Борис Михайлович Сударушкин

Последний рейс «Фултона»

Повести

Юность чекиста

(Повесть)

Часть первая. Заговор

Красногвардейцы

Ночью отряд подняли по тревоге.

Выкатили «максим», построились перед штабом, ощетинясь тусклыми стволами трехлинеек. Свет из узких окон выхватывал из темноты напряженные лица.

Строй был неровен, но недвижим, словно вылитый из чугуна. И тишина такая, что Тихон слышал, как зябкий октябрьский ветер жутко свистит в дуле холодной винтовки.

Ждали, что скажет командир, высокий, широкоплечий, крест-накрест перехлестнутый сыромятной портупеей. Но Лобов, цепким взглядом окинув строй, недовольно дернул козырек фуражки и ушел в штаб. Вскоре появился на крыльце вместе с плотным парнем в короткой путейской тужурке.

– Красногвардейцы! – заговорил парень, рассекая воздух пятерней, словно рубил его на куски. – Сейчас в губернаторском особняке заседает Совет рабочих и солдатских депутатов. На повестке один вопрос – о власти. Мы, большевики, за передачу ее Советам. Меньшевики развели болтовню, эсеры вызвали свою боевую дружину и грозятся арестовать нас. Мы не хотим кровопролития, но революцию надо защищать. Красногвардейцы! Выполните свой долг!..

Лобов сказал еще короче:

– Надо – значит, надо. Равняйсь!.. Смирно!.. На-пра-во! Шагом марш!

И вывел отряд на Стрелецкую улицу.

Дробный стук тяжелых сапог отскакивал от булыжной мостовой, ударялся в черные занавешенные окна. Тихон не видел, но чувствовал, как из-за бархатных штор красногвардейский отряд ощупывают недобрые, испуганные глаза.

Не шел этой ветреной ночью сон к коллежским асессорам и губернским секретарям, тайным и статским советникам, хапугам-лавочникам и пронырливым чиновникам, владельцам мастерских и хозяевам фабрик, управляющим и директорам акционерных обществ, купцам всех гильдий и попечителям богоугодных и прочих заведений. Было отчего съежиться, потерять покой. Вчера, двадцать шестого октября тысяча девятьсот семнадцатого года от Рождества Христова, в городе шрапнельным снарядом разорвалась страшная весть – в Петрограде скинуто Временное правительство, власть взяли Советы…

Советами называются, а с ними не посоветовались, нужна ли новая власть.

По ним так и старая была хороша – на собственность не покушалась, рабочему быдлу поблажки не давала, войну обещала до победного конца. А значит, на военных заказах поживиться можно, только не зевай, расторопней будь.

И вот на тебе – Советы, чтоб они сгинули. Чего хорошего ждать, если в них теперь большевики заправляют? Большевики – слово-то какое страшное. Так ознобом до костей и прохватывает.

Что за дни наступили: нынче не знаешь, что завтра ждет – венец или конец. Может, и не стоило царя-то скидывать? Может, с ним-то, помазанником божьим, поспокойней бы жилось? Как-никак триста лет Романовы правили, знали толк, как держать народ в узде. Что нам царь – в карман залез?

А Временное – оно и есть временное. Доболтался, долюбовался собой адвокатишка Керенский, проморгал, как из-под него премьерское кресло вышибли. Эх, знать бы, что рабочий в октябре плечом в сторону отпихнет, так в феврале красный бант не нацепляли бы, не били бы себя в грудь – мы тоже за демократию. Кому нужна такая демократия.

Вон она чем обернулась – временному Керенскому взамен большевистские Советы идут! Не навсегда ли? Пронеси и помилуй! – крестились обыватели – людишки, что ели и пили до обморочного состояния, по субботам парились до того, что мозги набекрень, уповали на авось и на Бога. С тоской и страхом прислушивались к сильным шагам красногвардейцев…

Впереди светлела, поблескивая крестами, многоглавая церковь Ильи Пророка.

Бывший губернаторский особняк, или Дом народа, как его стали называть после Февральской революции, стоял на самой набережной. Оттуда, с Волги, в город врывался знобкий ветер, хлестал по щекам, сбивал дыхание.

Быстро пересекли Ильинскую площадь, сгрудились возле церковной ограды. К ней почти вплотную подступал губернаторский парк. Командир послал туда молоденького красногвардейца в солдатской папахе, старой бабьей кацавейке, подпоясанной офицерским ремнем.

Парнишка снял с плеча винтовку, отдал ее Тихону. Потом поглубже засунул в карман красную нарукавную повязку красногвардейца и исчез в темноте.

Вернувшись, доложил командиру простуженным, сиплым голосом:

– В парке пусто. У входа с набережной солдаты толкутся.

– Что делают?

– Курят да лаются.

Лобов дернул козырек фуражки, приказал:

– Цепью, в затылок за мной. И чтобы ни звука…

Бесшумно, тенями проскочив в парк, затаились за черными стволами деревьев. Через паутину голых, общипанных ветром ветвей просматривалась задняя стена губернаторского особняка. Ярко отливали желтизной окна верхнего, третьего этажа. Слева и справа ко второму, окна которого чуть процеживали свет, двумя растянутыми подковами вели каменные подъезды с перилами. Окна первого этажа были темны.

Убедившись, что отряд не заметили, Лобов подвел красногвардейцев к левому подъезду. Постучал в дверь – она тут же открылась.

Мимо скуластой женщины в красной косынке прошли в комнату с окнами в зал заседаний. На руках внесли сюда и «максим».

Вместе с парнишкой, которого Лобов посылал в разведку, Тихон на корточках пристроился за пузатой, обитой обручами кадкой с землей. С любопытством огляделся по сторонам. Кадками была заставлена вся комната. Из них поднимались причудливые растения, каких Тихон и не видывал раньше.

Одни были похожи на деревья с мохнатыми стволами, другие ветвились кустарником. Листья, большие и широкие, как лопухи, вытянутые, как осока, и толстые, словно из воска, сплетались над головой, закрывая потолок.

Запахи ванили, камфоры и лимона смешались в такой крепкий настой, что Тихон чуть не чихнул, едва удержался, ткнувшись носом в рукав куртки.

– Где это мы? – шепотом спросил он соседа.

– В зимнем саду. Губернатор тут всякие растения выращивал, которые и зимой цветут.

– А разве такие есть?

– Есть, только не нашенские, а заграничные.

– Две широченные двери зачем-то. Одной бы за милу душу хватило, – по-хозяйски рассудил Тихон.

– Сказывают, губернатор сюда прямо из парка на лошадях в одну дверь въезжал, а через другую выезжал.

– А ты откуда все знаешь? – покосился Тихон на парнишку. Был он примерно одного с ним возраста, но низенький, в строю они на разных флангах стояли. – С губернатором чаи распивал?

Парнишка хоть и уловил в голосе Тихона недоверие, но не обиделся, пояснил:

– Я в феврале его превосходительство князя Оболенского арестовывал здесь. Не один, конечно…

Теперь с завистью, уважительно посмотрел Тихон на неказистого красногвардейца. Повезло человеку – самого губернатора свергал. А Тихону и похвастать нечем. Не рассказывать же, как с обезоруженного рабочими пристава Зеленцова погоны сдирал. Не велика заслуга.

– Интересно получается, – вслух размышлял Тихон. – В Питере – Зимний дворец, здесь – зимний сад.

– Теперь они свое везде отзимовали.

– А ну, тише вы! – цыкнул на них Лобов.

Через окна и застекленные двери голоса выступающих сначала доносились приглушенно. Но страсти накалялись, ораторы говорили все громче, все энергичней бросали слова в переполненный, прокуренный зал. Чтобы слышно было еще лучше, красногвардейцы открыли широкие форточки.

У стен толпились солдаты с винтовками, лица угрюмые, усталые, заросшие щетиной. На ораторов смотрят исподлобья, подозрительно, перебивают их криками, бьют прикладами винтовок в паркетный пол.

Вверху, на антресолях, где во время губернаторских балов сверкал трубами оркестр, засела эсеровская дружина. Шарят по залу злые глаза, лакированными козырьками поблескивают фуражки лицеистов. Из-за высокого барьера высовываются вороненые дула винтовок.

В первых рядах, напротив президиума, депутаты понарядней – белые манишки, ухоженные бороды, пенсне. За ними – рабочие депутаты, представители фабричных и заводских комитетов. Вскакивают с мест, разгоняют руками табачный дым, рвут на жилистых шеях черные косоворотки.

Над столом президиума захлебывался колокольчик, под ударами разгоряченных кулаков вздрагивала фанерная трибуна, от криков дрожали, посверкивая, хрустальные подвески на бронзовой люстре.

Одни выступающие призывали немедленно, сегодня же, передать власть Советам, поддержать революционный Петроград. Другие яростно твердили, что это преждевременно, что это будет самоубийством Советов. Третьи голосили по Временному правительству, почем зря ругали большевиков.

Четвертые, видимо, и сами не понимали, чего же им надо, – под сурдинку крыли и большевиков, и меньшевиков, и Керенского. Или с умыслом запутывали других.

И неясно было, чье мнение возьмет верх, за кем пойдут депутаты.

Из президиума выкатился к трибуне «вождь» городских меньшевиков Савинов – розовый, упитанный, с мокрыми губами. Раздувая глянцевые щеки, раскатистым «р» застрочил по депутатам:

– Нечего нам на питерцев равняться! У нас в губернии совершенно другие условия…

– Какие? – спросили из зала.

Савинов словно с разгона на стену налетел:

– Попрошу без неуместных вопросов. Вспомните, товарищи, поддержали ли они революцию в пятом году, когда вы не на жизнь, а на смерть бились здесь с жандармами, когда в Москве истекала кровью Пресня? Нет, они отсиделись за вашими спинами. А теперь, когда надо бросить все силы на борьбу с Германией, они коварно свергают законное Временное правительство и тем самым катастрофически ослабляют Российское государство. Это – прямое предательство!

Из зала – нарастающей волной – крики:

– Сам повоюй!..

– Отъелся, как боров на барде!..

– В шею меньшевика!..

Голос Савинова утонул в криках.

Так и пришлось меньшевику, не досказав, что хотел, вернуться на свое место.

Только шум отхлынул – к трибуне поднялся тот самый парень в путейской тужурке, который вызвал красногвардейцев.

– Ну, держись! Сейчас товарищ Павел врежет меньшевикам и эсерам по первое число, – оживился парнишка в кацавейке, подтолкнул Тихона локтем.

Но не успел большевик начать свое выступление, как с антресолей упал ломкий тенорок:

– От какой партии говоришь?

– Я член партии большевиков, – раздельно произнес товарищ Павел, в улыбке полыхнул белыми зубами.

– Тебя вместе с Лениным в пломбированном вагоне привезли, – послышался с антресолей тот же неустоявшийся голосишко. – Кайзеровский шпион!..

– Долой!..

– Пущай говорит!..

– Бросай шпиенов в окошко!..

Товарищ Павел сунул руки в карманы распахнутой тужурки. Стоял, раскачиваясь с носков на стоптанные каблуки, ждал тишины.

Крикуны утомились, свистели только с антресолей. Из зала кто-то зверским басом гаркнул:

– Галерка! Цыц!

Свистуны смолкли.

– Умеют меньшевики и эсеры всё с ног на голову ставить, – как гвозди в дерево, вбивал слова в прокуренный зал товарищ Павел. – Вон что выдумали – питерцы в пятом году революцию не поддержали! Врешь, Савинов, революция в Петрограде началась с Кровавого воскресенья! Только твои же дружки – меньшевики из Петроградского Совета – выступили тогда против восстания. Вы, меньшевики, и у нас в городе мутили воду, и в Москве распустили свои дружины раньше, чем настоящие бои начались. Так что не рассказывай нам, кто за нашими спинами отсиживается. Ты сам тогда за границей ошивался, от страха из теплого европейского нужника не вылезал…

В зале громыхнул такой смех, будто лопнул котел под давлением.

Но на помощь Савинову уже спешит к трибуне заволжский меньшевик Михаил Алумов. Черный картуз зажат в кулаке, глаза под густыми бровями сосредоточенные, пронзительные. Под суконным пиджаком светлая рубашка навыпуск, начищенные сапоги без морщин, поскрипывают.

Не поймешь сразу – или простой рабочий во все лучшее оделся, или интеллигент зачем-то рабочим вырядился.

– Наш пострел везде поспел, – покрепче перехватил винтовку Тихон.

– Земляк? – спросил парнишка.

– Инженер из наших мастерских. Таких земляков только на мушке и держать. Умеет мозги наизнанку выворачивать…

И точно: опытный оратор, Алумов заговорил веско, доходчиво. Слушая его, согласно закивали солдаты. По самому больному ударял меньшевик – говорил о земле, которая непаханной лежит и ждет крестьянина, одетого в солдатскую шинель; о мире, которого жаждут матери и жены-солдатки; о том, что в войне, развязанной царем, уже пролиты реки русской крови.

– Правильно! Попил Николашка мужицкой кровушки! – раздалось из толпы солдат.

– Германский империализм – оплот международного капитала – еще не разбит, – размахивал картузом Алумов. – Он зорко следит за делами в России и готов в любую минуту задушить революцию!..

Алумов сделал паузу, перевел черные глаза на окно, где с набережной голой веткой постукивал в стекла высокий тополь. И многие в зале тоже посмотрели на окна – и вправду, не подглядывает ли оттуда международный капитал?

– Я за власть рабочих и крестьян! – напряг голос Алумов. – Я за власть Советов!.. Но я против, чтобы Советы сегодня взяли власть в свои руки!..

Зал притих. Стало слышно, как кто-то в нетерпении скребет каблуками по полу.

– Мы не созрели для управления! У нас нет опыта! У нас нет грамотных людей! Взять сейчас власть – что породить анархию!.. Развал!.. Разруху!.. Сыграть на руку немцам!.. Я тоже за мир, но за мир, заключенный на развалинах Берлина, на костях Вильгельма Гогенцоллерна!

Шаркая ногами, как смертельно уставший человек, Алумов подошел к столу президиума. Савинов услужливо подвинул свободный стул, одобрительно похлопал по плечу. Алумов сел, подперев лобастую голову крепкой рукой.

Из первых рядов, с антресолей бурно хлопали, ретивые повскакивали с мест. В зале, среди рабочих депутатов, хлопки реже. Солдаты чесали затылки, о чем-то переспрашивали друг дружку. Видимо, так и не поняли Алумова – воевать им до победного конца, за чертовы Дарданеллы, или нет?

– Этот будет похитрей Савинова, – вполголоса сказал пожилой красногвардеец. – По усам помазал, а в рот не угодил. Ловкий…

Опять прорывается к трибуне товарищ Павел, спрашивает зал:

– Можно, я задам три вопроса?

– Давай, парень! – поддержали его в рядах, где сидели рабочие.

– Кто из вас за войну до победного конца?

– Дураки перевелись!.. – злыми голосами ответили солдаты.

– Большевики тоже против войны! – улыбнулся товарищ Павел. – Еще вопрос… Нужна вам земля?

– Как же мужику без земли? – чуть не выронил винтовку солдат в прострелянной, с оторванным хлястиком шинели. – Кормилица, чай…

Товарищ Павел повернулся к нему.

– Большевики за передачу всех помещичьих земель трудовому крестьянству!

– С этим мы согласные, это нам подходит, – закивал солдат.

– Последний вопрос… Кому нравится не на себя, а на фабриканта, на заводчика за гроши по двенадцать часов ломить?.. Нет таких?.. И большевики за то, чтобы фабрики и заводы принадлежали не Карзинкину, не Дунаеву, не Вахромееву, а всему народу! Так вот, товарищи, – ни мира, ни земли, ни свободы мы не получим без немедленного перехода всей власти к Советам!..

Антресоли и первые ряды взорвались свистом, улюлюканьем. Сизый табачный дым колыхнулся от истошных криков:

– Шпион!..

– Долой!..

– Арестовать!..

С места в президиуме поднимается длинный, как жердь, с вытянутым лошадиным лицом и захватистыми руками вожак местных эсеров Лаптев. Закричал, перекрывая шум в зале:

– Брать власть Советам – безумие, они не для этого созданы! Если большевики будут настаивать на своем, нам придется, чтобы выполнить народную волю, применить к ним силу!..

– Всадить пулю меж глаз, тогда узнает, какова народная воля, – не выдержал Тихон.

Лобов шикнул на него.

Эсеровские дружинники на антресолях защелкали затворами винтовок, взяли под прицел товарища Павла. Он мельком посмотрел в темные окна зимнего сада, кашлянул в кулак и сказал, покачиваясь с носков на каблуки:

– Хватит, господа меньшевики и эсеры, нас пугать. Большевики не из пугливых. Да и бояться нам нечего – мы находимся под надежной охраной вооруженных рабочих.

В ту же секунду по команде Лобова красногвардейцы распахнули окна настежь, направили винтовки на эсеровскую дружину. Кто-то на антресолях пытался скомандовать, но споткнулся на слове и замолк – туда целился рифленым стволом поднятый на подоконник «максим». Один красногвардеец уже ухватился за гашетку, другой держал наготове пулеметную ленту.

Зал замер. И вдруг раздался оглушительный звон: промедлив, выбираясь из-за кадки, Тихон последним вскочил на тесный подоконник, плечом надавил на стекло, и осколки посыпались на паркет!

Меньшевики и эсеры в президиуме повскакивали с мест. Савинов, сидевший с краю, у самого окна, метнулся к противоположной стене.

– Ну, едрена вошь, напужали меньшевика! – протянул солдат в шинели с оторванным хлястиком. – Никак, теперь заикой сделается.

Солдаты расхохотались, спало напряжение в зале.

Бледный и злой, Савинов вернулся на свое место, что-то возбужденно зашептал мрачному Лаптеву. Тот барабанил по столу костистыми длинными пальцами и молчал, поглядывая то на эсеровскую дружину, то на красногвардейцев. Словно бы прикидывал, чья возьмет.

– Красногвардейцы пришли сюда с одной целью – поддержать революционный порядок, – опять заговорил товарищ Павел. – Что же касается того, будто большевики законное правительство свергли, то я по-простому скажу, по-рабочему… Какое же оно, к чертовой бабушке, законное, если мы от него ни мира, ни земли, ни свободы не получили? Правильно в Питере сделали, что разогнали этих временных. Сухой сучок это, а не правительство, отломить его – да в огонь! От имени фракции большевиков предлагаю немедленно передать власть в городе и губернии Советам рабочих и солдатских депутатов!..

На голосование были поставлены еще две резолюции: эсеровская – против передачи власти – и меньшевистская – о несвоевременности перехода власти к Советам.

Тихон заметил – к Лобову подошла женщина, открывшая им дверь в зимний сад. Что-то сказала на ухо и вернулась в зал.

Командир на секунду задумался. Дернув козырек фуражки, принял решение, подозвал к себе Тихона и парнишку, с которым они сидели за кадкой.

– Минодора, работница с ткацкой, узнала, что меньшевики и эсеры хотят сорвать голосование. Вероятней всего, отключат свет. Соберите в доме все керосиновые лампы, все свечи – и сюда. Ясно?

– Сделаем, – закинул Тихон винтовку за плечо.

– А вот винтовочки оставьте.

– А если полезут?

– Кулаки-то на что?..

Но и кулаки не потребовались, через полчаса ребята стащили в зимний сад около десятка свечей, дюжину керосиновых ламп. И вовремя. Только начали подсчитывать голоса – люстра в зале погасла.

– Зажигай, – приказал Лобов.

И зал осветился неровным светом ламп и свечей, на стенах и потолке задвигались огромные тени.

Лаптев и Савинов зашныряли между рядами, зашушукались. На антресолях шумит, ругается эсеровская дружина. Алумов туда-сюда ходит вдоль стола президиума, нервно потирает вспотевший лоб.

И вот поднимается председательствующий:

– Большинством голосов принята резолюция о передаче власти Советам!..

От крика и свиста гаснут свечи. Савинов, задевая стулья, бежит к трибуне:

– Мы опротестовываем результаты голосования. Подсчет сделан неправильно!..

– Обман!

– Подтасовка! – вторят с мест эсеры и меньшевики.

Неожиданно вспыхивает люстра. Табачный дым ест глаза, чадят непогашенные керосиновые лампы. Шум не утихает, волной перекатывается от стены к стене, бьется в оконные стекла, за которыми брезжит пасмурный рассвет.

Товарищ Павел весело бросает в зал:

– Большевики не против, давайте переголосуем. Кстати, для сведения: возле электрощита мы поставили красногвардейца с винтовкой…

За резолюцию большевиков голосуют восемьдесят восемь депутатов. За резолюцию меньшевиков и эсеров вместе – сорок шесть.

Принимая новую власть, бьют в натруженные ладони рабочие. Отставив винтовки, дружно хлопают солдаты и красногвардейцы. Минодора, работница с ткацкой фабрики, машет над головой красной косынкой. Рядом, без фуражки, стоит Лобов и молча улыбается.

Шум такой, что Тихону начинает казаться: еще немного – и звонкие хрустальные подвески на огромной люстре солнечными лучами брызнут во все стороны.

– Посеяли ветер – пожнете бурю! – пугает Савинов.

– Социалисты-революционеры снимают с себя полномочия членов Совета! – вскакивает Лаптев.

– Не застите свет, господа! – кричит им товарищ Павел. – Идет наша, пролетарская революция!..

Меньшевики и эсеры демонстративно покидают заседание Совета.

Следом, гремя прикладами и матерясь, скатилась с антресолей эсеровская дружина…

Было уже утро, когда красногвардейцы вышли из губернаторского особняка, построились на смотровой площадке, нависшей над крутым волжским откосом. От Волги тянуло холодом, ветер гнал по набережной последние листья и обрывок кадетской газеты «Голос».

– Спасибо, красногвардейцы! – обратился к ним товарищ Павел. – Это хорошо, что дело обошлось без выстрелов. Кто стекло разбил?

– Я, – потупился Тихон. – Случайно… Замешкался…

– А вышло в самое время. Только, думаю, меньшевики и эсеры не утихомирятся, возни много будет. Да и не только с ними. Так что, красногвардейцы, ваши винтовки еще нужны революции…

Генерал

Красногвардейцы арестовали губернского комиссара уже не существующего Временного правительства. Только проводили его в тюрьму – объявился заместитель, генерал Маслов. И этот начал вредить новой власти. Отряду Лобова поручили арестовать генерала.

Вошли в губернский комиссариат, открыли дверь в кабинет – Маслов, одетый в белую черкеску, перетянутую ремнем с кожаными ножнами, даже головы не повернул. Что-то пишет за столом, будто очень занятый.

Лобов подошел к нему, заглянул в бумаги и с вежливой издевкой спросил:

– Извините за беспокойство. Что изволите писать, ваше превосходительство?

Генерал презрительно оглядел его от фуражки со звездочкой до сапог, но все-таки ответил:

– Подписываю ассигновки на выдачу денег из казначейства.

– Если не секрет – кому?

– Городской управе и духовной консистории.

Лобов присвистнул, сдвинул фуражку на затылок.

– А, собственно, зачем вы сюда явились? Какое вам дело до того, чем я занимаюсь? – задавал Маслов вопросы, суетливо перебирая бумаги на столе.

– Какое дело? Да самое прямое – деньги-то вы, генерал, наши выписываете.

– Что?!

– Вы своими руками, извиняюсь за выражение, ни шиша не сделали. Вот и выходит, что рабочими денежками распоряжаетесь, – спокойно объяснил Лобов, рассматривая бархатные шторы на окнах, портреты в тяжелых рамах, мраморный письменный прибор на столе из красного дерева, лепные украшения на потолке.

– При чем здесь вы – и городская управа?!

Лобов поправил на плече ремешок от маузера.

– Правильно, ерунда получается – городскую управу мы только что разогнали. И этой самой духовной консистории не стоит денег давать, поскольку Бога нет. Кому же, спрашивается, вы ассигновки выписываете и на каком основании?

Маслов не сразу нашелся, что и сказать.

– На основании законов Российской империи! – выскочил он из кресла, будто его пружиной вышибло.

– Опять чепуха выходит, – урезонил Лобов. – Российская империя приказала долго жить, и все ее законы советской властью отменены.

– Не признаю я ваших Советов!

– А подчиниться придется.

– Я Временным правительством уполномочен!

– А разве мы спорим? Вы были уполномочены правительством временным, а мы постоянным, во главе с Лениным. Так что сдавайте дела новой власти, настоящей.

Маслов бросился к телефону на стене, бешено закрутил ручку.

– Если в губернскую милицию звоните, то зря – мы ее тоже разогнали, – поставил в известность Лобов, расхаживая по кабинету. – И полковника Ланцова – начальника гарнизона – попусту не беспокойте. Бесполезно.

– Что с ним?

– Сидит дома, уволили мы его. Дал честное слово, что против советской власти выступать не будет, а то бы встретились с ним в Коровниках. Собирайтесь, ваше превосходительство.

– Не имеете права! Я буду жаловаться!

– Уж не Керенскому ли? – улыбнулся Лобов. – Ну, несдобровать мне… Вагин! Веди арестованного в тюрьму.

Только Тихон подошел к генералу – тот выдернул из ножен длинный кинжал, замахнулся. Тихон едва успел перехватить руку генерала, кинжал упал на ковер.

– Это насилие! Бандиты! Никуда не пойду!

Тихон молча винтовкой подтолкнул Маслова к дверям. Вывел на улицу и предложил всерьез, без улыбки:

– Если желаете – наймите извозчика.

– Зачем? – не понял генерал.

– До Коровников далековато. Как бы вам не устать, ваше превосходительство.

Маслов выкатил глаза.

– Нанимать извозчика за свой счет, чтобы он меня же в тюрьму вез?

– А что такого? – удивился Тихон. – С какой стати я буду раскошеливаться?

– Ни за что!

– Было бы предложено. Тогда уж извините – шагом марш! – И Тихон пешком повел последнего представителя старой власти в тюрьму.

Дома

Неделю не было Тихона дома, в Заволжье. Как пришел, мать расцеловала, прослезилась:

– Слава-те господи, живой! Все сердце изболелось за тебя, окаянного…

– Чего со мной случится? Чай, не на фронт уходил, – проворчал Тихон, а сам тоже соскучился по дому.

Да и устал крепко. Снял задубевшие от грязи сапоги, умылся, сел за стол, накрытый по такому поводу скатеркой.

Сестра Нина на радостях, что брат вернулся живой и невредимый, надела за ситцевой занавеской вышитую кофточку.

Мать налила сыну щей не в общую глиняную миску, а в отцовскую тарелку, которую берегла пуще глаза. Села справа от Тихона, сестра слева. В комнате тепло, печь выбелена чисто, на полу мягкие половики, на сундуке кошка гостей намывает. На стене постукивают ходики с кукушкой. Но кукушка давным-давно не кукует.

Еще мальчонкой Тихон хотел ее «уловить», сунул в дверцу гвоздем – кукушка и поперхнулась.

Хорошо Тихону дома. В отряде-то всё вобла да чай с сахарином, а здесь – щи. Хотя и без мяса, но вкусные: мать в них побольше жареного луку положила и свеклы для цвету. Хлеба, правда, маловато.

В сенях кто-то зашаркал, постучал в дверь. Нина пошла открывать. Вернулась с Иваном Алексеевичем Резовым – токарем из Заволжских мастерских, где работал Тихон.

– Вечер добрый, Вагины, – поздоровался старый рабочий. – Вот на огонек заглянул.

– Садись к столу, Иван. Щи у меня сегодня вроде бы удались, – захлопотала мать.

– Спасибо. Только что отужинал, и не уговаривай, – повесил Резов картуз на гвоздик, сел на лавку у самых дверей. Потом оторвал узкий клочок газетки, скрутил цигарку и задымил, словно только за этим и пришел.

А сам ждет рассказов Тихона. Не удалось ему быть в Доме народа, когда там советскую власть утверждали: вместе с другими заволжскими красногвардейцами охранял мастерские, следил за порядком в поселке. Мало ли что могла старая, временная власть в свой последний день выкинуть?

Иван Алексеевич в доме Вагиных частый гость – с отцом Тихона с малолетства дружил, до самой смерти Игната. Когда Тихон подрос, устроил его в мастерские.

Сидит на лавке, сквозь дым посматривает на парня. А Тихон – ни слова. Помнит – отец за едой никогда не разговаривал. Степенно доел щи, мать кружку заваренного сухим зверобоем чаю подала, а к нему – целый кусок сахару. Чем не пиршество?

Чтобы растянуть удовольствие, Тихон старенькими щипчиками расколол сахар на мелкие кусочки, выпил вторую кружку.

Отогрелся, разговорился. И про зимний сад рассказал, в который губернатор на лошадях въезжал, и как выдавил плечом дорогое «бемское» стекло, и как уговаривал арестованного генерала до Коровников на лихаче прокатиться. Мать ахала, качала головой, всплескивала руками. Сестра прямо в рот смотрела.

Иван Алексеевич кашлял от дыма и недовольно пощипывал реденькую бородку. Наконец не выдержал, остановил Тихона:

– О деле толкуй, а не о том, как стекла бил. На это ты с детства мастак. Я у тебя рогаток поломал – печь топить можно. Кто от большевиков выступал? Кто против?..

Хорошая память у Тихона. Почти слово в слово повторил, что говорил Алумов, показал, как тряс щеками Савинов.

Иван Алексеевич выспрашивал подробности, ругал Алумова:

– Вот как жизнь по местам расставляет – когда-то я с ним в одном кружке занимался, вместе рабочих на маевки собирали. А и тогда душа к нему не лежала. Скользкий человек, с темнинкой на душе. Начнет говорить за здравие, а кончит за упокой. Но это еще, думается мне, цветики. Теперь от него любых пакостей жди.

– Отошло его время, дядя Иван. Руки коротки, чтобы пакостить, наша теперь власть.

– Эх, молодой ты еще, зеленый.

Мать охотно поддакнула:

– И не верится, что вырастет, мужиком станет. Ты ему, Иван, винтовку доверил, а он с Сережкой-соседом голубей порывается гонять.

Тут и сестра оживилась, свое вставила:

– Мне и подружки говорят: чудной у тебя братец – то по поселку с винтовкой ходит, нос задравши, то на Росовском выгоне с мальцами в лапту гоняет. А они все – вот! – Сестра показала вершок от пола.

– Давно ли играл-то? – поинтересовался Резов.

– Да этим летом, – ответила за Тихона сестра.

Тихон покраснел, начал оправдываться:

– Ну сыграл разок. Так это же я, дядя Иван, не для развлечения, а на пользу дела. Потом ребятишкам рассказывал, кто такие большевики, про товарища Ленина.

Резов успокоил парня:

– Что с ребятишками играешь – греха нет. Веселись, пока молодой. Я вот старый, а иной раз в городки так бы и сразился. Но глаз уже не тот, и рука ослабела. А ребята, слышал, тебя любят.

– Его и девушки любят, – не удержалась Нина. – Очень даже… насчет Красной гвардии интересуются.

Особенно Шурочка, так и пристает – где Тиша? Где Тиша?

– Вот еще, нужна мне твоя Шурочка, – вспыхнул Тихон.

А сестра все не унимается:

– В Сосновом бору гулянье было – так никого станцевать и не пригласил. На качелях покачался – и был таков.

– И правильно сделал, – поддержала мать Тихона. – Рано ему еще с барышнями гулять, молоко на губах не обсохло.

– Так это же, мама, для пользы дела, – шутила Нине. – Глядишь, и девушек бы политике обучил…

Рассмеялся Иван Резов. Простившись, ушел домой.

Частенько поругивал он Тихона, а любил – от правды не отступится, характером весь в отца. И ростом, и силой выдался в него – Игнат шутя царские пятаки гнул. Только у Тихона лицо белое, чистое, как у девки. И смешливый, чуть что – так и прыснет. С мальчишек первый закоперщик во всех проказах, но добрый. Наверное, потому и тянулись к нему сверстники, следом за ним в Красную гвардию пошли.

Трудное было время – городские власти всех собак спустили на первых красногвардейцев. Эсеры вредили открыто, меньшевики из-за угла, тишком. Свои дружины вооружали до зубов, а рабочим-большевикам мешали, как могли, натравливали на них обывателей.

Немало и в мастерских было тех, кому в жизни светил только кабак, – неудачников «питерщиков», как их презрительно звали кедровые рабочие. Эти уже хлебнули в столице сладкой жизни – обсчитывали клиентов, обманывали хозяина, копили грош к грошу. Открывали свой буфет, а то и лавку. Разорившись, возвращались назад, опять впрягались в ненавистную рабочую лямку.

Другие, хоть и не видели шикарной питерской жизни сами, но, наслышавшись восторженных рассказов бывшего полового из трактира на Мойке или приказчика из модного магазина на Невском, выброшенного хозяином за воровство, тянулись к легкой жизни в мечтах.

Подражали питерщикам – лаковые сапоги с голенищами-«самоварами», холщовая рубаха под кушак, на рубеле накатанные до блеска брюки, на лбу намусоленный вихор, в глазах лакейская наглость. Среди таких вот находили себе опору и эсеры, и меньшевики.

У честных, думающих рабочих не было иного пути, как с большевиками. Весною отправлялись артелью в Питер по шпалам, а осенью, бывало, возвращались назад без гроша в кармане, но поумневшие. Встречались им в столице добрые люди, объясняли, почему одни с жиру бесятся, а другие впроголодь живут.

До многого доходили и своим умом, понимали, что поодиночке справедливости не добьешься. Становились большевиками, шли в Красную гвардию. А это было небезопасно: комиссары Керенского грозились арестовать красногвардейцев, хозяева выгоняли с работы.

По рекомендации Резова Тихона взяли в центральный отряд Красной гвардии. Отработав день в мастерских, Тихон переправлялся через Волгу и дежурил в штабе на Стрелецкой. Ночь отдохнув, опять шел в смену.

Доставалось Тихону. Когда выпадало беспокойное дежурство, валился с ног от усталости. Но не жаловался. Иван Резов слышал от Лобова, что и тот доволен парнем – от опасности не прячется. «Вот только горячий, лезет на рожон, не подумавши. Так это со временем пройдет, – думал старый рабочий. – В восемнадцать лет кому море не по колено, сам таким был».

Зимой

В первых числах нового, восемнадцатого года на воротах Заволжских мастерских вывесили обращение городского Совета. Ветер обрывал углы серого бумажного листа, хлестал по нему снежной крупой. Резов и Тихон торопились в смену, но возле обращения задержались, притопывая от мороза, прочитали:

«Буржуазия и ее прихвостни всеми мерами стараются выкачать из банков денежные средства, чтобы поставить советскую власть в критическое положение. Товарищи рабочие! Вы должны установить контроль над каждой поступающей и расходуемой копейкой».

– Спохватились вчерашний день догонять, – бурчал потом Резов.

– Чем недоволен, дядя Иван? – удивился Тихон. – Теперь буржуи не рыпнутся. А ты ворчишь, как старик Дронов.

Столяр Дронов – фигура в Заволжье известная, каждый мальчишка его знает. Желчный, ехидный старик. До Февральской революции царя по-всякому честил, потом – Временное правительство, а после Октября за большевиков принялся.

– Балаболка ты, Тишка, – обиделся Иван Алексеевич, что его с Дроновым сравнили.

А через день красногвардейцам центрального отряда было приказано опечатать банковские сейфы, участвовал в этом и Тихон. И понял: не зря тревожился старый рабочий – сейфы оказались уже пустыми.

– Куда городская власть раньше смотрела? – возмущался Иван Алексеевич. – Сейфы надо было еще в декабре опечатать, когда декрет о национализации банков вышел. А у нас дали буржуям все вклады растащить.

Тихон и сам не мог понять, как же так получилось.

– Ничего, дядя Иван. Мы их за это контрибуцией ударим.

Контрибуцию собрали. И пуще озлобилась городская буржуазия. Как проказой, заразились от нее ненавистью «служилые люди», из тех, которые себя – соль земли – считали тоже обиженными новой властью: преподаватели гимназий, мелкие чиновники, прочие.

По городу змеями ползли слухи, сплетни:

– В Совдепе каждый день пьянки, окна завесят – и при свечах…

– Германский кайзер нашим большевичкам за предательство прислал вагон денег и вагон кожёных пиджаков…

– В городе голодуха, а совдепщики жрут в три горла. Как с утра вскочут – и зернистую икру ложками…

– В Продуправе крупчатки, масла топленого – ужас сколько! Мыши, крысы жрут, а людям – нет!..

Чем нелепее, диковиннее слух, тем ему легче верят.

Вышел декрет об отделении церкви от государства. Попы – как осатанели, большевиков с амвона антихристами объявили. А в городе, в котором было столько церквей, что казалось – кресты на раздутых куполах держат здесь небо, сила у попов была. Им подпевали монархисты. Спевшись, контрреволюция бросила открытый вызов…

С утра в штаб на Стрелецкой стали поступать тревожные, настораживающие сообщения: в разных местах города вроде бы стихийно собирались возбужденные чиновники, лавочники, бывшие офицеры.

У Знаменских ворот поминают скинутого царя:

– Николашка хоть и дурак был, а жить другим давал: хочешь – торгуй, не умеешь – ходи с шарманкой…

Возле Спасского монастыря надрывается золотушный монах:

– Мощи князя Федора и чад его по ночам шевелятся, из раки тройной стон слышится… Близок, близок судный день!

На Власьевской скорбят по Учредительному собранию:

– Ладно – Керенский нехорош, так Учредиловку давай! Большевиков там только четверть оказалась, вот они ее и разогнали, узурпаторы…

– Господи! Болит душа за матушку Расею, – слезливо тянет рядом хозяин ювелирного магазина «Ваза». – По всей вероятности, отдадут мой магазин приказчикам. На старости лет по миру пустят…

У театра, боязливо озираясь по сторонам, отводят душеньку трое интеллигентов. Представительный, из «лицейских преподавателей», шепчет:

– Декреты выпускают – один ужаснее другого: то об отнятии земли, то о низведении офицеров до солдатского положения, то о запрещении Закона Божьего. Почитаешь такое – волосы дыбом!

Другой, опухший от сна, брызжет слюной:

– А я теперь не читаю. Гори все синим огнем!..

– Напиться да забыться, – поддержал квелый, с сизым носом.

Особняком от других – еще толпа. Тут «матушку Расею» даже не поминают – всё о барышах. И свой оратор есть:

– Братья! Кого из вас не штрафовали большевики за спекуляцию? Нет таких: Эрдмана – за махорку, Готлиба – за мануфактуру, Либкеса – за шоколад, Лейбовича – за изюм. Как жить? Как торговать? Нет, не по пути нам с этой босяцкой властью!..

У нотариальной конторы на театральной площади обыватель в шубе и судейской фуражке без кокарды жалуется другому, в шапке, напяленной на уши, в пальто с бобром:

– Что выдумали эти проклятые Совдепы – плати домработнице не меньше пятидесяти рублей! Я выгнал старую, думал – новенькая посговорчивей будет, хватит ей и пятнадцати. А она тоже хвост задрала – давай мои полсотни.

– Ах, зараза! И что же вы?

– Выгнал ее, дуру рябую, а она Совдепам пожаловалась. Так и пришлось по их указу ни за что ни про что выдать ей сто тридцать рубчиков. Каково?

– Господи! Грабят средь бела дня – и жаловаться некому, – посочувствовал обыватель в пальто с бобром…

К полудню разрозненные толпы стали стекаться в одну. Но все пока без лозунга, без идеи. Каждый сам по себе, со своим недовольством, со своей злостью.

Но нашлись люди, которые сумели подобрать для толпы общий интерес. Кто-то крикнул:

– В Продуправе крупчатку раздают!..

Второй, прячась за спины, бросил в толпу:

– Комиссаров – в Волгу!..

Цель обрисовалась. Двинулись по Власьевской в центр, на ходу прихватывая палки, камни. По дороге присоединялись другие.

– Куды, граждане?

– За харчами!..

– Я вот и бидончик взял. Может, постным маслицем разживусь…

На перекрестке возле чайного магазина толпа замедлила шаг, остановилась. Посреди улицы, преграждая дорогу, – парень из тех, кого предлагалось в Волге топить. Стоял, улыбаясь, от холода засунул руки в карманы старенькой путейской тужурки, раскачивался с носков на каблуки.

Толпа насторожилась. Все бы понятно было, окажись за спиной совдепщика солдаты со штыками, пулеметы. Но на улице – хоть шаром покати. Что-то не то! Не так!

– Расходитесь по домам, граждане, – скучно сказал парень. – Взрослый народ, отцы семейств, и образованные есть… Стыдно. Ничего нет в Продуправе. Там и тараканы-то с голоду разбежались…

Некоторые из рабочих, хорошо знавшие товарища Павла, повернули назад. Но влились в толпу приказчики, маркеры из бильярдной, буфетчики.

А тут из-за угла, со стороны Спасского монастыря, еще колонна. Впереди – дюжие хоругвеносцы с белыми лентами на груди, с тяжелыми иконами в руках. В календаре январь, от стужи носы деревенеют, а они, надрываясь, вразнобой тянут пасхальное «Христос воскресе из мертвых…».

Все смешалось, перепуталось. Шагали рядом интеллигент с бидончиком для постного маслица, уголовник с финкой в кармане, монах с иконой Николая Чудотворца.

Пытались два красногвардейца остановить толпу – их измордовали, чуть живых бросили возле Знаменской башни.

Пустив первую кровь, ражие парни в суконных поддевках и полушубках стали звереть, бить всех, кто попадался на пути, встречных и поперечных.

В это время на Мытном дворе росла, пучилась другая толпа. Здесь верховодили бородачи из «Союза Михаила Архангела» – колбасники, трактирщики, лавочники. Вооружившись охотничьими ружьями, гирьками на ремешках, железными тростями, начали с погрома в торговых рядах неправославных.

Красногвардейцев обстреляли, нескольких обезоружили и тоже избили до полусмерти. Хлынули на улицу, на соединение с теми, кто шел от Сенного базара и Спасского монастыря.

Стало ясно – теперь ни уговорами, ни силами центрального отряда Красной гвардии контрреволюцию не утихомирить. По тревоге были подняты все красногвардейские отряды города, штаб связался с солдатскими комитетами.

На Духовской улице отряд Лобова попал в ловушку: погромщики ловко перекрыли проходные дворы, заняли удобные позиции на крышах и чердаках.

Отстреливаясь из маузера, Лобов ругался сквозь зубы:

– Офицерская рука чувствуется. Вон как обложили…

Кончались патроны, ранило одного красногвардейца, другого. Неизвестно, чем бы закончился бой, если бы на помощь не подоспели красноармейцы. Впереди, без фуражки, несмотря на мороз и колючий ветер с Волги, бежал, размахивая наганом, быстрый, проворный человек в накинутой на плечи мятой солдатской шинели.

Под огнем красноармейцев погромщики начали разбегаться. Двоих, засевших на чердаке, удалось скрутить. Точно определил Лобов: оба оказались из бывших офицеров, под гражданским пальто – офицерские кители без погон.

После боя военный без фуражки подошел к Лобову.

– Крепко они вас прижали. Потери есть?

– Трое раненых.

– Легко отделались. Это не лабазники с кассетами – люди опытные. У меня в комиссариате спецов не хватает, а они, сволочи, по крышам лазят…

– Почему без фуражки?

