от нее пахнет духами, как из парфюмерной лавки, – сказала мужу Глафира Семеновна про горничную, которая помогала ей снять калоши.

– Слышу, слышу, – отвечал тот, – и чувствую, что за все это сдерут. И за духи сдерут, и за трехэтажный чепчик сдерут, и за передник. Что ж, надо чаю напиться и закусить что-нибудь.

– Да-да… И надо велеть принести бутербродов, – проговорила Глафира Семеновна. – Апорте ну дю те…[118] – обратилась она к слуге, ожидавшему приказаний.

– Bien, madame… Desirez vous du thé complet?[119]

– Вуй, вуй… Компле… E авек бутерброд… Впрочем, что я! Де тартин…[120]

– Sandwitch? – переспросил слуга.

– И сандвич принесите.

– Постой… Надо спросить, нет ли у них русского самовара, так пусть подаст, – перебил жену Николай Иванович. – Экуте… By заве самовар рюс?[121]

Слуга удивленно смотрел и не понимал.

– Самовар рюс… Те машине… Бульивар рюс… – пояснила Глафира Семеновна.

– Nous avons caviar russe[122], мадам, – произнес слуга.

– Ах, шут гороховый! – воскликнул Николай Иванович. – Мы ему про русский самовар, а он нам про русскую икру. И здесь, в Турции, полированные французы не знают, что такое русский самовар. Грабить русских умеют, а про самовар не имеют понятия. Апорте те компле, пян блян, бутерброд. Алле![123] – махнул он рукой слуге.

Слуга сделал поклон и удалился.

LI

В комнату начали вносить багаж. Багаж вносили турки в фесках. Костюмы их были смесь европейского с турецким. Двое были в турецких куртках, один в короткой парусинной рубахе, перетянутой ремнем, один в жилете с нашитой на спине кожей, и все в европейских панталонах. Входя в комнату, они приветствовали супругов Ивановых по-турецки, произнося «селям алейкюм», размещали принесенные вещи и кланялись, прикладывая ладонь руки во лбу, около фески.

Николай Иванович, знавший из книжки «Переводчик с русского языка на турецкий» несколько турецких слов, отвечал на их поклоны словом «шюкир», то есть «спасибо».

– Странное дело, – сказал он жене. – У меня в книжке есть даже фраза турецкая – «поставь самовар», а в гостинице не имеют никакого понятия о самоваре.

– Да ведь это европейская гостиница, – отвечала Глафира Семеновна.

– Только вот ты всего боишься, а напрасно мы не остановились в какой-нибудь турецкой гостинице. Ведь уж всякие-то европейские-то гостиницы мы видели и перевидели.

– Ну вот… Выдумывай еще что-нибудь! Тогда бы я ничего не пила и не ела.

– Баранину, пилав всегда можно есть.

– Как же! А что они в пилав-то мешают?

Николаю Ивановичу пришло в голову попрактиковаться в турецком языке: проверить, будут ли понимать его турецкие фразы из книжки, и он остановил одного турка, принесшего сундук, седого старика на жиденьких ногах и с необычайно большим носом. Затем открыл книгу и спросил:

– Мюслюман мы сын, я хрыстыан?

– Мюслюман, эфендим, – отвечал турок, оживляясь, и улыбнулся.

– Понял, – радостно обратился Николай Иванович. – Я спросил его: мусульманин он или христианин, и он ответил, что мусульманин. Попробую спросить насчет самовара. Самовар – кайнат. Кайнат есть у вас? Кайнат рус? – спросил он опять турка.

– А! Кайнат! Йок[124], – покачал тот отрицательно головой.

– И насчет самовара понял. Спрошу его, говорит ли он по-немецки… У меня в книжке есть эта фраза… Нэыча лякырды эдермасиниз?

– Йок, эфендим.

– И это понял! Глафира Семеновна! А ведь дело-то идет на лад. Кажется, я и без проводника буду в состоянии объясняться по-турецки.

– Да брось, пожалуйста… Ну что ты как маленький… Отпусти его… Мне надо переодеваться, – раздражительно проговорила Глафира Семеновна.

– А вот попрошу у него спичек. Поймет, тогда и конец. Кибрит? Есть кибрит? – задал турку еще вопрос Николай Иванович и достал папироску.

Турок подбежал в столу, на котором стояли спички, чиркнул одну из них о спичечницу и поднес ему огня.

– Шюкир, – поблагодарил его Николай Иванович, закурив папироску, сунул ему в руку монету в два пиастра и махнул рукой, чтобы он уходил.

Получив неожиданный бакшиш, турок просиял, забормотал что-то по-турецки, стал прикладывать ладони к сердцу и задом вышел из комнаты.

– Какой забавный старик! – сказал ему вслед Николай Иванович и прибавил: – Ну, теперь я вижу, что с этой книжкой турки будут меня понимать.

Супруги стали ориентироваться в комнате. Две кровати были на венский манер, железные, с простеганным пуховиком-одеялом, и все это, вместе с подушками, было прикрыто простым турецким ковром. Мебель была также венская, гнутого дерева, но с мягкими сиденьями. Комната была с балконом. Супруги вышли на балкон. Балкон выходил в какой-то запущенный сад, обнесенный решеткой, за которой шла улица, и по ней тащился вагон конно-железной дороги. Влево виднелась голубая полоска воды Золотого Рога. В саду бродили и лежали сотни собак, приютившись под кипарисовыми деревьями. Тут были и старые ободранные псы, угрюмо смотрящие на веселых подростков-щенков, затеявших веселую игру друг с другом, были и матери с маленькими щенками, лежащие в выкопанных ямах. Все собаки были одной породы, несколько смахивающей на наших северных лаек, но менее их пушистые и с менее стоячими ушами, и все одной масти – желто-бурые.

– Несчастные… – проговорила Глафира Семеновна мужу. – Ведь, поди, голодные… И смотри, сколько из них хромает! А вон и совсем собака без ноги. Только на трех ногах… В особенности вот тех, которые со щенками, жалко. Надо будет их покормить. У меня осталось несколько хлеба и колбасы… Есть сыр засохший.

Она сходила в комнату, вынесла оттуда дорожную корзинку и начала из нее выкидывать в сад все съестное.

Собаки всполошились и бросились хватать выброшенные куски. Хватали и тащили прочь. Но вот на один кусок бросилось несколько собак, и началась свалка. Писк, визг, грызня… Сильные одолели слабых, завладели кусками, а слабые, хромая от только что нанесенных повреждений в драке, стали отходить от них.

В дверь стучали. Глафира Семеновна услыхала стук с балкона, вошла в комнату и крикнула: «Антрэ!»

Вошли два лакея-фрачника с мельхиоровыми подносами, торжественно державшие их на плече, и опустили на стол. На одном подносе стояли миниатюрные две чашечки из тонкого фарфора, два миниатюрные мельхиоровые чайника, два такие же блюдечка с вареньем, два с медом, блюдце, переполненное сахаром, масло и булки. На другом лежали на двух блюдечках английские сандвичи и буше с мясом и сыром, и помещались флакон с коньяком, две маленькие рюмки и разрезанный пополам лимон. Увидав все это, Глафира Семеновна поморщилась, пожала плечами и крикнула мужу на балкон:

– Николай! Иди и пей английскую ваксу чайными ложечками. Чай подали по-английски!

– Да что ты! – вбежал в комнату Николай Иванович, увидал поданное, всплеснул руками и воскликнул: – Ах, Европа, Европа! Не понимает она русского чаепития! Кипятку, мерзавцы, подали словно украли! Тут ведь и на один стакан не хватит. Вытаскивай скорей из корзинки наш металлический чайник и дай им, чтобы нам в нем принесли кипятку.

– Да ты посмотри, чашки-то какие принесли! Ведь это для кукол и для канареек. Из такой чашки только канарейке напиться. Как ты будешь пить?

– Требуй большие стаканы! Гляс, гляс… Гран гляс… – кричал Николай Иванович лакеям. – Те а ля рюс, а не те англе.

Глафира Семеновна достала свой дорожный чайник и стала объяснять прислуге по-французски, что ей и ее мужу нужно для чаепития.

LII

Супруги Ивановы не успели еще и чаю напиться, Глафира Семеновна только еще умылась, сидела в юбке и ночной кофточке и утиралась полотенцем, как вдруг раздался стук в дверь и возглас Адольфа Нюренберга:

– Все устроено! Можно ехать на селамлик! Готовы ли вы? Экипаж стоит у подъезда.

– Как готовы? Жена еще не одета, а я даже и не умывался, – отвечал Николай Иванович.

– Ах, Боже мой! Да ведь мы опоздаем, и вы не увидите ни парада, ни султана! В одиннадцать часов будут закрыты все улицы, ведущие к мечети, а уж теперь половина одиннадцатого. Нам полчаса ехать. Торопитесь, пожалуйста. Иначе прощай, селамлик! Прощай, падишах!

– Да что ж вы не сказали, что надо торопиться! Даже не пришли к нам давеча в номер.

– Помилуйте, я побежал как бешеного собака, чтобы достать для вас пропуск. Взял экипаж – лошади идут, как старого черепахи, пересел на другой. Бакшиш направо, бакшиш налево… Консула дома нет – я к вице-консулу… Не пускают. Бакшиш швейцару, бакшиш прислуге… Умоляю его, чтобы выдал билет. Дал записку в канцелярию. Я опять к консулу. О, только Адольф Нюренберг и может кататься колесом и кувыркаться в воздух! Пожалуйста, торопитесь, господин Иванов! Пожалуйста, торопитесь, мадам! А то прощай, селамлик!

– Да я сейчас, сейчас… – суетилась Глафира Семеновна, застегивая на себе корсет. – Послушайте, Афанасий Иванович, как одеться? Откуда мы будем смотреть на церемонию?

– Из окна придворного дома. Там будет и ваш консул, там будет и ваш посланник и много именитого господа, которые приехали к нам в Константинополь! – кричал Нюренберг из коридора. – Падишах будет от вас в тридцать шагах, мадам.

– Так тогда я черное шелковое платье одену.

– Парад, мадам, парад. Чем больше будет у вас парад, тем лучше. Будет многого иностранцев: англичане, американцы, датчане, итальянцы.

– А мне как одеться? – спрашивал Николай Иванович. – Если фрак нужно, то я его с собой не захватил.

– Наденьте черного сюртук, наденьте черного визитка и белого галстух. Только, пожалуйста, скорей, иначе нас к мечети в экипаже не пропустят и придется пешком идти.

Супруги торопились, вырывали друг у друга гребенку, чтобы причесаться, Николай Иванович бранился и посылал всех чертей прачке, туго накрахмалившей сорочку, отчего у него в вороте запонка не застегивалась. У Глафиры Семеновны оторвалась пуговица у корсажа, и она стала зашпиливать булавкой.

– Да не вертись ты передо мной, как бес перед заутреней! – раздраженно кричала она на мужа. – Чего ты зеркало-то мне загораживаешь!

– Странное дело… Должен же я галстух себе повязать.

А из коридора опять возглас Нюренберга:

– Пожалуйста, господа, поторопитесь! Опоздаем – прощай, падишах!

Наконец супруги были одеты. Глафира Семеновна взглянула на себя в зеркало и проворчала:

– Не успела завить себе волосы на лбу и теперь как старая ведьма выгляжу.

– Ну вот… И так сойдет. Султана прельщать вздумала, что ли? Не прельстишь. У него и так жен из всяких мастей много.

– Как это глупо! Дурак! – огрызнулась на Николая Ивановича супруга и отворила в коридор дверь.

Вошел Нюренберг и потрясал билетом.

– Вот наш пропуск. Скорей, скорей! – торопил он супругов и стал им подавать их пальто.

– Цилиндр надеть для парада, что ли? – спрашивал Николай Иванович.

– Будьте в вашей барашкового скуфейка. Солиднее, – отвечал Нюренберг. – Сейчас будет видно, что русского человек едет, а русские теперь здесь в почете. Такая полоса пришла.

Супруги в сопровождении проводника вышли из номера, вручили ключ в коридоре опереточной горничной и стали спускаться вниз на подъемной машине.

– Нравится ли вам, мосье и мадам, ваше помещение? – осведомился Нюренберг. – Гостиница новая, с иголочки, и вся на английского манер.

– А вот это-то я считаю и нехорошо. Очень уж чопорно, – отвечал Николай Иванович. – И послушайте, неужели они не знают здесь, как пьют чай в России. Ведь приезжают же сюда и русские люди, а не одни англичане.

– А что такого? Что такого? – спросил Нюренберг.

– Да вот хоть бы эти коридорные лакеи. Личности у них – у одного как бы губернаторская, а у другого как бы у актера на роли первых любовников, а не понимают они, что чай по-русски нужно пить, если уж не из стаканов, то из больших чайных чашек, а не из кофейных. Подают в двух маленьких чайничках скипяченый чай и без кипятку. Даю свой большой чайник, требую, чтобы принесли кипятку, – приносят чуть теплой воды и четверть чайника. Спрашиваю к чаю бутербродов, чтобы закусить, позавтракать, – приносят на двоих два маленькие сандвича и десяток буше вот с мой ноготь. Я по пяти штук в рот запихал – и нет ничего. А есть хотим. Требуем две телячьи котлеты с гарниром – отвечают: нельзя. Кухня будто бы заперта, завтрак повара готовят. «От двенадцати до двух завтракать, – говорят, – пожалуйте. Дежене а пять блюд…» Да ежели я в двенадцать-то часов не хочу или не могу, а вот подай мне сейчас котлету?.. Ведь за свои деньги требуем – а у них нельзя!..

Нюренберг развел руками.

– Порядок, что вы поделаете! – отвечал он. – Здесь на все порядок и англичанского режим… От восемь до девять часов маленький дежене, от двенадцать до час – большой дежене… В семь обед. И я вам скажу, господин Иванов, здесь в семь часов такого обед, что на два дня поесть можно. Пожалуйте садиться в экипаж.

– Да мне черт с ним, с этим обедом, что им можно наесться на два дня! Мы не из голодной деревни приехали, чтобы так на еду зариться. Слава Богу, в состоянии заплатить и каждый день за обед. Но дай ты мне тогда котлетку, когда я хочу, а не тогда, когда ты хочешь, актерская его морда!

– Каков экипаж-то! – воскликнул Нюренберг, когда они вышли на подъезд, и причмокнул языком, поцеловав свои пальцы. – Арабского лошади, коляска от работы придворного венский поставщик.

Экипаж был действительно прекрасный, лошади тоже, кучер на козлах был даже в синей ливрее с золотыми пуговицами и в новой, не линючей, красной феске с пушистой черной кистью, висевшей на затылке.

Нюренберг посадил супругов в коляску и шепнул:

– Такого экипаж только Адольф Нюренберг и может достать! Я его перебил от бразильского посланник. Такого экипаж ни один полицейского заптие[125] не позволит себе не пропустить, хоть мы и опоздали. Прямо побоится, подумает, что самого большущего лицо от дипломатический корпус едет, – подмигнул он супругам и вскочил на козлы.

Лошади помчались.

LIII

Путь к месту, где должна совершиться церемония селамлика, был от гостиницы неблизок. Сначала довольно долго ехали по главной улице Перы. Проводник Нюренберг обращал внимание супругов на замечательные здания, на дома греческих и армянских богачей, на красивый дом русского посольства с видневшимися около него кавасами в черногорских костюмах. Здания частных лиц в большинстве случаев были венского типа, венской архитектуры. По дороге попадалось много кофеен с зеркальными стеклами в окнах и видневшимися в них фесками и шляпами котелком. Кофейни чередовались с магазинами, лавками с съестными припасами, щеголявшими необычайно белыми тушами баранов, вывешенными на дверях. Изобиловали кондитерские, содержимые европейцами. Вывески на магазинах были сплошь с французскими надписями, очень редко где попадалась в виде перевода турецкая вязь. Невзирая на праздник, турецкое воскресенье, как выразился проводник про пятницу, все магазины и лавки, даже и турецкие, были отворены. Турки-носильщики тащили тяжести на палках, как у нас таскают ушаты с водой, погонщики гнали вьючных лошадей и ослов. Движение на улице было большое, но женщин, даже и европейских, было видно мало. Фески и фески, шляпы – котелки и шапки. Даже и провизию в мясных и зеленных лавках покупали фески.

Ближе к мечети – и движение на улицах усилилось. Экипажи так и обгоняли друг друга. Стали попадаться красивые черкесы – всадники на лихих конях, то там, то сям тянулись старики-турки верхом на маленьких осликах. Экипаж супругов Ивановых обгонял солдат, идущих с оркестрами впереди, но без музыки. Вагоны конки шли чуть не шагом, кондукторы трубили в рога во всю, но никто и не думал останавливать их движения, хотя улицы были совсем узки. Заслыша рожок конки, взводы идущих в строю солдат теснились и давали дорогу для проезда.

Ехали по набережной Золотого Рога. Виднелся целый лес труб и мачт паровых и парусных судов. Шла разгрузка и нагрузка. Теснота была страшная. Пришлось ехать шагом. Собаки с визгом выскакивали из-под ног лошадей. Отряды солдат в разных формах показывались изо всех переулков, ведущих к набережной. В некоторых местах они уже расставлялись шпалерами по набережной. А движение конки не прекращалось. Вагоны, нагруженные самой пестрой публикой, хоть и шагом, но не переставали двигаться при неустанных звуках рожков. И что удивительно, не было беспорядка. Прохожие и проезжие сторонились, жались, останавливались, но все-таки пропускали вагоны конки. Этот порядок движения не уклонился от наблюдения Николая Ивановича, и он тотчас же указал на него жене.

– Вино запрещено оттого, – отвечала та. – Трезвые люди, никто не нализавшись. Ведь у нас отчего лезут, напирают, давят друг друга, толкаются? Оттого, что как какой-нибудь праздник, как какая-нибудь церемония – сейчас с раннего утра нальют себе глаза.

– И полиции-то ведь не особенно много видно. Кой-где только… – продолжал удивляться Николай Иванович.

– Ну как же… Вот полицейский стоит, а вот опять.

– Да что же это, матушка, значит! Пустяки.

– Говорю тебе, что трезвые люди. По их закону вино и водка им запрещены – вот и порядок, – повторила Глафира Семеновна. – Опять же, может быть, и боятся уже очень полиции. А ведь у нас народ нахальный…

– Да чего тут бояться-то? Я даже не вижу, чтобы кого-нибудь, что называется, честью просили. Полицейские стоят и даже руками не машут, а не то чтобы что-нибудь… – продолжал удивляться Николай Иванович и спросил проводника: – Скоро приедем?

– Вон мечеть виднеется.

Действительно, вдали высилась белая мечеть с тонкой изящной лепной отделкой, кажущаяся издали как бы убранная вся кружевом. На тонком высоком минарете виднелась черная точка имама, бродившего по балкону. Войска пошли уже вплоть шпалерой. Стояла конница. Военные формы были самые разнообразные, напоминающие и нашу русскую, и прусскую, и французскую. Экипажи начали останавливаться. Нюренберг вынул пропускной билет и стал помахивать им на козлах, вследствие этого экипаж супругов Ивановых пропустили дальше. Здесь уже не было тесно. Экипаж помчался мимо рядов войск. Их обгоняли коляски с сановниками в фесках и в залитых золотом мундирах. Сами супруги обогнали карету с сидевшей внутри турецкой дамой в модной шляпке с цветами, в пенсне и с закутанною вуалью нижней частью лица. Экипаж дамы был великолепный, с иголочки, на козлах молодцеватый кучер в английской кучерской ливрее и желтых перчатках, но в феске. Рядом с кучером евнух. Нюренберг обернулся к супругам Ивановым и тихо произнес:

– Это мадам супруга султанского шамбелена…

И он назвал имя сановника.

– Почему вы ее узнали? Ведь у ней лицо закрыто, – сказала Глафира Семеновна.

– Я? Я по кучеру и по ее лакею знаю, – отвечал Нюренберг.

Экипаж подъехал к мечети и проследовал к довольно скромному двухэтажному дому, находящемуся против мечети, окна которого сплошь были открыты, и в них виднелись мужчины и нарядно одетые дамы. Коляска остановилась.

– Пожалуйте, приехали… Сходить надо. Вот из окон этого дома вы будете смотреть на церемонию, – проговорил проводник, соскакивая с козел, и стал помогать Глафире Семеновне выходить из экипажа.

LIV

Супруги Ивановы вышли из коляски и опешили от той военной пестроты, которая окружила их. На площадке около крыльца, ведущего в дом, по которой им пришлось проходить, бродило и стояло множество военных всех чинов и оружия. День был прекрасный, теплый, и при солнечных лучах ярко блестело золото, серебро и вычищенная сталь мундиров. Они остановились, но Нюренберг выбежал вперед, махнул пропускным билетом и заговорил:

– Пожалуйте, пожалуйте! Идите за мной. Вы будете смотреть из самого лучшего окна в первом этаже. Московлу[126], – сказал он, указывая на Николая Ивановича, какому-то военному, который заглянул в пропускной билет.

Военный приложил ладонь к феске на лбу и поклонился.

По каменным ступенькам крыльца, на которых стояли люди в фесках и в статском платье, супруги Ивановы вошли за Нюренбергом в дом и вступили в прихожую с вешалками, сдав верхнее платье сторожам в пиджаках с петлицами. Сторожа величали их «султанам» и «эфендим». Навстречу им выдвинулся рослый красавец в феске и флигель-адъютантском мундире. Нюренберг забежал вперед и подал ему пропускной билет супругов, назвал их фамилию и, прижимая ладонь к феске, ретировался в сторону.

– Charmè[127], – сказал флигель-адъютант и, протянув Николаю Ивановичу руку, пригласил его с женой пройти в следующую комнату. И все это на чистейшем французском языке и даже с парижским акцентом. А затем прибавил: – Публики сегодня немного, и вы можете поместиться у окна как вам будет удобно.

Комната, куда вошли супруги, была большая, в несколько окон, и, очевидно, в другое время имела назначение для каких-нибудь заседаний, ибо посредине ее стоял большой длинный стол, покрытый зеленым сукном. У двух отворенных окон сидели уже мужчины и нарядно одетые молодые дамы. Трое мужчин были одеты во фраки и белые галстухи, и между ними супруги увидали и англичанина, который ехал с ними вместе в вагоне. Николай Иванович с особенным удовольствием бросился к нему и уж как старому знакомому протянул руку, спрашивая его по-французски о его здоровье.

– Very well… I thank you…[128] – отвечал англичанин по-английски и отошел к своим дамам.

Проводник Нюренберг приготовил стулья около свободного открытого окна, усадил супругов и шепнул Николаю Ивановичу:

– Дайте мне еще два серебряного меджидие… Здесь нужно дать бакшиш направо и налево, а вам чтобы уж не беспокоиться.

– Да нет у меня больше серебряных денег. Все вам отдал, – отвечал тот.

– Дайте золотого… Я разменяю у знакомого сторожей. Дайте русского золотой, я его разменяю и потом представлю вам самого аккуратного счет.

Николай Иванович дал.

– Потом не забудьте расписаться в книге… – продолжал Нюренберг. – Вон на столе большого книга лежит. Здесь все именитого люди пишут своего фамилий и откуда они.

– А по-русски можно?

– На каком хотите языке. В книге есть и бухарского, и японского, и китайского подпись. Имя, фамилий и город…

Нюренберг исчез. Николай Иванович тотчас же отправился к лежащей на столе книге, испещренной подписями, и расписался в ней: «Потомственный Почетный Гражданин и Кавалер Николай Иванович Иванов с супругой Глафирой Семеновной из С.-Петербурга». Перелистовав ее, он, действительно, увидел, что она была покрыта подписями на всех языках. Латинский алфавит чередовался с строчками восточных алфавитов.

– Припечатал… – шепнул он торжественно жене, вернувшись к окну. – И тебя подмахнул. Теперь наша подпись и в Константинополе у султана, и в Риме у папы в Ватикане, и на Везувии, и на Монблане, и в Париже на Эйфелевой башне, и…

– Ну довольно, довольно… Смотри в окно… Вон уж песком посыпают, стало быть, скоро поедет султан, – перебила его Глафира Семеновна.

Действительно, на площадку перед решетчатой железной оградой мечети приехали двухколесные арбы с красным песком, и рабочие в куртках и фесках, повязанных по лбу пестрыми грязными платками, усердно принялись посыпать площадку. Несколько полицейских заптиев, одетых в мундиры с иголочки, торопили их, крича на своем гортанном наречии, махали руками и, как только какая-нибудь арба опорожнивалась, тотчас же угоняли ее прочь. Пропустили несколько арб в ограду мечети, и там началась посыпка песком.

Около супругов опять появился Нюренберг и шепнул:

– Я забыл сказать… Если при вас есть бинокль, не вынимайте его и не смотрите в него. Здесь этого делать нельзя… Падишах не любит и запретил.

– Да при нас и бинокля-то нет, – отвечала Глафира Семеновна.

– Но я к тому, что все именитого иностранцы приезжают сюда с бинокль, и мы предупреждаем всегда, чтобы в бинокль не смотрели. Золотого вашего разменял и даю бакшиш направо, бакшиш налево… «Вот, – говорю, – от его превосходительства господина русского генерала». Все благодарны до горла, – прибавил Нюренберг.

– Ах, зачем вы это, Афанасий Иванович! – проговорила испуганно Глафира Семеновна. – Ну какие мы генералы! После всего этого еще может выйти какая-нибудь история. Пожалуйста, не называйте нас генералами.

– Ничего, ничего… Так лучше. Я опытного человек и знаю, что в этого слова есть большого эффект.

Супруги Ивановы смотрели в окно и любовались красивою, белою, как бы ажурною мечетью, вырисовывающеюся на голубом ясном небе. В ограде ее бродили и стояли группами генералы и высшие сановники в ожидании приезда падишаха. Съезд еще продолжался. К воротам ограды то и дело подъезжали роскошные экипажи, и из них выходили старики-военные в залитых золотом или серебром мундирах. Подъезжало и подходило духовенство в халатах и белых чалмах с прослойкой из зеленой материи и, войдя в ворота ограды, следовало в мечеть, направляясь к правому крыльцу ее. Мечеть имела два крыльца, или иначе – две лестницы в десять – двенадцать белых ступеней, ведущих ко входу. По правой лестнице взбиралось духовенство, и ступени ее были ничем не покрыты, тогда как левая лестница, предназначавшаяся для султана, была сплошь застлана ковром, и прислуга мечети со щетками и метелками в руках тщательно чистила ковер, ползая на коленях.

Приехали два больших фургона, запряженные каждый парой великолепных лошадей, и проследовали в ограду, а затем к левому крыльцу мечети.

– Дворцовые ковры от султана привезли, чтобы застлать им место падишаха в мечети, – шепнул супругам Нюренберг. – Всякий раз из дворца привозят. Наш падишах не любит не на своего собственного ковров молиться.

Действительно, придворные служители, сопровождавшие фургоны, начали вытаскивать из них свертки ковров и проносить в мечеть.

– И в мечеть Айя-София их всегда возят из дворца, когда падишах там бывает. Там есть своего собственного дорогие ковры, которого стоят, может быть, каждого пять, шесть, десять тысяч, но султан молится только на своего ковры, – прибавил Нюренберг шепотом.

LV

К воротам ограды прискакали всадники – мальчики в офицерских мундирах. Их было мальчиков пять-шесть, возрастом от тринадцати до пятнадцати лет. Они тотчас же спешились, передав лошадей конюхам, и вошли в ограду.

– Дети султана, должно быть? – спросила Глафира Семеновна у Нюренберга.

– Тут только один сын султана, а другие – дети от разного паши и шамбелен.

К мальчикам тотчас же подошли старики-военные и разместили их в две шеренги у входа.

Но вот к воротам ограды, спеша и волнуясь, подошла толпа халатников в белых чалмах с зеленой прослойкой. Их было человек до ста. Лица их были красны и потны. Остановившись у ворот, они утирались рукавами халатов. Очевидно, они шли издалека.

– Духовенство? – спросил Николай Иванович, привыкший уже их отличать по зеленой вставке в белых чалмах.

Нюренберг замялся.

– Должно быть, что это разного маленького мусульманского попы и дьячки, – отвечал он, подозвал к себе слугу в черном сюртуке и феске, расставлявшего на столе подносы с графинами прохладительного питья, стаканами и вазочками варенья, и заговорил с ним по-турецки, указывая на стоящую перед воротами толпу. – Тут есть и попы, и разного другого люди. Они из провинции… Это караван. Они отправляются в Мекку на поклонение гробу Магомета, – сказал он наконец, получив объяснение от слуги. – В Константинополе они проездом. Тут есть у них сборного пункт.

Два полицейских заптия подошли к толпе халатников, переговорили с ней и велели привратникам пропустить их в ограду. Халатников впустили, провели к левой лестнице, против которой они тотчас же встали на колени и по-турецки сели себе на пятки, принявшись молиться.

Раздался стук подков. На площадке перед оградой зашевелились. Полицейские махали руками по направлению к воротам. Ворота, бывшие распахнутыми только в одну половину, растворились настежь. Показалась двухместная карета, запряженная четверкой великолепных коней с форейтором и конвоируемая двумя чернолицыми всадниками в маленьких чалмах. Карета въехала в ограду мечети, обогнула толпу сановников, расположившихся у въезда, и остановилась налево в некотором отдалении от султанского подъезда с ковром.

– Дама, дама какая-то в карете и с девочкой. Я видела в окно. И только чуть-чуть прикрыта вуалью, немолодая уже дама, – сказала мужу Глафира Семеновна.

Нюренберг тотчас же наклонился к супругам и тихо сказал:

– Султанского жена… Приехала посмотреть на парад своего мужа и повелитель.

Минуты через две показалась вторая такая же карета, тоже четверкой и тоже конвоируемая такими же всадниками, как и первая карета. Она таким же порядком въехала во двор мечети и остановилась впереди первой кареты.

– Тоже жена? – спросил Нюренберга Николай Иванович, увидав в окне кареты даму, закутанную с подбородка до носа белой тюлевой дымкой.

– Жена, – кивнул тот. – Это другая жена.

– И неужели все султанские жены сюда приедут? – задала вопрос Глафира Семеновна. – Ведь, говорят, у него их сто…

– Пфуй! Что вы говорите, мадам! – отрицательно потряс головой Нюренберг. – Настоящего жена у султана только два, а остального дамы это все так… А потом разного фрейлин, разного певицы, музыкантши, прислуга.

– Все-таки же они женами называются.

– Гаремного дамы и девицы – вот как они называются.

Между тем у остановившихся в ограде карет стали отпрягать лошадей, сняли постромки и в сбруе отвели за мечеть.

– Отчего ж дамы из карет не выходят? – интересовалась Глафира Семеновна.

– Этикет. Так из окон карет и будут смотреть, – дал ответ проводник.

Но вот войска, расставленные шпалерами, зашевелились. Раздалась команда. Музыканты взяли в руки трубы и деревянные инструменты и приготовились играть. Барабанщики положили палки на кожу барабанов. Все подтянулось. Начали строиться и паши в ограде мечети и вытянулись в длинную шеренгу от ворот до султанской лестницы с ковром. К ковру на лестнице бросились два сторожа с ручными щетками в руках и еще раз начали с него счищать насевшие на него пылинки.

– Едет. Султан едет… – сказал Нюренберг. – Сюда ведь от его дворца близко… Два шага… Поэтому он и избрал эту мечеть.

Вдруг раздалось протяжное заунывное пение. На минарете мечети стоял имам в чалме и пел, то протягивая свои руки в широких рукавах к небу, то опуская их с балкона минарета вниз.

Сидевшие у окон приподнялись с мест и все обратились в зрение. Вдали раздались звуки военного оркестра. Звуки эти смешались с звуками второго оркестра. Наконец заиграл оркестр, расположенный около мечети, перед окнами, из которых смотрели на церемонию супруги. Послышалось приветствие, отчеканиваемое тысячами голосов солдат. Показалась четырехместная коляска – черная, обитая внутри светло-синей шелковой материей, с позолоченными колесами, запряженная парой белых лошадей, и в ней султан с великим визирем, сидевшим напротив его. Коляску конвоировал взвод черкесов. Черкесы остались у ворот ограды, а коляска медленно въехала во двор мечети и мимо шеренги придворных, министров и пашей, кланяющихся в пояс и при этом прикладывающих ладони рук ко лбу, на грудь и обратно, стала подвозить султана к лестнице, покрытой ковром. У лестницы великий визирь выскочил из коляски и помог выйти султану, который в сопровождении его и проследовал в мечеть.

Напряженное внимание присутствующих прервалось. Генералитет и придворные на дворе мечети заходили вольно. Появились в руках их платки, и началось отирание вспотевших лиц. Отошли от окон и смотревшие на церемонию из дома иностранцы. Николай Иванович тоже вынул из кармана платок и стал сморкаться, присев на стул.

– Представь себе, я просто удивлена насчет султана. Он еще не старый человек, – сказала ему Глафира Семеновна. – А ведь я воображала почему-то султана стариком, с большой белой бородой, в парчовом халате, в громадной чалме с полумесяцем… В туфлях без задков и с загнутыми носками… Бог знает как воображала… А он, оказывается…

– Самым обыкновенным человеком оказывается, – подхватил Николай Иванович. – И мне он казался совсем иначе… хотя и не в парчовом халате. Я думал его увидать в мундире, залитом золотом, а он в простом, черном, длинном военном сюртуке и в простой феске. И никаких орденов… Даже без эполет, кажется. Это для меня совсем удивительно. И как все это просто… Подъехал к мечети и вошел в нее.

– Да-да… Да и пашей-то этих я себе иначе представляла, – продолжала Глафира Семеновна признаваться мужу.

– В чалмах и с трубками, как на вывесках табачных лавочек у нас?

– Ну нет, без трубок. Какие же трубки при султане! А я думала, что все они упадут перед султаном вниз лицом и будут лежать, пока он проедет. Я даже столько раз читала, что это так бывает на Востоке… А это совсем Европа. А что он не старик, так этого я и представить себе не могла. И вдруг оказывается, что он брюнет, с небольшой бородой и мужчина лет сорока.

– Шатен, по-моему, а не брюнет, и даже как будто с рыжеватостью.

– Ах, оставь, пожалуйста! Настоящий брюнет. Я хорошо видела.

– Ну, будь по-твоему. Мне все равно. Брюнет так брюнет. А только лицо у него больное, несвежее, истомленное.

– Вот это есть… Это действительно. И держит он себя не прямо, а как-то сгорбившись.

В это время прислуга начала разносить на подносах чай и кофе присутствующим.

Лакеи в черных сюртуках, застегнутых на все пуговицы, в фесках, в белых галстухах и белых перчатках подходили с подносами и кланялись, бормоча что-то по-турецки.

– Батюшки! Да здесь даже с угощением… – удивленно сказала Глафира Семеновна и спросила мужа: – Пить или не пить?

– Ты как хочешь, а я выпью и чаю, и кофею… Султанское угощение, да чтоб не выпить! Всего выпью и съем и потом хвастаться буду, что у султана угощался. Послушайте, Афанасий Иванович… Это от султана чай и кофей? – спросил Нюренберга Николай Иванович.

– Все, все придворное… – отвечал тот. – Вот потом можете прохладительное питье пить, варенье кушать. Фрукты еще подадут, – прибавил он.

– Всего съем. Пей, Глафира Семеновна. Потом рассказывать будешь, что вот так и так… Штука ли! У султана чай пьем! Взяла кофею? Вот и отлично. А я сначала чашку чаю возьму.

Он взял с подноса чашку чаю и сказал лакею по-турецки и по-русски:

– Шюкюр. Спасибо.

LVI

После чаю и кофе присутствующих начали обносить фруктами. В двух больших вазах были красиво уложены крупные иерусалимские апельсины, мандарины, груши дюшес и яблоки.

– Боже мой, да мы совсем в гостях у султана! Нам даже и врать не придется, если мы будем рассказывать в Петербурге, что пользовались гостеприимством султана, – сказала Глафира Семеновна мужу, взяв апельсин и очищая его от кожи. – Одно только, что не во дворце он нас принимает.

– Ну а я сегодня буду писать в Петербург Федору Васильичу, так напишу, что мы угощались у султана во дворце, – отвечал Николай Иванович. – Напишу даже, что мы с одним пашой выпили вместе по рюмке померанцевой…

– Как с пашой по рюмке померанцевой? Ты забыл, что мы в Турции, в Константинополе. Ведь здесь вино и водка запрещены по закону. И наконец, с пашой…

Николай Иванович почесал затылок.

– Да… И я-то тоже… Забыл… – сказал он, улыбнувшись. – Ну, напишу, что выпили с пашой по чашке кофею и выкурили по трубке. Пусть Федор Васильич рассказывает там всем нашим.

У другого окна две английские леди, одетые в клетчатые триковые платья с необычайно узкими юбками и огромными буфами на рукавах, чопорно кушали вилками с тарелки очищенную и нарезанную на кусочки грушу и лениво переговаривались с пожилым кавалером, очень смахивающим на орангутанга во фраке. Англичанин, спутник супругов по вагону, уничтожил большое яблоко и принялся его запивать прохладительным питьем с вареньем, перепробовав содержимое всех графинов.

Проводник Адольф Нюренберг вертелся тут же.

– Афанасий Иваныч, долго еще султан пробудет в мечети? – спросила его Глафира Семеновна.

– О, наш султан аккуратен и более двадцать минут в мечети не молится, – отвечал тот. – Минут через пять-семь он уже обратно поедет.

И точно, не прошло и получаса со времени приезда султана в мечеть, как с лестницы со ступеньками, покрытыми красным ковром, был дан сигнал, что султан выходит. Какой-то почтенный паша с седой бородкой махнул платком генералитету и придворным, и все опять начали строиться в шеренгу. В шпалерах войска также раздалась команда, и солдаты начали ровняться. К лестнице с ковром подали шарабан, запряженный парой лошадей золотистой масти в английской упряжке и без кучера. На лестнице показался султан, сошел вниз, сел в шарабан, взял в руки вожжи и, сдерживая лошадей, медленно и совершенно один стал выезжать со двора мечети, кивая кланяющейся ему шеренге пашей и придворных.

При выезде султана за ограду военные хоры грянули турецкий гимн, солдаты закричали приветствие своему падишаху, и он, пустив лошадей рысью, скрылся из глаз публики, завернув за угол.

Сейчас же начали подавать экипажи и генералитету. К каретам султанских жен привели лошадей и стали впрягать их. Когда площадка перед каретами опросталась от стоявших на ней сановников, от толпы халатников в чалмах, поднявшихся уже с колен, отделилось десять – двенадцать человек, и они, вынув из-за пазух какие-то бумаги, бросились к окнам карет султанских жен, протягивая свои бумаги. Но на халатников во мгновение ока налетели заптии и стали их гнать прочь от карет. Некоторых отталкивали прямо в шею, а с одного так заптий даже сбил чалму.

– Вот это так… Вот это ловко! – смеялся Николай Иванович. – Не особенное же здесь уважение к духовенству и к паломникам.

– Турецкие попы и вот эти самого богомольцы, которого сбираются ехать в Мекку, самого нахального народ в Константинополе, – отвечал Нюренберг. – Наши дервиши очень нахального, а эти еще больше.

– Чего им нужно? Чего они лезли к каретам?

– Прошенья разного хотели подать султанским женам.

Но вот лошади впряжены, и кареты с султанскими женами стали выезжать за ограду. При отъезде от мечети султанские жены держали себя уже смелее. Они спустили свой тюль с лица на подбородок, так что лица их совсем были видны для наблюдающей за ними публики. А одна из жен даже для чего-то выглянула из окна кареты.

– Пожилые, совсем пожилые! – воскликнула Глафира Семеновна, когда кареты султанских жен проехали мимо того окна, у которого она сидела. – Пожилые и даже некрасивые! Ну, признаюсь, жен султана я себе совсем иначе воображала. Я думала, что они какой-нибудь неописанной красоты, а они самые обыкновенные женщины с обыкновенными лицами.

Николай Иванович дернул жену за рукав и сказал:

– Чего ты кричишь-то? Чего голос возвышаешь! И вдруг какие слова! За эти слова здесь арестовать могут.

– Ну вот!.. Кто здесь понимает по-русски? – отвечала Глафира Семеновна, а сама опешила и прибавила: – Да ведь я не браню их, а только говорю, что пожилые. Мне казалось почему-то, что султанские жены должны быть самые молоденькие и красавицы. Ну все? Можно уезжать? – спросила она Нюренберга.

– Вся церемония селамлика кончилась. Пожалуйте садиться в экипаж, – отвечал тот.

Супруги стали уходить из комнаты. В прихожей, получив свое верхнее платье, Николай Иванович сказал:

– Надо бы людям-то дать на чай.

– Пс… Не извольте беспокоиться, – протянул Нюренберг свою руку кверху. – Бакшиш направо, бакшиш налево! Всем дал, все будут довольны и потом представлю вам самого подробного счет. Об вас теперь здесь все думают, как о самого богатого русского генерал.

Когда супруги сходили с крыльца, на площади стояли те самые двухколесные арбы, которые перед церемонией привезли песок для посыпки. Теперь песок этот сгребали и вновь складывали в арбы. Это удивило Николая Ивановича, и он спросил Нюренберга:

– Послушайте, неужели здесь так дорог песок, что его надо сгребать и увозить обратно?

– О, такого красного песок у нас нет в Константинополь. Этого песок привозят из-за двести-триста километров по железнова дорога. А теперь у нас при дворе падишаха везде самый большего экономия.

Подан экипаж, и супруги сели в него. Нюренберг вскочил на козлы и сказал Николаю Ивановичу:

– Еще только третьего час, а экипаж у меня нанят на целого день, до шести часов. Если вы, ефендим, и вашего супруга не устали, то можно что-нибудь в городе посмотреть.

– Везите, везите. Показывайте… Заодно уж… – отвечала за мужа Глафира Семеновна.

LVII

Коляска ехала обратно по тем же улицам, по которым супруги Ивановы проезжали и в мечеть. Теперь толпы народа плыли еще теснее, так как на селамлик сбирались постепенно в течение нескольких утренних часов, а по окончании церемонии все двинулись сразу, и так как толпа в большинстве случаев состояла из турок, то все направлялись к мосту, чтобы чрез него попасть в Стамбул, в турецкую часть города. Вагоны конки были переполнены до невозможности, но на подножки их все-таки вскакивали и ехали, держась за поручни. Пассажиров тащили уж шагом. Кондуктор трубил безостановочно. В некоторых местах и экипажу супругов Ивановых приходилось ехать шагом. Собаки, согнанные с тротуара пешеходами, шныряли под ногами лошадей еще в большем числе, и Глафира Семеновна то и дело кричала: «Стойте, стойте! Не задавите собаку!»

– Не беспокойтесь, мадам, здешнего собаки умнее людей… – отвечал с козел Нюренберг. – Они сами себя берегут, держат своего ухо востро, и никогда не случалось, чтобы экипаж задавил собаку.

– Однако их так много здесь искалеченных. Есть хромые, есть в ранах и даже вовсе без ноги, на трех ногах.

– Это они от драки за своего собачьего дамы или оттого, что какого-нибудь собака в чужого улицу забежала, – вот на нее и набросились.

– Как в чужую улицу забежала? Я читала, что здесь собаки бродячие никому не принадлежащие.

– Да… Но у каждого собачьего компания есть своего улица и своего район, а если они в чужого участок забегут, им сейчас трепка. Да не только трепка, а до смерти загрызут. Это еще хорошо, если какого собака только без ноги в своя улица вернется.

– Да что вы! – удивился Николай Иванович. – Стало быть, собака должна жить только в своем участке?

– Да, только в своего участок, где она родилась, – отвечал Нюренберг. – Вот вы вглядитесь в них теперь. Здесь в Пере и Галате есть собаки желтого, черного и белого. Здесь разного собак: есть и с тупого морда и с вострого, есть с большего хвост и с маленького. Они помешались от французского и английского домашнего собак. А в Стамбуле, на той стороне Золотой Рог, – ничего этого нет. Вот мы завтра поедем в турецкого часть города, мечети и базар осматривать, и вы увидите, что в Стамбул только самого турецкого собаки и все желтого, рыжего, как верблюд, с вострого уши и вострого морда. Турецкого люди не держат комнатного собак, и помеси нет. Самого настоящего константинопольского собаки – это в Стамбул. И в Стамбул они здоровее, сытее, шуба ихнего лучше. Турецкого люди не держат в комнатах собак, но к этого уличного собаки добрее, чем здешнего франки из Пера или армянского человеки и греки из Галата. Здесь какого-нибудь повар и кипятком на них плеснет, армянского человек окурок папирос в шерсть заткнет, мальчишка зажженного спичку на спину кинет, а турецкого люди к ним жалость имеют.

– Турки, стало быть, добрее христиан? – удивленно спросила Глафира Семеновна.

– Да, мадам. Там, в Стамбуле, турки их кормят и никогда не бьют, никогда не мучают; и если турецкого человек увидит, что мальчишка кинул в собаку камень, он сейчас схватит его за ухи.

– Николай Иванович, слышишь?

– Слышу, слышу и удивляюсь! А ведь у нас сложилось такое понятие, что если турок, то бесчеловечный зверь, который и человека-то из христиан готов перервать пополам, а не только что собаку.

– О нет, эфендим! Турки имеют много суевериев насчет своего турецкие собаки и никогда их не будут бить. На некоторого турецкого дворы в Стамбул есть цистерны с вода для собак, в некоторые турецкого дома у ворот есть этакого загородка с крышкой, где собака может родить своего щенки. Там они и лежат со щенки. Им бросают всякого остатки, и они едят, им дают пить. Турецкого люди в квартиру к себе собаку не впустят, а так они любят собаки и жалеют.

– Удивляюсь, совсем удивляюсь. Турок до приезда в Константинополь я себе совсем иначе воображала, – сказала Глафира Семеновна. – Чего-чего только у нас про турецкие зверства не рассказывали – и оказывается, совсем наоборот.

– А вот поживите, так увидите, какого это доброго и хорошего народ! – произнес с козел Нюренберг. – И здесь у нас в Константинополь редко когда турок вор… Армянин, грек, славянского человек – вот этого народ надо опасаться.

– Николай Иванович, слышишь? – дернула мужа за рукав Глафира Семеновна. – Просто удивительные вещи он рассказывает.

– Да, слышу, слышу – и вот сижу и удивляюсь: за что же мы это так трепали турок во время войны! Просто даже жалко теперь, – отвечал Николай Иванович.

Но тут экипаж, ехавший труском, принужден был остановиться. Около ларька турка, торговца съестными припасами, застряла целая толпа фесок и турецких женщин с ребятишками. Проголодавшись, находясь с утра на параде, толпа нарасхват раскупала у торговца хлеб, вареную кукурузу, бобы-фасоль, распаренный горох и винные ягоды. В толпе вертелся какой-то молодой длинноволосый оборванец-халатник в скуфейке и с медной чашкой в руках, напоминающей наше лукошко. Он протягивал свою чашечку направо и налево в толпе и зычным голосом кричал: «Гу, гу! Гок! Гок!» – и при этом ударял в нее палкой. В толпе кидали ему в чашку медные пара, пригоршни бобов, кукурузы. Завидя остановившуюся коляску супругов, он тотчас бросился к ней, вскочил на подножку и, тоже протягивая чашку прямо на колени Глафиры Семеновны, закричал: «Гу, гу! Гок, гок!» Та взвизгнула и отшатнулась, откинувшись на спинку коляски.

– Прочь! Чего лезешь! – замахнулся на него Николай Иванович, но тот и ему ткнул чашку чуть не в лицо и крикнул свое: «Гок, гок! Гу, гу!»

– Нюренберг! Да что же это такое! – обратился Николай Иванович к проводнику.

– Это дервиш! Нищий дервиш! Надо дать что-нибудь, а то не отстанет! – отвечал Нюренберг с козел и стал говорить дервишу что-то по-турецки, махая рукой.

Дервиш соскочил с подножки, но стоял с протянутой чашкой, бормотал что-то и при этом закатывал под лоб глаза и потопывал голыми ногами по мостовой. Нюренберг полез в карман, вынул оттуда тоненькую турецкую бронзовую монету с дырочкой и кинул ему в чашку. Дервиш не отошел и продолжал бормотать и стоять в той же позе.

– Ах, нахального человек! – возмутился Нюренберг. – Получил от вас монету и теперь от ханым, то есть от вашего барыня, требует.

В чашку брошена вторая монета – и тогда только дервиш отбежал от экипажа.

– Дервиш… Мусульманского монах нищий… Вот хуже этого нахального человек в Константинополь нет люди! И полицейского заптий ничего не может с ними делать. Ударить его по шее или в полицейского дом взять – сейчас турки за него заступятся и отнимут, да и самого заптия приколотят, потому они его считают за святого человек, – пояснил Нюренберг и прибавил: – Самого скверного люди. Смотрите, какого сильного, красивого человек, а ленивый и работать не хочет.

Экипаж, окруженный жующей толпой, двинулся вперед.

LVIII

– Однако я ужасно как есть хочу, – шепнула Глафира Семеновна мужу. – Ведь, кроме этих маленьких буше, которые были поданы в гостинице к чаю, я ничего сегодня не ела.

– Да и у меня в желудке так пусто, что даже воркотня началась, как будто кто-то на контрабасе играет, – отвечал Николай Иванович.

– Вот видишь. А между тем ты-то главным образом и съел те буше, что были поданы к чаю.

– А много ли их было подано-то? Всего и было-то пятнадцать – двадцать штук с трехкопеечную монету. В ресторан заехать, что ли? Ведь до обеда еще долго. В гостинице объявили, что там табльдот для дине[129] будет в семь часов, а теперь только три. Скажем, чтобы проводник свез нас в ресторан.

– С удовольствием бы поехала и съела чего-нибудь кусочек, но боюсь, что нас кониной накормят.

– Ну вот… При проводнике-то! Афанасий Иваныч! Куда мы теперь едем? – обратился Николай Иванович к Нюренбергу.

– А вот видите эта большего башня, что стоит впереди? Я ее вам показать хочу, – отвечал Нюренберг. – Это знаменитого башня от Галата, построенного в самого древнего времена генуэзцами. Это остатки крепости. От нее идут остатки старого крепостного стена.

– Да что в башне внутри-то? Есть что-нибудь замечательного? – допытывался Николай Иванович у проводника.

– Внутри ничего. Но оттуда самого лучшего вид на Босфор, на Золотого Рог, на Мраморного моря, на весь Константинополь. Оттуда вы увидите весь город и его окрестности.

– Да ведь туда лезть надо, взбираться?

– Да, это очень высоко. Но мадам может подниматься не сразу. Это большего примечательность от Пера и Галата.

– Глаша, полезешь? На Эйфелеву башню в Париже лазили.

– Бог с ней. Я есть хочу. Ведь видим мы ее отсюда. Большая, круглая башня, сначала снизу не отделенная ярусами, а потом вверху четыре яруса с арками – вот с нас и довольно.

– Нет, я к тому, что вот он говорит, что это большая достопримечательность. А вдруг в Петербурге кто-нибудь из бывалых в Константинополе спросит нас: «Были вы на башне Галаты?»

– А ты отвечай, что были. Были, мол, и видели все окрестности города. Вид, мол, великолепный, и весь город как на ладони. А то еще лазить наверх! Скажи ему, чтоб он лучше свез нас в ресторан. Если я кушанья никакого есть буду не в состоянии, то хоть кофею с булками напьюсь.

– Послушайте, Нюренберг, – обратился Николай Иванович к проводнику. – С нас довольно и того, что мы посмотрели эту башню снаружи. Свезите-ка нас лучше в какой-нибудь хороший ресторан. Мы хотим закусить до обеда.

– С удовольствием, эфендим… – оживился проводник. – В какого ресторан вы желаете: в турецкого или в французского?

– Глафира Семеновна, да пойдем в турецкий ресторан? – обратился к жене Николай Иванович. – Надо ведь нам и турецкий ресторан посмотреть. Европейские-то рестораны мы уж видали да и перевидали. А вон Нюренберг столько хорошего про турок рассказывает.

– Поехала бы, но, право, боюсь насчет конины. Ведь турки хоть и добрый и честный народ, а конина-то у них, как у магометан, первое блюдо.

– Нюренберг, вот жене и хотелось бы побывать в турецком ресторане, но она боится, как бы ее там не накормили кониной… Понимаете? Лошадиным мясом, – сказал Николай Иванович проводнику.

– Пхе… Что вы, мадам… – улыбнулся тот. – Я пятнадцать годов живу в Константинополь, а не слыхал, чтобы в турецкого ресторан с лошадиного мяса кормили. Разве по особого заказу кто потребует.

– Ну вот… Магометане даже у нас в Петербурге лошадиное мясо едят, и первый это для них деликатес. Опять же кумыс… Могут и его подмешать. А подадут что-нибудь на лошадином масле вместо коровьего? – говорила Глафира Семеновна.

– Нет-нет. Ничего этого здесь нет, и вы не бойтесь. Только бычьего мясо в турецкого ресторан дают. Бычьего, бараньего и куриного. Хм… Лошадиного! Здесь лошадь большего цена имеет.

– Да ведь старых и искалеченных-то лошадей бьют.

– Это мясо покупают бедного люди, носильщики, разносчики, нищего народ. А я вас свезу в самого лучшего турецкого ресторан, где турецкого офицеры и полковники обедают.

Нюренберг стал что-то говорить кучеру по-турецки. Тот обернул лошадей.

– Куда это вы? – спросил Николай Иванович.

– Надо через мост ехать в Стамбул. Там самого лучшего турецкого рестораны, а здесь в европейского часть нет, – отвечал проводник.

– Да ведь это ужасная даль будет. Тогда свезите нас в европейский ресторан, – сказала Глафира Семеновна.

– Нет-нет! – поспешно воскликнул муж. – Согласилась, так уж поедем в турецкий ресторан. Нюренберг! Вали в турецкий!

Лошади помчались обратно, сделали с четверть версты, свернули в другую улицу и стали подъезжать к Новому мосту.

– Только уж вы, пожалуйста, Афанасий Иванович, объясните там в ресторане и последите, чтобы нам чего-нибудь такого очень уж турецкого не подали.

– Будьте покойны, мадам, что вы будете кушать самого свежего, самого лучшего провизия… Турецкого кушанья очень хорошего кушанья, но они очень жирного кушанья и с много лук, чеснок, переца и паприка, но я скажу, чтобы этого приправа положили вам поменьше.

– Нет-нет, не надо. Попробуем уж настоящий турецкий вкус! – воскликнул Николай Иванович. – С чесноком я даже очень люблю.

– О, чеснок и паприка очень хорошего вещь! – причмокнул на козлах Нюренберг.

– Любишь? Впрочем, тебе-то еще бы не любить! Вам, Нюренберг, нельзя не любить чеснок, вы из чесночного племени. Цибуля[130] и чеснок, – шутя заметил Николай Иванович. – А вот что я его люблю – это удивительно.

– Да может быть, эфендим, и вашего прадедушка или дедушка…

– Что? Еврей? Врешь! Шалишь! Чистокровный славянин с берегов Волги, Ярославской губернии, Любимовского уезда, был мой дедушка. И ты этого не смей говорить. А вот люблю, чтобы в иных блюдах чесночок был припущен. Баранина с чесночком – прелесть, свежепросольный огурчик с чесночком – один восторг.

Николай Иванович говорил, смакуя, и даже облизывался.

– А я так только колбасу с чесноком люблю, – проговорила жена.

– Ну вот видишь, видишь… Стало быть, и турецкие кушанья тебе будут по нутру.

– Ни за что на свете! Пусть турок изжарит мне кусок мяса вроде бифштекса – буду есть, а потом кофеем запью. А турецких блюд – ни-ни. Я еду в турецкий ресторан только посмотреть турецкую обстановку, чтобы знать, какие турецкие рестораны бывают.

Экипаж ехал по мосту, направляясь через Золотой Рог в Стамбул.

LIX

– Вот нашего знаменитого Айя-София во всей своего красота на горе стоит, – указал Нюренберг с моста супругам, когда экипаж чуть не шагом пробирался среди пестрой толпы, спешившей с селамлика домой на турецкий берег Золотого Рога.

Гигантская мечеть, окруженная минаретами, высилась во всем своем величии над Стамбулом.

– Завтра ее можно будет осмотреть? – спросил Николай Иванович.

– Непременно. Завтра, эфендим, мы осмотрим все лучшего мечети, – отвечал Нюренберг. – Прежде на этого случая нужно было доставать билет и давать бакшиш направо, бакшиш налево каждого турецкого дьячку, а теперь ничего этого не надо. За осмотр каждого мечети такса… Вы приезжаете в мечеть, берете билет, которого стоит двадцать пиастров, и без всякого хлопот смотрите, что вам угодно. Как в театре: покупаете билет для входа и можете гулять и смотреть что хотите. Каждого мечети стоит двадцать пиастров.

– Да ведь это теперь заведено и в Париже, в соборе Нотр-Дам-де-Пари, – заметила Глафира Семеновна мужу. – Помнишь, мы также взяли билеты и осматривали всю ризничью и другие замечательности.

– И все-таки монахи, показывавшие нам достопримечательности, протягивали руку пригоршней, и мы давали им по франку, – отвечал тот.

Въехали на турецкий берег и потянулись по длинной улице, по которой также скользили одноконные вагоны железной дороги. Улица была с каменными домами полуевропейской постройки, с тротуарами, газовыми фонарями. Нижние этажи домов были заняты отворенными настежь лавками, с выглядывающими из них турками в фесках, в европейском платье и в турецких куртках и шароварах. Лавки были исключительно с съестными припасами или торгующие топливом. Виднелись дрова в вязанках, каменный и древесный уголь. Попадались пустыри со складами строительного материала – досок, бревен, кирпича, камня, бочек с цементом. Проехали мимо маленького, упраздненного очевидно, кладбища с турецкими памятниками – тумбы, увенчанные чалмой, с несколькими старыми кипарисами, лезущими в небо и полуразвалившейся каменной оградой.

– Диван-Йолу… Самого лучшего турецкого улица в Стамбул, – отрекомендовал Нюренберг улицу. – Все равно что вашего петербургского Невский проспект, – прибавил он.

– Вот уж нисколько-то не похоже! – вырвалось у Глафиры Семеновны. – Скорей же эта улица смахивает на Большой проспект на Петербургской стороне, но тот все-таки куда шире! Не правда ли, Николай? – обратилась она к мужу.

– Пожалуй, что так… Здесь, так же как и на Большом проспекте, попадаются садики из нескольких деревьев.

– Здесь на дворах садиков много, эфендим, – сказал с козел Нюренберг. – Но еще больше этого садиков в маленького улица, которые пересекают нашу Диван-Йолу. Там дома маленького, для одного семейства, деревянного дома, и почти на каждого двора есть или садик, или пять-шесть кипарисного дерева. Сейчас мы свернем в такова улица, и вы будете видеть самого настоящего турецкого житье… Европейского человек там и на сто турок один нет.

Он пробормотал что-то кучеру по-турецки, и экипаж свернул в первую же улицу, пересекавшую Диван-Йолу, и поехал шагом по мостовой из крупного камня.

Декорация тотчас же переменилась. По правую и по левую сторону узкой улицы жались друг к другу небольшие, пестрой окраски домики с окнами без симметрии, прикрытыми деревянными решетчатыми ставнями-жалузи, окрашенными в зеленый цвет. Редко где попадалось окно с отворенными ставнями, но оно уж непременно было изнутри завешано густым узорчатым тюлем. Дома были двухэтажные и даже трехэтажные, но такой странной постройки, что второй этаж выдавался вперед на улицу над первым по крайней мере на сажень вперед, а над вторым этажом выдавался третий, так что у трехэтажного дома образовывалось два навеса на улицу. Ворота между домами, ведущие во двор, узенькие, деревянные, тоже пестрой окраски, настолько узки, что в них пройдет разве только вьючная лошадь. Из-за ворот, составлявших просветы между домов, торчали кипарисы и голые от листьев, но уже цветшие розовым цветом миндальные деревья.

– Вот эта улица самого старотурецкого жилье, – отрекомендовал Нюренберг. – Здесь на каждого двор есть сад, и в саду фонтан.

– А во двор войти и посмотреть нельзя? – спросил Николай Иванович.

– Пхе! Нет, ни за что на свете! – отрицательно покачал головой Нюренберг. – Туда мужского персона может войти только с самого хозяин.

– Отчего?

– Да ведь это в каждого дома гарем.

– Да что вы! – удивленно произнес Николай Иванович и даже приподнялся с своего места в коляске, весь обратившись в зрение, устремленное на зеленые решетчатые ставни. – Глаша! Слышишь? Это гаремы. Вот они гаремы-то какие!

– Ну так что ж из этого? – отвечала супруга, подозрительно-ревниво взглянув на мужа. – Чего ты петухом-то таким встрепенулся? Даже привскочил… И глаза заиграли, как у кота в марте месяце.

– Да я что же? Я ничего… – несколько опешил Николай Иванович и продолжал: – Так вот какие гаремы-то в Турции бывают! А жены турок – вот за этими ставнями? – спрашивал он Нюренберга.

– Да, за этими ставнями, а то так на дворе, в саду.

– Но отчего же на улице никого не видать? Только одни собаки.

– А это турецкого-то кейф и есть. Теперь такого время, что турки после обеда отдыхают. Да и вообще здесь всегда тишина и очень мало прохожего люди. А женского жизнь вся на дворе. Вот, впрочем, турок с кувшинами воду несет. Вот турецкого дама в шелкового капоте из гостей идет.

– На всю-то улицу два человека!

– Два да нас четверо – шесть. Для здешнего самого турецкого улица это уже много. Тут только сами хозяева вот от этого домов ходят. А женщины из гарем ведь выходят очень редко на улицы.

– Бедные турецкие женщины! – вздохнула Глафира Семеновна. – В каком они стеснении! Разве это жизнь! Взаперти, в четырех стенах! Не смеют даже выглянуть в окошко.

– О, мадам!.. Теперь они все на нас смотрят сквозь жалузи. Только мы их не видим, а они все у окон, – отвечал Нюренберг. – Как только нашего экипаж застучал с своего колесы по мостовой – они все бросились к своего окнам и смотрят. Здесь это большого эпоха, когда экипаж. Все у окон. Я вон сквозь ставни вижу даже черного глаза…

– Да-да. И я вижу, – сказала Глафира Семеновна.

– И я, и я вижу! – воскликнул Николай Иванович. – Даже четыре глаза вижу… А вот еще…

– Тебе как не видать! Ты все увидишь! – огрызнулась на мужа супруга.

– Глаша, голубушка, за что же ты сердишься? Ведь на то глаза во лбу, чтобы видеть. Смотрят, смотрят. Действительно, из всех окон смотрят на нас.

Из одного дома сквозь ставни донеслись на улицу звуки рояля. Играли из оперетки «Дочь рынка». Немного погодя к звукам рояля пристали звуки скрипки.

– Это турецкого дамы музыкой забавляются.

– Бедные! Совсем как в курятнике куры! – опять произнесла Глафира Семеновна.

– И все-таки, мадам, теперь ой-ой как больше свободы. А прежде-то что было! Теперь есть много молодого турки, которого совсем либералы и европейского люди, – отвечал Нюренберг.

– Да какой тут либерализм! Что вы! Держат жен в курятниках.

– Ну, теперь вы видели самого настоящего турецкого улицу и турецкого дома, а сейчас увидите самого настоящего турецкий ресторан, – проговорил Нюренберг и приказал кучеру обернуть лошадей.

LX

Опять выехали на улицу Диван-Йолу и как бы из деревенского затишья вновь попали в водоворот кипучей городской жизни. Улица упиралась в площадь с прекрасными зданиями и мечетью с минаретами. Не доезжая этой площади, экипаж остановился около одного из домов, нижний этаж которого был скрыт под парусинным навесом.

– Пожалуйте… самого лучшего турецкого ресторан, – проговорил Нюренберг, соскакивая с козел.

Супруги вышли из экипажа и подлезли под навес, где находился ресторан. Двери ресторана были распахнуты, и на них висели заколотые селезень и петух в перьях. На пороге стояло и сидело пять-шесть буро-рыжих собак с взорами, обращенными в ресторан. Пройдя между собак, супруги вошли в довольно мрачное помещение, состоящее из большой комнаты с диванами по стенам и столиками с мраморными досками около этих диванов. На диванах сидели, поджав под себя одну или обе ноги, фески в бородах и усах. Одни с аппетитом уписывали что-то с тарелок ложками, другие, покончив с едой, пили из больших стаканов лимонад или воду с вареньем и покуривали шипящий наргиле[131], с большим усилием втягивая в себя через воду табачный дым. В углу какой-то старик-турок с седой бородой, но с черными, сросшимися в одну дугу бровями держал в руках остов курицы и самым аппетитным образом обгладывал на нем последние остатки мяса. На столе лежали три-четыре турецкие газеты, но их никто не читал. Пахло чадом от пригорелого жира, ибо у задней стены, как раз против входа, помещался большой закоптелый очаг и около него жарили на древесных угольях вздетые на железные прутья куски мяса. Около очага молодой парень в феске и белом переднике мешал что-то уполовником в медном горшке, поставленном на табуретке. Посреди комнаты, ближе к входу, было возвышение, а на нем прилавок, уставленный графинами с яркими фруктовыми эссенциями для прохладительного питья и целыми стопками цветных фаянсовых блюдцев и колонками из стаканов, вставленных один в другой. Тут же стояли вазы с апельсинами, яблоками, грушами, а с потолка висели на веревке, связанные вместе, несколько ананасов. Из-за прилавка торчала голова турка в феске и седых усах.

При входе супругов Ивановых в сопровождении Нюренберга голова турка из-за прилавка начала кланяться, причем ко лбу прикладывалась ладонь руки.

Видя такую непривычную обстановку, Глафира Семеновна говорила:

– Николай, я, ей-ей, боюсь… Смотри, как на меня подозрительно все смотрят.

– Да что ты, душенька! Где же подозрительность-то! Напротив, я вижу самые добродушные лица, – отвечал муж.

Нюренберг суетился и предлагал супругам усесться на диван за один из столиков.

– А то так можно на галерее поместиться. Здесь есть сзади этого комната маленького галерея, выходящего на двор, а на дворе маленького садик и фонтан, – говорил он.

– Нет, уж лучше здесь сядем и будем в самом центре турецкого ресторана, – отвечал Николай Иванович. – Садись, Глаша, – обратился он к жене и сел.

Та все еще не решалась занять место и спросила Нюренберга:

– Послушайте, Афанасий Иванович, может быть, сюда дамы вовсе и не ходят?

– Турецкого дамы – нет, не ходят. А каждого американского леди, каждая английского мисс, которого приезжают в Стамбул, всегда бывают, – отвечал проводник и захлопал в ладоши.

Из-за прилавка вылез усатый турок и, прикладывая ладонь к феске и к груди и кланяясь, подошел к супругам. Нюренберг заговорил с ним по-турецки.

– Афанасий Иваныч, вы карту кушаний у него потребуйте, и по карте я выберу себе что-нибудь самое распротурецкое, – сказал проводнику Николай Иванович.

– Карты здесь нет, а вот господин кабакджи[132] предлагает самого лучшего пилав из курицы и долмас из баранины.

– Для меня ничего, кроме бифштекса, – заявила Глафира Семеновна. – Но, пожалуйста, скажите хозяину, чтобы не из лошадиного мяса. Мы вдвое заплатим, а только чтобы была бычья говядина.

– Я уже спрашивал, мадам. Бифштексов у него повар не делает, а если вы желаете, то вам приготовят самого лучшего кусок филе на вертеле.

– Из бычьей говядины? – переспросила Глафира Семеновна.

– Да-да. Из бычьего говядина. А про лошадиного мяса бросьте вы, мадам, и думать. Нет здесь такого говядина.

– Как же в Петербурге у нас все рассказывают, что мусульмане просто обожают лошадиное мясо.

– Только не в Константинополе. Вам, эфендим, пилав из курицы? – обратился Нюренберг к Николаю Ивановичу.

– Вали пилав! Пилав так пилав. А нет ли еще чего-нибудь потуречистее, чтобы было самое распротурецкое?

– Долмас.

– А что это за долмас такой?

– Жареного рис и бараньего мясо в виноградного листьях.

– Так это разве турецкое блюдо? Мы его у братьев-славян едали. А ты выбери что-нибудь из турецкого-то турецкое.

Нюренберг опять начал с кабакджи переговоры на турецком языке и наконец объявил, что есть гусиная печенка с луком и чесноком.

– Ну, жарь гусиную печенку с луком и чесноком.

– Баклажаны и маленького тыквы можно сделать с рисом и бараньим фаршем.

– Опять с рисом? Да что это вам этот рис дался!

– Самого любимого турецкого кушанья – рис.

– Николай! Да куда ты столько всяких разных разностей заказываешь! Заказал два блюда – и довольно, – останавливала мужа Глафира Семеновна.

– Матушка моя, ведь это я не для еды, а для пробы. Ну хорошо. Ну довольно два блюда – пилав и печенка. А что же сладкое? Надо и турецкое сладкое попробовать. Советую и тебе что-нибудь заказать для себя. К сладкому уж никоим образом лошадятины тебе не подмешают, – сказал Николай Иванович жене.

– Пусть подаст мороженого, только не сливочного, а то я знаю, какие здесь могут быть сливки!

– Мороженого, мадам, здесь нет, – отвечал Нюренберг. – Мороженого мы в кафе у кафеджи получим. Самого лучшего мороженого. А вот у него есть хорошего яурт.

– Это еще что за яурт такой?

– А это кислого молоко с сахаром, с вареньем, с корица, гвоздика и…

– Довольно, довольно! – перебила Нюренберга Глафира Семеновна. – За молоко спасибо. Знаю я, чье здесь молоко подают. Ведь это то молоко, из которого кумыс делают.

– О, мадам! Зачем такого подозрительного?..

– Ну так вот… Муж что заказал себе, того ему и пусть подадут, а мне филе на вертеле. Да пожалуйста, чтобы с соленым огурцом.

– Кабакджи говорит, что есть цветного капуста.

– Ну, с цветной капустой…

Нюренберг стал по-турецки передавать хозяину ресторана заказ супругов, подошел к его прилавку и что-то выпил из налитой ему рюмки.

Старик-турок с большой седой бородой и черными бровями дугой, обглодав окончательно остов курицы, кинул его на улицу сидевшим на пороге ресторана собакам и, держа свои сальные руки растопыренными, направился мыть их к находящемуся у стены фонтанчику-умывальнику.

LXI

Начали подавать на стол. Турчонок-подросток, с почерневшей уже усами верхней губой, в неизбежной феске и пестром переднике до полу, напоминающем наши малороссийские плахты, подал прежде всего судок с перцем, солью, уксусом и горчицей и поставил его на непокрытый мраморный стол. Затем перед Глафирой Семеновной была поставлена глубокая тарелка с накрошенным на мелкие кусочки мясом, изжаренным на вертеле. Половину тарелки занимали кусочки сочного мяса с вытекающим из них розовым соком, а другую половину неизбежный во всех турецких блюдах рис с луком.

– Постой, постой, – остановил турчонка Николай Иванович. – Ты прежде стол-то скатертью накрой, а потом подавай, – старался он объяснить таращившему на него глаза турчонку жестами насчет скатерти. – Скатерть… Покрыть…

– Здесь, эфендим, скатерти не полагается, – с улыбкой отвечал Нюренберг, сновавший около стола и что-то прожевывающий.

– Как не полагается? Отчего?

– Ни в одного турецкого ресторан не полагается ни скатерть, ни салфетка… Видите, все без скатерти кушают. Такой уж обычай.

Глафира Семеновна брезгливо глядела в тарелку и говорила:

– Зачем же они нарезали говядину-то? Что это? Словно кошке… И рису наложили. Я рису вовсе не просила.

– Мадам, надо знать турецкого порядки… – наклонился к ней проводник. – Если вам они не нарезали бы мясо, то как же вы его кушать станете? В турецкого ресторане ни вилка, ни ножик не подают.

– Еще того лучше! Чем же мы есть-то будем?

– С ложкой… Вот хорошего настоящего серебряного ложка. Здесь все так.

– Дикий обычай, странный. Но в чужой монастырь с своим уставом не ходят. Будем есть ложками, Глафира Семеновна, – сказал Николай Иванович, подвигая и к себе поданную ему тарелку с пилавом и ложкой. – Ни скатерти, ни салфеток, ни вилок, ни ножей… Будем в Петербурге рассказывать, так никто не поверит.

Он зачерпнул ложкой пилав, взял его в рот, пожевал и раскрыл рот.

– Фу, как наперчено! Даже скулу на сторону воротит! Весь рот ожгло.

– Хорошего красного турецкого перец… – подмигнул Нюренберг.

– Припустили, нарочно припустили… Русский, мол, человек выдержит. Вы уж, наверное, почтенный, сказали, что мы русские?

– Сказал. Но здесь все так кушают. Здесь такого уж вкус. Турки иногда даже прибавляют еще перцу. Вот нарочно на столе перец и поставлен.

– Скуловорот, совсем скуловорот… Боюсь, как бы кожа во рту не слезла, – продолжал Николай Иванович, проглотив вторую ложку.

– И ништо тебе! Пусть слезает. Не суйся в турецкий ресторан. Ну чего тебя понесло именно в турецкий, если есть европейские рестораны! – говорила ему жена.

Она все еще не касалась своего кушанья и смотрела в тарелку, пошевеливая ложкой кусочки нарезанного сочного мяса.

– Тут, кроме перцу и чесноку, что-то есть, – продолжал Николай Иванович, проглотив третью ложку пилава. – Оно вкусно, но очень уж забористо. Боюсь, нет ли здесь серной кислоты… – обратился он к проводнику.

– Что вы, что вы, эфендим!.. Кушайте и не бойтесь, – махнул тот рукой. – Тут красного перец, лук, чеснок, паприка, шафран и… Эта… Как его? Имбирь.

– Ужасно ядовито с непривычки… Конечно, раза три поесть, то можно привыкнуть, потому русский человек ко всему привыкает, но… Фу! – вздохнул вдруг Николай Иванович, открыв рот. – Надо полагать, что вот имбирь-то этот и объедает все внутри. Ведь у меня теперь не только рот горит, а даже и внутри…

– Горит, а сам ешь. Брось… Еще отравишься, и придется мне везти твое мертвое тело из Константинополя в Россию… – заметила ему жена.

– Тьфу-тьфу! Типун бы тебе на язык! Ведь скажет тоже! Но отчего ты сама-то не ешь? Ведь у тебя только жареная говядина, и ничего больше, – сказал он.

– Боюсь.

– Да ведь жареная говядина уж наверное без перца. Ты попробуй…

Глафира Семеновна осторожно взяла ложкой кусочек мяса, пожевала его – сказала: «Дымом пахнет» – и, выплюнув в руку, кинула на порог сидевшим там собакам.

К куску бросилась одна собака, потом другая, и произошла легкая трепка из-за куска.

– Нет, я не стану есть, – отодвинула Глафира Семеновна от себя тарелку. – Лучше уж голодом буду… Или вот хлеба поем… Да и сырое мясо. А я не люблю сырого. Я отдам бедным собакам, – прибавила она.

– Оставь, оставь… Тогда я съем… – остановил ее муж. – А пилав очень уж пронзителен. Лучше мы его отдадим бедным собакам. На` вот пилав… Тут есть кусочки курицы.

Они переменились тарелками, и Николай Иванович принялся есть жареное мясо. К нему наклонился Нюренберг и шепнул:

– Может быть, рюмочка водочки хотите? С водкой всегда лучше.

– Да разве здесь есть? – воскликнул Николай Иванович и даже бросил ложку на мраморный стол, удивленно смотря на проводника.

– Русского нет, но турецкого есть. Турецкого мастика… Мастика называется.

– Глаша! Слышишь, водки предлагает выпить. В турецком ресторане водка… – обратился Николай Иванович к жене.

– Да что ты! Послушайте, Афанасий Иванович, – сказала та проводнику, – какая же водка в турецком ресторане и в турецкой земле! Ведь и по закону, по турецкой вере…

– О, мадам, – махнул Нюренберг рукой. – Все это пустого сказки, и турецкого люди теперь так же пьют, как и все, особенно в такой город, как Константинополь. Не пьют так, чтобы всякого видел, но по секрету пьют. Магомет запретил для исламского люди вино, виноградного вино, а мастика – не вино. Мастика – это все равно что вашего русского наливка. Да и вино пьют! – прибавил он.

– Так давайте, почтеннейший, скорей давайте. Велите скорей подать рюмку турецкой водки, – торопил Николай Иванович Нюренберга. – С водкой куда лучше…

– А мне за вашего здоровье можно? – спросил тот.

– Пей, братец, пей – что тут разговаривать!

По приказанию проводника турчонок подал большую рюмку толстого стекла, наполовину налитую прозрачным, как вода, содержимым.

– Турецкую водку пьем… Ах ты, Господи! – умилился Николай Иванович, глядя на рюмку и приготовляясь выпить. – Только зачем же он полрюмки налил? Мы полным домом у себя в Петербурге живем, – спросил он проводника.

– Такого уж турецкого обычай. Везде так.

Николай Иванович выпил, посмаковал и сказал:

– Да это простая подслащенная анисовая водка, как наш келлеровский допель-кюмель.

– Вот, вот… Только крепче… Здесь самого крепкого спирт, – подмигнул Нюренберг.

Глафира Семеновна смотрела исподлобья на только что выпившего мастики мужа и говорила:

– А я-то радовалась, а я-то торжествовала, что мы в такой город приехали, где ни водки, ни вина ни за какие деньги достать нельзя!

LXII

Глафира Семеновна так ничего и не ела в турецком ресторане. Кабакджи очень сожалел об этом, ахал, разводил руками, предлагал ей через переводчика скушать хоть цветной капусты, но она отказалась. Николай Иванович съел жареного мяса с поданным на салат громадным соленым томатом, опять сильно наперченным; гусиной печенки он не мог есть. Это было что-то чрезмерно жирное, плавающее в гусином сале и в то же время сладкое, перемешанное чуть ли не с пюре из чернослива или винных ягод. Печенка была скормлена собакам, и супруги отправились. Николаю Ивановичу очень хотелось остаться и пображничать в турецком ресторане, выпить еще рюмку мастики и выкурить наргиле, но супруга не дозволила.

– Довольно, довольно, – сказала она. – Поедем домой. Меня и корсет жмет, и вся я как вареная, до того устала. Ведь мы в вагоне так плохо спали. Что? Трубку водяную хочешь испробовать? Успеешь. Мы не на один день в Константинополь приехали. По турецким кабакам-то еще придется шляться.

– Скушай ты хоть сладкого пирога с вареньем. Тут есть сладкий пирог, – предлагал муж.

– Ничего я не буду здесь есть. Афанасий Иваныч купит мне фунт швейцарского сыру и булок по дороге, и я в гостинице закушу.

Пришлось отправиться домой.

Опять потянулась длинная Диван-Йолу. Ехать по улицам было уже свободнее. Народ разошелся по своим домашним щелям и не наводнял больше ни улицы, ни мост. Даже собаки перестали бродить посреди улицы и лежали на тротуарах, прижавшись к цоколям домов. Переехали мост, миновали Галату и стали подниматься по Большой улице Перы. Здесь также наполовину улеглось движение. Только носильщики и вьючные ослы и лошади тащили куда-то тюки и ящики. Даже в окнах кофеен поредели сидевшие там турецкие фески и европейские шляпы котелком. Начались, очевидно, часы обыденного затишья. Даже приказчики из французских магазинов высыпали на пороги своих лавок и, покуривая папиросы, позировали, выставляя то одну, то другую ногу в пестрых брюках вперед и держа правую руку за жилетом около цветного галстуха шарфом. Изредка только к какой-нибудь парфюмерной лавке подъезжала двухместная карета, из нее выходила аристократка-турчанка с закутанным лицом и в шляпке с целой пирамидой цветов и перьев и в сопровождении соскочившего с козел ливрейного евнуха исчезала в дверях склада благовонных товаров. Зато над магазинами, в верхних окнах домов, появились головы и бюсты гречанок, армянок и евреек с необыкновенно развитой черной шевелюрой. Эти барыни, очевидно, уже пообедали, лежали на подушках на подоконниках и смотрели на улицу.

Экипаж подкатил к гостинице. Из подъезда выскочил рослый гайдук в черногорском костюме и стал помогать супругам выходить из коляски. В вестибюле опять лакеи во фраках и белых галстуках, распорядители во фраках и с воротничками, упирающимися в подбородок и не позволяющими вертеться голове, турчонки асансера в фесках и синих куртках. К супругам подошел длинный, как сельдь, англичанин в рейтфраке и белых суконных панталонах, рекомендовался директором компании, которая содержит гостиницу, и на плохом французском языке заговорил с ними.

– Вуаля, монсье… Се ма фам… Она понимает… а муа – плохо… – указал ему Николай Иванович на жену.

Англичанин, держась как палка, обратился к Глафире Семеновне и говорил ей что-то довольно долго, но наконец поклонился и ретировался.

– Об чем он? – спросил жену Николай Иванович.

– Говорит, что если мы проживем у них в гостинице более десяти дней и будем аккуратно посещать табльдот, то он скинет нам с общего счета пятнадцать процентов. «Очень, – говорит, – жаль, что вы не взяли у нас сегодня второго завтрака».

– А из-за завтрака ихнего прозевали бы султана? Вечная, старая заграничная история. Хотят на аркане в свою столовую тянуть.

Только что хотели они влезать в подъемную машину, как подошел распорядитель с таблеткой и карандашом в руках.

– Надеюсь, что вы сегодня посетите, монсье и мадам, нашу столовую и будете обедать у нас? – сказал он. – Обед у нас в восемь.

– Вуй, вуй!.. – отвечал Николай Иванович, поняв слово: «дине» и «саль а манже»[133], – и махнул рукой распорядителю.

– Вотр ном[134], монсье?

– Иванов… Николя Иванов и мадам Глафир Иванов…

Распорядитель поклонился и стал записывать в таблетки.

Подъемная машина свистнула и начала подниматься.

Вот супруги в своей комнате. Опереточная горничная около Глафиры Семеновны и спрашивает ее, сейчас она будет переодеваться к обеду или потом.

– Алле, алле… Я сама… Же сюи фатиге… Мерси…[135] – машет Глафира Семеновна горничной, помогающей ей раздеться, сбрасывает с себя лиф, корсет и остается в юбке. – Принесите мне чашку кофе с молоком и булку, – приказывает она.

Горничная смотрит на нее недоумевающе и исчезает.

Сбрасывает с себя Николай Иванович визитку и жилет и валится на диван.

– Фу! Устал, – произносит он.

Стук в дверь. Стучит Нюренберг. Глафира Семеновна накидывает на себя платок и впускает его.

– Когда прикажете, эфендим, явиться к вашего услуга?

– Послушайте, милейший, нам сегодня хотелось бы куда-нибудь в театр, – говорит ему Николай Иванович.

– Вы с вашего супруга хотите?

– Да-да-да… Не сидеть же ей дома. Она-то главная театральщица у меня и есть.

– Нашего театр все такого, куда дамского пол не ходит. Тут кафешантан.

– Отчего не ходят? С мужем и в кафешантан можно.

– Тут у нас все такого кафешантан, что нашего извозчики сидят, нашего лодочники, нашего солдаты и матросы.

– Но ведь те в дешевых местах сидят, а мы возьмем первые места.

– В константинопольского кафешантаны все места одного сорта.

– Но неужели у вас нет настоящего большего театра? Оперы, например, драмы.

– Теперь нет. Приезжала маленького итальянского опера, но теперь уехала, приезжала труппа французского актеров, а теперь она в Адрианополе.

– Да нам не нужно итальянского и французского. Вы нам турецкий театр покажите. Чтобы на турецком языке играли.

– На турецкого языка?

Нюренберг задумался, но тотчас же ударил себе рукой по лбу и сказал:

– Есть на турецкого языка. Французского оперетка на турецкого язык.

– Вот-вот… Такой театр нам и давайте. Нет ли еще драмы турецкой какой-нибудь позабористее, но чтобы играли турки и турчанки.

– Турецкого оперетка есть, но играют ее, и хоть на турецкого языке, армянского, греческого и еврейского мужчины и дамы.

– А отчего же не турки и турчанки?

– Пхе… Как возможно! А шейх-уль-ислам? Он такого трепку задаст, что беда!..

– Ну, так добудьте нам билеты в турецкую оперетку с армянами и греками.

Нюренберг поклонился и ушел. Появилась горничная и объявила, что подать кофе теперь нельзя, потому что повара все заняты приготовлением обеда, а гарсоны накрывают в столовой на стол.

– Кофе с молоком и хлебом у нас в гостинице можно получить только от семи часов утра до одиннадцати, – сказала она, разумеется, по-французски.

– Подлецы! Вот вам и европейский ресторан! – сердито проговорила Глафира Семеновна, развернула сыр и булки, купленные ей Нюренбергом по пути в гостиницу, и жадно принялась закусывать.

LXIII

В шесть часов в коридоре раздался пронзительный звонок. Супруги, лежавшие в дезабилье – один на диване, другая на кровати и отдыхавшие, всполошились.

– Что такое? Уж не к обеду ли? – вскочила Глафира Семеновна. – А я еще и не одета.

– Как же, душечка, к обеду. Давеча обер-кельнер явственно сказал, что обед в восемь часов, – отвечал Николай Иванович.

Звонок повторился с большею силой.

– Так спроси. Накинь пиджак, выйди в коридор и спроси, – продолжала Глафира Семеновна. – Очень уж трезвонят пронзительно. Не пожар ли?

Николай Иванович вышел в коридор. К нему тотчас же подскочила горничная.

– Кескесе? – спрашивал он ее. – Звонят. Пуркуа?[136]

И он сделал рукой жест, показывая, что звонят.

Горничная, лукаво улыбаясь, стала объяснять по-французски, что звонят это к чаю, который теперь будут давать в салоне и в кабине де лектюр[137]. Николай Иванович понял только слово «те», то есть чай.

– Какой те? Коман?[138] – недоумевал он, но из недоумения его вывел Нюренберг, который явился с купленными на спектакль билетами и подошел к ним.

Он объяснил, что здесь в гостинице за два часа до обеда всегда подают по английскому обычаю чай в гостиных и при этом постояльцы-англичане принимают пришедших к ним с визитами гостей.

– Какой чай? Это по-английски в маленьких чашечках, сваренный как вакса и с бисквитами? – спросил Николай Иванович.

Нюренберг кивнул головой и прибавил:

– Самого лучшего английского общество бывает.

– Черт с ним, с лучшим английским обществом! Ах, шуты гороховые! Из-за чашки чаю так трезвонить! А мы-то переполошились! Думали, не загорелось ли что.

Нюренберг вручил билеты и сказал:

– В девять часов начало. Самого лучшего оперетка идет – «Маскотт». Около девяти часов я буду к вашего услугам, – поклонился он.

– С экипажем?

– Это два шага… Как раз рядом с нашего гостиница, в городском саду.

– Ах, это где такое множество собак лежит? Знаю.

– Вот-вот… Балкон вашего комната даже выходит в сад, так зачем экипаж? Мы можем и пешком дойти. Экипаж после девяти часов стоит три франка за курс. О, Нюренберг умеет соблюдать экономи своего клиентов! – похвастался он и ретировался, прибавив: – В девять часов начало, но можете и опоздать на полчаса, так как турецкого представления всегда опаздывают.

Николай Иванович хотел уже юркнуть к себе в номер, но перед ним, как из земли, вырос их спутник по вагону, англичанин. Оказалось, что дверь его комнаты приходилась наискосок от комнаты супругов. Он был во фраке, в белом галстухе, в белом атласном жилете и с розой в петлице.

– Те… Алон, монсье, прандр дю те…[139] – приглашал он Николая Ивановича, улыбаясь и при этом скаля длинные зубы.

– Нон, брат, мерси. Ну тебя в болота! Мы этого вашего английского декогта не любим. Мерси.

Англичанин вынул из кармана завернутый в бумагу старинный медный старообрядческий крест и показал свое археологическое приобретение Николаю Ивановичу.

– Вьель шоз… Е сельман карант франк[140], – похвастался он.

– Наш русский, – кивнул ему Николай Иванович. – У нас такие кресты называются олонецкими. Ну, о ревуар, монсье, – прибавил он и направился в свой номер, где и сообщил жене о причине звонка.

– Ведь вот английским жильцам угождают, чай им по-английски подают, – проговорил он, снова укладываясь с папироской на диван. – А нет того, чтобы русским постояльцам угодить и подать хоть в тот же салон русский самоварчик да по-русски чайку-то изобразить, с медком, благо теперь пост.

В семь часов в коридоре опять звонок. Опять выскочил в коридор Николай Иванович, чтобы узнать, к чему теперь звонят, и опять наткнулся на горничную, которая сообщила ему, что это первый звонок к обеду, и вместе с ним вошла в комнату и стала предлагать Глафире Семеновне помочь одеваться.

– Нет-нет! Мерси… Я сама… – замахала руками Глафира Семеновна.

– Букет цветов для мадам не надо ли или хорошую розу? – спрашивала она.

– Пуркуа? Нон, нон.

– А для господина розу?

– Вот еще что выдумала! Нон, нон, мерси. Для тебя розу к обеду предлагает, – сообщила Глафира Семеновна мужу.

Тот только улыбнулся и отвечал горничной по-русски:

– С водкой Смирнова № 21 мы привыкли, душечка, обедать, а не с розами.

Горничная удалилась недоумевающая и недовольная.

Стук в дверь. Появился старик-турок в феске и в переднике, тот самый, который приходил давеча утром и с которым Николай Иванович упражнялся в разговоре по-турецки. На поясе его висели, поверх передника, две сапожные щетки на веревке.

– Кейфиниз эйи ми дир[141], – приветствовал он Николая Ивановича, приложа руку ко лбу, и, продолжая бормотать по-турецки, указывал ему на его сапоги.

– Сапоги, друг, почистить пришел? Не надо, не надо. Спасибо… Шюкюр… Чисты у меня сапоги…

Старик-турок, однако, не захотел уйти ни с чем, он сдвинул свои брови, подскочил к сидевшему на стуле и курившему папиросу Николаю Ивановичу, присел около его ног и, поплевав на щетку, принялся начищать ему сапоги.

– Вот неотвязчивый-то! Ну чисть, чисть… – улыбнулся Николай Иванович и уж протянул ему и второй сапог. – Однако ты, Глаша, в развращенном-то виде не сиди, а одевайся и приготовляйся к обеду. Теперь уж скоро.

– Да что ж мне особенно-то приготовляться! Корсет надеть да лиф – вот и все. В этом же платье я и к обеду пойду, – отвечала Глафира Семеновна и, не стесняясь перед стариком-турком, сбросила с плеч платок и начала надевать корсет.

В коридоре давали второй звонок к обеду. Старик-турок начистил Николаю Ивановичу сапоги и с словом «адье» удалился из комнаты.

– Надеть разве мне белый жилет? – спросил жену Николай Иванович. – Здесь, очевидно, к табльдоту-то выходят во всем параде. Давеча наш англичанин во фраке отправился.

– Да надень. И для театра после обеда будет хорошо, – отвечала супруга и стала гофрировать себе шпилькой волосы на лбу для челки.

– Надень бриллиантовую брошку, серьги и браслетку. Утри нос здешним-то англичанкам, – сказал ей супруг.

– Непременно.

А в коридоре гремел уже третий звонок к обеду.

LXIV

Вошли супруги в столовую гостиницы и остановились в удивлении. Столовый зал, залитый огнями от спускавшихся с потолка керосиновых ламп и стоявших на столах канделябр, был наполнен изящно одетыми дамами и кавалерами, нарядившимися точно на бал. Мужчины были все во фраках, а дамы в платьях декольте, в перчатках и с веерами. Почти у всех дам на груди или в руках были живые цветы… у кого розы, у кого фиалки, у кого ландыши с резедой. Большинство мужчин также имело по цветку в петличке фраков. Исключение в костюмах представляли только красивый полный усач в феске и черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и супруги Ивановы. Николай Иванович был даже в светло-серой пиджачной парочке и белом жилете. Общество бродило между множеством небольших столиков, прекрасно сервированных и расставленных по залу. Столы были накрыты на пять персон, на четыре, на три и на две и переполнены самой разнообразной посудой для питья и еды. Французская и преимущественно английская речь так и звенела. При входе супругов все взоры устремились на них, и фрачники начали шептаться с своими дамами и кивать по направлению супругов. Николаю Ивановичу сделалось неловко. Он не знал, куда деть руки.

– Фу, что это они вырядились, как на бал во дворец! – проговорил он жене.

– Да ведь в больших заграничных гостиницах почти всегда так, – отвечала та. – Помнишь, мы обедали в Гранд-отель в Париже…

– Ну что ты… Были фраки и бальные дамы, но куда меньше. А здесь ведь поголовно.

– В Ницце в «Космополитен», в Неаполе. Англичане это любят.

– Все-таки там куда меньше. А ведь в Неаполе-то мы жили в самой распроанглийской гостинице. Ужасно стеснительно! Не люблю я этого. Выставка какая-то.

– Да и я не люблю, – отвечала Глафира Семеновна. – Только я не понимаю, отчего ты не надел черной визитки? Ведь уж по здешним лакеям на манер лордов можно было догадаться, что здесь за табльдотом парад.

– Ну ладно! Попа и в рогоже знают! – пробормотал муж.

– Здесь не знают, какой ты поп.

– По твоим бриллиантам могут догадаться, что мы не из прощелыг.

– Действительно, смотри, как смотрят на тебя, – заметила Глафира Семеновна.

– А вот я им сейчас такую рожу скорчу, что не поздоровится.

– Брось. Не делай этого.

– Ей-ей, сделаю, если очень уж надоедят.

Но к супругам подскочил обер-кельнер с таблетками и карандашом и предложил им столик с двумя кувертами, за который они и уселись.

– Какое вино будете вы пить, монсье? – спросил он Николая Ивановича, останавливаясь перед ним в вопросительной позе.

– Боже мой! Да здесь, оказывается, везде пьют вино! – воскликнула Глафира Семеновна. – А в Петербурге мне рассказывали, что у турок вино можно получить только по секрету, контрабандой, как в Валаамском монастыре.

– Пустое. Наврали нам. Столько здесь иностранцев, да чтобы они жили без вина!

– Лафит, «Марго», мускат-люнель, вен де пейи? – спрашивал обер-кельнер, дожидаясь ответа.

– Ну, вен де пейи, – ответил Николай Иванович и прибавил, обратившись к жене: – Попробуем местного турецкого вина. Видишь, у турок даже свое вино есть.

Но вот два поваренка, один из коих был негр в белоснежном одеянии, внесли в столовую большую кастрюлю с супом и поставили ее на нарочно приготовленный столик. Пришел полный усатый метрдотель в белом и принялся разливать суп в тарелки. Присутствующие стали размещаться за столами. Захлопали пробки, вытягиваемые из бутылок, зазвенели ложки о тарелки. Николай Иванович взял меню обеда и сосчитал кушанья.

– Девять блюд, – сказал он.

– И наверное я из них буду есть только три, – улыбнулась жена.

– Отчего? Боишься, чтобы лошадиным мясом не накормили? Здесь, матушка, кухня европейская.

– Да ведь ты знаешь мою осторожность. И при европейской кухне могут улитками и всякой другой дрянью накормить. Да и сыта я. Ведь я только что час назад бутерброды с сыром ела.

Подали по полтарелки супу, какого-то зелено-фисташкового цвета и с кнелью. Глафира Семеновна заглянула в меню, попробовала прочитать и сказала:

– Поди разбери, из чего суп! Какие-то каракули написаны.

Она дрызгала ложкой по тарелке и отодвинула от себя тарелку. Муж съел всю порцию и проговорил:

– По три ложки около каждого прибора положено для всяких потреб, а по полтарелки супу подают. Хорошо, что я давеча пилавом и турецким бифштексом позаправился. Да даже меньше полутарелки.

За супом шел гор дёвр. Подавали сардины, вестфальскую ветчину. Глафира Семеновна съела сардинку.

– Смотри, смотри, и турок-то ветчину ест, – указала она мужу на усача в феске, поместившегося за столиком, как раз рядом с ними, и прибавила: – Все шиворот-навыворот. А ехавши сюда, я думала, что и свинина-то в Турции запрещена.

Усач в феске, сидевший с какой-то красивой полной дамой с развязными манерами, превесело разговаривал с ней по-французски и с особенным аппетитом уписывал тоненькие ломтики жирной вестфальской ветчины. Николай Иванович взглянул на него и сказал:

– Да, действительно, не ест, а жрет. Видно, все запретное-то мило. Впрочем, может быть, он не турок, а грек. Ведь здесь и греки фески носят, и даже вон наш жидюга-проводник. Спроси-ка, Глаша, по-французски у лакея: турок это или нет. Может быть, лакей знает.

Глафира Семеновна обратилась с вопросом к оберкельнеру, принесшему им две полубутылки вина красного и белого, и тот отвечал утвердительно.

– Это атташе из министерства иностранных дел, а с ним его «птит фам»[142], – прибавил он тихо и наклоняясь к супругам. – Она француженка, певица.

– Батюшки! Да он и винище хлещет! – воскликнула Глафира Семеновна, дернув мужа за рукав. – Гляди. Даже не стесняясь пьет. Да… Все, что нам рассказывали про Турцию, вышло шиворот-навыворот.

– Да ведь это как и у нас… – отвечал муж. – Нам, православным, по постам мясо запрещено, а мы едим. Да и не одни мы, миряне, а и духовенство.

– Про турок вообще говорили, что они так строго к своей вере относятся. А тут ветчину жрет, винище лопает, с содержанкой-француженкой сидит. Ведь эта француженка-то для него считается гяурка. Всех европейцев турки гяурами называют, а гяур по-ихнему – значит собака. Я читала в книге.

– Эх, матушка! Все люди – человеки и во грехах рождены. Ведь вот ты лесника Трешкина знаешь. Безпоповщинскую молельну у себя имеет, на свои иконы людям не его согласия перекреститься не дозволит, а акробатку-итальянку на содержании держал, в Великом посту ей в «Аркадии» пикники с цыганами закатывал, – рассказывал Николай Иванович, отпил из стакана вина, посмаковал и прибавил: – А турецкое красное винцо недурно.

Подали на рыбу две маленькие скумбрии.

– Что это? Только по рыбке на человека? – удивился он. – Да тут и облизнуться нечем. Освещения много, посуды много, а уж еды куда мало подают… Хорошо, что ты не будешь рыбу есть, так я твою порцию съем. Ведь не будешь?

– Само собой, не буду. Это какая-то змея.

– Ну вот! Скажет тоже! А ведь рыба-то плавала, – улыбнулся Николай Иванович, налил себе белого вина, выпил и сказал: – А белое вино еще лучше красного. Молодцы турки! Хорошее вино делают. А при эдаком хорошем вине да не пить его, так что бы это и было! – закончил он и принялся есть рыбу.

LXV

Обед кончился. Из девяти блюд Глафира Семеновна кушала только ростбиф с салатом, зеленые бобы и мороженое. Николай Иванович остался обедом недоволен.

– Очень уж мизерны порции, а ведь восемь франков за обед дерут. Много свету, много посуды всякой, а голодновато, – сказал он после кофе.

– Да неужели ты еще есть хочешь? – удивилась супруга.

– То есть как тебе сказать… Голоден не голоден, а вплотную не поел. Предложи мне сейчас тарелку щей кислых – с удовольствием съем.

– Смотри, смотри… Турок-то с своей мамзелью абрикотин пьют. Вот тебе и трезвое мусульманство!

– Это уж он на загладку, а давеча, кроме столового вина, шампанское с ней пил.

Англичане стали вставать из-за стола. Мужчины отправлялись курить в кабинет для чтения, а дамы в салон, где вскоре раздались звуки рояля. Проходя мимо супругов, все опять смеривали взорами серый костюм Николая Ивановича и рассматривали бриллианты Глафиры Семеновны. Даже знакомый супругам по вагону англичанин как-то сторонился от них и прошел мимо, не остановившись. Очевидно, отсутствие фрачной пары на Николае Ивановиче было в глазах их чуть ли не преступлением.

– Нет, сюда уж меня обедать больше калачом не заманишь, – сказал Николай Иванович. – Воробьиные порции подают, да и чопорно очень. Ну, теперь в театр. Посмотрим, какой театр у турок, – прибавил он, вставая.

Когда они уходили из столовой, турок в феске все еще сидел за столом с своей дамой. Они ели жареный с солью миндаль и уж пили мараскин из длинной четырехугольной бутылки, обтянутой водорослями.

В вестибюле их встретил Нюренберг. Лицо его было красно, и от него значительно припахивало вином.

– В самый раз теперь в театр. К самому началу явимся, – сказал он и даже слегка покачнулся.

В сопровождении Нюренберга супруги вышли на улицу и пошли пешком. Пера хотя и не роскошно, но освещалась газом. Движение на улице было не особенное. Магазины были уже все закрыты. Тротуары сплошь заняты свернувшимися в калачик и спящими собаками, так что их пришлось обходить. Театр действительно находился недалеко от гостиницы. Обогнули они решетку городского сада, и показался красный фонарь, висевший у подъезда театра.

– А электрического освещения у вас в Константинополе нет? – спросил Николай Иванович Нюренберга.

– Тс… Боже избави! Наш султан боится и электрического освещения, и телефонного проволока. Думает, что его взорвет, – отвечал Нюренберг.

– Но ведь телеграф-то у вас есть, а это тоже электричество.

– Подите и поговорите с султаном! Насчет телефона его как просили – нет, нет и нет.

У театра не было ни одного экипажа, но стоял полицейский солдат и ел насыпанные в перчатку зерна кукурузы или бобов, вынимая их по зернышку. Супруги вошли в театр. В коридоре потертая замасленная феска осмотрела у них билеты и пропустила их в зал. Зал был довольно большой, несколько напоминающий зал театра Неметти, но плохо освещенный. Пахло керосином. Висел занавес с объявлениями на французском и греческом языках. Публиковались мыло, притирания, шляпы, перчатки и татерсаль. Публики в театре почти совсем не было. Из двух ярусов лож была занята только одна. В ней сидели три армянки: одна старая, в маленькой плоской голубой шапочке, и две молоденькие – очевидно, ее дочери – и очень хорошенькие, смуглые, как жучки, да в первом ряду кресел пожилой турок в феске читал газету, вздев золотое пенсне на нос. В оркестре был только один музыкант – барабанщик. Он сидел около своего барабана и ужинал. Держал в одной руке кусок белого хлеба, а в другой кусок сыру и откусывал попеременно по кусочку того и другого. Супруги уселись во втором ряду кресел. Нюренберг сел сзади их в третьем ряду и дышал на Глафиру Семеновну смесью винного перегара, чесноку и луку, так что та невольно морщилась и сказала:

– Здесь город-то не трезвее наших городов. Не так я себе воображала Константинополь.

– О, мадам, турки пьют еще больше, чем европейского народ, но они пьют так, чтобы никто не видал, – отвечал Нюренберг. – И турецкого дамы пьют. Турецкого дамы пьют даже одеколон.

– Послушайте, Нюренберг, что же публики-то нет? Неужели так и будет? – спросил проводника Николай Иванович. – Да и музыкантов еще нет.

– Здесь всегда очень поздно собираются, эфендим. Еще придет публика. Но не думайте, чтоб публики здесь столько было, как в европейского театр. Нет-нет. Здесь если пять стульев пустых и шестого занято, то актеры уж очень рады и весело играют. А музыканты – я знаю, где музыканты. Они в ресторане «Космополитен» за обедом играют, и как там обед кончится, сейчас сюда придут.

В первом ряду прибавились еще две фески, очень галантные, молодые, в черных военных сюртуках со светлыми пуговицами, при саблях, в белых перчатках и с черными четками на правой руке.

– Зачем эти офицеры с четками-то сюда пришли? – спросил Николай Иванович Нюренберга.

– Мода… Турецкого мода… Самого большого франты все с четками. Он сидит и от своего скуки считает их пальцами.

Заполнилась и еще одна ложа. В ней показались две шляпы котелком и средних лет нарядная дама с необычайно горбатым носом. Барабанщик, поужинав, стал раскладывать ноты на пюпитры, стоявшие в оркестре. Пришла скрипка в феске, поместилась в оркестре на стуле, начала канифолить смычок, положила его и стала чистить для себя апельсин.

– Когда же представление-то начнется? – спросила Глафира Семеновна проводника. – Ведь это ужасно скучно так сидеть. Десятый час, а и оркестр еще не играл.

– Здесь, мадам, всегда поздно… Пообедают, выпьют, а после хорошего обеда сюда… – отвечал Нюренберг. – Теперь скоро. Вон музыканты идут.

В оркестр влезали музыканты в фесках, вынимали из чехлов инструменты и усаживались на места.

– И это лучший театр в Константинополе?

– Самого лучшего театр. У нас есть много маленького театры в Галате, но то кафешантан с акробатами, с разного накрашенного кокотки.

– А буфет здесь есть? – в свою очередь задал вопрос Николай Иванович и зевнул самым апатичным образом.

– А как же не быть буфету, эфендим? И хорошего буфет. Лимонад, пиво, мастика, сантуринского, коньяк…

– Нет-нет-нет! Бога ради, сиди тут! – схватила Глафира Семеновна мужа за рукав и прибавила: – И во сне мне не снилось, что в турецком городе может быть коньяк.

Оркестр начал строиться. Занавес на сцене осветился светлее. Задние ряды кресел наполнились несколькими десятками фесок, бараньих шапок армян. Кто-то раздавливал щипцами грецкие орехи.

– А турчанки, турецкие дамы сюда не ходят? – поинтересовалась Глафира Семеновна.

– Пхе… Как возможно! Турецкого дамы никуда не ходят, – отвечал Нюренберг. – Они ходят только в баню, в магазины и на турецкого кладбище, чтобы поклониться своего мертвого папеньке, маменьке или дедушке. Вот все, что дозволяется для турецкого дама.

Оркестр заиграл увертюру из «Маскотты». Барабан и труба свирепствовали. Неистово гнусил кларнет.

Николай Иванович стал обозревать ложи и увидал, что в ложу первого яруса, около сцены, входил тот самый элегантный турок, который обедал с ними в гостинице за табльдотом. Его дама сердца была с ним же. Он усадил ее к барьеру, раскрыл перед ней бомбоньерку с конфектами и сел сзади ее, положа правую руку на спинку свободного стула, и стал перебирать имевшиеся в руке четки.

Занавес начал подниматься.

LXVI

На сцене, при самой примитивной декорации, изображавшей лес с приставленной к ней сбоку хижиной, пел хор французских крестьян, из коих один крестьянин был в турецкой феске. Хор состоял из шести мужчин, пяти женщин и одной девочки лет двенадцати. Хором дирижировал кто-то из-за кулис, но так откровенно, что из хижины высовывался махающий смычок и рука. Хор два раза сбился и поэтому, должно быть, повторил свой нумер два раза. Оркестр хору не аккомпанировал, а подыгрывал, причем особенно свирепствовали трубы. Выбежал к рампе Пиппо – красавец-мужчина, набеленный и нарумяненный донельзя, и стал петь соло, молодецки покручивая роскошный черный ус и ухарски ударяя себя по дну серой шляпы, что совсем уже не соответствовало с ролью глуповатого малого. Одет он был в белую рубашку, запрятанную в панталоны, и опоясан широким черногорским поясом. Голос у него был хороший, свежий, но необычайно зычный. По окончании нумера ему зааплодировали. Он снял шляпу, по-турецки приложил руку ко лбу и поклонился публике. Турку, сидевшему с своей дамой сердца в крайней ложе, он отдал отдельный поклон, отдельным поклоном отблагодарил и седого турка, помещавшегося в первом ряду кресел.

– Это итальянец, – шепнул сзади Нюренберг супругам про актера. – Я его знаю. У него в Галате лавочка, и он делает фетрового шляпы. А эта маленького девочка – его дочь.

– Ах, так это любители, актеры-любители! – заметила Глафира Семеновна. – А я думала, что настоящие актеры.

– Настоящего, настоящего актеры, а только у них есть своего другого дело. Вон и тот, что старика играет… Тот приказчик из армянского меняльного лавки.

– Все равно, значит, непрофессиональные актеры, – сказал Николай Иванович и спросил: – А женщины в хоре, должно быть, портнихи, что ли?

– Этого женщин я не знаю. Но тут есть хорошего актер, и такой голос, что самый первый сорт, но сегодня он не играет, потому что шабаш начался.

– Еврей?

– Да, кантор из еврейского синагога.

На сцене происходили разговоры на турецком языке. Действие шло вяло. Глафира Семеновна начала зевать. Оркестр молчал. Капельмейстер за неимением дела опять чистил себе апельсин. Но вот за сценой кто-то ударил три раза в доску. Он встрепенулся, схватил смычок, и музыканты грянули. На сцену выбежала Беттина-Маскотта, задела за хижину и уронила ее, причем публика увидала в глубине сцены двух солдат в фесках, которые тотчас же бросились к упавшей декорации и начали ее ставить.

Маскотта пела. Это была рослая, неуклюжая женщина с длинным, напоминающим лошадиную голову лицом, очень почтенных уже лет, сильно декольтированная и так намазанная, что казалось, с нее сыплется краска. Одета она была в самую короткую пеструю юбку и голубые шелковые чулки со стрелками, чего по роли уж не требовалось. Юбку она укоротила, очевидно, для того, чтобы похвастать действительно замечательными по своей округлости икрами. Голоса у нее не было никакого. Она два раза сорвалась, не докончила арию и забормотала по-турецки, рассказывая ее говорком.

– Вот это самого настоящего французского актриса. Она здесь в Константинополе живет лет десять и танцует в кафешантане в Галате, – рассказывал Нюренберг.

– Ну, непохоже, чтоб это была настоящая, – улыбнулась Глафира Семеновна.

– О, она была хорошего танцовщица, но у ней нет голос… Да и стара стала. Она может говорить на турецкого языке, вот ее сюда и пригласили.

– Совсем старая ведьма! – зевнул Николай Иванович и спросил жену: – Душечка, тебе не скучно?

– Очень скучно.

– Так, я думаю, что посмотрели мы, да и будет. Хорошенького понемножку. Теперь имеем понятие о турецкой оперетке, а потому можем и домой чай пить отправиться.

– Да-да… – кивнула мужу Глафира Семеновна. – Домой, домой… Достаточно…

Но тут из-за кулис показались старик-граф и графиня в бархатной амазонке с хлыстиком. Графиню изображала молодая красивая гречанка с крупным носом, а графа – маленький, седенький, тщедушный грек, вышедший на сцену даже и незагримированный. Он был в чечунчовой парочке, белом жилете, для чего-то с настоящим орденом на шее и в серой шляпе-цилиндре и с зонтиком. Вышел он на сцену, ломаясь до невозможности, и строил гримасы. В задних рядах публика захохотала. Он заговорил с графиней и, должно быть, отпускал какие-нибудь турецкие остроты, потому что хохот усиливался. Графиня отвечала ему вяло. Она обробела, смотрела в пол и не знала, куда деть руки.

– Эта дама совсем по-турецкого говорить не умеет, – аттестовал ее Нюренберг супругам.

– По-моему, она и ходить по сцене не умеет, – отвечал Николай Иванович.

Граф подошел к рампе. Капельмейстер махнул смычком, и оркестр заиграл рефрен. Граф остановил музыку и сказал что-то капельмейстеру по-турецки, зрители засмеялись. Но вот он выставил ногу вперед, заложил руку за борт жилета и, откинув голову назад, говорком запел под музыку. Фигура его была очень комична, но старческий голос сипел, хрипел даже и при исполнении куплета говорком. Но вот куплету конец, его надо закончить долгой, высокой нотой, и граф зажмурился и открыл беззвучно рот, давая протянуть ноту только скрипкам. Затем, когда оркестр кончил, он снял с головы шляпу, махнул ею в воздухе и с улыбкой сказал публике по-французски:

– С голосом всякий споет, а вот попробуй спеть без голоса.

Ему зааплодировали. В особенности аплодировали и смеялись в ложе турок с француженкой.

– Ну довольно… Домой… Достаточно насмотрелись на безобразие… – сказала Глафира Семеновна, поднимаясь с кресла.

– Да, в глухой провинции у нас лучше играют, – отвечал Николай Иванович, следуя за женой, направляющейся к выходу. – И это лучший театр в Константинополе! – прибавил он, покачав головой.

Нюренберг проводил их до гостиницы и спросил Николая Ивановича:

– В которого часу прикажете завтра явиться мне к вам, эфендим? Завтра мы поедем мечети смотреть.

– Рано не являйтесь. Нам надо поспать. Приходите так часов в десять… Да нам нужно подсчитаться, чтобы знать, сколько вы истратили.

– Завтра, завтра, эфендим. Завтра я вам представлю самого подробного счет. О, Адольф Нюренберг честный человек и не возьмет с вас ни одного копейки лишнего. Покойного ночи! – раскланялся Нюренберг.

LXVII

Когда супруги звонили у подъемной машины, они увидали, что в салоне танцевали под рояль. Англичане были по-прежнему во фраках и белых галстухах, но уже с сильно раскрасневшимися лицами и с растрепанными прическами. Англичанин, знакомый им по вагону, завидя их в отворенную дверь салона, подошел к ним. Лицо его было совсем малиновое. От него так и несло вином. Он вынул из кармана бережно завернутый в бумагу портрет-миниатюру, писанный на слоновой кости, и показал им.

– Кескесе? – спросил его Николай Иванович.

– Une miniature de XVII siècle…[143] – отвечал он и продолжал ломаным французским языком: – Шестьдесят пять франков… Редкая вещь… Мне давеча после обеда один еврей сюда принес. Это портрет кардинала.

– Всякую дрянь скупает. Вот дурак-то! – пробормотала по-русски Глафира Семеновна и вошла в вагон машины.

Свисток – и супруги начали подниматься.

В коридоре их встретила опереточная горничная, вошла с ними в номер и стала помогать Глафире Семеновне раздеваться. Она уже приготовила ей туфли и кретоновый капот, который лежал на постели. Глафира Семеновна отклонила ее услуги и сказала ей, чтобы она пошла и велела приготовить им чаю.

– Как? Так поздно чай? Разве мадам больна? – удивленно произнесла горничная по-французски.

– Вот осел-то в юбке! Мы пришли из театра, хотим пить, а она спрашивает, не больна ли я, что прошу подать чаю, – перевела по-русски Николаю Ивановичу жена.

Тот вспылил.

– Те… Те… Дю те… Чаю! Чтобы сейчас был здесь те! Те и боку де ло шо!..[144] – топнул он ногой и прибавил: – Вот ефиопы-то!

Горничная скрылась, но вслед за ней явился лакей с бакенбардами в виде рыбьих плавательных перьев и объявил, что теперь чаю подать нельзя, так как кухня и все люди заняты приготовлением ужина по случаю суаре-дансан[145], а если мадам и монсье желают ужинать, то в двенадцать часов можно получить ужин из четырех блюд за пять франков.

– Вон! – закричал на лакея взбешенный Николай Иванович, когда Глафира Семеновна перевела ему французскую речь. – Ведь это черт знает что такое! Люди просят чаю, а они предлагают ужин. Мерзавцы! Подлецы! И это лучший английский отель! Нет, завтра же вон из такого отеля! Переедем куда-нибудь в другой. Да и не могу я видеть эти фраки и натянутые лакейские морды! А горничная так словно балет танцует! Пируэты какие-то перед нами выделывает. Два раза сегодня чай требуем, и два раза почему-то его нельзя нам подать!

– Не горячись, не горячись! – остановила его жена. – Тебе это вредно. Сейчас я приготовлю чай… Хоть и трудно это, но приготовлю.

– Как ты приготовишь?

– Чайник у нас есть, чай есть, сахар тоже… Есть и две дорожные чашки. Вода в графине… Сейчас я вскипячу воду в металлическом чайнике на спиртовой машинке, на которой я грею мои щипцы для завивания челки, и заварю чай…

– Душечка! Да ты гениальный человек! Вари, вари скорей! – воскликнул Николай Иванович, бросившись к жене, обнял ее, потрепал по спине и прибавил: – Молодец-баба! Действуй!

И вот Глафира Семеновна, переоблачившаяся в капот, кипятит на спиртовой машинке воду. Стук в дверь. Входит горничная, в удивлении смотрит на приготовление кипятку, улыбается и сообщает, что если мадам и монсье хотят пить, то можно подать вино и шипучую воду.

– Проваливай! Проваливай в свой кордебалет! – кричал ей по-русски Николай Иванович и махал рукой.

Горничная быстро произносит «доброй ночи», кладет на стол лоскуток бумажки и опять исчезает. Николай Иванович берет лоскуток и читает. На нем карандашом написано по-французски: «Чай и кофе от 8 часов до 10 часов утра, в 1 час дня – завтрак, в 6 часов вечера чай, в 8 часов обед».

– Смотрите, пожалуйста, косвенный выговор делают, как смели спросить в непоказанное у них время чай, и прислали письменный приказ, как нам жить следует! Ах, скоты! Нет, вон из этой гостиницы. Ну их в черту! Не желаю я жить по нотам.

Через полчаса супруги пили чай. Николай Иванович с жадностью пил горячую влагу вприкуску и говорил жене:

– И право, так лучше… Какой прелестный чай… Один восторг, что за чай!.. Ведь я у себя в складах и в кладовых в Петербурге всегда такой чай пью, чай, заваренный прямо в большом чайнике. Артельщик пойдет в трактир и заварит. Ты и завтра утром, душечка, приготовь такой же… – сказал он жене.

– Хорошо, хорошо. Но каково стоять в гостинице первого ранга и самим себе приготовлять чай на парикмахерской машинке!

Через четверть часа Глафира Семеновна укладывалась в постель, а Николай Иванович, продолжая еще сидеть около стакана, принялся писать письмо в Петербург к своему родственнику, заведующему его делами. В комнате было тихо, но с улицы раздавался заунывный и несмолкаемый лай собак. Некоторые собаки, не довольствуясь лаем, протяжно завывали. Изредка слышался и жалобный визг собаки, очевидно попавшей в свалку и искусанной противниками.

Николай Иванович писал:

«Добрейший Федор Васильевич, здравствуй! Пишу тебе из знаменитого турецкого города Константинополя, куда мы приехали сегодня утром и остановились в лучшей английской гостинице. Ах, что это за дивный город! Что это за прелестные виды! Сегодня мы этими видами любовались с высоты знаменитый башни Галаты. На башню триста ступеней. Она выше Ивановской колокольни в Москве, и оттуда город виден как на ладони. Глафира Семеновна еле влезла, но на половине лестницы с ней сделалось даже дурно – вот как это высоко! А наверху башни пронзительный ветер и летают какие-то страшные дикие птицы, которые на нас тотчас же набросились, и нам пришлось отбиваться от них палками. Одну я убил. Она так велика, что каждое крыло у ней по сажени. Говорят, они питаются трупами здешних разбойников, которых турки за наказание кидают в море. А башня эта стоит на берегу моря. А морей здесь несколько: виднеется Черное море, и вода в нем кажется черной, виднеется Мраморное, и вода как бы мраморная, потом пролив Босфор – и вода голубая, а затем Золотой Рог, и струи его при солнце блещут как бы золотом.

Сегодня же видел я и султана во всей его красе и величии, когда он во время турецкого праздника селамлика показывался народу и въезжал в мечеть. Ах, какой это был великолепный парад! Смотрели мы на него из султанского дворца и удостоились даже турецкого гостеприимства. Нас приняли от имени султана двое настоящих турецких пашей и угощали чаем, кофеем, фруктами и шербетом. Да и вино здесь пьют, а только по секрету, и с одним пашой я выпил по рюмке мастики, турецкой водки. На вкус не особенно приятная, но крепче нашей. Принимали нас во дворце с большим почетом, и султан, узнав, что мы русские, когда проезжал, отдельно от всех нам поклонился и даже махнул рукой. Видели и султанских жен, когда они проезжали в карете, видели евнухов, видели весь генералитет. С пашой одним я подружился, и он звал меня в гости и обещал показать свой гарем. Побываю у него и напишу.

А затем все. Очень устал. Хочу ложиться спать.

Будь здоров, поклонись жене. Глафира Семеновна тебе и ей также кланяется. Сегодня она целый день опасалась, чтобы ее здесь не накормили лошадиным мясом, а теперь спит.

Желаю тебе всего хорошего. Твой Николай Иванов».

LXVIII

Наутро супруги еще спали, а уж проводник их стучал в дверь и кричал из коридора:

– Эфендим! Десять часов! Вы хотели мечети ехать смотреть! Экипаж ждет у подъезда. Самого лучшего экипаж достал. Вставайте.

– Сейчас, сейчас! Да неужто десять часов? – откликнулся Николай Иванович и принялся будить жену. – Афанасий Иванович! Вы подождите нас внизу и приходите так через час. Мы должны умыться, одеться и чаю напиться.

Глафира Семеновна поднялась не вдруг.

– Целую ночь проклятые собаки не дали спать. Воют, лают, грызутся, – жаловалась она. – Уж светать начало, так я настоящим манером заснула. И удивительное дело: днем голоса не подают, а ночью целый собачий концерт устроили.

Началось умыванье. Закипел опять на парикмахерской спиртовой лампочке металлический чайник. Супруги окончательно решили не требовать больше чаю из буфета гостиницы. Глафира Семеновна начала вынимать платье из сундука.

– Здесь совсем весна. Солнце так и палит. Надо по-весеннему одеться. Надену и кружевную шляпку с цветами, которую купила в Вене, – говорила она.

– А я останусь в своей барашковой скуфейке. Правду Нюренберг говорит, что она придает мне больше солидности при здешних фесках и французских шляпах котелком.

К одиннадцати часам супруги были уже одеты, выходили из своей комнаты и в коридоре столкнулись с Нюренбергом.

– А что ж вы мне счет-то, почтеннейший? – спросил его Николай Иванович.

– Поздно теперь, эфендим. Пора ехать мечети осматривать. Счет расходов я вам уже сегодня вечером представлю сразу за два дня, – отвечал Нюренберг. – А уж теперь позвольте мне на расходы два золотого монета. Теперь мы поедем в такого место, где везде бакшиш. Бакшиш направо, бакшиш налево.

– Берите… Только я боюсь, как бы нам не сбиться…

– О, все записано! Каждого вашего пиастр записан. Адольф Нюренберг честного человек и представит вам самого подробного счет.

Лишь только супруги спустились вниз на подъемной машине, как к ним подскочил прилизанный обер-кельнер с таблетками и с карандашом.

– Et déjeuner, monsieur?..[146] – обратился он к Николаю Ивановичу.

– Какой тут дежене, если мы едем мечети осматривать! – воскликнул тот по-русски. – Когда мы есть хотим, вы нам есть не даете, а когда нам некогда, с дежене лезете.

– А обед, монсье? В восемь часов у нас обед. Прикажете вас записать на сегодня? – догнал Николая Ивановича обер-кельнер уже у дверей.

– Нет-нет! И обеда вашего не надо! – замахал руками тот. – Керосиновым светом только, фраками да хорошей посудой кормите, а супу по полтарелки подаете, да рыбку величиною с колюшку. Я у вас и жить-то не хочу в гостинице, не только столоваться! Надоели вы мне хуже горькой редьки своими лощеными харями во фраках!

Обер-кельнер отскочил в недоумении. Супруги вышли на подъезд и стали садиться в экипаж, но к ним ринулся швейцар с развернутыми веером какими-то билетами и говорил по-французски:

– Сегодня, монсье, у нас в салоне в девять часов большой концерт…

Услыша слова «салон» и «гран-концерт», Николай Иванович и на швейцара закричал:

– Пошел прочь! Какой тут концерт! Ну вас к лешему! Уж и без того заставляете постояльцев жить по нотам.

Экипаж помчался, а швейцар так и остался стоять с развернутыми веером билетами.

Спускались вниз по Большой улице Перы, по направлению к мосту, чтобы переехать в Стамбул, где главным образом замечательные мечети, вместе с стариннейшей из них – Святой Софией, – и сосредоточивались. Нюренберг, сидя на козлах, обернулся к супругам и сказал:

– Если я вам покажу прежде всего нашего знаменитого мечеть Айя-София, то вам остальные мечети будет неинтересно уж и смотреть. А потому посмотрим сначала Йени-Джами, или Валиде-Джами, как хотите ее называйте. Это тоже старинного и замечательного мечеть. Она будет сейчас, как только мы переедем Нового мост. Этого мечеть построила мать Магомета IV в семнадцатого столетие. Я мог бы вам прочесть от этого мечеть целого ученого лекция, но зачем? Скажу только, что Йени-Джами почти копия с византийского стиль Айя-София. А с Йени-Джами есть опять хорошего копия мечеть Солимание. А с Солимание еще копия мечеть Мехмедие. В которого годы они построены и какого султаны их строили, вам говорить не надо?

– Нет-нет! Бог с ними! Ведь мы все равно забудем, – махнул рукой Николай Иванович.

– Так вот сейчас будет Йени-Джами. О, это замечательного постройка! Вся внутренность ее из пестрого персидского фаянсового изразцы. Ах, Бог мой! Я и забыл сказать вам самого главного. Надели ли вы на себя ваши калоши? – воскликнул Нюренберг.

– А что? – спросила Глафира Семеновна. – Я в калошах.

– И очень хорошего дела сделали, мадам. Тогда вам не придется надевать старого скверного туфли, когда вы войдете в мечеть… В сапогах в мечеть входить нельзя. Нужно или снять своего сапоги, или надеть туфли, которые вам подадут. А так как вы в калошах, то вы снимете своего калоши и это будет считаться, что вы сняли сапоги.

– А мне, стало быть, придется туфли надевать? – задал вопрос Николай Иванович. – Я без калош.

– Туфли, туфли. Соломенного туфли. А в них так неловко ходить, что вы будете на каждого шагу спотыкаться. Ах, зачем вы не надели калоши!

– Но ведь вы не предупредили меня.

– Да, я дурак, большего дурак. Впрочем, мы дадим турецкому попу бакшиш, и вы наденете туфли на вашего сапоги, – решил Нюренберг.

– Пожалуйста, Афанасий Иваныч, устройте. А вы сами-то в калошах?

– Я? По своего обязанности я даже в самого жаркого погода, в июле месяце, в резинкового калоши. Как мне быть без калоши, если я каждого день ступаю ногами на священного мусульманского пол! – отвечал Нюренберг.

Бойкие кони несли коляску по мосту. Нюренберг указал по направлению виднеющегося большого плоского купола, окруженного многими маленькими, такими же плоскими куполами, и произнес:

– Вот она, Йени-Джами. Она вся покрыта свинцом… Ее всегда узнаете по двум минаретам. У ней только два трехъярусного минареты.

Вот и конец моста. Начался старотурецкий Стамбул. Свернули на площадь, уставленную ларьками и крытыми лавками, в которых оборванные турки продавали разную рыбу, и перед глазами путешественников вырисовалась, хотя несколько и прикрытая домами, вся мечеть своим фасадом.

У ларьков шла перебранка. Турки, и продавцы и покупатели, как-то не могут обойтиться без перебранки. Стояли ослы с корзинками, перекинутыми через спины и тоже наполненными рыбой, и по временам кричали самым пронзительным криком. Между покупательницами было заметно несколько негритянок в красных кумачовых платьях и с завязанными белыми платками ртами и подбородками.

– Балык-базар… Рыбного рынок, – отрекомендовал площадь Нюренберг и прибавил: – По-вашему, по-русскому, балык – соленого и сушеного спина от осетрина, а по турецкому балык – всякого рыба.

LXIX

Экипаж подъехал к мечети Йени-Джами.

В мечеть вела снаружи широкая гранитная лестница, прямая, без площадок, ступеней в тридцать. Нюренберг соскочил с козел, помог Глафире Семеновне выйти из экипажа и сказал:

– По этого главного лестнице я вас в мечеть не поведу. Если я вас поведу по этого лестнице – сейчас подай за вход серебряного меджидие и бакшиш направо, бакшиш налево. А я люблю, чтобы для моего клиентов было экономия. Мы этого мечеть и без меджидие посмотрим, а только дадим хорошего бакшиш здешнего дьячку. Пожалуйте за мной. Мы с другого хода.

И он повел супругов. Они обогнули мечеть, подошли к ней с другой стороны и остановились около громадных старых дверей, обитых железом. Двери были заперты, но висел деревянный молоток. Нюренберг взял молоток и стал дубасить им в двери. Долго никто не показывался, но наконец послышались шаги, стукнул запор извнутри, и дверь, скрипя на ржавых петлях, отворилась.

На пороге стоял с длинной белой бородой старик-турок в чалме, в круглых серебряных очках и в темно-зеленом халате. Нюренберг заговорил с ним по-турецки. Переговаривались они довольно долго. Турок на что-то не соглашался, но наконец распахнул дверь и пропустил в нее супругов, прикладывая руку ко лбу, ко рту, к груди и кланяясь. Пришлось подниматься по светлой гранитной внутренней лестнице с мозаичными стенами из белых фаянсовых, с светло-синим рисунком пластин, сильно потрескавшихся. Нюренберг следовал сзади и говорил:

– Мы теперь идем в комнаты султана. При здешнего мечети есть комнаты султана. Это был любимого киоск султана Магомет Четвертый, и здесь жила его любимого жена. И он так любил этого жена, что никогда с ней не расставался. Когда султан умер, мамаша его к этого киоск пристроила мечеть, и так пристроила, что киоск остался и окнов его все выходят в мечеть. Вот из этого окнов вы и будете видеть всего внутренность мечеть Йени-Джами. Кроме порцелянового стены, в ней нечего смотреть, а между тем у вас будет экономия на целого серебряного меджидие, потому что за вход в мечеть вы ничего не заплатите. О, Нюренберг никогда не продаст своего клиенты! – хвастливо воскликнул он.

В конце лестницы была опять дверь. Около двери стояло несколько плетенных из соломы туфель без задков, в каких иногда купаются в заграничных морских курортах. Турок в очках остановился и указал на туфли.

– Из-за того, что вы, эфендим, не надели дома вашего калоши, пожалуйте теперь и надевайте на сапоги здешнего туфли, – сказал Нюренберг Николаю Ивановичу. – А мы с вашего супругой только снимем калоши и пойдем в своего сапогах.

Глафира Семеновна сбросила с себя калоши, Николай Иванович надел туфли, и турок в очках распахнул перед ними дверь. Они вступили в большую комнату, стены и потолок которой были из фаянсовых изразцов с светло-синим нежным рисунком, а пол был застлан несколькими великолепными персидскими и турецкими коврами. Ни один ковер по своему рисунку не походил на другой, и разостланы они были без системы в самом поэтическом беспорядке. Коврами был завешен и выход из первой комнаты во вторую, также с фаянсовыми стенами и разнообразными коврами на полу. Первая комната была вовсе без всякой мебели, но во второй стояла низенькая софа, длинная, широкая, опять-таки покрытая ковром и с множеством подушек и валиков. У софы два низеньких восточных столика, две-три мягкие, совсем низенькие табуретки – тоже под коврами.

– Все эти ковры и софа так от султана Магомета Четвертого и остались здесь и вот уже больше двести годов стоят, – рассказывал Нюренберг.

– Двести лет? Да как их моль не съела! – заметил Николай Иванович, улыбаясь.

– Вы смеетесь, эфендим? Вы не верите? О, хорошего турецкого ковер может жить триста, четыреста годов, если за ним хорошо смотреть. Есть турецкого ковры пятьсот, шестьсот годов. Да-да… Не смейтесь, ефендим. И хорошего кашемирового шали есть, которого прожили пятьсот годов.

Всех комнат в киоске Магомета IV пять или шесть, и все они похожи одна на другую по своей отделке, но одна с маленьким куполом. Окна двух комнат выходят во внутренность мечети. Турок в серебряных очках распахнул одно из них, супруги заглянули в него, и глазам их представился гигантский храм с массой света, льющегося из куполов, стены которого также сплошь отделаны фаянсом. В храме никого не было видно из молящихся, но откуда-то доносилось заунывное чтение стихов Корана нараспев. Внизу то там, то сям виднелись люстры с множеством лампад. Два служителя в фесках и куртках, стоя на приставных лестницах, заправляли эти лампады, наливая их маслом из жестяных леек. Множество лампад висело и отдельно от люстр на железных шестах, протянутых от одной стены к другой, что очень портило величие храма.