– Забыл второпях. И шинель не моя, какой-то солдатик накинул. Слушай, парень, ты почему такой длинный? – неожиданно обратился военный к стоявшему рядом Тихону.

– Мамка таким родила.

– Родила, а не подумала, что в длинного попасть легче.

– А я тощий, как лопата. Встану боком – не попадут.

Военный с удовольствием рассмеялся.

– Молодец! Нечего пули бояться, вся-то с ноготок. Вот шестидюймовый снаряд в голову угодит – тогда могут быть неприятности…

Построив красноармейцев, повел их к Никольским казармам. Глядя ему вслед, Тихон поинтересовался у Лобова, кто это.

– Военком города Громов.

– Веселый, видать, мужик.

– Жизнь веселая выдалась – полгода в одиночной камере просидел, потом на германском фронте целую горсть георгиевских крестов получил. А их там даром не давали… Такое пережил, что другой, наверное, и улыбаться бы разучился…

Только отряд Лобова вернулся в особняк на Стрелецкой – забренчал телефонный звонок. Ближе других к массивному, в деревянном корпусе «эриксону», укрепленному на стене, сидел Тихон, протирал ветошкой затвор винтовки.

– Штаб? – спросили его шепотом.

– Штаб слушает.

– Срочно красногвардейцев к Продуправе!

– А что случилось?

– Высылайте, – услышал Тихон только одно слово, и разговор прервался – на другом конце поспешно повесили трубку.

Сообщил об услышанном командиру – и получил от него нагоняй:

– Зачем сунулся, если разговаривать по телефону не умеешь? Ничего толком не выяснил. Как теперь быть?

– Ехать надо, по пустякам бы не звонили, – буркнул Тихон.

Лобов задумался, сказал как бы про себя:

– Опять Продуправа. Толпа к ней рвалась, да не пустили…

Посмотрел на красногвардейцев, отогревающихся у буржуйки. Досталось им сегодня – глаза провалились, щеки обветрены, руки красные от мороза.

– Со мной пойдут десять человек! – решил он, приказал завести грузовой «фиат».

Когда подъехали к Продуправе, из-за угла к машине, размахивая винтовкой, бросился человек в башлыке и коротком пальто.

– Сидорин? – в темноте узнал командир рабочего с завода «Феникс», несшего здесь охрану. – Что стряслось?

– Беда, товарищ Лобов. Ворвались человек двадцать, не меньше. И все с револьверами. Я к телефону, вам позвонил.

– Почему не сказал, сколько их? От страха язык отнялся? – сердито выговорил Лобов, вылезая из кабины.

– Не успел. Уже по коридору шли – я в окно выпрыгнул. Смотрю – в проулке еще толпа.

Лобов выругался. Дернув фуражку за козырек, приказал выгружаться. Машину послал в штаб за подкреплением, а сам повел отряд туда, где собралась толпа.

– А как же эти, в Продуправе? – заволновался Сидорин.

– Потом выкурим…

Бежали вдоль заборов и стен домов по тропочке меж сугробов. Снег на улицах убирали плохо, домовладельцы распоряжения большевистского Совета саботировали. Редкие фонари испускали на морозе радужное сияние, освещали только небольшой кружок мерцающего снега под столбом.

Лобов топал впереди, втянув голову в поднятый воротник шинели, придерживая рукой тяжелую колодку маузера. Тихон следом за ним. Винтовку скинул с плеча, держал под мышкой.

Добежали до угла, а там крики, кто-то надрывается:

– Мы всегда за ревалюцию! И Стенька Разин, и Пугачев откель? Из нашего, из крестьянского классу. Они тады еще ревалюцию подымали. А где, спрашиваю, рабочие тады были? У них кишка тонка, они в лопухах сидели…

– Давайте на ту сторону, по одному. Ложись за железную ограду, – шепнул Лобов.

Перебежали, легли в снег, выставив винтовки поверх кирпичного цоколя ограды. Тихон зачерпнул полное голенище снегу, расшиб колено, когда падал у забора, чуть не охнул от боли.

На снегу боль быстро ослабла, зато холодом так всего и прошибает. И застуженные руки – как не свои, указательный палец примерзает к металлическому курку винтовки.

Напротив, в проулке, толпа, человек сто. Под фонарем высоченный мужик в заячьем треухе, в рваном полушубке орет:

– Мы, крестьяне, Расею кормим и поим, а нас совдепы со свету сживают! Хоть бери суму и иди по дворам побираться, хоть ложись и помирай! Будем терпеть аль нет?

– Долой продразверстку!

– Бей комиссаров!

– Красного петуха им!

– Сжечь Продуправу к чертовой матери!

– Тащи флягу карасину!..

Тихон вгляделся в толпу. Одеты по-деревенски, но добротно, тепло, – кто в дубленом полушубке, кто в тулупе из мазкой, окрашенной овчины. Все в валенках, в крепких сапогах. Лица, не в пример рабочим, сытые, лоснящиеся. Такие по дворам не побираются, сами на базаре втридорога дерут да еще обвесить норовят.

У нескольких винтовки, с десяток охотничьих ружей, человек у пяти обрезы. Некоторые и вовсе с пустыми руками, или, может, за пазухой, под полушубком, наган греется.

Узнал Тихон и того, под фонарем, а заячьем треухе. Подтолкнул командира в бок:

– Эсер Лаптев. Как вырядился, и не узнаешь – мужик мужиком…

Лобов мрачно прикидывал, как быть. Пока подоспеет подмога – наверняка зажгут Продуправу. Десять человек против ста, да еще в помещении человек двадцать, как говорил Сидорин. Но решился – иного выхода не было:

– Ребята! Целься в крыши… Залпом, по моей команде!..

На морозе глухо клацнули затворы, черные стволы пинтонок задрались вверх.

Лаптев заорал опять:

– Братья-крестьяне!..

Только раззявил рот, чтобы продолжить дальше, как Лобов коротко бросил команду:

– Пли!..

Красногвардейцы дружно пальнули – с крутых крыш взметнулся, посыпался снег. Резкий залп бичом стеганул по толпе. Она вздрогнула, отпрянула назад. Еще раз по толпе ударило эхо, отскочившее от широкой стены соседнего дома.

А Лобов командует снова:

– Пли!..

И еще залп по крышам. Фонарь закачался, пятно желтого света заскользило по стенам, по сугробам, выхватило из темноты поленницу дров.

Толпа шарахнулась в разные стороны.

Кто-то повалился в снег, по нему затопали ножищами. Упавший пронзительно и страшно заверещал, должно быть, поверив в смерть:

– Убили!..

Но Лаптев не растерялся, вертелся в толпе бесом, стрелял из нагана вверх, в ту сторону, откуда раздались залпы, бил бегущих по головам:

– Стой! Стой, сволочи!.. Их там немного! Голыми руками передушим!..

Несколько бородатых мужиков послушались его, залегли за поленницей. Началась беспорядочная ответная стрельба. Пули зазвенькали по металлическим прутьям ограды, вжали красногвардейцев в снег, загнали за кирпичные тумбы.

Если бы Лаптев знал, что здесь всего десять человек, толпа смяла бы их моментально.

– Головы не высовывать! – приказал Лобов.

Выстрелы становились все реже. И тут в конце улицы вспыхнули два светящихся глаза. Они увеличивались, приближались – это на полной скорости мчался автомобиль с подмогой. Затормозив, радиатором ткнулся в сугроб, из кузова посыпались красногвардейцы.

«Братья-крестьяне» бросились кто куда. Матерясь и размахивая руками, с наганом метался между ними Лаптев, пытался остановить. Но куда там! Мужики неслись мимо него, на бегу бросали в снег ружья, обрезы. Один, чтобы легче бежать, скинул даже овчинный тулуп.

Расстреляв патроны, Лаптев кинулся под арку дома, в темный двор. Тихон и Сидорин побежали за ним. Схватили за ноги, когда эсер пытался перелезть через забор. Лаптев оказался здоров, подмял обоих, в кровь расцарапал Сидорину лицо, Тихона – кулаком в поддых.

Опять повис на заборе, уже хотел перекинуться через него, но тут подоспел Лобов, подобрал лежавшую в снегу винтовку Тихона и ударом приклада оглушил эсера. Тот рухнул в сугроб.

Скрутили руки за спину, связали ремнем. Натерли снегом лицо, насыпали за ворот. Лаптев пришел в себя, начал ругаться, грозить.

– Заткнись, – отдышавшись, вяло бросил Сидорин. – Будешь вякать – насуем снегу в штаны, пугало огородное…

Лаптев съежился, замолчал. Усадили его в кузов грузовика.

Красногвардейцы из подкрепления арестовали еще полсотни кулаков, остальные рассеялись по городу.

Бежали и те, что заняли Продуправу. Они времени зря не теряли – втихомолку, пока Лаптев на улице голосил о потерянных свободах, пытались взломать сейф. Да не успели, в спешке растеряли по лестницам весь инструмент – зубила, сверла, ножовочные полотна.

В сейфе Продуправы, как Лобов узнал потом, было три миллиона рублей из тех, которые красногвардейцы по контрибуции собрали у городской буржуазии.

Но осталось неизвестным, что за люди заняли Продуправу – или уголовники, или эсеровские дружинники. На допросе Лаптев, скаля желтые зубы на вытянутом, лошадином лице, заявил, что никакого нападения не было. А раз в России свобода слова и собраний, то митинговать можно где хочешь и когда хочешь. И к фляге с керосином он лично никакого отношения не имеет.

Но оказалось, что имел. Выяснили это только весной…

Ограбление

В этот день в Заволжских мастерских должны были выдавать зарплату. Однако кассир Кусков задержался в банке, рабочие, ворча и переругиваясь, начали расходиться.

Тихон возвращался домой вместе с Иваном Резовым. В воротах столкнулись с Михаилом Алумовым.

– Наше вам, пролетарское, – приподняв картуз, ехидно поприветствовал он старого токаря и прошел мимо, к конторе.

– Не к добру весел меньшевик, – заметил Иван Алексеевич. – Сияет, как самовар перед праздником.

Только отошли от мастерских – навстречу трое в наглухо застегнутых пальто. Руки в карманах, касторовые кепки надвинуты на глаза, сапоги в грязи.

– Не знаешь, кто такие? – оглянувшись, спросил Розов.

– Впервые вижу, – беззаботно ответил Тихон. – Мало ли людей шлендает.

– Чего бы им шлендать по лужам? – бубнил свое Иван Алексеевич. – По набережной куда сподручней…

Прошли квартал, другой, завернули за угол. И тут услышали выстрелы.

– Где это? – остановился Резов.

– Вроде бы у мастерских…

Старый рабочий, расплескивая лужи, побежал назад, за ним – Тихон.

У ворот их встретил механик Степан Коркин.

– Беда, Иван, кассу ограбили.

– Как ограбили? Кассир же не вернулся.

– Только что подъехал. Внесли деньги в кассу – и сразу трое с наганами ворвались. Охранника наповал, в кассира промазали. Мешок с деньгами прихватили – и через забор в Росовский лес. Кускова водой отпаивает, от страха не очухается.

– А Мишка Алумов?!

– Что Алумов? – не понял Коркин.

– Где он?

– В конторе сидит. Тут стрельба, а он даже не вышел, стервец, лишь в окошечко посмотрел.

– Ладно. Собирай, Степан, красногвардейцев, надо догнать бандюг. Сердце чуяло – не случайно эта троица забрела сюда…

До Росовского леса дошли по следу сапог, хорошо заметному на вспаханном поле. Но в лесу, где уже вылезла молодая трава, следы пропали. Прочесали его вдоль и поперек – налетчики как сквозь землю провалились.

– Не могли они далеко уйти, искать надо, – упрямо говорил Коркин.

– Может, на дорогу выбрались? – предположил Тихон. – В деревню подались?

– Я бы на их месте не от Волги, а к Волге бежал, – рассудил Резов. – Ночью на другую сторону на лодке махнул – и ищи ветра.

– Между Росовским лесом и Сосновым бором перелесок есть, – вспомнил кузнец Федор Смолин. – А Сосновый бор в самый раз к Волге выходит. Почти на берегу – заколоченная дача Укропова. Не там ли они схоронились? Удобное местечко…

– Веди, Федор, к перелеску, – решил Иван Алексеевич. – Может, следы найдем…

И точно – в одном месте березовый перелесок наискосок прорезал узкий ручей, в грязи возле него ясно были видны следы сапог.

Напились из бочажка – и дальше.

Уже смеркалось, когда подошли к поляне, на которой стояла дача Укропова – несколько деревянных строений, покосившаяся беседка. К Волге, где на светлом песке чернели вытащенные на берег лодки, спускалась по глинистому косогору развалившаяся лестница с перилами.

Иван Резов остановил отряд. Вслушались в тишину. Упал с дерева сухой сучок, плеснулась рыба в воде. И снова тишина – натянутая, настороженная.

– Я возьму двоих и разведаю, – сказал Коркин.

Иван Алексеевич согласился:

– Правильно, незачем всех сразу под огонь. – И добавил: – Если они тут…

Механик назвал Тихона и Смолина. Осторожно подошли к ближнему дачному домику. Он был пуст, стекла выбиты, дверь сорвана. Нудно поскрипывало растворенное окно.

Крадучись, направились к двухэтажному дому с мезонином. Коркин осторожно подергал дверь – не поддалась. Показалось, что заколочена.

– A-а, черт! – ругнулся механик и саданул плечом. Дверь с треском распахнулась.

– Гришка! Пулемет! Окружили!.. – закричал кто-то на втором этаже.

Коркин вскинул наган и бросился по лестнице. Хлопнул выстрел. Механик споткнулся на ступеньке, скатился вниз, к ногам Тихона, вскочившего в дом следом за ним.

Тихон поднял голову и отпрянул в испуге – на лестничной площадке, широко расставив ноги, с револьвером в руке стоял коренастый мужик в галифе и белой рубахе. Надо стрелять, а Тихона как оторопь взяла, не может поднять винтовку.

Из-за спины выстрелил Федор Смолин. Человек в галифе покачнулся, выронил револьвер и завалился набок.

Тихон пришел в себя, подхватили Коркина на руки, перенесли его за беседку. А сверху, из мезонина, уже строчил пулемет.

Подбежал Иван Алексеевич. Фуражка козырьком назад, в руке наган. Присел рядом с Коркиным.

– Живой?

– Ногу задело, – сказал Смолин. – Надо сапог снять…

Коркин скрипнул зубами.

– С ногой потом, не помру. Не дайте убежать гадам, деньги не упустите…

– Потерпи, Степан, мы скоро, – и Резов, пригибаясь, побежал туда, где залег отряд. За ним – Смолин и Тихон.

Пулеметчик заметил их, прижал к земле. Переползли за домик с выбитыми стеклами, отдышались. Тихон осторожно высунул голову – дуло пулемета с дергающимся язычком пламени торчало из узкого окошка почти под самой крышей. Теперь он полосовал очередями по кустам, где залегли остальные красногвардейцы.

– Эх, пулеметчика бы снять, – протянул Тихон.

– Иван, у тебя граната есть, – напомнил Смолин Резову.

– Что толку – отсюда не достать.

– Попробую из винтовки царапнуть пулеметчика… И сразу вперед…

– Дело, – согласился Иван Алексеевич, отстегнул гранату от пояса.

Федор Смолин долго целился в окно, выискивал точку, в которой пулеметчик не защищен прочным щитком. Наконец выстрелил – и пулемет смолк. На какие-то секунды замолкли и винтовки, словно удивившись неожиданной тишине.

Иван Резов вскочил на ноги и с гранатой в руке побежал к даче. Бандиты опомнились, опять захлопали винтовочные и револьверные выстрелы.

Но поднятые Резовым красногвардейцы были уже у самой дачи. Взрывом гранаты вырвало раму окошка, из которого торчал ствол пулемета. Тихон, перегнав Резова, второй раз ввалился в дом, в нос ударило пороховой гарью…

Через четверть часа все было кончено.

С поднятыми руками, перемазанные копотью и кровью, на поляну перед дачей вышли пятеро бандитов.

– Где деньги? – подошел к ним Резов.

– В доме их нет, не ищите, – ответил один. – У Толканова они, у командира. Как бой начался, он выпрыгнул в окно – и к Волге. Там у него лодка припасена… Теперь не догоните, – злорадно добавил бандит…

Старый рабочий со злости чертыхнулся, вместе с Тихоном пошел к беседке, где оставили механика. Его уже перевязали, двое красногвардейцев делали из березовых слег носилки. Степан морщился, поглаживая ногу, с сожалением глядел на разрезанный яловый сапог.

Иван Алексеевич присел на пенек, рассказал о деньгах.

– Выходит, зря гнались за бандюгами? – приподнялся Коркин.

– Нет, не зря, Степан. На фронте такой ненависти не встречал… А с деньгами что-нибудь придумаем. В Губком партии обратимся, помогут…

Менкер

На следующий день Тихон дежурил в штабе на Стрелецкой и узнал от Лобова, что ночью красногвардейский патруль хотел проверить документы у позднего прохожего, тащившегося с мешком. Мужчина кинулся бежать, отстреливался. Нашли его в доме владельца магазина «Ваза» на Власьевской, в нескольких шагах от чека. И ночного гостя, и хозяина арестовали. При обыске в доме обнаружили три разобранных новеньких пулемета, парусиновый мешок с деньгами и вместительную шкатулку, в ней золотые десятирублевики с профилем самодержца всея Руси.

– Пытался я этого гостя допросить – молчит, только зубы скалит, – устало сказал Лобов. – Давай-ка я его еще раз вызову. Жаль, что ты Толканова в лицо не видел…

И тут неожиданно помог Сидорин: когда задержанного проводили по коридору, опознал в нем главаря банды, которая зимой захватила Продуправу.

Больше Толканов не запирался. Понял: что не расскажет он – сообщат арестованные на даче.

– К какой партии принадлежите? – спросил его Лобов.

– Я убежденный монархист, – сознался Толканов. – Но в город приехал по заданию правых эсеров.

– Интересная перелицовка. Ну, и зачем пожаловали сюда? Грабить?

– Нет, экспроприировать, – поправил Толканов.

– Для пополнения партийной кассы?

– Не только. Главное – чтобы вызвать недовольство рабочих.

– Почему выбрали Заволжские мастерские? Можно было найти кассу и побогаче.

– Нам было указано на нее.

– Кем?

– Когда в мастерских получка, мне передал хозяин магазина «Ваза». Больше ничего не знаю, мое дело маленькое. – Кривя губастый рот, Толканов добавил: – И вообще, комиссар, сматывал бы ты удочки. По моим наблюдениям, скоро запахнет палеными большевиками. Потому так откровенно и говорю, что ваше дело – швах…

Толканова увели.

– Нагло держится. За свою шкуру не дрожит, будто она у него застрахована. Пугает или что-то знает? – рассуждал Лобов.

Вызвал на допрос владельца магазина «Ваза». Маленький, юркий, с блестящей, словно лакированной, лысиной, этот, не в пример Толканову, юлил, изворачивался, пускал слезу.

Лобов не выдержал, грохнул по столу кулаком:

– Хватит нас за нос водить! Толканов все выложил.

Торговец съежился, растерянно промямлил:

– Ну если господин офицер признался, то мне сам бог велел…

От волнения заикаясь и часто сглатывая слюну, рассказал, что хранил деньги какой-то организации, что втравил его в это дело эсер Лаптев.

– Я отказывался, но он припугнул меня. Твое дело, говорит, телячье, а что чека под боком – еще лучше, безопасней.

– Кто вам сообщил, что должна быть ограблена касса Заволжских мастерских? – пытался выяснить Лобов.

– Чернявый, горбоносый… Глаза пронзительные, так и сверлят.

– Местный или приезжий?

– Разумеется, местный. Мне даже показалось – он работает там, в Заволжских мастерских.

– Почему так решили?

– Он обещал каким-то образом задержать кассира, чтобы рабочие уже разошлись. И еще… Был обговорен условный знак: если деньги в кассе, занавеска в среднем окне конторы будет сдвинута на середину… Я все рассказал, клянусь вам…

Когда владельца магазина вывели из кабинета, Тихон сразу подступил к Лобову:

– Ясно, кто этот чернявый, – Алумов, его портрет. Он и в конторе был. Все сходится. Надо брать, пока не удрал.

– Не так-то все просто, Вагин, – нахмурился Лобов. – Мы у Продуправы арестовали Лаптева, а позавчера его освободили.

– Это же контра явная! – опешил Тихон.

– И генерала Маслова выпустили, которого ты в Коровники провожал.

– Кто же так распорядился?

– Соломин из Горисполкома. Видимо, не хочет с эсерами и меньшевиками ссориться, они забастовкой пригрозили. Может, ему и видней, мы не все знаем. Короче, пусть этим чекисты занимаются.

Арестованных передали в чека, оттуда их направили в Коровники. А через неделю Толканов и хозяин магазина «Ваза» бежали из-под конвоя, когда их вели на пристань разгружать дрова. А еще дней через пять на Стрелке прибило к берегу утопленника. В нем опознали торговца, убитого в затылок.

Тихон был уверен – это Алумов навел банду на кассу Заволжских мастерских. Уговорил Лобова сходить в чека, поговорить насчет ограбления.

Их принял секретарь чека – серьезный молодой человек в черной хромовой куртке. Тонкое, интеллигентное лицо тщательно выбрито, в лацкане – красный матерчатый бант. На столе – местная газета «Коммунист», на ней красный, остро отточенный карандаш.

Лобов рассказал, как перед ограблением кассы Тихон встретился в воротах мастерских с Алумовым, о занавеске в окне конторы, о приметах, которые назвал хозяин «Вазы».

Менкер внимательно выслушал его, что-то записал в тетрадку. Потом задумчиво протянул, поглаживая маленький подбородок с ямочкой:

– Странно, странно. У нас на допросе он ничего подобного не говорил.

– Ты что же – не веришь нам? – рассердился Лобов.

– Ну что ты, что ты, товарищ Лобов. Какое может быть недоверие, ведь одно дело делаем. Вероятно, торговец решил себе цену набить, а у нас спохватился, побоялся.

– Тут действует целая организация!

– А где доказательства, дорогой товарищ?

– Надо арестовать Лаптева и Алумова – будут и доказательства. Подпольная касса в магазине – их рук дело.

– Торговец называл Лаптева – какие еще доказательства нужны? – добавил Тихон.

– Эх, товарищи дорогие! – проникновенно сказал Менкер. – Вы что думаете – мы всё можем? Дел – горы кавказские, а сотрудников – раз-два и обчелся. В губернии банды, вчера в Крестах нашего работника подстрелили. Будет жить или нет – неизвестно. А меньшевики и эсеры только того и ждут, чтобы нас перед народом очернить. Арестуем Лаптева – а он не виновен. Как тогда?

– Товарищ Менкер, тут не просто бандиты, тут заговор настоящий, – упрямо возражал Лобов. – Нельзя Лаптева и Алумова на свободе оставлять.

Секретарь чека начал сердиться, нервно завертел карандаш в руке.

– Слушай, Лобов! Нам лучше знать, заговор это или нет! Не можем мы по вашим приметам – чернявый, горбоносый – человека арестовывать. Это же будет явным нарушением революционного закона, а мы призваны его соблюдать!..

Так Лобов ничего и не доказал Менкеру.

– Втравил ты меня, Вагин, в историю, – ругался он, когда вышли на улицу. – И правда – чего с пустыми руками приперлись? Толканов бежал, торговец убит, Алумов, как говорится, не пойман – не вор. Нужны веские доказательства, что есть заговор. Иначе никто не поверит.

Спустя месяц нашлись и доказательства…

«Актеры»

В штаб на Стрелецкой прибежала девчонка-горничная из гостиницы «Царьград», едва отдышалась.

– Миленькие!.. Меня хозяин послал, у нас пьяные актеры разгулялись.

– В милицию ступай, – сказали ей.

– Родненькие! Они наганами грозят.

– Интересно, откуда у актеров наганы? – удивился Лобов.

Когда отряд подошел к гостинице, хозяин, горничные, сторож толпились у входных дверей. Испуганно поеживаясь, прислушивались к тому, что делалось на втором этаже. Оттуда доносились крики, ругань, кто-то плясал, кто-то пытался петь:

…Ночь тиха, пустыня внемлет Бо-о-гу…

И звезда с звяздою га-ва-рит…

К красногвардейцам подскочил хозяин гостиницы с округлившимися от страха глазами, похожими на оловянные пуговицы, встрепанным чубчиком на голове.

– Слышите?.. Сейчас палить начнут. Помогите ради Христа от этих постояльцев избавиться, житья от них нет. Целую неделю пьют, шумят, а сегодня и вовсе как с цепи сорвались. Не актеры это, а бандиты какие-то…

– Почему раньше не сообщили? – прервал его Лобов.

– Судите меня – боялся, – приложил руку к груди хозяин. – Ведь они все, как один, с револьверами. Бабахнут – и вспоминайте дети, как папу звали. А у меня две девочки и третье дите ожидается…

– Пятеро остаются здесь, – скомандовал Лобов. – Смотрите, как бы из окон не стали сигать. Остальные – за мной…

Хозяин гостиницы вжал голову в плечи, спрятался за спины красногвардейцев. По крутой лестнице поднялись на второй этаж. Длинным коридором, похожим на пенал, прошли к номеру, где бушевали гуляки. Встали по сторонам высокой двери, за которой сбивались пьяные, злые голоса:

– В гроб Советы! В гроб рачьих и собачьих депутатов!..

– Разгоним их к чертовой матери!.. И клинками! Клинками!..

– Господа! Господа! У меня в Калужской губернии имение… Пришли – и всё до ниточки… Даже железо с крыши сняли…

…Ночь тиха, пустыня внемлет Бо-о-гу…

– К дьяволу вашего Бога, поручик. Диктатора мне дайте, диктатора!.. Чтобы большевики кровью захлебнулись!..

Лобов расстегнул кобуру маузера:

– Кажется, по адресу пришли, – и кулаком постучал в дверь. Шум не утих, тогда он постучал тяжелой рукоятью пистолета.

– Какая сволочь веселье ломает? – заорали в номере, грянул выстрел. Пуля пробила филенку, впилась в стену коридора.

Лобов выпалил из маузера. В комнате вскрикнули, зазвенело разбитое стекло. Красногвардейцы прикладами винтовок ударили в дверь. Створки распахнулись, упал вырванный крючок.

Из-за стола, заставленного бутылками, тарелками с объедками, поднялись трое. На полу корчился раненный в плечо. Рядом, в луже вина, валялся револьвер.

Командир отпихнул его ногой в угол, приказал:

– Поднимай руки! Поворачивайся к стенке! И не шевелиться…

Раненого перевязали, увели вместе с другими задержанными. Оставшиеся красногвардейцы начали обыск. Под кроватями нашли «цинк» с патронами, карабин, пять бутылочных гранат. Под матрасами – три браунинга.

– Счастье наше, что перепились, – говорил Лобов, составляя опись обнаруженного. – Иначе бы они тут такую стрельбу устроили – до утра бы не выкурили…

Чтобы добраться до подоконника, на котором валялись какие-то мятые коробки, Тихон переставил стул. Взялся за другой – этот показался тяжелее первого.

Перевернул его и увидел под сиденьем толстую кожаную сумку. Отвязал ее, вытряхнул на стол стопку отпечатанных на пишущей машинке бумаг. Вместе с командиром склонился над ними.

– «Присяга, приносимая при вступлении в члены организации», – вслух прочитал заголовок Лобов. Несколько строк пробежал молча, потом опять вслух:

«…Клянусь и обещаю, не щадя ни сил своих, ни жизни своей, везде и всюду распространять идею „Союза“: воодушевлять недовольных и непокорных советской власти, объединять их в общества, разрушать советское управление и уничтожать опоры власти коммунистов, действуя где можно – открыто с оружием в руках, где нельзя – тайно, хитростью и лукавством…»

В узком потайном кармашке нашли странные картонные треугольники с двумя буквами на них – О и К. Лобов покрутил их в руке. Так и не поняв, что это такое, отложил в сторону. Опять уткнулся в бумаги.

Здесь же лежала «Памятка во исполнение общей цели», отпечатанная в нескольких экземплярах. В ней руководителям «Союза» вменялось в обязанность ознакомить рядовых членов организации с его программой, чтобы те, «кто чувствует себя слабым духом и неспособным выдержать тех испытаний, которые неизбежны в решительной активной борьбе, могли своевременно, до поступления документов в Центральный штаб, отказаться от участия в деле, иначе всякие уклонения от обязанностей и отказы будут считаться сознательной изменой, как и разглашение тайн организации, и караться до лишения жизней включительно».

– Сурово, – заметил Лобов. – Как что – так и душа вон, чтобы другим неповадно было. Не по этому ли уставу хозяина «Вазы» хлопнули?..

Тихон расправил сложенный вчетверо плотный листок бумаги.

– План какого-то города, – догадался он. – Вот река, еще. А это, видать, железная дорога, мост…

Лобов взял карту в руки. Внимательно рассмотрев ее, сказал жестким, словно пересохшим, голосом:

– Наш это город, Тихон. Со знанием дела планчик сделан, все советские учреждения отмечены. И штаб на Стрелецкой, – показал он черный крест на карте.

– Зачем им это? – растерянно уставился Тихон на командира.

– Зачем?.. Тут дело серьезное. Не иначе – мятеж готовится. Теперь и доказательства есть. Надо срочно сообщить в чека…

Не подозревал командир красногвардейского отряда, что обнаруженные в гостинице «Царьград» документы «Союза защиты родины и свободы» попадут в руки активного члена этой самой организации.

Через несколько дней Лобов спросил Менкера, что арестованные показали на допросе.

– Не актеры это оказались, а контрики явные, офицеры, – оживленно сказал Менкер. – Спасибо тебе, товарищ Лобов, проявил настоящую революционную бдительность.

– Я не за спасибо работаю. Как следствие идет?

– Полным ходом, товарищ Лобов! – заверил его Менкер. – Так что не волнуйся…

Но полным ходом шло не следствие, а подготовка к мятежу.

Театр

Вечером четвертого июля по Борисоглебской улице с саквояжем в руке шел поджарый мужчина в добротном английском костюме, клетчатой кепке. Квадратный подбородок тщательно выбрит, усы короткие, жесткие. Под широким лбом пристальные, сосредоточенные глаза.

Выглядел мужчина элегантно, чем-то неуловимым был похож на преуспевающего актера. Да и завернул он во двор Интимного театра, недавно появившегося в городе.

С черного входа поднялся на второй этаж, постучал в салон водевильной актрисы Барановской, назначенной директором этого небольшого театра.

Хозяйка, одетая в темное вечернее платье, с меховым боа на плечах, уже ждала гостя, сразу же проводила в комнату, в которой сидело несколько мужчин.

При его появлении все встали. Один из них – в заношенном офицерском френче, густые черные волосы мысом спускаются на низкий упрямый лоб, бородка и усы на манер скинутого самодержца – четким военным шагом подошел к гостю, энергично пожал руку:

– С благополучным прибытием, Борис Викторович!..

Гость уселся за стол посреди комнаты, в ногах поставил саквояж. Оглядев присутствующих, коротко произнес:

– Начнем, господа. Времени у меня в обрез…

Здесь, в салоне Барановской, произошло последнее перед мятежом заседание штаба заговорщиков. Гость с саквояжем был Савинков – руководитель «Союза защиты родины и свободы», документы которого нашел Тихон в гостинице «Царьград».

Первым взял слово мужчина во френче – полковник Перхуров, назначенный Савинковым «главноначальствующим» губернии:

– Господа! Мною составлено обращение к населению, которое будет обнародовано сразу же, как только мы возьмем власть. Чтобы после не возникло недоуменных вопросов, ознакомлю с ним сейчас…

Полковник, как бык, покосился на красный бант в лацкане хромовой кожанки Менкера. Зачитав парадное начало, перешел к сути:

– «…В целях воссоздания в губернии законного порядка и общественного спокойствия повсеместно восстанавливаются органы власти и должностные лица, существовавшие до октябрьского переворота…»

Полковник снова недовольно покосился на красный бант. Менкер завозился, прикрыл его рукой.

– «…Судебная власть восстанавливается в составе окружного суда и мировых судей, – повысил голос Перхуров. – Восстанавливаются земское и городское самоуправления. В волостях действуют старшины и секретарь…»

– Какие будут вопросы, господа? – пытливо всматриваясь в лица присутствующих, спросил «главноначальствующий», дочитав обращение.

– Круто! Весьма, весьма… – неопределенно сказал Лаптев.

– Это же монархическая платформа! – растерянно воскликнул Савинов.

Лидер городских кадетов промолчал, видимо, целиком согласный с текстом обращения.

– А что, собственно, вы хотели услышать? – нервно одернул френч полковник. – О равенстве и братстве с мужичьем?!

– Нам, социал-демократам, трудно будет объяснить такой поворот рядовым членам партии, – неподдельно разволновался меньшевик. – Столько лет боролись с самодержавием – и опять мировой судья…

– Ишь ты – они боролись с самодержавием! – ехидно протянул Лаптев. – Комариными укусами вы занимались, а не борьбой. Если бы ваша партия была единственным противником самодержавия, Романовы процарствовали бы еще триста лет.

– Господа, сейчас не время для межпартийных споров, – зябко повела плечами Барановская.

– Мы оттолкнем от себя массы! Монархия не пользуется сейчас спросом! – пытался убедить полковника Савинов.

– Если монархом будет Петр Первый – я за монархию! – раздраженно произнес Перхуров.

– Ну хоть бы пару фраз об Учредительном собрании… О Советах без большевиков. Иначе нельзя… – пыхтел Савинов.

Перхуров прервал его, отчеканил:

– Это ваше дело! Можете обещать членам вашей партии хоть Александра Македонского, хоть боярскую думу. Вопрос об устройстве русского государства будет решаться позднее. Сейчас главное другое – поддержат члены вашей партии восстание или нет?

– Мы всей душой, конечно, – мелко затряс головой Савинов. – Только нам нужна более гибкая форма участия в этом деле.

– Что вы имеете в виду? – в упор посмотрел на него полковник.

– Ну хотя бы нейтралитет… На первое время…

– А я хотел назначить вас своим помощником по гражданской части…

– Я согласен! – воскликнул Савинов и покраснел от удовольствия.

– А ломался, как пряник, – чуть слышно буркнул Лаптев и обратился к загадочно молчавшему Савинкову: – Согласован ли текст обращения с вами, Борис Викторович? Вы принимали участие в покушениях на министра внутренних дел Плеве и московского генерал-губернатора великого князя Сергея Романова. Какова ваша позиция теперь?

Прежде чем ответить, Савинков многозначительно помолчал.

– Я ознакомился с обращением. В общем и целом его одобряю. Уверен, господа, мы договоримся. Революция завела Россию в тупик, называемый большевизмом. Чтобы вырваться из него, надо сплотить все антибольшевистские силы. Это в настоящее время наша самая главная задача, самая надежная платформа!..

Выступлением Савинкова остались довольны все. Решив таким образом щекотливый вопрос о власти, перешли к насущным задачам.

Поднялся Ланцов – при Керенском начальник военного гарнизона города, теперь – заместитель начальника артиллерийского склада. Одновременно заместитель «главноначальствующего».

– В ночь выступления караул в артскладе будет свой, надежный, – без особого энтузиазма сказал Ланцов. – Если, конечно, не произойдет что-нибудь из ряда вон выходящее…

– Типун вам на язык! – резко осадил его Перхуров, дал слово Валиеву – командиру Первого стрелкового полка, расквартированного в бывшем Кадетском корпусе.

Валиев пригладил ладонью белесые волосы, сквозь которые просвечивала плешь, доложил:

– Завтра отдам приказ сдать винтовки на склад, якобы для технического осмотра. С безоружной солдатней легче будет договориться. Думаю, полк поддержит восстание. В крайнем случае – нейтралитет…

Следующим отчитывался Лаптев:

– Мы установили связь с руководителями левоэсеровской дружины на ткацкой фабрике. Твердо обещано – дружина выступит как один! Ткачи поддержат восстание. Голод – наш первый союзник…

О положении в Заволжье сообщил Михаил Алумов:

– Будем смотреть правде в глаза: большевики пользуются среди рабочих авторитетом. Настоятельно прошу послать в Заволжье еще один отряд офицеров-боевиков. Только тогда можно гарантировать успех восстания.

– Заволжье – ответственный участок. Распорядитесь, господин Перхуров. Какие воинские части находятся в центре города? Как настроены, какова численность? – спросил Савинков полковника Сурепова, назначенного начальником контрразведки.

– В связи с тяжелой для большевиков обстановкой на фронтах красноармейцев здесь осталось немного. На Стрелецкой улице – штаб Красной гвардии. Кто такие красногвардейцы, думаю, объяснять не надо. Их преданность большевикам известна. Вероятно, поэтому госпоже Барановской так и не удалось найти там подходящего человека. Хотя кое-какие шаги в этом направлении сделаны. – Сурепов выразительно посмотрел на хозяйку, как бы приглашая дополнить его сообщение. Но та промолчала. Видимо, особо похвастать было нечем.

– Сколько людей в отряде? – насупился Савинков.

– Около сотни. Было больше, несколько маршевых подразделений отправлено на Восточный и Северный фронт.

– Эти двести штыков могут сорвать весь план восстания! – заходил Савинков по комнате, увешанной старыми театральными афишами.

«Это тебе не динамит под городовых подкладывать», – ехидно подумал Перхуров. Ярый монархист, в душе он презирал бывшего «социалиста-бомбиста». Считал его выскочкой из тех, которые своими дурацкими покушениями на великих князей, губернаторов и полицмейстеров подготовили революцию и помешали ему, тверскому дворянину, стать генералом.

Презирал, но до поры до времени терпел, понимая, что без таких, как Савинков, опять посадить на престол царя будет трудновато.

– Без драки не обойтись! – твердо заявил Перхуров. – На нашей стороне внезапность, так что успех я гарантирую.

– А кто гарантирует, что мы не положим под окнами этого штаба лучших бойцов, прежде чем ворвемся в него? – Савинков опять уселся за стол.

– Можно обойтись и без драки, – неожиданно вмешался в разговор Менкер.

«Главноначальствующий» хотел осадить его – знай, мол, сверчок, свой шесток. Но не успел – тот в нескольких словах изложил свое предложение, и Савинков одобрил его, пообещал:

– Свободная родина не забудет вас, вы будете отмечены!..

– Рад стараться! – громко щелкнул каблуками бывший лицеист.

– Заготовлены ли списки партийного и советского актива? – посмотрел Савинков на Барановскую.

Актриса достала их из-за афиши на стене, сжато, по-военному четко доложила:

– Фамилия, должность, партийность, адрес. Итого около двухсот человек.

Просмотрев списки, опытный конспиратор и заговорщик по достоинству оценил вклад актрисы в подготовку мятежа: работа была проделана огромная. Довольно потер руки.

– Где разместить арестованных? Как такую ораву прокормить? – В будущей городской управе Барановской определили должность управляющего продовольственными делами. – По нашим сведениям, хлеба в городе осталось на два-три дня.

– Мы не благотворительная организация, чтобы содержать врагов, – обрезал Савинков. – Будем кормить только тех, кто с оружием в руках встанет в наши ряды! А насчет арестованных у меня есть соображения…

И он коротко изложил их.

– Браво, Борис Викторович. Просто и надежно. Нам без вас ни за что бы не додуматься, – восхитилась актриса.

– Но вяжется ли это, господа, с христианской моралью? – слабо запротестовал Савинов.

– Морали нет, есть только красота! – изрек Савинков свою любимую фразу.

– Что же вы нам прикажете – оставить большевиков на воле? – стукнул Перхуров ладонью по столу.

– Боже сохрани! Боже сохрани! – испугался Савинов. – Я о том – не лучше ли их… сразу?

– Они могут пригодиться на будущее, – туманно ответил ему Савинков. – Как будете брать город, полковник? С чего начнете?

Перхуров разостлал на столе карту, ткнул в нее тупым пальцем и объявил:

– Сбор ударных групп в два часа ночи на Леонтьевском кладбище. Остальные примкнут после того, как мы будем обеспечены оружием…

Обговорив детали восстания, Савинков подхватил тяжелый саквояж и ушел.

Только Перхуров знал – руководитель «Союза» спешил в соседний уездный город. Месяц назад губернский военный комиссар докладывал в Москву, что снарядами и оружием размещенных там военных складов можно обеспечить белую гвардию половины России…

Барановская пыталась оставить Перхурова на ужин.

– Какой к черту ужин! – рявкнул он…

В этот же вечер Менкер позвонил в штаб на Стрелецкой и сообщил, что в одном из дальних уездов губернии кулацкое восстание.

– Своими силами нам такое крупное выступление не подавить. Просим направить туда весь отряд. Положение в уезде серьезное, – взволнованно сказал Менкер.

И отряд под командой Лобова покинул город. В центре практически не осталось вооруженной силы, которая могла бы помешать мятежникам…

Осечка

Будущий «главноначальствующий» жил в меблированных комнатах на Варваринской улице, что находились в трехэтажном доме наискосок от банка.

Поздно вечером он расплатился и пешком направился в сторону станции Всполье. Не доходя до нее, повернул к Леонтьевскому кладбищу. Здесь, возле часовни, его встретил Ланцов.

– Собираются? – спросил Перхуров.

– Вы будете одним из первых, Александр Петрович.

Полковник вспомнил черную кошку, которая перебежала ему дорогу на Власьевской улице:

– Что они?! Перетрусили?

– Еще рано. Сбор в два, а сейчас четверть второго.

– Так что же мне – обелиском посреди кладбища торчать?!

– Пойдемте в караульное помещение артсклада. Там все свои…

«Своих» собралось человек десять, не больше. Нервничали. Будущий начальник контрразведки Сурепов сумрачно сидел в углу, должно быть от нервного перенапряжения, беспрерывно плевал в пол.

В караулку ворвался молоденький прапорщик. Глаза вылуплены, голос срывается:

– Господа! Beet-дело проиграно. Надо уходить…

– Мальчишка! Дурак! – сорвался Перхуров. – Говори толком, что случилось?

– Они… Они пускают сигнальные ракеты.

– Кто они? Где?

– Возле кладбища. Своими глазами видел. Это большевики. Они окружают нас.

– Нашли местечко, где собраться, – выдавил Сурепов.

– Прекратить болтовню! – Перхуров пальцем ткнул в двух штабс-капитанов. – Узнайте, кто пускал ракеты. Вы, прапорщик, пройдите по кладбищу. Сосчитайте, сколько людей пришло.

– Один?

– Идите вдвоем, втроем, черт вас возьми! Не офицеры, а институтские барышни…

К «главноначальствующему» подсел Ланцов. Суетливо закуривая, недоуменно проговорил:

– Странно, почему нет бронедивизиона. Люди там надежные. Пора бы уже. Может, позвонить? У них там есть телефон.

– Удивляюсь, как вы дослужились до начальника гарнизона, – угрюмо произнес Перхуров. – Надо же додуматься – о восстании договариваться по телефону!..

– Посоветуйте что-нибудь умнее, полковник, – обиделся Ланцов. – Между прочим, уже светает.

Пришли посланные на кладбище.

– Семьдесят человек.

– Люди волнуются…

– Рвутся в бой!..

– Семьдесят?.. Это меньше, чем можно было предположить даже при самых худших условиях. В чем дело? Где остальные? Где бронедивизион? – исподлобья оглядывал Перхуров заговорщиков.

– Может, не всех предупредили? – раздался слабый голос.

– Это было поручено вам, Ланцов. Что скажете?

– Кого мне поручили – я предупредил. Остальных должен был оповестить полковник Сурепов.

– Мне этого никто не приказывал! Что вы городите?!

Переругались, пока выяснили, что в случившемся виноват Ланцов.

Сурепов желчно назвал две фамилии:

– Эти все равно бы не пришли. Вчера явились ко мне и отказались участвовать. Хотел пристрелить подлецов, да не рискнул шум поднимать. Но ничего, еще сквитаемся… в подвальчике!

Заговорщики поежились, как на сквозняке. Ланцов хмуро заметил:

– Как бы большевики нас раньше к стенке не прислонили. Скоро смена караула.

Все выжидающе посмотрели на Перхурова.

– Где бронедивизион? Где офицеры, которых я послал узнать насчет ракет?

Никто не ответил ему.

– Ладно. Выступаем завтра в это же время, – решил Перхуров. – И чтобы всех предупредить, до единого! Расходитесь…

Собравшиеся в караулке толпой ринулись в дверь.

– Вы что, господа, умом тронулись? По одному, по двое…

Только Перхуров с Суреповым отошли от склада – на мотоцикле несется начальник бронедивизиона. Соскочив с высокого сиденья «харлея», вскинул руку к фуражке с ремнем на подбородке:

– Господин полковник! Бронедивизион не смог прибыть в назначенное время по техническим причинам.

– Вы что, поручик, очумели? – зловещим шепотом спросил Перхуров, озираясь по сторонам. – Что вы орете на весь белый свет? В покойники торопитесь?

– Отвечайте без выкрутасов – почему не вышел бронедивизион? – пытался выяснить Сурепов.

– На радостях, что Советам конец, вчера крепко выпили, – наклонился к ним поручик. – Некоторые только сейчас в себя приходят.

– Свиньи! Не могли день подождать?! – Перхуров принюхался, сморщил нос. – Да от вас, господин хороший, тоже несет, как от винной бочки.

– Я – самую малость. Ведь понимаю – на святое дело идем! – навытяжку встал поручик.

Сурепов сплюнул под ноги. В бешенстве «главноначальствующий» чуть не ударил командира бронедивизиона.

Чтобы умилостивить начальство, тот поспешно предложил:

– Пожелаете – могу подвезти…

– Черт возьми! Кто предупредит людей в Заволжье?! – спохватился Перхуров.

– Это я беру на себя, – успокоил его Сурепов. – Днем зайду к вам…

– И выясните в конце концов, что это были за ракеты…

Тарахтя по булыжной мостовой, «харлей» пронесся Власьевской улицей. Возле Знаменской башни разбудил спящего постового. Обогнув гостиницу Кокуева, вывернул на Варваринскую. Остановился на перекрестке с Ильинской улицей.

Дождавшись, когда поручик уехал, Перхуров постучался в меблированные комнаты. Сонной дежурной объяснил:

– Не сел на поезд. Не пустите Христа ради обратно?

– Пожалуйста, ваше место ёще не занято…

Что-то удивило дежурную, но что именно – полковник не понял. Закрыл комнату на ключ, взглянул на себя в зеркало и увидел: в петлице красуется георгиевская ленточка – опознавательный знак мятежников.

Перхуров со злостью кинул ее на пол и, не раздеваясь, упал на кровать, сунув под подушку кольт…

Мятеж

Днем пришел Ланцов – усталый, с черными подглазинами. Известил, что этой ночью заменить караул «своими» людьми не удастся.

Перхуров кривил рот, но сдерживался. Сидел на кровати помятый, невыспавшийся, с отвращением растирал обросшие щетиной щеки.

– Больше того, – уныло докладывал Ланцов, – с сегодняшнего дня караул будет усилен почти вдвое.

– Что у вас еще?

– В городе говорят о прибытии каких-то новых воинских частей.

– Нужны не слухи, а точные сведения!

Робко постучался командир бронедивизиона. От него опять попахивало спиртом.

– У вас – слухи, у него – технические причины, – язвительно произнес «главноначальствующий». – Ну, что скажете, поручик?..

– Сегодня осечки не будет! – заверил тот. И, оглянувшись на дверь, тихо добавил: – Но, очевидно, в городе о нашем выступлении кое-что известно.

– С чего вы взяли?! – вскинулся полковник.

– Сейчас слышал разговор, что на колокольне церкви Богоявления устанавливают пулеметы. Сам видел – около Спасских казарм, где расквартированы пленные германцы, стоят их вооруженные патрули. Вероятно, большевики выдали им оружие, и они выступят против нас.

– Вот и я говорю… – вставил было Ланцов.

– Кажется!.. По слухам!.. Вероятно!.. Базарная терминология, Ланцов! – раздраженно перебил его Перхуров. – Оставайтесь здесь. А вы, поручик, пойдете со мной…

…Ни пулеметов на колокольне, ни патрулей возле казарм полковник не обнаружил. В центре города, где располагались учреждения, было спокойно – скрежетали трамваи, спешили по своим делам озабоченные служащие. Возле афишных тумб и магазинов толкались, позевывая, обыватели.

Всю обратную дорогу Перхуров шепотом, не стесняясь в выражениях, поносил виновато смотревшего под ноги командира бронедивизиона:

– Пить не надо, голубчик, тогда и черти под печью мерещиться не будут. Если сегодня ночью не приведете броневики – застрелю собственноручно… как собаку!

В номере их дожидался Сурепов. Этот – с приятными вестями. Как выяснилось, паниковали вчера зря – в доме неподалеку от кладбища отмечали семейное торжество, устроили фейерверк.

– Слава богу! – широко перекрестился Перхуров, первый раз за последнюю неделю улыбнулся. – Верно сказано – у страха глаза по плошке. Мне эти паршивые ракеты уснуть не дали. Как в Заволжье?

– Все удачно. Руководителя предупредили вовремя, он оповестил других.

Совсем воспрянул духом Перхуров.

– У меня был Савинов, – продолжил Сурепов. – К вам побоялся зайти по конспиративным соображениям. Пообещал, что меньшевики-железнодорожники подгонят к артскладу платформы для орудий.

– Замечательно!

– К сожалению, последняя новость не из приятных…

– Что такое? – насторожился Перхуров.

– На станции Всполье проездом остановился эшелон с пехотой и кавалерийским эскадроном.

– Вот напасть! – охнул Ланцов.

– Может, дождаться, когда уйдет? – заглянул в лицо Перхурову командир бронедивизиона.

– Больше медлить нельзя! – гаркнул тот.

– Савинов пообещал, что его люди создадут на станции панику, угонят состав, – неуверенно произнес Сурепов.

– Савинов сказал – Савинов сделает! – хлопнул по столу Перхуров. – Предупреждаю, господа, – начну дело, если соберется не меньше ста человек. Если будет хотя бы девяносто девять – я от выступления отказываюсь…

Вечером, во второй раз расплатившись за номер, Перхуров в парусиновом дождевике той же дорогой направился к месту сбора. Полковник был уверен – все идет нормально, город не готовится к отпору мятежу, но, чем ближе подходил к кладбищу, тем неприятней сосало под ложечкой.

С освещенной редкими фонарями Сенной площади свернул на темную Угличскую улицу, дошел до кладбищенской церкви. Еще вчера заметил между кладбищем и артскладом сухую, поросшую травой канаву. Здесь и расположился, прислушиваясь к ночным звукам, сжимая в кармане рукоять кольта.

Вскоре увидел массивную фигуру Ланцова, тихонько окликнул его. Пожали друг другу потные руки. Долго наблюдали, как осторожные тени пробираются к кладбищу и растворяются в темноте.

Укрывшись дождевиком, Перхуров зажег спичку и посмотрел на часы.

– Идите в караульное, – приказал он Ланцову. – Как только подойдем – выключите уличный свет. И ключи, не забудьте ключи от складов…

Ланцов перекрестился, побрел к низкому строению, из окна которого рассекал темноту узкий сноп холодного электрического света. Где-то тоскливо завыла собака. На станции зашипел маневровый паровоз. Сквозь густую темноту помигивали лампочки над воротами складов.

С кладбища неслышно появился Сурепов, присел рядом.

– Сто шесть человек. Кого не хватает – трудно определить, тьма египетская. Бронедивизион будет в половине третьего.

Перхуров помедлил и резко поднялся, словно выбрасывая себя на бруствер окопа, по которому метут вражеские пулеметы.

– Идемте!.. Пора!..

…Люди сидели на могильных холмиках, стояли, опираясь на кресты. Слышалось хриплое, сдерживаемое дыхание. Пахло дымом – видимо, кто-то курил в рукав. Воздух уже наполнялся предрассветной бледностью. На кладбищенских липах возились потревоженные грачи.

Сидевшие встали, молча придвинулись ближе.

– Господа офицеры! – обратился к ним Перхуров. – Будем действовать тремя группами. Командирами групп назначаю полковника Сурепова, штабс-капитана Лозинского. Третью поведу я. С богом…

Толпой двинулись к артскладу. В темноте людей казалось больше, чем в действительности.

Часовой у крайнего склада что-то заподозрил, клацнул затвором.

– Кто идет?

– Не вздумай стрелять, своих побьешь, – отвлекая на себя внимание, спокойно ответил Сурепов.

– Стой! Кто такие? – переспросил часовой.

– Да говорят же тебе – свои… – выругался Сурепов.

– Стой…

Хрип, возня, лязг металла. Свет в караулке погас. Справа охнул второй часовой.

Кто-то, гремя связкой ключей, истошно взмолился:

– Это я, господа, я…

– Ланцов? – узнал Перхуров, выскочил вперед.

– Чуть н-не удушили, – пожаловался тот, держась за горло.

– Ключи! Давайте ключи!

Открыли первый склад, нахватали винтовок. Нервно посмеиваясь, протирали затворы кто подкладкой фуражки, кто полой пиджака. Патронами набивали карманы. Как дети игрушкам, радовались ящикам со снарядами, любовно поглаживали стволы шестидюймовых орудий.

Но ни бронедивизиона, ни обещанных Савиновым платформ не было.

– «Савинов сказал – Савинов сделает», – брюзжал Сурепов. – Вздернуть этого демократа в одних кальсонах на фонаре…

Прихватив несколько человек, куда-то исчез. Через полчаса к артскладу подвели грязных лошадей с худыми плоскими мордами, впалыми боками с выпирающими ребрами.

– Откуда эти клячи? – платком закрывая нос, спросил Сурепова «главноначальствующий».

– Что? Запах не нравится? Извините, господин полковник, такая уж у них служба – за ассенизационным двором числятся, он тут рядом. Приглядел на всякий случай…

Лошадей хватило только на четыре запряжки – на два орудия и два зарядных ящика. В каждом ящике – по сто восемьдесят снарядов.

А тут и бронедивизион прибыл – три бронемашины, открытый легковой автомобиль и четыре грузовых.

Оставив на складе охрану под командой штабс-капитана Лозинского, первый отряд Северной Добровольческой армии, как с этого момента стали называть себя мятежники, направился к центру города.

Впереди на легковой машине ехал «главноначальствующий». За ним, на грузовиках, офицеры-боевики. Следом – бронемашины. В самом хвосте тащились клячи с ассенизационного двора, привыкшие возить грузы полегче.

Возле гостиницы «Европа» отряд разделился – часть под командой Перхурова свернула к гимназии Корсунской, где было решено разместить штаб, другие по Стрелецкой двинулись к штабу Красной гвардии.

На театральной площади орудие развернули напротив гостиницы Кокуева. У панорамы присел прапорщик – тот самый, который перепугался фейерверка. Привычно закрутил маховички. Ствол орудия стал задираться вверх.

– Заряжай! – азартно выкрикнул прапорщик.

Тяжелый снаряд из рук в руки скользнул к орудию. Лязгнул замок. Пушка оглушительно ударила, подпрыгнула. В окне гостиницы вспыхнул нестерпимый фиолетово-белый огонь разрыва…

Часть вторая. Баржа

Всполье

Шестого июля на рассвете по Власьевской улице мчалась, приседая на рессорах, пролетка. На козлах – пленный австриец, служивший в военном комиссариате кучером. Он испуганно охаживал коня кнутом.

За австрийцем, сжимая в правой руке бутылочную гранату, стоял мужчина в шинели. Грохоча по булыжнику, за пролеткой чадил бензиновой гарью бронеавтомобиль. Из клепаной башенки торчал ствол пулемета, но почему-то не стрелял.

Происходил какой-то странный поединок. Когда бронеавтомобиль угрожающе нагонял пролетку, военный замахивался гранатой – и машина трусливо отставала.

На Сенной площади кучер завернул на Пошехонскую улицу. Бронеавтомобиль занесло, он налетел на каменную тумбу на углу. Заскрежетав, окутался дымом из всех щелей и уткнулся в забор.

Военный помахал рукой, и пролетка свернула на Угличскую. Он уже не видел, как в бронированном боку автомобиля открылась дверца и из машины вылез провонявший бензином командир бронедивизиона. Следом за ним, в хромовой кожанке нараспашку, – Менкер. Заорал:

– Ты куда, черт, правил? Это же военком Громов. А у меня ленту перекосило!

Командир бронедивизиона высморкался, пнул вывернутое колесо.

– Иди ты, Менкер, знаешь куда?.. – озлился он. – Мне теперь «главноначальствующий» за машину голову оторвет…

…Пролетка подкатила к станции Всполье. Военком спрыгнул, сунул гранату в карман. Недовольно огляделся.

На станции паника, как перед концом света. Люди мечутся, толпятся, ругаются. Орут дети, толкаются бабы с узлами, гремят котелками красноармейцы. Прямо не станция, а цыганский табор, у которого хохлы-конокрады лошадей увели.

Военком схватил за рукав какого-то красноармейца с медным чайником, чуть не столкнувшего его с ног.

– Чего тут делается, товарищ?

Служивый попытался выдернуть рукав:

– А я знаю?

– Куда же бежишь тогда, оглашенный?

– За кипятком, мы щас трогаемся. Не то Колчак-стульчак фронт прорвал, не то англичанка на пароходах по Волге приплыла.

Громов отпустил его, поймал железнодорожника с чумазым лицом. Тот новость выдал еще веселее:

– Деникин Москву взял, сейчас сюда нагрянет, шешнадцать дивизий. А мы бежим!..

– Ну и беги, черт сопатый! – рассвирепел военком, пошел искать начальника станции.

На путях дымил паровоз, стояли вагоны, вперемешку пассажирские и товарные, битком набитые людьми. Бабы с узлами лезли уже на крыши, на буфера воинского состава. Красноармейцы лаялись, грозили винтовками, но их не слушали, лезли, отталкивая друг друга.

Военком с трудом протискался в низкое, обшитое досками здание вокзала. Начальник станции – охрипший, бледный как смерть, – сидел за столом, рвал какие-то бумаги и, плечом прижав телефонную трубку к уху, кричал:

– Некому, некому командовать! Формируем составы и отступаем. Снаряды уже на путях рвутся…

– Зачем врешь, людей пугаешь? Мотай отсюда! Я буду здесь командовать! – выхватил трубку Громов.

Дежурный обиделся, стал требовать документы.

Никаких полномочий и официальных бумаг у комиссара не было. И он сказал начальнику станции почти миролюбиво:

– Я бы тебя сейчас расстрелял, да некогда. Один вред от тебя. Марш отсюда, пока цел!

– Мандат, говорю, давай! – начальник станции выпятил живот, форменный китель чуть не треснул.

– Вот мой мандат! – военком выложил на стол тяжелую гранату. – Только что подписан, еще тепленький. Ну, какие тебе еще нужны документы?

Начальник станции опасливо покосился на гранату. Быстро сориентировавшись, встал навытяжку:

– Слушаю вас!

Громов по-хозяйски сел на его стул, смахнул на пол бумаги.

– То-то. Какие составы на путях?

– Проездом кавалерийский полк.

– Посылай человека за командиром. Что еще?

– Состав с артиллерией. Но она на Колчака идет.

– Вели разгружать.

Пришел командир полка – угрюмый, с дергающимся от контузии лицом. С ним комиссар – худой белобрысый парень в опрятной солдатской рубахе.

Этих убеждать не пришлось – поняли с полуслова. Уже через час цепь красноармейцев рассыпалась от Рождественской до Угличской улицы.

В присутствии волевого, энергичного военкома начальник станции пересилил страх:

– Какие будут еще распоряжения, товарищ командующий?

Громов довольно покрутил ус – такое обращение ему понравилось.

– Собирай рабочих, служащих. Чтобы ни один не болтался, за порядок на станции с тебя спрошу…

Рабочие разгрузили четырнадцать трехдюймовых пушек, а артиллеристов нет. Военком сам побежал на станционный телеграф – здесь безусый, молоденький телеграфист с ткацкой фабрики. Нервничает: мать с отцом за Которослью, а он здесь без дела сидит. Увидев военкома, обрадовался, сразу взялся за ключ.

– Кого вызывать?

– Стучи по соседним губерниям, – приказал комиссар, продиктовал: – «В городе восстание, шлите отряды и по возможности артиллеристов».

По телефону дозвонился до Московского вокзала.

– Барышня! Дай мне дежурную комнату железнодорожной милиции.

– А вы белый или красный?

Военком хмыкнул, переглянулся с телеграфистом. Дернув кончики усов, шутливо ответил:

– Вообще-то я брюнет, барышня. Но по убеждениям – красный.

– Миленький, – зашептала телефонистка. – Не только милиции – и служащих нет.

– Куда же они подевались?

– Приходили белые, всех железнодорожников забрали. Остальные по домам разбежались. И я сейчас убегу, страшно.

– Барышня! Подожди! Я тебе сейчас таких кавалеров пришлю – все страхи забудутся…

И Громов послал к Московскому вокзалу отряд кавалеристов. Рабочим-железнодорожникам приказал валить на Угличской улице столбы, катить со складов пустые бочки и строить баррикаду, чтобы закрыть броневикам мятежников путь к продовольственным пакгаузам.

Человек решительный, опытный, он понимал – надо любой ценой взять у мятежников артиллерийский склад. Собрал отряд красноармейцев-фронтовиков:

– Успех – в неожиданности. Поэтому «ура» – не кричать. Коли штыком, бей прикладом – молча. Выбьем контру – ставь пулеметы, и чтобы ни одна живая душа к складу не подошла…

Проходными дворами, через заборы обогнули Леонтьевское кладбище и подкрались к складу со стороны, откуда красных мятежники не ждали. Штабс-капитан Лозинский рассудил, что их надо ждать от вокзала, туда и пулеметы направил. Да вот ошибся. Красноармейцы молча, как наказал военком, без выстрелов бросились вперед и перекололи отряд Лозинского штыками, лишь трое убежало.

По-новому расставив пулеметы, военком рассредоточил бойцов, вызвал рабочих. Они напрямик, через кладбище, стволами выворачивая кресты, потащили к станции пушки, покатили пулеметы.

Когда Перхуров послал к складу за оружием, пулеметные очереди переполосовали отборных офицеров-боевиков. Рухнула надежда мятежников заполучить артиллерию.

Пока военком отбивал артсклад, собирал артиллеристов, устанавливал орудия, вырвавшиеся из города члены Горисполкома, люди, советской власти преданные, но в военном деле несведущие, создали штаб. Когда Громов вернулся на станцию, начальник доложил ему:

– Собираю наличный подвижной состав. Будем уходить, пока дорогу не перерезали.

– Ты что, дорогуша, белены объелся? Кто приказал?

– На первом пути штаб заседает! Вот!

Военком бросился на перрон. У классного вагона – часовой из железнодорожников. Винтовкой без штыка перегородил дорогу.

– Пущать не велено! Станешь переть насильно – стрельну!..

– Я тебе так стрельну – всю жизнь примочками будешь пользоваться! – Громов легонько отстранил часового, влез в вагон.

Члены штаба уставились на него, как на выходца с того света. Думали – погиб комиссар. А он живой и даже усмехается, заметив карту на столике, над которой склонились они с карандашами в руках.

– Я, товарищи, коротко. Сейчас мы отбили артиллерийские склады. Пакгаузы с продовольствием тоже у нас. Вот-вот прибудет подкрепление из других губерний, а командиры города не знают. Предлагаю всем членам штаба взять по отряду – и в наступление.

– Надо приготовить паровозы и вагоны, – говорят военкому.

– Зачем?

– На случай отступления. Такими силами станцию не удержать.

– Отступать не будем! Я поставил возле паровозов часовых, приказал стрелять, если кто сунется. Надо сейчас же захватить. Городской вал…

– Планы у тебя – прямо наполеоновские, – протянул один из членов штаба. – Если отступать не будем – дай бог вокзал удержать…

Убедил военком – станцию не сдали. Но Городской вал штаб решил не занимать. Спохватились поздно – на нем залегли мятежники с пулеметами. Дважды пытались красноармейцы столкнуть их с вала – и безуспешно.

Угрожая станции, рядом загорелась спичечная фабрика Дунаева. Надо было подавить огневые точки противника. Военком забрался на топливный резервуар возле штаба, навел бинокль на Владимирскую церковь. На колокольне разглядел пулемет.

– Ох, сукин сын, ведь поп засел! – ругался военком. – Откуда у него, патлатого, понятие в пулеметном деле?..

На Сенной площади увидел серые шинели, щитки пулеметов. Мятежники явно готовились к наступлению на станцию, а подкреплений еще нет. Правда, нашлось несколько артиллеристов.

Трудное решение принимал комиссар – там, на углу Пошехонской и Угличской улиц, где собирались серые офицерские шинели, в двухэтажном кирпичном доме под зеленой крышей – его жена, которая должна была этой ночью родить. А медлить нельзя, надо разогнать офицерье, пока оно не ринулось к станции.

Внизу, у самого резервуара, артиллеристы ждали его приказа. Батарея из трехдюймовых орудий вытянула стволы в сторону Сенной площади, дома под зеленой крышей.

– Огонь! – скомандовал военком.

Артиллерийский залп распорол небо, и на город обрушился гром.

Никто не заметил, как, прежде чем опять посмотреть в бинокль, военком на секунду закрыл глаза. Открыв их, увидел в окулярах «цейса» бегущих назад, за церковь, офицеров с поблескивающими погонами, а возле двухэтажного дома на углу – вырванный снарядом, искореженный кусок зеленой крыши.

Передышка была обеспечена…

Только Громов спустился с наблюдательного пункта, красноармейцы подвели к нему мужчину в купеческом картузе, в грязной холщовой рубахе без пояса, в пыльных сапогах.

– Товарищ военком! Задержали подозрительного. На путях околачивался…

– Ланцов?! – удивился комиссар. Он уже знал о предательстве заместителя начальника артсклада. – Что за наряд? Никак, разведкой занимаешься?

– Я не лазутчик… Честное благородное… – забормотал бывший начальник гарнизона.

– Вы уже, Ланцов, давали слово не выступать против советской власти, – напомнил военком.

– Меня запугали… Я не хотел…

– Обыскать его!

Красноармейцы заставили Ланцова поднять руки, вывернули карманы, расстегнули брючный пояс. Нашли браунинг, круглую рубчатую гранатку «мильса» и клочок бумаги с какими-то пометками, цифрами.

Громов пытался разобраться в них – ничего не понял.

– Это что? – спросил он испуганного Ланцова.

– Я убежал от них… Я устал воевать… Это я для себя…

– В тупик его! Расстрелять! – приказал военком. – За измену и шпионаж!..

Пока военком допрашивал Ланцова, по приказу командира полка рабочие сгрузили с платформы мощное девятидюймовое орудие. Установили его с упором на сырой кряж, как положено, перед вокзалом. От выстрела из окон вылетели стекла, а посреди Сенной площади страшным взрывом выхватило огромную яму.

Военком подбежал к артиллеристам:

– А ну, закатывай эту дуру обратно!

– Ты чего, комиссар? – рявкнул на него командир полка, темное лицо дернулось от злости. – Почему не даешь артиллеристам работать? Ящик снарядов шарахнем – в офицерах прыти поубавится.

– Ты откуда, такой шустрый, родом?

– Костромские мы, а что?

– Если бы по твоей зеленой Костроме девятидюймовыми снарядами шарахнули – понравилось бы?

– У нас мятежу нету, давай не сравнивать!

– Ваше счастье, что у вас моста через Волгу нет и прямой дороги с Севера на Москву. Так что не упрекай ты меня, Кострома, и чтобы эту дуру девятидюймовую я здесь больше не видел. Пусть она Колчака бьет, не возражаю, а по своему городу я тебе из нее шарахать не дам. Так от него камня на камне не останется.

Командир полка подозрительно сощурился, рот свело судорогой:

– Ты знаешь, комиссар, как это называется?

– Как?

– Предательством – вот как!

– Дурной ты, хоть и командир, – спокойно произнес военком. – Нам до зимы город заново не выстроить, а с малыми детишками в развалинах в морозы не отсидишься. Так что соображай, Кострома, если у тебя голова не только для фуражки…

Видимо, вспомнил контуженный, израненный командир полка своих детей, которых дома оставил, и больше из девятидюймовых орудий по городу не стреляли, обходились трехдюймовыми, шестидюймовыми. Конечно, разрушений и от них хватало, но от этих снарядов жители могли спрятаться в подвалах, в нижних этажах. Били в основном по верхним этажам, по колокольням церквей, где засели пулеметчики.

На командира из Костромы военком не обиделся – это был свой человек, из рабочих. Побольше бы таких, как он, как кинешемцы, отряд которых военком послал к мосту через Волгу, – быстро бы выбили офицеров.

На первых порах крепко мешало отсутствие единого руководства. Находились командиры, которым сначала классный вагон да телефон подавай, а уж потом он думать будет, куда своих солдат послать. Одному такому – командиру Сводного полка – Громов сказал, едва сдерживая злость:

– Вы что же, из вагона будете командовать, по телефону? Это вам не позиционная война, когда можно с передышками воевать, удобствами обзаводиться! Нам город в считанные дни надо взять, пленные говорят – офицеры с Севера французов и англичан ждут. Вы должны вести солдат в бой, а не в вагоне сидеть. Вот вам конкретная цель – Духовная семинария!

Семинарию солдаты Сводного полка заняли. Командир решил – теперь и отдохнуть можно, пусть другие повоюют, а он свою задачу выполнил. Да не учел, с кем дело имеет, – одной атакой опытные офицеры вышибли их из здания, скинули в Которосль. Немало красноармейцев выкосили пулеметы мятежников, прежде чем семинария опять была у красных.

Из Москвы подоспел первый бронепоезд. Собственно, бронепоезд – громко сказано. Весь он – обычный паровоз, две площадки из четырехосных платформ с высокими бортами, на них – морские трехдюймовые дальнобойные орудия.

Командир – из бывших матросов: в черном бушлате, пропотевшей тельняшке, на голове бескозырка без ленточек. В узких татарских глазах – затаенная боль, настороженность. Сразу заявил военкому:

– Я – член партии левых эсеров.

– А я – большевик, – представился Громов. – Ты это к чему?

– В Москве наше безмозглое руководство тоже мятеж подняло. Подозрение имею – совпадение не случайное, не иначе – с офицерами снюхались. Я – за союз с большевиками, за советскую власть. Короче – будешь мне доверять? Для справки – в семнадцатом Зимний брал.

– Будем офицерье вышибать из города? – вопросом на вопрос ответил военком.

– Надо, комиссар.

– Значит, одни у нас с тобой враги, матрос. Некогда рассусоливать – веришь не веришь, принимайся за дело. Кровь из носу – надо у беляков мост отбить! Они без него – как кобыла без хребта. Сейчас там кике-немцы, помощи просят. Я сам поведу бойцов в атаку. Сбросим беляков с моста – и Заволжье будет нашим!..

Так события разворачивались на Всполье, где командовал энергичный военком. Иначе было в Заволжье…

Заволжье

Утром, как обычно, мать увязала Тихону в ситцевый платок две луковицы, воблину да хлеба середку. Вышел из дома – на углу Сережка Колпин поджидает, в руке тоже узелок.

Они с Сережкой – давнишние друзья: вместе летом голубей гоняли, на донки ловили сазанов. Зимой на огородах приманивали в западни доверчивых от голодухи синиц, яблочно-румяных снегирей. Вместе пошли в школу, вместе – работать в мастерские, только Тихон по металлу, а Серега в столярку подался, старику Дронову в подручные.

Это бы не беда, что встали к разным верстакам, – пути-дороги начали расходиться в ином. Тихон сразу к большевикам потянулся – Сережка ни туда ни сюда. Тихон в Красную гвардию вступил – Сережка опять в стороне остался, говорил:

– Не люблю я стрелять. Учиться хочу.

– А ежели в тебя стрелять начнут? Тогда как? – спрашивал Тихон.

– За что в меня целить? Я, чай, не солдат, я мирный, сам по себе. Вон Алумов объяснял, отчего у нас разруха да голодовка, – хозяев разогнали, а сами управлять не можем! Надо было сначала научиться, а уж потом революции устраивать.

– Алумов! Алумов! – сердился Тихон. – Ты лучше послушай, что Иван Резов говорит.

– А что Резов? Токарь он, а Алумов инженер. Он все знает…

– Разуй глаза, приглядись, куда он тянет! Большевики за то, чтобы заводчиков по шапке – меньшевики против. Большевики предлагают крестьянам землю бесплатно отдать – меньшевики за выкуп. Вот и раскинь умом…

Но Сережка не сдавался:

– А может, все это – и заводы отнимать, и землю делить – надо постепенно, с расстановкой?

– Шиш ты получишь с такой расстановкой, – выходил из себя Тихон…

Расспорятся до ругани, а на другой день опять рядышком идут. Вот и сегодня. Тихон искоса глянул на сумрачного приятеля:

– Чего кислый такой? С утра щей квашеных нахлебался?

– Какие там щи. Мать вчера продовольственную карточку отоварила. Дали коробок спичек да пяток яиц…

Пошли молча, размышляя каждый о своем.

– Не слышал – ночью за Волгой вроде бы пушка бабахнула?

– Я как засну – мне сто пушек над ухом стреляй, – похвастался Тихон. – Как, не надумал к нам в кружок?

– Что мне там делать? – упрямо проворчал Сережка.

– Ворона и есть ворона – сидит на заборе и каркает одно и то же! – завелся Тихон. – Жизнь на справедливых началах строить – вот что! А тебе, балде, все делать нечего. Только о мясных щах и мечтаешь.

Обиделся Сережка:

– Вон твой разлюбезный Резов идет. С ним о политике толкуй, а мне она ни к чему, – и, прибавив шаг, ушел вперед.

– Чего не поладили? – поздоровавшись, спросил старый рабочий Тихона.

– А ну его, – махнул тот рукой. – Несознательный…

– Сережка-то? Не скажи, он парень с головой. И совестливый.

– С головой, – нахмурился Тихон. – Только она у него не к тому месту привинчена. Зову в молодежный кружок, а он ни в какую.

– Чем вы там занимаетесь? Не танцами до упаду? – пошутил Резов.

– Танцами?! Это баловство, дядя Иван, не для нас.

– Мне бы сейчас лет этак двадцать скинуть – с удовольствием станцевал бы с симпатичной девушкой.

– Не такое сейчас время, чтобы танцевать, – возразил Тихон.

– Что же вы – в карты режетесь?

– Скажете тоже! Мы, дядя Иван, о революции говорим.

– Оно, Тихон, говорить хорошо, но этого мало. Революцию делать надо. А говорунов у нас хватает. Иной тебе все расскажет – и что Маркс писал, и что Кропоткин. А до дела дойдет – лезет в лопухи…

– Нет, дядя Иван, наши ребята не струсят. Мы вот что надумали – пора все кружки города объединять в один Союз молодежи. Сначала в городе, а там, глядишь, и по всей республике…

Старый рабочий внимательно слушал парня и удивлялся, как он возмужал после Октября. И дело ребята затеяли важное, нужное. Меньшевики и эсеры болтают о невмешательстве молодежи в политику, а сами норовят молодых от большевиков увести. «Надо об этом в райкоме поговорить», – подумал Резов.

– Ну а как идут дела с объединением? Или только языками чешете?

Тихон вынул из кармана сложенный вчетверо листок бумаги.

– Мы время, дядя Иван, зря не теряем. Вот сочинили обращение к пролетарской молодежи города…

И Тихон на ходу стал читать текст обращения, так энергично размахивая кулаком, что Резов даже посторонился.

– Звучит, дядя Иван?

– А что это за текущие дела?

– Тут разное: как антирелигиозную работу усилить, как со спекуляцией и саботажем бороться. И о культуре поговорим. Девятый месяц в городе Советы правят, а она на старом, буржуазном уровне. На базаре – «Бикс»…

– Это что такое?

– Игра так называется. У нас некоторые ребята всю зарплату в нее просаживают. А Колька Морев, кочегар, и штаны, и пиджак, и сапоги продул! Сменку ему выдали – одну рубаху исподнюю… А в кинематографе что делается?

– Что? – насмешливо бросил Иван Алексеевич.

– Всякая буржуазная дребедень идет, вот что. Одни названия чего стоят: «Тайны Нью-Йорка», «Вор счастья», «Чаша запретной любви». Надо с этим бороться, иначе неустойчивую молодежь тоже к запретной любви потянет. Мы, например, решили сами хороший спектакль поставить. Как, дядя Иван, одобряешь?

– А какую пьесу выбрали?

– «Бедность не порок» называется. Там и про любовь, и про классовое угнетение.

– Как же вы будете спектакли показывать, коли в этом деле ни черта не смыслите?

– Мы с ребятами в городском театре были. Приглядывались, как там пьесы ставят. Потом в Интимный театр Барановской прорвались, его недавно открыли. Сначала песни какого-то Вертинского слушали, потом балерина «Еврейские пляски» исполняла, а под конец оперетку «Берсальеры» дали. Барановская в ней главную роль играет. Красивая – жуть…

– Уж не влюбился ли?

– Что ты, дядя Иван, – покраснел Тихон. – Она талантливая, о ней даже в газете писали. К нам из самой Москвы приехала.

– Почему же ей, такой красивой да талантливой, в Москве не жилось?

– А кто ее знает. Может, наш город понравился.

– Что-то наш город стал многим нравиться. Как бы от этих гостей беды не вышло…

Какое-то дурное предчувствие томило старого рабочего. Вчера в местной газете, рядом со статейкой об этой самой Барановской, прочитал распоряжение Горисполкома: «Вследствие обострения продовольственного вопроса и общего переполнения въезд в город воспрещен».

«Что такое – общее переполнение? – сам себя спрашивал Резов. – За счет чего оно получилось? Почему это вдруг потянуло сюда, в нехлебную губернию, столько людей?»

В этой же газете напечатано, что по Волге пришло много барж с дровами и ни одной с хлебом. Странные приезжие – едут туда, где и без них впроголодь живут.

Людской наплыв особенно ощущался последние недели. Ну, понятно, были бы бабы с детишками, старухи со стариками! Ведь ужас сколько народу сдвинула война с прифронтовых губерний. Нет! Все больше приезжали мужчины призывного возраста. Хоть многие в рваной обувке – походка четкая, плечи развернуты. За станком да писарской конторкой такой осанки не наживешь.

Но держались приезжие тихо, осторожно. И куда-то незаметно исчезали. А вот у местных, кто жил в своих кирпичных флигельках под железом, имел совсем недавно лавки, трактиры, конторы, появилось в глазах что-то нехорошее, злобненькое, нетерпеливое. Тревожило это Ивана Резова.

А Тихон думал о своем, и тоже невеселом. Вот наметили они на завтра собрать городскую молодежь в гимназии Корсунской, объединить молодежные кружки в единый Союз. А получится ли? Сколько таких Сережек мечется между партиями – ни вашим ни нашим?! Трудным будет это собрание, лицеисты и гимназисты словами сыпать умеют.

Вся надежда на молодых рабочих, ткачих. Но все ли смогут прийти? Кто на фабрике, кто после смены отсыпается. Гимназистам и лицеистам легче, им о куске хлеба не надо думать, у папенек и маменек от лучших времен в кубышках осталось…

Только начали работу – в цех вбежал чумазый подсобник из новеньких:

– Кончай работу! Выключай станки!

– Ты с какой крыши свалился? – спросили его. – Кто приказал?

– Кому власть дана – тот и приказывает.

– Не егозись, деревня. За нас нашу работу никто не сделает. С какой стати будем станки выключать?

– А я что? Я ничего, – затравленно озирался по сторонам новенький. – Во дворе митинг, там всё скажут. – И он бросился из цеха.

Затихли трансмиссионные валы – кто-то вырубил напряжение.

Рабочие заворчали:

– Замитинговались в доску!..

– Одними речами живем!..

Тихон подошел к Ивану Резову, спросил, что за митинг такой.

– Не иначе – меньшевики да эсеры воду мутят, – ветошью вытер руки токарь. – Ладно, пойдем послушаем.

Когда рабочие механического цеха вышли во двор, на крыльцо конторы поднялся Михаил Алумов.

– Братья рабочие! Сегодня утром Первый стрелковый полк арестовал окончательно зарвавшихся в безобразиях и воровстве членов городского Совета. Население этот справедливый шаг встретило одобрительно, к солдатам присоединились рабочие и ткачи. Они требуют продовольственного улучшения и справедливости!..

Среди «питерщиков», людишек, перед войной пристроившихся в мастерские от мобилизации, оживление. Рабочие переглядываются, силясь понять, что же случилось.

– Только что телеграфом пришло сообщение – в Москве идут бои, правительство Ленина доживает последние минуты! – торжественно говорил Алумов.

– Дрянь какая-то получается, – проронил Иван Алексеевич. – Беги-ка, парень, в районный комитет. Расскажи, что за провокацию здесь затевают…

Тихон начал выбираться из толпы, но остановился, услышав голос Резова:

– Не верьте. Иуде! Если в городе и замахнулись на советскую власть, так недолго им винтовками баловать!..

– Кончай комиссарить, Резов. Откомиссарился, – пытался Алумов перекричать токаря.

– Дайте слово большевикам! – раздалось в толпе. Рабочие зашумели, задвигались, будто земля под ногами от землетрясения ходуном заходила.

Только Иван Алексеевич прорвался к крыльцу – Алумов выхватил из кармана манлихер, выстрелил в воздух.

– Прекратить! Мастерские оцеплены! – заорал он.

Толпа как закаменела – с винтовками наперевес, с револьверами во двор вбежали какие-то решительные люди. Угрожая штыками, стали оттеснять рабочих.

Иван Резов ударом в челюсть сбил Алумова с крыльца. Тот бешено завопил откуда-то снизу:

– Вяжи его, вяжи коммунистов!..

Старому рабочему ловко стянули руки за спиной. Поднявшийся на ноги Алумов ударил его рукоятью манлихера. Потом пальцем тыкал в большевиков, в красногвардейцев. И приговаривал, как заведенный:

– Этого вяжи, этого, этого…

Показал и на Тихона:

– Гаденыша тоже заберите, тоже в большевики метит…

На Тихона навалились двое, ударили в живот.

Гремя шпорами на шевровых сапогах, на крыльцо взошел офицер в золотых погонах, в кожаной портупее:

– Митинг кончен! Отговорились! В городе и губернии власть перешла в руки доблестного полковника Северной Добровольческой армии господина Перхурова!

– Опять, значит, господа вернулись, – сплюнул под ноги старик Дронов…

Расстрел

Арестованных втолкнули в товарный вагон, что стоял в железнодорожном тупике возле мастерских, закрыли дверь на засов, оставили часового.

Пахло пылью и гарью, единственное окошко зарешечено. Скрипучий пол усыпан опилками. Сквозь щели пробивались лучи солнца.

Тихон уселся на пол рядом с Резовым.

– Что с нами сделают, дядя Иван?

Токарь не успел ответить, как Степан Коркин зло и мрачно произнес:

– Прикончат – и дело с концом.

– От Алумова жалости не жди, – согласился Иван Алексеевич.

Услышав это, к нему подскочил рабочий из бывших красногвардейцев:

– О чем же вы думали, большевики? Давно надо было Алумова прижучить. А теперь он нас…

– Все зависит от того, что сейчас в городе делается, – сказал Резов.

– Неспроста контрики золотые погоны нацепили, – буркнул Коркин. – Зря бы рисковать не стали.

Прошел час, второй. Рабочие молчали, гадая, что их ждет впереди. Слышалось, как под ногами часового похрустывает гравий.

И вдруг с другой стороны вагона – шепот:

– Дядя Ваня?..

Тихон встал на колени, наклонился к узкой щели между рассохшихся досок.

– Сережка, ты? Чего шастаешь? Часовой увидит – с нами окажешься…

– Не увидит, тут кусты вплотную… Вас расстрелять хотят. Своими ушами слышал…

– Не знаешь, что в городе? – спросил Резов.

– Алумов хвастал – весь город у них в руках. Только врет, вроде бы со Всполья пушки бьют…

– Слышали, товарищи? – обернулся Иван Алексеевич к рабочим. – Если вокзалы у наших – помощь придет…

Шаги часового приблизились – Сережка затих. Потом шепнул в щель:

– Ждите! Ночью попробую дверь открыть… – И бесшумно отполз от вагона.

И опять в тюрьме на колесах тишина, прерываемая только вздохами. Помощь городу придет, но останутся ли они в живых – вот, наверное, о чем думал каждый.

Часовой насвистывал «Семеновну», а в вагоне унылое молчание. Никто всерьез не надеялся на парнишку, один Тихон радовался, говорил Ивану Алексеевичу:

– Молодец Серега! Недаром я его целый год на наши рельсы перетаскивал…

Снова молчали, прислушиваясь, как возле вагона вышагивает часовой. И вдруг рядом крики, выстрелы, топот сапог. Пытался Тихон в щель высмотреть, что там делается, но ничего не увидел. Не Сережка ли попался?

В вагоне душно, нестерпимо хочется пить. И чудится – где-то журчит, булькает вода. Первым не вытерпел Степан Коркин, кулачищем застучал в дверь:

– Караульщик! Принеси ведро воды. Подохнем раньше времени – некого будет к стенке ставить.

Грянул выстрел. Пуля расщепила доску, сорвала со Степана фуражку.

– Чего гоношишься? – зашипел кто-то на механика. – Все пить хотим, да терпим.

– Не терпишь ты, а со страху по тихой умираешь, – озлился Коркин, подобрал с пола простреленную фуражку. – Ну, контрик, совсем новую вещь испортил.

И снова тянутся тягостные минуты.

В полдень, когда железную крышу напалило и в вагоне сделалось как в парилке, подошел отряд. Скрипя ржавыми роликами, дверь отъехала в сторону. Офицер-золотопогонник заглянул в вагон, насмешливо сказал:

– Прошу выгружаться, господа!..

Арестованных построили в колонну, повели через двор мастерских. Тихону показалось – за штабелем шпал мелькнула синяя рубашка Сережки Колпина.