– Больше в здешнего мечеть нечего смотреть. Из окна вы видите то же самое, что вы увидали бы и войдя в мечеть, но тогда нужно платить серебряного меджидие, а теперь у вас этого меджидие на шашлык осталось, – сказал супругам Нюренберг. – После смотрения мечети мы все равно должны были бы прийти сюда и смотреть киоск и давать бакшиш этому старого дьячку, а теперь вы за одного бакшиш и киоск, и мечеть видели. Вот какого человек Адольф Нюренберг! Он с одного выстрела двоих зайца убил.

Соломенная туфля с ноги Николая Ивановича свалилась, и он давно уже бродил в одной туфле.

– Ну теперь все? Больше нечего смотреть? – спросил он проводника.

– Больше нечего. Теперь только остается дать бакшиш вот этого старого дьячку. Я ему дам пять пиастров – с него и будет довольно.

Нюренберг дал старику пять пиастров, но тот подбросил их на руке и что-то грозно заговорил по-турецки.

– Мало. Просит еще. За осмотр киоска просит отдельного бакшиш и за то, что окно отворил в мечеть, опять отдельного. Пхе… Адольф Нюренберг хитер, а старого турецкого дьячок еще хитрее и понимает дело, – подмигнул Нюренберг. – Надо будет еще ему дать бакшиш пять пиастров. О, хитрого духовенство!

Старику-турку было дано еще пять пиастров, и он приложил ладонь ко лбу в знак благодарности, а когда супруги стали выходить из киоска на лестницу, порылся у себя в кармане халата, вынул оттуда маленький камушек и протянул его Глафире Семеновне. Та не брала и попятилась.

– Что это? – спросила она.

– Берите, берите. Это вам сувенир он дает, – сказал Нюренберг. – Кусочек фаянс от отделки здешнего киоск. Здесь им это ох как запрещено!

Глафира Семеновна взяла. Старик-турок протянул руку и сказал: «Бакшиш».

Нюренберг сказал ему что-то по-турецки и оттолкнул его.

– О, какого жадного эти попы! Дал бакшиш направо, дал бакшиш налево – и все мало. Еще просит! – воскликнул он.

Супруги стали спускаться с лестницы.

LXX

– Куда теперь? В Софийскую мечеть? – спрашивал проводника Николай Иванович, садясь в коляску.

– Нет. Мне хотелось бы, чтобы Айя-София была для вас последнего удовольствие. Отсюда мы поедем в Голубиного мечеть и тоже не будем входить в нее. Зачем давать лишнего серебряного меджидие турецкого попам? Внутри ее только англичане смотрят. В ней есть восемь колонны из яспис[147] – вот и все. А мы войдем в караван-сарай, которого идет вокруг всего мечеть, и посмотрим знаменитого баязидского голуби. Мечеть этого называется – Баязид-мечеть.

Лошади мчались, проехали две-три торговые узенькие улицы с турками-ремесленниками, работающими на порогах лавок, и переполненные рыжими собаками и серенькими вьючными осликами, тащащими перекинутые через спины корзинки, набитые белым печеным хлебом, и наконец выехали на площадь. На площади вырисовывалась громадная мечеть довольно тяжелой архитектуры, окруженная высокой каменной оградой, напоминающей нашу монастырскую. Также высились каменные ворота в ограде с каким-то жильем над ними, а над входом, где у нас обыкновенно находятся большие иконы, был изображен полумесяц, и под ним изречения из Корана золотыми турецкими буквами на темно-зеленом фоне. У ворот ограды в два ряда, направо и налево, шпалерами выстроились торговцы в фесках и чалмах, халатах и куртках, продающие с ларьков сласти, стеклянную и фарфоровую посуду, самые разнообразные четки, тюлевые покрышки для лиц турецких женщин, пестрые турецкие пояса и целые груды апельсинов.

– Вот она Баязид-мечеть, – сказал с козел Нюренберг, оборачиваясь к супругам.

– Батюшки! Да тут целая ярмарка. Точь-в-точь как в наших глухих монастырях во время храмового праздника, – сказал Николай Иванович и спросил проводника: – Всегда здесь торгуют?

– Каждый день. Это доход здешнего попы. В караван-сарай въезжать на лошадях нельзя. Мы должны здесь слезть.

Кучер остановил лошадей, супруги вышли из коляски и между рядами торговцев направились в ворота. Крик поднялся страшный. Каждый торговец совал им свой товар и кричал во всю ширину глотки, размахивая руками, а один черномазый турок с повязанной по лбу русским полотенцем феской, концы которого, вышитые красными петухами, свесились ему на плечо, даже схватил Николая Ивановича за рукав, так что Николай Иванович насилу от него вырвался. Супруги были уже у самых ворот, как вдруг от одного из ларьков с посудой раздался русский выкрик:

– Господин московский купец! Поддержите коммерцию!

Супруги вытаращили глаза и остановились. Кричал рыжебородый халатник в большой белой чалме, перевитой с узеньким куском зеленой материи.

– Купите, вашего сиятельство, что-нибудь для своей барыни, – продолжал он очень чисто по-русски и через ларек с посудой протягивал им с чем-то пакетики. – Вот чай есть московский, настоящее казанское яичное мыло есть.

– Князь? – вырвалось у Николая Ивановича восклицание.

– Так точно-с… Ваш казанский… Будьте здоровы, а нам поддержите коммерцию.

– Татарин? – все еще недоумевая, спрашивал его Николай Иванович.

– Вот-вот… Ваш земляк. Купите что-нибудь, ваша светлость.

– Глаша! В Константинополе около мечети соотечественник явился! – обратился к жене Николай Иванович. – Надо у него купить что-нибудь на память. В Константинополе наш русский татарин! И смотри, как чисто говорит по-русски!

– С малолетства на Хитровом рынке торговал, ваше степенство, так как же мне по-русски не говорить!

– Удивлен! Поражен! – покачал головой Николай Иванович и улыбался.

– Здесь их много беглого из России, – шепнул ему Нюренберг.

Глафира Семеновна стояла уже около ларька и рассматривала посуду.

– Вот разве полдюжины этих кофейных чашечек с турецкими надписями купить, – говорила она мужу, показывая миниатюрную чашечку. – Турецкие это? – спросила она татарина.

– Турецкие, турецкие, мадам. Бери смело. Тут счастье на чашке написано.

– Почем?

– Всего по двугривенному. Зачем с земляков запрашивать! Три пиастра за чашку дадите – спасибо скажем.

Николай Иванович вытащил золотой, рассчитывался за чашки и спрашивал татарина:

– Почему вы узнали, что мы русские?

– А шапка-то русская на голове. Да и весь вид русский… Совсем московский вид.

– А вот мы из Петербурга, а не из Москвы. Давно здесь в Константинополе?

– Да уж лет пять будет.

– А отчего из России уехал?

– Да уж очень народ там прижимист стал. Трудно торговать стало. Вот-с, пожалуйте сдачу с вашего золотого. На пиастры да на пары-то привыкли ли считать? – задал вопрос татарин и, когда супруги направились в ворота мечети, крикнул им: – Счастливо оставаться, господа!

За каменной оградой, составляющей из себя навес с каменным полом и несколькими спокойно текущими из стены фонтанчиками, было еще более торговцев. Пестрота одежд была изумительная. Все кричали и махали руками. Здесь уже продавали, кроме сластей и посуды, и ярославские красные скатерти с вытканными изречениями: «Не красна изба углами, а красна пирогами», «Хлеб соль ешь, а правду режь». Скатерти и салфетки висели над лавками и развевались в воздухе, как знамена. Между ларьками бродили, ведя за руки ребят, турчанки в пестрых фереджи (нечто вроде капота мешком, без талии) и в вуалях. Ребятишки держали в кулаках засахаренные фрукты, рахат-лукум, халву, откусывали от кусков и мазали ими губы, нос и щеки. А среди торговцев и покупателей бродили тысячи голубей, выскакивая из-под людских ног. Еще большие тысячи голубей сидели и ворковали на карнизах навесов, составляющих галерею караван-сарая, ожидая подачек в виде раскрошенного хлеба от добровольных дателей.

– Здешние голуби кормятся на счет султана. От дворцового управления отпускается очень много мешков овса смотрителю мечети, но, должно быть, очень немного попадает здешнего голубям, – рассказывал супругам Нюренберг. – Вы посмотрите, какого они голодного звери. Протяните вашего рука – и они тотчас сядут на руку, думая, что вы даете им маленького крошка. Два раза в день выходит смотритель к голубям и выносит маленького ящик с овсом, а получает для этого дела целого мешок овса. Только от публики они и питаются, а то улетели бы. Протяните рука, мадам, протяните.

– Зачем же я буду их обманывать? Вы мне лучше купите булку, и я с крошками им протяну, – сказала Глафира Семеновна.

Нюренберг сбегал за хлебом. Глафира Семеновна раскрошила его, раскидала, протянула руку с крошками, и целое громадное стадо голубей слетело с карнизов и окружило ее. Они садились к ней на руки, на плечи, на голову.

– Видите, как они голодны, – указывал на голубей Нюренберг. – Но за то смотритель, турецкого поп – о, какого он сытого и толстого человек!

– Ну что ж, больше нечего здесь смотреть? – спрашивал его Николай Иванович.

– Нечего, нечего, эфендим. Извольте выходить за ворота. Сейчас поедем в знаменитого Айя-Софию.

Супруги вышли за ворота. Чалма из-за ларька с посудой кричала им:

– Прощайте, ваше сиятельство! Вернетесь в Русскую землю, так кланяйтесь там нашим казанским и касимовским землякам.

При этом татарин приветливо улыбался и по-турецки кланялся, прикладывая ладонь руки ко лбу.

LXXI

– А вот и знаменитого Айя-София! – проговорил с козел Нюренберг, когда экипаж супругов Ивановых вынырнул из узенького переулка на площадь.

Ивановы взглянули и увидели перед собой что-то колоссальное, с плоским византийским, придавленным куполом и окруженное самыми разнообразными, облупившимися каменными пристройками, которые сидели на нем, как громадные бородавки. К этим пристройкам, прижимаясь, ютились другие, более мелкие пристройки. В облупленных местах виднелся красный кирпич, и сам уже начинающий осыпаться. А из мелких пристроек выставились и уперлись в небо четыре остроконечные круглые минарета, как бы сторожащие всю эту массу прижавшихся друг к другу построек. На первый взгляд представлялась какая-то бесформенная каменная громада, даже и не похожая на храм. Виднелась далеко не презентабельная решетка, окружающая все здания и пристройки.

– Это-то знаменитая София? – вырвалось у Глафиры Семеновны. – Не нахожу в ней ничего особенного. Чего же кричат-то так об ней? София, София…

– О, мадам, она испорчена пристройками, – отвечал Нюренберг. – Кто-кто из султанов не прикладывал сюда своего рука! Один – фонтан выстроил, другого – минареты пристроил, третьего – прилепил маленького киоск, четвертого – тоже… Все, все хотели быть строители. Вот эти облупившегося стены, что вы видите, были пристроены, чтобы мечеть не упала. Показалось при какого-то султана, что она должна упасть, ну и выстроили глупого подпорки. Но посмотрите Айя-София внутри! Ах! Одного американского архитектор упал в обморок, когда вошел в Айя-София. Да-с… Упал в обморок, а потом сошел с ума. Ну да вы сейчас увидите.

– Николай Иванович, как твое впечатление? – обратилась Глафира Семеновна к мужу.

– Да действительно, как будто того… Не то на город с реки смотришь, не то… Но отчего на куполе луны нет? Я где-то читал или слышал, что турки, как взяли Константинополь, сейчас же крест заменили луной, а тут ни креста, ни луны, а только один шпиль. Да… Софию я себе совсем иначе воображал!

– А вот сейчас внутри вы ее увидите. Увидите и, как каменного статуя, остановитесь, – проговорил Нюренберг. – Войдем мы в нее с бокового вход. Главного вход заперт, – прибавил он.

Лошади свернули опять в какой-то переулок с убийственной мостовой и ветхими, убогими домишками и остановились около ворот в полуразрушенной ограде. От ворот ко входу в храм вела покатая дорожка, вымощенная растрескавшимися и осевшими плитами. Супруги вышли из экипажа. К ним подскочил старик в оборванной куртке и замасленной феске, продающий в корзинке вареную кукурузу и четки, и стал предлагать купить эти четки, моргая красными воспаленными глазами и кланяясь. Сидели двое нищих, поджав под себя ноги, темнолицые, морщинистые, в чалмах из тряпиц, протягивали медные чашечки и тоже кланялись, прикладывая руки ко лбу. Один был слепой, с страшными бельмами, другой без руки по локоть. Нищие были настолько жалки, что Глафира Семеновна остановилась и подала им по серебряному пиастру. Николай Иванович купил у старика пару четок и надел их на руку.

– Как настоящие правоверные войдем… с четками… – сказал он жене.

Вот и вход, завешанный кожаной занавеской. Супруги проникли в притвор, и на них пахнуло холодом подвала. На каменных плитах стояли целые ряды соломенных туфель без задков, а около них с небольшим деревянным ларчиком сидел на ковре старик с седой бородой, в белой чалме с зеленой прослойкой и в халате. Тут же вертелся черномазый мальчик в феске. Нюренберг снял с себя резиновые калоши, предложил то же сделать Глафире Семеновне и сдал их мальчику. Так как Николай Иванович был без калош, то ему мальчик подвинул туфли.

– Извольте, ефендим, надевать знаменитого турецкого башмаки и ходить в них, – улыбнулся ему Нюренберг. – Этого закон шейх-уль-ислам требует. Сами виноваты, что не надели своего калоши, и теперь вам снять нечего. А вот мы с вашего барыня без туфель пойдем.

Седобородый старик открыл уже шкатулку, вынул оттуда книжечку и вырвал из нее билет. Нюренберг заговорил с ним по-турецки и подал ему золотую монету. Старику следовало получить за билет серебряный меджидие, и он стал сдавать сдачи с золотого, вытаскивал серебряные и медные деньги из шкатулки, раскладывал их на ладони, считал и наконец подал Нюренбергу. Сдачу принялся считать Нюренберг и недосчитался чего-то. Опять медные и серебряные деньги перешли к старику. Тот сосчитал их, прибавил монетку и возвратил Нюренбергу. Нюренберг опять сосчитал и потребовал еще. Старик не давал. Завязался спор. Начали переругиваться. Старик считал уже что-то по пальцам.

– Послушайте, да скоро ли вы кончите! – крикнул на них Николай Иванович, которому уж надоело стоять и шмыгать соломенными туфлями, которые сваливались с ног.

Нюренберг плюнул и сказал:

– Обсчитал-таки, старого турецкого морда, на два с половиной пиастра! Ох, попы, попы! Самого корыстного народ!

– Да разве это поп? – задала вопрос Глафира Семеновна.

– Ну не поп, так какого-нибудь духовного лицо: турецкого дьячок, турецкого кантор. Пожалуйте, мадам.

И Нюренберг ввел супругов в левую боковую галерею храма.

Масса мягкого приятного света поразила глаз. На первых порах нельзя было догадаться, откуда исходит этот свет, до того искусно скрыты окна. Николай Иванович зашмыгал туфлями и остановился, рассматривая стены и колонны.

– Стены все из мозаики, но замазаны краской, потому что это были образа от ортодокс. Тут самого драгоценного образа из мозаики, но вы не видите их. Они под краской… – рассказывал Нюренберг. – Но сейчас я вам покажу облупившегося краска, и вы увидите лицо. Вот… – указал он на стену.

Действительно, из-за стершейся белой краски сквозил лик иконы.

– Ах, неверные! Ах, варвары! – ахала Глафира Семеновна.

– Самого драгоценного, самого древнего, византийского мозаик! – торжественно произнес Нюренберг и спросил: – Желаете, эфендим, чтоб я рассказывал вам все по порядку, как мы рассказываем английского путешественникам, кто и в котором году построил Айя-София, кто начал, кто докончил, когда знаменитого храм был переделан в мечеть? Желаете?

– Нет-нет. Оставьте, пожалуйста. Не надо этого. Мы где-нибудь в книжке прочитаем, – отвечал Николай Иванович, стоявший перед одной из колонн, отделявших боковую часть здания от части, находящейся под куполом.

Он вглядывался в лепной орнамент, в звезды и видел, что эти звезды переделаны из крестов.

– Смотри, Глаша, как кресты-то в звезды превратили, – указал он жене, сделал шаг и споткнулся.

Соломенные туфли положительно мешали ему ходить, а одна так совсем не держалась на ноге. Он вгляделся и взял ее в руку, оставшись об одной туфле, только на правой ноге.

– Ну а теперь, эфендим и мадам, войдите под самый купол, – приглашал Нюренберг. – Вот где громадного эффект!

Супруги Ивановы сделали несколько шагов, вошли под купол и остановились, пораженные величием.

LXXII

Открылось громадное, на первый взгляд необъятное пространство, брезжущее белесоватым нежным светом и утопающее в выси. Где прорезаны окна – не замечалось, до того они искусно скрыты.

– Фу, какая штука! – произнес наконец Николай Иванович. – Как этот купол строили?

– Больше чем тысяча триста двадцать пять лет назад строили, – отвечал Нюренберг, – а и теперь даже самого знаменитого архитекторы удивляются, как его строили.

– Непонятно, как такая масса держится и не упадет, – удивлялась Глафира Семеновна.

– И сколько землетрясениев было, мадам, в Стамбуле – и все-таки не упал, – опять вставил свое слово проводник. – Сначала думали, что этого купол из… как его?.. Из… из пемзы, как самого легкого камень. Два архитектора этого храм строили: Антемиос из Траллес и Исидор из Милета.

– Как вы все это помните, Афанасий Иванович, – сказала Глафира Семеновна.

– Наша обязанность такая, мадам, чтоб все помнить. Я считаюсь здесь первого проводник. Самого первого! – похвастался Нюренберг. – Я даже знаю день, когда была открыта Святого София. 24 декабря 568 года была она открыта, а начата постройкой в 531 году. В первого раз София была открыта в 538 году, но через двадцать годов половина купола обвалилась – и вот это уже второго купол, которого Антемиос и Исидор кончили в 568 году. Прикажите – и я могу вам все подробно рассказывать.

– Не надо, не надо. Зачем? Все равно все перезабудем, – отвечал Николай Иванович, опустил глаза с выси купола, и поэзия величия начала исчезать.

От колонны к колонне виднелись протянутые железные жерди. На жердях висели тысячи масляных лампад группами, в виде маленьких круглых люстр и в одиночку. Служители, усевшиеся на передвижных лестницах, заправляли лампады, наливали в них из жестяных посудин деревянное масло.

Пол под куполом был покрыт роскошными коврами, и некоторые из них, более светлые, были, в свою очередь, прикрыты циновками. То там, то сям сидели на коленях, по-восточному, опрокинувшись корпусом на пятки, молящиеся в чалмах и фесках и, зажав пальцами уши, шепотом произносили молитву. Черноглазый турчонок-подросток с еле пробивающимися усиками, в европейском костюме, но в феске и без ботинок, тоже сидел на коленях, смотрел в большую книгу, положенную перед ним на скамеечке, и нараспев читал стихи Корана. Поодаль от него помещался старый бородатый улем в громадной чалме и халате, также на коленях, и поправлял его время от времени.

– Это сын какого-нибудь шамбелен или от паша, учится у попа своего мусульманскому закону, – пояснил Нюренберг, подвел супругов к величественным колоннам и сказал: – Вот восемь колонн из цельного порфира… Они были перенесены сюда из храма Солнца. Постойте, постойте, – остановил он супругов, видя, что они невнимательно относятся к колоннам. – Есть еще колонны. Вот… Эти взяты из другого языческого храма – из храма Дианы Эфесской.

Но и эти чудеса древнего искусства супруги удостоили только беглых взглядов. К ним подошел рыжебородый халатник в чалме, улыбнулся, молча поклонился по-турецки и поманил вглубь храма, к главному входу.

– Бакшиш сорвать хочет, бакшиш. Не ходите, – остановил супругов Нюренберг и начал перебраниваться по-турецки с халатником, но супруги все-таки пошли за халатником.

Против главного входа он остановился, указал рукой на стену и прищелкнул языком. Здесь на стене, над аркой, удаленной от купола, в полумраке, супруги увидели сохранившееся незамазанным изображение Святого Духа в виде голубя. Халатник, показав изображение, протянул уже руку и говорил:

– Бакшиш, ефендим.

– Видите, видите!.. – вскричал Нюренберг. – Вот уж он просит на чай. А зачем? Я сам вам все покажу. Я всякого уголки Айя-София еще лучше его знаю.

Но халатник не отставал и, заискивающе улыбаясь, твердил: «Бакшиш, эфендим».

Николай Иванович сунул ему в руку серебряную монетку в два пиастра.

– Если вы будете давать здесь всякому старого дьячок – о, вы много денег отдадите, – продолжал Нюренберг, подвел супругов к белой стене и указал на слабый оттиск руки с пятью растопыренными пальцами. – Когда турецкого войско взяло Константинополь, султан въехал в Айя-София верхом по трупам несчастного христианы, и вот на этого самого стена приложил своего рука с кровью, – рассказывал он. – И вот этого рука. Вы можете ее видеть. Вот пальцы.

– И так с тех пор пятно и осталось? – недоверчиво спросила Глафира Семеновна.

– Так и осталось, – подмигнул Нюренберг и улыбнулся.

А Николай Иванович сделал несколько шагов к алтарному месту и уже рассматривал две гигантские свечи, высящиеся по правую и левую сторону алтаря, и манил к себе жену.

– Глаша! Смотри, какие свечи-то! – указывал он ей, поражаясь удивлением.

– Да разве это свечи? Это колонны, – отвечала Глафира Семеновна.

– Свечи, свечи, мадам, – подтвердил Нюренберг. – И представьте себе, из самого чистого воск.

Перед супругами были две колоссальные свечи в четыре-пять сажень вышины и такого объема в толщину, что двум взрослым людям еле-еле представлялась возможность обнять их.

– Ну, у нас на матушке Руси, я думаю, еще ни один купец таких свечей не ставил, – торжественно произнес Николай Иванович. – Послушайте, Нюренберг, как же они зажигаются?

– О, на этого есть особого лестницы. Эти свечи зажигают только в самого большущего праздники.

– Да неужели они все из воска? Я думаю, там в середине дерево, – усумнилась Глафира Семеновна.

– Пс… Что вы, мадам! В мусульманского мечеть может по закону гореть только настоящего воск и оливкового масло. А другого материал – ни-ни.

И Нюренберг сделал отрицательный жест рукой.

– Хотите турецкого хорошего ковры смотреть? – спросил он. – Здесь есть на полу прикрытого циновками ковры, которые десять, пятнадцать, двадцать тысяч пиастров стоит.

Николай Иванович взглянул на жену и отвечал:

– Ну что ковры? Бог с ними! Мечеть осмотрели – с нас и довольно.

Подтвердила это и Глафира Семеновна, прибавив:

– Ведь мы не англичане. Нам не надо каждый кирпичик на каждой колонне рассматривать или плиты пола считать. Мы так… в общем… Видели Софию снаружи и изнутри – ну и довольно. Где выход?

Они начали выходить из мечети. К ним подскочил еще халатник – и тоже таинственно манил их куда-то, но они уже не обратили на него внимание, и Николай Иванович только отмахнулся. Возвращаясь к выходу, соломенные туфли он уже нес в руках, но никто на это его вольнодумство не обращал внимания.

– Свечи уже очень удивительны! Замечательные свечи! Царь-свечи! Как эти свечи отливали – вот что любопытно! – повторял он несколько раз.

При выходе их окружили халатники и просили бакшиш. Просил себе бакшиш мальчик, у которого хранились калоши и трость. Просил бакшиш старик с ларчиком, продавший им входной билет.

– Давать или не давать? – спрашивал Нюренберг. – Ведь из-за того и входного плата установлена во всякого мечеть, чтоб не давать бакшиш.

– Дайте понемногу. Ну их… – сказал Николай Иванович. – Пусть церковные крысы попользуются.

Нюренберг принялся раздавать направо и налево мелочь.

LXXIII

Лошади вывозили коляску супругов Ивановых из переулка опять на площадь. По узкому переулку коляска ехала шагом, а около нее бежали нищие с паперти Айя-София, взрослые и дети, оборванные, покрытые струпьями, и просили бакшиш. Николай Иванович раскидал им все имевшиеся у него медные деньги.

– А что, эти нищие только турки? – спросил он сидевшего на козлах проводника.

– О нет! – отвечал Нюренберг. – Тут есть и цыганского дети, и славянского, и армянского, и греческого.

– И турки им позволяют просить милостыню на своих папертях?

– О, турки все позволяют! Турки давно уже чувствуют, что они теперь в Константинополе не свои.

– То есть как это?

– Каждого час ждут, что их Константинополь кто-нибудь возьмет.

– Ну?! Кто же его может взять без войны?

Нюренберг обернулся, улыбнулся и проговорил:

– Да ведь он уж и сейчас взят Европой. Нашего падишах сидит здесь только для виду и никакого своего воля не имеет, а что русского, английского и австрийского посланники скажут – тому и быть. И турки этого очень хорошо понимают. Ну вот… Посмотрите еще раз на Айя-Софию снаружи, – сказал он, когда коляска выехала на площадь.

Глафира Семеновна вынула бинокль и стала смотреть на мечеть.

– Нет, некрасивая она снаружи. Глыба, каменная глыба, и ничего больше. И как невзрачна она снаружи, так великолепна внутри!

– Да уж внутренность ее век не забудешь, – поддакнул Николай Иванович. – А снаружи именно каменная глыба, грязная, облупившаяся. Но скажите, пожалуйста, отчего ее турки не отремонтируют? – задал он вопрос Нюренбергу.

– Пхе… Отчего! Оттого и не ремонтируют, что они теперь не свои. Денег мало, деньги нужно на Долмабахче, на Ильдиз-киоск, так зачем их тратить на Айя-София! Кто Константинополь возьмет – тот и отремонтирует.

– А что это такое Долмабахче? – спросила Глафира Семеновна.

– Султанского дворец. На дворцы нужно деньги, на придворных, на войско. И на этого-то предмет не хватает, так какого тут Айя-София!

– О, Нюренберг, да вы либеральничаете! – поддакнул ему Николай Иванович.

– Здесь всякого человек так либеральничает, потому всякого человек знает. Об этого в газетах только не печатают, а по кофейного домам все разговаривают. И нашего султан знает, что он не свой, так зачем на Айя-София тратиться? – рассуждал Нюренберг.

– Ну-ну… Кажется, у вас очень уж мрачные мысли о Константинополе, – заметил ему Николай Иванович и спросил: – А куда мы теперь едем?

– Сейчас я вам покажу старого константинопольского водопровод. Еребатан-серай он называется, по-русски – Подземного за`мок. Мы спустимся с факелом под землю…

– Нет-нет! Под землю я уж ни за что спускаться не буду, – перебила Глафира Семеновна Нюренберга.

– Но ведь это, мадам, знаменитого сооружение. Это большущего пространство… Все это под сводами… Своды эти самого имеют триста колонн, и посредине громадного озеро, и все это под землей.

– Не пойдем, не пойдем мы под землю. Что нам водопровод! мы не водопроводчики!

– Все знаменитого путешественники смотрят.

– Ну и мы будем считать, что осмотрели.

– Однако, душечка, если это действительно замечательное и интересное, то отчего же не осмотреть? – возразил Николай Иванович. – А вдруг кто в Петербурге спросит: «Были вы в Подземном замке, где водопроводное озеро?»

– А ты и говори, что были. Ведь нам Афанасий Иванович рассказал, что там есть триста колонн, поддерживающих своды, что туда спускаются с факелом. Это можешь и ты рассказывать в Петербурге. Не водите, Афанасий Иванович, туда. Я ни за что не спущусь в ваше подземелье, – обратилась Глафира Семеновна к Нюренбергу.

– Мы только мимо входа пройдем, а потом я вас провезу на Атмейдан.

– А что это за Атмейдан такой?

– Конного площадь… Древнего ипподром… Византийского цирк…

– Ну, это пожалуй…

Минут через пять экипаж остановился перед маленьким облупившимся одноэтажным каменным зданием с несколькими несимметрично расположенными окнами и зиявшею пастью входа в подземелье.

– Вот вход в Еребатан-серай, к подземного озеру… – указал Нюренберг.

Завидя остановившуюся коляску, к ней подскочил старик-сторож в синей куртке и феске и хотел помочь выйти супругам, но Глафира Семеновна замахала руками.

– Нет-нет, не пойдем… Мерси… Мы так только… Снаружи посмотрим… – сказала она.

Но Николаю Ивановичу очень хотелось войти в подземелье, и он бормотал:

– В Риме в катакомбы спускались же…

– То в Риме, и, наконец, там нет никакого подземного озера, – ответила жена.

– А что такое озеро? Везувий-то опаснее, однако же на него в Неаполе мы взбирались и у самого кратера были. И в Голубом гроте были на Капри… Такое же подземное озеро.

– В Голубом гроте так же светло, как днем. Ведь тебе что надо? Тебе надо Василию Семеновичу в письме похвастать, что ты был на подземном озере, – ну и напиши ему. Никто проверять не будет. Велите ехать дальше, Афанасий Иванович, – сказала Глафира Семеновна проводнику.

Лошади тронулись. За коляской побежал сторож и кричал: «Бакшиш». Николай Иванович обернулся к нему и показал кулак.

– Даже и из экипажа не вышли, а он – бакшиш. Ну народ в здешнем месте! – проговорил он.

Экипаж выехал на площадь Атмейдан.

– Ипподром… Вот тут был древнего византийского цирк, – рассказывал Нюренберг. – А вон знаменитого мечеть Ахмедие… Сейчас мы к ней подъедем.

– Ах, нет-нет! Довольно мечетей! Надоело, – сказала Глафира Семеновна.

– Но это, мадам, знаменитого и самого красивого мечеть. Здесь прежде хранилось зеленого знамя пророка… Все стены из порцелян.

– Бог с ней… Из порцелана мы уже видели в одной мечети стены.

– А тогда осмотрим ее только снаружи. Нам надо к ней подъехать. Около нее находится древнейшего в мире египетского обелиск. Вон он стоит, – указывал Нюренберг.

В конце площади высилась, действительно, изящная, красивая мечеть, несколько напоминающая Айя-Софию, но не испорченная постройками. Ее окружали шесть минаретов. Нюренберг рассказывал:

– Шесть минаретов. Единственного мечеть с шесть минаретов. Ее перехвастала только одна Кааба в Мекке, мечеть Кааба, где есть семь минаретов. Вы зайдите хоть на двор ее! Двор Ахмедие – прекрасного караван-сарай, где в старинного годы собирались мусульманы, которого едут в Мекку на поклонение гробу пророка.

– Ну, на двор можно заглянуть, – согласилась Глафира Семеновна и стала выходить из коляски, остановившейся около ограды мечети.

LXXIV

Не прошло и пяти минут, как уж супруги выходили со двора мечети Ахмедие.

– Ничего особенного… – говорил проводнику Николай Иванович. – А что до караван-сарая, то я себе иначе его воображал.

– А сколько колонн-то! И заметили вы, какого особенного колонны! – расхваливал Нюренберг. – Колонны, фонтаны для омовения мусульманского паломников.

– Что нам колонны-то считать! Мы не англичане. Вы, почтеннейший, теперь если хотите нам что-нибудь показать, то покажите что-нибудь особенное.

– Что же такого особенного могу я вам показать?

Нюренберг недоумевал и развел руками.

– Покажите турецкий гарем, и мы будем вам очень благодарны, – сказал Николай Иванович и покосился на жену, ожидая, что она скажет.

– Николай! Да ты никак с ума сошел! – воскликнула супруга.

– А что такое? Почему? Ревнуешь к женщинам, что ли? Так ведь мы этих женщин-то будем с тобой вместе смотреть.

– Турецкого гарем? Нет, этого невозможно, – отвечал Нюренберг.

– Отчего? Вы нас хоть к какому-нибудь плохенькому паше в гарем сводите. Все-таки мы будем видеть, как турецкие женщины живут. За мечеть по серебряному меджидие платят, чтобы ее смотреть, ну а за гарем я заплачу пять меджидие.

– Нет-нет, Афанасий Иваныч, не слушайте вы его! – проговорила Глафира Семеновна. – Не пущу я его в гарем.

– Да я, мадам, и за сто меджидие не могу свести в гарем вашего супруга.

Николай Иванович фамильярно похлопал Нюренберга по плечу и украдкой от жены сказал:

– А ты все-таки, почтенный, насчет гарема-то подумай. За ценой я не постою.

Они шли пешком, шли мимо садовой решетки, за которой росли высокие кипарисы. Коляска шагом ехала сзади.

– Куда мы идем? – спросила Глафира Семеновна.

– А вот посмотреть этого обелиск, – указал Нюренберг на четырехугольную колонну, обнесенную решеткой. – Когда-то этого площадь имела много редкого памятники, но разного землетрясения, разного войны все уничтожили. Да и не любят турки старинного памятники. Теперь только три древности остались. Вот этого обелиск, змеиного колонна и колонна Константина Порфирогенетос.

– Ну, уж к змеиной колонне вы меня не ведите, – брезгливо сказала Глафира Семеновна, – потому змей я ужасти как боюсь.

– Позвольте, мадам… Да ведь там нет живых змей. Этого колонна из бронзовых змей, свившихся вместе, и они даже без голов.

– Нет, уж я прошу вас даже и не говорить об них, потому что мне это противно.

– Странно, как может быть противно бронзового змеи! Да вот они… Вот обелиск, а вон змеиная колонна.

– Нет-нет-нет! Я даже и смотреть не стану.

И Глафира Семеновна обернулась спиной к остаткам змеиной колонны, обнесенной также решеткой, и принялась рассматривать египетский обелиск, высеченный из одного куска гранита.

– Тридцать метров вышины, – повествовал Нюренберг. – Вот и гиероглифы на нем, а гиероглифы эти говорят, что сделан он еще за 1600 лет до Рождества Христова в Гелиополис и привезен сюда через Рим.

Николай Иванович зевнул и сказал:

– Нас, брат, этим обелиском не удивишь. У нас в Петербурге свой такой есть: на Васильевском острове, на Румянцевской площади, стоит. Ну, что есть еще интересного? – спросил он Нюренберга.

– Колонна Константина Порфирогенетос.

– По нашему говорится: Порфирородного… Где она?

– А вот чуточку подальше, за змеиную колонну пройти. Пойдемте…

– Нет-нет. Мимо змеиной колонны я не пойду ни за что на свете! – заявила Глафира Семеновна и издала звук «бррр»…

Подозвали коляску и поехали в ней. Когда проезжали мимо змеиной колонны, Глафира Семеновна сидела, отвернувшись. Подъехали к ободранной колоне, покоящейся на кирпичном пьедестале.

– Это-то колонна Константина? Ну есть что смотреть! – иронически воскликнул Николай Иванович.

– Древность… Глубокого древность тут ценится, – сказал Нюренберг и начал сообщать: – Двадцать пять метров высоты. Когда-то пьедестал этого колонна был обложен в позолоченного бронза, но рыцари-крестоносцы, когда взяли Константинополь, думали, что это настоящего золота, ободрали и увезли с собой.

– Вот дураки-то были! Отчего же они не потерли на камне и крепкой водкой не попробовали?

Нюренберг как-то подмигнул и, смеясь, отвечал:

– Оттого, что не евреи были. Были бы евреи, так не обманулись бы.

– Правильно. Люблю за ответ. Ну, что еще есть смотреть? – спросил Николай Иванович.

– Да уж не знаю, что вам и показать… Старого церковь Святой Ирины…

– Опять мечеть? – воскликнула Глафира Семеновна. – Нет, уж мы и так намечетились.

– Нет, в ней теперь не мечеть, а султанского арсенал.

– Бог с ним. Мы люди не военные. Ведь это алебарды, пики, ружья рассматривать.

– Да вовнутрь туда, мадам, и не впускают. Желаете султанского гробницы посмотреть?

– Вези, вези. Султанские гробницы надо посмотреть, – сказал Нюренбергу Николай Иванович. – Это на кладбище, что ли? Турецкое кладбище любопытно посмотреть.

– Нет, не на кладбище. Это особого великолепного мавзолеум, но там сзади есть и старого кладбище. Это в Стамбул, это на главного улице, это недалеко.

Нюренберг сказал кучеру что-то по-турецки. Тот ударил вожжами по шедшим шагом лошадям, и они помчались.

– Николай Иванович, я есть хочу, – сказала мужу Глафира Семеновна.

– Да и меня позывает. Адмиральский-то час уж давно прошел. А только осмотрим прежде султанские гробницы, да потом и в ресторанчик.

– Отличного есть венского ресторан в турецкого базар. И на ту сторону Золотого Рога переезжать не надо, – откликнулся с козел Нюренберг. – Самого лучшего европейского кухня и самого лучшего турецкого вино.

– Дивлюсь, как это может быть вино у таких людей, которым оно по закону запрещено! – покачала головой Глафира Семеновна.

– О, мадам, что тут закон! Если хотите знать, турки так-то пьют, что русского человеку не уступят, но они пьют так, чтобы никто не видал.

– Стало быть, и свинину и ветчину едят?

– Пхе… Да конечно же… Самого большущего генералы едят, но так, чтоб шеих-уль-ислам не знал, – отвечал с козел Нюренберг. – И ветчину едят, и колбасу едят, и французского содержанки имеют.

Минут через десять экипаж подъехал к усыпальнице султанов Абдул-Гамида I, Мустафы IV и их жен. Это было небольшое красивое здание с куполом, с большими окнами в европейском стиле, но заделанными толстыми решетками. В зеркальные стекла окон виднелось несколько гробниц. У окон останавливался проходящий народ и смотрел на гробницы.

– Можно и из окон кое-что видеть, но вы уж не пожалейте меджидие, и я вас в самого мавзолей введу. За меджидие вы все увидите, – сказал Нюренберг, соскакивая с козел, и стал стучаться в решетчатую калитку, ведущую на двор.

LXXV

– Нет, довольно по мечетям! Эти султанские гробницы та же мечеть, тот же турок, читающий на коленях Коран, те же лампадки с деревянным маслом. Что` мы, мусульмане какие правоверные, что ли, что зарядили по мечетям! – говорил Николай Иванович, выходя из киоска с могилами султанов. – И зачем вы нас, полупочтеннейший, вовнутрь повели, если все эти и султанские, и султанских жен могилы можно отлично видеть, смотря с улицы в окна! Даром только серебряный меджидие за вход бросили, а ведь меджидие на наши деньги больше двух рублей стоит, – упрекнул он Нюренберга.

Тот только развел руками и сказал:

– Все именитого путешественника смотрят.

К мужу подскочила Глафира Семеновна и шепнула:

– Он никакого меджидие за вход вовсе не давал, а сунул старику сторожу какую-то мелкую монету в бакшиш – вот и все. Я видела.

– А с меня взял. Ну да черт с ним. А только уж достаточно по мечетям Магомету праздновать!

Супруги стали садиться в экипаж.

– Сейчас я вас в знаменитого турецкий базар повезу. Там есть хорошего венского ресторан, где и позавтракать можно, – сказал Нюренберг, подсаживая их.

– Какой тут завтрак в четвертом часу! Прямо обедать будем. Я есть как собака хочу, – отвечал Николай Иванович. – А пить еще того больше… Чаю, чаю хочу. С каким бы наслаждением я теперь дал меджидие, чтобы по-человечески, по-русски, настоящим манером напиться чаю, сидя около самовара!

Экипаж мчался по узкой улице. Пешеходы, всадники и вьючные ослы так и шарахались в сторону, чтобы дать ему дорогу. Домишки по улице были маленькие, турецкой постройки, с окнами, расположенными как попало, не в симметрию. Между домишками шли пустыри, обнесенные заборами, а в заборах то там, то сям были временные съестные лавки, сколоченные из досок, с грудами вареной фасоли, кукурузы, белого хлеба, с таганами и кипящими на них на угольях чайниками с кипятком для кофе. И здесь-то, в одной из лавчонок, судьба послала Николаю Ивановичу увидеть русский самовар. Грязный, кое-где позеленевший, он кипел, поставленный на прилавке, точь-в-точь как у нас в России во время каких-нибудь церковных ярмарок в селах, но с тою только разницей, что на нем красовалась надетой та самая медная труба, которая у нас всегда продается при покупке самовара, но никогда не употребляется. Увидал его Николай Иванович и радостно закричал:

– Глаша! Смотри! Наш русский самовар! Вот сюрприз-то! Только заговорил о самоваре, а он тут как тут. Эй, извозчик! Арабаджи! Стой! Стой!

И Николай Иванович вскочил в коляске и схватил кучера за плечи.

– Послушайте, Афанасий Иванович, – сказал он проводнику, – тут самовар, стало быть, можно чаю напиться.

Тот велел кучеру остановить лошадей и отвечал:

– Конечно можно, но я не знаю, хорошо ли будет, если такого именитого господин и с мадам будут пить чай в самого мужицкого кофейне.

– Э, что тут разбирать! Кто здесь нас знает, Глаша! Согласна напиться здесь чаю? – обратился к жене Николай Иванович.

Та замялась.

– Неловко-то оно будет, неловко, – отвечала она. – Вон тут и носильщики едят, тут и погонщик ослов… Ну да все равно!

И она стала выходить из коляски. Вышел и Николай Иванович.

– Эй! Кайнат![148] – крикнул он выскочившему из-за прилавка турку в рваной синей куртке и шароварах и почтительнейше приложившему руку к феске на лбу. – Кайнат! Чаю нам напиться можно? Чаю, чай… Понимаешь?

Нюренберг тотчас же перевел желание Николая Ивановича по-турецки. Турок, радостно оскалив белые зубы, откинул доску прилавка и стал приглашать гостей войти в лавку. В лавке уже сидели на полу, на грязной циновке, поджав под себя ноги, чалма из тряпиц, с необычайно смуглым лицом и замасленная, порыжелая, когда-то красная феска, в седых усах и с распахнутым воротом рубахи, в котором виднелась темная, мускулистая, волосатая грудь. Они что-то ели из чашек прямо пальцами. Завидя гостей в европейских костюмах, они поднялись с циновок и встали к стене.

– Сидите, сидите, почтенные! – махнул им рукой Николай Иванович и прибавил: – Селям алейкюм!

– Сабахыныз хайр ола, челеби![149] – откликнулась тряпичная чалма, приложив ладонь ко лбу.

– Николай Иваныч, только я на пол не сяду… – сказала Глафира Семеновна, не видя мебели в лавчонке, но хозяин лавки уже вытаскивал из-под прилавка два некрашеные табурета и говорил:

– Отур буюрун[150], эфендим! Отур буюрун, мадам. Русые? – спросил он их, сдернул с полки маленький молитвенный коврик, покрыл им один из табуретов и указал на него Глафире Семеновне.

– Россия… Россия… Из России… – отвечал Николай Иванович и прибавил, обращаясь к жене: – Какой радушный турок! Смотри, как он радуется! Не знает, чем услужить. Ну, садись на коврик.

Супруги сели на табуреты и придвинулись к прилавку. Турки уселись у ног их на циновке и продолжали есть из чашек. Кафеджи суетился около самовара и заваривал чай в маленьком чайнике. Нюренберг стоял на улице и покуривал папироску.

– Спросите, откуда у него взялся русский самовар, – сказал проводнику Николай Иванович.

Нюренберг заговорил с кафеджи по-турецки и потом сообщил:

– Он говорит, что здесь много продается самоваров, в Пере, в русского магазине. А купил он его потому, что к нему очень часто русские матросы заходят чай пить. Самовар у него давно. Он говорит, что в самоваре скорее скипятить горячего вода, чем в чайнике на турецкого тагане.

– Глаша! Слышишь! Какой разумный турок! – воскликнул Николай Иванович. – Но отчего все так не поступают здесь? Отчего другие не берут с него пример?

– О, эфендим! Здесь самоваров есть у многого турецкого кафеджи, – отвечал Нюренберг. – Вот если вы пожелаете съездить на кладбище в Скутари, то там почти у каждого кафеджи самовар.

– Отчего ж ты мне раньше не сказал! – закричал на него Николай Иванович. – А я мучаюсь, терзаюсь, глотая черную английскую ваксу вместо чая. Что это такое Скутари? Где это такой Скутари?

– Через Босфор, на Азиатском берегу.

– В Азии? Так что ж ты шутишь со мной, полупочтеннейший, что ли! Разве я про Азию спрашиваю! – И Николай Иванович даже сверкнул глазами.

– О, успокойтесь, эфендим, – улыбнулся Нюренберг. – Азия от нас близко. Азия от нас недалеко. Азия от вашего гостиница всего полчаса езды. Мы теперь в Европе, а уж через Босфор будет Азия, а наш Босфор все равно что ваша Нева.

Николай Иванович слушал и не доверял.

– Верно, верно. Он не врет… – шепнула мужу Глафира Семеновна. – Я учила. В пансионе учила… Помню…

Кафеджи между тем расставлял чашки на прилавке и блюдце с сахаром.

LXXVI

Супруги, сидя у прилавка, пили чай, и Николай Иванович то и дело похваливал его, говоря:

– Вот это чай… Вот это настоящий чай. Не вакса какая-нибудь английская, скипяченная.

Чай был действительно превкусный, свежезаваренный.

Странно было видеть мужчину, одетого по-европейски, и с ним рядом нарядную даму в модной шляпке, сидевших в лавчонке уличного кафеджи и пивших чай, прихлебывая его с блюдечка. Очень естественно, что прохожие начали останавливаться и с удивлением смотреть на них. Подскочил длинноволосый нищий дервиш в грязном балахоне и с криком «Гу-гу» протянул им свою чашечку для сбора подаяния. Просила милостыню черномазая, грязная цыганка, у которой торчал из-за спины ребенок, помещенный в кузовке. Пришли торговцы из соседних лавок и тоже остановились, с любопытством осматривая супругов и расспрашивая об них у стоявшего тут же Нюренберга. Странно было для всех, что люди приехали в щегольской коляске и сидят при такой обстановке. Нюренберг объяснял им как мог каприз своих клиентов. Турецкий гортанный говор так и стоял в толпе. Остановился даже проезжавший мимо черкес-всадник и присоединился к разговору.

– Послушайте, Нюренберг, разгоняйте, пожалуйста, публику. Чего это столпились и смотрят, как на зверей каких! – сказал Николай Иванович проводнику.

Тот пожал плечами, но крикнул что-то по-турецки толпе. Кафеджи замахал на остановившихся руками и одного из любопытных даже отпихнул в плечо, но толпа не расходилась, и вдруг из нее раздался русский ломаный говор:

– Здравствуй, господын русскый эфендым! Из Москва прыехалы? Поклон мой, дюша моя, вам! Мы тоже в Руссыи были. В Нахычевань были, в Ростов-на-Дону были. Здравствуй, барыня!

Из толпы выдвинулся черный, как жук, усатый пожилой человек с небритым щетинистым подбородком и кланялся, прикладывая ладонь руки ко лбу и к груди. Он был в феске, в жилете и в переднике, запачканном кровью, а у пояса его висел большой нож в чехле.

– Армянин? – задал вопрос Николай Иванович, сообразив при упоминании о Нахичевани о национальности говорящего.

– Арменски человек, – кивнул тот. – Мы мясник, фруктовщик будем. Ходы на час, дюша мой, покупать апельсины. Кишмыш есть, коринка есть. Наша лавка здесь рядом.

– А в самом деле, недурно бы купить апельсинов, – сказала Глафира Семеновна.

– Есть, есть, барыня! Хороши портогалы есть. Угощение дадим. Из Москва? – спросил армянин.

– Нет, из Петербурга.

– Знаем Петербург. И там есть арменски люди.

– А вы давно здесь в Константинополе? – начались расспросы.

– Мы настоящий стамбулски арменин есть, а только торговали в Нахичевань и в Ростов-на-Дону. И папенька, и маменька наши из Стамбул.

Супруги допивали чай, а мясник-армянин ждал и расспрашивал их, где они остановились, нравится ли им Стамбул. Он сам спросил себе у кафеджи чашку кофе и не только выпил кофе из маленькой чашечки, но даже вылизал из нее языком всю гущу, оставшуюся на дне. Но вот супруги напились чаю, щедро рассчитались с кланявшимся и скалившим от восторга зубы кафеджи, и армянин повел их в свою лавку, находившуюся дома через два. Вся толпа тотчас же перекочевала за ними. Купили они у армянина апельсинов, миндальных орехов, фисташек. Армянин усадил супругов у себя в лавке и, послав к кафеджи за кофе, стал их потчевать кофе. Отказаться было неловко. Он уже узнал, как зовут супругов, и величал их по имени и отчеству. Николай Иванович спросил в свою очередь как зовут армянина.

– Карапет Абрамьянц, – отвечал он. – Карапетка… Зовите Карапетка – вот и все.

– С какой стати? Вы купец, я купец. Одного поля ягоды мы. Будем звать и вас по отчеству. Карапет Иваныч, что ли?

– Зачем Иваныч? Папенька мой был Авет.

– Ну, так Карапет Аветыч. Вот что, Карапет Аветыч… – начал Николай Иванович, – хочу я переехать в другую гостиницу. Не нравится мне там. Очень уж все чопорно там, модно, все на английский манер. Пьют и едят по часам… От такого часа до такого… А в остальное время ни съесть, ни выпить ничего не допросишься. А мы этого не любим, мы люди русские… Нам вот сейчас подавай, когда захотим. А главное, что настоящего чаю там напиться нельзя. Самовара нет. Но это бы еще ничего. А кипятку, подлецы, не дают. Дают теплую воду, а кипятку нет.

– А сколько платишь за комнату?

– Да плата-то черт с ней. Мы не из-за платы. А гостей не уважают, не хотят по нраву потрафить. Платим мы, кажется, двенадцать франков, – сказал Николай Иванович и взглянул на Нюренберга, ожидая подтверждения.

– Пятнадцать, – отвечал тот.

– Фю-фю-фю! – просвистел армянин. – Ми тыбе, дюша моя, за пять франки хорошую комнату найдем.

– Но зато это будет не лучшего отель, а самого простого турецкого хане…[151] – вставил Нюренберг.

– А что ж из этого? Было бы чисто да мягко и чтобы мне этих поганых морд лакейских во фраках не видеть. Словно актеры какие, князей разыгрывающие. Да и постояльцы-то все во фраках. А мы любим попросту, по-домашнему… Нам хоть турецкая, хоть персидская гостиница, но была бы постель почище.

– Да у нас даже и свое постельное белье, и подушки, и пледы вместо одеял есть, если уж на то пошло, – проговорила Глафира Семеновна.

Армянин стоял в раздумье и чесал затылок.

– Хочешь, дюша моя, я тебя у себя за пять франки, самая лучшая комната уступать буду? – произнес он наконец.

– У вас в квартире? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Да, у нас в квартыре, барыня. Здесь наверху, над лавком. Ходы на нас посмотреть комната, Николай Иваныч, ходы на нас, барыня, дюша моя…

И армянин потащил супругов к себе в квартиру, находившуюся над лавкой. Нюренберг шел сзади, пожимал плечами и уверял, что для такого именитого господина в простой квартире останавливаться неудобно, потому что нет ни прислуги настоящей, ни ресторана.

– Пшит! – крикнул на него армянин, сдвинув брови и строго выпуча глаза – Чего ты кричишь? Чего, как собака, лаешь! Бакшиш тебе надо? Я дам тебе бакшиш. А вам, барыня, дюша моя, я дам сын для прислуга, дочка для прислуга, и сам Карапет Абрамьянц будет прислуга. Николай Иваныч лубит самовар? Будет и самовар.

– Даже и с самоваром? – улыбнулся Николай Иванович. – А где возьмешь его?

– У соседа-кафеджи возьму, эфендим.

Комната армянина была относительно чистая. Стояла большая софа по стене, на полу лежали два нарядные ковра, несколько венских буковых стульев…

– Для барыня ваша, эфендим, тоже софа поставим, – сказал армянин. – Кровать у меня нет, а софа сколько хочешь есть.

Супругам комната понравилась, а Глафира Семеновна даже промолвила:

– Да на софах-то даже еще лучше спать. Я люблю.

– Еще бы! И будет это совсем по-турецки, – прибавил супруг. – А то приехали в Турцию и живем в какой-то Англии, где все английские морды во фраках. Согласна, Глаша, сюда переехать?

– Да отчего же?.. С удовольствием… Попроще-то, право, лучше.

– Ну так и останемся.

Нюренберг сделал кислое лицо, а армянин взял правую руку Николая Ивановича, сказав:

– Доброго дело будет! Живи! Спи! Кушай! Шашлык, бифштекс хочешь – самый лучший, первый мясо из лавки дам, и дочка моя сейчас все сделает.

– Ах, даже и с кушаньем можно? – обрадовалась Глафира Семеновна. – Так вот, пожалуйста, нам сейчас по хорошему бифштексу велите изжарить. Просто тошнит даже – вот как есть хочу. Чаем и кофеем набулдыхиваемся, а я еще ничего не ела сегодня.

– Даже и не два бифштекса давайте, а четыре, – прибавил Николай Иванович.

– Четыре? Пять сделаем, дюша моя. И самый первый сорт сделаем! – воскликнул армянин.

Николай Иванович снял пальто, сел на софу и тотчас же отдал приказ Нюренбергу:

– Поезжайте сейчас в гостиницу, спросите там счет и привезите сюда наши вещи. Пусть человек из гостиницы с вами сюда приедет. Он получит с меня по счету деньги.

Понуря голову и разводя руками, вышел из комнаты Нюренберг.

– Ах, нехорошего дело, эфендим, вы делаете! Самого беспокойного место вам здесь будет! – бормотал он.

LXXVII

И вот супруги Ивановы на квартире у армянина Карапета Абрамьянца. Началось приведение в порядок комнаты для жильцов. Карапет с сыном Аветом, парнишкой лет пятнадцати, черноглазым и уж с засевшими на верхней губе усиками, втащили в комнату вторую софу и даже повесили над ней хороший турецкий ковер, а сверху ковра маленькое зеркальце.

– Для госпожи барыни твоей постель будет, – похвастался Карапет Николаю Ивановичу и прибавил: – А в зеркало может свои глазы, нос и губы смотреть, с белила и румяна мазать.

– Да что вы! Разве я мажусь? – обиделась Глафира Семеновна.

– О, дюша моя, нет такова барыня на земле, которая не мажет себе лицо и глазы! Моя дочка совсем глупый девчонка, а тоже мажет и глазы, и нос, и щеки, и уши. Как праздник большой, так сейчас папенька и слышит: «Папенька, дай на пудра; папенька, дай на румянов».

Внесли медный таз, медный кувшин с водой, и Карапет опять сказал:

– Вода сколько хочешь, дюша мой, Николай Иванович. Можешь с наша вода даже кожу с лица смыть. Ну, теперь все. Будь здоров, дюша мой. Подушков и одеяла не надо?

– Не надо, не надо. Подушки, белье и одеяла сейчас наш проводник привезет, – откликнулась Глафира Семеновна.

Карапет осмотрел комнату и улыбнулся, торжествуя:

– Хочешь, эфендим, еще ковер могу дать? Хочешь, барыня, клетку с канарейком могу на окошко повесить?

– Не надо, ничего больше не надо. Теперь бы только поесть.

– Сыю минута бифштекс будет. Самая первый сорт мяса дочке дал. Сейчас дочка Тамара бифштекс принесет, шашлык принесет.

– А у вас дочку Тамарой звать? Какое поэтическое имя! – заметила Глафира Семеновна.

– Так и жена мой звали. И жена мой была Тамара.

– А где же жена ваша?

– Бог взял, – указал рукой на потолок Карапет и прибавил: – Шесть годов теперь я холостой малчик. Хочешь водка, дюша мой, выпить перед бифштекс? – быстро спросил он Николая Ивановича.

– Да разве есть? – воскликнул тот, улыбаясь.

– Русской водка нет, но турецкий раки есть. Томат кислый есть на закуска, петрушка есть на закуска, сельдери, паприка, чеснок… Это арменски закуска.

– Глаша, я выпью рюмку, – заискивающе обратился к жене Николай Иванович. – Выпью, хорошенько поем и по-петербургски соснуть часок-другой прилягу.

– Да пей… – пожала плечами Глафира Семеновна и спросила армянина: – Отчего это, Карапет Аветыч, в Турции водку дозволяют, если сам мусульманский закон ее запрещает?

Армянин наклонился к ней и проговорил:

– Турки-то, барыня, самый большой пьяница и есть, но они по секрет пьют, на ночь, когда никто не видит. О, это большой доход для нашего султан!

В дверь заглянула миловидная девушка в синем шерстяном платье, с засученными по локоть рукавами и в переднике.

– А вот и обед для мои первые гости готов! – сказал Карапет. – Дочка моя Тамара. Ходы на нас, Тамара! Ходы на нас, дюша мой! – поманил он девушку и заговорил с ней на гортанном наречии.

Та, покраснев, вошла в комнату и спрятала руки под передник. Это была девушка лет семнадцати, брюнетка до синевы, с волосами, заплетенными в несколько косичек, которые спускались ниже плеч и оканчивались красными бантиками. Глафира Семеновна протянула ей руку, сказал и Николай Иванович: «Здравствуйте, барышня».

– Ни слова не знает по-русски, – отрицательно покачал головой отец. – Ни Аветка, ни Тамарка – ни один слова, дюша мой. Только по-армянски и по-турецки.

– Так мы, как поздороваться-то, и по-турецки знаем! Селям алейкюм, барышня, – сказал Николай Иванович.

Девушка тоже что-то пробормотала и поклонилась.

– По-французски в училище она училась, по-французски пятьдесят, шестьдесят слов знает, – сообщил папенька и опять заговорил с дочкой на гортанном наречии. –  Все готово… Обед готов… Садитесь за стол, – прибавил он супругам, вышел в соседнюю комнату и загремел там посудой.

Запахло жареным мясом, и отец, сын и дочь начали вносить в комнату глиняные плошки, тарелки, бутылки и рюмки. Карапет накинул на стол салфетку и сейчас же похвастался:

– У меня не так, как у турки… У меня, дюша мой, и салфетка на столе, и вилки есть, и ножик. Мы люди образованные…

Вскоре все яства и питии были поставлены, и супруги сели за стол. Присел и Карапет. Красовались на блюдце три громадные маринованные томата, лежали на тарелке корни петрушки, сельдерея, стручки зеленого перца. Приятно щекотали обоняние и бифштексы. Глафира Семеновна взяла кусок мяса себе на тарелку и сказала Карапету:

– Вот у вас я есть бифштекс не боюсь. Я знаю, что армяне лошадиную говядину не едят, а в турецком ресторане не решилась бы.

Армянин наклонился к ней, тронул ее громадной ладонью по плечу и сказал:

– Такой говядина, как у меня, дюша моя, у самого падишах нет.

Он налил из бутылки в две рюмки желтоватой жидкости и выпил вместе с Николаем Ивановичем. Тот проглотил и сморщился:

– Фу, сатана какая! Что это, с перцем, что ли?

– Без перцом. Самая хорошая турецкая водка.

– Боже мой! Турецкая водка… Слушаю и ушам своим не верю, что в мусульманской Турции водка есть! – проговорила Глафира Семеновна. – Не так я себе Константинополь воображала. Я думала, что здесь об вине и водке говорить даже запрещено.

– Самая лучшая водка, дюша мой, – продолжал Карапет, – но турецкая водка всегда рот и горло кусает, когда кто одну румку пьет. Выпей две, и приятное удовольствие в брюхе будет.

И он налил вторично в рюмки. Николай Иванович взглянул на жену.

– Разве уж из-за томатов только выпить. Томаты маринованные очень хороши. Ну, по-русски, хозяин… Ваше здоровье… Очень рад, что судьба меня столкнула с вами. Обед прелестный. Домашний, бесхитростный, но это-то я и люблю.

Не хулила еду и Глафира Семеновна и кушала с аппетитом мясо, и томаты, и рис с шафраном, поданный к шашлыку, но, когда Карапет в третий раз стал наливать водку в рюмки, строго произнесла:

– Это уж чтоб последняя была.

– Последняя, последняя, мадам, дюша мой, – отвечал Карапет, улыбнулся и прибавил: – Мой жена, дюша мой, тоже вот так, как ты, не давала мне пить много водки. Теперь твое и барыни здоровье, эфендим, – чокнулся он с Николаем Ивановичем, выпил и принялся есть сырой корень петрушки, хрустя зубами и похваливая: – Хороша арменска закуска, здорова арменска закуска.

Когда обед был кончен, Карапет тронул Николая Ивановича ладонью по плечу и сказал:

– Хочешь, дюша мой, эфендим, я тебя сегодня по-русскому угощу?

– Нет-нет, уж довольно. Пожалуйста, довольно насчет вина! – замахала руками Глафира Семеновна.

– Стой, барыня! Стой, мадам! Не вино… Сама похвалишь. Сама скажешь, что Карапетка хороший человек. Сегодня суббот, Николай Иваныч, завтра праздник воскресенье… Ты теперь ложись и спи и гляди хороший самый лучший сон, а я пойду в лавку. Ты, дюша мой, проснешься, а я лавку запру, и пойдем мы с тобой, дюша мой, в баню.

– В баню? А что? Да ведь это прекрасно. Глаша, как ты думаешь? – спросил Николай Иванович жену.

– Иди. Но только уж, пожалуйста, там не пить.

– В бане-то? Да какое же там питье! С удовольствием, с удовольствием, Карапет Аветыч, схожу с тобой в баню. Много я про турецкую баню слыхал, а теперь воочию ее увижу. Пойдем, пойдем. А вернемся – ты мне самоварчик изобразишь. Обещал ведь самовар.

– Будыт, будыт… И самовар после баня будыт, – кивнул армянин.

– Глаша! Да ведь это восторг что такое! Как должны мы быть благодарны случаю, что повстречались с Карапетом Аветычем.

Карапет стоял и кланялся.

– Так в баню сегодня вечером? Хорошо. Прощай, дюша мой, прощай, мадам, – сказал он, протянув постояльцам свою громадную руку, и удалился.

LXXVIII

Супруги долго бы еще спали крепким послеобеденным сном, но Николая Ивановича разбудил армянин-мясник. Он проник через незапиравшуюся дверь, стоял около софы над Николаем Ивановичем и говорил:

– Вставай, барин! Вставай, эфендим! Вставай, дюша мой, пора в баня идти.

Николай Иванович открыл глаза, увидал перед собой при свете горевшей на столе лампы крупную волосатую фигуру в феске и с засученными рукавами рубашку и сразу вскочил и сел на софе.

– А вещи наши из гостиницы привезли? – спросил он.

– Привезли, привезли. Я и счет за тебя, дюша мой, заплатил. Сейчас внесут твои вещи. А счет четыреста двадцать и три пиястр.

– Сколько? – испуганно спросил Николай Иванович, но, когда Карапет повторил сумму и прибавил, что это пиастры, а не франки, он тотчас же сообразил и сказал: – Да-да… Пиястр – семь-восемь копеек. Ну, это еще не очень сильно ограбили. Глаша! вставай! – крикнул он жене, которая продолжала еще спать на своей софе, свернувшись калачиком.

– Приехали? – откликнулась спросонья Глафира Семеновна. – А какая это станция?

– Вишь, как заспалась! Думает, что все еще по железной дороге едем. Ну, пусть она лежит. Давайте сюда наши вещи.

– Авет! Тамара! – ударил в ладоши хозяин и заговорил что-то на гортанном наречии.

Дверь распахнулась, и дочь его и сын начали втаскивать подушки, свертки, картонки. Наконец сам Карапет с сынишкой втащил сундук супругов.

– Глаша! Смотри-ка, какой любезный Карапет Аветыч-то, – сказал Николай Иванович жене. – Чтоб не будить нас, принял все наши вещи и по счету из гостиницы за нас заплатил.

Глафира Семеновна открыла глаза и щурилась на горевшую лампу.

– А где же наш проводник Нюренберг? – спросила она.

– Он убежал, барыня-сударыня, я говорю ему: жди. А он говорить: «Я завтра приду», – отвечал армянин. – О, это тонкий каналья. Он хочет с вас и за завтра деньги получить. Ну, идем, дюша мой, эфендим, в баню, – обратился он к Николаю Ивановичу.

Тот уже вытаскивал для себя из чемодана чистое белье.

– Да-да… – сказал он. – Сейчас я буду готов. А ты, Глаша, тем временем разберись в наших вещах, покуда мы будем в бане. Я скоро…

– А зачево твоей барыне не идти, дюша мой, в баню с Тамаркой? Вот Тамарка проводит, – предложил хозяин, кивая на дочь.

– Нет-нет, я дома останусь. Как я могу с вашей дочерью в баню идти, если она ни слова не знает по-русски, а я ни слова по-турецки и армянски!

– Она, дюша мой, по-французски говорит. Она в пансион училась. Она тридцать слов знает. Скажи ей французское слово, она сейчас поймет.

– Нет-нет. Вы идите, а я дома…

Николай Иванович и Карапет отправились в баню. Невзирая на то что на улице было совсем тепло, Карапет надел на себя теплое пальто с красным лисьим воротником. Свой узел с бельем и узел Николая Ивановича он надел на палку и палку эту перекинул через плечо. Ходьбы до бани было несколько минут, но идти пришлось по совсем темным улицам. Лавки были заперты, окна в турецких домах закрыты ставнями, и сквозь них из жилья проникали только кое-где полоски света. То и дело пришлось натыкаться на целые стаи собак. С наступлением темноты они уже не лежали около домов, а бродили от дома к дому, отыскивая разные съедобные кухонные отбросы, накопившиеся за день и всегда выбрасываемые вечером. Насчет уличных фонарей не было и помину. В Константинополе освещаются газом только главные улицы, да и то плохо, а бани были где-то в самом захолустном переулке. Карапет шел впереди Николая Ивановича и то и дело предостерегал его, крича:

– Камень! Не наткнись, дюша мой! Яма! Береги ноги, барин! Собачья маменька с дети лежит! Возьми налево, эфендим!

Прохожие встречались редко. Проезжающих совсем не было. Наконец впереди блеснул красный фонарь.

– Вот где фонарь, тут и баня, – указал Карапет и ускорил шаги.

Подходя к бане, они встретили четырех закутанных женщин с узлами.

– Турецкие мадам из бани идут, – пояснил армянин и спросил: – Ты знаешь, дюша мой, эфендим, сколько турецкие мадам в бане сидят?

– А сколько? – спросил Николай Иванович.

– Часа пять-шесть сидят.

– Неужели? После этого они и московских купчих перещеголяли. Что же они там делают?

– Шербет… кофей… лимонад… Кишмиш едят, воду с варенье пьют, фисташки грызут.

Они подошли к красному фонарю, и Карапет юркнул в дверь, а Николай Иванович вошел за ним. Пришлось спускаться вниз несколько ступеней, старых, каменных, обглоданных временем. Пахнуло теплом. Вот и еще дверь. Они отперли дверь и очутились перед большим ковром, висевшим с другой стороны. Его пришлось отпахнуть. Глазам Николая Ивановича представилась комната, уставленная несколькими маленькими низенькими столиками. За столиками сидели полуголые люди в бородах и усах, с торсами, обвернутыми мохнатыми полотенцами, и в чалмах из таких же полотенец. Они пили лимонад, кофе из маленьких чашечек, курили кальяны и играли в шахматы или в домино. Налево высилась буфетная стойка, заставленная фруктами, вазами с вареньем, сифонами сельтерской воды, а за стойкой помещался человек с тонкими, но длинными усами на пожилом желтом лице, в феске и в жилете. В глубине комнаты, сзади столиков, виднелось нечто вроде амфитеатра в несколько уступов, и на них диваны с лежащими краснолицыми бородачами и усачами, сплошь завернутыми и покрытыми мохнатыми полотенцами и в чалмах из тех же полотенец. Некоторые из них также курили кальян, а на низеньких табуретках около них стояли чашечки с кофе или бокалы с лимонадом.

Карапет вел Николая Ивановича именно к этому амфитеатру. Они протискались мимо столиков и отыскали два порожние дивана.

– Ну вот, дюша мой, и наша турецкой баня. Давай раздеваться, – сказал Карапет и крикнул что-то по-турецки.

В одно мгновение как из земли выросли четверо молодцов с раскрасневшимися телами, обвязанными от колен до талии полотенцами, и бросились стаскивать и с Карапета, и с Николая Ивановича одежду и белье. Это были банщики и вместе с тем прислуга в банной кофейне. Один из них был с бритой головой и с длинной медной серьгой в левом ухе. Он усердствовал над Николаем Ивановичем, раздевая его. Карапет сказал ему по-турецки, что он раздевает русского. Бритый молодец улыбнулся, оскалив белые зубы, хлопнул себя в знак почтения к гостю ладонью по лбу и с таким усердием рванул с ноги Николая Ивановича сапог, что чуть самого его не сдернул с дивана.

– Тише, тише, леший! – крикнул на него Николай Иванович. – Чуть ногу не оторвал.

– Это он радуется, дюша мой, что русского человека раздевает, – пояснил армянин. – Ну, вот ты сейчас увидишь, эфендим, наша турецкая баня. О, наша турецкая баня – горячая баня! Жарко тебе, дюша мой, будет.

– Ну вот! Будто я не привык у нас париться! Я пар люблю, – отвечал Николай Иванович и прибавил: – Ничего. Уж если турок ваш жар выдерживает, то неужели его русский-то человек не выдержит!

LXXIX

Когда Карапет и Николай Иванович разделись, банщики тотчас же накинули им полотенца на бедра и начали делать из них юбки, закрепляя на талии концы.

– Зачем мне юбку? Не надо, не надо! – упрямился Николай Иванович, сбрасывая с себя полотенце перед недоумевавшими банщиками, но Карапет остановил его:

– Нельзя, дюше мой, эфендим. В Турции совсем голого человеки в бане не моются. Ты видишь, у всех юбка.

– Глупый обычай. Отчего же у нас в России без всяких юбок и полотенец, как мать родила, в бане моются?

– То русский манер, барин, а это турецкий манер. Надо закрыться.

Николай Иванович послушался. Их повели в баню. Распахнулась узенькая, низенькая дверца, и они очутились в небольшой комнате с каменным плитным полом, плохо освещенной керосиновой лампой. Половину комнаты занимало каменное возвышение в два уступа, нечто вроде нашего полка, но поднятое не выше как на аршин от пола. На этом возвышении покоилось несколько бородатых и усатых турок, распростертых на брюхе или на спине, тяжело вздыхающих или кряхтящих и бормочущих что-то себе под нос.

Это был передбанник, где вымывшиеся в бане отдыхали, намереваясь перейти в раздевальную или кофейную комнату. Температура передбанника была невысокая, но каменный пол горячий. Сопровождавшие Николая Ивановича и Карапета банщики тотчас подставили им по паре котурн – деревянных подошв с двумя высокими каблуками и ремнями, которые должны облекать ступню.

– Что это за инструменты? – удивился Николай Иванович.

– Деревянные башмаки, дюша мой, который ты должен надеть на нога, – отвечал армянин.

– Зачем?

– А чтоб тебе негорячо было для твои нога, эфендим, когда мы в горячая баня войдем.

– Что за глупости!

– Надевай, надевай, барин. Ногу обожжешь. В турецкая баня не пар, а жар. Горячего пол, горячая стены. Тут снизу горячо. Надевай… Вот так!

Армянин влез на котурны, сразу сделавшись на четверть аршина выше, и зашагал, постукивая по плитам деревянными каблуками. Влез и Николай Иванович, сделал два шага и тотчас же свалился.

– Не могу я в ваших колодках. Ну их к черту! – отпихнул он котурны. – Я так…

– Горячо будет, дюша мой, – предупреждал его армянин.

– Вытерплю. Мы, русские, к жару привыкли.

Армянин сказал банщикам что-то по-турецки. Те сомнительно посмотрели на Николая Ивановича и повели его в следующую комнату, взяв под руки.

– Не надо, не надо. Я сам… – отбивался он от них.

Следующая комната была большая, высокая, с куполообразным стеклянным потолком. Посредине ее возвышался опять каменный полок, но не выше полуаршина от пола. На полке этой лежали врастяжку красные тела с обвитыми мокрыми полотенцами бедрами и нежились, кряхтя, охая и тяжело вздыхая. А двое турок – один с седой бородой и бритой головой, а другой молодой, красивый, в усах, с поросшей черными волосами грудью – сидели друг перед другом на корточках и пели какую-то заунывную песню. Старик-турок особенно жалобно выводил голосом и пел зажмуря глаза.

– Батюшки! Да тут и с песнями! – проговорил Николай Иванович, обращаясь к армянину. – Чего это они Лазаря-то тянут?

– Рады, что хорошо помылись, – отвечал Карапет и спросил: – Не жжет тебе твоя нога, дюше мой, эфендим?

– Горячо-то горячо, но вытерпим.

Банщики, которые тоже были в котурнах, с удивлением смотрели на Николая Ивановича и сообщили о своем удивлении Карапету.

– Очень удивительно им, дюша мой, что ты без деревянного сапоги, – сказал тот Николаю Ивановичу. – И жалеют они с свое сердце, что тебе горячо. Ни одна турок не ходит сюда без сапоги.

– Скажи ему: что русскому здорово, то турку смерть. Да вовсе и не жарко здесь. Разве мы такой банный жар у себя в банях выдерживаем?

Бритоголовый банщик оскалил зубы и спросил Николая Ивановича что-то по-турецки. Армянин Карапет тотчас же перевел:

– Он тебя спрашивает, хорошо ли тебе, не жарко ли очень?

– Иок![152] – отрицательно покачал головой Николай Иванович.

В бане и на самом деле не было очень жарко. В русских банях иногда бывает много жарче.

– Ну теперь выбирай себе фонтан, чтобы мыться, дюша мой, – сказал Николаю Ивановичу Карапет и кивнул на мраморные белые, в четверть аршина вышины ложа, идущие вдоль стен и заменяющие собою наши банные скамейки. В стене то там, то сям были устроены краны, из которых текла уже приготовленная теплая вода, струясь в мраморные раковины, которые играли роль наших тазов и ведер и из которых мылись. На ложах этих опять-таки лежали красные тела, и по ним возили взмыленными губками банщики.

Карапет грузно повалился на мраморное ложе около раковины с краном. Лег рядом с ним около другого крана и Николай Иванович, бормоча:

– Ведь вот по-нашему, по-русски, прежде всего водой окатиться следовало бы…

– Лежи, лежи, дюша мой. Хамамджи[153] тебе всякий удовольствие сделает, – говорил ему Карапет, с наслаждением хлопая себя по телу.

– Да ладно уж, будем туретчиться, будем из себя турку разыгрывать.

Банщики приступили к делу. Прежде всего они взяли по маленькой медной чашечке, емкостью стакана в два, и начали поливать лежавшего Николая Ивановича теплой водой. В особенности старалась бритая голова. Он скалил зубы, улыбался, несколько раз бормотал что-то по-турецки, произнося слова «московлу» и «руссиели» (то есть «москвич», «русский»). После поливания банщики надели на руки шерстяные перчатки и стали растирать тело, то и дело заискивающе заглядывая в лицо Николаю Ивановичу и бормоча что-то по-турецки.

– Что они мне говорят? – спросил Николай Иванович Карапета.

– Они спрашивают, дюша мой, хорошо ли тебе, – отвечал тот.

– Ах, вот что! Да-да… Хорошо… Эвет… Шюкюр![154] – сказал им Николай Иванович.

Когда тело было вытерто, началось мытье головы. Бритый банщик взял громадный кусок мыла, и этот кусок запрыгал по голове Николая Ивановича, тогда как другой банщик поливал на голову из чашечки воду. Кусок мыла играл в руках бритого банщика, как у жонглера, катался вокруг головы и шеи, подпрыгивал, и через минуту Николай Иванович очутился весь в душистой мыльной пене. Турецкие фразы – хорошо ли ему – то и дело повторялись банщиками.

– Эвет! Шюкюр! – кричал им в ответ Николай Иванович.

Но вот голова вымыта, и началось мытье тела: один банщик тер мыльной губкой, тогда как другой вслед за ним по тому же месту проходил руками, не налегая, как у нас в русских банях, а тихо, нежно, еле касаясь ладонями и пальцами, и опять вопросы, хорошо ли «московлу».

– Эвет! Эвет! – кряхтел Николай Иванович.

Мытье кончилось, и начались окачиванья из чашечек. Николая Ивановича переворачивали раз пять и все окачивали, наконец подняли, посадили и навили ему на голову чалму из двух полотенец.

LXXX

– Батюшки, посвятили! Матушки, посвятили! Карапет! Смотри: в турка меня посвятили! Вот если бы жена-то видела! – восклицал Николай Иванович, очутившись в чалме. – Теперь мне стоит только кобыльего молока попить – и совсем я буду турок.

– Турки, дюша мой, кобылье молока не пьют, – отвечал Карапет.

– А какая же еще турецкая присяга есть? Ах да… Феска… Купи мне завтра турецкую феску.

– Купим, купим, все тебе купим, эфендим. И феску купим, и кальян купим, и ковер для удовольствия купим. А теперь пойдем в жаркая баня греться. Хочешь в жаркая баня?

Карапет поднялся с каменного приступка, на котором лежал, и опять влез на котурны. Николай Иванович отвечал:

– А разве есть еще жарче этой бани? Тогда, разумеется, хочу.

По сделанному Карапетом знаку Николай Ивановича подняли и повели к двери, сделанной в стене мыльной. Надетая на него юбка из полотенец свалилась с него, но он уж не позволял больше банщикам одевать его…

– Надень, дюша мой, деревянная сапоги. Там ты, как овечье мясо, без сапоги изжариться можешь, – советовал ему Карапет.

– Не изжарюсь. Это только турки жарятся, – похвалялся Николай Иванович.

Дверца горячей бани распахнулась, Николая Ивановича быстро впихнули в маленькую келью с каменным полом и стенами и опять захлопнули ее. В дверях было окошечко со стеклом. Банщики подошли к окошечку и кричали по-турецки, спрашивая, хорошо ли их клиенту, жарко ли. Карапет тотчас же перевел вопросы, а Николай Иванович, стоя у окошка, отрицательно покачал головой и во все горло заорал из кельи:

– Иок!

Через две минуты его выпустили из кельи всего красного.

– Есть еще больше горячая комната, – сообщил ему Карапет. – Хочешь туда, эфендим?

– Веди. В лучшем виде хочу.

– Надень, дюша мой, юбку, надень деревянная сапоги. Ей-богу, там никакой человек без деревянные сапоги не выдерживает.

– Это ты, может быть, про турецкого человека говоришь? Так. А русский выдержит. Уж у нас по четвергам татары в бане как парятся! Так насдают на каменку, что волос крутится, а для меня это первое удовольствие. Веди.

Карапет перевел банщикам по-турецки. Те улыбнулись, пожали плечами, повели Николая Ивановича к двери в противоположной стене и впихнули его за эту дверь тем же порядком, как и раньше.

– Эфендим! Дюша мой! Неужели тебе не жарко без сапоги? – кричал ему через минуту Карапет, подойдя к окошечку второй кельи.

– Иок! – раздавалось изнутри, но очевидно, что Николая Ивановича на самом деле сильно припекало, потому что он сейчас же стал стучаться, прося, чтобы его выпустили.

Ему отворили, и он вышел. Армянин всплескивал руками и говорил:

– Покажи, дюша мой, шкура твоя, покажи. Красная шкура, но ничего… – покачал он головой, осматривая со всех сторон тело Николая Ивановича, и воскликнул: – Удивительно, что у тебя за шкура, дюша мой, эфендим!

– Русская шкура… самая лучшая! Русская шкура что угодно выдержит! – бравурно отвечал Николай Иванович, тяжело дыша и обливаясь потом.

Банщики подскочили к нему с сухими мохнатыми полотенцами и начали отирать его.

– Окатиться бы теперь холодненькой водицей, Карапеша, – бормотал он.

– Ну, здесь этого, дюша мой, нет. А ты иди, дюша мой, в ту комнату и ляг там в холодненьком месте, пока я греться буду.

По приказанию Карапета банщики окутали Николая Ивановича в мохнатые полотенца и стали укладывать на мраморный полок в передбаннике, но там он лежать не захотел, а проследовал в раздевальную, где и улегся на мягком диване.

Банщики стояли над ним и улыбались, скаля зубы и бормоча что-то по-турецки.

– Чего смотрите, черти! Дико вам, что русский человек большой жар выдерживает? – говорил он им. – Это оттого, что русская шкура выделана хорошо и самая выносливая в мире. У вас вот только жар один, а мы в придачу-то в жару еще вениками хлещемся. Да…

Разумеется, банщики слушали и ничего не понимали.

– Не понимаете, черти? Ну да и не надо, – продолжал Николай Иванович, нежась на диване. – А вот покурить надо! Трубку! Чибук… Люле…[155] Тютюн[156] покурить… Табак… Наргиле… – отдал он приказ банщикам, мешая турецкие и русские слова и кстати показал жестом, приложив палец ко рту.

Банщики поняли. Со всех ног бросились в буфетной стойке и вернулись оттуда с кальяном и бокалом лимонаду.

В это время вернулся из бани Карапет. Он был совсем малиновый и, кряхтя и охая, в изнеможении повалился на диван.

– А я совсем в турецкого пашу преобразился, Карапет Аветыч, – сказал ему Николай Иванович. – Видишь, в чалме и с кальяном. Вот Глафира Семеновна посмотрела бы на меня теперь! То-то бы с дива далась! Похож я теперь на пашу, Карапет? – спросил он, потягивая в себя дым кальяна.

– Совсем султан! Совсем падишах! Не хватает тебе только два жена, – откликнулся армянин и спросил: – Угощаешь ты меня, дюша мой, этой баней?

– Сделай, брат, одолжение… Пожалуйста.

– Тогда вели подать кофе, лимонад и шербет…

– Пожалуйста, заказывай.

– Можно и мастики?

– Да разве здесь подают вино?

– Что хочешь подают. Спроси отца с матерью, и то подадут, дюша мой.

– Закажи уж и мне рюмку мастики. И я с тобой этой мастики выпью.

– Мы с тобой даже коньяк выпьем.

– Да будто здесь есть такая роскошь!

– Еще больше есть. Всякая штука есть, – подмигнул Карапет и стал приказывать банщикам подать угощение.

Через пять минут на столике около дивана Карапета появился целый поднос с напитками, а к мастике подана была и закуска в виде маринованной моркови.

Карапет предложил выпить мастики, и они выпили.

– Какая прекрасная вещь! – проговорил Николай Иванович, смакуя мастику. – Вот за буфет хвалю турецкую баню. Похвально это, что здесь можно и вымыться, и выпить, и закусить. А у нас в Питере сколько ни заводили при банях буфеты – ни один не выжил.

За мастикой был выпит коньяк, и Карапет и Николай Иванович принялись одеваться при помощи банщиков. Последние оказались в этом деле истинными мастерами. При их помощи ноги во мгновение ока влезали в носки, руки сами продевались в рукава рубахи, сапоги, как по щучьему веленью, оказались на ногах. Не прошло и минуты, как одеванье уж кончилось, и банщики кланялись и просили бакшиш.

– Сейчас, сейчас… – кивнул им Николай Иванович. – Вот этот черномазый дяденька даст вам, – указал он на армянина и спросил его: – Сколько за все про все следует?

– Давай серебряный меджидие, эфендим. С него тебе еще сдачи будет, – отвечал Карапет и, приняв деньги, принялся рассчитываться.

– Как здесь все дешево! – дивился Николай Иванович. – Ведь серебряный меджидие стоит двадцать пиастров, а двадцать пиастров – полтора рубля.

– Вот тебе еще полтора пиастра сдачи, – протянул ему Карапет.

Но Николай Иванович сунул сдачу в руки банщикам и вместе с Карапетом направился к выходу. Банщики, кланяясь и ударяя себя ладонью по лбу в знак почтения, проводили их до двери, напутствуя благими пожеланиями.

– Какой милый народ эти турки! – проговорил Николай Иванович.

LXXXI

Дома Николая Ивановича ждал самовар, взятый у турка-кабакджи и уже кипевший на столе. Грязный, нечищенный, он все-таки доставил ему неисчислимое удовольствие. Входя в комнату, он воскликнул:

– Браво, браво! Наконец-то мы по-человечески чаю напьемся!

Глафира Семеновна сидела уже около самовара и пила чай.

– Знаешь что? – встретила она мужа, улыбаясь. – Вся здешняя обстановка и этот самовар напоминают мне ту комнату на постоялом дворе, в которой мы ночевали, когда ездили из Петербурга на богомолье в Тихвин.

– Смахивает, смахивает, – согласился Николай Иванович. – Только там ковров не было, а были простые холщовые половики. Стены тоже похожи. Там литографированный портрет митрополита висел, а здесь армянского патриарха – и также засижен мухами. Вот и часы на стене с мешком песку вместо гири. Там тоже были такие часы. Но все-таки эта обстановка мне лучше нравится, чем комната в английской гостинице с верзилами-лакеями, разыгрывающими из себя каких-то губернаторов. Ну наливай, наливай скорей чайку стакашек! – воскликнул он, отирая свое красное потное лицо полотенцем и, перекинув его через шею, подсел к столу.

– Ну как баня? – спросила Глафира Семеновна.

– Наша лучше. У нас пар, а здесь жар. Да и жара-то настоящего нет.

И Николай Иванович начал рассказывать жене о бане, как он лежал на софе в турецкой чалме на голове и курил кальян и т. п. Но когда дело дошло до ресторана в бане, она воскликнула:

– Вот уж никогда не воображала, что в мусульманской земле даже в бане коньяку можно выпить! Просто невероятно!

Пришел хозяин-армянин, красный как вареный рак, без сюртука и без жилета.

– Давай, барыня-сударыня, и мине чаю, – сказал он, садясь.

В дверях стоял турок-кабакджи, уступивший самовар. Он улыбался, кивал на самовар, бормотал что-то по-турецки и произносил слово: «Бакшиш».

– Сосед-кабакджи за бакшиш пришел. Давай, эфендим, ему бакшиш за самовар, – сказал Николаю Ивановичу Карапет.

– Да ведь мы тебе за него заплатим.

– Все равно ему нужно, душа мой, дать бакшиш.

– Однако, бакшиш-то тут у вас на каждом шагу, – покачал головой Николай Иванович, давая два пиастра.

– Турецкий царство любит бакшиш, – согласился Карапет.

Разговор зашел о том, что завтра смотреть в Константинополе, и Карапет, осведомившись о том, что супруги уже видели, решил, что надо осмотреть турецкий базар, а затем проехаться на пароходе взад и вперед по Босфору, заехать в Скутари и побывать на тамошнем кладбище.

Армянин-хозяин и Николай Иванович пили по шестому стакану чаю и готовы были выпить и еще, но Глафира Семеновна начала зевать. Армянин это заметил и сказал:

– Ну, теперь будем давать для мадам спокой. Мадам спать хочет.

Он встал, взял с собой самовар и откланялся.

Глафира Семеновна стала ложиться спать, а Николай Иванович продолжал еще пить чай, допивая оставшееся в чайнике. Через четверть часа он достал из чемодана бювар и дорожную чернильницу, вынул из бювара листок почтовой бумаги и принялся писать письмо в Петербург.

Вот что писал он:

«Любезный друг и приятель Василий Кузьмич.

Подаю тебе о нас весточку из турецкого далека. Я и жена в Константинополе. Узнав, что мы русские, приняли нас здесь великолепно, и в первый же день мы удостоились приглашения к султану во дворец, где пользовались султанским угощением и смотрели из окон на церемонию „селамлик“, то есть приезд султана в придворную мечеть. От султана к нам приставлен переводчик в красной феске, который ездит с нами всюду на козлах по городу, и мы осматриваем мечети, а турецкие городовые отдают нам честь. Вчера осмотрели знаменитую турецкую мечеть Айя-София, переделанную из православного храма, и видели на стенах замазанные лики угодников, а затем спускались в подземное озеро. Лежит оно под землей на глубине нескольких десятков сажень, и нам пришлось спускаться более трехсот ступеней. Страх и трепет обуял нас. Спускались мы с факелами. Со всех сторон налетали на нас громадные летучие мыши и вампиры и кровожадно скалили на нас зубы, но мы отбивались от них факелами, хотя один вампир и успел укусить мне ухо. Глафира Семеновна два раза падала в обморок, и ее приводили в чувство, но мы все-таки преодолели все преграды и спустились к озеру. Озеро простирается на несколько верст и находится под сводами, поддерживаемыми несколькими колоннами. Но здесь опять ужас. Смертные скелеты султанских жен древней эпохи, казненных за измену. В древности это было такое место, куда сажали из гаремов турецких женщин, пойманных в неверности пашам или оказывающих им сопротивление при желании выйти замуж по любви. Страшное впечатление! Глафира Семеновна опять упала в обморок. Я зажмурил глаза от страха, схватил ее на руки, и вместе с проводником мы вынесли ее на воздух.

Страшно, но любопытно.

А сегодня был в турецкой бане, откуда час тому назад вернулся и пишу тебе это письмо. Пару у них в бане нет, но жар ужасающий. Пол раскален, и по нем ходят в деревянных башмаках, но я старался доказать силу и мощность русского человека, отринул деревянные башмаки и, к немалому удивлению неверных турок, ходил по полу босиком. И еще странность. Здесь такой обычай у турок, что иностранца, побывавшего в турецкой бане, сейчас же посвящают в чалму, что и на мне исполнили. Я был посвящен в чалму. На мою голову навили ее из полотенец двое турок и уложили меня в чалме на софу, сунув в рот кальян, в каковом положении и заставили пролежать четверть часа.

Ах, Василий Кузьмич, как жалею я, друже, что ты не между нами!

А за сим письмом прощай! Кланяйся жене.

Известный тебе твой благоприятель Н. Иванов».

Написав это письмо, Николай Иванович стал его запечатывать, улыбнулся и пробормотал себе под нос:

– Пускай читает у себя в рынке соседям. То-то заговорят!

Надписав адрес, он зевнул и стал раздеваться, чтоб ложиться спать.

Глафира Семеновна уже спала крепким сном.

LXXXII

Утро. Светит в отворенные окна яркое весеннее солнце, и супруги Ивановы опять сидят перед самоваром за утренним чаем. В открытые окна с улицы доносятся жалобные выкрики турецких разносчиков, продающих вареную фасоль, кукурузу, хлеб, апельсины. Кричит раздирающим уши криком заупрямившийся вьючный осел внизу около хозяйской лавки. Дочь Карапета Тамара прибирает комнату. Николай Иванович смотрит в книгу «Переводчик с русского языка на турецкий» и практикуется с ней в турецком разговоре.

– Тамара! Слушайте! Экуте! – говорит он.

Девушка вскидывает на него свои прелестные черные глаза и краснеет. Николай Иванович заглядывает в книжку и произносит:

– Босфор вапорь не вакыт гидер?[157]

Девушка дает какой-то ответ. Николай Иванович не понимает его и опять спрашивает:

– Постахане кангы соканда дыр?[158]

Опять ответ по-турецки, который он не понимает.

– Да брось ты! – останавливает его Глафира Семеновна. – Ведь что бы она ни ответила, ты все равно ничего не понимаешь.

– Постой, я ей закажу обед. Барышня! Мамзель Тамара! Обед на сегодня… Ой-ле емейи… Первое… Суп… Сорба…

Девушка кивнула головой.

– Не стану я ихнего супа есть, – проговорила Глафира Семеновна. – Пусть жарит, по-вчерашнему, бифштекс.

– А курицу с рисом будешь есть? – спросил муж.

– Ну, вареную курицу, пожалуй…

– На второе… Икинджи… – загнул Николай Иванович два пальца и прибавил: – На второе курица – таук… вареная… Постой, как варить-то по-турецки? Циширмек. С рисом… Где тут рис? – перелистал он. – Вот рис… Пириндж… Итак: с пириндж… На третье… Угюнджю…

– Да лучше же мы закажем ее отцу обед, а он ей переведет, – опять остановила мужа Глафира Семеновна. – Ведь она все равно ничего не понимает.

– Вздор. Все понимает. Видишь, смеется!

Стук в дверь. Вошел Нюренберг.

– А! Где это вы пропадали? – воскликнул Николай Иванович. – Что ж вы вчера-то?.. Принесли счет? Нам нужно посчитаться.

– Я, эфендим, был вчера, но вы такого сладкого сон спали… – начал Нюренберг.

– А подождать не могли? Ну-с, давайте считаться… Я вам выдал шесть золотых по двадцати франков и четыре раза давал по серебряному меджидие…

– С вас, эфендим, еще следует сорок франков и десять с половиной пиастры. Ну, пиастры, Аллах с ними! Я на этого сумма делаю скидку, – отвечал Нюренберг и махнул рукой.

– Сколько? Сколько с меня следует? – вспыхнул Николай Иванович.

– Сорок франков. Двух золотых.

– За что?

Нюренберг приблизился к столу и заговорил:

– Я, эфендим, себе считаю только по десяти франков в день… Это у нас такса для всех проводников. Три дня – тридцать франков. Третьего дня, вчера, сегодня…

– Но ведь сегодня-то еще не началось, да мне сегодня вас и не надо. Меня будет сопровождать по городу здешний хозяин.

– Здешнего хозяин? – сделал гримасу Нюренберг и прибавил: – Берите хоть десять здешнего хозяин. Пусть вас надувают. Но сегодня я своего день все-таки потерял, кто ж меня теперь в одиннадцатого часу возьмет!

– Ну хорошо, хорошо. Тридцать франков… Но куда же остальные-то деньги вы растратили? – спросил Николай Иванович.

– Экипаж от первого ранга с лучшего арабского лошади… Билеты, купленного у турецкого попы для мечетей, – перечислял Нюренберг. – Четырех мечети по меджидие – четыре меджидие. Двух перзон – восемь серебряного меджидие.

– Чего? Двух персон? Да ведь сам же ты мне рассказывал, что сколько бы персон ни было – все равно в мечеть за вход одно меджидие.

– Пхе… фуй… Никогда я такого глупости не говорил.

– Однако ты, полупочтенный, говорить говори, да не заговаривайся! Я глупостей тоже не говорю! – крикнул Николай Иванович на Нюренберга. – Ведь ты ограбить меня хочешь.

– Я ограбить? О, нет такого честного человек, как Адольф Нюренберг! Вот моего счет. Турецкого ресторан, где мы были, стоит один и с половиной луидор… Вино… Бакшиш направо, бакшиш налево. Турецкого портье на селамлик… Портье от консул… Турецкого полицейский на статьон железного дорога… Театр… Турецкого… Эх, эфендим! Мы в городе Константинополь, где на каждого шаг бакшиш! – воскликнул Нюренберг.

– Ну так подсчитывай же сколько. Какие бакшиши были? Считай! – перебил его Николай Иванович, начинавший терять терпение.

Тут Нюренберг начал читать такой пространный список бакшишей, упоминая про турецких попов, турецких дьяконов, турецких дьячков и сторожей, что даже Глафира Семеновна ему крикнула:

– Довольно! Надоели! Николай! Да рассчитайся с ним, и пусть он уходит! – обратилась она к мужу.

– Весь твой счет – вздор, пустяки и одна надувальщина! Брось его и говори, сколько я тебе должен по-настоящему, – строго сказал Нюренбергу Николай Иванович.

– Двадцать пять франков давайте, и будет нашего счета конец, – произнес Нюренберг.

– Ах, еврюга, еврюга! Еще пятнадцать франков спустил, – покачал головой Николай Иванович. – Вот тебе серебряный меджидие – и пошел вон!

Крупная серебряная монета зазвенела на столе. Нюренберг взял ее и сказал:

– Какого вы скупого господин! А еще русского человек!

– Вон!

Нюренберг не уходил.

– Дайте бакшиш, эфендим. Я бедного, семейного человек, – произнес он, кланяясь.

– Вот тебе два сербских динара и проваливай!

Нюренберг поклонился и медленно вышел из комнаты, но через минуту опять заглянул в дверь и поманил к себе Николая Ивановича, улыбаясь:

– Эфендим, пожалуйте сюда на два слова.

– Что такое? – вскочил Николай Иванович. – Говори.

– Не могу так. По секрету надо.

Николай Иванович вышел к нему в другую комнату. Нюренберг наклонился к его уху и прошептал:

– Вы хотели турецкого гарем видеть. За десять золотого монет могу вам показать гарем. Если захотите посмотреть, пришлите только в нашего готель за Адольф Нюренберг.

– А ну тебя в болото!

Николай Иванович махнул ему рукой и ушел, хлопнув дверью.

– Что такое? Об чем это такие секреты? – спросила мужа Глафира Семеновна.

Тот сначала замялся, но потом нашелся и ответил:

– Предупреждает… Да что! Глупости. Говорит, чтобы я смотрел в оба, а то армянин здешний меня надует.

В дверях стоял Карапет и говорил:

– Торопись, эфендим! Торопись, дюша мой, мадам! Пора одеваться. Сейчас на турецкого базар пойдем, феску и ковер для эфендим покупать.

Сам Карапет был уже в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и в черной косынке, туго намотанной на шее. Феска на голове его была новая, не линючая.

LXXXIII

И вот супруги Ивановы шествуют по улицам Стамбула в сопровождении их квартирного хозяина армянина Карапета, направляясь к турецкому базару. Карапет важно шествует впереди, опираясь на толстую палку, сталкивает лежащих на тротуаре собак, разгоняет мальчишек, загораживающих дорогу, оборачивается к супругам и рассказывает, как называются улицы и дома, по которым они проходят. Попадаются им лавки ремесленников с сидящими на порогах хозяевами и непременно что-нибудь мастерящими. Вот портной в серебряных очках на носу и с головой, повязанной по лбу фески тряпицей, сидит поджав ноги на коврике и шьет суконные синие шаровары. Два-три тоже шьющих черноглазых турчонка сзади его. Вот кузнец или слесарь точит топор на точиле, а в глубине лавки виднеется маленький горн с тлеющими в нем угольями. На дверях висят заржавленные клинки сабель, ятаганов без рукояток, засовы для дверей, замки. Еще подальше войлочных дел мастер. Его прилавок поставлен совсем в дверях, и на нем он расправляет красные фески, вздетые на металлические колодки.

– Вот фески продают! – воскликнул Николай Иванович. – Надо мне купить одну на память, – сказал он Карапету, останавливаясь около лавки. – Карапет Аветыч, пожалуйста, сторгуй.

– Можно… – отвечает армянин. – Тут сам мастер, сам и продает, а потому дорого не возьмет. Снимай шапку, дюша мой, эфендим.

Турок-фесочник инстинктивно понял, чтó для эфендима требуется и, прежде чем Николай Иванович снял с себя барашковую скуфейку, вынул уже из-под прилавка кардонку и стал выкидывать из нее фески. Карапет щупал их доброту и плохие откидывал. Николай Иванович стал примерять отобранные. Карапет поправлял их на его голове, надвигая на затылок, и говорил:

– Вот как богатый эфендим феска носить должен. А на лоб феска, так это значит, что у эфендим долги много. Гляди на нас, дюша мой… Гляди в мои глазы. Хорошо совсем, Николай-бей, выглядишь.

– Послушай, Николай… На что тебе феска?.. Оставь. Не покупай… – сказала Глафира Семеновна мужу.

– Нет-нет… Я желаю, душечка, купить на память. В Петербурге я буду в ней на даче по саду гулять, на балконе сидеть… Почем? – спросил Николай Иванович армянина.

– Давай серебряный меджидие… Он тебе еще сдачи даст.

Николай Иванович подал турку меджидие, но турок требовал еще. Армянин сдернул с головы Николая Ивановича феску и кинул прямо в бороду турку, сказав своему постояльцу:

– Пойдем, дюша мой, в базар. Там дешевле купим.

Они взяли деньги и стали отходить от лавки. Турок выскочил из-за прилавка, схватил Николая Ивановича за руку и совал ему феску. Но оказалось, что турок соглашается отдать феску за меджидие, а армянин требует с меджидие сдачи два пиастра, вследствие чего армянин вырвал из рук Николая Ивановича феску и опять кинул ее турку в бороду. Они сделали уже несколько шагов от лавки, но турок нагнал их, вручил снова феску и при ней серебряный пиастр. Карапет стоял на своем и требовал не один, а два пиастра сдачи, но Николай Иванович сунул турку меджидие, и феска была куплена.

– Карапет! Глаша! Я надену теперь феску на голову да так и пойду на базар, а шапку спрячу в карман, – сказал Николай Иванович. – Ведь можно, Карапет Аветыч?

– А отчего нельзя, дюша мой? – отвечал армянин. – Иды, иды… Первый почет тебе будет. – И он надел на своего постояльца феску.

– Николай! Полно тебе дурака-то ломать! Ну как тебе не стыдно! Словно маленький, – протестовала Глафира Семеновна, но муж так и остался в феске.

Они продолжали путь. По дороге попалось старое турецкое кладбище с полуразвалившеюся каменной оградой, кладбище, каких в Стамбуле много. Из-за ограды выглядывали две закутанные турчанки с смеющимися молодыми глазами. Они пришли навестить могилы своих родственников, сидели около памятника и ели из бумажного тюрика[159] засахаренные орехи, смотря на прохожих.

– Смотри-ка, как стреляют глазами в прохожих! Не хуже наших барышень, – указал жене Николай Иванович.

– Для турецкая дамы только одна прогулка и есть, дюша мой, что на кладбище. Никакого другой гулянья нет, – заметил Карапет.

– Нет, я к тому, что кокетки…

– Первый сорт. Они нам и свое лицо показали бы, дюша мой, но на нас с тобой фески, и они думают, что мы мусульман. А не будь на нас фески, они сдернули бы вуали и показали бы лицо. «Вот, смотри, какая я душка-турчанка!»

Но вот и знаменитый константинопольский турецкий базар. Супруги Ивановы очутились на нем как-то незаметно. Они перешли из узкой некрытой улицы с лавками направо и налево и торговцами-разносчиками, продающими с рук разную ветошь, в крытую улицу со сводами. И здесь были лавки, но торговцы уж сидели не на порогах, а на покрытых коврами прилавках, которые в то же время служили и прилавками для продажи товаров, и диванами для хозяев. Некоторые, сидя, спали.

– Египетский лавки, – сказал Карапет. – Тут нет купцы с Египет, но всякий товар из Египта. Тут товар для аптеки, краски… Трава есть, гвоздика есть, перец есть.

– Москательные товары… – поправил Николай Иванович.

– Вот-вот, дюша мой… Москательный товар. Тут большего партий продают.

– Оптовые торговцы.

– Вот-вот, дюша мой…

Воздух был удушливый. Пахло мятой, серой и эфирными маслами.

– Карапет Аветыч, мне непременно нужно купить турецкие туфли, шитые золотом и без задков! Такие туфли, какие турчанки носят, – заявила Глафира Семеновна.

– Турчанки, дюша мой, мадам, теперь носят туфли на французский каблуки, и самый модный фасон, – отвечал тот.

– Да что вы! Но ведь можно же все-таки найти настоящие шитые турецкие туфли?

– Совсем, барыня-сударыня, этот турчански манер у турчански дамы из моды вышел, но мы будем искать. Это дальше, в другие ряды, а здесь нет.

Пошли фруктовые и зеленные ряды. Лавки были мельче и у´же. Груды апельсинов, яблоков, груш, бананов, ананасов выглядывали из лавок и лавчонок. На порогах стояли открытые мешки и ящики с миндалем, орехами, фисташками. Над дверями висели гирляндами связки луку, чесноку, баклажанов и томатов.

Карапет указал на все это и торжественно сказал:

– Наш товар. Здесь и мы, дюше мой, покупаем для свой лавка. Большущего базар!

– Ну это что! Такие-то ряды и у нас в Петербурге на Сенной площади есть, – сделал гримасу Николай Иванович. – А ты покажи, где ковры-то продаются. Я ковер купить хочу. Нельзя же из Константинополя уехать без турецкого ковра.

– Ковры, дюша мой, дальше, – отвечал армянин. – Ты знаешь, дюша мой, что такое турецкий базар в Стамбуле? По турецкий базар надо ходить целый день с утра и до ночи – и все равно, дюша мой, все не обходишь – вот что турецкий базар! Ну идем ковер покупать.

Он свернул в сторону и потащил супругов по целому лабиринту узких рядов, где торговали стеклянной, фарфоровой и медной посудой. На порогах лавок стояли продавцы и зазывали покупателей, даже хватая за руки.

LXXXIV

– Батюшки! Да это совсем как наш Апраксин рынок в Питере! – проговорил Николай Иванович, когда один из черномазых приказчиков в феске и куртке поверх широкого пестрого пояса схватил его за руку и тащил к уставленному кальянами прилавку, на котором тут же стояли и два медных таза, наполненные глиняными трубками. – Чего ты, эфиопская рожа, хватаешься! – крикнул он приказчику, вырывая от него свою руку. – И ведь как ухватил-то! Словно клещами стиснул, – обратился он к Карапету.

Но Карапет уже ругался с приказчиком и грозил ему палкой. В свою очередь показывал Карапету кулак и приказчик. С обеих сторон вылетали гортанные звуки. На подмогу к приказчику присоединились еще два голоса, принадлежавшие двум пожилым туркам.

– Отчего ты не купил у него две трубки на память? – заметила мужу Глафира Семеновна. – Такую безделушку приятно подарить и кому-нибудь из знакомых как гостинец из Константинополя.

– Так-то так. Там были даже и кальяны. А я непременно хочу себе кальян купить.

– Барыня-сударыня! Все мы это дальше у знакомый армянин купим, – отвечал Карапет и вел своих постояльцев дальше.

Начались ряды лавок с ситцами и бумажными материями. Выставок товара в смысле европейском не было, потому что турецкие лавки не имеют окон и витрин, но с прилавка висели концы материй от раскатанных и лежащих на прилавках кусков. Развевались такие же концы материй и около входов. Глафира Семеновна взглянула на материи и воскликнула:

– Смотрите, смотрите! Товар-то наш, русский. Вот и ярлыки Саввы Морозова с сыновьями. Вон ярлык Прохоровской мануфактуры.

К ней подскочил Карапет и стал объяснять:

– Ничего своего у турецкий народ нет, госпожа-мадам, барыня-сударыня. – Ситцы и кумач красный из Москвы, башмаки и сапоги из Вены, резинковые калоши из Петербург, бархат, ленты и атлас из Париж привезены. У турок что есть свой собственный? Баранина есть свой собственный для шашлык, виноград есть своя собственный, всякая плод свой собственный, ковры свой собственный, а больше ничего, мадам-барыня. Чулки и носки даже вязать не умеют. Только вуаль и платки турчанские дамы вышивают.

Наконец начался и ковровый ряд. Целые горы сложенных наизнанку ковров и ковриков лежали около лавок. Почему-то в ковровых лавках торговали и старым оружием в виде сабель и ятаганов в линючих бархатных ножнах. Над коврами висели старинные кремневые пистолеты с серебряными рукоятками.

– Вот тут у меня, эфендим, есть самого честный турецкий человек. У него мы ковер для тебе и посмотрим, – сказал Карапет. – Но ты, дюша мой, должен знать, что и с самый честный турок ты должен торговаться. Турецкий купцы это любят. Он тебя, дюша мой, не надует, не даст гнилой товар, но если он спросит с тебя сто пиастры – давай ему пятьдесят, а потом прибавляй по два-три пиастры. Понял, дюша мой?

– Еще бы не понять! А только я попрошу уж тебя торговаться. А мне где же! – отвечал Николай Иванович.

– Вот мы два-оба, дюша мой, и будем торговаться. Самым учтивым манером торговаться будем. Этот турок, когда здесь два года тому назад земля тряслась и каменный лавки падали, под камни два дня без питья и кушанья лежал и жива и здорова остался. Когда, дюша мой, его вынули из камни, все его соседи сказали: «Машаллах! (То есть велик Бог!) Это его Аллах за большой честность спас».

– Это во время землетрясения? – спросила Глафира Семеновна.

– Да, в землетрясение! О, тут два сто лавок упали. Пять сто человек убили и ушибли. О, тут, дюша мой, мадам, барыня-сударыня, страшное дело было!

И, рассказывая это, Карапет остановился около невзрачной лавки и стал приглашать своих постояльцев войти в нее. В глубине лавки на стопке сложенных ковров сидел, поджав под себя одну ногу, седобородый почтенный турок в европейском пальто и в феске. Он тотчас же встал с импровизированного дивана, протянул руку армянину и, бормоча что-то по-турецки, стал кланяться супругам, прикладывая ладонь руки к феске. Николай Иванович вынул из кармана заранее приготовленную бумажку с турецкими словами и сказал купцу:

– Хали… Сатын… Альмак…[160]

– Сказано уж ему, сказано, дюша мой… – заявил Николаю Ивановичу Карапет.

Купец, бормоча что-то по-турецки, вытащил из-за прилавка табурет с перламутровой инкрустацией и предложил Глафире Семеновне на него сесть, а мужчинам указал на стопку ковров, лежавших около прилавка. Затем захлопал в ладоши. Из-под висячего ковра, отделяющего переднюю лавку от задней, выскочил мальчик лет тринадцати, в куртке и феске. Купец сказал ему что-то, и он мгновенно выбежал из лавки. Купец начал развертывать и показывал ковры, расстилая их на полу, и при каждом ковре вздыхал и говорил по-русски:

– Ах, хорошо!

– Только одно слово и знает по-русски, – заявил Карапет.

Ковры начал купец показывать от двухсот пиастров ценой и переходил все выше и выше. Супруги выбирали ковры, а Карапет переводил разговор. Нарыта была уже целая груда ковров, когда Николай Иванович остановился на одном из них и спросил цену. Купец сказал, поплевал на руку и для чего-то стал гладить ковер рукой.

– Шесть сто и пятьдесят пиастры просит, – перевел Карапет.

– Постой… сколько же это на наши деньги? – задал себе вопрос Николай Иванович, сосчитал и сказал: – Около пятидесяти рублей. Фю-фю-фю! Это дорого будет.

– Триста пиастров… уч юз… – сказал Николай Иванович.

Продавец улыбнулся, покачал головой и заговорил что-то по-турецки.

– Он просит, дюша мой, подождать торговаться, пока угощение не принесут, – перевел Карапет.

– Какое угощение? – спросила Глафира Семеновна!

– Кофе принесут. Он учтивый человек и хочет показать вам учтивость, дюша мой.

И точно. Сейчас же влетел в лавку запыхавшийся мальчик с подносом, на котором стояли четыре чашки черного кофе, и поставил поднос на прилавок. Торговец стал предлагать жестами выпить кофе. Супруги благодарили и взяли по чашечке.

– Не подмешал ли чего сюда малец-то? – проговорила Глафира Семеновна.

– Ну вот еще! С какой же стати? – возразил Николай Иванович. – А только этим угощением он нас как-то обезоруживает торговаться.

Карапет, услыша эти слова, махнул рукой.

– Фуй! – сказал он. – Торгуйся, дюша мой, сколько хочешь. Турки это любят.

– Так сколько же, почтенный, последняя-то цена? – спросил Николай Иванович. – Я надавал триста пиастров.

Турок что-то ответил. Армянин перевел:

– Шестьсот его последняя цена. Он говорит, что это старинный ковер и был когда-то во дворце султана Мурада.

– Ну, триста пятьдесят. Уч юз и эхли… – сказал Николай Иванович, прихлебывая кофе.

– Много прибавляешь, много прибавляешь, дюша мой, – заметил ему Карапет. – Алтныш.

Торговец махнул рукой и прибавил:

– Беш юз.

– Беш юз – это пятьсот. На пятьсот уж спустил. Все-таки дорого. Уч юз.

– Дерт юз… Саксон.

– Четыреста восемьдесят, – перевел армянин. – Ковер хороший, очень хороший. Давай, эфендим, сразу четыреста и уходи. Он отдаст. Дерт юз… – объявил он турку, допил чашку кофе и стал вылизывать из нее языком гущу.

Супруги начали уходить из лавки, турок испугался и закричал по-турецки, что отдаст за четыреста тридцать пиастров.

– Ни копейки больше! – покачал головой Николай Иванович.

Купец выскочил из-за прилавка и стал махать руками, прося супругов остановиться. Компания остановилась. Турок довольно долго говорил по-турецки, очевидно расхваливая ковер и прося прибавки.

– Он, дюша мой, просит десять пиастра прибавки на баня, – перевел Карапет. – Дай ему еще пять пиастры.

– Бешь! – крикнул Николай Иванович и растопырил пять пальцев руки.

Турок схватил ковер, подбежал к Николаю Ивановичу и набросил ему его на плечо.

Ковер был куплен. Супруги начали расчитываться. Появились еще четыре чашки кофе. Купец стал показывать шитые шелком атласные салфетки, подушки, шитые золотом по бархату, вытащил из-под прилавка громадный азиатский кремневый пистолет.

У Глафиры Семеновны разбежались глаза на вышивки, и она присела к прилавку их рассматривать.

LXXXV

Наступил третий день пребывания супругов Ивановых у армянина Карапета. Николай Иванович проснулся прежде своей жены, проснулся довольно рано и с головной болью. С вечера, за ужином, он, как говорится, урезал изрядную муху с Карапетом. Карапет принес к ужину полуведерный глиняный кувшин местного белого вина, уверяя, что это такое легкое белое вино, что уподобляется русскому квасу. Супруги пригласили Карапета ужинать вместе с ними. Он был очень доволен, остался, сам приготовил какой-то особенный шашлык, и в конце концов Николай Иванович вместе с ним выпили весь кувшин вина, невзирая на все протесты Глафиры Семеновны. Белое местное вино оказалось, однако, далеко не квасом. Когда половина кувшина была выпита, Николай Иванович начал дурачиться: навил себе на голову чалму из азиатской шелковой материи, купленной на базаре в Стамбуле, надел черногорский широкий пояс, приобретенный там же, и, заткнув за пояс третью покупку – старинный пистолет со сломанным кремневым курком, закурил кальян и сел вместе с армянином на ковер, на пол, чтобы продолжать пить по-турецки. Когда же кувшин с вином они кончили, армянин стал тащить Николая Ивановича в Галату в кафешантан, где обещался ему показать каких-то черноглазых «штучек». Глафира Семеновна рассердилась, вспылила и выгнала армянина, а Николай Иванович, совсем уже пьяный, свалился на софу и уснул в чем был, то есть в чалме, в черногорском поясе и с старинным азиатским пистолетом за поясом.

Проснувшись под утро, Николай Иванович устыдился своего костюма, сбросил с себя все, разделся, лег спать, но ему уж не спалось. Голова трещала, во рту было сухо, хотелось пить, а пить было нечего. Он начал есть оставшиеся с вечера апельсины. Съел два, но убоялся расстройства желудка и остановился. Внизу, в армянской мясной лавке, уже были вставши. Слышались голоса. Можно было бы велеть поставить самовар и пить чай, но это значило бы разбудить Глафиру Семеновну, которая спала сладким утренним сном. Николай Иванович опять встал, потихоньку оделся и стал рассматривать вчерашние покупки: трубки, кальян, шитые золотом по бархату и атласу салфетки, шитый золотом сафьянный товар для туфель – и раскладывал все это на столе.

Вдруг сзади его послышались слова:

– Чего ты спозаранку-то вскочил? Или опять спозаранку нахлестаться хочешь?

Николай Иванович вздрогнул и обернулся. Глафира Семеновна смотрела на него заспанными глазами.

– Зачем же нахлестываться? Просто не заспалось, – отвечал Николай Иванович. – А вот теперь разбираюсь во вчерашних покупках. Какая прелесть этот ковер, который мы купили! А ведь он нам достался только за тридцать рублей.

– Прелесть, а сам вчера его залил вином.

– Ни боже мой! Чист он и свеж… Ни одного пятнышка. А как жаль, что мы вчера нигде не нашли готовых турецких дамских туфель без задков. Говорят, что только в Скутари на рынке можно их получить. Впрочем, ведь мы поедем в Скутари…

– Ты мне зубы-то не заговаривай! – строго крикнула Глафира Семеновна. – Я вчерашнее помню. И где, где только ты не ухитришься напиться! Приехали в Константинополь… Мусульманский город… На каждом шагу мечети… Закон запрещает туркам вино, а ты…

И полились нотации.

Глафира Семеновна одевалась и точила мужа. Николай Иванович слушал и молчал. Наконец он спросил:

– Можно велеть приготовить самовар?

– Вели. Но вот тебе мой сказ: как только ты с армяшкой еще напьешься – сейчас мы собираемся на пароход и едем в Ялту. Лучше там проживем лишнюю неделю.

– Душечка, мы еще и половины Константинополя не видали. Кроме того, надо съездить на Принцевы острова, в Скутари, на гулянье на Пресные воды.

– Черт с ним и с Константинополем!

– Но ведь ты так стремилась сюда, так хотела…

– Я думала, он трезвый город, а он пьянее Нижнего Новгорода во время ярмарки.

– Из-за одной-то выпивки да так казнить город! Ай-ай-ай!

Николай Иванович покачал головой и, выйдя на лестницу, велел встретившейся ему Тамаре подавать самовар.

Нотации продолжались, но их прервал появившийся Карапет. Он сам внес самовар, поставил его на стол, поклонился супругам и сказал Николаю Ивановичу:

– Помнишь, что вчера обещал, дюша мой, эфендим? Как родиться, дюша мой, у твоей барыни-сударыни сын – сейчас Карапет к тебе его в Петербург крестить приедет. По рукам вчера хлопнул – значит, верно, – обратился он в Глафире Семеновне.

– Подите вы! Мало ли что с пьяных глаз говорится! – отвернулась от него та.

Заварили чай. Карапет не уходил. Он свернул папироску и подсел к столу.

– Давай, мадам, барыня-сударыня, и мне чаю, – сказал он. – Голова у Карапетки болит. Но Карапетка ой-ой какой молодец! Он принес и лекарство.

Армянин полез в карман шаровар и вытащил оттуда маленькую бутылочку.

– Что это? Коньяк? Ни за что не позволю в нашей комнате пить! – воскликнула Глафира Семеновна.

Армянин выпучил глаза.

– Отчего, барыня-сударыня, ты сегодня такой петух? – спросил он.

– Оттого, что не желаю, чтобы у нас было пьянство.

– Пьянство! Фуй! Зачем такие кислые слова, дюша мой? Я хочу полечить себя и твой муж, дюша мой.

– А я не позволяю.

Армянин покачал головой и спрятал бутылку в карман.

– Ох какой строгий у тебя мадам, дюша мой, эфендим! – обратился он к Николаю Ивановичу. – Совсем такая же орел, как мой покойница-жена.

Все молча пили чай.

– Ну, через час надо в Скутари ехать, – сказал наконец Карапет.

– Я не поеду, – обрезала Глафира Семеновна, сидя надувшись.

– Как не поедешь, дюша мой, кума мой милой? Вчера обещалась ехать. А туфли покупать? А кладбище смотреть? А дервиши турецкие видеть?

– Да ведь вы опять напьетесь, потом и возись с вами. Какое мне удовольствие с пьяными ездить?

– Глаша, да где же можно напиться-то на кладбище? Ведь мы на кладбище едем, турецкое кладбище посмотреть, – начал уговаривать Глафиру Семеновну муж.

– Кто вас знает! Вы и на кладбище вино найдете!

– Ну вот… Ну полно… Да ведь там, на кладбище, мусульманский монастырь, монастырь дервишей.

– Ах, уж я теперь и в мусульманские монастыри не верю! – махнула рукой Глафира Семеновна, но все-таки сдалась. – Ну вот что… – сказала она. – Я поеду в Скутари. Но как только я увижу, что вы хоть один глоток вина сделаете – сейчас же я домой и уж завтра же вон из Константинополя!

LXXXVI

Армянин Карапет опять в новом черном сюртуке без признаков белья, в феске и с суковатой палкой. Николай Иванович в барашковой шапке-скуфейке и в легком пальто. Глафира Семеновна нарядилась в лучшее платье и надела венскую шляпку с целой горой цветов. Они на новом мосту и направляются к пароходной пристани, чтобы ехать на азиатский берег, в местечко Скутари, расположенное против Константинополя. На пароходную пристань сходить надо с моста. Она прислонена к двум железным мостовым плашкоутам. На мосту по-прежнему теснота. По-прежнему пестрые костюмы разных азиатских народностей и турецких женщин напоминают маскарад. Балохонники собирают проездную дань с экипажей и вьючных животных, но супругов Ивановых Карапет ведет пешком, так как мост и пристань находятся от их жилища сравнительно близко.

Армянин говорит Николаю Ивановичу:

– За коляска и за проезд по мосту у тебя, дюше мой, двенадцать пиастры в кармане остались, а на эти деньги мы можем на пароходе у кабакжи выпить и голова своя поправить.

– Тс… – подмигивает ему Николай Иванович, чтобы тот молчал, и кивает на жену.

И вот они на старом грязном турецком пароходе, перевозящем публику из Константинополя в Скутари и делающем рейсы по Босфору вплоть до входа в Черное море и обратно. Публики много. Во втором классе, через который пришлось проходить, сидят прямо по полу, поджав под себя ноги, закутанные турецкие женщины из простонародья, некоторые с ребятишками. Ребятишки пищат, ревут, запихивают себе в рот куски белого хлеба или винные ягоды. Некоторые турки из палубных пассажиров улеглись на полу на брюхо и, как сфинксы, лежат на локтях, подняв голову. Шныряют с замазанными сажей лицами кочегары и матросы в фесках. Пароход шипит машиной, стоит турецкий и греческий говор.

Билеты взяты первого класса, и супруги в сопровождении Карапета проходят в первый класс.

Каюта первого класса помещается в рубке и делится на две части – общую и дамскую. Над входом в дамскую каюту под турецкой надписью французская надпись: «Harem».

– Глаша! Смотри… Гарем… – указал Николай Иванович жене на надпись, как-то особенно осклабился и спросил Карапета: – Что же это за гарем?

– Гарем – значит дамски каюта, эфендим. Если мадам, барыня-сударыня, хочет спать в дамски каюта – она может.

– А мы?

– Ой, нет! Турки за это побьют, – отвечал Карапет.

В общей каюте первого класса, состоящей из просторной комнаты с диванами по стене и столами перед ними, сидели фески в усах и бородах, толстые и сухопарые, курили, читали газеты и пили кофе из маленьких чашечек, которые разносил слуга в феске, без пиджака и жилета и в пестром полосатом шерстяном переднике. Были здесь и закутанные турецкие дамы с закрытыми черными и белыми вуалями лицами, очевидно предпочитающие сидеть с мужчинами, чем в отдельной дамской каюте. Тут же в каюте турок в чалме продавал ковры. Он держал один из них на плече и кричал по-турецки и по-французски стоимость ковра.

– Вот, дюша мой, купец с ковры пришел дураков искать, – указал армянин супругам.

– Отчего же дураков? – спросила Глафира Семеновна.

– На базар в Стамбуле ковер стоит триста пиастры, а здесь он его приезжему человек из Европы за пятьсот продаст.

Пароход тронулся. Николай Иванович сказал:

– Чего ж мы здесь сидим-то? Надо идти на палубу виды смотреть.

Армянин встрепенулся.

– Идем, идем, эфендим. Здесь, дюша мой, на берег картины первый сорт, – проговорил он и повел супругов на верхнюю палубу, находившуюся над рубкой каюты.

Плыли по Золотому Рогу. Налево и направо, на Стамбул и на Перу и Галату открывались великолепные виды. Причудливые постройки всех архитектур стояли террасами по берегам и пестрели то там, то сям темною зеленью кипарисов. Сады в Константинополе, хоть и маленькие, ничтожные, чередуются с постройками. Пароход шел близ стамбульского берега. Видно было, что цвел миндаль розовым цветом, облепились, как ватой, своим обильным цветом вишневые деревья. На горе красовалась Айя-София среди своих минаретов. Погода стояла прелестная. Светило яркое вешнее солнце. Продувал легкий ветерок.

– Глубоко здесь? – спросил Николай Иванович Карапета.

– Дна не достать. Тысяча фут, дюша мой. Пароход пойдет ко дну – прощай, не достать. Провалился тут раз чрез мост паша один с каретой. Ехал домой ночью с хорошенькая француженка. А мост был разведен. Паша был пьян, кучер был пьян, французская дама была пьяная. Им кричат «стой», а паша не слушает, кричит «пошел». И провалились в воду. Три недели англичане искали – ни паша, ни карета, ни французская дама, ни кучер, ни лошади – ничего, дюша мой, не нашли.

Глафира Семеновна слушала и пожимала плечами.

– Да это совсем пьяный город! – сказала она. – Ну мусульмане! Стало быть, здесь и свинину продавать позволяют, если насчет вина такая распущенность?

– Самый лучший, самый первый свинья есть, – отвечал Карапет. – Хочешь, дюша мой, мадам, сегодня тебе к обед Карапет самый лучший котлеты от свиньи подаст?

Пароход вышел из Золотого Рога, вошел в Босфор и стал перерезать его по направлению к берегу Малой Азии. Показалась знаменитая средневековая башня Леандра, стоящая посреди пролива на скале.

LXXXVII

– Это что за штука из моря вырастает? – задал вопрос Николай Иванович, указывая на башню.

– А это, дюша мой, Кис-Кулеси, – отвечал Карапет.

– Это что же обозначает?

– Такого турецкого название. Кис-Кулеси – это Девочкова башня. Тут девочка одна жила, а потом выросла и большая девиц стала. О, это целый история! Слушай, дюша мой, слушай, мадам, барыня-сударыня. Жила одна девочка от султан… Нет… Жил султан, и у него была дочь, девочка, которую султан так любил, так любил – ну как своя сердце любил. И прочитали по звездам ученые люди, мадам, что эту девочку укусит змея и она помрет. Султан испугался и перестал и пить, и есть, и спать. Стал он думать, как ему своя девочка от змея спрятать, – и выдумал он, дюша мой, эфендим, построить вот на этого скала вот эта башня Кис-Кулеси.

– Однако, Карапет Аветыч, ты хороший сказочник, – заметил Николай Иванович. – Не правда ли, Глаша?

– Слушай, слушай, дюша мой… Зачем ты мине мешаешь? – тронул его за руку Карапет и продолжал: – Выстроил султан этого башню, посадил туда девочку и сказал: «Ну, уж теперь никакой змея ее не укусит». Год один живет девочка в башня, еще год живет в башня, третья год живет в башня – и стала она уж не девочка, а самая лучшая, самая красивая девиц вот с такие большие глазы. Живет. Выходит на балкон башни и гуляет. А тут по Босфор ехал на своем корабля персидский принц, увидал эту девушку и влюбился, дюша мой, влюбился самым страшным манером с своего сердца. Хочет говорить с девушка сладкие, миндальные слова, а к девушка его не пускают. И стал он говорить с ней через цветы. Знаешь, дюша мой, мадам, что значит разговор через цветы? – спросил Карапет Глафиру Семеновну.

– Нет, не знаю. А что? – спросила та, заинтересовавшись рассказом и перестав дуться на Карапета.

– Один цветок значит одно слово, другой цветок другое слово… – пояснил Карапет. – И послал он корзинку цветов ей, дюша мой, мадам, а в корзинке такие цветы, которые значут такие слова: «Девушка мой милый, я тебя люблю, мое сердце…»

– Ах, теперь я понимаю! Это язык цветов! – воскликнула Глафира Семеновна…

– Вот-вот, дюша мой. Язык цветов… Стала девушка, султанского дочь, читать по этим цветам – и вдруг, дюша мой, из корзинки выскочила змея и укусила девушку за щека.

– Боже мой! Откуда же змея взялась? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Судьба, мадам, барыня-сударыня, судьба. На небе было написано, что змея укусит, – змея и укусила. Судьба. – Карапет указал пальцем на небо.

– Ну и что же девушка? Умерла? – задал вопрос Николай Иванович.

– Как змея укусила, так сейчас девушка умерла.

– А принц?

– Узнал принц персидский, что девушка умерла, взял ятаган и хотел убить себя, дюша мой. Взял ятаган и думает: «Попрошу я у султана, чтоб мне с его девушка проститься». Подал прошение, и султан позволил ему с девушка проститься. Сейчас принц подъехал в своего корабль к башне, вошел в комната и видит, что лежит на постели девушка, а сама как живой лежит и только на щека маленький пятнышко от змея. Принц подошел, хотел поцеловать девушка и думает: «Возьму я этот яд от змея из щека девушка себе в рот и тоже умру от змея». Поцеловал девушка в щека, в самого пятнышко, и стал сосать со щека яд от змеи. Яд пососал и вдруг видит, что девушка жива. Встает эта девушка и говорит ему: «Спасибо, дюша мой, спасибо тебе, принц, сердце мое, ты спас меня от смерть. Ах, где мой папенька-султан? Пусть он придет и скажет ему сам от своего души спасибо».

– Ну и кончилось все свадьбой? – перебила Карапета Глафира Семеновна.

– Да, свадьбой. А ты почем знаешь, мадам, дюша мой? – удивился Карапет.

– Так всегда сказки кончаются.

– Верно, свадьбой. Ну, султан отдал своя девочка замуж за принц персидский, а башня так и осталась называться «Девочкова башня». Вот и все. Теперь в ней морской заптий живут и чиновники от турецки таможня.

Пароход миновал Кис-Кулеси, или Леандрову башню, и приближался к малоазиатскому берегу. Дома Скутари, расположенные по нагорью, очень ясно уже вырисовывались среди зелени кипарисов. Николаю Ивановичу сильно хотелось юркнуть с Карапетом в буфет и выпить коньяку, чтобы поправить больную голову, но он не мог этого сделать при жене, так как она его не отпустила бы, поэтому он прибегнул к хитрости, чтобы удалить ее, и сказал:

– А любопытно бы знать, как здесь на турецких пароходах дамские каюты выглядят и как ведут себя там турчанки.

– Выдумай еще что-нибудь! – огрызнулась на него жена. – Вот человек-то! Только о женщинах и мечтает. И не стыдится при жене говорить!

– Душечка, да я не про себя. Туда ведь мужчин не пускают. Ты мне договорить не дала. Я про тебя… Тебе туда, как женщине, вход не воспрещен, так вот ты сходила бы туда, посмотрела, а потом и рассказала бы мне, как и что… Это очень любопытно иметь понятие о быте этих несчастных затворниц. Наверное они там, в каюте, без вуалей и сидят не стесняясь. Тебе и самой должно быть это интересно. Сходи-ка, милая.

– Пожалуй… – отвечала Глафира Семеновна. – Только отчего тебя так женщины интересуют?

– Да ведь быт. Как же иначе их быт узнаешь? А ведь мы ездим повсюду как туристы.

– Ну хорошо.

Глафира Семеновна стала сходить с верхней палубы. Николай Иванович торжествовал в душе; и только что жена скрылась, сейчас же он ткнул в бок Карапета и сказал ему:

– Пойдем скорей в буфет! Хватим скорей по коньячку. Голова ужас как трещит после вчерашнего! Где здесь буфет? Веди скорей.

Армянин схватился за бока и разразился хохотом.

– Ловко, дюша мой! О, какой ты хитрый человек, эфендим! – восклицал он. – Совсем хитрый! Как хорошо ты послал своя жена от нас в дамский каюта!

– Да веди же скорей в буфет-то!

– Пойдем, пойдем, – потащил Карапет Николая Ивановича. – Знаешь, дюша мой, когда у меня была жива свой жена, я тоже так делал. Так тоже, как ты, дюша мой, эфендим.

Николай Иванович так торопился, что поскользнулся, оборвался с двух ступеней и, только ухватившись за поручни, не свалился с лестницы.

Вот и буфет, состоящий из стойки с целой горкой бутылок и помещающийся во втором классе. За стойкой феска в усах и с столь излюбленными турками четками на руке. Тут же керосиновый таган с стоящим на нем громадным медным кофейником. На стойке, кроме бутылок, закуски на маленьких блюдцах, отпускающиеся к вину в придачу: маринованная в уксусе морковь, накрошенные томаты, лимон, нарезанный на куски, корни сырой петрушки и винные ягоды.

– Два коньяк, – сказал феске с четками Николай Иванович, показал два пальца и прибавил, обратясь к Карапету: – Скажи ему, чтоб дал рюмки побольше.

Феска выдвинула два объемистых бокальчика из толстого стекла и налила их наполовину коньяком.

– Что ж он половину-то наливает? Что за манера такая! – снова сказал Карапету Николай Иванович.

– Это турецкого учтивость, дюша мой. Здесь всегда так… – пояснил Карапет. – Пей.

– Хороша учтивость! Налил полрюмки, а возьмет за цельную.

– Нет-нет, он и возьмет сколько надо. Так и цена тут за полрюмка.

Они выпили.

– Надо повторить, – торопился Николай Иванович, закусывая лимоном, потребовал еще; выпил, просил Карапета скорей рассчитаться за выпитое и побежал в первый класс, где и поместился смиренно на складном железном стуле.