Впереди, рядом с офицером, вышагивал пристав Зеленцов, с которого Тихон после Февральской революции сдирал погоны. Теперь они опять красовались на его толстых плечах, обтянутых накрахмаленным кителем. Ha голове – фуражка с белым верхом, рука в белой перчатке – на расстегнутой кобуре.

Колонну вывели на Заволжскую набережную. Над городом по ту сторону Волги висело дымное облако, слышалось раскатистое уханье. И непонятно было, то ли это приближается гроза, то ли идет бой.

На знойной набережной тесно от нарядной, возбужденной публики. Плюгавый лавочник Сусликов, про которого говорили, что у него гири пустотелые, закричал:

– Ур-р-ря!.. Большевиков топить ведут!

Дамочки, девицы в белом радостно загалдели, восторженно замахали цветными зонтиками.

Заволжские красногвардейцы изымали у Сусликова продукты для детского дома. Лавочник узнал Резова, сунул кукиш под нос и завопил на всю набережную:

– Больше не пожрешь моих окороков! Вот тебе, вот тебе…

Резов не стерпел – плюнул в мокрое лицо. Озверев, Сусликов выхватил из кармана чесучового пиджака серебряный портсигар, наотмашь ударил старика по виску. Бросился Тихон к лавочнику, но его прикладом вернули в колонну.

– Побереги силы, еще сгодятся, – поддержал парня Иван Алексеевич.

Толпа обывателей опять подступила к арестованным.

Солнце било в понурые головы рабочих, жажда становилась все нестерпимей. И тут из ворот дома, мимо которого их вели, выбежала женщина с ведром и кружкой. Не успели конвойные оттолкнуть ее, как она нырнула в колонну, дала напиться. И быстро исчезла.

Возле кондитерской фабрики колонну поджидал Алумов, несколько офицеров в отутюженной форме с георгиевскими ленточками в петлицах, в начищенных сапогах.

Арестованных загнали в проходной двор, Алумов вынул список, зачитал фамилии семерых коммунистов. Подумав секунду, назвал и Тихона. Их подвели к кирпичной стене, остальным Алумов объявил:

– Волей, данной мне командованием Северной Добровольческой армии, я освобождаю вас, как людей, преступно обманутых большевиками…

– Ступайте прочь! – гаркнул пристав. – Господа офицеры! Кто желает исполнить приговор?..

От ворот подошли человек десять, встали напротив неровной шеренгой. Михаил Алумов спокойно курил в стороне.

– Эх, Тишка!.. Видать, отплясали мы с тобой кадриль, – горько выдавил Иван Алексеевич.

«А ведь верно я тогда угадал, – припомнил Тихон разговор с Лобовым об ограблении кассы Заволжских мастерских. – Инженер-то давно с контриками…»

– Жаль, не успели Алумова на чистую воду вывести, – задохнулся он от смертной, отчаянной тоски.

– Это другие сделают… После нас…

Офицеры защелкали затворами винтовок. Какой-то шум заставил их оглянуться назад. Тихон поднял голову и увидел: во двор, смяв стражу у ворот, ворвалась толпа рабочих и работниц из мастерских, матери и жены арестованных. Тихону кинулись на грудь сестра и мать, заголосили обе. Офицеры растерялись, женщины хватали их за винтовки, за ремни.

К Михаилу Алумову пробрался старик Дронов – на кончике носа очки в железной оправе, голос неприятный, словно напильником по жести:

– Ты что же, инженер, делаешь, стервец? – подступил он к опешившему меньшевику. – Когда у них, большевиков, власть была, они в тебя не стреляли. Если виноваты в чем – судить их надо, по закону. Или у твоей власти законов нет? Тогда это не власть, а банда…

– Уйди от греха, старик, – пригрозил Алумов.

– А мне бояться нечего, я свое прожил, – хрипел Дронов. – Вот ты, паршивец, бойся. Как же потом править нами будешь, если с убийства начинаешь?..

Алумов кусал губы. А толпа прибывала, шумела, требовала. Конвоиры пытались оттащить арестованных от родных, но безуспешно.

– Бабы! Уйдите! Всех ар-рестую! – кричал пристав Зеленцов.

К Алумову подскочил тощий офицер в надвинутой на глаза фуражке. Что-то зашептал, показывая на толпу. Алумов недовольно морщился, но офицер упрямо бубнил свое.

И меньшевик пошел на попятную.

– Граждане! – обратился он к толпе. – Обещаю вам, что большевики будут осуждены по закону, по справедливости. Мы сейчас же отправим их в штаб Северной Добровольческой армии. Во избежание кровопролития прошу разойтись.

Арестованных опять вывели на набережную. Как ни пугал Зеленцов, родственники и рабочие из мастерских проводили их до причала.

Когда рабочие по трапу проходили на катер, Алумов негромко сказал:

– Не радуйтесь, там все равно шлепнут…

Прежде чем спуститься вниз, Тихон обернулся. На берегу, рядом с его матерью и сестрой, синела рубаха Сережки Колпина. Догадался Тихон – это он привел людей, спас их сегодня от смерти. Но не знал, что видит товарища в последний раз.

И никто из арестованных не знал, какое испытание ждет их на том берегу, что происходит в городе…

Отпор

Вроде бы всё учли в своем плане заговорщики: и какими силами располагают красные, и кого из большевиков расстрелять, и кого арестовать, и как лучше убрать из города тех, кто может помешать мятежу.

Но не учли они главного – что поднимутся против них рабочие окраины. И план, над которым мудрили выпускники академии генерального штаба, начал трещать по швам.

Первый удар мятежники получили на Всполье.

Вторая неудача выпала им на ткацкой фабрике. В три часа ночи дежурный телефонной станции сообщил в штаб Железного отряда, разместившийся в бане, что связь с городом прервана.

Насторожились красногвардейцы. И тут рассыпались выстрелы у станции Всполье. Оттуда в штаб позвонил военком Громов:

– Офицеры центр города захватили. Рыпнулись было сюда – отшили. Поднимайте рабочих в ружье!..

Но ткачи, не ожидая приказов, стали собираться сами. Создали Чрезвычайный штаб, начальником выбрали товарища Павла.

– Что мы имеем? – обратился большевик к красногвардейцам. – Сто винтовок, несколько пулеметов и тысячи рабочих, которые верны советской власти. Первое, что надо сделать, – организовать оборону фабрики и рабочих кварталов. Поручаю это тебе, Виктор Федорович, и тебе, Константин Яковлевич.

Старые ткачи взбунтовались:

– Вы в бой, а мы на покой?.. Несогласные мы.

– Еще молодым нос утрем.

Товарищ Павел пригрозил революционным трибуналом. Но старики взъелись еще пуще:

– Соплив нас стращать!..

– Удумал – старым большевикам в тылу с бабами сидеть!..

– Мы в пятом году на баррикадах были, а теперь на задворки?..

Товарищ Павел решил схитрить. Хотя времени было мало – поставил вопрос на голосование. Партийному решению старики подчинились, но не сразу успокоились, побрюзжали.

– Пулеметов давай, – заявил один. – У проходных поставим…

– И красный флаг надо на башню. Чтобы все видели, с кем ткачи…

– И пулеметов дам, и флаг будет, – согласился товарищ Павел. – Пока не ясно, что делается в Первом стрелковом полку. Как, Минодора, берешь разведку на себя? – спросил он женщину-ватерщицу в красной косынке.

– Не привыкать солдат агитировать.

– И последнее – надо выяснить позицию левоэсеровской дружины.

– Вооружены они – дай бог нам. Дачу Грязнова забили пулеметами от подвала до чердака. Хорошо бы их на нашу сторону перетянуть, – сказала Минодора.

– Этим я займусь…

Когда товарищ Павел подошел к даче бывшего управляющего фабрикой, где разместился штаб левоэсеровской дружины, здесь уже митинговали. Дружинники, опершись на винтовки, стояли, сидели на вытоптанных клумбах, положив винтовки рядом.

Многих ткачей товарищ Павел хорошо знал и понимал, что в эсеры они попали по малограмотности. А когда на деревянном крыльце кирпичной дачи увидел здоровенную фигуру Лаптева, даже обрадовался – часто схватывались они на митингах, но последнее слово всегда оставалось за большевиком.

Один из вожаков фабричных эсеров Симкин – франтоватый сердцеед и гитарист – читал, заглядывая в бумажку:

– «Сегодня ночью власть узурпаторов и немецких шпионов в городе пала! Отныне вы – граждане великой России – свободны! Новая, народная власть примет все меры к обеспечению продовольствием, и ваши дети не будут голодать! Призываем вас выступить в поддержку братьев, взметнувших над городом знамя борьбы и свободы!..»

Дружинники переглядывались. Серьезный выбор нужно было сделать сейчас. Ошибешься – всю жизнь потом каяться.

Увидев товарища Павла, Симкин поперхнулся, отодвинулся за Лаптева, что-то шепнул ему. Тот отыскал большевика глазами, сунул руку в оттопыривающийся карман плохонького пиджака, поправил дешевый, поношенный картуз на голове.

– Перестань, Симкин, наводить тень на плетень! – крикнул из толпы Павел. – Ты и врать-то как следует не можешь – брешешь по чужой бумажке!.. Слышите?! – Большевик указал рукой в сторону станции Всполье, откуда доносились пулеметные очереди и винтовочная трескотня. – Это братья-золотопогонники расстреливают братьев-рабочих!

Длинный Лаптев, будто сломавшись в пояснице, перегнулся через перила высокого крыльца:

– Это – немецкий провокатор! Застрелить его!

У товарища Павла рука потянулась к парабеллуму, но удержался. Среди дружинников – злые голоса:

– Эк, загнул!..

– Не бреши, дылда!..

Чувствуя, что переборщил, Лаптев пытался выправить оплошность:

– Я уполномочен Цека партии эсеров…

– Левых или правых? – перебили его.

– Вы, рабочие, больше других натерпелись от самоуправства большевиков, – не ответив, продолжал Лаптев. – Вы – главная опора восстания!..

Из толпы кто-то поддакнул эсеру:

– Доправились большевики – в фабричном лабазе только спички, соль да гуталин!.. Лаптей – и тех нет!..

Понимая, что надо действовать решительно, быстро, товарищ Павел пролез через толпу к крыльцу:

– Ткачи! Вы меня знаете?

– Знаем! – вырвалось из толпы. – Вместе спину на Карзинкина гнули.

– А кто Лаптева знает?

– Мы с ним из одного села, – сказал пожилой мюльщик с чахоточным лицом. – У его брата москательная лавка в Питере, у отца хутор с землей, на десятерых хозяев хватит. Мироедов наследник он, вот кто!

– А вырядился, гад, будто из рабочих! – бросил другой, веснушчатый и рыжий.

– Ну, теперь вам ясно, куда зовет вас этот представитель Цека? – обратился к дружинникам товарищ Павел. – В городе контрреволюционный мятеж! И если советская власть будет свергнута, офицеры опять наденут на вас хозяйский хомут. Мы вместе с вами живем, рядом стоим у станков. Неужели вы, рабочие, пойдете против рабочих?..

Зашумели дружинники:

– Правильно прядильщик говорит!..

– Свои нам Советы – рабочие!..

– Скрутить этого длинного, чтобы мозги не мутил!..

Но Лаптева и след простыл. Под шумок улизнул и Симкин.

Объединенные отряды ткачей залегли вдоль Которосли от Зынинского моста через Пеговский сад до кожзавода. На другом, на высоком, берегу – мятежники. Их пулеметы – на церкви Николы Мокрого, на чердаках семинарии и Фанагорийских казарм.

Невыгодная позиция досталась ткачам, но они, несмотря на потери, не отступили ни на шаг. Чтобы железной подковой прижать мятежников к Волге, надо было продолжить фронт вправо от моста. И тут вся надежда была на Первый стрелковый полк, расквартированный в казармах бывшего кадетского корпуса на Большой Московской…

Здесь тоже с утра гудел митинг. Какие-то подозрительные личности, одетые в новенькое обмундирование, сменяли друг друга, не давали солдатам опомниться:

– Хватит, поизмывались большевички над нами! – надрывался один. – Не желаем за них воевать. Сколько людей на фронт отправили, а им все мало! Каледина бей! Немца бей! Пусть сами воюют, а мы отвоевались!..

– Слышали – в городе целая армия, Северной Добровольческой называется? Куда нам с армией тягаться, – сбивал с толку второй.

– Как сапоги – так себе, а как под пули – нас, – подпевал третий.

– Даешь нитралитет! – кричал из толпы четвертый.

Тростильщицы, чесальщицы, ткачихи, которые пришли с Минодорой, растерялись. Слушая такие речи, только головами крутили. Минодоре не дали слова вставить. Зеленоглазый солдатик с косо подбритыми бачками заявил ей нагло:

– Катись-ка ты отсюдова!.. Братцы! Чего канитель разводить?! С большевиками от голода ноги протянешь, а офицеры обещают каждому по шестьсот рублей в месяц и по два фунта белого хлеба в день!..

Только хотела Минодора свое, бабье слово сказать, постыдить красноармейцев, как на порожнюю бочку из-под селедки, с которой выступали, как с трибуны, забрался Лобов, спихнув какого-то «нейтралитетчика».

Лобова здесь хорошо знали. До того, как по решению городской парторганизации уйти в Красную гвардию, он был членом полкового комитета. После ложного вызова Менкера только что вернулся в город.

– Нейтралитету захотелось?! – Лобов дернул козырек фуражки. – Генералы опять к власти придут – собственной кровью ополоснетесь. У кого из вас советская власть землю отняла – подымите руки… Нету таких?.. А кто голосовал за большевистский декрет о Мире и Земле? Все!.. Так почему же вы за свою власть, за землю свою воевать не хотите? Куклы вы тряпичные, а не солдаты, вот что я вам скажу!

Красноармейцы закричали:

– Ты, Андрей, нас не ругай!..

– Ты разберись сперва!..

– Командиров нет! Повар – морда толстая – и тот сбежал!..

– Сидим в казармах, не знаем, кто в кого стреляет!..

– Эх вы! – укоризненно покачал головой Лобов. – Глупость несусветная. В рабочих стреляют, в крестьян. А вы, солдаты, кто такие? Тоже рабочие и крестьяне, только в шинелях. Экую дрянь придумали. Нейтралитет сейчас – это предательство! Дурят вас, а вы и уши развесили…

Минодора сорвала красную косынку с головы:

– Красноармейцы! Наши ткачи уже бьются с офицерьем. А вы хотите в казармах отсидеться? Как же вы потом сиротам и вдовам будете в глаза смотреть? Ваши винтовки должны защитить нас!..

– Нет винтовок!

– Валиев приказал сдать их на склад и замки повесил!

– Сбить замки!

– Кончай волынку, защитим Советы!

Опять заговорил Лобов:

– Кто желает защищать советскую власть – вооружайся! Кто трус – на все четыре стороны!..

Солдаты ворвались в склад, похватали винтовки. Но затворы оказались без соединительных планок. – Кто-то вспомнил, как зеленоглазый солдатик из новеньких, который стращал Минодору, а потом исчез, выносил со склада мешок, зарывал его в мусор. Там и нашли соединительные планки.

Первая Интернациональная рота бросилась на штурм Никольских казарм. Вторая заняла Которосльную набережную. Третью, по просьбе военкома, Лобов послал к Московскому вокзалу.

Мало было пулеметов. Распределили их по самым ответственным местам. Одна пулеметная команда окопалась возле Николо-Трепинской церкви, держала под огнем район правее Спасского монастыря до Стрелки. Другая залегла на углу Малой Московской – обстреливала водонапорную башню Вахромеевской мельницы, с которой строчили по низкому правому берегу Которосли пулеметы мятежников.

Напротив краскотерной фабрики, в ложбинке, – еще пулеметная команда. Здесь, со взводом красноармейцев, сам Лобов. Только устроились, как мятежники по мосту, по дамбе попытались выйти в Закоторослье, пробиться к Московскому вокзалу.

Оставшиеся в живых офицеры бросились назад и больше уже не пытались здесь вырваться из центра, обожглись.

Но и в центре, у штаба в гимназии Корсунской, за стенами Спасского монастыря, где рядом с серыми шинелями мелькали у бойниц черные рясы монахов, у Демидовского лицея находила мятежников смерть – это била с Туговой горы артиллерия.

«Главноначальствующий» топал на Валиева ногами:

– Это так-то ваш полк восстание поддержал? В крайнем случае нейтралитет обещали, а вместо него – пулеметы и пушки? Марш на Стрелку, в самое пекло! Попробуйте этот нейтралитет на собственной шкуре!..

Здесь, на Стрелке, надежно замкнулась подкова обороны, которая, сгибаясь день ото дня, сплющит мятежников в центре.

Из Москвы, Петрограда, Иванова на помощь спешили отряды, бронепоезда, артиллерия. Но главный удар выдержали ткачи, железнодорожники, красноармейцы Первого стрелкового полка. Они заняли те позиции, которые стали сначала фронтом обороны, а потом – фронтом наступления…

Сурепов

По Стрелецкой улице, мимо разгромленного, с выбитыми окнами, штаба Красной гвардии, возле которого стояли зеваки из обывателей, заволжских рабочих провели к гимназии Корсунской, загнали в класс на третьем этаже.

Окна класса выходили на Которосль. Там, возле реки, шла бесперебойная стрельба – хлопали винтовки, полосовали пулеметы. Шальные пули ударялись в стену. Несколько пуль через окна попали в потолок, арестованных осыпало штукатуркой.

Столы были вынесены из класса, сидели на полу. Рискуя жизнью, подползали к окнам, чтобы полюбоваться на красный флаг на башне ткацкой фабрики. Этот флаг и близкий бой вселяли в измученных людей надежду, что советская власть в городе удержится, выстоит.

К вечеру класс набили битком. Ночью стали вызывать на допросы. Одни больше не возвращались. Может, переводили в другое место, может, выпускали тех, кто не представлял интереса. Других вталкивали в класс избитыми. Таким вернулся Степан Коркин – на щеке кровоточит царапина, под левым глазом синяк.

– Кто тебя? – спросил Резов.

– Сурепов, начальник контрразведки. Лично представился… А потом сапогами в живот. Все нутро отбил, гад…

Тихон постелил ему пиджак. Степан, морщась, осторожно лег, закрыл глаза и притих.

Вызвали и Тихона.

– Не горячись. Прежде чем слово сказать – подумай, – напутствовал Резов, в глазах – тревога.

В длинном коридоре, где совсем недавно под присмотром классных дам прогуливались на переменках гимназистки, шныряли прокуренные, проспиртованные, провонявшие порохом офицеры. Где-то дробно стучала машинка. Кто-то пронзительно кричал в телефон.

У стены стояли парусиновые носилки в крови. Рядом, привалившись к стене, разговаривали двое офицеров с тупыми от усталости лицами.

– Не знаешь, что с Лозинским?

– Красные их у артсклада штыками перекололи.

– Жалко Вальку! Храбрец!

– В картишки нечист был на руку…

Конвоир задержался возле офицеров, попросил закурить. Вдруг отпихнул Тихона к стене, спрятал папироску за спину. Офицеры щелкнули каблуками.

Коридором шагал плотный полковник в сверкающих сапогах, стеком похлопывал по твердому голенищу. Рядом – женщина в косынке сестры милосердия. Лицо ее Тихон не успел разглядеть, уставился на полковника. Тот козырнул офицерам и скользнул по Тихону черными, словно бы без зрачков, безжалостными глазами. Взгляд их был такой неприятный, что Тихону захотелось заслониться от него рукой.

Полковник с сестрой милосердия прошли мимо.

– И чего ее командующий за собой таскает? – посмотрел им вслед конвоир.

– Болтай больше! – прикрикнул на него один из офицеров.

– Спасибо, господа, за табачок, – сразу заспешил конвоир. – Ну, иди, иди! – подтолкнул он Тихона.

По грязной, заплеванной лестнице спустились этажом ниже. Тихон очутился в душном кабинете с наглухо зашторенными окнами, освещенном двумя настольными лампами.

За большим канцелярским столом сидел, развалясь в дубовом кресле, молодой красивый офицер. Был он в распахнутом кителе, во рту перекатывал папиросу. За спиной офицера, на высоком шкафу, – простреленный насквозь глобус.

Сбоку стола на гнутом венском стуле как-то по-домашнему расположился плечистый дядька в нательной солдатской рубахе с завязками вместо пуговиц. Он ножом-складником колол сахар.

На столе медный чайник и фарфоровый чайничек с заваркой, две кружки и плоский котелок, из которого торчала деревянная ложка. На спинку стула небрежно накинут полковничий китель.

– Ну, здравствуй, Тихон Вагин, – приветливо сказал красивый офицер и бросил папироску в котелок.

Тихон сердито засопел. Еще дорогой, как вели сюда, решил ничего не отвечать, что бы ни спрашивали.

Офицер достал из коробки другую папироску. Постукал ее мундштуком по столу, закурил, щуря глаза от дыма.

– Ты, наверное, думал, здесь звери сидят?.. Руки будут тебе крутить, нагайками, шомполами калеными пытать?..

Офицер добродушно рассмеялся, поглядел на скучного дядьку, важно коловшего сахар.

– Наверное, и помереть героически собрался? – весело допытывался он. – И язык откусить?.. А я тебе вот что скажу – ничего мы у тебя выпытывать не будем. Мы и так, что нужно, распрекрасно знаем. Должность наша такая – все знать…

Выдвинув ящик стола, офицер достал какие-то листки. Стал их читать, одобрительно поглядывая на Тихона.

Грузный дядька, причмокивая, сосал сахар, пил чай, вытирал пот платком. Можно было подумать, что его в этой комнате ничего не касается.

Тихон догадался – это и есть Сурепов, начальник контрразведки.

– Слушай, Вагин, ты Алумова знаешь? Ну, инженера вашего? Что это за человек? – спросил красивый офицер.

– Мерзавец он! – выпалил Тихон.

– Правильно! Он тут прислал интересный документик. Наверное, думал, что мы тебя за эту бумажку расстреляем…

Офицер взял со стола листок. Тихон сразу узнал его – это было обращение к молодежи города, которое он читал Резову утром.

– Суть документа – страстный призыв объединиться в Союз молодежи. Правильно я понял, Вагин?.. Правильно! Время и место, где это историческое событие должно произойти, – гимназия Корсунской, седьмого июля, шесть часов вечера. Таким образом, до встречи здесь представителей молодежных организаций города остались считанные часы, а я вижу перед собой одного из инициаторов этого важного политического мероприятия, – говорил и улыбался веселый офицер.

– Ротмистр, переходи к делу, – поторопил Сурепов.

– Сию минуту, господин полковник. Так вот, Вагин, у нас к тебе предложение. Поскольку собрание назначено – надо его провести.

Тихон растерянно уставился на ротмистра. Тот продолжал свою мысль:

– Вот тут в обращении написано: «Все, кого интересует улучшение своего общественного развития, все, кто понимает, что пришла пора строить жизнь на новых началах, не должны смотреть равнодушно на происходящие события». Все правильно, Вагин, – в событиях надо принимать активное участие. А что сейчас происходит в городе? Крушение так называемой советской власти и установление справедливого, законного порядка…

– Жить хочешь? – без выкрутасов, в лоб, спросил полковник.

– Смотря как, – исподлобья глянул Тихон на Сурепова.

– А хорошо жить, сытно?

– Что для этого надо? – силился понять Тихон, чего хотят от него, почему офицеры контрразведки так заинтересовались этим обращением.

– Ротмистр, объясни, – откинулся на спинку стула полковник, налил вторую кружку чаю.

Красивый офицер доверительно заговорил, наигрывая тонкими бровями:

– Мы предлагаем тебе, Вагин, сотрудничать с нами. Так сказать – строить жизнь на новых началах. Как видишь, в этом наши программы с тобой сходятся. Но в нашей России не будет ни большевиков, ни Советов. Вот с такой, уточненной, программой и надо провести собрание. Если не сегодня, то на днях. Сейчас мы тебя освобождаем, ты возвращаешься в Заволжье и призываешь молодежь записываться в Северную Добровольческую армию. И здесь, в центре города, найдутся энергичные молодые люди, которые поддержат это благородное дело. А твой участок – Заволжье.

– Ну как, согласен? – поставил Сурепов на стол пустую кружку.

Откуда было Тихону знать, что он имеет дело с человеком страшным, который обламывал и образованных интеллигентов, знавших «Капитал», и лихих террористов, а потом с ловкостью необыкновенной пек из них предателей.

– Чего молчишь? Согласен? – повторил он вопрос.

– Боюсь, господин полковник.

– Чего боишься? – налег на стол Сурепов так, что он скрипнул.

– Не успею до Заволжья добраться. Вам советская власть шеи раньше свернет…

Грузный Сурепов неожиданно быстро вскочил со стула, сбил Тихона с ног. Платком вытер кулак:

– Наточили большевики зубы щенкам.

– Замечательно, господин полковник! Такого молодца свалили! – похлопал в ладони веселый офицер. И как ни в чем не бывало обратился к поднявшемуся Тихону: – Мы тебе, Вагин, предлагаем серьезное дело, а ты так несерьезно отвечаешь. Глупое занятие – терять драгоценную жизнь ради дешевых идеалов. Я уверен – ты еще не безнадежно отравился большевистской пропагандой и можешь трезво оценить свое положение: в нашей власти – расстрелять тебя или помиловать. В твоих руках выбор – жить или умереть. Мы готовы забыть твое красногвардейское прошлое и дать тебе возможность искупить его. Ведь ты так молод. – Офицер заглянул в бумаги на столе. – Нет и девятнадцати. Подумай о матери, о сестре…

– Еще неизвестно, по кому первому будут поминки справлять, – кровью сплюнул на пол Тихон.

– Ну и дурак! Был у тебя один шанс в живых остаться – и тот не использовал, – с улыбочкой сказал ротмистр, обратился к Сурепову: – На эти душеспасительные беседы только зря время тратим. Алумов правильно пишет – расстрелять всех заволжских без исключения.

– Расстрелять, Поляровский, всегда успеем. Меньшевики и эсеры из кожи лезли, доказывая, что рабочие пойдут за ними. А они вон как обложили… – И, не договорив, Сурепов приказал конвоиру увести Тихона.

Иван Алексеевич посмотрел на рассеченную губу, вздохнул:

– Нет, Тишка, не погуляю я на твоей свадьбе. Не мог язычок-то придержать? Разыграл бы перед ними простачка, который с большевиками по молодости связался, – и отпустили бы.

– Жди, отпустят. – Тихон рукавом рубашки вытер кровь с лица. – Помнишь, я тебе обращение к молодежи читал?.. Алумов его сюда переправил…

И Тихон рассказал, что было в кабинете начальника контрразведки.

– Смотри-ка ты! Предлагали правой рукой Алумова стать – и отказался?

– Издеваешься, дядя Иван? – вышел из себя Тихон. – Думаешь, я к вам, большевикам, только по молодости, по глупости тянулся?..

Иван Алексеевич ничего не успел сказать – вызвали на допрос. Вернулся с разбитыми губами, разорванной на груди рубахой. Хоть и жалко было Тихону его, но не утерпел:

– Сам-то что язык не придержал? Других горазд учить…

– А дела у них, видать, паршивые, – с кряхтеньем уселся на пол Резов. – Сурепов и меня Алумову в заместители сватал. Своих иуд не хватает, так среди нас ищут. Этот офицерик еще гоношится, а полковник – битый волк, облаву за версту чует…

Иван Алексеевич подложил под голову свернутый пиджак, улегся рядом с Коркиным.

Удивляло Тихона настроение Резова. Перед мятежом все ворчал, а теперь, когда город взяли мятежники, будто успокоился. Стал прежним, уверенным в себе, в большевистской правде, которая все равно верх возьмет.

Задремал Тихон. И снилось ему, как зеленым полем идут они с Сережкой Колпиным к белому городу на горизонте. И вроде уже не чистое поле это, а выгнутая поверхность того самого простреленного глобуса, который Тихон видел в кабинете начальника контрразведки. А там, где только что стоял белый город, зияет черная дыра…

Испытание

Свирепыми окриками надрывая глотки, в коридоре затопали конвоиры. Федор Смолин подскочил к двери, прислушался, потом заглянул в скважину. Вернувшись, сообщил:

– Из класса напротив всех увели.

– Куда? – вырвалось у Тихона.

– На набережную, с барышнями гулять, – угрюмо бросил Степан Коркин.

– Может, в тюрьму? – гадал Тихон.

– Будут эти собаки на нас харчи переводить. Скорее бы, а то только душу тянут…

Не сразу эти слова дошли до Тихона. А когда понял, о чем говорит механик, – от страха спина как заледенела.

Прислушался, не раздадутся ли залпы во дворе гимназии. Но выстрелы по-прежнему вразнобой щелкали у Которосли. Над прямоугольной башней ткацкой фабрики все так же полоскался в ясном небе красный флаг.

И, глядя на него, Иван Алексеевич гордо произнес, будто бы и не расслышав, что сказал Коркин:

– Вот он – наш! Молодцы ткачи!..

Через час их согнали во двор гимназии, построили. Повели мимо Гостиного Двора, через Театральную площадь. По святцам никакого праздника нет, а над Казанским монастырем неумолчно трезвонят колокола.

Здесь колонну обступили крикливые базарные торговки, старухи в салопах. То мелко крестились, то грозили кулаками, сыпали проклятия. Норовя попасть в глаза, самые ретивые бросали в арестованных песком.

На Семеновской площади мимо колонны пронесся грузовой автомобиль, в кузове – увешанные оружием офицеры. Лица злые, решительные, в глазах ненависть. Вывернув на Ильинскую улицу, умчались в сторону Демидовского лицея, откуда доносилась пулеметная стрельба, ухали артиллерийские разрывы.

Крутым Семеновским спуском колонну арестованных подвели к деревянному причалу. К нему только что приткнулся пароходик «Пчелка», на котором горожане переправлялись на другую сторону Волги.

– Уж не в Заволжье ли нас?

– Нет, что-то они другое задумали, – ответил Тихону Резов.

– Молчать! – рявкнул конвоир в чиновничьей фуражке; как палкой, замахнулся винтовкой.

Офицер с подвешенной на черной косынке рукой пересчитал их, приказал заходить на «Пчелку».

– Чего с ними канителимся, господин поручик! – обратился к нему конвоир в чиновничьей фуражке. – Привязать каждому на шею по булыжнику – и в Волгу.

– Всему свое время, – равнодушно сказал офицер.

Следом за Резовым Тихона спихнули в трюм.

Заклокотал двигатель, «Пчелка» отвалила от причала, развернулась. Не прошло и трех минут, как двигатель смолк, точно подавился. Пароходик закачался на одном месте, обо что-то глухо ударился бортом.

– Выходи! Выходи быстро! – закричали сверху.

Арестованные поднялись на палубу. «Пчелка» причалила к дровяной барже, стоявшей на двух якорях напротив Волжской башни. На дне баржи лежали и сидели на березовых сырых кругляках люди.

С парохода сбросили длинный деревянный трап. Тихон пригляделся к худенькому матросу, крепившему на кнехте чалку. Где он его видел? Матрос поднял острое лицо – и Тихон узнал паренька-красногвардейца, с которым в октябре прошлого года прятались в зимнем саду губернаторского особняка.

Последняя группа арестованных сошла с парохода, когда с баржи на него перепрыгнул мужчина в кургузом пиджачке.

– Господа! Господа! Я не большевик, я работал в акцизе!..

Конвоир в чиновничьей фуражке вскинул винтовку и, зажмурив глаза, выстрелил. Но пуля угодила точно – человек, который не был большевиком, взмахнул руками и кулем свалился в воду…

Офицер, с рукой на перевязи, забрался на капитанский мостик:

– Господа-товарищи! Я вам не препятствую, вы можете провозгласить здесь, на барже, любое равенство и братство. Но завтра, послезавтра, после послезавтра мы будем проверять вас по счету. И вас должно быть ровно двести семьдесят четыре, не важно – живых или мертвых!..

Офицер был какой-то чудной – дергался, то и дело почесывался, строил гримасы. Потом достал из нагрудного карманчика стеклянную трубочку. Понюхал из нее сначала одной ноздрей, потом другой. С минуту стоял молча, блаженно щурясь.

– Дядя Иван, табак он, что ли, нюхает? – спросил Тихон Резова, с отвращением уставясь на офицера.

Иван Алексеевич усмехнулся:

– Кокаин это, Тишка…

– Что такое? – не понял тот.

– Страшная штука. Он за этот порошочек отца с матерью зарежет.

Офицер убрал стекляшку в карман, продолжил:

– Предупреждаю: если не досчитаюсь, живого или мертвого – не важно, прикажу расстрелять каждого десятого. Сбегут двое – каждого девятого, трое – каждого восьмого! И так далее, арифметика ясная…

«Пчелка» отвалила, ушла к пристани…

Баржа длинная, саженей в сорок, борта высокие, размашистые. Еще весной, в половодье, пришла с верховьев Шексны нагруженная дровами. Их почти все выгрузили, обнажилось днище – несмоленое, проконопаченное только лыками. В нескольких местах – грязные лужи. От них воздух в барже сырой, пахнущий гнилью, словно в разверстой могиле.

Вверх по течению такие баржи уже не поднимали – пускали на слом, на дрова. Поэтому сделана она была неказисто, тяп-ляп, борта обшиты самыми плохонькими досками. Только матица – средний брус днища – да поперечные брусья-шпангоуты крепкие, массивные, чтобы баржа по пути не развалилась.

На корме и носу – короткие тесовые настилы. Здесь на кнехты-пни намертво заведены канаты от кормового и главного, станового якоря. Толстые пеньковые канаты наискосок уходили в воду, прочно удерживая баржу на месте.

Время от времени мятежники с берега стреляли по барже из пулеметов. Пули прошивали трухлявые доски насквозь, застонали раненые. Среди узников оказался врач – в пенсне, в жилетке без пиджака. Первые повязки он сделал из своей рубахи. Увидев это, Резов протянул свою. Доктор разорвал ее на полосы, ушел к раненому.

– Доктор свое звание и здесь не забыл, – посмотрел ему вслед старый рабочий, поднялся на ноги. Вдоль правого борта, обращенного к Волжской башне, откуда били пулеметы, начал складывать поленницу из оставшихся на дне тяжелых, вымокших дров.

К нему присоединились другие узники. К вечеру поленница-баррикада ненадежно, но прикрывала от пулеметных очередей. Иван Алексеевич работал, присматривался к людям, даже шутил, хотя на душе кошки скребли. Он уже догадался, что задумали мятежники – это было пострашней винтовочного залпа в упор.

Конечно, дровяная баржа не Коровники, где Резову до революции не раз пришлось побывать. Перевалился ночью через борт – и сам своей жизни хозяин. И хороших пловцов среди заключенных, наверное, немало – на Волге выросли.

Но кому захочется жизни, добытой чужой смертью? Офицер-кокаинист свое дело знал. Догадывался, что большинство узников не из тех, которые выкупят свою «жизнь-жистянку» любой ценой, вплоть до предательства и смерти друзей…

Плыли над Волгой кучевые облака, плескалась вода за бортом, проносились над баржой крикливые чайки. Иногда ветер доносил винтовочную стрельбу, запах гари.

Тихон сидел, обхватив колени, смотрел в небо. Думал, что теперь дома, и как это получилось, что контрики захватили их врасплох.

Стемнело. У кого-то нашлась в кармане щепоть махорки, у кого-то спички. Свернули «братскую», огонек самокрутки, как светлячок, перелетал от одного к другому. Протянули чинарик Тихону – помотал головой:

– Еще не курю.

– Теперь уж и не начнешь, парень, – сказал сосед.

Иван Алексеевич сидел рядом с врачом, разговаривали вполголоса:

– Я что хотел спросить, Терентий Василич… Сколько дней человек может прожить без еды?

– Смотря какой человек. Если здоровый – то дней десять – двенадцать… И нужен покой. Надо беречь силы, как можно меньше движений…

– Что ж, будем лежать. И говорить, чтобы люди веру в спасение не потеряли!..

Тихон подсел к Резову, зашептал:

– Чем с голода помирать – лучше сразу проломить днище у баржи – и конец.

– Ох, и глуп ты еще, Тишка! – вздохнул Резов. – Не топиться надо, а бороться.

– Как?! Кругом вода.

– По-разному борются. Духом не упасть – тоже борьба. Помню, после пятого года я в Коровниках сидел. Меня выпустили – жену забрали. Потом наоборот. Следователь как-то сказал: «Все равно не дам вам вместе жить». Изувер был – еще поискать. И ничего, выдюжили. Главное сейчас – не сломиться…

Каждый день, перед вечером, к барже подваливал маленький закопченный катер, похожий на утюг с самоварной трубой. Офицер-кокаинист пересчитывал арестованных; потом катер опять уходил к пристани.

Однажды с катера сбросили несколько буханок хлеба. Поделили его поровну, по кусочку.

А голод заявлял о себе все сильней, Чтобы обмануть его, некоторые, несмотря на запрет врача, начали жевать прелую березовую кору. Хватились поздно – мучительная резь в желудке доводила до беспамятства.

Эти умерли первыми. Потом стали умирать раненые, слабые. Мертвых оттащили к корме, живые сгрудились в носовой части. Нечаянно Тихон подслушал, как доктор сказал Резову:

– Брюшной тиф. Все перемрем…

Тихон отвернулся лицом к борту. Было жалко себя, мать, сестренку. И сейчас, ослабевший, Тихон переплыл бы Волгу, но он так не сделает, это было бы предательством.

Рядом лежал Степан Коркин и тихонько постанывал. То ли от ушиба, то ли от голодухи открылась рана на ноге и гноилась. Но Коркин ни разу не пожаловался, мучился молча.

Каждый день корма все ниже оседала от тяжести, считать мертвых стало трудней. И вдруг офицер-кокаинист пропал – катер не подходил к барже день, второй.

– Видать, донюхался офицерик, – заключил Резов.

Но на следующий день катер опять причалил к барже. Поручика с рукой на перевязи на нем не было. На баке стояли незнакомые офицеры и стройная женщина в наряде сестры милосердия. Отщипывая хлеб от буханки, она бросала куски на баржу и закатывалась от смеха, когда изголодавшиеся люди хватали их из вонючей лужи на дне.

На этот раз Тихон узнал «сестру милосердия», которую видел с Перхуровым в гимназии Корсунской. Не отводя глаз от белого, напудренного лица, нащупал полено поувесистей. Иван Александрович успел перехватить руку парня.

– Не горячись. Живы будем – за все расквитаемся.

– Знаешь это кто? Барановская, актриса, о которой я тебе говорил.

Когда катер ушел, Тихон, еще не остынув, выдавил:

– Зря ты меня, дядя Иван, удержал. Попал бы – одной гадюкой меньше. Другие – слышишь – за город бьются, а мы…

– Пулемет на катере видел?.. Они за эту актрису всех бы уложили…

Побег

Катер подошел к барже и на другой день, на палубе – Поляровский. Не сразу признал Тихон помощника начальника контрразведки – румянец спал, лихорадочные глаза навыкате, щегольская шинель в пыли и помята. Движения резкие, судорожные, словно ротмистр с похмелья.

– Все вы совершили тягчайшие преступления перед родиной, – надсаживался он, держась за леерную стойку. – Даю вам последний шанс спасти жизнь – предлагаю вступить в ряды Северной Добровольческой армии. Желающие сейчас же будут освобождены и накормлены.

– Неужели найдется такая сволочь? – вслух подумал Иван Алексеевич.

– Сдохнете с голода! Сгниете заживо! – пугал Поляровский. – Ради чего эти муки? Кому они нужны?..

– Мотал бы ты отсюда, ротмистр, – посоветовал старый рабочий. – Ненароком поленом зашибем.

– Что?! – вскинул ротмистр руку к кобуре.

– Трепаться, говорю, кончай, не умаслишь, – поднялся с поленницы Резов. – Забрались в город, как воры в дом, боитесь, что хозяин вернется, а еще хорохоритесь, сволочи…

Дрожащей рукой Поляровский не сразу смог расстегнуть кобуру. Выхватив наган, приказал сопровождающим:

– На корму мерзавца!

Ивана Алексеевича втащили на кормовой настил, оставили одного. Он посмотрел на небо над головой, на Заволжье.

– Встань на колени, старик, – помилую, – за спину убрал Поляровский взведенный наган.

– Подавись ты своей милостью. Как бы тебе самому в арестантах не оказаться.

– Раньше ты на том свете окажешься! – заорал Поляровский.

– Значит, там встретимся, – спокойно ответил старый рабочий… оглянулся на мост через Волгу, откуда уже третий день, не утихая, доносились выстрелы и взрывы. – Товарищи!.. – вдруг выкрикнул он, что-то увидев там.

И в эту самую секунду рядом взметнулся ослепительно-белый столб воды. Рассыпавшись на брызги, он упал на баржу, скинул Резова на дно. Баржа дрогнула, дернулась на волне, и поленница вдоль борта рухнула на рабочего.

Поляровский бросился в рубку, катер сразу же отчалил к берегу.

Тихон и Коркин раскидали упавшие дрова, перенесли Резова в носовую часть баржи.

– Где ротмистр? – пришел он в себя.

– Удрал. Вовремя пушечка ударила, – ответил ему Тихон.

– Немного, товарищи, ждать осталось, – приподнялся Иван Алексеевич. – Над мостом – красный флаг.

Заговорили все сразу:

– Всё. Теперь выбьют контру из города.

– Потопят нас, в живых не оставят.

– Бежать надо.

– Куда? Заволжье еще у белых.

– Вплавь по течению. А там наши…

– Сил не хватит. Ослабли от голодухи.

– Поймают – всех к ногтю. А так, может, отсидимся.

– Нет, в живых они нас не оставят, – повторил Степан Коркин. – Правильно – бежать надо.

– На барже не убежишь, – задумался Резов. – Надо катером. Захватить его, как следующий раз причалит.

– Причалит ли теперь?..

Тихон рассказал о знакомом матросе с «Пчелки».

– Значит, на пароходе свои, если не выдали красногвардейца. Послать туда ночью людей, снять охрану…

– А что, попробуем? – поддержал Тихона механик.

– Надо попробовать, – согласился Резов. – Только подготовиться как следует, людей отобрать покрепче.

– Я готов, – первым вызвался Степан Коркин.

– С простреленной-то ногой?

Решили плыть вчетвером – Тихон, Смолин, Нимцович из Губкома партии и Сидорин, арестованный мятежниками в штабе на Стрелецкой.

Вечером из березовых кругляков нательным бельем связали четыре плотика. Расположились у левого борта, где близким взрывом выбило верхние доски. Набираясь сил, лежали на дровах. Ждали, когда стемнеет. Небо еще днем стало затягиваться тучами, обещая ненастье на ночь.

– Тихон, ты везучий? – шепотом спросил Федор Смолин.

– Не знаю. Не думал, – не сразу ответил Тихон. – А ты?

– Меня на фронте так и звали – Везучий. Отчаянный был – сам под пули лез! Кого в разведку? Меня. Нужен язык, кого послать? Опять меня. В таких заварухах бывал – всё как с гуся вода. Три года в окопах на передовой вшей кормил – и ни одной царапины. Говорили мне: на тебя, Федор, немцы еще смерть по размеру не подобрали… А отчего я бесшабашный был? Как вспомню детство свое голодное, как с девяти лет коров пас, а с четырнадцати подсобником в мастерских надрывался – так нисколько не жаль мне этой жизни, пропади она пропадом… А теперь я смерти бояться стал, очень мне хочется посмотреть, какая она будет – новая жизнь…

Рядом разговаривали Резов с Нимцовичем. Тихон понял – старый рабочий хорошо знает этого человека, иначе бы так не откровенничал:

– Ты мне вот что, Семен, объясни – как же мы мятеж проглядели? Ведь это не дом обворовать – такой большой город захватить. Тут подготовка нужна. Вот я тебя и хочу спросить: где была наша чека? О том, что к нам в город золотопогонников много наехало, что расположен он удачно, – это я знаю. Растолкуй, почему чекисты белякам вовремя руки не повязали?

– Трудный вопрос, Иван, задаешь, – не сразу ответил Нимцович. – Я и сам еще многое не пойму. Знаешь, кто меня арестовал?

– Кто?

– Менкер, секретарь чека. В ночь на шестое я остался в Губкоме. Когда офицеры туда пожаловали, смог убежать, полдня прятался в дровах во дворе. Потом решил – была не была, попробую вырваться из города. Иду по Рождественской, а навстречу Менкер с какими-то людьми. Ну, думаю, свои. Бросился к ним, а он орет: «Держи комиссара!» Револьвер я вытащил, а убить предателя не успел.

– И меня Менкер брал, – сказал Сидорин. – Ночью слышим: пушка ударила, совсем близко. Начальник караульной роты позвонил в чека, спрашивает Менкера, в чем дело. Тот говорит: жди в штабе, сейчас все узнаешь. Смотрим – по Стрелецкой к нам отряд направляется, впереди – Менкер. Мы и опомниться не успели, как они в штаб ворвались…

– Как же случилось, что такого оборотня раньше не раскусили? – опять спрашивал Резов Нимцовича.

– Много причин, Иван. Декрет о создании Чрезвычайной комиссии приняли в декабре семнадцатого, а у нас чека только в марте образовали.

– Ну и что из этого?

– Мало времени оставалось, чтобы освободиться от случайных людей. А такие там были. Чего говорить, если исполняющий обязанности председателя за день до мятежа обратился с просьбой освободить его, как непригодного к такой работе.

– Освободили?

– Не успели.

– Тут не успели, там недоглядели… Дыра на дыре.

Нимцович резко возразил:

– Не думай, что все слепы и глухи были! Знали – пороху в губернии хватает, белого офицерья скопилось как нигде, всю Двенадцатую армию здесь расформировали. И кой-какие меры приняли – в июне Чрезвычайный военный штаб создали. Только опередили нас офицеры – вот наша беда.

Словно сомневаясь, говорить ли об этом, Нимцович помолчал, понизил голос:

– Перед самым мятежом вопрос обсуждали: вызывать или не вызывать из уезда латышских стрелков.

– И что решили?

– Соломин из Горисполкома сказал – преждевременно. До этого с ним Лобов из штаба Красной гвардии говорил. Слышал краем уха – предупреждал, что в городе неладно, что заговор зреет. Называл кое-какие фамилии.

– И что же Соломин?

– Поосторожничал, так Лобову разрешение на аресты и не дал.

– Всех местных большевиков знаю, а о Соломине только недавно услышал. Откуда он?

– В шестнадцатом году эвакуировался к нам из западной губернии. Работал в часовой мастерской. Хороший организатор – как приехал, из еврейских беженцев кружок сколотил. После Февральской этот кружок в группу Бунда перестроил.

– Знаю я, что такое Бунд, – проворчал старый рабочий. – Правильно его меньшевистским хвостом обозвали. А как Соломин большевиком стал?

– Перешел к нам в марте семнадцатого. В апреле его в городской комитет партии выдвинули, после Октябрьской – в исполком городского Совета.

– Вот тогда чехарда и началась: Горисполком и Губисполком – оба большевистские – и друг друга арестовывали! Партийная организация поддержала Брестский мир, а Соломин – наш посланец – едет в Москву и голосует против! Как ты мне все это объяснишь?

– Не могу я тебе, Иван, объяснить. Сам у Соломина спрашивай.

– Теперь не спросите.

– Почему? – повернулся к Сидорину Резов.

– Слышал, Менкер хвастался офицерам, что выпустил в Соломина весь барабан из револьвера. Не стал и допрашивать, прямо на квартире…

– Жаль человека, – выдохнул Нимцович. – Дельный был, хоть и ошибался… Помню, разругаемся с меньшевиками в пух и прах, а он успокаивает: «О чем толковать? Если дерево зазеленело, то обязательно будет расти. Большевики победят…»

– Железное надо мужество, чтобы в этакой драке победить, – промолвил Федор Смолин.

– Почему железное? Обыкновенное человеческое, – тихо сказал Нимцович и добавил: – Просто нужно быть начеку…

Долго молчали, пока опять не заговорил Сидорин:

– Жив останусь – подам заявление в партию. Когда офицеры в штаб ворвались, мы с начальником караульной роты в канцелярии забаррикадировались, все документы штаба сожгли. Потом контрики дверь выломали. Вывели нас из штаба – у входа Менкер прикладом винтовки самолично вывеску штаба сбивает. Аж рычит, взопрел, а она не поддается. Спрашивает нас: «Коммунисты?» «Я – большевик», – ответил ротный. «И ты большевик?» – обращается Менкер ко мне. «Нет, – говорю, – беспартийный». Помиловал меня Менкер, на баржу загнал. А ротного тут же, у дверей штаба, пристрелил… И сейчас стыдно, что я тогда большевиком не назвался… Как думаешь, товарищ Нимцович, примут меня теперь в партию?..

Нимцович поднялся на ноги:

– Потом, парень, договорим. Пора, стемнело…

Общими усилиями спустили плоты на воду. Первым поплыл Федор Смолин, за ним Сидорин, Нимцович. Последним – Тихон.

Холодная черная вода ожгла ослабевшее тело, свела ноги судорогой. Тихон вытянул их – боль отпустила. Толкая перед собой плот, обогнул баржу с кормы.

Красное небо над горящим парком у Демидовского лицея отражалось в Волге. Тихон посмотрел вперед – среди красноватых перистых бликов головы и плоты были видны издалека.

Только чудо могло помочь узникам достичь берега, где без огней, правее Волжской башни, стояла «Пчелка».

Но чуда не случилось – их заметили, с берега застрекотал один пулемет, другой. Кто-то вскрикнул, застонал, последний раз вскинул руки.

Полоса светлых фонтанчиков вспыхнула перед Тихоном, одна пуля попала в плот. Тихон отпустил его, ушел в воду, набрав в легкие воздуха.

Когда вынырнул, плот уже унесло течением, а пули свистели над головой. Выбиваясь из сил, напрягая каждый мускул, захлебываясь, он заплыл за баржу. Кто-то подхватил его и перетянул через борт.

Больше никто не вернулся. Тихон лежал пластом на мокрых дровах. Не мог удержать дрожь в теле, изнуряющую икоту. Резов и Коркин сели рядом, укрыли сухим пиджаком.

Прошел час, другой. Тихон согрелся, но уснуть не мог. С правого берега долетели звуки, непохожие на винтовочные и пулеметные выстрелы, к которым за девять дней заключения на барже уже привыкли. Не сразу поняли – стучат топоры, повизгивает плохо заправленная пила.

Небо уже посветлело, но на Волгу лег туман, и берег просматривался плохо.

– Вроде бы у Волжской башни, – прильнул Степам к щели в борту.

– Нет, правее, – сказал Резов, вглядываясь в берег. – На «Пчелке» огни зажглись. Не там ли?..

Тихон, еще несколько человек подползли к борту, прислушались к странным звукам.

– Не иначе нам гробы готовят, – мрачно обронил кто-то из заключенных, зло добавил: – Бежать вздумали. Теперь из-за вас погибай.

Никто ему не ответил, не возразил.

Сгущаясь, туман опускался все ниже. Сначала из него выплыла верхушка Волжской башни, потом сама башня и наконец высокая рубка «Пчелки». На капитанском мостике шевелились люди.

– Досками обшивают, – догадался Резов.

Вскоре увидели: по крутой лестнице с набережной спустился вооруженный отряд в серых шинелях, на пароход занесли какие-то ящики.

На капитанский мостик, где стояли двое, капитан и рулевой, поднялся третий. На нем офицерская накидка, фуражка.

Глухо застучал двигатель. Пароход медленно отодвинулся от причала, развернулся носом к барже.

– Всё. Потопят! – раздался тот же злой, неприятный голос.

Мускулы в теле Тихона конвульсивно сжались. Вцепился ногтями в сырой деревянный брус. Некоторые заключенные переползли к другому борту, словно там будет безопасней, если пароход на полной скорости ударит носом в полузатонувшую, продырявленную баржу.

А он все приближался, вырастал из тумана.

Неожиданно пароход круто повернул вправо, шипящей волной колыхнул баржу, обдал ее дымом. А Тихону показалось – это дохнула на них сама смерть.

Пароход – короткий и неуклюжий, словно бы вдавленный в воду тяжестью массивной трубы, с пузатыми колесными кожухами – проплыл мимо.

Офицер на капитанском мостике мельком посмотрел на баржу. Тихон успел увидеть черную бороду и усы. Что-то знакомое почудилось ему в лице под черным козырьком высокой офицерской фуражки.

И может, он бы узнал этого человека, но тот сразу же отвернулся, широко перекрестился на горящий город.

Шлепая по густой воде деревянными плицами, оставляя в ней маслянисто-тусклый след, пароход направился в сторону моста. За кормой, на привязи, прыгали на волне две лодки.

Пароход растворился в тумане, на барже облегченно выдохнули. У моста послышались редкие выстрелы и смолкли.

В это утро, воспользовавшись туманом, из города вырвался на «Пчелке» сам Перхуров. Обязанности «главноначальствующего» принял на себя генерал Маслов – тот самый, которого осенью семнадцатого года Тихон вел в Коровники.

Месяцы заключения не пошли генералу впрок, только озлобили. Видимо, ненависть к Советам затмила рассудок генерала, если он согласился продолжить дело, уже обреченное на поражение.

Маслов гнал на позиции всех, кто мог держать винтовку, – раненых, гимназистов, обывателей. Даже сколотил отряд бундовцев, что монархисту Перхурову никогда бы и в голову не пришло. Правда, эти разбежались раньше, чем дошли до позиций, и винтовки умыкнули.

Огонь выжирал целые кварталы. Горел город, и ночью узникам баржи смерти казалось – горит сама Волга. Взлохматилось пламя над Демидовским лицеем. На барже не сразу поняли, что же так ярко пылает там. Кто-то знающий объяснил – библиотека. Хлопья от сгоревших книг взлетали в небо черными птицами, кружили над лицеем, долетали до Волги, падали на баржу серым пеплом.

После потери моста мятежники переправлялись с берега на берег лодками, катерами. Артиллерия красных била по ним, доставалось и барже. Взрывом оборвало трос кормового якоря, теперь их держал только становой.

Через пробоины баржа заполнялась водой. Кто мог двигаться, отчерпывали ее фуражками, черпаками из березовой коры. Но вода все прибывала.

Умер доктор. Сел у борта, накрыв голову жилеткой, и больше не поднялся. Резов совсем обессилел, лежал на поленнице неподвижно, словно покойник в гробу, только взгляд мрачный, упрямый. Степан Коркин еще бодрился, но нога распухла, гноилась.

Мертвых уже не оттаскивали на корму – не было сил. И они лежали рядом с живыми.

На тринадцатый день Волга вскипела под ураганным ливнем. Уродливо набухла, подернулась мутной пеленой. Вода хлестала в баржу сверху, фонтанами била из всех пробоин.

Тихону чудилось, что сидит он дома за столом, из большой миски хлебает щи, а напротив – мать и сестра. Смотрят на него, жалостливо вздыхают.

Видел Сережку Колпина, как стоят они с ним на крыше сарая и глядят в небо, в котором набирают высоту белые голуби.

Очнулся от толчка – Степан Коркин протягивает ржавый гвоздь.

– Надо трос рвать… Потонем…

По сложенным дровам Тихон выбрался на носовую надстройку, гвоздем пытался оборвать пеньковые пряди толстого просмоленного каната. Гвоздь гнулся, обламывались ногти, а канат не поддавался.

Вконец обессиленный, Тихон спустился вниз, пластом лег на дрова. Кто-то из узников взял у него гвоздь, полез на надстройку. Потом другой.

– Не получится… Надо плыть к своим… Пока дождь…

– Не могу… Нога как не своя, – ответил Тихону Коркин.

– Я поплыву… Только отдохну…

Их разговор услышал Иван Резов, склонился с поленницы:

– Не надо, Тихон… Не доплывешь…

– Я должен… Два раза не тонут…

Резов и Коркин пытались отговорить, но он уже не слышал их. Отдышавшись, полез через борт. Упал в кипящую воду, и течение, усиленное ливнем, понесло его к Стрелке…

Стрелка

Тихон лежал на сыром холодном песке. Пытался ползти, но сил хватало только пошевелить пальцами. Потом услышал мягкие шаги.

– Смотри, утопленник!..

Второй голос, вроде женский:

– Нет… Дышит…

Над Тихоном склонилась женщина в красной косынке. Тихон хотел вспомнить, где ее видел, и не смог.

– Господи! – Женщина сняла косынку с головы, вытерла Тихону лицо. – Откуда ты такой взялся?

Теперь Тихон узнал ее – это она открыла красногвардейцам дверь в зимний сад губернаторского особняка. И странное ее имя вспомнил – Минодора.

– Товарищ командир, подойдите сюда! – крикнула кому-то женщина.

Подошел сердитый угловатый человек с плоской сумкой на боку и тяжелым маузером на узком ремешке через плечо. С ним трое или четверо красноармейцев.

Командир присел перед Тихоном на корточки. Глаза под козырьком фуражки со звездой строгие, холодные.

– Ты кто? Откуда? Говори правду!..

Командир произносил слова очень твердо, не смягчая согласных, a Тихон подумал, что это латыш или австриец из военнопленных.

Шепотом рассказал о барже, как пытались порвать трос, как плыл сюда. Речь давалась с трудом. От слабости по лицу текли слезы, и Тихон никак не мог взять себя в руки, сдержаться.

Женщина вытирала слезы косынкой, а командир хмурился. Недоверчиво, как показалось Тихону, качал головой.

Потом поднялся, приказал:

– Дайте ему спирт! Один-два глоток – это можно… Потом немного кормить… И Мехедова ко мне срочно, чтобы бежал!..

Тихона одели в чью-то гимнастерку, накинули на плечи шинель. От спирта по телу разлилось тепло, шумело в голове. Но он еще слышал, как сердитый командир говорил:

– Баржа против Волжской башни… Наши там… Тюрьма это. Надо рвать трос. Снарядов не жалей, но работай, как ювелир, товарищ Мехедов! Будешь ошибаться – буду сам лично тебя стрелять!

Потом Тихон поплыл куда-то, но эта река была теплая и без берегов. Его положили на носилки, куда-то понесли. А рядом шла женщина с красной косынкой в руке и плакала.

Тихон уже не видел, как человек, которого командир называл Мехедовым, долго и осторожно наводил ствол шестидюймового орудия туда, где стояла баржа.

Первый снаряд взметнул водяной столб правее баржи. Второй – перед самым носом. Третий уже левее, но до якорного троса не достал.

Мехедов рукавом гимнастерки вытер вспотевший лоб, сдвинул маховичок наводки на самую малость.

От четвертого снаряда баржа вздыбилась на волне, и надорванный трос лопнул. Подхваченная течением, баржа стронулась с места.

– Хорошо, Мехедов! – похвалил артиллериста строгий командир, не отрывая глаз от бинокля. – Буду представлять тебя к награде…

Мехедов оглох от выстрелов, от напряжения. Кто-то сунул ему зажженную цигарку, он затянулся, отошел от орудия и упал на мокрую траву…

Дождь уже стих, мятежники ход баржи заметили. По ней, надрываясь, застрочили пулеметы. Батарея в Коровниках всеми орудиями забила по Стрелке. А тут новая беда – там, где Которосль впадала в Волгу, баржа села на мель. Огонь пулеметов стал прицельней, убийственней. В бинокль видно, как очереди щепили борта, рушились поленницы, падали на дно люди…

– Мехедов! – крикнул командир. – К орудию! Клади снаряд совсем рядом.

– Не могу! Руки трясутся! – взмолился Мехедов.

– К орудию! – схватился за кобуру командир.

Взрывом под самое днище баржу опять кинуло на стрежень. С носового настила кто-то из узников, припав на одну ногу, махал над головой белой рубахой в пятнах крови.

Пока артиллеристы рушили окопы мятежников на Стрелке, красноармейцы, работницы с ткацкой фабрики бросились к берегу, возле которого уродливым обрубком торчала баржа смерти.

Узников выносили на берег на руках, укладывали на песок. Вызвали из госпиталя в кадетском корпусе санитарные двуколки.

Течением баржу опять отнесло от берега. Над светлой водой чернели доски левого борта. Правый борт, больше пробитый очередями и снарядами, уже погрузился в воду.

На глазах красноармейцев и оставшихся в живых узников баржа медленно опустилась на дно Волги. Исчезла, как призрак.

– Так-то лучше, – облегченно выдохнула Минодора. – Быстрее забудется…

– Ну нет! – возразил командир. – Нельзя такое забывать, мертвые не простят…

Санитарные двуколки выехали на Большую Московкую. От американского моста в Закоторосльную часть города поодиночке шли беженцы. Женщина с седыми, растрепанными волосами несла завернутого в грязное тряпье мертвого ребенка. Рядом с ней – старик в порванной рубахе, босиком. Следом, надрывно смеясь, брела сумасшедшая старуха, на плечи накинута обгорелая оконная занавеска…

Возле дома Градусова артиллеристы устанавливали стволами на церковь Богоявления трехдюймовые пушки. От Московского вокзала шли отряды красноармейцев с винтовками. Смотрели на беженцев, на санитарные двуколки, на которых лежали узники баржи смерти, – и прибавляли шаг, крепче вбивали сапоги в мостовую.

Готовился последний удар по мятежникам, все еще удерживающим разрушенный центр города…

Крах

Маслов понимал – «кампания» проиграна. Офицерские отряды дрались отчаянно, но в этом отчаянии была обреченность смертников.

Генерал сидел в штабе и не руководил, не приказывал, а только выслушивал доклады, кивал и думал об одном: час уже пробил, и надо спасать собственную седую голову. Второй раз большевики не помилуют. Ну, можно продержаться день, два, а дальше?.. Вся эта озверевшая штатская сволочь – лавочники, чиновники, сопливые гимназисты – вот-вот разбежится. Красные наступают по всем правилам, у них артиллерия, у них огромная поддержка в рабочих кварталах…

Генерал подписывал какие-то бумаги, а сам все думал. И ему показалось, что нашел выход.

Он вызвал одного из самых расторопных и осведомленных офицеров – ротмистра Поляровского.

– Где у нас этот… германский лейтенант?

– Председатель комиссии по делам военнопленных? – уточнил Поляровский.

– Он самый, – буркнул генерал, раздражаясь, что в таком деликатном деле ему приходится юлить даже перед ротмистром.

– Вместе со всеми военнопленными – в городском театре. Как вы помните, полковник Перхуров объявил Германии войну и перевел их из Спасских казарм…

– Чем они занимаются? – перебил Маслов.

– Грабят магазины, квартиры, – спокойно доложил Поляровский. – Кроме того, лейтенант Балк приютил в театре толпу обывателей. Конечно, не бескорыстно, за определенную мзду – берет мукой, сахаром и, наверное, драгоценностями.

Генерал брезгливо поморщился.

– Какие у нас с ним отношения? Не было ли столкновений?

– Полковник Перхуров приказал провести тщательную проверку личного состава. В результате несколько «покрасневших» военнопленных пришлось арестовать и отправить на баржу.

– Ну и как реагировал Балк?

– Он не в обиде. В приватной беседе говорил мне, что так и ему спокойней – некому теперь большевистской агитацией сбивать с толку других солдат.

– Разумный офицер, – похвалил Маслов. – Он честолюбив?

– Весьма. Лейтенантское звание его явно не устраивает.

Задумавшись, генерал забарабанил пальцами по столу.

– Приведите его сюда, – наконец сказал он.

– Под охраной?

– Нет. Постарайтесь по доброй воле.

– А если заартачится?

– Тогда приведите силой. Нам деликатничать некогда.

– Слушаюсь! – и Поляровский, козырнув, вышел из кабинета.

Генерал сразу же вызвал адъютанта.

– Передайте, чтобы все члены Военного совета немедленно явились на совещание…

…Лейтенант Балк изрядно перетрусил, когда к нему в артистическую уборную вломился русский офицер с белыми глазами убийцы. Балк лежал на продавленной козетке. И до того растерялся, что даже не встал. Но офицер довольно вежливо сообщил, что лейтенанта хочет видеть «главноначальствующий».

Балк успокоился и приказал денщику подать сапоги.

В последние дни театр превратился в склад-барахолку, где можно было увидеть и корзину с детским бельем, и тюки грубошерстного шинельного сукна, и даже часы в футляре красного дерева, с маятником, похожим на медный тазик. Лейтенант никак не мог понять, как предприимчивый немецкий фельдфебель сможет доставить этого монстра в несколько пудов в далекую Германию. Сам Балк был осмотрительнее – собирал ценности, которые можно унести в кармане.

Перевод из обжитых казарм в театр сначала огорчил лейтенанта. Но вскоре он понял – нет худа без добра, как говорят русские. Огненный фронт прорезал город у самых Спасских казарм, рядом, взметая булыжники, рвались снаряды. И теперь здание городского театра с толстенными стенами не казалось лейтенанту таким уж плохим, неустроенным местом – в нем безопасней, чем в казармах, можно было отсидеться в эти ужасные дни.

После того как снаряд пробил крышу гимназии Корсунской, на новое место перебрался и штаб. Теперь он находился в здании банка на Варваринской улице.

Балка ввели в вестибюль, где на полу валялись бумаги, штемпеля, рваные гроссбухи, сломанные счеты и даже – георгиевские кресты, которыми в начале мятежа награждали особо отличившихся. Перхуров где-то целый ящик раздобыл.

Поляровский пнул попавшийся под ногу крест, завернул в коридор. У стен спали со скатками под головами солдаты из караула; задрав тупоносые стволы, стояли пулеметы. У дверей кабинета главноначальствующего Поляровский вяло козырнул немецкому офицеру и исчез.

Как только лейтенант Балк вошел в кабинет, генерал Маслов открыл последнее заседание Военного совета:

– Господа! Если положение города на двенадцатый день после начала восстания было признано угрожающим, то на пятнадцатый день оно стало катастрофическим. Мы потеряли артиллерийские склады, мост через Волгу, вчера – Заволжье…

– Безобразие! – вставил Лаптев. – Заложили под мост двадцать пять пудов взрывчатки и не успели уничтожить его. Бежали, струсили.

– Вас бы туда! – огрызнулся один из офицеров штаба. – Артиллерийских снарядов нет, патронами от трехлинеек набиваем пулеметные ленты, да и они кончаются. А у красных бронепоезда, пушки…

– Вчера мы сделали последнюю попытку прорвать фронт у Романовской заставы, – опять заговорил генерал. – Кинули туда офяцеров-боевиков, но наступление захлебнулось. Полковник Перхуров по какой-то причине не смог исполнить задуманное – ударить красным в тыл…

Начальник контрразведки Сурепов язвительно произнес:

– Здесь собрались все свои, генерал. Полковник и не думал возвращаться сюда с подкреплением, как пытался нас уверить, а просто-напросто удрал.

– В придачу забрал из банка два с половиной миллиона рублей! – хмуро добавил Савинов. В эту холодную ночь тучный лидер городских меньшевиков исходил потом. – Эти деньги и нам бы пригодились…

Лаптев, несмотря на отчаянность ситуации, не мог скрыть завистливого восхищения:

– Ну, хват! Всех вокруг пальца обвел!

– Мы отклоняемся от обсуждения вопроса, ради которого собрались, – ладонью похлопал по столу Маслов. – Союзники, обещавшие высадить десант на Севере, не сдержали своего слова. Восстание в соседнем уездном городе, видимо, также не увенчалось успехом.

О судьбе господина Савинкова нам ничего неизвестно, можно предполагать самое худшее…

– Тоже не пропадет, вывернется, – желчно заметил Сурепов.

– Таким образом, нам неоткуда ждать помощи, – заупокойно продолжал генерал. – Фронт разваливается. Многие покинули свои боевые места и занимаются мародерством, перепились. Красные войдут в город с часу на час…

Барановская, словно задыхаясь, широко открыла рот. Деликатный немецкий офицер поспешно отвел глаза в сторону. Но и мужчины – опора мятежа – в эту ночь держались не лучше.

– О том, что нас всех ждет, каждый, вероятно, догадывается, – генерал сурово оглядел бледные лица собравшихся. – Если к рядовым участникам восстания большевики, может, и проявят снисхождение, то нам, господа, на поминовение надеяться нечего…

– Око за око, зуб за зуб, – хмыкнул Сурепов, разыгрывая угрюмое спокойствие.

В присутствии дамы пытался храбриться Менкер, но удавалось это плохо – поминутно облизывал пересохшие губы и затравленно озирался по сторонам.

– Может, использовать заключенных на барже? – как за соломинку ухватилась Барановская. – Договориться, что мы не расстреляем их, а взамен большевики пусть разрешат нам выехать из города…

– Вчера в проливной дождь баржа сорвалась с якоря и причалила в районе расположения красных. – Седовласый генерал с каким-то особым вниманием посмотрел на молоденького немецкого офицера и повысил дребезжащий голос: – Остался, господа, единственный выход – сдаться в плен Германской империи, с которой Северная Добровольческая армия, верная своему союзническому долгу, формально находится в состоянии войны…

Лейтенант Балк ждал чего угодно – только не этого. Правильно ли он понял генерала? Не подвело ли его знание русского языка?

– Я, видимо, не понял, герр-генерал, – наморщил он гладкий лоб. – Я есть сам военнопленный… Я не могу брать вас в плен. Мои зольдат безоружные…

– Из плена освобождаем, винтовками обеспечим. От вас требуется одно: взять нас в плен и с первым эшелоном отправить в Германию, спасти от большевистской мести.

– Мне надо думать, – растерялся Балк.

– Мой адъютант проводит вас в кабинет. Через четверть часа мы ждем ответа, – закончил Маслов.

Барановская молитвенно сложила на груди руки:

– Пожалейте нас, господин лейтенант! Мы не останемся в долгу…

Начальник контрразведки не выдержал этой мелодрамы и буркнул:

– Черт знает что!

Шаркая по ковру грязными сапогами, из угла в угол заходил по тесному кабинету. Остальные осуждающе посмотрели на Сурепова и опять – с мольбой и надеждой – на Балка.

Он кивнул всем сразу, вышел следом за адъютантом в соседнюю комнату.

«Какой-то бред, анекдот, – думал лейтенант, оставшись один. – Рассказать в Германии – никто не поверят… Они сошли с ума!..»

Но тут мысли Балка приняли новое направление. Кто он сейчас? Простой лейтенант, которых в Германской империи хоть пруд пруди, как говорят эти русские. И вот он, Балк, арестует в центре России целый штаб! Это произведет в Берлине небывалый эффект, повышение по службе обеспечено.

Это с одной стороны. А с другой стороны, рискованно, как бы большевики, а они люди решительные, за укрывательство мятежников его самого не расстреляли. Но ведь есть Брестский договор! – вспомнил лейтенант.

Ровно через четверть часа Балк решительно вошел в кабинет генерала. Все лица – блестящие от пота и белые, как гипсовые маски, – повернулись к нему. Маслов нервно потрогал газыри на черкеске, словно проверяя, на месте ли они.

Лейтенант щелкнул каблуками и торжественно объявил:

– Действуя от имени императора Вильгельма, объявляю вас, господа, военнопленными!

– Ура! – не к месту крикнул Савинов.

Генерал Маслов поморщился, с отвращением посмотрел на потного меньшевика и первый подошел к немецкому лейтенанту.

– С уважением, господин офицер, пожму вашу мужественную руку, – сказал он и добавил, прочитав тайные мысли лейтенанта: – Уверен, ваше начальство по достоинству оценит этот подвиг…

За генералом, строго соблюдая субординацию, к Балку по очереди подошли остальные. Барановская расчувствовалась, чмокнула немца в щеку:

– Спаситель! Спаситель вы наш!

И тут радужное настроение руководителей мятежа подпортило колючее замечание Сурепова – обрюзгшего, заросшего, как кабан, сивой щетиной:

– Христос в немецких портках?! Господи! До чего докатились! Не клюнут большевики на такую дешевую приманку. Знаю я их…

– Что вы предлагаете взамен? – с надеждой спросил Маслов.

Начальник контрразведки не ответил. Как бы давая всем понять, что он в этом спектакле не играет, заложил руки за спину и отвернулся к окну.

Во дворе штаба офицеры Сурепова сжигали документы контрразведки. Красное пламя освещало перемазанное гарью лицо Поляровского, руководившего этой последней операцией. Сурепов не сразу признал ротмистра – тот был уже в штатском. Мысленно начальник контрразведки похвалил сообразительного офицера, подумал: «И мне пора».

Савинов зачастил, тряся отвислым подбородком:

– Теперь, господа, нам надо помочь нашему спасителю-лейтенанту составить документ, на основании которого он возьмет нас в плен…

Пошли в ход самые напыщенные обороты. Балк даже обиделся в душе, что в текст обращения за его подписью ему не удалось вставить ни словечка.

Долго ломали головы над последней, завершающей фразой. И тут отличился Савинов, продиктовал с пафосом в голосе:

– «…Да займутся обыватели многострадального города вновь своими делами и заживут с полной надеждой на лучшее будущее!»

– Замечательно! – восхитилась Барановская.

Неожиданно Сурепов рассмеялся. Хохотал долго, до слез. Потом вытер глаза грязным носовым платком, положил фуражку и портупею с пустой кобурой на край стола.

– Простите, господа!.. Я на секунду… Прихватило…

После этого в штабе Сурепов больше не появился…

Занавес

Ночью обращение было отпечатано в типографии и расклеено по городу. По распоряжению генерала Маслова немецким солдатам выдали несколько трехлинеек со штыками, но без патронов и десяток «ремингтонов» с патронами, но без штыков.

Церемониал сдачи в плен состоялся в шесть часов утра на театральной площади. Офицеры штаба с белыми платками в руках вошли в кривобокий четырехугольник из немецких солдат, и он замкнулся.

Имевшие личное оружие, бросали его к ногам Балка.

Всего мимо лейтенанта прошествовало пятьдесят семь человек. Кроме офицеров штаба расщедрившийся Балк внес в список «военнопленных» ораву чиновника, студентов и лавочников, которые, побросав оружие, удачно смотались со своих позиций.

По приказу лейтенанта в честь капитуляции из «ремингтонов» был дан троекратный оружейный залп, едва услышанный в грохоте артиллерийской канонады.

Пленных, в соответствии с чинами и рангами, разместили в театре. Возле него встали исполнительные немецкие часовые, молча проклиная лейтенанта за то, что он выгнал их под обстрел.

Утром на город упала тишина. Из верхних окон театра Балк увидел, как, не встречая сопротивления, к центру стягиваются красноармейцы, рабочие с винтовками.

Дождавшись, когда они замкнули кольцо окружения и встали перед театром, с удивлением рассматривая немецких часовых в островерхих касках и шинелях мышиного цвета, лейтенант, чуть не споткнувшись в дверях, вышел на театральную площадь.

К нему сразу же направился человек в короткой тужурке, в сдвинутой на затылок мятой шляпе, на боку – парабеллум. За спиной у штатского – два здоровенных красноармейца с винтовками со штыками. И глаза у солдат как штыки, острые, холодные.

Лейтенант Балк уткнулся в развернутое обращение и громко, но запинаясь почти на каждом слове, начал зачитывать его:

– «Допущенная на основании Брестского договора правительством Российской Федеративной Республики и уполномоченная тем же правительством Германская комиссия номер четыре имеет честь оповестить следующее…»

Балк перевел дух, покосился на парламентера в тужурке. Тот стоял перед ним, покачиваясь с носков на каблуки; сунув руки в карманы. Посматривал то на обращение, то на гипсовых муз на фронтоне театра. И непонятно было – то ли он слушает лейтенанта, то ли нет. А у солдат вид все тот же – так бы на штыки немецкого офицера и подняли, только мигни им этот, в тужурке.

Балк невольно поежился, продолжил:

– «…Штаб Северной Добровольческой армии объявил восьмого июля сего годе, что Добровольческая армия находится с Германской империей в состоянии войны. Так как военные операции не привели к желательным результатам, и дабы избегнуть дальнейших разрушений города и избавить жителей от неисчислимых бедствий, штаб Северной Добровольческой армии двадцать первого июля предложил Германской комиссии номер четыре сдаться ей в плен. Германская комиссия приняла предложение…»

Тут человек в тужурке негромко, но уверенно перебил Балка:

– Господин немецкий офицер. Мы уже ознакомились с этим обращением, расклеенным по городу. У нас будет только один вопрос. Вы готовы ответить?

– Да, конечно, – ответил лейтенант, успокоенный миролюбивым тоном красного парламентера.

– Ваши солдаты, господин немецкий офицер, вооружены русскими винтовками. Как они оказались у вас?

Этого вопроса Балк не ожидал, растерялся. Как ответить? Сказать правду, что винтовками их снабдили по приказу Маслова? Нет, это говорить никак нельзя.

– Мои зольдаты взяли винтовки в арсенал, – с достоинством произнес лейтенант.

Человек в тужурке усмехнулся.

– Значит, вы похитили оружие, принадлежавшее Советскому государству.

– Это не так! – как ужаленный, дернулся лейтенант.

– Нет, так. С захвата артиллерийского склада, между прочим, началось это контрреволюционное выступление. Мы можем и ваши действия рассматривать как мятеж против советской власти. Это во-первых. Во-вторых, вы укрываете мятежников и, следовательно, присоединяетесь к ним.

Лейтенант Балк взмок, выслушав эти обвинения. Поспешно вставил:

– Брестский договор предусматривает…

– Ваши действия не предусмотрены Брестским договором! Это договор о мире, а вы, господин немецкий офицер, нарушили условия мира, вооруженным путем вмешиваетесь во внутренние дела нашего государства…

– Это не так! – снова повторил лейтенант, не в силах подыскать более убедительные доводы. – Мы будем жаловаться мой император… Вы должны принять наш обращение…

– А что не принять? Примем. – Парламентер взял листок с обращением, потом оторвал от него узкую полосу, свернул козью ножку. Красноармеец из-за спины протянул кисет с махоркой.

– Даю вам пять минут, – с удовольствием затянувшись, сказал человек в тужурке. – Если не сложите оружие и не выдадите участников мятежа – театр будет взят штурмом. И уж тогда пеняйте на себя…

Лейтенант Балк не понял, что такое «пеняйте на себя», но догадался – хорошего это не сулит. Вспомнил: генерал Маслов дал ему на размышление четверть часа. Этот, в тужурке, дает только пять минут. И по его решительному виду легко понять – не добавит ни секунды лишней.

Да и о чем тут думать? И так все ясно – затея генерала провалилась. Это был не тот случай, когда в один день можно сделать карьеру. Тут уж не до спасения заговорщиков, как бы самому не получить пулю в лоб.

Рассудив так, лейтенант важно заявил:

– Мы принимаем ваш требования. С условием, что немецкий зольдат в ближайший время будет отправлен на родина!

– Скатертью дорожка, – опять непонятно для Балка, но явно с каким-то недобрым намеком произнес парламентер.

И вот красноармейцы и вооруженные рабочие выводят на театральную площадь офицеров штаба и жалких вояк из обывателей, которые помогали золотопогонникам топить свой город в крови…

Часть третья. Коллеги

Возвращение

Домой они возвращались втроем – Резов, Коркин и Тихон. Механик опирался на палку. Врач в госпитале сказал: еще немного – и без ноги бы остался.

По уцелевшему американскому мосту с деревянным, исклеванным пулями настилом перешли Которосль. Стены Духовной консистории слева испещрены пулеметными очередями, угол Богородской башни Спасского монастыря выворочен артиллерийским снарядом. Точным попаданием сметена верхушка колокольни церкви Богоявления из красного, словно окровавленного, кирпича с зелеными изразцами.

Гимназия Корсунской с провалившейся крышей будто присела, смотрит на Которосль темными глазницами выбитых окон, из которых ветер выкидывает обрывки бумаг и серый пепел. Корпус Гостиного Двора, выходящий на Богоявленскую площадь, разрушен до фундамента.

Возле Масленого пролома работала столовая, к ней тянулась молчаливая очередь. На многих жителях – стеганые солдатские куртки, выданные из интендантских складов.

На углу Сретенской купили городскую газету «Известия Военно-революционного комитета». Почти половина четвертой страницы – списки тех, у кого пропали паспорта. В самом низу – первое объявление: «Зубной врач Флексер возобновил прием больных».

Город медленно приходил в себя.

Возле Знаменских ворот улицу перегородил завал. На расчистку в порядке трудовой повинности мобилизовали городских обывателей: кто в чиновничьей фуражке и фартуке, занятом у дворника, кто в шляпе и куцем пиджачке с чужого плеча.

Тяжелое похмелье выдалось обывателю. Как хлестким ветром сухие листья с бульвара, выдуло из города тех, кто обещал свободную жизнь без Советов. Где они теперь, эти речистые «защитники» родины и свободы? Одних суровым судом покарала Особая следственная комиссия, другие, вроде Перхурова, смотались из города раньше, чем его взяли красные. А ему – обывателю – бежать некуда. Вот и таскай кирпичи, бревна, распутывай колючую проволоку, которой опутали город «защитнички».

А какие радужные были надежды! Проснулся обыватель утром шестого июля – ни тебе большевиков, ни тебе Совдепов. Свобода. Вышел из дома – по улице арестованных гонят. Плюнешь кому-нибудь в физию или вдаришь как следует – сразу себя подданным Российской империи почувствуешь.

Потом к штабу сходишь, там потолкаешься. Разговоры – одно удовольствие, слова-то какие приятственные – городской, голова, ваше превосходительство. Спросишь у офицера:

– Как наши успехи, господин поручик?

– Весь город у нас руках, кроме Полушкиной рощи, – отвечает. – Там засела банда большевиков-фанатиков. Вышибаем.

– А что слышно о союзниках?

– Через три часа прибудут англичане.

– А в Москве как?

– Ленин арестован, Дзержинский убит.

– Теперь, поди, все будет: и хлеб, и сахар, и порядок?

– Мы объявляем свободную торговлю, так что насчет пропитания не беспокойтесь. А уж насчет порядка – и не спрашивайте. Наведем шелковый, ни одного большевика в живых не оставим!..

День проходит – из Лондона англичане на аэропланах так и не прилетели. Зато на завтра французов обещают. А реляции какие печатают – зачитаешься:

«Сегодня ночью удалось вывести с передовых линий один из броневиков противника. Работы по извлечению двух других продолжаются».

Коротко и ясно – у большевиков только два броневика осталось. На другой день опять бежишь к штабу:

«Противник перенес огонь на левый берег Волги, очевидно потесненный действующими там нашими отрядами».

Все понятно – к городу подходят новые части Добровольческой армии. А французы с англичанами что-то замешкались, так и не прилетели. Говорят, от них даже квартирьеры были, да быстро уехали, хоть бы одним глазком на них посмотреть.

Тянут резину союзники. С такими темпами будут продвигаться, так раньше немцы придут. Впрочем, какая разница? Только бы не большевики. Что там штаб сообщает?

«На передовых линиях минувшие сутки перестрелка и поиск разведчиков. С рассветом противник вновь начал бомбардировать центральную часть города. Бомбардировка, не причиняя городу большого вреда, рассчитана только на угнетение духа граждан, утомленных осадой».

Ничего себе – не причинила вреда: пожары не утихают, жена на улицу едва отпустила. Когда же это кончится, черт возьми! Где же проклятые союзники? Ну-ка, нет ли чего нового в газетке.

«Благодаря энергичной и сплоченной работе всех общественных организаций снабжение граждан продовольствием, водой и медицинской помощью, несмотря на невероятные трудности работы, успешно налаживается. Необходимо собрать силы духа еще на немного дней, перенесенные испытания к этому обязывают. Торжество свободы близко!»

Хм, близко… Федот, да не тот – красные полки близко, а не торжество свободы. Нашли чем хвастать – снабжением… Ни воды, ни хлеба в лавках, хорошо – собственные запасы не иссякли. Пьяные офицеры по квартирам ходят, отбирают паспорта, драгоценности. Во имя чего я страдал? С какой стати я – человек, далекий от политики, – подвергался всем этим ужасам? Почему я должен расплачиваться за безумство горстки заговорщиков? – спрашивал себя городской обыватель. Но, побурчав, опять лелеял тайную мечту о крахе советской власти, снова тешил себя слухами:

«Слышали – чехословаки Кострому взяли, сюда идут…»

«Точные сведения – в Вологде не то французы, не то англичане».

«Сосед рассказывал – у Колчака в Сибири одних аэропланов тыща…»

Так ничему и не научил мятеж городского обывателя…

Семеновским спуском подошли к причалу. И остановились – у берега покачивалась на волне старенькая неутомимая «Пчелка». Пузатые кожуха прострелены, обшарпаны. Корма будто бы еще ниже осела в воду. Веревочные кранцы по бортам порваны в клочья.

Незнакомый конопатый мальчишка-матрос окатывал палубу из ведра. Тихон поднялся в рубку. Рулевой в вылинявшей тельняшке и засученных штанах, ругаясь, протирал грязные стекла рубки:

– Весь пароход загадили беляки. Еще бы неделю ихняя власть продержалась – клопов бы с тараканами развели… Сегодня встретил одного, на почте, мозгляк, работал. Все радовался, офицерам уря кричал. А нынче с метлой улицу подметает. Спрашиваю его: кончились твои господа-то, отвеселился? А он мне, подлец, отвечает: слава богу, что настоящая власть вернулась. И на старуху, говорит, бывает проруха, прозрели мы…

Старичок-капитан уныло жевал горбушку с луковицей. Думая о своем, сипло проговорил:

– Ладно, хоть двигатель не загубили… Тебе чего, товарищ? – спросил он Тихона.

– У вас был матросом один парнишка. Низенький такой, ушастый. Где он?

– А ты кто ему будешь?

Пришлось рассказать о красногвардейском отряде, о барже, о встрече в мятеж.

– Нет больше Витюшки, – выслушав Тихона, мрачно сказал старик. – Явились беляки, привязали колосник на шею – и в Волгу…

– За что?!

– Как мятеж начался, я решил рук не марать, больным прикинулся. Старухе своей наказал: ежели за мной придут – говори, что в тифу. За меня тут помощник заправлял…

– Пьянь-человек, но никто не думал, что сволочь, – добавил рулевой.