Только что он успел прожевать корку лимона, как уже появилась Глафира Семеновна.

– Была и видела, – сообщила она мужу о женской каюте. – Ничего особенного в этих турчанках. Намазаны так, что с лица чуть не сыплется. И все что-нибудь жуют: или фисташки, или карамель. А где же наш армяшка? – спросила она.

– Здесь, здесь, мадам, барыня-сударыня, – откликнулся сзади ее Карапет. – Сейчас Скутари. Пойдем на палубу. Сейчас нам выходить, дюша мой.

Пароход убавлял ход.

LXXXVIII

В Скутари сошла добрая половина пассажиров парохода. С супругами Ивановыми много вышло турецких женщин с ребятишками. Некоторые несли грудных ребят. Две женщины свели с парохода под руки третью женщину, очевидно больную, тоже закутанную. Выйдя на берег, она тотчас же села отдыхать на какой-то ящик с товаром.

– Эти все турецкий бабы к святым дервиши приехали, – указал Карапет на женщин. – Они приехали с больного дети, чтобы дервиши вылечили их через свой святость. Вот и эта самая больного женщина сюда затем же привезли. Мы сейчас будем видеть, мадам, как дервиши будут лечить их.

– Но ведь мы приехали для кладбища, чтоб кладбище посмотреть, – заметила Глафира Семеновна.

– Где кладбище – там и дервиши будут. Они начнут служить сначала своя мусульманского обедня, а потом лечить будут.

Глафира Семеновна взглянула в лицо говорившего армянина. Лицо его было малиновое от выпитого сейчас вина.

– Что это у вас лицо-то? – не утерпела она, чтобы не спросить. – Красное, как у вареного рака.

– А это, мадам, барыня-сударыня, от ветер на пароходе.

– Вздор. Ветру на пароходе не было. А вы, должно быть, изрядно выпили, пока я ходила дамскую каюту смотреть. Да… От вас и пахнет вином.

– От меня всегда пахнет вином, мадам… Карапет такой уж человек, дюша мой.

– Николай Иваныч! Поди-ка сюда… Покажись мне… Никак и ты тоже?.. – крикнула Глафира Семеновна мужу.

Тот шел впереди, обернулся к ней и крикнул:

– Знаешь, Глаша, мы уж в Азии теперь! Попираем азиатскую землю. Вот сподобились мы с тобой и в Азии побывать…

– А я не про Азию, а про выпивку. Ты пил на пароходе с Карапетом Аветычем?..

Николай Иванович взглянул на армянина и отвечал:

– Боже избави! Зачем же я пить буду? Вот разве здесь, в Азии, дозволишь потом за завтраком рюмочку-другую выпить, потому быть в Азии и не выпить азиатского как будто…

– Пил… Я по лицу вижу, что пил, – перебила его жена. – Вон уж левый глаз у тебя перекосило и язык начал заплетаться.

– Уверяю тебя, душечка… С какой же стати? – запирался Николай Иванович. – Но давай наблюдать Азию. Бог знает, придется ли еще когда-нибудь в жизни побывать в ней. Карапет, отчего это на здешних домах труб нет? – проговорил он, указывая выкрашенные в красную, голубую и желтую краску маленькие домики с плоскими крышами, ютящиеся один над другим террасами.

– Оттого, дюша мой, что здесь никогда печка не топят, – отвечал армянин. – Да и нет здесь печки.

– Ах вы, безобразники, безобразники! – вздыхала Глафира Семеновна, не слушая разговора мужа и Карапета. – Успели напиться.

– To есть как это печки не топят? – продолжал Николай Иванович. – А как же для обеда-то варят и жарят?

– О, дюше мой, для кухня есть печка, а из печка эта выходит маленьки железного труба через стена. Но турецкого люди здесь такого публика, что они любят варить и жарить всякого кушанье на дворе. Сделает огонь на дворе и жарит, и варит.

– Глаша! Слышишь? Вот хозяйство-то! – окликнул Глафиру Семеновну муж.

Но та угрюмо поднималась по заваленному тюками, мешками и ящиками нагорному берегу и ничего не отвечала, расстроенная, что муж ухитрился надуть ее и выпить на пароходе.

Несколько арабаджи в приличных фаэтонах, запряженных парой лошадей, предлагали супругам свои услуги, босоногие мальчишки в линючих фесках навязывали верховых ослов, чтоб подняться на гору, но Карапет сказал:

– Пешком, пешком, дюша мой, эфендим, пешком, барыня-сударыня, пойдем. На своя нога пойдем, а то ничего хорошего не увидим.

Дорога была преплохая, мощенная крупным камнем, без тротуаров. Минуты через три между домами, среди двух-трех кипарисов, стали попадаться покосившиеся старые мусульманские памятники.

Карапет указал на них и пояснил:

– Вот где старого кладбище начиналось, а теперь выстроили на нем домы, а нового кладбище пошло выше на гора.

Женщины с ребятишками сначала поднимались в гору в общей толпе, но потом начали свертывать в переулки. Свернул и Карапет с своими постояльцами в один из переулков, сказав:

– Сейчас мы увидим дервиши.

И точно. В конце переулка открылась полянка. Там и сям мелькали надгробные памятники, несколько кипарисов простирали свои ветви к небу, а под ними усаживались приехавшие на пароходе женщины с ребятами. Тут же была и больная женщина, которую привезли в экипаже. Посредине полянки был деревянный помост, а на помосте группировались молодые и старые турки в усах и бородах и с четками на кистях рук. Они-то и были дервиши, как сообщил Карапет, и принадлежали к согласию так называемых «ревущих дервишей». Особыми костюмами дервиши не отличались от обыкновенных азиатских турок: куртки, шаровары, пояс, но вместо фесок имели на головах полотняные шапочки. Один из них, старик, впрочем, был в большой белой чалме и отличался длинной седой бородой.

– Это шейх от дервиши, – указал Карапет на старика в чалме, когда супруги расположились около помоста. – Шейх от Руфаи. Эти дервиши – Руфаи.

– А нас они не тронут? – с опасением спросила Карапета Глафира Семеновна. – Не начнут гнать, видя, что мы не мусульмане?

– Зачем они будут нас гнать, дюша мой, мадам? Мы им пять-шесть пиастры дадим, а они деньги ой-ой как любят.

Публика стала окружать помост. Виднелось и несколько мужчин в европейских костюмах, в фесках и без фесок. Можно было насчитать две-три шляпы котелком. Рядом с супругами Ивановыми остановились две англичанки, одетые по последней моде. Они без умолку болтали по-английски с бакенбардистом в цилиндре и клетчатом пальто с перелиной. Николай Иванович взглянул ему пристально в лицо и увидал, что это был тот самый англичанин, с которым они приехали в Константинополь в одном вагоне. Они обменялись поклонами. Англичанин что-то спросил его на ломаном французском языке. Николай Иванович ничего не понял, но отвечал: «Вуй, мосье».

– А разве у этих дервишей нет монастыря?.. – задала вопрос Карапету Глафира Семеновна. – Ведь дервиши – это мусульманские монахи.

– Есть, мадам… хорошего монастырь есть. Вон подальше вход в этого монастырь, но они вышли из свой монастырь для публики, чтоб поскорей своя обедня сделать, – дал ответ Карапет.

Два дервиша внесли на помост по вороху овчин и разостлали их полукругом, шерстью вверх, а посредине – ковер. На ковер тотчас же встал шейх, а на овчинах разместились дервиши.

Через минуту началось отправление культа завывающих дервишей Руфаи.

LXXXIX

Прежде всего седобородый шейх дервишей, закрыв свои уши пальцами, прочел нараспев краткое изречение из Корана, а затем дервиши поочередно стали подходить к ему и целовали у него руку. Возвращаясь на свои места, они уже садились на овчины, поджав под себя ноги, и начали раскачиваться корпусом вперед-назад, направо и налево, а шейх продолжал стоять без движения. Сначала это раскачивание шло молча, но вот шейх произнес «ла-ила-ила-ла», и все дервиши начали повторять эти односложные звуки, качаясь корпусом так, что на каждое движение приходилось по слогу. Плавные движения постепенно переходили к более быстрым движениям, и вместе с тем дервиши возвышали голос при завывании.

– Это они корабль делают, – сообщил Карапет супругам. – Корабль и буря… Сначала маленьки буря… потом большой буря.

– Молитва это у них происходит, что ли? – спросил Николай Иванович Карапета.

– Да, дюша мой, молитва… Молятся. Такого у них вера.

– В этом-то и заключается лечение больных? – задала в свою очередь вопрос Глафира Семеновна.

– Нет, мадам, лечение потом будет.

А дервиши между тем уж кричали во все горло свое «ла-ила-ила-ла». В воздухе мотались их головы, откидываемые то назад, то вперед, то вправо, то влево. Лица дервишей покраснели, и с них струился обильный пот.

– Несчастные, как они устали! – сказала Глафира Семеновна.

– Погодите, мадам… еще не то будет, – отвечал Карапет.

Вдруг дервиши вскочили и стали качаться стоя. Мотающиеся головы их уж только мелькали перед глазами зрителей, но выражения лиц разобрать было невозможно. В воздухе стоял буквально рев. Дервиши вместе с тем и подпрыгивали.

– Ведь и у нас в России такая секта есть… Скакуны они называются, – заметил Николай Иванович.

Глафира Семеновна сморщилась и произнесла:

– Неприятно смотреть. Пойдемте прочь.

– А лечение, мадам? Сейчас леченье начнется, – остановил ее Карапет.

– Бог с ним и с леченьем! – отвернулась она.

– Нельзя же, душечка, надо смотреть до конца, – сказал в свою очередь муж. – Мне нужно. Сегодня вечером я буду писать Василию Кузьмичу письмо из Азии, так хочу ему и дервишей описать.

– Опишешь и не досмотревши. Ври, что в голову придет.

Вдруг один дервиш упал среди рева. Изо рта его била пена. Вслед за ним свалился другой дервиш и лежал уже без движения, раскинув руки. Лицо его было черно, глаза открыты. Падали третий дервиш, четвертый, пятый. Глафира Семеновна уж не смотрела.

– Довольно, довольно! На кладбище пойдемте, – торопила она.

– Да уж все кончено, мадам, барыня-сударыня, – проговорил армянин. – Сейчас леченье начнется.

И точно, все дервиши перестали реветь и качаться. Они опустились на овчины и сидели, тяжело дыша и свесив головы. Шейх поднял руки. На помост со всех сторон бежали турецкие женщины, тащили ребят, клали их вниз лицом и сами падали вместе с ними ниц. Шейх в сопровождении дервиша с чашечкой для пожертвований проходил по рядам лежавших, попирал их ногой, ставя ее на спину или другую часть тела, и шел дальше. Женщины, мимо которых шейх уже прошел, поднимались и клали дервишу в чашечку деньги. Положили и больную женщину на край помоста. Она кричала истерично и пронзительным голосом. Шейх и ей наступил ногой сначала на спину, а потом на шею.

– Это-то леченье и есть? – спросила Глафира Семеновна.

– Вот-вот. Он лечит через своего святость, – пояснил армянин. – Прежде, чтобы доказать свою святость, дервиши носили в голая рука уголья с огнем, ступали с голого нога на горячего красного железо, но теперь это полиция не дозволяет.

Подбежал и к супругам дервиш с чашечкой. Николай Иванович улыбнулся.

– На коньячишко просишь, святой муж? Изволь, изволь. Выпей за здравие Николая, Глафиры и Карапета, – сказал он и опустил в чашечку серебряную монету. – Ну, теперь на кладбище отправимся, – обратился он к Карапету.

– Да мы уж на кладбище, дюша мой. Вон могильного памятники стоят. Здесь в Скутари везде кладбище… – отвечал тот.

– Это ты говорил, что старое кладбище. Понимаю. Но где же новое?

– А вот за того маленького мечеть зайдем – будет и Нового кладбище.

Карапет указал на хорошенькую маленькую мечеть с двумя минаретиками, выглядывавшую из темной зелени кипарисов, и они двинулись вперед. Почти все турецкие женщины, находившиеся при богослужении дервишей Руфаи, направились туда же.

Ближе к Новому кладбищу стали попадаться палатки кафеджи с жаровнями, на которых стояли кофейники. На циновках, разостланных около палаток, сидели фески. Сами кафеджи звенели чашками в плетеных корзинках. Бродили булочники, продающие булки, вареную кукурузу и вареную фасоль. Вез на ручной тележке большой, укутанный ковром котел турок в чалме из грязных тряпиц и предлагал желающим горячий «плов». Везде продавалось съестное. Нашелся даже бродячий цирюльник, который около самой развалившейся ограды «нового» кладбища усадил своего клиента на ковер и брил ему намыленную голову.

Продавали разносчики с рук платки, полотенца, и наконец Глафира Семеновна увидала турка с плетеной корзинкой, из которой выглядывали те самые турецкие, шитые золотом по сафьяну туфли без задков и с загнутыми носками, которые она искала в Стамбуле на базаре и не нашла.

– Вот туфли-то! – радостно воскликнула она и подскочила к корзинке.

Турок-разносчик тотчас же приложил руку ко лбу, к сердцу, отдал почтительный поклон и стал хлопать туфлями подошву о подошву.

Глафира Семеновна отобрала три пары. Торговец сказал свою цену. Карапет начал торговаться и давал ему треть цены. Кой-как сошлись, и туфли были куплены.

– Отчего эти туфли только здесь продаются? – спросила Карапета Глафира Семеновна.

– Оттого, мадам, что их только самого старого старухи-турчанки носят, а они никуда больше не ходят гулять, как на кладбище. Да на того сторона, дюша мой, и старого старухи не носят такого старомодного туфли, а только здесь в Скутари, – был ответ.

Николай Иванович дернул Карапета за рукав и украдкой спросил:

– А выпить здесь коньячишку можно?

– Можно. Пойдем… – кивнул ему Карапет.

ХС

Необыкновенно веселый, ласкающий взор вид представляет из себя Новое, или Большое, кладбище в Скутари, расположенное на горе. Десятки тысяч памятников представились супругам Ивановым, когда они вошли за каменную ограду. От входа вились в гору несколько дорожек, обсаженных высокими и низкими кипарисами, и среди темно-зеленой зелени белелись белые мусульманские памятники, состоящие всегда у мужчин из трех, а у женщин из двух камней: одного, составляющего плашмя лежащую плиту, и другого – на ребро поставленную плиту. У мужских памятников третий камень составлял тюрбан или чалму, высеченные из какой-либо каменной породы и поставленные сверху третьего камня, немного в наклоненном виде набок. Памятники и кипарисы шли в гору и представляли из себя дивный вид для поднимающегося путника, но еще более великолепный вид открывался ему, если он обертывался назад. С высокой горы по направлению дорожек виднелся внизу голубой Босфор, а далее – европейский берег с причудливыми, разнообразными постройками, расположенными террасами.

Глафира Семеновна воскликнула:

– Ах, как здесь хорошо и уютно! А у нас-то в России какие кладбища! Мрачные, неприветливые, сырые. Плакучие деревья повсюду да еще жалобно каркающие вороны в придачу. А здесь… Ну посмотрите, какая прелесть вот этот уголок с усевшимися на ковре турчанками! – указала она мужу и Карапету.

– Турки любят, мадам, чтобы кладбище было хорошо, – отвечал Карапет. – Для турки кладбище – гулянье, а для турецки женщины – другой гулянья нет.

– Что это они пьют и едят? – расспрашивала Глафира Семеновна армянина.

– Здесь все, мадам, пьют и едят. Надо и нам, барыня-сударыня, выпить и закусить.

Глафира Семеновна промолчала и продолжала наблюдать. Группы публики, по большей части женщины с ребятами и без ребят, виднелись повсюду. Они сидели и стояли в самых разнообразных позах около памятников. Слышался смех, веселые разговоры. Турчанки действительно в большинстве случаев что-нибудь ели: или апельсины, или сласти из коробок, подсовывая их под густые вуали в рот. Да и не особенно тщательно у всех женщин опущены были эти вуали. У некоторых они были приподняты до носа и давали видеть подбородок, губы и красивые зубки, кусающие апельсин или засахаренный фрукт. Были и такие, которые совсем откинули вуаль и закрыли только рот и подбородок обычным белым шелковым шарфом с шеи. И здесь, на кладбище, сновали разносчики с съестными припасами, фруктами и сластями, и здесь были кафеджи с ручными тележками и предлагали кофе, выкрикивая по-турецки «кагве»[161].

– Однако здесь-то ваши турецкие дамы не особенно вплотную прикрывают личики, – заметил Николай Иванович Карапету.

– Да-да… Это верно. Здесь всегда бывает мало турок-мужчин, и потому турецкого дамы не боятся, что они получат неприятность, – отвечал Карапет.

– А какая же может быть неприятность?

– А посмотрит на открытого лицо и скажет: «Ах ты, дура, как ты смеешь, мерзкого женщина, без вуаль сидеть?»

– Да какое же он имеет право? – проговорила Глафира Семеновна.

– Турки всегда имеют право над дамам. Это только нашего дамы имеют право над нами. Да… – И Карапет многозначительно подмигнул Глафире Семеновне.

– А вы хотите, чтобы и вам волю дали над нами? – покосилась на него та. – Нет, мы Европа, мы этого не допустим.

– Смотри, смотри. Вот одна и совсем сдернула с себя вуаль и смеется, – указал Николай Иванович армянину на женщину. – И какая хорошенькая!

– Была бы не хорошенькая, так не сдернула бы вуали, – отвечал Карапет. – Будь с косого глазы морда – еще больше закуталась бы.

– Николя! не пяль глаза! Это даже неприлично! – дернула мужа за рукав Глафира Семеновна.

– Если не турок идет, турецкого дамы всегда очень с большая смелость… Сейчас вуаль прочь… «Смотри, дюша мой, какая я душка!» Тут, на кладбище, если холостого человек, может даже в любовь сыграть, – повествовал армянин. – Видишь, дюша мой, еще одна дама перед тобой вуаль сдернула.

– Николай Иванович! Да чего же ты стал-то! Стоит и выпучил глаза! – закричала на мужа Глафира Семеновна, вся вспыхнув. – Иди вперед.

– Иду, иду, матушка. Ведь от посмотренья ничего не сделается. Но отчего же, Карапет Аветыч, они могут догадаться, что мы не турки? Ну я без фески, а ведь ты в феске.

– А нос-то мой, дюша мой? – тронул себя за нос Карапет. – Самого настоящий армянска нос. О, турецки дамы знают всякого нос!

– Да неужто это так? – спросила Глафира Семеновна и, как ни была сердита на мужа и Карапета, рассмеялась.

Карапет воспользовался ее прояснением среди гнева и сказал:

– Такого час теперь подошел, мадам, что надо закусить и кофе выпить. Вот кафеджи. У него есть хлеб, сыр, вареного курица… Пойдем к нему, и он нас угостит.

– Хорошо. Только, пожалуйста, чтобы водки и вина не было, – согласилась Глафира Семеновна.

– Ни-ни-ни… Вот как этого памятник будем белы.

Они подошла к тележке кафеджи. Тот уже раскинул на земле ковер и попросил их садиться.

– Надо уж по-турецки, мадам, – сказал Карапет. – Садитесь на ковер.

– Ничего, сядем, – отвечала Глафира Семеновна, опускаясь на ковер. – Чай у него есть? – спросила она про кафеджи.

– Все есть, мадам.

– Так спросите мне чаю и бутербродов с сыром.

Когда жена отвернулась, Николай Иванович дернул за рукав армянина и тихо проговорил:

– А что ж ты хотел насчет коньяковой выпивки?

– Все будет. Молчи и садись.

Николай Иванович сел. Карапет стал говорить кафеджи что-то по-турецки. Тот улыбнулся, кивнул и сказал: «Эвет, эвет… Хай, хай…»[162]

Началось заваривание чаю из большого, кипящего на жаровне чайника с кипятком. Кафеджи подал компании на чистенькой доске длинный белый хлеб, кусок сыру и нож.

– Вот как прекрасно! Ну, это еще лучше, я сама сделаю бутерброды, – сказала Глафира Семеновна и принялась кромсать хлеб и сыр.

Чай разлит в чашки, и кафеджи поочередно стал подавать их сначала Глафире Семеновне, потом Николаю Ивановичу и, наконец, Карапету.

Николай Иванович опять дернул Карапета за рукав, напоминая о выпивке, а тот указал ему на чашку и проговорил:

– Пей, пей, дюша мой. Все будет хорошо.

Николай Иванович поднес чашку к губам и услыхал винный запах, прихлебнул из нее и, почувствовав, что чай сильно разбавлен коньяком, улыбнулся.

– Хорошо чайку с устатку выпить, – произнес он, щуря масляные глаза.

– Пей, пей! И какого ползительного дело этот чай, так просто первого сорта! – откликнулся армянин, тоже улыбаясь.

– Закусите вы сначала, а чаем потом будете запивать, – предлагала им бутерброды Глафира Семеновна.

– Потом, мадам, потом, дюша мой, барыня-сударыня, – отстранил от себя бутерброды армянин. – Сначала мы выпьем чай, а потом закуска пойдет. Очень пить хочется, мадам.

Мужчины смаковали глотки и наслаждались пуншем, приготовленным для них по приказанию Карапета услужливым кафеджи. Глафиру Семеновну они успели надуть вторично.

ХСІ

Гневная, побледневшая от злости, в сбитой набок второпях шляпке бежала Глафира Семеновна с кладбища на пароход. Уста ее изрыгали целый лексикон ругательств на мужа и Карапета. Дело в том, что по винному запаху, распространившемуся из чашек Николая Ивановича и армянина, она узнала, что вторично обманута ими, но, к несчастью, она узнала об обмане несколько поздно, когда уже те допивали по третьей чашке пунша и нос у армянина сделался из красного сизым, а у Николая Ивановича и осоловели глаза.

– Ах, вы опять надувать меня вздумали! Вместо чаю пунш пьете! Домой, домой тогда! Не хочу и минуты здесь оставаться, – взвизгнула она и, как ужаленная пантера, вскочила с ковра и побежала с горы вниз по направлению к выходу из сада.

Мужчины, рассчитавшись с кафеджи и выпив еще по рюмке коньяку гольем «на дорожку», поспешно догоняли ее. Головы их были отяжелевши, ноги слабы. Николай Иванович даже споткнулся и упал раз, прежде чем догнать жену.

– Пронюхала! Нет, каково? Пронюхала! – повторял он своему спутнику.

– Хитрого дама! Ох какого хитрого! – отвечал Карапет. – Моя покойного жена была совсем глупого девочка перед ней.

– Все-таки мы, Карапет, домой не поедем. Что теперь дома делать? Мы поедем по Босфору, – продолжал Николай Иванович.

– А если твоя барыня захочет домой? – спросил Карапет.

– Мы ее опять надуем. Почем она знает, куда пароход идет? Сядем, скажем, что едем в Константинополь, а сами к Черному морю. Надо же нам Босфор посмотреть.

– Непременно надо, дюша мой. Босфор – первого дело. Как возможно без Босфор!

– Ну так вот на пристани и бери билеты до Черного моря и обратно в Константинополь. Ты говорил, что можно.

– Можно, можно, эфендим. Ретур-билет это называется. А только и хитрого ты человек, дюша мой, эфендим, насчет своя жена! – похлопал армянин своего спутника по плечу и толкнул его в бок. – Говорят, армянин хитрого человек, хитрее жида. Нет, дюша мой, ты хитрее армянина.

– Какое! Это я только насчет жены, да и то она всегда верх берет, – дал ответ Николай Иванович.

Только за воротами кладбища успели они нагнать Глафиру Семеновну. Пот с них струился градом. От потоков его пыльные лица их сделались полосатыми, как голова у зебра. Глафира Семеновна чуть не плакала от злости.

– Ага, пьяницы! Наконец-то вы оторвались от вашей кабацкой соски! – встретила она мужчин.

– Да какое же тут пьянство, душечка, – возразил муж. – Просто выпили пуншику на легком воздухе при благоухании кипариса.

– Однако вы меня надули. Два раза надули! Нет, уж больше не надуете. Теперь домой, и никуда больше.

– Да конечно же домой, ангельчик. Куда же больше? Проедем через Босфор – и домой.

– Нет, совсем домой. Прямо в Россию домой… В Петербург домой… Вон из этого пьяного города! – кричала Глафира Семеновна.

– Да разве мы пьяны, мадам, дюша мой? – начал армянин, пуча глаза.

– Еще бы нет! Совсем пьяны. Разве стал бы трезвый муж при своей жене проходящих мимо турчанок за платья хватать. Да и вы тоже пьяная морда.

– Позволь, дюша мой, мадам… Это были не турчанки, а две армянки. И тронул их за платьев я, а не муж твой.

– Вот нахал-то! А это лучше, что ли, что вы армянок дернули? Но я видела, что и Николай… И при этом какие взгляды!

– Друг мой, Глашенька, ты ошиблась, котеночек… – миндально скосив глаза на жену, проговорил Николай Иванович и при этом взял ее за локоть и тронул за талию.

– Прочь! Чего лезешь! Ты забываешь, что ты на улице! – взвизгнула Глафира Семеновна и сбила у мужа зонтиком шапку.

Проходивший мимо турок в куртке и феске, видевший эту сцену, остановился и сказал что-то по-турецки. Карапет откликнулся ему тоже по-турецки и сказал Глафире Семеновне:

– Вот турецкого мусью говорит, барыня, что ты от мужа учена мало.

– О, я и турецкому мусье феску сшибу, пусть только тронет меня!

Переругиваясь таким образом, компания подошла к пристани. Пароход еще не подходил. На пароходной пристани было много ожидающего народа, и Глафира Семеновна присмирела. Муж и армянин покуривали папироски. Армянин подмигнул Николаю Ивановичу и шепнул:

– Теперь самого лучшего, эфендим, турецки мастики выпить и с кислы маринад из морковки закусить.

– Выпьем. Дай срок на пароход сесть… – тихо отвечал Николай Иванович.

Но вот показался пароход, плывущий от европейского берега, и публика засуетилась. Среди ожидающих пароход закутанных турчанок у одной из них был завернут в пестрый бумажный платок довольно объемистый камень. Обстоятельство это не уклонилось от наблюдения Карапета, он подошел к Глафире Семеновне и, указывая на камень, сказал ей:

– Знаешь, дюша мой, мадам, какое действие этого камень имеет?

Все еще злившаяся Глафира Семеновна покосилась на камень и ничего не ответила. Карапет продолжал:

– Этого камень ей шейх от дервиш дал. Этого камень святой. У этого турчанки теперь детей нет, а через камень будет. Этого камень из Мекка.

Глафира Семеновна отвернулась, опять не проронив ни слова.

Пароход пристал к пристани, и публика хлынула на него. Еще две-три минуты – и он отвалил от берега, направляясь к Черному морю. Николай Иванович в сопровождении супруги и Карапета поднялись на верхнюю палубу и стояли на ней, смотря на удаляющееся от них живописное местечко. Погода была тихая, ясная.

– Прощай, Скутари! – воскликнул Николай Иванович нетвердым языком, снял с головы шапку и махнул ей.

– Тьфу! Пьяное место! – плюнула жена и отвернулась.

– Прощай, матушка Азия! – повторил свой возглас муж и опять махнул шапкой.

– Не кланяйся, дюша мой, эфендим. Еще пять-шесть раз будем сегодня к азиатский берег подходить, – остановил его Карапет.

– Как так? – удивился тот.

– Пока до Черного моря доедем, пять-шесть пристани на европейского берег есть да пять-шесть на азиатского. Много раз, дюша мой, с своя Азия увидишься.

Глафира Семеновна прислушивалась к их разговору, но не поняла, в чем дело. Она думала, что она едет в Константинополь, и видела, что пароход направляется к европейскому берегу.

И вот пароход пристал уже к пристани европейского берега.

– Слава Богу! Наконец-то вернулись в Константинополь, – говорила Глафира Семеновна и начала спускаться с верхней палубы, прибавляя: – И уж сегодня я из квартиры ни ногой. Буду укладываться, чтобы завтра уехать было можно.

– Глаша! Глаша! Постой! – остановил ее муж. – Это не Константинополь, а другая пристань.

– Как другая пристань? – вскинула она на мужа удивленные глаза.

– Это пристань Ортакей, мадам-сударыня, – досказал ей армянин. – Вон по-французскому вместе с турецким и написано на пристани, что Ортакей, – прибавил он. – Тут жиды живут.

– Но на кой же шут нам Ортакей, если мы поехали в Константинополь?

– Глаша, Глаша! Ведь мы не в Константинополь поехали, – сказал Николай Иванович. – Выходя давеча из дома, мы условились, что после Скутари по Босфору до Черного моря прокатимся, вот мы теперь к Черному морю и едем. К нашему русскому Черному морю! У нас и билеты так взяты.

– А, так ты так-то? Но ведь я сказала, чтобы в Констан…

– Но ведь по Босфору-то ты все равно обещалась, вот мы и взяли билеты по Босфору до Черного моря и обратно. А уж Константинополь теперь позади.

– Хорошо, хорошо, коли так! Я тебе покажу! – еле выговорила Глафира Семеновна, слезливо заморгала глазами и опустила на лицо вуаль.

ХСІІ

Пароход направлялся опять к азиатскому берегу и, приблизясь к нему, шел вблизи от него, так что с палубы было можно рассмотреть не только пестрые постройки турецких деревушек, расположенных на берегу, но даже и турецких деревенских женщин, развешивающих на веревке для просушки пеленки и одеяла своих ребятишек. Эти деревенские турчанки были вовсе без вуалей и, попирая закон Магомета, смотрели во все глаза на проезжавших на пароходе мужчин, показывали им свои лица и даже улыбались.

– Глаша! Смотри, турецкие бабы с открытыми лицами, – указал Николай Иванович жене на женщин.

– Можешь обниматься сам с ними, пьяница, а я не намерена, – отрезала Глафира Семеновна слезливым голосом и не обернулась.

– Ох, ревность! Сказала тоже… Да как я с ними с парохода-то обнимусь?

– Ты хитер. Ты три раза меня надул. Может быть, и четвертый раз надуешь. Бесстыдник! Напали на беззащитную женщину, надули ее пароходом и неизвестно куда силой везете.

– По Босфору, мадам-барыня, везем, по Босфору, чтобы турецкого житье тебе показать, дюша мой, – откликнулся армянин и прибавил: – Гляди, какой вид хороши! Тут и гора, тут и кипарис, тут и баран, тут и малчик, тут и кабак, тут и собака. Все есть. А вот и турецки ялис. Ялис – это дачи, куда летом из Константинополь богатого люди едут.

Пароход пристал к пристани Кандилли. На крутом берегу высились один над другим хорошенькие маленькие пестрые домики, утопающие в белом и розовом цвете вишневых кустов и миндальных деревьев.

У пристани на пароходе переменились пассажиры: одни вошли, другие вышли. На палубе появилась турчанка под густой вуалью. Она окинула палубу взором, увидала Глафиру Семеновну и тотчас поместилась рядом с ней на скамейке.

– Глаша! Поговори с ней. Может быть, она по-французски умеет, – опять сказал супруге Николай Иванович.

– Можешь сам разговаривать, сколько влезет! – был ответ.

– Мне неудобно. Тут турки на палубе.

Однако Николай Иванович, куривший папиросу за папиросой, мало-помалу приблизился к турчанке, постоял немного, потом приподнял шапку и, указывая на свою папиросу, спросил:

– Ву пермете, мадам?

– О, же ву зан при, монсье[163], – откликнулась турчанка, к немалому удивлению всех.

– Мерси, – еще раз поклонился ей Николай Иванович и покачнулся на хмельных ногах.

– Пьяная морда! – бросила мужу приветствие Глафира Семеновна.

– А вот хоть и пьяная, а все-таки с турчанкой поговорил, а ты нет! – похвастался муж. – Поговорил… И сегодня же вечером напишу Василью Кузьмичу письмо, что так, мол, и так, с настоящей турчанкой из гарема разговаривал. Бом се агреабль… ле мезон…[164] – снова обратился он к турчанке, похвалив вид, открывающийся на берегу.

Но вдруг с противоположного конца палубы послышался гортанный выкрик. Кричал какой-то старик-турок в феске, чистивший себе апельсин. Слова его относились к турчанке, и по выкрику их и лицу турка можно было сообразить, что это не ласковые слова, а слова выговора. Турчанка тотчас же сконфузилась и отвернулась от Николая Ивановича. Карапет тотчас же подскочил к Николаю Ивановичу и сказал ему:

– Ага! Попался, дюша мой! Вот и тебе досталось, и турецкого даме досталось.

Тот опешил:

– Да разве он это мне?

– И тебе обругал, и ей обругал, дюша мой, эфендим.

– За что?

– Ты не смей с турецкого дама разговаривать, а она не смей отвечать. Вот теперь и съел турецкого гостинцы.

– А как бы я рада была, если бы этот старик-турок тебя побил! – проговорила Глафира Семеновна. – Да погоди еще, он побьет.

– Да что же, он муж ее, что ли? Неужто я на мужа напал? – спросил Николай Иванович Карапета.

– Зачем муж? Нет, не муж.

– Так, стало быть, дядя или другой какой-нибудь родственник?

– Ни дядя, ни родственник, ни папенька, ни дедушка, а совсем чужого турок, но только такого турок, который любит свой ислам.

– Так как же он смеет постороннюю женщину ругать или делать ей выговоры?

– О, дюша мой, эфендим, здесь всяки турок турецкого дама ругать может, если эта дама разговоры с мужчина начнет, – отвечал Карапет.

– Какое дикое невежество! – пожал плечами Николай Иванович. – Вот азиятщина-то!

Турок не пронялся. Съев апельсин, он опять принялся кричать на турчанку.

– Вот он опять ее ругает, – перевел Карапет. – Ругает и посылает, чтоб она шла в дамская каюта, в сервис-гарем.

Турецкая дама, выслушав выкрики старика-турка, как-то вся съежилась, поднялась с своего места и стала сходить с верхней палубы вниз.

Пароход снова, перерезав наискосок Босфор, подходил к европейскому берегу. На берегу, у самой воды, виднелась старая грязная деревянная пристань на сваях, с будкой кассира, над которой развевались лохмотья турецкого флага. На пристани среди ожидавшей уже пароход публики стояли оборванцы-сторожа в линючих фесках, повязанных по лбу бумажными платками, с концами, свесившимися на затылке. А над пристанью высилась красивейшая в мире панорама самых причудливых построек, перемешанных с темною зеленью кипарисов и красующейся посредине небольшою белою мечетью с минаретами.

– Румели-гизар… – отрекомендовал пристань Карапет и указал на надпись на будке, гласящую название пристани на четырех языках: на турецком, армянском, греческом и французском. – Самые большого турецкие аристократ на даче здесь живут. Есть и богатого банкиры – армяшки… разного биржевого мошенники греки. А это вот старого турецки крепость. Видишь дом? Видишь сад с белого забор, дюша мой? – указал он Николаю Ивановичу на берег около крепости.

– Вижу, – отвечал тот, хотя, в сущности, ничего не видел.

– Вот тут хорошего гарем от одного богатого паша. Ах, как его этого паша? Забыл, как зовут. Старик… Вот тут, говорят, дюша мой, такого штучки есть, что ах! – Карапет чмокнул свои пальцы. – От вашего Кавказ штучки есть.

– А съездить бы туда к саду и посмотреть через ограду? – спросил, масляно улыбнувшись, Николай Иванович. – Может быть, они там гуляют и их можно видеть?

– А из револьвер хочешь быть убит как собака, дюша мой? Ну, тогда поезжай.

– Да неужели так строго?

– Пфу-у-у! – отдулся Карапет и махнул рукой.

Глафира Семеновна слушала и уже не бранилась больше, а пропускала все мимо ушей.

Пароход, приняв новых пассажиров, отходил от пристани.

XCIII

С пристани на пароход вошел евнух. Это был старик с желтым, как лимон, пергаментным, безбородым лицом, в чалме, в халате, в свежих темно-желтых перчатках, с четками на руке и с зонтиком. Он поднялся на верхнюю палубу и сел недалеко от Глафиры Семеновны. От него так и несло духами.

– Хорошего кавалер… – отрекомендовал Карапет Глафире Семеновне.

Та ничего не отвечала и отвернулась.

– Евнух… – продолжал Карапет, обращаясь к Николаю Ивановичу.

– А с этим поговорить можно? – спросил тот, улыбаясь. – Не воспрещается?

– Сколько хочешь, дюша мой.

– Ведь это из гарема?

– С гарем, с гарем, дюша мой, эфендим. Лошадей они любят. Большего у них удовольствие к лошадям. И вот когда у нас бывает гулянье на Сладкого Вода… Речка тут такого за Константинополь есть и называется Сладкого Вода… Так вот там все евнухи на хорошего лошадях гулять приезжают.

– Хорошо бы порасспросить его про гарем и про разных штучек, – шепнул Николай Иванович Карапету, улыбаясь.

– Не будет говорить, дюша мой. О, они важного птица!

– Евнухи-то?

– А ты думал как, дюша мой? Они большого жалованья теперь получают и даже так, что с каждого год все больше и больше.

– Отчего? За что же такой почет?

– Оттого, что с каждого год их все меньше и меньше в Турция. Больше чем полковник жалованье получает!

Евнух, очевидно, проходя на верхнюю палубу, заказал себе кофе, потому что лишь только он уселся, как слуга в феске и полосатом переднике притащил ему чашку черного кофе на подносе и поставил перед ним на складной стул.

– Ах, так и сюда на палубу можно требовать угощение? – спросил Николай Иванович.

– Сколько хочешь, дюша мой, – отвечал Карапет.

– И коньячишки грешного подадут?

– Сколько хочешь, эфендим.

– А ты не хочешь ли выпить со мной?

– Скольки хочешь, дюша мой, эфендим! Карапет всегда хочет, – тихо засмеялся армянин, кивнул на Глафиру Семеновну и прибавил: – Но вот твоя сударыня-барыня…

– Что мне сударыня-барыня! – громко сказал Николай Иванович. – Надоела уж мне вся эта музыка. Едешь путешествовать, и никакого тебе удовольствия. Да на море и нельзя без выпивки, а то сейчас морская болезнь… Глафира Семеновна, матушка, мне не по себе что-то чувствуется. Ведь все-таки море… – обратился он к жене.

– Меньше бы винища трескал, – отрезала та.

– А я так думаю наоборот. Оттого мне и не по себе, что вот мы по морю едем, а я даже одной рюмки коньяку не выпил. В море все пьют. А то долго ли до греха? Я уж чувствую…

– Не смей! – возвысила голос супруга.

– Нет, друг мой, мне мое здоровье дороже. Наконец, я должен тебя охранять, а как я это сделаю, если захвораю?

– Николай Иваныч!

– Да уж кричи не кричи, а выпить надо. Я даже теперь от тебя и таиться не буду. Карапеша! Скомандуй-ка, чтобы нам пару коньячишек сюда…

– Николай Иванович, ты своим упорством можешь сделать то, что потом и не поправишь!

– Угрозы? О, матушка, слышал я это, и уж мне надоело! Понимаешь ты: я для здоровья, для здоровья, – подскочил к Глафире Семеновне супруг.

Карапет видел надвигающуюся грозу и колебался идти в буфет.

– Так ты хочешь коньяку, дюша мой? – спросил он.

– Постой! Мы к какому берегу теперь подъезжаем: к азиатскому или европейскому?

– К азиятски берег, дюша мой, к азиятский… Пристань Бейкос.

– Ну так коньяк оставь. У азиатского берега надо выпить азиатского. Как эта-то турецкая-то выпивка называется? Ах да – мастика. Валяй мастики два сосудика.

Армянин побежал в буфет. Глафира Семеновна молчала. Она вынула из кармана носовой платок и подсунула его под вуаль. Очевидно, она плакала.

– Душечка, не стесняй ты моей свободы. Дай мне полечиться, – обратился к ней муж. – Ведь я тебя не стесняю, ни в чем не стесняю. Вон турки сидят… Поговори с ними и развлекись… Да вон и этот лимонный в чалме… – кивнул он на евнуха. – Может быть, он говорит по-французски… Поговори с ним: порасспроси его о турецких дамах… о их жизни… Это так интересно.

– Мерзавец! – воскликнула Глафира Семеновна слезливым голосом.

Появились Карапет и буфетный слуга. Слуга нес на подносе две стопочки из толстого стекла, наполовину наполненные хрустальным ликером. Тут же стояла тарелочка с маринованной морковью и петрушкой. Подъезжали к пристани Бейкос.

– За Азию! За здоровье Азии! – возгласил Николай Иванович, взяв рюмку с подноса, чокнулся с Карапетом, выпил и принялся закусывать морковью, беря ее с блюдечка пальцами, так как вилки не полагалось.

А пароход, высадив в Бейкосе пассажиров и взяв новых, отчалил уж от пристани и направился наискосок к европейскому берегу.

– В Европу теперь едем? – спросил Николай Иванович Карапета, уничтожающего куски маринованной петрушки с тарелки.

– В Европу, дюша мой, – кивнул тот.

– Так вели этому виночерпию чего-нибудь европейского принести по рюмке. Нельзя же, в самом деле, Европу обидеть! Европа наша, родная. А то за Азию пили, а…

– О, дюша мой, эфендим, какого ты политического человек! – перебил Николая Ивановича Карапет. – Коньяку велеть?

– Да конечно же коньяку!

Армянин заговорил что-то по-турецки, приказывая слуге. Слуга приложил ладонь одной свободной руки к феске, к сердцу и скрылся с палубы.

– К какой пристани теперь подъезжаем? – спросил Николай Иванович армянина.

– О, самого знаменитого пристань, знаменитого места! Буюкдере. Тут все посланники живут и аристократы от дипломатический корпус. Здесь их дачи, и летом они все тут живут, – отвечал армянин.

– С особенным удовольствием выпью перед таким местом! – воскликнул Николай Иванович.

XCIV

– Вот дворцы от посланники… Раз, два, три, четыре… Смотри на моя рука… – указывал Карапет Николаю Ивановичу на высокий европейский берег. – Это место, где дворцы от посланники, называется Терапия, дюша мой… Самый здоровы место, и за того тут немецки, французски, английски, итальянски посланников живут. Видишь, дюша мой, эфендим, какого красивого место!

– Вижу… – равнодушно отвечал Николай Иванович и спросил: – Но что же коньяку-то? Куда это виночерпий провалился?

– Сейчас, сердце мое. Фу, какой ты без терпения! Подойдем к пристань Буюкдере, и коньяк будет.

Наконец пароход ударился бортом в деревянную пристань Буюкдере. Две рюмки с коньяком стояли уже на скамейке, поставленные слугой кабакджи.

– За Европу! – воскликнул Николай Иванович, схватил рюмку и опорожнил ее.

– Слушай! – слезливо крикнула Глафира Семеновна мужу. – Если ты не бросишь пьянствовать, сегодня же вечером я буду жаловаться на тебя нашему консулу или посланнику.

– О-го-го! Да мы за здоровье консулов-то и посланников сейчас и выпили, – отвечал тот и шепнул армянину: – Теперь опять к азиатскому берегу поедем?

– Да, дюша мой, – кивнул Карапет.

– Надо почет Азии повторить, а то об одной азиатской хромать будем. Закажи-ка слуге еще по одной мастике… Только потише, чтобы жена не слыхала, – шепнул Карапету Николай Иванович.

Пароход опять отошел от пристани. Босфор суживался. Живописные виды то на европейском, то на азиатском берегу чередовались. Проходили мимо старых укреплений, мимо развалин византийских построек, но Николай Иванович мало обращал на них внимания. Он ждал, когда пароход пристанет к азиатскому берегу, а после Буюкдере, как назло, следовали две европейские пристани: Мезар-Бурун и Енимахале. Николай Иванович начал сердиться.

– Но отчего ты не предупредил меня, что будут европейские пристани, – говорил он Карапету. – Я потребовал бы европейской выпивки.

– Да что же тут такого, эфендим! Можно и около европейского берег азиатского водка выпить, – отвечал Карапет.

– Ты думаешь? Порядка никакого не будет. Системы нет. А впрочем… Валяй! Мы вот что сделаем: Европе Азией честь отдадим, а Азии Европой…

– Верно, дюша мой. Какой ты умный, дюша мой, эфендим!

Карапет позвонил в электрический звонок, ведущий с палубы в буфет, и перед самой пристанью Енимахале как из земли вырос буфетный слуга с рюмками мастики. Николай Иванович схватил рюмку и воскликнул, обратясь к берегу:

– Привет Европе!

Но только что он успел выпить содержимое, как сзади его раздался пронзительный крик Глафиры Семеновны: «Ох-ох! Умираю…» Николай Иванович обернулся и увидал жену откинувшеюся на спинку скамейки с склоненной набок головой.

– Здравствуйте! Обморок! Карапета, беги за водой, – проговорил он и подскочил к жене, спрашивая: – Глашенька! Что с тобой! С чего ты?..

– Прочь поди, прочь, мерзавец, пьяница… – шептала она.

Николай Иванович откинул с лица ее вуаль. Лицо было бледно, и глаза были закрыты. Он вытащил из кармана платок и стал махать ей в лицо. Но тут к нему бросился евнух, заговорил что-то по-турецки, опустил руку в широчайший карман халата, вытащил оттуда флакон, открыл его и стал совать в нос Глафире Семеновне. Прибежал Карапет с горшком воды, стоял около Глафиры Семеновны и спрашивал Николая Ивановича:

– На голова ей лить, дюша мой?

– Что ты! Что ты! Шляпку испортишь! Новая шляпка… В Вене куплена! – закричал на него тот. – И зачем ты с таким большущим горшком? Ты ей попить принеси.

Евнух запросто оттолкнул армянина от Глафиры Семеновны, грозно проговорив ему что-то по-турецки, и сел рядом с ней, держа флакон около ее лица.

Карапет не обиделся и, улыбаясь, проговорил:

– О, они своего дамского дела хорошо знают! Оставь его, эфендим, – обратился он к Николаю Ивановичу. – Этого господин обучен для дамски делов.

И точно. Вскоре Глафира Семеновна открыла глаза и, увидав евнуха, не отшатнулась от него, а тихо сказала ему:

– Мерси, мосье…

Евнух говорил что-то по-турецки, упоминал слово «корсет» и протягивал руки к ее талии.

– Корсет хочет твоей барыня расстегнуть, – перевел Карапет.

– Не надо, не надо! Нет, не надо! – замахала руками Глафира Семеновна.

Евнух улыбался ей и продолжал говорить по-турецки. Карапет опять перевел:

– Он говорит, что ей надо идти в сервис-гарем и полежать на диване.

Глафира Семеновна поднялась со скамейки и стала оправляться. Евнух показывал ей руками вниз и приглашал идти за собой. Она ласково кивнула евнуху и опять сказала «мерси», потом двинулась по направлению к лестнице и, проходя мимо мужа, скосила на него глаза и пробормотала:

– Пьяная скотина!

– Да уж слышали, слышали, душечка, – кротко отвечал тот.

Она стала спускаться с лестницы. Евнух следовал за ней.

– Скажи на милость, какой кавалер выискался! – проговорил Николай Иванович. – Кто бы мог подумать, что жена попадет под покровительство евнуха!

– О, они эти человеки всякого даму так тонко знают, так тонко, что даже удивительно, дюша мой! – отвечал Карапет и чмокнул свои пальцы.

– Непременно напишу об этом происшествии Василию Кузьмичу, – решил Николай Иванович. – Евнух и Глаша! Вот происшествие-то!

Он спустился вниз за евнухом и вскоре вернулся вместе с ним на верхнюю палубу.

– Отправили в гаремное отделение. Она там вылежится, – сообщил он Карапету, схватил евнуха за обе руки и стал его благодарить: – Мерси, мосье Ага, мерси… Шюкюр…

Евнух улыбался и учащенно кивал головой, как китайская кукла.

– Выпить ему с нами предложить нельзя ли? – спросил Николай Иванович Карапета и прибавил: – Переведи ему по-турецки. Скажи, что за Азию пьем.

Карапет перевел и ответил:

– Благодарит. Не хочет.

Евнух кланялся и прикладывал ладонь руки к чалме и к сердцу.

– Вздор! Выпьет, – решил Николай Иванович и сказал Карапету: – Заказывай три рюмки коньяку. Теперь Азию Европа будет чествовать. Ни разу с евнухом не пил, а тут такой хороший случай…

Карапет нажал кнопку и дал звонок в буфет.

XCV

Явившемуся слуге были заказаны опять три рюмки коньяку. Тот скалил зубы и улыбался.

– Закажи, дюша мой, для евнух лучше лимонного вода с вареньем. Он лимонного вода будет лучше пить, – посоветовал Карапет Николаю Ивановичу.

– Лимонад? Отлично. Тогда и мы на лимонад с коньяком перейдем, – отвечал тот. – Заказывай, заказывай… Да пусть уж кабакджи-то твой полбутылки коньяку принесет. Так выгоднее будет, оптом всегда дешевле. А супруга – тю-тю… В гарем спроважена. Опасаться теперь некого… – махнул он рукой и улыбнулся пьяной улыбкой, фыркнув носом.

Подъезжали к Канледже, последней пароходной пристани на азиатском берегу Босфора. Вдали синел темным пятном выход в Черное море. Около прохода высились на утесах внушительные турецкие укрепления. Карапет тотчас же указал и на проход, и на укрепления Николаю Ивановичу.

– Видишь, дюша мой? Это вашего руски Черного море.

– Вижу, вижу! Матушка, Русь православная! – восторгал тот. – Вот надо бы перед Черным-то морем русской водочки выпить, да ведь здесь ее на пароходе достать нельзя…

– Нельзя, нельзя. Да ты, эфендим, не туда смотришь.

– Как не туда? Я в лучшем виде все вижу.

Но Николай Иванович был уже пьян и ничего не видел. Глаза его ушли под лоб, и сам он изрядно покачивался на ногах, язык его заплетался. Карапет был тоже пьян, но выглядел бодрее своего товарища. У него только сузились глаза и лицо побагровело еще более.

– Канледже! – закричал матрос внизу. – Канледже! – выставил он с лестницы свою голову в феске и заглядывая на верхнюю палубу.

Еще две-три минуты – и пароход ударился бортом о деревянную палубу и заскрипел своей обшивкой. На верхней палубе стоял слуга с подносом, рюмками и бутылками и кланялся.

– Принес? Отлично! – воскликнул Николай Иванович. – Исправный слуга. За это получишь потом хороший бакшиш. Ну, господин Ага, пожалуйте!.. Же ву при[165], мосье Бей… Выпьемте! – обратился он к евнуху. – Мы теперь пьем за Азию. Легонькое… с лимонадцем… Дамское… Даже дамы пьют.

Евнух кланялся, прикладывая руку к чалме и к сердцу, и благодарил, но Николай Иванович не отставал и лез к нему со стаканам. Евнух взял стакан, пригубил из него и поморщился.

– Залпом, залпом, Мустафа Махмудыч… Вот так… За Азию! Люблю Азию!

И Николай Иванович, и Карапет выпили свои стаканы. Евнух еще пригубил и отставил стакан, поместив его около себя на скамейке.

– Эх! А еще дамский кавалер! – крякнул Николай Иванович. – Ну да ладно. Все-таки с евнухом пил и сегодня напишу об этом Василию Кузьмичу в Питер.

А пароход отваливал от азиатского берега и направлялся к европейскому, к последней пристани перед Черным морем, где рейс его уже кончается и от которого он должен идти обратно в Константинополь.

Вот и пристань. Стаканы опять наполнены. Перед этой пристанью Николай Иванович уж закричал «ура» и залпом охолостил стакан. Евнух захихикал и тоже пригубил из своего стакана.

На восторженное «ура» с нижней палубы на верхнюю стали подниматься турки в чалмах: спрашивали, в чем дело, и, получив от евнуха ответ, удивленно осматривали Николая Ивановича, бормоча между собой что-то по-турецки. Слышались слова: «урус… московлу… руссиели». Расхаживающий по палубе в шапке на затылке Николай Иванович стал их приглашать выпить.

– Урус и османлы[166] – друзья теперь, а потому надо выпить, – говорил он им. – Карапет! Переведи.

Армянин перевел. Турки скалили зубы и только улыбались. Но один из них, старик с подстриженной бородой, взял стакан и стал пить. Николай Иванович пришел в неописанный восторг и лез к нему целоваться.

– Карапета! Друг! Какой человек-то он душевный! Непохоже, что и турок! – восклицал он. – Ах как жалко, что мы их били в прошлую войну! Скажи ему, Карапеша, по-турецки, что я жалею, что мы им трепку задавали.

Армянин перевел. Турок радостно закивал головой и допил свой стакан. Николай Иванович жал ему руку, увидал четки на руке его и стал их просить на память, тыкая себя в грудь. Турок дал. В обмен Николай Иванович презентовал ему брелок с своих часов с какой-то скабрезной панорамой.

Пароход давно уже шел обратно в Константинополь, заходя на пристани европейского и азиатского берегов. Стаканы то и дело пополнялись. То и дело слышались восклицания: «За Европу! За Азию!» Николай Иванович был уже так пьян, что путал берега и пил «за Азию», когда они были в Европе, и наоборот. Турок не отставал от него и от армянина и был уж тоже изрядно пьян. У пристани Буюкдере он указал на летний дворец русского посольства и пожелал выпить за русских. Когда армянин перевел желание турка, Николай Иванович опять закричал «ура».

Подъезжая к Константинополю, близь пристани Кандилли турок сидел уже в барашковой шапке Николая Ивановича, а тот в феске турка и называл его Махмудом Магометычем.

Вечерело. Садилось солнце и косыми своими лучами золотило постройки на берегах. Становилось сыро. Евнух давно уже ушел в каюту, но тройственная компания ничего этого не замечала. Карапет и Николай Иванович забыли даже Глафиру Семеновну, но перед самым Константинополем она напомнила им о себе и, только что пароход отчалил от пристани Скутари и направился к европейскому берегу, показалась на палубе в сопровождении евнуха. Увидав бутылки и стаканы, стоявшие перед мужем, она вспыхнула и стала швырять их в море. Турок разинул рот от удивления и не знал, что ему делать. Видя ее в сопровождении евнуха, он ее принял сначала за турецкую даму и заговорил с ней по-турецки в строгом тоне, но, когда армянин объяснил ему, что это жена их собутыльника, умолк и поклонился.

– Глашенька! Глашенька! Матушка! Голубушка! Зачем так строго? – бормотал коснеющим языком Николай Иванович, испугавшийся рассвирепевшей супруги.

– Надо строго! Без этого нельзя с пьяницами! – отвечала она, схватила опроставшийся поднос и его швырнула в море.

Николай Иванович умолк. Присмирел и турок. Он тотчас же отдал барашковую шапку Николаю Ивановичу, а от него взял свою феску, отвел армянина в сторону и спрашивал его по-турецки:

– Неужели всегда так поступают русские дамы с своими мужьями?

Армянин сообщил турку что-то в оправдание Глафиры Семеновны и сообщил его вопрос Николаю Ивановичу. Тот отвечал:

– Переведи ему, что по-русски это называется: удила закусила.

А пароход входил уже в залив Золотого Рога.

– Можешь ли на своих ногах дойти хоть до верхней площадки моста? – строго спросила мужа Глафира Семеновна.

– Душечка, я хоть по одной половнице пройду… Даже хоть по канату… Я ни в одном глазе.

Он поднялся со скамейки, покачнулся и снова шлепнулся на нее. Жена только покачала головой.

Перед армянином стоял слуга и требовал рассчитаться.

– Давай сюда, дюша мой, золотой меджидие, – обратился армянин к Николаю Ивановичу и, получив деньги, стал рассчитываться с слугой.

Слуга кланялся и просил бакшиш у Николая Ивановича.

– Дай ему серебряный меджидие, и пусть он поминает петербургского потомственного почетного…

Николай Иванович не договорил своего звания. Язык отказывался ему служить.

Вот и Константинополь. Причалили к пристани у Нового моста.

– Ну-с… Ползите наверх, – обратилась Глафира Семеновна к мужу. – А вы, господин хозяин, можете нанять нам извозчика и доставить нас к себе на квартиру? А то прикажите матросу.

– Я, мадам, барыня-сударыня, все могу… Я, дюша мой, совсем не пьян, – уверял Карапетка. – Я, сердце мой…

Он взял Николая Ивановича под руку и стал выводить на пристань.

Через минуту они ехали по мосту в коляске. Армянин сидел на козлах. Супруги ехали молча. Николай Иванович дремал. Но перед самым домом, где они жили, Глафира Семеновна сказала армянину:

– Завтра мы уезжаем в Россию, но сегодня вечером, если только вы хоть на каплю вина будете соблазнять моего мужа, я вам глаза выцарапаю. Так вы и знайте! – закончила она.

ХСVІ

Извозчичья коляска, запряженная парою хороших лошадей в шорах, спускалась по убийственной из крупнейшего камня мостовой к морскому берегу. В коляске, нагруженной баульчиками, корзинками, саквояжами, подушками, завернутыми в пледы и завязанными в ремни, сидели супруги Ивановы. Между собой и мужем Глафира Семеновна поставила две шляпные кардонки одна на другую, сидела отвернувшись от него, по-прежнему была надувшись и не отвечала на его вопросы. На козлах, рядом с кучером, но спиной к нему, свесив ноги в сторону колес, помещался армянин Карапет и придерживал рукой внушительных размеров сундук супругов, тоже взгроможденный на козлы. Супруги Ивановы покидали Константинополь и ехали на пароходе, отправляющемся в Одессу. По дороге попадались им носильщики в одиночку и попарно, матросы, вьючные ослы и лошади, остромордые, грязные собаки.

– Прощай, Константинополь! Прощайте, константинопольские собаки! – проговорил Николай Иванович. – Кошек я здесь у вас совсем не видал, – обратился он к Карапету.

– Нельзя здесь кошкам быть, эфендим, – отвечал армянин. – Как кошки появятся – сейчас собаки их съедят.

Показалось белое каменное двухэтажное здание Русского общества пароходства и торговли с русской вывеской на нем. Николай Иванович опять произнес:

– Русским духом запахло. Прощай, Стамбул!

Глафира Семеновна с неудовольствием крякнула, сморщилась и закусила губу.

– Очень скоро, эфендим, дюша мой, уезжаешь, – начал Карапет. – Много хорошего места еще не видал. Не видал Принцевы острова, не видал гулянье на Сладкого Вода.

– Аминь уж теперь… Ничего не поделаешь. Вон у меня мать-командирша-то скоро собралась, – был ответ.

Молчавшая до сего времени Глафира Семеновна сочла за нужное огрызнуться:

– Пожалуйста, не задирайте меня. Будьте вы сами по себе, а я буду сама по себе.

– Да я и не задираю, я только с Карапетом разговариваю.

– С армянски наши купцы я тебя, дюша мой, не познакомил, а какого теплого люди есть! – сожалел Карапет.

– А для какой нужды хотели вы познакомить его с армянами, позвольте вас спросить, – опять вмешалась в разговор Глафира Семеновна. – Чтобы он до того с ними здесь пьянствовал, что я его без головы в Россию повезла бы?

– Зачем, барыня-сударыня, без голова? Карапет ой-ой как бережет свои гости!.. Позволь тебя спросить, дюша мой, мадам: надул тебя Карапет? Надул Карапет твоего муж? Карапет честного армянин! – воскликнул Карапет и на высоте козел ударил себя кулаком в грудь.

Экипаж остановился около деревянного помоста, ведущего к воде. Супруги начали выходить. Армянин соскочил с козел и рассчитывался с извозчиком. Их окружили носильщики, хватали из коляски их вещи, кричали, показывали свои нумерные бляхи. «Онинджи! Игирминджи! Докузунджу!»[167] – выкрикивали они свои нумера, а один из них, взваливши на плечи их сундук, крикнул по-русски: «Семь, эфендим».

Оказалось, что по помосту, ведущему к пристани, вещи супругов тащили пять человек. Глафира Семеновна шла за ними. Николай Иванович и Карапет остались одни около извозчика. Карапет огляделся по сторонам, вытащил из кармана неполную полубутылку коньяку, сунул ее в руки Николая Ивановича и поспешно сказал:

– Пей, дюша мой, эфендим! Лечи своя голова!

Лицо Николая Ивановича просияло, и он воскликнул:

– Вот за это спасибо! Вот за это мерси! Ты, Карапет, единственный друг!

Он приложил горлышко бутылки ко рту и стал глотать. Армянин продолжал:

– Пей, пей! Карапет знает, Карапет понимает! У Карапет своя такого же жена была. Пей, эфендим.

Сделав несколько глотков из бутылки, Николай Иванович передал ее Карапету, который тоже приложил горлышко бутылки к своим устам, а затем уже с самыми малыми остатками содержимого отдал ее извозчику и, дернув за рукав Николая Ивановича, побежал вместе с ним догонять Глафиру Семеновну.

Нагнали они ее около лодок. Два каикджи схватили ее один за правую руку, другой за левую и каждый тащил в свою лодку, в которых лежали пожитки супругов.

– Стой! – воскликнул Карапет, закричал что-то по-турецки, оттолкнул одного каикджи, оттолкнул другого и приказал носильщикам перенести вещи в одну лодку, что и было исполнено. – Садись, мадам, садись, эфендим! – приглашал он супругов, спрыгнув сам в лодку, и протянул им руки.

Все уселись. Носильщики протягивали пригоршни и просили бакшиш. Армянин оделил их, и лодка запрыгала по зыби Босфора, направляясь к пароходу.

Впереди виднелись суда. Высился целый лес из мачт и пароходных труб. Ближе к берегу, на первом плане, разводил пары большой пароход, на который супруги взяли билеты.

Гребцы налегли на весла. Вот уже и пароход.

Лодка запрыгала около спущенного к воде трапа. Супруги взбирались по лестнице на пароход. Их принял за руки матрос и сказал по-русски:

– Первого класса билеты? Пожалуйте, ваше превосходительство, я вас проведу в каюту.

– Нет-нет, мы еще здесь на палубе побудем. А вот возьмите все наши вещи в каюту, – проговорил Николай Иванович.

– Есть, – отвечал матрос морским термином и стал принимать вещи, подаваемые с лодки.

Глафира Семеновна считала места. Из лодки на борт парохода поднимался Карапет.

– Ну, прощай, дюша мой, эфендим! Простимся хорошенько! Вот тебе от твоя деньги остатки – один серебряного меджидие и три пиастры. Это тебе на память от Константинополь будет, – говорил он. – Прощай! Простимся хорошенько.

Он обнял Николая Ивановича и поцеловал.

– Прощай, моя сердитого мадам, барыня-сударыня. Прощай, дюша мой! – продолжал Карапет, протягивая руку Глафире Семеновне.

– Прощайте, прощайте! Ах, как я рада, что я уезжаю наконец в Россию! – проговорила та и протянула ему руку.

– Ну, с Богом. Помни, эфендим, Карапет! Помни, мадам, Карапет!

– Будем помнить! – откликнулся Николай Иванович. – Спасибо тебе за все. Кланяйся сыну и дочери!

Армянин юркнул с палубы и стал спускаться по трапу на лодку.

Через минуту супруги видели, как лодка удалялась от парохода, увозя армянина.

– Эфендим! Помни Карапет! Карапет твой друг! – кричал армянин с лодки и махал феской.

Стал махать ему шапкой и Николай Иванович. Он еще продолжал стоять рядом с отвернувшейся от него супругой у борта парохода. Перед ними высилась великолепнейшая декорация в мире – вид на Константинополь с Босфора, приводящая каждого путешественника в восторг и тысячу раз описанная. Как на блюдечке выделялась на высоте Айя-София.

– Какой вид-то, Глаша! – залюбовался на берег Николай Иванович, но не получил ответа.

– Прощай, Константинополь! – продолжал он.

– Прощай, пьяный город! – в свою очередь откликнулась Глафира Семеновна, повернулась и пошла в каюту.

Поплелся вслед за ней и Николай Иванович.

КОНЕЦ

Под южными небесами

Юмористическое описание поездки супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых в Биарриц и Мадрид

I

Стояла теплая ясная осень, но по ночам температура воздуха значительно понижалась. Каштановые деревья и белые акации на парижских бульварах давно уже пожелтели и обсыпали тротуары желтым скоробившимся листом. Стоял конец сентября по новому стилю. Был девятый час утра. Каретка общества «Урбен» с кучером в белой лакированной шляпе, выехав из улицы Ришелье в Париже, давно уже тащилась к самому отдаленному от парижского центра железнодорожному вокзалу – к вокзалу Орлеанской железной дороги. Рядом с кучером стоял большой дорожный сундук, залепленный самыми разнообразными цветными бумажными ярлыками с надписями городов и гостиниц. В каретке среди саквояжей, баульчиков, картонок со шляпами и связки с двумя подушками, завернутыми в пледы, сидели русские путешественники супруги Николай Иванович и Глафира Семеновна Ивановы. Николай Иванович курил, выпуская изо рта густые струи дыма. Глафира Семеновна морщилась и попрекала мужа.

– На минуту не можешь обойтись без соски, – говорила она и кашлянула. – Учись у французов. Они курят только после еды, а ведь ты как засосешь спозаранку, да так до ночи и тянешь. Все глаза мне задымил… И в нос, и в рот… Брось…

– Да уж докурил. Две-три затяжки только… – спокойно отвечал муж.

– Брось, тебе говорят! Ты видишь, мне першит!

Она вырвала из руки мужа папироску и выкинула за окно кареты.

Карета переехала уже два моста и тащилась по набережной.

– Удивительное дело: сколько раз мы ездили за границу и ни разу не были в Биаррице, – сказал супруг после некоторого молчания.

– Да ведь ты же… – опять набросилась на него Глафира Семеновна. – Всякий раз я говорила тебе, что у меня ревматизм в плече и коленке, что мне нужны морские купанья, но ты не внимаешь. Еще когда мы были на последней Парижской выставке, я у тебя просилась съездить покупаться в Трувиль…

– В первый раз слышу.

– Ты все в первый раз слышишь, что до жены касается. У тебя уши уж так устроены. А между тем в Париже на выставке я даже купила себе тогда купальный костюм.

– Ты купила себе, насколько мне помнится, красную шерстяную фуфайку и красные панталоны.

– Так ведь это-то купальный костюм и был. И так зря, ни за что тогда съела у меня в Петербурге моль этот костюм.

– Ну, матушка, если в таком костюме, какой ты купила тогда в Париже, купаться даме при всей публике, то мое почтение! Совсем на акробатический манер…

– Молчите. Что вы понимаете!

– Понимаю, что срам…

– Но если это принято и дамы купаются в костюмах, которые еще срамнее, так неужели же мне отставать? В чужой монастырь с своим уставом не ходят. Впрочем, ведь на купальные костюмы мода, как и на все другое. И я, как приеду в Биарриц, сейчас же куплю себе там самый модный купальный костюм.

– Только уж, прошу тебя, поскромнее.

– Не ваше дело. Какой в моде, такой и куплю.

– Декольты-то этой самой поменьше.

– Мне нечего утаивать. У меня все хорошо, все в порядке. А если так принято…

– Но ведь ты дама хорошего купеческого круга, а не какая-нибудь, с позволения сказать…

– Если есть чем похвастать, то отчего же не похвастать и даме из хорошего купеческого круга? Ведь если бы дама тайком от мужа, а тут… Решительно ничего не вижу предосудительного. Но главное, на морских купаньях это принято, – закончила Глафира Семеновна тоном, не допускающим возражения, и умолкла.

Умолк и Николай Иванович. Он видел, что жена уж начинает его поддразнивать, и знал по опыту, что чем больше он будет ей возражать, тем сильнее она закусит свои удила и будет его поддразнивать. Это состояние супруги он обыкновенно называл «закусить удила».

Карета подъехала к самому вокзалу Орлеанской железной дороги, закоптелому и грязному на вид, и остановилась у подъезда. К карете подскочили носильщики в синих блузах с нумерами на форменных фуражках и стали вынимать из кареты багаж.

– Директ а Биарриц, – сказал Николай Иванович носильщику, вылезая из кареты с пачкой зонтиков и тростей. – Е шерше вагон авек коридор…[168]

– Вуй, вуй[169]. Непременно вагон первого класса с коридором, в котором была бы уборная, – прибавила, в свою очередь, и Глафира Семеновна тоже на ломаном французском языке и пояснила по-русски: – А то эти французские купе каретками с двумя дверями и без уборной – чистое наказание. Ведь более полусуток ехать. Ни поправиться, ни рук вымыть, ни… – улыбнулась она, не договорив, и, кивнув носильщику, опять перешла на французский язык: – Если будет для нас купе с коридором – получите хорошо за услугу.

Носильщик, захватив из кареты мелкие вещи, пошел в вокзал за тележкой для крупного багажа. Глафира Семеновна, опасаясь за свои новые шляпки в картонках, только что купленные в Париже, побежала, слегка переваливаясь с ноги на ногу, за носильщиком и кричала ему, мешая русские слова с французскими:

– Экуте… Же ву при картонки поосторожнее! Се сон ле шапо… Не опрокидывать их… Ту ба… Ву компрене?[170] – спрашивала она, опередив носильщика.

Но тот, полагая, что его подозревают, чтобы он не скрылся с вещами, указал на свой нумер на фуражке и отвечал по-французски:

– Номер шестьдесят девять, мадам… Будьте покойны.

Супруги Ивановы, как и все русские за границей, приехали к поезду еще задолго до его отправления. Даже билетная касса была еще заперта. Они были на вокзале первыми пассажирами. Глафира Семеновна, как всегда, и за это набросилась на мужа.

– Ну вот, целый час ждать поезда. Даже билеты купить нельзя. Ходи и слоняйся, пока откроют кассу. А все ты! – восклицала она. – «Скорей, Глаша! Торопись, Глаша! Не копайся, Глаша!»

– Так что за беда, что рано приехали? – отвечал муж. – Опоздать неприятно, а приехать раньше отлично. Хорошие места себе займем в вагоне с коридором. Ты знаешь, места-то в вагоне с уборной берут чуть не штурмом. Наконец, взявши билеты, пока не впускают еще в поезд, можно пройти в ресторан.

– Нет, насчет ресторана-то ты уж оставь. Кофе мы пили в гостинице, а глотать вино с раннего утра я тебе не позволю.

– Не пить сейчас, но захватить с собой в вагон бутылочку не мешает. Ведь это поезд-экспресс… Летит, как молния… Нигде на станциях не останавливается. Начнется жажда…

– Вздор. С нами пойдет ресторан в поезде.

– Какой же на французских железных дорогах ресторан! Ведь это не неметчина с поездом гармониями.

Носильщик между тем, уложив весь ручной багаж супругов на тележку, тыкал пальцем в тюк с подушками, высовывающимися из пледов, и, улыбаясь, спрашивал:

– Les russes?

– Рюсс, рюсс… – кивнула ему Глафира Семеновна, тоже улыбнувшись, и сказала мужу: – По подушкам узнал.

– Brave nation![171] – похвалил носильщик русских и прищелкнул языком.

Кассир отворил кассу, и Николай Иванович бросился к его окошечку за билетом.

II

Не прошло и десяти минут, как супруги Ивановы сидели уже в купе вагона первого класса с коридором и уборной – единственном вагоне с коридором во всем поезде.

– Отвоевали себе местечки в удобном вагончике! – радостно и торжественно говорила Глафира Семеновна, располагаясь в купе с своими вещами.

– Да хорошо еще, что такой вагон в поезде-то нашелся, а то иногда во французских поездах с коридором-то и не бывает, – тоже торжествующе отвечал Николай Иванович и на радостях дал носильщику целый франк. – На, получай и моли Бога о здравии раба божьего Николая, – сказал он ему по-русски, но, ощупав в кармане медяки, сунул носильщику и их, прибавив: – Вот тебе и еще ребятишкам на молочишко три французские пятака. С Богом… Мерси… – приветливо махнул он ему рукой.

– Bon voyage, monsieur…[172] – раскланялся с ним носильщик, улыбаясь во всю ширину своего рта по поводу такой особенной щедрости.

Мадам Иванова была так рада удачному занятию мест, что даже перестала придираться к мужу, но, не особенно доверяя себе в том, что вагон их с уборной, тотчас же пошла убедиться в этом.

– Всё в порядке… – любезно подмигнула она мужу. – Раскладывай поскорей вещи-то по сиденьям.

Николай Иванович стал раскладывать вещи.

– Почти еще полчаса до отхода поезда, – говорил он, взглянув на станционные часы. – За что люблю французов? За то, что у них на конечных пунктах, как и у нас в России, заранее в вагоны забираться можно. Ведь вот поезду еще полчаса стоять, а мы уж сидим. Можно и в окошечко посмотреть, публику покритиковать, водицы содовой выпить, газетку купить. Одним словом, без спешки, с прохладцей… А ну-ка, попробуй это в Берлине! Там на станции Фридрихштрассе примчится не ведь откуда поезд и трех минут не стоит. Все бросаются в поезд, как на пожар… вагоны берут чуть не штурмом. Не успеешь даже разглядеть, куда садишься. Носильщик зря бросает в вагон вещи. Некогда пересчитать их. Насилу успеешь сунуть ему никелевые пфенниги за труды – фю-ю-ю, и помчался поезд. А здесь куда проще. Нет, французы нам куда ближе немцев!..

Николай Иванович выглянул в окошко и купил у разносчика газету «Фигаро».

– Зачем ты это? Ведь читать ты не будешь, – заметила ему жена.

– А может быть, кое-что прочту и пойму, – отвечал он. – Во-первых, в «Фигаро» всегда картинка есть. Картинку посмотреть можно. Наконец, о приезжих. Кто из русских в Париж приехал. Это-то уж я всегда понять могу… Да и вообще приятно в путешествии быть с газеткой.

Он надел пенсне, развернул газету и стал смотреть в нее, но тотчас же отложил в сторону.

– Пойду-ка я в буфет… Как ты хочешь, а бутылочку винца надо с собой захватить, – сказал он жене.

– Незачем, – строго остановила его та. – Ты уйдешь из вагона, а здесь увидят, что я одна, и сейчас же займут места в купе.

– Однако, душечка, ведь это экспресс… Поезд полетит без остановки. Нас жажда замучить может. Ведь и тебе не мешает глоточек винца сделать.

– О мне прошу не заботиться… А ваше пьянство за границей мне уже надоело. Стоит только вспомнить Турцию, где мы с тобой были в прошлом году, так и то меня в дрожь бросает. Уж, кажется, турки и народ-то такой, которым вино законом запрещено, но ухитрялся же ты…

– Позволь… Но какое же тут пьянство, если я одну бутылку вина-ординера?

– Сиди… От жажды у меня яблоки с собой есть.

И муж повиновался. Он вышел в коридор и стал смотреть в окошко. Прошли дама с мужчиной. Мужчина был в усах, в светлом пальто и фетровой серой шляпе. Пальто сидело на нем как на вешалке и было далеко не первой свежести. Они говорили по-русски.

«Наверное военный, – подумал про мужчину Николай Иванович. – Не умеют военные за границей статское платье носить».

Догадка его подтвердилась. Мужчина говорил даме:

– Представь себе, мне все кажется, что я где-нибудь свою шашку забыл. Хвачусь за бедро, нет шашки, и даже сердце екнет. Удивительная сила привычки.

Николай Иванович обернулся к жене и сказал:

– С нами в поезде русские едут: мужчина и дама.

– Что ж тут удивительного? Я думаю, даже и не один русский мужчина с дамой, а наверное целый десяток, – отвечала Глафира Семеновна. – Теперь в Биаррице начало русского сезона. Ведь потому-то я тебя туда и везу. Туда русские всегда наезжают на сентябрь месяц и живут до половины октября. Я читала об этом.

Через минуту и в конце коридора послышалась русская речь. Кто-то плевался и произнес:

– Черт знает, какие здесь во Франции папиросы делают! Словно они не табаком, а мочалой набиты. Мочалой набиты да еще керосином политы. Право. Не то керосином, не то кошкой пахнут.

– Глаша! И в нашем вагоне русские сидят, – снова заглянул в купе к жене Николай Иванович.

– Ну вот видишь. Я же говорила тебе… Мадам Кургузова говорила мне в Петербурге, что теперь Биарриц переполнен русскими.

– Но все-таки в поезде не много пассажиров. Разве на пути садиться будут, – заметил супруг, сел на свое место, достал из саквояжа путеводитель Ашетта и развернул карту Южной Франции.

– Конечно же, по пути будут садиться, – продолжал он, смотря в карту. – По пути будет много больших городов. Вот Орлеан… Это где Орлеанская-то дева была. Помнишь Орлеанскую деву? Мы пьесу такую видели.

– Еще бы не помнить. Еще в первом акте ты чуть не заснул в театре, – отвечала Глафира Семеновна.

– Уж и заснул! Скажешь тоже… – пробормотал Николай Иванович.

– Однако храпеть начал. С ног срезал… Действительно, эта Орлеанская дева что-то уж очень много ныла. Монологи длинные-предлинные… Но как же спать-то!

– Да не спал я… Брось… Бордо будет по дороге… – рассказывал Николай Иванович. – Это откуда к нам бордоское вино идет. Бордо… Бордо – большой город во Франции. Я читал про него. Торговый город. Вином торгуют. Вот бы нам где остановиться и посмотреть.

– И думать не смей! С какой стати? Поехали в Биарриц, так прямо в Биарриц и проедем.

– Всемирный винный город. При громадной реке город… У нас билеты проездные действительны на пять дней. Остановились бы, так по крайности настоящего бордо попробовали.

– А я вот винных-то этих городов и боюсь, когда с тобой путешествую. Бордо… Пожалуйста, ты эту Борду выкинь из головы.

– Да ведь я ежели говорю, то говорю для самообразования. Путешествие – это самообразование… – доказывал Николай Иванович.

Часы по парижскому времени показывали девять часов тридцать пять минут. Кондуктор провозгласил приглашение садиться в вагоны и стал захлопывать дверцы вагонов, запирая их на задвижки. Раздался свисток обер-кондуктора. Ему откликнулся паровоз, и поезд тронулся.

Глафира Семеновна перекрестилась:

– Давнишняя моя мечта исполняется. Я еду в Биарриц на морские купанья.

III

Поезд-экспресс, постепенно ускоряя ход, вышел из пределов Парижа и несся вовсю, мелькая мимо полустанок, около которых ютились красивые дачные домики парижан, огороженные каменными заборами. С высоты поезда за заборами виднелись садики с фруктовыми деревьями и другими насаждениями, огородики с овощами. Попадались фермы с скученными хозяйственными постройками, пасущиеся на миниатюрных лужках коровы и козы, привязанные на веревках за рога к деревьям, фермерские работники, работающие в синих блузах и колпаках. Некоторые из рабочих, заслыша несшийся на всех парах поезд, переставали работать, втыкали заступы в землю и, уперев руки в бока, тупо смотрели на мелькающие мимо них вагоны. Из придорожных канав вылетали утки, испуганные шумом. Погода стояла прекрасная, солнечная, а потому чуть ли не в каждом домишке сушили белье. Белье сушилось на протянутых веревках, на оголенных от листьев фруктовых деревьях, на балконах и иногда даже на черепичных крышах. Николай Иванович смотрел в окно и воскликнул:

– Да что они, по команде все выстирались, что ли! В каждом домишке стирка.

Вскоре, однако, однообразные, хоть и ласкающие взоры виды приелись. Николай Иванович перестал смотреть в окно и, вооружившись пенсне, снова стал рассматривать карту Франции, приложенную к путеводителю. Смотрел он в карту долго. Тряска вагона мешала ему читать мелкие надписи городов. Но вдруг лицо его прояснилось, и он произнес:

– Мимо каких знаменитых городов-то мы поедем!

– Мимо каких? – задала вопрос Глафира Семеновна, от нечего делать кушавшая шоколадные лепешки из коробки.

– Да мимо Бордо, мимо Ньюи, Медока… Все они тут. Наверное и Шато-Марго тут, и Сан-Жюльен…

– А чем они знамениты, эти города?..

– Бог мой! Чем они знамениты… Да неужели ты не знаешь?.. А еще в хорошем пансионе училась. Ньюи, Медок, Марго, Лафит – это все винные города.

– Какие?

– Винные… Где вино делают.

– Тьфу ты! А я думала, и не ведь чем знамениты! Да разве девиц в пансионе про винные города учат? Я думаю, и у мальчиков-то эти города из географии вычеркивают.

– Нет, у нас учили. Про все хмельные города учили. Я и по сейчас помню, где Херес в испанской земле лежит. У меня в карте, когда я учился, он был даже красными чернилами обведен.

– Хвастайся! Хвастайся! Разве это хорошо? – сказала мужу Глафира Семеновна.

Николай Иванович продолжал разглядывать карту.

– Бордо, Ньюи, Медок… Когда еще в другой раз будем в этих краях – неизвестно. А теперь едем почти что мимо – и вдруг не заехать!

– Опять? И из головы выбрось, и думать об этом не смей!

– Да я так, я ничего… А только, согласись сама, быть у самого источника виноделия и не испробовать на месте – непростительно. Ты женщина молодая, любознательная.

– Пожалуйста, не заговаривайте мне зубы! – строго сказала жена. – Едем мы в Биарриц, и никуда я не сверну до Биаррица… а тем более в хмельные города.

– Батюшки! И Коньяк тут! – воскликнул Николай Иванович, ткнув пальцем в карту. – Глаша! Коньяк! Вот он, не доезжая Бордо, вправо от железной дороги лежит. Знаменитый Коньяк, вылечивший столько лиц во время холеры… Коньяк… Скажи на милость… Ты, душечка, и сама им, кажется, лечилась столько раз от живота? – обратился он к жене.

– Оставь ты меня, пожалуйста, в покое! Не подговаривайся. Никуда я не сверну. Выбрал самый хмельной город и хочет туда свернуть…

– Допустим, что он очень хмельной… но ведь я не ради пьянства хотел бы в нем побывать и посмотреть, как вино делают, а прямо для самообразования…

– Знаю я твое самообразование!

– Для культуры… И главное, как близко от железной дороги этот самый Коньяк. Чуть-чуть в сторону… Сама же ты стоишь за культуру и прогресс…

– Никуда мы не свернем с дороги… – отрезала Глафира Семеновна.

– Да хорошо, хорошо… Слышу я… Но ты посмотри, Глаша, как это близко от железной дороги.

Николай Иванович протянул жене книгу с картой, но та вышибла у него книгу из рук. Он крякнул и стал поднимать с пола книгу.

В это время отворилась дверь купе и на пороге остановился молодой человек в коричневом пиджаке с позументом на воротнике, с карандашом за ухом и в фуражке с надписью по-французски: «Ресторан». Он говорил что-то по-французски. Из речи его супруги поняли только два слова: дежене и дине[173].

– Как?! С нами едет ресторан! – воскликнул Николай Иванович, оживившись. – Глаша! Ресторан! Вот это сюрприз.

– Я говорила тебе, что есть ресторан, – кивнула ему супруга.

– Me коман донк ресторан?[174] – обратился было к гарсону по-французски Николай Иванович, но тут же сбился, не находя французских слов для дальнейшей речи. – Глаша, спроси у него, – коман донк ресторан в поезде, если поезд без гармонии? Как же в вагон-ресторан-то попасть из нашего вагона, если прохода нет?

Начала спрашивать ресторанного гарсона Глафира Семеновна по-французски и тоже сбилась. Гарсон между тем совал билеты на завтрак и разъяснял по-французски, на каких станциях и в какие часы супруги могут выйти из своего вагона во время остановки поезда и пересесть в вагон-ресторан. Билеты были красного цвета и голубые, так как всех желающих завтракать ресторан мог накормить не сразу, а в две смены.

– Дежене? – спросила гарсона Глафира Семеновна и сказала мужу: – Что ж, возьмем два билета на завтрак. Ведь уж если он предлагает билеты, то как-нибудь перетащит нас из нашего вагона в вагон-ресторан.

– Непременно возьмем. Нельзя же не пивши, не евши целые сутки в поезде мчаться. Погибнешь… – радостно отвечал супруг. – Но какие же билеты взять: красные или голубые?

– Да уж бери какие дороже, чтобы кошатиной не накормили. Кель при?[175] – задала гарсону вопрос Глафира Семеновна, указывая на голубой билет.

– Quatre francs, madame… – отвечал тот. – Mais vous payez après.

– Четыре франка за голубой билет, – пояснила она мужу. – А платить потом.

– А красный билет почем? Гуж, биле руж комбьян? – спросил Николай Иванович гарсона, тыкая в красный билет.

– La même prix, monsieur, – и гарсон опять заговорил что-то по-французски.

– И красные, и голубые билеты одной цены, – перевела мужу Глафира Семеновна.

Значение разного цвета билетов супруги не поняли.

– Странно… Зачем же тогда делать разного цвета билеты, если они одной цены?.. – произнес Николай Иванович и спросил жену: – Так какого же цвета брать билеты? По красному или по голубому будем завтракать?

– Да уж бери красные на счастье, – был ответ со стороны супруги.

Николай Иванович взял два красные билета. Гарсон поклонился и исчез, захлопнув дверь купе.

IV

В полдень на какой-то станции, не доезжая до Орлеана, была остановка. Кондукторы прокричали, что поезд стоит столько-то минут. По коридору вагона шли пассажиры, направляясь к выходу. Из слова «déjeuner», несколько раз произнесенного в их французской речи, супруги Ивановы поняли, что пассажиры направляются в вагон-ресторан завтракать. Всполошились и они. Глафира Семеновна захватила свой сак, в котором у нее находились туалетные принадлежности и бриллианты, и тоже начала выходить из вагона. Супруг ее следовал за ней.

– Скорей, скорей, – торопила она его. – Иначе поезд тронется и мы не успеем в вагон-ресторан войти. Да брось ты закуривать папироску-то! Ведь за едой не будешь курить.

Выскочив на платформу, они побежали в вагон-ресторан, находившийся во главе поезда, и лишь только вскочили на тормаз вагона-ресторана, как кондукторы начали уже захлопывать купе – и поезд тронулся.

Супруги испуганно переглянулись.

– Что это? Боже мой… Поезд-то уж поехал. Глаша, как же мы потом попадем к себе в купе? – испуганно спросил жену Николай Иванович.

– А уж это придется сделать при следующей остановке, – пояснил русский, стоящий впереди их пожилой коренастый мужчина в дорожной легкой шапочке.

– Ах, вы русский? – улыбнулся Николай Иванович. – Очень приятно встретиться на чужбине с своим соотечественником. Иванов из Петербурга. А вот жена моя Глафира Семеновна.

– Полковник… из Петербурга, – пробормотал свою фамилию пожилой и коренастый мужчина, которую, однако, Николай Иванович не успел расслышать, поклонился Глафире Семеновне и продолжал: – В этом поезде много русских едет.

– Да, мы слышали в Париже на станции, как разговаривали по-русски.

– Позвольте, полковник, – начала Глафира Семеновна. – Вот мы теперь в ресторане… Но как же наш багаж-то ручной в купе? Никто его не тронет?

– Кто же может тронуть, сударыня, если теперь поезд в ходу? А при следующей остановке вы уж сядете в ваше купе.

– Да-да, Глаша… Об этом беспокоиться нечего. Да и что же у нас там осталось? Подушки да пледы, – сказал Глафире Семеновне муж.

– А шляпки мои ты ни во что не считаешь? У меня там четыре шляпки. Неприятно будет, если даже их начнут только вынимать и рассматривать.

– Кто же будет их рассматривать? Никто не решится. У тебя везде на коробках написана по-русски твоя фамилия. А здесь, во Франции, ты сама знаешь, «вив ля Рюсси»…[176] К русским все с большим уважением. Вы в Биарриц изволите ехать, полковник? – спросил Николай Иванович пожилого господина.

– Да ведь туда теперь направлено русское паломничество. Ну и мы за другими потянулись. Там теперь русский сезон.

– И мы в Биарриц. Жене нужно полечиться морскими купаньями.

Разговор этот происходил на тормазе вагона, так как публика, скопившаяся в вагоне-ресторане, еще не уселась за столики и войти туда было пока невозможно.

У входа в ресторан метрдотель, с галуном на воротнике жакета и с карандашом за ухом, спрашивал билеты на завтрак.

Полковник в круглой дорожной шапочке дал билет метрдотелю и проскользнул в ресторан, но когда супруги Ивановы подали свои билеты метрдотелю, тот не принял билеты и супругов Ивановых в ресторан не впускал, заговорив что-то по-французски.

– Me коман донк?.. Дежене… Ну вулон дежене… Вуаля биле…[177] – возмутился Николай Иванович. – Глаша! Что же это такое!? Навязали билеты и потом с ними не впускают!

– Почем же я-то знаю? Требуй, чтобы впустили, – отвечала Глафира Семеновна. – Экуте… Пуркуа ву не лесе на? Вуаля ле билье[178], – обратилась она к метрдотелю.

Опять объяснение на французском языке, почему супругов не пускают в ресторан, но из этого объяснения они опять ничего не поняли и только видели, что их в ресторан не впускают.

– Билеты на завтрак были двух сортов и, очевидно, двух цен, – сказала Глафира Семеновна мужу. – Ты по своему сквалыжничеству взял те, которые подешевле, а теперь дежене за дорогую плату, и вот нас не впускают.

– Да нет же, душечка… Ведь мы об этом спрашивали.

– Однако видишь же, что нас не впускают. Должно быть, гарсон, который приходил к нам в купе, наврал нам. Ах, и вечно ты все перепутаешь! Вот разиня-то! Ничего тебе нельзя поручить! Ну, что мы теперь делать будем? Ведь это скандал! Ну, куда мы теперь? – набросилась Глафира Семеновна на мужа. – Не стоять же нам здесь, на тормазе… А в купе к себе попасть нельзя. Ведь это ужас что такое! Да что же ты стоишь, глаза-то выпучив?! Ведь ты муж, ты должен заступиться за жену! Требуй, чтобы нас впустили в ресторан! Ну, приплати ему к нашему красному билету… Скажи ему, что мы вдвое заплатим. Но нельзя же нам здесь стоять!

Николай Иванович растерялся.

– Ах, душечка… Если бы я мог все это сказать по-французски… Но ведь ты сама знаешь, что я плохо… – пробормотал он. – Все, что я могу, – это дать ему в ухо.

– Дурак! В ухо… Но ведь потом сам сядешь за ухо-то в тюрьму! – воскликнула она и сама с пеной у рта набросилась на метрдотеля: – By деве лесе…[179] Не имеете права не впускать! Се билде руж, доне муа билле бле… Прене анкор и доне…[180] Мы вдвое заплатим. Ну сом рюсс…[181] Прене дубль… Николай Иваныч, дай ему золотой… Покажи ему золотой…

Рассвирепел и Николай Иванович.

– Да что с ним разговаривать! Входи в ресторан, да и делу конец! – закричал он и сильным движением отпихнул метрдотеля, протискал в ресторан Глафиру Семеновну, ворвался сам и продолжал вопить: – Протокол! Сию минуту протокол! Где жандарм? У жандарм? Он, наверное, заступится за нас. Мы русские… Дружественная держава… Нельзя так оскорблять дружественную нацию, чтоб заставлять ее стоять на тормазе, не впускать в ресторан! Папье и плюм!..[182] Протокол. Давай перо и бумагу!..

Он искал стола, где бы присесть для составления протокола, но все столы были заняты. За ними сидели начавшие уже завтракать пассажиры и в недоумении смотрели на кричавшего и размахивающего руками Николая Ивановича.

К Николаю Ивановичу подскочил полковник в дорожной шапочке, тоже уж было усевшийся за столик для завтрака.

– Милейший соотечественник! Что такое случилось? Что произошло? – спрашивал он.

– Ах, отлично, что вы здесь. Будьте свидетелем. Я хочу составить протокол, – отвечал Николай Иванович. – Папье, плюм и анкр…[183] Гарсон, плюм!

– Да что случилось-то?

– Вообразите, мы взяли билеты на завтрак, вышли из своего купе, и вот эта гладкобритая морда с карандашом за ухом не впускает нас в ресторан. Я ему показываю билеты при входе, а он не впускает. Вас впустил, а меня не впускает и бормочет какую-то ерунду, которую я не понимаю. Жена ему говорит, что мы вдвойне заплатим, если наши билеты дешевле… дубль… а он, мерзавец, загораживает нам дорогу. Видит, что я с дамой, и не уважает даже даму… Не уважает, что мы русские… И вот я хочу составить протокол, чтобы передать его на следующей станции начальнику станции. Ведь это черт знает что такое! – развел Николай Иванович руками и хлопнул себя по бедрам.

– Позвольте, позвольте… Да вы мне покажите прежде ваши билеты, – сказал ему полковник.

– Да вот они…

Полковник посмотрел на билеты, прочел на них надпись и проговорил:

– Ну, вот видите… Ваши билеты на второй черед завтрака, а теперь завтракают те, которые пожелали завтракать в первый черед. Теперь завтракают по голубым билетам, а у вас красные. Ваш черед по красным билетам завтракать при следующей остановке, в Орлеане, когда мы в Орлеан приедем. Вы рано вышли из купе.

Николай Иванович стал приходить в себя.

– Глаша! Слышишь? – сказал он жене.

– Слышу. Но какое же он имеет право заставлять нас стоять на тормазе! – откликнулась Глафира Семеновна. – Не впускать в ресторан!

– Конечно, вы правы, мадам, но ведь и в ресторане поместиться негде. Вы видите, все столы заняты, – сказал полковник.

– Однако впусти в ресторан и не заставляй стоять на тормазе. Ведь вот мы все-таки вошли в него и стоим, – проговорил Николай Иванович, все более и более успокаивавшийся. – Так составлять протокол, Глаша? – спросил он жену.

– Брось.

За столами супругам Ивановым не было места, но им все-таки в проходе между столов поставили два складных стула, на которые они и уселись в ожидании своей очереди для завтрака.

V

Супругам Ивановым пришлось приступить к завтраку только в Орлеане, около двух часов дня, когда поезд, остановившийся на орлеанской станции, позволил пассажирам, завтракавшим в первую очередь, удалиться из вагона-ресторана в свои купе. Быстро заняли они первый освободившийся столик со скатертью, залитою вином, с стоявшими еще на нем тарелками, на которых лежала кожура от фруктов и огрызки белого хлеба. Хотя гарсоны все это тотчас же сняли и накрыли стол чистой скатертью, поставив на нее чистые приборы, Николай Иванович был хмур и ворчал на порядки вагона-ресторана.

– В два часа завтрак… Где это видано, чтобы в два часа завтракать! Ведь это уж не завтрак, а обед, – говорил он, тыкая вилкой в тонкий ломоток колбасы, поданной им на закуску, хотел переправить его себе в рот, но сейчас от сильного толчка несшегося на всех парах экспресса ткнул себе вилкой в щеку и уронил под стол кусок колбасы.

Он понес себе в рот второй кусок колбасы и тут же ткнул себя вилкой в верхнюю губу, до того была сильна тряска. Кусок колбасы свалился ему за жилет.

– Словно криворотый… – заметила ему Глафира Семеновна.

– Да тут, матушка, при этой цивилизации, где поезд вскачь мчится по шестидесяти верст в час, никакой рот не спасет. В глаз вилкой можно себе угодить, а не только в щеку или в губу. Ну, цивилизация! Окриветь из-за нее можно.

Николай Иванович с сердцем откинул вилку и положил себе в рот последний оставшийся кусочек колбасы прямо рукой.

– И что бы им в Орлеане-то остановиться на полчаса для завтрака, по крайности люди поели бы по-человечески, – продолжал он. – А с ножа если есть, то того и гляди, что рот себе до ушей прорежешь.

– Это оттого, что ты сердишься, – опять заметила жена.

– Да как же не сердиться-то, милая? Заставили выйти из купе для завтрака в двенадцать часов, а кормят в два. Да еще в ресторан-то не пускают. Стой на дыбах два часа на тормазе. Хорошо, что я возмутился и силой в вагон влез. Нет, это не французы. Французы этого с русскими не сделали бы. Ведь этот ресторан-то принадлежит американскому обществу спальных вагонов, – сказал Николай Иванович.

– Но ведь гарсоны-то французы.

– То был не гарсон, что нас не впускал, то был метрдотель, а у него рожа как есть американская, только говорил-то он по-французски.

Подали яичницу. Приходилось опять есть вилкой, но Николай Иванович сунул вилку в руку гарсону и сказал:

– Ложку… Кюльер… Тащи сюда кюльер… Апорте… Фуршет не годится… Заколоться можно с фуршет… By компрене?

Гарсон улыбнулся и подал две ложки.

– Ешь и ты, Глашенька, ложкой. А то долго ли до греха? – сказал жене Николай Иванович.

– Словно в сумасшедшем доме… – пробормотала супруга, однако послушалась мужа.

Ложками супруги ели и два мясных блюда, и ломтики сыру, поданные вместо десерта.

Завтрак кончился. Николай Иванович успел выпить бутылку вина и развеселился. За кофе метрдотель, тот самый, который не впускал их в вагон, подал им счет. Николай Иванович пристально посмотрел на него и спросил:

– Америкен? Янки?

Последовал отрицательный ответ.

– Врешь! Америкен. По роже вижу, что американец! – погрозил ему пальцем Николай Иванович. – Не французская, брат, у тебя физиономия.

– Je suis suisse…

– Швейцарец, – пояснила Глафира Семеновна.

– Ну, вот это так. Это пожалуй!.. – кивнул ему Николай Иванович. – Всемирной лакейской нации, поставляющей также и швейцаров, и гувернеров на весь свет. Это еще почище американца. Нехорошо, брат, нехорошо. Швейцарская нация коли уж пошла в услужение ко всей Европе, то должна себя держать учтиво с гостями. Иль не фо па комса[184], как давеча.

Метрдотель слушал и не понимал, что ему говорят. С поданного ему супругами золотого он сдал сдачи и насыпал на тарелку множество мелочи.

– Что ж, давать ему на чай за его невежество или не давать? – обратился Николай Иванович к жене. – По-настоящему не следует давать. Вишь, рожа-то у него!

– Да рожа-то у него не злобная, – откликнулась супруга. – А мы действительно немножко и сами виноваты, что, не спросясь брода, сунулись в воду… Может быть, у них и в самом деле порядки, чтобы не пускать, если в поезде такая цивилизация, что он бежит с рестораном.

– Ну, я дам. Русский человек зла не помнит, – решил Николай Иванович и, протянув метрдотелю две полуфранковые монеты, прибавил: – Вот тебе, швейцарская морда, на чай. Только на будущее время держи себя с русскими в аккурате.

Метрдотель поклонился и поблагодарил.

– Зачем же ты ругаешься-то, Николай? – заметила мужу Глафира Семеновна. – Нехорошо.

– Ведь он все равно ничего не понимает. А мне за свои деньги отчего же не поругать? – был ответ.

– Тут русские есть в столовой. Они могут услышать и осудить.

Часу в четвертом поезд остановился на какой-то станции на три минуты и можно было перейти из вагона-ресторана в купе. Супруги опрометью бросились из него занимать свои места. Когда они достигли своего купе, то увидели, что у них в купе сидит пассажир с подстриженной а-ля Генрих IV бородкой, весь обложенный французскими газетами. Пассажир оказался французом. Читая газету, он курил и, когда Глафира Семеновна вошла в купе, обратился к ней с вопросом на французском языке, не потревожит ли ее его курение.

– Если вам неприятен табачный дым, то я сейчас брошу сигару, – прибавил он.

Она поморщилась, но просила его курить.

Николай Иванович тотчас же воскликнул:

– Вот видишь, видишь! Француз сейчас скажется. У него совсем другое обращение. У них все на учтивости. Разве может он быть таким невежей, как давешняя швейцарская морда, заставлявшая нас стоять на тормазе! Me комплиман, монсье… Вив ли Франс… Ну – рюсс…[185] – ткнул он себя пальцем в грудь и поклонился французу.

Француз тоже приподнял свою дорожную испанскую фуражку.

– Зачем ты это? С какой стати расшаркиваться! – сказала мужу Глафира Семеновна.

– Ничего, матушка. Маслом кашу не испортишь. А ему за учтивость – учтивость.

Поезд продолжал стоять. Вошел кондуктор, попросил билеты и, увидав, что супруги едут в Биарриц, сообщил, что в Бордо им надо пересаживаться в другой вагон. Фраза «шанже ля вуатюр» была хорошо известна Николаю Ивановичу, и он воскликнул:

– Коман шанже ля вуатюр? А нам сказали, что ту директ… Коман?

– Коман шанже? Сет вагон е пур Биарриц… – возмутилась, в свою очередь, Глафира Семеновна.

– Нет, мадам, в Бордо в шесть часов вечера вы должны переменить поезд, – опять сказал ей кондуктор по-французски, поклонился и исчез из купе.

– Боже мой! Это опять пересаживаться! Как я не терплю этой пересадки! – вырвалось у Глафиры Семеновны.

VI

В 6 часов вечера были в Бордо. Поезд вошел под роскошный, но плохо освещенный навес из стекла и железа. Пассажирам, едущим в Биарриц, пришлось пересаживаться в другой вагон. Супруги Ивановы всполошились. Явился носильщик в синей блузе. Глафира Семеновна сама сняла с сетки свои картонки со шляпами.

– Как ты хочешь, а эти две картонки я не могу поручить носильщику, – говорила она мужу. – Неси ты сам…

Николай Иванович сделал недовольное лицо.

– Но это же, душечка… – начал было он.

– Неси, неси. Вот эта шляпка стоит восемьдесят три франка. Больше четырех золотых я за нее заплатила в Париже. А носильщик потащит ее как-нибудь боком – и что из нее будет! Неси….

И муж очутился с двумя картонками в руках.

– Биарриц… Вагон авек коридор, же ву при…[186] – скомандовала Глафира Семеновна носильщику и торопила его.

– Будьте покойны, мадам… Времени много вам. Здесь вы будете сорок минут стоять, – отвечал ей старичок-носильщик и поплелся как черепаха.

Поезд в Биарриц был уже готов, но стоял на противоположной стороне вокзала, на другом пути. Это был поезд Южной дороги. В нем уже сидели пассажиры.

– Вагон авек коридор, авек туалет, – напоминала носильщику Глафира Семеновна, но в поезде не было ни одного вагона с коридором.

Все вагоны были старого французского образца с купе, у которых двери отворялись с двух сторон.

– Варвары! – сказала она. – Вот вам и французы! Вот вам и цивилизованная нация, а не может понять, что вагоны без уборной быть не могут.

Пришлось садиться в тесноватое купе, где уже сидела пожилая дама, горбоносая, в усах и с маленькой мохнатой собачонкой в руках. Собачонка ворчала и лаяла на супругов, когда они садились.

– Приятное соседство, нечего сказать… – ворчала Глафира Семеновна и крикнула на мужа: – Тише ты с картонками-то! Ведь в них не репа.

Николай Иванович промолчал и стал располагаться у окошка. Через минуту он взглянул на часы и проговорил:

– Полчаса еще нам здесь в Бордо стоять. Бордо… Такой счастливый случай, что мы в знаменитом винном городе Бордо… Пойду-ка я в буфет да захвачу с собой бутылочку настоящего бордоского вина.

– Сиди! Пьяница! Только и думает об вине! – огрызнулась на него супруга.

Она была раздражена, что в поезде нет вагона с коридором, и продолжала:

– Нет, в деле удобств для публики в вагонах мы, русские, куда опередили французов! У нас в первом классе, куда бы ты ни ехал, так тебе везде уборная, отличный умывальник, зеркало и все, что угодно.

– Зато здесь рестораны в поездах… – попробовал заметить супруг.

– Тебе только бы одни рестораны. Вот ненасытная-то утроба… Пить, пить и пить. Как ты не лопнешь, я удивляюсь!

Николай Иванович пожал плечами и, показав глазами на усатую соседку, тихо пробормотал:

– Душечка, удержись хоть при посторонних-то! Неловко.

– Все равно эта собачница ничего не понимает.

– Однако она может по тону догадаться, что ты ругаешься.

– Не учите меня! Болван!

Муж умолк, но через пять минут посмотрел на часы и сказал со вздохом:

– Однако здесь мы могли бы отлично пообедать в ресторане. Бог знает когда еще потом поезд остановится, а теперь уже седьмой час.

– Вот прорва-то! – воскликнула супруга. – Да неужели ты есть еще хочешь? Ведь ты в три часа только позавтракал. Ведь тебе для чего ресторан нужен? Только для того, чтобы винища налопаться.

– Не ради винища… Что мне винище? А я гляжу вперед. Теперь есть не хочется, так в девять-то часов вечера как захочется! А поезд летит, как птица, и остановки нет.

– Не умрешь от голоду. Вот гарсон булки с ветчиной продает, – кивнула Глафира Семеновна в открытое окно на протягивающего свой лоток буфетного мальчика. – Купи и запасись.

– Да, надо будет взять что-нибудь, – сказал Николай Иванович, выглянул в окошко и купил четыре маленькие булочки с ветчиной и сыром.

– Куда ты такую уйму булок взял? – опять крикнула ему супруга.

– Я и для тебя, душечка, одну штучку…

– Не стану я есть. У меня не два желудка. Это только ты ненасытный. Впрочем, у него виноград есть. Купи мне у него винограду тарелочку и бутылку содовой воды.

– Вот тебе виноград, вот тебе содовая вода.

Глафира Семеновна стала утихать.

– Там у него, кажется, груши есть? Возьми мне штуки три груш.

Куплены и груши.

– Прихвати еще коробочку шоколаду. У него шоколад есть.

Куплен и шоколад. Глафира Семеновна обложилась купленным десертом и принялась уписывать виноград. Николай Иванович с аппетитом ел булку с ветчиной. Поезд тронулся. Собачонка на руках у усатой дамы залаяла. Дама дернула ее за ухо. Собака завизжала.

– Хороший покой нам будет в дороге от этой собаки, – проговорила Глафира Семеновна. – То лает, то визжит, подлая. Ведь этак она, пожалуй, соснуть не даст. Да и хозяйка-то собачья своими усами и носом испугать может, если на нее взглянешь спросонья. Совсем ведьма.

Николай Иванович, видя, что к супруге его несколько вернулось расположение духа, с сожалением говорил:

– Бордо, Бордо… Какой мы случай-то хороший опустили! Были в Бордо и не выпили настоящего бордо. Похвастаться бы потом в Петербурге можно было, что вот так и так, в самом бордоском винограднике пил бордо.

– И так похвастаться можешь. Никто проверять не будет, – отвечала супруга.

– Но еще Бордо – Бог с ним! А что в Коньяк мы не заехали, так просто обидно! – продолжал он. – Век себе не прощу. И ведь как близко были! Чуть-чуть не доезжая Бордо в сторону… А все ты, Глаша!

– Да, я… И радуюсь этому…

– Есть чему радоваться! Это была бы наша гордость, если бы мы побывали в Коньяке. Оттуда бы я мог написать письмо Рукогрееву. Пусть бы он затылок себе расчесал от зависти. Вином человек иностранным торгует, а сам ни в одном винном городе не бывал. А мы вот и не торгуем вином, да были. Даже в Коньяке были! Шик-то какой! И написал бы я ему письмо из Коньяка так: «Коньяк, такого-то сентября. И сообщаю тебе, любезный Гаврила Осипович, что мы остановились в Коньяке, сидим в коньяковском винограднике и смакуем настоящий коньяк финь-шампань». Каково? – подмигнул жене Николай Иванович.

– Брось. Надоел, – оборвала его супруга, взглянула на даму с усами и проговорила: – И неужели эта ведьма усатая поедет с нами вплоть до Биаррица?!

Молчавшая до сего времени усатая дама вспыхнула, сердито повела бровями и ответила на чистом русском языке:

– Ошибаетесь, милая моя! Я не ведьма, а вдова статского советника и кавалера! Да-с.

VII

Выслушав эти слова, произнесенные усатой дамой, Глафира Семеновна покраснела до ушей и мгновенно уподобилась Лотовой жене, превратившейся в соляной столб. Разница была только та, что Лотова жена окаменела стоя, а мадам Иванова застыла сидя. Она во все глаза смотрела на мужа, но глаза ее были без выражения. Сам Николай Иванович не совсем растерялся и мог даже вымолвить после некоторой паузы:

– Вот так штука! А вы, мадам, зачем же притворились француженкой? – задал он вопрос усатой даме, но не смотря на нее, а устремив взор в темное пространство в окошке.

– Никем я, милостивый государь, не притворялась, а сидела и молчала, – отвечала усатая дама.

– Молчали, слушали, как мы с женой перебраниваемся, и не подали голоса – вот за это и поплатились, – произнес он опять, несколько помолчав. – А мы не виноваты. Мы приняли вас за француженку.

– Еще смеете оправдываться! Невежа! Кругом виноват и оправдывается! – продолжала усатая дама. – И вы невежа, и ваша супруга невежа!

– Вот и сквитались. Очень рад, что вы нас обругали.

– Нет, этого мало для таких нахалов.

– Ну, обругайте нас еще. Обругайте, сколько нужно, – вот и будем квит.

– Я женщина воспитанная и на это не способна.

Она отвернулась, прилегла головой к спинке вагона и уж больше не выговорила ни слова.

Глафира Семеновна стала приходить в себя. Она тяжело вздохнула и покрутила головой. Через минуту она вынула носовой платок, отерла влажный лоб и взглянула на мужа. На глазах ее показались слезы, до того ей было досадно на себя. Муж подмигнул ей и развел руками. Затем она попробовала улыбнуться, но улыбки не вышло. Она кивнула головой на отвернувшуюся от них усатую даму и опять тяжело вздохнула. Николай Иванович махнул жене рукой: дескать, брось. Они разговаривали жестами, глазами. Собачонка, лежавшая на коленях усатой дамы, видя, что Николай Иванович машет руками, опять зарычала. Усатая дама, не оборачиваясь, слегка ударила ее по спине.

– Вот дьявольская-то собачонка! – прошептал Николай Иванович, наклоняясь к жене.

Та ничего не отвечала, но достала из саквояжа флакон со спиртом и понюхала спирт. Очевидно, она волновалась.

– Успокойся… Все уладилось… – опять шепнул муж, наклоняясь к ней и кивая на усатую даму. – Спит, – прибавил он.

– Как обманулись! В какой переплет попали! – прошептала наконец и Глафира Семеновна.

– Еще смирна она. Другая бы как заголосила, – отвечал супруг шепотом и опять махнул рукой.

Махнула рукой и супруга, несколько повеселев, и принялась есть грушу себе в утешение.

Покончив с парой груш, она стала дремать и наконец улеглась на диван, поджав ноги. Клевал носом и Николай Иванович. Вскоре они заснули.

Когда супруги Ивановы проснулись, поезд стоял. Дверь их купе со стороны, где сидела усатая дама, была растворена, но ни самой дамы, ни ее собаки не было. Не было и ее вещей в сетках. Шел дождь. Завывал ветер. По платформе бегали кондукторы и кричали:

– Bayonne! Bayonne![187]

– Что это? уж не приехали ли мы в Биарриц? – спрашивал жену Николай Иванович, протирая глаза.

– А почем же я-то знаю? Надо спросить, – отвечала та.

Но спрашивать не пришлось. В их вагон вскочил обер-кондуктор в плаще с башлыком, спросил у них билеты, отобрал их и сообщил, что через пятнадцать минут будет Биарриц.

– Ну слава Богу! – пробормотала Глафира Семеновна. – Скоро будем на месте. Но какова погода! – прибавила она, кивнув на окно, за которым шумел дождь.

– Каторжная, – отвечал муж.

– А усатая ведьма провалилась?

– На какой-то станции исчезла, но на какой, я не знаю, я спал.

– Да и я спала. И как это мы не могли понять, что эта усатая морда русская!

– Да ведь она притворилась француженкой. Даже собачонке своей сказала по-французски: «Куш»[188].

– С собаками всегда по-французски говорят.

Глафира Семеновна суетилась и прибирала свои вещи, связывала ремнями подушку, завернутую в плед.

Поезд опять тронулся. Николай Иванович опять вспомнил о Коньяке.

– Ах, Коньяк, Коньяк! – вздыхал он. – Какой город-то мы мимо проехали! О Бордо и Ньюи я не жалею, что мы в них не заехали, но о городе Коньяке…

– Молчи, пожалуйста. И без Коньяка нарвались и вляпались, а уж возвращались бы из Коньяка, так что же бы это было!

– Да ведь ты же назвала, а не я эту усатую мадам ведьмой. А как меня-то ты при ней ругала! – вспомнил он. – И дурак-то я, и болван.

– Ты этого стоишь.

В окне сверкнула молния, и сейчас же загремел гром.

– Гроза… – сказал Николай Иванович. – В такую грозу приедем в незнакомый город…

Супруга разделяла его тревогу.

– Да-да… – поддакнула она. – Есть ли еще крытые экипажи? Если нет, то как я с своими шляпками в легоньких картонках?.. Пробьет насквозь и шляпки превратит в кисель. Слышишь… Если на станции нет карет, то я со станции ни ногой, покуда дождь не перестанет.

– Наверное есть. Наверное есть и омнибусы с проводниками из гостиниц. Такой модный город – да чтоб не быть! Но вот вопрос: в какой гостинице мы остановимся? Мы никакой гостиницы не знаем.

– А скажем извозчику наугад. Наверное уж есть в городе «Готель де Франс». Вот в «Готель де Франс» и остановимся, – решила Глафира Семеновна.

– Ну, в «Готель де Франс», так в «Готель де Франс», – согласился Николай Иванович.

Глафира Семеновна прибралась с вещами и уселась.

– Говорят, здесь испанская земля начинается, хоть и принадлежит эта земля французам, – начала она. – Мне Марья Ивановна сказывала. В гостиницах лакеи и горничные испанцы и испанки. Извозчики испанцы.

– Вот посмотрим на испаночек, – проговорил муж, осклабясь. – До сих пор видел испаночек только в увеселительных садах на сцене, а тут вблизи, бок о бок…

– А ты уж и рад? У тебя уж и черти в глазах забегали! – вскинулась на него супруга.

Николай Иванович опешил.

– Душечка, да ведь я на твои же слова… – пробормотал он.

– То-то на мои слова! смотри у меня!

Поезд убавлял ход и наконец остановился на плохо освещенной станции.

– Биарриц! Биарриц! – кричали кондукторы.

Дверь купе отворилась. Вбежал носильщик в синей блузе и заговорил на ломаном французском языке. Что он говорил, супруги не понимали.

– Испанец, – сказала Глафира Семеновна мужу про носильщика. – Слышишь, как он говорит-то? И меня синьорой называет. – Вуатюр пур ну…[189] «Готель де Франс», – объявила она носильщику.

Супруги вышли из купе и поплелись за носильщиком.

У станции стояли и кареты, и омнибусы. Нашлась и «Готель де Франс», супруги не обманулись. Был на станции и проводник из «Готель де Франс». Он усадил супругов в шестиместный омнибус, поставил около Глафиры Семеновны ее картонки со шляпками и побежал с багажной квитанцией за сундуком супругов.

А дождь так и лил, так и хлестал в стекла окон омнибуса. По временам завывал ветер, сверкала молния и гремел гром. Была буря. Омнибус, в ожидании багажа, стоял около плохо освещенного одним газовым фонарем станционного подъезда. Площадь перед станцией была вовсе не освещена, и чернелось совсем темное пространство. На подъезде переругивались носильщики на непонятном языке, который супруги принимали за испанский, но который был на самом деле местный язык басков. Все было хмуро, неприветливо. Николай Иванович взглянул на часы и сказал:

– По парижскому времени четверть одиннадцатого. Достанем ли еще чего-нибудь поесть-то в гостинице? Есть как волк хочу, – прибавил он. – Две порции румштека подавай – и то проглочу!

– Уж и поесть! Хоть бы кофе или чаю с молоком и булками дали – и то хорошо! – откликнулась супруга.

Но вот сундук принесен и взвален на крышу омнибуса, проводник вскочил на козлы, и лошади помчались по совершенно темному пространству. Ни направо, ни налево не было фонарей. Глафира Семеновна была в тревоге.

– Уж туда ли нас везут-то? – говорила она. – В гостиницу ли? Смотри, какая темнота…

– А то куда же? – спросил супруг.

– Да кто же их знает! Может быть, в какое-нибудь воровское гнездо, в какой-нибудь вертеп. Ты видал проводника-то из гостиницы? Рожа у него самая разбойничья, самая подозрительная.

– Однако у него на шапке надпись «Готель де Франс».

– Да ведь можно и перерядиться, чтобы ограбить. Что меня смущает – это темнота.

– Полно… Что ты… Разве это возможно? – успокаивал супруг Глафиру Семеновну, а между тем уж и сам чувствовал, что у него холодные мурашки забегали по спине.

– Главное – то, что мы в карете одни. Никто с нами в эту гостиницу не едет, а приехали в Биарриц много, – продолжала супруга.

– Не думаю я, чтобы здесь проделывали такие штуки. Европейское модное купальное место.

– Да, модное, но здесь испанская земля начинается, а испанцы, ты, я думаю, сам читал, – нож у них на первом плане… нож… разбойничество…

Николай Иванович чувствовал, что бледнеет. Он выглянул в открытое дверное окно омнибуса и затем произнес дрожащим голосом:

– В самом деле, по лесу едем. Стволы деревьев направо, стволы деревьев налево, и никакого жилья по дороге. Не вынуть ли револьвер? Он у меня в саквояже, – сказал он жене.

– Да ведь он у тебя не заряжен.

– Можно зарядить сейчас. Патроны-то у тебя… Ах, патроны-то ведь в багажном сундуке, а сундук на крыше омнибуса!

– Ну, вот ты всегда так! – набросилась на мужа Глафира Семеновна. – Стоит возить с собой револьвер, если он не заряжен! А вот начнут на нас нападать – нам и защищаться нечем.

– Да ведь никто не знает, что не заряжен. Все-таки им можно напугать. Я выну его.

И Николай Иванович стал отворять саквояж.

– Постой… Погоди… Фонари появились… Улица… Мы выехали из леса… – остановила мужа Глафира Семеновна.

Действительно, выехали из леса. Ехали улицей с мелькавшими кое-где газовыми фонарями. То там, то сям попадались постройки. На одной из них виднелась даже вывеска: «Hôtel de Bayoune». Наконец постройки пошли уж вплотную.

– Ну, слава Богу, город… здесь если что случится, так и караул закричать можно. Услышат… – сказала Глафира Семеновна и перекрестилась.

Николай Иванович тоже ободрился и тотчас же стал упрекать жену:

– Какая ты, однако, трусиха… Это ужас что такое!

– Да ведь и ты то же самое…

– Я? Я ни в одном глазе…

– Однако за револьвером полез.

– Это чтоб тебя успокоить.

А дождь так и лил, ветер так и завывал, гремя железными вывесками.

Омнибус остановился перед железной решеткой, за которой виднелся двухэтажный дом с освещенной фонарем вывеской «Hôtel de France», висевшей над входной дверью. Из двери выбежал мужчина с непокрытой головой и с распущенным зонтиком, отворил дверцы омнибуса и, протянув руку Глафире Семеновне, помог ей выйти и под зонтиком проводил ее до входа.

Сзади ее перебежал и Николай Иванович.

Супруга стояла в швейцарской и говорила:

– Коробки со шляпками… Бога ради, коробки со шляпками чтоб не замочило! Ле картон авек де шапо… ля плюй… же ву при, авек параплюи…[190] Николай Иваныч, бери зонтики и беги в карету за коробками.

VIII

Комната в гостинице осмотрена супругами. Цена сообщена. Их сопровождал хозяин-француз, тот самый, который выскочил из гостиницы с зонтиком к Глафире Семеновне.

– Дорого… – сказал Николай Иванович в ответ на объявленную цену. – Се шер…[191] Больше шер, чем в Париже. А Пари дешевле…

Он хотел было торговаться, но Глафира Семеновна перебила его.

– Брось… Биарриц ведь самое дорогое, самое модное место, – сказала она. – Здесь само собой дороже Парижа.

– Модное-то модное, но почем знать: может быть, мы не в центре города, а в каком-нибудь захолустье? Да и верно, что в захолустье, судя по той пустынной дороге, по которой мы ехали.

– А если это в захолустье, то ночь переночуем, а завтра и переедем. Ведь завтра утром пойдем смотреть город и увидим, в захолустье это или в центре.

Пока они разговаривали по-русски, француз-хозяин хлопал глазами.

– Если вы возьмете у нас полный пансион, то, разумеется, вам обойдется дешевле, – проговорил он по-французски.

Глафира Семеновна перевела мужу.

– Какой тут пансион! – воскликнул тот. – Надо прежде испытать завтра – чем и как здесь кормят, а потом уж уговариваться о пансионе. Нон, нон, пансион демен, завтра пансион, – дал он ответ хозяину. – А апрезан – доне ну дю тэ… тэ рюсс… русский чай и манже[192], манже побольше. Глаша! Ты лучше меня говоришь. Скажи ему, чтоб подали нам чаю, молока, кипятку к чаю и поесть чего-нибудь.

Начала ломать французский язык Глафира Семеновна. Хозяин понял и объяснил, что еды теперь он никакой не может дать, кроме хлеба, масла и яиц, так как кухня уже заперта. Она перевела мужу.

– Ну, черт его дери, пусть даст к чаю хоть хлеба с маслом и яйца.

Хозяин ушел. В комнату начали вносить картонки, саквояжи, баульчики, подушки. Явилась в комнату молоденькая заспанная горничная в черном платье и белом чепце и стала приготовлять постели и умывальник. Глафира Семеновна раздевалась, снимала с себя корсаж и надевала ночную кофточку. Николай Иванович сердился и говорил:

– И как это они здесь за границей свою кухню везде берегут! Кухня и повар словно какая-то святыня. Еще нет одиннадцати часов, а уж и кухня закрыта, и ничего достать поесть горячего нельзя. Мы, русские, на этот счет куда от иностранцев вперед ушли! У нас в Петербурге, да и вообще в России, в какую хочешь захолустную гостиницу приезжай ночью до полуночи, то тебе уж всегда чего-нибудь горячего поесть подадут, а холодного – ветчины, телятины, ростбифа – так и под утро дадут. Разбудят повара и дадут. А здесь в хорошей гостинице только в одиннадцатом часу – и уж отказ: кухня заперта, его превосходительства господина повара на месте нет.

– Ну что делать, в чужой монастырь с своим уставом не ходят, – откликнулась умывавшаяся супруга. – Такие уж здесь порядки.

– Да пойми ты: я есть хочу, есть, я путешественник и приехал под защиту гостиницы. Гостиница должна быть для меня домом, как это у нас в России и есть. Ведь это гостиница, а не ресторан. А я в ней и холодной еды себе вечером достать не могу, – доказывал Николай Иванович.

Девушка принесла в номер чай, сервированный на мельхиоре, две булочки, два листочка масла, но яиц не было.

– Пуркуа без еф? Яйца нужно! Еф! – воскликнул Николай Иванович.

Но горничная заговорила что-то на непонятном для супругов языке.

– Испанка, должно быть, – сказала Глафира Семеновна. – Эспаньоль? – спросила она девушку.

– Non, madame… Basque… – дала ответ горничная.

– Баска она.

– Что же она про яйца говорит?

– Ничего понять не могла я. Да брось. У меня в корзинке два хлебца с ветчиной есть, которые ты купил в Бордо, – вот и съешь их.

– Ах, Бордо, Бордо! Вот видишь, как Бордо нам помог, а ты не хотела в этот город заехать! – проговорил Николай Иванович. – Ну, баска, уходи, проваливай, – махнул он рукой остановившейся горничной и смотревшей на него недоумевающими глазами. – Да никак она и кипятку к чаю не подала? – взглянул он на поднос с чаем.

– Подать-то подала, но меньше чайной ложки, в маленьком молочничке, – отвечала жена и покачала головой. – Не могут они научиться, как русские чай пить любят, а еще имеют здесь в Биаррице так называемый русский сезон.

– Да-да, – подхватил Николай Иванович. – К англичанам приноравливаются, англичанам и чай приготовляют по-английски, и английские сандвичи делают, пудинги английские в табльдотах подают, хотя эти пудинги никто не ест за столом, кроме англичан, а для русских – ничего. А русских теперь за границей не меньше, чем англичан, да и денег они тратят больше. Черти! закоснелые черти! – выбранился он и принялся есть хлебцы с ветчиной, купленные в Бордо, запивая их английским скипяченным и доведенным до цвета ваксы чаем.

Хлебцы с ветчиной опять навеяли ему воспоминание о Бордо и о других винных городах, мимо которых он проехал, и он снова принялся вздыхать, что не побывали в них.

– Ах, Бордо, Бордо! Но о Борде я не жалею. Но вот за город Коньяк – никогда я себе не прощу…

– Да уж слышали, слышали. Я думаю, что пора и бросить. Надоел, – оборвала его супруга.

– Эдакий знаменитый винный город…

– Брось, тебе говорят, иначе я погашу свечи и лягу спать.

– Хорошо, я замолчу. Но я удивляюсь твоей нелюбознательности. Женщина ты просвещенная, объездила всю Европу, а тут в Коньяке, который лежал нам по пути, имели мы возможность испробовать у самого источника…

Глафира Семеновна задула одну из свечей.

– Не замолчишь, так я и вторую загашу, – сказала она.

– Какая настойчивость! Какая нетерпеливость! – пожал плечами муж и зажег погашенную свечку.

– Надоел… Понимаешь ты, надоел! Все одно и то же, все одно и то же… Коньяк, Коньяк…

– А ты хочешь, чтобы я говорил только об одних твоих шляпках, купленных тобой в Париже?…

– Как это глупо!

Глафира Семеновна, кушавшая в это время грушу, рассердилась, оставила грушу недоеденною и начала ложиться спать.

Николай Иванович умолк. Он поел, зевал и стал тоже приготовляться ко сну, снимая с себя пиджак и жилет.

На дворе по-прежнему ревела буря, ветер завывал в каменной трубе, а дождь так и хлестал в окна, заставляя вздрагивать деревянные ставни, которыми они были прикрыты.

– Погода-то петербургская, нужды нет, что мы в Биаррице, на юге Франции, – сказал он.

– Не забудь запереть дверь на ключ да убери свой бумажник и паспорт под подушку, – командовала ему супруга.

– Ну вот… Ведь мы в гостинице. Неужели уж в гостинице-то?.. – проговорил супруг.

– А кто ее знает, какая это гостиница! Приехали ночью, не видали ни людей, ни обстановки. Да наконец, давеча сам же ты говорил, что, может быть, эта гостиница находится где-нибудь на окраине города, в захолустье. Сундук давеча внес к нам в комнату совсем подозрительный человек: черный, как жук, и смотрит исподлобья.

– Хорошо. Вот этого совета послушаюсь.

Николай Иванович положил под подушку часы, бумажник и стал влезать на французскую высокую кровать, поставив около себя, на ночном столике, зажженную свечку.

В трубе опять завыло от нового порыва ветра.

– Холодновато, холодновато здесь на юге, – пробормотал он, укрываясь, по французскому обычаю, периной. – Как мы завтра в море-то купаться полезем? Поди, и вода-то теперь от такого ветра холодная, такая же, как у нас в Петербурге.

– Ну вот… Ведь здесь купаются в костюмах, а костюмы эти шерстяные. В костюмах не будет так уж очень холодно. Все-таки в одежде, – отвечала Глафира Семеновна.

Через пять минут супруги спали.

IX

Ночью утихла буря, перестал дождь, и наутро, когда Николай Иванович проснулся, он увидел, что в окна их комнаты светит яркое южное солнце. Он проснулся первый и принялся будить жену. Глафира Семеновна проснулась, потянулась на постели и сказала:

– Всю ночь снились испанские разбойники. В чулках, в башмаках, в куртках, расшитых золотом, и с ножами в руках. Все будто бы нападали на нас. А мы в лесу и едем в карете. Но я почему-то не пугалась. Да и не страшные они были, а даже очень красивые. Нападают будто на нас и трубят в рога.

– Это ветер всю ночь завывал, а тебе приснилось, что в рога трубят, – заметил Николай Иванович.

– А один будто бы с головой, повязанной красным платком… Точь-в-точь как мы видели в опере… А один из них ворвался в карету, схватил меня на руки и понес будто бы в лес.

Николай Иванович покрутил головой.

– И всегда тебе мужчины снятся, которые тебя на руках таскают, – проговорил он. – Но я молчу. А приснись мне испанки, так ты бы уж сейчас набросилась на меня от ревности, хотя бы я ни одной из них на руках и не таскал.

– Полно врать-то! Когда же это я за сон?.. На дворе, кажется, хорошая погода? – спросила она.

– Прелестная. Солнце светит вовсю…

Он отворил окно и сквозь пожелтевшую уже листву платана увидал голубое небо, а между двумя домами виднелся кусок морской синевы. Невзирая на восемь часов утра, уличная жизнь уже началась. Сновал народ по тротуару, проезжали извозчики в пиджаках, красных галстуках и в испанских фуражках без козырьков с тульями, надвинутыми на лоб. Везли каменный уголь в телеге, запряженной парой рыжих быков с косматыми гривами между рогов, тащился серый осел с двумя корзинками, перекинутыми через спину, в которых был до краев наложен виноград. Щелкали бичи, бежали в школу мальчики с связками книг, пронзительно свистя в свистульки или напевая какие-то разудалые мотивы. В домах через улицу были уже отворены магазины. Николай Иванович увидал газетную лавку, кондитерскую с распахнутыми настежь дверями и, наконец, вывеску «Hôtel de l’Europe».

– Знаешь, Глаша, ведь мы хоть и наудачу приехали в эту гостиницу, а остановились в центре города, да и море от нас в ста шагах. Вон я вижу его, – проговорил Николай Иванович.

– Да что ты! – воскликнула Глафира Семеновна и тотчас же, воспрянув из постели, принялась одеваться. – Неужели видно море?

– Да вот оденешься и подойдешь к окну, так и сама увидишь.

– А купающихся видно? Ведь тут так прямо на виду у всех, без всяких купален и купаются мужчины и женщины. Мне Марья Ивановна рассказывала. Она два раза ездила сюда.

– Нет, купающихся-то не видать. Да ведь рано еще.

Глафира Семеновна торопилась одеваться. Она накинула на юбку утреннюю кофточку и подскочила к окошку.

– Быки-то, быки-то какие с косматыми головами! Я никогда не видала таких. Шиньоны у них, – указывала она на пару волов, тащущих громадную телегу со строевым лесом. – Смотри-ка, даже собака тележку с цветной капустой и артишоками везет. Бедный пес! А кухарка сзади тележки под красным зонтиком идет. Должно быть, что это кухарка… Вот за этого несчастного пса я уже нахлестала бы эту кухарку. Вези сама тележку, а не мучь бедную собаку. Смотри, собака даже язык выставила. Нет здесь общества покровительства животным, что ли?

Но Николай Иванович ничего не ответил на вопрос и сам воскликнул:

– Боже мой! Михаил Алексеич Потрашов на той стороне идет!

– Какой такой Михаил Алексеич?

– Да доктор один русский… Я знаю его по Москве. Когда езжу в Москву из Петербурга, так встречаюсь с ним в тамошнем купеческом клубе. Вот, значит, здесь и русские доктора есть.

– Еще бы не быть! Я говорила тебе, что теперь здесь русский сезон, – отвечала супруга.

– И еще, и еще русский! – снова воскликнул муж. – Вот Валерьян Семеныч Оглотков, переваливаясь с ноги на ногу, плетется. Это уж наш петербургский. Он лесник. Лесом и бутовой плитой он торгует. Смотри-ка, в белой фланелевой парочке, белых сапогах и в голубом галстуке. А фуражка-то, фуражка-то какая мазурническая на голове! У нас в Петербурге солидняком ходит, а здесь, смотри-ка, каким шутом гороховым вырядился! Батюшки! Да у него и перчатки белые, и роза в петлице воткнута! Вот уж не к рылу-то этой рыжей бороде англичанина из себя разыгрывать, – прибавил Николай Иванович и сказал жене: – Однако давай поскорей пить кофей, оденемся да и пойдем на берег моря. Все вниз к морю спускаются. Туда и доктор Потрашов пошел, туда и Оглотков направился.

Он позвонил и приказал явившейся на звонок горничной, чтобы подали кофе.

– Женская прислуга здесь, должно быть, – проговорил он. – Люблю женскую прислугу в гостинице и терпеть не могу этих чопорных фрачников-лакеев с воротничками, упирающимися в бритый подбородок. Рожа как у актера, и надменная-пренадменная. То ли дело молоденькая, миловидная горничная, кокетливо и опрятно одетая! В чепчике, в фартучке… Люблю!