– Витька и доложись ему: снимем заключенных с баржи – да к красным… А помощник – в контрразведку, пришли оттуда двое. Вот такие дела, красногвардеец…

Тихон спустился на палубу. Белесая, словно поседевшая от всего увиденного, Волга лежала между дымных берегов, стянутых железным мостом. Резов и Коркин сидели на лавке у борта, смотрели в сторону Волжской башни, возле которой на барже смерти под обстрелом и от голода погибло пятеро заволжских рабочих. Всего спаслось только сто девять узников.

С пристани, договорившись встретиться в райкоме, разошлись по домам.

Вот и улица, по которой совсем недавно, зеленой и солнечной, шагал Тихон с Сережкой Колпиным. Трудно было узнать ее сейчас – деревья стоят голые, обгоревшие, будто скорчившиеся от огня. Некоторые дома полуразрушены, с обугленными срубами. А иных и вовсе нет – торчит посреди черного пожарища только потрескавшаяся печь с трубой.

Родительский дом цел, устоял. Но двери и оконные рамы распахнуты настежь, стекла выбиты. Калитка палисадника сорвана с петель и валяется в стороне. Рядом – распотрошенная подушка в ситцевой наволочке в горошек.

Сердце у Тихона упало. Приостановился, бегом вскочил на крыльцо. Замер на пороге – стулья и стол изломаны, посуда разбита, фотографии со стены и книги с полки раскиданы по грязному, затоптанному полу… И ни души…

Тихон опустился на уцелевшую скамейку, обхватил голову руками. Где искать мать и сестру? Живы ли? Кто устроил этот погром?

Из соседнего дома донесся надрывный женский плач. Тихон бросился туда – в пустой, разграбленной квартире Колпиных плакала мать Сережки.

Подняла голову, перекрестилась.

– Господи! Ты ли это, Тихон? Не чудишься ли?.. Ведь мы думали – тебя расстреляли.

– Стреляли, да не попали.

– Как же ты в живых-то остался? – не верила глазам женщина.

– Чудом, тетя Катя.

– Натерпелся, видать?..

– Всякое было… А Сережка где?

Женщина вскинула к лицу костлявые темные руки, закачалась из стороны в сторону.

– Убили Сереженьку, – заголосила она, задрожали худые, острые плечи. Не сразу смогла рассказать, что Алумов дознался, кто привел толпу к фабрике, и пришел в дом Колпиных с офицерами.

Сереженьке промолчать бы, синяки-то на молодом быстро сходят. А он не стерпел, Алумова обозвал по-всякому – изверг этот в Сереженьку из своего оружия все пули выпустил. Как я с ума не сошла! Лучше бы он этими пулями и меня вместе с сыночком убил, – опять затряслась в рыданиях женщина.

Не знал Тихон, какими словами успокоить ее. Да и не было таких.

– Неужели Алумов после такого злодейства в живых останется? – с ужасом заглядывала ему в лицо мать Сережки. – Неужели его Господь не накажет?

– Слово вам даю, тетя Катя: если жив Алумов – поймаю гада, сам пристрелю.

– Господь тебя простит, – вытерла женщина слезы.

– А где мои? Что с ними?

– Неделю назад живы были. А потом и к ним Алумов заявился. Сказал, что тебя расстреляли. С матерью плохо стало. А этот леший пообещал вечером с офицерами прийти, поминки справить. Вот они с Ниной в лес и подались. Многие так сделали, но пока еще с нашей улицы никто не вернулся. Видать, боятся. Не знают еще, кто в Заволжье – белые или красные.

– А что же вы, тетя Катя, сразу не убежали, как мятеж начался?

– Говорила я Сереженьке – быть беде. А он одно заладил: стыдно мне, что я в такое время все в сторонке стоял, а прятаться и совсем плохо будет.

– Кто в домах похозяйничал? Тоже Алумов с офицерами?

– Как тебе сказать?.. Не одни офицеры, к ним всякой шпаны да ворья прибилось. Дома-то брошенные. И на мое старье позарились…

Ночевал Тихон в квартире Колпиных. В своем доме, мрачном и обворованном, оставаться одному было тоскливо. Без сна лежал на Сережкиной кровати.

Сестра вернулась утром. Тихон видел из окна, как Нина, повязанная черным платком, подошла к крыльцу их дома и опустилась на ступеньку, узелок рядом уронило.

Тихон выбежал, застыл перед сестрой, боясь приблизиться к ней и услышать то, о чем уже догадался. Нина подняла на него глаза, испуганно попятилась. Стоял перед ней худущий парень в старой армейской гимнастерке, в латаных штанах, в солдатских обмотках. Так Тихона вырядили в госпитале, не до форсу было. Взял что дали, что по размеру подошло.

– Это я, Нина, я, – шагнул к сестре Тихон.

Она бросилась ему на шею, заплакала навзрыд.

– Тиша, родненький! Мама-то наша померла…

Так на Тихона свалилось еще одно горе, самое страшное. Не выдержало материнское сердце тяжкой вести, которую принес в дом Алумов.

Похоронили ее у деревни в пяти километрах от Заволжья. В тот же день Нина и Тихон сходили на сельское кладбище, обложили могилу дерном, пересадили на нее цветы, которые мать выращивала под окнами их опустевшего дома.

На обратном пути Нина жалобно промолвила:

– Не могу я, Тихон, здесь оставаться. Уеду.

– Куда? Кругом столько горя, столько людей без крыши над головой. А у нас хоть дом цел.

– Дядя Коля на ткацкой фабрике работал. Если жив, может, устроит. Невмоготу мне здесь. Как бы чего не случилось со мной…

И с такой тоской она это сказала, что Тихон и сам испугался за сестру. Отвез ее за Которосль, в Новую деревню. К счастью, беда не коснулась дома дяди.

В Заволжье Тихон вернулся один и окончательно перебрался жить к матери Сережки Колпина.

– За сына будешь мне, – просто сказала она. – Если ни о ком не заботиться, так зачем и жить…

Достала с полатей узел, выложила чистую сатиновую рубашку, черные суконные брюки, крепкие австрийские ботинки.

– Носи, Тиша, не брезгуй. Сережино это… Солдатская рубаха твоя и одной стирки не выдержит, расползется.

Родительский дом Тихон отдал погорельцам.

Лобов

В разгромленный мятежниками райком Тихон пришел, когда там был один Иван Резов – со всех комнат стаскивал в зал уцелевшие стулья, скамейки.

Тихон помог ему, потом подал написанное ночью заявление с просьбой о приеме в партию.

– Ну что ж, самое время, поредели наши ряды… Слышал я о твоем горе. Держись. У меня все живы, так жена слегла, ноги отнялись…

Пришел Степан Коркин. И у него беда – погибла сестра. Но не о своем горе заговорил механик:

– Был у Смолиных, сообщил о Федоре. Жена убивается, трое детей остались, мал мала меньше. Надо помочь.

– Обязательно поможем. – Резов протянул ему заявление Тихона. – По Уставу нужны две рекомендации коммунистов, вступивших в партию до Октябрьской революции. Одну я даю. Ты другую дашь?

Коркин молча пожал Тихону руку и так по-доброму посмотрел, как никогда раньше.

Вопрос о приеме Тихона в партию стал первым вопросом первого после мятежа собрания заволжских большевиков. И наверное, ни один вопрос не решался так быстро – приняли Тихона единогласно, и биографию не спрашивали, – вся его жизнь была перед глазами рабочих.

Потом Иван Резов, выбранный председателем Заволжского Военно-революционного комитета, доложил о разрушениях, учиненных мятежниками в Заволжье.

Были выведены из строя мастерские, разграблены столовые и магазины, взорваны подстанция и водокачка.

– Но это еще не все, товарищи, – глухо говорил Резов в тишине. – Много мятежников разгуливает на свободе. Не прекращаются убийства из-за угла, поджоги, грабеж. Предлагаю при Военно-революционном комитете создать особую Коллегию по борьбе с контрреволюцией. Начальником ее назначить Тихона Вагина. Пусть это будет его первым партийным заданием.

– А не молод он для такой работы? Дело-то ведь не шуточное, – засомневался кто-то.

– Ну, молод, что из того? Баржа его на крепость проверила. Я думаю – справится! – убежденно произнес Степан Коркин, только что назначенный красным директором Заволжских мастерских.

– Дядя Иван, – заволновался Тихон. – А может, и правда – поопытней человека найти, постарше? А я бы к нему в помощники…

– В этом деле опыту ни у кого нет, наживать его всем придется. Так что берись, сейчас от трудностей увиливать нельзя ни старым, ни молодым. Такое уж время.

– Ничего я не увиливаю, дядя Иван! После баржи я не смерти боюсь, а жизни впустую. Справлюсь ли?

– Если коммунисты тебе доверили – должен справиться, нельзя иначе. Сегодня вечером из города приедет товарищ из Губчека. Обговорим, с чего начнем. Между прочим, ты его хорошо знаешь.

– Кто такой?

– Лобов.

– Он жив?!

– Выбивал мятежников из Демидовского лицея. Как начали заново создавать Губчека, пригласили иногородним отделом заведовать. Так что теперь ты с ним частенько видеться будешь…

Лобов за это время нисколько не изменился, разве только похудел больше. Было видно – рад встрече с Тихоном. Оглядел его, дернул козырек порыжевшей, опаленной огнем фуражки, чуть приметно усмехнулся:

– Встретил бы на улице – не признал!.. Тебе сейчас все тридцать дашь! Ну, давай, что ли, обнимемся!..

И Тихон обрадовался своему бывшему командиру. Вспомнили погибших красногвардейцев – Витюшку, Сидорина, других. Недобрым словом помянули Менкера.

– Ловко замаскировался дьявол, революционными лозунгами так и сыпал, – не мог простить себе Лобов.

Из красногвардейцев в штабе на Стрелецкой легче было перечислить оставшихся в живых, чем убитых.

Тихон принес чайник кипятку, пакетик сахарина. Даже леща вяленого раздобыл – выменял за осьмушку табака, к которому так и не пристрастился.

Сидели втроем – Тихон, Резов и Лобов, попивали чуть подслащенный кипяток, грызли окаменевшую от соли рыбу.

– При нынешней обстановке в городе ваша Коллегия может крепко помочь Губчека, – говорил Лобов. – Но не забывай, Тихон, – враги у нас опытные, матерые. В театре почти весь штаб Маслова взяли, а из контрразведки никого, где-то в тинку зарылись. Сурепов – всю жизнь в контрразведке, Поляровский – жандарм каких поискать. Думаю, своих людей здесь они оставили порядочно, в банке нашли кое-какие документы штаба – видать, офицеры сжечь не успели. Вдруг самые важные пропали непонятно как. Работы чекистам – прорва. И вашей Коллегии дел полно.

– С чего начать Тихону? – спросил Иван Алексеевич.

– Первое – создать вооруженный отряд особого назначения. На него возложить охрану предприятий, борьбу с бандитизмом.

– Надо бывших красногвардейцев привлечь, – добавил Тихон. – Люди проверенные, обстрелянные. Я уже и список составил…

– А говорил – опыта нет, – похвалил Резов.

– Второе – провести в Заволжье перерегистрацию, чтобы выявить участников мятежа, – продолжил Лобов. – Третье – на железнодорожной станции и пристанях установить контрольные посты. Четвертое – въезд и выезд из Заволжья разрешить только по пропускам.

– Толково, – одобрил план чекиста Резов. – Действуй, Тихон, Военно-революционный комитет тебе поможет. В оперативном отношении будешь подчиняться Губчека.

– Обращайся к нам в любое время дня и ночи. По нашим сведениям, здесь осело много участников мятежа. В том числе Михаил Алумов. Он значится в списке особо опасных преступников.

– Это точно – он жив? – встрепенулся Тихон.

– Точней, как говорится, некуда. Сразу после мятежа в Воскресенском сожгли комитет бедноты, тяжело ранили одного из комитетчиков. Среди бандитов он узнал Алумова.

– Поймаю его, слово даю, – угрюмо произнес Тихон. – Это будет моя первая задача.

Лобов внимательно посмотрел на парня.

– Обезвредить надо не только Алумова, а всю контрреволюцию.

– Да это я понимаю, товарищ Лобов. Но с Алумовым у меня особые счеты…

«Учитель»

В здании райкома Коллегии выделили небольшую комнату. В ней – «ничего лишнего»: два канцелярских стола, шкаф для бумаг, стулья. Единственная роскошь – огромное кожаное кресло с валиками-подлокотниками. Пытался его Тихон обменять у Резова на сейф, да не получилось, пожадничал старик.

Штаб оперативного отряда разместили в Заволжских мастерских. И помещение нашлось – дощатой стенкой перегородили комнату с двумя окнами, в которой сидел кассир Кусков.

Думал Тихон – кассир на тесноту жаловаться будет, а он, наоборот, обрадовался:

– После того налета от страха в себя не приду – вдруг опять сунутся? А с такими соседями бояться нечего…

Здесь рабочие из оперативного отряда хранили винтовки с патронами, случалось – оставались ночевать. У телефона круглосуточно сидел дежурный.

Уже на другой день после собрания Коллегия по борьбе с контрреволюцией начала свою работу. Приступили к перерегистрации и сразу же выявили нескольких участников мятежа, пытавшихся скрыться у родственников, у знакомых.

Но среди них не было организаторов – те прятались по лесам, глубже затаились в самом поселке.

И Алумов после поджога в Воскресенском будто в воду канул. Был слух, что удрал к белочехам. Тихон ходил черней тучи – неужели не рассчитается с ним за смерть матери, гибель Сережки, баржу?

И вот пришло сообщение из деревни Яковлевки – Алумова видели там. Тихон позвонил в штаб, но, когда оперативный отряд примчался в деревню, меньшевик уже исчез.

И буквально в ту же ночь с соседней пристани в Коллегию прибежал бакенщик.

– На «Григория» напали! – с порога выкрикнул он. – Только причалил, а тут откуда ни возьмись – банда. Пассажиров грабят, одного – в комиссарской кожанке – застрелили. Выручайте…

На баркасе с мотором оперативный отряд быстро доставили к пристани, но банды здесь уже не было. Пассажиры, сгрудившись, стояли и сидели на берегу. У самой кромки воды, на песке, лежал убитый. Документов при нем не оказалось – все карманы вывернуты наизнанку. Видимо, уже с мертвого сняли сапоги.

Тут же, на пристани, Тихон опросил потерпевших, но толком ничего не узнал. Одни говорили – в банде человек десять, другие – пятьдесят. Все запомнили главаря – мордастого, с шрамом над правой бровью.

Тихона заинтересовали слова мужчины средних лет с бородкой клинышком, в шляпе, в очках.

– Приметил я среди них еще одного, примерно моего возраста. Еще подумал – вид вполне интеллигентный, а в банде.

– Как он выглядел?

– Смуглый, брови черные. Глаза недобрые, так и сверлят… Этот вещи не отнимал – у всех документы спрашивал, некоторые себе забирал. И мои впридачу…

– А вы кто будете?

– В Балахне по аптекарской части работаю. Человека в кожанке этот смуглый застрелил. Он и карманы обшарил, а сапоги уже другой сдернул…

Тихон вспомнил, как полгода назад Лобов допрашивал владельца магазина «Ваза». У того, кто навел бандитов на кассу Заволжских мастерских, тоже были пронзительные глаза, которые «так и сверлят». Неужели Алумов?

Что-то подсказывало Тихону, что эта же банда совершила поджог в Воскресенском. Не мог отделаться от ощущения, что меньшевик скрывается где-то рядом.

И вскоре Коллегия получила об этом точные сведения…

В этот день Тихон позвонил в Губчека и попросил Лобова срочно приехать в Заволжье.

Хмурый, невыспавшийся, в рабочем пиджаке и синей косоворотке, Лобов был похож на мастерового, только что вернувшегося со смены. Завистливо посмотрел на мягкое кресло:

– Богатая штукенция! – и сел на стул, объяснив: – Как на мягкое сяду – усну! В боях никогда так не уставал… Впервые ты ко мне обратился, значит, дело из пустяк. Давай по порядку…

– Вчера здесь был Перов Матвей Сергеевич. Представил московский паспорт, попросил пропуск на выезд в Москву.

– А как он в Заволжье оказался?

– Приехал в гости к дяде – Грибову Игорю Степановичу, который проживает на станции Вилино.

– Ну а чем Перов занимался в мятеж?

– Говорит, все дни просидел на квартире у родственника. Попросил я его написать заявление и отпустил. Сегодня он опять придет, а я не знаю, как быть, – выдавать ему разрешение на выезд или нет.

– Что тебя насторожило?

Тихон присел на стул рядом с чекистом, неуверенно объяснил:

– По документам Перов учитель, но сдается мне – встречался я с ним раньше. Или уж мерещится это белое офицерье?..

– Где ты мог с ним встретиться?

– Здесь, в Заволжье. Когда Алумов возле фабрики Укропова хотел нас в расход пустить, возле него один офицерик ошивался. Вчера показал учителя Ивану Резову – он его не признал… А у меня этот офицерик из головы не выходит. Мы ведь до сих пор рядовых вылавливали, а тут, может, ранг повыше… Одно меня сбивает с толку: если Перов – участник мятежа, как же он решился за пропуском явиться? Почему не попытался вырваться отсюда тайком?

– Правильные вопросы задаешь. А с другой стороны – на поступок Перова можно иначе посмотреть. Если он – птица более высокого полета, то, может, и действует иначе, смелее?..

– Я об этом не подумал…

– Во сколько Перов придет?

– К четырем.

– Как думаешь – он ничего не подозревает?

Тихон не ответил, пожал плечами.

– Время у нас еще есть, – взглянул Лобов на карманные часы с большим тусклым циферблатом. – Надо узнать, кто такой Грибов. Тебе появляться в Вилине нельзя – учитель насторожится и вовсе не придет. Есть у меня там один знакомый стрелочник, попробую через него выяснить…

К трем часам Лобов опять был в Коллегии. Тихон с нетерпением ждал, что он скажет, не из-за пустяка ли вызвал чекиста.

– Грибов пропал!

– Когда?!

– Соседка виделась с ним пятого вечером, а шестого утром, божится, Грибова уже не было. Она заходила к его жене, а та дома одна сидит, и глаза от слез красные. Племянник, правильно, приехал к ним четвертого.

– Значит, не врет.

– В мелочи сознался, а главное утаил: он исчез из дома вместе с Грибовым и появился в Вилине только после мятежа. Со слов соседки, Грибов – из бывших офицеров.

– А что жена говорит – где он?

– Соседке сказала – в командировку уехал.

– Проверить надо бы…

– Уже проверил – из конторы, где Грибов работает, его никуда не посылали.

– Может, погиб в мятеж?

– Или удрал. Вероятно, и Перов прибыл не дядю навестить. Да и вообще – родственники ли они? До июля соседка ни о каком племяннике не слыхала, а тут вдруг объявился. Документы у него смотрел, нормальные?

– Не придерешься.

– И неудивительно – из городского банка пропало полтысячи незаполненных паспортов. Ну как, будем разоблачать Перова?

– Представления не имею…

Чекист изложил свой план, к четырем часам пристроился за столиком, за которым писали заявления посетители.

Перов пришел точно в назначенное время. На вид ему было лет тридцать. Одет в клетчатое потрепанное пальто, острижен под бобрик, черная кепка – в левой руке. Держался не заискивающе, с достоинством. Но, как приметил Тихон, на Лобова в углу посмотрел подозрительно и сразу отвел взгляд.

Тихон оторвался от разложенных на столе бумаг.

– Вчера я оставил у вас заявление, – напомнил учитель, неестественно прямо присев на стул – спина как деревянная.

– Перов Матвей Сергеевич? – заглянул Тихон в список.

– Он самый, – сказал учитель; будто спохватившись, сменил позу – закинул ногу на ногу.

– Я рассмотрел ваше заявление. Прежде чем выдать пропуск – несколько вопросов.

– С готовностью, что в моих силах.

– Где сейчас ваш дядя – Грибов Игорь Степанович?

– Супруга его, Тамара Александровна, сказала, что по делам службы он еще третьего июля выехал в Вологду… Не повезло мне с этой поездкой – с Игорем Степановичем не встретился, в городе настоящая война. Теперь проблема до Москвы добраться, – удрученно вздохнул учитель.

– Не волнуйтесь. Если в мятеже не участвовали, пропуск вам выдадим.

– Помилуйте, – приложил кепку к груди Перов. – Я же вчера говорил – все эти ужасные дни просидел в доме у дяди, боясь нос показать на улицу.

– Неясно только, как вы умудрились разминуться с дядей, если соседка видела его пятого июля.

– Она обозналась, уверяю вас!

– Обозналась?! – резко произнес за спиной учителя Лобов. – И здоровалась не с Грибовым, а с его призраком? И этот призрак ей полфунта соли одолжил? Путаете что-то. Уверяете – не встречались с дядей, а если верить соседке – с ним под одной крышей ночевали.

Перов всем телом повернулся к Лобову.

– Я не понимаю… Простите… Вы – кто?

– Сотрудник Губернской Чрезвычайной Комиссии. Слышали о такой?

Учитель не ответил, опять обратился к Тихону:

– Соседка могла ошибиться. Вероятно, она разговаривала с Игорем Степановичем раньше, до командировки.

– Мы навели справки – ни в какую командировку Грибова не посылали.

– Значит, Тамара Александровна обманула меня? – изобразил удивление Перов.

– Зачем же ей обманывать родственника? – опять заговорил Лобов. – Скорее всего – вы нас обманываете.

– Даю честное благородное слово… – начал было Перов.

– А может, слово офицера? – перебил его чекист.

И тут случилось то, чего не предполагал даже Лобов, – Перов бросился к двери. И сразу же отпрянул назад – на пороге встали двое рабочих из оперативного отряда.

– Нервишки шалят? – насмешливо бросил Лобов.

«Учитель» понуро вернулся на свое место.

– Извините, нервы и правда ни к черту. Этот мятеж, это исчезновение Игоря Степановича… Да, я виделся с ним, признаюсь… Мы с Тамарой Александровной пытались отговорить его от участия в этом бессмысленном восстании. Он и меня убеждал присоединиться к мятежникам, но я человек сугубо штатский, политикой не занимаюсь. Категорически отказался, поверьте…

– Вы арестованы, господин офицер! – неожиданно кончил допрос Лобов. – Подумайте, стоит ли дальше выкручиваться…

Перова обыскали. В кожаном бумажнике лежали деньги, паспорт, фотография молодой красивой женщины в белом платье. Больше Тихон ничего не нашел, передал бумажник Лобову.

– Вы уверены, что он офицер? – обратился Тихон к чекисту, когда они остались в кабинете вдвоем. А вдруг я ошибся?

Лобов объяснил:

– Сел прямо, не развалился. Привычка с кадетского корпуса, это из него кислотой не вытравишь. Пятки вместе, носки врозь на ширину винтовочного приклада. Шаг с левой ноги. Поворот через левое плечо. Головной убор в левой согнутой руке. Так что, Тихон, не обманулся ты – у меня на их благородия глаз наметан. Перов – фронтовик. Видел – на скуле шрамчик? Пуля по касательной прошла. А чин у него небольшой. Ну, скажем, подпоручик или поручик. На фронте взводом или ротой командовал.

– А может, майор?

– Да нет, старшие офицеры в боевых порядках в атаки не ходили. И возраст для майора маловат.

– Зря вы прервали допрос. Сейчас бы и узнали, в каком он звании.

– Повторял бы одно и то же, только время бы потеряли.

– Вызовем жену Грибова?

– Пока подождем, пусть в себя приходит. Ты говорил – Перов похож на офицера, который возле Алумова был. Значит, Степан Коркин его тоже мог заметить. Покажи-ка ему этого «учителя». А я буду у вас через день. Узнаю, нет ли сведений о Грибове в Губчека…

Допрос

Степан Коркин офицера в учителе не опознал. Несмотря на это, Тихон утром вызвал Перова на допрос. Тот слово в слово повторил, как пытался отговорить дядю, как весь мятеж отсиживался в Вилине. Тихон дал ему выговориться.

– А ведь я вас узнал, Перов.

– Вы? Меня?.. Ошибаетесь, мы впервые встретились с вами в этой комнате.

Тихон многозначительно произнес:

– Шестого июля вы были во дворе фабрики Укропова, когда там хотели расстрелять рабочих Заволжских мастерских. И я стоял у стены. Но, как видите, живой.

– Рад за вас, – спокойно ответил учитель. – Только там, где вы говорите, меня не было. Повторяю – весь мятеж я не выходил из дома.

– А если мы вызовем Тамару Александровну?

– Она подтвердит мои слова.

Тихон начал терять терпение:

– И Алумова вы не знаете?

– Не слышал такую фамилию, – равнодушно сказал Перов и зевнул. – Извините, не выспался, в камере шумно…

Так, ничем, кончился этот допрос. От Лобова Тихону попало:

– Можешь вызывать Перова хоть каждый день, а проку от этого не будет, – отчитывал его чекист. – Где у тебя доказательства, что он участвовал в мятеже? Нет! Сам он не сознается, а своими вопросами ты только подсказываешь ему, как вести себя, о чем промолчать!..

– Но как заставить его говорить? Нутром чую – участвовал он в мятеже. И не рядовым.

– Правильно. Вызывай Перова, теперь он все скажет.

Тихон посмотрел на чекиста недоверчиво.

Когда Перова ввели в кабинет, он с порога начал возмущаться, обращаясь к Лобову:

– Третий день меня держат в камере без всяких на то оснований. Этот молодой человек, – Перов показал на Тихона, – задает мне странные вопросы, называет фамилии, которые я впервые слышу. В чем моя вина? Неужели одно то, что я из Москвы, – повод для ареста?..

Лобов слушал его молча, невозмутимо. Потом, так же ни слова не говоря, положил на стол странную визитную карточку – из ее центра был аккуратно вырезан треугольник. Этот треугольник, с написанными на нем буквами О и К, чекист осторожно вложил в вырез на карточке. Треугольник точно заполнил пустое место.

Тихон вспомнил – такие треугольники с буквами были найдены в гостинице «Царьград». Тогда они с Лобовым так и не поняли их назначения.

Перов смотрел на визитную карточку растерянно.

Лобов уселся за стол рядом с Тихоном, объяснил:

– Визитную карточку мы обнаружили у Грибова. Треугольник – за обкладкой вашего бумажника. Чтобы вам, Перов, впустую не ломать голову, как выкрутиться, скажу больше – сохранился документ, из которого нам стало известно, кто был командиром отряда, державшего позиции возле Волжского монастыря. Ну, господин поручик, теперь будем говорить?

– Хорошо, я скажу правду, – выдавил Перов. – Надеюсь, мне это зачтется?

Лобов не ответил ему.

– Будешь писать протокол, – сказал чекист Тихону.

Офицер отвечал медленно, взвешивая каждое слово, поэтому Тихон почти все успевал записывать за ним…

– Как вы стали членом «Союза защиты родины и свободы»? – начал допрос Лобов.

– После революции ушел из армии. Я не штабник, я окопный офицер. За храбрость награжден «Георгием», «Анной» и именным оружием. Захотелось отдохнуть от фронта, прийти в себя. Приехал к родителям в Тульскую губернию, думал как-нибудь устроиться на работу. И найти подходящее место бывшему офицеру… Сами понимаете…

– Офицер офицеру рознь. Многие признали пролетарскую власть и потом с ее же помощью нашли работу. Стали, например, военспецами.

– Я устал от всего: от окопов, от солдат, от атак! Решил уехать в Москву.

– Почему именно в Москву?

– Слышал, там есть какие-то артели из бывших офицеров. Мне казалось – среди своих будет легче смириться с окружающим. Конечно, я бы мог, как многие другие, бежать на юг, в ту же Добровольческую армию.

– Что же вам помешало?

– Мне хотелось оглядеться, разобраться, что делается в России. В Москве я работы не нашел. Деньги кончались, жить негде. И тут случайно встретил одного офицера из нашего полка…

– И он предложил вам поговорить с человеком, которому нужны опытные боевые офицеры?

– Да. Положение мое было безвыходное, и я согласился. Однополчанин дал мне адрес: Молочный переулок, дом двенадцать, квартира семь. И пароль. В этой конспиративной квартире для отвода глаз была лечебница. Когда позвонил, дверь открыл санитар в халате. «Вы к доктору?» – спросил он. Я ответил, как научил однополчанин: «Да, меня прислал доктор Попов». «Вам прописали массаж?» – задал следующий вопрос санитар. Я произнес конец пароля: «Нет, электризацию…» Тут же меня проводили в дальнюю угловую комнату, где я и познакомился с руководителем «Союза защиты родины и свободы» Савинковым.

– Что можете о нем сказать?

– Он произвел на меня самое хорошее впечатление, как человек в высшей степени разумный и решительный.

– Чем же, интересно, он подкупил вас?

– До этого, после Октябрьского переворота, мне не приходилось встречаться с людьми своего круга, которые бы не растерялись, не озлобились до глупости, до идиотизма. Этот был уверен в себе, знал, что делать, здраво оценивал обстановку.

– Ну и как же господин Савинков оценивал положение России?

– Он так примерно изложил мне свое понимание событий… Немцы угрожают Петрограду. Старая армия распущена, новой силы для противодействия вторжению нет. Большевики заключили с Германией сепаратный мир, поэтому Россия после победы союзников над немцами теряет право голоса, то есть в результате этой победы ничего не получит. Оставив союзников без поддержки, Россия тем самым затягивает войну, и вместе с этим затрудняется внутреннее устройство…

– «Внутреннее устройство» – это борьба с большевиками? Свержение советской власти?

– Не только, тут много проблем. Но это, пожалуй, главное.

– И что же предложил Савинков?

– Он сказал, что необходимо создать хотя бы небольшую, но надежную и дисциплинированную армию, с которой могли бы считаться и немцы, и союзники. Такой армией и должен был стать «Союз защиты родины и свободы».

– Послушать вас, так Савинков только и думал, как бы спасти Россию от немцев, а не о борьбе с большевиками.

– Мне он показался истинным патриотом.

– Уж если он такой патриот, почему бы ему не встать в ряды защитников Петрограда?

– Савинков предлагал другой путь. И я с его доводами согласился.

– Какие же это доводы, если вы – русский человек – подняли оружие на свой народ?

– Он сказал, что решение о внутреннем устройстве принадлежит всему народу, а не отдельной какой-то партии или какому-либо одному сословию.

– Как же вы думали узнать мнение народа?

– Избранием Учредительного собрания.

– Ну а большевиков вы бы допустили к выборам?

– Савинков считал, что ваша партия прежде должна быть физически уничтожена.

– Вот это уже яснее. А то прячетесь за высокие слова о борьбе с немцами-захватчиками, а на уме совсем другое.

– Для меня главное – честь, слава и прочное благоденствие России!

– А какой видел будущую Россию Савинков? Может, в монархи или диктаторы метил бывший эсер?

– Об этом мы с ним не говорили. Перспектива созыва Учредительного собрания меня вполне устраивала, и я согласился стать членом «Союза».

– Как строилась организация?

– На началах полной конспирации: отделенный знал только взводного, взводный – ротного, ротный – батальонного. Начальник дивизии знал только четырех полковых командиров, полковой командир – четырех батальонных и так далее.

– Чем занимались вы?

– Под моим началом был отряд в десять человек, находившийся в распоряжении руководителя «Союза». Но проявить себя мы не успели.

– Но ведь для чего-то отряд создали?

– Мне кажется – Савинков хотел использовать его для террора. Но конспиративная квартира в Молочном переулке была раскрыта, начались аресты.

– Вам удалось скрыться?

– Тридцатого мая я был у начальника штаба полковника Перхурова. Прибежал врач, содержавший лечебницу в Молочном. От него мы и узнали о провале. Тут же Перхуров позвонил руководителю «Союза». «В больнице эпидемия тифа», – сообщил он условную фразу. «Есть смертельные случаи?» – спросил Савинков. «Умерли все больные», – закончил полковник разговор и повесил трубку. Помню, после этого он сказал нам: «Всё. В Москве „Союз“ больше не существует».

– Вы уехали из Москвы?

– Да, на время. Доктора Перхуров послал в Муром, а меня в Казань. Еще раньше туда хотели перевести штаб «Союза», однако что-то сорвалось. Савинков как-то говорил: для этого нужны деньги, а союзники еще скупились. Но потом с деньгами стало легче.

– Расщедрились союзники? Почему вдруг?

– Организация доказала им свою жизнеспособность, и они стали платить регулярней.

– Как же вы доказали эту самую жизнеспособность?

– Мы передали им сведения о положении дел в тылу немецких войск, оперировавших на русской территории.

– Только ли о немецких войсках шла речь?

– Кое-что мы сообщали и о Красной армии. В общем-то, эти сведения они оплачивали дороже.

– Разумеется, за предательство во все века платили выше. Как передавались деньги?

– Я участвовал в этом только один раз. Но, пожалуй, тогда мы получили самую крупную сумму.

– Расскажите подробней, это интересно.

– Меня вызвал Савинков и приказал встретиться с доверенным лицом одного из западных послов. Цель встречи – просьба о предоставлении денежных средств организации. Разговор состоялся в ресторане «Славянский базар». Собственно, долгого разговора не было. Только я начал излагать просьбу Савинкова – связной оборвал меня, передал слова своего посла: «Пока господин Савинков не докажет, что он, по крайней мере, где-нибудь имеет людей, способных идти на бой, мы ему больше ни одного су не дадим…»

Из этой фразы я понял, что мы ведем переговоры с французским послом. Связной вел себя вызывающе нагло, словно рабов-гладиаторов набирал. Обо всем этом я рассказал Савинкову, но он не возмутился.

«Кто платит – тот и музыку заказывает. Передайте им, что я хоть сейчас могу выступить в Калуге или в Ярославле», – сказал он мне. На следующей встрече связной назвал ваш город и время выступления – первые числа июля. Союзники пообещали высадить в Архангельске десант и прийти нам на помощь…

– Сколько же вы получили за такую сговорчивость?

– Полтора миллиона.

– Крупная сумма. Иуда за предательство получил всего тридцать сребреников.

– Я не считал себя предателем!

– А сейчас?

– Сейчас поздно думать, все равно расстреляете…

– Значит, судьбу нашего города решил даже не Савинков, а французский посол? И вы – русский патриот – не нашли в этом ничего позорного?

– Я не хочу об этом говорить. Здесь не место исповедоваться.

– Ладно, будем говорить только о мятеже. Вы бывали в этом городе раньше?

– Да, с полковником Перхуровым. В штабе усомнились, так ли уж сильна местная организация «Союза», как сообщалось. Савинков послал Перхурова проверить это, я сопровождал его. В первый раз он так ничего и не выяснил. И только во второй приезд узнал, что в организации произошел раскол. Старый начальник штаба – полковник Ланцов – оказался с несколькими офицерами в одной группе, а все другие, приблизительно человек двести, откололись и организовали свой штаб.

– В чем причины раскола?

– Выяснять их не было времени. Надо было возможно скорее объединить работу обоих штабов, так как каждый из них имел свои связи, разделение которых останавливало все дело.

– Неужели Перхуров так ничего и не выяснил? Что-то не верится.

– Как-то полковник говорил при мне, что члены местной организации не поделили деньги, которые центральный штаб выслал им. Все члены «Союза» получали определенное денежное довольствие. Некоторым показалось, что Ланцов гребет не по рангу.

– Как же Перхурову удалось помирить господ офицеров?

– В это самое время мы получили полтора миллиона…

– Понятно. Чтобы сохранить единство, полковнику пришлось несколько переплатить?

– Не только. Ему было заявлено с обеих сторон, что совместная работа штабов возможна при условии, что полковник встанет во главе местной организации.

– И Перхуров согласился?

– Иного пути не было.

– Выходит, Савинков лишился начальника штаба? Почему он пошел на это?

– Восстанию здесь Савинков придавал первостепенное значение. Сюда были переброшены офицеры-боевики из Москвы, Калуги, Казани и других городов. Из тех полутора миллионов, которые получили от посла, львиную долю Савинков вынужден был отдать Перхурову. Очень большие суммы расходовала Барановская.

– Что вы знаете о ней?

– Собственно, немного. Несомненно, талантлива. В Москве создала артистическую группу, выступала перед красноармейцами, пользовалась успехом. Сюда приехала по заданию Савинкова. Располагая большими деньгами, приобрела широкий круг знакомых, втерлась в доверие работников местной власти, получила возможность проникать в воинские части и учреждения. По сути дела, ее Интимный театр стал штаб-квартирой городского «Союза».

– Почему такое доверие актрисе, пусть даже талантливой?

– Не знаю, насколько это верно, но офицеры поговаривали, что до революции Барановская закончила закрытую военную школу, обладала хорошей спортивной подготовкой, была отличной наездницей, метко стреляла из винтовки и пистолета. Больше того – Барановская якобы имела звание подполковника Добровольческой армии и получала соответствующее денежное содержание.

– Где вы встретили мятеж?

– Здесь, в Заволжье. Мне был дан пароль и явка на квартиру прапорщика Грибова – активного члена «Союза». В ночь на пятое июля, имея при себе чемоданчики с военным обмундированием и оружием, мы отправились к меньшевику Алумову, проживающему в собственном доме на Новотроицкой улице. И тут выяснилось – восстание переносится на день. Вернулись в Вилино, а на другой день опять были у Алумова. Уточнили детали предстоящей операции и в три часа ночи, согласно плану захвата власти в городе, подошли к Заволжскому райкому партии. Одновременно с нами к зданию подтянулись еще человек двадцать – двадцать пять, также одетых в офицерскую форму и при оружии. Ворвались в здание райкома, обезвредили охрану.

– Точнее – застрелили.

– Я в этом не участвовал!

– Продолжайте.

– Собравшимся офицерам было объявлено, что Алумов назначается политическим руководителем Заволжского района. Позднее я слышал: его выдвинули членом городской управы. Мне поручили командование отрядом, который занял позиции около Волжского монастыря. В нем обосновался тыловой штаб и база Северной Добровольческой армии, подчиненные непосредственно главноначальствующему – полковнику Перхурову.

– Вы виделись с ним во время мятежа?

– По случаю захвата власти в монастыре устроили торжественное богослужение. Присутствовали Перхуров, офицеры штаба, представители городской знати, барышни из богатых семей. Служба шла при участии митрополита, под звон всех колоколов. Был отслужен молебен о даровании полной победы Северной Добровольческой армии и о здравии главноначальствующего. Потом я видел Перхурова десятого июля. Он прибыл к монастырю пароходом в сопровождении вооруженного отряда и начальника контрразведки Сурепова. Мне довелось присутствовать при их разговоре с Алумовым. Тот докладывал, что собранные отряды добровольцев разбегаются. Уже тогда я понял – дело проиграно.

– Больше вы не встречались с Перхуровым?

– Нет, не приходилось. Наше положение с каждым днем ухудшалось, девятнадцатого июля я распустил свой отряд. Те, кто остался в живых, могут это подтвердить. Я не хотел лишнего кровопролития. Дошел до Вилина и отсиживался там.

– Почему вы решили обратиться за пропуском, а не попытались выбраться из Заволжья тайком?

– Я убедился, что это невозможно. На всех дорогах заставы…

Задав Перову еще несколько вопросов, Лобов приказал его увести.

Тихон кивнул на визитную карточку на столе.

– Почему Перов так испугался ее, сразу начал давать показания?

– Это пароль для связи между участниками заговора. Основная часть визитной карточки находилась у квартирьера, вырезанный треугольник – у того, кто должен был явиться к нему.

– Удобно.

– Одну Промашку допустил Перов – вовремя не уничтожил свой треугольничек. Или, может, он еще нужен ему? – сам себя спросил Лобов.

– А Грибов? Он убит?

– Представления не имею.

– Вы же сказали, что нашли визитную карточку у Грибова, – удивился Тихон.

– А это военной хитростью называется. Наши чекисты арестовали несколько таких квартирьеров, как Грибов. У некоторых сохранились визитные карточки. Я подобрал подходящую и вырезал из нее треугольник по размеру того, какой нашли у Перова. Конечно, можно бы и без этой подмены обойтись, но мне захотелось убедить его, что Грибов тоже попался. Как видишь – удалось, вон как разговорился.

А меня ругали, что я пытался Перова на пушку взять.

– Ну, это другое дело, – улыбнулся Лобов. – Ведь у меня в руках еще один козырь – приказ о назначении поручика Перова.

– Значит, и со званием не ошиблись.

– Между прочим, в штабе нашли еще один документ – список содержавшихся на барже и приказ, что тридцать три коммуниста и ты, Тихон, военно-полевым судом Северной Добровольческой армии приговорены к высшей мере наказания – расстрелу.

– Лучше бы они оставили список участников мятежа, нам бы волокиты меньше. Как думаете, Перов теперь все рассказал?

– Сомневаюсь, что он больше не видел Перхурова. После того как семнадцатого июля Перхуров вырвался из города на «Пчелке», она причалила возле Волжского монастыря. Именно там, где располагался отряд Перова. С тех пор никаких сведений о полковнике у нас нет.

– Вы считаете, Перов знает, где он?

– Допускаю. И не выходит у меня из головы твой вопрос: почему Перов, опытный офицер-фронтовик, пришел за пропуском, а не попытался выбраться из Вилина тайком. Все больше убеждаюсь – это не случайно.

– Может, ему позарез нужно в город, вот пропуск и потребовался?

– Похоже, что так. Теперь самое время поговорить с женой Грибова. Сходи к ней…

Фотография

Не стал Тихон хитрить перед Грибовой – толстой, неряшливо одетой женщиной с опухшим, заплаканным лицом. Рассказал, что Перов арестован, что на допросе он сообщил об участии в мятеже ее мужа.

– Вы его убили? Поймали? – вскрикнула женщина.

– Нам неизвестно, что с ним.

– Боже мой! Я сойду с ума. Не сплю по ночам, все чудится – кто-то ходит под окнами.

– Обещаю вам – попытаюсь выяснить, где ваш муж.

– А Матвей Сергеевич? Его расстреляют?

– Этого я не знаю.

– Боже мой! Такой приятный молодой человек – и тоже заговорщик! Я хотела ему помочь, сказать, что весь мятеж он отсидел дома.

– Перов сознался, что участвовал в мятеже. Нас теперь интересуют только подробности: когда он появился в доме, когда исчез…

Убедившись, что ее показания больше уже ничем не повредят Перову, женщина несколько успокоилась, разговорилась.

Рассказ поручика подтвердился, но выяснилось и кое-что новое – дня за три до того, как Перов обратился в Коллегию за пропуском, в дом Грибовых пришел какой-то мужчина.

– Матвей Сергеевич называл его Шаговым, – вспоминала хозяйка. – Я поняла, что они кончали один кадетский корпус.

– Долго он был у вас?

– Ровно сутки – вечером появился и вечером исчез.

– Зачем приходил? Переночевать?

– Этого я не могу объяснить, – замешкалась женщина. – Он, собственно, и не спал, всю ночь просидел у окна, выходящего на железную дорогу. Говорил с Матвеем Сергеевичем о каком-то поезде…

Тихон уже выходил из квартиры Грибовых, когда заметил на стене фотографию супружеской пары – слева молодая, еще не располневшая хозяйка, справа – тот самый офицер со шпорами, который руководил арестом рабочих Заволжских мастерских, а потом вместе с приставом Зеленцовым вел колонну заключенных к фабрике Укропова. Кончики усов лихо закручены вверх, на сытом лице – самодовольство.