– Еще бы тебе не любить горничных! Ты волокита известный… – пробормотала жена.

– Ну вот видишь, видишь – подхватил супруг. – Я сказал тебе давеча, когда ты мне рассказывала твой сон об испанцах… Чуть я что – сейчас и ревность, сейчас и упреки. А я ведь, небось, не попрекнул тебя испанцами-разбойниками.

– Так ведь я, дурак ты эдакий, испанцев видела во сне, а ты наяву восторгаешься горничными и говоришь взасос об них. Свеженькая, молоденькая, в чепчичке, в передничке… – передразнила Глафира Семеновна мужа.

Горничная внесла поднос с кофе, булками и маслом, остановилась и, улыбаясь, заговорила что-то на ломаном французском языке. Глафира Семеновна раза два переспрашивала ее и наконец перевела мужу:

– Хозяйка здешней гостиницы хочет нас видеть, чтобы переговорить с нами о пансионе.

– Опять пансион?! – воскликнул Николай Иванович. – Какой тут пансион, если мы только вчера ночью приехали! Надо сначала испробовать, чем и как она нас кормить будет. Апре, апре авек пансион![193] – махнул он горничной.

Супруги наскоро пили кофе. Глафира Семеновна прихлебывала его из чашки, отходила от стола и рылась в своем дорожном сундуке, выбирая себе костюм.

– Не знаю, во что и одеться. Кто их знает, как здесь ходят!

– Да выгляни в окошко. Дам много проходит, – кивнул муж на улицу.

– Но ведь тут обыкновенная улица, а мы пойдем на морской берег. Мне Марья Ивановна рассказывала, что на морском берегу гулянье, всегда гулянье.

– Ну так и одевайся, как на гулянье.

– Давеча, когда я смотрела в окошко, дамы все больше в светлых платьях проходили.

– Вот в светлое платье и одевайся. Ведь у тебя есть.

– Хорошо, я оденусь в светлое. Но большой вопрос в шляпке. Что здесь теперь: осень или лето? По-нашему осень, но ведь здесь юг, Биарриц, морское купанье. Если здесь теперь считается осень, то я надела бы большую шляпу с высокими перьями, которую я купила в Париже как осеннюю. Она мне из всех моих шляп больше идет к лицу. Но если здесь теперь считается лето, то у меня есть прекрасная волосяная шляпа с цветами… Как ты думаешь? – обратилась Глафира Семеновна к супругу.

– Ничего я, матушка, об этом не думаю. Это не по моей части, – отвечал тот, смотря в окно.

– Ах, так ты думаешь только об одних молоденьких горничных в передничках и чепчичках? – уязвила она его.

– Лето здесь, лето… Надо одеваться по-летнему. Купальный сезон, так, значит, лето.

– Однако он называется осенний сезон.

– Ну и одевайся как знаешь.

Глафира Семеновна одевалась долго. Только к десяти часам она была готова, пришпилила к горлу брошку с крупными бриллиантами и надела на руку дорогой бриллиантовый браслет. Наконец супруги стали спускаться с лестницы. В швейцарской с ними низко-пренизко раскланялся хозяин, приблизился к ним и заговорил по-французски. В речи его супруги опять услышали слово «пансион», произнесенное несколько раз.

– Дался им этот пансион! – воскликнул Николай Иванович по-русски и тут же прибавил по-французски: – Апре, апре, монсье!.. Нужно манже, а апре парле де пансион[194].

Супруги вышли на улицу.

X

Глафира Семеновна прочитала на углу дома, что улица, на которую они вышли, называется улицей Мэрии, и тотчас сообщила о том мужу, прибавив:

– Мэрия у них – это все равно что наша городская дума.

– Знаю я. Что ты мне рассказываешь! – отвечал супруг и спросил: – Ну, куда ж идти: налево или направо?

– Да уж пойдем к морю. Ведь мы для моря и приехали. Вон море виднеется, – указала она проулок, спускающийся к куску синей дали.

Они стали переходить улицу Мэрии, засаженную около тротуаров платанами, и увидали, что дома ее сплошь переполнены магазинами с зеркальными стеклами в окнах. В проулке, ведущем к морю, направо и налево были также магазины с выставками на окнах. В открытые двери магазинов виднелись приказчики в капулях и с закрученными усами, перетянутые в рюмочку разряженные продавальщицы. Супруги остановились перед окном магазина, где за стеклом были вывешены шерстяные купальные костюмы.

– А вот они, купальные-то костюмы! – воскликнула Глафира Семеновна. – Посмотри, какая прелесть этот голубой костюм. Голубой с белым, – обратилась она к мужу. – Мне, как блондинке, он будет к лицу. Вот его я себе сегодня и куплю.

Из магазина тотчас же выскочил молодой приказчик с карандашом за ухом и с черными усами щеткой и, поклонившись, произнес по-французски:

– По случаю конца сезона все вещи продаются с уступкой двадцати двух процентов, мадам. Не угодно ли будет зайти и посмотреть?

– Уй, уй… Ну зариврон апре[195], – кивнула ему Глафира Семеновна.

А супруг ее заметил:

– Замечаешь, здесь тоже на апраксинский манер зазывают.

Но вот перед ними открылось необозримое синее пространство. Они подошли к террасе, обрывающейся прямо к морю и огороженной железной решеткой с кустарными насаждениями, тщательно подстриженными в линию. Это был маленький залив, и налево виднелся также крутой берег с очертаниями вдали голубовато-серых и фиолетовых гор, подернутых легким туманом. Направо, тоже на берегу, высились пятиэтажные строения гостиниц, несколькими террасами спускающиеся к воде. Далее по берегу виднелся маяк. Супруги взглянули вниз и увидали, что у самой воды на песке, на который устремлялись белые пенистые морские волны, как муравьи копошились дети с няньками и гувернантками, а выше, на тротуаре набережной, пестрыми вереницами тянулась гуляющая публика.

– Какая прелесть! – невольно вырвалось у Глафиры Семеновны. – Смотри, вон вдали парус виднеется, – указала она мужу.

– Хорошо-то хорошо, но, по-моему, в Ницце на Жете Променад лучше, – отвечал Николай Иванович.

– Надо спуститься вниз.

– Но как?

– Вот налево дорога вниз идет.

И супруги начали спускаться к воде по крутой дороге, идущей извилинами и внизу разветвляющейся на несколько тропинок. Они взглянули назад и увидали, что за ними остались десятки крупных построек с громадными вывесками гостиниц.

– «Гран готель», «Готель д’Англетер», «Готель де Казино»… – прочел Николай Иванович и прибавил: – Все гостиницы. Вон еще готель… Еще…

– Да ведь и в Ницце главным образом все гостиницы, – отвечала супруга.

Но вот и набережная со спусками на песчаный берег. Слышен шум набегающих на песок волн, увенчанных белыми пенистыми гребнями и рассыпающихся в мелкие брызги.

– Смотри-ка, смотри-ка, ребятишки-то почти все голоногие, – указала мужу Глафира Семеновна. – Какие нарядные и голоногие.

– Да ведь это же нарочно. Это не потому, чтобы у них не было сапогов или из экономии. Это новая система закала здоровья, – отвечал супруг.

Глафира Семеновна обиделась.

– Неужели же ты думаешь, что я дура, что я не понимаю? – сказала она. – А я только так тебе указываю. В Германии есть лечебница, где и взрослых, даже стариков и старух, заставляют босиком и с непокрытой головой под дождем, по мокрой траве и по лужам бегать. И в этом заключается лечение. Я читала. И самое модное лечение.

– Слыхал и я. Теперь чем глупее лечение, тем моднее.

– А собак-то, собак-то сколько! – дивилась супруга. – Людей-то, однако, покуда я не вижу купающихся.

Супруги двинулись по набережной. Гуляющих было довольно много. Почти все мужчины были в серых фетровых шляпах или в триковых испанских фуражках. Преобладали светлые костюмы. Мужчин было больше, чем женщин.

– Однако я не вижу здесь особенных нарядов на женщинах, – заметила Глафира Семеновна. – Говорили: «Биарриц, Биарриц! Вот где моды-то! Вот где наряды-то!» А тут, между прочим, есть дамы в платьях чуть не от плиты…

Некоторые мужчины и дамы из идущей супругам навстречу публики осматривали их с ног до головы, и наконец вдогонку супругам послышалось русское слово «новенькие».

То там, то сям среди публики, в особенности среди голоногих ребятишек, роющихся в песке, бегали мальчишки-поваренки в белых передниках, куртках и беретах, с корзинками в руках и продавали пирожное и конфекты, невзирая на раннюю пору отлично раскупающиеся. На тротуаре, спинами к морю, сидели на складных стульях слепые нищие, очень прилично одетые, и потрясали большими раковинами с положенными в них медяками. Вот слепой певец, сидящий за фисгармонией, аккомпанирующий себе и распевающий из «Риголетто».

– Кого я вижу! Здравствуйте! – раздалось русское восклицание, и пожилой коренастый человек в серой шляпе, в светлой серой пиджачной парочке и белых парусинных башмаках растопырил перед Николаем Ивановичем руки.

– Здравствуйте, доктор… – отвечал Николай Иванович.

– Какими судьбами?

– Вчера приехали из Парижа, приехали покупаться в морских волнах. Вот, позвольте познакомить вас с моей женой. Доктор Потрашов из Москвы. Супруга моя Глафира Семеновна. У ней не совсем в порядке нервы и по временам мигрень, так хочет покупаться.

Рукопожатие.

– Прекрасное дело, прекрасное дело, – проговорил доктор Потрашов. – Здесь положительно можно укрепить свои силы. Даже и не купаясь, можно укрепить, только прогуливаясь вот здесь по Плажу и вдыхая в себя этот влажный и соленый морской воздух.

– Да неужели он соленый? – удивился Николай Иванович.

– А вы вот попробуйте и лизните вашу бороду. Не бойтесь, не бойтесь. Возьмите ее в руку и закусите зубами.

Николай Иванович исполнил требуемое.

– Ну что? – спрашивал его доктор Потрашов.

– Действительно, волос совсем соленый.

– Ну вот видите. А между тем ведь вы вашу бороду, я думаю, не смачивали соленой водой. Здесь в воздухе соль.

– Да что вы! Глафира Семеновна, слышишь? Ведь эдак мы с тобой, прожив здесь в Биаррице недели две, в селедок превратиться можем.

Супруга посмотрела на мужа и глазами как бы сказала: «Как это глупо».

– А вы здесь, доктор, уже давно? – спросил Николай Иванович.

– С неделю уже мотаюсь. Я приехал сюда с одним больным московским фабрикантом. За большие деньги приехал, – прибавил доктор. – Фабрикант этот, впрочем, не болен, а просто блажит. Ну, да мне-то что за дело! Я сам отдохну и надышусь морским воздухом. Вы гуляете? – задал он вопрос супругам.

– Да, только что вышли и обозреваем.

– Ну давайте ходить.

Доктор присоединился к супругам Ивановым, и они медленным шагом двинулись по набережной, называемой здесь и русскими Плажем.

XI

– Скажите, доктор, отчего же мы не видим никого купающихся? – спросила Глафира Семеновна Потрашова.

– Рано еще. Здесь принято это делать перед завтраком, приблизительно за полчаса перед завтраком. Вот в начале двенадцатого часа и начнут… А теперь модницы наши еще дома и одеваются.

– Здесь купаются? С этого берега? – спросил Николай Иванович.

– Здесь, здесь… Вот направо, в этом здании под арками, находятся кабинеты для раздеванья. Вот это женские кабины, как их здесь называют, а дальше мужские, – рассказывал Потрашов. – Там в кабинах разденутся, облекутся в купальные костюмы, а затем выходят и идут в воду. Женщины в большинстве купаются всегда с беньерами, то есть с купальщиками, которые их вводят в воду и держат за руки. Здесь, в Биаррице, прибой велик и нужно быть очень сильным, чтоб волны не сбили с ног. Вот беньеры стоят. Они уже ожидают своих клиентов. Посмотрите, какие геркулесы!

Действительно, на галерее кабинов вытянулись в шеренгу семь или восемь бравых, загорелых молодцов, по большей части в усах, в ухарски надетых набекрень шляпах, из-под которых выбились пряди черных как вороново крыло волос. Только один из них был старик с седыми усами и бородой, но старик мощный, крепкий, статный. Все беньеры были босые, голоногие, в черных суконных штанах до колен и в черных виксатиновых или кожаных куртках, без рубах. В распахнутые от горла куртки виднелась загорелая волосатая грудь. Беньеры стояли и рисовались своей статностью и красотой перед гуляющей по Плажу публикой. Они то подбоченивались, то выставляли правую или левую ногу вперед, стреляли, как говорится, глазами и ухарски крутили ус. Проходившие дамы почти все косились в их сторону, а некоторые из дам так буквально любовались ими и, останавливаясь, пожирали глазами.

– Красавцы… – заметила Глафира Семеновна, взглянув на шеренгу беньеров.

– Еще бы, – откликнулся доктор. – Есть дамы, которые влюбляются в них, как кошки. Рассказывают, что третьего года одна приезжая русская вдова увезла одного такого молодца с собой в Москву. Он обобрал ее, разумеется, вернулся сюда и теперь в Сан-Жане держит гостиницу. Сан-Жан – это в десяти верстах отсюда и считается тоже купальным местом, – прибавил доктор.

– Совсем красавцы… – повторила Глафира Семеновна.

Николая Ивановича покоробило, и в отместку жене он сказал:

– А мне, доктор, покажите потом здешних хорошеньких женщин. Я слышал, что здешняя местность славится ими.

– Вздор. Их нет или очень мало, – отвечал доктор. – Ну да вот доживете до воскресенья, так сами увидите. Надо вам сказать, что по воскресеньям, после завтрака, здесь на Плаже публика меняется. Все приезжие отправляются по трамваю в Байонну. Это верст восемь отсюда. Там они сидят на площади в кофейнях, пьют шоколад и слушают военную музыку, которая играет на площади каждое воскресенье. А сюда, на Плаж, приходят погулять здешние горожанки, дамочки и девушки из соседних деревень, так как в будни они все заняты, а по воскресеньям свободны. Наплыв такой, что вот здесь, на Плаже, бывает тесно. И исключительно почти дамы и девушки, так как местные мужчины по воскресеньям собираются где-нибудь отдельно для своей излюбленной игры в мяч. Эта игра в мяч какая-то особенная, и здесь вся местность упражняется в эту игру по воскресеньям.

– Посмотрим в воскресенье, поглядим… – сказал Николай Иванович.

Теперь супруга, в свою очередь, гневно стрельнула в него глазами, но ничего не сказала.

Доктор Потрашов продолжал:

– Я был-с… Два воскресенья уже был здесь. Женщинами запружен весь Плаж… Кажись, цветник уж огромный, а между тем, представьте себе, я едва-едва встретил два-три личика поистине красивых. Так себе, свеженьких и недурненьких много. Но красавиц – ни Боже мой! А ведь между тем, в самом деле, здесь стоит молва, что здесь много красавиц. Вот в Сан-Себастьяно… Это уж переезжая испанскую границу, но очень недалеко отсюда… Вот Сан-Себастьяно – там, говорят, красивых женщин много. Но там уж испанки. А здесь простые женщины – баски, баски…

– Съездим и в Себастьяно… – проговорил Николай Иванович.

Глафира Семеновна снова стрельнула в мужа гневно глазами.

– Съездим, съездим… – отвечал доктор. – Я сам еще не бывал там и охотно составлю вам компанию. Эту прогулку можно в один день сделать. Рано утром туда поедем и ночью вернемся. Эта прогулка бывает всегда преддверием для путешествия по всей Испании. Так все делают. Съездят в Сан-Себастьяно, разлакомятся, а по окончании купального сезона в Биаррице катают уж прямо в Мадрид, а затем и дальше.

Доктор умолк. На Плаже делалось все многолюднее и многолюднее. Появились гуляющие с ящиками для моментальных фотографий. Они держали их на груди, перекинутыми на ремнях через шею.

– Сейчас купаться начнут, – прервал молчание доктор. – А вот эти фотографы-любители начнут снимать с них фотографии. Здесь этот спорт чрезвычайно распространен. Кроме купающихся, снимают что попало: плачущих ребят, дерущихся собак. Тут как-то поссорился один из приезжих русских с своей птит-фам, с которой познакомился здесь в казино. И поссорился-то в самом уединенном месте, где-то в кустах на скамейке. Она замахнулась на него зонтиком и сшибла с него шляпу. Им казалось, что никого ни вокруг, ни около их не было, а между тем с них сняли фотографию, и теперь она ходит здесь по рукам.

– Да что вы! – удивился Николай Иванович. – Глаша, слышишь? – отнесся он к жене.

– Верно, верно… – подтвердил доктор. – Я сам видел. Этот приезжий мой знакомый. Фотография удивительно схожая. Поразительно удачно вышло. Здесь фотографический спорт до того распространен, – продолжал он, – до того распространен, особенно между приезжими англичанами, что во многих гостиницах есть уже темные комнаты для проявления фотографий. Этими темными комнатами заманивают к себе в гостиницу путешественников, раскидывая и развешивая объявления по станциям железных дорог.

Глафира Семеновна слушала и сказала:

– После этого, что вы рассказываете, здесь небезопасно купаться.

– Отчего? – спросил доктор.

– Да вдруг снимут фотографию.

– Так что же? Здесь даже добиваются этого многие дамы. Нарочно одеваются в шикарные купальные костюмы, распускают себе волосы а-ля русалка, купаются с привязными косами, в ожерельях, в браслетах. Тут одна купается в браслетах не только на руках, но даже и на ногах. Ну да вы сейчас сами увидите.

– Тогда, если так, я не стану купаться здесь… Помилуйте… что это такое! – проговорила Глафира Семеновна.

– Да на первых порах я вам даже не советую купаться прямо в море. Вам прежде нужно привыкнуть и к соленой воде, и к температуре. Вы прежде возьмите две-три теплых ванны в закрытом помещении. Здесь все так делают. Возьмите первую в двадцать восемь градусов и понижайте температуру. А потом и в открытое море идите, – давал советы доктор. – Готово! Начали купаться. Смотрите. Вон бежит барынька в купальном костюме, а за ней гонится беньер, – указал он.

По песку, выскочив из галереи, действительно стремилась купальщица в плаще из мохнатой бумажной материи. Достигнув воды, она сбросила с себя плащ на песок, сделала несколько поз, очутившись в нарядном купальном костюме, плотно прилегавшем к ее телу и обрисовывавшем все ее формы, подала руку бравому беньеру и пошла в воду. Налетевшая пенистая волна тотчас же покрыла их с головами.

XII

Завидя купающуюся женщину, гуляющие тотчас же начали сосредоточиваться против самого места купанья. Направились туда же и супруги Ивановы. На галерее женских купальных кабинов публика тотчас же начала занимать стулья, отдающиеся по десяти сантимов за посиденье.

– И мы можем присесть, – сказал супругам доктор Потрашов. – Что стоять-то и жариться на солнце! А стулья в тени.

Супруги сели.

Из ворот кабинов вышли уже две купальщицы. Одна в плаще – пожилая, толстая, краснолицая, в чепчике с красной отделкой, другая без плаща и без чепца – молоденькая брюнетка в туго обтянутом по телу розовом купальном костюме. На них тотчас же направились лорнеты и бинокли. Сзади супругов Ивановых кто-то спрашивал по-французски:

– Кто это такие? Вы не знаете?

– Это жена и дочь одного разбогатевшего на шоколаде кондитера, – был ответ. – Они из Лиона. Я забыл их фамилию. Дочке ищут богатого жениха – вот маменька и привезла ее сюда на показ. Маменька напоминает совсем гиппопотама, но дочка недурна. Говорят, что ее нынче летом только что взяли из монастыря.

Купальщицы сбежали по каменным ступеням с набережной на песок. За ними шел голоногий беньер в куртке с короткими рукавами. Они сделали шагов тридцать по песку, лавируя между играющими ребятишками. Маменька шепнула что-то дочке. Та остановилась, подняла ногу и стала поправлять парусинный башмак, привязанный к ноге переплетом из черных лент, доходящим до колени. Сделано это было грациозно. Вышла красивая поза.

– Видите, сама барышня останавливается, сама напрашивается, чтобы с нее сняли фотографию, – сказал доктор супругам, кивая на девушку.

И точно, рядом с супругами тотчас же щелкнула пружинка ящичка моментальной фотографии, находившегося в руках седого англичанина, облеченного в палевую, крупными клетками фланель. Сняв фотографию и опустив висевший на ремне через плечо фотографический ящичек, он быстро встал с своего стула, направился к самому краю набережной, расставил длинные ноги с завернутыми у щиколок панталонами и стал направлять на удаляющихся к воде маменьку и дочку большой морской бинокль, висевший у него до сего времени на ремне, перекинутом через плечо.

Вот и еще купальщица, полная, красивая женщина лет под тридцать. Эта шла медленно, закутанная в полосатый белый с красным плащ, и имела на голове повитый тоже из белого с красным тюрбан.

– Вот и наша русская, – проговорил доктор.

– Кто такая? – спросил Николай Иванович.

– Она из Москвы. Происхождения купеческого. Дочь не то крупного бакалейщика, не то дровяника. Вышла замуж за полковника, но с мужем не живет. Она каждый вечер играет здесь в казино в лошадки. Игра такая здесь есть, вроде рулетки. Играет в лошадки и проигралась уже изрядно.

– Как фамилия?

– Статинская, Ховинская, Сатинская – вот так как-то. Забыл. Приехала сюда с компаньонкой.

Мадам Статинская или Ховинская шла медленно и два раза кивнула встречным знакомым мужчинам. Вот она и на песке. Остановилась около какого-то белокурого ребенка, одетого матросом, приласкала его и пошла дальше. Вот она у самой воды. У ног ее разбилась громадная волна и обдала ее брызгами. Купальщица не торопясь скинула с себя плащ и передала его сопровождавшему ее беньеру. Тот принял плащ и, в свою очередь, передал его караулящей плащи женщине в полосатой тиковой юбке, затем подал руку купальщице, и они побежали навстречу волнам.

Еще купальщица, еще и еще…

– А эта блондинка кто такая? – задала вопрос доктору Глафира Семеновна.

– Генеральша-с… Муж ее генерал и тоже здесь, но на Плаж он редко ходит, а предпочитает стрелять в здешнем тире голубей. Она здесь всегда с племянником, прикомандированным к какому-то губернатору для ничегонеделания.

– Русская?

– Самая что ни на есть… Из Петербурга… Занимается живописью. После завтрака вы ее всегда можете встретить против La Roche de Vierge[196], на складном стуле, с палитрой и кистями перед начатой картинкой…

– Сколько здесь русских! – удивленно проговорила Глафира Семеновна.

– Русский сезон теперь, – отвечал доктор. – Теперь в Биаррице приезжих русских больше всех национальностей. Стали, правда, наезжать англичане, но английский сезон еще не начался. Английский сезон начнется с конца октября. Русские уедут, и начнется английский сезон. А теперь сплошь русские. Русская речь так и звенит на Плаже. Да вот даже сзади нас разговаривают по-русски, – шепнул доктор, наклонившись к Глафире Семеновне.

И действительно, сзади супругов Ивановых разговаривали по-русски. Двое мужчин – один в серой фетровой шляпе, а другой в испанской фуражке с дном, нависшим на лоб, смотрели на удалявшуюся к воде генеральшу и обсуждали статьи ее телосложения.

– Что вы, помилуйте… Вот уж кого не нахожу-то хорошо сложенной! – говорил усач в шляпе. – Это пристрастие с вашей стороны к ней, и больше ничего. Что вы у ней хорошего находите? Скажите. Бедра у ней плоские, талия необычайно низка…

– Но бюст, бюст, – перебивал его бородач в испанской фуражке.

– Полноте… и бюст ничего не стоит. Во-первых, она ожирела… Я два раза стоял на песке у самых волн и видел, как она выходила из воды, накидывая на себя пеньюар, но, право, ничего, кроме икр, не находил хорошего.

– А! за икры вы сами стоите. Но разве этого мало? – вскрикивал бородач в испанской фуражке. – Наконец, лицо, шея…

– По-моему, уж губернаторша-то куда статнее, нужды нет, что она некрасива лицом.

Глафира Семеновна слушала и удивлялась.

– Что они говорят! Боже мой, что они говорят! – прошептала Глафира Семеновна, обратясь к мужу и доктору, и покрутила головой. – Разбирать по частям женщину, как лошадь!..

– Здесь это зауряд… – тихо отвечал ей доктор. – Сюда за этим приезжают. Здесь все так.

А сзади Глафиры Семеновны уже слышалось:

– Во-первых, у этой гречанки гусиная шея, во-вторых, у ней лошадиное лицо. Да я не понимаю, кто это и выдумал, что гречанки могут быть статны. Вот итальянки – те наоборот.

– Нет, я, кажется, ни за что не решусь здесь купаться, – проговорила Глафира Семеновна. – Уж одно, что нужно пройти мимо тысячи глаз… Мимо сотни биноклей…

– Совсем как сквозь строй… – поддакнул Николай Иванович.

– А все эти пересуды!.. У кого гусиная шея, у кого бычьи ноги.

– Мода, что вы поделаете! – сказал доктор. – Но ведь здесь есть места, где вы можете купаться так, что на вас никто и не взглянет. Около Port des Pecheurs[197], например. Там можно купаться даже без беньеров, потому что там бухточка и даже без прибоя волн. Плавать даже можно, тогда как здесь ведь никакой пловец не проплывет. Но там, в этой спокойной бухточке, почти никто не купается.

– Сраму хотят, – закончил Николай Иванович.

– Именно сраму… Ведь это ужас что такое! – прибавила Глафира Семеновна.

Купальщицы начали выскакивать из кабинов все чаще и чаще. Беньеры были все разобраны. Свободным стоял только один беньер – коренастый старичок с седой бородой клином. Глафира Семеновна тотчас же это заметила и сказала:

– Смотрите, старичка-то беньера никто не берет. Молодые беньеры разобраны, а он без дела.

– Никто, никто. Он совсем без дамской практики. Вот разве детей приведут купать, так его возьмут, – отвечал доктор. – Помилуйте, зачем старика брать, если есть статные молодые красавцы! Здесь поклонение пластике.

А купальщицы все прибывали и прибывали. Некоторые выскакивали из отделения кабинов на Плаж, как кафешантанные певицы на сцену к рампе, припрыгивали и бежали навстречу волнам.

Степенно шли бородатые и усатые мужчины к воде. Эти были по большей части без плащей и все без головных уборов и без купальной обуви. Некоторые докуривали на ходу окурки папирос и сигар. Они шли туда же, где купались и женщины, по дороге останавливались, давали дорогу вышедшим уже из воды женщинам, направлявшимся в кабины одеваться. На мужчин публика как-то мало обращала внимания. Об них совсем и не разговаривали, хотя кое-кто из сидевших на галерее дам и направлял на них бинокли. Впрочем, когда показался один красивый прихрамывающий усач в черном фланелевом купальном костюме, одна дама, влево от Глафиры Семеновны, сказала своей собеседнице по-французски:

– Это испанский капитан. Он недавно дрался на дуэли из-за какой-то наездницы, был ранен и вот теперь хромает. Смотрите, какой красавец!

Слышал или не слышал испанский капитан эти слова, но остановился и сейчас же начал позировать и крутил свой черный ус.

Вышла из воды какая-то черноглазая купальщица с красивыми глазами и распущенной черной косой. Она переходила набережную и направлялась в кабины одеваться, ловко и кокетливо отбрасывая рукой назад пряди своих волос. Двое мужчин, очевидно ожидавшие ее выхода из воды, посторонились и зааплодировали ей. Она поклонилась, весело улыбаясь, и побежала одеваться.

– Да это купанье совсем что-то вроде сцены, вроде представления! Здесь даже и аплодируют купальщицам, как актрисам! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Зрелище… – отвечал доктор. – И, согласитесь сами, зрелище очень занимательное.

XIII

Часовая стрелка на здании городского казино, выходящего своим фасадом на Плаж, где сидели супруги и где в настоящее время было сосредоточено все общество Биаррица, перешла уже цифру двенадцать. Головы и туловища купающихся, виднеющиеся среди обдающих их волн, начали редеть. Женщины спешили выходить из воды и одеваться к завтраку. В воду вбегали теперь только запоздавшие мужчины, чтоб наскоро окунуться перед завтраком в морскую пену. В воде долго они не засиживались и тотчас же выходили вон. В выходящих на Плаж отелях слышались звонки, призывающие обитателей их к завтраку. Доктор Потрашов стал раскланиваться с супругами Ивановыми.

– Пора идти червяка морить, – проговорил он. – Мой больной патрон, я думаю, уже вернулся из теплых ванн и ожидает меня за самоваром.

– Как, у вас есть самовар? – удивился Николай Иванович.

– С собой привезли. Настоящий тульский. Это мой патрон, фабрикант… И бочонок квасу ведер в пять с нами сюда приехал из Москвы.

– Да что вы! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Верно, мадам… – улыбнулся доктор. – Это опять-таки мой патрон… Он не может без квасу… И если бы вы знали, чего ему стоит сохранить этот бочонок с квасом во льду! Здесь лед чуть не на вес золота. Ну, да и то сказать, у денег глаз нет.

– Блажит ваш пациент, блажит, как женщина, – сказала Глафира Семеновна. – И самовар, и квас.

– А что за блажь самовар? – возразил супруг. – Про квас я скажу, что это лишнее, ну а что касается до самовара, то не худо бы и нам его с собой захватывать из России и возить в путешествии. Маленький самовар. Место он немного бы занял в багаже, а иметь его приятно. Ведь вот для меня, например: какое это лишение во время всего заграничного путешествия не пить чая, заваренного по-русски, а тянуть английское прокипяченное варево из чая, напоминающее запаренные веники своим запахом, густое, как вакса. Фу!

– Да вы и здесь можете себе маленький самовар купить за двадцать франков, – сообщил доктор.

– Неужели есть? Неужели здесь продаются русские самовары? – удивленно спросил Николай Иванович.

– Даже два из них на окнах выставлены в магазине русских изделий.

– Да разве есть такой магазин здесь?

– Есть. Вы где остановились?

– В «Готель де Франс».

– Ну так это около вас. Спуститесь только в улицу за мэрию, и вы увидите этот магазин. Там увидите наши нижегородские лукошки, лукутинские ящички и портсигары с изображением на них троек, мчащихся во весь опор, и мужиков, наигрывающих на балалайке. Увидите долбленные из осины табуреты с красной и желтой поливой, увидите наши русские уполовники из дерева.

– Глаша! слышишь? Непременно надо будет зайти в этот магазин, – отнесся супруг к Глафире Семеновне.

– И знаете, для какого употребления служат здесь эти деревянные русские уполовники? – продолжал доктор.

– Нет.

– А вот взгляните на детей на песке. Этими уполовниками играют дети. Они заменяют им лопаточки. Да вот-вот… смотрите…

Николай Иванович и Глафира Семеновна взглянули на двух проходивших под конвоем бонны хорошеньких и нарядно одетых ребятишек и увидели в их руках по уполовнику. Николай Иванович пожал плечами и произнес:

– Думали ли наши русские кустари, что их произведения найдут себе такое применение!

– До свидания! – еще раз поклонился доктор супругам. – Надеюсь, что перед обедом здесь на Плаже опять увидимся?

– Всенепременно. Пойдем осматривать город после завтрака, а потом сюда.

– Город нечего осматривать. Биарриц состоит почти из одной улицы и прилегающих к ней маленьких проулков, совсем коротеньких и спускающихся к морю.

Доктор поклонился и тронулся в путь.

– Счастливец! – кивнул ему Николай Иванович. – Через час будете сидеть за самоваром и вспоминать нашу матушку Россию.

– Больше-с… – ответил доктор, снова останавливаясь. – Сегодня за обедом у моего патрона повар будет угощать нас ботвиньей с тюрбо, из нашего кваса.

– Да ведь здешние французские повара не умеют, я думаю, приготовлять ботвинью.

– А зачем нам повар француз? Мой патрон-фабрикант привез с собой из Москвы русского кухонного мужика, который и ботвинью делает, и дутые пироги печет. Сбираемся даже блины с икрой есть, но забыли захватить с собой из Москвы блинные сковородки, а здесь не можем таких разыскать по посудным лавкам. Впрочем, у моего патрона деньги шальные, он их не жалеет и сковородки собирается заказать на чугунолитейном заводе.

Последние слова доктор досказал уже на ходу и ускорил свой шаг.

– Каков магнат-то! – обратился Николай Иванович к жене. – Русский самовар, квас и даже кухонного мужика с собой из Москвы привез. Да, фабриканты теперь сила! Говорят, какой-то московский фабрикант себе свой собственный парадный вагон построил и уж разъезжает в нем по России, прицепляя его к курьерским поездам, платя дорогам по соглашению. Ну что ж, – сказал он, – надо и нам идти адмиральский час справить.

– Это что же такое? Насчет водки и коньяку? – воскликнула Глафира Семеновна. – Не дам я тебе здесь, в Биаррице, пить крепких напитков. Ведь ты приехал сюда, чтобы убавить свою толщину.

– Да вовсе не насчет водки, а надо позавтракать.

– А, это другое дело. Есть мне давно хочется. Но куда мы пойдем завтракать?

– Да пойдем к себе в «Готель де Франс». Ведь там предлагают нам пансион. Посмотрим, как и чем кормят, и если хорошо, то можно торговаться и насчет пансиона.

– Только чтобы они не мудрили насчет кушанья, – отвечала супруга. – Самые простые блюда – я и буду довольна. А как начнут давать змеиной породы рыб, омаров, улиток, голубей – ну я и не могу.

– А ты им поясни. Пур муа, мол, сельман суп, бифштекс, пуле, то есть курицу, и гляс или компот[198].

– Я и курицу не люблю.

– Ну, яичницу.

– И яичницу не люблю.

– Ну, макароны с сыром.

– Что же макароны! Макароны – тесто.

– Ну, дичь: куропатки, дупеля.

– Есть не могу.

– Тогда что же тебе? Я уж и не знаю.

– Рябчики – это я ем.

– Ну, рябчиков здесь на вес золота не достанешь.

– Окрошки, ботвиньи поела бы, но только ботвиньи с лососиной.

– Тогда уж постарайся познакомиться с фабрикантом доктора Потрашова, и пусть он тебя ботвиньей угостит.

– Да ведь доктор сейчас сказал, что у фабриканта ботвинья с тюрбо, а я тюрбо в рот не беру.

Разговаривая таким манером, супруги поднимались по крутому берегу и направлялись к своей гостинице.

XIV

Супруги Ивановы возвращались домой. Хозяин гостиницы ждал уже их. Он распахнул перед ними дверь, низко им поклонился, улыбаясь, и опять заговорил о пансионе. Услыша слово «пансион», Николай Иванович даже плюнул.

– Да дайте прежде поесть-то! – воскликнул он. – Дайте посмотреть, чем вы кормите! Глаша, переведи ему, – обратился он к жене.

– Апре, апре, мосье. Иль фо дежене, иль фо вуар… е апре[199], – сказала хозяину Глафира Семеновна.

Тот поклонился еще раз и повел супругов в «саль а манже», то есть в столовую.

– Если к столу будут выходить англичане во фраках и белых галстуках – ни за что не останусь здесь жить с пансионом, – сказал супруг. – А то придешь в пиджаке к столу, и смотрят.

– Полно тебе. Не такая здесь гостиница. Это уж сейчас видно. Сам хозяин здесь и за швейцара, и за кого угодно, – отвечала супруга. – А вот надо испытать, чем кормят.

И точно, в столовой уже завтракали человек десять за маленькими столиками, по двое и по трое, но никто парадными костюмами не отличался. Столовая была небольшая, блеском зеркал не отличалась, и прислуга, служившая у столиков, была смешанная: кушанья подавали две горничные в черных платьях и лакей, хотя и во фраке и белом галстуке, но имевший такой вид, что он больше привык к синей блузе и к пиджаку.

– Видишь, – сказала мужу Глафира Семеновна. – Даже табльдота нет, завтракают отдельно за маленькими столиками, и служат вместе с лакеем горничные. Рад?

– Еще бы. Главное, мне уж то приятно, что он без капуля на лбу и без карандаша за ухом. Я про лакея…

– Косматый даже. Какой тут капуль! И имеет вид, что он скорей столяр или слесарь.

– Этого-то нам и нужно. На нашего трактирного шестерку смахивает – и довольно.

Супруги сели за столик, на котором было два прибора и две бутылки вина – красное и белое. Столовая была в первом этаже, столик стоял у окна, и, сидя за ним, можно было видеть все, что происходит на улице. Николай Иванович попробовал вина и сказал:

– Белое вино псиной припахивает, но красное пить можно.

– По мне, хоть бы оба собакой припахивали, так еще лучше, – отвечала супруга.

Подали меню на разрисованной карточке с изображением гномов, тащущих блюда, переполненные яствами. Глафира Семеновна стала рассматривать его и читала.

– Первое – гор девр (закуска), второе – омлет, яичница, третье – бифштекс. Ну это еще есть можно. А вот затем я уж и не разберу, какое это блюдо. Ну да его можно и не есть. С меня довольно. Вот еще сыр имеется и фрюи – фрукты. Вино даром.

– Фрукты здесь должны быть хороши. Ведь в фруктовое царство приехали, – заметил Николай Иванович, прихлебывая из стакана красное вино.

– А ты уж, голубчик, полбутылки вина успел выпить?! – воскликнула супруга. – Ловко!

– Ну и что ж из этого? Сама же ты прочла, что вино даром.

– Однако ты еще кусочком еды не успел окрупениться.

Подали штук шесть креветок, по кружочку масла толщиной в лист бумаги и четыре тоненьких ломоточка колбасы.

– На трех тарелках, а есть нечего, – сказал супруг.

– Тарелками-то за границей только и берут. Это тебе должно быть известно. Не в первый раз уж путешествуешь, – отвечала супруга, придвинула ему тарелочку с креветками и прибавила: – Этих гадов ты можешь всех съесть, мне не надо.

– Да ведь это те же раки.

– Раки красные бывают, а это какие-то розовые с белым.

– Такие маленькие, что не знаешь, что в них и есть.

– Ешь, ешь. Сам же ты хвастался, что за границей надо есть что-нибудь особенное, местное, чего у нас нет.

– Не люблю я такую еду, которую надо в микроскоп рассматривать. Уж есть, так есть. А тут не знаешь, как и скорлупу с них снять.

Появилась яичница. Николай Иванович наложил себе на тарелку половину того, что подали, и проговорил:

– Спасибо, что хоть яичницей-то по количеству не обидели.

– Ты уж, кажется, бутылку красного-то вина прикончил? – удивилась супруга.

– Да ведь пить, душечка, хочется. А только где же прикончил? В бутылке еще осталось.

Явился бифштекс, но кусочки его были так малы, что Николай Иванович надел на нос пенсне и сказал:

– Боюсь, что без пенсне вместо куска в пустое место вилкой попаду.

– Мне довольно, – отвечала супруга. – Ты забываешь, что ведь это не обед, а только завтрак.

– Однако, матушка, мы сегодня по Плажу как скаковые лошади бегали, осматривая местность.

– Да ведь еще тебе будет какое-то неизвестное блюдо. Можешь и мою порцию съесть.

Подали неизвестное блюдо. Это было что-то мясное, темное, с маленькими позвоночными костями, под темным, почти черным, соусом и заключавшееся в металлическом сотейнике. Глафира Семеновна сделала гримасу и отодвинула от себя сотейник к мужу. Тот взял вилку, поковырял ею в сотейнике, потом понюхал приставший к вилке соус и сказал:

– Какой бы это такой зверь был зажарен?

– Ешь, ешь, – понукала его супруга. – Сам же ты хвастался, что за границей любишь есть местные блюда, чтоб испытать их вкус.

– Верно. Но я прежде должен знать, что я пробую, а тут я не знаю, – проговорил супруг. – Кес ке се?[200] – спросил он горничную, указывая ей на сотейник с едой.

Та назвала кушанье.

– Глаша, что она сказала? Ты поняла, какое это кушанье? – обратился он к супруге.

– Ничего не поняла, – отвечала та и опять заговорила: – Ешь, ешь, пробуй. В Петербурге ведь ты хвастался приятелям, что в Марсели лягушку ел.

– Пробовал. Это верно, но тогда я знал, что передо мной лягушка. А это черт знает что такое! Что это не лягушка – это сейчас видно. Вот эти позвонки, например… Смотри, у лягушки разве могут быть такие позвонки! Видишь?

Николай Иванович выудил кусок кости на вилке. Глафира Семеновна брезгливо отвернулась.

– Ну вот! Стану я на всякую мерзость смотреть! – проговорила она.

– Здесь, во Франции, кроликов едят. Не кролик ли это? Как кролик по-французски?

– А почем же я-то знаю!

– Да ведь это самое обыкновенное слово и даже съедобное. Сама же хвасталась, что все съедобные слова знаешь.

– У нас в Петербурге слово «кролик» не съедобное слово, а я всем словам в петербургском пансионе училась.

– А то, может быть, заяц? Зайчину и в Петербурге едят. Как заяц по-французски?

– Знала, но забыла. Ты будешь есть или не будешь? – спросила мужа Глафира Семеновна. – А то сидишь над сотейником и только бобы разводишь.

– Если бы знал, что это такое, – попробовал бы.

Горничная давно уже стояла у стола, смотрела на супругов, не дотрагивающихся до блюда, и недоумевала, оставить его на столе или убирать.

– Кес ке се? – снова задал ей вопрос Николай Иванович. – Кель анималь?[201]

– Le lièvre, monsieur…[202] – был ответ.

– Гм… Са? Воля са?[203] Такой зверь?

Николай Иванович сложил из пальцев рук зайца с ушками и лапками и пошевелил пальцами.

– Oui, oui monsieur… – утвердительно кивнула горничная, рассмеявшись.

– Заяц! – торжествующе воскликнул Николай Иванович. – Ну, зайца я не буду есть, я знаю его вкус.

И он отодвинул от себя сотейник, кивнул горничной, чтоб та убирала его.

– Соте из зайца очень вкусное кушанье, монсье. Напрасно вы его не кушаете, – сказала горничная, прибирая блюдо.

Услыша от нее раз сказанное французское слово «льевр», Глафира Семеновна сама воскликнула:

– Льевр, льевр! Теперь я вспомнила, что «льевр» – заяц! Нас учили.

– Ну вот видишь…

Николай Иванович налил себе в стакан остатки вина и выпил его, как бы вознаграждая себя за труд разгадывания кушанья.

Супруга взглянула на пустую бутылку и покачала головой.

Подали сыр и фрукты.

XV

Лишь только супруги вышли после завтрака из столовой и стали подниматься к себе в комнату во второй этаж, как их догнала горничная и сообщила им, что с ними желает говорить «мадам ля проприетер», то есть хозяйка гостиницы.

– Что такое у ней стряслось? – воскликнул Николай Иванович. – Неужели опять пансион?

Но хозяйка стояла уже тут. Это была пожилая женщина в кружевном фаншоне на голове, с крендельками черных с проседью волос на висках. Она приседала перед супругами, спрашивала, как им понравился завтрак, и супруги опять услышали в ее речи слово «пансион».

– Тьфу ты пропасть! Вот надоели-то с этим пансионом! – проговорил Николай Иванович, разводя руками. – Оголодали они здесь, что ли! Глаша, скажи ты ей, что прежде нужно прожить хоть день один, пообедать и уж потом разговаривать о пансионе, – обратился он к жене.

– Апре, мадам, апре. Иль фо дине… иль фо вуар. Апре дине[204], – сказала ей Глафира Семеновна.

– Bon, madame… Merci, madame… – поклонилась француженка и стала спускаться по лестнице.

– Переоденусь в другое платье, попроще… – сказала Глафира Семеновна, входя к себе в комнату. – Не перед кем здесь щеголять. Я думала, здесь все по последней моде в шелка разодеты, а здешние дамы в самых простых платьях разгуливают. И шляпку эту с высокими перьями не одену. Еще ветром, пожалуй, сдунет в море. Давеча ее у меня на голове как парус качало.

Супруга начала переодеваться. Супруг сел в кресло и задремал. Вскоре послышалось его всхрапывание.

– Николай Иваныч! Да ты никак спишь? – воскликнула Глафира Семеновна.

Она уже прикалывала к косе другую шляпку, низенькую, с бантами из разноцветного бархата и кусочком золотой парчи, наброшенном сбоку.

Супруг очнулся.

– Стомило немножко… – проговорил он. – Но я готов… Идти куда-нибудь, что ли?

– Да само собой. Не для того мы сюда приехали, чтобы спать. Надо идти город осматривать. Я уж переоделась. Надевай шляпу, и пойдем.

Позевывая и покрякивая, супруг поднялся с кресла. Ему сильно хотелось спать, но он повиновался.

Супруги вышли из гостиницы и пошли по улице, останавливаясь у окон магазинов, где за стеклами были размещены разные шелковые и кружевные товары. Были и магазины с безделушками, с местными «сувенирами» в виде видов Биаррица, изображенных на раковинах, на веерах, на тамбуринах.

– Вот этих безделушек надо непременно купить, чтобы потом похвастаться в Петербурге, – сказала супруга. – Смотри, какая прелесть веера, и всего только полтора франка. Вон и цена выставлена. Потом надо купить… Чем славится Биарриц? – спросила она мужа.

– Да почем же мне-то знать? – отвечал супруг. – Если уж ты не знаешь, то я и подавно.

– Вот надо узнать у доктора, чем Биарриц славится, и тоже купить для воспоминания.

– Купим, – проговорил супруг, отошел от окна и нос с носом столкнулся с рыжебородым человеком в белом фланелевом костюме и серой шляпе, воскликнув: – Валерьян Семеныч!

Это был тот самый петербургский купец-лесник Оглотков, которого он уже видел сегодня утром из окна своей гостиницы. Оглотков остановился и проговорил:

– Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдется. Какими судьбами здесь?

– Приехали из Петербурга сюда себя показать и людей посмотреть.

– Вот и мы то же самое. Когда вы приехали?

– Вчера. Вот позвольте вас познакомить с моей супругой: Глафира Семеновна, мосье Оглотков.

Рукопожатие.

– И я здесь с супругой, – сказал Оглотков. – Но мы здесь уже больше двух недель мотаемся и через недельку сбираемся уезжать.

– Где же жена-то?

– Утром купалась, после завтрака раскисла и теперь дома в дезабилье отдыхает. А я бегу теперь голубей стрелять.

– То есть как это голубей стрелять? – удивился Николай Иванович.

– А здесь у нас уже такая английская затея. Голубей стреляем. Пари держим, – отвечал Оглотков и погладил рыжую бороду.

– Да вы-то разве англичанин? Ведь вы, кажется, ярославского происхождения-то.

– Да, наш папашенька действительно славянин с берегов Волги, но мы-то уж здесь живем совсем по-английски. Впрочем, в нашем обществе не одни англичане. У нас князь Халюстин, граф Жолкевич, генерал Топтыгин… Есть даже принц немецкий… Вот уж фамилию-то я его не могу выговорить… Гау-Гау-Альт… Вот так что-то… Фамилия какая-то трехэтажная… Ну и много другой аристократии. У нас все аристократы.

– Так… Стало быть, здесь в аристократы записался? – спросил Николай Иванович.

– Нельзя. У нас общество такое… Мы остановились в такой гостинице… У нас и обед даже не в семь часов, а в восемь, и выходим мы к столу во фраках и белых галстуках. Перед обедом у нас «файф-о-клок», – рассказывал Оглотков.

– Это что же такое? – спросил Николай Иванович.

– Переодеваемся в смокинг и пьем чай. Нам в это время делают визиты.

– Фю-фю-фю!..

– Что же тут свистеть-то? Вечером мы в казино. Там у нас иногда концерты, иногда игра. В баккара все больше играем. Дамы в лошадки…

– Это, стало быть, как в Ницце… такое же казино?

– Вот-вот… Вы еще не записались членами? Советую записаться, – сказал Оглотков.

– Это куда? Чтобы во фраках и в белых галстуках обедать? Благодарю покорно, – отвечал Николай Иванович. – Я рад-радехонек, что нашел такую гостиницу, где этого не водится.

– Нет-нет. Я говорю про казино. В казино записаться членом. Вы и ваша супруга. Вот там и будем встречаться. Там познакомим и наших жен друг с другом.

– Ах, в казино-то записаться! Пожалуй… Впрочем, ведь можно и так ходить, гостями.

– Дороже… И опять же шик не тот. Тону такого нет. А мы если, стало быть, теперича члены с супругой, то входим туда как хозяева… Иногда по два, по три раза в день ходим. Вот, например, сегодня… Сегодня у нас там в три с половиной часа дня концерт классической музыки. Исполнена будет оратория… Вот уж какая оратория, я забыл, а только оратория… Жена знает. Приходите.

– Да ведь это я знаю… – сказал Николай Иванович. – Это ведь на скрипицах душу вытягивать начнут.

Оглотков пожал плечами.

– Правильно… что говорить! – произнес он. – Но зато модно… На аристократический манер… Все здешнее высшее общество там увидите. Одних княгинь разных будет штук пять-шесть.

– Нет, уж мы лучше вечером придем. Придем в лошадки поиграть.

– Конечно же, лучше вечером, – поддакнула мужу Глафира Семеновна.

– Мы с женой и вечером будем. Вот там, мадам, я вас и познакомлю с своей супругой. А теперь до приятного… – раскланялся Оглотков. – Побегу голубей стрелять. И так уж опоздал.

Он пожал руки супругам и ускоренным шагом пошел по тротуару, помахивая тростью с серебряным набалдашником в виде шара.

Николай Иванович посмотрел ему вслед, кивнул и сказал супруге:

– Каков английский аристократ! А еще года три тому назад, когда его отец-покойник был жив, так за обедом все они из одной чашки щи хлебали, а за фрак-то тятенька выволочку бы дал, если бы во фраке его увидел.

– Цивилизация… – отвечала Глафира Семеновна.

XVI

Оставшись на улице одни, супруги почувствовали какое-то сиротство. Они взглянули друг на друга, и Николай Иванович спросил жену:

– Куда ж мы теперь?..

– Да пойдем дальше по этой улице. Доктор Потрашов давеча говорил, что и весь Биарриц-то состоит из одной улицы.

Они, шаг за шагом и останавливаясь у окон магазинов, кондитерских и парикмахерских, прошли всю улицу Мэрии и продолжение ее – улицу Мазагран, свернули в рынок, где продавались съестные припасы, побывали на почте, находящейся против рынка, и уперлись в берег моря, где уже кончалась улица Мазагран. Перед ними была бухточка Порт Вье с зданием теплых ванн у самой воды. Здесь они спустились к воде. В тихой бухточке со стеклянной синей поверхностью, совершенно без всякого прибоя, купались двое мужчин. Никто на них не смотрел, да и никого на берегу не было. Только старуха-прислужница из теплых ванн развешивала для просушки купальное белье на веревку.

– Вот оно, скромное-то купальное место, про которое говорил доктор Потрашов, – заметил Николай Иванович. – Сюда купаться завтра и приду.

– А ты слышал, что нам нужно прежде приучить себя к морской воде теплыми ваннами? – отвечала супруга.

Супруги свернули направо и пошли по хорошо обделанной камнем набережной, висящей над морем. У берега виднелись скалы самой причудливой формы, выставившиеся из воды и обливаемые наскакивающими на них пенистыми волнами. Вот Rocher de la Vierge, дальше других скал выдавшаяся в море островком и соединенная со скалистым берегом мостиком. На вершине скалы стояла статуя Девы Марии, и к ней вела высеченная в камне лестница с перилами.

– Надо зайти посмотреть, – сказал Николай Иванович, и они стали перебираться на скалу.

Вид со скалы на город был восхитительный. Глафира Семеновна, запасшаяся биноклем, тотчас же стала любоваться видом. Вокруг плескались волны. Насмотревшись на город, расположенный по берегу террасами, стали смотреть в необозримую даль океана. Николай Иванович тотчас же произнес:

– Вот откуда бы хорошо написать письмо в Петербург свояку Петру Васильевичу, чтобы похвастаться перед ним. «Стоя на скале в Атлантическом океане, приветствуем тебя и Марью Семеновну! Вокруг нас бушуют дикие волны, и над нашими головами слышен зловещий крик чаек…»

– Ну довольно, довольно… – прервала его импровизацию супруга. – Чаек-то как раз и нет.

– Нет, я все-таки уж вечером дома напишу. «Вдали виднеется парус погибающего в волнах судна. Киты, чуя добычу, играют в необозримом пространстве… – продолжал он импровизовать. – Глафира Семеновна, ухватившись за меня…»

– Нет, уж ты, пожалуйста, меня-то хоть не путай… – перебила супруга.

– Отчего? Пущай… Тебя ведь теперь вся родня считает за всемирную путешественницу. Пусть знают, что ты на скале в Атлантическом океане стояла.

– Нет, нет, нет! Я прошу тебя… Через это только зависть и потом ссоры…

Глафира Семеновна продолжала наводить бинокль на берег.

– Вон доктор идет… Доктор! Доктор! – замахала она ему зонтиком.

Доктор остановился на берегу, и супруги перешли к нему со скалы.

– Приехала какая-то красавица-испанка из Сан-Себастьяно и завтра будет купаться. Я сейчас был в казино, так там только и говорят об этом, – сообщил доктор. – Запасайтесь завтра биноклями, когда выйдете перед завтраком на Плаж.

– Всенепременно… – отвечал Николай Иванович.

Супруга грозно сверкнула в его сторону глазами.

– Гуляете? – спросил доктор.

– Да, осматриваем здешние достопримечательности, – сказали супруги.

– Достопримечательностей-то здесь только нет. Разве вот… Видите вы этот замок? – указал доктор. – Он называется Вилла Менье…

– Ну и что же в нем достопримечательного?

– Он построен из шоколада.

– Как из шоколада? Да что вы говорите! Как же он не растает от дождей? – удивилась Глафира Семеновна. – Я видела на выставке стол из шоколада, статую, но чтоб дом…

– Доктор шутит, а ты и поверила, – улыбнулся супруг.

– Нет-нет, прямо из шоколада, из шоколадных плиток, проданных фабрикой Менье. Это замок шоколадного фабриканта Менье… Когда вы ехали сюда в Биарриц по железной дороге, видели вы тысячи синих вывесок с фирмой Менье, прибитых на станциях, полустанках и всех попадающихся по пути строений? На синем белыми буквами.

– Ах, да-да… ужас сколько!

– Вот эти-то объявления и рекламы и помогли выстроить такой великолепный домик.

– Ну, я теперь понимаю. Замок выстроен на деньги, нажитые на шоколаде! – проговорила Глафира Семеновна.

Доктор улыбнулся:

– Здесь есть замок американского миллионера, замок королевы сербской, но шоколадник и их перехвастал по роскоши своего замка. Смотрите, какой сад, какой цветник…

Они подошли к самому замку и остановились перед решеткой сада, с лужайкой, идущей в гору и изукрашенной ковровыми клумбами цветов.

– А ведь когда-то, говорят, бегал в белой куртке с ящиком за плечами и продавал шоколадные плитки вразноску, – рассказывал доктор про владельца замка. – Теперь же крупный акционер той железной дороги, по которой вы приехали.

– Ну, этим нас не удивишь, – сказал Николай Иванович. – У нас в Москве есть достаточно миллионеров, бывших когда-то коробейниками.

Они миновали Port des Pecheurs – бухточку с молом, где пристают с своими лодками рыбаки. Тут же на моле сидели, свесив ноги, и рыболовы-любители с длиннейшими удочками. Тут была смесь племен, наречий, состояний. Удили босоногие мальчишки в рваных куртках и замасленных фуражках блином, удили элегантные англичане в клетчатых пиджаках и белых шляпах с двумя козырьками – на лоб и на затылок, щеголяя изящными удочками. Сидели французы-блузники из мастеровых; солидные, сосредоточенные буржуа с черепаховыми и золотыми пенсне на носу; дети в матросских костюмах, в сопровождении гувернанток, стоявших сзади их; какой-то седой старик, все чертыхавшийся по-немецки на рыбу, которая то и дело срывала у него с крючка наживку из тельца улитки; два баска в соломенных шляпах с широчайшими полями, прикрепленных к подбородкам, без жилетов, в панталонах, держащихся на одной подтяжке. Был и наш бородатый русак в сером пиджаке, национальность которого сейчас же можно было узнать по поплевыванию на крючок при прикреплении к нему наживки.

Сзади удящих стояла глазеющая публика. Остановились посмотреть на рыбную ловлю и супруги, сопутствуемые доктором.

XVII

Рыба ловилась плохо, как и всегда у удильщиков, сидящих в компании. Попадалась по большей части мелкая, серебрящаяся макрель и изредка та крупноголовая, тоже чешуйчатая рыба, которую французы называют «волком» (loup). Удильщики тотчас же отцепляли рыбу от крючков и бросали ее каждый в свою корзинку. Наибольшая удача была для баска в широкополой шляпе и с давно не бритой бородой, которая засела густой щетиной на его щеках и подбородке. На баска взирали все с завистью. Но вот пришел католический священник в черном подряснике и круглой шляпе. Он был с удочками, корзинкой с крышкой и жестянкой с наживками. Баск и сидевший с ним рядом мальчик в шляпе с надорванными в нескольких местах полями тотчас же раздвинулись и дали священнику место. Тот сел на мол, свесив к воде длинные ноги, обутые в башмаки с серебряными пряжками, и только что закинул удочку, как тотчас же вытащил довольно крупную рыбу.

– Тьфу ты, пропасть! Попам везде счастье! – воскликнул по-русски бородач в серой парочке, плевавший на крючок. – Только пришел, как уж и с рыбой.

Священник торжествующе спрятал рыбу в корзинку и только что закинул свою удочку еще раз, как у него снова клюнуло.

– Опять? Ну, поповское счастье! – продолжал по-русски бородач в серой парочке.

Супруги переглянулись друг с другом, и Николай Иванович шепнул:

– Земляк-то наш как сердится!

Священник медленно вытягивал из воды лесу. На этот раз показалась не рыба, а какой-то темно-бурый комок, с первого раза казавшийся похожим на гигантскую жужелицу, как бы обмотанную потемневшими водорослями. Эти водоросли шевелились, вытягивались и извивались. Удившие и смотревшая публика захохотали.

– Что это такое? – спросил доктора Николай Иванович.

– Каракатица. Здесь их много.

Глафира Семеновна, заметив извивающиеся, выходящие из головы каракатицы щупальцы, пронзительно воскликнула: «Ах, змеи!» – отскочила от удящих и опрометью бросилась бежать по набережной. Супруг и доктор Потрашов побежали за ней.

– Что с вами? Что с вами? – кричал ей доктор.

– Она змей видеть не может. С ней делаются даже какие-то конвульсивные содрогания, – отвечал супруг.

– Да это вовсе не змеи, это каракатица, чернильная рыба.

– Она даже угрей и налимов боится.

Николай Иванович и доктор подбежали к Глафире Семеновне. Она уже сидела на скамейке и, слезливо моргая глазами, смотрела в морскую даль.

– Чего вы испугались? Это вовсе не змеи. Это каракатица, самое невинное животное, – проговорил доктор, садясь с ней рядом.

– Но ведь я видела, как что-то извивалось… Фи!

– Ноги каракатицы, или, лучше сказать, щупальцы. Вот они и извивались. Это животное головоногое, как его называют, – рассказывал доктор. – Самое безобидное животное, никогда ни на кого не нападающее, кроме мелкой рыбешки, ракушек и креветок. Вот какому-нибудь зубастому морскому хищнику каракатица неприятна. Спасаясь от него, она тотчас выпустит из себя вонючую, черную, как чернило, жидкость, и хищник, ошеломленный вонью и темнотой воды, останавливает свое преследование, а каракатица в это время спасается. От способности испускать из себя черную жидкость ее иные и зовут чернильной рыбой.

Доктор Потрашов приготовился прочесть целую лекцию о каракатице, но Николай Иванович его перебил:

– Вот и отлично. Теперь по крайности будем знать, какая такая эта самая каракатица. А то у нас каракатица вроде ругательного слова. Сам говоришь иногда про кого-нибудь: «Ах ты каракатица!» А что такое каракатица, до сих пор не знал.

Глафира Семеновна улыбнулась.

– Одну нашу знакомую мы все зовем каракатицей, – отвечала она, взглянула на мужа и прибавила: – Пелагею Дмитриевну. Она такая смешная, на коротеньких ножках, и рот до ушей.

Они поднялись со скамейки и пошли по Плажу. Глафира Семеновна успокоилась и спрашивала Потрашова:

– Где бы нам, доктор, начать завтра утром брать теплые ванны?

– Да вот… – и доктор указал на двухэтажное строение, приютившееся внизу, под самой набережной около воды. – Только зачем вам брать теплые? Возьмите тепловатые.

– Будто это не все равно? – спросил Николай Иванович.

– Тепловатые прохладнее теплых. Здесь градусники децимальной системы – ну, возьмите двадцать шесть градусов, двадцать пять.

– Тут мужские и женские ванны? – спросила Глафира Семеновна.

– Здесь пол вообще не разделяется. Вы видите, и в открытом-то море купаются мужчины и женщины вместе.

– Нужно вперед записаться или можно и так?

– Прямо приходите и закажите себе ванны. Вам отведут один кабинет, а мужу вашему другой. Ванна стоит франк и двадцать пять сантимов. Впрочем, в верхнем этаже, кажется, обстановка получше и стоит полтора франка.

– Вот в полтора франка и пойдем.

– Там есть консультация врача, и стоит это два франка, но зачем вам консультация? Да и врач-то этот, кажется, сомнительный.

– Ну что тут! Поконсультируемся. Важная вещь – два франка! Два франка я, два франка она – четыре франка! Уж приехали на морские купанья, так надо все испытать. Пускай наживаются.

Часы показывали еще только около трех. На Плаже не было особенного многолюдия. Только ребятишки усеивали своими пестрыми костюмами песок у воды и делали берег похожим на цветник. Пестроту прибавляли няньки и мамки-кормилицы, одетые в национальные костюмы разных департаментов Франции и обвешанные яркими разноцветными лентами. Был морской прилив, песчаная полоса берега у воды сузилась, а потому детские толпы были теперь теснее, чем утром. Слепые певцы надсажались, распевая арии и аккомпанируя себе на мандолинах. Был и скрипач, выводивший смычком убийственные ноты, был даже кларнетист. Сидели и так слепые нищие, сидели на стульях и побрякивали раковинами с положенными в них медными монетами, приглашая гуляющих к пожертвованию. У некоторых слепых на груди были прикреплены докторские свидетельства в рамках, объясняющие, что сбирающий подаяние действительно слеп, и даже объясняющие, вследствие каких причин он ослеп. Одни слепые нищие были с провожатыми женщинами или мальчиками, у других были собаки, пуделя, привязанные к ножкам стульев. Бросалось в глаза, что все эти нищие были прилично и даже франтовато одеты.

– Сколько слепых-то! – вырвалось у Глафиры Семеновны, и она сунула одному из них полфранка.

– И хорошо здесь собирают, – отвечал доктор. – В особенности щедро им русские подают. Здешние нищие откровенны. Я разговаривал с ними, и они говорят, что времени лучшего, как русский сезон, для них нет. Вы вот будете в воскресенье в русской церкви у обедни, так посмотрите, сколько там на паперти нищих стоит! Я пришел в первый раз туда и подумал, что я на русское кладбище попал. Да вот вам мальчик при этом слепом старике. Я думал, что он старику внуком приходится и, разговаривая с мальчиком, назвал старика его дедушкой – гран-пер. Мальчик улыбнулся и отвечал мне: «Нет, он мне не дедушка, он мой хозяин, а я его доместик – слуга». Ах, так ты и жалованье получаешь? – спросил я его шутя. «Да, он мне платит франк в день и дает мне два завтрака и обед». И мальчик сказал мне правду. А вот и еще сорт нищенства, – указал доктор на проходящего старика. – Продавец.

Старик нес ящичек, перекинутый на ремне через шею. В ящике лежало несколько карандашей, шпильки, две пачки конвертов и почтовая бумага.

– Да ведь и у нас есть такие нищие, – заметил Николай Иванович.

– Нет-с… Посмотрите ему на спину.

На спине старика висела дощечка, и на дощечке крупными буквами было написано: «Grand-père Isidor Court, né à 1804».

– «Дедушка Сидор Кур, родился в тысяча восемьсот четвертом году», – перевел доктор и спросил супругов: – Есть у нас на Руси что-нибудь подобное?

XVIII

Перед обедом, в пятом часу, Плаж стал оживляться. Показались дамы, утренние купальщицы, значительно уж подпудренные и подкрашенные и в сопровождении маленьких собачонок. И каких-каких собак тут только не было! Мохнатые и гладкие, с обрезанными ушами и с стоячими ушами, с хвостом, стоящим палкой кверху, голым и с кисточкой на конце, и с хвостом пушистым, опущенным книзу, как у барана. Все собаки исключительно были маленькие, ни к какой известной породе не принадлежали и отличались только своим курьезным видом, показывающим, что они побывали в руках парикмахера, который и придал им этот вид. Некоторые собаки были в попонках, хотя вовсе не было холодно, некоторые с бубенчиками на ожерелках, а одна черненькая так даже в белом кружевном воротничке. Глафира Семеновна увидала ее и рассмеялась.

– Смотрите, смотрите, какая франтиха идет! Даже в гипюровых кружевах… – сказала она.

– Здесь собаки ценятся не по породе, а по их безобразию, – заметил доктор. – Курьезными собаками часто обращают на себя внимание и нарочно для этой цели водят их с собой…

– Полноте.

– Уверяю вас. Здесь прогуливалась дней пять-шесть тому назад одна парижская дама «из легких», нарочно приезжавшая сюда в Биарриц.

– А разве есть здесь такие? – быстро спросил Николай Иванович.

– И сколько! – отвечал доктор. – Да вот, если вы сегодня вечером будете в казино, так увидите их. Они являются туда часов в одиннадцать, и там у них происходит что-то вроде биржи. Так вот эта дама… Она теперь, кажется, уехала обратно в Париж… Так вот эта дама гуляла здесь по Плажу с беленькой собачкой, у которой ушки, мордочка, передние лапы и хвост были окрашены в розовый цвет. Хозяйка, одеваясь на прогулку, сама притиралась кармином и тем же кармином мазала и собачонку. Даму эту так и звали: «мамзель с розовой собачкой». Цель была достигнута. По курьезной собачонке ее знали все. Потом…

– Позвольте… – остановила доктора Глафира Семеновна. – Вы говорите, что эти дамы устроили биржу в казино. А один наш русский знакомый часа два тому назад рассказывал, что в казино собирается только цвет здешней аристократии.

– Да, но эта аристократия дольше одиннадцати часов там не остается, а с одиннадцати начинаются свободные нравы. Ну, да вы вечером увидите. А! Вот и мой патрон вылез из своей берлоги на Плаж… – сказал доктор.

– Московский фабрикант? – спросили супруги Ивановы.

– Да-да… Максим Дорофеич Плеткин. Вот и его два прихлебателя с ним: один в качестве шута, а другой в качестве льстеца. Шута и льстеца с собой на свой счет привез. «Не могу, говорит, быть в одиночестве, нужна компания».

Показалась колоссального роста жирная фигура в горохового цвета пальто нараспашку и в московского образца картузе с белым чехлом. Фигура шагала ногами как поленьями, опираясь на палку, и колыхала животом. Широкое красное лицо фигуры, обрамленное жиденькой полуседой бородкой, улыбалось во всю ширину. Справа его шел черноусый, с помятым лицом пожилой мужчина в кургузом сером пиджаке и малиновом галстуке и что-то нашептывал; слева шагал толстенький, коротенький, тоже уже не первой молодости человек на кривых ножках, с маленькими бачками на прыщавом лице. Он был в испанской фуражке, и на плечах его была накинута бурая, сильно потертая пальто-крылатка, по которой за границей всегда узнают русских. Коротенький человек тоже шевелил губами, что-то рассказывая.

– Который же льстец и который шут? – поинтересовался Николай Иванович.

– Шут в крылатке. Это актер, провинциальный комик, – отвечал доктор. – А на обязанности усача лежит только славить патрона. Вез наш Максим Дорофеич сюда в Биарриц и одну из своих дам сердца, но по дороге поссорился с ней и из Смоленска прогнал ее обратно в Москву.

Плеткин и его компания поравнялись с супругами и доктором.

– Прогуливаетесь? – встретил Плеткина доктор вопросом. – Ну, вот это и хорошо. А то сидеть и киснуть у себя дома вам просто на погибель. Дышите скорей морским-то воздухом, дышите, да уж не присаживайтесь на стулья-то, а гуляйте.

– Ладно, – проговорил Плеткин с одышкой и махнул ему рукой.

– Максим Дорофеич сейчас обыграл меня на круглом бильярде в кафе, – сообщил доктору льстец.

– Нарочно поддался, так как же не обыграть, – пробормотал Плеткин и отдулся.

– Нет, ведь на круглом бильярде я не мастак играть, – оправдывался льстец.

– И бильярд хорошо для моциона, – сказал доктор. – Но морской воздух куда лучше. Двигайтесь, двигайтесь. Хорошенько двигайтесь теперь.

– Сейчас шар полетит. Максим Дорофеич заказал итальянцу воздушный шар пустить, – сообщил доктору шут.

– Ну что ж, посмотрим и мы на шар. Не стойте, не стойте на одном месте. Двигайтесь. Господа, не давайте садиться Максиму Дорофеичу, – обратился доктор к шуту и льстецу и кивнул Плеткину, прибавив: – А я к вам сейчас вернусь.

Плеткин и его спутники зашагали.

– Какой это такой шар он заказал? – спросил доктора Николай Иванович.

– Большой бумажный шар, наполняемый гретым воздухом. Тут на Плаже каждый день перед обедом появляется бродячий итальянец-фокусник. Он и фокусы ручные желающим показывает, он и шары пускает. Чтобы пустить шар, он берет пять франков. Иногда эти пять франков подносят итальянцу гуляющие по Плажу вскладчину, а иногда этот шар заказывает кто-нибудь один из щедрых. Вот сегодня наш Плеткин и заказал шар, – пояснил доктор и стал откланиваться супругам Ивановым, чтобы идти к Плеткину. – Надеюсь, вечером встретимся в казино? – спросил он.

– Да уж надо, надо побывать, – отвечал Николай Иванович. – Посмотрим, что за казино такой.

– Интересного мало, кто в баккара не играет, но все бывают.

Доктор поклонился, и супруги Ивановы расстались с ним.

Вскоре супруги увидали в конце Плажа, около ворот во дворе «Готель де Пале» большой красный шар, возвышающийся над толпой окружающих его ребятишек. Они подошли к толпе и увидали посреди ее жиденького человечка с клинистой бородкой, в клетчатых брюках и замасленном бархатном пиджаке. Бормоча что-то без умолку на ломаном французском языке, он жег под бумажным шаром губку, пропитанную керосином. Шар наполнялся горячим воздухом, разбухал и увеличивался в своем объеме. Но вот шар наполнился. Итальянец привязал к нему два флага из бумаги – русский и французский – и перерезал нитки, которыми он был привязан к большой гире, лежавшей на земле. Шар взвился и полетел в голубое небесное пространство. Ребятишки зааплодировали и закричали ура. На Плаже остановились и взрослые гуляющие и, задрав головы кверху, смотрели на шар, кажущийся все меньше и меньше. Смотрели и супруги Ивановы, следя за шаром.

– Quelque chose pour le balonieur, madame![205] – раздалось над самым ухом Глафиры Семеновны.

Она обернулась. Перед ней стоял итальянец в клетчатых брюках и держал створку большой раковины, приглашая к пожертвованию. Не удовольствовавшись пятью франками, данными ему Плеткиным, он собирал и доброхотную лепту с зрителей.

Николай Иванович дал полфранка.

– Однако, не пора ли нам к обеду? – сказал он супруге. – Скучно здесь.

– Что ты! – воскликнула та. – Еще только пять часов, а здесь обедают в семь.

Но тут опять подошел к ним доктор Потрашов.

– Ну, вот и шар видели, – проговорил он. – Не надоело вам еще на Плаже?

– Да вот мужу уж надоело, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да, сегодня здесь скучновато, потому что в казино теперь концерт классической музыки и половина публики там. Подождем полчаса, и я вас поведу к Миремону.

– Что это за Миремон? – задал доктору вопрос Николай Иванович.

– Здешний знаменитый кондитер на улице Мазагран. В шестом часу у него в кондитерской собирается все здешнее высшее общество пить шоколад и кушать сладкие пирожки.

– Это перед обедом-то? Да ведь аппетит испортишь.

– Совершенно верно, но у здешней аристократии вошло это как-то в обычай… – пожал плечами доктор. – Ну, можете не кушать там, а только купить десяток пирожков, унести их домой, а посмотреть-то вам общество надо, чтобы познакомиться с здешней жизнью.

– Надо, надо… – подтвердила Глафира Семеновна. – Ведите нас, доктор.

– К вашим услугам. Мой патрон тоже туда собирается пройти.

Доктор пошел рядом с супругами.

XIX

По правую и по левую сторону улицы Мазагран, против кондитерской Миремон, выстроились парные экипажи. В них приехали в кондитерскую люди биаррицкого высшего круга. Кучера, по местной моде в лакированных черных шляпах, в черных куртках с позументами нараспашку и в красных жилетах, покуривали на ко`злах папиросы. Против кондитерской на тротуаре стояли зеваки и смотрели в распахнутую настежь дверь на сидевшую за столиками публику. Супругам Ивановым и доктору Потрашову, подошедшим к кондитерской, пришлось проталкиваться сквозь толпу, чтоб попасть в кондитерскую. В кондитерской, представляющей из себя всего одну большую комнату, все столики были заняты. Проголодавшиеся перед обедом посетители с каким-то остервенением пожирали сладкие пирожки. Перед многими были чашки с шоколадом. Некоторые, которым не хватило места, ели пирожки стоя, прислонившись к прилавку и держа блюдечко с пирожками в руках. Большинство явилось сюда с концерта классической музыки, бывшем в казино. Некоторые дамы были еще под впечатлением выслушанных музыкальных пьес и в разговоре друг с дружкой закатывали под лоб глаза и восклицали:

– C’est délicieux! C’est fameux![206]

Супруги быстро окинули взорами помещение. Прежде всего им бросилась в глаза несколько сгорбленная тщедушная старушка, вся в черном, с митенками на руках, с желтым лицом и вострым носом. Перед ней стояла тарелка с пирожками, но сама она их не ела, а, ломая ложечкой по кусочку, скармливала трем, самого разнообразного вида, маленьким собачонкам, помещавшимся на коленях у ее приживалки – тощей пожилой дамы с помятым лицом, в помятой накидке. Приживалка, сидевшая около того же стола, при этом блаженно улыбалась и говорила по-русски:

– Теперь для Тото кусочек… Теперь для Муму кусочек… Теперь для Лоло… Что это? Лоло-то уж не кушает?.. Обвернулся?

– Сыт, должно быть, – отвечала старушка. – О, Лоло не жаден и всегда первый отстает от всякого угощения! Милый… – наклонилась она к собачонке, причем та, улучив момент, лизнула ее в нос.

– Тогда передайте, ваше сиятельство, Тотошке.

– Тотошке я с яичным кремом кусочек дам. Он с кремом любит. Послушай… Не хочет ли Лоло-то пить? Оттого, может быть, и не кушает? – спросила старушка.

– Как сюда ехать, ваше сиятельство, так только что напоила молочком. Ну, если ты сыт, Лолоша, то благодари княгиню, поцелуй у нее ручку, – обратилась приживалка к собачке.

– Он уж благодарил. Оставь… Он лизнул меня.

И опять началось:

– Тотоше кусочек… Муму кусочек пирожка. Вот Муму сколько хотите будет кушать. Она жадная-прежадная девочка.

– Княгиня Храмова из Москвы… – шепнул супругам Ивановым доктор Потрашов, кивнув на старушку. – Она здесь Thermes Salins[207] принимает. Это уж ванны не из морской соленой воды, а из соленого источника. Вода его почти вдвое солонее морской воды.

К княгине подошел совсем расхлябанный молодой человек, тощий, с истощенным лицом, в черных усах щеткой и с моноклем в глазу, и произнес по-французски, стараясь сделать масляно-блаженную улыбку:

– Смотрю я на ваших собачек, княгиня, и любуюсь. Какая прелесть!

– Merci, mon bon…[208] – отвечала старушка, тоже блаженно улыбнувшись. – Эти собаки все равно что люди. А вот моего Тото я даже считаю умнее многих людей. Вообразите, он иногда даже философствует, – прибавила она уже по-русски.

– Неужели? – удивился молодой человек.

– Верно, верно. Тотоша, ты философствуешь? – спросила мохнатого черненького песика княгиня.

– Гам, гам… – пролаял песик.

– Видите, отвечает, что да.

– Восторг! Один восторг! – воскликнула приживалка, взяла собачку за голову и чмокнула ее в мордочку.

– А этот молодой человек кто? – спросил доктора Николай Иванович.

– Он наш атташе при каком-то посольстве, – был ответ.

– Ну что же… Надо что-нибудь скушать, – сказала Глафира Семеновна.

– Ей-ей, ничего не могу, – отвечал супруг. – Как же это так, перед обедом сладкое?.. Вот если бы рюмочку водки и бутерброд с тёшкой или семгой… А то вдруг пирожки!

– Ешь, ешь… Бери и ешь. Бери вон яблочное пирожное… Уж если здесь так принято и попал ты в такое общество, то обязан есть. Неправда ли, доктор?

– Сам я есть не буду. Я только выпью рюмку коньяку, – отвечал доктор.

– Как? Да разве здесь коньяк есть? – радостно воскликнул Николай Иванович.

– Сколько хотите! И коньяк, и ликеры.

– Де коньяк![209] – сказал Николай Иванович продавщице. – Вот после коньяку, пожалуй, можно закусить какой-нибудь конфетиной.

Он выпил вместе с доктором по рюмке коньяку и только стал жевать шоколадную лепешку, как увидал, что с дальнего стола ему кивает Оглотков. На этот раз Оглотков был в смокинге и в черном цилиндре. Он тотчас же подошел к супругам Ивановым, которые за неимением свободного столика должны были стоять, и предложил свое место за столиком Глафире Семеновне. За столиком сидела жена Оглоткова – молодая дама, с круглым купеческим лицом, блондинка, совершенно без бровей и вся в белом.

– Супруга моя Анфиса Терентьевна… Мадам Иванова… – тотчас же отрекомендовал Оглотков дам. – Николай Иваныч Иванов, наш петербургский коммерсант.

Познакомился с Оглотковым и доктор Потрашов. Мужчины окружили сидевших за столиком дам. Оглотков жевал тарталетки с пюре из абрикосов и говорил:

– Наешься вот перед обедом этой разной сладкой дряни, а потом за обедом ничего в горло не идет.

– Так зачем же есть-то? – сказал доктор.

Оглотков развел руками:

– Так здесь принято среди высшего общества. Назвался груздем, так полезай в кузов. Не побываешь у Миремона, и уж чего-то не хватает.

– Выпили бы чашку кофе, вместо того чтоб есть пирожки, – посоветовал доктор. – Кофе не отнимает аппетита.

– Сейчас чай пили по-английски. После концерта у нас был «файф-о-клок». У нас здесь английский регулятор.

– То есть как это? Какой регулятор? – недоумевал доктор.

– Тьфу ты, регулятор! – плюнул Оглотков. – И я-то: регулятор! Режим… Английский режим… Мы здесь все по-английски… от доски до доски… Вот завтра в десять утра на игру в мяч приглашен я в здешний английский клуб. Игра-то уж очень мудрено называется, так что боюсь ее и называть, чтобы не провраться.

– Лаун-теннис? – подсказал доктор.

– Вот, вот… Лаун-теннис… С лордом одним завтра играть буду… с настоящим лордом… Потом из египетского посольства один будет… – похвастался Оглотков.

А мадам Оглоткова щурила в это время свои и без того маленькие, заплывшие сальцем глазки и рассказывала Глафире Семеновне о концерте классической музыки, на котором она была час тому назад.

– Это восторг! Это восторг что такое! – говорила она. – Бах… Берлиоз… Мендельсон… Ах, как жалко, мадам Иванова, что вы не были на этом концерте! Это буквально упоение… Я закрыла глаза и чувствую, что уношусь под небеса. Впрочем, в следующий понедельник будет второй такой же концерт, и я советую вам побывать. Валер! – обратилась она к мужу. – Нам, мон шер, пора ехать. И так уж темнеет, а надо еще прокатиться по рю де Руа. Я обещала встретиться с графиней Клервиль. Она будет верхом, и с ней этот турок… Как его?.. Вы знаете, мадам, здесь есть турок, который прекрасно говорит по-русски… Ага-Магмет.

– Позвольте… Да он вовсе и не турок, а жид… – заметил доктор, – Одесский жид… Комиссионер по пшенице. Я его отлично знаю.

– Не знаю. Его здесь все считают за турка, – отвечала мадам Оглоткова и стала прощаться с Ивановыми. – Надеюсь сегодня встретиться в казино? Сегодня там маленький суаре дансан[210].

– Будем, будем… Непременно будем, мадам Оглоткова, – отвечала Глафира Семеновна.

Они всей компанией стали выходить из кондитерской. В дверях им повстречался седой черноглазый статный мужчина в сером пальто и серой шляпе, с толстой тростью в руке и в золотом пенсне на носу. Доктор Потрашов кивнул на него дамам и шепнул:

– Вот это настоящий турок и даже паша, приближенный к султану.

– А не похож. И без фески, – заметила мадам Оглоткова.

– Оттого что с ног до головы европеец. Феску он только у себя на родине носит.

На улице супруги Оглотковы сели в экипаж, дожидавшийся их у кондитерской, а супруги Ивановы, простившись с доктором, направились к себе в гостиницу обедать.

На улице уж зажглись фонари. Гостиница была в десяти шагах.

– Пообедаем дома, отдохнем часик – и в казино, – говорил Николай Иванович.

Лишь только они подошли к гостинице, хозяин гостиницы тотчас же распахнул перед ними дверь, и первыми его словами, обращенными к супругам Ивановым, была французская фраза:

– Могу я уговориться с вами теперь о пансионе, мадам и монсье?

– Тьфу ты! Опять пансион! – плюнул Николай Иванович и закричал: – Апре, апре дине пансион![211]

XX

Было около девяти часов вечера. Супруги Ивановы, выйдя из своей гостиницы, направлялись в казино на вечер. Погода была тихая, теплая. Светила с темно-синего неба луна и делала совсем ненужным свет городских фонарей. Магазины на улицах Мэрии и Мазагран были уж сплошь заперты, но около некоторых из них на стульях разместились их хозяева и дышали легким воздухом. Иногда виднелись целые семьи. Пыхтели папироски. В руках иных женщин виднелось вязанье, машинально ковыряемое длинной иголкой с крючком. Тротуары были переполнены гуляющими после дневных трудов и так стоящими на углах домов и около подъездов мужчинами и женщинами. Уличные скамейки под платанами также были заполнены сидящими. На женщинах в большинстве случаев виднелись белые чепцы и белые передники. Это была прислуга из бесчисленных гостиниц, управившаяся с работой и вышедшая попользоваться воздухом. То там, то сям слышался сюсюкающий говор басков. Извозчики в испанских фуражках и красных галстуках, не находя больше за поздним временем седоков, направлялись к себе на дворы, по пути останавливались около уличных скамеек и беседовали с знакомыми. Виднелись шушукающиеся парочки, укрываясь за стволами платанов.

– Какой вечер-то прекрасный! – сказала мужу Глафира Семеновна. – Смотри, какая яркая луна! Как, должно быть, теперь красиво на море.

– А вот сейчас увидим, как подойдем к казино, – отвечал супруг.

Они свернули в улицу, стали спускаться к берегу – и им открылся дивный вид посеребренного синего моря, над которым стоял громадный шар бледной луны. Здание казино было налево. Балкон его был освещен электричеством, и с него доносились звуки струнного оркестра. Супруги хотя и не были особенными друзьями природы, но остановились и залюбовались лунным видом, большой золотисто-серебряной полосой от луны. На Большом Плаже от отражения луны на белом здании купальных кабинов было светло, как днем, но Плаж был пустынен. На нем не виднелось ни души. Николай Иванович посмотрел на небо и сказал:

– Вон и Большая Медведица здесь есть, только кажется, что у нас она как будто больше. Вот и Малая Медведица… – указывал он на звезды.

– Пойдем в казино. Чего тут стоять! – торопила его жена. – Шляпка отсыреет. На мне новая соломенная шляпка с цветами из перьев.

– А вот и Треугольник…

– Брось. Пойдем.

– Постой, душечка, дай Пса и Псицу отыскать.

– Ну вот… Какой еще такой Пес и Псица на небе.

– Есть. Все животные на небе есть, как и на земле. Пес, Лев, Кошка, Тигр…

– Ври больше. Пойдем. Ну статочное ли дело, чтобы на небе Пес! Это даже и неприлично.

– Позволь… Если Медведица есть, то отчего же Псу не быть? Такая же божья тварь.

– Ты пойдешь в казино или не пойдешь?! – возвысила голос супруга.

– Иду, иду… Эх, не дашь уж и на звезды посмотреть! – проговорил Николай Иванович и направился за женой.

– На звезды смотрят ученые люди, астрономы на обсерватории, а зачем тебе звезды? – был ответ.

Вот и подъезд казино. Около него стоял один-единственный экипаж, и кучер на ко`злах курил трубку. Ливрейный швейцар распахнул перед супругами дверь, и открылся великолепный вестибюль. Шла мраморная лестница вверх, застланная ковром. Стены были расписаны живописью. Стояли статуи. Налево помещался прилавок кассы, и за ним кассирша, затянутая в рюмочку и с живыми цветами в волосах.

– Де билье… – обратилась к ней Глафира Семеновна.

– Прикажете вам два абонемента на месяц? – спросила кассирша.

– Нон, нон. Де билье пур ожурдюи[212].

– Тогда возьмите абонемент на неделю.

– Нон, мерси. Пур ожурдюи… – стояла на своем Глафира Семеновна. – Зачем нам абонемент? С какой стати? Может быть, еще и не понравится, – сказала она мужу.

– Абонемент, мадам, обойдется вам вдвое дешевле, – поясняла кассирша и оторвала два билета, взяв за них по три франка.

– Как навязывает-то! Должно быть, делишки здесь не особенно важны, – заметил Николай Иванович.

Супруги поднялись по лестнице и очутились в длинной галерее с диванами по стенам. Галерея была совершенно пуста. Они прошли ее и очутились в буфетной комнате. Стояли маленькие столики. В глубине помещалась буфетная стойка с фруктами в вазах и целая батарея бутылок, из-за которой торчала голова буфетчика. Буфетная была также пуста. В ней уныло бродил лакей во фраке и за одним из столиков перед самой маленькой рюмкой коньяка сидел громадного роста мужчина с большим животом и, откинувшись на спинку стула, пыхтел и отдувался.

– Однако публики-то не завалило! – заметил жене Николай Иванович.

– По всем вероятиям, на музыке. Ведь музыка играет, – отвечала жена.

Они прошли в зал. Зал также был пуст. Двое дверей из зала вели на балкон, и там слышалась музыка. Супруги вышли на балкон, висящий над морем. Балкон громадный, во весь этаж, весь уставленный мраморными столиками, но за ними опять-таки сидело не более пяти человек. В выстроенном на балконе стеклянном киоске играл небольшой струнный оркестр. Дирижер во фраке и белом галстуке так и надсажался, махая смычком.

– Где же публика? – дивилась Глафира Семеновна. – И Оглотковых нет, и доктора нет, а ведь как просили нас прийти сюда!

Они прошли вдоль всего балкона и смотрели в лица немногочисленных слушателей музыки. Одиноко за одним из столиков, перед остывшей чашкой кофе, спал рыжий бакенбардист в смокинге, прислонясь головой в серой шляпе к стене и опустя вниз руку, в которой была сжата газета. Далее сидела пожилая дама, сильно закутанная в перовые боа и смотревшая на освещенное лунным светом море. Она облокотилась на столик и тоже дремала. Еще подальше – дама с мужчиной во фраке. Дама сидела перед чашкой с шоколадом или кофе, была нарядно одета в шелковое платье и в малиновое сорти-де-баль, опушенное перьями белых марабу, а мужчина клевал носом, вздрагивая черным цилиндром.

– Что это, сонное царство, что ли? – продолжала недоумевать Глафира Семеновна. – Как хорошо слушают музыку! Вот меломаны-то!

– Да ведь после обеда, так уж какая тут музыка! Наелись вплотную, ну, винца хлобыстнули малость, а теперь вот здесь, в холодке, и сморило их, – отвечал супруг. – Музыка после обеда – беда, сейчас в сон ударит. Я по себе знаю.

Они шли дальше, и вдруг показалась стеклянная дверь, выходящая на балкон. В стекла этой двери виднелась целая толпа публики, окружавшей большой стол.

– Вот, вот где все собрались! – воскликнула Глафира Семеновна. – А мы-то ищем на балконе над морем! Кому теперь охота на сырости!.. Входи скорей. Надо посмотреть, что тут делают.

Николай Иванович отворил дверь, и они вошли в комнату с позолотой на потолке и на стенах и стали смотреть, чем были заняты мужчины и дамы. Оказалось, что тут была игра «в лошадки», нечто вроде рулетки. На разлинованное зеленое сукно стола с нумерами игроки бросали франковики и двухфранковики, усатые крупье нажимали шалнер, по столу двигались цинковые раскрашенные лошадки с красными, белыми, желтыми и зелеными жокеями, и когда останавливались, раздавался возглас нумера, который выиграл.

– Как в Ницце, совсем как в Ницце, – сказала Глафира Семеновна. – Помнишь, мы играли в Ницце? Надо и здесь поставить.

– Погоди, матушка. Дай осмотреться-то порядком, – отвечал супруг.

Далее был стол с шаром, пускаемым с желоба на зеленое сукно с лунками, – тоже игра. И около этого стола стояло человек пятнадцать нарядных мужчин и дам, бросающих на жертву игорному откупщику серебряные франки.

Около этого стола Глафира Семеновна увидала и мадам Оглоткову, в шляпке, в гранатового цвета шелковом платье и белом сорти-де-баль. Она тронула Оглоткову за плечо и сказала: «Здравствуйте». Та обернулась и произнесла:

– Ах, это вы, мадам Иванова? Не хотите ли пополам? Одной мне ужасно не везет. Я уж два золотых проиграла.

– Да, пожалуй…

Мадам Оглоткова чуть не вырвала у мадам Ивановой деньги и бросила их на стол.

XXI

Не прошло и получаса, как у Глафиры Семеновны не хватило уже золотого, а мадам Оглоткова приглашала ее продолжать игру.

– Нет ли у тебя золотого? – обратилась Глафира Семеновна к мужу.

– Прокатала уж, матушка, свои-то? – спросил тот.

– Давай, давай… Не задерживай! Я уж теперь сама по себе играю и хочу на лошадки перейти, к другому столу. Здесь с шаром что-то такое сомнительное. Никто не выигрывает.

– Да иначе и быть не должно. А то из-за чего же держать стол и таких усатых молодцов при нем?

– В столе с лошадками все-таки игра правильнее. Давай сюда золотой-то.

Николай Иванович дал две пятифранковые монеты.

– Ладно. Для первого раза достаточно и тридцать франков проиграть.

Еще через четверть часа Глафира Семеновна отошла от второго стола.

– Ну что? – спросил муж.

– Хуже еще, чем в столе с шаром. Там я все-таки хоть что-нибудь брала, а здесь подряд ничего. А главное, мне мешала вот эта крашеная в фальшивых бриллиантовых серьгах.

– Тс… Остерегись. А то может выйти история вроде усатой ведьмы. Помнишь, в вагоне-то? Здесь русских гибель, – предостерег супругу Николай Иванович.

– На какой бы номер я ни поставила, сейчас и она лезет с своим франком, – понизила голос жена.

Подошел доктор Потрашов.

– Играете? – спросил он супругов.

– Да вот жена просадила тридцать франков.

– Во что играли?

– Сейчас в лошадки, а давече в шар. Я не знаю, как эта игра называется.

– По-русски называется она – дураков ищут.

– Как это глупо! – покачала головой Глафира Семеновна. – Стало быть, я дура и все играющие в шар дуры и дураки? Послушайте, доктор, разве вот эта накрашенная дама с подведенными глазами и в парике русская? – обратилась она к Потрашову.

– Никогда не бывала. Это кокотка из Парижа.

– Как же она сюда попала? Ведь здесь только высшее общество Биаррица собирается.

– Вздор. Кто угодно. Всем двери открыты. А для этих дам-то так здесь даже биржа. Теперь еще немного рано, а посмотрите, часа через полтора сколько их здесь соберется!

– А Оглотковы нам рассказывали, что здесь в казино только высшее общество собирается!

– У них все высшее общество… Они вон одесского жида-комиссионера за турка из Египта принимают. Впрочем, что ж, чем бы кто ни тешился. По вечерам сюда собираются все-таки, кто хочет кровь поволновать игрой. Тут, кроме этих рулеток, большая игра в баккара… Мой патрон уже засел и обложил себя стопками русских полуимпериалов.

Где-то в отдаленности раздался ритурнель кадрили.

– А вот и танцевальный вечер начинается, – встрепенулась Глафира Семеновна.

– Танцевальный он только по названию, – отвечал доктор.

– То есть как это?

– Очень просто. На здешних вечерах никто не танцует. Да вот пойдем и посмотрим.

Из игорной комнаты они вышли в галерею и проследовали через буфетную комнату в зал.

В зале сидели несколько дам в шляпках, разместясь по стульям и мягким скамейкам, стоявшим по стене. В дверях столпилось человек восемь мужчин, но никто не становился в пары, никто не приглашал дам, хотя повестка на кадриль была уже подана музыкантами. Ритурнель повторили. Прошло минут пять. Опять никто не группировался для кадрили.

– Видите, – сказал супругам доктор. – Сюда приходят только смотреть, как танцуют, и никто не желает танцевать. И так всегда.

Оркестр заиграл вальс. Распорядитель танцев во фраке со значком завертелся по зале с какой-то девушкой в белом платье, почти подростком, выскочил из буфетной комнаты француз, гусарский офицер в красных штанах, ведя под руку даму в сером платье. Дама положила ему руку на плечо, и они тоже сделали два тура по залу. Затем танцующих уж вовсе не появлялось. Гусарский офицер увел свою даму в буфет. Распорядитель танцев подошел к двум-трем дамам и очень низко перед ними кланялся по всем правилам танцевального искусства, приглашая их на вальс, но дамы благодарили его кивками и танцевать не шли. Музыканты продолжали еще играть и наконец смолкли. Зала начала пустеть. Показались зевающие. Пришел Оглотков, в смокинге, в белом галстуке, с красной гвоздикой в петлице, и стал звать домой жену, которая сидела вместе с супругами Ивановыми.

– Завтра надо рано вставать. Лаун-теннис этот самый лорды назначают ужасно рано: в десять часов утра, – говорил он. – А мне еще нужно перед этим выполнить сеанс массажа и пассивной гимнастики.

– От чего вы лечитесь? Вы такой здоровяк, – спросил доктор.

– Печень у меня, что ли… Я не знаю, право… Почка тоже не на месте… Говорят, что надо… Мне голландский посланник посоветовал.

– Какой голландский посланник? Разве здесь есть такой? – задал вопрос доктор.

– Я не знаю, право, голландский он или шведский, а только он посланник – амбассадер… Такой с длинной седой бородой и бритой верхней губой. Фамилия ужасно трудная. Он тоже лечится массажем и пассивной гимнастикой.

– Ван дер Шильд?

– Вот-вот…

– Так он вовсе не посланник. Он фабрикант из Бельгии. У него фабрика носовых платков и столового белья. Мой патрон его отлично знает.

– Будто? А у нас все его считают за посланника. Он тоже играет с нами в мяч. Мы его даже за графа считаем.

– Считать можете сколько угодно и за графа, а только он бельгийский фабрикант льняных изделий, – закончил доктор.

Все поднялись со стульев.

– Ты что сделал в баккара? – спросила мужа мадам Оглоткова.

– Проиграл сто шестьдесят франков, но не жалею, хорошему человеку проиграл. Знаешь, этот… Он какой-то тоже граф… Я с него выигрывал.

Все направились вон из зала.

– И мы домой? – задала мужу вопрос Глафира Семеновна.

– Да куда ж еще? Здесь очень скучно. Поужинать не хочешь? – предложил ей тот.

– И вздумать не могу об еде.

– Здесь никто не ужинает, – заметил супругам Ивановым Оглотков. – Скушайте по груше и запейте холодной сахарной водой. Здесь все из высшего общества так делают. Это поправляет желудок и дает спокойный сон.

– Ну, сна-то у нас и так хоть отбавляй.

Все прошли буфет и направились через галерею к выходу.

Галерея, неярко освещенная, была запружена дамами. Французский говор так и трещал. Слышны были все больше контральто. Изредка только взвизгивали сопрано. Дамы эти были в самых вычурных костюмах. Пудра с лиц их так и сыпалась. Между ними шныряло несколько мужчин, по большей части старичков с самыми масляными улыбками. Один был даже с ручным костыльком и шагал ногой, как поленом. Он очень фамильярно ухватил одну рослую брюнетку сначала за подбородок, а потом за руку выше локтя, а брюнетка еще фамильярнее ударила его веером по плечу.

– Вот можете посмотреть и биржу, о которой я вам говорил, – проговорил доктор супругам, кивая на толпу.

Глафира Семеновна поморщилась и сказала:

– Бесстыдницы.

Компания вышла в вестибюль.

XXII

Исполнилось уже двое суток, как супруги Ивановы жили в Биаррице. Хозяева гостиницы достигли своей цели, чтобы супруги Ивановы взяли пансион. После двух десятков напоминаний о пансионе, всеми членами хозяйской семьи, Ивановы согласились жить на их полном иждивении, платя за двоих двадцать восемь франков, причем Николай Иванович выговорил, чтобы комната освещалась непременно лампой, а Глафира Семеновна поставила за непременное условие, чтобы к завтраку и обеду не подавали ни кроликов, ни голубей, а вечером ставили бы им их собственный самовар, который они купили за двадцать пять франков в улице Мазагран у француза, торгующего русскими лукошками, берестовыми бураками, чаем, высохшей икрой в жестянках и осетровым балыком, которым можно было гвозди в стену вколачивать.

Теплые ванны супруги условились брать в заведении, находящемся в самом гулевом месте, около Большого Плажа. Вчера была взята уже первая ванна, причем Николай Иванович обратился перед ванной к консультации. Консультация заключалась в том, что, когда он в ванном кабинете разделся, к нему вошел седенький маленький старичок в серебряных очках и с козлиной бородкой и заговорил по-французски. Говорил он минуты две, но Николай Иванович из его слов ничего не понял. Потом старичок снял с себя пиджак, засучил рукава синей бумажной сорочки и стал ощупывать все тело Николая Ивановича. Нажав на грудь, старичок что-то спросил у него. Тот не понял, о чем его спрашивают, но отвечал на удачу «вуй». Старичок покачал головой, погрозил ему пальцем и вторично налег ладонью, но уж на живот, и снова что-то спросил. Николай Иванович опять ничего не понял, но для разнообразия отвечал «нон». Старичок опять покачал головой, снова погрозил ему пальцем, поклонился, протянул руку и проговорил:

– Cinq francs, monsieur…[213]

Пять франков были уплочены. Затем была взята теплая ванна.

Выходя из ванны, Николай Иванович призадумался. «Спрашивается, что же этот старикашка головой-то качал и пальцем мне грозил, когда щупал меня? – рассуждал он. – Должно быть, у меня что-нибудь внутри не в порядке. Чего-нибудь не хватает или что-нибудь с своего места сдвинулось. Надо будет у доктора Потрашова спросить».

Встретившись после ванны с женой, он сказал ей:

– А я перед ванной консультировался с здешним… черт его знает, кто он. Должно быть, доктор, что ли… Такой седенький маленький, и борода, как у козла.

– Что же он тебе сказал? – спросила жена.

– А кто ж его знает, что он сказал! Ведь он француз. Говорил много и говорил по-французски, так разве я могу понять? Но, должно быть, что-нибудь нехорошее, потому что качал головой и грозил мне пальцем. А у меня ничего не болит.

– Зачем же ты ему показывался? – улыбнулась супруга.

– Да думал, что уже так… заодно… потому что все показываются. Пускай, думаю, пять франков… уж куда ни шло.

– А вот я не показывалась.

– Да тебе и нельзя. Как же ты-то? Ведь он раздетого меня смотрел, раздетого донага. Смотрел и мял.

– Ничего не значит. Наверное, здесь…

– Что ты! Что ты, Глафира Семеновна! Какие слова! – воскликнул Николай Иванович.

– Постой… Дай мне договорить. Наверное, здесь есть и женщины-консультантки, если есть мужчины. Мужчина для мужчин, а женщина для дам.

– Ну так, так! А я уже думал… Да… Теперь уж я и кляну себя, что я к этому консультанту обратился, потому что он меня только в сомнение ввел. А пуще всего меня на это дело подбил дурак Оглотков. «Надо консультироваться, надо. Я трем здешним докторам показывался».

– А ты слушай Оглоткова, так он и не на то еще тебя подобьет, – заметила Глафира Семеновна.

– Главное, что мне хотелось узнать у этого консультанта, – это полезен ли будет для меня массаж и пассивная гимнастика, но я так и не спросил его, потому что не знал, как по-французски массаж и гимнастика называются, – продолжал Николай Иванович рассказывать жене.

– Г-м… Да так и называются по-французски, как по-русски. Массаж – массаж, гимнастика – гимнастика. Гимнастик пассив.

– Будто? А вот я не знал.

– Да ведь массаж и гимнастика и есть нерусские слова.

– Не знал, не знал. Конечно, если бы я знал, то спросил бы его. Ну а после его покачивания головой и помахивания пальцем – я уж и массаж и гимнастику к черту.

– Да не надо тебе, ничего этого не надо. Ведь ты будешь здесь пользоваться моционом, гуляя по Плажу и по городу, так какой же тебе массаж и гимнастика! Здесь я тебе ни спать после обеда не дам, ни особенно много сидеть. А мы будем гулять, гулять и гулять. Вот завтра воскресенье, так в Байонну поедем шоколад пить – и там будем гулять.

– Так-то оно так, но все-таки надо будет Потрашова спросить. Француз тоже ведь зря качать головой и грозить пальцем не станет, – стоял на своем супруг.

– Да спроси, уж если так очень хочешь. Посоветуйся с ним, – согласилась Глафира Семеновна. – Доктор Потрашов человек приятный и здесь нам очень нужный, так что поднести ему золотой за совет даже очень не мешает.

Супруги поднялись на Плаж. Николай Иванович ходил по Плажу расстроенный, кислый, как говорится, и искал доктора Потрашова, но Потрашова на Плаже не было. Он то и дело останавливался, щупал у себя печень, желудок, сердце, чтобы испытать, не колет ли ему куда-нибудь, и хотя ему нигде не кололо, но все-таки он не мог развеселиться и был сумрачен.

Около полудня на Плаже появился Оглотков в черных широчайших, засученных снизу брюках и белом пиджаке. Схватив Николая Ивановича за руку, он прошептал:

– Сзади меня приехавшая вчера знаменитая испанка идет. Испанка – наездница из цирка… Красавица… Занимайте скорей стулья на галерее около купанья… Она сейчас купаться будет… Занимайте. Я бегу взять бинокль у беньера, а то все бинокли расхватают.

И он бросился бежать вперед.

Супруги остановились, и Глафира Семеновна сказала:

– Надо будет посмотреть эту срамницу. Пойдем, займем скорей стулья. Авось хоть это тебя развеселит, а то из-за своей глупости ходишь, опустя нос на квинту.

Они повернули к галерее женских купален и заняли стулья. Мимо них прошел целый кортеж. Впереди всех с французским пожилым уже гусарским полковником под руку выступала красивая, рослая, смуглая брюнетка в светло-желтом платье, шляпке и перчатках, бравурно помахивая над своей головой желтым же раскрытым зонтиком, а сзади и с боков этой пары тянулись целой толпой рослые и маленькие мужчины, пожилые и молодые, подростки и совсем старые, с черными, рыжими и седыми бородами, бакенбардами или усами, с масляными улыбочками и как-то особенно эротически блещущими глазами. Глаза блистали даже у стариков. Встречные расступались перед красивой и статной испанкой. Наконец гусарский полковник довел ее до входа в раздевальные кабинеты, отнял свою руку и поклонился. Она кивнула ему с улыбкой и скрылась в коридоре. Толпа замерла на пороге. Все безмолвствовали. На лицах изобразилось томительное ожидание.

Зрелище это было интересное и пикантное, но и оно не могло развеселить Николая Ивановича. Он продолжал щупать у себя сердце и желудок и говорил жене:

– И ведь что удивительно: был совершенно я здоров, пока не показался этому старику, а теперь уж чувствую, что у меня в сердце колет.

– Брось ты думать об этом! – ободряла его супруга. – Смотри лучше на публику-то, которая ждет срамницу. Взгляни на мужчин, которые ее ждут. Ведь как собаки, выставя языки, стоят. А вот тот старичок так даже плачет. Глаза слезятся.

Но супруг ни на кого не взглянул. Он только вздохнул и проговорил:

– И куда это доктор Потрашов запропастился! Ведь обещался быть сегодня утром на Плаже, а между тем его нет.

XXIII

В море купались, купались и женщины, но никто не обращал на них внимания. Целой вереницей, одна за другой выскакивали они из коридора кабинетов, но их встречали холодно. Все ждали испанку. Все взоры были устремлены на двери кабинетов, откуда она должна показаться. Не выходила она довольно долго, так что даже Глафира Семеновна проговорила:

– Долго копается. Ведь это прямо из кокетства.

Сзади Ивановых мужчины и дамы спорили об ней, ведя разговор по-французски.

– Не испанка она, а итальянка. Итальянка из окрестностей Неаполя, – говорила какая-то дама.

– Испанка, мадам… Вы ошибаетесь. Мой приятель нотариус видел ее еще нынешней весной в цирке в Сан-Себастьяно. А только она не наездница, а эквилибристка, жонглерка, – доказывал красивый черноусый мужчина.

– Вот оттого-то ее и считают за испанку, что она была в Сан-Себастьяно, а она итальянка. Она и в Байонне в цирке была, но из этого не следует, чтоб ее считать француженкой, – стояла на своем дама.

В это время показался доктор Потрашов. Он был в чечунчовой парочке. Николай Иванович при виде его даже сорвался с места и бросился к нему.

– Доктор, доктор! Здравствуйте, доктор! – закричал он, хватая его за руку. – Где это вы пропадаете? Я давно вас ищу.

– Да вот с теткой запутался. Тетка сегодня утром приехала. Устроил ее в гостинице, – отвечал доктор, здороваясь, и поспешно спросил: – Кажется, я еще не опоздал. Не купалась еще эта итальянка?

– Нет-нет, не купалась еще, – проговорила Глафира Семеновна и также задала вопрос: – Ваша тетка приехала?

– Моя, моя… Очень рад, что не пропустил эту даму. Говорят, замечательно сложена!

– Тогда познакомьте меня с вашей теткой. Знаете, здесь так приятно иметь русских знакомых. Муж у меня совсем разваливается. Очевидно, ему будет не до гулянья. Так вот хоть с вашей тетей иногда по Плажу пройтиться.

– Хорошо, хорошо. Тетка через полчаса придет сюда на Плаж. А что у вас с Николаем Иванычем?

Николай Иванович махнул рукой.

– И сам не знаю, что со мной, доктор, – сказал он. – Дернула вас нелегкая сказать мне, что здесь при горячих ваннах есть медицинская консультация!

– Ну-ну? А что ж такое?

– Да вот и вздумал я сегодня поконсультироваться.

– На кой шут? Зачем? Ведь вы здоровы.

– Да так уж… И сам не знаю зачем.

Николай Иванович развел руками и рассказал, в чем дело.

– А вот теперь колет. И в сердце колет, и в легкие колет, и в печень, и в селезенку, – прибавил он.

– Пустяки. Это от мнительности.

– Нет, в селезенку-то стало очень покалывать.

– Вздор! Да и знаете ли вы, где находится селезенка?

– Вот, – тронул себя ладонью за тело Николай Иванович.

– Даже и не с этой стороны. Бросьте, это от мнительности. Не следовало даже ему, дураку, и показываться. Он ничего не понимает. Он даже не доктор, а просто массажист для массажа и гимнастики. Фельдшер при ваннах.

– Все-таки я просил бы вас, доктор, меня осмотреть и освидетельствовать, – поклонился Николай Иванович доктору.

– Хорошо-хорошо. Но ведь не сейчас же?

– Ах, доктор! Я попросил бы вас сейчас, потому уж мне невтерпеж. Можно взять кабинет в раздевальнях и там…

– Погодите, дайте мне на итальянку-то посмотреть. Я из-за нее тетку бросил и бежал сюда, выставя язык, – проговорил доктор и продолжал: – Кто говорит, что испанка, кто говорит, что итальянка, а вот, помяните мое слово, окажется жидовка.

– La voilà![214] – послышался возглас, и в толпе раздалось произнесенное несколькими голосами протяжное: а-а-а-а.

XXIV

Все взоры устремились к выходу из коридора кабинетов, и перед всеми предстала красивая наездница. Она была без плаща, в светло-голубом трико, по которому были нашиты маленькие золотые звезды из глазета. Полгруди, руки до плеч и ноги до половины бедра были голые. Талья была обрамлена широким черным глянцевым поясом из кожи. Раздались сдержанные рукоплескания. Красавица шла перед расступившейся перед ней толпой и улыбалась, кивая направо и налево. Она направлялась к морским волнам. Толпа сомкнулась и стеной следовала за ней. Протискиваясь, бежали к морю фотографы-любители с моментальными фотографическими аппаратами, чтобы снять с красивой испанки фотографический снимок.

– Ничего особенного! Решительно ничего особенного в этой бабе! – проговорила Глафира Семеновна и стала искать глазами доктора, но доктор уже скрылся вместе с толпой. – Ушел уж доктор-то? Ах, какой! Признаюсь, я его считала много солиднее. Решительно ничего особенного в этой испанке или итальянке, – повторила она еще раз. – Впрочем, я женщина… А ты мужчина, – обратилась она к мужу. – Что ты скажешь, Николай Иваныч?

Тот кисло взглянул на нее и отвечал:

– У меня, душенька, в печенку колет. Я почти и не видал эту испанку.

– Ну врешь. Положительно врешь. Я сама видела, как ты в нее глазенапы запускал.

– Не запускал. Уверяю тебя, не запускал. Я все время про того поганого старикашку с козлиной бородкой думал, который меня давеча ощупывал. Хоть он и массажист только, как говорит доктор, но все-таки он у меня что-нибудь заметил опасное, коли два раза покачал головой и два раза погрозил пальцем, потому колет, что ты там хочешь, а мне колет.

И Николай Иванович схватился за бок.

– Вот далась дураку писаная торба, – проговорила супруга и отвернулась от мужа.

А красивая испанка или итальянка шла уже обратно одеваться, преследуемая толпой, пожиравшей ее глазами. Некоторые фотографы-любители забегали со своими аппаратами вперед, останавливались, щелкали шалнерами и снимали фотографии. Красивая женщина эта возвращалась уже теперь из моря с распущенными волосами, густыми и длинными, черными прядями ложившимися на спину, на грудь и на плечи.

– Решительно ничего особенного, – еще раз сказала Глафира Семеновна про женщину. – И доктор правду говорит, что она жидовка. Жидовка без подмеса.

В толпе возвращался и доктор Потрашов.

– Доктор, можно теперь рассчитывать на вашу любезность, что вы меня осмотрите? – кисло обратился к нему Николай Иванович.

– Можно. Пойдемте. Но я уверен, что у вас ничего нет, кроме мнительности. Вы здоровяк, такой здоровяк, что таких здесь, в Биаррице, и десятка не найдешь.

– Я, доктор, вас поблагодарю за труд, очень и очень поблагодарю.

Доктор и Николай Иванович оставили Глафиру Семеновну сидеть на галерее, а сами отправились в раздевальный кабинет при мужских купальнях. Через четверть часа они вернулись. Николай Иванович сиял. У него появился даже румянец на щеках и играли глаза.

– Решительно ничего не нашел у вашего мужа, – сообщил Глафире Семеновне доктор. – Это какой-то колосс по здоровью. Здоровье его феноменальное.

– Ну что, теперь не колет? – спросила Глафира Семеновна мужа.

– Не колет, положительно не колет, – радостно отвечал Николай Иванович. – А ведь давеча как кололо!

– Была мнительность, и ничего больше. Вы трус, – сказал доктор и, обратясь к Глафире Семеновне, прибавил: – Тетка моя здесь. Она сидит вон там, на галерее. Когда мы проходили из кабинета, то я ее видел. Если вы желаете, чтоб я вас с ней познакомил, то это можно сейчас сделать.

– Ах, пожалуйста! Сделайте одолжение! Я уверена, что мы с ней сойдемся и будем дружны! – воскликнула Глафира Семеновна и вскочила с места.

Они отправились. Нужно было перейти с галереи женских купален к галерее мужских купален. Доктор взял мадам Иванову под руку, а Николай Иванович шел сзади. Он все еще слегка дотрагивался рукой до сердца и как бы проверял себя – колет у него где-нибудь или не колет.

Доктор говорил Глафире Семеновне:

– Сойтиться, впрочем, вам с моей теткой совсем на дружескую ногу будет трудно. Она стара, немножко брюзга, иногда сварлива, собачница. Очень любит собак и одну из них привезла даже с собой в Биарриц. Кроме того, вы петербургская, а она москвичка.

– Ничего, ничего. Я люблю пожилых женщин. С ними я чувствую себя лучше, – был ответ.

– Так вот, позвольте вас познакомить… Моя тетя Софья Савельевна Закрепина.

Глафира Семеновна остолбенела. Перед ней сидела та самая усатая старуха, которая ехала с ними в одном и том же купе в Биарриц, та самая, которую супруги приняли за француженку, а Глафира Семеновна обозвала «старой усатой ведьмой», думая, что старуха не понимает по-русски.

XXV

– Мадам Иванова и супруг ее Николай Иваныч – мои добрые знакомые, – продолжал рекомендацию доктор Потрашов.

В это время из-под накидки тетки Потрашова, старухи Закрепиной, выглянула косматая морда собачонки и заворчала.

Старуха тоже узнала Ивановых, но нисколько не смутилась. Она ласково ударила собачонку по морде и произнесла:

– Ну чего? Ну чего ты, глупый? Молчи. Через тебя уж и так ссора вышла.

Затем она протянула руку супругам Ивановым и сказала доктору:

– Представь, Миша, мы уж немного знакомы. Мы ехали сюда в одном поезде и даже в одном купе, но у нас вышла маленькая ссора из-за моей собачонки. Пренесноснейший характер у моего пса.

– Да что вы! – воскликнул доктор. – Супруги Ивановы и вы, тетя, кажется, такие покладистые…

Глафире Семеновне в это самое время пришла мысль свернуть все на собаку.

– Поссорились, поссорились, это верно, – отвечала она. – Но тут было просто недоразумение. Ваша тетя вздумала применить к себе слова, которые я сказала про собачку, которая лежала на ее коленях и ворчала.

– Нет-нет, эти слова относились ко мне, ну да уж что тут, если вы хорошие знакомые Миши! Будем знакомы, – проговорила старуха. – Конечно же, вы были раздражены моей собачонкой, иначе бы не сказали этих слов. Рассердились на песика, и вот мадам Иванова воскликнула про меня: «Да уйдет ли наконец эта усатая ведьма!» или что-то вроде этого, – пояснила старуха племяннику.

Глафира Семеновна покраснела и не знала, куда деть глаза.

– Уверяю вас, что эти слова относились к вашей собачке, – сказала она.

– Ну да уж что тут!.. – добродушно махнула рукой старуха. – Садитесь и давайте разговаривать. Вы сюда надолго?

– Да пока поживется, – отвечала Глафира Семеновна, ободряясь при ласковом взгляде усатой старухи, и присела.

– Вот и я так же. Буду жить скромно. Я фанфаронить не люблю. Вы тогда прямо в Биарриц проехали? – спросила она супругов.

– Прямо.

– Ну а я останавливалась по дороге в одном местечке… Как она, станция-то? Там у меня одна моя подруга детства живет, тоже пенсионерка… Давно уж живет. Переночевала у ней ночку и сюда… Вот сегодня утром и приехала. С собакой уж очень много по железным дорогам хлопот. Ах, сколько! – вздохнула она.

– Напрасно вы, тетя, взяли ее, – сказал доктор.

– Не могу я жить без нее! Понимаешь ты, не могу!

– Вы в первый раз здесь? – задала вопрос Глафира Семеновна, чтобы что-нибудь спросить у старухи.

– В первый раз здесь, хотя за границу часто езжу… А здесь в первый раз. Сидела сейчас и смотрела на здешних срамниц-купальщиц! Ведь это же прямо выставка телес.

– И мы с женой немало уж дивились, – вставил свое слово Николай Иванович.

– Ну, для вас-то, мужчин, это самое лакомое блюдо, – кивнула ему старуха. – У вас, я думаю, и язык на сторону… Ну что ж, будемте обозревать город, – обратилась она к Глафире Семеновне. – Ведь и вы, я думаю, не успели еще всего видеть.

– Почти что все видели.

– Биарриц, тетя, невелик, и его весь в течение двух часов пешком обозреть можно, – сказал доктор. – А вот поезжайте вы завтра с мадам Ивановой и ее супругом в Байонну. Завтра воскресенье – и там в цирке будет бой быков.

– Что? Чтобы я на бой быков поехала? – воскликнула старуха. – Ни за что на свете! Я всякую животину люблю, а тут буду я смотреть, как станут быков бить! Да что ты меня за варварку считаешь, что ли? Ни-ни…

– А разве завтра в Байонне будет бой быков? – оживленно спросил Николай Иванович. – Глаша! Надо ехать. Это ведь очень интересно. О бое быков я давно воображал.

– Нет-нет. На бой быков и я не поеду. Что за кровожадность такая! Когда и курицу-то колют, так я вся содрогаюсь, а тут вдруг смотреть на бой быков!

– Позвольте… – остановил разговор доктор. – В сущности, завтра в Байонне будет не бой, а только, так сказать, пародия на бой. Это просто комическое представление с быками, а боем его только наши здешние русские называют. Французы это представление зовут «Tournoi Tauromachique Landais»[215]. Как это перевести по-русски – не знаю, но так это представление значится на афишке.

– Бог с ним! – махнула рукой старуха.

– Отчего же, тетя, Бог с ним? Я был на этом представлении прошлое воскресенье и хохотал до упаду. Советую и вам посмотреть.

– Варварство.

– Ничуть. Крови вы не увидите ни капли, но вся обстановка настоящего боя быков. Те же красавцы-тореадоры в своих костюмах… На них бросаются быки, но они не бьют их, а только увертываются от них, проделывая удивительные приемы ловкости. Вы посмотрите только, тетя, какие это молодцы!

При словах доктора «молодцы» и «красавцы» Глафира Семеновна начала сдаваться.

– Да, поедем, пожалуй, Николай Иваныч, если там нет ничего такого кровожадного и страшного, – сказала она мужу.

– Я, матушка, с восторгом… Я всегда на такие представления с восторгом! – откликнулся муж. – Где что особенное, я с превеликим удовольствием… О таком представлении всегда приятно рассказать знакомым, когда вернешься в Россию.

– Ну вот и отлично. И я с вами поеду, – проговорил доктор. – Нужды нет, что я уже видел это представление в прошлое воскресенье. Поедемте, тетя… Байонна отсюда не так далеко… Всего только полчаса езды по трамваю. Завтра воскресенье. Сначала вы побываете в здешней русской церкви у обедни, потом позавтракаете – а после завтрака все соберемся у трамвая, и в путь.

Начала сдаваться и старуха Закрепина.

– Ты мне только скажи одно: убийства не будет? – спросила она доктора.

– Никакого убийства. Какое тут убийство!

– И мучить животных не будут?

– Ничего подобного. Но зато какую вы публику увидите! Если эта публика не испанская, то уж совсем испанистая. Перед началом представления кричат, стучат, торопят, чтобы начинали, подпевают оркестру, а если бык или тореадор оплошал, свистят в ключи и швыряют в них яблоками. Пойдемте, тетя.

– Да, пожалуй… – согласилась старуха. – Только уж я и песика моего с собой возьму.

Ивановы торопились домой завтракать и стали прощаться с доктором и старухой Закрепиной.

– Ну, будем знакомы, душечка. Мне тоже пора завтракать, – ласково сказала Глафире Семеновне усатая старуха. – А когда вы меня хорошенько узнаете, то увидите, что по характеру я вовсе на ведьму не похожа.

– Да полноте… Что вы… – опять сконфузилась Глафира Семеновна.

– Нет, нет… С виду я действительно злая. Вид у меня не добродушный, но я собак люблю до безумия, а кто собак любит, тот не бывает зол.

– Бросьте… Пойдем, Николай Иваныч.

– Мое почтение… – раскланялся Николай Иванович с доктором и его теткой. – Доктор, вы меня воскресили сегодня, убедив, что у меня внутри ничего нет болезненного. Считайте за мной бутылку шампанского. В Байонне выпьем.

Супруги уходили. Доктор крикнул им вслед:

– Если сегодня и завтра утром не удастся с вами встретиться, то знайте, что завтра ровно в два часа мы вас будем ждать у трамвая! Там станционный домик имеется, и можно сидеть в тени.

XXVI

Было воскресенье. Супруги Ивановы выходили из русской церкви после обедни и поразились тем количеством французских нищих, которых они встретили на паперти и около паперти на авеню, идущем мимо церкви. Тут были хромые, слепые, безрукие. Вдовы-старухи с подвязанными скулами совали Ивановым в руки замасленные свидетельства о бедности. Мужчины на костылях протягивали к ним створки раковин, побрякивая лежащими на них медяками. И здешние папертные нищие, так же как на Плаже, были прилично одетые. Один безногий молодой человек, очень красивый, был даже в красном галстуке шарфом, молодая девушка-блондинка, приведшая слепую старуху, имела на груди и в волосах по розе, очень кокетливо приколотых. Дамы, выходившие из церкви, очень усердно наделяли нищих медными монетами.

– Сколько русских-то было в церкви! – говорила мужу Глафира Семеновна. – Я никогда не могла себе представить, чтоб здесь была такая большая русская колония.

– Еще бы… А сколько денег на блюдо-то клали! Московский фабрикант сто франков положил. Я сам видел, как он положил стофранковый билет, когда староста с блюдом шел. Оглотков дал золотой. Мадам Оглоткова – тоже.

– А какие костюмы-то! Вот куда одеваются. Хорошо, что я светлое шелковое платье надела и большую шляпку, – продолжала Глафира Семеновна. – Моя шляпка положительно произвела эффект. Даже длинноносая графиня на нее загляделась.

– Шляпка двухспальная по своей величине, что говорить! – отвечал супруг.

Перед церковью, на тротуаре, остановились мужчины и дамы, вышедшие после обедни и отыскивающие своих знакомых. Когда супруги проходили мимо этой шеренги, их окликнул доктор Потрашов.

– Едем сегодня в Байонну? – спросил он.

– Едем, едем. А где ваша тетушка? Ее не было видно в церкви, – спросила Глафира Семеновна.

– Вообразите, не пошла. Говорит, что собаку не на кого оставить. Хотела поручить горничной коридорной, но собака укусила горничную.

– Как же она в Байонну-то поедет?

– Вместе с собакой.

– Но ведь надо быть в цирке.

– О, она и в цирке будет держать ее на коленях. Вы не знаете, какая это собачница! У ней, кроме этой собаки, еще пять собак в Москве осталось, – рассказывал доктор.

Часа через два супруги Ивановы снова встретились с доктором у трамвая. Доктор был с теткою, а тетка с собакой. Они уже ожидали супругов Ивановых и сидели в деревянной буточке, выстроенной для укрытия публики от дождя и солнца. Поезд трамвая еще не приходил. Николай Иванович закурил папироску и стал рассматривать деревянные стены буточки, испещренные карандашными надписями. Вдруг он воскликнул:

– Балбесов! Мишка Балбесов был здесь в Биаррице.

– Кто такой? – спросил доктор.

– Михаил Иваныч Балбесов. Мусорный подрядчик. Подрядчик по очистке мусора и снега в Петербурге. Вот его подпись: Мишель Балбесов. Какова цивилизация-то! Мусорщики русские по Биаррицам ездят. Надо расписаться и мне. Без этого нельзя. Пускай знают, что и мы были.

Он вынул из кармана карандаш и начертал на стене:

«Николай Иванов с супругой из Петербурга».

– На Везувии расписывались, в Помпее расписывались, в Ватикане расписывались, так как же в Биаррице-то нигде не расписаться! – продолжал он.

– Везувий или железнодорожная будка! – попробовала заметить жена.

– Плевать! Пускай нас и на Везувии, и на Атлантическом океане знают.

Но вот подошли вагоны трамвая, вернувшиеся из Байонны, и публика стала садиться в них. Вагоны были открытые и закрытые. Около них бродили девочки-цветочницы и продавали букетики фиалок, белой и красной гвоздики. Они так упрашивали поддержать их коммерцию, что на просьбы их нельзя было не согласиться. Супруги Ивановы и доктор с теткой, севшие в открытом вагоне, чтоб видеть дорожные виды, мимо которых придется проезжать, также украсились цветами. Мужчины взяли красные гвоздики в петлички, а дамы букетики фиалок, причем тетка Потрашова, мадам Закрепина, взяла два букетика, один из них прикрепила к ошейнику собачонки, говоря:

– О, эта собака также с развитым вкусом. Вы не поверите, как он любит цветы! Он не только нюхает их, но и ест. Да вот вам… Бобик… Возьми…

Старуха Закрепина протянула своему песику фиалку. Он понюхал и тотчас же сжевал их. Старуха продолжала:

– Вы знаете, он вегетарианец. Как это ни странно вам покажется, но от мяса он отворачивается и положительно любит яблоки, груши и сливы. Надо вам сказать, что на Святках я делаю моим собакам елку. Такую же елку, какую делают детям. Украшаю ее свечами, фонариками, конфектами, пряниками и говядиной. Сырой говядиной, которую я привешиваю маленькими кусочками к елке. И что же вы думаете? Другим моим собакам сырой говядины только подавай, а Бобка мой только конфекты, пряники и фрукты ест, а к говядине не прикасается.

– Вы собакам елку делаете? – удивилась Глафира Семеновна.

– Делаю, душечка… И если бы вы видели, как они радуются на нее! Прыгают, лают.

Поезд тронулся. Он ехал по морскому берегу. Простиралась необозримая ширь океана, на синеве которой виднелось беленькое пятнышко парусного судна, вышедшего из впадающей близ Байонны в океан реки Адур. Но вот море загородила громадная гостиница «Пале Биарриц», приспособленная под номера из дворца бывшей французской императрицы Евгении, которая когда-то здесь и проживала. Направо отель «Континенталь». Поезд катит уже по улице Королевы Виктории. Слева опять показывается океан.

– Вот где Байонна… – указывает доктор своим спутникам в морскую даль, по направлению к мелькающему вдали судну.

Проехали мимо ослепительно белеющейся на солнце русской церкви. Вот ванны из маточного рассола – Терм Салинь. Трамвай выходит на Байоннскую дорогу. Сначала направо и налево пустырь с надписями, что продаются участки земли. Попадается лесок, а за ним небольшие домики-особнячки, очень веселенькие, утопающие в зелени садиков. Это местность, называемая Англе. Здесь поезд останавливается и забирает пассажиров, ожидавших его в такой же буточке, как и в Биаррице. И здесь слепые нищие. Один убийственно гнусит на кларнете, другой пилит на скрипке. Опять девочки с цветами. Англе – полдороги. Поезд продолжает путь и уж бежит по старой Испанской дороге. То там, то сям между огородами встречаются полуразвалившиеся жалкие домики, около которых стоят обыватели в синих праздничных, туго накрахмаленных блузах и покуривают трубки. Женщины в высоких белых чепцах, в пестрых передниках и со сложенными на животах руками, стоящие около блузников, тупо смотрят на мчавшийся поезд.

– Сейчас Байонна… – проговорил доктор, указывая на шпиль церкви, выглянувший из-за деревьев.

XXVII

Трамвай, соединяющий Биарриц с Байонной, имеет свой конечный пункт в самом центре Байонны, на площади, но супруги Ивановы и доктор Потрашов с своей теткой туда не поехали. Им нужен был цирк, а цирк находился не доезжая Байонны, и по указанию доктора все они вышли из вагона в парке, прилегающем к городу.

– Придется сделать с полверсты в сторону, – сказал доктор.

И они двинулись по прекрасной каштановой аллее с побуревшими и пожелтевшими уже листьями. Кое-где стояли совсем уже голые белые акации и эвкалиптусы, рано теряющие свой лист. Аллея парка была переполнена гуляющими по случаю воскресного дня. Публика была большей частью из простонародья. Были женщины, дети, мужчины. Женских шляпок почти совсем было не видно. Женщины имели у себя на головах черные чепцы или были повязаны шелковыми платками, концами назад, как повязываются наши русские бабы. Девушки вовсе без головного убора, с живыми цветами в волосах и с зонтиками в руках. Мужчины были почти все с бритыми бородами и в черных праздничных сюртуках и черных фетровых шляпах. Попадались и синие накрахмаленные блузы бедных рабочих. Дети были с обручами в руках, с бильбоке. Мальчики пронзительно свистали в свистульки.

На стволах деревьев то там, то сям были наклеены цветные афиши с изображением быков и тореадоров. Мальчики-афишеры раздавали маленькие программы циркового представления с быками и кричали резкими голосами:

– В три часа! Ровно в три часа! Сегодня в три часа! Большое представление!

Вместе с супругами Ивановыми, доктором и его теткой тянулись по аллее и другие приехавшие из Биаррица ради цирка. Шло английское семейство, состоящее из двух мужчин и трех дам, – все в белом от ботинок до шляп и с зелеными вуалями на шляпах. Супругов обгоняли велосипедисты, спешившие в цирк, проехал громадный шарабан из биаррицкого гранд-отеля, нагруженный пассажирами, с кучером в черной лакированной шляпе и в красной куртке и егерем, пронзительно трубящим в длинный рог.

Но вот из-за деревьев показалось и здание цирка, убранное флагами. Вокруг цирка стояло несколько переносных буточек, где продавались билеты в цирк. Шныряли и комиссионеры, продающие билеты с рук и назойливо пристающие к публике.

– Дорогих билетов на места не следует брать, – сказал доктор, когда они подошли к цирку. – Ближе к арене так еще, того и гляди, бык может в места вскочить. Говорят, бывает это. Я был здесь в прошлое воскресенье и видел, как разъяренный бык сломал перегородку, за которой помещались ложи. Сидевшие там дамы закричали, произошла паника…

– Еще бы не закричать дамам, если бык в ложу лезет, – заметила Глафира Семеновна.

– Следовательно, и надо брать от арены подальше. Подальше, но чтобы места на теневой стороне были. Здесь на теневой стороне места вдвое дороже, чем на солнечной. Я возьму места по пяти франков. В прошлое воскресенье я сидел в них, и все было видно отлично, – пояснял доктор и подошел к кассе.

Тетка его и супруги Ивановы стали его поджидать. Их тотчас же окружили мальчики с корзинками и девочки с кувшинами и цветами в руках. Они предлагали конфекты за пять сантимов штука, свежую воду, фиалки и гвоздику. Лез рослый блузник в высоком картузе и совал дамам связку цветных летучих шаров. Женщина-торговка в коротком полосатом платье и синих чулках навязывала яблоки и груши, наложенные в корзине.

– Готово, – сказал доктор, возвращаясь от кассы, потрясая билетами, и повел супругов в цирк.

Пришлось подниматься по деревянной лестнице в третий этаж.

– Николай Иваныч, я боюсь, – проговорила Глафира Семеновна, обращаясь к мужу.

– Чего, друг мой?..

– А как бы бык не вскочил к нам в места.

– Ну вот… Доктор же нарочно взял для нас места подальше от арены.

Опасалась и докторова тетка, взбираясь по лестнице с собачонкой на руках.

– Я тоже побаиваюсь, но за своего Бобку, чтобы он не испугался быков, – сказала она. – Ревут они, эти самые быки? – спросила она племянника.

– Без малейшего звука, тетушка, – отвечал доктор. – Да и какой там рев может быть слышен! Вы посмотрите, как публика кричит во время представления. Всякий рев заглушится.

Они вошли с лестницы в места, и перед ними открылась громадная арена без крыши, вокруг которой шли амфитеатром места. В местах уже кишел народ. В дешевых местах виднелось множество солдат в кепи, через скамейки то там, то сям перелезали мальчишки-подростки. Торчали головы окрестных крестьян с гладко бритыми подбородками. Некоторые из этого сорта публики, так как дешевые места были на солнце, успели уже снять с себя сюртуки и сидели в одних жилетах. Дешевые веера так и мелькали в воздухе. И здесь, между скамейками, шныряли продавщицы конфект, холодной воды и цветов.

Публика все прибывала и прибывала. Взоры всех были устремлены на выход из конюшен, задрапированный красным сукном и национальными флагами, откуда должны быть выпущены быки, и на другой, такой же, также задрапированный, из которого должны показаться тореадоры. Публика от нетерпения топала ногами, мальчишки посвистывали в пальцы и ключи.

Николай Иванович взглянул на часы. Было без четверти три. Глафира Семеновна навела бинокль и стала смотреть в места. В цирке был весь Биарриц. Вот супруги Оглотковы. Они сидели в местах d’aficionados[216] – самых дорогих, находящихся у самого барьера и предназначающихся для любителей бычьего спорта courses Landaises. По правую и по левую сторону от них помещался кружок англичан в шляпах с зелеными вуалями и с веерами. В просторной ложе (palcos) сидела, развалясь в кресле, испанка-наездница, поражавшая всех своей необъятной величины шляпой с целой пирамидой цветов. Она приехала с французским гусарским полковником. Он сидел против нее и держал на коленях открытую большую бонбоньерку с конфектами. В другой такой же ложе находился московский фабрикант Плеткин с своими прихлебателями.

Доктор Потрашов взглянул на него и сказал:

– Приехал-таки, а я звал его – не хотел ехать. «Что, – говорит, – два воскресенья подряд по одному месту слоняться». Должно быть, льстецы уговорили.

Но более всего были заняты русскими места в balconcillo[217], где помещались и супруги Ивановы с доктором и его теткой.

Николай Иванович прочел крупную надпись названия мест, где сидела их компания, и стал повторять его:

– Бальконцилло, бальконцилло… Как бы не забыть. Хорошее, круглое слово… Его хорошо в письмо ввернуть, когда буду писать отсюда знакомым, – сказал он.

– Это по-испански. Здесь все места в цирках называются по-испански. И в Байонне, и Фонтарабии, – заметил доктор.

– Вот оттого-то я его и запоминаю. Приятно в письме испанское словечко ввернуть.

В значительно уже заполонившей места публике постукивания ногами все усиливались и усиливались и наконец превратились в страшный гром. Кроме каблуков, пошли в ход палки. Мальчишки и подростки начали свистать в пальцы и свистульки. Вынули и взрослые из карманов свои ключи и засвистали в ключи. Женщины в дешевых местах начали махать платками. Нетерпение было полное. Все требовали как можно скорей представления, но двери задрапированных выходов из конюшен и уборных артистов по-прежнему были заперты. Крики и свист превратились во что-то ужасное. Бобка на коленях тетки доктора Закрепиной сначала жалобно залаял, а потом начал выть. Старуха не знала, как и успокоить собаку.

Но вот грянул военный оркестр. Он играл какой-то марш. Публика сначала немного поутихла, но тотчас же начала подпевать в такт под музыку и в такт же стучала палками в деревянный пол местов.

– Вроде ада какого-то, – заметил Николай Иванович.

– Погодите, то ли еще будет, когда представление начнется! – отвечал доктор. – Теперь зрители только нетерпение выражают, а потом будут восторг выражать.

Но вот дверцы из актерских уборных отворились, и публика замерла.

XXVIII

Из отворенных дверей начали выходить под музыку тореадоры в пестрых костюмах. Они шли попарно; дойдя до половины арены, пары делились. Один сворачивал направо, другой налево и останавливался на предназначенном ему месте. Их вышло двенадцать. Это были все бравые молодцы, не старше тридцати лет, статные, в большинстве красавцы собой, в усах или, по испанской моде, с маленькими бакенбардами запятой, начинающейся около уха и кончающейся у начала нижней челюсти, брюнеты на подбор. Один из них, впрочем, может быть, для контраста, был маленький, сильно сутуловатый, почти горбун, кривобокий и с выдавшеюся вперед челюстью. Все тореадоры были одеты в испанские костюмы, но костюмы эти одинаковы не были. Черная бархатная куртка преобладала, но одни были в чулках и коротких панталонах, другие в широких белых панталонах до щиколки. У одного из них куртка была темно-зеленая и сплошь испещренная золотыми позументами. Почти все имели красные шелковые широкие пояса, шарфом оканчивающиеся сбоку. Головной убор состоял или из цветной испанской фуражки без козырька, или из яркого красного шелкового платка, которым была туго повязана голова, с концами, торчащими на затылке. У тореадора, одетого в куртку с золотыми позументами, висела в левом ухе великолепная длинная бриллиантовая серьга. Выход был торжественный, встреченный громкими аплодисментами из мест. Очевидно, тут были и фавориты публики, потому что при аплодисментах выкрикивались и фамилии тореадоров с одобрительными возгласами «браво». Разместившись на своих местах по всей арене, на расстоянии друг от друга саженях в четырех, тореадоры начали кланяться публике на все четыре стороны. Новый взрыв рукоплесканий.

– Теперь будут выпускать быков, – сообщил доктор.

Глафира Семеновна вся дрожала и нервно шевелила губами.

– Вы мне только скажите: будут убивать быков или не будут? Если с убийством, то я не могу сидеть, я уйду, уйду из местов, – говорила она доктору.

– Да нет же, нет. Ну, посмотрите на тореадоров… Чем они могут убивать, если у них никакого оружия нет в руках. Их задача будет только ускользать от нападающих на них быков, показывать свою ловкость и изворотливость. Представления, где быков убивают, называются courses espagnoles, а это courses Landaises[218]. Эти courses de taureaux[219] ничего не представляют из себя страшного, жестокого, а напротив, очень комичны, и вы будете хохотать.

– Ну то-то… – проговорила старуха Закрепина. – А то и я уйду. Я старый член общества покровительства животным, и мне совсем не подобает на кровавые зрелища смотреть.

– Успокойтесь, тетенька, успокойтесь. Доброе сердце ваше не омрачат жестокостью, – успокоил доктор старуху.

Между тем распахнули выход и из помещения быков. Бык долго не показывался, но наконец выбежал, задеря хвост кверху в форме французской буквы S. Это был темно-рыжий бык с целой копной шерсти, свешивающейся ему на глаза. Он был на веревке, привязанной к его рогам, конец которой держал старик в белых панталонах, красной куртке и в фетровой черной широкополой шляпе на голове. Это «экартер», как зовут его в цирках. Он всегда выбирается из лучших и самых опытных тореадоров. Старик еле успел выбежать за быком и, уж будучи на арене, дернул быка с такой силой за веревку, что бык остановился. Старик-экартер тотчас же ослабил ему веревку. Остановясь, бык поводил глазами и смотрел направо и налево, выбирая между тореадорами жертву, на которую ему кинуться. А тореадоры в это время тоже не спускали с быка глаз и помахивали перед ним носовыми платками. Наконец один из них, в зеленой куртке с позументами, подошел к быку, на расстояние двух сажень, остановился прямо перед его глазами, поднял руки кверху и припрыгнул перед ним, очевидно, чтобы обратить на себя внимание быка. Бык нагнул голову, приготовляясь принять противника на рога, и ринулся на него.

Публика замерла, Глафира Семеновна взвизгнула, зажмурилась и схватила мужа за рукав. Но тореадор успел отскочить в сторону, и бык, не попав в него рогами, пробежал мимо, ударившись рогами в барьер цирка. Раздались рукоплескания, награждающие ловкого тореадора.

Бык ходил по арене и отыскивал новую жертву. Тореадоры, не спуская с него глаз, пятились от него, некоторые, с которыми бык равнялся, перескакивали через барьер, прятались за загородкой, прикрывающей человека по грудь, и, выставив оттуда голову и руки, разъяряли быка, махая перед ним платком. Вдруг бык ринулся в сторону и понесся на не приготовившегося к нападению горбуна. Тот побежал от быка к загородке, но, чувствуя, что бык его настигнет, мгновенно свалился, упав быку под ноги.

– Ах, ах! Боже мой! – закричала старуха Закрепина, сжимая своего Бобку до того, что тот завизжал.

Но страх Закрепиной был напрасен. Разбежавшийся бык не мог сразу остановиться, перескочил через горбуна, и когда успел обернуться, горбуна уже не было на месте. Горбун вскочил и отбежал к барьеру на противоположную сторону. Гром рукоплесканий. Бык остановился и искал горбуна. Перед глазами быка выступил и остановился перед ним, помахивая своей красной испанской фуражкой, тореадор в черной куртке с двумя медалями на красной и зеленой лентах, в белых чулках с красными стрелками у щиколок. Бык нагнул голову и ринулся на него. Тореадор подпустил его к себе и в то время, когда бык хотел поднять его на рога, припрыгнул и перескочил через быка вдоль всего туловища, остановившись у хвоста. Скачок был ловок до поразительности. Бык домчался до барьера и ударился в него рогами, отошел от барьера и стал ногой рыть землю на арене. Разъярен он был ужасно. На губах его показалась пена. Он фыркал. Тореадоры начали спасаться. Перед глазами неистовствующей от рукоплесканий публики замелькали белые панталоны тореадоров, натянутые на бедра. Они перепрыгивали за барьер.

– Вот когда вспять-то пошли, – сказал Николай Иванович доктору. – Спины начали показывать. Смотрите, сколько спин и белых штанов. Так и взлетают за перегородку. Для дам такие картины совсем уже неказисты.

Бык продолжал стоять разъяренный и рыл передними ногами землю. Экартер, чтобы умерить его ярость, держал его за веревку, но бык, обернувшись, замычал и бросился на самого экартера. И старику-экартеру пришлось перепрыгнуть через барьер.

Публике это не понравилось. Сейчас восторгавшаяся, она вознегодовала и начала свистать. Пошли свистки в ход, ключи. Мальчишки закричали «кукареку».

– Трусы! Трусы! Проклятые трусы! – раздалось из мест.

На арену полетело несколько яблочных объедков.

Тореадоры начали вылезать из-за барьера, но не отходили от него и держались за него руками, каждую минуту готовясь перепрыгнуть обратно.

Ругательства не смолкали. Вдруг от барьера отделился усатый тореадор в черной куртке и мавританских золотых серьгах в виде крупных колец, подбросил вверх свою синюю фуражку и стремительно пошел на быка. Бык, увидав тореадора, бросился на него. В ту же секунду тореадор остановился, подпрыгнул, перескочил через быка и, мало этого, побежал еще за быком вдогонку, нагнал его, когда тот бил рогами барьер, схватил за хвост и из всей силы рванул этот хвост. Рванул тореадор быка за хвост так сильно, что бык тотчас же упал на передние колена.

Эффект был потрясающий. Публика от свистков и ругательств снова перешла к аплодисментам и неистовствовала. В дешевых местах летели в воздух шляпы, фуражки, женщины подбрасывали свои веера, махали платками, зонтиками.

Когда бык поднялся с колен и стал искать глазами своего противника – противника на арене уже не было. Торжествующий, стоял он на барьере и раскланивался.

Летучие поцелуи летели и из мест, посылаемые женщинами красивому и статному тореадору. Даже испанка-наездница, сидевшая в ложе с французским гусаром, и та не утерпела и, когда тореадор обернулся в ее сторону, приложила кончики пальцев обеих рук к своим губам и, чмокнув их, послала сочный летучий поцелуй.

Глафира Семеновна это тотчас же заметила, тронула доктора за рукав и сказала:

– Смотрите, смотрите, какая срамница. И это при своем-то собственном гусаре!

– Испанка… А у них на бычьих представлениях, очевидно, это принято, – отвечал доктор. – Видите, не одна она. Тут сотни таких.

Дальнейшие эксперименты с быком были излишни. Отворились двери, ведущие в помещение быков, экартер бросил веревку. Бык, почувствовав свободу и видя вход в стойла открытым, предпочел корм драке и побежал к себе в стойло.

XXIX

– Сейчас второго быка выпустят, – сообщил доктор Потрашов своей компании. – Ну, как вам нравится это бычье представление? – обратился он к Глафире Семеновне.

– Да ничего… – отвечала та апатично. – А только в нем нет ничего смешного.

– Погодите… Смешное будет еще впереди. Это когда четвертого быка выпустят. Четвертый бык предназначен не для профессиональных тореадоров… а для любителей из публики. Ведь это все профессиональные… Они прежде всего акробаты хорошие и переезжают из города в город, где происходят представления с быками. В прошлом месяце были представления в Фонтарабии… Это верстах в сорока отсюда… В начале августа были представления в Сан-Себастьяно. Там были и два настоящих боя быков, – рассказывал доктор.

Но вот на арене показался второй бык. Животное также было на веревке и вышло очень степенно. Николай Иванович как увидал, так сейчас и закричал:

– Батюшки! Да это вовсе не бык, это корова! Вон и вымя у нее.

– Корова и то, – согласился доктор.

– Но ведь это же фальсификация – выпускать супругу быка, если продают билеты на быков.

– Нет-нет. Это всегда бывает, если course Landaise. Непременное условие, чтобы были быки и коровы. Так было и на представлении прошлого воскресенья.

– Madame la Vache… – произнес кто-то сзади супругов Ивановых.

– Ну-с, мадам корова, что-то вы теперь нам покажете? – проговорила Глафира Семеновна, улыбаясь.

– К сожалению, ничего нового. Все то же, что вы уже видели при первом быке. Эти представления удивительно однообразны. Что один бык, что другой, что третий – все одно и то же. Разве какие случайности… Но мы должны дождаться четвертого быка – для любителей из публики. Его выпустят без веревки, но зато на рогах у него будут надеты резиновые чехлы с толстыми шарами, так что своими рогами он никакого вреда сделать не может. Разве только сбить с ног… Но на арене мягко. Вот когда выделятся любители из публики, тут много смешных сцен.

А корова эта была, как и бык, темно-рыжая, ходила медленно по арене и то и дело подскакивала к тореадорам, чтобы хватить их рогами, но те ловко увертывались от нее и издали помахивали ей концами красных поясов, красными фуражками, стараясь раздразнить ее еще более. Но корова, однако, в ярость не приходила, а, напротив, несколько успокоилась, остановилась и тупо смотрела на тореадоров, как бы размышляя, стоит ли ей нападать на людей. Вдруг один из тореадоров забежал корове в тыл и дернул ее за хвост. Тут корова поднялась на дыбы. Быстро опустившись снова на передние ноги, она обернулась, но тореадора, схватившего ее за хвост, уже не было около нее. Она начала мотать головой и замычала. Горбатенький тореадор подскочил почти вплотную к ее морде и растопырил руки. Она наклонила голову, чтобы поднять его на рога.

Он привскочил, хотел перепрыгнуть ей через голову, но так как был в широких панталонах до щиколок, задел панталонами за рог коровы и грузно рухнулся около нее на землю. Тореадоры, видя это, тотчас же бросились отвлекать корову от упавшего товарища и подскочили к ней почти вплотную. Горбатенького тореадора она оставила, но бросилась к тореадору с мавританскими серьгами в ушах. Тот отскочил в сторону. Корова быстро обернулась, нашла отползающего к барьеру горбатенького тореадора (оказалось, что при падении он ушиб себе ногу) и ударила его рогом в бедро. Экартер укорачивал веревку, на которой была привязана корова, но было уже поздно. Белые панталоны горбатенького тореадора оросились кровью. Он хотел подняться на ноги, но не мог и упал. Товарищи подбежали к нему, подняли его и понесли в уборную.

Публика, недовольная неловкостью тореадора, свистала, шикала, вопила, посылала ругательства. На арену из дешевых мест летели через головы зрителей объедки яблоков.

Все это совершилось очень быстро. Дамы, видя удары, нанесенные горбатенькому тореадору, ахнули и зажмурились от испуга. Глафира Семеновна и сейчас еще сидела, закрыв лицо руками, и спрашивала:

– Убила его корова? Убила? Неужели она его убила? Ах, несчастный!

– Да нет же, нет. Она ударила его в бедро, в мягкое место, – отвечал доктор. – Разве только при своем падении он мог вывихнуть себе ногу.

– Ведь горбун… И как такому горбуну полиция позволяет в таких представлениях участвовать! Разве он может прыгать как следует при такой уродливости! – вопияла старуха Закрепина. – Из-за того, что он горбун, все это и произошло.

А тореадоры, отнесшие раненого товарища в уборную, возвращались уже снова на арену. Представление продолжалось. Спрятавшийся от разъяренной коровы за барьер экартер удлинял ей веревку, но корова не отходила от барьера и ждала, когда он сам оттуда вылезет, чтобы принять его на рога. Дабы отвлечь корову от экартера, одному из тореадоров опять пришлось дернуть ее за хвост. Она обернулась и, задрав хвост палкой, быстро побежала вокруг арены, ища противника, но тореадоры быстро попрятались один за другим за барьер. То и дело мелькали их торсы, перебрасывающиеся за спасительную перегородку.

Публике это не понравилось. Опять начались свистки, шиканье… Несколько человек завывало. Кто-то мяукал. Двое-трое кричали петухом. Слышались возгласы «трусы». На арену вылетела пустая бутылка.

Николай Иванович сидел и бормотал:

– Вот так корова! Быку нос утерла. Господа тореадоры боятся на нее и выходить. Попрятались, как тараканы в щели.

Корова, обежав два раза вокруг арены, остановилась и рыла раздвоенным копытом землю. Тореадоры начали вылезать из-за барьера и разместились по арене. К корове подбежал статный тореадор в мавританских серьгах, остановился саженях в трех от нее и, распоясав свой широкий красный пояс, стал потрясать им перед коровой. Корова стремительно бросилась на тореадора в мавританских серьгах, но он увернулся, и она пробежала мимо. К ней подскочил тореадор в зеленой куртке с позументами и стал манить ее к себе пальцами, не спуская с нее глаз. Она бросилась на него. Он перескочил ей через голову. Корова кинулась на третьего тореадора. Тот бросился ей под ноги и уронил ее. Она споткнулась об него, упала на передние колена, повалилась набок. Тореадор выскользнул из-под нее, поднялся, дал ей ногой пинка в бок и быстро отскочил в сторону.

Сейчас только негодующая публика от этих маневров пришла в неописанный восторг. Раздался гром рукоплесканий. Крики «браво» слились в какой-то рев. На сцену полетели букетики цветов. Дамы махали веерами, платками, зонтиками. Тореадоры раскланивались, прижимая руки к сердцу, посылая воздушные поцелуи. Испанка-наездница поручила гусарскому офицеру передать тореадорам свою бонбоньерку с конфектами, что тот и сделал.

Корова поднялась на ноги и смотрела на двери, ведущие в стойла. Она чувствовала себя побежденной и успокоилась. Двери в стойла отворились. Веревка, на которой была привязана корова, брошена экартером на землю, и корова помчалась в стойло. Экартер в красной куртке, переваливаясь с ноги на ногу, направился за ней.

– Но ведь, в сущности, все это очень однообразно, – говорила Глафира Семеновна. – Что выделывали с быком, то выделывали и с коровой. Неужели и при третьем быке то же самое будет? – спросила она доктора.

– Конечно, то же самое. Впрочем, здесь это любят и однообразием не стесняются, – отвечал доктор. – Теперь вот подождем быка, предназначенного для любителей из публики, – прибавил он.

XXX

Но вот показалось третье животное. Это был опять бык, но представление с ним далеко не напоминало представления с его предшественниками. Он был бледно-серой шерсти с каким-то даже розоватым оттенком. Выбежал он довольно быстро, так что экартер, державший его на веревке, еле успевал за ним. Обежав арену, бык остановился, нагнул голову и стал подбирать объедки яблоков, брошенных на арену, и есть их. Тореадоры подскочили к нему и стали его дразнить, помахивая платками и поясами, но он не обращал на них внимания и продолжал подбирать куски яблоков. В публике послышался смех и ропот. Тореадоры пустили в ход дерганье за хвост быка, но бык только обернул голову, махнув по их направлению рогами, и, в довершение всего, добродушно лег на мягкую постилку арены. Сначала публика разразилась хохотом, но потом затопала ногами, застучала палками, зашипела, засвистала и закричала:

– Вон его! Вон! Убрать быка!

Раздавались возгласы:

– Убить его! Повесить! Смерть быку!

Экартер дернул за веревку, но бык не поднимался и продолжал пережевывать жвачку своим слюнявым ртом.

– Вот так бык! Вот так представление! Он вовсе и не желает вступать в драку. Он смирнее овцы! – вскричал Николай Иванович.

– Так и надо, так и следует… Молодец бычок… С какой стати драться! – говорила старуха Закрепина. – Неправда ли, душечка? – обратилась она к Глафире Семеновне.

– По-моему, это самое лучшее представление, – отвечала та со смехом.

А публика уже ревела, требуя удаления быка. Тореадоры испробовали все средства, чтобы раздразнить его, но он хотя и поднялся, а на помахивания перед ним платками отвечал только помахиванием головой. Наконец была отворена дверь в стойло, и бык быстро скрылся с арены.

Предстояло представление с четвертым быком, предназначавшимся для игр с ним публики. Тореадор в темно-зеленой куртке с золотым шитьем поднял голову кверху и жестами стал приглашать из мест желающих принять участие в упражнениях с быком. Из верхних мест тотчас же начали спускаться на арену, перелезая через многочисленные загородки, молодые парни в пиджаках и испанских фуражках, солдаты в красных панталонах, блузники. Перелез и какой-то старик в черном сюртуке и цилиндре. Они снимали пиджаки и мундиры и складывали их у барьера. Некоторые снимали и фуражки. Старик – это был сухощавый старик без бороды и усов, тщательно выбритый, с седой щетиной на голове, – сдал свой цилиндр кому-то в ложу на хранение. Один рыжеватый парень снял с себя даже жилет и сапоги и очутился босиком. Из мест вышло человек десять. Им аплодировали. Аплодисменты увлекли рыжеватого парня. Он ловко перекувырнулся и стал ходить по арене колесом.

Но вот выбежал белый бык. Бык этот был без веревки. Рога его были в серых гуттаперчевых чехлах и были удлинены тупыми гуттаперчевыми же концами. Выбежав, бык остановился. Тореадоры отошли к барьеру и в живописных позах, сложа руки на груди, издали наблюдали за быком. Любители тотчас же окружили быка, который, пробежав несколько шагов, остановился посреди арены. Первым выступил перед быком солдат в красных панталонах, очень невзрачный, с корявым коричневым лицом. Он припрыгнул перед быком и тотчас же сделал ему нос из пальцев. Бык ринулся на солдата с опущенными рогами – солдат увернулся, и бык промчался вперед. Аплодисменты. Солдат расчувствовался и стал кланяться в места, прижимая руку к сердцу, совсем забыв следить за быком. А бык обернулся, налетел на солдата и поддал его гуттаперчевыми рогами так, что солдат рухнулся на землю, как пласт. Свистки среди публики. На выручку солдата выбежал совсем молоденький паренек с красной тряпицей в руках и стал потрясать ею. Бык отскочил от солдата, налетел на паренька с красной тряпицей, уронил его, перескочил через него и унес с собой на рогах и красную тряпицу. Тряпица мешала быку, заслоняя один глаз. Он остановился и потрясал головой, пробуя ее сбросить, но перед ним появился старик и манил его. Бык бросился на старика, но тот изумительно ловко отскочил от него. Бык, чувствуя, что не задел старика, тотчас же вернулся к нему, но старик еще с большей ловкостью отскочил от быка. Гром рукоплесканий. А бык бегал по арене и ронял любителей-тореадоров, загораживающих ему дорогу. Редко кто успевал увернуться от быка. Кроме старика, любители были не на высоте своего призвания. Публика шикала и кричала: «Довольно! Уберите быка». На арене между тем носился за быком, стараясь нагнать его и, очевидно, схватить за хвост, босой рыжеватый парень, но догнать ему быка не удавалось. Тогда он пронзительно засвистал в свисток. Бык остановился. Рыжеватый парень дернул его за хвост и в то время, как бык обернулся и был в полуобороте, перескочил через него от левого бока на правый. Бык бросился вправо, но рыжеватый парень перескочил через него налево. Это был экзерцис ловкости, который не показывали и профессиональные тореадоры. Цирк покрылся рукоплесканиями.

– Наверное, какой-нибудь акробат, – сказал про рыжеватого малого Николай Иванович.

– Еще бы… – отвечал доктор. – Он еще раньше показал, как он отлично кувыркается.

Бык заметно утомился и уже не шел на останавливающихся перед ним тореадоров-любителей, а посматривал, не отворили ли двери, ведущие в стойла. Представление кончилось. Любители шли одевать пиджаки и мундиры. Один из них изрядно хромал, другой потирал руку, ушибленную во время падения. Босой рыжеватый парень кланялся в места и благодарил за все еще продолжавшиеся аплодисменты. Перед быком распахнули двери, за которыми он и скрылся.

Гудевшая публика поднималась со скамеек.

– Все кончилось? – спросила доктора Глафира Семеновна.

– Кончилось первое отделение, но будет еще второе.

– Нет, уж довольно. Я и так еле высидела. Пойдемте вон. Надоело.

– Представьте, а местная публика это любит и готова сидеть хоть три отделения.

– Да ведь все одно и то же, словно сказка про белого бычка, – сказала старуха Закрепина.

– И все равно здесь считают это занимательным, – отвечал доктор.

– Вы нам расхваливали любителей из публики и говорили, что это забавно. Решительно ничего не было забавного, – прибавила Глафира Семеновна.

Они выходили из мест.

– Глафира Семеновна! А что, если бы я также выступил сегодня в качестве любителя? – спросил жену Николай Иванович. – Бык с резиновыми рогами не опасен.

– Выдумай еще что-нибудь! – отвечала супруга.

– А отчего бы и не выступить? Ну, уронил бы меня бык, упал бы я… Что за важность! Здесь мягко. А тогда можно было бы написать в Петербург письмо Семену Иванычу: был на бое быков и сам выходил на разъяренного быка…

– Да ведь ты, и не выходя на быка, можешь это написать Семену Иванычу.

– С какой же стати врать-то? Надо писать о том, что было.

– Ну, тебе не привыкать стать что-нибудь соврать в письмах, – закончила Глафира Семеновна.

Компания сошла с лестницы и вышла из цирка.

XXXI

Прошло еще дней пять. Супруги Ивановы уж обжились в Биаррице. Глафира Семеновна знала все уголки города. Не было места, куда бы она не заглянула, не было магазина, где бы она не побывала. На базаре, где она каждый день покупала для себя груши и персики, чтоб есть их на ночь за чаем, ее знали все торговки и, зазывая, кричали ей «мадам рюсс». Спутницей ей была – кто бы в это мог поверить, зная первую встречу их в вагоне! – старуха Софья Савельевна Закрепина, тетка доктора. Закрепина оказалась совсем покладистой старухой и хорошим компаньоном. Николай Иванович по городу гулял мало, но аккуратно перед завтраком и обедом выходил на Плаж. Совместное купанье мужчин и женщин в волнах морского прибоя не казалось ему уж зазорным. Николай Иванович вот уж три дня сам купался в открытом море. В первый раз он выкупался в тихой бухточке Порт Вье, в укромном местечке, где совсем не встречаешь перекрестных взоров глазеющей публики, но на следующий день его уже потянуло на Гран-Плаж, в модное место, где купались желающие других посмотреть и себя показать. К тому же на Гран-Плаж его перетянул и доктор, уверяя, что на прибое купаться тем уже хорошо, что дышишь солеными брызгами, которыми пропитан воздух.

– Да и велика важность, что на нас смотреть будут! Пусть смотрят, – прибавил он.

В волны прибоя они полезли даже без беньеров, обещаясь поддерживать друг друга, если кого-нибудь из них свалят волны. И Николай Иванович оказался сильнее доктора. Отлично встречал он волну, прекрасно противостоял и ее обратному течению. Доктор Потрашов все время держался за Николая Ивановича, когда налетала волна.

В первый раз они выкупались на глазах Глафиры Семеновны и старухи Закрепиной.

– Ну что? – спрашивал Николай Иванович после купанья жену, позируя перед ней.

– Не к лицу тебе купальный костюм, – отвечала та.

– Отчего?

– Оттого, что похож больше на медведя, а не на акробата.

– Да зачем же я на акробата-то должен походить?

– Ну все-таки. Уж кто хочет купаться при всей публике, тот должен чем-нибудь похвастать. Статностью, что ли… А у тебя живот большой и ноги, как тумбы…

Глафира Семеновна все еще брала соленые ванны в закрытом помещении, но уж и ее забирала охота покрасоваться на Гран-Плаже в купальном костюме. О своем желании она сообщила старухе Закрепиной.

– Когда я ехала сюда, я так и решила, что буду купаться в открытом море и при всех, – говорила она. – Я знала, что тут купаются на глазах мужчин, но не знала, что это составляет такой спектакль для публики. А здесь уж, оказывается, и фотографии с каждой бабенки снимают. От раздевальной до воды словно сквозь строй приходится проходить. Бинокли, бинокли, и даже под костюм-то тебе стараются заглянуть. Знаю, что сквозь строй, а, откровенно сказать, самой ужасно хочется покупаться в открытом море.

– Так вы, милочка, в Порт Вье… в тихой-то бухточке… – посоветовала ей Закрепина.

– Не тот фасон. Там скучно… Там все, нос на квинту опустивши, купаются. Там все какие-то расслабленные… А меня вот сюда тянет, в веселое место, но боюсь.

– Нечего и здесь бояться, коли уж очень хочется, – сказала ей Закрепина.

– Очень уж нескромно, очень уж публично… – продолжала Глафира Семеновна. – А очень хочется, страсть как хочется.

– Да ведь можно и здесь, на Гран-Плаже, скромно купаться. Ну, приходите пораньше, когда еще нет такого сборища… Из раздевальной выходите, закутавшись в пеньюар. Можно так закутаться, что и глаз будет не видать. До воды дойдете – сбросите с себя пеньюар, а там, выйдя из воды, опять пеньюар.

– Ведь все-таки беньера надо взять. Без беньера нельзя… свалит.

– Беньера возьмите старичка. Здесь есть старик-беньер.

– То-то думаю попробовать. А то неприятно уехать отсюда, не испробовавши, как это на Гран-Плаже купаются.

Разговор происходил на Плаже.

– Да вот сейчас и испробуйте, – посоветовала ей старуха Закрепина. – Покуда еще рано. Публики немного.

– Нет, сегодня я не буду. Я уж брала сегодня морские ванны, а два раза в день купаться в морской воде вредно, – отвечала Глафира Семеновна. – Это мне доктор говорил. Да и костюма у меня с собой нет. Да и с мужем надо посоветоваться. Лучше я завтра.

– Ну завтра так завтра.

Вечером, после обеда, супруги Ивановы были дома и пили чай. Были у них и старуха Закрепина с своим племянником доктором Потрашовым. Закрепина и Потрашов часто ходили к Ивановым по вечерам пить чай, так как у Ивановых был самовар. Доктор и Николай Иванович играли в шашки. Старуха Закрепина с собачонкой Бобкой на коленях раскладывала гран-пасьянс маленькими французскими картами с золотым обрезом, а Глафира Семеновна, сидя около самовара, только следила за раскладыванием. Вдруг она обратилась к мужу и сказала:

– Ты знай, Николай, завтра я решила начать купаться на Гран-Плаже.

Тот поднял голову и удивленно проговорил:

– Но, матушка… Как же это так?.. Ты шутишь, что ли?

– Вовсе не шучу. Надо же когда-нибудь начинать…

– Однако ты говорила… Ты других осуждала…

– Мало ли что говорила! А теперь вижу, что тут ничего такого особенного и срамного нет, если все купаются. Вот и Софья Савельевна то же самое говорит, – кивнула Глафира Семеновна на старуху Закрепину.

– Да пускай купается. Вам-то что! – откликнулась Закрепина, раскладывая карты.

– Как что? Позвольте… Ведь я муж… Ну что за радость, вдруг на нее все бинокли направятся? Да еще, чего доброго, фотографию снимут… – говорил Николай Иванович, перестав играть в шашки.

– Уж что фотографию-то снимут – это наверное, – подхватил доктор. – И прежде всего мой патрон, фабрикант. У него целая коллекция купающихся здесь женщин. Один из его прихлебателей всюду таскает за ним ящик для моментального фотографирования. Чик – и Глафира Семеновна на пластинке… А затем проявлять в гран-отель пошлет. Здесь в каждой большой гостинице есть комната для проявлений.

– Позвольте… Но я даже вовсе не желаю… – заявил Николай Иванович.

– Желайте или не желайте, а все равно снимут, – проговорил доктор и прибавил, указывая на шашечную доску: – Ходите, ходите. Вам ходить.

– Но я даже вовсе не желаю, чтобы жена моя и купалась на Гран-Плаже.

– Да я тебя и спрашивать не буду, если уж решила, – отрезала супруга. – Должен быть и тому благодарен, что я тебя предупреждаю. Купальный костюм у меня есть отличный, так чего же еще мне! Ты ведь знаешь же, что я самый лучший костюм себе купила. Зачем же тогда было покупать?

– Но ведь ты хотела купаться в Порт Вье, в тихой бухточке.

– Мало ли что хотела! И ты хотел там же купаться, однако теперь купаешься на Гран-Плаже.

– Ты и я! – воскликнул муж. – Мне кажется, это разница. Я мужчина, а ты женщина…

– Играйте же, Николай Иваныч. Полно вам горячиться, – останавливал его доктор.

Николай Иванович уже вскочил со стула и забегал по комнате.

– Как тут не горячиться, если жена хочет при всей публике акробатку из себя изображать! – кричал он.

– Однако же ведь все изображают. Мадам Оглоткова изображает, губернаторша уж, генеральша, и та изображает. Приехала сюда из Петербурга мясничиха Хапартова – и та изображает. Значит, уж здесь так принято. Люди ложь – и мы тож. А ты знаешь, на людях и смерть красна, – доказывала мужу Глафира Семеновна.

– Да пойми ты, глупая женщина, ведь с тебя со всех сторон фотографии поснимают и будут всем показывать, какая ты спереди, сзади и с боков.

– А снимут фотографию, так, значит, стоит снимать, значит, у меня все хорошо. Спереди, сзади и с боков хорошо. А что хорошо, того таить нечего. Вот как я рассуждаю.

– Что ты говоришь! Боже мой, что ты говоришь! Вот уж набиаррилась-то!

Муж схватился за голову.

– Да, набиаррилась. И что ж из этого? Для того сюда ехали, чтобы набиарриться. С волками жить – по-волчьи и выть.

– Бесстыдство, бесстыдство!

– Сам бесстыдник.

Доктор сбил шашки. Началась супружеская стычка. Бобка на руках Закрепиной принялся лаять. Доктору и его тетке Закрепиной ничего больше не оставалось, как уйти, что они и сделали, распростившись с супругами Ивановыми до завтра.

Николай Иванович и Глафира Семеновна и по уходе гостей продолжали еще переругиваться.

XXXII

Перебранка из-за купанья на Гран-Плаже продолжалась у супругов Ивановых и наутро.

Утром Николай Иванович только еще проснулся, а уж Глафира Семеновна была вставши. Она была одета в ярко-красный купальный костюм, плотно облегавший ее полное тело, и позировала перед большим зеркалом, вделанным в платяной шкаф. Она то поднимала руки, то опускала их, отставляла ногу, приседала, подпрыгивала. На голове ее красовался такой же ярко-красный берет, а ноги были обуты в белые полотняные купальные башмаки с веревочными подошвами, привязанные красными лентами, концы которых переплетались по голым икрам. Позируя, Глафира Семеновна то улыбалась в зеркало, то делала серьезное лицо. Вот она выбила из-под берета прядь своих волос и распустила ее по щеке. Одним словом, перед зеркалом шла полная репетиция купанья.

Николай Иванович, лежа в постели, молча, долго смотрел на жену и наконец воскликнул:

– Ловко! Только замужним женщинам такие курбеты и делать!

Глафира Семеновна вздрогнула и схватилась за сердце.

– Дурак! Как испугал! Притворяешься спящим и потом вдруг выпаливаешь! – проговорила она. – Разве можно так пугать!

– Ничего… Продолжай, продолжай… Кто такой обезьяной на шарманке вырядился для публики, тот не пугливого десятка, – сказал муж.

– Однако же ты знаешь, что у меня всегда сердце не в порядке. Доктора сколько раз тебе твердили, что меня надо как можно меньше раздражать.

Она накинула на себя фланелевый пеньюар и села, надувши губы.

– Смотрел я сейчас… Видел… И одно скажу: никакой испанской наезднице-акробатке не уступишь, если будешь на Плаже так же представлять, как сейчас перед зеркалом представляла, – проговорил он, сел на кровати и начал одеваться. – Да-с… не уступишь, а даже очков двадцать пять вперед дашь этой наезднице.

– Ну и что ж из этого? Чего ж тут смеяться! Другой бы муж радовался, что у него жена так грациозна, что наезднице не уступит, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да я и радуюсь! Отчего ты думаешь, что я не радуюсь? Но больше всего удивляюсь, как это замужняя женщина может на такое представление решиться.

– Оглоткова же решилась, мясничиха решилась, а они тоже замужние женщины, так отчего же мне не решиться?

Николай Иванович оделся, умылся и позвонил, чтобы подавали кофе. Глафира Семеновна рылась в дорожном сундуке и наконец достала оттуда красные, синие и белые ленты.

– Банта не хватает у костюма, франко-русского банта. Надо бант сделать и пришпилить на грудь, – сказала она и за питьем кофе принялась делать бант.

Муж сидел, смотрел и наконец иронически сказал:

– Знаешь что? Я на твоем месте прямо бы с флагом вышел из раздевальной комнаты. Тогда уж ты была бы всеми замечена, все о тебе заговорили бы.

– Дурак… – скосила на него Глафира Семеновна глаза.

– Нет, в самом деле, лучше. Выскакивай с флагом из раздевальных комнат, кричи «ура», «вив ля Франс» и бросайся в волны.

– Не дразни меня! – отрезала жена. – А то и в самом деле с флагом выбегу.

Он не стал больше разговаривать, взял шляпу, палку и, выйдя из комнаты, отправился на Плаж купаться.

На Плаже он встретил доктора Потрашова.

– Ну что супруга? – спросил тот.

– Ужас что такое! – пожал плечами Николай Иванович. – Вообразите, сейчас репетицию дома делала и сбирается на купальный костюм франко-русский бант нацепить.

Он был удручен. Доктор стал его успокаивать.

– Послушайте… Ведь тут, право, нет ничего предосудительного. Здесь так принято. Все же здесь так… – говорил он. – Это в нравах. Ваша супруга правду вчера сказала: «С волками жить – по-волчьи выть». Ну что ж, будем сейчас погружаться в волны Атлантического океана? – спросил он. – Пойдемте выкупаемся, пока публики не особенно много.

– Погодите. Пройдемся немного по Плажу. У меня по случаю купанья жены вся охота от своего купанья отпала, – отвечал Николай Иванович, двигаясь в прибывающей толпе гуляющих.

К нему подошел встретившийся Оглотков. Он был с биноклем через плечо.

– Я слышал, что сегодня первый дебют вашей супруги в открытом море? – спросил он.

Николай Иванович взглянул на него коршуном.

– А вы почем знаете? – задал он вопрос и раздраженно стал махать в воздухе палкой, так что Оглотков даже попятился от него и тихо пробормотал:

– Слухом земля полнится. Мадам Закрепина сказала сейчас об этом моей жене.

– Вашей жене… А жена вам… А вы вашим знакомым англичанам, а англичане… Гм… Да уж не напечатано ли сегодня об этом в газете «Фигаро»? Любопытно!

Губы Николая Ивановича тряслись, когда он отошел от Оглоткова.

– Что вы сердитесь? Бросьте. Ну что тут такого, что он спросил! – успокаивал его доктор. – Пойдем выкупаемся. Это утишит ваши нервы, – прибавил он и потащил его в раздевальные кабинеты.

Но когда Николай Иванович раздевался в кабинете, он услышал, что кто-то за деревянной решеткой, разговаривая с кем-то по-французски, упомянул имя его жены: «Madame Ivanoff». Он тотчас же застучал кулаком в перегородку и закричал:

– Кто там имя моей жены всуе произносит!

Ответа не последовало, но разговор затих.

Закутавшись в плащ и проходя через Плаж в море, Николай Иванович раздраженно сказал доктору:

– Вообразите, доктор, уж и французы знают, что моя жена будет сегодня купаться. Сейчас в кабинете за перегородкой об ней говорили какие-то французы.

– Гм! Что же они говорили? – спросил доктор.

– Почем же я знаю что! По-французски я не настолько хорошо понимаю, чтобы все разбирать. Но говорили о мадам Ивановой. Очень может быть, что и нехорошее что-нибудь говорили. Ведь это черт знает что такое! Да уж не вывешены ли где-нибудь афиши, что вот, мол, так и так, мадам Иванова из Петербурга в красном костюме…

– Бросьте… – сказал доктор и потащил Николая Ивановича в воду.

Белая пенистая волна окатила их, перепрыгнув им через голову, и потащила в море обратным течением. Доктор ухватился за Николая Ивановича и сказал:

– Держитесь, держитесь! Смотрите, как сегодня тащит в море.

– Это что! Это наплевать! Устоим… – отвечал тот и продолжал о жене: – Но ужасно досадно, что я не посмотрел, какие это французы, не дождался их выхода из кабинета.

– Бросьте. Теперь надо обращать внимание на волны.

– Да я и обращаю… Но какая публичность, какие языки! Это черт знает что такое!

Рядом с ними приседал и склонял голову перед волнами старый усатый полковник, знакомый с Ивановыми еще с поезда, когда они ехали вместе с ним в Биарриц.

– Хороша вода сегодня, – сказал он и вдруг тоже спросил: – Я слышал, что сегодня ваша супруга будет в первый раз купаться в открытом море?

– Далась всем моя супруга! Кто вам сказал? – закричал Николай Иванович, не уберегся, и набежавшая волна свалила его с ног.

Полковник стал помогать ему встать.

– Кто вам сказал? – кричал Николай Иванович, кашляя, так как вода попала ему в рот.

– Да и не помню кто. Здесь все русские говорят сегодня на Плаже, да и не одни русские, а даже и французы, испанцы, англичане.

– Это уж из рук вон! Это уж ни на что не похоже.

Николай Иванович выскочил из воды, набросил на себя плащ и побежал одеваться. Доктор раньше его вышел из воды и уж дожидался его около лестницы, ведущей на Плаж.

– Тьфу ты пропасть! Весь Биарриц знает, что жена моя будет сегодня купаться на Плаже! – негодовал Николай Иванович.

– Да ведь это так естественно. Здесь, в Биаррице, только одни купальные интересы и существуют, – спокойно отвечал доктор.

ХХХІІІ

Часы показывали одиннадцать, и Николай Иванович торопился одеваться, чтобы не пропустить купанье жены. Беньер принес ему тазик теплой воды, чтобы обмыть ноги от приставшего к ним песку, но он отпихнул тазик и быстро стал надевать носки.

«Неужели она из раздевальных комнат до воды без плаща пойдет? – мелькало у него в голове, но он тотчас же успокаивал себя: нет, не такая же она нахальная. – Постыдится».

– Доктор! Скоро вы? Я готов… – крикнул он, надев сапоги. – Торопитесь. А то можем опоздать и пропустить купанье жены.

– Сейчас, сейчас… – откликнулся доктор Потрашов, одевавшийся в кабинете напротив.

«А весь этот звон про купанье старуха Закрепина пустила. Она, она, старая, больше некому. Прямо она, – повторял Николай Иванович мысленно… – Жена сообщила ей об этом, очевидно, еще вчера днем, а Закрепина раззвонила вчера и сегодня. Узнала мадам Оглоткова, а у той язык тоже с дыркой. Боже мой! Теперь на Плаже публика как на какое-то представление готовится. Точь-в-точь как это было перед купаньем испанской наездницы. Ну, Глаша».

Он выбежал в коридор и стал звать доктора.

– Готов, – откликнулся тот, выходя из кабинета и на ходу расчесывая бороду маленькой гребеночкой.

Они вышли на Плаж и быстро прошлись мимо галереи мужских и женских раздевальных кабинетов, но Глафиры Семеновны не встретили. Николаю Ивановичу ужасно как хотелось спросить у сидевшего на женской галерее Оглоткова, не видал ли он его жену, но он этого почему-то не сделал. В толпе гуляющих он опять услыхал слова «мадам Иванов», тотчас же бросился смотреть, кто произнес эти слова, но заметить не мог. Он с ненавистью взирал на имеющиеся в руках гуляющих мужчин бинокли, с ужасом смотрел на ящички моментальных фотографических аппаратов, перекинутые через шеи фотографов-любителей и любительниц и шептал себе под нос:

– Чик, и вляпают ее на пластинку, а потом в сотне снимков, и будет ходить по Биаррицу… Да по Биаррицу-то это еще что! В Петербург привезут и будут там показывать.

Показалась старуха Закрепина с собачонкой, бегущей сзади ее. Николай Иванович хотел встретить старуху дерзостью, но скрепил сердце и удержался, а только взглянул на нее зверем.

– Здравствуйте… – добродушно обратилась к нему старуха. – Вы жену свою ищете? Мы уже сделали с ней легкую прогулку, полагающуюся перед купаньем. Она теперь в раздевальном кабинете и сейчас выйдет, чтобы купаться. Я только что от нее.

Николай Иванович сжал зубы и кулаки.

– Сядем… – предложил доктор, указывая ему на стулья.

– Где тут сидеть! Как тут сидеть! – откликнулся тот.

Он был как на иголках.

Но вот из дверей отделения женских раздевальных кабинетов показался белый плащ с широкими красными полосами. Николай Иванович узнал этот плащ и вздрогнул. Это был плащ жены. Закутавшись в него по подбородок и имея открытым только лицо, Глафира Семеновна шла улыбаясь. Сзади нее степенно шествовал с сознанием своего достоинства, заломя маленькую шляпу на ухо, молодой красавец-беньер с усами щеткой, босой, с голыми ногами по колено и в виксатиновой куртке и коротких суконных панталонах. Мужчины очевидно ее ждали. Раздались два-три аплодисмента.

– Боже мой! Аплодируют, как какой-нибудь кокотке, как какой-нибудь наезднице! – прошептал Николай Иванович, ринувшись к жене.

– Да ведь здесь всем так… Ну чего вы?.. – остановил его за руку доктор. – Я на вашем месте радовался бы, что жену вашу так встречают.

– Есть чему радоваться!

– Это красоте ее аплодируют.

Пройдя мимо мужа и доктора, Глафира Семеновна с улыбкой перешла через плитный тротуар и стала спускаться на песок. Толпа хлынула за ней и стала также спускаться на песок. Теснились фотографы-любители с ящичками, стараясь не отступать от нее. Один тощий и длинный молодой англичанин в белом цилиндре даже не пошел по лестнице, а прямо спрыгнул с тротуара на песок. Николай Иванович и доктор также поспешили на отмель. Николай Иванович столкнул с ног даже поваренка, продающего из плетеной корзинки сладкие пирожки. Спешила и старуха Закрепина за Глафирой Семеновной. Собачонке Бобке кто-то наступил на лапу, и он визжал.

– Как за испанской наездницей бегали, так и за женой бегут… – впопыхах говорил Николай Иванович. – Ну чем она могла так прельстить? Ведь до сих пор на нее и внимания-то никто не обращал.

– Новизна… – коротко отвечал доктор.

Старуха Закрепина совала ему в руки визжавшую собаку и говорила:

– Подержи хоть пса-то! Видишь, я не могу… Я падаю на этом глубоком песке.

Глафира Семеновна подошла к самой воде, обернулась, улыбнулась и сбросила с себя плащ на руки беньера, очутившись в красном купальном костюме. «Delicieux…»[220] – послышалось около Николая Ивановича, и мгновенно в разных местах щелкнули пружинки фотографических аппаратов.

– Готова карета. Вляпалась дура… Впрочем, того хотела… – проговорил он вслух.

– Чего вы сердитесь! – взял его доктор за руку.

– Тут, батенька, такое происшествие совершается, что сердиться мало. Надо волком выть.

Беньер между тем подал руку Глафире Семеновне, и она побежала навстречу волне. Когда волна достигла их, он ловко обернул Глафиру Семеновну задом к волне и волна покрыла их. Когда волна разбилась в мелкие брызги, муж увидал, что жена его была буквально в объятиях беньера. Она не могла удержаться на ногах, и беньер должен был поддержать ее.

– Корова… Рада уж облапить мужчину… – прошептал Николай Иванович, негодуя на жену. – За шею… Руками за шею… Ах, срамница!

«И ведь не взяла себе в беньеры старика, как говорила вчера, а выбрала себе самого что ни на есть молодого ухаря в шляпе набекрень», – злобно проносилось у него в голове.

Набежала вторая волна, третья, четвертая. Глафира Семеновна подпрыгивала и махала из воды рукой мужу и доктору.

– Господи! Да неужели это она публике рукой машет? Каково нахальство! – воскликнул Николай Иванович.

– Нам, нам… Успокойтесь, – говорил доктор. – Ведь и тетка моя машет ей зонтиком. Видите?

Налетели еще четыре-пять волн, окатили Глафиру Семеновну, и она начала выходить из воды, держась за руку беньера. Она шла медленно. На нее направились все бинокли, и опять щелкнули шалнеры фотографических аппаратов. Снимались вторые снимки с нее.

– Боже мой! Она в бриллиантовых браслетах! Точь-в-точь как та испанка-наездница. Собезьянничала-таки! – опять воскликнул Николай Иванович.

Глафира Семеновна вышла из воды, но плащ накинула на себя не вдруг, хотя беньер и подскочил к ней с плащом. Ей почему-то понадобилось поправлять волосы, выбившиеся из-под берета. Толпа созерцала ее. Раздавались сдержанные аплодисменты. Видимо, что это было ей приятно и ей хотелось улыбнуться, но она старалась скрыть улыбку и закусила нижнюю губу.

Но вот плащ накинут, Глафира Семеновна закуталась в него и пошла по песку, направляясь к раздевальным кабинетам в сопровождении фотографов-любителей. Николай Иванович и доктор с Закрепиной также шли за ней.

– Отличилась… – проговорил ей вслед муж.

На Пляже ее опять встретили легкими аплодисментами.

– Точь-в-точь как испанка-наездница! – говорил муж доктору.

– Да ведь здесь почти всех молодых дам встречают и провожают, которые купаются в первый раз на Плаже, – отвечал доктор.

Глафира Семеновна скрылась в коридоре раздевальных кабинетов.

XXXIV

Через четверть часа Глафира Семеновна вышла из раздевальных кабинетов на Плаж уже одетая. Муж ее по-прежнему был с доктором и старухой Закрепиной. Муж встретил Глафиру Семеновну суровым, нахмурившимся взглядом, а она, напротив, улыбалась ему, но улыбалась как-то виновато. Чтобы сказать что-нибудь, она сказала:

– Выкупалась.

– Видели-с, – ответил супруг, еще более хмуря брови.

– Молодцом, совсем молодцом, – похвалил ее доктор. – Признаюсь, я не ожидал от вас такой храбрости для первого раза. Обыкновенно робеют…

– Не понимаю, зачем робеть! – отвечала Глафира Семеновна. – Беньер такой надежный… сильный, как слон. Этот всегда удержит, если что-нибудь…

– Видел-с и беньера… – пробормотал Николай Иванович. – Даже чересчур надежный.

– Но знаешь, я не выбирала. Такой попался. Я спросила себе беньера у девушки, которая прислуживает, – он и подошел. Знаешь, он, должно быть, испанец… Что он мне говорил – я решительно ни одного слова не поняла.

– Ничего я не знаю, да и знать не хочу.

Николай Иванович отвернулся от жены.

– Ну чего ты сердишься? – продолжала та, обращаясь к нему. – Право, тут нет ничего такого!.. Ведь все так…

– Нет, другие много скромнее. А это уж из рук вон. Зачем тебе понадобилось, выйдя из воды, прическу поправлять, прежде чем накинуть на себя плащ? Ведь это ты испанку-акробатку копировала. А разве она пара тебе, замужней женщине?

– Никого я не копировала, и все ты врешь. Другой бы радовался, что у него жена такая храбрая, а ты на ссору лезешь. Послушай, вот ты любишь в письмах-то хвастаться. Теперь ты можешь написать в Петербург Петру Семенычу, как я входила в Атлантический океан, неустрашимо врезываясь в морские волны величиною… ну хоть в четырехэтажный дом, что ли.

– Ничего я не напишу. Не желаю я срамиться… – отрезал супруг.

Они прогуливались по Плажу. К ним подскочил Оглотков, обратился к Глафире Семеновне и сделал перед ней несколько легких аплодисментов.

– Прекрасно, прекрасно… Превосходно… Мы все время любовались вами. Вы перещеголяли в храбрости мою жену… – сказал он ей. – Мои приятели-англичане от вас в восторге.

– А вот муж недоволен и ворчит, – дала ему ответ Глафира Семеновна.

– Оттого что он не понимает европейской цивилизации.

– Ну уж это вы ах, оставьте! – обиделся Николай Иванович, зверем взглянув на Оглоткова.

– Конечно же… Здесь так принято. Даже люди высшего общества… Мой друг лорд Естердей снял с вас, мадам Иванов, два моментальные снимка.

– Вот уж это-то напрасно, вот уж этого я не люблю, – заговорила Глафира Семеновна.

– А по-моему, за это лорду бока обломать можно… А то так и по Панамскому перешейку наворотить, – прибавил муж. – Попросту по шее.

– За что же-с?.. В европейских землях так принято. Этот лорд, мадам Иванов, просит представить его вам. Вы дозволите? – шепнул Оглотков Глафире Семеновне.

– Да, пожалуй, представляйте. Он говорит по-русски?

– Ни по-каковски, кроме своего английского языка.

– Так как же вы с ним объясняетесь?

– А так-с… Какое же мне объяснение? Мы с ним в мяч играем. Лаун-теннис… Впрочем, несколько слов по-французски он знает. Да вот-с он… Можно?

Оглотков указал на тощего длинного старика с седыми бакенбардами, развевающимися по плечам. Старик имел необычайно красное лицо и был одет в костюм из белой фланели с крупными черными клетками. Из такой же материи была на нем и испанская фуражка. Через плечо у него висели на ремнях фотографический аппарат, бинокль и большой баул для сигар. Оглотков подскочил к нему, взял его под руку и подвел к Глафире Семеновне.

– Вот, мадам, позвольте вам представить… – начал он.

– Джон Естердей… – подхватил англичанин и заговорил: – Charmé… charmé, madame[221].

Глафира Семеновна протянула ему руку и тоже сказала: «Шармэ».

– Мистер Иванов – мари де мадам…[222] Естердей… – познакомил Оглотков и Николая Ивановича с англичанином.

Англичанин как-то особенно, как рак, выпучил свои глаза и пошел рядом с Глафирой Семеновной, бормоча что-то по-английски, но что, она, разумеется, не понимала.

– Мосье Оглотков, что он мне говорит? – спросила она.

– Почем же я могу разобрать-с. Я по-английски знаю только несколько слов, – отвечал Оглотков и прибавил: – Конечно же, он вам говорит комплименты.

– Это он с меня снимал фотографию?

– Он-с.

– Так попросите его, чтобы он презентовал мне один снимочек.

– Можно. Милорд… – отнесся к англичанину Оглотков. – Пур мадам Иванов ен фотографи…[223] – И чтобы пояснить англичанину, в чем дело, тронул рукой по камер-обскуре, указал на Глафиру Семеновну и выставил англичанину указательный палец.

– Же ву при, монсье…[224] – прибавила Глафира Семеновна, улыбнувшись англичанину.

– О, есс… есс, мадам, – поклонился тот, поболтал еще что-то по-английски, махая руками на море, и, откланявшись, отошел от компании.

Николай Иванович посмотрел ему вслед и сказал доктору:

– Дураками здесь прикидываются, шутами гороховыми ходят, а ведь вот на востоке-то первые интриганы против нас… так и дьяволят.

Оглотков продолжал, обратясь к Глафире Семеновне:

– Вы сегодня, можно сказать, царица бала на Плаже. И еще есть один человек, который просил меня представить его вам.

– Кто такой? – задала та вопрос.

– Генерал. Один знакомый заслуженный русский генерал. Настоящий генерал… Сейчас мы его встретим. Забыл только его фамилию. Я в баккара с ним в казино играю.

– Хорош знакомый, если не знаете его фамилию! – произнес Николай Иванович.

– Знал, но забыл!.. Где же упомнить все аристократическое общество, с которым я знаком. Я знаком с одним немецким принцем, настоящим принцем, фамилия его у меня записана, а назвать не могу… Чисто четырехэтажная какая-то… Одно колено знаю: принц Френцсбург фон… А остальные три колена и выговорить не могу… – рассказывал Оглотков и указал на встречного старика: – Вот этот генерал.

Это был довольно маленький сморщенный старик с щетинистыми седыми усами, в несколько потертом костюме. Пиджак висел на нем как на вешалке, брюки были коротки, серая шляпа запятнена. Улыбаясь, старик сам подошел к Оглоткову и шепнул ему что-то, мысленно улыбнувшись. Началось представление.

– Вот, мадам Иванова, позвольте вам представить многоуважаемого генерала…

Оглотков запнулся.

– Квасищев… – сказал старик свою фамилию. – Квасищев, – протянул он руку Николаю Ивановичу и, опять обратясь к Глафире Семеновне, продолжал: – Сейчас имел счастие созерцать вашу храбрость… Да вы героиня… Я живу здесь более месяца, такой смелости при первом дебюте в волнах ни у кого еще из женщин не видал. Я поражен… И с какой грацией эта смелость! Я смотрел на вас и на ласкающие вас волны и думал, что это сказочная сильфида… Преклоняюсь, преклоняюсь… тем более что вы наша соотечественница… Восторг… Позвольте быть знакомым.

Говоря, старик не выпускал руки Глафиры Семеновны, наконец поклонился и отошел.

Николай Иванович посмотрел ему вслед и сказал доктору:

– Вот дурак-то! Он воображает, что жена моя актриса, он разговаривает как с актрисой… Первый дебют… – передразнил он старика. – Ах, шут гороховый!

– Полноте вам… Бросьте… Здесь так принято… Ведь для этого сюда едут. Здесь все так… Неужели человек высшего общества, аристократ не знает, как говорить с дамой! – успокаивал его Оглотков.

– Ну, аристократ-то он еще вилами писанный… – огрызнулся Николай Иванович.

XXXV

От комплиментов Оглоткова, англичанина и старика-генерала Квасищева Глафира Семеновна была на седьмом небе. Она чувствовала то же, что чувствует актриса после удачного дебюта, когда та, отыграв на сцене, покажется в публике, встречающей ее любопытными и вместе с тем радостными взорами. Часовая стрелка на часах отеля «Англетер», смотрящими прямо на Плаж, показывала 12½ часов – время завтрака. Гуляющие один по одному исчезали. Нужно было и супругам Ивановым идти в свой отель завтракать, а Глафире Семеновне жаль было расставаться с публикой. Ей хотелось общества, общества большого. Она вспомнила ту скромную компанию, которая обыкновенно являлась к завтраку в их маленьком отеле, где они были на пансионе, и мысленно назвала эту компанию «инвалидной командой». Действительно, к столу в их отеле выходили обыкновенно какие-то пожилые супруги, совсем не разговаривавшие друг с другом, старушка с вечно подвязанной платком щекой, тощая, как минога, старая девица с накладкой на темени и с пудрой на морщинистом лице, толстяк с двойным подбородком и маленькими усами, бритая дама в чепчике с рюшем и измятом желтом платье и т. п. Все эти лица, которых она ежедневно видала за столом у себя в гостинице, сделались ей вдруг страшно противными.

– Послушай, Николай Иваныч, пойдем сейчас завтракать в отель «Англетер», где живут Оглотковы, – сказала она мужу. – Ужасно скучно у нас в отеле за завтраком. А мадам Оглоткова говорила мне, что у них в отеле за завтраком большое общество и очень весело.

Николай Иванович замялся. Ему, наоборот, хотелось как можно скорей удалиться домой, да и жену увести от публики.

– Однако ведь у нас в нашем отеле тоже придется заплатить за завтрак, – пробормотал он. – И там, и тут.

– Ну что ж из этого? Не разоримся. У нас в отеле все какие-то каракатицы или инфузории за столом сидят и молчат, опустив нос. Точь-в-точь на похоронах. Да и на похоронах иных бывает веселее. Тощища страшная. А в «Англетере» мы можем сесть за стол вместе с Оглотковыми. Спросим бутылку шампанского… Ты выпьешь с Оглотковым коньяку. А то тебе у нас и выпить-то не с кем.

Она знала, на что поймать мужа, и с умыслом упомянула о коньяке. Тот улыбнулся.

– Да с чего ты так раскутилась-то? – спросил он.

– Просто уж очень мне приелось у нас. Опротивело… Все одно и одно.

– Да, пожалуй… – согласился Николай Иванович. – Вот, может быть, и доктор с нами пойдет. Пойдем, доктор. Перед завтраком хватим коньячищу. Будто водка…

– Нет, я не могу. Я сегодня дал слово завтракать у моего патрона. Перед завтраком мне еще нужно осмотреть его и выслушать, – отказался доктор.

Старуха Закрепина с собакой давно уж ушла с Плажа. Супруги Ивановы распростились с доктором и расстались, направившись в отель «Англетер».

Столы блистали свежим бельем, хрустальной посудой, серебром и цветами в вазах, когда супруги Ивановы вошли в обеденный зал отеля «Англетер». Мелькали гарсоны во фраках, капулях и в необыкновенно высоких, туго накрахмаленных воротничках, упирающихся в тщательно выбритые подбородки. Постояльцы и пришедшие завтракать составляли маленькие группы. Рассматривали фотографии. Слышалась английская и французская речь. Две английские дамы с длинными, вылезающими изо ртов зубами, с букетами цветов на тощих грудях, сидели на маленьком диванчике, а перед ними стоял полный, средних лет черноволосый человек в смокинге, с эспаньолкой и ораторствовал, жестикулируя. Звонка для завтрака еще не было, а потому за стол еще и не садились. Бегал метрдотель с таблеткой, карандашом за ухом, кланялся мужчинам, спрашивал, какое вино они будут пить, и записывал на таблетке. Супруги Оглотковы были тут же. Оглотков снял уже с себя белый фланелевый пиджак, в котором был на Плаже, и облекся в черную визитку с красной орденской розеткой.

– А мы к вам в отель позавтракать, – сказал ему Николай Иванович.

– В восторге… Садитесь с нами, – сказал Оглотков. – Тогда у меня сегодня будет компания вся из знаменитостей. Американец, приехавший сюда на велосипеде из Мадрида, знаменитый итальянский баритон… Черт возьми, вот уже забыл его фамилию! Вон он стоит перед англичанками… Полный, с эспаньолкой. Видите?

– Вижу, вижу… – кивнул Николай Иванович.

– Турок из египетского посольства… – продолжал Оглотков. – Он летал в воздушном шаре. Это трое. И наконец, ваша супруга. Итальянский баритон видел, как она купалась сегодня, – и в восторге от нее. Четыре знаменитости.

Николая Ивановича несколько покоробило, но он сдержал себя и спросил, где они сядут.

– Мы заказали стол на пять приборов, но теперь нужно прибавить еще два, – отвечал Оглотков. – Вот этот стол мы займем. После гор девра нам подадут устрицы…

– Боже избави! Жена не ест! – махнул рукой Николай Иванович.

– И я не люблю их, и жена моя тоже не любит, но так надо для тона. Нельзя без устриц. Уж как-нибудь по одной-то штучке съедим с горчицей. С горчицей я кое-как могу… Это я называю а-ля рюсс, чтобы не стыдно было перед другими.

– Нет уж, жена моя и с горчицей не станет есть. Я-то как-нибудь проглочу штучку с коньячишком. Только перед завтраком непременно потребуем коньяку… Вместо водки.

– Пожалуй… Это здесь не принято, коньяк пьют после завтрака, но при американце можно. Они пьют и до завтрака, и после завтрака. Это мы назовем рюсс-америкен. Да и турок во всякое время коньяк пьет. Вчера в казино даже во время концерта классической музыки пил. Экуте![225] – крикнул Оглотков метрдотеля и стал ему заказывать на стол еще два прибора.

Глафира Семеновна между тем сидела на маленькой козетке с мадам Оглотковой, и та ей говорила:

– Я слышала от моего мужа, что у вас, душечка, сегодня на Плаже был полный триумф. Как это приятно, что наша русская дама… А то все испанки и француженки отличаются. Муж мне рассказывал, что с вас сняли пять-шесть фотографий…

– Да… Он говорил мне, что какой-то лорд… – гордо отвечала Глафира Семеновна.

– Нет, больше, больше. Не один лорд, а несколько. Муж мой видел, как с вас снимали, – рассказывала Оглоткова и тут же прибавила: – С меня тоже много фотографий снято. С меня снял даже один немецкий владетельный принц… Он наш знакомый… Снял, и я теперь у него в альбоме.

– Очень может быть, и с меня этот принц снял, – заметила Глафира Семеновна.

– Нет-нет. Его сегодня утром на Плаже не было.

– Но ваш же муж мне говорил что-то про принца.

– Нет-нет, что-нибудь не так… Он был на сеансе у скульптора. С него бюст его лепят. С меня тоже этот скульптор бюст лепит. Вот по сих пор… Из глины.

– Надо будет и мне заказать… – сказала Глафира Семеновна.

– Непременно, душечка, закажите. Это стоит двести франков… У него вся аристократия… Вся, вся!.. Княгиню Боснийскую вы знаете?

– Слышала.

– Вот и она.

А к Глафире Семеновне Оглотков уже подводил итальянского баритона и говорил:

– Вот, мадам Иванова, позвольте вам представить нашего знаменитого певца Марковини.

Итальянец поклонился, пожал руку, протянутую ему Глафирой Семеновной, и долго, долго говорил перед ней что-то по-итальянски.

– О, как он поет! Боже мой, как он поет, если бы вы слышали! – закатывала под лоб глаза мадам Оглоткова. – Его голос как бархат!..

XXXVI

Вскоре появился и турок из египетского посольства. Это был жирный мужчина небольшого роста, с сильно нафабренными и толстыми усами, в визитке, с множеством брелоков на часовой цепочке, с бриллиантовым перстнем на пальце и в красной феске. Оглотков и его подвел к Глафире Семеновне. Турок хоть и несколько на ломаном языке, но заговорил по-русски.

– Любовался сегодня вами, любовался, – сказал он. – Любовался до самого большого улыбка, так было хорошо, когда вы, мадам, купались.

– Но я не понимаю, что тут такого хорошего… – улыбнулась Глафира Семеновна. – Я купалась самым обыкновенным манером.

– О, мадам, вы совсем особенного женщина. Вы бесстрашного женщина…

Турка Оглотков повел к Николаю Ивановичу.

– Наш соотечественник, известный коммерсант из Петербурга – мосье Иванов, – сказал Оглотков. – Атташе египетского посольства, – указал он на турка.

Турок назвал себя.

Николай Иванович посмотрел на него пристально и спросил:

– Лицо мне ваше знакомо. Не торговали ли вы в Москве коврами и азиатским товаром?

Турок смутился и отступил два шага.

– Я? Я – атташе… – ткнул он себя пальцем в грудь.

– Теперь атташе. Ну а раньше? Мне помнится, что на азиатской выставке в Москве я долго у вас торговал ковер, раза четыре в разное время приходил к вам и прибавлял цену и наконец купил.

– Нет, этого не может быть, – отрицательно потряс головой турок. – Я – атташе.

– Ну вот поди ж ты! А мне даже и этот самый перстень ваш знаком… и эта куча брелоков… – продолжал Николай Иванович. – Я помню даже цену, за которую я купил у вас ковер. За сто сорок семь рублей я у вас купил.

– Нет, господин, я был капитан на турецкого служба, а теперь…

– И тогда вы были в кавказском костюме.

– Я? Нет. Вы думаете, что я говору по-русски? Я говору по-русски потому, что я жил на Кавказ, жил на Одесса.

– И маклером по пшенице не были? – дорезывал турка Николай Иванович.

– Я? Нет. Я атташе… – стоял на своем турок.

– Странно. А вот тут в Биаррице есть один доктор, который знавал вас агентом по пшенице в Одессе. Знает, что вы и в Москву приезжали агентом.

Турок совсем уже отошел от Николая Ивановича и, потрясая руками, говорил:

– Я агент? Нет. Я – атташе… Я дипломатичный агент – это верно.

Сели за стол. Подали устрицы. Глафира Семеновна сморщилась и отвернулась от блюда. Устрицы ел только американец, приехавший на велосипеде из Мадрида, и итальянский баритон. Американец был жилистый коренастый мужчина, курносый, белокурый, с длинной клинистой бородой, но без усов, очевидно, ирландского происхождения. Ел он совершенно молча. Итальянец глотал устрицы, схлебывая их со звуком, и говорил что-то турку по-итальянски. Турок устриц не ел, но зато в обильном количестве жевал редис и отбеленный сырой сельдерей, поданный к закуске, кивал итальянцу и часто повторял: «Си, си… си, синьор».

– Мусье Мустафа, о чем это он вам рассказывает? – спросил Оглотков турка.

– Трудно разбирать, – отрицательно потряс тот головой и прибавил: – Пусть говорит. Я люблю итальянский язык.

– Да и я люблю. Очень приятный язык, – сказал Оглотков, приготовляя себе устрицу, снятую с раковины, обмазал ее горчицей, присыпал перцем и, указывая на нее американцу и итальянскому певцу, прибавил: – А-ля рюсс. Это а-ля рюсс.

Американец заговорил что-то по-английски.

– Есс, есс… Я понимаю, – закивал ему Оглотков, поднял устрицу на вилку, положил в рот, сморщился и проглотил. – Слава Богу, прошло… – шепнул он Николаю Ивановичу.

Тот тоже приготовлялся проглатывать устрицу, как лекарство, нажал на нее лимону, положил сверху кусок сардинки и уж тогда понес в рот. Проглотив устрицу, Николай Иванович сказал жене:

– Пополам с сардинкой совсем хорошо. Такой вкус, словно семгу ешь.

Глафира Семеновна сморщилась и отвечала:

– Поди ты… Противно…

Мадам Оглоткова долго держала у себя на тарелке устрицу и ковыряла ее вилкой, не решаясь съесть, но, слыша, что Глафира Семеновна произнесла слово «противно», проговорила:

– Вы не кушаете? Тогда и я не буду есть. Невкусная вещь… Но я иногда ела их, потому что муж сердится… «Нельзя, говорит, не есть, если вращаешься в высшем обществе».

– Вокруг вас только иностранцы. А я ведь думала, что вы в русском высшем обществе здесь вращаетесь, – заметила Глафира Семеновна.

– Во всяком, и в русском. Но сегодня русских нет, – отвечала Оглоткова. – У нас тут из русских знакомых один князь, один граф и два генерала. Ах, да… Барон еще есть.

– Но я вот не понимаю, как вы с такими иностранцами водите компанию? Ведь скучно, когда сидишь и молчишь. Ни они ничего не понимают, ни вы…

– Муж любит. Ведь это его приятели по лаун-теннис, по игре в мяч. Вот этот итальянский певец иногда что-нибудь поет нам. Ах, он восхитительно поет! – вздохнула мадам Оглоткова и закатила под лоб свои узенькие глазки. – А вот Мустафа Иваныч… – кивнула она на турка. – Мы его зовем по-русски Мустафой Иванычем, и он откликается. Мустафа Иваныч очень даже хорошо говорит по-русски и очень приятный кавалер, любезный и обходительный.

Турок, евший в это время фрикасе из баранины, отер усы салфеткой и отвечал:

– Мустафа Иваныч на всякого слово откликаться будет. Пусть приятного дама чертом его назовет – он и то откликаться будет. Мустафа Иваныч первого дамского кавалер. И вот сейчас Мустафа Иваныч покажет дамам самого лучшего бирюза.

Он полез в жилетный карман, вытащил оттуда что-то завернутое в бумажки, развернул и подал дамам на тарелке в самом деле великолепную крупную бирюзу.

– Ах, какая прелесть! – закричала мадам Оглоткова. – Какой цвет небесный! Ведь это же восторг что такое!

Николай Иванович наклонился к турку через стол и проговорил:

– Вот мне помнится, что и тогда в Москве вы бирюзой торговали. Коврами и бирюзой.

Турок опять отрицательно потряс головой и сказал:

– Фуй, фуй… Нет… Никогда я с бирюзой не торговал. Я – атташе.

– Мне же, мне вот так точно, как сейчас, из кармана вынимали и показывали.

– Ни-ни… Я атташе.

– Ну, атташе так атташе. Выпьем, господин атташе, еще коньячку по рюмашечке. Вот и мосье Оглотков с нами выпьет, – предложил турку Николай Иванович.

– Выпить могу. Мустафа-бей выпить не дурак, – отвечал турок.

– Все, все выпьем… И господин американец с нами, и господин синьор Марковини… – подхватил Оглотков. – А уж потом перейдем на шампанское… Мистер Гаррисон! Есс? – отнесся он к американцу и показал на бутылку.

– О, есс… – кивнул тот, улыбнулся и оскалил зубы.

– Синьор Марковини тоже есс? – спросил Оглотков, протягивая к его рюмке бутылку.

Тот сделал отрицательный жест рукой и сказал по-французски:

– Жамэ[226].

При этом он указал рукой на горло.

Остальная мужская компания выпила по рюмке коньяку.

– Николай Иваныч, ты насчет коньяку-то не очень… А то уж и обрадовался! – заметила мужу Глафира Семеновна.

XXXVII

Подали шампанское. Мужчины, заложившие перед шампанским хороший фундамент коньяком, изрядно подпили. Дамы тоже пили и развеселились. Глафира Семеновна, не любившая вина, увлекалась примером мадам Оглотковой, которая пила шампанское почти наравне с мужчинами, тоже чокалась с подсевшими к ней турком и итальянцем, и в голове ее зашумело. Американец пил шампанское, прибавляя к нему коньяку, и говорил, что это по-американски.

– Нон, мосье, се а-ля рюсс, – отвечал ему Николай Иванович и, пользуясь случаем, что жена, увлекшаяся итальянским певцом, напевавшим ей какие-то любезности, не следит за ним, делал то же самое.

– Зачем вы его зовете мосье? Он не мосье, а мистер, – замечал соотечественнику Оглотков.

– Ну, мистер так мистер. Выпьем, мистер! Заатлантический друг! Так?

И Николай Иванович протянул американцу через стол руку.

– Рюсс и америкен – ами[227], – поддакнул Оглотков. – Есс? Говорите ему почаще – есс, тогда ему понятнее будет, – советовал он.

Американец отвечал по-английски и сказал что-то вроде речи, поднял бокал, поклонился сначала дамам, а потом Оглоткову и Николаю Ивановичу и стал чокаться.

Так они разговаривали и не скучали.

– Удивительно, как хорошо все понимает, нужды нет, что не говорит по-русски, – хвалил Николаю Ивановичу американца Оглотков. – Ведь это он пил сейчас за здоровье русских. А как он, шельмец, на велосипеде ездит – изумительно! Вот после завтрака попросим показать нам некоторые штуки здесь на дворе.

– Да он не акробат ли?

– Чистейший американский аристократ. Там у них в Америке нет родовой аристократии, есть аристократия денежная, но все-таки он аристократ.

Не скучала и Глафира Семеновна, слушавшая речи певца на непонятном ей итальянском языке. Она сидела и улыбалась.

– Это ведь он про красота русского дам говорит, – заметил ей турок.

– Знаю, знаю. Я только не говорю по-итальянски, но все понимаю, – отвечала та. – Ведь мы с мужем были в Италии, на Везувий даже взбирались. Скажите, Мустафа Иваныч, вы из Египта? – спросила она турка.

– Из Египта, мадам.

– Хорошо там?

– Каир в Египет – все равно что Париж. Такого же магазины, такого же моды. Телеграф, телефон, трамвай, железная дорога – все есть.

– А люди больше черные? – допытывалась Глафира Семеновна.

– Всякого люди есть. Черного люди, белого люди, полубелого люди. Хорошего театр есть, опера есть, кафешантан есть. Он был там, – указал турок на певца. – Был и пел.

– Да что вы!

– В Каире был, синьор? Каиро? By заве зете а Каир?

– Си… – отвечал певец, кивая.

– Видите, был…

Завтракать на всех столах уже кончили, а Николай Иванович и Оглотков все еще сидели с своей компанией и пили шампанское. Лицо у американца сделалось малиновое и глаза выпучились. У Оглоткова и Николая Ивановича заплетались языки. Дамы стали просить, чтобы певец спел им что-нибудь. Он не ломался, перешел в смежную с столовой гостиную, где стояло пьянино, и запел арию тореадора из «Кармен», сам себе аккомпанируя. Дамы стояли сзади его и слушали. В гостиную перешли и все мужчины, куда им подали кофе и ликеры.

Когда певец кончил, раздались аплодисменты.

– Браво, браво! – закричал во все горло Николай Иванович.

Глафира Семеновна обернулась к нему и, увидав его остолбенелые глаза, сказала:

– Да ты совсем пьян!

– Я? Ни в одном глазе, – отвечал супруг заплетающимся языком.

– Не может человек, чтоб не нализаться!

– Позволь… Да ведь все пили поровну. Вон мистер американец-то уж до того выпучил глаза, что стал похож на филина.

– До мистера мне дела нет, а ты пьян, – гневалась супруга.

– Мадам, мадам Иванов, бросьте… Сетасе…[228] – подошел к ней покачиваясь Оглотков. – Ведь пили в компании знаменитостей. Лесе[229].

– Да ведь и сама ты, душечка, пила с нами, – попробовал заметить Николай Иванович. – Сама же ты меня…

– Молчите. Уж только потому прощаю, что действительно сама привела вас сюда. Но больше у меня не сметь пить!

– Кофейку… Только кофейку.

Глафира Семеновна обернулась к певцу, запевшему какой-то романс, а муж за ее спиной уж пил бенедиктин, чокаясь с американцем.

Пение кончилось. Оглотков стал просить американца показать какие-нибудь фокусы езды на велосипеде.

– Велосипед… Велосипед… Монтре келькшоз[230], мистер Гаррисон… – говорил Оглотков.

– О, есс… – утвердительно отвечал американец, но уж он был настолько пьян, что стоял, расставя ноги для равновесия.

– Так на велодром, господа, на велодром!.. Там лучше, – воскликнул Оглотков. – Я пошлю за экипажами. Мы поедем сейчас кататься, освежимся, заедем на велодром, и там мистер Гаррисон покажет нам высшую точку… Есс, мистер Гаррисон?

– О, есс…

Минут через пять к подъезду отеля были поданы две четырехместные коляски, и в них садилась компания. Дамы и певец сели в одну коляску, Николай Иванович, американец и Оглотков в другую. Турок не сел. Он сказал, что пойдет в манеж, возьмет себе лошадь и приедет на велодром верхом.

Поехали на Côte des Basques[231] – восхитительную местность, откуда через залив, как бы сквозь дымку, виднелись фиолетовые очертания гор Испании. Николай Иванович, сидя в коляске, клевал носом.

– Мосье Иванов… Вы спите… – толкнул его локтем Оглотков.

– Ни в одном глазе…

– Ну то-то. Лучше перемогаться… Ведь в высшем кругу это не полагается, чтобы в коляске… Меня самого клонит ко сну, но я бодрюсь…

– Не понимаю только, какого черта мы поехали, – проговорил Николай Иванович. – Теперь, после такого завтрака, самое разлюбезное дело было бы всхрапнуть у себя в номере. – И он зевнул.

– Не полагается в высшем кругу, – пояснил Оглотков. – Тут такой фасон жизни, что вся аристократия после завтрака катается, виды какие-нибудь рассматривает. Вот горы, например… – указал он вдаль и обратил на них внимание и дремлющего американца. – Мистер, горы…

Тот заморгал остолбенелыми глазами и пробормотал:

– О, есс… Сьерра-Невада…

– Сьерра-Невада… – повторил Оглотков, расталкивая Николая Ивановича. – Смотрите…

– Смотрю, смотрю… – был ответ. – За нее мне влетало в училище. Только из-за этого и помню, что влетало. Но Невада Невадой, а мне пить хочется. Все горло пересохло.

– На велодроме мы достанем содовой воды. Пейте больше. Надо отпиться.

– Море готов выпить. Что, мистер? Спать хочешь, господин Америка?

Николай Иванович хлопнул сидящего перед ним американца по коленке. Тот повел глазами, попробовал улыбнуться и отвечал:

– О, есс…

– Хорошие ребята они… И американец, и итальянец… Хорошие… – хвалил Николай Иванович. – Кроме вашего турка. Этот подозрительный… совсем подозрительный. Он не атташе. Какой, к черту, он атташе! Он жид или кавказский человек. Доктор Потрашов его знает. Да и я у него в Москве ковер покупал. Он комиссионер. А итальянец – настоящий итальянец и хороший человек.

– Хороший-то хороший, но только я вас предупрежу как русского человека. Денег ему взаймы не давайте, – сказал Оглотков.

– А что?

– Занял у меня недели полторы тому назад в казино двести франков на один день, а и до сих пор не отдает. Сегодня просил еще двести, но уж я – аминь. Пей, ешь, а насчет денег довольно.

Экипаж по приказанию Оглоткова подъехал к велодрому и остановился.

XXXVIII

На велодроме было человек пятнадцать публики. Велодром имел также и отделение для гимнастики и фехтования. Одна дама в широчайших панталонах синего цвета и в красной испанской фуражке без козырька училась ездить на велосипеде. Около нее, держа ее за талью, бегал «профессор» велосипедной езды, как называл себя жиденький французик с бородкой клином, в синем фраке с золотыми пуговицами, в белых панталонах и черных чулках. Дама была в компании двух мужчин, которые покуривали сигары. Показалось еще двое мужчин в триковых полосатых фуфайках, надетых на голое тело, с широкими поясами, в коротких панталонах в обтяжку. Они шли в гимнастическое отделение. Оглотков увидал их и одному из них замахал руками.

– Прянс! Мосье ле прянс! – закричал он. – Вотр альтес…[232] Мадам Иванов! Сейчас я познакомлю вас с тем немецким принцем, о котором я вам говорил. Он видел вас, как вы купались, и просил меня представить его вам, – обратился Оглотков к Глафире Семеновне и тотчас же подбежал к одному из мужчин в фуфайке, длинному как жердь, некрасивому, со впалой грудью и вострыми тараканьими усами.

Он поздоровался с ним, взял его под руку и подвел к Глафире Семеновне.

– Вот, мадам Иванова, позвольте вам представить: принц Карл… фон Франценбург, – проговорил он и прибавил: – Только одно колено и помню из его фамилии… Длинная-предлинная.

Принц приподнял фланелевую фуражку, обнаружив при этом совершенно лысую голову с легоньким венчиком белобрысых волос на висках и затылке, и уж полностью произнес свою фамилию, тщательно отчеканив все ее «колена», как выражался Оглотков. Глафира Семеновна зарделась, как маков цвет, и протянула ему руку. Сказав ей несколько слов по-французски, он осклабился, поклонился, подошел к мадам Оглотковой и тоже заговорил о чем-то. Николая Ивановича в это время около жены не было. Он искал себе содовой воды, а потому и не был представлен принцу.

Оглоткова в это время подошла к Глафире Семеновне.

– Неужели, душечка, это настоящий принц? – спросила ее Глафира Семеновна.

– Настоящий. У его отца даже войско, говорят, есть.

– Молодой, а какой некрасивый. Плешивый и даже криворотый. Или, может быть, он нарочно, для тона, так кривит рот?

– Бог его знает. Но у него рот всегда почему-то на сторону… На сторону и открыт…

– Должно быть, для тону. Он что же это в таком костюме? Он на гимнастику шел?

– Да… да… Он развивает все это… Большой любитель… Да и лечится. Видите, какой тощий… У него ни здесь, ни тут.

Мадам Оглоткова тронула себя за грудь и за бедра.

– Послушайте, душечка, – обратилась к ней Глафира Семеновна, вся сияя от восторга. – Но неужели я была так интересна, когда купалась, что все мне говорят комплименты? Даже принц, настоящий немецкий принц и тот…

– Мужчины… – пожала плечами Оглоткова. – Они это любят. Да вы и на самом деле были очень кокетливо одеты, когда купались. Ну и в первый раз… Наконец, мы с мужем раззвонили. Ведь вы наша соотечественница… тоже русская.

– Вы не шутите, что это настоящий принц?

– Да нет же, нет.

«Непременно заставлю мужа написать нашим знакомым в Петербург, что вот так и так… Принц, настоящий немецкий принц… Да и сама напишу одной своей знакомой… Пусть-ка она там царапается от зависти», – подумала Глафира Семеновна и самодовольно закусила губу.

А итальянский певец, стянув у щиколок концы брюк резинками, уже ездил по велодрому на велосипеде, выделывая вензеля. Он оказался таким же хорошим велосипедистом, как и певцом. Американец же, настоящий велосипедист, про которого шла молва, что он из Мадрида в Биарриц на велосипеде приехал, не показывался. Наконец из киоска, где продают шипучую воду, пришел Оглотков и сказал про американца:

– Пьян… Не может ехать на велосипеде. Пьет содовую воду. Может быть, отопьется, но не скоро. У него до сих пор еще глаза, как у рака.

– Ты не беспокой мистера Гаррисона! Не надо нам его велосипедной езды, – сказала мадам Оглоткова мужу. – Вот перед нами велосипедный ездок, – указала она на итальянского певца.

– Да разве это знаменитость по этой части? А ведь у того вся грудь увешана медалями за велосипедную езду. Помнишь, он был у нас на лаун-теннисе в этих медалях?

– Сам же ты говорил, что они не настоящие.

– Хоть не настоящие, а все-таки… Вот я и хотел показать мадам Ивановой знаменитого велосипедиста. Вы знаете, что он делает? Он нам показывал. Он мчится на велосипеде, вынимает из кармана бутылку, откупоривает ее, потом достает рюмку, наливает в нее вина, выпивает ее, – рассказывал Оглотков, – и таким же манером…

– Ну, мне не надо этого… – перебила его Глафира Семеновна. – Я вообще не люблю фокусов с вином. Муженек любезный отвратил. А кстати скажите, что он?

– Пьет содовую воду с американцем. Они уже целуются.

– Неужели! Скажите пожалуйста, они простую содовую воду пьют? Там в киоске нет вина?

Оглотков замялся:

– В том-то и дело, что коньяк есть. Они немножко прибавляют для запаха.

– Ну тогда тащите мужа вон… Тащите, пожалуйста! – воскликнула Глафира Семеновна. – Пойдемте даже вместе… Я его сама вытащу. Ему нельзя давать… Он уж и так пьян.

Глафира Семеновна бросилась в киоск, где сидел муж, но тот уж выходил из киоска под руку с американцем.

– Глаша, я тебе скажу, это лучший из всех сегодняшних знакомых… – начал Николай Иванович, указывая на американца.

Жена встретила его, нахмуря брови.

– Так, так… Лучший… Оттого и лучший, что такой же запивоха, как ты, – сказала она. – Мне сейчас сказали, что ты уж и здесь коньяк нашел и сосешь его. Ты мало еще пьян? Тебе еще хочется? Тебе хочется, чтобы мы твое тело тащили домой? Довольно. Ни шагу больше от меня. Едем домой!

– Потише, потише. Мы в аристократическом обществе. Так нельзя, – останавливал жену Николай Иванович.

– Едемте, мосье Оглотков, обратно. Нам надо домой. Пора… – говорила Глафира Семеновна.

– С удовольствием. И нам пора в кондитерскую Миремона пить шоколад. Через час весь центр высшего круга туда перемещается. Но подождем немножко. Я обещал принцу посмотреть на его гимнастические упражнения на трапеции, – сказал Оглотков. – Пойдем все, посмотрим.

– Ах! это любопытно! – оживилась Глафира Семеновна. – Но разве это можно?

– Говорю вам, что он даже просил.

– Тогда пойдемте. Ты от меня не смей отставать, Николай Иваныч.

Все отправились в отделение для гимнастики. Там на трапеции, привешенной к перекладине на двух столбах, выделывал гимнастические упражнения немецкий принц. Завидя Оглотковых, он сел на трапецию, как это делают акробаты, и, покачиваясь, сделал супругам приветственный жест рукой. Они зааплодировали ему. Аплодировала и Глафира Семеновна. Принцу понравились аплодисменты, и он сделал еще одно упражнение, после чего соскочил с трапеции и раскланялся, опять подражая акробатам. Аплодисменты усилились.

– Чего вы? Чего вы расхлопались! Что тут мудреного? За что? – крикнул Оглотковым и жене Николай Иванович и даже схватил за руку аплодирующего американца, останавливая его.

– Оставь. Это принц… Это немецкий принц… – шепнула ему Глафира Семеновна.

– Мало ли что принц! Но мудрости-то никакой нет. Это и я могу… Даже лучше могу. Тогда и мне аплодируйте. Всякому принцу нос утрем.

И прежде чем Глафира Семеновна могла сказать что-нибудь, Николай Иванович подбежал пьяными шагами к трапеции, ухватился за нее руками, стал раскачиваться, но оборвался и растянулся во весь свой рост на земле.

XXXIX

Глафира Семеновна ахнула и всплеснула руками.

– Боже мой! Он убился! – воскликнула она, зажмурилась и отвернулась.

К ней подскочил итальянский певец и поддержал ее.

Николай Иванович лежал на земле недвижимо, лежал вниз лицом. Все бросились к нему. Первым подбежал немецкий принц и стал поднимать его. Принцу помогали другие мужчины. Мадам Оглоткова была при Глафире Семеновне.

– Сильно расшиблись? – участливо спрашивал Николая Ивановича Оглотков, стараясь поднять его.

– Маленько есть грех… – кряхтел Николай Иванович.

Он поднялся на четвереньки и сел на землю. Лицо его было в пыли, прилипшей к поту. Из носа показывалась кровь.

– Боже мой, у вас кровь! – закричал Оглотков. – Разве можно, не имея понятия о гимнастике, раскачиваться на трапеции!

– Да ведь что ж поделаешь, коли сорвался! – опять пробормотал Николай Иванович. – А ведь, в сущности, все эти фокусы плевое дело.

– Встать-то вы можете? Ногу не сломали? – допытывался Оглотков.

– Ну вот… С какой же стати?

– Как с какой стати? Ведь вы грохнулись об землю, как мешок с песком.

Николай Иванович попробовал подняться, но опять опустился на землю. Он очень испугался при падении и смотрел на всех мутными, выпученными глазами. Немецкий принц взял его под руки сзади, воскликнул «гоп-ля» и помог подняться на ноги.

– Das ist noch Glück… Das ist noch Glück… – говорил он, видя, что Николай Иванович переступил с ноги на ногу. – Das konnte schlechter sein[233].

– О, есс… – кивнул принцу американец и побежал в киоск за содовой водой для Николая Ивановича.

Глафира Семеновна, видя, что муж упал относительно счастливо, подошла к нему и стала ему говорить:

– Ну, можно ли в пьяном виде лезть на гимнастику! Дурак ты эдакий, дурак! Не сломал ноги-то? Ребра целы? – спрашивала она.

– Кажется, целы. Зачем же им ломаться-то! – проговорил Николай Иванович и стал ощупывать бока. – Все в порядке. Нигде ничего не отдает.

– Оботри кровь-то у носа да благодари Бога, что цел остался! Ах ты, безобразник! Никогда гимнастикой не занимался и вдруг лезет на гимнастику!

– Как никогда? В училище мы все эти штуки на гимнастике в лучшем виде проделывали.

– Так ведь с училища-то сколько времени прошло? С тех пор ты брюхо отрастил. Вот дурак-то!

– Глафира Семеновна! вспомните, что вы в аристократической компании находитесь. Здесь принц, а вы ругаетесь, – заметил жене Николай Иванович.

– Да ведь уж это из глубины души. Ну, посуди сам… Ну что я должна была бы сделать, если бы ты руку или ногу себе сломал? Ведь мы в чужих краях.

– Ну вот… Уж и ногу…

– Не возражай… Да наконец, утрешь ты кровь на лице или нет? Стоит, как тумба.

Глафира Семеновна подскочила к мужу и стала отирать ему своим платком кровь с лица, но только размазала кровь.

– Иди и умойся! – продолжала она и воскликнула: – Батюшки, да у тебя синяк под глазом! И какой большущий!

– Да, опухоль. Есть опухоль. Синяк и опухоль, – подхватили Оглотковы.

Прибежал американец и принес стакан содовой воды. Николай Иванович выпил содовой воды и, отирая лицо платком, пошел в киоск, чтобы умыться. Все следовали за ним. Он слегка прихрамывал.

– Ты, должно быть, что-нибудь с ногой сделал! – кричала ему жена. – Ты хромаешь.

– Маленько отдает в правую коленку, но ничего…

– Несчастный! И дернула его нелегкая полезть на эту трапецию! Что нос разбил, не беда, но от синяка на глазу долго метка останется.

– Зато с принцем… с настоящим немецким принцем на одной трапеции… – отвечал Николай Иванович. – Мадам Оглоткова, правильно я?

В киоске итальянский певец, спросив кусок льда у торговки прохладительными водами, начал тереть Николаю Ивановичу льдом ушибленное место под глазом и бормотал дамам что-то по-итальянски, одобрительно кивая головой. Николай Иванович не сопротивлялся.

– Знаменитые итальянские певцы льдом натирают! Вот какой почет! – подмигнул он жене. – Принц, настоящий немецкий принц поднял меня, когда я упал, а итальянский певец натирает…

– Знаменитый американский велосипедист содовой водой поил, – поддакнул Оглотков.

– Ну вот видишь, Глашенька, из-за этого и упасть с трапеции стоит. Обо всем этом мы можем написать в Петербург нашим знакомым, – закончил Николай Иванович и пошел умываться в отделение киоска, находящееся за стойкой, где стояли сифоны с водой и бутылки с вином.

Когда он вышел оттуда чистый и причесавшийся, Глафира Семеновна воскликнула:

– Ну вот! Здравствуйте! У него и нос с правой стороны раздуло.

– Зато знаменитый итальянский принц и немецкий певец… То бишь что я… Немецкий настоящий принц и американский певец… – бормотал муж.

– Ну молчи, молчи уж, коли язык врет… Едем сейчас домой… – командовала Глафира Семеновна. – Мы домой, господа. Вы уж уступите нам одну коляску, а до города мы господина американца довезем, – обратилась она к Оглоткову.

Все распрощались. Немецкий принц тоже всем протянул руку.

Обратно в Биарриц ехали: в одной коляске супруги Ивановы и американец, в другой – супруги Оглотковы и итальянский певец. Американца Ивановы спустили около Порт Вье, а сами поехали к себе в гостиницу.

Выходя из коляски у гостиницы, Николай Иванович сказал жене:

– Первым делом сейчас отоспаться. Действительно, я изрядно грохнулся о землю, и у меня то там, то сям кости болят. Положу себе компресс из холодной воды и залягу.

– Как ты к обеду-то выйдешь с эдакой рожей? – заметила Глафира Семеновна.

– Рожа как рожа. Ничего особенного… Я смотрелся в зеркало. Немножко поприпухши, но это не важность. У принца рожа, по-моему, еще хуже… Ну, сегодня обед к себе в номер потребуем. А вечером буду писать письмо в Петербург о принце.

Дома Николай Иванович, сняв с себя пиджак и жилет и положив на глаз и нос компресс, действительно завалился спать и вскоре захрапел и засвистел носом во все носовые завертки.

Глафира Семеновна, раздеваясь, смотрела на себя в зеркало, позировала и долго любовалась своей фигурой. Утренний успех на Плаже опьянил ее.

«Положим, что я хорошо сложена, это я знаю, но, должно быть, во мне и еще есть что-нибудь пикантное, если такой успех… Непременно есть», – думала она, улыбаясь в зеркало, поклонилась сама себе и вслух проговорила:

– Бонжур, мадам Иванов!

«Посмотрим, какой завтра при купаньи успех будет! – мелькнуло у нее в голове. – Сегодня в красном костюме я была эффектна, но нельзя же все в одном и том же костюме каждый день… Куплю себе оранжевый костюм. Темно-желтый… Мне, как шатенке, темно-желтый цвет также идет», – решила она.

К обеду она будила мужа, но муж не встал. Она пообедала одна и отправилась покупать для себя на завтра темно-желтый купальный костюм.

Николай Иванович проснулся только поздно вечером. На столе горела лампа и кипел самовар. Глафира Семеновна сидела у стола и к темно-желтому купальному костюму пришивала банты из черных лент.

XL

– Наконец-то прочухался! – проговорила Глафира Семеновна полусердито, когда муж, кряхтя и охая, стал подниматься с постели. – Как хочешь, а я уж пообедала. Я тебя будила, будила к обеду, даже ущипнула за руку, но ты и голоса не подал, а только отмахнулся.

– Ничего, ничего… Я вот умоюсь да чайку малость… Чайку теперь любопытно, – отвечал Николай Иванович. – Еще костюм купила? – спросил он, смотря, как жена пришивает к желтому купальному костюму банты.

– Не купаться же мне все в одном и том же. Пусть уж жена украшается, если муж с разбитым глазом и опухшим носом.

– Уж и разбитым! – проговорил он, хотел жену упрекать по поводу нового костюма, но, чувствуя и за собой вину, что напился и расшибся, умолк, хотя подумал: «Да она себя положительно какой-то акробаткой воображает. Право, она полагает, что купается не для себя, а для публики».

И жена стала относиться к нему сдержаннее. Когда он начал умываться, она сказала:

– Есть хочешь, так тебе могут подать чего-нибудь холодного из кухни. Да и у нас дома есть сыр и колбаса. А белого хлеба тебе девушка принесет.

– Вот колбасы с сыром я поем, а потом запью чаем, – отвечал он, стал перед зеркалом причесываться после умыванья и, увидав, что синяк под глазом увеличился и уже стал отдавать в бурый цвет, попросил у жены пудры.

– Возьми вон там на комоде пудровку… Только не растрепли мне ее, – отвечала та.

Он припудрился, посмотрелся еще раз в зеркало и проговорил, оживляясь:

– Живет! с пудрой-то и незаметно.

Когда он сел пить чай и закусывать, жена принялась его рассматривать и проговорила, прищелкнув языком:

– Ловко разукрасился! Как ты завтра на Плаж-то выйдешь? Все, как увидят твой глаз, начнут расспрашивать: как? что? когда? каким манером?

– Я уж придумал, что отвечать, – подмигнул жене Николай Иванович. – Доктору я признаюсь, а другим буду рассказывать, что, когда я купался, волной выкинуло полено и ударило меня в глаз. Да наконец, что ж тут такого постыдного, что я на гимнастике ушибся? Здесь половина приезжих гимнастикой занимается.

– Да не пьяные, – был ответ.

– Эх, душенька! Полно корить! Не пьянство тут, а случай. Бывал я пьян, да не ушибался, – сказал он и прибавил: – За то случай… Не упади я с трапеции – с владетельным принцем не познакомился бы. А тут сам принц меня поднимал. Принц поднимал. Шутка ли это! Прощаясь, мы друг другу руку подали. Непременно об этом надо в Петербург написать…

Кончив пить чай, Николай Иванович тотчас же взял перо, чернильницу, бумагу и принялся писать. Писал он долго, часто останавливался, грыз станок пера и задумывался. Глафира Семеновна кончила уж пришивать банты к купальному костюму и, развесив его на стуле, раздевалась, чтобы лечь спать, когда он перестал писать и сказал ей:

– Вот какую я поэзию Петру Семенычу нацарапал. Хочешь послушать?

– Читай, – отвечала жена, влезая на высокую французскую кровать. – Воображаю, что ты наврал!

– Душечка, нельзя без этого. Надо, чтобы он ошалел от зависти.

И Николай Иванович стал читать:

«Любезный Петр Семеныч. Пишу тебе второе письмо с берегов Атлантического океана, в котором я и жена ежедневно купаемся. Волны ходят величиной с петербургский пятиэтажный дом, но мы не боимся, ибо уже привыкли. Сегодня я плавал на глубине восьмисот футов, и все удивлялись. Никто не доходил до такой смелости. Сначала думали, что я утонул, и на каланче для погибающих кораблей (по-здешнему называется семафор) выкинули сигналы, но громадной волной выкинуло меня на берег, и я, встав на ноги, раскланялся перед стоявшей на берегу публикой. Надо тебе сказать, что здесь купаются в купальных костюмах. Костюм – панталоны до колен и рубашка без рукавов. С непривычки неприятно, когда мокрая одежда к телу прилипает, но потом привыкаешь. Зато, впрочем, мужчины и женщины купаются вместе. Когда я вышел из воды, я весь был облеплен морскими раками, крабами по-здешнему. Они прицепились к рубашке и панталонам клешнями и висели, извиваясь в воздухе. Глафира Семеновна ахнула и чуть не упала в обморок, но я был ни в одном глазе… Все захлопали в ладоши. Ко мне бросается проживающий здесь принц Карл Францбург фон Донерберг (фамилия его еще длиннее, но я ее не выписываю) и крепко пожимает мне руку, поздравляя со спасением. При этом купанье случилась и неприятность. Когда я был на глубине восьмисот футов, волною выкинуло тюленя, который ударился о мою голову и разбил мне глаз и нос, отчего эти части тела теперь распухли, а под глазом синяк. Но я об этом не горюю. Через это я теперь герой Биаррица, и обо мне говорят как о смельчаке-русском. Все проживающие здесь знаменитости стараются со мной познакомиться, говорят комплименты жене, и она даже прогуливалась сегодня под руку с принцем. Вообще, мы здесь вращаемся в высшем обществе и находимся в кругу посланников и генералов. Сегодня, после купанья, завтракали с турецким, итальянским и американским посланниками, ели тех самых крабов, которые прицепились ко мне на рубашку, причем знаменитый певец Марковини пел нам арии из разных опер. Будь здоров. Твой Н. Иванов».

– Ну, можно ли так врать! – воскликнула Глафира Семеновна, всплеснув руками.

– Все путешественники, друг мой, врут. Брось, – отвечал Николай Иванович. – Получив письмо, Петр Семеныч прочтет его всем нашим знакомым, и тогда – знай наших! С дамами-то, с дамами нашими знакомыми что произойдет, когда они узнают, что ты здесь прогуливаешься с принцем под руку! – торжествовал он и стал укладывать письмо в конверт.

– Ведь надо же придумать такую штуку: когда он купался, тюлень ударил его собой в голову! – не унималась жена и юркнула под одеяло.

– Да разве не может волна выкинуть зверя, на которого я натолкнулся? Самая простая вещь. Ты думаешь, что здесь в океане нет тюленей? И покрупнее тюленя морские звери есть. Только переписывать письмо-то не хочется, а то напрасно я не написал, что это был не тюлень, а маленький кит, китенок, который и хлестнул меня своими усами по носу и по глазу. Ведь что такое китовый ус, ты знаешь. Все дамы должны знать, что такое китовый ус, потому что он у них в платья вставляется.

– Да знаю, знаю… – послышалось с кровати. – А только так врать!

– Китовым-то усом хлестнешь, так знаешь, какой волдырь вздуется! Ну, да китовый ус останется у нас в запасе.

Николай Иванович написал конверт и тоже стал раздеваться, чтобы ложиться спать.

XLI

Второй купальный дебют жены уже не волновал так Николая Ивановича, как первый, хотя она проделывала все то же, что и в первый дебют, и даже мало того, выйдя из воды и видя, что стоявший шагах в десяти от нее немецкий принц направляет на нее фотографический аппарат, нарочно встала в позу. И это не возмутило его. Такова сила привычки. А когда после купанья они прогуливались в сообществе доктора по Плажу и принц подошел к Глафире Семеновне, поздоровался с ней и вскользь подал Николаю Ивановичу руку, Николай Иванович уж торжествовал.

– Какое мы, доктор, знакомство-то приобрели! – похвастался он Потрашову. – Ведь настоящий принц! Слышали, как он меня спросил про мое здоровье? Сказал: «Ви гетс?»[234] – и на глаз показывает.

– А ты молчишь. Стоишь, как истукан, и молчишь, – заметила мужу Глафира Семеновна, чувствовавшая себя на седьмом небе.

– Врешь. Я сказал ему: мерси. Два раза сказал. А потом, когда он отходил, проговорил: «Гут морген»[235], – оправдывался тот.

Доктору Николай Иванович признался, где и как он подбил себе глаз, но старику-генералу Квасищеву, когда тот при встрече спросил, что у него с глазом, он рассказал о полене, принесенном волной и ударившем его в глаз.

– Да неужели? – удивился генерал. – Вот как нужно быть осторожным! Я не понимаю, чего же беньеры смотрят! Это их обязанность. Волокитством только занимаются, подлецы. Ну, вдруг бы это случилось с дамой? Я скажу здешнему мэру, чтобы он пугнул их хорошенько. Я знаю здешнего мэра.

Генерал отошел и при встрече с другими знакомыми стал рассказывать о печальном случае с одним русским, ушибленным во время купанья поленом. Когда Николай Иванович проходил мимо генерала, генерал кивал на него своим знакомым и говорил: «Вот этот». Слушавшие генерала покачивали головами.

После полудня на Плаже уже все говорили о полене, ударившем в глаз русского. Николай Иванович заметил, что сидевшие на галерее дамы направляют на него бинокли.

– Это ведь на тебя смотрят, – заметила ему жена.

– Да-да… Теперь и я делаюсь знаменитостью… – отвечал Николай Иванович самодовольно и даже покраснел от радости, причем ухарски надвинул набекрень свою серую шляпу.

– Но зачем ты врешь! А вдруг разговор о полене дойдет до принца и он скажет, что это неправда, что синяк твой от того-то и того-то. Наконец, Оглотковы, американец и певец Марковини… Они ведь видели, как ты грохнулся с трапеции.

– Вот разве это-то… Ну, я Оглоткова попрошу, чтобы он не болтал.

А Оглотков был уж тут как тут, в своем белом фланелевом костюме с загнутыми у щиколок брюками. На этот раз вместо шляпы на нем была серая шотландская шапочка с лентами, спускавшимися по затылку. Подойдя к супругам Ивановым, он похвастался:

– Только что сейчас от княгини Боснийской. Представлялся ей. Какая милая женщина! Я в восторге… Она устраивает вместе с маркизой… вот уж забыл фамилию… кажется, Кальвиль… нет, кальвиль – это яблоко такое есть. Ну да все равно. Она устраивает вместе с этой маркизой благотворительный раут в казино для здешних бедных, и я взял пять билетов по десять франков. Будет и лотерея-аллегри… Советую и вам запастись билетами. Будет все высшее общество, – сказал он Глафире Семеновне и, обратясь к Николаю Ивановичу, проговорил: – А с вами, милейший соотечественник, опять несчастие? Говорят, вас сегодня ударило во время купанья поленом в глаз. Покажитесь-ка…

Оглотков взял его за плечи и взглянул ему в лицо. Николай Иванович смутился, не знал, что отвечать, но Оглотков тотчас и вывел его из смущения.

– И все в тот же глаз. В тот же глаз, что и вчера? – продолжал он. – Ведь это удивительно: вчера и сегодня. Прямо можно сказать, что на бедного Макара шишки валятся. Да… Сегодня это полено уже значительно вам увеличило ушиб. Вчера ничего не было заметно. Я говорю про вчерашний ушиб. А уж сегодня большой синяк. Скажите, велико было это полено?

Слыша такие слова, Николай Иванович и не возражал.

– Да, изрядное полено, – отвечал он. – Вершков в десять в длину и толщиной толще, чем в мою руку. Да что я: в руку! Вот два кулака сложить, так такое. Да ведь как ударило-то! Я света не взвидел! И главное, по больному-то месту.

– Я видела это полено. Громадное березовое полено, – прибавила Глафира Семеновна.

– Вы говорите березовое? – спросил Оглотков. – Странно. Откуда могло здесь взяться березовое полено? Ведь здесь на юге березы нет.

– Право, уж не знаю… но березовое…

– Да ведь здесь Атлантический океан, – поспешил к жене на помощь Николай Иванович. – Разве не может березовое полено с севера приплыть? Может быть, даже от нас, из Олонецкой губернии. Но я вас хотел попросить, мосье Оглотков… – понизил он тон и отвел его в сторону. – Не рассказывайте никому, что я, кроме сегодняшнего, вчера еще подбил себе глаз… Конечно, это и другие видели: американец, певец… Но я и другим скажу.

Оглотков отбежал от Ивановых.

– Каково я выпутался-то? – подмигнул жене Николай Иванович. – Пусть теперь на Плаже толкуют о полене. И я буду… как это говорится? Попаду в знаменитости… Да… Буду героем дня. И ты героиня дня, и я герой дня… Ну, пойдем домой завтракать.

– Выпутаться-то ты выпутался, действительно тебе счастье, но что насчет того, что ты будешь таким же героем дня, как и я, – это вы ах, оставьте! – гордо отвечала Глафира Семеновна. – Ты и я! Меня за красоту, за статность ценят, и об этом разговор. А про тебя разговор: синяки, полено.

– И все-таки разговор. Нет, я насчет этого геройства не уступлю, – стоял на своем Николай Иванович.

Супруги Ивановы стали подниматься с Плажа по извилистым дорогам на верхнюю террасу, направляясь к себе в отель, так как Плаж уже значительно опустел по случаю приблизившегося часа завтрака.

Николай Иванович не ошибся в предположении насчет того, что он будет героем дня. Начать с того, что лишь только они вошли в столовую своего отеля, все взоры сидевших за столиками постояльцев сейчас же были устремлены на его подбитый глаз. Большинство из завтракавших в отеле были сегодня на Плаже и слышали историю о полене, передававшуюся от одного к другому.

– Ein Stück Holz… – пробормотал толстый немец, сидевший с своей тощей, как щепка, супругой за отдельным столиком, кивнул вслед Николаю Ивановичу и с сожалением покачал головой, прибавив: – Аrmer Russe…[236]

Упомянули про полено и в компании французов, сидевших за другим столиком.

– Слышишь, ведь это про меня говорят, – шепнул Николай Иванович жене, когда они уселись за свой стол.

– Вздор. Просто на меня любуются, – гордо отвечала Глафира Семеновна. – Сегодня весь Плаж смотрел, как я купалась. Толпа была еще больше вчерашней. И мой желтый костюм куда эффектнее красного. Тот только в глаза бросался, но был широк, а этот в обтяжку и обрисовывал формы.

Она налила себе в стакан немного красного вина, макала туда кусочки булки и ела их в ожидании завтрака, самодовольно посматривая по сторонам.

– Уверяю тебя, душечка, что главным образом на меня смотрят, – стоял на своем муж.

– Да нельзя на тебя не смотреть, если у тебя физиономия разбита, но любуются-то мной, а не тобой. Я героиня дня.

– Однако я сейчас слышал, как вон те французы разговаривали о полене, упоминали слово «буа». Вот и сейчас. Ну, взгляни на них.

– Оставь, пожалуйста. Пусти, я сяду лицом к ним… А то в профиль я не так интересна.

И Глафира Семеновна пересела за столом.

Подали соленую закуску и редис. Супруги принялись кушать.

XLII

За вторым блюдом Глафира Семеновна заметила, что против них за столиком сидит средних лет брюнет с маленькой эспаньолкой, величиной в полтинник, и с усами щеткой, пристально смотрит то на нее, то на Николая Ивановича и держит в руке записную книжку. Она тотчас же посмотрелась в зеркало, поправила за ухо выбившуюся на висок прядь волос и, сложив губы сердечком, стала класть в рот кушанье по самому маленькому кусочку. Она знала, что у ней рот несколько велик и что когда она открывает его широко, то это бывает некрасиво.

– Погляди, как этот брюнет на нас уставился, – сказала она мужу.

– А пускай его смотрит. Ведь мы теперь знаменитости, – отвечал супруг.

– Ты, а не я. Тебя я не признаю.

– Однако он мой синяк рассматривает.

– Какое самомнение! – улыбнулась супруга.

А брюнет с эспаньолкой и усами щеткой не отходил от стола. Он ничего не пил, не ел, а прямо нетерпеливо ждал чего-то, что выражалось тем, что он барабанил пальцами свободной руки по столу.

Но вот супругам подали фрукты. Глафира Семеновна взяла грушу и принялась очищать с нее ножичком кожуру. Брюнет с эспаньолкой встал и подошел к столу, где сидели супруги.

– Pardon, madame et monsieur…[237] – сказал он, поклонившись, и продолжал говорить что-то по-французски, но о чем, супруги не поняли.

Наконец он еще раз поклонился, вынул из кармана визитную карточку и положил ее перед супругами на стол.

– Комиссионер какой-нибудь… Коммивояжер… Должно быть, продает что-нибудь, – сказал Николай Иванович.

Глафира Семеновна взяла карточку, взглянула на нее и, вся вспыхнув, проговорила:

– Нет, это корреспондент. Корреспондент какой-то французской газеты. Это ко мне. Он, должно быть, хочет меня описать. Же ву при, монсье… Прене пляс…[238] – обратилась она к брюнету с эспаньолкой и указала на стул.

Тот подсел к столу, раскрыл свою записную книжку и опять заговорил о чем-то по-французски, но обращаясь к Николаю Ивановичу, причем тронул себя пальцем за глаз.

– Видишь, ко мне, а не к тебе… – сказал Глафире Семеновне супруг. – Ко мне… Во-первых, на глаз показывает; во-вторых, про полено упоминает. «Буа», – говорит. Что же мне ему ответить? Уж отвечай ты за меня. Я не могу… А ты все-таки лучше…

– Очень нужно за тебя отвечать! К тебе обращаются, так ты и отвечай, – обидчиво проговорила жена и даже отвернулась.

А брюнет сидел и вопросительно смотрел на супругов, держа в руках наготове записную книжку и карандаш, чтобы записывать.

– Какое упрямство! – пробормотал жене Николай Иванович, ткнул себя в грудь пальцем и объявил корреспонденту: – Рюсс…

– De Saint-Pétersbourg? Vous êtes ici avec madame votre épouse?[239] – спросил брюнет.

– Сент-Петербург, Сент-Петербург… – кивнул ему Николай Иванович, – Николя Иванов де Сент-Петербург… А вот ма фам…

Заслыша слова «мадам вотр эпуз», Глафира Семеновна улыбнулась и оживилась.

– Пусти. Ведь вот он и обо мне спрашивает, – перебила она мужа. – Вуаля ма карт, монсье…[240]

Она полезла в карман, достала оттуда записную книжечку, из нее вынула карточку и подала ее брюнету.

– Glafira Ivanoff de St.-Petersbourg… – прочел брюнет и поклонился.

Подал свою карточку и Николай Иванович. Брюнет еще раз поклонился и спросил по-французски:

– Это было сегодня?

– Нон, нон, монсье… Же комансе иер…[241] – отвечала Глафира Семеновна, думая, что он расспрашивает о ее купанье. – Ведь я вчера начала купаться, – заметила она мужу. – Иер е ожурдюи[242].

– Да ведь он про меня и про полено спрашивает, – перебил ее муж. – Про тебя речь будет потом. Ты теперь про меня и отвечай.

– Какой величины было это полено, которое вас ударило? – допытывался брюнет и при этом, показав руками размер полена, спросил: – Такое?

– О, – воскликнул Николай Иванович, поняв из жестов, о чем его спрашивают. – Больше. Комса…[243]

И он раздвинул руки во всю ширину.

– Длиною в метр. Даже больше метра. Благодарю, – поклонился еще раз брюнет, записал в записную книжку размер полена и стал задавать еще вопросы.

Николай Иванович не понимал и таращил глаза.

– Глаша! О чем он? О чем спрашивает? – спросил он жену.

– Санте… Он спрашивает о твоем здоровье. Ля тет… не болит ли голова… – отвечала супруга.

– Ах, вот что! Мерси… Ничего… Нон, нон… Ля тет не болит… и глаз не болит… – бормотал Николай Иванович. – Как глаз, Глаша, по-французски? Переведи ему.

Глафира Семеновна, как могла, перевела брюнету, что муж ее здоров, что у него не болит ни голова, ни глаз, ни нос.

– Благодарю, мадам. Теперь все… – еще раз поклонился брюнет.

Глафира Семеновна улыбнулась ему и ждала, что теперь он к ней обратится с какими-либо вопросами о ее купанье, и уж приготовила слова для описания ее костюмов – костюм руж е костюм жонь фонсе[244], – но он поднялся со стула и удалился от стола, направляясь к выходу из столовой.

– Что же он про меня-то, дурак он эдакий!.. – чуть не со слезами в голосе проговорила она. – Про меня-то ничего и не расспросил. Сегодня с меня даже сам принц снял фотографию.

– Да ведь уж ты ему про себя рассказала. Рассказала и карточку свою дала… – сказал супруг.

– Но я ему хотела рассказать про мои костюмы, про фотографии… Ведь четыре снимка.

– А костюмы твои он сам вчера видел. Ведь он здесь, в Биаррице, живет и наверное вчера и сегодня был на Плаже, когда ты купалась. А физиономию твою и все остальное он разглядел, пока против нас за тем столиком сидел.

– Все равно, он должен был больше поинтересоваться. Невежа! А как переврет? – негодовала Глафира Семеновна.

– Не переврет. Они мастера. Они с такой прикрасой отпечатают, что потом не распознаешь даже, ты ли это. Ну чего ты насупилась-то? Должна радоваться, – проговорил Николай Иванович, хлопнул рукой по столу и радостно прибавил: – Вот мы с тобой, Глашенька, и во французскую газету попадем! Ура! Знай Ивановых! Хочешь, может быть, по сему случаю бутылочку шампанского выпить с муженьком? Здесь шампанское недорого.

– Ну вот… Чтобы второй глаз потом подбить? – огрызнулась супруга. – Где карточка-то его? Как газета называется, в которой он пишет? – спросила она, и когда муж подал ей карточку, она прочла: – «Le Vent de Paris»… «Парижский Ветер». Уж и газета же!

– Такие и сюжеты для себя подбирает. Ведь наши и сюжеты ветреные.

– Твой ветреный, а свой сюжет я за ветреность не считаю.

Они поднялись и стали уходить из столовой к себе в комнату. Жили они во втором этаже. Поднимаясь по лестнице, Николай Иванович сказал:

– Жалею, что я про тюленя слух не пустил или про китенка, которые мне во время купанья глаз подбили. Тогда сюжет-то был бы занимательнее для газеты. Молодой русский, ушибленный во время купанья китом, ударившим его в глаз своими усами. Каково?

– Ах, оставь, пожалуйста! Уж и так мне твое вранье и хвастовство надоело! – закончила Глафира Семеновна.

XLIII

Вчера и сегодня утром Глафира Семеновна так была набалована вниманием к себе биаррицкой приезжей публики, что не на шутку стала считать себя знаменитостью, а потому холодное отношение репортера «Le Vent de Paris» положительно опечалило ее.

– Дурак! – пробормотала она, входя к себе в комнату. – Интересуется подбитым глазом пьяного человека, и ноль внимания на женщину, с которой даже принцы, настоящие принцы собственноручно снимают фотографии. Теперь, может быть, моя фотография по всей немецкой земле распространится, а он даже ни с одним вопросом ко мне не обратился. Спроси он меня хоть о чем-нибудь – я сейчас бы ему ввернула, что мосье ле прянс так и так… фотографи! А еще француз! Гражданин дружественной нам нации.

– Душечка, да ведь он видел все это на Плаже… Я про корреспондента… Так чего же ему так уж особенно-то тебя расспрашивать? – выгораживал репортера Николай Иванович.

– Молчать! Что ты понимаешь! Ты идол. Деревянный истукан.

И Глафира Семеновна накинулась на мужа.

Николай Иванович видел, что жена расходилась, и не возражал ей. Сидя в кресле, он дремал после сытного завтрака и даже издал уже легкий всхрап.

– Если вы здесь дрыхнуть будете, то я не намерена с мертвым телом сидеть, – сказала она ему. – Я приехала сюда гулять и легким воздухом дышать. Я пойду к мадам Закрепиной, и мы отправимся с ней на прогулку.

– Как хочешь, милочка, а я предпочитал бы отдохнуть, – был ответ.

Глафира Семеновна переменила платье и отправилась к тетке доктора. Она решила попросить старуху сходить с ней к фотографу. Она решила с себя снять несколько кабинетных портретов.

«Поклонники мои начнут просить мои фотографии, и у меня нечего им дать. Да и для себя на память о Биаррице у меня нет портретов», – рассуждала она. Она решила сняться в парижской высокой шляпке и черной кружевной пелерине на белом платье, но по пути к Закрепиной у ней мелькнула мысль: «А что, не сняться ли мне, кроме того, и в купальном костюме? Должна же я оставить при себе память о моем фуроре. Ведь это же прямо фурор».

Придя к Закрепиной, она тотчас же сообщила ей об этом и спросила ее мнение.

– А как же вы, милая, будете позировать перед фотографом-то? Ведь он мужчина, – сказала старуха Закрепина.

– А что ж из этого? Ведь я буду в купальном костюме. А ведь в этом костюме купалась же я перед мужской публикой, – возразила ей Глафира Семеновна. – Мне всего три-четыре оттиска для себя на память о Биаррице. Ну, мужу подарю. Ведь все эти фотографы-любители, которые снимали с меня моментальные фотографии, не дадут мне своих снимков. Генерал Квасищев, правда, обещал, но какой это будет снимок! Я знаю любительские фотографии. Не то пробка какая-то выходит, не то… словно слон брюхом по бумаге ползал. А тут уж будет настоящая фотография.

– Делайте, как знаете, друг мой, а я готова вам сопутствовать к фотографу, – сказала Закрепина. – Кстати, я и с своего Бобки сниму карточки. Давно уж я с него не снимала, – прибавила она и тут же задала вопрос: – Но спросили ли вы у мужа насчет фотографии в купальном костюме? Как он?

– О, что насчет мужа, мне все равно. Я сама себе госпожа. Знаете, когда живешь за границей, то отвыкаешь от рабских понятий. Муж сам по себе, я сама по себе, – дала ответ Глафира Семеновна. – Я женщина цивилизованная. Ну так пойдемте. Мне еще нужно зайти в раздевальный кабинет за моим костюмом.

И они отправились к фотографу. Впереди их бежал Бобка, побрякивал бубенчиком на ошейнике и обнюхивал попадавшиеся по дороге уголки. Старуха Закрепина умилялась на него.

– О, милая собачка! Смотрите, как он радуется! – говорила она. – Вы знаете, как я его хочу снять? Я хочу его снять на задних лапках, а в зубки ему дам мои перчатки. Он всегда мне их подает. При моментальной фотографии это возможно.

Глафира Семеновна не слушала ее. Она была поглощена только собой.

– Я вот как сделаю, – сказала она Закрепиной. – Мы сейчас спустимся на Плаж, зайдем в раздевальный кабинет, и я там прямо надену мой купальный костюм под платье.

– Делайте, как лучше, ангел мой.

Через минуту Глафира Семеновна перерешила.

– Нет, ведь я, кроме того, должна сняться в обыкновенном костюме и в шляпке, – проговорила она. – А поддеть вниз костюм – это утолщит мою талию. Да и не наденется купальный костюм под корсаж. А без корсажа сниматься – что же это будет! Нет-нет. Купальный костюм мы возьмем, и я переоденусь в него у фотографа. Наверное же у фотографа найдется комната, где это можно сделать. А вы покараулите, чтобы кто не вошел. Вам, добрейшая Софья Савельевна, тоже дам одну мою карточку в купальном костюме.

– Мерси, мерси. Я вам тоже подарю Бобкин портрет, – отвечала старуха. – А относительно купального костюма делайте, как знаете.

«Черт бы подрал твоего Бобку! Везде его суешь. Я ей о себе, а она о собаке…» – подумала Глафира Семеновна, но скрепила сердце и ничего неприятного старухе не сказала.

Они сошли на Плаж, взяли оттуда желтый купальный костюм, в котором сегодня утром купалась Глафира Семеновна, и продолжали путь к фотографу. Был второй час дня. На Плаже в это время публики бывает немного, и Плаж был пуст, на галереях только несколько мужчин читали газеты, и бродячий скульптор-итальянец, красавец собой, в затертом глиной пиджаке и маленькой скомканной шляпе, ухарски надетой набекрень, лепил из глины барельеф с какой-то совсем невзрачной дамы. Глафира Семеновна взглянула на него и сказала:

– Ах, вот и мне надо с себя бюст заказать ему сделать. Давно уж я сбираюсь. Оглотковы с себя сделали. И муж, и жена сделали. Я видела… Отлично вышло. Снимусь в фотографии – и непременно обращусь к этому скульптору, а то он теперь занят.

– Знаете, Глафира Семеновна, вы мне даете прекрасную мысль, – проговорила Закрепина. – Закажу и я ему бюст с моего Бобки. У меня ни с одной моей собачки не лепили бюста.

Глафиру Семеновну покоробило.

– Ах, Софья Савельевна, везде-то, везде-то вы с своей собакой!.. – воскликнула она. – Я о себе, а вы о собаке… Ведь так нельзя. Да и художник не согласится.

– Отчего же-с?

– Ну что такое собака? Ну какой такой бюст с собаки! Ведь собака – не знаменитая женщина. И наконец, гордость художника. Достоинство его…

– Что? Ах, душечка! За деньги он с черта слепит. А что до знаменитости, то Бобка мой тоже знаменит. Вы знаете, он в Москве на собачьей выставке серебряную медаль получил. Да-с… Так вот и с этой стороны… Вы разве не замечали, как им любуется публика на Плаже, когда я иду с ним?

– Ничего не замечала. По-моему, самая обыкновенная собака.

– Ну уж это вы бросьте! – воскликнула старуха. – В Москве на выставке старая княгиня Исполатьева буквально влюбилась в него. Да и не одна княгиня. Генеральша Буканова…

– Не понимаю, как это возможно!

– Оттого что вы не собачница.

– Я люблю собак, я их не боюсь, но чтобы приписывать им то, что вы приписываете… – Глафира Семеновна развела руками.

– А любите, так сделайте для меня одно удовольствие, – сказала Закрепина, улыбаясь.

– Какое?

– Ведь вы обещаете один из ваших портретиков в купальном костюме мне подарить на память.

– Всенепременно.

– Так снимитесь вместе с моим Бобкой. Пусть мой Бобка у ваших ног стоит!

– С Бобкой? С собакой? – вскрикнула Глафира Семеновна. – Нет-нет, Софья Савельевна, этого я не могу! Что хотите, а этого я не могу!

Они подошли к дому, где была фотография, и остановились около входа в нее, перед витриной со множеством выставленных карточек и портретов.

XLIV

Когда Николай Иванович проснулся, был уже пятый час – время, когда на Гран-Плаж вторично высыпает вся биаррицкая приезжая публика.

«Жена теперь на Плаже. Надо и мне бежать туда. А то как-нибудь не забаловала бы, – мелькнуло у него в голове. – Ветреность какая-то у ней здесь, в Биаррице, проявилась, чего прежде за ней не было. И наконец, этот итальянский певец… Вчера он за ней очень ухаживал. А итальянские певцы хоть кому голову вскружат».

Николай Иванович быстро надел на себя пиджак (он спал в одном жилете) и стал приводить перед зеркалом в порядок свою физиономию. Синяк под его глазом перешел уж в фиолетово-бурый цвет и, расплываясь, терялся в желтом оттенке, но он не унывал вследствие такого украшения физиономии, а даже в некотором роде любовался им.

«Ведь вот поди ж ты, простой подбитый глаз, а между тем человека знаменитым сделал, – рассуждал он мысленно. – Ну-ка у нас в Петербурге? Да хоть оба глаза себе подбей и в придачу сам искалечься – ничего подобного не произойдет».

Пудра и пуховка стояли тут же, перед зеркалом, в которое он смотрелся, но теперь он не вздумал даже припудрить синяк и отправился на Плаж.

На Плаже было много публики, и все тотчас же обратили на него свои взоры или, лучше сказать, на его подбитый глаз. Около себя он то и дело слышал, что произносят его фамилию: мосье Иванов. К нему подошел совершенно ему незнакомый солидный человек в золотых очках, с бородой впроседь. Он назвал свою фамилию и сказал:

– Позвольте познакомиться и выразить свою скорбь по поводу случившегося с вами сегодня печального происшествия. Рязанский помещик я… Ваш соотечественник, а потому счел долгом подойти к вам.

Они пожали друг другу руки.

– Коммерции советник Иванов, – пробормотал про себя соотечественнику Николай Иванович, хотя никогда коммерции советником не был.

– Скажите, как велико было это несчастное бревно, которое нанесла на вас волна? – задал вопрос рязанский помещик.

«Черт знает что такое! Уже бревно придумали», – мелькнуло в голове у Николая Ивановича, но он немножко подумал и отвечал:

– Да как вам сказать… Сажени три-четыре.

– Боже мой, какая махина! И оно, разумеется, свалило вас с ног?

– Обязательно. Должен вам сказать, что первоначально я подумал, что это кит.

– Кит? А разве здесь есть киты?

– То есть не кит, а китенок… Детеныши кита тут попадаются. И знаете, если они ударят усом своим, то это сильнее всякого бревна.

– Но ведь у вас ужас что под глазом! – проговорил рязанский помещик, обозревая лицо Николая Ивановича, покачал головой и прибавил: – Знаете, судя по синяку, я даже думаю, что вас и в самом деле молодой кит ударил, а вам только с испугу показалось, что это было бревно.

Они распрощались.

Николай Иванович торжествовал. «Положительно попал я в знаменитости», – думал он. Он шел, искал глазами жену и вдруг увидал ее, сидевшую на галерее купальных кабинетов, а перед ней итальянца-скульптора, который лепил с нее барельеф, ловко набрасывая глину на доску. Поодаль от нее сидела старуха Закрепина с собачкой на коленях и кормила ее только что купленными сладкими пирожками у разносчика. Николай Иванович изумился. Глафира Семеновна, дабы задобрить его, улыбнулась ему.

– Тебе сюрприз приготовляла, а вот уж теперь не выйдет сюрприза, – сказала она. – Все-таки это для тебя. Я тебе подарю.

– И я наняла итальянца, чтобы он после вашей супруги бюст с моего Бобки слепил, – сказала Николаю Ивановичу старуха Закрепина, здороваясь с ним.

– Что ж ты не благодаришь меня? – спросила его жена. – Ведь знаменитая дама дарит тебе.

– Спасибо, милочка, спасибо. Я сам закажу свой бюст этому скульптору и подарю тебе. О бюсте я давно воображал. Я даже попрошу его, чтобы он вылепил меня, как я теперь есть, с опухолью под глазом. Знаменитости от знаменитости. Это будет воспоминание…

– Хорошо воспоминание, нечего сказать!

– Однако ко мне подходят совершенно незнакомые лица, знакомятся и пожимают мне руки по поводу моего подбитого глаза. Сейчас подошел какой-то курский помещик. «Я, говорит, предводитель дворянства. Позвольте познакомиться и пожать вам руку». И представь себе, здесь на Плаже уж не верят, что это мне ушибло глаз бревном, а положительно думают, что это был кит. Сейчас вот этот предводитель дворянства, о котором я рассказываю… Он граф какой-то… – прихвастнул Николай Иванович.

– Да ты перед Софьей-то Савельевной не заносись, – перебила мужа Глафира Семеновна. – Она знает, как ты синяк получил. Я рассказала ей.

Николай Иванович несколько опешил.

– Да я и не заношусь, – отвечал он. – А только здесь не верят, чтобы это было бревно.

– И нельзя верить. Ведь ты про бревно сам сочинил.

– Ну, одним словом, многие полагают, что кит. Я молчу, я ничего не говорю, а другие люди…

Итальянец-скульптор оформливал глину, улыбался и трещал без умолка, говоря что-то по-итальянски. Глафира Семеновна, видимо, любовалась им.

– Какие у него белые зубы! – сказала она Закрепиной и, обратясь к мужу, прибавила: – Ведь вот и он называет меня «иллюстрисима», а «иллюстрисима»-то знаешь что значит? Знаменитость. И еще могу тебе сообщить новость, – продолжала она. – Тебе будет второй сюрприз от меня. Догадайся какой?