– Ваш муж?

– В четырнадцатом году сфотографировались, перед самой войной, – шмыгнула хозяйка носом…

Тихон позвонил Лобову в Губчека, назвал фамилию Шагова.

– До меня ничего не предпринимай, сейчас приеду, – И Лобов повесил трубку.

Понял Тихон – фамилия Шагова уже известна чекисту.

Появившись в Коллегии, Лобов рассказал, что Шагов был заместителем штабс-капитана Толканова – командира особого террористического отряда, действующего в Заволжье. Сразу после подавления мятежа отряд исчез.

– Это не тот ли Толканов, которого взяли в магазине «Ваза» после ограбления Заволжских мастерских?

– Он самый. У нас есть предположение, что комитет бедноты в Воскресенском сожгла банда Толканова.

– Комитетчик опознал и Алумова, – напомнил Тихон. – Пассажиры с парохода «Григорий» называли приметы главаря банды – мордастый, над правой бровью шрам. Похоже опять Толканов.

– По всему выходит, – его банда крутится где-то рядом, готовит новый налет. Твоим сведениям цены нет. Почему так разоткровенничалась Грибова?

– Пообещал узнать судьбу мужа. А ее любимый муженек, оказывается, меня здесь арестовывал. – И Тихон рассказал о фотографии на стене.

– Обещал – выполняй… Думаю, теперь банду надо ждать на железной дороге. Неспроста Шагов поездами интересовался. Давай-ка еще раз допросим этого липового учителя…

Они не предполагали, что одно упоминание фамилии Шагова так подействует на Перова. И, не давая ему опомниться, Лобов резко произнес:

– Вы обещали говорить правду, а сами изворачиваетесь. Так я не могу ручаться за вашу жизнь.

– Я все скажу, все. Поверьте – я просто забыл об этой встрече.

– Как Шагов узнал, что вы скрываетесь в доме Грибовых?

– Даже не догадываюсь. Я его спросил – он только усмехнулся, не ответил.

– Ну а с какой целью Шагов пришел? Или тоже не знаете?

– Толканов приказал ему выяснить, часто ли ходят поезда.

– Готовится налет? Когда?

– Завтра вечером, на двенадцатом километре… Литерный поезд.

– Погибли бы десятки людей, а вы забыли сообщить, господин поручик? Странная забывчивость.

– Войдите в мое положение – арест, допросы. Голова кругом шла. Честное благородное – забыл.

– Э, бросьте! Вашему честному благородному – грош цена в базарный день. Может, и сейчас не все выложили?

– Клянусь – все. Все, что рассказал мне Шагов.

– Почему же вы не ушли следом за ним в банду? Неужели не приглашал?

– В мятеж я убедился – борьба с Советами бесперспективна. Да и бороться мне не за что – имение отец, царство ему небесное, промотал, счета в банке не было. Одно лишь звание, что дворянин.

– Сколько человек у Толканова?

– Полтора десятка, не больше.

– Как вооружены?

– Винтовки, револьверы, обрезы. Один пулемет «Шоша», но патронов мало.

– С какой стороны подойдут?

– Там у самой дороги лес… В нем и залягут.

– Алумов в отряде? – спросил Тихон.

– Алумов? – удивился поручик. – Шагов мне о нем не говорил.

– А так ли? – допытывался Тихон.

– Я бы не стал скрывать, не в моих интересах.

– Еще вопрос. – Лобов в упор посмотрел в глаза Перова. – Повторите, когда вы последний раз видели Перхурова?

– Я же говорил – десятого.

– А о встрече семнадцатого июля вы не желаете вспоминать?

Перов пытался возразить – и не смог.

Когда его увели из кабинета, Лобов сказал Тихону:

– Перова я забираю в Губчека, скрывает он что-то. И, может, самое главное, самое опасное для нас. Бороться ему и правда не за что, а вот понятие об офицерской чести въелось в душу, поэтому не сразу и о Шагове рассказал… Теперь давай думать, как будем ликвидировать банду Толканова…

Банда

На другой день утром Тихон по шпалам направился в сторону Вилина. Перед этим у знакомого железнодорожника взял форменную фуражку и промасленную куртку. Делал вид, будто осматривает путь, а сам внимательно поглядывал по сторонам – может, и бандиты решили провести разведку в этот самый час?

Но до двенадцатого километра Тихон дошел, так никого и не встретив. Замедлил шаг, стараясь получше запомнить место. Понял: Толканов выбрал этот участок дороги не случайно – вплотную к железнодорожному откосу подступал густой лес, в котором легко было скрыться. По другую сторону тянулись луга с пожухлой отавой.

Здесь дорога делала крутой поворот, и со стороны, откуда подходил поезд, этот участок не просматривался.

Видимо, Толканов учел и то, что откос не высок. Сойдя с рельс, вагоны не повалятся один на другой, и можно будет спокойно обшарить пассажиров.

Дойдя до Вилина, Тихон покрутился на станции. Пьяный, заросший щетиной солдат с гармошкой пытался сыграть «На сопках Маньчжурии», но поминутно сбивался и матерился.

Тихон повернул назад. Небо быстро помутнело, заморосил холодный дождик. Мокрые шпалы под ногами почернели, рельсы впереди растворились в пасмурной дымке.

Засунув руки поглубже в карманы, Тихон шел, не поднимая головы, обдумывал, как уничтожить банду.

В Коллегии его ждал Лобов.

Нарисовав участок дороги, где предполагалась засада, Тихон выложил свой план:

– Незаметно к этому месту не подойти. Предлагаю на дрезине всем отрядом махнуть в Вилино, вечером встретить там литерный. Пересесть на него, а на двенадцатом километре поезд остановить – и к лесу.

– Из леса они нас как белок перестреляют, – возразил Лобов. – А насчет дрезины – верная мысль. Только еще один отряд надо направить отсюда, навстречу, чтобы с двух сторон ударить…

Так и решили: отряд во главе с Лобовым уехал в Вилино; другой, которым командовал Тихон, ждал возвращения дрезины в Заволжье.

Волновался Тихон – людей оставалось мало, дрезина запаздывала. И тут на станцию пришли Иван Алексеевич и Коркин.

– Должностей нам не надо, бери рядовыми, – пошутил Резов.

– Винтовок больше нет.

– Обойдемся наганами…

Рядом с ними Тихон успокоился. Позвонил в Вилино – Лобов был уже там, дрезина направилась обратно.

– Литерный ждут в половине девятого. Ровно в это время выезжайте из Заволжья, – приказал чекист.

К двенадцатому километру, как и рассчитывал Лобов, отряд Тихона подъехал, когда здесь уже завязался бой. Соскочили с дрезины, без выстрелов бросились к леску, чтобы пересечь банде путь к отступлению. Пробежали поле, залегли в кустах. В пылу перестрелки с отрядом Лобова бандиты не заметили их. Рабочие углубились в лес, опять залегли.

– Чего резину тянем? – ругался Степан Коркин. – Вдарить из всех стволов сразу.

– Молчи уж, полководец, – одернул его Иван Резов. – Правильно Тихон действует, пусть бандюги отстреляются…

Наконец заглох, выдохся единственный пулемет, отряд Толканова начал отступать.

– Подпустим ближе, – передал Тихон по цепочке.

Уже слышно, как перекрикиваются бандиты, между деревьев видны их темные силуэты. А Тихон все медлит.

– Огонь! – громко скомандовал он, когда до первого бандита оставались считанные шаги.

Винтовочные и револьверные выстрелы слились в один залп, оглушили, разметали отряд Толканова. Послышались стоны, ругань, треск сучьев под падающими телами. Рабочие перебежками бросились вперед.

– Не стреляй! Сдаюсь! – истошно закричал один из бандитов, с поднятыми руками выбежал навстречу рабочим. За ним второй, третий. А из темноты все еще кто-то отстреливался, сначала из винтовки, потом из нагана.

Пленных обыскали, связали руки.

– Кто там из ваших не угомонился?

– Сам Толканов, – за всех ответил Тихону мужик в шинели. Это он первым поднял руки.

Тихон пригляделся к нему и узнал солдата, который наигрывал на гармошке на станции Вилино. Значит, бандиты тоже делали разведку.

– А ты кто такой будешь?

– Шагов.

– Поговори с Толкановым. Пусть выходит, спета его песенка.

– Ему терять нечего.

– А ты попробуй…

Шагов неохотно подошел к старой сосне, встал за нее и крикнул в темноту:

– Георгий Викторыч!! Ты окружен! Выходи без оружия!

– Шагов! Сволочь! – ругнулся главарь, пуля из нагана угодила в ствол сосны, за которой прятался Шагов.

Подпоручик упал на траву, отполз туда, где залегли рабочие.

– Я же говорил – бесполезно. Бешеный он, – дрожащим голосом сказал Шагов Тихону.

– Толканов! Не валяй дурака! Сдавайся! – еще раз предложил бандиту Тихон, чтобы не подвергать людей риску, обойтись без перестрелки.

– Кто это говорит? – спросил Толканов.

И тут ему неожиданно ответил Иван Резов, оказавшийся рядом с Тихоном:

– Председатель Заволжского Военно-революционного комитета.

Раздумывая, Толканов помолчал.

– Потолковать надо. Выходи, председатель, один…

Тихона словно подтолкнули. Чтобы опередить Резова, он рывком поднялся на ноги, встал во весь рост. В одно мгновение из оврага хлопнул выстрел, и Резов с силой уронил Тихона на землю.

Над головой у Тихона просвистела вторая пуля.

– Куда лезешь?

– А ты чего, дядя Иван? Вызвался рядовым, а сам командира подменяешь? Лежи молчком, иначе Лобову пожалуюсь…

Старый рабочий от такого напора даже опешил. Хотел что-то сказать – и не успел. Оттуда, где прятался Толканов, донесся еще один выстрел – странно приглушенный.

В вязком холодном воздухе натянулась тишина, только слышалось, как на насыпи попыхивает паровоз.

Когда рабочие подползли к оврагу, они увидели на его глинистом дне скорченное тело Толканова – последнюю пулю бандит выпустил в себя.

Железнодорожники из отряда Лобова восстановили разобранный путь, и отряд без потерь, с пленными, вернулся в Заволжье.

В ту же ночь чекист в Коллегии допросил Шагова. Тот отвечал с готовностью, словно давно дожидался этих вопросов…

Когда красноармейские части уже входили в Заволжье, отряд Толканова пробрался в Волжский монастырь. Здесь какой-то монах проводил штабс-капитана в покои наместника. Потом Толканов хвастал Шагову, что от самого иеромонаха Варлаама получил благословение на убийство большевиков и поджоги. «Попы все наши грехи отмолят», – сказал Толканов. Этой же ночью бандиты покинули монастырь и остановились у богатого крестьянина в Воскресенском. На другой день пришел Алумов и передал от отца Варлаама приказ сжечь в селе комитет бедноты. Потом напали на пароход «Григорий» и ушли в лес.

– Алумов скрылся с вами? – задал вопрос Тихон.

– Нет, ему надо было пробраться в Заволжье, встретиться там с одним человеком.

– С кем? – насторожился Тихон.

– Мне кажется – он из Заволжских мастерских, Алумов хотел устроить там диверсию. Однако потом отдумал.

– Почему? – удивился Лобов.

– Решил не подвергать этого человека риску. Очень Алумов дорожит им. Толканов, наверное, знал, кто это…

– Что было потом?

– Начали готовить диверсию на железной дороге. Удивляюсь, как вам удалось загнать нас в ловушку.

– Ничего удивительного – поручик Перов подробно рассказал нам о готовящемся нападении.

– Перов?! – воскликнул Шагов и сразу поверил словам чекиста: – Да, кроме него, некому…

– Что же вы были так неосторожны?

– Привык доверять друзьям детства. Вот и поплатился… – невнятно промолвил Шагов. – Перова за это помилуют?

– Не советуете? – усмехнулся Лобов.

– Вам решать… Только, я думаю, он нас выдал, чтобы более важное скрыть.

– Вы знаете, что скрывает Перов? – заинтересовался Лобов.

– Если бы знал – отплатил бы ему той же монетой! Разыграл передо мной простачка, которому все осточертело: белые, красные, большевики, меньшевики. А я уши развесил. Единственное, что мне известно, – когда Перхуров бежал из города и остановился возле монастыря, они полчаса о чем-то разговаривали с Перовым наедине.

– Кто вам сказал, что Перов скрывается в Вилине?

– Сам Грибов, хозяин дома.

– Где вы с ним виделись?

– Он был в нашем отряде.

– Был?

– Грибов хотел уйти из отряда, явиться к вам с повинной. Толканов его и пристрелил. Конечно, Тамаре Александровне я об этом не сказал.

Оставшись вдвоем, Лобов и Тихон долго молчали. Многое прояснилось после этого допроса.

– Ладно, с Перовым разберемся потом, – первым заговорил чекист. – А с монастырем надо решать сейчас. Все ниточки ведут туда, какую ни потянешь: Перов там с Перхуровым встречался, Толканов – инструкции получал.

– Послать отряд, взять святую обитель штурмом.

– Вспомни показания Перова – в мятеж в монастыре был тыловой штаб. Незваных гостей могут встретить хорошей порцией свинца. А если там никого нет – попы шум поднимут: большевики святые храмы оскверняют.

– Как же быть?

– Разведчиков надо туда. Узнать сначала, что к чему.

– Пошлите меня, – сразу вызвался Тихон. – Прикинусь хворым сынком крепкого хозяина – и с богом. Сейчас момент-то уж больно удобный – праздник Волжской Богоматери. С толпой верующих и проникну в монастырь. Вот только деньги потребуются на всякие свечки, подношения…

– Это не проблема: деньгами снабдим. Лишь бы толк был. А задумано хорошо.

– Значит, договорились? – обрадовался Тихон. – Завтра и выйду.

– Больно ты скор, подготовиться надо. И тревожит меня алумовский осведомитель, как бы он не предупредил монастырскую братию… Ладно, рискнем, – согласился Лобов. – О том, что ты в монастыре, будут знать только я и Резов. Остальным скажем – вызвали тебя в Губчека. Разузнай, каких чертей пригрела святая обитель…

Монастырь

Два дня готовил чекист Тихона, прежде чем отпустить в монастырь. В местной церкви заставил службу выстоять, приглядеться, как молятся, какие порядки.

В школе на уроках Закона Божьего учил когда-то Тихон и молитвы, и заповеди, а теперь их из головы словно метлой вымело. Пришлось отыскать потрепанный Катехизис, которым бил Тихона по голове за баловство отец Василий – преподаватель Закона Божьего, заново выучить «Отче наш».

Лобов откуда-то принес котомку с веревочными лямками, в ней ситцевая рубаха, кусок ветчины домашнего копчения и целый каравай подового ржаного хлеба, какого Тихон уже давно и во рту не держал.

– Обувку и штаны свои наденешь, – придирчиво оглядел их Лобов. Потом достал из кармана слежавшийся листок – метрическую выписку из церковной приходской книги. – Это – твой документ. Вызубри и забудь, что ты Тихон Вагин. Разбудят тебя ночь-полночь, ты Алексей Кузьмин из села Петровское Ростовского уезда. Отец твой – Никита Аверьяныч – держал скобяную лавку, приторговывал хлебом и скотом. Мать – Евдокия Васильевна – из мещан… Молись усердно, но держись с достоинством, ты как-никак – наследник отцовского дела!.. А вот тебе мамкино и тятькино благословение – крестик кипарисовый из святого Афонского монастыря!..

Несколько раз гонял Лобов Тихона по новой, придуманной для него биографии.

И о монастыре Тихон многое узнал. Кому угодно, хоть самому настоятелю, мог рассказать его историю. А рассказать было что – монастырю шестьсот лет исполнилось. И все эти годы князья да цари наделяли его земельными угодиями, драгоценными подарками.

И недаром раскошеливались – расплачивались монахи усердной службой, вбивали в мозги простому народу, что царь – Помазанник Божий, потому верить и подчиняться ему надо безропотно.

О многом бы поведал Тихон богомольцам, вместе в которыми пыльной, истоптанной тысячами ног дорогой брел к монастырю, повесив на посошок свои австрийские ботинки. О том, как весной восемнадцатого года монахи подняли кулаков и зажиточных крестьян окрестных сел на восстание; как во время мятежа попы пулеметами косили рабочих и красноармейцев с колоколен Владимирской и Богоявленской церквей города; как родилась тогда пословица: «Что ни попик – пулеметик».

Но молчит Тихон, а вернее – Алексей Кузьмин. Поглядывает на небо – не застанет ли на дороге дождичек, прислушивается к разговорам попутчиков-богомольцев.

Брело их в монастырь много, а разговоры всё одни и те же – о чудесах, которые творила икона Волжской Божьей Матери. То слепой, приложившись к ней, исцелился-прозрел; то калека вдруг бросил костыли и пошел быстрей здорового; то горбатый выпрямился. А одного маловера, кривого мужика, чуть не избили.

Благостно вздыхал Алексей Кузьмин, поджимал губы, крестился.

Монастырь – как крепость. Толстенные каменные стены длиной чуть не в два километра, на девяти углах – башни с бойницами. У стен крестьянские подводы, у ворот нищие и калеки милостыню собирают, тут же два монаха-привратника за порядком следят. Вплотную к монастырской стене кедровая роща подступает, в ней – затянутые изумрудной ряской пруды.

Вспомнил Тихон: на одном из могучих кедров и нашли икону Волжской Богоматери, поклоняться которой толпами шли верующие. Представил, как, путаясь в долгополых рясах, монахи втаскивают на кедр тяжеленную икону, – и чуть не прыснул от смеха, едва удержался.

Монастырское подворье широкое, кроме центрального храма еще три церкви, две часовни стоят. У храма, где икона Пресвятой Волжской Богоматери, на паперти нищих больше, чем у ворот. Тянут руки почти к самому лицу, друг друга отталкивают, ругаются.

Тихон скупо подал милостыню, пока вошел в храм – и пинков, и толчков от богомольцев натерпелся. И в самом храме теснота – локтя не просунуть. Душно, приторно пахнет расплавленным воском и потом. Люди бормочут молитвы, кряхтят от давки.

– «Алчущим читательница, странным утешение, обидимых от обид и бед избавляющая…» – тянет молитву чернобородый поп.

А Богоматерь в красном покрывале прижала к себе худосочного ребенка и смотрит на толпу скорбно, вот-вот расплачется. Какая, мол, я вам, люди, заступница – самой страшно…

Помолился ей Тихон, пошел в монастырскую гостиницу с жильем устраиваться. А мест свободных нет, то же самое – в «странноприемщице» рядом.

Тут народ опять повалил в центральный храм – начали обедню служить. И Тихон туда. Слышит, как ветхая старушка бойко шепчет другой:

– Глянь-ка, Агафья, на старосту, на Сафонова. Так глазами и шныряет, кто сколько ему на поднос положил.

– Ох и жадный, – согласилась с ней вторая богомолка.

– Не иначе – и в его карман наши денежки проскальзывают.

– Прости нас господи. – И обе старухи закрестились так быстро, словно от пчел заотмахивались.

Заинтересовал Тихона этот разговор. Незаметно пригляделся к церковному старосте – низенький, пузатый, пуговицы на поддевке еле застегнулись, ребром торчат. Рыжие волосы на голове, помазанные, видимо, лампадным маслом, слиплись, блестят. Шея красная, словно обварена.

Стоит Сафонов с подносом важно, не шелохнется лишний раз, а маленькие глазки – верно старушка подметила – так за каждую монетку и цепляются.

Смекнул Тихон – хорошо бы со старостой знакомство свести. Положил на поднос тяжелую серебряную монету и увидел: Сафонов клюнул на нее, как щука на живца, сразу на богомольца с уважительным любопытством посмотрел.

Этого Тихону и надо было. Когда обедня кончилась и староста вышел из храма, робко приблизился к нему, смиренно спросил:

– Не посоветуешь ли, отец, где бы мне на постой устроиться? Гостиница забита, да и не привык я тесниться.

Запомнил староста щедрый дар, и робость парня понравилась. Елейно прогнусавил:

– Только Богу и плакаться… А ты чей будешь, сынок? Откуда к нам пожаловал?

– Батюшка мой до революции по торговой части был.

– А теперь?

– Живем тем, что батюшка трудом праведным раньше скопил.

– Кто Бога не забывает, тому Он помогает, – вздохнул староста.

Вроде сочувствуя, дотошливо стал расспрашивать о деревенском житье-бытье, чем торговал отец и какая выручка была, велико ли сейчас хозяйство.

Словно бы невзначай Тихон проговорился, как с отцом отгонял на хутора лошадей, чтобы их красные комиссары не забрали. Мысленно поблагодарил Лобова – не выдержать бы ему этого экзамена, если бы чекист не заставил выучить придуманную биографию наизусть.

Поверил ему староста, решился:

– Ладно, помогу я тебе, сынок. В свой дом на постой пущу.

– Премного благодарен вам, – обрадовался Тихон.

– Порядочного человека сразу видно. А о цене столкуемся.

– Об оплате не беспокойтесь. Мы, чай, не голь какая, батюшка меня на дорогу щедро снабдил, – заверил Тихон. – Что-то я прибаливать стал, худеть. Вот меня матушка и послала Святой Богородице поклониться.

– Я и то гляжу – бледный ты, ледащий. Но ничего, усердное моление многим подсобляет. – И староста повел Тихона к себе.

Дом Сафонова – высокий пятистенок из потемневшего соснового бруса, на каменном подклете. Крыша железная, на окнах прочные ставни. К дому привалился сарай, такой же неуклюжий, большой.

Огород за сараем и сам дом обнесены глухим забором – не любил, видимо, староста чужих глаз, не больно-то доверял монахам и богомольцам. У калитки – собачья будка. Проходя мимо, Сафонов в сердцах пнул ее ногой:

– Кобель был, Полканом звали… Бывало, чужого человека в дом не пустит. Околел… Грешу на монахов – отравили по злобе…

Вошли в просторную, но сумрачную переднюю с широкими половицами, побеленной русской печью, начисто выскобленным, без скатерти, столом посередине и лавкой вдоль окон. В углу, на божнице, темные иконы в поблескивающих окладах, перед ними – тусклая лампадка.

– Ты надолго в монастырь? – Староста устало плюхнулся на лавку под иконами.

– Матушка наказывала – сколь захочется, столь и побудь. А ведь хозяйство!.. Было бы все, как раньше, а то… Ну, дня три-четыре…

– Вот и хорошо, на Пашуткиной кровати поспишь, – кивнул Сафонов на сонного толстогубого подростка лет пятнадцати. – Сынок мой!..

Пашутка сидел, облокотясь на стол, лениво жевал ломоть хлеба с солью.

– Обедать пора, папаня. Исть хочется – аж брюхо подтянуло!

– Он эти дни у наместника прислуживать будет, – похвастал Сафонов.

– У самого наместника?! – Тихон с завистью посмотрел на ухмыльнувшегося Пашутку.

– И мы Богу свою лепту несем, – важно сказал Сафонов, крикнул в горницу, чтобы собирали на стол.

Оттуда вышла дочка старосты – высокая, круглолицая, в стареньком ситцевом платье. Карие глаза строгие и будто заплаканные. Неприязненно покосилась на Тихона и ухватом ловко стала вынимать из печи горшки.

– Благодать-то у вас… Будто из дома не уезжал, – огляделся Тихон. Для вида помявшись, просительно обратился к Сафонову: – Нельзя ли у вас, Тимофей Силантьевич, и столоваться?..

Староста засомневался:

– Не знаю, надо бы с женой поговорить…

– Деньги я вперед заплачу, – вынул Тихон из кармана увесистый платок с серебряными рублями.

Увидев их, Сафонов не стал и с женой советоваться:

– Доброму и Бог помогает, согласен я. Понравился ты мне, парень.

Дочка старосты со стуком кинула ухват на печь. Сафонов сердито зыркнул на нее, но при постояльце ругаться не стал.

К столу вышла жена старосты – с желтым, высохшим лицом, большими скорбными глазами, словно у Волжской Богородицы на иконе. Как чужая, тихо притулилась на углу стола, возле дочки.

Только что кончился двухнедельный Успенский пост, и теперь на стол подали скоромное – жирную лапшу с курятиной, потом – упревшую пшенную кашу с топленым маслом.

Тихон старался есть степенно, не жадничая, словно такая пища ему привычна.

Хозяйка к еде почти не прикоснулась – подержала ложку в руке и положила ее на стол, только квас попробовала. Девушка тоже ела плохо. Несколько раз поймал Тихон на себе ее изучающий взгляд и как-то безотчетно проникся к дочери церковного старосты доверием, даже симпатией.

Громко чавкал Пашутка, от усердия сопел широким носом. Сразу невзлюбил парня Тихон, а мысль подсказывала – у Пашутки многое можно узнать. Хочешь не хочешь, а надо с ним поближе сойтись.

– Наместник-то, поди, строгий? – спросил его после обеда.

За Пашутку ответил староста:

– В ком есть Бог, в том есть и страх. Нельзя Господу без строгости служить.

Пашутка зевнул, отмолчался. Вечером ушел к двухэтажному серому дому, в котором жил наместник.

Тихон подметил – староста будто боится, что Пашутка сболтнет лишнее, да и сам старался поменьше отвечать, побольше спрашивать.

Противно было Тихону врать, но дело требовало – представился Сафонову единственным наследником большого отцовского хозяйства, а сам думал: «Рассказать бы тебе, мироед, как пешком уходил отец на заработки в Питер, как впроголодь жила семья зимой, как, не найдя работы, возвращался отец в Заволжье и в пургу замерз на железной дороге, а мать схоронили на чужом погосте. Наверное, и на порог не пустил бы голодранца. А услышал про крепкое хозяйство – и мелким бесом рассыпаешься. Уж не решил ли за богатого наследника дочь замуж выдать?»

Видимо, и впрямь засела эта мыслишка в голову старосты: Тихону дочь нахваливал, дочери — постояльца. Маша сводила к переносице острые черные брови, а Тихону не надо перед старостой и смущение разыгрывать — и без того терялся от сердитого взгляда девушки.

Заметил — не жаловала Маша отца с братцем. И только на мать смотрела с нежностью, сразу как бы светлела лицом.

А староста не отстает, прилип как репей. Тихон проговорился, что отец в шестнадцатом году купил у помещика Меркулова почти полтысячи десятин земли, а перед самой революцией продал ее: деньги-то надежнее в такой смуте.

Староста даже крякнул от зависти.

— Станислава Петровича Меркулова мы тоже знали, — сказал он почтительно. — Ба-альшой был помещик! Барин!..

Тихон попросил старосту разменять серебро на мелочь, на раздачу милостыни.

Сафонов принес кожаную кису, полную медяков и серебряных гривенников. Отсчитал на три рубля, проверил счет дважды, но ухитрился недодать целый полтинник. Тихон все это видел, но уличать старосту не стал.

Весь следующий день Тихон толкался в церквах. Ставил свечи угодникам, истово крестился, будто читая молитвы, шевелил губами. А сам прислушивался к богомольцам, приглядывался к монахам. Но ничего стоящего так и не узнал.

Совсем уж было отчаялся Тихон. Как вдруг помог случай. И услышал он об отце Варлааме от человека, от которого меньше всего надеялся что-нибудь выведать.

На второй день вечером Тихон, староста и Маша сидели на крылечке. Пашутка уже ушел в дом наместника, жена Сафонова болела, из дома выходила редко.

Днем дождило, а к вечеру небо прояснилось, над кедровой рощью вспыхнула радуга. Вымытые луковки церквей нарядно поблескивали, и весь шестисотлетний монастырь словно помолодел, обновился. Даже не верилось сейчас, что где-то здесь затаился иеромонах Варлаам, который благословлял банду Толканова на убийства и грабежи.

За ужином староста опрокинул в себя полстакана мутной самогонки, обмяк и теперь болтал без умолку. Стал хвастать, каким богатым монастырь был до революции, какие вклады делали именитые купцы и помещики.

Тихону так и хотелось спросить про Варлаама, но Лобов запретил ему даже упоминать имя иеромонаха. Пытался осторожно выведать, что происходило в монастыре во время мятежа, но староста снова пускался в воспоминания:

— Эх, кабы не революция — был бы у меня кирпичный дом в городе. Тебя, Маша, в гимназию бы определил. Настоящей бы барыней стала, по-французски бы говорила, — размечтался староста, жмурил осоловелые глазки.

— С Пашуткой, что ли, мне по-французски-то говорить? — вскинула голову Маша. — Ему и по-русски-то лень, только жует целыми днями да спит.

— И Пашутку бы в люди вывел, в офицерское училище послал.

— Мало тебе офицеров, — сердито бросила Маша.

Глаза у старосты потемнели. Весь хмель разом вышибло, прикрикнул на дочь:

— Дура! Вековуха! Прикуси язык!..

Маша покраснела до слез. Жалко было Тихону девушку, сердцем чувствовал, какая у нее тяжелая жизнь в этом большом неуютном доме.

— Да, офицерская служба завидная, почетная, — опять навел было Тихон разговор на интересующую его тему.

Но Сафонов, сладко жмурясь, загнусавил о своем:

— Жили бы господами, с кучером и поваром. На Власьевской лавку бы открыл...

— Ты бы мать в Москву, в больницу, отвез. Или хорошему доктору здесь показал, — нахмурила Маша черные брови. — Неужели не видишь — хуже ей.

— На все божья воля, — привычно перекрестился староста. — И денег нет у меня на лекарей. Да и не такое сейчас время, чтобы разъезжать по докторам. Вот вышла бы замуж за порядочного человека... — И, не договорив, Сафонов поднялся на ноги. — Вы тут поворкуйте, а мне, старику, спать пора. Погуляли бы. Погодка-то какая благодатная, располагающая...

Хотела Маша уйти следом за отцом, но Тихон остановил ее:

— Посидите со мной.

— Вот еще!

— Я вас очень прошу... Вот вы про матушку сказали, а я о своей вспомнил...

Нехотя девушка опять села на крылечко, подальше от Тихона. Видимо, и домой не тянуло, и с постояльцем говорить не хотелось. Ловко перебирала длинными пальцами черную косу, а глаза грустные, задумчивые. Разгоряченное лицо еще не остыло от стычки с отцом.

— У меня матушка такая же добрая, душевная, — пытался Тихон разговорить Машу. — А отец все по хозяйству, все в заботе. Как ваш батюшка, Тимофей Силантьевич...

Девушка не сказала ни слова. Так и сидели молчком, наблюдая, как над темнеющей кедровой рощей тускнеет небо, как еще сияют в закатном солнце кресты на церквах. На низеньких часовнях кресты уже потухли.

Тихон вспомнил — на завтра назначена встреча с Лобовым, надо передать ему план монастыря, а он все монастырское подворье так и не обошел. Старался почаще показываться на глаза старосте, боялся раньше времени обратить на себя внимание монахов.

— Может, пройдемся? — робко заикнулся Тихон.

— Выдумали! — вспыхнула Маша. — Укладываться пора.

Тихон заглянул в ее сердитое милое лицо.

— Неохота вам домой идти. Да и рано еще. Зачем же неволить себя?

— Ладно, только недолго, — встала Маша, закинула косу за спину.

И вот они медленно бредут по монастырю. А утоптанная дорожка в мокрой траве узкая, только на двоих, да и то если локоть к локтю.

Подошли к дому, где жил наместник.

— Повезло вашему братцу: самому наместнику прислуживает.

— У наместника есть послушники и подельней, — усмехнулась девушка.

Тихон удивился:

— Как же так? Мне ваш батюшка хвастал...

— Пашутка сейчас при иеромонахе Варлааме, — перебила его Маша.

От неожиданности Тихон не сразу нашелся, что сказать:

— Впервые слышу о таком. Все службы отстоял, а его вроде бы не видел.

— И не увидите, он из своих комнат не выходит.

— Старенький, значит, болящий?

Девушка покосилась на угловые окна во втором этаже.

— Как же, болящий... Пашутка ему вино из подвала ящиками таскает.

— Что вы такое говорите? Побойтесь Бога, — пытался искренне возмутиться Тихон.

— Они пить в монастыре не боятся.

— Да неужто все священнослужители такие?

— За всех не скажу, а Варлаам такой. И монах при нем Федор тоже хорош — за каждой прихожанкой волочится, вечно пьяный.

Тихон посмотрел на дом наместника, и показалось ему — кто-то подглядывает за ними из-за шторы. Может, Пашутка?

Он повернулся к Маше, но взгляд из окна, чудилось, буравчиком сверлит затылок, так и тянуло обернуться. С трудом пересилил себя.

— И давно они здесь?

— Как в городе мятеж кончился, так и объявились.

— Вдвоем?

— С ними еще несколько монахов — Савва, Марк, Нил.

— Тоже при отце Варлааме состоят, вместе живут?

— Нет, отдельно, в кельях. И эти на монахов мало похожи — службы не служат, в церковь не заглядывают.

— Куда же настоятель смотрит? Слышал, строгий он.

— Правильно, других монахов в строгости держит, а этих вроде как сам боится. Они только Варлаама и признают...

Неожиданно девушка ладошкой прикрыла рот:

— Не передавайте, пожалуйста, отцу, что я вам рассказала.

— Почему?

— Плохо мне будет.

— Слова не оброню! — заверил Тихон и сам перевел разговор на другое. Испугался, что девушка спросит, почему он так заинтересовался этими монахами.

— Вот вы говорили сегодня — у вас матушка тяжело больна. Люди к иконе Волжской Богоматери за сотни километров приходят, чтобы она излечила их от недуга. Вашей матушке молиться надо чаще.

— А вы сами-то верите в Бога?

— Как же в Него не верить? — опять растерялся Тихон. — Не верил бы — не пришел.

— Я сегодня наблюдала, как вы молитесь, — призналась девушка.

— А я вас не заметил.

— Не мудрено — вы больше на моего батюшку поглядывали. Когда он в церкви был, так еще молились, старались. А как ушел — так больше по сторонам смотрели.

— И что из этого? — пытался выкрутиться Тихон. — Интересно ведь, столько народу собралось.

— Одни молятся, а другие вид делают. Так вы — вид делаете. Отцу ваше серебро глаза замутило, а я вижу, — убежденно сказала Маша. — Пойдемте назад, уже темнеет...

За спиной девушки Тихон незаметно вытер ладонью вспотевший лоб. Вот тебе и разведчик — девчонка догадалась, что он не тот, за кого выдает себя.

«Иеромонах»

Долго не мог Тихон заснуть в эту ночь. Перебирал в памяти все, что услышал от Маши.

Значит, Пашутка служит у Варлаама.

Иеромонах принимал здесь Толканова.

Алумов отсюда передавал Толканову приказ сжечь в Воскресенском комитет бедноты.

Варлааму освободил свои покои наместник.

Очевидно, под рясой иеромонаха скрывается один из главарей мятежа.

Кто следил за ним с Машей из окна на втором этаже?

Как ни ряди, а без Пашутки этого не выяснишь...

Но не таким наивным оказался сын старосты, каким сначала представился Тихону. Единственное, что удалось узнать, — иеромонах Варлаам ждет какого-то гостя, и Пашутке приказано сегодня к вечеру накрывать на стол, принести из монастырского погреба несколько бутылок вина.

Пашутка довольно жмурился — видимо, от этих застолий перепадало и ему.

После обеда, как было условлено, Тихон направился в кедровую рощу. В воротах монастыря обернулся — вроде бы никто не следил за ним. Повернул направо, пошел вдоль монастырской стены — снизу замшелой, с выбитыми кирпичами. Было тепло, но от древней стены и сейчас тянуло ознобным холодом.

Кое-где стояли подводы, отпряженные лошади хрупали травой. В тени под кустами группками сидели мужики и бабы. Разложив на платках снедь, перекусывали.

За густыми ольховыми кустами, на берегу самого дальнего от монастыря пруда, Тихон присел возле широкоплечего мужика в стоптанных лаптях. Тот дремал, положив под голову котомку. Грязная посконная рубаха на груди расстегнута, на шее — дешевый медный крестик. Словно издалека пришел богомолец поклониться святыням, немало верст оттопал, утомился, разомлел на солнышке.

Тихон молча сел рядом, кинул в воду камушек. Лобов открыл глаза.

— Ты вроде бы посвежел на монастырских-то харчах, отъелся. Ну, хвастай...

Рассказав, как устроился, что удалось узнать, Тихон протянул чекисту листок бумаги, на котором после вчерашней прогулки с Машей попытался нарисовать план монастыря.

— Это — колокольня, это — гостиница, это — кельи, где живут монахи, появившиеся в монастыре после мятежа.

— А где Варлаам обитает?

— Здесь, в покоях наместника, на втором этаже. С ним — монах Федор, тоже тип подозрительный. Сегодня вечером ожидают какого-то гостя. Пьют они здесь крепко.

— Удобный момент для ареста.

— А может, еще подождать? Пашутка многое знает, вот я и попробую...

— Опасно тебе оставаться здесь, уходить надо.

Тихон загорячился:

— Нельзя сегодня уходить — Сафонов насторожится, Варлаама предупредит. Повезло мне с квартирой...

— Везет, везет, а потом и назад повернет, — хмуро заметил Лобов. — Никто не подозревает тебя?

— Что вы! Староста, как увидел, что я серебряными рублями расплачиваюсь, так сразу за своего принял. Вроде бы даже в зятья меня метит, — смутился Тихон.

О том, что кто-то следил за ним с Машей из покоев настоятеля, не сказал. Может, почудилось ему это, а он людей взбулгачит.

— Ворота в монастырь на ночь закрываются?

— Замок нехитрый — скоба.

— А как в дом наместника попасть?

— Ночью там Пашутка. Думаю — мне он откроет...

Лобов положил план монастыря в карман, задумался — чем-то рассказ Тихона насторожил чекиста.

— Нет, нельзя тебе больше оставаться тут. Будем брать Варлаама сегодня же ночью...

Когда Тихон подошел к дому старосты, со скамейки поднялась Маша, взволнованно спросила:

— Вы где были?

— Прогуливался. Надышался в церкви свечным духом — голова разболелась.

— Вас отец искал.

— Случилось что? Зачем я ему потребовался?

— Не знаю. Я его в Покровскую церковь послала, он туда пошел.

Тихон и вовсе растерялся.

— Зачем вы это сделали?

— Сама не знаю, — опустила девушка голову, затеребила косу.

— Нехорошо получилось, — расстроился Тихон. — Батюшка ваш подумает — я от молитв отлыниваю.

— Идите быстро в Преображенскую, — посоветовала Маша. — Отец вернется — я скажу, что ошиблась.

Они посмотрели друг другу в глаза. Странный произошел между ними разговор, непонятный. Но продолжать его и выяснять, почему Маша обманула отца, было некогда...

Через несколько минут в Преображенскую церковь заявился Сафонов. Увидел Тихона среди богомольцев у самого амвона, перекрестился и ушел.

Тихон шевелил губами, клал поклоны, а сам все думал: почему забегал по монастырю, разыскивая его, староста? Может, показались подозрительными вчерашние расспросы? Почему обманула отца Маша? А если это проверка? Может, рассказала она отцу о своих подозрениях? Может, верно говорил Лобов — хватит судьбу испытывать? Не убраться ли отсюда, пока не поздно?.. Нет, сейчас уходить нельзя, вся операция сорвется.

За ужином Сафонов опять расспрашивал Тихона об отцовском хозяйстве, подтрунивал над дочерью, что она с таким монашеским характером в девках засидится.

Тихон совсем было успокоился, а тут невзначай поймал на себе подозрительный взгляд старосты. Сафонов тут же отвел его в сторону, но Тихон понял — староста следит за ним. Вчера Сафонов так не смотрел. Значит, в чем-то Тихон допустил оплошку. Где? Когда? Как теперь открыть монастырские ворота?

Ничего другого не придумал, как пораньше лечь спать. Если староста решил следить за ним, пусть не спит, пусть помучается. А сон свое ночью возьмет.

Так и случилось. Долго в своей комнате ворочался староста с боку на бок, кряхтел, бормотал под нос то ли молитвы, то ли проклятия. В сенях попил воды из ведра, прислушался, как дышит постоялец. Опять забрался в скрипучую кровать, притих. А через полчаса захрапел так, что если бы Тихон и спал, то пробудился бы от храпа.

В эту ночь он лежал в кровати не раздеваясь, только сапоги снял. Часы в комнате старосты пробили два часа. Тихон босиком, на цыпочках, вышел на крыльцо, прикрыл дверь, обулся.

Небо затянуло пологом туч, только над самой головой — прореха. В ней несколько тусклых звезд-крупинок.

«Хорошо хоть — собака сдохла», — подумал Тихон, отворил калитку.

В темноте монастырские строения едва угадывались, слева непроницаемо чернела стена. Тихон прокрался к воротам. Нащупал проржавевший засов, с усилием сдвинул его в сторону. Открыл тяжелую, обитую металлическими полосами дверь и сразу услышал из темноты:

— Тихон?

— Я, товарищ Лобов.

— Всё в порядке?

— Ни огонька. Проходите...

В монастырь проскользнули чекисты, рабочие с винтовками. Лобов вполголоса отдавал приказы. Одни побежали к монастырским кельям, другие — на колокольню. Несколько человек остались у ворот. Двое, с «максимом», залегли напротив дома наместника.

Лобов и Тихон подошли к дверям, прислушались. Из дома — ни звука. Так же тихо и на всем подворье. Монастырь спал. Или затаился.

Тихон взглянул на чекиста, постучался. Глухие удары словно завязли в тишине внутри мрачного дома наместника. Тихон нашел чугунное кольцо в двери, постучал им сильно, настойчиво. Под дверью обозначилась полоска неверного желтого света, скрипнула ступень.

— Кто там?

Тихон узнал голос Пашутки.

— Это я, ваш постоялец. Меня Тимофей Силантьевич послал, открой.

— Зачем послал? — громко зевнул Пашутка.

— К иеромонаху Варлааму гости пришли.

— А почему он сам не проводил? — допытывался Пашутка.

— Занедужил он, поясницу ломит...

Щелкнул засов, Пашутка приоткрыл дверь. В руке у него горела толстая свеча в бронзовом шандале. Ее колеблющийся язычок осветил заспанное лицо парня.

Пашутка внимательно посмотрел на Лобова и неожиданно сказал:

— Заждались вас.

Видимо, Пашутка принял Лобова, одетого в наглухо застегнутую шинель, за того самого гостя, которого ждали вечером.

Лобов усмехнулся, за козырек надвинул офицерскую фуражку на глаза и небрежно произнес:

— Дорога длинная, задержался.

— А отец Варлаам спит уже. Может, до утра подождете?

— Некогда мне ждать, парень! — повысил голос Лобов.

— Хорошо, хорошо. Я разбужу его, — залепетал Пашутка. — Постойте здесь, я мигом...

— Не утруждай себя, я сам разбужу иеромонаха. — И Лобов вынул из кармана револьвер.

Толстые губы Пашутки от страха задрожали, задергалась свеча в руке. Тихон взял ее, легонько подтолкнул парня к лестнице:

— Веди гостя к Варлааму. И ни слова больше,..

Поднялись на второй этаж, открыли дверь, на которую безмолвно кивнул бледный Пашутка.