Она заискивающе подмигнула мужу.

– Почем же мне-то знать, – отвечал тот. – Я не отгадчик мыслей. Новый купальный костюм купила, что ли?

– Это само собой.

– Третий? Боже мой! – воскликнул Николай Иванович. – Я сказал в шутку, а она, оказывается, и в самом деле купила.

– Не могу же я каждый день купаться в одном и том же костюме! Здесь хорошее общество: князья, графы, принцы, генералы. Да чего ты сердишься-то? Здесь они дешевы, эти костюмы. Сегодня, например, я купила отличный полосатый белый с синим, и всего только семь франков он стоит. Ведь бумажная материя. А у меня для тебя еще есть сюрприз… – проговорила Глафира Семеновна и заискивающе посмотрела на мужа. – Только ты не сердись. Сейчас мадам Закрепина ходила в фотографию снимать своего Бобку… И я с ней была там.

– Бобкин портрет вы от меня получите в рамке из раковин и можете в Петербурге на письменный стол у себя поставить, – заявила Закрепина Николаю Ивановичу.

– Мерси, – поклонился Закрепиной тот и спросил жену: – И ты сняла с себя портрет? Так за что ж тут сердиться-то? Действительно, надо и мне снять с себя кабинетные портреты… Я так с синяком и снимусь. Пусть будет на память.

– Дался ему этот синяк! – проговорила жена

– У кого что болит, тот о том и говорит. Ты о купанье, а я о синяке.

– А хочешь иметь мой портрет в купальном костюме? – спросила жена.

– Да неужели ты снялась в купальном костюме?

Николай Иванович всплеснул руками. Глафира Семеновна ласково кивнула ему головой и заговорила:

– Только ты не сердись. Ничего тут такого нет особенного. Я заказала только три карточки: себе, тебе и Софье Савельевне. Софья Савельевна была все время со мной, когда я снималась… Фотограф был старичок. Что ж тут такого? Ведь здесь все купаются в своих костюмах при мужчинах, так отчего же фотографу-то? Ведь это же предубеждение… А ты цивилизованный человек… И наконец, мы здесь за границей.

Николай Иванович стоял перед женой совсем изумленный, скоблил себе затылок и наконец произнес, прищелкнув языком:

– Ну, Глаша! Ну, Глафира Семеновна! Ну, мадам Иванова!

Он развел руками.

XLV

На следующее утро супруги Ивановы только еще встали и пили свой утренний кофе, как в комнату к ним кто-то постучался.

– Кто там? Ки е ля? – спросила Глафира Семеновна по-русски и по-французски.

– Это я. Доктор Потрашов, – был ответ из-за двери. – Можно к вам войти?

– Боже мой! Но я еще не одета! – воскликнула Глафира Семеновна. – Я в пеньюаре.

– Врачей очень часто принимают в пеньюарах! К тому же я уверен, что ваш пеньюар прелестен! – кричал доктор. – Я к вам с курьезной новостью. Об вас кое-что напечатано в газете.

Глафира Семеновна встрепенулась.

– Сейчас, сейчас… Все-таки я должна немножко поправиться, вы подождите, – сказала она, вскакивая из-за стола, поправила растрепанные постели, бросилась к зеркалу, зашпилила пеньюар на груди брошкой, припудрилась, слегка провела гребенкой по волосам и крикнула: – Войдите.

Вошел доктор Потрашов и поздоровался.

– В местном листке сегодня есть кое-что про вас, – проговорил он супругам.

– Про меня? – воскликнула Глафира Семеновна. – Ну, что я тебе говорила! – обратилась она к мужу.

– Есть и про вас, но более про него, – кивнул доктор на Николая Ивановича.

Тот самодовольно улыбнулся и сказал жене:

– Нет, милая, твоя слава только здесь, в Биаррице, среди полоумных англичан и дряхлых старикашек, распускающих слюни на купающихся бабенок, а моя слава распространится по всей Европе! Да-с… Что-нибудь насчет полена или бревна? – спросил он доктора.

– Да-да… Ужас что напечатали! Чепуху какую-то…

– Ну да… Еще вчера в казино некоторые говорили, что, может быть, это было и не бревно, а какой-то электрический угорь, которые здесь часты… Угорь задел меня, ожог электричеством, и вот вследствие этого у меня явился синяк.

– Но ведь ничего подобного же не было, ты сам знаешь, – возразила Глафира Семеновна.

– Ничего не известно. Может быть, и было, но я не заметил, – проговорил супруг.

Он уж и сам стал верить, что его что-то ушибло при купаньи.

– Но ведь ты это сам сочинил, Николай… И про полено, и про бревно… – уличала его жена.

– Сам или не сам – это все равно, – уклонился Николай Иванович от ответа. – Но что мог быть электрический угорь – это возможно. Про угря говорил не кто-нибудь, а профессор, один немецкий профессор, а генерал Квасищев перевел мне, что он говорил. Профессор говорил это по-немецки. Про электрического угря то есть.

– Что ты нам зубы-то заговариваешь! – вопияла Глафира Семеновна. – Мы же ведь очень хорошо знаем, что ты подбил себе глаз, упав с трапеции на велодроме.

– Да, это верно. Но электрический угорь все-таки мог стегнуть меня хвостом и подправить синяк, когда я купался. А я этого не заметил. Но я почувствовал что-то… Я помню.

– Вот врет-то! Ах, лгун! И это кому же? Свидетельнице, которая видела, как он с трапеции сверзился.

– Оставь, Глаша. Я знаю только одно, что с вечера синяк был меньше, а наутро, когда я выкупался в море, он разросся втрое… Ну и значит, электрический угорь. Садитесь, доктор. Кофею не прикажете ли? – предложил Николай Иванович Потрашову.

– Два раза уж сегодня кофе пил, – отвечал доктор, присаживаясь к столу и развертывая местный листок, где печатаются биаррицкие злобы дня, а главное, фамилии приезжих на морские купанья. – Сейчас я переведу вам, что здесь напечатано о вас.

И доктор, смотря во французский текст, начал читать по-русски:

– «Вчера в нашем прекрасном уголке, Биаррице, случилось небывалое печальное происшествие, жертвою которого сделался один крупный русский коммерсант Николай де Иванов, из Петербурга, вот уже около двух недель проживающий у нас с своей красивой супругой Глафирой де Ивановой…»

– Вот видишь, значит, и про меня есть… – проговорила Глафира Семеновна, вспыхнув от удовольствия.

– Позвольте… не перебивайте, – остановил ее доктор и продолжал: – «…Мадам Глафирой де Ивановой, давно уже замеченной по своей грации среди дамского цветника, украшающего наш Гран-Плаж. Нашего гостя Николая де Иванова во время его купанья в море ударило в лицо, как он сам рассказывает, большим куском дерева». Большим поленом, бревном – вот как можно перевести… – пояснил доктор. – «После чего осталась опухоль с кровяным подтеком, который мы сами имели возможность наблюсти. Случай этот небывалый в Биаррице. Монсье Николай де Иванов купался один, без беньера, и, по его словам, так был ошеломлен ударом, что не заметил, как выброшенное волной дерево уплыло назад в море».

– По моим словам… Никогда я ничего подобного никому не рассказывал, что я не заметил, – проговорил Николай Иванович.

– Да ты и не мог что-либо заметить, коли никакого бревна не было, – отвечала Глафира Семеновна и воскликнула: – Господи! может же быть такой переплет!

– Слушайте, слушайте… – перебил ее доктор. – «Поиски бревна на Большом и других плажах не увенчались успехом. Рыбаки, выезжавшие в море, также не видали бревна, поэтому есть основание полагать, не получил ли господин де Иванов удар от электрического угря, водящегося на известных глубинах нашего залива. Эти догадки делают и ученые зоологи, проживающие в Биаррице».

– Вот тебе, вот! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая на мужа. – Газета прямо говорит, что ты врешь насчет бревна.

– Нет, газета не говорит, что я вру, а она хочет все свалить на электрического угря, – отвечал тот. – Правильно я, доктор?

– Вообще это черт знает что такое!

Доктор развел руками.

– Ну, угорь так угорь. Пусть будет электрический угорь. Угорь даже лучше, – сказал Николай Иванович.

– Меня забавляет, как он это самоуверенно говорит! – пожала плечами супруга. – И что меня бесит – при нас. Пойми ты, что ведь ни бревна, ни угря не было. Ах, какой глупый! Нет, ты это нарочно.

– Ну, нарочно так нарочно. Ну, пускай ничего не было. А если уж толкуют и в печать попало, то пусть толкуют об угре. Я и сам теперь буду рассказывать об угре, и ты говори об угре, – обратился Николай Иванович к супруге.

– Ничего я не стану рассказывать! Вот еще, стану я врать! Буду всем говорить, что ничего не знаю, ничего не видала и тебе не верю. Пожалуйста, и ты меня не впутывай. Видишь, я здесь на каком счету, – сказала та и, обратясь к доктору, спросила: – Ну, что же дальше-то, доктор? Читайте.

– Да больше ничего. Все. Вот вам газета. Возьмите себе на память этот водевиль.

Доктор сложил газету и положил на стол.

– И про меня больше ничего? – допытывалась Глафира Семеновна.

– И про вас ничего.

Она немного надулась.

– Странно… Я думала, что он о моем купанье что-нибудь упомянет, о моих купальных костюмах. Про испанскую наездницу здесь писали же… – проговорила она. – Скажите, эта газета здешняя, биаррицкая?

– Местная.

– Ну так обо мне будет еще в парижской газете корреспонденция. Я не говорила вам разве, доктор, что ко мне приходил корреспондент из газеты «Ле Ван де Пари?»

– Не к тебе он приходил, а ко мне, насчет моего глаза, – перебил ее супруг.

– Будет, будет в парижской газете обо мне корреспонденция, – хвасталась Глафира Семеновна доктору.

Доктор поднялся.

– Ну, я на Плаж. До свиданья. Надеюсь увидеться там с вами, – сказал он и, подмигнув Глафире Семеновне, прибавил: – У вас сегодня будут соперницы. Приехали какие-то две американки и будут сегодня купаться в первый раз. Уж вчера об них в казино был разговор.

– Американки? Воображаю!.. Миноги… Они всегда тощи, как миноги! – презрительно проговорила Глафира Семеновна вслед удалявшемуся доктору и самодовольно посмотрела в зеркало на свой округлый стан.

XLVI

Доктор Потрашов был прав, назвав приезжих сестер-американок соперницами Глафиры Семеновны. Как новинки на Плаже, они своим купальным дебютом отбили всякое внимание к ней публики. Сегодня около сестер-американок повторилось все то же, что было третьего дня около Глафиры Семеновны. Также толпою бродили за ними мужчины всех возрастов и национальностей, также толпой остановились они около входа в раздевальные кабинеты, когда американки туда удалились переодеться в купальные костюмы, и с тем же нетерпением и блестящими глазами и отвислыми губами ждали выхода американок из раздевальных кабинетов. Точно так же, как два дня тому назад за Глафирой Семеновной, побежали мужчины за американками, когда те в сопровождении беньеров пошли в воду, точно так же теснили и расталкивали друг друга. Явились и все наличные фотографы-любители с аппаратами для моментальных снимков и сделали эти снимки для своих альбомов. Внимание к американкам было даже еще большее, ибо их было две и они, купаясь обе сразу, представляли собой сравнение друг с другом, а Глафира Семеновна была одна. Американки купались – одна в красном с белым полосатом костюме, а другая в голубом с белым. Ни красотой, ни особенной статностью они не отличались, между тем они все-таки имели большой успех во время купанья, как выражаются в Биаррице. Их разобрали по косточкам, но разобрали с восторгом, с отвислыми мокрыми губами. У «красной с белым» хвалили торс, а у «голубой с белым» отдали предпочтение икрам. Аплодировали американкам куда больше, чем Глафире Семеновне, и с триумфом проводили их из моря в раздевальные кабинеты.

Глафира Семеновна видела все это, ревновала толпу к американкам и в досаде и злости грызла свой носовой платок. Она сидела на галерее, поместившись в стульях, отдающихся по десяти сантимов. Около нее были доктор и муж, но ни один из ее вчерашних поклонников к ней даже не подошел. Все они были поглощены новинкой, приезжими американками. Глафира Семеновна видела, как проковылял за ними, мимо нее, генерал Квасищев в своем потертом пиджаке и пыльной шляпе, но не остановился, чтобы поздороваться с ней, видела лорда, видела итальянского певца, бегущих в толпе, но они даже не поклонились ей, до того были увлечены американками. Между тем она рассчитывала, что упоминание об ней в газете еще больше возвысит ее славу.

– Итальянец-то какой невежа! – сказала она мужу. – Бежит мимо и хоть бы кивнул.

– Денег у меня вчера просил взаймы, когда мы были в казино, а я не дал – вот и пробежал мимо, – отвечал Николай Иванович. – Двести франков просил. Теперь уж, матушка, поставь над этим поклонником крест.

– Вы про певца? Картежник, – прибавил доктор. – Он проиграл уж здесь в казино в баккара два бриллиантовых перстня и серебряный бритвенный прибор, который ему поднесли, по всем вероятиям, его поклонницы. Я с моим патроном был в лавке «Оказьон»… Здесь лавка такая есть, где продаются разные случайные вещи. Мой патрон искал старую бронзу… Так вот в этом «Оказьоне» нам предлагали и его бритвенный прибор, и его перстни. Он сдал их для продажи, разумеется взяв под них деньги.

К супругам Ивановым подбежал Оглотков, поздоровался, потряс французской газетой и спросил Николая Ивановича:

– Читали про себя?

– Еще бы… Ужас что сочинили! Ну да пущай… – самодовольно отвечал тот и махнул рукой.

– Счастливец! – хлопнул его по плечу Оглотков. – Просто счастье… Человек только глаз подбил себе, и уж об нем не ведь что в трубы трубят, а я на прошедшей неделе в лодке опрокинулся в море, меня рыбаки спасали – и хоть бы слово обо мне! Признайтесь, вы заплатили сколько-нибудь репортеру?

– Боже избави!

– Ну, счастливец.

– А про меня, мосье Оглотков, вы читали? – задала вопрос Глафира Семеновна, несколько оживившись после гнетущей досады.

– Прочел-с… Но ведь об вас упомянуто только вскользь, а про него-то! Угорь… Электрический угорь! Ведь это черт знает что такое!

– Позвольте… Как вскользь? Я там названа красивой супругой… бель… грациозной… грациоз… Разве это вскользь?

Но Оглотков завидел знакомого англичанина в шляпе с зеленым вуалем и при фотографическом аппарате и уж бросился к нему.

– Ну, я пойду купаться… – сказала Глафира Семеновна, поднимаясь со стула.

Она нарочно ожидала, чтобы внимание публики несколько отхлынуло от сестер-американок и перешло на нее. Она рассчитывала поразить сегодня своим новым полосатым костюмом, но американки предвосхитили ее идею и купались в таких же полосатых костюмах, какой был у нее. Это злило Глафиру Семеновну.

Раздеваясь в своем кабинете, она думала, чем бы ей перехвастать сегодня сестер-американок во время купанья, что бы придумать новое, дабы похерить успех ее соперниц, но ей ничего не приходило в голову. В полосатом костюме она, впрочем, решила сегодня не показываться, чтоб не быть подражательницей, и надела красный костюм, в котором купалась третьего дня.

Вот Глафира Семеновна, закутанная в плащ, выбежала из раздевального кабинета и перебежала тротуар – аплодисментов никаких, да и публики-то мало. Это совсем расстроило ее. Спускаясь по лестнице на песочную отмель, она взглянула на часы на здании казино и подумала:

«Опоздала из-за этих проклятых американок. Теперь четверть первого… Публика разбежалась по отелям завтракать. Дура была… Нужно было бы купаться раньше американок».

В воде она подпрыгивала, взмахивала руками, ложилась на руки своего красавца-беньера, подражая балеринам в балетах, когда те, изображая пластические позы, ложатся на руки танцоров, но привлечь вчерашнее внимание к себе публики не могла. На нее смотрели только женщины да двое мужчин: нищий на костылях и поваренок, продающий сладкие пирожки, и то с набережной Плажа, а на песок к морю никто не спустился. А между тем вдали на Плаже она видела толпу мужчин.

«Это около американок-подлячек, – мелькнуло у ней в голове. – Ах, твари противные! – выбранилась она мысленно. – Упасть разве в обморок, когда выйду из воды, и растянуться на песке? – задала она себе вопрос и тут же решила: – Нет, не стоит, никто не прибежит ко мне от американок. Они слишком далеко ушли. Лучше уж завтра».

Она не захотела больше делать даже и балетные позы на руках у беньера и с неудовольствием стала выходить из воды. Перед ней как из земли вырос уличный мальчишка-подросток в рваной блузе и, ковыряя у себя пальцем в носу и разинув рот, тупо смотрел на нее. Она до того была раздражена этим, что наклонилась, взяла горсть песку и кинула в мальчишку, сказав вслух:

– Вот тебе, скотина! Чего рот разинул! Дурак!

Беньер накинул на нее плащ, и она медленно отправилась в раздевальный кабинет, внимательно рассматривая гуляющих по Плажу.

«Ни одного фотографа! Ни одного канальи с фотографическим аппаратом… А я-то надсажалась и ломалась в воде!» – думала она.

Когда она переходила каменный тротуар Плажа, она увидела немецкого принца. Он кормил белым хлебом двух черных пуделей, бросая куски хлеба кверху и заставляя пуделей ловить их при падении. Глафира Семеновна откинула капюшон плаща, пристально посмотрела на принца, желая кивнуть ему, но он не обратил на нее внимания и продолжал забавляться с собаками.

«Невежа… – подумала она и тут же прибавила мысленно: – Хорошо, что хоть этот-то не около американок».

Когда Глафира Семеновна вышла на Плаж одетая, к ней подскочил Николай Иванович и с улыбкой объявил:

– Душенька, радуйся. Сейчас я узнал, что один проживающий здесь русский написал в какую-то московскую газету корреспонденцию об электрическом угре, ударившем меня.

– Поди ты к черту с своим угрем! – раздражительно отвечала она.

XLVII

Прошло еще четыре дня, и Глафира Семеновна с горестью должна была сознаться, что слава ее совершенно закатилась. При купаньи на нее никто уже не обращал внимания. На другой день после купального дебюта американок она, чтобы привлечь к себе внимание публики, даже упала в обморок, растянувшись в своем купальном костюме на песке, но к ней подскочили только две пожилые дамы, прогуливавшиеся на песке с ребятишками. Мужчины же, хоть и видели ее падение, не придали ему значения и не тронулись с места. Ее поднял беньер. Дам она с досады даже не поблагодарила, накинула на себя плащ и пошла одеваться.

– У меня закружилась голова во время купанья, кой-как я вышла на песок и рухнулась… Чуть не упала в обморок, – сказала она доктору Потрашову.

– Что вы! Тогда надо прекратить купаться, – отвечал тот.

– Ну вот еще… Просто у меня с вечера голова болела. Сегодня утром встала тоже с головной болью… Но теперь ничего…

Доктор пожал плечами и согласился:

– Впрочем, здесь это бывает часто, но в самом деле мало обращают на это внимания.

Глафира Семеновна сказала доктору, думая, что он разгласит об ее обмороке на Плаже, но он никому ничего не сказал. Тщетно она потом прислушивалась, не заговорят ли на Плаже об ее обмороке, но никто не обмолвился ни единым словом.

Она перестала быть новинкой, и о ней забыли, обратив все свое внимание на сестер-американок, которых после их второго купального дебюта повезли куда-то завтракать в загородный ресторан, устроив там нечто вроде пикника. Она видела, как пронесся по улице Мэрии громадный высокий шарабан с красными колесами, запряженный в шестерку лошадей, видела, как в нем, среди десятка старых и молодых мужчин, сидели сестры-американки в клетчатых платьях и красных шляпах, а кондуктор, одетый жокеем, пронзительно трубил в медный рог, требуя очищения дороги для экипажа. Среди мужчин, сидевших в шарабане, она заметила английского лорда в белом цилиндре с зеленым вуалем и Оглоткова.

– Дураки! – вырвалось у ней им вслед.

Поклонников при ней не было уже никаких, и она прогуливалась по Плажу только с доктором и его теткой старухой Закрепиной, разговаривающей только о своем Бобке. Она вспомнила о турке, атташе из «египетского посольства», и подумала: «Уж хоть бы турок этот при мне находился, нужды нет, что его считают за армяшку или жида, а то и его нет, и он куда-то скрылся», и тут же спросила доктора:

– А где, скажите, этот турок – атташе из египетского посольства, которого вы считаете за жида?

– Как? Да разве вы не знаете? Его третьего дня поймали в казино в шулерстве и чуть ли даже не поколотили, – отвечал доктор. – Только какой же он атташе! После этого вот и этот поваренок, что продает пирожки, атташе, – указал он на подростка в белой куртке и с корзинкой в руках. – Он просто одесский жид. Здесь много таких самозванцев. Ведь паспортов здесь не требуют в гостиницах – ну и называйся как хочешь. Нигде нет столько подложных графов, как здесь.

– Но как же Оглотков-то?..

– Что Оглотков! Оглотков беньера какого-то произвел в испанского гранда. Оглоткова-то этот жид в феске и наказал на известную толику. Оглотков создает себе аристократию. Я удивляюсь, как он вашего супруга не выдал кому-либо за графа, – кивнул доктор на Николая Ивановича, мимо которого они проходили.

Николай Иванович в это время сидел на галерее купален в позе орла парящего, а итальянец-скульптор лепил с него бюст.

Глафира Семеновна скучала, но все еще надеялась, что на нее обратят внимание. Она ждала о себе корреспонденции из Парижа и думала, что хоть газетная статья заставит биаррицкую публику интересоваться ею. Но вот прибыл и нумер «Le Vent de Paris» из Парижа с корреспонденцией из Биаррица. Нумер газеты этой принес Ивановым доктор Потрашов; как и в первый раз, перевел им по-русски корреспонденцию, но в корреспонденции этой говорилось только о несчастном случае с молодым русским офицером Николаем де Ивановым, которому выброшенное волной бревно ударило в лицо и, выбив несколько зубов, повредило щеку и глаз, а о Глафире Семеновне ничего не было сказано.

Выслушав корреспонденцию, она чуть не заплакала.

– И здесь-то все переврали! Скоты! – воскликнула она. – Что они могут написать хорошего, если они не потрудились даже узнать, что этот случай был не с офицером, а с русским коммерсантом. Несколько зубов… Господи! Ведь можно же так наврать! О муже, с которым ничего даже и не случилось, пишут черт знает что, а о жене его, о которой говорил весь Биарриц, – ни слова.

Доктору было смешно на расходившуюся Глафиру Семеновну, но он не сказал ей ни слова, оставил газету и ушел.

В это утро Глафира Семеновна даже не купалась.

«Не для кого. На Плаже даже никого и знакомых-то нет, – сказала она себе. – А тут раздеваться да напяливать на себя купальный костюм, а потом опять раздеваться. Канитель».

Она уже начала подумывать об отъезде из Биаррица.

«Не съездить ли разве в Испанию, не посмотреть ли, какие такие настоящие испанцы? – задала она себе вопрос. – Генерал Квасищев уехал туда и сказал, что проживет в Мадриде неделю. Вот и нам катнуть туда, благо там есть один знакомый. Старикашка поехал туда красивых женщин посмотреть, но ведь есть же там и красивые мужчины».

Глафира Семеновна оставила покуда вопрос этот открытым, но на следующий день решила, что нужно уезжать из Биаррица, и уезжать как можно скорей. В Биаррице делалось уж скучно. На Плаже публики было еще меньше, чем вчера. Русская речь, звеневшая когда-то во всех уголках, совсем редко слышалась.

– Разъехалась, что ли, русская-то публика? – спросила Глафира Семеновна, встретившись с доктором. – Многих, очень многих я не вижу на Плаже.

– Уехали. Многие уехали. В эти два дня более доброй половины русских как помелом вымело из Биаррица, – отвечал доктор. – Я считаю, что русский сезон здесь кончился, хотя обыкновенно он длится до ноября.

– Что за причина?

Доктор улыбнулся.

– Могу вам объяснить, – проговорил он. – Причина верная. За последние дни мой патрон, фабрикант, выиграл здесь в казино в баккара более полутораста тысяч франков. Кого он обыграл? В большинстве русских. Русские, как и все путешественники, приезжают сюда с заранее определенной ассигновкой прожить в Биаррице такую и такую-то сумму, то есть такую, какая у них есть в кармане. Суммы эти были уж в остатках. Мой московский патрон, не стесненный в денежных средствах при игре, выгреб все эти остатки из карманов наших милых соотечественников. У них осталось деньжат только-только, чтобы доехать домой в Россию, а у некоторых и этого не осталось. Может быть, также пришлось перстни бриллиантовые пускать в оборот. Здесь это бывает зачастую. И вот все русские, очутившись обыгранными, как можно скорей бросились вон из Биаррица, чтобы не проедаться. Русский сезон кончился. Его мой патрон кончил раньше времени, – уверенно кивнул доктор и при этом прибавил: – Хорошо, что ваш муж не из игроков, а то и ему не поздоровилось бы.

– Я тоже, доктор, думаю уезжать. Здесь больше делать нечего. Скучно, – сказала ему Глафира Семеновна.

– Совершенно верно. Так и следует, если русский сезон кончился. Теперь нахлынут сюда американцы, и начнется американский сезон. Да они уж и показались.

– Противные! – процедила сквозь зубы Глафира Семеновна, вспомнив об американках, отбивших у ней поклонников. – Только мы, доктор, думаем ехать не домой в Россию. Я хочу тащить мужа в Испанию. Хочется посмотреть испанскую жизнь.

– И это одобряю и завидую вам. Сам бы махнул туда с вами, но обязан моего патрона в Москву сопровождать, ибо так уж уговорился с ним.

– Поедемте, доктор, с нами, – упрашивала его Глафира Семеновна. – С вами мне будет веселее. А то с мужем глаз на глаз интересу мало.

– Нельзя-с. Вы знаете русские пословицы: «Взялся за гуж, так не говори, что не дюж», «Назвался груздем, так полезай в кузов». Так уж я уговорился с моим коммерции советником, чтобы сопровождать его сюда из России и отсюда в Россию, – закончил доктор Потрашов, поклонился и отошел от Глафиры Семеновны.

К ней подходил Николай Иванович и говорил:

– Бюст мой кончен. Теперь ему только сутки хорошенько просушиться. Глина сохнет скоро. Шишка, то есть опухоль под глазом, вышла великолепно.

И он самодовольно улыбнулся.

XLVIII

Вечером за чаем, сидя около самовара, Глафира Семеновна сказала мужу:

– Скучно здесь… Довольно пожили… Да и надоело. Поедем в Испанию.

– Куда? – спросил Николай Иванович.

– В Испанию… В Мадрид… А может быть, и дальше. Лучше там покупаемся.

Лицо Николая Ивановича прояснилось.

– В хересовую землю хочешь съездить? Поедем. Об этой земле я давно воображал. Там Херес-де-ла-Фронтера, Малага… Аликанте… Все хорошие вина, – проговорил он.

– Вовсе я тебе предлагаю ехать туда не из-за вин, а просто из-за того, чтоб посмотреть, что это за Испания такая. Какие там люди. Об Испании я много в романах читала. И сколько мы пьес на сцене из испанской жизни видели! Дон Алварец, Пипита, Фернандо… А теперь все это в натуре посмотрим.

– Да ведь и я читал. А стихов-то сколько про испанок!

Ночной Зефир струит эфир, Шумит, бежит Гвадалквивир.

– Вот и в Гвадалквивире покупаемся. А то один Плаж да Плаж в Биаррице. Право, уж надоело, – подхватила супруга. – Там ведь теплее, чем здесь, в Биаррице, там южнее.

– Да я с удовольствием. Посмотрим испанок, как они с кастаньетами качучу пляшут. Там, говорят, все это прямо на улице. Испанец забренчал на гитаре, а кухарка шла в мелочную лавочку за провизией. Как услыхала звук гитары, сейчас корзину с провизией ставит на землю, вынимает из кармана кастаньеты и жарит качучу во все пятки. Я читал. Там качуча на каждом шагу. И хорошенькие они, говорят, шельмы!

Скинь мантилью, ангел милый, И явись, как ясный день. Сквозь чугунные перила Ножку дивную продень.

Видишь, я и стихи помню, – похвастался Николай Иванович, продекламировав. – Там каждый шельмец с гитарой. Гитара, кастаньеты и нож испанский.

– Так вот и поедем туда, – еще раз сказала супруга. – Поедем послезавтра. Завтра утром я последний раз выкупаюсь в море, а послезавтра поедем. Лучше же в Мадриде покупаемся в Гвадалквивире. Все-таки разнообразие.

– Да Мадрид не на Гвадалквивире. Вот как вас хорошо в пансионе географии-то учили, – сказал муж.

– А какая же там река?

– Париж на Сене, Лондон на Темзе, Мадрид на Манзанаресе. Видишь, как я знаю. О, я помню, мне за этот Манзанарес как досталось! Я в карцере из-за него, проклятого, в Коммерческом училище сидел. И вот зато отлично теперь его помню.

– Ну, вот в Манзанаресе и покупаемся, – проговорила супруга.

Николай Иванович пел:

Вот зашла луна златая. Тише… Чу, гитары звон… Вот испанка молодая Оперлася на балкон.

– Пожалуйста, не козли, – остановила его Глафира Семеновна. – Так едем.

– Сделай, брат, одолжение. Я с удовольствием. Только надо будет книжку испанских разговоров купить. А то ведь по-испански ни ты, ни я ни в зуб.

– И не надо. По-французски-то уж где-нибудь говорят, а где никак не говорят, будем пантомимами объясняться. Поймут. В Турции объяснялись же, а тоже не говорили по-турецки.

– Как не говорили? У меня был с собою словарь общеупотребительных турецких слов, – сказал Николай Иванович.

– И все равно он лежал в саквояже без употребления, – стояла на своем жена.

– Врешь, я по нем разговаривал по-турецки, сколько раз заказывал армяшке самовар ставить, и меня понимали. Нет, книжку испанских слов надо купить. По ней все-таки хоть счет-то, цифры-то будешь знать.

Наутро Николай Иванович купил в книжной лавке в улице Мазагран французско-испанский словарь и путеводитель по Испании Ашета, а в шляпном магазине испанскую фуражку без козырька, для дороги. Утром Глафира Семеновна выкупалась в море в последний раз. Она была в полосатом костюме и заинтересовала какого-то толстяка в парочке из шелковой небеленой материи. Толстяк имел красное широкое лицо с двойным подбородком и маленькими усиками. Он долго рассматривал ее в большой бинокль, что ей доставило большое удовольствие, и она проделала перед ним все свои балетные позы, ложась на руки беньера. Это ее несколько примирило с Биаррицем. Гуляя после купанья на Плаже, она спросила у Оглоткова про толстяка, кто он такой. Оглотков всех знал и отвечал:

– Румын. Румынский князь… Боярин… Бояр, как их здесь называют французы. Ужасный дурак, – прибавил он про толстяка. – Вчера весь вечер, играя в казино в лошадки, ставил все на одну и ту же лошадь и продул изрядное количество франков.

Супруги Ивановы сообщили Оглоткову, что они завтра едут в Испанию, в Мадрид.

– Одобряю. Это совсем по-аристократически, в тоне. Здесь часто так делают, – сказал Оглотков. – Насмотрятся здесь на маленький бой быков, а потом едут в Мадрид смотреть на большие бои быков.

– Поедемте с нами. Я с мужем… Вы с вашей супругой. Нам будет веселее, – пригласила его Глафира Семеновна.

– С удовольствием бы поехал, но не могу. Я был в Испании, но не был в Мадриде. Я доезжал только до Сан-Себастьяно, чтобы видеть настоящий бой быков, а это отсюда из Биаррица рукой подать. Но мы здесь в Биаррице тоже долго не останемся и переедем в Париж. Наша партия лаун-тенниса едет в Париж и проживет там недели полторы. Это тоже в тоне высшего круга. А я не могу отстать от них. У нас там, в Париже, назначено два обеда и два завтрака. На этих обедах я познакомлюсь с двумя-тремя французскими сенаторами. По всем вероятиям, Зола с нами обедать будет, потом знаменитая французская актриса… Как ее?.. Ну да все равно. Вот и этот румынский бояр, о котором вы спрашивали, будет с нами в Париже. Он хоть и дурак, но большой аристократ. Придворный румынский магнат. Вчера мы его тоже приняли в наш кружок.

– Какие деньги ходят в Испании? – спросил Николай Иванович у Оглоткова.

– Деньги? Наши русские полуимпериалы отлично ходят. Да и сторублевые бумажки, но все это надо менять на испанские кредитные билеты. Курс низкий. Там счет на пезеты. Это то же, что франк, но по курсу они ниже. Испанских пезет давали мне на сторублевую бумажку что-то триста сорок или триста сорок пять, а ведь франков французских дают только двести шестьдесят семь. В конторе Лионского кредита вам отлично разменяют. Вы здесь, в Биаррице, разменяйте, чтоб на испанской границе вам иметь при себе испанские деньги. И прямо отсюда билет до Мадрида не берите. Зачем франками платить, если они дороже пезет! Вы вот как сделайте: отсюда возьмите билет только до испанской границы, а с испанской границы до Мадрида вы уж пезетами заплатите. Мелкие деньги такие же сантимы, как и здесь, во Франции, но называются они сентиемес. Монета в пять пезет называется по-испански дуро.

– Дура? – спросил Николай Иванович. – Какое название!

– Не дура, а дуро. Ну а затем позвольте раскланяться с вами. Если больше не увидимся, то счастливого пути.

Оглотков пожал руки супругам Ивановым и удалился.

Супруги Ивановы назначили отъезд завтра утром. Поезд отходил в 10 часов. Вечером к ним пришел доктор Потрашов и его тетка старуха Закрепина. Они напились вместе чаю из самовара, который Ивановы решили взять с собой в Мадрид. Закрепина была вместе с своей собачонкой Бобкой и говорила Глафире Семеновне:

– Конечно, вам это трудно сделать, но я попросила бы вас привезти мне из Мадрида маленького испанского пуделька…

– Боже избави! – воскликнула Глафира Семеновна. – Тащиться с собакой около пяти тысяч верст!

– Да нет-нет, я это так… не подумавши, – спохватилась Закрепина. – Ведь вы живете в Петербурге, а мы в Москве. Конечно, можно и переслать, но нет, не надо.

– Добрейшая Софья Савельевна, меня муж изводит в дороге, а тут еще пуделя вези. Нет, уж извините. Если что-нибудь другое вам привезти – извольте.

– Другого ничего не надо.

– Может быть, хотите испанский кружевной шарф? Там, я думаю, они дешевы, – предложила Глафира Семеновна.

– Нет, испанского шарфа мне не надо, что мне испанский шарф! – отказалась Закрепина. – Впрочем, если найдете в Мадриде какой-нибудь оригинальный ошейничек, то привезите для Бобки. Ценой не стесняйтесь. Ошейник вы мне пришлете из Петербурга в Москву, и я тотчас же вышлю вам деньги.

Глафира Семеновна улыбнулась.

– Дались вам эти собаки! – сказала она Закрепиной.

– Душечка, живу ими. Так вот, если ошейничек…

– Хорошо, хорошо.

Напившись чаю, доктор и Закрепина ушли от Ивановых, обещаясь завтра приехать на железную дорогу проводить их в путь.

XLIX

Десятый час утра. Муниципальный омнибус тащится в гору и увозит супругов Ивановых на станцию Южной железной дороги, находящейся от города верстах в четырех. Биаррицкие гостиницы не имеют своих омнибусов, и доставку приезжих со станции в гостиницу и из гостиниц на железную дорогу принял на себя город и собирает с путешественников франки. Дорога местами высечена в скалах. На скалах чахлые хвойные деревья. Кой-где попадается такой же чахлый, низенький, с кривыми стволами и с желтыми обсыпающимися листьями кустарник. Кусты цепкой розы или плюща обвивают иногда эти кривые стволы и гирляндами свешиваются вниз. Глафира Семеновна сидит в омнибусе среди коробок со шляпками, баульчиков, корзиночек с провизией и фруктами. Тут же ящик, в котором находится бюст Николая Ивановича из глины. Николай Иванович сидит рядом с женой. Против них помещается старик-англичанин в желтом клетчатом длинном пальто и в такой же клетчатой шотландской фуражке с лентами на затылке. Это один из тех англичан, которых Оглотков представлял Глафире Семеновне после ее купального дебюта в море. Англичанин этот краснолиц и с клочком седой бородки, торчащей из-под подбородка. Ни на каком языке, кроме английского, он не говорит. Глафира Семеновна считает его своим поклонником, и, когда он сел в омнибус и поклонился ей, она подала ему руку и, хотя по-английски не говорит, обменялась с ним несколькими словами.

– В Мадрид? – спросила она его.

– О, есс, мадам… – кивнул он.

– By парле эспаньоль?[245]

– О, но… мадам.

– Вот уж и знакомый спутник нам явился до Мадрида, но тоже не говорит по-испански, – сказала она мужу.

– Вот наш испанский язык, – проговорил Николай Иванович, вынул из кармана маленькую книжечку в красном переплете и хлопнул ею по коленке. – Пятнадцать слов уже знаю, а в вагоне нечего будет делать, так еще с сотню выучу. Один – уно, два – дос, три – трес, четыре – куарто, пять – синко…

– Ну довольно, довольно, – остановила его супруга.

– Знаю даже, как бутылка и рюмка по-испански. Бутылка – ботеля, рюмка – васса.

– О рюмке уж забудь в Испании.

– Это в хересовом-то государстве? Да ведь это все равно что быть в Риме и не побывать в соборе.

Но вот и миниатюрная желтенькая железнодорожная станция. Мрачный носильщик-баск в тиковой полосатой блузе и красном вязаном колпаке принял от супругов их багаж.

– Трез пьес, – сказала ему Глафира Семеновна и прибавила: – Чертова дюжина. Не будь твоего бюста, у нас было бы только двенадцать мест, – обратилась она к мужу. – И зачем тебе этот бюст понадобился!

– В воспоминание моей славы и известности.

На станции они встретили доктора Потрашова, старуху Закрепину и ее неизменного спутника Бобку.

– Вот мерочка для ошейника Бобки, – заговорила, поздоровавшись, Закрепина и подала Глафире Семеновне розовую ленточку. – Пожалуйста, купите ему. Поищите только что-нибудь пооригинальнее.

– Мы тоже снимаемся послезавтра с якоря и едем на Ривьеру, – сообщил доктор. – Мой патрон говорит, что быть на юге Франции и не побывать в Монте-Карло грешно.

Пассажиров, отправляющихся с поездом до испанской границы, было наперечет: кроме супругов Ивановых и англичанина, ехали только четыре монахини в белых пелеринах и белых шляпках с развевающимися по воздуху лопастями, откормленные, краснощекие, да крестьянская чета басков – оба пожилые: муж с тщательно выбритым подбородком и верхней губой, в синей, туго накрахмаленной блузе и жена в коротком черном коленкоровом платье, синем переднике и в повязке на голове, как повязывались когда-то наши купчихи. Крестьяне везли корзинку с квакающими утками и клетку с какой-то певчей птичкой.

Билеты супруги Ивановы купили до испанской границы, до Ируна.

– В Ируне будете с небольшим через час… – рассказывал им доктор. – Только несколько полустанок проехать. Последняя французская станция Анде… В Ируне пересадка в испанский поезд и таможня. Французские вагоны не могут войти на испанские рельсы. Испанский путь у´же французского.

– Стало быть, это совсем как у нас в России, – сказал Николай Иванович. – Наши вагоны тоже не годятся для иностранного пути.

– Да-да… В Испании вы найдете много похожего на наши русские порядки, – кивнул доктор.

– А в таможне сильно притесняют? – спрашивала Глафира Семеновна.

– Я переезжал испанскую границу почти без багажа, но, говорят, что испанская таможня самая снисходительная из всех таможен.

– Ах, дай-то Бог…

Но вот семафор дал знать, что поезд подходит. Вдали от Байонны показался дымок. Он увеличивался, и вот показался уже несущийся на всех парах локомотив. Минута, две, и поезд остановился на станции.

Монахини и чета басков с птицами полезли в третий класс, супруги Ивановы заняли места в первом классе и тотчас же открыли окно. Носильщик втащил в купе их багаж. Принимая ящичек с бюстом мужа, Глафира Семеновна опять выбранилась.

– Глиняный бюст везем, – сказала она доктору, подходя к окну. – И еще если бы бюст-то похожий был, а то так же похож на моего супруга, как на черта. И эту глину мы должны теперь таскать за собой пять-шесть тысяч верст по железным дорогам.

– Однако ведь и ты свой барельеф везешь. Он тоже из глины, – заметил супруг.

– Я и ты! И наконец, барельеф укладистый, а то бюст.

Кондукторы забегали и стали закрывать купе.

– Ну прощайте, – сказал доктор супругам. – Счастливого пути.

– Прощайте… – повторила старуха Закрепина, подняла свою собачонку, поднесла ее к окну и сказала: – Проститесь с Бобкой-то, поцелуйте его. Ведь из-за него у меня с вами перебранка-то произошла, когда мы подъезжали к Байонне. Помните? Встретились врагами, а расстаемся друзьями. Помните? – еще раз спросила она.

– Как не помнить, – отвечала Глафира Семеновна.

– Ведьмой ведь вы меня, милушка, тогда назвали, старой ведьмой.

– Бросьте, Софья Савельевна. Вспомните пословицу: кто старое помянет, тому глаз вон. Зато теперь мы друзья. Будете в Петербурге, милости просим к нам.

– И ко мне в Москве пожалуйте. Адрес мой у вас есть. Со всеми собаками моими вас перезнакомлю. Ну, прощайся, Бобка! Целуй их. Наклонитесь к нему, душечка, и он лизнет вас.

– Нет, уж я так его поглажу. Прощай, Бобка.

И Глафира Семеновна тронула собачонку за голову. Тронул и Николай Иванович, сказав:

– Прощай, шаршавый!

– Вот уж вовсе не шаршавый! Шерстка у него как пух… – обиделась старуха Закрепина.

Свисток. Поезд тронулся.

– Прощайте! Прощайте! – раздавалось с платформы.

Николай Иванович стоял у открытого окна и бормотал испанские слова:

– Хлеб – пан… женщина – эмбре… апельсин – наранха… человек-мужчина – омбре… Больше пятнадцати слов знаю.

L

Направо и налево редкий лесок: чахлые дубки, обвитые плющом, сосна, тоже чахлая, – вот картины, мимо которых пробегал поезд. Но вот он выскочил на берег моря. Красовался своей голубой далью Бискайский залив, кое-где виднелись белые пятнышки парусных судов. Раздался свисток. Подъезжали к станции.

– Это Сан-Жан… – проговорила Глафира Семеновна, сидевшая с книжкой путеводителя Ашета. – Здесь тоже купальное место и, говорят, удивительно дешевая жизнь. У старухи Закрепиной тут знакомое семейство виллу нанимает и какие-то пустяки за три месяца платит. Мы ездили сюда с ней. Тут хорошенькая церковь, хорошенькое кладбище.

– А отчего же я-то не был? – спросил Николай Иванович.

– Ты спал. Ты ведь многое проспал.

В Сан-Жан поезд встречали дамы с взрослыми дочками и подростками, нарядные, но одетые по-дачному, без шляп. Точь-в-точь как у нас в России, на железнодорожных платформах дачных местностей. Много было кормилиц и нянек с грудными ребятишками в колясочках. Кормилицы были одеты в пестрые костюмы французских крестьянок и обвешаны лентами разных цветов. Тут были и бретонки, и нормандки, и эльзасски.

Поезд стоял минуты три и помчался в Анде, последнюю французскую станцию перед испанской границей.

– Только уселись и через четверть часа в другие вагоны уж пересаживаться придется, – с неудовольствием сказала Глафира Семеновна, следившая по путеводителю.

– Да неужели? – удивился муж. – Стало быть, надо искать в словаре, как по-испански зовется носильщик.

И он развернул красненькую книжку французско-испанского словаря.

– Не трудись. И без словаря найдется носильщик и перетащит наши вещи, – заметила ему супруга.

Через минуту он произнес:

– Слова «носильщик» нет, но зато есть слова: отворите мне дверь. Запомни, Глаша: «Абра устет ля пуэрта». Извозчик – кочера, а слова «чемодан» нет. Купе – берлина. Вот это тоже нужное слово: «берлина», «берлина».

Морской берег скрылся из глаз. Поезд бежал мимо маленьких ферм с крестьянами в красных колпаках, работающими в огородах. Стояли голые яблони и груши. То там, то сям коровы и козы щипали траву; попадались маленькие стада овец.

– Анде… – сказал кондуктор, входя в купе, и отобрал билеты.

– Слава Богу, сейчас Испанию увидим, – сказал Николай Иванович. – Гитара, кастаньеты… испанские костюмы… испаночки в коротеньких юбочках… Какая самая лучшая еда испанская? Ты не знаешь? – спросил он жену.

– Да почем же мне-то знать!

– При первой же остановке на станции надо непременно поесть чего-нибудь самого испанистого.

– Сигары в Испании дешевы – вот что можешь себе купить, – сказала Глафира Семеновна мужу.

– Всенепременно. Гитару, кастаньеты, сигар, испанский нож – всего, всего себе накуплю, – отвечал муж. – Но вот вопрос: как сигары провезти мимо таможен?

– А я-то на что? Дама, да чтобы не могла тебе провезти двух ящиков сигар! В лучшем виде провезу.

– А как?

Глафира Семеновна улыбнулась.

– Конечно уж, не в чемодане. Ты сам знаешь как… Точно так же, как я тебе русские папиросы протаскиваю, – сказала она.

Вот и станция Анде.

– Последние француженки… – проговорил Николай Иванович, выглянув в окно и увидав девушек-подросточков, продающих в глиняных кувшинах ключевую воду. – Прощайте, француженки! Адье… Сейчас испанки начнутся, – кивнул он им.

Поезд стоял недолго и тихим ходом двинулся к испанской пограничной станции Ирун.

– Мост сейчас будет… Пон… – заметила Глафира Семеновна, прочитав в путеводителе. – Каменный мост через реку Бидасоа. Мост длиной в 750 метров. По эту сторону моста Франция, а уже по ту Испания.

И точно, стали переезжать мост. При въезде на него стояли пять-шесть французских солдат в красных панталонах и в кепи. Когда же переехали его, показались солдаты в серо-голубых панталонах, в серо-голубых пелеринах и в лакированных треуголках.

– Испанские солдаты… Смотри, испанские солдаты… – указал Глафире Семеновне муж.

Лакированные треуголки были надеты у испанских солдат углами по бокам. Солдаты были с ружьями без штыков и имели их на ремнях, перекинутыми через плечи.

Вот и станционные постройки. За движущимся поездом бежит добрая полусотня оборванных мальчишек-подростков в испанских фуражках без козырьков. Некоторые из них босиком, некоторые с окурками папирос в зубах. Они подпрыгивают перед окнами вагонов и что-то кричат, делая знаки руками. Стоит на платформе в ожидании поезда начальник станции без форменной одежды, но как у нас – в красной фуражке. На станционном доме над дверями надписи: «Posada», «Venta».

– Вот я и знаю, что такое значат «посада» и «вента», – хвастается перед женой Николай Иванович. – Посада – это буфет, а вента – погребок, винная лавочка.

– Как тебе не знать! Ты только хмельные слова и изучаешь, – кивнула ему жена.

– Врешь. Знаю и «носильщик» как по-испански.

– Ну а как?

– Носильщик-то? – запнулся Николай Иванович. – Как носильщик-то? Ведь вот все время твердил, как «носильщик» по-испански, и забыл. Сейчас разыщу, – сказал он и, схватившись за словарь, начал его перелистывать.

– Да уж некогда теперь… Брось… Как-нибудь и без испанского языка позовем. Видишь, поезд остановился, – проговорила Глафира Семеновна, снимая с сеток свои коробки.

В вагон вскочили мальчишки, трещали без умолку, рвали у ней из рук коробки и называли ее мадам. Она не давала им вещей и кричала:

– Прочь! Прочь! Не дам ничего! Нам нужен портер, настоящий носильщик, с форменной бляхой. Николай Иваныч, нельзя же доверить наш багаж этим оборванцам, – обратилась она к мужу. – Растащат. Да брось ты книгу-то! Где же теперь отыскивать слова!

– Сейчас, сейчас… Ах ты, несчастие! Надо же случиться так, что как только понадобилось слово, сейчас и забыл его! Брысь! – крикнул он на мальчишек и показал им кулак, а затем вышел из вагона на платформу и стал кричать: – Портер! Портер!

Кричал он и махал руками долго, но никто не показывался. Наконец к нему подбежала старуха в короткой, сильно наваченной юбке и синих чулках и заговорила по-испански, вырывая у него из рук кожаный саквояж.

– Поди ты к черту, ведьма… – говорил он ей. – Нам нужно портера… Мужчину… Омбре… а не бабу… Омбре, омбре… – повторил он, вспомнив, что «мужчина» по-испански «омбре», и при этом указывал себе на грудь. – Омбре с номером на груди. Омбре… Нумер… Нумеро…

Женщина поняла, что от нее требуют, обернулась, крикнула: «Фернандо!» – и замахала кому-то руками.

Подбежал старик в фуражке блином и в полосатой шерстяной фуфайке. Величая Николая Ивановича словом «кабальеро», он полез по его указанию в вагон, выгнал оттуда мальчишек, дав некоторым из них по подзатыльнику, и стал принимать от Глафиры Семеновны ручной багаж.

– Нет здесь носильщиков с номерами. И этот без номера. Но все-таки солидный человек, и на него можно положиться, – сказал Николай Иванович жене. – В таможню… Дуан…[246] – обратился он к носильщику.

– Cси, кабальеро… – кивнул ему носильщик и стал вытаскивать из вагона вещи.

LI

Платформа первой испанской железнодорожной станции Ирун была до того забросана окурками папирос, сигар, спичек, кожурой от фруктов и клочьями рваной бумаги, что можно было смело сказать, что она никогда не метется. Стояли порожние ящики, бочонки, валялись щепки, обручи. Под крытой стеклянной галереей был невыносимый запах пригорелого масла, кухонных отбросов, проквашенных помой и других нечистот.

– Какая грязь! Какой запах! – вырвалось у Глафиры Семеновны, и она сморщила нос.

– Испания… Ничего не поделаешь… – отвечал Николай Иванович. – Зато народ красивый. В Италии тоже грязища… Помнишь, мы видели? Макароны на пыльной улице сушатся, козу в непрополосканную от деревянного масла бутылку доят, а тоже какой народ красивый.

– Здесь я и красивого народа пока не вижу. Старик – урод, старуха – ведьма, мальчишки – черти.

Они шли за стариком-носильщиком, который то и дело оборачивался к ним и произносил:

– Дуан[247], кабальеро… Дуан… Алон[248], сеньора…

– В таможню зовет… Он французские слова знает. С ним можно кой-как объясниться, – заметила Глафира Семеновна.

Супруги спешили за носильщиком и наткнулись на двух жандармов-карабинеров, марширующих вдоль остановившегося поезда. Они маршировали с самой серьезной миной, как опереточные жандармы. Да и костюмы их напоминали оперетку: какие-то кургузые треуголки, суконные краги на ногах, черные плащи с перекинутой через плечо полой и дуло ружья, торчащее из-под плаща. Маршируя, они не уступили дороги супругам и оттолкнули их в разные стороны.

– Тьфу ты, проклятые! А еще военные! – выбранился Николай Иванович.

Вот и таможня, представляющая из себя какой-то амбар с каменными облупившимися стенами. Накурено ужасно. Все с сигарами и папиросками во рту: и чиновник, и солдаты-досмотрщики с зелеными жгутами на плечах, и носильщики, и полчище босоногих мальчишек, сопровождающих носильщиков.

Задерживали в таможне, однако, недолго. Чиновник в грязном мундире с серебряными кружочками на плечах, с важной миной на лице, украшенном необычайно густыми бровями и усами, с совершенно синим подбородком ткнул пальцем в сундук Глафиры Семеновны и, не выпуская изо рта сигары, пробормотал для проформы:

– Табак… тэ…[249] сигарет…

Солдат-досмотрщик тотчас же поднял крышку сундука. Чиновник и не заглянул туда и перешел к багажу стоявшего рядом англичанина. Второй солдат-досмотрщик живо налепил маленькие ярлычки на сундук, баульчики и картонки и молча протянул Николаю Ивановичу пригоршню. Подскочил носильщик и, указывая на пригоршню досмотрщика, шепнул Николаю Ивановичу, подняв вверх свой палец:

– Уна пезета, кабальеро… Уна…

– Дай, дай таможенному-то… – заговорила мужу Глафира Семеновна. – Стоит дать… Какие любезные люди!.. Даже не смотрели ничего. Ты видел? Я коробок даже не открывала. Первая таможня такая учтивая… Ну испанцы! Молодцы… Сейчас видно, что народ благородный.

Супруг дал пезету, покрутил головой и сказал:

– И как мало просит! Удивительно дешево.

Когда осмотр багажа кончился, к супругам приступили мальчишки и просили: «Синко сентимиес»[250]. Николай Иванович показал им кулак, а носильщик двум-трем дал по подзатыльнику и повел супругов в буфет, но уж через другой ход.

В буфетной комнате опять невообразимо пахло чадом и стояло облако табачного дыма. Посреди комнаты был длинный обеденный стол с залитой вином и кофеем скатертью, с грязными тарелками, на которых лежали объедки, с грязными ножами и вилками и стаканами с недопитым вином. За столом сидели какие-то смугляки в суконных пелеринах и шляпах с широкими полями, пили вино и курили. Толстый хозяин в испанских бакенбардах на висках стоял за стойкой на возвышении и командовал что-то трем суетящимся лакеям во фраках. Тут же около стойки малый в одном жилете и красном колпаке мыл в жестяной лоханке посуду и вытирал ее грязным полотенцем.

Носильщик обратился к супругам и, мешая французские слова с испанскими, стал объяснять, что времени остается до отхода поезда «уна ора», то есть целый час, что можно в это время отлично поесть и попить, нужно только взять билеты на поезд и заранее занять «берлину» в поезде, то есть купе. Говоря, он пояснял все жестами, показывал пальцами. Николай Иванович отвечал носильщику «сси» и отправился вместе с ним в кассу за билетами, оставив супругу в буфете.

В кассе вместо кассира – дама с высокой испанской гребенкой в волосах и папироской в зубах. Она кой-как говорила по-французски и расторопно выдала ему два билета до Мадрида, сдавая сдачу – улыбнулась, сказала: «Bon voyage»[251] – и указала на кружку с крестом, висевшую около кассы. За любезное пожелание Николай Иванович опустил в кружку пезету.

Как только он отступил от кассы, к нему подошла жирная монахиня с наперсным крестом и в белой коленкоровой шляпе и тоже подставила кружку, кланяясь и бормоча что-то.

– Ну уж довольно, сестра, – развел он руками. – Сейчас опустил лепту – и ассе…[252]

Несколько шагов – и еще монахиня с кружкой.

– Тьфу ты, пропасть! Да этому конца не будет! Ассе, ассе! – махал он руками и направился в буфет.

Там Глафира Семеновна уже сидела и пила кофе с молоком из высокого стеклянного бокала и ела булку.

– Есть ужас как хочется, а есть боюсь – до того все грязно, – сказала она мужу. – Смотри, вон на блюде рыба разварная лежит, с него накладывают на тарелки, а рядом с рыбой окурок папиросы брошен, и никто его не снимет с блюда.

– Вижу, но что же делать! – отвечал тот. – Все-таки я поем чего-нибудь. Не евши нельзя… Надо съесть чего-нибудь самого испанистого, – прибавил он, присаживаясь к столу и, вспомнив, что слугу надо звать словом «омбре», крикнул: – Омбре! Иси![253]

К нему, однако, выскочил из-за стойки сам хозяин и спросил по-французски:

– Ке вулэ ву, мосье?[254]

– Ву парле франсе? – удивился Николай Иванович и сказал: – Доне муа келькшоз манже эспаньоль[255].

Хозяин пожал плечами и сказал, что у них французская кухня и испанского он, к сожалению, ничего дать не может. Глафира Семеновна перевела мужу, что сказал хозяин.

– Вот тебе и здравствуй! – удивленно воскликнул Николай Иванович. – Первый блин, да и тот комом. Приехали в Испанию, и ничего нет испанского. Ловко!

Хозяин совал ему карточку кушаний и вин.

– Да не надо мне, ничего не надо, коли так, – отстранял Николай Иванович карточку. – Я приехал в Испанию нарочно, чтобы испанское что-нибудь есть. А нет ничего испанского, тогда ветчины… Жамбон. Аве ву жамбон?[256]

– Сси, кабальеро…

Хозяин бросился исполнять требуемое. Лакей стал приготовлять прибор для гостя: стряхнул салфетку и сложил ее, отер другой салфеткой нож и вилку, лежавшие на тарелке с остатками рыбы, и положил перед гостем. Затем выплеснул из стакана на пол чьи-то опивки вина и тут же поставил этот стакан к прибору.

Явилась ветчина – сухая, жилистая. Николай Иванович взглянул на ветчину и сказал по-русски хозяину, подававшему ему ее:

– У нас в Москве купцы такой ветчиной половому физиономию мажут, если он осмелится подать такую гостю. Понял, кабальеро? Ну да уж делать нечего, надо есть.

И он принялся есть поданное, но тотчас же спохватился и спросил хозяина:

– Надеюсь, что херес-то есть? Вино испанское. Херес? Аве ву?

– Сси, кабальеро.

– Ну так эн вер…[257] Да побольше.

Подали бокал хересу.

LII

Поезд все еще на станции Ирун. Супруги Ивановы в вагоне, стоят у окна и смотрят на платформу, где шныряет различный люд. Все с папиросами, и только два жандарма, по-прежнему марширующие мимо вагонов, без папирос да монахини, бродящие от окна к окну с кружками и кланяющиеся выглядывающим из окон пассажирам. Папиросы даже у оборванцев-нищих, то и дело подходящих к окну супругов. Нищие кланяются и просят милостыню, не вынимая изо рта папирос.

– Однако это совсем по-нашему, по-русски. Стоим, стоим на станции, и конца нет, а сказали, что только час стоять, – говорит Глафира Семеновна, чистя ножичком грушу и кидая кожуру за окно.

– А я, знаешь, люблю такую езду. Здесь уж ни вагоном не перепутаешься, ни за опоздание не дрожишь, – возразил Николай Иванович. – Одно только, что вот вагончики подгуляли. Кто скажет, что это первый класс! Грязно, закопчено, вагоны не имеют уборных.

– А это уж совсем варварство. По Турции ездили, и там есть в вагонах все необходимое.

Но вот черноглазый обер-кондуктор в испанском коротком плаще и кепи покрутил свой ус и ударил в ладоши. Поездная прислуга бросилась запирать двери «берлин». Раздался звонок. Затем свисток обер-кондуктора. Отклик паровоза – и поезд тронулся.

Поезд ушел почти пустой. В вагонах не было и тридцати человек. В своем купе супруги Ивановы сидели совершенно одни.

– А испанской-то жизни пока еще не было заметно, – сказал Николай Иванович. – Ни испанских костюмов, ни вееров. Только и заметил я на кассирше испанскую гребенку. На станции в буфете не нашлось даже никакой испанской еды.

– А на русских станциях есть разве русская еда? – заметила Глафира Семеновна.

– А то как же? щи… По польским дорогам ты везде встретишь зразы.

Глафира Семеновна сидела с путеводителем и просматривала его.

– Сейчас туннель будет в 466 метров, – сказала она. – Туннель в горе Гайншурискета. Вот название-то! Язык сломишь.

И точно, поезд с шумом влетел в туннель.

– А ведь вот мы чего не узнали, о чем не справились на станции: когда будем в Мадриде, – проговорил Николай Иванович.

– Как не справились! Я справилась у буфетчика. Завтра утром, в девять часов, – отвечала супруга и, когда поезд вышел из туннеля, снова начала читать путеводитель и рассказывать мужу дорогу. – Сейчас будет станция Рентерия – городок на реке Оярзуне. Крепость… Военная крепость.

В Рентерии поезд стоял две-три минуты, но и тут только что супруги подошли к окошку, как перед ними на платформе, точно из земли, выросли нищие. Просила целая семья: старик в шляпе с широкими полями, с грязным полосатым одеялом на плече и с неизбежной папиросой в зубах, старуха, повязанная ситцевым платком, точь-в-точь как повязывают головы наши русские бабы, девочка лет десяти, босая, с тыквой-бутылкой на веревке через плечо и мальчик в испанской фуражке и когда-то красном жилете без пуговиц. Они остановились перед окном и хором затянули что-то заунывное. На станции опять маршировали два жандарма в плащах, с торчащими из-под плащей дулами карабинов.

В поезд влезли два гладкобритых каноника в длинных черных рясах и шляпах а-ля дон Базилио из «Севильского цирюльника», и поезд помчался.

– Туннель в 200 метров, и затем знаменитый Сан-Себастьян будет, – рассказывала мужу Глафира Семеновна.

– А чем же он знаменитый? – спросил тот.

– Как? Разве ты не слыхал? Тем же знаменит, чем и Биарриц, такие же морские купанья и в Сан-Себастьяне, как в Биаррице, только жизнь здесь дешевле. Многие даже так и едут, чтобы недели три покупаться в Биаррице и недели три в Себастьяне.

Вот и Сан-Себастьян. Первое, что вырастает перед глазами, – это большой трехэтажный цирк, выстроенный бок о бок со станцией и предназначенный для боя быков. На станции много прогуливающихся нарядных дам с ребятишками, мужчины в беловатых фланелевых костюмах, испанские офицеры в обтянутых по ногам штанах, монахи разных орденов с молитвенниками в черных переплетах.

Глафира Семеновна взглянула в окно и сказала мужу:

– Видишь, какое общество! Это все, должно быть, приехавшие на купальный сезон.

– Все вижу, все, кроме испанских костюмов, – отвечал муж. – Ведь испанских-то костюмов никаких. Все последние парижские моды.

– Погоди. Ведь Испания-то только еще началась. Видишь, вон уж веера продают.

В это время к окну супругов подскочила девочка в платочке на плечах и с розой в волосах и стала предлагать дешевые бумажные веера, произнося:

– Абаникос, сеньора… Кинсзе сентимиес…[258]

– Мерси, мерси… В Мадриде купим, – отмахивалась от девочки Глафира Семеновна.

И опять мчится поезд. Стали показываться горы, но скалистые, неприветливые.

– Туннель в 400 метров, а потом в тысячу… – сообщает мужу Глафира Семеновна из путеводителя. – Теперь мы проезжаем мимо городка Эрнани.

– Постой… Да ведь «Эрнани»-то – опера, – говорит муж.

– Есть опера, есть и станция. Сейчас туннель. Туннелей ужас что будет! Считай и записывай.

– Пожалуй. Только к чему нам?

– А может быть, Петру Семенычу в письме будешь хвастать. Так и так, мол, поезд идет почти что под землей. Только что выскочит из одного туннеля, как уж влетает в другой…

– А пожалуй, что это будет хорошо! – оживился Николай Иванович. – Тут можно приплесть каких-нибудь подземных зверей.

– Ну уж это слишком… Какие же такие подземные звери? – возразила супруга.

– Да нет-то, нет подземных зверей, это действительно. Но я думал, для красного словца… Ну не подземные звери, то можно так: «В туннелях, мол, попадаются скелеты допотопных животных… Повсюду человеческие черепа»…

– Брось, брось… Никто этому не поверит, и над тобой же смеяться будут.

Поезд вбежал в туннель, погромыхал в нем минуты две, выскочил на свет божий и снова спрятался под горой. В какие-нибудь полчаса пробежали пять туннелей.

Иванов говорил жене:

– Подземных зверей в этих туннелях, разумеется, нет, а летучих мышей, я думаю, очень много. Летучие мыши любят такие темные места. Вот я и напишу Петру Семенычу: в туннелях попадались гигантские летучие мыши, величиною с индюка. Они бились о стекла окон и старались влететь в вагон.

– Ну уж этому-то совсем не поверят, – отвечала супруга. – Летучие мыши всякого шума боятся, так как же они могут быть в туннели, где громыхают поезда!

– Да ведь это совсем особенные летучие мыши. Можно написать, что я выстрелил в одну из револьвера и убил ее.

– Не пиши. Не поверят.

Поезд остановился на станции. Глафира Семеновна выглянула в окно и на станционном доме увидела надпись: «Villabona».

– Виллабона станция. Тридцать шесть километров от границы проехали, – проговорила она.

Станция была еще грязнее предшествовавших станций. На платформе около двери с надписью «Venta», то есть винная лавка, сидели пять-шесть мужчин в одних жилетах, играли в карты и пили вино из высоких бокалов. Из дверей буфета несся запах жареной баранины. Опять марширующие жандармы и просящие нищие с одеялами, перекинутыми через плечо, но в рваных пиджаках или блузах без всякого намека на испанские костюмы.

Николай Иванович опять возгласил:

– Где же, в самом деле, испанцы-то в своих нарядах? Где испанки в мантильях и красных чулочках при коротеньких юбочках? Ничего я здесь не вижу испанского: ни нарядов, ни гитары, ни кастаньет. Хоть бы одна какая-нибудь каналья пробренчала на гитаре!

– Погоди, может быть, дальше и будет. В путеводителе сказано, что теперь мы проезжаем провинцию Басков, – отвечала жена.

LIII

Поезд мчался. Проехали Толозу, проехали Зумаррагу, несколько маленьких полустанок и приближались к Алсасуе. Поезд наполовину шел под землей. Николай Иванович успел уже насчитать до тридцати туннелей.

– Нигде еще мы такой подземной дороги не видели, сколько ни странствовали, – заметила Глафира Семеновна. – Алсасуя стоит в ста трех километрах от французской границы, это меньше чем сто три версты, а сколько уже ты насчитал туннелей!

– Двадцать девять, – откликнулся супруг. – Но это все наплевать. А меня поражает, что настоящих испанцев и испанок не видим. Все пиджаки, пиджаки, и женщины в обыкновенных платьях. Затем, об Испании я Бог знает что воображал, думал, что повсюду апельсинные и лимонные рощи, а тут скалы, скалы и скалы.

– Так ведь мы в горах едем. Погоди, на равнину въедем. Впрочем, вон лужайка, и на ней барашки пасутся, – указала Глафира Семеновна. – В Алсасуе буфет и фонда…[259] Можешь рюмку хересу выпить. Да купи мне сельтерской воды и яблоков.

– Лучше, матушка, я полбутылки хересу куплю, – сказал супруг.

– Уж сейчас и полбутылки! Зачем же напиваться-то?

– Не напиваться, а полбутылки дешевле. С какой стати дать наживать буфетчикам!

Станция Алсасуя. Опять марширующая пара жандармов, опять нищие с папиросами и одеялами через плечо. Николай Иванович побежал в буфет.

– Ля митд бутеля херес[260], – сказал он буфетчику, стоявшему за стойкой без сюртука, и, когда ему тот подал херес, ужасно обрадовался, что поняли его испанскую фразу, почерпнутую из словаря. – Мансана, мансана… Трез мансана…[261] – прибавил он и показал три пальца.

Буфетчик дал ему три яблока и вручил сдачу, разменяв дуро – серебряную монету в пять пезет.

К супруге Николай Иванович прибежал в восторге.

– По-испански, оказывается, отлично говорю. Все поняли. И какой премилый человек буфетчик! Папирос себе купил. Настоящих испанских папирос. Спичек коробку – и это уж не французская дрянь, серенки, а такие же, как у нас, хорошие спички, – рассказывал он, захлебываясь. – На станции в буфете много народу. Сидят, пьют и лук испанский жрут, но костюмов испанских – никаких.

– А знаешь что? Может быть, здесь, в Испании, испанские-то костюмы по праздникам только носят, а сегодня будни, – заметила Глафира Семеновна. – Ты разочти: ведь испанские костюмы должны быть дороже обыкновенных.

– Да-да… Пожалуй, что и так. Но послезавтра воскресенье, и, стало быть, мы их увидим в Мадриде. В воскресенье будем церкви осматривать. Вот где мы женщин-то в испанских костюмах увидим. Испанки – религиозный народ, и наверное в церквах их будет множество. Я даже стихотворение насчет их набожности помню.

И Николай Иванович продекламировал:

Издавна твердят испанки: В кастаньеты звонко брякать, Под ножом вести интрижку Да на исповеди плакать – Три блаженства только в жизни.

– Не идет к тебе, когда ты читаешь стихи, – сказала Глафира Семеновна, посмотрев на мужа.

– Отчего?

– Физиономия у тебя совсем не поэтическая, не для стихов. Да и фигура…

Николай Иванович, откупорив полбутылки хереса, смаковал его из дорожного серебряного стаканчика, а поезд мчался, пробегая в горах. Вдали синели снеговые вершины. Становилось холодно.

– Небольшая станция Арая будет сейчас. На скале развалины древнего замка, – сообщила ему супруга, смотря в путеводитель.

И точно, подъезжая к станции, на скале можно было видеть потемневшие развалины каменного замка. Стояла уцелевшая еще серая башня с бойницами. Глафира Семеновна заметила:

– И наверное в старину здесь разбойники жили. Сколько здесь несчастных похищенных женщин томилось! Вон около этих круглых оконцев они и сидели, несчастные.

– Ну, разбойники больше насчет мужчин, – отвечал супруг. – Что им женщины!

– Однако во всех старинных романах разбойники женщин похищают. За женщин выкуп дадут. Да и так… Влюбится атаман в какую-нибудь – ну и похитит.

Миновали маленькие станции Араю, Сальватьерру, Алегрию, большую станцию Виторию, Нанзанарес, Манзанос и приближались к Миранде.

На станции Манзанос при виде марширующих жандармов Николай Иванович плюнул:

– Тьфу, как эти шуты гороховые, жандармы, надоели! Левой, правой, левой, правой… А рожи серьезные-пресерьезные… И что удивительно: на всех станциях рожи одинаковые, как на подбор: черные усы, брови дугой и носы красные. Должно быть, подлецы, хересу этого самого страсть сколько трескают.

– Следующая станция – Миранда. Буфет и остановка для обеда. Табльдот… – прочитала Глафира Семеновна в путеводителе. – Перед станцией будет опять туннель.

– Буфет? Ну слава Богу… Червячка давно заморить пора, – откликнулся супруг. – У меня уж давно в желудке словно кто на гитаре играет. Да… В желудке-то вот гитара, а так нигде ее не видать. Вот-те и Испания! Целый день едем, а еще гитары не слыхали. А я думал, что здесь гитара на каждом шагу.

Темнело. Сделалось еще холоднее. Поднимаясь все в гору, достигли почти снеговых возвышенностей. Глафира Семеновна накинула на себя шаль сверх пальто, Николай Иванович тоже облекся в пальто. Вошел кондуктор и стал что-то говорить по-испански, жестикулируя и твердя слова «Миранда» и «Комида».

– Парле ву франсе? – спросила его Глафира Семеновна.

– Но, сеньора, – покачал он головой, вынул две замасленные красные карточки из кармана и, суя ей их в руки, твердил: – Комида, комида, сеньора. Дуо дуро…

– Черт его знает, что он такое толкует.

– Комида, комида пор сеньора и… кабальеро… Комида… – Кондуктор пожевал губами и показал пальцем в свой открытый рот.

– Комида… Постой, я посмотрю в словаре, что такое «комида» значит, – сказал Николай Иванович и взялся за книгу, но было уж так темно, что разобрать что-либо было невозможно.

– Поняла! Поняла! Не смотри! Это он обед предлагает! – воскликнула Глафира Семеновна. – Вот на карточке крупными буквами напечатано: «комида» и потом «дине» – обед. Сси… сси… кабальеро, – кивнула она кондуктору.

Он опять заговорил по-испански и стал повторять слова «дуо дуро».

– Дуро – это серебряный пятак, монета в пять пезет, – пояснил Николай Иванович супруге. – Надо заплатить за билеты. Постой, я ему заплачу. Два обеда… То бишь… Два комида… Дуо комида – дуо дуро. Вот дуо дуро. Получай, кабальеро.

И он звякнул на руку кондуктора две большие серебряные монеты по пяти пезет, прибавив, обращаясь к жене:

– Посмотрим, чем-то нас покормят за обедом. Теперь уж мы в самом центре Испании, и неужели нам ничего испанистого не дадут?

– Да ведь ничего испанистого я все равно есть не буду, так мне-то что! – откликнулась супруга.

– Отчего?

– Оттого что могут не ведь какой гадости подать, а я, ведь ты знаешь, ничего незнакомого не ем. Заяц, кролик, коза, наконец, какие-нибудь змеиные рыбы. Ведь я до этого даже никогда не дотрагиваюсь.

– А я так с удовольствием… Аликанте надо здесь попробовать. Вино такое испанское есть. И непременно чем-нибудь испанистым закусить.

Поезд убавил ход и подъезжал к станции Миранда.

LIV

Станция Миранда была освещена плохо. На всем протяжении большой платформы мелькали три убогие фонаря, из коих один освещал вход в буфет и вывеску его – «Fonda». Платформа и здесь была завалена пустыми бочками, вставленными одна в другую, порожними ящиками, лежало ржавое листовое железо, валялись черепки посуды. Приходилось в полутьме лавировать мимо всего этого, пока супруги не достигли фонды, то есть буфета. Буфетная комната была также слабо освещена и переполнена пассажирами. Главным образом бросались в глаза монахи, сидевшие за столом, упитанные, краснощекие, с двойными подбородками. Их было человек семь-восемь. Они заняли целый угол стола, положив перед собой на столе свои большие шляпы, и ели и пили. Миранда – узловая железнодорожная станция, чем и объясняется обилие публики. От Миранды идут железнодорожные ветви на Сарагосу и на Таррагону, к Средиземному морю и через Бильбао к Атлантическому океану. Монахи как ели много, так и пили обильно, сдвинув к себе бутылки со всего стола, так как вино при обеде полагалось даром.

Супруги Ивановы сели близ монахов, перед загрязненными соусом тарелками и кусками искрошенного хлеба, так как других свободных мест не было. К ним подскочил «омбре», то есть официант, во фраке и зеленом суконном переднике, с салфеткой за жилетом, мрачно спросил их: «Комида?» – и вырвал из руки Николая Ивановича показанные им билеты на обед.

– Херес… хересу! – хлопнул Николай Иванович пальцем по пустому стакану.

– Сси, кабальеро, – отвечал официант, принес большой глиняный кувшин и налил в два стакана что-то желтое.

Николай Иванович быстро отхлебнул из стакана и воскликнул:

– Батюшки! Да это не херес, а бульон. Глаша! Бульон в стаканах…

– Да бульон ли? – усумнилась супруга и спросила мужа: – Но как же мы будем есть-то? Он не убрал еще от нас грязных тарелок.

– Омбре! Тарелки! – крикнул Николай Иванович. – Что ж это такое! Нужно подать чистые тарелки, – указывал он на грязные.

Омбре тотчас же схватил грязную тарелку, выхватил из-за жилета салфетку, стер с нее соус и поставил вновь на стол, хотел то же сделать и со второй тарелкой, но Глафира Семеновна взяла обе тарелки и сунула ему их обратно, с негодованием проговорив:

– Прене, прене… Такие тарелки не годятся. Апорте пропр…[262] Мерзавец! Размазал на тарелке соус и думает, что он вымыл ее.

Официант недоумевающе посмотрел на нее, принял тарелки, сунул в карман фрака руку, вынул оттуда две чайных ложки и опустил их в стаканы с бульоном, а затем быстро скрылся.

– Скотина… Может быть, и ложки такие же грязные нам в стаканы сунул, – продолжала Глафира Семеновна, брезгливо сморщив нос. – Какой склад для ложек нашел! Карман.

Пришлось, однако, есть бульон. Николай Иванович взялся за белый хлеб, который в большом куске лежал тут же между монашеских шляп, и только что начал отрезать от него ломти, как подскочил второй официант в таком же суконном переднике и протянул им тарелку с пирожками.

– Боже мой! Пирожки… В Испании на станции пирожки! – воскликнула Глафира Семеновна в удивлении. – Всю Европу объехали и нигде ни разу пирожков не встретили в столах, а тут вдруг пирожки. И даже вкусные, – прибавила она, откусив кусочек и захлебывая его бульоном.

– А в Венеции-то разве не помнишь? – сказал Николай Иванович.

– Да-да… В Венеции. Но в Венеции мы долго жили, там хозяин гостиницы хотел нам угодить чем-нибудь и приготовил русские пирожки к обеду. Наконец, я помню, там была какая-то пародия на пирожки, а здесь настоящие русские пирожки с мясом.

Лакей принес два бокала хересу и рыбу.

– И мне вина? – проговорила супруга. – Не стану я пить хереса.

– Ну все равно. Я выпью, – откликнулся муж.

– Да ведь ты ошалеешь с двух таких бокалов.

– Полно, душечка.

– И рыбу я не стану есть. Бог ее знает, какая она такая. И наконец, наверное он ее принес на тех же невымытых тарелках, которые я ему передала.

– И рыбу я твою съем. Ужас как есть хочу.

За рыбой следовал пудинг из мяса с рисом и с печеными луковицами, от которого Глафира Семеновна также отказалась, находя это пачкотней.

– Вот это-то, должно быть, испанское блюдо и есть, – заметил Николай Иванович, уплетая фарш из мяса с рисом, политый таким едким соусом, что пришлось даже рот открыть, до того зажгло язык и нёбо. – Недурно. Только уж очень рот жжет, до того наперечено.

– Поди ты. Что ж тут испанского? Вроде польской зразы, только другого фасона, – отвечала супруга.

– Соус-то, соус-то уж очень того… Совсем а-ля крокодил какой-то. Фу!

И Николай Иванович вторично открыл рот, перестав жевать.

После мяса следовали зеленые бобы и, наконец, жареная курица. Супруги Ивановы, видя обедающих монахов, евших все кушанья с одних и тех же тарелок, догадались, что здесь не в обычае менять после каждого блюда тарелки, и не требовали уж их от официанта, а взяли себе с блюда жареной курицы на те же тарелки, с которых они только что сейчас съели бобы. Глафира Семеновна попробовала курицы и отодвинула тарелку, сморщившись.

– На деревянном масле. Не могу… – сказала она.

Курица действительно была изжарена на плохом оливковом масле, но Николай Иванович ел ее и говорил:

– Ем только из-за того, что на испанистый манер приготовлена.

Курицей, однако, обед не кончился. Подали компот и кофе, причем Глафира Семеновна тотчас же вытащила из компота двух барахтающихся там мух. Принимаясь за компот, Николай Иванович заметил:

– Грязно, но смотри, как обильно. Кормят до отвалу. И все это за пять пезет, за пять четвертаков. И вино даром, что вот в бутылках на столе стоит. Вино, правда, дрянное, но все-таки вино.

– Тебе оно дрянное, а посмотри-ка, как монахи им упиваются, – указала супруга на монахов. – Они ведь об нас говорят. Вот этот седой-то раза три кивал в нашу сторону и говорил про нас: «рус».

Звонок. Супруги всполошились. Николай Иванович бросил на стол две серебряные пезеты за херес и побежал к вагонам, торопя жену и спотыкаясь о пустые бочки и ящики, встречающиеся на платформе. Здесь опять им пришлось натолкнуться на жандармов. Но по платформе маршировали уж не два жандарма, а человек тридцать. Достигнув своего купе, супруги остановились около своего вагона и здесь увидали, что весь взвод жандармов, промаршировав по платформе, влезает в вагон третьего класса.

– С нами едут… – кивнула на жандармов Глафира Семеновна мужу.

– Да, с нами.

– Что же это, охранять нас, что ли?

– Может быть, и охранять. Я где-то читал, что здесь в горах небезопасно. Да и вообще Испания – земля разбойников.

– Упаси Бог… Только зачем ты это говоришь? Я теперь ночь спать не буду, – тревожно заговорила супруга. – В самом деле читал?

– Читал или кто мне говорил – наверное не помню, но здесь в горах разбойники самое обыкновенное дело. Испания – ничего не поделаешь.

– Да не пугай ты меня, дурак ты эдакий!

– Чего ж тут так особенно пугаться-то? По Турции ездили, мимо самого что ни на есть разбойничьего гнезда проезжали, и ничего не случилось, так неужто нас здесь-то Бог не помилует! И наконец, ты видишь, нам на защиту целый взвод жандармов с нами в поезде едет, – рассуждал Николай Иванович.

Но тут они заметили, что к ним подходила вся та монашеская компания, которая сидела с ними за столом. Их сопровождал носильщик, несший чемодан и корзинку с ручкой, из которой выглядывали горлышки бутылок.

LV

Вот и второй звонок. Супруги Ивановы поспешно сели в вагон и из окна купе смотрели на платформу. На платформе монахи прощались с седым монахом, облеченным поверх длинной черной рясы в короткое светское пальто, застегнутое на все пуговицы, что при шляпе с широчайшими полями представляло необычайный костюм. Сверх того, у седого монаха через плечо было перекинуто полосатое, синее с красным и желтым, шелковое одеяло. Монахи целовали седого монаха сначала в лицо, потом в плечо и кланялись ему.

Наконец седой монах в сопровождении носильщика влез в вагон и стал располагаться в купе супругов.

– Вот и соседа судьба нам послала. С нами ведь поедет, – сказал Николай Иванович.

– Что ж, это даже лучше, если здесь так опасно ездить… Все-таки мы будем не одни в купе, – отвечала Глафира Семеновна.

– Одним-то, может быть, даже лучше, – подмигнул Николай Иванович.

– Отчего?

– А не можешь ты предположить, что этот монах – переодетый разбойник?

– Боже мой, что ты говоришь! Ну зачем же такие страсти говорить! – воскликнула Глафира Семеновна. – После этого я уж совсем ночью спать не буду.

– Да и я не буду. Какой тут сон! – отвечал супруг. – Ты не смотри, что у него рожа улыбающаяся, а в душе он, может быть, чернее черного.

– Брось, Николай… Не пугай! Я уж и так дрожу. И отчего это на французских дорогах ничего такого нет!

А монах уже стоял сзади супругов, у окна, и раскланивался с другими монахами, оставшимися на платформе. С платформы слышалось:

– Buenas noches, padre![263]

– Buenas noches… – отвечал старик-монах из вагона.

Но вот раздался третий звонок, и поезд медленно тронулся. Монах перекрестился по-католически. Перекрестилась, глядя на него, и Глафира Семеновна по-православному и тут же заметила:

– Крестится, так какой же он разбойник.

– Какое странное замечание! – покачал головой супруг. – Уж если разбойник перерядился в монашеское платье, так неужели же он не перекрестится! Нарочно и крестится.

Супруги стали усаживаться в купе. Монах также поместился напротив супругов у другого окна. Прежде всего он снял шляпу и положил ее в сетку, затем достал из саквояжа молитвенник в черном переплете с золотым крестом. Глафира Семеновна не спускала глаз с монаха.

– Вон и молитвенник у него, – сказала она мужу. – Нет, он не разбойник. Лицо добродушное.

– Все, все может быть для декорации, – послышался ответ.

– Ты нарочно меня пугаешь! – вырвалось у нее, и она отвернулась от мужа.

Монах вынул из кармана табакерку серебряную и красный фуляровый платок. Сначала он основательно высморкался, звонко проиграв носом, как бы на трубе, основательно сложил платок в комок, потер им под носом и понюхал табаку.

– Здесь еще нюхают, – заметил Николай Иванович, смотря на него. – Нюхают… Тогда как у нас давно уж это баловство исчезло.

– Нет, он не разбойник, – повторила Глафира Семеновна.

Монах, сидя против них, улыбался. Наконец он протянул Николаю Ивановичу открытую табакерку и сказал по-русски:

– Прошу, господине…

– Как, вы говорите по-русски? – воскликнули сразу супруги.

– Говору мало… – отвечал он, помедлил, как бы слагая про себя фразу, ткнул себя в грудь пальцами и произнес: – Я будит профессор от славянски языки…

– Да что вы!

– Я есм учитель. Прошу за табак.

Монах опять ткнул себя в грудь свободной левой рукой, а в правой держал открытую табакерку перед Николаем Ивановичем.

Тот из учтивости взял щепочку табаку, понюхал и тотчас же расчихался.

– Будь зрав… – приветствовал его монах, убирая в карман платок и табакерку, и спросил: – Вы русский, словак, болгар, серб, хорват?

– Русские, русские… Самые настоящие русские! – заговорили оба супруга вдруг.

– Великой Руссиа, у Мала Руссиа?

Монах говорил с трудом, делая на словах совсем не там ударения, где следовало.

– Великоруссы, великоруссы… – кивнул в ответ Николай Иванович.

– Москва у Петерсборго?

– Из Петербурга, из Петербурга.

Монах опять тронул себя в грудь и произнес:

– Я бил профессор на Саламанка… Славист есмь… Саламанка…

– Так-так… Какая приятная встреча! – сказала Глафира Семеновна. – А мы вас опасались… уж извините… Мы вас приняли даже совсем не за того, за кого следует.

Монах, очевидно, ни слова не понял из ее последних фраз, тыкал себя в грудь пальцем и продолжал:

– Славист… Язык русска… Язык польска… Язык чешска… Язык хорватска… Язык болгарска… Язык сербска… Язык боснийска… Язык… – Он перечислял по пальцам, загибая их, не кончил и махнул рукой.

– Какая счастливая и редкая встреча! – продолжала Глафира Семеновна. – В Испании встретились с испанцем, говорящим по-русски, и к тому же с человеком духовного звания.

– Я не был в Руссиа… – снова ткнул себя в грудь пальцем монах.

– Я спрошу его про разбойников… – обратилась Глафира Семеновна к мужу.

– Ни-ни-ни… Оставь… – отвечал тот тихо.

– Отчего же? Надо же нам узнать, зачем с нами в поезд сели жандармы. Скажите, пожалуйста, батюшка, правда ли, что здесь на железной дороге неспокойно, что есть разбойники, которые врываются в поезд и грабят? – наклонясь к монаху, спрашивала Глафира Семеновна. – Разбойники… – повторила она.

Монах ничего не понял и глядел вопросительными глазами. Он, очевидно, был знаком с славянскими наречиями только книжно и знал по-русски только заученные фразы.

– Разбойники… – еще раз сказала она монаху.

Тот отрицательно покачал головой и сказал:

– Я не понимаю.

– Он по-русски-то, оказывается, столько знает, сколько я по-испански, – заметил Николай Иванович. – Я, пожалуй, тоже такой же профессор.

– Ну, это хорошо, это слава Богу… – отвечала супруга. – По крайности, он не понял, что мы его считали за разбойника. Ведь говорили-то мы вслух.

– Я читаю русского книги… Говорить мало… – опять сказал монах и при этом развел руками, но через несколько времени спросил супругов: – Ортодокс? Православ… – Он не договорил.

– Да-да, православные мы, – подхватила Глафира Семеновна, но все-таки, желая допытаться ответа про разбойников, продолжала: – Разбойники – «бриган» по-французски. By парле франсе? Бриган… А с нами едут жандармы… Так здесь много разбойников?

– А! А! Сси… Де бриган… Как? Разбой? – заговорил монах, оживившись.

– Разбойники… Раз-бой-ни-ки… – медленно произнесла Глафира Семеновна.

– Раз-бой-ни-ки… – повторил монах.

– Вот я и спрашиваю вас: есть здесь разбойники? Илья иси де бриган?

– Есте, есте разбойники, – закивал монах. – Нет… Был разбойники… – поправился он. – Был… Mais à présent[264] – нет разбойники… Мы ехаем с жандарми. Видел жандарми? – кивнул он назад.

– Вот-вот… Только это-то нам и нужно было знать, для чего с нами едут жандармы, – заговорил Николай Иванович. – Видишь, стало быть, я правду говорю, что здесь в горах есть разбойники и для этого поезд и сопровождается жандармами! Я об этом еще в Биаррице слышал.

Монаху очень хотелось говорить по-русски, и он продолжал:

– Испания – гора… горы… много горы, и в горы раз-бой-ников… Горы… В Руссиа горы – и тоже разбойнике есте.

– Да-да… за Кавказом… За Кавказом есть, – поддакнул ему Николай Иванович.

– А мы имеем жандарм… – закончил монах, полез в корзинку, вынул оттуда бутылку, хлопнул по ней, сказав: «Аликанте», и стал потчевать супругов вином, наливая его в серебряный стаканчик.

– Ах, вот оно, аликанте-то! Попробуем! – воскликнул Николай Иванович.

LVI

– Place aux dames…[265] – сказал монах, подавая стакан с вином Глафире Семеновне и отстраняя протянутую руку Николая Ивановича. – Первый… первая дам… – прибавил он по-русски.

– Что? Осекся? – поддразнила мужа Глафира Семеновна, принимая стаканчик. – И ништо тебе… Не протягивай лапу, когда тебе еще не предложили.

– Да ведь ты обыкновенно вино не пьешь, – заметил супруг.

– А теперь выпью… Выпью, потому что холодно. Видишь, в горах едем. Смотри, как стекла-то в окнах запотели. Ваше здоровье, падре…

И она выпила стаканчик вина, прибавив по-французски:

– Иль фе фруа апрезан…[266]

– Холóдно… Сси… Холóдно… – поддакнул монах, делая ударение на втором слоге слова. – Будем говорить русски, мадам. Я рада говорит русски… Практик… Мы ехаем – в Сиерра… Мы ехаем в горы… но… Сьерра – горна цепь есте, и это холодно. Пийте, господине… – протянул он вторично налитый стаканчик Николаю Ивановичу.

Тот принял и стал смаковать из стаканчика, говоря:

– Хорошее вино… очень хорошее.

– Хорошо… Хорошо… Ах, хорошо! – обрадовался монах, что попалось ему знакомое русское слово. – Добро вино. Есте Петерборго аликанта, мадам? – спросил он.

– Есть, есть… – подхватил Николай Иванович. – В Петербурге, отче, все есть, все, кроме птичьего молока.

– Медвед есте Петерсборго? Бела медвед есте? – допытывался монах, налив в третий раз стаканчик вином и выпивая его.

– Белые медведи в Петербурге? Нет, – отвечала Глафира Семеновна. – Зачем в Петербурге быть белым медведям! Петербург – большой город.

– Нет медведи? Ха-ха… Я читал, мадам, есте бела медведи Петерсборго… – Монах покачал головой.

– Нет-нет, – подтвердил Николай Иванович. – Белые медведи на Белом море…

– Нет бела медведи… Сси, сси… А снег много? Холодно много? – допытывался монах, вытер своим одеялом стаканчик и опять стал наливать в него вино.

– Зимой снегу много бывает, а летом нет снега. И морозы бывают зимой очень сильные, а летом нет морозов, – был ответ монаху.

– Летом нет мороз… Сси, сси… Я читал, летом много мороз. Летом шуба…

– Нет-нет. Шубы носят только зимой. Все это вздор, – отрицательно покачала головой Глафира Семеновна.

Монах протянул ей опять стаканчик с вином.

– Не могу, не могу… – отстранила она от себя стаканчик.

– А русска водка пиеть? Аликанте добро вино… аликанте алкоголь нет, – продолжал монах.

– Не могу, – повторила Глафира Семеновна. – Вон мужу предлагайте. Он охотник до хмельного. Он выпьет.

– С удовольствием, – откликнулся Николай Иванович и опустошил стаканчик.

– Водка… Русска водка много пиют на Руссиа? – выпив и сам второй стаканчик и присмакивая, спросил монах.

– Много. Есть тот грех.

– Холодно. Надо водка пить.

– Пустяки. Пьют и в жары. В жары-то, пожалуй, еще больше пьют, – сказала Глафира Семеновна.

– Сси… – откликнулся монах, хотя, очевидно, не понял последней фразы.

Он наливал снова стаканчик.

– Да что тут по малости-то глотать! – воскликнул вдруг Николай Иванович. – Уж если вы, ваше преподобие, хотите вконец охолостить эту бутылку, то у нас и своя посуда есть. Наливайте в мою посуду, – прибавил он и полез в свою корзинку за стаканом.

– Николай… остерегись… Бога ради, остерегись… – заговорила супруга. – Мы едем в разбойничьем гнезде… Ну что хорошего, если ты напьешься? Я одна, одна, беззащитная… Все туннели и туннели… Поезд идет под землей… А ты будешь пьян.

– Душечка, да ведь аликанте – вино столовое, легкое…

– Где же легкое! У меня уж круги в глазах пошли. И наконец, ничего не известно… Может быть, тебя нарочно хотят напоить, – шепнула она мужу. – Может быть, и он в заговоре.

– Полно, матушка. У человека лицо добродушное и даже глупое, – также тихо отвечал он. – Вот, отче, наш русский стакан из Петербурга.

Николай Иванович отыскал в корзинке свой чайный стакан и протянул его монаху. Монах налил ему вина полстакана, чокнулся с ним своим серебряным стаканчиком и сказал:

– Буди здрав… Здрав Руссиа!

– Пью за Испанию! Хорошая хересовая страна! За Испанию.

Они еще раз чокнулись и выпили. Монах наливал снова.

– Чувствую, что ты напьешься! – вздыхала Глафира Семеновна. – Чувствую.

– Да нет же, нет.

– И что это за несчастие такое! Где мы ни едем, где ни бываем – везде для тебя пьянчужка-компаньон найдется.

Лицо у монаха залоснилось, и нос сделался совсем красный. Монах спрашивал у супругов изумительные глупости, показывающие его невежество относительно России.

– Цветы… Цветы есте в Петерсборго?

– Да, само собой, есть, отче! Как же не быть-то? Есть цветы. Много, много цветов… Зимой мороз, а летом цветы. И цветы есть, и всякие ягоды есть, – отвечал Николай Иванович. – Как же вы это не знаете, что есть в России? А еще ученый! У нас каждый гимназист знает, что есть в Испании. Ах ты, отче!

И он уж хлопнул монаха дружески по плечу. Вино сблизило их. Монах не унимался и расспрашивал:

– И яблоки есте в Руссиа?

– Все есть, отец! И яблоки есть, и груши, и сливы. Ведь Россия велика. В Петербурге чего не растет, то в других губерниях растет. Виноград есть, вино виноградное отличное есть, и даже апельсины и лимоны на Кавказе, говорят, растут, – отвечал Николай Иванович. – Апельсины есть. Понял? Апельсины.

Он уж говорил ему «ты».

– Апельсин… Это оранж… Портогало… Наранха? – спросил монах.

– Сси… Сси… падре… Портогало… – отвечала Глафира Семеновна, знавшая это слово.

– Апель-син… Сси… Сси… – дивился монах и качал головой.

Бутылка была пуста. Монах вытащил табакерку и стал заряжать нос табаком. Его долила дремота. Он сидел и клевал носом. Открыл было он молитвенник, посмотрел в него и опять закрыл, два раза зевнув. Затем он прислонился к уголку сиденья и стал слегка сопеть и посвистывать носом. Дремал и Николай Иванович.

– Не спи, Николай… Удержись немножко. Дай опасное-то место проехать. Ведь и монах не отрицает, что здесь в горах есть разбойники, – говорила мужу Глафира Семеновна.

– Ну есть, есть… А разве посмеют они напасть на наш поезд, если с нами столько жандармов едет? – был ответ. – Будь покойна, никогда не нападут. А если я усну, ты меня всегда разбудить можешь. Я не лягу… Я буду сидя… Я даже вон на ту скамейку к монаху пересяду, а ты растянись на этой свободной скамейке.

Николай Иванович пересел.

Станция. Поезд остановился. Кондукторы бегали по платформе и кричали ее название:

– Бривиезка! Бривиезка!

Дверь распахнулась, и закутанные в шерстяные шарфы блузники в красных колпаках внесли в купе металлические грелки, наполненные кипятком, и положили их под скамейки.

– Холодно будет… Гора… Горы… – сказал монах, проснувшись, и спросил Глафиру Семеновну: – Мадрид?

– В Мадрид, в Мадрид едем…

– Сси…

Монах снова закрыл глаза.

Поезд снова тронулся. Глафира Семеновна закуталась в шаль, положила подушку и стала укладываться на диван.

– Ну а ты не смей укладываться… Спи сидя, чтоб быть всегда наготове… – сказала она мужу.

– Хорошо, хорошо, – отвечал тот. – Будь покойна. Помни, что у меня испанский нож в кармане…

LVII

Глафира Семеновна хоть и лежала, но долго не могла заснуть и считала туннели, по которым проходил поезд, а туннелей было множество. Каждый раз, как поезд влетал в туннель, она вздрагивала и ей лезли в голову мысли о разбойниках.

«А вдруг в туннели что-нибудь положено разбойниками на рельсы? – думалось ей. – Поезд налетает… Крушение… Разбойники врываются и грабят пассажиров. Что тут жандармы могут сделать? Им уж не до защиты. Только бы самим спастись и вылезть из-под обломков».

Монах и муж храпели. Сонная фигура старика-монаха была прекомическая. Он спал, прислонясь затылком в угол дивана и сложа руки на жирном животе, пальцы в пальцы. На широком, тщательно выбритом лице с двойным подбородком отвисла крупная нижняя губа, верхняя губа была под носом замарана табаком, а седые мохнатые брови монаха вздрагивали при каждом храпе, раздававшемся изо рта.

«Ведь вот что вино-то делает, – мелькнуло в голове у Глафиры Семеновны. – Правду пословица говорит, что пьяным море по колено. Им и горя мало, что мы по разбойничьему гнезду едем».

Приятное тепло, распространяемое грелками, и блаженная фигура монаха, впрочем, ее несколько успокоили.

«Все-таки, должно быть, эти разбойники здесь не настолько опасны, если этот старик-монах может так спокойно спать. Должно быть, в самом деле против них приняты меры», – решила она и, согревшись, заснула.

Она проспала бы долго, но поезд остановился на большой станции Бургос. По платформе бегали кондукторы и выкрикивали название станции. Наконец рабочие в блузах распахнули двери купе и стали переменять грелки.

Проснулись и монах с Николаем Ивановичем. Монах зевнул, почесал у себя грудь и произнес:

– Бургос… Фонда… Сзенар…[267] Супе… Ужин… Ужин, сеньора… – обратился он к Глафире Семеновне.

– Мерси… Бог с ним! – махнула ему та рукой.

Услыхав слово «ужин», Николай Иванович сказал жене:

– А я, душечка, с удовольствием бы перехватил чего-нибудь кусочек…

– Не может быть, чтобы ты есть хотел. Знаю я, какой это кусочек! Кусочек из бутылки, – ответила Глафира Семеновна.

– А отчего бы и не погреться, если кто пьет? Вы пойдете, падре? – спросил он монаха, щелкнув себя по галстуку.

– Сси, сси, кабальеро! – кивнул тот, надел на голову свою шляпу с широчайшими полями и стал вылезать из купе.

По уходе мужчин Глафира Семеновна открыла окошко в купе и стала смотреть на платформу станции. Было очень холодно. Местная октябрьская температура приближалась к петербургской октябрьской температуре. Бургос расположен на высокой нагорной площади и окружен со всех сторон снеговыми возвышенностями. Железнодорожная прислуга бродила закутанная шарфами, в фуфайках. Некоторые были в коротких испанских плащах (capo), в полосатых одеялах, накинутых на плечи и зашпиленных у горла. Темнота на станции и здесь была идеальная. Только три-четыре фонаря освещали платформу да окна освещенных вагонов поезда. К окну Глафиры Семеновны подошел нищий с потухшей сигарой во рту и в фуражке и заиграл на гармонии. Глафира Семеновна махнула ему, чтобы он ушел, но он не уходил и продолжал играть. Минуты через две к нему подбежал оборванец-мальчишка и стал подпевать. Игра и пение раздражали нервы Глафиры Семеновны. Она подняла стекло и спряталась в вагон. Пение и звуки гармонии не прекращались, и даже, мало того, послышался еще голос – женский. Наконец заревел бас. Согласия в пении не было никакого. Выходила какофония. Пришлось откупиться. Глафира Семеновна выглянула в окно и подала нищему гармонисту две медные монеты по десяти сентьемес. Нищий прекратил играть на гармонии и ушел, но мальчишка и пожилая женщина продолжали петь без гармонии, и пели еще громче. Пришлось и им дать по монете, чтобы они ушли.

Они отошли, но соединились с гармонистом у соседнего вагона и опять запели свое трио под гармонию. Глафира Семеновна видела, как кто-то из пассажиров, очевидно проснувшийся от сна, швырнул в них половинкой лимона и попал мальчишке прямо в голову, но и это не помогло: нищие продолжали петь, а мальчишка показывал кулак.

Николай Иванович и монах вернулись. Оба они были раскрасневшиеся, с узенькими глазами. Николай Иванович принес жене конфект в коробочке, но она, видя его изрядно пьяного, раздраженно сказала ему: «Убирайся к черту» – и не взяла конфект.

– Это марципан… Совсем как наш марципан из орехов… – бормотал он заплетающимся языком и, положив себе в рот конфетку, стал ее жевать.

Монах принес из буфета три копченые рыбы вроде наших морских сижков и изрядный хлебец и принялся их есть. Одну из рыб он предложил Глафире Семеновне.

– Нон… Мерси… – резко сказала она, отвернулась от монаха, легла на диван лицом к спинке и пробормотала про монаха: – Эка прорва! Вот прорва-то! Не может человек наесться.

– Он, душечка, на станции большую полоскательную чашку винегрета съел, – заметил Николай Иванович. – Хересу столовый стакан выпил.

– Молчи, безобразник. Ты такой же ненасытный, такая же прорва… – послышался ответ.

Поезд несся на всех парах. Глафира Семеновна закуталась с головой в платок и спала крепко. Часа через два была опять большая станция с продолжительной остановкой на ней – Вента-де-Баньос. Это была узловая станция. От нее шли железнодорожные линии на Сантандер и к португальской границе. Глафира Семеновна не просыпалась, хотя на станции стучали по колесам, громыхали ящиками, кричали, переругиваясь друг с другом. Николай Иванович и монах, проснувшись, бегали в станционный буфет и выпили там по большому стакану содовой воды с коньяком. Монах принес какое-то месиво из печеных яблок и теста на бумажной тарелочке, съел его и заснул.

Остановка на большой станции Вальядолид (главный город Старой Кастилии) промелькнула уже ни для кого не заметной. Спали и супруги Ивановы, спал и монах.

Только на станции Медина-дель-Кампо проснулась Глафира Семеновна от стука. Уж рассвело. Горы виднелись только издали в легких очертаниях. Из-за них всходило красное солнце. Глафира Семеновна взглянула на спящих мужа и монаха и невольно улыбнулась. Николай Иванович совсем свалился на уткнувшегося лицом в угол дивана монаха, обнял его за стан и лежал головой на его широкой спине, как на подушке. Глафира Семеновна тотчас же открыла двери купе и вышла на платформу. Из вагона третьего класса вылезали жандармы и направлялись в станционное помещение.

«Ну вот… значит, горы проехали и опасность уж кончилась», – радостно подумала она, прошлась по платформе, напилась ключевой воды, продаваемой девочкой из большого глиняного кувшина, заткнутого пучком травы, купила себе винограду и вдруг увидала на соседнем вагоне на стекле надпись «Туалет», чему несказанно обрадовалась.

«Ну слава Богу! Наконец-то можно поправиться, умыться и причесаться», – мелькнуло у ней в голове. Она попробовала отворить дверь, ведущую в отделение «Туалет», но дверь была заперта. Подскочил услужливый кондуктор в плаще, вынул из кармана ключ, отворил отделение и любезно распахнул перед ней дверь, проговорив что-то по-испански.

Глафира Семеновна вошла в отделение, а кондуктор тотчас же захлопнул за ней дверь.

Минуты через две поезд тронулся.

– Ах, ах! Что же это! Стойте, стойте! Остановитесь! – испуганно закричала Глафира Семеновна, бросаясь к двери, но дверь была заперта. Она хотела опустить стекло в окне, но стекло не опускалось. Из окна туалетного купе нельзя было даже ничего видеть, что происходит извне, ибо стекло было матовое.

– Господи, что же это такое! – вырвалось у Глафиры Семеновны, и она даже заплакала.

LVIII

Следующая станция, на которой остановился поезд, была Гомес Нарро. Приближались к Мадриду. Мадрид отстоял уже всего только на 90 километров. Вдали можно было видеть новую цепь гор. Показывались верхушки Гвадорамы, позлащенные восходящим солнцем. На этой станции проснулся и Николай Иванович. Открыв глаза, он, к ужасу своему, увидел, что жены его в купе нет. Он выскочил на платформу – но и там ее не было.

«Осталась… на той станции осталась… Вышла из вагона за чем-нибудь, не успела влезть в купе и вот теперь блуждает одна на станции без билета и денег на проезд», – быстро мелькнуло у него в голове.

– Кондуктор! Ma фам! У е ма фам?[268] – раздраженно крикнул он изменившимся голосом проходившему мимо кондуктору, но тот, не останавливаясь, только посмотрел на него удивленными глазами и пробормотал что-то по-испански.

– Экуте! Ма фам![269] – закричал Николай Иванович сосредоточенно маршировавшим вдоль поезда двум жандармам и отчаянно развел руками, но жандармы уж совсем не обратили на него никакого внимания. – Господи! что же это?.. Как же она попадет в Мадрид, если и билет ее проездной, и все деньги ее у меня? Даже пальто свое, пальто и шляпку не захватила. Ах, несчастная! Ну что тут делать?

Показался обер-кондуктор. Николай Иванович бросился к нему, но тот засвистал в дребезжащий свисток, дающий сигнал, чтобы поезд тронулся, и пришлось садиться в вагон. Он уж на ходу поезда вскочил в купе. Кондуктор захлопнул за ним дверь и раздраженно пробормотал что-то по-испански.

Николай Иванович был в отчаянии и принялся будить все еще спавшего монаха.

– Падре! Проснитесь! Малёр![270] Несчастие! Жена пропала! Ma фам пропала! Эспоса пропала! Пердю…[271] – кричал он, пуская в ход русские, французские и немецкие слова и теребил монаха за рукав его рясы.

Монах открыл глаза и стал чесать грудь, шевеля запекшимися губами и бессмысленно смотря на Николая Ивановича. Тот продолжал:

– Отче! Вы видите… жена пропала… Ma фам пердю…

– О?! Жена-а? – протянул монах и поднял брови.

– Да-да… Жена… Эспоса… Моя эспоса… Вуаля… Ее нет… – разводил руками Николай Иванович.

– Когда? Куда? Куда жена? – спрашивал монах.

– Не знаю… Же не се па, когда… Я спал… Же дорми… Проснулся, и ее уж нет. Должно быть, где-нибудь на станции осталась.

– Сси… Сси… Сси… – бормотал монах и поднял брови еще выше.

– Что тут делать, падре? Она без билета… Без денег… Сан аржан…

Николай Иванович был бледен как полотно.

Монах отвечал не вдруг. Он вынул табакерку, понюхал табаку и предложил сделать то же самое Николаю Ивановичу. Тот чуть не вышиб у него табакерку, замахал руками и закричал:

– Подите вы в черту! До табака ли мне, если у меня жена пропала!

– Жена… Жена… Сси…

Монах вынул красный фуляровый платок и стал систематически сморкаться. Высморкавшись, он свернул его в трубочку, потер им под носом и, уж совершенно придя в себя, отвечал:

– Телеграф… Телеграфит… Надо телеграфить…

– Да-да… Надо телеграфировать. Больше нечего… Но как? Куда? И наконец, я не знаю испанского языка. Голубчик, падре… Составьте телеграмму… Экриве…[272] Экриве, а я заплачу… Пожалуйста… Же ву при… – схватил Николай Иванович монаха за руки и стал их потрясать.

– Сси… Сси… – отвечал монах.

– Надо скорей… Ради Бога, скорей… А то она, несчастная… одна… Одна на станции. Вы не рассердитесь, падре, что я вас давеча за табак к черту послал… Это я от раздражения… Пожалуйста, пардон…

Монах покачал головой и спросил:

– Какой станцион?

– Почем же я-то знаю! Проснулся, и ее нет. Ах, Боже мой! Боже мой! Что только и будет. Беда!

Николай Иванович схватился за голову и опустился на диван.

Монах не торопясь полез в чемодан, открыл его, вытащил оттуда записную книжку с карандашом и стал составлять телеграмму. Но через минуту он оставил это занятие, взглянул на Николая Ивановича пристальным взглядом с приподнятыми бровями, тронул его за плечо и проговорил:

– Добри друг… Ви не плакай… Я хочу сказать… Е раз-бой-ник? Как жена ваша… мадам в раз-бой-ник?

– Что? Жену украли разбойники? И это возможно, Боже мой! Да что же это!

Николай Иванович вскочил с места и вытянулся во весь рост, закрыв ладонью влажные глаза. Монах закрыл записную книжку и проговорил, отложив ее в сторону:

– Тогда нет телеграмм… Надо жандарм…

Николай Иванович всплеснул руками и воскликнул:

– Но неужели же мы так крепко спали, что не слыхали, как в купе влезли разбойники и взяли женщину? Нет! Этого не может быть.

Он отрицательно потряс головой. Монах посмотрел на него пристально и, тыкая указательным пальцем в грудь сначала его, потом себя, произнес:

– Ты был пьян… Я был пьян… Раз-бойник пришла и…

– Невозможно этому быть. Она бы закричала, и мы тотчас же проснулись бы… Вы не знаете, падре, какой у нее голос… Она закричит, так мертвый проснется.

– А я сплу… Я сплу при музик… Я сплу при пение… Я сплу… – Монах махнул рукой.

– Да я-то проснулся бы, падре. Впрочем, разве одно: она вышла из вагона на платформу, а ее там на платформе разбойники схватили. Там… Вы понимаете? – Говоря это, Николай Иванович делал пояснительные жесты.

– Сси, сси… – кивнул ему монах и прибавил: – Телеграмм есте… Надо статион… Надо говорит с жандарм…

– Умоляю вас, падре, умоляю: поговорите, похлопочите… Ах, помоги-то Бог, чтобы это как-нибудь благополучно устроилось!

Монах торжественно указал на потолок купе, то есть на небо. Николай Иванович через минуту спросил дрожащим голосом монаха:

– А если она, падре, в плену у разбойников и ее выкупать придется… Я про жену… Сколько за нее разбойники денег запросят? Ведь, поди, страсть что заломят!

Монах не понял и смотрел на него вопросительными глазами. Тот стал пояснять:

– Сколько денег… динеро… аржан… Комбьян динеро пур ма фам?..

– А! сси… сси… Динеро… Денга… Сси… Жена… Диесет тысяча… Двадесять тысячи… Я не знай. – Монах развел руками.

– О, Господи! Да где же я такие деньги возьму! Несчастие! – схватился за голову Николай Иванович.

Поезд убавлял ход и приближался к станции. Монах отворил окно и выглянул в него.

– А ля Квинес… – произнес он название станции.

– Хлопочите, падре… Пожалуйста, хлопочите на станции… Телеграммы… жандармы… Вот деньги на телеграммы… Ах, дай-то Боже! Помоги, Господи! – говорил Николай Иванович и совал монаху золотой.

Поезд остановился. Они выскочили из вагона на платформу в станционный дом, но по дороге остановили марширующих, как и всегда, мимо поездов жандармов, и монах обратился к ним с вопросом на испанском языке. Те слушали и удивленно покачивали головами в треуголках.

– Нет раз-бой-ник… Но… – обратился монах к Николаю Ивановичу.

– Ну, слава Богу! Тогда, значит, она на какой-нибудь станции осталась, пока мы спали, – несколько радостным голосом проговорил Николай Иванович.

Вдруг сзади их послышался лязг разбитого стекла, упавшего на камень, и раздался женский голос, кричавший по-русски:

– Отоприте мне! Выпустите меня, пожалуйста! Что же это такое! Ведь это безобразие! Я два часа здесь сижу!

Они быстро обернулись и в окне вагона из-за разбитого матового стекла с остатками надписи «Toilette» увидали Глафиру Семеновну с бледным заплаканным лицом.

– Глаша! Голубушка! – закричал Николай Иванович и бросился к жене.

Монах последовал за ним.

LIX

Монах схватился за ручку двери, ведущей в туалетное отделение, где была заключена Глафира Семеновна, но дверь была заперта на ключ. Позвали кондуктора и потребовали, чтобы он отворил, но ключ оказался у обер-кондуктора. Обер-кондуктор был в венте, где продают вино, и, очевидно, опохмелялся там хересом, невзирая на раннее утро. За ним послали в венту, но он не шел. Монах побежал за ним сам.

А Николай Иванович стоял около окна с разбитым стеклом, за которым виднелась раздраженная Глафира Семеновна и говорила:

– Это черти, а не люди! Дьяволы какие-то! И зачем он меня запер? Запер и забыл. Ведь я здесь в духоте часа два сижу. Не запри он меня на ключ, я давным-давно бы уж вышла. Ведь две станции мы проехали, две остановки были. Я стучала-стучала, но никто не слыхал, а окно не отворяется, чтобы можно было крикнуть в открытое окно. Наконец уж я решилась разбить стекло на этой станции.

Николай Иванович слушал и бормотал:

– Слава Богу, душечка, слава Богу, что наконец-то ты догадалась разбить. А я уж думал, что тебя монахи похитили… То бишь разбойники… Просыпаюсь – вижу, тебя нет. Сердце у меня так и оборвалось. Бужу монаха… Толкуем, разговариваем. Думаю: или на станции осталась, не успев сесть в вагон, или разбойники похитили. И представь себе: монах подтверждает насчет разбойников… Ведь мы сейчас шли телеграфировать по станциям, что вот так и так…

В это время вдали показались монах и обер-кондуктор. Монах тащил обер-кондуктора за плащ. Туалетное купе наконец отворено. Глафира Семеновна выскакивает из купе, ругая кондуктора пьяницей, подлецом, мерзавцем, и хочет пересесть в свое купе, но обер-кондуктор ее останавливает и требует деньги за разбитое стекло. Вступается монах, и уж начинается перебранка на испанском языке. Приходит начальник станции и приглашает супругов в контору, очевидно для составления протокола. Жандармы стоят наготове, чтобы сопровождать их. Николай Иванович плюет, машет рукой и расплачивается за разбитое стекло.

Начальник станции тотчас же ударяет в ладоши. Раздается звонок. Обер-кондуктор дает дребезжащий свисток. Кондукторы захлопывают двери «берлин», то есть купе, и поезд тихо трогается.

– Десять франков за разбитое стекло! – негодует Глафира Семеновна, сидя рядом с мужем. – Сами виноваты, что я разбила его, и вдруг десять франков!

– Брось, душечка. Ну его к черту, это стекло. Уж я рад-радешенек, что нашлась-то ты, – перебивает муж. – Вот, поблагодари падре за хлопоты о тебе. Он так близко принял к сердцу все это происшествие.

Глафира Семеновна протянула монаху руку и проговорила:

– Мерси… Благодарю вас…

– Надо будет угостить его, когда приедем на большую станцию, – продолжал Николай Иванович. – Он так любит пить и есть.

– Утром-то? Да кто же по утрам угощает! – воскликнула супруга. – Ведь теперь только еще седьмой час.

Поезд несся к Аревало, когда-то резиденции королевы Изабеллы Католической, короля Карла V и четырех Филиппов. Город Аревало лежит уже в провинции Новой Кастилии. Направо и налево местность унылая, монотонная, плохо возделанная. Изредка попадаются редкие сосновые рощицы, изредка виднеются деревушки с полуразвалившимися серыми домиками. Кресты и статуи Мадонн под навесами повсюду, но церквей мало. Заметно потеплело. Солнце светило ярко, и лучи его, хоть и осенние, были теплы и живительны. Виднелись стада овец, ощипывающие скудную траву и желтый лист каких-то кустарников. Есть стада и крупного рогатого скота. Крестьяне и крестьянки уже вышли на работу, но на всех городские костюмы: пиджаки и фуражки, а женщины в темных ситцевых платьях, с головами, покрытыми ситцевыми платками, как и наши деревенские бабы.

Николай Иванович смотрел, смотрел на эти картины и чуть ли не в десятый раз воскликнул:

– Но где же испанские-то костюмы? Ведь уж мы теперь в самом центре Испании, а я ничего испанского не вижу. Даже нищие музыканты и те играют не на гитарах, а на гармониях. Глаша, что бы это значило?

Супруга молчала. Ей было не до того. Она была слишком возмущена своим двухчасовым одиночным заключением в туалетном отделении.

Николай Иванович обратился о костюмах с вопросом к монаху, который только что кончил утреннюю молитву, которую читал по книге. Монах внимательно вслушивался в русскую речь, отложив молитвенник в сторону, но предлагаемого ему вопроса не понял и смотрел вопросительными глазами.

– Испанские костюмы… Костюм эспаньоль… Где они? – повторил Николай Иванович.

Монах развел руками и заговорил что-то, мешая русские и испанские слова, но что именно – Николай Иванович не понял. Супруга пояснила мужу:

– Слышишь, он упоминает Гренаду и Севилью?.. Значит, там.

– А Мадрид? Зачем же мы едем в Мадрид?

– Да ведь Мадрид – столица, главный город. Как же путешествовать по Испании и не видать столицы! Погоди. Увидим, может быть, и в Мадриде испанские костюмы. Хорошие костюмы всякий носит по праздникам, а сегодня будни. Захотел ты хорошие костюмы в будни, при работе!

Поезд побывал на станции Аревало и понесся дальше. Проезжали по равнине среди гор. Попадались необозримые вспаханные поля. Кое-где пахали плугами на паре волов. Монах указал на видневшуюся вдали цепь гор и сказал:

– Сьерра Авила.

Он достал из корзинки белый хлеб, банку соленых оливок и бутылку вина и стал предлагать все это супругам. Глафира Семеновна отказалась. Николай Иванович, указывая на оливки, воскликнул: «Вот она, настоящая-то еда!» – и стал есть их вместе с монахом.

Промелькнули станции Аданеро, Велайос. Вспаханные поля исчезли, и шла дикая местность, усеянная громадными каменьями, среди которых то там, то сям росли жалкие сосны. Местность до того была изрыта и загромождена каменьями, что казалось, что как будто бы сейчас только произошло извержение вулкана или была произведена целая сотня хороших динамитных взрывов. Виды были печальные, угнетающие душу. Показались новые горы, серо-фиолетовые. Монах указал и на них и сказал:

– Сомосьерра… Бедна земля… Бедны люди…

Пробежали станцию Мингоррия, и дикость местности сделалась еще ужаснее. Проезжали пространства, представляющие из себя какой-то хаос из нагроможденных друг на друга скал с самой жалкой хвойной растительностью. Жилья было совсем не видать. Монах посмотрел на часы и сказал:

– Авила… Фонда… Хороша фонда.

При слове «фонда» он блаженно улыбнулся и прибавил:

– Кафе пить будем. Сси? Хороша кафе… Дессаюно… Как «дессаюно» на русски? Дессаюно… – вспоминал он и, тронув себя по лбу пальцем, проговорил: – Зав-трак, зав-трак… Сси?

– Завтрак… Завтрак… – поддакнул ему Николай Иванович.

Монах вдруг спросил его:

– Ви русски лубит лук?

– Еще бы! Первое удовольствие.

– Можно кушать здесь лук с фарш. Хорошо… Ох, хорошо! – Монах даже закрыл глаза от удовольствия.

Поезд убавлял ход. Подъезжали к станции Авила.

LX

Было 8 часов утра. В Авиле пили утренний кофе. Станционные лакеи, очевидно недавно только проснувшиеся, с немытыми лоснящимися лицами, заспанными глазами и в туфлях, надетых на босую ногу, наливали в большие чашки из жестяных кофейников кофе, смешанный уже с молоком, и клали около каждой чашки по сдобной булке в виде толстой палочки. Лысый хозяин буфета, в очках и с папироской в зубах, ходил с медной чашечкой и собирал с потребителей деньги. На отдельном столике над керосиновыми грелками что-то разогревалось на металлических тарелках. Это были фаршированные мясом громадные луковицы, о которых мечтал монах, еще только подъезжая к станции Авила. Монах тотчас же набросился на них и взял себе на тарелку три штуки. Взял и Николай Иванович одну луковицу, говоря жене:

– Наконец-то добрались до чего-то настоящего испанистого.

Сидя рядом с Глафирой Семеновной, монах с каким-то зверским аппетитом ел луковицы, одолел две из них, третью завернул в бумагу, спрятал в карман рясы и стал пить кофе.

Николай Иванович одолел только пол-луковицы, отодвинул от себя тарелку и произнес:

– Ничего… Так себе… Только уж очень испанисто. Весь рот сожгло.

Здесь же, на станции, ему пришлось увидать и первую гитару в Испании. На ней перебирал струны и пел слепой нищий, что не мешало ему назвать Николая Ивановича словом «кабальеро», когда тот молча подал ему медную монету.

– Только потому и подаю ему, что первая гитара, – сказал Николай Иванович жене.

Поезд опять помчался. Вошел кондуктор и зажег огонь в купе. Монах пояснил:

– До Эль Эскориаль – шестьнадесят туннель…

– Боже мой! Значит, опять в темноте поедем, – вскричала Глафира Семеновна. – Как это несносно! Что это за дорога такая, что почти вся под землей!..

– Два часи – и мы в Мадрид, – продолжал монах.

Для пояснения своих слов он показал Глафире Семеновне два пальца, потом вынул из кармана завернутую в бумагу фаршированную луковицу, захваченную из станционного буфета, и принялся доедать ее. Глафира Семеновна невольно улыбнулась и сказала:

– Какой у вас хороший аппетит, падре…

– Апетит? Хороши, хороши… Болша апетит… – отвечал монах, указал на виднеющиеся в окно вдали готические серые постройки и пояснил: – Куван…[273] монастер… много, много монастер в Авиля… Санта-Тереза… Сан-Томас… Сан-Хозе… – перечислил он, прожевывая остатки фаршированного луку, и стал запивать вином.

Но вот поезд влетел в первый туннель, минут через пять из него выскочил, дал полюбоваться на какие-то довольно живописные развалины, поросшие плющом, и снова влетел во второй туннель.

– В какой гостинице нам остановиться, падре? – спрашивал Николай Иванович монаха. – В какой остерия взять комнату, когда приедем в Мадрид?

Монах понял и дал ответ:

– «Hôtel de la Paix»… Puerta del Sol…[274] Там говорут французска.

– Ну вот… Так нам советовали и в Биаррице. Это в центре города?

– Центрум, центрум… – подтвердил монах.

– И табльдот есть? – спросила Глафира Семеновна монаха.

– Сси, сси, хороша фонда… Хорошо вино… Хорош комида… дине… Пансион… Сси… – кивал монах.

Глафира Семеновна от нечего делать считала вслух туннели, через которые поезд проезжал. После шестого туннеля открылась прелестная горная панорама.

– Сиерра де Толеда… – указал монах на горы.

Поезд убавлял ход и остановился на станции.

Кондукторы бегали по платформе и во все горло кричали:

– Ля Каньяда! Ля Каньяда!

В открытое окно купе, где сидели супруги, хорошенькая, но грязная и с растрепанными волосами девочка в черном платье и розовом ситцевом платке, накинутом на плечи и завязанном по талии, совала блюдо с печеньем, посыпанным сахаром. Монах купил у ней десяток этого печенья, предложил супругам и сам начал его жадно есть, приговаривая:

– Хорошо… Ох, хорошо!..

Супруги могли только дивиться, что в него влезает столько всякой пищи.

Опять пять-шесть туннелей, и в результате остановка на станции Лас-Навас-дель-Маркес.

Монах и здесь не обошелся, чтобы не потешить свое чрево. Он купил большую грушу, систематически обрезал ее от кожуры и съел, разрезав на мелкие кусочки.

Но вот поезд, пролетев опять через несколько туннелей, остановился у вокзала Эль Эскориаль – знаменитой королевской резиденции. Платформа и здесь не была чище, чем на других станциях. В ожидании поезда на станции покуривали папиросы несколько офицеров в медных блестящих касках с петушьими перьями, перетянутые в рюмочку и в донельзя узких серо-лиловых рейтузах. Офицеры встречали какого-то жирного и коротенького военного, но в форме другого образца. Он вышел из вагона второго класса вместе с молоденькой дамочкой в бледно-желтом платье и нес в руках веер, зонтик и саквояж. Офицеры бросились к ним и почтительно кланялись.

Поезд снова помчался. Глафира Семеновна заглянула в путеводитель и сказала:

– До Мадрида остались только две станции: Вильяльба и Посуэло.

В Вильяльбе монах купил тарелку винограду и съел, поделившись, впрочем, с Глафирой Семеновной. Вильяльба – станция узловая. Около нее дорогу пересекает другая железная дорога.

Тотчас же после Вильяльбы стали переезжать железный мост через довольно большую реку. Монах указал на нее и сказал:

– Рио Гвадаррама…

На реке с моста виднелись барки. Пыхтел маленький буксирный пароходик, тащивший плоты мелкого леса. Местность становилась веселее. На берегах реки копошились люди. Вдали вырисовывалась белая готическая церковь, окруженная садом с вечно зелено-серыми оливковыми деревьями. Перебежали мост и неслись мимо кладбища, затем показалась фабрика с высокой трубой.

Вот и последняя станция перед Мадридом – Посуэло. Это дачное место мадридцев. Сюда переезжают они в жаркие летние дни. Много зелени. Пожелтевший лист виднеется уже реже. В садах беленьких дачных домиков с умышленно маленькими окнами, прикрытыми решетчатыми шторами, растут рогатые агавы, из-за плитных заборов выглядывают лопастые кактусы.

– До Мадрида только семь километров осталось, – сказала Глафира Семеновна, справившись в путеводителе, закрыла книгу и стала связывать свои пожитки, когда поезд тронулся.

– Падре… – обратился Николай Иванович к монаху. – Ехали мы, ехали с вами, и ни вы не знаете, как меня зовут, ни я вас… Вот вам моя карточка, и позвольте вашу, если у вас есть. Все-таки будет воспоминание.

И он подал свою карточку. Монах надел пенсне на нос и довольно бойко прочитал сначала по-русски, а потом по-французски:

– Николай Иванович Иванов… Николя Иванов, де Санкт-Петербург, – и сказал про себя, дотронувшись рукой до груди: – Я есмь Хозе Алварец. Карты нет… – развел он руками, достал свою записную книжку, вырвал листок и написал на нем по-русски «Хозе Алварец», но без буквы «ъ».

Николай Иванович взял листок бумажки, и они потрясли друг другу руки.

Через минуту монах указал в открытое окно и проговорил:

– Мадрид…

Супруги подошли к окну. Открывалась панорама вниз, в котловину. Виднелись куполы церквей, башни, черепичные крыши.

Еще несколько минут, и поезд стал тихо въезжать под стеклянный станционный навес Мадрида.

Монах прощался с Глафирой Семеновной и сказал:

– Адье… Будь здрава, сеньора Иванов. С Богом…

LXI

На вокзале отец Хозе Алварец тотчас же кликнул носильщиков для себя и супругов Ивановых и рассказал, чтобы последних посадили в омнибус и отвезли в «Hôtel de la Paix». Любезность монаха простерлась настолько, что он даже рассказал супругам, сколько нужно заплатить носильщику по существующей таксе.

И вот носильщик повел супругов к выходу. Вокзал Мадрида не отличался чистотой от других железнодорожных станций, мимо которых проезжали супруги. И здесь пол давно не видал метлы и был буквально усеян окурками папирос, сигар, фруктовой кожурой, луковыми перьями и даже яичной скорлупой. На станции было много праздной публики из простого класса, по большей части мужчин в пиджаках, фуражках и фетровых шляпах с широкими полями. Белые сорочки отсутствовали. Мужчины эти буквально ничего не делали. Они стояли группами, прислонясь спиной к стенам и решеткам, курили, пили воду из глиняных кувшинов девочек-продавальщиц и ели из корзин продавцов закусок и фруктов. Лень так и вырисовывалась во всех их фигурах. Все это были рослые, смуглые здоровяки в черных усах и бакенбардах, с давно небритыми подбородками.

Супругам Ивановым пришлось пройти сквозь цепь железнодорожных служащих, которые отобрали у них проездные билеты, затем сквозь цепь таможенных солдат, потрогавших для проформы их багаж и спросивших, не везут ли супруги чай, табак, спирт. Вот подъезд с выставившимися в ряд посыльными из гостиниц, в фуражках кастрюльками и с позументом на околышках. Здоровеннейший усач с бляхой на борте пальто, гласящей о его принадлежности к «Hôtel de la Paix», принял багаж супругов, впихнул их самих в омнибус, и лошади помчались.

Первым делом супруги увидали грязную, плохо мощенную крупным камнем площадь, обстроенную серыми каменными домами с окнами, у каждого из которых был балкон с чугунными или железными перилами.

– Глаша! Вот они, балконы знаменитые, на которые выходят по ночам испанки слушать серенады, – указал Николай Иванович жене и при этом почувствовал какое-то замирание в груди. – Но знаешь что? На такой балкон забраться к милой по веревочной лестнице тоже ой-ой как трудно! Особливо вон туда, в третий или четвертый этаж.

– Да кто же туда взбирается? – удивилась супруга.

– Как кто? Понятное дело, возлюбленный. Побренчит, побренчит перед балконом на гитаре, она спустит ему веревочную лестницу – он и взберется по ней. Так, по крайней мере, в романах.

– Вздор. Веревочные лестницы – это не про Испанию. Это про рыцарей разных. А здесь гитара, серенада… Выйдет она на балкон и назначает свидание где-нибудь. А не нравится предмет, так возьмет и обольет его с балкона помоями.

– Про помои я не читал, – сказал супруг.

– А я читала. Или розу ему кинет с балкона, или помоями обольет.

Омнибус, трясясь по убийственной мостовой, проехал через какие-то каменные ворота, очень облупившиеся, приходящие в ветхость, и выехал на узкую улицу с такими же казенной архитектуры каменными домами с бесчисленными балконами.

– Надо узнать, что это за ворота, – сказал жене Николай Иванович, опустил стекло омнибуса, обращенное к кóзлам, и крикнул проводнику гостиницы: – Кель порт?[275]

– Порт Сан-Вицент… – отвечал тот.

– Порт Сан-Вицент, – повторил Николай Иванович.

– Ну что ж, теперь тебе легче стало, что ты узнал, какие это ворота? – улыбнулась супруга.

– Однако, душечка, ведь мы и путешествуем только из любопытства.

Николай Иванович был в благодушном настроении, глядел на окно, на чугунные перила балконов и напевал:

Сквозь чугунные перила Ножку дивную продень.

– Не только ножки дивной сквозь перила не продеть испанке, а и самой-то ей на балкон не выйти. Ты посмотри на балконы, – сказала Глафира Семеновна. – Почти на каждом балконе через перила перекинуты для просушки или детская перинка, или одеяло. Вон какая-то старая ведьма юбки встряхивает.

– Да-да-да… Поэзии мало. Но ведь теперь утро. А романс про вечер поется… Когда луна взойдет. Тогда уж, надеюсь, все это с балкона убирается.

Балконы в самом деле были все увешаны чем-нибудь для просушки или проветривания. Если не перины, одеяла, то на них висели какие-нибудь принадлежности мужского или дамского туалета: суконные панталоны, пальто, юбки. Вот на одном из балконов выколачивают подушку от кресла, на другом сушатся на веревке чулки, носки, полотенца, детские рубашонки.

– Не поэтично днем, не поэтично… – повторял Николай Иванович. – Но вот посмотрим, что ночью будет. Ночью нам непременно нужно будет по Мадриду прогуляться.

Вот взошла луна златая… Тише… Чу, гитары звон. Вот испанка молодая Тихо вышла на балкон… Ночной…

Фу, какая мостовая! Даже язык себе прикусил, – сказал он.

– И я очень рада. Ништо тебе… Не пой, – проговорила Глафира Семеновна. – Только нервы мне раздражаешь. И совсем не идет к тебе пение чувствительных романсов.

– Но где же костюмы испанские, где же они?! – воскликнул Николай Иванович. – Вот уж мы и в Мадриде, в самом центре Испании, а костюмов не видать. Пиджаки, обыкновенные дамские шляпки с цветами, платья с буфами на рукавах…

– Вон испаночка у подъезда в кружевном головном уборе стоит, – указала Глафира Семеновна мужу. – Видишь, каштаны у разносчика покупает.

– Да-да… Но, однако, у нее только на голове испанский убор, а платье-то с длинной юбкой и рукава с буфами. Все-таки это первая мало-мальски испанистая женщина.

Выехали на более широкую улицу. Мостовая несколько лучше, из отесанного камня, но дома такие же серые, грязные, и в каждом доме винная лавка с надписью «Venta».

– Питейных-то заведений сколько! Наши русские города Мадрид может перехвастать, – заметил Николай Иванович. – Куда ни взглянь – везде «вента». А вот сколько уж проехали, а гитары и кастаньет не видать. Да что кастаньет! Вееров мы не видим. Нет, не так я себе Испанию воображал!

Проезжали мимо неоштукатуренного здания казарм. У ворот стояли солдаты в фуражках без околышек, в красных штанах и коротких серых пелеринах поверх мундиров. Гостиничный проводник наклонился с козел к окну и прокричал:

– Caballeriazas reales![276]

Глафира Семеновна вздрогнула.

– И чего он орет! Все равно мы ничего не понимаем, – сказала она.

Проехали мимо церкви с массой нищих на паперти и с дверью, завешенной кожаной занавеской.

– Вот еще одна испанка в кружевном уборе вместо шляпки, – указала Глафира Семеновна на выходившую из церкви молодую женщину с молитвенником в руке.

– А юбка опять длинная, и никаких красных чулочков, в которых всегда рисуют испанок, – вздохнул в ответ супруг.

Показался рынок с галереей лавок со всевозможными товарами, но лавки не располагались по торгам, а чередовались как попало: лавка с шелковыми материями была рядом с лавкой москательных товаров, бакалейная – бок о бок с шляпной или железных изделий. На галерее было, однако, довольно пустынно.

У рынка извозчичья биржа и извозчики в пиджаках и фуражках, играющие в карты. Двое из них уселись в четырехместную коляску, положили себе на колени доску и внимательно козыряют. Некоторые извозчики, сидя на ко`злах, читают газеты.

– Но где же их знаменитая река Манзанарес, на которой стоит Мадрид? Едем, едем, и все ее не видать! – восклицает Николай Иванович.

LXII

Улицы делались все многолюднее и многолюднее. Показались кафе на манер парижских, со столиками, выставленными на тротуарах, с гарсонами в черных куртках и длинных белых передниках. Проехали мимо двух памятников: один с статуей всадника-воина, другой – изображающий пешую фигуру со свитком в руке. Николай Иванович опускал стекло кареты и спрашивал проводника из гостиницы, что это за памятники, но тот, хоть и по-французски, так быстро бормотал что-то, что понять было решительно невозможно.

Но вот и знаменитая площадь Puerta del Sol, центр Мадрида, где сходятся одиннадцать улиц, где находится Министерство внутренних дел и помещаются все лучшие гостиницы, в том числе «Hôtel de la Paix», куда омнибус вез супругов. О площади этой счел нужным известить путешественников даже сам проводник. Когда на нее начали въезжать, он обернулся на козлах, постучал в стекло и, когда то было спущено, торжествующе объявил Николаю Ивановичу по-французски:

– Площадь Пуэрта-дель-Соль. Одиннадцать улиц… Одиннадцать углов.

Глафира Семеновна тотчас же перевела мужу и прибавила:

– Одиннадцать углов… У нас в Петербурге есть местность Пять углов, а тут, шутка сказать, одиннадцать углов! Запомни.

– Напишу даже в письме из Мадрида Семену Иванычу об этом, – отвечал муж. – Дескать, так и так: вы там, в Петербурге, сидите у Пяти углов и думаете, что это и не ведь как много, а мы здесь живем у одиннадцати углов и то считаем за самое обыкновенное дело.

Омнибус въехал на площадь и пересек ее наискосок. Площадь Пуэрта-дель-Соль невелика, таких площадей в Петербурге десяток. Она имеет форму полукруга, и посредине ее бьет незатейливый фонтан, окруженный четырьмя газовыми канделябрами. Дома пятиэтажные и шестиэтажные, с магазинами внизу и сплошь увешанные пестрыми вывесками. Невзирая на раннее утро, площадь была оживлена: и на тротуарах, и по мостовой шнырял и толпился самый разношерстный народ: блузники, солдаты, франты в цилиндрах, кухарки в высоких гребнях, заткнутых в косы, и с плетеными сумками, из которых торчит провизия, офицеры в медных касках, дамы с пестрыми зонтиками, газетчики с ворохами газет, мальчишки, раздающие объявления и рекламы.

Омнибус остановился около подъезда гостиницы. Из подъезда выскочил швейцар с позументом на фуражке и с длинной серебряной серьгой в ухе и вместе с проводником стал высаживать из омнибуса супругов.

– Парле ву франсе? – прежде всего осведомился Николай Иванович.

– Уи, монсье… – ответил швейцар.

– Ну слава Богу, хоть с швейцаром-то не придется по-балетному разговаривать, – заметила Глафира Семеновна мужу и спросила швейцара по-французски, есть ли в гостинице свободная комната о двух кроватях.

– Сси, сеньора, – поклонился швейцар, приподняв фуражку, и повел супругов в подъезд.

В гостинице подъемная машина. Супругов посадили в шкаф и стали поднимать вверх. В третьем этаже машина остановилась и дверь шкафа распахнулась. Перед супругами предстала высочайшего роста полная брюнетка в черном платье и в усах, очень пригодных для молоденького юнкера.

– Для мадам и для монсье нужна комната с двумя кроватями? – спросила дама по-французски. – К вашим услугам. Не угодно ли будет посмотреть?

Супруги отправились за дамой по коридору, сплошь увешанному рекламами и объявлениями. Тут и вакса, тут и мука для кормления грудных детей, зубной эликсир, краска для волос, гостиницы во всех городах Европы и предложение увеселительной поездки в Алжир с массой раскрашенных иллюстраций, озаглавленное крупными киноварными буквами: «Чудеса Африки».

Вот и комната о двух кроватях. Супругов прежде всего поразили необычайной вышины постели. В Биаррице постели уже были высоки, а здесь еще выше. Обстановка была довольно опрятная. Дама в усах стояла, подбоченясь одной рукой, и торжествующе смотрела на супругов.

– Комбьян?[277] – осведомился Николай Иванович.

– На франки или на пезеты считать? – задала она вопрос в свою очередь.

Супруги не понимали.

– Золотом или испанскими билетами будете платить? – пояснила она.

– Пезета, пезета. Нарочно наменяли для этого пезет, – сказал по-русски Николай Иванович.

– Двадцать пезет с персоны.

– Коман? Вян пезет пар жур![278] – воскликнула Глафира Семеновна. – Да она с ума сошла! – обратилась она к мужу по-русски.

– За все, за все, мадам. Полный пансион, мадам. Вы получите утренний кофе, завтрак из пяти блюд и обед из шести блюд. Лед и вино за столом тоже даром. У нас табльдот. И уж тут за все, за все… по-американски. Даже за прислугу… Полный пансион.

– Дался им этот пансион! – покачал головой Николай Иванович. – В Биаррице навязали пансион, и здесь пансион. Ведь это ужасно как стесняет.

– Се шер…[279] – начала было торговаться Глафира Семеновна.

– На франки было бы дорого, мадам, а на пезеты совсем дешево, – отвечала дама в усах, ухарски махнула рукой и проговорила: – Извольте, ко всему этому я вам лампу прибавлю для освещения. Лед, свечи, лампа и горячая вода. Вы из Америки? – спросила она.

– Нет, из России.

– Русские? О, русские всегда пьют много горячей воды. Я знаю… У них чай… И всегда много, много горячей воды… Я знаю русских. К нам в Мадрид много их приезжает из Биаррица…

– И мы из Биаррица, – кивнул даме с усами Николай Иванович.

– Ну и я уверена, что будете пить свой чай по-русски, при этом много, много воды.

– Как хорошо натуру-то русскую знает! – подмигнул Глафире Семеновне муж. – Ну, мадам, только из-за кипятку, из-за горячей воды и даю вам по двадцати пезет с персоны, – сказал он даме с усами по-русски и, обратясь к жене, прибавил: – Глаша! Переведи ей по-французски.

Комната была взята. Супруга начала снимать с себя верхнее платье. Дама с усами достала из кармана записную книжку и карандаш и сказала Николаю Ивановичу по-французски:

– Ваша фамилия, монсье… Запишите мне вашу фамилию…

Николай Иванович вместо того подал ей свою карточку на французском языке.

– Nicolas Ivanoff… – прочла она и прибавила: – Deux «f». Presque toutes les familles russes ont deux f à la fin[280].

В это время гостиничная прислуга втаскивала в комнату багаж супругов Ивановых. Дама в усах, увидав большую подушку Глафиры Семеновны, воскликнула по-французски:

– Какая большая подушка! Знаете, мадам Иванов, я даже по этой подушке могла бы узнать, что вы русские. Никто, кроме русских, не ездит с такими подушками.

Уходя из комнаты, она спросила супругов:

– А теперь вам приготовить чай по-русски?

– Уй, уй… Же ву при… Ну завон самовар рюсс…[281] – сказал Николай Иванович.

– Русский самовар? – воскликнула по-французски дама с усами. – Я знаю русский самовар… Это для горячей воды. Давайте, давайте его. Мы вам приготовим чай. Я видела этот самовар в Париже на выставке и сама пила из него чай.

Николай Иванович распаковал свой плед и вынул оттуда самоварчик, купленный им в Биаррице. Дама с усами взяла его и вышла из комнаты.

LXIII

– Вот приятная неожиданность! – сказал Николай Иванович. – В Мадриде, в Испании знают, что такое самовар и как пьют чай по-русски. Кто бы это мог ожидать! В Париже, где русские приезжают тысячами чуть не ежедневно, и там этого не знают.

Он снял с себя пиджак, подошел к окну и растворил его. Окно оказалось дверью, выходящей на узенький балкончик. Таких окон в комнате было три, и все они с балконами. Из окна на него пахнуло теплом, но отнюдь не благорастворением воздуха. Пахло прескверно. Окна комнаты выходили на площадь Пуэрта-дель-Соль. Тысяча разноцветных зонтиков шевелились на площади. Под зонтиками сидели на ко`злах и извозчики, ожидавшие перед гостиницами седоков и расположившиеся шеренгами. Экипажи извозчичьи состояли из колясочек с верхом, где в большинстве случаев, впрочем, лошадь заменял мул с длинными ушами.

Николай Иванович увидал маленького ослика, на котором ехал какой-то толстяк в красной испанской фуражке, и сказал жене:

– Глаша, смотри, вон Санхо Панчо на осле едет.

Глафира Семеновна в это время умывалась и отвечала:

– Когда найдешь Дон Кихота, тогда и посмотрю.

Только что супруги успели умыться, как раздался стук в дверь. Показался коридорный лакей во фраке и внес на подносе кипящий самовар и все принадлежности для чая: два стакана, сахар, булки, масло, молоко и даже лимон, для чего-то разрезанный пополам. Поставив все это на стол, он отошел к сторонке и улыбался, рассматривая самовар. Глафира Семеновна подошла к столу, осмотрела поданное и проговорила:

– Но где же чайник-то? Я не вижу чайника с чаем. Экуте… Ла кань… – обратилась она к коридорному, но тот молчал и продолжал улыбаться.

– By парле франсе? – задала она ему вопрос.

– Но, сеньора… – покачал он головой.

– Ну вот, извольте видеть: не говорит по-французски. А нам сказали, что это французский отель и с французским языком. Тэ… тэ… У е тэ?[282] – приставала Глафира Семеновна к лакею.

– А! Тэ? Сси, сеньора… – отвечал тот, догадавшись, в чем дело, и указал на самовар.

– Да, это самовар… Я понимаю… А где же чайник? Как? Нужно как.

Лакей недоумевал.

– Алле![283] Чего стоишь! Иди уж, коли ничего не понимаешь, – махнул ему рукой Николай Иванович и сказал жене: – Чем биться с ним насчет чайника, завари, душечка, нашего чаю в нашем дорожном чайничке. Ведь у нас свой есть.

– Как не быть. Но с какой же стати допускать беспорядки? Ведь гостиница обязана давать нам свой чай. Мы на всем готовом уговорились. Пансион.

Глафира Семеновна достала из саквояжа чай и маленький чайничек, подставила чайничек под кран самовара и, чтоб всполоснуть, пустила струю кипятку, но тотчас же заметила, что из крана самовара течет что-то темное.

– Боже мой! Да что такое они в самовар-то налили! – воскликнула она, тотчас же закрыла кран, понюхала из чайника и проговорила: – Да они чай-то прямо в самоваре сварили. Это чай.

– Да что ты! – удивленно проговорил супруг, налил из самовара в стакан, попробовал на вкус и прибавил: – Вот дурачье-то! Действительно, чай в самоваре скипятили. Вот тебе и чай а-ля рюсс! А еще эта усатая франтиха – кастелянша она или хозяйка – говорила нам, что она знает, как русские чай пьют. Что тут делать теперь?..

Глафира Семеновна тоже попробовала чай и отвечала:

– Да уж надо пить, как подали. Он не очень дурен. Правда, пахнет вениками, но мы его будем пить с молоком, и это немножко заглушит запах.

Супруги подсели к столу и налили себе чая из самовара. Чай был некрепок, и они принялись его пить, не требуя кипятку, чтоб разбавить.

– Дикие люди, совсем дикие… – бормотал супруг. – Я думал, что испанцы умнее. Остолопы… Открыли Америку и не знают, что русские в самоварах чаю никогда не заваривают, а пользуются им для приготовления кипятку. Надо будет объяснить этой усатой сеньоре, чтоб в самоваре нам подавали только кипяток, а чай будем заваривать мы сами. Ты объясни ей, Глаша. Дама даму как-то лучше понимает, да и французских слов ты больше знаешь, чем я. Однако куда же мы сейчас отправимся? – спросил он.

– Путеводитель говорит, что в Мадриде есть первая в мире картинная галерея – Реаль Мюзео, – отвечала супруга. – Картины все самых старинных мастеров.

– Картин-то и у нас много… А не лучше ли нам взять извозчика и объездить город?

– Да ведь это особенные картины. Тут есть картины, которым триста-четыреста лет.

– Все равно они от нас не уйдут. А я полагаю, что прежде всего надо объехать город и посмотреть реку Манзанарес.

– Ну поедем смотреть Манзанарес… – согласилась Глафира Семеновна. – Да-да… Манзанарес… Сегодня я посмотрю, какое там купанье есть, а завтра можно и покупаться.

– Вишь, как ты разохотилась в Биаррице насчет купанья-то! – улыбнулся супруг.

– А что ж такое? Во всяком случае, это удовольствие куда невиннее, чем при каждом удобном случае наливаться вином, как ты делаешь. Вон у тебя глаз-то коричневый – из-за этого и уж в желтизну ударяет! Давеча эта усатая француженка как на тебя смотрела!

– Электрический угорь… – отвечал супруг. – У меня есть в доказательство две французские газеты, что это электрический угорь. Пусть смотрит француженка. Потом я могу дать ей даже прочитать эти газеты. По крайней мере, она будет знать, какие у них знаменитости стоят в гостинице.

Через полчаса супруги сходили вниз по лестнице. На площадке их встретила усатая француженка.

– Et dejeuner, monsieur?[284] – спросила она.

– Ну уж дежене-то, Бог с ним. Прежде всего променад… Иль фо вуар ля виль[285], – отвечал Николай Иванович и даже обернулся к ней подбитым глазом – дескать, смотри.

– Real Museo? – спросила она.

– Уй, уй… Реаль Мюзео, сси, – кивнула ей Глафира Семеновна и сказала мужу: – Видишь, и она напоминает об этой знаменитой картинной галерее. Реаль Мюзео непременно надо осмотреть.

– Да осмотрим, само собой, осмотрим.

Спустившись к швейцару, супруги объяснили ему, что им нужен экипаж, чтобы осмотреть город, и просили, чтобы швейцар рекомендовал им такого кучера, который бы говорил по-французски. Швейцар развел руками и объявил, что такого не имеется. Супруги переглянулись.

– Как же мы будем с извозчиком объясняться? – проговорила Глафира Семеновна.

– Да уж придется как-нибудь по-балетному, – отвечал муж. – Испанцы – народ балетный… поймут. Сколько их к нам танцорами и танцовщицами-то приезжает!

– Вам не угодно ли проводника, который говорит по-французски? – предложил швейцар. – Тогда я вам к завтра приготовлю.

– Ожурдьи, ожурдьи…[286] – твердил Николай Иванович. – Нам нужно сегодня. Вуар[287] Манзанарес.

– А, Манзанарес? Сси, сси… Манзанарес… Реаль Мюзео… Паляцио Реаль… Паляцио дель Конгресо… Казас Консисториалес… – бормотал швейцар. – Праде… Парк де Мадрид.

– Уй, уй… Се са…[288] – кивнула ему Глафира Семеновна и просила, чтобы он объяснил извозчику по-испански, куда ему их везти.

Швейцар вывел супругов на подъезд и махнул извозчика. К супругам тотчас же подбежали двое нищих – мальчик с кривой шеей и оборванная старуха и протянули руки, прося подаяния. Швейцар отпихнул старуху, дал мальчишке подзатыльника и, посадив супругов в коляску с запряженным в нее мулом, стал объяснять извозчику, куда везти седоков. Извозчик, в пиджаке, серых брюках, красном жилете и испанской фуражке без околышка, слушал, курил папироску и, не вынимая ее изо рта, кивал головой и цедил сквозь зубы:

– Сси, сси…

Наконец он щелкнул бичом, и мул помчался.

LXIV

Извозчик, должно быть, хотел угодить седокам, потому что по площади Пуэрта-дель-Соль, стесненную стоянками экипажей и конок, направляющихся отсюда в разные части города, летел, чуть не сшибая с ног прохожих. Два монаха в шляпах с громадными полями в виде доски, переходившие площадь, так и шарахнулись в сторону и стали грозить ему зонтиками, расточая ругательства, какая-то кругленькая, маленькая, очень недурненькая испаночка в черном платье и в вуальке выскочила чуть не из-под экипажа и бросилась в объятия полицейского в пелерине и треуголке. Тот засвистел в свисток, остановил извозчика и принялся его ругать, делая соответствующие движения руками. Слышались «асы» и «осы» при окончании слов испанской речи. Извозчик убедился в своем преступном поведении и поехал тише. Экипаж свернул в улицу Геронимо и тут шел уж почти шагом. Начались казенные здания разных присутственных мест. Выехали на небольшую площадь. Налево возвышалось красивое здание с колоннами. Извозчик указал на него, обернулся к седокам и произнес:

– Палясио-де-ляс-Кортес…

– Кортесы – это вроде нашего Государственного совета, – пояснил жене Николай Иванович.

– Ну Бог с ними… – равнодушно проговорила Глафира Семеновна.

Извозчик обернулся на ко`злах и указал на памятник, помещенный в маленьком скверике.

– Сервантес…

– Сервантес… Автор «Дон Кихота»… Вот это надо посмотреть! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Сси, сеньора… Дон Кихот… Санхо Панчо… – закивал извозчик и улыбнулся.

– Остановитесь… Арете… Арете…[289]

Экипаж подъехал к самому скверу. Супруги вышли из экипажа, вошли в сквер и обошли памятник.

Памятник великому писателю довольно прост. На каменном пьедестале стоит бронзовая статуя Сервантеса во весь рост. Сервантес в плаще со стоячим воротником, в панталонах в обтяжку, в чулках и башмаках. Правая рука держит свиток, левая опирается на шпагу. Внизу барельефы: Дон Кихот на Росинанте и Санхо на осле отправляются на подвиги, Дон Кихот стоит перед открытой клеткой и, прикрывшись щитом, вызывает льва на бой и т. д. Надпись гласит кратко: «Мигуель де Сервантес».

– Вот и памятник Сервантесу сподобились видеть, – сказал Николай Иванович, садясь в экипаж. – Я мальчиком был, так раза два прочел «Дон Кихота». Да как! Взасос…

Мул помчался далее, граня экипажем булыжную мостовую.

Проехали мимо театра, смахивающего на наш петербургский Михайловский театр. Свернули. Выехали на площадь де Ориенте. Вдали возвышался королевский дворец с решеткой, с широкими воротами во двор. На площади опять памятник, окруженный сквериком. На высоком пьедестале король Филипп IV в виде всадника в доспехах, на боевом коне.

Извозчик подъехал ко дворцу (Palacio Real) и остановился у ворот, показывая жестами супругам, что в ворота, за решетку, на двор можно войти.

Глафира Семеновна уж выходила неохотно из экипажа.

– Я не понимаю, зачем нам так подробно здания осматривать, – говорила она. – Даже во двор идем. Ну что такое двор? Проехали мимо, полюбовались зданием, и довольно. Я Манзанарес хочу видеть, реку Манзанарес.

– Дворец-то уж надо осмотреть, – проговорил Николай Иванович.

Они вошли на двор, усыпанный крупным песком и утрамбованный. Двор был пуст. Только кое-где показывался солдат. Не видать было даже гауптвахты на обширном дворе. Пусты были подъезды с колоннами. Здания дворца расположены двумя скобами. Они прошли к противоположной воротам решетке. Она стояла над обрывом, и сквозь нее открывался вид на город и предместье с высоты птичьего полета. Пестрели черепичные крыши, башни, сады, купола.

Глафира Семеновна зевнула и сказала мужу:

– Ничего нет хорошего. Больше не будем нигде останавливаться. Прямо поедем на Манзанарес.

И вот супруги опять в экипаже и огибают вторую половину площади де Ориенте, разделенную сквером. Сквер полукругом окружен статуями великих людей древности.

– Манзанарес… – приказывает извозчику Глафира Семеновна.

Тот, обернувшись на козлах, бормочет что-то по-испански и упоминает раза три Real Museo.

– Да не надо нам Реаль Мюзео. Это потом… Картины потом посмотрим. А сегодня мы хотим видеть Манзанарес… Алле… Манзанарес!

Извозчик покачал головой и щелкнул бичом. На Манзанарес ему, видимо, не хотелось ехать.

Экипаж свернул в улицу. Потянулись обывательские дома с окнами-балконами. Попадались церкви и часовни, очень невзрачные по своей архитектуре, с облупившейся штукатуркою, с потемнелыми мраморными статуями Мадонн в нишах. Статуи почти везде обвешаны бумажными цветами, пальмовыми ветвями, полинявшими и запыленными цветными лентами. Вот казармы с стоящими у ворот и сидящими на скамьях солдатами, в красных панталонах и серых пелеринах, синих фуражках без козырьков и околышков. Вот пятиэтажное фабричное здание, неоштукатуренное, закоптелое, с высокой дымящейся трубой, с воротами, охраняемыми сторожами. Слышался шум машин.

– Фабрика табачная… – прочитал Николай Иванович на громадной грязной вывеске, растянувшейся лентой над третьим этажом. – И по-ихнему, по-испански, фабрика фабрикой зовется, – сказал он жене. – И табак – также табак.

Глафира Семеновна взглянула на здание и воскликнула:

– Батюшки! Да это декорация из оперы «Кармен»! Точь-в-точь как у нас в Петербурге на Мариинской сцене. Смотри, смотри… – дергала она за рукав мужа. – Даже и казармы рядом. Точь-в-точь как на Мариинской сцене. Должно быть, нашу оперную декорацию прямо с здешней табачной фабрики списывали. Постой… Не выйдет ли сейчас Кармен из ворот? Коше! Кочеро! Арете![290] Извозчик! Остановитесь! Арете!

Она увлеклась до того, что даже тыкала в спину извозчика зонтиком, требуя, чтобы тот остановился. Извозчик сдержал мула, обернулся на ко`злах и с удивлением смотрел на нее.

– Совсем как в опере «Кармен»! То есть капелька в капельку… – продолжала она. – Не хватает только тореадора. Даже и солдаты-то в такой же форме, как на сцене. Николай Иваныч, да ты видишь?

– Вижу, душечка, вижу. Но я не понимаю, зачем мы будем здесь стоять! – отвечал муж.

– Ах, как похоже! Подождем. Может быть, выбегут работницы, сигарочницы…

– Зачем же они будут выбегать в рабочую пору? С какой стати? Кочеро! Алле! – махал Николай Иванович кучеру и прибавил: – Туда, где Манзанарес.

Опять потащился мул. Дорога шла под гору. Пришлось тормозить экипаж. Улица сделалась шире, но мостовая – хуже. Экипаж прыгал по крупному булыжнику.

– Серенада… – указала мужу Глафира Семеновна.

Против одного окна пел и плясал, подыгрывая себе на мандолине, здоровенный оборванный парень в жилете и шляпе с широчайшими полями, а на балконе стояла пожилая женщина в ночной кофточке и чистила голиком красные военные панталоны. Николай Иванович посмотрел и сказал:

– Это нищий музыкант. Какая же тут серенада! Но заметь: аккомпанирует себе не на гитаре, а на мандолине. Где же гитары-то? В Испании – и не видим гитар. Ведь это просто удивительно. Ни гитар, ни испанских костюмов…

Из широкой улицы свернули совсем в узенькую улицу с домиками в два этажа. Начали появляться серые ослики. Они везли мокрое белье в перекинутых через спины плетеных корзинах. Около осликов шли прачки в черных виксатиновых передниках.

– Ты знаешь, ведь это с Манзанареса… Это прачки ездили полоскать белье на реку, – указал Николай Иванович на женщин. – Стало быть, Манзанарес уж близко. Посмотрим, какой такой знаменитый Манзанарес.

Свернули еще в улицу.

LXV

Улица была опять широкая, но дома попадались уж низенькие – двухэтажные, но все-таки с балконами во вторых этажах. Здесь балконы были уж сплошь завешаны сушившимся бельем в два яруса. На перилах и на веревках выше перил болтались чулки, носки, рубашки, полотенцы и другие принадлежности мужского и женского туалета. В нижнем этаже были лавки – винные и съестные. У входа в них висела зелень, главным образом лук, связанный в пучки, чеснок, красный и зеленый перец, повешенный гирляндами, куски копченого мяса. На тротуарах, около лавок, лежали грудами тыквы и дыни, стояли корзины с вареной кукурузой и вареной фасолью. Попадались кузницы, слесарни. На порогах лудили медную посуду, стучали молотками по металлу. Пахло дымом от каменного угля, жареным. У одной из лавок доили козу. Попадались и маленькие садики, огороженные сложенной из камней оградой.

– Да мы за город выехали, – заметила мужу Глафира Семеновна.

– Пожалуй, что это за городом… – согласился тот.

– Но как же Манзанарес-то? Неужели он за городом, а не в Мадриде?

– Не знаю уж, право. В географии сказано, что Мадрид стоит на реке Манзанаресе.

– Так туда ли везет нас извозчик-то? Понял ли он, куда нам надо?

– Кто ж его знает! Мы, кажется, сказали ему правильно. Манзанарес и по-испански Манзанарес.

– Кочеро, экуте![291] Нам надо Манзанарес!

– Сси, сеньора… – откликнулся извозчик, показал вперед бичом и сказал: – Понте-де-Толедо…[292] рио Манзанарес.

Спускались вниз. И тут только супруги заметили, что они подъезжали к мосту. Мост начинался какими-то белыми каменными воротами с изваяниями на них. Показалась и река внизу, узенькой лентой синевшая между больших песчаных отмелей. Когда супруги подъехали к самому мосту, то увидали, что это была не река, а просто речонка, совсем ничтожная. С моста открылась панорама на речку, и было видно, что речонка эта в двух-трех местах разветвляется на еще меньшие рукава, образуя песчаные островки. Внизу, около воды, на прибережных отмелях, копошились сотни женщин в пестрых платьях и полоскали белье. Белье тут же и сушилось, разложенное на песке и каменьях.

– Да неужели это Манзанарес?! – в удивлении воскликнула Глафира Семеновна.

– Не может быть. Так, какая-нибудь речонка. Манзанарес, должно быть, дальше. А это какой-то ручей. Он, должно быть, только впадает в Манзанарес, – отвечал Николай Иванович. – Кочеро! А Манзанарес далеко? Луан?[293] – спросил он извозчика.

Извозчик указал бичом вниз и проговорил:

– Эсто… Эсто рио Манзанарес.

– Говорит, что Манзанарес… – обратился Николай Иванович к жене и в свою очередь удивленно воскликнул: – Но неужели же такая речонка могла войти в географию! Ведь это у´же нашей петербургской Фонтанки.

– Какая тут Фонтанка! – отвечала супруга. – Наша петербургская Мойка с ней не сравнится. Наша Мойка хоть гранитной набережной обделана. А ведь это, это… Наша Черная речка у Новой Деревни – вот разве с чем можно сравнить эту речонку. Но не может быть, чтобы это был Манзанарес! Кочеро! Се Манзанарес? – опять обратилась она к извозчику, указывая на речку.

Тот обернулся на козлах и кивнул, произнеся:

– Сси, сси, сеньора… Манзанарес… Поэнто-де-Толедо… Манзанарес…

И в подтверждение своих слов он указал бичом на мост, по которому они ехали, и потом тем же бичом показал вниз на речку.

Сомнения не было, что перед супругами протекал Манзанарес.

– Манзанарес! – утвердительно проговорила Глафира Семеновна, горько улыбнулась и прибавила: – Но можно же так обмануться! Я ждала увидеть большую реку вроде нашей Невы, а это речонка какая-то! Берлинский Шпрее и тот приличнее. Где же тут купаться, спрашивается?

– Какие тут купанья! – пожал плечами супруг.

– Зачем же ты меня вез сюда, в Мадрид? Зачем же я привезла сюда купальные костюмы? Ты знаешь, я в Биаррице, перед самым отъездом сюда, новый, четвертый костюм себе купила.

– Вольно ж тебе было покупать! Купаться я тебя в Мадрид не вез. Мы поехали сюда только обычаи и нравы посмотреть… Как живут, как танцуют. Но признаюсь, уж в таком-то виде я никогда не ожидал Манзанареса встретить. Это черт знает что такое!

– Нет, ты меня звал сюда купаться! – не унималась Глафира Семеновна.

– Не помню, решительно не помню, – отвечал супруг. – Про купанье я ничего не читал и ничего не слыхал, но что Мадрид стоит на Манзанаресе, в географии учил, за него, проклятого, был даже наказан в училище. А оказывается, что в географии было наврано. Мадрид на Манзанаресе… Какой же тут Мадрид, где мы теперь едем! Это загородное место. Манзанарес за городом. Тьфу ты! – плюнул он. – Можно же так обмануться! Учат о том, чего нет. Ах, Манзанарес! Манзанарес!

Экипаж переехал уже мост и ехал уж по улице, представлявшей из себя совсем деревушку.

– Куда же мы тащимся? – опомнилась Глафира Семеновна. – Надо назад ехать. Кочеро! Алле назад! Алле! Турне! – махала она извозчику зонтиком.

Тот удержал мула и стал оборачивать экипаж.

– Я есть хочу. Заедем в какой-нибудь трактирчик, – сказал жене Николай Иванович.

– Но ведь в трактирчике какой-нибудь кошатиной на деревянном масле накормят. Ах, Манзанарес, Манзанарес! Зачем же я новый костюм-то купила! – не унималась супруга.

– Напьемся хоть кофею с молоком и с булками. Ведь кофей везде кофей… Я есть страшно хочу, – предлагал муж. – Вот что… В ресторанчике спросим себе цветной капусты и яичницу. Эти уж блюда видно… Не обманешься… Видно, что подают. Тут подмеси не может быть.

– А ты знаешь, как цветная капуста и яичница по-испански называются?

– Словарь при мне. Сейчас разыщем. Яичница по-французски – омлет.

И Николай Иванович стал перелистывать французско-испанский словарь.

Супруги вторично переезжали Толедский мост. Направо виднелись голубоватые горы.

– Сомосьерра… Гвадаррама… – указал на горы извозчик.

Вид был живописный.

– А черт их задави! – огрызнулся Николай Иванович. – Манзанаресом надули, так что нам горы! В ресторан! Посада! Вента! – крикнул он извозчику.

– Посада? Сси, кабальеро… – откликнулся извозчик и щелкнул бичом над длинными ушами мула.

Минут через пять он подкатил экипаж к двухэтажному домику, стены которого вплоть до крыши были застланы диким виноградом, и даже оттуда ветви цепкого растения свешивались вниз гирляндами. Над входною дверью висели бутылка и связка красных томатов. Направо и налево около двери стояли два столика с мраморными досками, и за одним из них двое мужчин в одних жилетах и шляпах с широчайшими полями сидели за бутылкой вина и играли в домино. Николай Иванович взглянул на их коричневые лица с черными щетинистыми бакенбардами и давно не бритыми подбородками и толкнул жену, сказав:

– Смотри, на вид совсем разбойники.

– Так зачем же ты меня тащишь сюда? – отвечала супруга.

– Душечка, я говорю только, что на вид, а душой, может быть, это честнейшие люди. Здесь уж природа такая.

Подъехавший к ресторанчику экипаж, должно быть, не был обычным явлением, потому что к нему из дверей тотчас же выскочил не только старик-хозяин, совершенно лысый человек в парусинном пиджаке и зеленом суконном переднике, но и столовавшиеся там посетители: такой же лысый и тощий монах с салфеткой, подвязанной под горлом, и даже с вилкой в руке, бородач, черный как ворон и с одной большой бровью над глазами. Лысый хозяин подбежал к экипажу и с низким поклоном протянул руку Глафире Семеновне, чтобы помочь ей выйти.

Супруги вышли из экипажа и направились в дверь.

LXVI

Ресторанчик, или по-испански «посада», куда вошли супруги, был немножко мрачен и от темноты, которую делали зеленые листья вьющегося растения, затеняющие окна, но зато в нем было прохладно. Первое, что бросилось супругам в глаза, были два длинные, не покрытые скатертью дубовые стола по сторонам комнаты, за которыми сидели трапезующие бакенбардисты – большинство в одних жилетах, без пиджаков, которые тут же висели на вешалках по стенам вместе с шляпами. Время перевалило за полдень, и люди завтракали. У противоположной входу стены был прилавок на возвышении, а за ним виднелись два винные бочонка с медными кранами. За прилавком стояла смуглая молодая девушка в ярко-красной косынке на плечах и в высокой гребенке в волосах.

Николай Иванович хотел уже присесть и указал супруге на свободный угол стола, но Глафира Семеновна не садилась и брезгливо говорила:

– Куда ты привел меня? Это какой-то кабак.

– А что ж из этого? Кто нас знает здесь? Ведь мы только кофейку и яичницу…

Лысый трактирщик заметил замешательство Глафиры Семеновны, из разговоров супругов на незнакомом ему языке увидал, что они иностранцы, и стал их приглашать куда-то дальше, указывая за буфетную стойку, кланяясь и без умолка бормоча по-испански. Наконец супруга сказала:

– Зовет куда-то… Может быть, у него есть другая комната. Пойдем.

И супруги пошли за хозяином.

Хозяин провел их через всю комнату за бочки и ввел в грязную и чадную кухню, где на чугунной плиточке на ножках что-то варилось и жарилось. Черномазый малый в белом колпаке мешал в кастрюле что-то чумичкой. Из кухни хозяин вывел их на маленький двор, усыпанный песком, где под навесом стояли тоже два столика, и указал на один из них.

– Парле ву франсе? – спросила лысого хозяина Глафира Семеновна.

Тот улыбнулся и отвечал:

– Но, сеньора.

Отвечал он таким тоном, как будто бы его спросили не о том, говорит ли он по-французски, а о том, может ли он есть горячие уголья или пить расплавленный свинец. И при этом покрутил головой и махнул рукой.

Супруги сели за стол. Хозяин наклонился к ним, оперся руками на стол и долго-долго говорил что-то по-испански, очевидно перечисляя имеющиеся у него кушанья. Супруги слушали и ничего не понимали.

– Черт знает, что он городит! – покрутил головой Николай Иванович.

– Ну что ж ты? Заказывай… Ты ведь хвастался, что разыщешь в словаре нужные слова, – сказала ему Глафира Семеновна.

– В том-то и дело, что ни яичницы, ни цветной капусты в словаре не нашел.

– Ах ты! – поддразнила она его. – Ну, тогда я буду говорить. Кафе…

– Дос кафе!… – подсказал супруг и выставил перед носом трактирщика два пальца.

– Сси, сеньора, сси, кабальеро, – поклонился тот.

– Авек де пянь…[294] – прибавила Глафира Семеновна. – Как по-испански хлеб-то? Ведь зубрил. Говори, – обратилась она к мужу.

– Пан блянко – белый хлеб.

– А! Пан блянко! Сси, кабальеро, сси, – воскликнул трактирщик.

– Потом яиц… простых яиц… Это лучше даже, чем яичницу заказывать. Чище… – продолжала супруга. – Как яйцо по-испански?

– А вот сейчас можно справиться.

И Николай Иванович вытащил из кармана словарик в красном переплете.

– Где же теперь справляться! Яиц, яиц… Эф… ейр… – говорила Глафира Семеновна, произнося русские, французские и немецкие слова.

Трактирщик недоумевал и смотрел на супругов вопросительными глазами. За соседним столом сидела парочка – молодой мужчина с бакенбардами колбаской и молодая дамочка в тюлевой вуалетке на голове. Парочка звонко засмеялась.

– Черти! – строго взглянула на них Глафира Семеновна. – Смеются на нас. А ведь приедут к нам, так так же разговаривать будут.

Но тут сама судьба дала ей возможность объясниться с трактирщиком. На песке валялась скорлупа от выеденного яйца. Глафира Семеновна бросилась к яичной скорлупе, показала ее трактирщику и сказала:

– Вуаля!

– А! Сси, сси, сеньора… Чуево!..[295] – радостно вскричал трактирщик.

– Восемь штук, – прибавил ему от себя Николай Иванович. – Очо…

И он показал трактирщику растопыренную руку, а потом три пальца.

А за соседним столом после объяснения при помощи яичной скорлупы так и покатывались со смеха. В особенности отличалась дамочка в вуальке. Она держалась даже за грудь, хохоча звонкими раскатами.

– Больше ничего… – развела руками Глафира Семеновна перед трактирщиком и прибавила, стрельнув глазами в сторону хохочущей дамочки: – Вот дурища-то полосатая смеется! Лопни, лопни, матушка, от смеха или еще хуже что-нибудь сделай.

Трактирщик подошел к соседнему столу и, очевидно, стал уговаривать дамочку в вуалетке прекратить смех, довольно строго говоря что-то по-испански, но молодой человек показал ему кулак. Началась перебранка, после которой трактирщик подошел снова к столу супругов и снова стал спрашивать их о чем-то, причем два раза упомянул слово «вино».

– Понял! – радостно воскликнул Николай Иванович и даже торжествующе поднял руку кверху. – Про вино спрашивает. Херес, херес, сеньор кабальеро. И яблоки пур мадам. Мансана, мансана… И виноград также… Ува… Ува и мансана пур сеньора…

– Херес… Ува и мансана… – повторил трактирщик, поклонился и побежал исполнять потребованное, переваливаясь, как утка, на жирных ногах.

Николай Иванович по уходе трактирщика тотчас же похвастался жене:

– Видишь, все-таки я кое-что знаю по-испански. Вот яблоки и виноград сумел заказать для тебя. И меня сейчас поняли.

За соседним столом дамочка в вуалетке уж кончила свой громкий смех и теперь только фыркала и отирала слезы носовым платком.

Супруги сидели и осматривали дворик. Дворик был маленький, в четырех каменных стенах, на одной из коих была написана масляной краской декорация, изображающая площадку сада, мчащегося оленя и двух охотников в староиспанских костюмах, стреляющих в него из ружей. Малеванье было, впрочем, далеко не художественное. Посредине дворика была клумбочка с цветами, и из нее брызгал маленький фонтан жиденькой струей.

Но тут супруги увидали, что ими уже заинтересовался весь ресторан; из него то и дело выходили на двор посетители, прохаживались мимо их столика и с любопытством их осматривали. Некоторые останавливались у противоположной стены, разговаривали и прямо кивали на супругов. Вышел на двор даже тощий монах, тот самый, который выбежал на улицу, когда они подъехали к ресторану. На этот раз он был уже без вилки и в шляпе, но надел на нос пенсне. Он прямо остановился перед столом супругов, расставил ноги, упер руки в бока и рассматривал супругов. По его красному носу и нетвердой походке, когда он вышел на двор, можно было заключить, что он был пьян.

Вдруг забренчала гитара и показался старик с седой бородой, в линючем плисовом пиджаке, когда-то коричневого цвета, и в шляпе с широчайшими полями. Он шел и перебирал струны гитары. Сзади его следовала девочка-подросток – худенькая, в коротеньком темно-синем платьице, забрызганных грязью черных чулках и изрядно стоптанных полусапожках. Черные волосы ее были подстрижены и зачесаны назад круглой гребенкой. Личико ее напоминало совсем кошачью мордочку. На плечиках был накинут шерстяной набивной платок с большими пестрыми узорами по черному фону. Девочка опускала руку в карман платья, вынимала оттуда что-то, подносила ко рту и ела.

Гитарист и девочка остановились перед столом супругов и поклонились им.

LXVII

Раздались тихие звуки гитары. Старик, пощипывая струны, играл старинную качучу. Девочка перестала жевать, сбросила с плеч платок прямо на песок, полезла в карман юбки, достала оттуда кастаньеты и, постукивая ими в такт гитары, принялась плясать. Прыгала она, надо сказать, не особенно грациозно. Движения ее были резки. Главным образом не выходило у ней горделивое закидывание назад головы, в чем мешал ей чересчур худенький стан и полное отсутствие развития груди, но зрителям, вышедшим из ресторана на двор, ее танцы нравились. Не прошло и двух-трех минут, как они один за другим начали бить в ладоши в такт гитары и кастаньет. Нравились ее танцы и супругам Ивановым, и Глафира Семеновна даже шепнула мужу:

– Вот тебе… На ловца и зверь бежит. Искал испанских танцев, гитары и кастаньет, а они тут как тут. Сами явились.

– Да… но это все не то… – отвечал супруг.

– Отчего не то?

– Да так… Все-таки это не настоящее… Вот кабы эта девочка была годков на десять постарше…

– Ах ты дрянь эдакая! – вспыхнула Глафира Семеновна. – Да что ж ты танцовщицу-то себе в любовницы прочишь, что ли! – И она даже гневно ударила рукой по столу.

– Тише, тише, пожалуйста. На нас уж и так со всех сторон смотрят и смеются, – остановил ее Николай Иванович. – А уж понятное дело, что эти танцы далеко не то, что взрослой женщины. Огонь не тот.

– Да зачем тебе огонь? Танцует девочка, все, что нужно, проделывает – с тебя и довольно. Огонь… Огня захотел. Я знаю, зачем тебе огонь! Вон какие ты глаза делаешь.

– Пожалуйста, уймись, Глашенька… Ну я так сказал… Ну я пошутил насчет огня. Ошибся.

– Ага! Теперь: «ошибся»! Но я знаю тебя, волокиту! Конечно, я мешаю тебе своим присутствием, но если бы ты был без меня…

– Да полно, Глафира Семеновна… К чему эта ревность?

Супруга умолкла и следила за танцем. Девочка уж стояла на одном колене и поводила худеньким станом, щелкая кастаньетами над своей головой. Когда она опять поднялась на ноги, перед ней запрыгал и старик, продолжая бряцать на гитаре. Он подавался корпусом то в одну сторону, то в другую, кружился, выпяливал перед девочкой свой живот, что выходило очень комично. Среди публики послышались одобрения. Раздались сдержанные «viva» и «bravo». Но вот старик перестал плясать и играть, взмахнув в воздухе гитарой. Девочка продолжала плясать без гитары, постукивая только кастаньетами, сделала один круг по двору, подбежала к супругам Ивановым, встала перед Николаем Ивановичем на одно колено и приподняла перед ним подол своей юбки, кивая ему и прося, чтобы ей что-нибудь положили в юбку за ее танцы.

– Вот тебе… Рассчитывайся… – сказала Глафира Семеновна мужу.

– Да надо дать. Только сколько? – спросил он.

– Да дай пезету.

– Мало, я думаю…

– Да ведь это же уличные плясуны, нищие…

– Ну все-таки, хоть две пезеты…

И Николай Иванович кинул в подол юбки девочки две серебряные монеты.

Очевидно, щедрость эта была так велика, что девочка даже вся вспыхнула от радости и глазки ее заиграли. Она бросилась к старику и показала ему две пезеты. Старик, отиравший в это время со лба пот серым бумажным платком, тоже радостно улыбнулся во всю ширину своего рта, низко поклонился супругам и сказал:

– Грасиас, кабальеро… Аградеско[296], сеньора.

Девочка обходила остальную публику, и в подол ей сыпались медные деньги. Подошла она и к монаху. Тот вынул из кармана два финика и подал ей вместо денег. Девочка взяла. Бакенбардист с соседнего стола подал маленький белый хлебец. Девочка сделала книксен и хлебец опустила к себе в карман. В числе зрителей был и извозчик, привезший супругов Ивановых. Он стоял со стаканом вина, но подошедшей к нему девочке ничего не дал, а только улыбнулся и хотел ущипнуть ее за щечку, но она гневно отшатнулась.

Танцы кончились, и перед супругами появился завтрак: кофе, сваренный с молоком и поданный вместо кофейника в глиняном кувшинчике, две чашки необычайной толщины, целая груда яиц, бутылка хересу, хлеб, тарелка с яблоками и виноградом и кувшин холодной воды. Все это принесли им на двух подносах лысый хозяин и служанка в красной косынке, с большим гребнем в волосах.

Так как хозяин ресторана видел в супругах исключительных гостей, то в виде исключения принес им и скатерть, которой предварительно накрыл стол. Но лучше бы он и не накрывал ею стола: скатерть была в кофейных кругах, и к ней были даже приставши кусочки чего-то съедобного с соусом.

– Видишь, и без испанского языка добились всего, что нам надо, – заметила мужу Глафира Семеновна и тут же, подозвав к себе девочку-танцорку, подала ей яблоко.

Николай Иванович сидел, уткнувшись в книжечку французско-испанского словаря.

– Нашел ведь, как яичница-то с ветчиной называется по-испански! – весело сказал он. – Тортилья де хамон – вот как.

– Ну уж теперь поздно. После ужина горчица, – отвечала супруга, принимаясь за завтрак.

Кофе оказался припахивающим чем-то посторонним – не то перцем, не то луком. Яйца оказались сваренными вкрутую. К ним хозяин гостиницы, очевидно вместо масла, подал что-то вроде жидкого сыра, похожего на сыр «бри», к которому Глафира Семеновна не прикасалась, а сделала только гримаску. И херес был преплохой. Николай Иванович налил себе полстакана, хватил залпом и поморщился, проговорив:

– Что-то не того… наш кашинский херес напоминает.

– Да ведь ты видишь, здесь все с водой его пьют, – кивнула супруга на соседний стол, где все еще сидели и пили вино с водой и молодой человек с баками колбаской, и хохотушка-дамочка в вуалетке. – Перед ними бутылка с вином и кувшин воды. На то и тебе хозяин поставил кувшин воды.

– Херес с водой не подобает. Не такое вино.

– Это у нас не подобает, а здесь пьют.

Позавтракав, они расплатились. За все взяли какие-то пустяки, так что Николай Иванович даже удивился. Он дал хозяину серебряный дуро в пять пезет, а сдачи ему еще сдали две пезеты с медными. Сунув служанке с высоким гребнем пезету на чай, он привел ее буквально в смущение. Она повертела серебряную монету в руках и не решалась ее брать.

– Бери, бери… Се пур буар…[297] – кивнул он ей и махнул рукой.

Через минуту супруги проходили через ресторан к своему экипажу. Старик-гитарист и девочка сидели в ресторане. Старик щипал струны гитары и пел. Перед ним стоял стакан вина. Девочка ела яблоко. Хозяин, стоявший за стойкой и наливавший в бутылку из бочки вино, выскочил к супругам, проводил их до экипажа и, кланяясь, стал подсаживать Глафиру Семеновну.

– Вино не па бон[298]. Херес не па бон… – сказал ему Николай Иванович. – Херес собакой пахнет… мокрой собакой.

– Говори сколько хочешь, он все равно не понимает, – заметила супруга.

– Нет, понял. Видишь, бормочет что-то и оправдывается. Да и как не понять! Вино и по-испански вино, херес и по-испански херес. А я сказал «вино не па бон» и сделал гримасу. Херес – брр… – прибавил он, обращаясь к хозяину ресторана.

Извозчик не трогал вожжами мула, сидел на ко`злах, обернувшись к седокам, говорил что-то и жестами спрашивал, куда ему ехать – направо или налево. Слышались слова: «А ля искиерда о а ля дереча»[299].

– Прадо, Прадо… – махал ему рукой Николай Иванович.

– Прадо е парк… – прибавила Глафира Семеновна.

Супруги вспомнили, что им еще в вагоне монах падре Хозе рассказывал, что для прогулок в Мадриде есть Прадо – большой бульвар и парк, куда ездят для катанья.

Извозчик щелкнул бичом между ушами мула, и мул потащил коляску по скверной булыжной мостовой. Обратно пришлось уж подниматься в гору.

LXVIII

Ресторан, где закусывали супруги, находился в улице Пасео-де-ляс-Акасио. От ресторана до Прадо, фешенебельной части Мадрида, состоящей из нескольких соединенных между собой бульваров, примыкающих к саду Буэн-Ретиро и Мадридскому парку, пришлось ехать добрые полчаса. На Прадо экипаж въехал со стороны улицы Атахо и поехал мимо Ботанического сада.

Открылся широкий бульвар, обстроенный домами новейшей архитектуры, хорошо выбеленными, не напоминающими своим видом казарменных построек, но тоже с балконцами у каждого окна, на перилах которых то там, то сям висели для просушки или проветривания одеяла, пальто, ковры. Прадо – это Елисейские Поля Мадрида. Как Елисейские Поля в Париже примыкают к Булонскому лесу, так и Прадо сливается с Мадридским парком. Прадо, центр которого составляет еще более уширенный бульвар, носящий название Салон-дель-Прадо, есть место прогулки состоятельной и аристократической публики Мадрида – пешком, верхом, в экипажах.

Когда въехали на бульвар, извозчик тотчас же обернулся к седокам, торжественно поднял левую руку и произнес:

– Прадо…

Был третий час в начале, и гулянье только еще начиналось, но уже гарцевали всадники статские и военные и сновали экипажи с нарядными дамами в новомодных шляпках, с раскрытыми зонтиками, с веерами, висящими на ручках зонтиков. На ко`злах экипажей состоятельных людей кучера по большей части одеты по-английски, в черных цилиндрах, синих или гороховых ливреях и высоких сапогах с желтыми отворотами, лошади – в шорах. Езда в большинстве случаев самой легкой рысцой. Экипажи то и дело сопровождаются знакомыми всадниками, гарцующими около и перебрасывающимися словами с сидящими в экипажах черноокими дамами. На скамейках между деревьями множество детей с няньками, кормилицами и гувернантками. Дети одеты в матросские и фантастические костюмы, учащиеся – в парусинные кители с форменными фуражками, но о национальных костюмах, даже и на детях, нет и помину.

Экипаж супругов ехал тихо. Мул бежал легкой трусцой. Извозчик оборачивался и рассказывал что-то, указывая на здания, но так как он говорил по-испански, то супруги почти ничего не понимали.

– На четыре километра тянется этот Прадо. Я читала в путеводителе, – сказала мужу Глафира Семеновна. – На Прадо много памятников и фонтанов.

И точно, супруги только что проехали мимо памятника Изабеллы Католической, представляющего из себя королеву верхом на коне, в короне и с крестом на длинном древке в правой руке, с двумя ее сподвижниками по обе стороны лошади. За памятником начались фонтаны (fuente), питающиеся из канала Лоцая, проведенного со снеговых гор по всему городу и дающего прекрасную питьевую воду. Первым фонтаном был фонтан Обелиско.

Около этого фонтана толпился простой народ, няньки с ребятами, и все пили воду, черпая ее жестяными кружечками из бассейна. Тут же торговка с лотком и банками продавала варенье для воды.

– Женщина в настоящем испанском костюме! Настоящая испанка! Наконец-то увидал настоящую испанку! Смотри! – воскликнул Николай Иванович, дернув за руку супругу.

И в самом деле, перед ними вырисовалась красивая черноокая молодая женщина в кружевном уборе, окружающем высокую гребенку с бусами и блестками, на голове, в черной юбке на подъеме, в красных чулках с белыми стрелками у щиколок и в башмаках. Она была в белом переднике, и плечи ее были покрыты полосатым черно-желтым шарфом.

– Да это кормилица, – отвечала Глафира Семеновна. – Видишь, она около колясочки с грудным ребенком. Кормилиц-то и во Франции одевают в национальные костюмы.

Действительно, женщина в национальном костюме взялась сзади за ручки детской колясочки и стала пихать ее вперед.

– Кормилица и то… – разочарованным голосом пробормотал супруг. – Ну, Испания! Значит, национальные-то испанские костюмы можно видеть только на мамках да на актерах в театрах.

– Да ведь и у нас в Петербурге то же самое. Да и не в одном Петербурге. Даже в деревнях.

– Однако про испанские костюмы везде пишут в стихах и в прозе. Поэты, как за язык повешенные, славят эти костюмы. Ведь для этого мы сюда, в Испанию, и поехали.

– Надо куда-нибудь в глушь ехать. Может быть, там и настоящие испанские костюмы найдутся. Да и на что тебе? Видел сейчас испанский костюм, и довольно. Видел давеча девочку-танцорку.

– Мамка и танцорка в расчет не входят.

Подъехали к маленькому скверу, разбитому посреди бульвара, украшенному роскошным цветником. Из сквера возвышалась колонна с статуей Христофора Колумба. На нее тотчас же обратил внимание супругов извозчик.

– Христофор Колумб… Это ведь тот, который открыл Америку, – сказал Николай Иванович, услыхав имя Колумба.

– Да-да… Он самый… Знаменитый мореплаватель, – откликнулась супруга. – Ты помнишь, ведь даже пьеса была «Христофор Колумб»? Мы смотрели ее в Петербурге. Надо выйти из экипажа. Кочеро! Арете! – крикнула она извозчику.

Супруги вышли из экипажа, вошли в сквер, переполненный няньками, ребятишками всех возрастов и неизбежным солдатом, заигрывающим с няньками, и обошли кругом памятник знаменитому человеку.

– Но откуда такое количество ребят! – удивлялась Глафира Семеновна. – В путеводителе я прочла, что в Мадриде всего только 245 000 жителей. Стало быть, в пять раз меньше, чем в Петербурге.

Поехали дальше. Опять фонтан.

– Фуэнте Кастелляно… – сказал извозчик.

Но вот около улицы Сан-Геронимо, идущей от площади Пуэрта-дель-Соль, началось уширение бульвара Прадо, называемое Каррара или Салон-дель-Прадо. Это площадка удлиненной формы, уставленная по сторонам зелеными скамейками и железными стульями, занятыми мужской и женской нарядной публикой. То там, то сям стоят экипажи с сидящими в них расфранченными дамами и мужчинами, точь-в-точь как у нас в Петербурге, на Елагинской стрелке. К экипажам подошли гуляющие пешеходы и разговаривают с знакомыми, сидящими в экипажах. Повсюду масса зонтиков, мелькают в воздухе веера.

– Какая масса публики! И ведь заметь, сегодня будни, а не праздник. Рабочий день, – проговорила Глафира Семеновна.

– Такой уж, должно быть, гулящий народ эти испанцы, – отвечал супруг.

Экипаж еле двигался от тесноты. Еще фонтан.

– Фуэнте дель Алькахофа… – отрекомендовал извозчик.

Показался роскошный сад с дивным насаждением. За богатой решеткой видны были лестницы, идущие в гору, а на горе стояло величественное трехэтажное здание.

– Ministern de laguerra… – указал извозчик.

– Военное министерство, – перевела мужу Глафира Семеновна и прибавила: – Видишь, я уж начинаю понимать по-испански.

Опять фонтаны, называемые «Куарто Фуэнтес», – четыре фонтана. Опять кому-то памятник. Снова фонтан, который извозчик назвал фонтаном Нептуна. Бульвар Прадо несколько раз менял свою физиономию: деревья то шли посредине улицы и переходили в какой-нибудь сквер, то шли по сторонам улицы, около тротуаров, и опять переходили в сквер.

Еще фонтан – фонтан Аполлона. Бульвар пересекла широкая улица, тоже с насаждением около тротуаров, но довольно жидкими. На перекрестке ее извозчик остановил мула, указал на улицу и произнес:

– Калле де Алькаля… Пуэрта дель Алькаля[300].

В конце улицы виднелась и «пуэрта», то есть ворота. Это широкие ворота в римском стиле с тремя проездами и двумя проходами для пешеходов.

Бульвар Прадо кончился, извозчик повернул мула и повез супругов тем же путем обратно.

– Апрезан[301] в парк? – спросила извозчика Глафира Семеновна, ткнув его в спину зонтиком.

Он обернулся и отвечал:

– Сси, сеньора.

– Вообрази, и он уж меня понимает, – сказала она мужу.

LXIX

Выехав на площадку Салон-дель-Прадо, экипаж свернул налево. Показалась решетка с богатыми насаждениями за ней. Это сад «Буэн-Ретиро», разбитый еще при короле Филиппе IV. Из-за решетки виднелись гиганты-дубы, каштаны, белые акации. Вот и темно-зеленая листва лимонных деревьев с только еще начинающими желтеть плодами.

Начался парк с прекрасными широкими аллеями для проезда экипажей и пешеходов. Деревья вековые с гигантскими стволами, бросающими обильную тень. Гуляющей публики немного. Экипажей еще меньше. На скамейках в уединенных местечках виднеются издали влюбленные парочки. Кое-где мелькает солдат. На перекрестках больших аллей тумбочки с струящейся из них ключевой водой – и непременно у каждой тумбочки три-четыре человека, пьющие воду. Непременно около каждой тумбочки нищая или нищий, предлагающие публике стакан для питья воды и при этом выпрашивающие себе подаяние. У некоторых нищих бутылки с фруктовым соком, который они также предлагают к воде. Некоторые нищие в грязных жилетах нараспашку, с одеялами через плечо и в шляпах с широчайшими полями (сомбреро) имеют такой вид, что их можно скорей принять за разбойников, чем за нищих.

Вот и площадка, уставленная железными стульями перед эстрадой с пюпитрами для нот, но на площадке никого из публики. Только пять-шесть разношерстных молодых собак играют друг с другом и подняли облако пыли. Очевидно, здесь иногда играет музыка. Вот и маленький ресторан со столиками на веранде, но он пуст. На веранде виднеется только лакей, зевающий в салфетку. Вот между деревьев и кустарников блеснуло что-то серебристое.

– Там река, – сказала Глафира Семеновна мужу. – Не может быть, чтоб это был Манзанарес. Пойдем… Посмотрим. Надо остановиться.

Они остановили экипаж и вышли из него. Супруги не прошли пятидесяти шагов, как перед ними открылась зеркальная поверхность довольно большого, совершенно четырехугольного замечательно чистого пруда. У берега была пристань, и около нее стояли причаленными две лодчонки. Какой-то спортсмен в полосатой фуфайке, с головой, повязанной красным шелковым платком, плавал на лыжах, держа в руках весло с лопатками на концах.

– Вот тебе испанский костюм, – указала Николаю Ивановичу супруга.

– Какой же это испанский! Это скорей костюм акробата, – отвечал тот.

– А платок-то красный на голове с концами, завязанными на затылке? Это уж чисто по-испански. Так носят платки тореадоры.

Кроме спортсмена на лыжах, на пруду плавали два лебедя – черный и белый и несколько уток, держащихся, впрочем, в отдалении.

Супруги стояли на берегу пруда и любовались им.

– Какой прекрасный светлый пруд, – сказал Николай Иванович. – Куда лучше и чище Манзанареса. Манзанарес можно назвать рекой только в насмешку. И в географиях-то следовало бы писать, что Мадрид стоит не на Манзанаресе, а на пруду таком-то. Наверное уж этот пруд как-нибудь называется.

– Непременно, – кивнула супруга и задала вопрос: – Но где же мадридцы купаются? Неужели у них нет никакого купального места?

– Эк ты разлакомилась в Биаррице насчет купанья-то!

– Ну так что ж из этого? В Биаррице меня купанье прославило. Я и в Мадрид ехала, чтоб поддержать эту славу, но обманулась. Проще сказать – ты меня обманул.

– Как же я-то? География нас обманула. Мы учили в географии, что Мадрид стоит на реке Манзанаресе, а оказалось, что Манзанарес ручей, да и тот протекает не через Мадрид, а находится за городом. Однако как здесь комары кусают! – прибавил Николай Иванович и хлопнул себя ладонью по лбу, чтобы согнать комара.

Супруги обошли одну половину пруда и увидали ключ. Из кучи громадных камней выбивалась струйка воды и стекала в каменный бассейн, обложенный туфом. Около ключа стояли два столика с пятком железных стульев. Супруги присели. Перед ними, как из земли, выросла грязная старуха-торговка с корзинкой, в которой помещались стаканы и бутылочки с ягодным сиропом. Низко кланяясь, она поставила перед супругами два стакана.

– Выпьем, что ли? Попробуем их воду, – предложил жене Николай Иванович.

– Только без сиропа, – откликнулась супруга. – Выполоскай стаканы прежде, и я сама их оботру. У меня есть чистый носовой платок.

– Ну, уж пусть эта старая сеньора выполоскает их, – сказал супруг, постучал по стакану ногтем пальца и сказал: – Сеньора, полоскайос эсто стаканос.

– По-каковски это? – улыбнулась Глафира Семеновна. – На каком языке?

– Да по-русски, но как будто бы и по-испански. Поймет баба.

И точно, старуха поняла. Она взяла стаканы, выполоскала их, наполнила водой и снова принесла на стол. Глафира Семеновна вылила из стаканов воду и вытерла их платком.

– Анкор. Тодавиа…[302] – снова постучал Николай Иванович по стаканам.

Старуха снова наполнила стаканы водой. Вода оказалась превкусной и холодной, так что стаканы совершенно запотели. Супруги напились воды, дали старухе мелкую монету и продолжали обход пруда.

Вдруг Глафира Семеновна вскричала:

– Смотри-ка! Наша береза! Наша русская береза. И в какой чести!

Действительно, на лужайке, окруженная низенькой решеткой из проволоки, росла небольшая березка со стволом в кулак. Листья ее уж значительно пожелтели и местами обсыпались. Около березы был воткнут в землю большой ярлык, на дощечке которого было написано по-латыни: «Betula alba»[303].

Николай Иванович снял шляпу и поклонился, сказав:

– Здравствуй, матушка, наша родная береза! Поклон тебе, родимая! Ну что ж, парк, кажется, основательно осмотрели, так с нас и будет. Поедем куда-нибудь в другое место.

– До обеда еще осталось время. Поедем посмотреть какую-нибудь церковь, – предложила Глафира Семеновна. – В Мадриде должны быть богатые церкви. Испанцы славятся своим благочестием и набожностью. Это я знаю из романов. Ведь я много прочла романов из испанской жизни. Здесь и крестных ходов бывает много. Испанцы любят священные процессии.

– Да-да… И в особенности испанки, – подхватил супруг. – Я даже стихи помню.

Издавна твердят испанки: В кастаньеты ловко брякать, Под ножом вести интрижку И на исповеди плакать – Три блаженства только в жизни… —

продекламировал он.

Они подходили к своему экипажу. Кучер кормил своего мула овсом из торбы, покуривал папиросу и беседовал с двумя какими-то оборванцами в широчайших сомбреро. Оборванцы тоже курили. Один из них был с газетой и, ораторствуя, ударял по ней рукой. Разговор, очевидно, имел предметом политику.

Супруги сели в экипаж. Извозчик снимал торбу с морды мула.

– Как церковь по-испански? Не знаешь? – спросила мужа Глафира Семеновна.

– А вот сейчас… У меня отчеркнуто.

Николай Иванович вытащил из кармана словарь в красном переплете.

– Отчего ты раньше не выпишешь на бумажку нужные слова? А то выходит так, что как на охоту ехать, то и собак кормить, – сказала супруга.

– У меня отчеркнуто.

Он перелистывал словарь.

Извозчик между тем влез уже на козлы и, обернувшись к седокам, бормотал что-то по-испански, очевидно спрашивая, куда ему ехать.

– Эглиз…[304] В церковь… В какую-нибудь церковь… Эглиз… – проговорила извозчику Глафира Семеновна.

– А! Иглессиа… Сси, сеньора… – кивнул тот и стегнул мула.

– Иглессиа, иглессиа – вот как церковь… Да-да… – подхватил супруг.

– Спасибо. Теперь уж после ужина горчица. Не понимаю, какая польза от твоего словаря. – И супруга пожала плечами.

LXX

Опять выехали на Салон-дель-Прадо, свернули в улицу Сан-Геронимо и потянулись по ней. Затем свернули еще в улицу, еще и еще. Церковь, куда вез супругов извозчик, оказалась совсем на другом краю города. Одну улицу проехали торговую, сплошь с магазинами в нижних этажах домов. В окнах было выставлено белье мужское и женское, галстуки, кружева, испанские полосатые шелковые одеяла из оческов. Над одним из магазинов в виде вывески красуется гигантский раскрашенный веер из железа, и на нем крупными буквами надпись: «Abanicos» – веера. Веерами всех величин украшены и оконные выставки магазина.

– Специальный магазин вееров… Вот куда нужно за веерами приехать, – указала Глафира Семеновна мужу.

– А чем нарочно сюда приезжать, так не лучше ли сейчас заехать? – откликнулся тот. – Церковь-то, в которую нас везет извозчик, успеем еще осмотреть до обеда. Обед в гостинице в семь часов.

– Да, пожалуй, заедем. Кстати и другие магазины посмотрим. Арете!

Глафира Семеновна тронула извозчика зонтиком в спину и указала на магазины. Тот подъехал к тротуару и остановил мула. Супруги вышли.

– Наверное, уж в магазине-то говорят хоть сколько-нибудь по-французски, – сказала супруга.

– Как «веер» по-испански, я могу сейчас справиться. Только ты мне скажи, как «веер» по-французски.

И Николай Иванович вытащил из кармана французско-испанский словарь.

– Оставь. В случае чего я могу указать на веер прямо пальцем. Но я уверена, что здесь говорят по-французски.

Вот и магазин вееров. Кроме вееров, продаются зонтики. В стенных шкапах целый частокол зонтиков всех цветов. За прилавками два приказчика с капулями и в бородках а-ля Генрих IV. От них так и разит пачулей. За кассой дама в черном платье и с красными розами в волосах и на груди – смуглая молодая брюнетка.

– Парле ву франсе, мадам? – обратилась к ней Глафира Семеновна.

Дама удивленно взглянула на нее, покачала отрицательно головой, сморщив губы, и отвечала:

– Но-о-о…

Она ответила это таким тоном, как будто ее спросили не о знании французского языка, а о том, не украла ли она что-нибудь.

С тем же вопросом обратилась Глафира Семеновна и к двум приказчикам-франтам, но и от них получился тот же ответ, что и от дамы-кассирши, и тем же тоном. А один приказчик даже презрительно усмехнулся и отвернулся. Другой тоже отошел в сторону и стал поправлять перед зеркалом булавку в галстуке.

– Каковы одры-то! Совсем невежи! – воскликнул Николай Иванович. – Пойдем, душенька, в другой магазин. Мадрид не клином сошелся. Здесь магазинов с веерами много, – сказал он супруге.

– Постой… Ну их к лешему… – остановила его та. – Я буду говорить по-русски и пояснять руками, что мне надо. Может быть, у испанцев в обычае обижаться, когда их спрашиваешь о французском языке. Кажется, испанцы враждуют с французами.

– А тогда на кой черт они собезьянничали всю свою жизнь с Парижа!

– Покажите веера мне. Веера мне нужно. Эванталь…[305] Вот… – сказала Глафира Семеновна приказчику, поправлявшему перед зеркалом булавку в галстуке, и указала зонтиком на раскрытый веер с изображением на нем боя быков, прикрепленный к шкафу.

– Сси, сеньора, – кивнул ей приказчик уже несколько вежливее и, выдвинув ящик из прилавка, стал доставать оттуда сложенные веера и раскрывать их.

Глафира Семеновна отобрала два веера: один с изображением боя быков, другой – с пляшущими качучу гитанами с тореадорами.

– Почем? Сколько пезетас? Сколько сентимиес? – спросила она и, вынув из кармана серебряную пезету, показала приказчику.

Тот тронул пальцем монету, произнес слово «дос» и показал ей два пальца.

– Хорошо… Эти веера я беру. А теперь покажите получше, – продолжала она, подошла к окну и стала указывать на вывешенные на нем веера с кружевами и золотыми блестками.

Приказчик начал доставать другие веера и развертывать их. Подошел другой приказчик и стал помогать ему. Второй приказчик уж вынул из кармана карандаш, писал на бумаге стоимость вееров, отрывал с написанными цифрами клочки от бумаги и клал эти клочки на веера. Глафира Семеновна читала написанное на клочках и говорила:

– Полторы пезеты… две пезеты… три с половиной. Три с половиной пезеты – ведь это немного дороже рубля, если рассчитать по курсу. Боже мой, как это дешево! Николай Иваныч, да ведь это почти даром. Я возьму штук пять-шесть. Ими можно стену комнаты украсить.

И она отобрала еще шесть вееров.

– Но у вас есть и лучше этих, – продолжала она. – В пять пезет… В пять… в десять. Эти все пойдут на стену и для подарков, а я хочу себе… для себя…

Она растопыривала перед приказчиками пальцы одной руки, прибавила другую руку с растопыренными пальцами, тыкала себя пальцем в грудь.

Из ящиков начали выкладываться на прилавок еще веера. На этот раз веера были уже в коробочках. Веера раскрывали и передавали Глафире Семеновне с ценами их на клочках бумаги. К приказчикам присоединилась уж и кассирша и тоже раскрывала веера. На прилавке образовался целый ворох вееров. Глафира Семеновна отобрала еще вееров штук пять-шесть.

Николай Иванович, в это время смотревший в свой французско-испанский словарь, вдруг воскликнул:

– Нашел, как «веера» по-испански! Веер – абаникос.

– Поздно, милый друг. Я уж выбрала, что мне было нужно. После ужина горчица. Теперь уж только рассчитаться за них, – отвечала супруга.

– Да я бы и раньше отыскал это слово, если бы ты раньше мне сказала, как по-французски веер. А как ты назвала этому приказчику-михрютке веер эванталем – сейчас я и стал искать, как эванталь по-испански.

– Иди… Помогай сосчитаться. Вееров я набрала много. Раз, два, шесть, девять, двенадцать, тринадцать. Тринадцать, впрочем, нехорошее число. Вот еще четырнадцатый веер.

– Душечка! Куда ты эдакую уйму? Ведь ты их в десять лет не измахаешь! – ужаснулся супруг.

– Да ведь дешево. Дешевле пареной репы. Четырнадцать. Раз, два, три.

Глафира Семеновна показала приказчикам сначала одну растопыренную руку, потом другую и, наконец, четыре пальца.

– Четырнадцать я знаю как по-испански. Каторзе… – похвастался супруг. – Каторзе, сеньор… каторзе… А вот как веера по-испански – опять забыл. Тьфу ты пропасть! Вот память-то!

– Брось… Они и так отлично понимают.

Приказчики уж писали счет на веера.

Оказалось, что с Глафиры Семеновны следовало за четырнадцать вееров шестьдесят пезет и двадцать пять сиентимесов.

– Однако… – покачал головой супруг, вынимая маленькие испанские кредитные билеты.

– Что однако? – проговорила Глафира. Семеновна. – И всего-то на каких-нибудь двадцать рублей на наши деньги. Но ты считай то, что я тут для себя купила один такой роскошный веер, что у нас в Петербурге за него за один надо тридцать рублей заплатить.

– Ну-ну… уж ты наговоришь! Сессента пезетас. Получайте шестьдесят пезет.

И он передал кассирше деньги, кивнув ей и пробормотав:

– У, чернобровая ведьма! Видишь, как мы поддержали вашу коммерцию! А как, с какой щетиной ты нас приняла-то, черномазая выдра!

Приказчики завертывали веера, уложили их в большую коробку, обвязали веревкой, и один из них понес коробку в экипаж, сопровождая супругов из магазина.

Подсадив Глафиру Семеновну в коляску, он поклонился супругам и произнес:

– Buenos dias, senora… Buenos dias, cabalero[306].

– Ага! Теперь: сеньора и кабальеро! А давеча как? Прощай, шершавый черт! – проговорил Николай Иванович.

Извозчик щелкнул бичом между ушами мула – и экипаж тронулся.

LXXI

Около большого магазина с готовым мужским платьем, на дверях которого висели два испанских плаща (capa) на малиновом и фиолетовом подбое, супруги опять остановили экипаж.

– Куплю себе плащ испанский, – сказал Николай Иванович.

– На что тебе? – возразила было Глафира Семеновна. – И здесь-то их никто не носит, а у нас в Петербурге этим плащом только людей пугать.

– Да мало ли на что. Просто как воспоминание. На что тебе четырнадцать вееров?

– Веера для украшения комнаты, для подарков. А в таком плаще пойдешь по Петербургу, так еще в полицию возьмут.

– Ну, летом на даче раз или два пройтиться можно. Все-таки будут знать, что в Испанию ездил.

Они вышли из экипажа. Глафира Семеновна увидала на окне такого же магазина разложенные яркие полосатые одеяла и сказала:

– Вот разве пару одеял купить, так это имеет смысл.

– Какой? Таскать на плече, как здешние нищие таскают? – тоже возразил супруг.

– Зачем на плече таскать? Покрываться ночью.

В магазине готового платья такая же история, как и в магазине вееров.

– Парле ву франсе, месье? – задан был вопрос встретившему супругов приказчику.

Тот молча отрицательно покачал головой и стал закуривать папироску.

– Может статься, шпрехен зи дейч?[307] – спросил Николай Иванович.

Один из приказчиков фыркнул со смеха и отвернулся.

– Эка деревенщина! – сказала Глафира Семеновна. – Вот тебе и Мадрид. А у нас-то в Петербурге в каждом магазине говорят по-французски или по-немецки.

В магазине были два покупателя. После предложения вопросов о языках и они как-то подозрительно уставились глазами на супругов.

– Совсем дикий народ! – прибавил Николай Иванович и указал одному из приказчиков на плащ, прося жестами снять его.

О цене нечего было спрашивать. Она стояла на ярлыке, пришпиленном к плащу. Крупными цифрами было напечатано: «38 pesetas».

Приказчик в испанских бакенбардах, черный как жук, снял плащ и накинул его на Николая Ивановича. Николай Иванович запахнулся, выставив фиолетовый подбой, и стал позировать перед большим зеркалом. Приказчик достал с полки черную фетровую шляпу с широкими полями и подал ее Николаю Ивановичу, сказав:

– Sombrero, cabalero…

– А! Шляпа? Пожалуй, можно и шляпу… – отвечал тот, надел ее себе на голову и, обратясь к жене, прибавил: – Совсем разбойник я. Теперь только бы испанский нож. Как он называется-то? Наваха, что ли? Да я и нож куплю себе.

Супруга только пожала плечами и проговорила:

– Совсем ребенок, а у самого показывается седина в бороде.

– Все-таки я куплю себе. Был в Турции – купил феску, в Испании нужно испанский наряд и нож купить, – сказал муж.

– Да ведь такой плащ и испанцы-то не носят.

Плащ и сомбреро были куплены. Глафира Семеновна купила себе два одеяла. Приказчики все это завернули и понесли в коляску.

Поехали дальше: извозчик уж не оборачивался и не обращал внимание супругов на попадавшиеся по пути общественные здания, хотя их было несколько. Проехали мимо театра с расклеенными на нем афишами, проехали мимо казарм с смотрящими из окон чумазыми солдатами в одних рубахах. Попался по пути рынок. Стояли ослы с перекинутыми через спину корзинами с глиняной посудой. Бабы-торговки продавали эту посуду. Супруги остановились и купили себе глиняный кувшин с узким горлом.

Вот наконец и церковь, к которой вез их извозчик. Церковь стояла не на площади, а слитно с домами. Через узенький переулок от нее находились казармы, и за воротами дежурили солдаты в шляпах с перьями и в синих пелеринах.

Экипаж остановился у паперти. Извозчик сказал седокам, указывая на церковь:

– San Francisco el Grande…[308]

Церковь Святого Франциска когда-то предназначалась, как Пантеон, для погребения знаменитых испанцев. Она принадлежала монахам, но монастырь очень недавно упразднен, монастырские постройки отняты, и в них помещаются солдаты и военная тюрьма.

Звонили к вечерне, когда подъехали супруги. На паперти множество нищих.

Когда супруги начали осматривать резные двери на паперти, к ним подскочил нищий в кожаных сандалиях, с бородой, в которой запутались луковые перья, и усердно стал рассказывать что-то по-испански, тыкая в резные фигуры дверей, причем несколько раз крестился ладонью. Ему дали медную монету, чтоб он отстал, но он не отставал.

– Как от него чесноком и луком несет! – заметила Глафира Семеновна, морщась. – Алле, алле… – махала она ему рукой.

Это увидал сторож в зеленом сюртуке с синим кантом и нашивками на рукавах, оттолкнул нищего ударом в грудь и, показав ему кулак, сам пошел за супругами, бормоча что-то по-испански. Он распахнул перед супругами занавеску и стал приглашать их войти в храм.

Храм, не представляющий собой ничего величественного снаружи, поражал своей роскошью и великолепием внутри. Художественные мраморные изваяния святых, изображения Мадонны на полотнах заставляли останавливаться перед ними подолгу. Сторож трещал без умолку, но что он говорил, супруги, разумеется, не понимали. Живопись на оконных стеклах также была в высшей степени художественна. Храм имел семь алтарей. Перед одним из них шла служба. Служили три священника, окруженные мальчиками в белых и красных стихарях, но молящихся в храме почти совсем не было. Кое-где стояли на коленях женщины с молитвенниками в руках, по большей части старухи. Исповедальные будочки также были пусты. Если сравнить число молящихся в храме с числом нищих на паперти – последних было вдвое больше.

– Вот тебе и хваленая испанская набожность! – пробормотал Николай Иванович. – А ведь сегодня канун воскресенья. Между тем даже в стихах, которые я тебе читал, плакать на исповеди причисляется к блаженству испанки.

Издавна твердят испанки: В кастаньеты…

– Знаю, знаю… Слышала… – перебила его Глафира Семеновна. – Все это ничего не доказывает. Сегодня будни. Вот завтра, в воскресенье, походим по церквам… походим с утра, во время обеден, тогда, я уверена, дело другое будет. Богомольцев будет много. Ну что ж, домой? Ведь уж пора обедать.

– Пожалуй, поедем.

Они направились к выходу. Сторож протянул руку в виде пригоршни.

– Да мы, братец ты мой, все равно не поняли ничего из твоих разговоров. Впрочем, на, возьми себе на лук и чеснок, – сказал ему Николай Иванович и подал мелкую серебряную монету.

Сторож подбросил монетку на ладони и прищелкнул языком, сделав жалкую рожу.

– Мало? Ах ты подлец! Ведь вот если бы рассказывал нам по-русски – дело другое бы было, а то мы ничего не поняли, что ты стрекотал. Ну вот… возьми еще монетку. Та пусть будет тебе на лук, а эта на чеснок. Ведь и от этого до невозможности разит луком и чесноком, – сказал супруг Глафире Семеновне.

– Ужасти! – отвечала та.

Получив вторую монетку, сторож кивнул головой и поблагодарил, сказав:

– Грасиас, кабальеро.

Супруги садились в экипаж. Их окружила толпа нищих и нараспев выпрашивала подаяния. Некоторые из нищих буквально загородили дорогу, став перед мордой мула. Извозчик ругался и гнал нищих, но они не отходили. Николай Иванович прибегнул к хитрости и, вынув несколько медных монет, кинул их на мостовую. Нищие бросились поднимать монеты. Экипаж тронулся.

Извозчик обернулся на ко`злах и, очевидно, спрашивал, куда ехать.

– Домой, домой… – кивала ему Глафира Семеновна. – Как по-испански «домой»? – спросила она мужа.

– Домой! я вот сейчас справлюсь, – отвечал тот и полез в карман за словарем.

– Не надо, не надо! Я думала, что у тебя выписка есть. Пуэрта-дель-Соль! – крикнула она название площади, на которой была их гостиница.

LXXII

Часы на доме Министерства внутренних дел, стоящем на площади Puerta del Sol, показывали половину седьмого, когда супруги подъехали к гостинице.

– Как раз к обеду приехали, – сказал Николай Иванович, вылезая из коляски. – Посмотрим, чем-то нас здесь накормят. Я ужасно проголодался. Неужели ничего испанистого не подадут?

Он хотел рассчитываться с извозчиком, спрашивал его по-французски, сколько следует за езду, несколько раз повторял слово «комбьян», но извозчик хоть и бормотал в ответ что-то по-испански, понять его было невозможно. Пришлось позвать швейцара. Тот взял у Николая Ивановича из кошелька двенадцать пезет, расплатился за езду и еще возвратил ему полпезеты. Извозчик снял с головы фуражку и поблагодарил с сияющим от удовольствия лицом.

– Да неужели только одиннадцать с половиной пезет за семь часов езды? – удивился Николай Иванович. – Что-нибудь да не так. Мы ездили даже больше семи часов.

– Должно быть, уж так надо. Такая здесь цена, – отвечала супруга.

– Ужасно дешево. Просто даром, – пожал он плечами, подбросил на руке сдачу в виде полупезеты и передал ее обратно извозчику, прибавив: – Возьми пур буар и выпей а-ля рюсс за здоровье русских.

Из экипажа швейцар выгрузил покупки и понес их за супругами.

Вот и подъемная машина. Она подняла супругов в их коридор. В коридоре их встретила черная угреватая пожилая горничная в высокой гребенке и ярко-красной косыночке на шее, передала визитную карточку и долго-долго поясняла что-то по-испански, но что – супруги, разумеется, не поняли.

– Вот тебе и французская гостиница! – пожала плечами Глафира Семеновна. – Ни лакей, ни горничная не говорят по-французски.

Войдя к себе в комнату, Николай Иванович посмотрел на карточку и воскликнул:

– Ба! Да это карточка нашего друга монаха, с которым мы сюда приехали. Стало быть, он был здесь без нас. Вот он написал на ней что-то карандашом… «Бул у Вы с моего млады друг капитен от моря Хуан Мантека, которо хотел я сделать рекомендасион для Вы и Ваша супруга. Капитен Мантека будет на Вас заутра», – прочел он и прибавил: – Стало быть, наш монах Хозе Алварец был не один.

– Ну да… Был с капитаном от моря… то есть с морским капитаном, с флотским, – подтвердила Глафира Семеновна, смотревшая тоже в карточку. – А капитан этот зайдет к нам завтра утром.

– Постой, на обороте еще что-то написано.

Супруг обернул карточку. На обороте стояло:

«Капитен Мантеко есте мой ученик и хотит иметь практик в русский язык».

– Как это приятно, – проговорила Глафира Семеновна. – Капитан, испанский капитан, говорящий по-русски и к тому же молодой. Вот он и будет нашим проводником по Мадриду и все нам покажет. Ну что ж, будем завтра утром ждать.

– Жаль только, что сам падре-то, падре Хозе не обещается к нам завтра зайти, – сказал Николай Иванович. – Добрый и общительный старик.

– Ну его! Обжора и пьяница… – отвечала супруга. – Только и было бы хорошего, что ты с ним напился. И наконец, монах… Ну куда с ним пойдешь? Ни в театр, ни в увеселительный сад… А это молодой моряк, офицер.

В это время в коридоре зазвонил колокольчик. Колокольчик звонил не переставая, и чей-то мужской голос громко кричал: «Комида, комида, кабальерос!»

– Это к обеду звонят. Надо идти… – встрепенулся супруг.

– Переодеваться или не переодеваться к обеду? – задала себе вопрос супруга и тут же прибавила: – Впрочем, для испанцев не стоит.

– Отчего же для испанцев не стоит?

– Да уж какой это народ, если их лакеи тут же за обедом с грязных тарелок соус салфетками стирают и подают их посетителям как чистые. Помнишь, на станции?

Глафира Семеновна припудрила лицо перед зеркалом и сказала мужу:

– Ну, пойдем обедать. Я готова.

Супруги отправились.

Обеденный зал был этажом ниже. В каретку подъемной машины они не садились и спустились по лестнице. Зал был, однако, сверх ожидания, нарядный, светлый. Большой длинный стол посредине и маленькие столы по стене были покрыты чистым бельем и хорошо сервированы. Было много всякой стеклянной посуды у приборов, и у каждого прибора стояло по графину с водой и по бутылке с вином. Обеденная публика особенным нарядом не отличалась. Платья на женщинах были самые простые, так что Глафира Семеновна являлась наряднее всех дам. Мужчины были даже в серых пиджаках. Фрака – ни одного. Только англичанин, выехавший с супругами из Биаррица, был в смокинге, но в красном галстуке и серых брюках. Прислуга служила у стола во фраках, но эти фраки сидели на ней, как на наших факельщиках похоронных процессий, переряженных в большинстве случаев из солдат. Суетившийся у стола старший официант, или тафельдекер, хоть и был, на европейский манер, с карандашом за ухом, но имел обезьянье лицо и обезьяньи бакенбарды при совершенно синем подбородке и синей верхней губе. Для довершения сходства с обезьяной из белых воротничков его сорочки торчала темно-коричневая шея, поросшая густыми волосами.

Начался обед. Николай Иванович налил себе стакан вина, хлебнул, поморщился и отодвинул его.

– Что это у них за вино такое! Пахнет не то москательной лавкой, не то аптекой, а на вкус даже деревянным маслом отзывает.

– Зато даром, – отвечала супруга.

Вино не нравилось не одному Николаю Ивановичу. Сидевший против него англичанин в красном галстуке тоже отодвинул от себя свой стакан после первого глотка, взял винную карту и потребовал себе другого вина. Через две минуты перед ним появилась полбутылка хересу. Потребовал полбутылки и Николай Иванович.

– Хересовая земля, так херес и подавай, – проговорил он. – Но нет, они обезьянничают с французов и подают к столу красное вино, которое у них дрянь-раздрянь.

После супу Глафира Семеновна сказала:

– Суп ничего… есть можно. Только вот клецки их я не решаюсь есть. Кто их знает, из чего они? – Разборчивая на пищу, она сделала гримасу.

– Испанистого бы чего-нибудь, испанистого, – твердил супруг. – А это самый обыкновенный французский суп под русским названием: ложкой ударь – пузырь не вскочит.

– Вот тебе и испанистое. Ешь, – проговорила супруга, когда подали к столу рыбу, и отвернулась, опять сморщив рот.

Это были маленькие копченые камбалы, но не холодные, а подогретые в воде или на сковороде. К ним был подан зеленоватый соус, сбитый из плохого оливкового масла. Две сидевшие наискосок от супругов испанки – пожилая маменька в кружевном фаншоне вместо шляпки и молоденькая дочка, едва вышедшая из подростков, с наслаждением макали в этот соус кусочки очищенной от кожи камбалы и посылали их в рот, но англичанин вяло прожевывал камбалу без соуса, да не мог есть его и Николай Иванович, хотя и попробовал.

– Это и из испанского-то что-то самое распроиспанистое, – сказал он.

– Да ведь ты такого и жаждал, – подхватила супруга.

– Только не на лампадном масле. К тому же тут красного стручкового перцу наполовину подмешано.

– И чесноку. Вон как чесноком разит. Через стол разит.

Супруг отодвинул от себя тарелку и произнес:

– Копченая камбала, впрочем, могла бы быть кстати, если бы она была подана не как обеденное блюдо, а на закуску после водки.

Подали баранину, за бараниной зеленый горошек, потом пирог из толченых орехов с сахаром и с вареньем, донельзя приторный, – и обед кончился.

Кофе все перешли пить в читальню, которая была рядом с обеденным залом.

Выходя из-за стола, Николай Иванович сказал:

– Ни сыт, ни голоден. И дай мне сейчас порцию московской рыбной селянки и телячью котлету с гарниром – без остатка бы съел.

LXXIII

В гостиной, смежной с читальней, кто-то заиграл на рояли. Супруги заглянули туда и увидали, что играла девочка-подросток, обедавшая с ними за столом. Мать ее стояла против нее и умилялась на ее талант. Девочка играла что-то очень грустное. Затем неизвестно откуда появился мулат в бархатном пиджаке нараспашку, широчайших панталонах и широком красном поясе вместо жилета. Когда девочка-подросток кончила играть, мулат сел за рояль, взял несколько аккордов и запел какую-то песню, сильно выкрикивая на верхних нотах. Было скучно. Супруги опять перешли в читальню. Из читальни почти уж все разошлись. Англичанин в красном галстуке писал письмо. Какая-то полная дама перелистывала иллюстрированные журналы, а какой-то лысый старик попросту спал в кресле с потухшей сигарой в руке. Супруги подошли к окну, выходящему на площадь Пуэрта-дель-Соль. На площади, ярко освещенной окнами магазинов, народ кишел. Там было теперь вдвое многолюднее, чем днем.

– В театр какой-нибудь ехать, что ли? – спросила мужа Глафира Семеновна.

– В театр завтра. Придет этот испанский офицер и скажет, в какой театр нам ехать, – отвечал супруг. – А теперь спустимся вниз и побродим по площади, посмотрим в окна магазинов, заглянем в соседние улицы. Ведь мы еще и тридцати шагов не прошлись пешком. Кстати, посмотрим, не распевает ли где кто-нибудь серенаду.

Глафира Семеновна согласилась – и вот супруги на площади.

Та сутолока, та теснота, которые были на площади Пуэрта-дель-Соль, могут поспорить разве только с многолюдием площади Святого Марка в Венеции в вечерние, послеобеденные часы, но на площади Святого Марка привлекает публику музыка, исполняемая военным оркестром, на площади же Пуэрта-дель-Соль имеются только неустанные крики газетчиков, продающих вечерние газеты, продавцов лотерейных билетов, дешевых вееров, спичек и сластей. И здесь, так же как в Венеции, публика не двигается, стоит на тротуарах, окружающих площадь, маленькими группами и дымит папиросами и сигарами. И громкий говор с окончаниями слов на «ас» и «ос» без конца. Испанцы не говорят тихо ни на улицах, ни в кофейных. Они кричат. Большинство окон домов, выходящих на площадь, было отворено, и около оконных решеток стояли мужчины и женщины. Выйдя из подъезда гостиницы, супруги стали протискиваться мимо ярко освещенных окон магазинов с выложенными на них товарами. Кондитерские чередовались через два магазина в третий. Множество лавок с безделушками, фотографиями – и веера, и зонтики без конца. Но вот и ярко освещенная лавка чистильщиков сапог. Она с растворенными настежь дверями. В отворенные двери видно несколько кресел с сидящими на них мужчинами, поставившими свои ноги на скамейки, и около этих скамеек суетятся чистильщики, натирая щетками сапоги. Один из чистильщиков в красной фуфайке, с руками в ваксе, причем кстати замаран и нос, зазывает в лавку прохожих.

– А что: не дать ли и мне почистить свои сапоги? – сказал жене Николай Иванович.

– Да чисть. Мне-то что! – откликнулась супруга.

– Омбрэ! Сапоги!

Николай Иванович поднял ногу и указал стоявшему на пороге лавки чистильщику на свой сапог. Тот моментально схватил его за руку, втащил в лавку и усадил в кресло. Чистильщик завернул панталоны Николая Ивановича и пришел в неописанное смущение. Николай Иванович был не в стиблетах, а в сапогах с голенищами, каковых не только в Испании, но и нигде за границей не носят. Похлопав по сапогу, чистильщик спросил Николая Ивановича что-то по-испански, но тот, разумеется, не понял. Вопрос был повторен, и Николай Иванович пробормотал:

– Черт тебя разберет, что ты городишь! Чисть!

Тогда чистильщик пригласил на совет другого чистильщика. Вдвоем они долго рассматривали сапоги и, должно быть, решив, что сапоги с голенищами могут быть только охотничьими сапогами, взяли и вымазали их салом.

– Стойте! Стойте, черти! Что вы делаете? Чем вы мажете! – закричал на них Николай Иванович, но было уж поздно: оба чистильщика размазывали сало, смешанное с сажей, и по сапогам, и по голенищам.

Он соскочил с кресла, выбежал из лавки к дверям, где его ждала Глафира Семеновна, и кричал:

– Вообрази, душечка, эти мерзавцы испортили мне мои новые опойковые сапоги, вымазав их салом.

Но чистильщик выскочил из лавки, в свою очередь, и закричал:

– Динеро, сеньор![309]

– Как: динеро? Испортил сапоги – да еще деньги просить? Нет, брат, шалить. Ничего ты, арабская морда, не получишь!

– Не спорь. Ведь скандал выйдет. Отдай что следует, – вступилась за чистильщика Глафира Семеновна.

Супруг повиновался и сунул чистильщику мелкую серебряную монету, причем оба смотрели друг на друга зверем и обменялись несколькими ругательствами, один на русском языке, другой на испанском.

– Как теперь мои сапоги будут чистить ваксой, когда они салом пропитаны! – возмущался супруг. – Никакая вакса к ним не пристанет.

– И ништо тебе, – отвечала супруга. – Ну зачем тебе на ночь глядя вздумалось сапоги чистить, когда завтра тебе отлично вычистили бы их в гостинице!

– Просто хотел испанскую жизнь испытать. В магазинах были, в церкви, в ресторане, так как же в лавке чистильщика сапогов не побывать?

– Ну вот и побывал, вот и испытал испанскую жизнь.

Супруги свернули в улицу. Улица эта также была заполонена магазинами, но здесь сутолоки той уже не было, как на площади. Николай Иванович смотрел на окна верхних этажей, где около оконной решетки нет-нет да и появится испанка, и говорил жене:

– Вот и вечер, вот и взошла луна златая, вот на балкон выглядывает подчас и испанка молодая, а как тут испанцу серенаду петь, если такая сутолока на улицах.

– Да ведь, я думаю, серенады-то только по ночам распевают, а теперь только вечер, – проговорила супруга.

– Нет, нам нужно на какую-нибудь пустынную улицу выйти.

– Пойдем на пустынную улицу.

Они свернули во вторую улицу. Здесь магазинов не было. Улица освещалась скудно. Николай Иванович продолжал глазеть по верхам.

– А здесь уж и испанок на балконах не видать. А уж как хотелось бы понаблюдать испанскую серенаду!

Показался маленький сквер. Супруги вошли в него. В сквере парочки. Какой-то повар в белой куртке и белом берете шушукается за кустами с горничной в высокой гребенке и белом переднике.

– Вон поваренок серенаду распевает, – шутя указала мужу Глафира Семеновна.

– Ты шутишь, а я всерьез… – отвечал супруг. – Я сюда, в Испанию, только затем и поехал, чтобы посмотреть, как эти самые серенады… А тут и с гитарой-то никого не видать. Пойдем назад. Должно быть, и в самом деле нужно выйти ночью из гостиницы и отправиться в пустынные улицы, чтобы слышать серенады.

Тем же путем супруги отправились обратно в гостиницу. В улице, прилегающей к площади, гасили огни в окнах магазинов и запирали самые магазины. На площади толпы также уж значительно поредели. И здесь магазинщики тушили огни и запирались. Площадь потеряла половину освещения. Входя к себе в гостиницу, Николай Иванович мурлыкал:

Вот испанка молодая Оперлася на балкон…

LXXIV

– Я ужасно пить хочу, – проговорила Глафира Семеновна, входя к себе в комнату после вечерней прогулки и быстро снимая с себя шляпу и накидку. – Если бы чаю напиться?

– А что ж, я охотно тебе повистую, – ответил супруг. – Самовар у нас есть.

– Но ведь эти испанцы возьмут наш самовар и опять сварят в нем чай, как давеча утром.

– Попробуем сами поставить самовар, не отдавая его прислуге.

– Здесь в комнате? – удивилась супруга.

– А что ж такое? У нас есть наш собственный чай, дорожный чайник, две чашки, сахар.

– А чем растопить самовар?

– Да вон в камине какие-то голики лежат, прутья, щепки, – указал Николай Иванович. – Это по-ихнему называются дрова. Воды в самовар из графинов возьмем. Видишь, нам два графина с водой на ночь приготовили. Вот я сейчас разденусь и поставлю самовар.

Он стал сбрасывать с себя пиджак, жилет.

– Да ведь надымишь, – сказала Глафира Семеновна. – Угару напустишь.

– Зачем же дымить? Мы поставим самовар около камина, и туда все потянет. При самоваре труба есть.

– Ну уж эти медные трубы! Они продаются при самоварах только для украшения, а для дела они не пригодны. Не лучше ли пригласить сюда нашу усатую француженку-распорядительницу и объяснить ей, чтобы она приказала вскипятить в самоваре только воду, без чая?

– Все это ей мы завтра утром объясним. А теперь как ее звать? Позвонишь – явится горничная, ни по-каковски, кроме испанского языка, не говорящая, и ни ты, ни я не будем в состоянии объяснить ей, что нам нужна усатая француженка. Нет, лучше мы уж сами поставим самовар. Когда-то я ставливал.

Николай Иванович взял самовар, стоявший на столе, снял с него крышку и принялся наливать в него воду из большого графина.

– Но где же ты углей возьмешь? – задала вопрос супруга. – Здесь в камине каменный уголь, а он для самовара не годится, – возразила супруга.

– Вот разве что углей-то нет… Ну да я как-нибудь прутьями и щепками растоплю. Ба! – хлопнул супруг себя ладонью по лбу. – Мы затопим камин, и когда щепки и сучья сгорят, то будут уголья – их мы и положим в самовар.

Через минуту камин пылал. Супруги, раздевшиеся, чтобы после чаю лечь спать, сидели друг против друга и ждали, когда камин прогорит. Николай Иванович был в туфлях, покуривал папиросу и рассматривал свои сапоги, сокрушаясь, что чистильщик совсем испортил их, вымазав салом. Вдруг супруга спросила:

– Что это у тебя глаз-то? Это уж другой, не биаррицкий.

– А что? Давеча, когда мы были в сквере, меня комар укусил. Ужасно чешется.

– Да его раздуло весь. Он запух и сравнялся с биаррицким глазом, который ты подбил в Биаррице.

– Да что ты!

Супруг бросился к зеркалу. Действительно, около глаза в нижнее веко его укусил москит, и веко раздуло в большой желвак, начинающий заслонять самое глазное яблоко. Супруга стояла сзади.

– Знаешь, это даже не комар, а что-то другое, – проговорила она. – От комариного укуса так не распухнет. Ведь мы в Испании… здесь эти шпанские мухи. Не укусила ли тебя шпанская муха?

– А что ты думаешь? Пожалуй, что и так… Я чувствую, что пухнет все больше и больше… – тревожно отвечал супруг. – Вот уж подлинно, что на бедного Макара шишки валятся. В Биаррице электрический угорь напал, здесь шпанская муха…

– Ну, положим, что в Биаррице не угорь.

– Батюшки! Да у меня и нос укушен! – воскликнул Николай Иванович. – Видишь, пухнет. Ну что ж это такое! В двух местах. Это когда мы в сквере, в кустах, около фонтана стояли. Шпанская муха… Ведь это черт знает что такое… Пухнет, пухнет. И нос пухнет, – рассматривал он себя в зеркало.

– Но отчего же меня никто не укусил? Ведь я вместе с тобой была… – задала вопрос супруга.

– Вздор. И ты укушена. Покажись-ка, покажись… Да у тебя волдырь на лбу растет.

– Не может быть.

– Посмотрись в зеркало.

Глафира Семеновна взглянула в зеркало и проговорила:

– Боже мой! И то волдырь. И зачем ты меня водил в этот сквер вечером! Сквер, фонтан… Эти поганые шпанские мухи только около сырости и водятся. Ночью около сырости… Я читала, я знаю… Они, как комары, только по ночам и свирепствуют. Ну что мне теперь делать? Тебе ничего, ты мужчина… А я себе красоту испортила. Завтра приедет к нам этот флотский офицер, а у меня рог на лбу.

Она совсем сокрушалась и воскликнула:

– И губа, и губа укушена! Верхняя губа. Вздувает и ее… Ну что тут делать? Ведь к завтра еще хуже распухнет.

– Попробуем, душечка, одеколоном примочить, – предложил супруг. – У тебя есть одеколон?

– Как не быть! Но удивительно, что я не слыхала, когда меня могли эти шпанские мухи укусить.

Глафира Семеновна схватила флакон одеколона и стала примачивать себе укусы.

– Примочи и мне, душечка.

– Поди ты! Отстань… Ты мужчина… Дай мне прежде себя-то сохранить. Ты даже хвастаешься разными синяками и волдырями. Какого-то электрического угря для своего синяка сочинил. Боже мой! Что же это с губой-то! Ее совсем разворачивает. Ну, на что я завтра буду похожа! И лоб, и губа…

Глафира Семеновна была в отчаянии.

– Да не вертись ты около меня! – крикнула она на мужа. – Иди и ставь самовар! Камин уже прогорел давно.

Супруг отправился к самовару. У камина не было ни щипцов, ни лопатки, чтобы достать углей. Угли он придумал доставать имевшейся у них дорожной столовой ложкой, которую привязал на свою трость. Затем, когда угли были наложены, он взял свой сапог, надел его голенище на трубу и принялся сапогом раздувать самовар.

– Совсем как Робинзон Крузо на необитаемом острове! – говорил он про себя. – Ни углей, ни щипцов, ни лопатки, и даже нечем раздуть самовара. Приехали в столицу европейского государства, и в этой столице не знают, для каких потребностей самовар существует. Хвастаются, что знают его назначение, а сами вместо кипятку чай в нем варят. Дикие… Впрочем, и то сказать: уж если Манзанарес за реку считают, то где им знать, на какую потребу самовар надобен!

Вскоре самовар закипел, хотя и наполнил комнату угаром от непрогоревших угольев. Пришлось отворить окна. Николай Иванович быстро распахнул их, остановился у одного из них и, смотря на окна на противоположной стороне, произнес:

– Глаша, смотри… Вон вышла какая-то испанка на балкон и, должно быть, ждет серенады.

– А ну ее к черту, эту серенаду с испанкой! – раздраженно проговорила Глафира Семеновна, продолжавшая примачивать одеколоном губу и лоб. – Из-за отыскивания этих проклятых серенад нас и искусали шпанские мухи. Не мерещись тебе эти серенады – не понесло бы нас в сквер, к фонтану.

– Мне кажется, душечка, что к завтра все это пропадет. Я про укусы… – осмелился заметить супруг.

– Как бы не так. Нет, уж я по укусам наших мошек знаю, что на другой день опухоль всегда больше бывает, а тут шпанская муха. Да закрывай ты окно-то! А то к нам и в комнату эта шпанская мерзость налетит.

Через десять минут супруги сидели друг перед другом за чаем. На столе пыхтел самовар. Теперь уж Николай Иванович примачивал себе на лице укусы москитов, смотрел на вздутую губу жены и говорил:

– И дернула меня, в самом деле, нелегкая потащить тебя в этот проклятый сквер!

Глафира Семеновна слезливо моргала глазами.

– Тебе-то ничего эти укусы. Тебе волдырь под другим глазом даже хорошо для симметрии… – произнесла она. – А каково мне-то!

LXXV

Супруги Ивановы проснулись на другой день довольно рано. Когда Николай Иванович открыл глаза, Глафира Семеновна сидела уже на своей высокой кровати, свеся ноги, и всхлипывала. Он быстро вскочил и тоже сел на своей кровати.

– Что такое, душечка? О чем ты? – испуганно спрашивал он жену.

– О чем! Посмотри, как у меня губа распухла, – отвечала Глафира Семеновна. – Завез ты меня в поганое место, где шпанские мухи кусаются хуже собак. Ну как я сегодня на улицу покажусь? Как к столу выйду! Сегодня опухоль даже больше, чем вчера. А мы к тому же утром должны ждать гостя, флотского капитана.

– Опухоль, Глашенька, скоро пройдет. Об этом не стоит плакать. Ведь у меня тоже глаз запух, запух и нос с одной стороны.

– Ты и я! Разве можно так рассуждать! Ты мужчина, а я женщина. Наконец, этот молодой флотский капитан… Ну что он подумает!

– Да брось ты капитана! Его можно и не принять.

– Знаешь что… уж не послать ли за доктором? Может быть, это даже и не шпанские мухи, а какой-нибудь ядовитый микроб нас искусал.

– Да пошлем, пожалуй… А только я не думаю, чтоб это был микроб. Микроб ведь в нутро залезает, а тут снаружи…

– Так ведь это так у нас в России, а в Испании может быть совсем напротив…

– Да пошлем, пошлем, пожалуй, за доктором, – согласился супруг и стал одеваться.

Одевалась и Глафира Семеновна.

– Умываться ли уж мне? Может быть, эту опухоль мочить вредно? – слезливо говорила она и прибавила: – И зачем мы в такое место заехали! Ни красы здесь, ни радости.

– От холодной воды, я думаю, будет лучше. Всякая опухоль от холодной воды опадает, – дал ответ супруг. – Постой, я первый умоюсь и на себя посмотрю, что выйдет.

Он начал умываться и, плескаясь водой, говорил:

– Приятно… Совсем приятно… Знаешь, даже зуд пропадает, да и опухоль делается как будто меньше. Большое облегчение. Советую и тебе также хорошенько умыться.

– Покажись-ка сюда, – сказала супруга, посмотрела на мокрое лицо мужа, улыбнулась и проговорила: – Эка рожа! Чертей с тебя писать.

– Зачем же так? – обиделся Николай Иванович. – Ведь и я про тебя могу сказать так же… Ведь и у тебя физиономия-то очень подгуляла. А губа совсем коровья…

– Ну-ну… Не сметь этого говорить! В моей губе виноват ты… Ты потащил меня в этот поганый парк отыскивать проклятые серенады. И зачем тебе эти серенады!

– Позволь, душечка… В Испанию приехали – и вдруг серенад не слыхать! Ведь затем только и стремились сюда… А умыться тебе все-таки советую. Я чувствую облегчение.

Начала умываться и Глафира Семеновна.

Минут через десять супруги были в утренних костюмах и звонили в электрический звонок. Вбежал коридорный в пиджаке и в туфлях, поклонился супругам, произнес «буенос диас» и бросился к самовару.

– Постой, постой… – остановил его Николай Иванович. – Мадам сюда пусть придет… Мадам франсез… с усами… Мусташ… – И он показал рукой на усы.

Коридорный, думая, что он рассказывает об укусах на своем лице, качал с сожалением и участливо головой, бормотал что-то по-испански и смотрел на лица то одного, то другого супругов. Николая Ивановича это взбесило.

– Вон! Алле! – закричал он, указывая на дверь и даже топнул ногой.

Коридорный быстро скрылся.

Супруги начали снова звонить. Явилась черномазая горничная. Взглянув на лица супругов, она уж прямо стала всплескивать руками и, тараторя по-испански, восклицала:

– А, сеньора! А, кабальеро! Санта-Мария! Санта-Барбара!

– Чего ты, испанская дура! Чего ты! – закричал на нее Николай Иванович по-русски. – Иди и позови нам хозяйку. Мадам… Понимаешь ты, мадам… Мадам франсез… Алле…

И он даже выпихнул горничную за дверь.

– Что за народ беспонятливый! – проговорила Глафира Семеновна. – Нас турки лучше понимали, когда мы были в Константинополе.

Горничная, однако, привела свою мадам-распорядительницу. Та вошла и тоже ахнула на искусанные физиономии супругов и сообщила, что это «моске» их искусала, то есть москиты.

– Ну пансон, ке се сон муш эспаньоль[310], – сказала ей Глафира Семеновна.

– Нет-нет, мадам… Это москиты, – отвечала ей усатая француженка.

– Е медесен? Фотиль медесен? Доктор?[311]

– Нет-нет, мадам, зачем доктор? Я вас сама вылечу. Нужен уксус… Вы понимаете, уксус. Я сейчас вам принесу.

– Мерси, мерси, мадам… – благодарила ее Глафира Семеновна и прибавила: – И кстати, самовар! Но вот в чем дело…

И тут, насколько могла, она рассказала француженке, что им нужно иметь самовар не с вареным чаем, а только с горячей водой.

– С горячей водой? Сси, сси… А я думала, что вам нужно самовар с чаем, как русские пьют.

– Да русские никогда не делают чай в самоваре, никогда… Пожалуйста, только горячей воды.

Француженка недоверчиво покачала головой, но сказала: «Хорошо, мадам» – и удалилась вместе с горничной, которая унесла самовар.

Через несколько времени француженка вернулась с бутылкой красного уксуса. Она поставила ее на стол и сказала:

– Вот лекарство. Возьмите платок, обмочите его и примачивайте. Tenez, madame… Pardon…[312] – не вытерпела она, схватила полотенце, налила на кончик его уксусу и стала примачивать Глафире Семеновне губы.

– Вот видишь, это какие-то моске нас искусали, а вовсе не шпанские мухи, – говорила Глафира Семеновна мужу. – Слава Богу, что не шпанские мухи… Ведь ты знаешь, что от шпанских мух бывает? Нарывы, волдыри, белые пузыри… Натянет, потом прорвется и долго, долго не заживает. Моске – вот как называются эти букашки. Запиши.

– Записать можно, но я все-таки буду считать, что это шпанские мухи, – отвечал Николай Иванович. – Я так и в письме к Петру Семенычу напишу, когда буду писать в Петербург. Шпанские мухи интереснее, чем какие-то моске… «Сообщаю тебе, что вчера, когда мы вечером прогуливались в сквере, где помещается статуя автора „Дона Кихота“, Сервантеса, на меня и на жену налетела целая туча шпанских мух, которые и искусали нас. У жены до того искусана губа, что походит на коровью губу».

– Не смей обо мне так писать! – закричала супруга.

– Ну про себя. «У меня до того выворотило от опухоли глаз, что он…»

– Пардон, мосье… – перебила его француженка.

Она в это время подошла с полотенцем, смоченным в уксусе, и стала прикладывать его к укушенному и запухшему глазу Николая Ивановича.

– А ведь уксус-то помогает, – сказала Глафира Семеновна. – Я уж чувствую, что опухоль и на губе, и на лбу у меня спадает. Мерси, мадам, мерси… – благодарила она усатую француженку и подошла к зеркалу. – Положительно теперь опухоль меньше. Будем примачивать. Все утро будем примачивать уксусом. А ты? Чувствуешь облегчение? – спросила она мужа.

– Да-да… Превосходное средство, – откликнулся тот. – Но все-таки я всем буду рассказывать, что нас искусали шпанские мухи. Так лучше, интереснее.

В это время горничная внесла в комнату самовар. На этот раз в самоваре был только кипяток. Глафира Семеновна принялась заваривать чай.

Усатая француженка оставила супругам бутылку с уксусом и, тараторя, что примачивание уксусом укусов надо продолжать, удалилась из комнаты.

LXXVI

Супруги Ивановы сидели за чаепитием и примачивали у себя уксусом укушенные москитами места. Было воскресенье. В открытые окна доносился шум с площади Пуэрта-дель-Соль, раздавались крики разносчиков газет и мелких товаров, в церквах звонили к обедне.

– Вот теперь и сиди дома прикованной к креслу из-за этих проклятых укусов, – говорила Глафира Семеновна. – А ведь сегодня, по случаю воскресенья, мы рассчитывали побывать в церквах у обедни. В путеводителе говорится, что здесь, в Мадриде, есть великолепный собор Святого Изидра, церковь Сан-Юсто…

– Да-да… – подхватил Николай Иванович. – Собор непременно нужно осмотреть во время обедни, чтобы видеть здешних богомольцев. Испанки и испанцы вообще народ благочестивый. Мне сдается, что там мы должны увидеть и испанские костюмы.

– Вот видишь. А мы по милости твоей, так как ты сунулся в этот проклятый сквер, сидим дома и маринуемся в уксусе.

– Мне кажется, душенька, что мы уж достаточно намариновались, опухоль спала и в собор можно отправиться.

– Где же спала-то!

Глафира Семеновна подошла к зеркалу и стала себя разглядывать.

– Да, конечно же, от уксуса уменьшилась, – продолжал супруг. – А что осталось, так это может считаться заслугами путешественников. Приехали с севера и все испытали. Даже укусы шпанских мух.

– Ты опять шпанских мух. Тебе ведь сказано…

– Меня никто не разубедит. Я так и буду считать, что это шпанские мухи. Но дело не в этом. Не стоит обращать внимание на наши укусы. Все кончится само собой. Одевайся, и поедем в собор.

– С таким-то кривым лицом? Благодарю покорно.

– Позволь… Кто нас здесь знает? Могут думать, что это наш природный вид – кривые лица, что это так уж от рождения.

– Да я-то этого не желаю. На нас будут смотреть, как на чудищ.

– А пускай смотрят. Плевать мне на смотрящих.

– Ты мужчина, а я женщина.

– Кокетство. Не перед кем, матушка, кокетничать-то. Одевайся, и поедем. От воздуха опухоль может еще больше опасть. Наконец, ты можешь быть под вуалью. А посмотреть нам в праздник испанок в церкви надо, – уговаривал жену Николай Иванович и в доказательство начал декламировать:

Издавна твердят испанки: В кастаньеты звонко брякать…

– Знаю. Надоел со стихами… – перебила его супруга.

– Я к тому, что там причисляется к блаженству испанок «и на исповеди плакать». Вот мы и посмотрели бы их в их блаженстве. А это надо в праздник… Ведь уж следующего воскресенья мы не дождемся и уедем отсюда.

– Еще бы дожидаться! Я думаю даже завтра бежать из этой Испании! – воскликнула Глафира Семеновна. – Ну что здесь хорошего? Обезьянничанье с Парижа – вот и все.

– Нужно все-таки, душечка, проехать куда-нибудь в провинцию и там посмотреть.

– Никуда я больше не поеду. Вон отсюда… Домой… Лучше же в Париже пожить на обратном пути. Завтра куплю себе хороших испанских кружев – и довольно Испании.

Она оставила примачивание уксусом и стала пудриться. Супруг опять приступил уговаривать ее.

– Если уж твое такое решение, чтобы непременно завтра или послезавтра уезжать, то тем более нам нужно торопиться осматривать Мадрид. Ведь мы еще не были в знаменитой картинной галерее. Сама же ты мне рассказывала, что здесь, в Мадриде, древние из древнейших картин.

– Да, я читала в путеводителе, что по старинным картинам здешний картинный музей первый в мире. Мы его завтра и осмотрим. От пудры-то лучше как будто бы, – прибавила она, смотрясь в зеркало.

– Вот видишь. Стало быть, и можно ехать в собор, – подхватил муж. – Картины завтра, а собор сегодня. Вечером куда-нибудь в театр. Ну, одевайся, Глашенька. Под вуалью опухоль не будет заметна.

Он потрепал ее по плечу.

– А флотский капитан? Ведь мы должны его ждать, – сказала Глафира Семеновна.

Она уж начала сдаваться.

– Не приедет же к нам флотский капитан спозаранка, – отвечал Николай Иванович. – Он светский человек все-таки, капитан. А явится, по всем вероятиям, после завтрака. Завтракать же мы будем здесь, в гостинице.

– Однако монах написал на карточке, что капитан приедет к нам утром, – заметила Глафира Семеновна. – Вот я из-за чего…

– Ну, тогда мы скажем в гостинице, чтобы он подождал нас, если приедет раньше, чем мы вернемся. Тогда и позавтракаем вместе с ним.

Глафира Семеновна взяла вуалетку, накинула себе на лицо, посмотрела в зеркало и произнесла:

– Ну, пожалуй, поедем в собор. Сквозь вуаль-то опухоль не очень заметна.

– Так одевайся скорей! – встрепенулся Николай Иванович.

Через четверть часа супруги ехали в экипаже в собор Сан-Изидро.

Мадрид сиял солнечным утром. Окна в домах везде были отворены настежь, и из-за проветривавшихся и сушившихся детских перинок, одеял и принадлежностей костюма выглядывали бюсты мужчин и женщин. Воскресный день сказывался и в многолюдии около винных лавок с вывесками «Venta». За столиками, выставленными около этих лавок, невзирая на утро, бакенбардисты в фуражках без околышков и в широкополых сомбреро играли в карты и в домино, попивая вино. Выглядывавшие через балкон молодые женские головы имели в косах по яркому цветку. На ступеньках подъездов сидели ребятишки. На углах улиц также виднелись группы дымящих папиросами мужчин, но испанского костюма ни на ком видно не было. Пиджаки и пиджаки.

Вот и собор Сан-Изидро – сероватый, облупившийся, не поражающий ни своей архитектурой, ни роскошью отделки. Что-то ветхое и к тому же запущенное, с колоннами, засиженными голубями. Нехозяйственное отношение к храму видно даже на ступенях, ведущих на паперть. Каменные ступени местами расшатались, и трещины заполнены грязной землей, образовавшейся от пыли. Перед папертью и на паперти полчища нищих. Когда супруги выходили из экипажа, двое нищих подвезли к ним в тележке третьего – расслабленного, голые руки и ноги которого были выставлены из тележки и висели, как плети.

Вот и внутренность собора. Она также поражает своим серым цветом, хотя алтари и позлащены. Шла месса. В главном алтаре служили соборне. Первенствовал архиепископ, окруженный множеством духовенства и мальчиков-причетников в белых, красных, голубых и фиолетовых стихарях. В пении чередовались два хора – бородатых монахов и мальчиков в стихарях. Величественно гудел орган, но молящихся совсем было мало, а мужчины почти совсем блистали своим отсутствием. Скамейки перед алтарем были более чем наполовину пусты. Молодых женщин очень мало было видно. На скамейках помещались с черными молитвенниками пожилые женщины в кружевных головных уборах и старухи, повязанные темными шелковыми платками концами назад, как повязываются наши русские бабы. Помимо скамеек, видны были и так молящиеся, стоявшие отдельно по каменным плитам на коленях, но их можно было в одну минуту пересчитать. Два-три старика молились, стоя около колонн, прислонясь к ним, с закрытыми глазами и открытыми молитвенниками. Бродили по храму десять-двенадцать девочек и подростков попарно и в одиночку, выбирая места, где бы им присесть.

– Боже мой, как пусто! – воскликнул Николай Иванович. – А ведь сегодня воскресенье. Что бы это значило, что так пусто? Неужели так всегда? Смотри, ведь архиерейское богослужение происходит. Вон набольший-то в какой шапке служит, – указал он жене. – Орган… прекрасное пение… парадная служба – и так мало народа. Ведь испанцы славятся благочестием. Где же их хваленая набожность?

– Да уж, право, не знаю, – отвечала Глафира Семеновна и, взглянув на мужа, спросила: – Опухоль на губе у меня не особенно заметна?

– Даже вовсе не заметна. Но послушай, милый друг, значит, это все наврано про испанскую религиозность. Ты посмотри: и исповедальные будки пусты.

– Стало быть, наврано.

– Но стихи-то, стихи-то!

Под ножом вести интрижку И на исповеди плакать – Три блаженства только в жизни.

– Брось. Надоел ты мне этими стихами, – проговорила супруга.

LXXVII

Когда супруги входили в подъезд своей гостиницы, швейцар подал им визитную карточку и сказал по-французски:

– Молодой морской офицер вас дожидается. Он поднялся в столовую.

– На карточке стояло: «Juan Manteca».

Глафиру Семеновну передернуло.

– Боже мой! Как же я с лицом-то?.. – проговорила она. – Я не могу прямо в столовую идти; я должна подняться к себе в комнату, поправиться, подпудриться.

– А мне отправляться в столовую и знакомиться с капитаном? – спросил супруг.

– Иди… Или нет… Лучше мы с ним вместе познакомимся…

– Не принять ли нам его лучше у нас в комнате? Туда можем и завтрак спросить.

– Да пожалуй, что так будет лучше. Я опущу немножко шторы, и опухоль на губе не будет так заметна, – отвечала супруга. – Впрочем, завтракать у нас тесно, стол маленький. Сядем в подъемную машину и поднимемся к себе, а там уж решим, как нам быть.

Вагонетка асансера подняла их в третий этаж. Вот они и в своей комнате.

– Надо же случиться, что перед самым знакомством с новым человеком у меня на губе эдакая неприятность! – досадливо говорила Глафира Семеновна, снимая с себя шляпку и хватаясь за пудровку.

– Да что тебе, целоваться с ним, что ли! Стоит ли так убиваться!

Она обернулась к нему, вся вспыхнув, и произнесла:

– Как это глупо! Целоваться… Ты очень хорошо знаешь, что о людях судят по первому впечатлению, а у меня губа Бог знает на что похожа. А уж твоя физиономия… Это не лицо, а…

– С моего лица ему не воду пить.

– Глупо и глупо. По`шло. Прошу оставить эти выходки.

– Так что ж мне – идти в столовую, знакомиться с капитаном и приглашать его сюда? – спросил Николай Иванович.

Глафира Семеновна хотела что-то ответить, но раздался стук в дверь.

– Боже мой! Может быть, это он! – воскликнула она, быстро спрятала пудровку и сказала: – Антре.

Вошла усатая француженка-распорядительница и с улыбочкой проговорила по-французски:

– Молодой морской капитан желает вас видеть. Он говорит, что карточка его передана вам через швейцара.

– Просить или не просить? – спрашивал жену Николай Иванович.

– Да конечно же просить! – отвечала супруга. – Только опусти поскорей немножко шторы. Опусти наполовину. Уй, уй, ву атандон мосье ле капитен[313], – кивнула она француженке и сама бросилась помогать мужу опускать шторы.

Через две-три минуты в комнату вошел офицер в морской форме испанского флота, совершенно схожей с формой наших морских офицеров, за исключением погонов, вместо которых на плечах были маленькие кругленькие золотые бляшки величиной с серебряный рубль. Это был еще почти молодой человек, брюнет, с короткими густыми волосами, засевшими щеткой, с смуглым лицом и испанскими узенькими бакенбардами, идущими от виска к углу челюсти. Придерживая около кортика свою треуголку, он поклонился и спросил по-русски:

– Имею честь глядеть на господин и госпожа Иванов?

– Точно так-с, – ответили в один голос супруги, причем Глафира Семеновна прикрыла свою укушенную губу платком.

– Хуан Педро Франциско Себастьян де Мантека… – проговорил офицер и еще раз поклонился.

Глафира Семеновна, все еще придерживая платок около губы, протянула ему руку и, указывая на стул, сказала:

– Прошу покорно садиться.

Все сели. Капитан опять начал:

– Друг мой и учитель отец Хозе Алварец послает от он своя поклон. Мы були здесь, и он хочел сделать рекомендацион до ваш экселенц, но…

– Знаю, знаю… Мы получили карточку падре Хозе и ждали вас, – перебил его Николай Иванович.

Капитан сделал еще поклон, сидя, и продолжал:

– Я лублю русски… Я учаю русски язык от падре Хозе, но я совсем не видаль русски люди. Я очень рада, что теперь виду русски люди.

– И нам очень приятно познакомиться с испанцем, говорящим по-русски, – был ответ.

– Я тоже рада иметь практик в разговор с настоящи русски люда. Я… я очарован от мадам экселенц и ви.

При слове «экселенц» Николай Иванович важно поднял голову и поправил галстук. Затем он открыл портсигар и протянул его капитану.

– Курить не прикажете ли, капитан? Вот русские папиросы, – сказал он.

– А! Добре… Я рада… Я не курил… Я не видал русска табак… Я бул в Америке… Я бул в Япония… Я бул Китай… Бул в Англия… и не… не… не бул в Руссия… Хочит ни испаньольски сигарет? Добри сигарет.

Он взял папироску из портсигара Николая Ивановича и раскрыл свой портсигар с папиросами, но не закуривал и спросил Глафиру Семеновну:

– Станет от мадам экселенц… пермисион?

Он заглянул к себе в шляпу, на дно ее, и сейчас же перевел французское слово «пермисион» на русское, произнеся: «позволени».

– Пожалуйста, пожалуйста, курите. Я давно уже обкурена моим мужем.

Тут Николай Иванович успел заметить, что в треуголке у капитана маленький листок бумаги с написанными на нем русскими словами, куда капитан и заглядывает в трудные моменты разговора.

Капитан закурил папиросу, затянулся и сказал:

– Добр табак. Вы, экселенц, из Петерсбург?

– Из Петербурга, из Петербурга…

– О, как я хотит видеть Петерсбург! О, как я хотит видеть Москва!

Капитан торжественно поднял правую руку кверху и спросил супругов:

– Петерсбург больше добр, как Мадрид?

– У нас громадная река Нева, а здесь этот самый Манзанарес… Наконец…

Николай Иванович искал выражений, чтобы не обидеть испанское чувство, но капитан при слове «Манзанарес» махнул рукой и воскликнул:

– О, Манзанарес! Это, это… – Он сделал гримасу.

– Да и я скажу, что Манзанарес стоит в собаку кинуть. Охота вам упоминать об нем в географиях! У нас в Петербурге река Мойка лучше. А Мадрид город хороший… Только вот москиты эти самые… Вуаля… Вот… – И Николай Иванович указал пальцем на опухоль под глазами. – Это Биарриц… Электрический угорь, – дотронулся он указательным пальцем до одного глаза. – А это Мадрид… москиты.

– И меня изукрасили в губу ваши москиты, – прибавила Глафира Семеновна и отняла от губы платок.

– Москес? – воскликнул капитан, всплеснув руками, и покачал головой. – Надо масло от… от… от камфор…

– Камфарное масло? – оживленно заговорила Глафира Семеновна. – Да-да, это прекрасное средство, а мы, вообразите, по совету здесь, в гостинице, уксусом примачивали. Уксус… Винегр…[314] – прибавила она. – Послушай, Николай Иваныч, надо сейчас же послать в аптеку за камфарным маслом…

– Вуй, вуй… Господин капитан, экриве[315] для аптеки… пур фармаси… Камфарное масло. Напишите по-испански, как камфарное масло называется, а мы пошлем.

Николай Иванович протянул капитану свою записную книжку и карандаш. Тот написал.

В коридоре звонили, и мужской голос что-то кричал.

– Это к завтраку звонят, – сказала Глафира Семеновна. – Капитан… вы наш гость… Позвольте нам предложить вам позавтракать с нами.

– Дессаюно[316] – по-вашему… по-испански… – подхватил Николай Иванович.

– Сси, сси, экселенц, – улыбнулся капитан, поклонившись. – И я знай по-русска: заутракт, обиед, полдник, уж… уж… ужан… ужин. Благодару… Я голоден… Я хочу кусать.

Глафира Семеновна приглашала капитана жестом отправляться завтракать.

Он подал ей руку, и они пошли.

LXXVIII

Завтрак прошел довольно оживленно. Николай Иванович хотел непременно угостить капитана Мантека русской водкой, но таковой в гостинице не оказалось. Ему предлагали джин, виски, но он от всего отказался и спросил бутылку самого лучшего хереса.

– Самого лучшего, капитан. Переведите им по-испански.

Капитан перевел. Официант поклонился и ринулся исполнять требуемое.

– Постойте… – удержал официанта за рукав Николай Иванович. – Как же это вы русской водки вдовы Поповой или купца Смирнова не держите! – выговаривал он официанту. – Теперь русскую водку везде за границей держат. Держите джин, виски, а русской водки нет. Россия – эдакое громадное государство, водкой славится, а вы водки не держите.

Официант стоял выпуча глаза и слушал, разумеется ничего не понимая.

– Капитан, переведите, пожалуйста, этому лакею, – закончил Николай Иванович.

Капитан, насколько мог, перевел.

За хересом беседа сделалась оживленная. Она велась на русском языке с примесью французских слов. Капитан, уже не стесняясь, вынул из кармана маленькую рукописную книжечку словаря общеупотребительных русских слов и фраз и то и дело прибегал к ней. Очевидно, желание научиться говорить по-русски было у него страстное. Он то и дело повторял:

– О! я очень рада, что имею практик говорить русски язык с хороши луди.

Говорил он по-русски все-таки лучше своего учителя падре Хозе Алвареца. Тот, как профессор всех славянских наречий, путал с русскими словами слова польские, болгарские, сербские и чешские; капитан же, изучая только русский язык, употреблял исключительно русские слова.

Как и падре Хозе Алварец, капитан, расспрашивая супругов о России, задавал вопросы: ходят ли по улицам в Петербурге белые медведи, едят ли казаки сальные свечи, можно ли в Москве ходить летом без шубы и т. д.

Наконец капитан спросил супругов:

– Где ви бил на Мадрид? Что ви видел на Мадрид, экселенц?

– Мы ездили по городу и осматривали его, были на Прадо, в парке, побывали в двух церквах, – отвечала Глафира Семеновна.

– В кролевски музеум бил?

– Нет, – сказал Николай Иванович. – Да что там такого особенного-то? Старинные картины.

Капитан покачал головой и сделал большие глаза:

– Ах, это перви музеум в весь мир! Рубенс, Ван Дик, Рафаэль, Корреджио, Тинторет, Тициан, Рибера, Веласкес, Поль Веронез…

– Довольно, довольно… Ну тогда поедем смотреть.

– Сейчас после заутрак поедем смотреть. Это перви, самы перви музеум!

– Я говорила тебе, что здешние картины славятся на весь мир, – заметила мужу Глафира Семеновна. – В путеводителе об этом музее несколько страниц напечатано. Непременно надо ехать, а то сочтут за диких.

– Да поедем, поедем. Разве я препятствую? А я думал, что капитан покажет нам какой-нибудь увеселительный кафешантан, где испанские танцы.

– Сси, сси, – подхватил капитан. – Танцы в вечер, а в день – музеум. Мы пойдем на ноги… Это нет далеко, экселенц.

– Да мы знаем, знаем, где это. Нас извозчик подвозил даже к подъезду, но мы не пошли туда, а поехали осматривать город, – проговорила Глафира Семеновна.

– Перви в мир, экселенц, первый в мир.

Капитан торжественно поднял кверху указательный палец.

– Послушайте, капитан, не зовите мужа «экселенцем», – продолжала она.

– Да-да… Зовите попросту по-русски – Николай Иваныч. Так лучше, – подхватил супруг.

– Николай Иванич… – повторил капитан.

– Да-да… Это по-русски. Я – Николай, отец был Иван, стало быть, Николай Иваныч. Так и вас мы будем звать. Вы Хуан. Это по-русски, кажется, Иван?

– Иван, Иван, – ответил капитан, кивая.

– А отца вашего как звать?

– Мартин Педро…

– Ну вот и отлично. Будем вас звать Иван Мартынычем. Пожалуйте, Иван Мартыныч, по рюмочке хереску. А то херес-то высохнуть может, – предложил капитану Николай Иванович.

– Сси, сси… Будь здрав, Николай… – Капитан поднял рюмку и запнулся.

– Иваныч, Иваныч… – напомнила ему Глафира Семеновна.

– Иванич!.. Николай Иванич… Буди здрав, мадам Иванов!

Они выпили, чокнувшись.

– Скажите, пожалуйста, Иван Мартыныч, отчего мы здесь не видим совсем испанских костюмов? А мы приехали в Испанию смотреть костюмы испанские, танцы испанские, серенады испанские, – задал вопрос Николай Иванович.

– На Мадрид нет испански костюм. – Капитан отрицательно покачал головой, сделал отрицательный жест рукой.

– Отчего?

– На Англия нет костюм национал, на Франция нет костюм национал, и на Испания нет. Мода хотят. На провинция есть мало. Иди на Севилья, на Гренада – есть мало. На Гренада и танц, на Гренада и серенада. Но мало, очень мало. Все модна костюм хотят. Танц качучи не лубят, а лубят вальс.

– Ну, поди ж ты! А мы, Иван Мартыныч, только из-за испанских нравов сюда и приехали, – сказал Николай Иванович. – Думали, испанские костюмы, испанские танцы.

– Берите дорага на Севилья – там есть мало.

– А от Мадрида до Севильи сколько ехать?

– Одна день.

– Фю-фю-фю! Это, значит, столько же, сколько от Биаррица до Мадрида? Нет, домой… Поедем отсюда домой. Довольно с нас и Мадрида. Вот знаменитых художников-то посмотрим, так день-другой помотаемся, да и в путь. Правильно я, Глафира Семеновна?

– Мне самой здесь надоело. В особенности эти москиты проклятые.

Супруга указала на укушенную губу, около которой все еще держала носовой платок.

– Скажите, капитан, можем мы видеть теперь ваш знаменитый бой быков? – спросила она.

– В осень нет бой биков… Бики – весна, бики – лето, – был ответ.

– Вот видишь, даже и боя быков теперь в Мадриде нет, – обратилась она к мужу. – Лучше же уехать отсюда и пожить несколько дней в Париже.

Капитан стрельнул своими большущими глазами в сторону Глафиры Семеновны и сказал:

– Едем, мадам Иванов, к нам в Барцелона. Там есть мало испански костюм.

– В Барцелону-у? – протянула мадам Иванова. – А вы разве не в Мадриде живете?

– Я есмь морски офисье и не могу жить на Мадрид, где нет море, – отвечал капитан.

– Да-да… И то… Насчет воды-то у вас в Мадриде действительно подгуляло.

– Барцелона – порт. В Барцелона есть море. Я покажит ваш наш… наш… – Капитан запнулся и стал искать в книжке нужное сему слово.

– Корабль… – подсказала Глафира Семеновна.

– Сси, сси, сеньора… Корабль… Заутра мы здесь, Мадрид, а вторник едем на Барцелона… – звал капитан. – Едем, Николяй… Иваныч.

– Нет, капитан, спасибо. Из-за одного какого-нибудь костюма тащиться в Барцелону – не стоит овчинка выделки. Мерси.

– Море… Корабль от испански флот. Железни дорога одна: на Париж, на Барцелона. Барцелона мало направо с дорога. Вот дорога – вот Барцелона. – Капитан стал показывать пальцем на тарелке.

– Понимаю, понимаю. Барцелона по пути. Надо только в сторону свернуть.

– Сси, сси, кабальеро.

– Но где же вы учитесь у падре Хозе русскому языку? – спросила Глафира Семеновна.

– В Барцелона. Хозе Алварец от Барцелона.

– Понимаю, понимаю. Так и есть. Когда мы ехали сюда, в Мадрид, он сел на половине дороги. Теперь понимаю. Он ехал из Барцелоны.

– Сси, сеньора, сси… – кивнул капитан и, так как завтрак был уже кончен, херес выпит, он поднялся из-за стола и сказал: – Есть время ехать на музеум. Благодару, экселенц, за завтрак. Благодару… – Он прижал руку к сердцу.

– Что ж, поедем посмотрим на картины, – сказал Николай Иванович супруге.

LXXIX

В королевский музей – галерею картин старинных мастеров разных школ – супруги Ивановы отправились пешком. Капитан Мантека сопровождал их. Они шли трое вряд, имея в середине Глафиру Семеновну, которая то и дело задевала капитана по треуголке своим зонтиком. Расстояние было невелико. Они прошли мимо памятника Сервантесу, мимо театра, и вдали показался королевский музей. Здание музея нельзя сказать, чтоб поражало своим величием и роскошью. Оно имеет форму буквы П с портиком внутри, к которому ведет наружная гранитная лестница, разветвляясь на две у первой площадки и сходясь снова в одну на второй.

– Эта музеум есть испански гордость, – сказал капитан, когда они подошли к самому зданию. – Две тысячи и двасто картины. Сорок шесть картины от Мурильо, шестьдесят шесть от Рубенс и шестьдесят четире от Веласкес.

– Вы, должно быть, большой любитель живописи, капитан, что даже помните, сколько чьих картин имеется в музее, – заметила Глафира Семеновна.

– Сси, мадам… Да… Я лублу. Я сам пишу картины.

– Ах, даже и сам художник! Вот это прекрасно.

– Сси… – продолжал капитан. – Но я вчера сказал мой учитель падре Хозе: я будет чичероне для мадам Иванов – и я есть чичероне. Я вчера читал каталог, я имей каталог. – Капитан хлопнул себя по боковому карману.

– Как это любезно с вашей стороны! Мерси. – Она протянула ему руку, и он крепко пожал ее.

– Вы вот нам, Иван Мартыныч, сегодня вечером насчет каких-нибудь увеселений-то почичеронствуйте. Испанское пение, испанские танцы, – проговорил Николай Иванович.

– Сси, сси… Ви хотит видеть наши испански гитана… танц от гитана – качуча, танц фанданго – ви будет видеть, экселенц! А теперь – Рубенс, Веласкес, Мурильо.

– Спасибо, спасибо. Картин-то и у нас дома много, а вот испанские танцы эти… Но и картины посмотрим. Посмотрим, какой такой Рубенс бывает, – продолжал Николай Иванович, взбираясь по каменной лестнице к портику музея. – Посмотрим. Про Рубенса этого самого я много слыхал, а видать не видал. У меня есть приятель один в Петербурге – Василий Тихоныч Заклепкин, богатый подрядчик по строительной части, так вот все Рубенсов-то этих самых по мебельным лавкам ищет, между старой мебелью. Нашел тут как-то в Андреевском рынке, купил за пятнадцать рублей и в восторге. Вещь, говорит, пятьсот рублей стоит. Да ты знаешь его, Глаша… В парике он и с орденом всегда.

– Ну что ты врешь! Можно ли Рубенса за пятнадцать рублей купить! – насмешливо отвечала супруга.

– Купил. Ну не за пятнадцать рублей, так за двадцать пять. Ведь всякие Рубенсы тоже есть. Да не всякий им и цену знает. А тут продавал простой мебельщик, торгующий старьем.

Они поднялись на портик и остановились. Капитан обернулся и с высоты указывал на расстилавшийся перед ними вид.

– И еще слышал я про Рубенса… – продолжал Николай Иванович. – Я знаю, что этим Рубенсам цена большая, но не всякий их понимает.

– Ты посмотри, вид-то какой отсюда прелестный! – указала ему, в свою очередь, супруга.

– Да что мне вид! Так вот про Рубенса-то. Въехал будто бы один художник к хозяйке на квартиру… Комнату снял… А у ней в комнате старинная картина… Глядь, а это Рубенс. Он к хозяйке… «Не продадите ли вы мне эту картину?..» – «Отчего же, говорит». – «Цена?» – «Дадите, – говорит, – красненькую, я и довольна буду». Купил, а вещь-то потом за три тысячи продал, правда или нет – не знаю. А тот-то, кому он продал…

– Ну пойдем, пойдем смотреть картины. Капитану это вовсе неинтересно, что ты рассказываешь, – перебила мужа Глафира Семеновна.

Они вошли в полукруглый вестибюль, из которого шли две лестницы – направо и налево, а в глубине были три двери в галереи. Швейцар тотчас же отобрал у супругов палку и зонтик и взял даже кортик у офицера. За вход бралось по одной пезете с персоны. Швейцар был в то же время и кассиром, продав им билеты.

Вот и галерея картин, узкая, длинная, очень плохо освещенная, с сильно спертым воздухом. Пахнет чем-то затхлым с примесью запаха красок, которыми списывают здесь копии многочисленные художники и художницы. Перед некоторыми полотнами расположились по двое, по трое копировальщиков со своими мольбертами, картинами и ящиками красок. Женщин больше, чем мужчин. Есть мальчики и девочки-подростки. И они копируют. Несколько человек закусывали, когда супруги, в сопровождении капитана, вошли в галерею. Одна девушка, очень недурненькая блондинка, в черной шерстяной юбке и голубой клетчатой шелковой рубашке, ела белый хлеб и приправляла его солеными оливками, доставая их по штучке из стакана. Мужчины большей частью в легоньких шапочках на головах, один был повязанный по-бабьи красным фуляром, а один в турецкой феске с кистью.

Первое, к чему капитан подвел супругов, были столы удивительной по своей тонкой работе каменной мозаики. Капитан умилялся на каждую деталь, показывая их. Глафира Семеновна, подражая ему, охала и восклицала:

– Ах, как это прелестно! Ведь это все из камешков выпилено и вставлено. Николай, смотри.

Но тот позевывал и отвечал:

– Я, матушка, ужасно пить хочу. После хереса это, что ли? Капитан, а здесь нет буфета, чтобы выпить что-нибудь? – обратился он к их проводнику.

– Какой же здесь может быть буфет! Ну чего ты бредишь! – отвечала супруга. – Ведь это же картинная галерея, все равно что наш Эрмитаж в Петербурге. А разве у нас в Эрмитаже есть буфет!

– Однако вот люди сидят, едят и пьют. Вот какой-то франтик винцо попивает даже прямо из горлышка бутылки!

– Так ведь это они с собой принесли. Они здесь работают, списывают.

– А у публики аппетит раздражают.

Начались картины.

– Рубенс! – воскликнул капитан, указывая на большую картину.

Николай Иванович поднял голову. Перед ним было изображение Георгия Победоносца, поражающего дракона. Он прищурился, посмотрел на картину в кулак и произнес:

– Так вот какие Рубенсы-то бывают! Что же, разве для знатока… А то, откровенно сказать, ни красы, ни радости. Просто старая картина.

– Да, стара, очень стара картина, но вы посмотрите, какой экспресион! – кивал на картину капитан.

– Я вижу, вижу, Иван Мартыныч. А только о Рубенсе я больше иначе воображал, потому разговор уж очень большой о нем.

Глафира Семеновна подошла к мужу и шепнула:

– Брось. Что ты перед капитаном серое-то невежество разыгрываешь! Все на Рубенса восторгаются, а ты Бог знает какие слова говоришь.

– Что ж, я это чувствую… – отвечал супруг. – Я говорю только, что очень старые картины. Старая, но хорошая, хорошая, – поправился он.

– Рубенс жил в шестнадцатый сьекль… – сообщил капитан.

– Боже мой, как давно! В шестнадцатом столетии! – проговорила Глафира Семеновна. – Надо тоже удивляться и тому, как могла так сохраниться картина с того времени.

Далее шли два портрета Тинторе〈тто〉, большая картина Рибалта – святой Иоанн и святой Матфей, картина Жоанеса, изображающая Аарона.

– Удивительно, удивительно, как все сохранилось! – повторяла Глафира Семеновна.

– Шестнадцати сто-ле-ти… – рассказывал капитан. – Но есть и пятнадцати столети. Это Тициан… Он жил в Венеция в пятнадцати столети… четыресто лет.

– В сухом месте картины стояли, ну и сохранились, – рассуждал Николай Иванович. – Удивительного тут ничего нет. А вынеси-ка их на чердак или в подвал, ну и кончено…

Перед портретами королев Бурбонского дома он, однако, удивлялся костюмам того времени, указывал жене и говорил:

– А ведь платья-то дамские теперь уж, стало быть, на старинный фасон начали шить. Вон какие стоячие воротники тогда были, и теперь стоячие пошли. И буфы на рукавах, стало быть, старомодный фасон. Вон какие буфы! А ведь это, поди, тоже шестнадцатого века. Капитан! Из которого это столетия? – обратился он к капитану, указывая на портрет.

– Пятнадцати… Это Тициан… – был ответ со стороны капитана. – Поль Веронез! – воскликнул он вдруг восторженно и улыбаясь.

Начался ряд женских портретов Поля Веронеза. Далее капитан остановил внимание супругов на картине того же мастера «Венера и Адонис».

LXXX

Прошли мимо целого ряда картин испанской школы. Капитан умилялся перед потемневшим «Прометеем» Хозе Рибера, несколько раз переменял места, указывал Глафире Семеновне на достоинства картины, сбивался с русского языка на испанский и говорил без конца, забывая, что она не понимает его речи. Но она, желая угодить капитану и чтобы не показаться невежественной, делала вид, что понимает его речь, и восклицала:

– Ах, какая прелесть! Ах, как это живо!

– Чего тут прелесть! Краски вылиняли, закопчено, а она: «прелесть»! – проговорил Николай Иванович, зевая.

– Веласкес де Сильва! – торжественно поднял руку капитан перед портретом короля Филиппа Четвертого. – Вы посмотрит, мадам, какой экспрессия!

– Да-да-да… – шептала Глафира Семеновна.

– Хозе Леонардо! – остановился капитан перед военной картиной этого художника и даже схватил Глафиру Семеновну за руку повыше кисти.

– Восторг! – прошептала та, закатывая глазки.

Но муж ее уже окончательно скучал, торопил спутников и говорил:

– Не застаивайтесь, не застаивайтесь… хорошенького понемножку.

Когда же начались картины Мурильо, то он на них уж и не смотрел, а стал наблюдать за работой какой-то молоденькой копировальщицы в кокетливо надетой красной испанской фуражечке, пришпиленной к косе бронзовой шпагой.

Начались картины итальянской школы. Капитан начал читать Глафире Семеновне чуть не лекцию об этой школе.

– Итальянска схола имеет много делени, мадам Иванов, – говорил он, заглядывая в каталог. – Схола от Венеция, схола от Флоренца, схола от Болонья, схола от Неаполи, схола от Парма и схола от Ром.

– Про какой такой ром вы ей рассказываете, капитан? – подвернулся к ним Николай Иванович. – Разве ром – испанское вино? Ведь ром, кажется, ямайский. Ямайка…

– Чего ты суешься? Чего ты ввязываешься в разговор, не узнав, в чем дело! – накинулась на мужа Глафира Семеновна. – Разве у нас о вине речь! Только конфузишь меня перед капитаном.

– Однако я слышал, что капитан в разговоре про ром упомянул.

– Капитан ошибся! Нужно было сказать по-русски «Рим», а он сказал по-французски «Ром».

– Да-да-да. Рим-то ведь по-французски Ромом называется. Стало быть, я правильно слышал слово «ром». Ну, пардон, что не в точку…

Пошли картины Тициана, Леонарда ди Винчи.

– Рафаэль Санцио! – воскликнул капитан.

– Да-да… Рафаэль… Я много слышала… – подхватила Глафира Семеновна, смотря больше на самого капитана, чем на картины.

К двум картинам Рафаэля «Святое семейство» и подойти близко было невозможно. Их загораживали целые городки художников-копировальщиков с их мольбертами, табуретами, ящиками красок. Как пики, мелькали муштабели, как военные щиты, выставлялись палитры. Приходилось или протискиваться между художниками, или смотреть на картины издали. Николай Иванович взглянул на одну из картин «Святое семейство» и сказал:

– Картина знакомая. Я ее сколько раз у нас в Петербурге видел.

– Да ведь то в снимках, в копиях, а это настоящая, оригинал.

– Краски полиняли, – проговорил супруг, чтоб что-нибудь сказать.

Капитан стоял около Глафиры Семеновны и, любуясь картиной, разъяснял:

– Нет цена на эта картина… Никакие деньги… Ни за каки деньги сделать оценка невозможно. Нет цена…

– Понимаю, понимаю. Конечно же, это драгоценность.

Николай Иванович подошел к жене, подмигнул ей и произнес:

– Не довольно ли? Не пора ли на воздушок?

– Как пора! Надо все осмотреть! Все-все, – возвысила она голос и умильно взглянула на капитана, как бы ожидая от него одобрения своим словам.

– Нет, я к тому, что ведь остальное можно осмотреть и завтра, а теперь лучше в какой-нибудь капернаум прокатиться перед обедом.

– Нет-нет! Мы должны осмотреть все. Не правда ли, капитан?

Тот пожал плечами.

– Ну, тогда вы смотрите, что вам интересно, а я присяду и отдохну, – сказал Николай Иванович и опустился на триповый диван.

Кончилась картинами Луки Жиордана итальянская школа, и начались голландская с Рембрандтом и, наконец, фламандская. Пошли картины Рубенса, Ван Дика. Капитан, оставшись один с Глафирой Семеновной, бросил на нее свой томный взгляд и прошептал:

– Ваш муж, господин Иванов, есть большой прозаик.

– Да… Он немножко того… Он философ… Нет, не то… Как бы вам сказать… Он, он… Он материалист – вот что он.

– Сси, сси… Материалист, прозаик… Но ви… ви, мадам Иванов…

– У нас характеры разные… Мы часто не сходимся характерами.

– Ви другой женщина, мадам.

Капитан бросил на нее второй томный взгляд. Она вспыхнула и отвечала:

– Я люблю поэзию, я люблю художества.

– Сси… сси… сеньора. Ви имеете много сентимент, много… Как это?..

– Вы хотите сказать: чувств. Я женщина, а он мужчина.

– Чувств, чувств… Сси, сеньора. Много, много чувств!..

Капитан схватил ее за руку и крепко пожал ее руку. Она уже пылала, как маков цвет, и говорила:

– Полноте, полноте… Что вы!

– Я лублу такой дам… Но ваш муж…

– Мой муж хороший человек, но он именно прозаик и бывает иногда грубоват, – начала выгораживать Глафира Семеновна мужа, а сама думала: «Нет сомнения, что капитан начинает ухаживать за мною. Но неужели я могу нравиться ему… с этой несчастной укушенной губой?»

Шли Рембрандты, Ван Дики, Теньеры… Но Глафира Семеновна хоть и смотрела на произведения их кистей, но мало что видела… Она думала о капитане, о своей губе. Мысли путались.

«Впрочем, что ж губа? Губа ведь это временно… – мелькало у ней в голове. – Завтра опухоль будет меньше, а послезавтра и совсем исчезнет. Капитан все это очень хорошо понимает. Он бывал в Японии, в Китае. Но какой прекрасный человек! Какой у него нежный голос… А глаза, глаза… Прямо, можно сказать, огненные… И брюнет, брюнет, как вороново крыло!»

Она прикрыла свою губу носовым платком и с восторгом посмотрела на капитана.

«Прелесть, что за мужчина!» – сказала она себе мысленно и тяжело вздохнула.

Вздохнул и капитан. Фламандская школа кончилась. Начались картины старинных немецких художников и французских.

– Немецки схола, а там французски… – сказал капитан.

– Слишком много впечатлений, слишком, – говорила Глафира Семеновна. – Я устала, и многое у меня как-то мелькает… – Она сделала жест перед глазами.

– Там еще скульптюр… – произнес капитан, указывая в пространство.

– Нет, скульптуры уж можно посмотреть завтра, а теперь осмотрим наскоро картины и поедем куда-нибудь в другое место. Видите, какой у меня муж! Ему скучно.

– О, муж! Ваш муж… – Капитан покачал головой.

Они осмотрели наскоро картины и подошли к Николаю Ивановичу. Тот сидел на диване с открытым ртом и посапывал. Он спал.

– Боже мой! Вот варвар-то! – проговорила Глафира Семеновна, разбудила его и сказала: – Как тебе не стыдно спать в таком месте. Срамник. Вставай… Мы все осмотрели… Кончили… Поедем куда-нибудь… Куда ты хотел?

Супруг поднялся с дивана и, щурясь на свет, произнес:

– Стомило маленько… Уж вы извините, капитан… Сегодня рано встали… Ездили в ваш собор… в катедраль…

Они направились к выходу. Капитан подал Глафире Семеновне руку. Николай Иванович шел сзади их и позевывал.

LXXXI

В музее супруги Ивановы пробыли не более двух часов. Выходя из музея, Николай Иванович бранил в душе капитана, что он долго задержал их в одном месте, но все-таки расстаться сейчас с капитаном не хотел. Присутствие капитана ему нравилось. Он ему все-таки служил компаньоном для выпивки за завтраком. Мог служить таким же компаньоном и за обедом, и вечером, тем более что и Глафира Семеновна будет смотреть на него, Николая Ивановича, снисходительнее, если он будет пить с гостем, то есть с капитаном.

– Никуда сегодня вас, Иван Мартыныч, от нас не отпустим, никуда! – проговорил Николай Иванович капитану, когда они очутились на улице. – Весь день должны быть с нами. Вместе пообедаем, вместе и поужинаем. Пообедать-то нельзя ли куда-нибудь за город отправиться? Глафира Семеновна, ты согласна?

– Да я с удовольствием, если только мы не противны капитану, – отвечала супруга, бросая вопросительно-кокетливый взгляд на капитана.

Тот, дрогнув по-военному плечами, приложился под козырек и поклонился.

– Я имею большое честь и большой счастие… – сказал он. – Но у Мадрид нет хороши анвирон…[317] Нет хороши ресторан за город…

– Ну, куда-нибудь, только бы это было в саду, в зелени.

Капитан задумался.

– В парк… – проговорил он.

– Едем в парк, хотя там мы вчера и были, – отвечал Николай Иванович.

Взят хороший экипаж, запряженный парой лошадей, Николай Иванович долго уговаривал капитана сесть рядом с Глафирой Семеновной, лицом к лошадям, но капитан не согласился, сел спиной к лошадям против супругов, и они поехали.

– У Мадрид один место, где можно быть в сад, – это есть парк, – говорил капитан. – Один, и больше нет.

В пояснение своих слов он показал один палец и отрицательно потряс рукой. Глафира Семеновна сидела перед капитаном и придерживала платок около укушенной губы. Капитан видел это и тотчас же произнес:

– Надо вам медицин… Вы будете здорова.

Он остановил экипаж около аптеки, побежал туда и вернулся с баночкой мази.

– Вот. Эта камфор… Это хорошо!.. В ресторан ви… – Капитан показал жестом, что надо помазать губу.

– Понимаю, понимаю. Как вы любезны, капитан! Как мне благодарить вас, – говорила Глафира Семеновна.

В парке, по случаю воскресенья, сегодня было еще многолюднее, чем вчера, но зато, вследствие праздника, и посерее по части публики. Казалось, что весь Мадрид высыпал сюда. Играла военная музыка.

– Ходить в сад зоологии? – предложил капитан. – Это недалеко.

– В зоологический сад? – воскликнул Николай Иванович. – Бог с ним! Что мы там забыли? Львов да крокодилов можно и у нас дома, в нашей зоологии видеть.

– Есть хороши экземпляр павиан. Сянж, сянж… Как это русски?..

– Обезьяна. Ну ее к лешему! Лучше же мы в ресторане малаги выпьем. Я еще не пил настоящей испанской малаги.

– Малага? Сси, сси… Это хорошо. – Капитан прищелкнул языком и подмигнул.

Николай Иванович протянул ему руку:

– Мерси. Наши симпатии сходятся. Я тоже люблю выпить хорошего винца.

Вот и одноэтажный ресторан с громадной верандой, приютившийся в парке в тенистом месте. Вековые деревья протянули свои ветви над крышей ресторана и образовали как бы купол. Почти все столики на веранде были заняты, и супругам Ивановым и капитану стоило большого труда найти себе место. Много было английских семейств. Слышалась английская речь. Николай Иванович усадил жену рядом с капитаном, а сам сел напротив их.

– Капитан! Нельзя ли чего-нибудь испанистого поесть за обедом? – сказал Николай Иванович. – Испанистого супу, испанистого жаркого, испанистого сладкого.

Капитан пожал плечами и отвечал:

– Ресторан этот есть французски.

– Фу ты, пропасть! Да где же ваша Испания-то? Национальных кушаний нет, национальных костюмов нет. Давайте тогда уж хоть национальные вина пить! Омбрэ! – поманил Николай Иванович официанта и стал ему заказывать, пригибая пальцы: – Три обеда… Трез комидас, ботеля Херес-де-ла-Фронтера, ботеля аликанте, ботеля малага…

Глафиру Семеновну от такого заказа вина всю передернуло, и она хотела уже поставить мужу какое-либо препятствие, но вдруг почувствовала под столом, что капитан дотронулся своей ногой до ее ноги и пожимает ее. Она вся вспыхнула и тотчас же отдернула ногу, но язык ее отказался прекословить Николаю Ивановичу.

«Ухаживает за мной капитан, настоятельно ухаживает, – решила она про себя и улыбнулась. – А муж ничего не замечает. Что, если бы он заметил? Впрочем, если бы он что-нибудь заметил, то ему можно сказать, что в Испании это так принято, что здесь легкие вольности допускаются, так как мужчины здесь все пылкие… Да и в самом деле, может быть, здесь так принято. Южный темперамент. И наконец, что ж тут такого – пожать женщине ножку? К тому же сделал он это как бы невзначай. Обо мне капитан судит по своим испанским женщинам. А испанки все кокетки. Ну что ж, пококетничаю и я с ним немножко. Это и перед мужем не будет грешно. Не пойдет же у нас дело всерьез».

Начался обед. Мужчины пили усердно. Для храбрости перед капитаном Глафира Семеновна и сама не отказалась от рюмки аликанте и рюмки малаги. За жарким капитан, разгоряченный вином, снова пожал ей ножку. На этот раз она уже смутилась меньше и не отняла своей ноги.

Николай Иванович то и дело чокался с капитаном и уж изрядно захмелел. За обедом он уверял капитана, что поедет провожать его в Барцелону и побывает у него на судне.

– Также навестим и старика Хозе! Хороший старик падре Хозе! – хвалил он капитану монаха. – Где он там у вас в Барцелоне живет? В монастыре, что ли?

– Падре Хозе? – спросил капитан. – Падре Хозе есть священник от флот.

– Флотский священник? Священник на корабле? Боже мой, да это прелесть что такое! Это значит, совсем, что называется, ходовой монах. Я знаю монахов на судах. Совсем светские люди! Ну и выпьем там у вас, в вашей Барцелоне, все трое вкупе, – закончил Николай Иванович. – Он теперь где же, сам старик падре Хозе?

– Сегодня вечер он едет на Барцелона, – был ответ.

– Ну вот и отлично. За здоровье падре Хозе.

Все чокнулись и выпили. Не отказалась и Глафира Семеновна от вина, пригубила, опустила руку под стол, чтобы отереть ее о салфетку, и вдруг почувствовала под столом прикосновение к своей руке руки капитана. Она вспыхнула, хотела отдернуть свою руку, но капитан уже держал ее руку и крепко жал. Она хотела высвободить руку, но боялась резкого движения, боялась, что муж заметит это движение, и сидела не шевелясь. А капитан продолжал жать руку. Темнело. Наступал вечер. Глафира Семеновна сообразила это и, пользуясь сумраком, сделала сама ответное рукопожатие капитану.

Совесть немного упрекнула ее, но она тотчас же успокоила себя, сказав себе мысленно: «Что ж, ведь это только шалость, простая невинная шалость, а отчего же мне и не пошалить немного за границей? Так ли еще шалят наши дамы за границей!»

На веранде зажглись огни. Заблистало электричество. Глафира Семеновна старалась уж не опускать руки под стол.

LXXXII

Вечер супруги Ивановы окончили в кафешантане, куда капитан отвез их после обеда, чтобы показать, как танцуют гондаго и качучу. Херес, аликанте и малага сделали свое дело: Николай Иванович и капитан были совсем пьяны. Подгуляла и Глафира Семеновна, чтобы быть смелее с капитаном, и в конце обеда, когда капитан поднес ей букет из роз, купив его у девочки-цветочницы, шнырявшей мимо столов, начала жаловаться на супруга.

– Только от посторонних и получаешь букеты, а вот муж, родной муж, во все путешествие ни разу не вспомнил обо мне и не поднес даже одного цветочка, – говорила она. – Понимаете, капитан, ни одного цветочка. В Биаррице рай насчет цветов, а он ни-ни…

– Зато три или четыре купальных костюма… – попробовал заметить Николай Иванович.

– Сама себе купила костюмы, а вовсе не ты…

– Да ведь деньги-то из одного кармана. Другие дамы весь сезон купаются в одном и том же костюме, а ты три-четыре… А сколько шляп в Париже! Сколько…

– Смотрите, капитан, он уже упрекает. Вы понимаете: упрекает…

– Сси, сси, сеньора… – отвечал капитан, пуская струйки табачного дыма от папиросы.

– Спрашивается, разве это муж? Разве это любящий муж? – продолжала Глафира Семеновна. – Уверяю вас, он иногда бывает хуже дерева… Как камень какой-то… Ни поэзии, ни-ни… Ничего такого…

– Какая же, мать моя, поэзия, если мы пятнадцать лет в замужестве! Поэзия – это у новоженов, – отвечал Николай Иванович.

Язык его заплетался.

– Слышите, слышите, капитан, что он говорит! – воскликнула супруга. – Нет, небось ты вчера доискивался поэзии, блуждая по темным улицам и отыскивая испанок по балконам, перед которыми будут распевать серенады. Что? Поймала? В лучшем виде поймала. А про жену ты говоришь: какая же поэзия!

– Да я вовсе не про жену… А что насчет испанок… – оправдывался супруг.

– Молчи. Оправданья тебе нет.

Выходило нечто вроде ссоры. Капитан видел, что это надо прекратить. Он поднял рюмку с остатками малаги и произнес:

– Будь здрав, русски женщин!

Супруги чокнулись с ним и допили остатки вина.

За обед было уже уплачено. Они стали собираться уезжать. Николай Иванович поднялся из-за стола и покачнулся.

– Однако мы изрядно наиспанились, – сказал он.

– Только ты, только один ты, потому что ты пьешь двойную порцию против других, – заметила ему супруга и крепко пожала руку капитана, который благодарил ее за обед.

Они тотчас же отправились в кафешантан. Кафешантан был где-то далеко. Они долго ехали по темным улицам Мадрида. Было воскресенье, магазины в домах стояли запертыми, окна их не блестели газом и электричеством, и город освещался только своими муниципальными средствами. В экипаже капитан по-прежнему сидел против Глафиры Семеновны, и так как колени его приходились как раз против колен Глафиры Семеновны, то он уж пожимал ее ножки не только носками своих сапог, но и коленями.

Глафира Семеновна млела.

Но вот показалось несколько красных и зеленых фонарей. Экипаж подъехал к слабо освещенному кафе с распахнутым широким входом, около которого за маленькими столиками, выставленными на тротуаре, сидела публика и пила вино, лимонад или кофе. Замечательно, что на каждом столике, что бы за ним ни пили, стоял графин воды без пробки. Столики с публикой виднелись и в открытые двери кафе. Повсюду раздавался громкий говор. Публика была далеко не из числа аристократической. Из-под широких полей сомбреро у мужчин выглядывали давно небритые подбородки. Цилиндров было совсем не видать. Испанские мягкие фуражки почти у всех съехали на затылок. Виднелись и офицерские головные уборы. Два офицера играли в шахматы. На двух-трех столиках шла игра в карты. Все дымили папиросами и сигарами. Женщин совсем было мало. За одним из столиков сидел весь клетчатый англичанин с длинными рыжими бакенбардами и вся клетчатая англичанка с лошадиным лицом и длинными зубами и пили херес со льдом, посасывая его из бокалов через соломинки. Но и у них на столике стоял графин с водой. Англичанин и англичанка были одеты в костюмы из одной и той же серой клетчатой материи и имели сумки и бинокли через плечи. Кафе, как и все в Мадриде, освещен был слабо. Между столиками шныряли гарсоны, одетые на парижский манер в черные куртки и белые длинные передники, из-под которых виднелись ступни ног в башмаках. Зало кафе было очень большое, с колоннами, с зеркалами в стенах, а в глубине его виднелась эстрада, несколько ярче освещенная, и на ней, на стульях, также около столиков, сидели, как оказалось впоследствии, исполнительницы и исполнители увеселительной программы. Они тоже что-то пили и ели, и перед ними также стояли графины с водой. Они были в костюмах. Три из женщин и двое мужчин были в испанских национальных костюмах, две женщины были в фантастических опереточных костюмах с короткими юбками и сильно декольтированные.

Капитан протискался с супругами Ивановыми очень близко к эстраде, где какой-то молодой человек, поздоровавшись с капитаном за руку, уступил им свой столик, пересев с своим стаканом и графином за столик к какому-то старику в соломенной шляпе и с седой бородой.

Поместившись за столиком, Николай Иванович тотчас же скомандовал, чтобы была подана бутылка шампанского. Им подали шампанское и графин воды.

– Иван Мартыныч, нельзя ли к шампанскому-то хоть какой-нибудь сладкой закусочки испанской потребовать? – сказал он капитану. – Мы слышали, что господа испанцы охотники до сладости, а ничего еще не испробовали. Что-нибудь на манер конфект, пряников или пастилы. У меня дама сладкое любит.

– Пожалуйста, заботьтесь о себе, а не обо мне, – почему-то огрызнулась на супруга Глафира Семеновна, не сводившая глаз с капитана.

– Да я и о себе. Надо же чего-нибудь испанистого по части сладости отведать.

– Сси, сси… – подхватил капитан. – Я вам дам сладки вещь.

Он ударил раза три в ладоши и приказал явившемуся гарсону чего-то подать.

Явились пряники из размолотых орехов с сахаром, тоненькие, четырехугольные, явились такие же пряники из прессованных засахаренных ягод. Первые напоминали вкусом известный марципан, вторые – наше сухое ягодное киевское варенье. Капитан отломил кусочек, отправил его к себе в рот и, указывая на пряники, сказал:

– Испаньольски кусанье… Испаньольски вещь… Наши дам лубят эта еда.

– Как называется? – спросила Глафира Семеновна.

Он назвал сласти по-испански. Она повторила название, но тут же и забыла. Подражая капитану, который заедал пряниками шампанское, она принялась их усердно кушать.

Представление на эстраде все еще не начиналось, хотя у артисток за столиками изредка звякал тамбурин, раздавались два-три удара кастаньет. Дамы доедали груши, запивая их водой. Мужчинам гарсон подал вторую бутылку вина, и один из них, в белых чулках, в длинных серьгах и повязанный красным платком, быстро начал разливать вино по стаканам, плеснув и одной даме вина в протянутый ею стакан с водой.

– Что ж представление-то не начинается? – спросил Николай Иванович, кивнув на эстраду.

– Антракт, – отвечал капитан, прожевывая пряник, и, видя, что все внимание Николая Ивановича было устремлено на женщин, находящихся на эстраде, обнял слегка Глафиру Семеновну за талию.

Она вспыхнула, но не от гнева, а от удовольствия, и тихонько отвела его руку.

На эстраде один из мужчин настраивал гитару. Официанты убрали два маленьких стола и поставили только один большой. Одна из дам в желтом коротком платье напяливала на руки черные перчатки до локтей.

LXXXIII

Раздались звуки пианино. На эстраде встрепенулась, оправляя на себе коротенькую голубую юбку, полная женщина средних лет, с необычайно развитыми икрами и в белокуром парике. Довольно грузно подошла она к краю эстрады, поклонилась, ухарски подбоченилась и изрядно сиповатым голосом запела французские куплеты.

– Француженка? – воскликнул Николай Иванович. – Ну, этого добра-то мы и у нас в Петербурге каждый день в десяти местах видеть можем. Мы поехали и думали, что будут испанские танцы.

– Сси, сси… – подхватил капитан. – Танц будет. В этом кафе перви дамы от танц.

Голубая француженка пела самые заурядные куплеты, жестикулируя и руками, и ногами, посылая направо и налево летучие поцелуи публике. Полнота ее, очевидно, нисколько ей не мешала: она подпрыгивала и исправно поднимала ноги почти под прямым углом. Когда она кончила петь, публика проводила ее сдержанными аплодисментами.

На смену голубой француженке выступила тоже француженка, брюнетка в желтой юбке с черными кружевами. Эта была помоложе. Опять подобные же французские куплеты, причем вместо припева желтая француженка трубила на губах и маршировала по-военному. Куплеты ее больше понравились, чем первой француженки. Когда она трубила на губах, то публика ей подтрубливала, но по окончании проводила и ее очень сдержанными хлопками.

– Патриотизм… Мы не лубим французи… – заметил капитан.

– Видели уж мы этот ваш патриотизм в магазинах, – отвечал Николай Иванович. – От нас отворачивались, когда мы только спрашивали испанских приказчиков «парле ву франсе».

– И никто не хотит учить французска язык.

– Как вы-то, Иван Мартыныч, выучились по-русски? Почему вам захотелось учиться нашему языку? – спросила Глафира Семеновна.

– О, я, как офисье от моря, получил за это капитан.

Капитан ткнул себя пальцем в грудь и показал на свои мишурные бляшки на плечах.

На эстраде между тем испанские танцоры приготовлялись к танцам. Один из них перебирал струны гитары, другой позвякивал кастаньетами. Позвякивала тамбурином и одна из танцовщиц. Все три танцовщицы были также немолодые женщины, очень тощие, с длинными лицами, но не набеленные и не нарумяненные, и своею природной смуглостью резко отделялись от раскрашенных француженок.

– Почти уж старушки божии, – заметил капитану Николай Иванович.

– Хороши, добри танцовка не может бить молода женщин, – отвечал тот.

– Отчего?

– Практик надо иметь, большой практик.

Но вот зазвучала гитара. Игралась старинная качуча. Одна из танцорок, полузакутанная в черный кружевной шарф, выступила вперед и стала в такт звякать кастаньетами. Немного погодя, не оставляя кастаньет, она начала раскачиваться, затем, выделывая па, прошлась по эстраде и стала подпрыгивать и бросаться то в одну сторону, то в другую. К ней пристала другая танцовщица и, наконец, танцор. Одна танцовщица оставалась в запасе и даже села на стул в глубине эстрады, где сидели также и француженки-куплетистки.

У танцующих между тем танец делался все бешенее и бешенее. Дамы то вытягивались во весь рост, поднимая кверху длинные, работающие кастаньетами руки, то почти совсем пригибались к полу. Мужчина-танцор между ними только делал позы и бил в тамбурин. Кастаньетам и тамбурину начала помогать публика, ударяя в ладоши, и уж совсем заглушила гитару.

Танец трио наконец кончился. Гром рукоплесканий. Капитан, тоже аплодировавший, торжественно взглянул на супругов, как бы спрашивая их: «Каково?» – и при этом прибавил:

– Перви национальни танцовки!

Николай Иванович был разочарован и сказал жене:

– Я думал, не ведь что будет. А такие-то испанские танцы мы и в Петербурге по «Аркадиям» видели.

– На тебя не угодишь… – огрызнулась супруга.

Но вот поднялась со стула третья танцовщица и выдвинулась на край эстрады перед публикой. Постукивая под такт гитары кастаньетами и сделав несколько поз, она заметалась в бешеном вихре и, сделав круга три по эстраде, быстро вскочила на большой стол и уже продолжала танцевать на нем. Позы ее действительно были полны пластики. Трудно было оторвать взор от этой грациозной женщины. Вдруг Николай Иванович воскликнул:

– Падре Хозе! Какими это судьбами?

Капитан и Глафира Семеновна обернулись и действительно увидели добродушное лицо старика-монаха. Он был, однако, не в монашеском платье, а в черном сюртуке и в шляпе сомбреро с большими полями.

На восклицание Николая Ивановича старик-монах таинственно погрозил ему и прошептал:

– Тс, сеньор Иванов. На эти места я не падре, а Алварец – и все… Ни-ни – падре…

– Понимаю, понимаю. Вы здесь переодевшись. Так, так… Ну, будем вас за светского считать, – сказал Николай Иванович. – Садитесь, пожалуйста… Винца?

– А нам сказали, что вы уж сегодня уехали в Барцелону, – проговорила Глафира Семеновна. – Нам капитан сказал.

– Я есмь едит у Барцелона заутра десять часи. Но я хотел ехать сегодня, – отвечал монах. – Но вечер я хотел сделать мине маленько удовольстви – и вот… – Старик был как будто сконфужен за свое появление.

– Ничего, ничего, кабальеро Хозе. Все мы люди, и все мы человеки…

Николай Иванович хлопнул монаха по коленке.

Капитан разговаривал с монахом по-испански и наконец обратился к Глафире Семеновне:

– Ах, мадам, и я должна ехать завтра в Барцелоне.

– Так что ж, и мы поедем. Что нам здесь, в Мадриде, делать? Уж все пересмотрели. Достаточно с нас, – отвечала Глафира Семеновна. – Муж ведь обещался к вам ехать, в Барцелону, вот мы и поедем к вам. Падре… Пардон, мосье Алварец, ведь к вам в Барцелону собираемся, – обратилась она к монаху.

Тот приложил руку к сердцу и поклонился.

– Я будет очень счастлив, мадам, – сказал он.

– Николай Иваныч, так завтра… – лебезила Глафира Семеновна перед мужем. – Если завтра, то и нам пора уезжать отсюда. Вы говорите, что завтра надо ехать в десять часов утра, капитан?

– Да-да… У меня служба на… на корабль… Мой стари друг говорит: есть телеграм для меня.

– Так едем, супруг любезный?

– Хорошо, хорошо. Признаться, мне здесь поднадоело, – был ответ супруга. – Вот хоть бы и эти танцы… Ничего особенного… Все это мы видели в Петербурге, в увеселительных садах, когда к нам испанские танцорки приезжали. Но как падре Хозе здесь появился – это меня просто удивляет, – обратился Николай Иванович к старику-монаху. – Как из земли вырос.

– Тс… – прошептал опять старик, наклонясь к нему. – Падре в кафе нет. Я купец… Купец от оливкова масло.

– Купец? Понимаю, понимаю. Как вы здесь появились-то?

– Вечер дело нет. Я повел себя погулять… делал променад – и здесь… Я лублу танц… лублу музик. Смотру – ви здесь.

– Ну, ради такого случая надо выпить! Надо вкупе выпить.

Николай Иванович потребовал еще бутылку шампанского. Глафира Семеновна уже не возражала. Она была поглощена беседой с капитаном, нашептывающим ей что-то.

Из кафешантана выходили они все совсем уже пьяные. Испанцы были крепче, но Николай Иванович сильно покачивался. Он непременно хотел поменяться с капитаном шляпой и силился снять с головы его треуголку, а ему надеть свою серую шляпу. Капитан отбивался и ограничился тем, что подарил приятелю испанский складной нож, который имел в кармане. Садясь в экипаж, Николай Иванович долго обнимался с стариком-монахом и целовался с ним троекратно, по-русски.

– Николай! Да когда же это кончится? Поедешь ты или не поедешь? Пора домой. Завтра надо рано вставать и ехать на железную дорогу! – кричала супруга, давно уже сидевшая в коляске.

Капитан стоял около нее и говорил:

– Заутра в десять часи на Северний железни дорога. Ви едет к нам. Билети перви класс пер Барцелона. Сси?

– Сси, сси, кабальеро, – отвечала она, пожимая ему руку.

Капитан поцеловал ее руку.

Николай Иванович влез в коляску, и лошади помчались.

LXXXIV

Только что пробило девять часов утра, а уж супруги Ивановы были на вокзале Северной железной дороги, той самой, по которой они приехали из Биаррица в Мадрид и имеющей от станции Вальядолид ветвь на Барцелону. Как и все русские за границей, они приехали на железную дорогу очень рано. Поезд отходил только в десять. Пассажиров совсем еще не было на станции. Билетная и багажная кассы были заперты. Глафира Семеновна, затеявшая флирт с интересным капитаном, стремилась теперь как можно скорее увидаться с ним, но ни капитана, ни старика-монаха в вокзале еще не было. Николай Иванович тоже рад был, что уезжает из Мадрида. Мадрид ему пришелся не по вкусу. Он стремился в Мадрид увидать испанцев и испанок в народных костюмах, как их выводят обыкновенно на сцену в операх и классических испанских пьесах, жаждал видеть испанок, скачущих по улицам и площадям с кастаньетами, жаждал серенад с гитарами, чаял видеть дерущихся на перекрестках на ножах испанцев, но ничего этого не встретил и разочаровался Мадридом и Испанией вообще.

– Прощай, Мадрид… И чтоб тебя уж больше никогда не видать, – сказал он, входя в вокзал железной дороги.

– За что ж такая немилость? – заступилась супруга. – Мы все-таки провели в Мадриде время приятно.

– Это полинялые-то старые картины смотревши? У нас их, матушка, и в Петербурге в Александровском рынке в жидовских лавочках непочатый край.

– Какое невежество! Понимаешь ты, ведь эти картины самых старинных художников, и им цены нет, – пожала плечами супруга.

– Это тебе капитан натолковал, а ты уж за его слова и распинаешься, – подмигнул ей Николай Иванович. – Лебезишь ты очень перед капитаном… глаза продаешь – вот что я тебе скажу.

Глафира Семеновна вспыхнула.

– Что мне такое капитан! Как ты меня смеешь попрекать капитаном! – вскрикнула она. – Капитан для меня такой же знакомый, как и тебе.

– Ну если бы был такой же, как мне, то не бредила бы им наяву и во сне.

– Я бредила им? Я? Это любопытно! Ну можно же так нагло врать!

– Бредила. Я просыпался сегодня ночью, чтоб напиться воды, так ты целую рацею какую-то разводила во сне о капитане, а сегодня поутру так уже у тебя капитан с языка не сходит. Вот пока мы ехали…

– Ах ты дрянь эдакая! Смотрите, какие слова! Да я только для тебя с капитаном и любезничаю. Пусть, думаю, муж покутит с ним немного. Он обманулся в этом Мадриде, так пусть покутит. Ты заметил, я даже не останавливала тебя, когда ты с ним винищем насвистывался, – гневно пояснила мужу супруга.

– Да… Только ты это для капитана делала.

– Ну после этого ты неблагодарный человек, и я с тобою разговаривать не хочу.

Глафира Семеновна надулась.

Они сидели и ждали приезда капитана Мантеки и монаха Хозе.

– Я даже помышляю и в Барцелону-то не ехать, а прямо во Францию, – проговорил муж.

– Ну уж это вы – ах, оставьте! Если мы даем слово нашим знакомым куда-нибудь ехать с ними, то должны исполнять.

Супруга вскочила даже со скамейки и стала в волнении ходить по зале.

– Капитан для нас потерял вчера целый день, – продолжала она. – С утра до вечера был при нас, показывал нам все замечательное…

– Целый день пил и ел на наш счет, – иронически прибавил Николай Иванович.

– Какая гнусность! Какая черная неблагодарность говорить о каких-то пустяках! И про кого? Про человека, любезность которого простиралась до невозможности!..

– Да чего ты за него распинаешься-то? Или уж втюриться успела?

– Дурак!

В это самое время показались монах и капитан. Носильщик нес за ними их багаж. Глафира Семеновна так и ринулась к капитану. Тот поцеловал ее руку. Николай Иванович почесал затылок. Он что-то соображал. Капитан и монах поздоровались с ним.

– Вообразите, муж мой не хочет ехать в Барцелону, упрямится, – жаловалась капитану Глафира Семеновна на мужа.

– Но-но-но… – сказал капитан. – Я и падре Хозе, мы должен дать вам реванш от гостеприимство. И ви должен видеть наш корабля… Мадам Иванов должен получить буке цветы от наш флаг на Барцелона.

– Видишь, значит, ты обязан ехать, – сказала Николаю Ивановичу жена. – Он, видите, разочарован Испанией, что не видит здесь испанских костюмов, серенад… Ведь вы покажете ему там в Барцелоне? – обратилась она к капитану.

– Сси, сси, мадам, – откликнулся тот.

– Ну, бери билеты до Барцелоны. Что ж стоишь! Касса уж открыта, – кивнула она мужу.

Билеты вызвался взять до Барцелоны падре Хозе.

– Багаж у нас велик… перегружаться… в Барцелоне тащиться в гостиницу, потом обратно… А не известно еще, найдем ли там что-нибудь интересное. Может быть, и Барцелона тот же Мадрид: тех же щей, да пожиже, влей… – кряхтел Николай Иванович, доставая из бумажника испанские кредитные билеты.

– Тебе сказано, что капитан нам свой корабль покажет, – утешала его супруга. – Ведь ты никогда не видал и русских-то военных кораблей.

«Уж не втюрилась ли баба-то моя в капитана, – мелькнуло в голове у Николая Ивановича. – Надо держать ухо востро. И самое лучшее не ехать в эту Барцелону. Ну ее к лешему! Что нам Барцелона? Провались она! Проводим старика падре Хозе до тех пор, покуда им сворачивать на Барцелону, – вот и все… – рассуждал он и тут же решил: – Не поедем в Барцелону! Довольно с нас и Мадрида. А то жена, пожалуй, еще больше разбалуется».

Он побежал к билетной кассе предупредить падре Хозе, чтобы тот не брал им билетов до Барцелоны, но старик отходил уж от кассы с купленными билетами.

– До Барцелоны взяли?

– Барцелона… – потряс старик-монах билетами. – Вы имеет большой багаж. Отдавайте его до Барцелона, а я хочу ходить на буфет и взять сыр, хлеб и бутеля херес.

– Э-эх! – крякнул досадливо Николай Иванович и поплелся с носильщиком сдавать багаж.

Он предчувствовал что-то недоброе и мурлыкал себе под нос:

– Разбаловалась баба, разбаловалась… Если что – надо подтянуть.

Возвращаясь с квитанцией от багажа, он увидел, что жена его сидит с капитаном рядом и тот, наклонясь к ней, что-то жарко ей рассказывает. Глафира Семеновна слушает и улыбается во всю ширину лица.

«Вон какая дружба! – подумал он. – Так друг в друга и впились глазами. Нет, тут что-то неладно».

Навстречу ему шел падре Хозе с корзинкой, из которой торчали горлышки бутылок, что-то в бумажных свертках, несколько груш и извивалась большая колбаса.

Звонок. Сторож прокричал название станций, куда отправляется поезд, и распахнул двери. Все отправились садиться в купе. Капитан подхватил коробки Глафиры Семеновны и потащил их за ней. Носильщик тащил саквояжи. Николай Иванович улыбнулся на капитана.

«Ну-ка, поработай за меня, почтеннейший. Ведь это моя участь таскать женины-то коробки», – сказал он себе мысленно.

Монах шел с ним рядом и говорил:

– В Сеговия буфет и большой заутрак, но мы должна сделать маленький заутрак. Я есмь очень голодна и хочу ясти.

Вот они и в купе вагона. Усевшись в вагон, Николай Иванович произнес:

– Слава Богу… Наконец-то мы уезжаем из этого Мадрида. Откровенно говоря, падре, ничего в нем нет хорошего. Но буенос, но буенос Мадрид.

А падре Хозе в это время вытащил из корзинки аршинную колбасу и сдирал с нее кожу.

Капитан и Глафира Семеновна сидели в противоположном углу и шептались. Капитан держал перед ней открытую коробку конфект, и она брала из нее щипчиками какую-то засахаренную ягодину.

«Голубки…» – подумал Николай Иванович.

LXXXV

Поезд мчался. В купе сидели только Ивановы, капитан и монах. Падре Хозе, разложившись с своими закусками и винами, самым усердным образом уписывал жирную колбасу с белым хлебом, запивая вином. Тут же лежали и сваренные вкрутую яйца, от которых монах также время от времени прикусывал. Это он называл «маленки заутрак» и при этом говорил об ожидающем их на станции Сеговия большом завтраке. Надо было удивляться такому аппетиту старика, которые вообще мало едят, а на юге еще меньше. Падре Хозе предлагал свою провизию и окружающим его, но за ранним временем все отказались. Чтобы придраться к выпивке, Николай Иванович попробовал съесть крутое яйцо, но половину его, не доев, сейчас же выбросил за окно, но выпивал усердно. От вчерашнего кутежа с капитаном у него болела голова и желудок был не в порядке, чувствовался как бы суконный язык. Вином же Николай Иванович опохмелял больную голову. Вино сделало свое дело. Мало-помалу мрачное настроение Николая Ивановича исчезло, и он уже спокойно смотрел на любезничавшую с капитаном в противоположном углу купе супругу. Они сидели так: Николай Иванович и падре Хозе у одного окна друг против друга, а Глафира Семеновна и капитан у другого. Глафира Семеновна самым фамильярным образом вынула у капитана из ножен кортик и рассматривала его и даже очистила им грушу, которую ей предложил монах. Капитан был с красными глазами и помятым лицом от вчерашней выпивки, от него несло смесью винного перегара и табака, но она, отвертывающаяся всегда от мужа в этих случаях, не обращала на это внимания. Разговаривали они полушепотом, бросая друг на друга масляные взоры, но Николай Иванович, выпив натощак вина, и с этим примирился. Он даже уж рассуждал так: «Пущай баба слегка побалуется. По крайности, хоть меня не точит в это время. А ведь серьезного тут ничего не может быть. Она все время будет при мне неотлучно, все время на моих глазах. Завтра утром приедем в Барцелону. День в Барцелоне, а там адье, сеньор капитан, и аминь».

А Глафира Семеновна, видя, что муж не бросает уже более на нее молниеносных взглядов, в свою очередь, не обрывала его, когда он брался за стакан, в который падре Хозе подливал ему вина, и думала: «Пускай напьется… Пускай оба напьются – монах и он – и уснут. Тогда нам с капитаном свободнее будет».

Опухоль на губе ее от укуса москита почти совсем уже опала, но она, по совету капитана, все-таки смазала ее камфарной мазью, стерла мазь платком и припудрила, причем капитан держал перед ней ее дорожное зеркальце.

– Какие нежности! – вырвалось у Николая Ивановича.

– А что ж из этого? – отвечала супруга. – По-настоящему муж должен бы услуживать жене, но что ж поделаешь, если он предпочитает любезничать с бутылками. За тобой ухаживает падре Хозе, а за мной капитан – вот мы и квит. Вон он как вино-то тебе усердно подливает!

Падре Хозе улыбнулся на это маслеными глазками и сказал:

– Сси, сеньора. Сей кабальеро есте мой друг… добри друг…

И, потрепав при этом Николая Ивановича по плечу, он стал убирать остатки провизии в корзинку, оставив только бутылку с вином.

Вскоре падре Хозе, как и ожидала Глафира Семеновна, стал клевать носом и уснул самым блаженным образом, откинувшись в уголок и сложив на животе свои руки с жирными пальцами. Но Николай Иванович не спал. Он глядел в окошко на копошащихся на полях и огородах испанцев и испанок, согбенных и невзрачных, в самых заурядных пиджаках, блузах, ситцевых платьях, и в голову ему лезли стихи Всеволода Крестовского про испанского нищего:

Был красив он, был он статен, Синий плащ поблек от пятен.

«Гм… Все это наврано, – сказал он себе мысленно. – Отчего же это я-то нигде не вижу красивых испанцев? Да и испанки… Три-четыре попались хорошенькие, а в большинстве самые обыкновенные. Но ведь и чухонки попадаются хорошенькие, однако об них поэты стихов не пишут. А про испанок – сколько угодно… И в стихах у них коли уж испанка, то непременно необычайной красоты. А где она, эта красота-то? Где?» – рассуждал он про себя.

– Ты что же это не спишь? – обратилась к нему Глафира Семеновна. – Вон твой товарищ падре давно уж в объятиях Морфея.

Николай Иванович вспыхнул. В нем опять заговорила ревность.

– А тебе хочется, чтобы я непременно спал? – быстро спросил он. – Кажется, уж я тебе и так не мешаю любезничать с капитаном. Око в око сидите.

Капитан сделал вид, что не понял его слов, а супруга покачала головой и сказала:

– Как это глупо! Что же нам, отвернувшись друг от друга сидеть, что ли? Ты забываешь, что мы едем к нему в гости.

– Ничего я не забываю… Все я помню очень чудесно и только сожалею, что в этом деле дурака сломал. Очень сожалею. – Он отвернулся.

Капитан, видя, что из-за него между супругами пробежала черная кошка, подсел к нему, вынул из кармана карты и сказал:

– Ви скучно… хотите парти пикет?

– Мерси. Не играю, – сухо отвечал Николай Иванович.

– Тогда я с ваша жена… Хотите, мадам?

Он подвинулся опять к Глафире Семеновне.

– Нет-нет, и я не играю в карты, – поспешно проговорила та.

Проехали уж три какие-то станции. Падре Хозе продолжал спать.

«А что, не попробовать ли мне притвориться спящим и посмотреть, как будет вести себя с капитаном моя благоверная, если видит, что я заснул?» – подумал Николай Иваныч и тут же решил привести свой план в исполнение.

Усевшись в самый уголок купе, он полузакрыл глаза и через несколько времени стал сопеть носом, а между тем сам сквозь прищуренные веки наблюдал за женой и капитаном.

Сначала капитан показывал ей какие-то фокусы на картах, но, когда раздалось сопенье Николая Ивановича, он улыбнулся, кивнул в его сторону и проговорил:

– Спит ваш муж.

– Ну слава Богу, наконец-то… – прошептала она и перекрестилась. – Видите, крещусь, вот как я рада, – прибавила она.

Капитан взял ее за руку, пожал ей руку и, глядя ей прямо в глаза, проговорил:

– Мой бедный друг… Он тиран.

– Ох! – вздохнула Глафира Семеновна.

Капитан, сидевший против нее, пересел рядом с ней, взял ее за талию. Она тихо отвела его руку, улыбаясь, погрозила ему и указала глазами на мужа. Капитан покосился на Николая Ивановича, махнул рукой и тихо поцеловал Глафиру Семеновну в щеку.

Николай Иванович вздрогнул, хотел крикнуть, но удержался и, не открывая глаз, стал зевать и потягиваться, делая вид, что просыпается.

Капитан быстро отодвинулся от Глафиры Семеновны. Та взяла с дивана карты и рассматривала их.

«Нет, какая тут, к черту, Барцелона! Ну ее к лешему! – думал Николай Иванович. – Если уж в вагоне целовать себя позволяет, то что же в Барцелоне-то будет! Там она так набарцелонит, что беда! Надо прекратить все это», – решил он.

LXXXVI

Проехали еще одну станцию. Николай Иванович и намека не сделал, что он видел, как капитан поцеловал его жену. Но он злился. Злоба душила его. Он сидел, кусал губы и соображал, что ему делать. В Барцелону он уже окончательно решил не ехать, но он придумывал, как ему лучше поступить, чтоб провезти жену прямо на французскую границу. Билеты у него были взяты до Барцелоны, багаж был сдан на станции туда же. Он знал, что сворачивать с пути на Барцелону и пересаживаться в другой вагон надо на станции Вальядолид, но ему не было известно, когда их поезд придет в Вальядолид. Разумеется, плата за проезд от Вальядолида до Барцелоны должна уже пропасть. Про нее он говорил: «Черт с ней, где наше не пропадало!» Он решил, что от Вальядолида до французской границы он возьмет другие проездные билеты, но он становился в тупик, как он при совершенном незнании языка переведет направление своего багажа вместо Барцелоны к французской границе. О времени прихода поезда в Вальядолид он хотел тотчас же спросить у падре Хозе, но монах спал самым блаженным образом, с капитаном же в данную минуту ему было даже противно разговаривать. Николай Иванович и так еле отвечал на вопросы капитана и сейчас же от него отворачивался.

«Черномазый мерзавец!» – говорил он про капитана мысленно.

Он хотел разбудить монаха, чтоб выпытать у него кое-какие сведения об остановке на станции Вальядолид, но пожалел.

«Когда проснется, спрошу. Зачем его будить? Он добрый, радушный, бесхитростный человек, и, кроме хорошего, я от него ничего не видал. Ведь вот угощает вином, закусками, а капитан этот черномазый словно акула какая-то. Весь вчерашний день пил, ел на мой счет, а сегодня уж, извольте видеть, целовать жену вздумал! И это за мое же гостеприимство! Мерзавец! – рассуждал Николай Иванович и при этом мысленно прибавил: – Да и женушка тоже хороша!»

Он метнул в ее сторону косой взгляд и стиснул зубы. Она в это время раскладывала гранпасьянс на капитанском шагреневом саквояже, который тот поставил между собой и ей.

Через полчаса монах проснулся, выпрямился, зевнул и протер кулаками глаза.

– Статион Сеговья бил? – спросил он у Николая Ивановича. – На Сеговья мы должен иметь добри заутрак.

«Обжора, а прекрасный человек», – подумал про него Николай Иванович, и тут у него мелькнуло в голове объявить монаху по секрету свое решение не ехать в Барцелону, а также и причину, по которой он сделал это решение. «Он человек простой, добрый, он взвесит, что такое муж, и поймет, что я должен это сделать. А поймет, так я уверен, что и поможет мне устроить это дело, – рассуждал он. – Переведет багаж вместо Барцелоны на французскую границу и все эдакое».

Взглядываясь в добродушное лицо падре Хозе, Николай Иванович был убежден, что монах ему поможет.

«За завтраком откроюсь ему», – решил он и сейчас же стал расспрашивать его, когда они приедут в Сеговию и когда будут в Вальядолиде.

Оказалось, что в Сеговии поезд останавливается для завтрака в начале второго часа, а в Вальядолид, где ветвь на Барцелону, приходит в четвертом часу дня. Было с небольшим двенадцать часов. До Сеговии оставалось еще больше часа пути. Дабы понабраться храбрости к этому времени, Николай Иванович попросил у падре Хозе вина. Тот с полным радушием тотчас же вытащил из корзины непочатую еще бутылку, откупорил ее и принялся распивать вместе с Николаем Ивановичем.

«Постой… Преподнесу я сюрприз супруге любезной, когда узнает, что мы едем не в Барцелону, а совсем в другую сторону, – говорил он себе мысленно. – Тогда объявлю ей и то, почему мы Барцелону эту самую по боку. То-то взбесится и закричит! Нет, я думаю, не закричит, а заревет. Реветь начнет от злости. А потом нервы и истерика. Это уж порядок известный».

Вот и Сеговия. Стоянка на станции двадцать пять минут для завтрака. Все выбрались из вагона и направились к вывеске «Посада», то есть буфет. Падре Хозе еще на ходу облизывался, гладил себя рукой по желудку и взасос говорил:

– Здесь мы будем кусать овечьи фарш и фасоль и… и… с этого… – Он не договорил, с чем еще, и прищелкнул языком.

Завтрак за три пезеты был обильный. Падре Хозе не ел, а пожирал его. Николай Иванович ел мало, но пил много. Капитан сидел рядом с Глафирой Семеновной и накладывал ей на тарелки кушанья. Она, как всегда, брезгливо ковыряла все вилкой, пробовала, морщилась, отодвигая от себя тарелки, и в конце концов выпила только бокал кофе с булкой и поела фруктов. Николай Иванович собирался поведать свою тайну монаху и все не мог этого сделать: жена и капитан сидели за столом против него и монаха и мешали. Наконец Глафира Семеновна поднялась из-за стола и сказала мужу:

– Ну, вы будете тут долго еще пить, а мы пойдем и походим около вагонов. Ты, Николай, заплатишь. Плати уж и за капитана. До Барцелоны он наш гость, а в Барцелоне мы его гости. Пойдемте, капитан. – И она уж сама подхватила его под руку.

Николай Иванович остался расплачиваться за съеденное и выпитое. Он не позволил и монаху, чтобы тот платил за свой завтрак. Наконец, расплатившись с слугой, он взял монаха обеими руками за руку и чуть не со слезами на глазах, немного заплетающимся от выпитого вина языком произнес:

– Падре Хозе, вы человек добрый и благородный… Совсем благородный… И я вижу, что вы мне истинный друг… Понимаете, отче, истинный друг…

– Сси… сси… – кивал монах, ожидая, что будет дальше.

– Да, я считаю вас за истинного друга… – продолжал Николай Иванович. – И называю вас от души нашим славянским словом «отче», так как считаю вас в самом деле как бы отцом для себя… Да… прямо: отец, отче. И вот, отче, я вам хочу поведать… то есть сказать одну тайну…

– Тайну?.. – повторил монах, недоумевая.

– Да, тайну. Вы понимаете, падре, что такое слово «тайна»? – спрашивал его Николай Иванович, продолжая жать ему руку.

– Сси, сси… Я понимаю, что есте тайна… – И монах тотчас же перевел это слово по-испански.

Николай Иванович продолжал:

– Да… тайну – и сообщаю ее вам, падре… как священнику на духу… Как на исповеди… Понимаете, падре? Сейчас вам ее сообщу и буду просить вашего совета и содействия. Вы понимаете, что такое исповедь? Я хочу все равно что исповедаться вам.

– Сси, сси… – опять закивал монах. – Исповедь… Сси… Но вы ортодокс есте, православна есте, а я есмь…

– Что тут ортодокс! Мне душу свою надо освободить вам насчет жены и просить у вас совета и содействия! – воскликнул Николай Иванович. – Помогите, падре…

– Говорите, син мой, говорите… Я слушаю…

Падре Хозе наклонил голову набок и приготовился слушать, сложа руки на груди, но тут раздался звонок. Завтракавшие пассажиры бросились вон из буфетной комнаты. Пришлось уходить и Николаю Ивановичу с падре Хозе к своему вагону. Николай Иванович шел и бормотал:

– Это еще только второй звонок. Я вам, падре, сейчас же около вагона все объясню…

LXXXVII

Они подбежали к своему вагону. Толстяк-монах тяжело переводил дух и отирал выступивший на лбу пот красным фуляром. Николай Иванович отыскивал глазами жену и капитана, но на платформе перед вагонами их не было. Двери купе были распахнуты. Кондукторы еще не затворяли их; стало быть, и поезд еще некоторое время простоит на станции.

– Ви хотел мне сказать тайна… – напомнил монах Николаю Ивановичу.

– Да-да… Мне нужны ваш совет и ваша помощь, падре. Сейчас скажу… – отвечал тот. – Тем более что это я должен вам сказать без жены, глаз на глаз, так как это дело прямо ее касающееся. Кроме того, тут и ваш капитан… И он замешан. Но я должен узнать, где моя жена… Она ушла из буфета вместе с капитаном… Посмотрим, нет ли их уже в нашем купе.

Николай Иванович суетился. Он схватил падре Хозе за руку и подтащил его к своему купе. Они заглянули в отворенные двери и на мгновение остолбенели. Капитан прижимал Глафиру Семеновну к своей груди и целовал ее. Завидя мужа и монаха, Глафира Семеновна тотчас же вырвалась из объятий капитана.

– Вот она, моя тайна… вот… Вы ее сейчас сами видели, и теперь уж мне нечего вам исповедываться, падре… – проговорил Николай Иванович монаху.

Они отошли от дверей купе. Смущенный падре Хозе вытащил из кармана табакерку и нюхал табак.

– Что мне делать, падре? – приставал к монаху Николай Иванович. – Ехать к вам в гости в Барцелону я теперь не могу.

– Сси, сси, сси… – кивал в ответ монах, потом покачал головой и произнес протяжно: – А-а-ах!

– Если поехать в Барцелону, что же там-то будет! Судите сами… – продолжал Николай Иванович. – И наконец, я за себя не ручаюсь. Человек я не военный, но я муж и могу дать такую встряску вашему другу капитану, что чертям будет тошно.

– Сси, сси, сси… Вы не должен ехать в Барцелона. Вы от Вальядолид должен ехать прямо до Ирун, виа Бургос… Понимай… Вы остани… Вы остани… Вы останьте в Вальядолид, а мы, аз и капитан, едем на Барцелона!

– Но, голубчик падре, у нас билеты до Барцелоны и багаж наш до Барцелоны едет. Проездные билеты – черт с ними… А багаж, багаж… Вы мне помогите багаж вместо Барцелоны до французской границы перевести. Ведь я, падре, без языка, по-испански пикнуть не умею. Вот я в чем, друг мой, прошу вашего содействия и кланяюсь. Помогите…

И Николай Иванович сначала в пояс поклонился монаху, потом обнял его и поцеловал в жирную щеку.

– Мы эти сделаем на статион Медина. Дай ваши билета, дай ваш билет от багаж, – проговорил монах.

– Голубчик, вот вам все… – Николай Иванович тотчас же сунул в руки падре Хозе билеты.

Но вот кондукторы закричали, чтобы публика садилась в вагоны. Николай Иванович и монах полезли в свое купе.

– Только ни без скандаль, пожалуста… Зачем? – обернулся падре к своему спутнику.

– Тише воды ниже травы, – отвечал Николай Иванович.

Глафира Семеновна была очень смущена, когда муж и монах сели в купе, капитан – тоже. Она избегала взгляда мужа. Капитан обтирал носовым платком лезвие кортика, заржавевшего от чистки им груши.

Поезд тронулся. Все молчали. Падре Хозе, еще раз понюхав табаку и управившись с красным носовым платком около своего носа, приготовился подремать, для чего поудобнее приткнулся в уголок и сложил на груди руки. Николай Иванович тоже сделал вид, что готовится соснуть, достал маленькую подушку и, поджав под себя ноги, стал укладываться на диване.

– Хочешь, может быть, плед, чтобы ноги укрыть? – заискивающе предложила ему жена.

– Ничего мне не надо. Оставь, пожалуйста, – огрызнулся он.

Он улегся, закрыл глаза, но, разумеется, заснуть не мог. Время от времени он открывал глаза и взглядывал на жену и капитана. Жена глядела в путеводитель, капитан сидел в своем углу, закрывши глаза.

Проехали две станции. Монах спал. При остановке на третьей Николай Иванович, беспокоясь, что падре Хозе проспит станцию, где нужно заявить о перемене направления багажа, разбудил монаха и шепнул ему:

– Падре Хозе, не пора ли насчет багажа-то?..

Тот выглянул в окошко, посмотрел на станционном доме название станции и проговорил:

– Но… Еще един статион – и Медина. Мы будем ходить – ви и я. Там есте добри кафе, и мы можем пить.

Николай Иванович опять посмотрел на жену. Та, закрывши носовым платком лицо, полулежа спала или делала вид, что спит. Капитан читал газету.

Вот и Медина.

– Сси… – сказал монах, тяжело вздохнув, поманил пальцем Николая Ивановича и вышел вместе с ним из купе.

Здесь было заявлено монахом начальнику станции о перемене места назначения багажа, сделана доплата, переменена квитанция. У Николая Ивановича как гора свалилась с плеч, когда он получил от падре Хозе новую квитанцию. Он с наслаждением выпил с ним по большой чашке кофе, обильно приправленного коньяком, и вернулся в вагон даже повеселевший. Жена стояла в открытых дверях и старалась улыбнуться мужу.

– Прохладиться с своим другом ходил? – спросила она его.

– Не твое дело, – отвечал тот. – Да коварные-то улыбки прошу не строить. Срама ими не прикроешь.

Она вспыхнула и молча отошла от дверей.

Был четвертый час дня. Поезд приближался к станции Вальядолид. Глафира Семеновна полулежала на диване, отвернувшись к стене. Николай Иванович то и дело взглядывал на нее и с злорадством шептал:

– В Барцелону едешь, милая? Погоди, голубушка… Удружу я тебе.

Он до последнего момента держал от жены в тайне, что в Барцелону они не свернут.

Минут через десять капитан и падре Хозе стали приготовляться к пересадке в Вальядолиде в другой поезд и связывали свои вещи. Капитан сказал супругам Ивановым, чтобы и они приготовлялись к пересадке. Николай Иванович улыбнулся углом рта и ничего не ответил. Глафира Семеновна быстро схватила подушку и плед и стала их увязывать в ремни.

– Надевай пальто-то. Приготовляйся… Вальядолид сейчас. Здесь сходить, – сказала она мужу.

– Не требуется… – лаконически отвечал тот.

Вот и Вальядолид. Кондуктор объявил, что поезд простоит пятнадцать минут. Падре Хозе кликнул носильщика для своих вещей и стал прощаться с Николаем Ивановичем. Тот обнял его и целовал в жирные щеки, говоря:

– Спасибо, падре Хозе, спасибо! Прощайте… Всю жизнь буду помнить о вас и рассказывать всем как о хорошем человеке. Вы истинно добрый, благородный и честный человек! Дай вам Бог здоровья и долго-долго жить.

Целовал его и падре Хозе, пожимая ему руки. На глазах у старика были слезы, и он шептал:

– А жена своя не тронь, не тронь… Без скандаль… Надо прочь из свой ум…

Глафира Семеновна недоумевала, что они прощаются, и стояла с открытым ртом. Но монах подошел к ней.

– Прощайте, мадам Иванов… Будь здоров! – произнес он.

– Как? Ведь и мы с вами!.. – воскликнула Глафира Семеновна, вопросительно взглянув на мужа. – Разве мы не едем в Барцелону?

– Нет, матушка. Довольно, уж и так набарцелонила. Мы едем на французскую границу, а оттуда в Россию.

– Но как же это так? Ведь ты хотел… – В голосе Глафиры Семеновны слышались слезы.

Николай Иванович отвернулся от нее, ничего не ответив. Перед ним стоял капитан.

– Ви не едет на Барцелона? Это очень жаль. Прощайте… – сказал он и протянул руку.

– Пошел прочь, выжига! – закричал на него Николай Иванович, весь побагровев и пряча свои руки за спину. – Нахал! – прибавил он.

Капитан выскочил из купе.

* * *

Через четверть часа поезд отходил от станции Вальядолид, направляясь к французской границе. В купе были только супруги Ивановы. Они помещались на противоположных концах купе. У одного окна сидел Николай Иванович и рассматривал только что купленные билеты для продолжения пути. У другого окна, на противоположном диване, уткнувшись в подушку, лежала Глафира Семеновна и плакала.

КОНЕЦ

Комментарии

В гостях у турок

Текст печатается по изданию: Лейкин Н. В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь. СПб., 1897.

С. 7. Скуфейка (скуфья) – мягкая круглая шапочка.

С. 8. Клобс (клопс) – мясное блюдо из фарша, тефтели.

С. 12. А мы вас еще освобождали! – Имеется в виду Русско-турецкая война 1877–1878 гг., основные события которой развернулись на Балканах.

С. 14. Сабадсаллаш – город на юге Венгрии.

С. 16. Фюлопсаллас – город на юге Венгрии.

Сцабатка (Забадка) – венгерское название города Суботица, который в настоящее время находится на территории Северной Сербии, в 10 км от границы с Венгрией.

С. 17. Родимчик – припадок у маленьких детей, сопровождающийся судорогами и потерей сознания.

Камилавка – головной убор служителей православной церкви темно-синего, фиолетового или черного цветов, в виде расширяющегося кверху цилиндра.

С. 18. Старая Сербия – исторический термин, которым принято обозначать территорию средневекового сербского государства (конец XII–XIV вв.), не вошедшую в состав автономного сербского княжества при его создании в 1812–1833 гг.

С. 20. …с капулем. – А-ля Капуль – прическа, в которой волосы зачесаны на прямой пробор и по обе стороны от него уложены маленькими полукружиями. Введена в моду в 1876 г. популярным французским тенором Жозефом Капулем (1839–1924). По утверждению Н. С. Лескова, Капуль «не выдумал своей удивительной прически, а взял ее с старинных русских послов, изображения которых видел на старинных гравюрах» («Домашняя челядь»).

С. 24. Семо и овамо (устар.) – по ту и по другую сторону.

С. 25. Гуниади Янусы (Гунияди Янос, Хуняди Янош) – лечебная горькая природная минеральная вода из термальных источников, находящихся недалеко от Будапешта. Названа в честь Яноша Хуньяди (1407–1456) – венгерского военного и политического деятеля, воеводы Трансильвании.

С. 26. Славянский комитет (Славянское благотворительное общество) – общественная организация, учрежденная в начале 1858 г. кружком московских славянофилов и имевшая целью благотворительную помощь славянским народам из добровольно собираемых пожертвований. Помимо Москвы, отделения Славянского комитета были в Петербурге, Киеве и Одессе; московское отделение было закрыто в 1878 г., после выступления председателя общества И. С. Аксакова с критикой уступок, на которые пошла Россия при заключении Сан-Стефанского договора (см. примеч. к с. 177).

С. 33. Роттурмштрассе (правильно: Ротентурмштрассе, то есть улица Красной Башни) – одна из центральных улиц Вены.

С. 36. Электрическая конка – трамвай. Его появлению предшествовала конно-железная дорога (конка) – рельсовый путь, по которому вагоны передвигались при помощи конной тяги, один из основных видов общественного транспорта в конце XIX – начале ХХ в. В Петербурге трамвайное движение было открыто в 1907 г.

С. 40. Опанки – обувь без каблуков, при изготовлении которой подошва присоединяется к верхней части при помощи ниток, клея или шнурового плетения.

С. 42. Шестириковая свечка – свеча весом 1/6 фунта (примерно 70 г).

С. 43. Сурик – свинцовый краситель (оксид красного свинца) ярко-красного цвета.

С. 45. Ярыга – здесь: мошенник.

С. 47. Просад – возможно, пршут (заимствование итальянского «прошутто») – традиционное блюдо западнославянской кухни, копченый или вяленый свиной окорок, нарезанный тонкими ломтиками.

С. 55. Эфенди – вежливое обращение к мужчине.

С. 59. …изображение луны. – Речь идет о полумесяце, считающемся традиционным символом ислама; на турецких флагах он появился в середине XV в.

«На Саву, на Драву, на синий Дунай»… – Неточная цитата из стихотворения А. С. Хомякова «Беззвездная полночь дышала прохладой…» (1847), в котором перечисляются «славянские» реки:

И клир, воспевая небесную славу, Звал милость Господню на Западный край, На Лабу, Мораву, на дальнюю Саву, На шумный и синий Дунай.

…башня «Небойся». – Правильно: Небойша, единственная сохранившаяся средневековая башня Белградской крепости, построена в XV в.

С. 60. Чичероне – переводчик, сопровождающий иностранцев, показывающий им достопримечательности.

Пара – монета, сотая доля динара.

С. 63. Бизанц (Безансон) – город на востоке Франции; до 1654 г. вольный город в составе Священной Римской империи.

Теодосий – Феодосий I Великий (346–395) – последний император единой Римской империи.

Константин I Великий (272–337) – римский император с 306 по 337 г.

С. 64. …от царь Палеолог… – Палеологи – последняя династия византийских императоров, правившая на протяжении двух столетий, от изгнания из Константинополя крестоносцев (1261) до взятия Константинополя турками (1453).

С. 67. Неготинско чермно вино – то есть красное вино, произведенное в винодельческом регионе Неготин (Восточная Сербия), знаменитом своими винными погребами (пивницами).

С. 74. Гарусный – из гаруса, мягкой крученой шерстяной пряжи.

С. 77. Феска – головной убор в восточных государствах и странах, в Северной Африке и других регионах, представляет собой шерстяной, красного цвета колпак с кистью.

Пелерина – накидка без рукавов.

Тормаз – здесь: площадка железнодорожного вагона.

С. 78. …когда мы на Парижскую выставку ехали? – Имеется в виду Всемирная выставка 1889 г., проходившая с 6 мая по 31 октября в Париже, на которой персонажи Лейкина побывали в первой части цикла («Наши за границей»).

Триковый – из трико – плотной шерстяной или хлопчатобумажной ткани узорчатого переплетения.

С. 87. Котони (Котоньи) Антонио (1831–1918) – итальянский оперный певец и музыкальный педагог; приезжал с гастролями в Санкт-Петербург, в 1894–1898 гг. профессор Санкт-Петербургской консерватории.

С. 88. До освобождения Болгарии это все были турецкие мечети. – До 1878 г. Болгария входила в состав Османской империи.

Интендантский склад – то есть склад, где хранится вооружение, обмундирование и другие предметы материального обеспечения армии.

Траян Марк Ульпий (53–117) – римский император, правивший с 98 г., воевавший на Балканах.

В старину он назывался по-болгарски Средец… – София основана римлянами в I в. н. э. и получила название Сердик на месте поселения древнефракийского племени серди; с IX в. называлась Средец, с конца XIV в. – София; с 1879 г. стала столицей Болгарии.

С. 89. Стамбулов (Стамболов) Стефан Николов (1854–1895) – болгарский политический и государственный деятель, премьер-министр в 1888–1894 гг.; проводил курс независимости Болгарии от российского влияния, укрепления ее суверенитета; был отправлен в отставку князем Болгарии Фердинандом I, стремившимся нормализировать отношения с Россией; убит македонскими террористами.

С. 90. Позумент – шнур сложного плетения.

С. 96. Визитка – разновидность сюртука, но, в отличие от него, у визитки полы расходятся спереди, образуя конусообразный вырез; визитка застегивается на одну пуговицу, сзади на уровне пояса пришиты две пуговицы.

С. 99. Александр Баттенберг (1857–1893) – первый князь освобожденной от турецкого ига Болгарии, занял престол при поддержке российского царя Александра II; в дальнейшем политика Александра Баттенберга привела к разладу с Россией, под давлением российского царя Александра III в 1886 г. отрекся от престола.

Селянка – сборное блюдо из разных ингредиентов, в данном случае из капусты и мяса.

С. 103. …наш кафедральный собор… Собор Краля Стефана. – Православный кафедральный собор в Софии также называют собором Святой Недели; считается, что он построен в Х в., кафедральным он стал с XVIII в.; в соборе хранятся мощи сербского короля Стефана Уроша II Милутина (1253–1321); здание собора неоднократно подвергалось разрушениям, реконструировалось и перестраивалось, до середины XIX в. оставалось деревянным.

С. 104. Конак – турецкая резиденция.

С. 107. «Славянская беседа» – общественный культурный центр, основанный в 1891 г.; здание для него было построено в 1891 г. (не сохранилось).

С. 109. Памятник Александру II (памятник Освободителям) – конный памятник в центре Софии, возведен в честь русского императора Александра II, освободившего Болгарию от османского владычества в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

…памятник вашим русским лекарям, которые погибли в войну за болгарское освобождение. – Памятник медицинским чинам (врачам, фельдшерам, сестрам милосердия, санитарам, фармацевтам), погибшим в Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. на территории Болгарии.

С. 111. Расол (расоль) – мясное блюдо; мясо готовится вместе с овощами.

Сельтерская (зельтерская) – минеральная вода.

С. 112. …ярлык завода Смирнова в Москве… – Имеется в виду водка, выпущенная на заводе П. А. Смирнова, с 1886 г. поставщика Российского императорского двора.

С. 113. Плисовый – из плиса, хлопчатобумажной или шерстяной ткани с длинным ворсом.

С. 114. …в «Мулен Руж» и «Ша нуар». – Известные парижские кабаре на Монмартре. «Ша нуар» («Черный кот») было открыто в 1881 г. и просуществовало до 1897 г. «Мулен Руж» («Красная мельница») – открылось в 1889 г., одна из достопримечательностей Парижа.

С. 117. Саврасик (саврас, саврас без узды) – во второй половине XIX в. так называли молодых людей, ведущих себя развязно, сорящих деньгами, предающихся кутежам; в основном это были дети из богатых купеческих семей.

С. 124. Ритурнель – вступление, интермедия.

С. 125. …в Нижнем на ярмарке… – Нижегородская ярмарка была крупнейшей в России в XIX – начале ХХ в. и проводилась ежегодно (официально с 15 июля до 25 августа).

С. 130. Хинин – лекарство от малярии, в XIX в. использовалось также как жаропонижающее и обезболивающее средство.

С. 132. Абцуг – термин карточной игры, здесь: с самого начала.

С. 138. Коммерческое училище – среднее специальное учебное заведение для подготовки к торговой деятельности юношей из купеческих, мещанских, ремесленных и крестьянских семей.

С. 143. Лукулловский (лукуллов) пир – выражение, означающее обильное изысканное застолье; от имени богатого и расточительного римского консула и полководца Луция Лициния Лукулла (ок. 106–56 до н. э.): по сообщению Плутарха, тот устраивал роскошные пиры и праздники, о которых потом говорил весь Рим.

Филипополь (ныне Пловдив) – город в 150 км к юго-востоку от Софии.

С. 149. Искер (Искыр) – река на западе Болгарии, правый приток Дуная.

С. 150. Восточная Румелия – автономная турецкая провинция в 1878–1908 гг., центр – Филиппополь; с 1885 г. под фактическим контролем Болгарии.

С. 151. Филипп II (ок. 383–336 до н. э.) – царь Македонии из династии Аргеадов, правивший в 359–336 гг. до н. э., отец Александра Македонского (Александра III Великого; 356–323 до н. э.) – царя Македонии (с 336 до н. э.), выдающегося полководца, создателя мировой державы, распавшейся после его смерти.

С. 152. Марица – одна из крупнейших рек на Балканском полуострове.

С. 157. Знаменитый еврей барон Гирш, устроитель Аргентинской колонии для евреев. – Морис де Гирш (Морис фон Хирш; 1831–1896) – немецкий финансист, железнодорожный магнат и филантроп, основатель Еврейского общества, которое с начала 1890-х гг. занималось организацией еврейских сельскохозяйственных колоний в Аргентине и помощью евреям-иммигрантам. С этой целью общество выкупило свыше 500 тысяч га земли в провинциях Буэнос-Айрес, Энтре-Риос и Санта-Фе; к 1910 г. там проживали более 20 тысяч переселенцев из России.

С. 159. Эдиссон Томас Алва (1847–1931) – американский изобретатель и предприниматель, создатель фонографа, усовершенствовал телеграф, телефон и киноаппаратуру, лампу накаливания; получил в США более 1000 патентов на изобретения.

Антипирин – лекарство, оказывающее обезболивающее, жаропонижающее и противовоспалительное действие.

С. 172. Феодосий II Флавий – византийский император в 402–450 гг.

С. 176. Анастасиева стена – пояс укреплений второй половины V–VI вв. на сухопутных подступах к Константинополю, построенный, по мнению большинства историков, при византийском императоре Анастасии I (430–518).

С. 177. «Пера-палас отель» – гостиница в Стамбуле, построенная в 1892 г. для размещения в ней пассажиров «Восточного экспресса» (пассажирского поезда класса люкс); считается «старейшим европейским отелем Турции». «Пера-палас отель» был первым зданием в Турции, за исключением османских дворцов, в котором использовалось электричество, и единственное здание в городе, оснащенное горячей водопроводной водой и первым электрическим лифтом.

Сан-Стефанский мирный договор – договор между Российской и Османской империями, завершивший Русско-турецкую войну 1877–1878 гг., заключенный в Сан-Стефано, пригороде Константинополя, 19 февраля (3 марта) 1878 г. В основных положениях провозглашал независимость Сербии, Румынии и Черногории от Турции, предоставлял Болгарии при условии уплаты Османской империи ежегодной дани статус самоуправляющегося княжества.

С. 179. Ваше благородие – в России форма обращения к дворянам, а также к государственным служащим, находящимся в нижних чинах (9–14) по Табели о рангах.

С. 180. «Wagons-Lits» – Compagnie Internationale des Wagons-Lits (фр. Международная компания спальных вагонов) – международная логистическая компания, известная в основном своими фирменными поездами, оператор «Восточного экспресса»; была основана в Бельгии в 1872 г.; до Первой мировой войны обладала монополией на международное пассажирское сообщение. В 1894 г. была учреждена дочерняя компания (Compagnie Internationale des Grands Hotels) – оператор сети роскошных отелей, в их числе «Пера-палас отель» в Стамбуле (см. примеч. к с. 177).

Меджидие – турецкая серебряная монета.

Пятиалтынный – монета достоинством 15 копеек.

С. 185. Кавас – мусульманские почетные стражи, облеченные низшей полицейской властью и приставленные к высшим турецким сановникам.

С. 186. Плашкоутный мост – наплавной мост, держащийся не на постоянных опорах, а на плоскодонных судах, покрытых деревянными настилами.

С. 188. Сибирка – верхняя одежда, короткий кафтан в талию, со сборами, без разреза сзади и со стоячим воротником.

С. 197. …с бородкой Генриха IV… – Имеется в виду французский король Генрих IV (1553–1610), который носил небольшую клиновидную бороду и пышные усы.

Куафёр – здесь: парикмахерская.

Аспидные таблетки. – По-видимому, речь идет о пластинах из черного сланца (аспида) – грифельных дощечках, на которых писали грифелем или специальным карандашом, и эти записи можно было стирать.

С. 201. Пилав – популярное блюдо восточной кухни, похожее на плов, однако вместо риса могут использоваться другие крупы, а вместо мяса – рыба.

С. 211. Потомственный Почетный Гражданин и Кавалер… – Почетные граждане – одно из сословий городского населения России в XIX – начале XX в.; звание почетного гражданина присваивалось лицам недворянского происхождения за какие-либо заслуги перед Отечеством (например, за филантропическую деятельность). Почетное гражданство было двух родов: личное, распространявшееся только на данное лицо и его жену, и потомственное, передаваемое по наследству (по мужской линии). Правом ходатайствовать о причислении к потомственному почетному гражданству могли, в частности, купцы, состоявшие в течение 20 лет в первой гильдии или получившие орден.

С. 213. Айя-София (собор Святой Софии) – памятник византийского зодчества, храм, построенный в Константинополе в 532–537 гг.; несколько веков оставался самым большим храмом христианского мира (высота 55,6 м, диаметр купола 31 м). В 1453 г., после захвата Константинополя османами, православный храм был обращен в мечеть.

С. 216. А ведь я воображала почему-то султана стариком… – Абдул-Хамид II (Абдул-Гамид II; 1842–1918) – последний абсолютный монарх Османской империи, правил в 1876–1909 гг., был свергнут в ходе Младотурецкой революции.

С. 218. Шарабан – открытая повозка со скамьями.

С. 219. Дервиш – нищенствующий мусульманский монах.

С. 224–225. Это знаменитого башня от Галата, построенного в самого древнего времена генуэзцами. – Галатская башня, один из символов Стамбула, построена в XIV в. генуэзцами, основавшими свою колонию и окружившими ее оборонительными стенами. Высота башни – 67 м, диаметр – 9 м, высота над уровнем моря – 140 м (башня служила ориентиром для мореплавателей и торговцев). Неоднократно перестраивалась.

С. 231. Оперетка «Дочь рынка». – Имеется в виду оперетта «Дочь мадам Анго» (1872), самая знаменитая из оперетт французского композитора Шарля Лекока (1832–1918); для русской сцены была адаптирована В. С. Курочкиным под названием «Дочь рынка».

С. 235. Плахта – поясная часть женского украинского национального костюма типа юбки; изготавливалась из полотнищ красочной клетчатой шерстяной ткани.

С. 238. …келлеровский допель-кюмель. – То есть сладкая анисовая водка, произведенная на ликерном и водочном заводе «Келлер и Ко». Завод был основан в 1863 г. и просуществовал до 1917 г.; находился в Санкт-Петербурге на углу Обводного канала и Лубенской улицы (ныне Заозерная ул.); выпускал столовое вино, ликеры, водку и наливки, продукция предприятия поставлялась императорскому двору.

С. 240. Рейтфрак – сюртук для верховой езды.

С. 242. Шейх-уль-ислам – в ряде исламских государств высшее должностное лицо по вопросам ислама, богослов, досконально знающий исламские традиции и правовые нормы.

С. 243. «Маскотт» – оперетта французского композитора Эдмона Одрана (1880).

С. 244. Декогт (декокт) – отвар из лекарственных трав.

У нас такие кресты называются олонецкими. – Олонецкая губерния была одним из регионов, где сохранялось старообрядчество – не только в селах, но и в городах; своего рода центрами старообрядчества Олонецкой губернии были Петрозаводск, Олонец и Каргополь. Установить, о каком типе старообрядческого креста идет речь, не удалось.

С. 247. Куверт – столовый прибор на накрытом столе.

Лафит, «Марго», мускат-люнель, вен де пейи? – Перечислены французские вина: лафит – красное вино бордоского типа из округа Медок; «Марго» – вино, произведенное винодельческим хозяйством Шато Марго, находящимся в округе Медок; мускат-люнель – сорт мускатного десертного вина, производимого близ города Люнель на юге Франции; вен де пейи (фр. vin de paille – соломенное вино) – вино, изготовленное из винограда, который перед ферментацией подвяливается на соломе.

С. 248. Гор дёвр (ор дёвр) – добавочные блюда, закуска.

С. 249. Гяурка – от «гяур» – у исповедующих ислам презрительное прозвище всех немусульман.

«Аркадия» – увеселительное заведение в Старой Деревне в Петербурге, открытое в 1881 г.; включало сад, театр, открытую сцену, ресторан и множество буфетов; было популярно у «золотой» молодежи.

С. 250. Абрикотин – ликер на натуральной (фруктовой или косточковой) основе.

Мараскин – бесцветный фруктовый ликер из мараскиновой вишни, измельчаемой вместе с косточкой для придания напитку вкуса миндальной горчинки.

С. 251. Театр Неметти – театр бывшей актрисы оперетты, антрепренера Веры Александровны Линской-Неметти (1857–1910); в 1887 г. она основала в Петербурге «Театр и сад Неметти», арендовав театр и сад на Офицерской улице (современный адрес – улица Декабристов, д. 39), а, потеряв контракт на аренду, в 1902–1903 гг. выстроила театр на Петроградской стороне (современный адрес – Чкаловский проспект, д. 16).

Татерсаль – место публичной торговли лошадьми, также место собрания любителей конского бега и охотников верховой езды; название произошло от имени англичанина, основателя первого манежа в Лондоне (конец XVIII в.).

С. 253. Сантуринское – сладкое вино с греческого острова Санторини.

С. 254. Шабаш – субботний отдых.

С. 255. …в чечунчовой парочке… – То есть в пиджаке и брюках их чечунчи (чесучи) – плотной шелковой ткани, отличающейся высокой носкостью.

С. 257. Кретоновый – из кретона, плотной и жесткой хлопчатобумажной ткани из разноцветных нитей, дающих геометрический орнамент.

С. 262. Колюшка – небольшая (5–6 см в длину) рыба семейства колюшковых. Перед спинным плавником имеются колючки, брюшной плавник отсутствует, вместо него – две иглы, чешую заменяют пластинки.

…Йени-Джами, или Валиде-Джами… Этого мечеть построила мать Магомета IV в семнадцатого столетие. – Йени-Джами (Новая мечеть, мечеть Валиде Султан) была заложена в 1598 г. по инициативе Сафие-султан, матери султана Мехмеда III, однако после его смерти строительство остановилось, со временем недостроенная мечеть была разрушена во время пожара. Мечеть была выстроена заново в 1660–1665 гг. по приказу и на средства Турхан-султан, матери султана Мехмеда IV.

С. 268. Караван-сарай – постоялый и торговый двор для караванов на дорогах и в городах.

Храмовый (престольный) праздник – праздник, установленный в честь святого или события, во имя которого освящен главный или придельный престол храма.

С. 269. Ваше сиятельство – в России форма обращения к князьям и графам.

Хитров рынок – Хитровская площадь (Хитровка) в Москве, получившая название от фамилии генерал-майора Н. З. Хитрово, который в 1823 г. купил пустующие земли под строительство рынка мяса и зелени. Во второй половине XIX в. Хитровка стала местом притяжения тысяч безработных крестьян, рынком труда для неквалифицированной рабочей силы, а также приютом для обездоленных и преступников.

С. 270. …турчанки в пестрых фереджи… – Фередж – турецкое верхнее платье, наподобие халата.

Капот – домашняя женская распашная одежда широкого покроя.

С. 276. Улемы – собирательное название мусульманских правоведов и богословов.

С. 277. Когда турецкого войско взяло Константинополь, султан въехал в Айя-София верхом по трупам несчастного христианы… – По мнению историка-византиниста С. А. Иванова, легенда о том, что Мехмед II верхом въехал в собор и что конь поскользнулся на горе трупов, не имеет под собой никаких оснований.

С. 279. Долмабахче – дворец османских султанов на европейской стороне Босфора в Стамбуле, построенный в 1842–1853 гг. для султана Абдул-Меджида I.

С. 279–280. Ильдиз-киоск (дворец Йылдыз) – дворец, построенный в 1880 г. для султана Абдул-Хамида II.

С. 280. Еребатан-сарай (Еребатан Сарнычи, базилика Цистерна, Подземный дворец) – одно из сохранившихся подземных византийских водохранилищ питьевой воды; было построено в VI в.; представляет собой подземное помещение размером примерно 138 на 65 м, способное вместить 80 000 м^3 воды; потолок поддерживается 336 мраморными колоннами высотой 9 м.

С. 282. Мечеть Ахмедие (Голубая мечеть, мечеть Султанахмет) – один из символов Стамбула; построена в начале XVII в. по решению султана Ахмеда I.

Египетский обелиск (обелиск Феодосия) – древнеегипетский обелиск фараона Тутмоса III, привезенный в Константинополь; воздвигнут римским императором Феодосием Великим в 390 г. н. э.

С. 283. Змеиная колонна – древнегреческая бронзовая колонна, сохранившаяся часть жертвенного треножника храма в Дельфах, отлитая из оружия персов, погибших в битве при Платеях (479 до н. э.); в 324 г. была перевезена римским императором Константином в основанный им Константинополь; до 1700 г. колонну венчали три змеиные головы.

Колонна Константина – триумфальная колонна, торжественно открытая в день основания Константинополя 11 мая 330 г.

С. 284. …этим обелиском не удивишь. У нас в Петербурге свой такой есть: на Васильевском острове, на Румянцевской площади, стоит. – Имеется в виду Румянцевский обелиск в честь побед русских войск, руководимых П. А. Румянцевым-Задунайским, в Русско-турецкой войне 1787–1791 гг.; первоначально был установлен на Марсовом поле, с 1818 г. на Васильевском острове.

С. 285. Адмиральский час – шуточное выражение, означающее час, когда следует приступить к водке перед обедом.

С. 286. …усыпальнице султанов Абдул-Гамида I, Мустафы IV и их жен. – Тюрбе (усыпальница) Хамидие – место захоронения двух султанов Османской империи: Абдул-Хамида I (1725–1789) и его сына Мустафы IV (1779–1808). Усыпальница построена по указу самого Абдул-Хамида I в 1776–1777 гг.

С. 303. Лазаря тянуть (Лазаря петь) – жаловаться на судьбу, представлять себя несчастным.

С. 319. Москательные товары – устаревшее название предметов бытовой химии (краски, клеи, технические масла и др.).

Такие-то ряды и у нас в Петербурге на Сенной площади есть… – На Сенной площади в Петербурге с XVIII в. до начала ХХ в. находился дешевый рынок; с середины XIX в. Сенной рынок считался одним из самых опасных и злачных мест в городе.

С. 320. Апраксин рынок (Апраксин двор) – рынок, получивший название от фамилии первого владельца – графа Ф. М. Апраксина, которому императрица Елизавета Петровна выделила надел земли между Фонтанкой и Садовой улицей. К концу XIX в. рынок был одним из крупнейших центров оптовой торговли в Европе.

Вот и ярлыки Саввы Морозова с сыновьями. – То есть ярлыки Товарищества Никольской мануфактуры «Саввы Морозова сын и Ко» (была основана Т. С. Морозовым в 1873 г.), которая включала фабрики, обеспечивающие бумагопрядильное, ткацкое, красильно-набивное, аппретурное, отбельное, плисорезное производство.

Прохоровская мануфактура. – Прохоровская Трехгорная мануфактура (Товарищество Прохоровской Трехгорной мануфактуры) была основана В. И. Прохоровым в 1799 г. в районе реки Пресни, в урочище «Три горы», выпускала изделия их хлопчатобумажных тканей с набивным рисунком; большим успехом пользовались набивные хлопчатобумажные платки.

С. 321. …когда здесь два года тому назад земля тряслась… – Речь идет о разрушительном землетрясении 10 июля 1894 г. В городах, расположенных вокруг Измитского залива Мраморного моря, погибло более тысячи человек, в Стамбуле погибли 276 человек.

С. 324. Полуведерный глиняный кувшин – то есть объемом около 6 л.

С. 326. Принцевы острова – группа из девяти островов недалеко от берега Стамбула; название связано с тем, что во времена Византии приближенных императоров в качестве наказания ссылали на эти острова; в XIX в. острова стали популярным местом отдыха состоятельных жителей Стамбула.

С. 328. …к двум железным мостовым плашкоутам. – То есть плашкоутным мостам (см. примеч. к с. 186).

С. 330. Башня Леандра (Девичья башня) – расположена на небольшом островке Босфорского пролива, один из символов Стамбула; время строительства неизвестно, башня неоднократно страдала от землетрясений и пожаров; в 1857 г. перестроена и около столетия служила маяком.

С. 331. Язык цветов (флориография) – символические значения, придаваемые различным цветам; в европейских странах язык цветов вошел в моду в XIX в. как способ тайного выражения тех или иных чувств.

С. 336. Руфаи – рыдающие дервиши, известные своим безумным фанатизмом; название происходит от имени их главы, Ахмета Руфаи, жившего в XII в.

С. 338. Ведь и у нас в России такая секта есть… Скакуны они называются… – Скакуны – секта, которая была распространена в конце XIX в. среди финнов в Эстляндии и Петербургской губернии; один из обрядов включал пляску.

С. 363. Русское общество пароходства и торговли – российская судоходная компания, основанная в 1856 г. для обеспечения торгового судоходства в Причерноморье; на рубеже XIX–XX вв. крупнейшая пароходная компания Черноморского бассейна.

С. 365. Каикджи – владельцы каботажных (прибрежных) судов средних размеров.

Под южными небесами

Текст печатается по изданию: Лейкин Н. А. Под южными небесами. Юмористическое описание поездки супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых в Биарриц и Мадрид. 2-е изд. СПб.: Товарищество «Печатни С. П. Яковлева», 1899.

С. 369. …конец сентября по новому стилю. – Имеется в виду разница в юлианском и григорианском календарях. С 1582 г. европейские страны начали переходить на григорианский календарь, тогда как в России до 1918 г. действовал юлианский календарь (с 1 марта 1900 г. разница в календарях составляла 13 дней). То есть, когда по новому стилю был конец сентября, по старому стилю была еще первая половина месяца.

Общество «Урбен». – Французское страховое общество «Урбэн» было основано в Париже в 1865 г. и главным образом занималось страхованием жизни. Филиалы фирмы работали в разных европейских странах; в России вело деятельность с 1889 до 1918 г., филиалы были открыты в Киеве, Москве и Санкт-Петербурге (сначала на Невском проспекте, д. 13, потом на Большой Морской улице, д. 17).

С. 370. …когда мы были на последней Парижской выставке… – В самой первой части цикла («Наши за границей») герои Н. Лейкина отправляются на Парижскую Всемирную выставку, которая проходила в 1889 г., с 6 мая по 31 октября.

С. 373. «Фигаро» – ежедневная французская газета, основанная в 1826 г.

С. 374. …бутылку вина-ординера? – Столовое вино, поступившее в розлив в год урожая (от молодых вин отличается тем, что после окончания брожения поступает в продажу более чем через 90 дней).

С. 375. …путеводитель Ашетта… – Речь идет об издательстве «L. Hachette & Company», основанном в 1846 г. Луи Ашеттом. Издательство выпускало разнообразную книжную продукцию, а в 1852 г. заключило контракт с железнодорожными компаниями на создание станционных книжных киосков, для которых предназначалась «Вокзальная библиотека»: путеводители, а также популярные романы (Чарльза Диккенса, Жорж Санд, Жерара де Нерваля и др.).

Помнишь Орлеанскую деву? Мы пьесу такую видели. – По-видимому, подразумевается опера П. И. Чайковского «Орлеанская дева», премьера которой состоялась 13 февраля 1881 г. в Мариинском театре.

С. 378. Позумент – шнур сложного плетения.

С. 381. Галун – золотая или серебряная тесьма.

С. 385. …ресторан-то принадлежит американскому обществу спальных вагонов… – То есть компании «Пульман», основанной в 1867 г. американцем Джорджем Мортимером Пульманом. Компания выпускала комфортабельные спальные вагоны (пульмановский вагон), а также вагоны-рестораны.

С. 387. …с подстриженной а-ля Генрих IV бородкой… – см. примеч. к с. 197.

С. 388. …поезд Южной дороги. – Герои садятся в Южный экспресс – поезд, с 1887 г. соединявший Париж с Мадридом и Лиссабоном. На франко-испанской границе пассажирам приходилось делать пересадку из-за разницы в ширине колеи.

С. 391. …вдова статского советника и кавалера! – Статский советник – гражданский чин 5-го класса, дававший личное дворянство. Кавалер – здесь: награжденный орденом; в гражданской службе орденами зачастую награждались за выслугу лет: это мог быть (в зависимости от срока выслуги) орден Святого Станислава, Святой Анны или Святого Владимира.

…уподобилась Лотовой жене, превратившейся в соляной столб. – В Ветхом Завете жена Лота превратилась в соляной столп, оглянувшись на разрушаемые небесным огнем нечестивые города Содом и Гоморру (Быт. 19: 15–30).

С. 393. Башлык – головной убор, надеваемый поверх шапки суконный капюшон с длинными концами.

С. 403. Когда езжу в Москву… встречаюсь с ним в тамошнем купеческом клубе. – Московское купеческое собрание (Купеческий клуб) было основано в 1804 г., с 1839 до 1909 г. располагалось на Большой Дмитровке, д. 17 (перестроен). В купеческом собрании проводили балы, маскарады, концерты, литературные вечера, играли в карты.

С. 406. Капуль – см. примеч. к с. 20.

С. 407. Триковый – см. примеч. к с. 78.

С. 408. «Риголетто» – опера Дж. Верди (1850–1851).

С. 410. Виксатин – непромокаемая ткань, род клеенки.

С. 412. Птит-фам – здесь: содержанка, любовница.

С. 414. Тик – плотная ткань саржевого, полотняного или атласного переплетения нитей с широкими продольными цветными полосами.

С. 420. Ботвинья с тюрбо. – Ботвинья – холодный суп, который готовят на кислом квасе и отваре свекольной ботвы. Тюрбо – рыба из семейства камбаловых, считается деликатесом.

Адмиральский час – см. примеч. к с. 285.

С. 426. Фаншон – головной убор в виде кружевной наколки.

С. 428. Генерал Топтыгин. – Использовано прозвище медведя из стихотворения Н. А. Некрасова «Генерал Топтыгин» (1867).

С. 442. Митенки – перчатки без пальцев.

С. 443. Тёшка – брюшная часть туши рыбы (осетра, белорыбицы и некоторых других), идущая в пищу.

С. 449. Сорти-де-баль – бальная накидка в виде пелерины (то есть без рукавов), надеваемая на вечернее платье, часто отороченная мехом; предназначалась для выхода к карете.

С. 451. Полуимпериал – российская золотая монета достоинством 5 рублей.

Ритурнель – здесь: небольшое музыкальное вступление перед началом танца.

С. 458. Чечунчовая парочка – см. примеч. к с. 255.

С. 464. Ландская коррида – один из видов корриды, который получил распространение на юго-западе Франции, в департаментах Ланды и Жер.

С. 468. Маточный рассол (раствор) – жидкость, остающаяся после того, как из соляного раствора выделится в виде кристаллов часть соли; он насыщен солью и при дальнейшем выпаривании или охлаждении снова выделяет кристаллы.

С. 470. Бильбоке – игрушка в виде чашечки на палочке, к которой за шнур прикреплен шарик; в процессе игры шарик подбрасывается и ловится в чашечку.

С. 502. Эспаньолка – короткая остроконечная бородка.

…метрдотель с таблеткой, карандашом за ухом… – По-видимому, речь идет о пластинах из черного сланца (аспида) – грифельных дощечках, на которых писали грифелем или специальным карандашом, и эти записи можно было стирать.

…облекся в черную визитку с красной орденской розеткой. – Визитка – см. примеч. к с. 96. Розетка – орденская лента, сложенная в виде круга (цветка, откуда и название «розетка»). Используется для ношения наград, называемых фрачниками, представляющими собой уменьшенные копии орденов и медалей для ношения на фраке.

С. 510. Бенедиктин – крепкий (40 % алкоголя) французский ликер, в состав которого входят различные травы, в том числе можжевельник, чабрец, шафран, мелисса, гвоздика и др.

С. 511. Кот де Баск – место, знаменитое своим пляжем, простирающимся почти на 1 км по берегу Бискайского залива.

С. 512. Сьерра-Невада – горный хребет в западном поясе Кордильер Северной Америки, на юго-западе США.

С. 525. …кальвиль – это яблоко такое есть. – Кальвиль (кальвиль белый зимний) – сорт яблони; плоды крупные, ребристые, желтые со слабым румянцем, мякоть сочная, ароматная.

Лотерея-аллегри – разновидность лотереи, в которой выигрыши определяются сразу после приобретения лотерейных билетов.

С. 532. Пелерина – накидка без рукавов.

С. 533. Корсаж – часть женского платья до талии.

С. 536. Коммерции советник (коммерц-советник) – звание, дававшееся крупным коммерсантам и предоставлявшее права коллежского асессора (гражданский чин 8-го класса).

С. 537. …курский помещик… предводитель дворянства… – Имеется в виду уездный предводитель дворянства (фактически глава уезда), выборное лицо, избиравшееся на три года и не получавшее за службу в этой должности вознаграждения.

С. 551. И сколько мы пьес на сцене из испанской жизни видели! Дон Алварец, Пипита, Фернандо… – Установить, о каких произведениях, хорошо известных петербургской публике, идет речь, не удалось. Как и в первой части цикла («Наши за границей»), Лейкин, по-видимому, апеллирует к литературным и театральным клише.

Ночной Зефир струит эфир… – Из стихотворения А. С. Пушкина «Ночной Зефир…» (1824).

Качуча – испанский (андалусский) народный танец, исполняющийся с кастаньетами.

С. 552. Скинь мантилью, ангел милый… – Из уже цитированного стихотворения А. С. Пушкина. В оригинале: «И явись как яркий день».

Коммерческое училище – см. примеч. к с. 138.

С. 554. По всем вероятиям, Зола с нами обедать будет… – Возможно, отсылка к так называемым писательским обедам: в 1874 г. в парижском «Кафе Риш» состоялся обед, на котором собрались французские писатели Г. Флобер, Э. Золя, А. Доде и Э. де Гонкур, а также И. С. Тургенев. Этот обед положил начало шестилетней традиции «обедов пяти», которая прервалась со смертью Флобера. Ко времени создания этой части цикла «Наши за границей» из пяти участников знаменитых парижских обедов в живых оставался только Эмиль Золя (1840–1902), с которым и надеется встретиться герой.

Лионский кредит (Crédit Lyonnais) – крупнейший коммерческий банк Франции, основанный в 1863 г. и ориентированный на средний класс; к 1881 г. его отделения были открыты по всей стране, а также и в ряде других стран, в том числе в России.

С. 555. Омнибус – вид городского общественного транспорта, получивший распространение во второй половине XIX в., многоместная повозка на конной тяге.

С. 556. …в тиковой полосатой блузе… – то есть сшитой из тика, плотной хлопчатобумажной или льняной ткани.

С. 568. Каноник – католический соборный священник.

…а-ля дон Базилио из «Севильского цирюльника»… – Персонаж оперы Дж. Россини (1816) на основе одноименной комедии Бомарше (1773).

С. 569 «Эрнани» – опера Дж. Верди (1844) на основе драмы В. Гюго «Эрнани, или Испанская честь» (1829).

С. 571. Сельтерская (зельтерская) – минеральная вода.

С. 572. Серенки – серные спички, получившие широкое применение до изобретения фосфорных спичек.

Издавна твердят испанки… – неточно цитируется начало стихотворения А. Н. Майкова «Исповедь королевы» (1860); в оригинале: «Искони твердят испанки: / «В кастаньеты ловко брякать, / Под ножом вести интригу…»

С. 574. Аликанте – виноградарско-винодельческая провинция на юго-востоке Испании, традиционно выпускающая красные и белые вина из различных сортов винограда.

С. 580. Фуляровый платок – из фуляра, шелковой мягкой ткани.

С. 581. Саламанка – город на западе Испании, где находится один из старейших университетов Европы (годом основания университета считается 1218 г.).

С. 596. Поезд несся к Аревало, когда-то резиденции королевы Изабеллы Католической, короля Карла V и четырех Филиппов. – В Аревало провела свои детские годы будущая королева Изабелла I Кастильская (Изабелла Католичка; 1451–1504). Карл V Габсбург (1500–1558) – король Испании (Карлос I), император Священной Римской империи; четыре Филиппа – испанские короли: Филипп I Красивый (1478–1506) – отец Карла V; Филипп II (1527–1598) – сын Карла V; Филипп III (1578–1621) – сын Филиппа II, Филипп IV (1605–1665) – сын Филиппа III.

С. 599. Эль Эскориаль (Эскориал) – монастырь, дворец и резиденция короля Филиппа II, архитектурный комплекс; был построен в 1563–1584 гг. у подножия гор Сьерра-де-Гвадаррама.

С. 600. Пуэрта-дель-Соль – центральная площадь Мадрида, одна из самых известных его достопримечательностей, в настоящее время место пересечения восьми улиц.

С. 604. Сквозь чугунные перила… – Из цитированного ранее стихотворения А. С. Пушкина.

С. 606. Москательные товары – см. примеч. к с. 319.

С. 607. У нас в Петербурге есть местность Пять углов… – Место пересечения Загородного проспекта и улиц Разъезжей, Чернышевой (ныне ул. Ломоносова), Троицкой (ныне ул. Рубинштейна).

С. 608. …киноварными буквами… – То есть красного цвета.

С. 612. …первая в мире картинная галерея – Реаль Мюзео… – Речь идет о Национальном музее Прадо. Здание, в котором он располагается, было спроектировано в 1785 г. для музея естественной истории. В 1814 г. построенное и пустующее здание король Фердинанд VII решил использовать в качестве Королевского музея живописи и скульптуры. Для публики музей открылся в 1819 г., а в 1868 г. был национализирован и получил свое нынешнее название – Музей Прадо, или Национальный музей Прадо («Prado» по-испански означает «луг»; музей был построен на зеленом участке, и его название буквально переводится как «музей в лугах»). Со временем из-за увеличения коллекции здание музея неоднократно реконструировалось.

С. 615. Палясио-де-ляс-Кортес… Кортесы – это вроде нашего Государственного совета… – Кортесы – в Средние века – сословно-представительные собрания в Испании и Португалии, в Новое время – парламенты. Дворец Кортесов был построен в 1843–1850 гг. специально для конгресса депутатов.

Сервантес… Памятник великому писателю довольно прост. – Имеется в виду памятник Сервантесу, установленный в 1835 г. на Пласа-де-лас-Кортес, перед Паласио-де-лас-Кортес (скульптор Антонио Сола).

…площадь де Ориенте. – Пласа-де-Ориенте, спроектированная в 1844 г. на месте жилого квартала, располагается между важными достопримечательностями Мадрида – Королевским дворцом и Королевским театром (Королевской оперой). В центре площади установлен памятник Филиппу IV: конная статуя (король на вставшей на дыбы лошади), венчающая фонтанную композицию, выполнена в первой половине XVII в. при участии Галилео Галилея: ученый сделал расчеты, позволившие конструкции сохранять устойчивость. Также в сквере на площади установлены датирующиеся XVIII в. статуи средневековых правителей испанских земель.

С. 617. Да это декорация из оперы «Кармен»! Точь-в-точь как у нас в Петербурге на Мариинской сцене. – Опера Ж. Бизе «Кармен» (1875) на русской сцене впервые была показана в 1878 г. на сцене петербургского Большого Каменного театра (исполняла оперу итальянская труппа), в Мариинском театре опера впервые была представлена в 1885 г.

С. 618. Голик – веник из веток дерева, но без листьев.

С. 620. Наша Черная речка у Новой Деревни… – Новая Деревня – исторический район Санкт-Петербурга на правом берегу Большой Невки. Черная речка – приток Большой Невки.

С. 622. …в парусинном пиджаке… – Из парусины, прочной льняной или хлопчатобумажной ткани.

С. 629. …наш кашинский херес напоминает. – После 1864 г., когда была отменена монополия дворянства на винокурение, купечество во многих городах стало открывать винные заводы. Так, промышленное производство вин началось и в городе Кашин: «Купец Терликов, а за ним братья Зызыкины посылали из Кашина большие транспорты вин на сотни тысячи верст. Главным материалом для вина служил разбавленный чихирь, т. е. плохо выбродившее жидкое кизлярское вино, которое привозили из Астрахани. К чихирю добавляли разные специи, и таким образом получались вина лучших иностранных марок» (Кисловской С. В. Кашинский край: В 3 ч. Калязин, 1926. Ч. 1–2. С. 174–175). О кашинской продукции язвительно писал и М. Е. Салтыков-Щедрин в «Современной идиллии» (1877–1883).

С. 630. …со стороны улицы Атахо… – Скорее всего, имеется в виду улица Аточа.

С. 630–631. …бульвар, носящий название Салон-дель-Прадо, есть место прогулки состоятельной и аристократической публики Мадрида… – Район, где оказались герои, сформировался во времена Карла III (1716–1788): по проекту архитектора Хосе де Эрмосильи тогдашняя городская окраина превратилась в городской бульвар с многочисленными скульптурными фонтанами, неподалеку от которого король приказал возвести ботанический сад, академию наук, астрономическую обсерваторию и кабинет естественной истории.

С. 631. …проехали мимо памятника Изабеллы Католической… – Памятник был установлен в 1883 г. (скульптор М. Омс), впоследствии перенесен ко входу в Национальный музей естественных наук.

…из канала Лоцая, проведенного со снеговых гор по всему городу и дающего прекрасную питьевую воду. – Мадрид снабжает водой «Канал Изабеллы II», построенный в 1850-е гг., действующий поныне и считающийся выдающимся гидротехническим сооружением. Вода поступает в канал из реки Лозоя (Лозойя), которая берет начало в горах Гвадаррама к северу от Мадрида.

Фонтан Обелиско. – Возможно, имеет место ошибка Н. Лейкина, так как несколько далее в тексте герои видят «фуэнте Кастелляно». Фонтан Обелиско-де-ла-Кастеллана (Фуэнте Кастеллана) был установлен в 1833 г. по приказу короля Фердинанда VII в честь его дочери, будущей королевы Изабеллы II. Фонтан дважды менял свое местонахождение, в настоящее время расположен в парке Мадрид-Рио (район Аргансуэла), и в связи с этим его также называют Обелиско-де-ла-Аргансуэла и Фуэнте-де-ла-Аргансуэла.

С. 632. Ты помнишь, ведь даже пьеса была «Христофор Колумб»? Мы смотрели ее в Петербурге. – Скорее всего, имеется в виду опера итальянского композитора Альберто Франкетти «Христофор Колумб» (1892).

С. 633. …у нас в Петербурге, на Елагинской стрелке. – Имеется в виду стрелка одного из островов в дельте Невы. Остров называется по фамилии одного из своих владельцев, в 1817 г. перешел в собственность императорский фамилии. С 1826 г. в парк, занимающий практически всю территорию острова, был открыт для гуляний публики.

С. 639. Пачули – многолетний кустарник, обладающий устойчивым терпким ароматом, издавна использующийся в парфюмерии, чаще всего в качестве основы духов.

С. 640. Гитана – испанская цыганка.

С. 644. Наваха – большой складной нож, получивший распространение в Испании из-за запрета для простолюдинов на ношение длинных ножей.

Сан-Франциско-эль-Гранде. – Королевский собор Святого Франциска Великого (Real Basílica de San Francisco el Grande) построен в неоклассическом стиле во второй половине XVIII в. на месте францисканского монастыря, основанного в XIII в. Франциском Ассизским. Купол собора (высота 58 м, диаметр 33 м) по своим размерам считается третьим в христианском мире. В XIX в. в результате национализации церковного имущества (1836) здание собора не раз меняло свое назначение; в 1926 г. возвращено францисканцам.

Пантеон – здесь: место захоронения выдающихся людей (Пантеон в Риме и Париже, Вестминстерское аббатство в Лондоне).

С. 652. Опойковые сапоги. – Опоек – кожа телят, находящихся на грудном вскармливании, особенно мягкая и тонкая.

С. 662. …собор Святого Изидра… – Собор Сан-Исидро, или собор Святого Исидора, был построен в XVII в. в стиле барокко, до 1993 г. кафедральный собор Мадрида.

…церковь Сан-Юсто… – Не удалось установить, какой храм имеется в виду.

С. 670. …русской водки вдовы Поповой или купца Смирнова… – Названы фамилии известных производителей водки. Завод купца М. А. Попова в 1877 г. унаследовала его вдова, а еще через несколько лет завод был продан братьям Протопоповым, которые пользовались фамилией прежних владельцев, основав «Товарищество водочного завода и складов вдовы М. А. Попова»; однако качество продукции снизилось, и в народе водку прозвали «вдовьей слезой». Водка, выпущенная на заводе П. А. Смирнова (1831–1898), отличалась высоким качеством, с 1886 г. фирма Смирнова была поставщиком российского императорского двора.

С. 675 Чичероне – см. примеч. к с. 60.

С. 676. Андреевский рынок – рынок на Васильевском острове (Большой проспект Васильевского острова, д. 18).

Красненькая – банкнота 10 рублей.

С. 677. …повязанный по-бабьи красным фуляром… – Здесь: шелковым платком.

С. 678. …картина Жоанеса, изображающая Аарона. – То есть картина Хуана де Хуанеса «Первосвященник Аарон» (1545–1550).

Это Тициан… Он жил в Венеция в пятнадцати столети. – Годы жизни Тициана Вечеллио (1488/1490–1576) преимущественно приходятся на XVI в.

Вон какие буфы! 〈…〉 Это Тициан… – По-видимому, речь идет о картине Тициана «Портрет Изабеллы Португальской» (1548).

С. 680. К двум картинам Рафаэля «Святое семейство»… – Имеются в виду картины Рафаэля «Святое семейство с ягненком» (1507), «Святое семейство под дубом» (1518–1520).

С. 681. Капернаум. – В Библии Капернаум – название древнего города в Галилее, где Христос творил чудеса, исцелял больных святой водой. В России во второй половине XIX – начале ХХ в. капернаумами с иронией называли трактиры и недорогие рестораны. Например, брат А. П. Чехова Александр в «Записках репортера» писал: «Если понадобится репортер мелкой прессы, не нужно спрашивать адрес, а нужно только спросить, в каком „капернауме“ он заседает… Я знаю репортеров, ровно ничего не пьющих, но постоянно заседающих в „капернаумах“».

…на триповый диван. – То есть обитый трипом, шерстяной тканью наподобие бархата.

С. 684. Малага – сладкое крепленое вино, производимое в окрестностях испанского города Малага.

С. 686. Гондаго – возможно, подразумевается фанданго – парный испанский танец.

С. 692. «Аркадия» – см. примеч. к с. 249.

С. 700. Был красив он, был он статен… – Неточно цитируется стихотворение В. В. Крестовского «Гитана» из цикла «Испанские мотивы», в оригинале: «Был он молод, был он статен, / Цвет цыгана лег на нем, / Красный плащ потуск от пятен, / Сам с гитарой за плечом» (Русский мир. 1860. № 73).

А. С. Степанова

Примечания

1

Честь имею. Ваши билеты, господин.

2

Я даю… – Здесь и далее при переводе ошибки в иностранных языках не отражены.

3

Позже… позже…

4

Сабадсаллаш.

5

Фюлопсаллас.

6

Чаевые, чаевые.

7

Я вас потревожила.

8

Настоящий.

9

Резиденция.

10

Горничные.

11

Красное.

12

Кофе.

13

Таможня.

14

Да здравствует.

15

Носильщик!

16

Рекомендуюсь.

17

Здесь паспорт!

18

Эй, извозчик!

19

Семь…

20

Благодарю.

21

До свиданья.

22

Прощайте!

23

Всё, что вам угодно.

24

Приказывайте…

25

Есть ли хорошая комната?

26

Восемь динаров за день…

27

Ну, с Богом, до свиданья.

28

Сейчас…

29

Нет, нет. Надо три динара.

30

Цыпленок.

31

Индейка, кролик.

32

Одиннадцатый час.

33

То есть: что вам угодно? Прикажите.

34

Превосходительство?

35

Здесь: король.

36

Прежде следует крепость смотреть.

37

Везде.

38

Колодец.

39

Деньги…

40

Меняла…

41

Лучший.

42

Пожалуйста, мадам, пожалуйста, мой господин.

43

Еда-то хорошая здесь?

44

Всё, что вам угодно.

45

Обед.

46

Дайте.

47

Добрый день!

48

Сегодня пятница.

49

В воскресенье.

50

Перец.

51

За комнату.

52

То есть полудня.

53

Вагон.

54

Хорошо спали этой ночью?

55

Таможня.

56

Одежда!

57

Хорошие комнаты! Хорошие комнаты! Недорогие комнаты! Меблированные комнаты!

58

Садитесь, пожалуйста…

59

Что еще?

60

Местное вино?

61

Понимаю.

62

Войдите!

63

Джентльмены и леди.

64

Завтрак.

65

Ужин.

66

Кухню и повара.

67

Слушайте…

68

Мало…

69

Гулять…

70

Церковь.

71

Общество.

72

Типографию.

73

Зверинец.

74

«Красный рак».

75

Извольте. У нас хороший повар.

76

Говяжий расол, луковый соус, сармо из листьев винограда и жареный цыпленок с капустой.

77

Хороший обед.

78

Извольте… Садитесь, пожалуйста…

79

До свиданья, ваше превосходительство.

80

В воскресенье.

81

Мои любимые!

82

Будьте добры дать что-нибудь, месье.

83

Пожалуйте, ваше превосходительство.

84

Просит видеть его превосходительство.

85

Повар.

86

Поезд.

87

Да здравствует!

88

Прощайте! Будьте здоровы!

89

О, это еще далеко.

90

Господин разбойник! Возьмите все, все… Вот!

91

Спасибо, большое спасибо за вашу любезность…

92

Разбойники!.. На этой железной дороге разбойники… не служащие таможни, а разбойники…

93

Здесь много разбойников… Он нам говорил, что здесь грабят.

94

Вы знаете.

95

Я знаю…

96

Мы без оружия.

97

О, вот оно что!.. Вот в чем дело…

98

Прошу вас…

99

Возьмите, мадам… Это вам на пользу…

100

Садитесь, господин, и отдохните с нами, я вас прошу.

101

О, мадам! Я очень рад…

102

Вы понимаете?

103

Спасибо, спасибо, еще спасибо, за все спасибо… Спасибо.

104

Есть – бакшиш, пить – бакшиш, спать – бакшиш, идти – бакшиш, уезжать – бакшиш, умирать – тоже бакшиш!

105

Проехали… Уже проехали Черкеской!

106

Какая теперь станция?

107

Никогда…

108

Ваш паспорт, месье.

109

Модные наряды и платья, самые новые.

110

Лифт.

111

О, важная персона!

112

А сколько?

113

Это дорого, месье… Возьмите… Половину…

114

Как половину?.. О месье, у нас твердая цена.

115

Ну, сорок франков.

116

Ну пятьдесят, месье.

117

Хорошо. Мы остаемся…

118

Принесите нам чаю.

119

Хорошо, мадам. Не желаете ли чай и к нему булочку, масло и конфитюр?

120

Да-да… Все вместе… И с бутербродом… С тартинками…

121

Послушайте… У вас есть русский самовар?

122

У нас есть русская икра.

123

Принесите чай и что к нему полагается, белый хлеб, бутерброд. Идите!

124

Нет.

125

Карабинер.

126

Русский.

127

Очарован.

128

Очень хорошо… Благодарю вас…

129

Обед.

130

Лук.

131

Кальян.

132

Ресторатор.

133

Столовая.

134

Ваше имя.

135

Идите, идите… Я устала… Спасибо…

136

Что это?.. Зачем?

137

Читальный зал.

138

Как?

139

Чай… Пойдемте, месье, принесите чаю…

140

Древняя вещь… И всего сорок франков.

141

Здравствуйте.

142

Подруга, любовница.

143

Миниатюра XVII века.

144

Чаю… чаю… Две чашки чаю… Чаю и много кипятка!..

145

Танцевальный вечер.

146

А завтрак, месье?..

147

Яшма.

148

Самовар!

149

Доброго утра, хозяин!

150

Прошу садиться.

151

Дом.

152

Нет!

153

Банщик.

154

Да… Спасибо!

155

Трубка.

156

Табак.

157

Когда отходит пароход через Босфор?

158

Где здесь почта?

159

Кулек.

160

Ковер купить.

161

Кофе.

162

Да, да… Хорошо, хорошо…

163

Позволите, мадам? – О, пожалуйста, месье.

164

Это мило… дом…

165

Пожалуйста.

166

Русский и турок.

167

Десятый! Двадцатый! Девятый!

168

Прямо в Биарриц… И найдите вагон с коридором. – Здесь и далее при переводе ошибки в иностранных языках не отражены.

169

Да, да.

170

Слушайте… Прошу вас… Это шляпы… Все низом… Вы понимаете?

171

Храбрая нация!

172

Счастливого пути, месье…

173

Завтрак и обед.

174

Но как так ресторан?

175

Какая цена?

176

«Да здравствует Россия».

177

Но как так?.. Обед… Мы хотим обедать… Вот билеты…

178

Послушайте… Почему вы не пускаете? Вот билеты.

179

Вы должны пустить.

180

Это билеты красные, дайте мне билеты синие… Возьмите еще и дайте.

181

Мы русские.

182

Бумагу и перо!..

183

Бумагу, перо и чернила…

184

Так нельзя.

185

Мои комплименты, мсье. Да здравствует Франция! Мы русские.

186

Вагон с коридором, пожалуйста.

187

Байонна! Байонна!

188

Лежи.

189

Повозку для нас…

190

Коробка со шляпой… Дождь… Пожалуйста, с зонтиком…

191

Это дорого.

192

Сейчас дайте нам чаю… русского чаю… и поесть.

193

Потом, потом с пансионом!

194

Потом, потом, мсье. Нужно поесть, а потом говорить о пансионе.

195

Да, да… Мы приедем потом.

196

Правильно: Rocher de la Vierge – Утес Святой Девы.

197

Рыбацкий порт.

198

Для меня… только суп, бифштекс, курицу… и мороженое или компот.

199

Потом, потом, мсье. Надо позавтракать, надо посмотреть… и потом.

200

Что это?

201

Какое животное?

202

Заяц, месье.

203

Это? Вот это?

204

Потом, мадам, потом. Надо обедать… надо посмотреть. После обеда.

205

Что-нибудь за представление, мадам!

206

Это восхитительно! Это превосходно!

207

Соляные ванны.

208

Спасибо, мой хороший…

209

Две рюмки коньяка.

210

Танцевальный вечер.

211

После, после обеда пансион!

212

Нет, нет. Два билета на сегодня.

213

Пять франков, месье.

214

Вот она!

215

Турнир по ландской корриде.

216

Любители.

217

Балкон.

218

Испанский бой… ландский бой.

219

Бои с быками.

220

Прелестно…

221

Очарован… очарован, мадам.

222

Муж мадам…

223

Фотоснимок для мадам Ивановой.

224

Пожалуйста, месье.

225

Послушайте!

226

Никогда.

227

Русский и американец – друзья.

228

Это было…

229

Оставьте.

230

Покажите что-нибудь.

231

Кот де Баск.

232

Принц! Принц! Ваше высочество…

233

Это еще повезло… Это еще повезло… Могло быть хуже.

234

Как дела?

235

Доброе утро.

236

Полено… Бедный русский…

237

Извините, мадам и месье…

238

Прошу вас, месье… Садитесь…

239

Из Санкт-Петербурга? Вы здесь с супругой?

240

Пожалуйста, моя визитная карточка, месье…

241

Нет, нет, месье. Я начала вчера…

242

Вчера и сегодня.

243

Вот так…

244

Красный и… темно-желтый.

245

Вы говорите по-испански?

246

Таможня…

247

Таможня.

248

Пойдемте.

249

Чай.

250

Пять сентимо.

251

Приятного путешествия.

252

Довольно.

253

Здесь!

254

Что вы хотите, месье?

255

Вы говорите по-французски?.. Дайте мне испанской еды.

256

Ветчина. Есть у вас ветчина?

257

Стакан.

258

Веера, сеньора… Пятнадцать сентимо…

259

Таверна.

260

Полбутылки хересу.

261

Яблоко, яблоко… Три яблока…

262

Заберите, заберите… Принесите пригодную…

263

Доброй ночи, падре!

264

Но теперь…

265

Сначала дамы…

266

Сейчас холодно…

267

Ужинать.

268

Моя жена! Где моя жена?

269

Послушайте! Моя жена!

270

Несчастье!

271

Потерялась…

272

Написать.

273

Монастырь…

274

«Отель де ла Пэ»… Пуэрта-дель-Соль…

275

Что за ворота?

276

Королевские конюшни!

277

Сколько?

278

Как? Двадцать песет в день?

279

Это дорого…

280

Два «f». Почти в каждой русской фамилии два f на конце.

281

Да, да… Пожалуйста… У нас есть русский самовар…

282

Где чай?

283

Пошел!

284

Как насчет обеда, месье?

285

Надо посмотреть город.

286

Сегодня, сегодня…

287

Увидеть.

288

Да, да… Верно…

289

Остановитесь… Остановитесь…

290

Извозчик! Извозчик! Остановитесь!

291

Извозчик, послушай!

292

Мост Толедо.

293

Далеко?

294

С хлебом.

295

Яйцо.

296

Спасибо, кабальеро… Благодарю, сеньора.

297

Это чаевые…

298

Нехорошо.

299

Налево или направо.

300

Улица Алькала… Ворота Алькала.

301

Теперь.

302

Еще. Еще…

303

Береза белая.

304

Церковь…

305

Веер…

306

Доброго дня, сеньора. Доброго дня, кабальеро.

307

Вы говорите по-немецки?

308

Сан-Франциско-эль-Гранде.

309

Деньги, сеньор!

310

Мы думаем, что это шпанские мухи.

311

И врач? Нужен врач? Доктор?

312

Вот, мадам… Простите…

313

Да, да, подождите господина капитана.

314

Уксус.

315

Напишите.

316

Завтрак.

317

Окрестности.

Content

Николай Лейкин
В гостях у турок. Под южными небесами

В гостях у турок

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

LXXXVIII

LXXXIX

ХС

ХСІ

ХСІІ

XCIII

XCIV

XCV

ХСVІ

Под южными небесами

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

ХХХІІІ

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

Комментарии

Примечания