В комнате с тяжелыми низкими сводами пахло винным перегаром и табаком. Вся она была заставлена громоздкими комодами, креслами, на полу — толстые ковры. В углу, на широкой божнице, — массивные иконы, на столе под ними — порожние бутылки.

Отец Варлаам спал, с головой укрывшись стеганым одеялом. Лобов и Тихон подошли к кровати, из-под подушки чекист осторожно вынул наган, две лимонки.

Иеромонах не проснулся.

Тогда Лобов рывком сорвал с него одеяло. Варлаам замычал, заворочался. Проснувшись, сунул руку под подушку. Не найдя там ничего, вкочил на ноги. Увидев наведенный на него револьвер, ругнулся и упал на кровать, пружины взвизгнули под его грузным телом.

— Так, святой отец, все царство небесное проспите, — сказал Лобов.

— Ловко, сволочи, работаете. Когда только научиться успели, — прохрипел иеромонах, начал ругаться, как крючник с пристани.

Тихон со свечой подошел ближе. Пригляделся к человеку на кровати и удивленно протянул:

— Ба, старые знакомые!..

Перед ними в нижней солдатской рубахе с вязочками вместо пуговиц сидел сам полковник Сурепов — начальник перхуровской контрразведки! Бритоголовый, под глазами мешки, нижняя губа брезгливо выпячена.

— Не узнаете, полковник? В гимназии Корсунской меня Алумову в заместители сватали?

— То-то мне вчера твоя физиономия знакомой показалась, — сплюнул Сурепов, рявкнул на Пашутку: — Ты чего их пустил, раззява?

— Так вы гостей ждали... Я думал... — всхлипнул Пашутка.

— И сам дурак, и отец у тебя дубина — нашел выгодного постояльца... из чека.

— Может, сразу скажете, кого в гости ждали? — задал вопрос Лобов.

Тихону показалось, что чекист не удивился, встретив здесь начальника контрразведки. Видимо, догадывался, кто мог скрываться под личиной иеромонаха.

— Черта лысого, только не вас! — снова рявкнул Сурепов и замолчал, уставясь в пол.

В соседней комнате храпел мертвецки пьяный монах Федор. Тихон, перевернув его на спину, узнал Поляровского, помощника Сурепова, Пытался ротмистра разбудить — ни в какую.

— Вода есть? — спросил Тихон Пашутку. — Давай сюда...

Пашутка принес от дверей ведро. Зачерпнув полный ковшик, Тихон выплеснул его Поляровскому в лицо. Только после этого ротмистр проснулся. Сообразив, что арестован, заметно протрезвел.

— Кончен бал, гасите свечи, — ухмыльнулся он. — Сурепов не удрал?..

— Вас, ротмистр, дожидается.

— Вот и хорошо, за компанию и черт перекрестился...

Позднее, на допросе, выяснилось, что Сурепов, увидев Тихона с Машей, приказал старосте последить за постояльцем. Поляровский неделю пил запоем. Но вечером в монастыре ждали человека, который, по словам Сафонова, знал всех заволжских рабочих в лицо. Поэтому окончательное опознание нового богомольца оставили на утро.

После допроса Лобов заметил:

— Если бы гость полковника пришел раньше — живым бы они тебя, Тихон, отсюда не выпустили...

Хотя Сурепов на допросе так и не сказал, кого ждал вечером, Тихон был уверен — Алумова.

При обыске в подвалах дома наместника и в монастырских кельях нашли оружие, в киотах икон — десятки чистых паспортов, украденных во время мятежа из городского банка, документы пассажиров парохода «Григорий», тысячи царских рублей и связки отпечатанных контрреволюционных воззваний «К братьям-крестьянам».

Монастырь оказался настоящим подпольным штабом оставшихся на воле мятежников.

После того как в кельях взяли сонных монахов-офицеров, арестовали и Сафонова. Когда их выводили из монастыря, Тихон увидел возле дома старосты Машу. Закутавшись в черный платок, неподвижно стояла она, глядя, как Тихон медленно приближается к ней, перепоясанный ремнем с кобурой, из которого торчала рубчатая рукоять револьвера.

Тихон не успел произнести ни слова.

— Так вот какая твоя вера...

Маша резко повернулась и ушла в дом со ставнями.

В эту минуту Тихон был уверен, что больше никогда не встретится с девушкой: разные дороги выпали им в жизни.

След

Арестованных отвезли в Губчека, вернулись в Заволжье. А здесь митинг — ровно через сорок дней после подавления мятежа мастерские были восстановлены.

По этому случаю собрались в самом большом цехе — в котельном, возле которого в пятом году заволжские рабочие впервые схватились с жандармами.

В президиум избрали и Тихона. Неловко чувствовал он себя за столом, накрытым красным полотнищем. А тут еще старик Дронов уставился из первого ряда, словно выпытывая, что у тебя за душой, не рано ли тебе, парень, в президиуме рассиживать?

Бурлил, шумел котельный цех — гулкий, огромный, с тяжелыми закопченными перекрытиями. Пора бы открывать митинг, а Степан Коркин все на часы поглядывает.

— Кого нет? — спросил его Иван Резов.

— Обещал приехать секретарь Губкома. Еще подождем...

Но митинг так и пришлось Коркину открывать без секретаря. Выступил сам, дал слово Ивану Резову.

Трудно было искоренять контрреволюцию, но не легче — восстанавливать разрушенное. Во время боев с мятежниками несколько раз переходили Заволжские мастерские из рук в руки. Гулял по деревянным постройкам огонь, цокали по станкам пули, била по цехам артиллерия. Гибли люди, и гибло оборудование, которого и до мятежа не хватало.

Работали по четырнадцать часов, без выходных. Не было нужных инструментов, металла. Слышал однажды Тихон, как ворчал старик Дронов:

— Ты мне хоть меньшевиком, хоть большевиком зовись, но чтобы в столярке наждачный круг был. При царе Николашке и то такой нужды не знали. До-жи-лись, тьфу ты, господи...

Только вспомнил Тихон старика, а он и поднимается к столу президиума.

— Весь митинг испортит старый хрыч, — шепнул Тихон Резову. — Начнет направо и налево рубить, всем достанется...

Дронов стянул замасленный картуз, сунул его в карман.

— Мастерские мы восстановили, это факт, — сипло произнес старик, глядя на носки своих стоптанных сапог. Но тут резко поднял лысую голову и заговорил легко и складно, будто всю жизнь ораторствовал: — О том, что до молочных рек и кисельных берегов нам еще далеко, тут уже говорили. Я о большевиках хочу сказать. Насмотрелись мы в мятеж, как всякие меньшевики да эсеры правили. Не дай бог рабочему человеку такой власти — без штанов оставит. А вы, большевики, крепкий народ, правильный: царя спихнули, Керенского передюжили, офицеров из города вышибли. Был бы помоложе — записался бы в вашу партию. На старости лет новый вы мне интерес дали — работать не на хозяина, а на себя. Спасибо вам. — Дронов низко, в пояс, поклонился президиуму и под аплодисменты всего цеха спустился вниз.

Тихона так поразило выступление желчного старика, что он чуть не присвистнул. Вырвалось:

— Ну, Дронов! Что это с ним?

— Чего удивляешься? — улыбнулся Иван Алексеевич. — После мятежа у многих настрой переменился. Теперь выстоим...

К столу президиума пробрался из толпы коренастый мужчина в тужурке. Узнал его Тихон: это был товарищ Павел, новый секретарь Губкома.

Секретарь наклонился, что-то сказал Коркину на ухо. В неумолкнувшем после выступления Дронова шуме Тихон слов не расслышал, но понял — случилось страшное.

Разом потемнев лицом, Степан Коркин тяжело поднялся с места. Дождавшись, когда цех утих, предоставил слово секретарю Губкома. Тот встал перед столом президиума, оглядел ряды рабочих и вымолвил неожиданно тихо:

— Товарищи! Сегодня пришло сообщение из Москвы — тридцатого августа после митинга на заводе Михельсона во Владимира Ильича Ленина стреляли, две пули опасно ранили нашего вождя...

Огромный цех охнул, как один человек, и замер.

— Состояние Владимира Ильича тяжелое. Врачи борются за его жизнь...

То, что секретарь говорил дальше, Тихон понимал с трудом. Не шевелясь смотрел в толпу, не в силах справиться со страхом за Ильича. Словно серый туман наплыл в просторный цех, сурово изменил знакомые лица.

Потом один за другим выходили на помост рабочие и, потрясая темными кулаками, требовали безжалостной кары тем, кто поднял руку на Ильича.

— Куда чекисты смотрели? — спрашивал секретаря пожилой котельщик. — В «Правде» еще в январе писали — машину Ленина обстреляли в Петрограде. Помню, как статья заканчивалась: «Да здравствует красный террор против наймитов буржуазии». Долго этот террор будет только на бумаге?

— Правильно, хватит цацкаться с буржуями!..

— Смерть за смерть!..

— Даешь красный террор! — кричали рабочие из цеха.

Секретарь Губкома вынужден был опять взять слово. Веско сказал возбужденным, мрачно глядевшим на него рабочим:

— На этот раз спуску бандитам не будет. И чекисты свое дело делают, товарищи. Нам стало известно — ими задержана некая Каплан, которая стреляла в Ленина. На первом допросе она заявила, что ни к какой партии не принадлежит. Только вряд ли так. Думаю, чекисты разберутся в этом и мы узнаем, кто стоял за ее спиной.

— Ясно кто — эсеры, — послышалось из зала.

— Фамилия немецкая. Может, немцы за Мирбаха мстят?

— Даешь красный террор! — опять вскинулись кулаки...

Иван Резов зачитал резолюцию:

— «Смерть поднимающим руки на наших вождей! Мы, рабочие Заволжских механических мастерских, требуем массового красного террора против буржуазии и ее агентов. Тесней сплотим ряды вокруг партии большевиков — единственной защитницы пролетариата и беднейшего крестьянства!»

Потом пели «Интернационал». И дрожали от суровых голосов массивные стены котельного цеха...

Сразу после митинга к Резову и Тихону подошла пожилая женщина, отозвала их в сторону. Смуглое вспотевшее лицо ее было в пыли. Поправив на растрепанных волосах белый платок, спросила негромко:

— Вы разыскиваете Алумова?

— Где он? — резко подался к ней Тихон.

— У нас в селе скрывается, в Никольском. У братьев Кирьяновых. Мужик у меня пошел сегодня утром в лес кольев нарубить, видит — кто-то огородами крадется. Ну и разглядел кто — Алумов. Проследил, как он к Кирьяновым постучался, и меня к вам послал, чтобы во весь дух мчалась. Сам-то не мог — с германской на одной ноге приковылял. За домом следит.

— Собирай ребят посноровистей — и туда, — приказал Резов Тихону. — Хотелось бы с вами, да у секретаря Губкома ко мне дело есть.

Договорившись с женщиной, чтобы она дожидалась возле мастерских, Тихон подскочил к группе рабочих, назвал пятерых.

— Забежим за винтовками — и в Никольское.

— Что там? — спросили его.

— Алумова будем брать! — выпалил Тихон.

В штабе оперативного отряда рабочие вооружились и через полчаса вышли на дорогу к селу. В мягкую пыль был вдавлен четкий узорчатый след велосипедных шин. Дорога петляла, разветвлялась, но след вел все дальше, к Никольскому. Не поднимая головы, Тихон топал по нему сапожищами, обливался потом.

— Мужик-то у тебя что, большевик? — поинтересовался он у женщины.

— Какое там! С фронта вернулся на весь свет злой. Мало, говорит, русских людей немец поубивал, так теперь сами с этой революцией друг друга изводим.

— И теперь так считает?

— А кто его знает, после мятежа молчит целыми днями. Попробуй выведай, что у него на уме. У нас на всю деревню один большевик — Тимофеев.

— Как в селе мятеж приняли?

— По-разному. Вечером седьмого Алумов с офицерами на машине прикатил, десятский согнал мужиков на собрание. И начали пугать — кто не запишется в ихнюю Добровольческую армию, у того дом сожгут, а самого к плетню. Братья Кирьяновы и еще четверо кулаков записались, а бедняки ругаются — надо косить, а офицеры винтовку вместо косы суют. Скоро ли прикончат, проклятущих? Силком заставили мужиков в Заволжье идти, а они по дороге и разбежались. Так-то мятеж у нас встретили, по-разному: кулаки — за белых, бедные — за Советы...

На пригорке, над мелкой речушкой, замаячила белая шатровая церковка. Возле нее сгрудились темные избы, целился в тусклое небо колодезный журавль.

Не снимая сапог, перешли речку, следом за женщиной огородом пробрались к ее дому. Ступали осторожно, стараясь ничем не нарушить тишину предвечернего села.

Но что это? За домом, на улице, Тихон услышал возбужденный ропот. Выглянул из-за сруба — у соседней избы толпились люди. Женщина бросилась вперед, за ней — Тихон, рабочие с винтовками.

Увидев отряд, толпа затихла, расступилась. У крыльца, раскинув жилистые руки, лежал бородатый мужик с деревянной культяпкой вместо правой ноги. На светлой рубахе расползлось темное кровавое пятно, остекленевшие глаза удивленно уставились в небо.

Вскрикнув, женщина упала на колени, уткнулась лицом в плечо убитого и застонала, забилась в плаче.

— Поздненько пришли, товарищи, — протолкался к Тихону рябой мужик в выцветшей солдатской гимнастерке навыпуск. — Предупредили Алумова.

— Кто сказал, что он был здесь? — насторожился Тихон.

— Сам Кузьмич. Мы когда к нему подбежали, он еще дышал. Тимофеев я, председатель комбеда. Того, кто предупредил, видел — изба у меня насупротив. Он к дому Кирьяновых полчаса назад подъехал.

— Подъехал? На чем?

— На велосипеде.

Тихон вспомнил узкий отпечаток узорчатых шин. Так вот куда вел след!

Значит, Алумова предупредил кто-то из мастерских. Но кто знал о готовящемся аресте? О том, где скрывается меньшевик, женщина сказала только ему и Резову, рядом никого не было. Неужели кто-то из отряда шепнул велосипедисту и он помчался в село? Но ведь никто ни на минуту не отлучался из отряда!

И тут кровь ударила Тихону в лицо, голову словно обручем стянуло — вспомнил, как сам же выпалил, что отряд идет арестовывать Алумова!

Тот, кто предупредил меньшевика, был в толпе и знал, у кого мог скрываться Алумов. Пока они ходили в штаб за винтовками, он вскочил на велосипед — и сюда, в Никольское.

— Откуда-то от вас, с вашей стороны, подъехал, — подтвердил его догадку Тимофеев. — Алумов с братьями сразу бежать. Тут Кузьмич у них на пути и встал. Это его сам Алумов пырнул, совсем озверел...

Возле дома Кирьяновых след велосипедных шин пропал.

К селу подступал лес, в нем и скрылись бандиты. Но неизвестно, в каком направлении пошли потом. А уйти за это время они могли далеко, леса тянулись до самого горизонта.

В подавленном настроении, ни с чем вернулся отряд в Заволжье. Отпустив рабочих по домам, Тихон зашел в кабинет Резова. Положил на стол кобуру с револьвером и рассказал все, как было.

— Я виноват, дядя Иван. Из-за меня человек погиб. Я Алумова упустил... Судить меня надо...

— Возьми! Это тебе не бирюлька, чтобы кидаться ею! — подвинул Резов наган. — А судить... Сам себя суди. Но лучше — найди этого велосипедиста. Если он знал, где Алумов скрывался, то наверняка и сейчас знает, где он.

— Видимо, велосипед был в мастерских. Значит, он на нем на работу ездит, — предположил Тихон.

— А таких у нас немного. Составишь список — покажешь. Без меня ничего не решай, уж больно горячий...

Список владельцев велосипедов Тихон принес на следующий день. В нем было четверо: Коркин, Дронов, кассир Кусков и литейщик Пашнин. Фамилия Пашнина подчеркнута жирной линией.

Тихон объяснил Резову:

— Он всем говорит — велосипед у него украли вчера, сразу после митинга. Но и сам Пашнин куда-то исчез и появился дома только поздно вечером. Утром сказал в цехе, будто навещал раненого брата в госпитале. Предлагаю вызвать и прижать к стенке фактами...

— Не надо!

— Что не надо? — не понял Тихон.

— Не надо вызывать Пашнина и прижимать к стенке! — вскочил Резов со стула и заходил по кабинету. Тихон недоуменно следил за ним, не понимая, что его вывело из себя.

— Я точно узнал, — остальные из Заволжья не выезжали, — добавил Тихон.

— Ну и что из этого? — остановился перед ним Резов.

— Значит, Алумова предупредил Пашнин, все сходится.

— Главное не сходится — не такой Пашнин человек, чтобы сделать это! — зло сказал Резов. — В партию он не вступил, но в самое тяжелое время был с нами, в пятом году мы вместе с ним возле котельного цеха жандармов били.

— Но ведь факты, — растерянно вставил Тихон — еще никогда старик с такой яростью не набрасывался на него.

— Ты эти факты один к одному слюнями приклеил! — не успокаивался Иван Алексеевич. — Помнишь, когда мы сидели в арестантском вагоне, рядом стреляли?

— Я думал — в Сережку Колпина.

— Это Пашнин и еще двое рабочих из мастерских пытались освободить нас, тебя — дурака.

— Да ну?

— Вот и ну! Их поймали, Алумов хотел ночью втихомолку расстрелять. Только не удалось — пошел дождь, часовые попрятались, и они бежали через окно. И брат Пашнина без обеих ног лежит сейчас в госпитале. Вот что ты должен был узнать в первую очередь, а не фактики подбирать. Не ожидал я от тебя такой прыти.

— Извини, дядя Иван, погорячился. Я же говорил — меня бы рядовым лучше...

— Вот пока молодой — и учись, старого не переучишь, — остыл, перекипел Иван Алексеевич. — Бдительность и подозрительность не одно и то же. Не верю я Троцкому, что мировая революция вот-вот грянет, борьба еще только разгорается. И много дров мы можем наломать, если перестанем верить друг другу.

— Что же мне делать? Как поймать Алумова?

— Того, кто украл велосипед, теперь не зацепишь — бросил его где-нибудь, а сам в Заволжье пешком вернулся. А за Алумовым, уверен, черный след дальше потянется. Так что займись другими делами, рано или поздно меньшевик опять заявит о себе...

Письмо

Как в воду глядел старый рабочий — в лесах под Никольским появилась новая банда. Верховодил ею сам Алумов.

Несколько дней оперативный отряд Коллегии гонялся за бандой, пока не прижал ее к непроходимому болоту. В перестрелке братья Кирьяновы были убиты, трое кулаков сдались. От них узнали — за день до того, как рабочие нагрянули на хутор, где обитала банда, Алумов ушел в сторону Заволжья. Непонятно было Тихону: повезло главарю или опять кто-то предупредил его?

Сказал о своих подозрениях Резову.

— Может, и предупредили, уж больно часто ему везет. Читай, что о нем пишут, — протянул Иван Алексеевич плотный листок серой бумаги.

Тихон с трудом начал разбирать буквы, выведенные то ли малограмотным, то ли человеком, писавшим левой, непривычной рукой:

«Товарищи. Алумов, которого вы разыскиваете, скрывается у своей сестры Лидии Ефимовны, что живет на разъезде седьмой километр. Сведения верные — сам видел, как ночью Алумов пробирался к ней. Не упустите убийцу! Письмо не подписываю, хотя всей душой с вами».

— Делали мы обыск у сестры. Пусто, — буркнул Тихон.

— Было пусто, а теперь, выходит, там Алумов. Не люблю я такие писульки — без подписи. Но и отмахиваться нельзя, проверить надо...

В дом Алумовой Тихон и трое вооруженных рабочих вошли вечером. Хозяйка — рослая старуха с черными, еще густыми волосами — в одиночестве сидела за самоваром. Съязвила, кривя впалый рот:

— Опять Мишку ищете? Крепко он вам насолил, если успокоиться не можете, к старухе чаще, чем к девкам на свидание, бегаете.

— Давно брата видели? — спросил ее Тихон, приказав рабочим начинать обыск.

— У него своя жизнь, у меня — своя. Незачем нам видеться. — Опорожнив блюдце с запашистым морковным чаем, хозяйка платком утерла пот со лба, вместе со стулом пересела в угол комнаты, где громоздился огромный дубовый шкаф. Сложила полные руки на груди, поджала губы и застыла изваянием, бесстрастно взирая, как рабочие спускаются в погреб, поднимаются на чердак, простукивают стены.

Обыск ничего не дал, надо уходить, но Тихон медлил. Вспомнил, как встретила их Алумова, когда делали первый обыск, — зверем кидалась, хоть связывай. А сейчас с места не тронется. Сидит, будто обыск и не касается ее.

Прошел мимо шкафа раз, другой. И заметил — глаза хозяйки словно отталкивают его от угла, темнеют в затаенном испуге.

— Пересядьте, пожалуйста, — попросил он и увидел: лицо Алумовой перекосилось от ненависти. Не шелохнулась, запоздало делая вид, что не расслышала.

— Прошу вас пересесть. Иначе перенесем вместе со стулом.

— Надорветесь, — злобно процедила хозяйка, нехотя поднялась, теперь уже с явным беспокойством следя за Тихоном.

Открыл створки шкафа. Пахнуло нафталином, тяжелым запахом меха. На плечиках висели длинные платья старухи, пальто с лисьим воротником, какой-то старенький пиджак. Вынул все это, сложил на кровати. Опять подошел к шкафу, простукал заднюю стенку — звук глухой.

Что же так встревожило хозяйку?

Перебрал платья, взял мужской пиджак и спросил удивленно:

— Чей это, Лидия Ефимовна? Ведь вы одна живете.

— Покойного мужа, — не сразу ответила хозяйка, а глаза растерянные, бегающие.

Понял Тихон — находки этого пиджака и боялась Алумова, потому и к шкафу пересела. Проверил карманы, во внутреннем нащупал сложенный вчетверо листок. Старуха подалась вперед, словно хотела вырвать его из рук, но спохватилась, замерла.

Тихон подошел к окну, прочитал:

«Дорогая сестрица! Когда получишь это письмо, я буду уже далеко. Оставаться в родных местах мне никак больше нельзя. Чекисты буквально наступали на пятки, арестованы все, у кого я мог остановиться. Сначала подамся в Финляндию, а там видно будет. Может, еще и встретимся, не думаю, что большевики долго продержатся у власти. После неудачи мятежа мне стало ясно, что собственными силами Россию от большевистской заразы не вылечишь. Нужно начинать из-за границы, идти на Советы с американцами, французами, англичанами. С самим дьяволом, если он тоже ненавидит большевиков. Только на этом пути нас будет ждать победа, и я верю в нее. Извини за волнения, которые я невольно причинил тебе. Если и встретимся, то в новой, освобожденной России. Целую, твой Михаил».

— Кто вам передал это письмо?

— Я не знаю этого человека, — оправдывалась хозяйка. — Отдал и сразу ушел. Сказал только, что здесь проездом.

— Когда это было?

— Позавчера. Молодой человек в штатском, но очень похож на офицера. Появился и исчез, я его и разглядеть-то как следует не успела. Наказывал — письмо сожгите. А я пожалела, сунула в пиджак, который Михаил оставил у меня как-то. На память о нем спрятала, а вон как вышло...

В кабинете Резова Тихона дожидался Лобов.

— Ну что? Опять Алумов ушел?

Тихон молча протянул письмо, чекист и Резов склонились над ним.

— Всё, смотался бандит. Такого мерзавца выпустили, — расстраивался Тихон.

Иван Резов в сомнении поскреб щеку.

— Странное бегство. Алумов — такой враг, что десятерых стоит. И вдруг за границу бежит.

— Ничего странного. Земля у него под ногами горела, понял — не сегодня завтра словим его.

Лобов свое мнение при себе оставил, письмо забрал в Губчека.

Думал Тихон — больше не услышит об Алумове, исчез меньшевик из Заволжья, но спустя месяц в Коллегии опять говорили о нем...

Особняк

Иван Резов, побывав в Заволжских мастерских, зашел в кабинет к Тихону, рассказал:

— Столяр Дронов поймал меня в цехе. У них в Росове в собственном особняке проживает отставной царский генерал Валов. Старый уже, поэтому его и не тронули. Но вот что интересно — в мятеж генерала дома не было, куда-то отлучался. А после мятежа опять объявился как ни в чем не бывало. И в это же время у него прислуга пропала, генерал говорит — она к родственникам в Углич уехала.

— Почему же Дронов раньше молчал, в Коллегию не пришел?

— Дронов обо всем этом только что узнал от своей жены — генерал взял ее в домработницы. Она же сказала, что в доме генерала появились гости. Одеты обыкновенно, а друг друга по-военному называют: прапорщик, поручик, капитан. Но это еще не все — раньше генерала навещали монахи из святой обители. Чуешь, куда дорожка тянется? Больше того — в дом приходил человек, которого генерал называл Алумовым.

— Алумов уехал отсюда, вы же сами читали письмо, — напомнил Тихон.

— Ну, читал.

— Значит, он у генерала раньше был.

— Если бы так. То-то и оно, что Валов с этим гостем позавчера разговаривал.

Тихон с недоверием уставился на Резова.

— Выходит...

— Выходит, обвел Алумов вокруг пальца и сестру-старуху, и нас. Ее успокоил, что братец в безопасности, а нам внушил, что его нет в Заволжье. По правде говоря, я и после письма сомневался, что он удрал отсюда, Алумов — организатор, это враг не случайный, не временный. Он своим путем пойдет до конца. А ума и изворотливости ему не занимать.

— Не ослышалась ли Дронова? — все еще сомневался Тихон.

— Вряд ли. Убийства и грабежи не прекращаются, банды рядом кружат, выжидают чего-то. Думаю, на новый мятеж надеются. И Алумов тут как тут. Такая вот кадриль... Ну, что будем с генералом делать?

— Слежку за домом они быстро заметят.

— Согласен. Наверное, и прежняя домработница не случайно пропала.

— Послать в Росово отряд и захватить всех, кого застанем у генерала.

— С Лобовым бы посоветоваться, так его в Губчека нет, я уже звонил.

— Он бы то же самое посоветовал. А иначе и гости упорхнут, и генерал с ними.

— Быть по-твоему. Но с условием — я с отрядом иду. Договорился с Дроновым, он обещал помочь. Знаю, где его дом, так что пригожусь. А командуй сам. Когда выйдем?

— Днем генерала врасплох не застанешь... Пожалуй, лучше всего в сумерках, вечером...

И только зашло солнце — отряд направился в Росово. Остановились в кустарнике возле крайней избы, Резов и Тихон зашли к Дроновым, попросили хозяйку проводить отряд к дому генерала.

— Ох, боюсь я, боюсь, — запричитала она. — Убьют они меня!..

Дронов прикрикнул на жену — она заплакала.

— Ладно, вы нам только посоветуйте, как лучше проникнуть в особняк, — сказал Тихон.

Хозяйка немного успокоилась, взяла карандаш и стала коряво рисовать, где и что в доме генерала расположено.

— Вот коридор... Сюда двери — там генерал в кабинете спит. Это — по-ихнему гостиная, тута гости спят. И еще комнатка в сад окном. За стенкой зала — в нее меня не пускали. Я подглядела — там одна пыль, какие- то ящики и стружка на полу. Сюда — кухня, тоже окном в сад...

Неожиданно хозяйка прошептала:

— А в кухне-то окно едва держится!

— Как это? — не понял Тихон.

— Шпингалеты отвалились. Чуток дерни — они и вылезут! Я сама шурупы пальцами запихивала...

Резов и Тихон переглянулись.

— Ну, спасибо. Пожалуй, это окошечко нам сгодится, — поблагодарил хозяйку Тихон.

— Ой, парень! Чуть не забыла — там возле плиты помойное ведро стоит, и под окном на лавке ведро с водой!.. Не задень, шуму будет — весь дом всполошишь...

— Я с вами пойду! — решил Дронов. — Знаю я, где это окно, не найти вам без меня.

— Куда тебе, старому, по чужим садам лазить?! — всплеснула руками жена.

— Молчи, старуха! Ничего ты в политике не смыслишь! — начал одеваться Дронов.

Тихон предупредил рабочих из отряда, что возможна перестрелка.

— Я проведу так, что не заметят. Только не шуметь... Ну, с богом, — наспех перекрестился Дронов.

Запущенным садом подошли к особняку генерала — кирпичному дому с обвалившейся штукатуркой, со слепыми, зашторенными окнами. Окружили его, вслушались в тишину.

Вспомнилось Тихону, как почти год назад отряд Лобова вот так же подкрадывался к губернаторскому особняку; как после ограбления кассы Заволжских мастерских красногвардейцы окружали дачу на берегу Волги; как совсем недавно чекисты и рабочие из оперативного отряда проникли в монастырь, где скрывался загадочный иеромонах Варлаам.

И вот Тихон проводит операцию самостоятельно. Опыт есть, но все ли учел в новой обстановке? Правильно ли расставил людей? Дорого будет стоить ошибка: платить за него придется жизнью товарищей, которые ждут его приказа.

Пригибая головы, Тихон, Резов и Дронов проскочили вдоль стены к окну кухни. Тихон осторожно нажал на створку рамы — она скрипнула, плавно подалась. Надавил посильнее — створка отошла в сторону. Прислушались — в доме ни звука.

Первым в открытое окно полез Тихон, за ним — Резов. Старик Дронов на корточках присел под окном.

Прежде чем ступить на лавочку, Тихон отодвинул ведро с водой в сторону, спустился на пол. Следом за ним — Иван Алексеевич.

— Дядя Иван, не пульни в спину...

Мимо плиты, стараясь не задеть невидимое в темноте вёдро с помоями, прошли в коридор. Здесь пахло пылью, кошками, табачным перегаром. Слева — там, где была гостиная, — из-за двери доносился храп.

Тихон коленом задел за какой-то угол, видимо за сундук, со скрежетом сдвинул его с места. Справа, где генеральский кабинет, раздался прокуренный бас:

— Вадим Петрович, вы? Черт вас носит...

Тихон, кажется, и дышать перестал, Резов щелкнул взводимым курком.

За дверью звякнули пружины кровати, кто-то зашаркал шлепанцами.

— Теперь мне не уснуть! — недовольно буркнул человек в длинном халате, появившись в прихожей. — Похмелиться, что ли, ходили?

— Угу! — сказал Тихон и рукоятью нагана наотмашь ударил его по голове. Человек в халате охнул, упал навзничь.

Тихон ворвался в заставленную кроватями гостиную выстрелил в потолок и закричал во все горло:

— Дом окружен! Оставаться на местах! Руки вверх!

Очумело хлопая сонными глазами и еще не понимая — происходит это во сне или наяву, гости генерала покорно подняли руки.

И вдруг в соседней комнате с треском распахнулось окно, снаружи особняка звонко ударил винтовочный выстрел. Тихон стремглав бросился туда. С высокого подоконника ему под ноги упал грузный человек в бязевой рубахе, босой.

Лицо показалось Тихону знакомым. Наклонился над трупом — перед ним лежал пристав Зеленцов.

— Что, готов? — заглянул в окно рабочий, выстреливший из засады.

— Обязательно в башку было целить?

— А я не целил, пальнул, да и все...

При обыске в запущенных комнатах, на чердаке, в сараях нашли оружие, пачки документов, деньги.

— Я так думаю: после разгрома в монастыре контра в Заволжье отсюда инструкции получала, — заметил Резов, делая опись обнаруженного.

Тот, кого Тихон наганом ударил в прихожей, был хозяином дома — генералом Валовым. Не сразу пришел он в себя. На вопросы не отвечал — то ли все еще не оправился от удара, то ли решил молчать.

Гости оказались словоохотливей, и предположение Резова подтвердилось — из особняка тянулись связи ко многим оставшимся на свободе мятежникам. И не только в заволжские села, но и в центр города — туда частенько перебирался Зеленцов. О многом мог бы он рассказать.

Тихон еще раз поговорил с женой Дронова. Та стояла на своем: в дом приходил человек, которого Валов называл Алумовым...

Ночью Тихон дозвонился до Губчека, утром Лобов был в Заволжье. Отправив арестованных в центр, чекист остался на собрании заволжских коммунистов. Перед этим в чем-то настойчиво убеждал Ивана Алексеевича. Когда обсудили хозяйственные вопросы, попросил слова:

— Недавно Совет Народных Комиссаров вынес постановление: направить в ВЧК для ее усиления надежных, проверенных коммунистов. И мы, товарищи, обращаемся к вам с просьбой в аппарат обновленной Губчека выделить таких из своей организации....

— Какие будут предложения? — хмуро спросил Резов заволжских большевиков.

— Тут поразмыслить надо.

— На серьезное дело людей посылаем.

— И так после мятежа многих не досчитались...

Иван Резов мрачно поглядывая на Лобова, дал всем высказаться. Потом тяжело вздохнул, поднялся сам.

— Верно здесь говорили: людей нам и самим не хватает, с трудной просьбой обращается к нам Губчека. А помочь надо...

— Не крути, Иван. Выкладывай, что надумал, — бросил Степан Коркин.

— А если тебя пошлем — согласишься?

— Это как на корову седло надеть...

— То-то и оно, что не всякий туда подойдет... Короче, товарищ Лобов предлагает направить в Губчека Тихона Вагина. Я тут подумал — лучшей кандидатуры нам не найти. Это человек и стойкий, и проверенный...

— Каков Тихон — мы и без тебя знаем, не нахваливай. Ты лучше скажи: не жалко отдавать такого боевого парня? — не удержался Степан Коркин.

— Жалко, Степан, но что поделаешь — нашей чека такие вот и нужны.

— А как же Коллегия без него?

— Мы считаем, что свою работу Коллегия выполнила. Теперь задачу борьбы с контрреволюцией берет на себя Губернская Чрезвычайная Комиссия, усиленная новыми надежными работниками, — ответил Лобов.

— Будем голосовать? — обратился к собравшимся Иван Алексеевич.

— И так все ясно — Тихон самый подходящий, — выразил общее мнение Степан Коркин.

— Завтра в двенадцать будь в Губчека, — сказал Лобов Тихону после собрания. — Жить будешь там же, в общежитии. Служба такая — в любую минуту могут послать на задание.

— Поди, доволен, что из-под моего надзора выбрался? — сердитым взглядом уколол Резов парня. — Не загордись, чекист.

— Не забуду я твоей науки, дядя Иван. Не подведу.

— В этом я уверен, иначе бы не рекомендовал. А меня забудешь, и не клянись. Появятся новые друзья, новые учителя. Сестру когда последний раз видел?

— Как уехала — больше не встречались. Письмо прислала — на ткацкой фабрике устроилась.

— Давай-ка сегодня уезжай, не мозоль мне глаза. С сестрой повидайся, отдохни. А нам с товарищем Лобовым поговорить надо, — не поднимая головы, протянул Иван Алексеевич тяжелую, с мозолями руку.

Тихон порывисто обнял старика за костлявые плечи и выскочил за дверь. Хорош он будет чекист, если разнюнится...

Собрав в фанерный чемодан самое необходимое, Тихон простился с матерью Сережки Колпина.

— Так я, тетя Катя, и не сдержал своего слова — не поймал Алумова.

— Ты береги себя, — перекрестила его мать Сережки и заплакала.

Прежде чем повернуть к причалу, Тихон в последний раз посмотрел на родительский дом. У калитки, держа за руку сестренку с тонкими соломенными косицами, глядел ему вслед вихрастый мальчишка с облупившимся носом. У крыльца сердитая женщина-погорелка без мыла стирала в корыте белье.

Дом не опустел...

Чекисты

К ткацкой фабрике Тихон подошел к концу смены. Вспомнил, как из гимназии Корсунской арестованные с надеждой смотрели на красный флаг на башне фабрики. Он и сейчас — потрепанный ветром, но не полинявший — полыхал в пасмурном осеннем небе.

Заметил Нину среди таких же молоденьких работниц в косынках, окликнул. Сестра бросилась к нему, не стесняясь, поцеловала при всех.

— Тиша, родненький! Как я соскучилась!

Засмущался Тихон, снял худенькие руки сестры с плеч. А в толпе — смешок:

— Учитесь, девки, у заволжских — сами на шею бросаются, не ждут, когда парни осмелеют.

— Ну вас, языкастые, — отмахнулась Нина. — Это же брат мой. Правда — красивый?

Тихон не знает, куда и глаза деть. И тут заметил — одна из работниц без улыбки, внимательно, будто пытаясь что-то вспомнить, смотрит на него из толпы.

Хотел подойти к девушке, и не успел — она скрылась в толпе.

— Да вы что, знакомы? — удивилась сестра.

— Давно она у вас?

— Маша? С месяц. Говорит — круглая сирота, только что мать похоронила. Живет в бараках. Работящая девчонка, но молчит всю смену, словно и вовсе языка нет. А ты откуда ее знаешь? Рассказывай, Тихоня.

— Наверное, обознался я...

В ушах Тихона звучали слова, сказанные Машей в то утро, когда выводили из монастыря офицеров-монахов, ее отца: «Так вот какая твоя вера...»

От Лобова он слышал, что на допросе Сафонов признался, как семнадцатого июля, когда «Пчелка» причалила к Волжскому монастырю, на телеге увез староста в лес винтовки, которые Перхуров хотел раздать крестьянам. Сафонов показал чекистам тайник, других дел за ним не числилось.

Видимо, сразу после смерти матери ушла Маша из отцовского дома.

А какая теперь вера у нее, у Маши? Жаль, не удалось поговорить. Но не все потеряно — теперь он знает, где ее искать. И может, одной они стали теперь веры, совпали их дороги?..

Повеселел Тихон от этой мысли. Весь вечер рассказывал сестре, что нового в Заволжье, она — о делах на фабрике.

Вернулся с работы дядя, похвастал:

— Взяли мы фабрику у Карзинкина. Теперь сами себе хозяева. Говорят, он подмахнул акт о сдаче — и глазом не моргнул. А племянник с гонором оказался — внизу добавил: «Не вечно». Только ошибается наследник — не видать ему фабрики как своих ушей.

— Хлопка не хватает. Норскую фабрику закрывают вовсе, а мы в одну смену работаем, — озабоченно произнесла Нина. — Смешиваем с хлопком лен, ткем для красноармейцев миткаль и бязь. Так хлопка еще месяцев на пять хватит, а как потом быть?

— Пока южные районы от беляков не освободим — хлопка не жди. Многие у нас с фабрики на фронт уходят, — сказал и осекся дядя, поймав испуганный взгляд жены.

Понял его Тихон: и ему сейчас бы на фронт. Сестра словно прочитала его мысль, настороженно спросила:

— А ты как, Тиша, в городе очутился?

— Да вот вызвали.

— Зачем?

— Буду в Губчека работать.

— Так ведь опасно! — ахнула Нина.

— Нужная работа, — поддержал его дядя. — Неспокойно в городе...

Эти слова Тихон вспомнил на следующий день, когда подходил к Губернской Чрезвычайной Комиссии. Нельзя допустить, чтобы город опять испытал ужас мятежа. Эти шестнадцать дней — как шестнадцать ран в памяти, которые не зарубцуются, не отболят.

И вот в сопровождении Лобова Тихон входит в кабинет председателя Губчека. Тот поднялся из-за стола, поправил широкий ремень на гимнастерке, пожал Тихону руку.

— Будем знакомы, товарищ Вагин. Садись, поговорим, — сказал он, сильно, по-волжски, окая. — Я слышал, вы в Заволжье крепко покорчевали контрреволюцию. Расскажи-ка о вашей Коллегии...

Как можно короче Тихон сообщил, с чего начала Коллегия, чем занималась. Предгубчека слушал внимательно, чуть покачивая коротко стриженной головой с глубокими залысинами, не сводил с Тихона внимательных усталых глаз.

Лобов понял — парень еще не оправился от волнения, добавил к его рассказу:

— По нашим сведениям, в мятеже участвовало шесть тысяч человек, две действовали в Заволжье. Из них около полутысячи — кадровые офицеры. Коллегия выявила двести активных участников мятежа, изъяла большое количество оружия...

— Да ты, товарищ Тихон, почти готовый чекист, — по-дружески сказал председатель.

— Правда, ему так и не удалось поймать своего заклятого врага — Алумова, — продолжил Лобов. — Но вчера вечером оперативный отряд под командой Ивана Резова арестовал меньшевика в доме сестры на разъезде «седьмой километр».

У Тихона был такой ошарашенный вид, что председатель Губчека, заглянув ему в лицо, громко рассмеялся.

— Расстроился, что не ты арестовал бандита?

— Обидно, — честно признался Тихон. — Два месяца гонялся за ним. Не пойму, как он у сестры оказался? Ведь он же за границу удрал. Значит, вернулся?

— Не поверил Резов тому письму. Загонял ты Алумова по Заволжью, все его явки раскрыл. Вот он и надумал у сестры устроиться, а чтобы вы ее дом больше не обыскивали, в Коллегию послал анонимку и свое письмо в пиджак сунул, — объяснил Лобов.

— Выходит, старуха разыгрыла меня? Уселась у шкафа, будто прикрыть его хотела, я и попался на удочку. Но как Иван Алексеевич догадался?

— Твой список ему помог.

— Какой список?

— Владельцев велосипедов. Помнишь, кто там был?

Тихон перечислил, загибая пальцы на руке.

— Никого не подозреваешь?

— Кого тут подозревать? — удивился Тихон. — С Коркиным на барже были; Кусков, когда кассу ограбили, чуть сам от бандитской пули не погиб; за Пашнина Резов горой; старик Дронов помог нам генерала Валова арестовать.

— Иван Алексеевич узнал от Пашнина, что в тот день, когда у него велосипед пропал, Кусков свой «дукс» в мастерских на ночь оставил. Небывалый случай, хотя с виду ничего подозрительного в этом нет — просто решил человек с работы пешочком пройтись. Однако заинтересовался Резов кассиром, вчера попросил меня в одном спектакле сыграть. Собрали в штабе оперативный отряд, и я объявил, что Губчека стало известно, где скрывается Алумов, как стемнеет, идем его арестовывать. За дощатой стенкой штаба, помнишь, кассир Кусков сидит. Он сразу на велосипед — и на разъезд «седьмой километр». Тут их вместе с Алумовым и взяли.

— Так вот кто всякий раз предупреждал Алумова! — вконец расстроился Тихон. — А вы говорите — готовый чекист. Такого предателя проглядел. Наверное, и кассу ограбили не без его помощи.

— Да, хорошо замаскировался Кусков, в мятеж тишком отсиделся, ничем не выдал себя. Опыт у него большой — еще при царе в Петрограде в охранном отделении служил.

— Так что не расстраивайся, товарищ Тихон, что сразу не разглядел предателя, — успокоил парня председатель Губчека. — Следующий раз будешь бдительней, а нераскрытых врагов в городе еще много, и на твою долю хватит.

До мирного строительства нам еще далеко, — остановился он у карты, утыканной красными флажками.

В сентябре освободили Казань и Симбирск, на очереди Самара. В силе Брестский договор, под немцами Украина. Не дремлют и местные враги. Нашлась карта предполагаемой территории действий Северной Добровольческой армии — огромный район от Архангельска на севере до Самары на юге. А мы — в центре, до Москвы рукой подать, и Колчак под боком. Нам известно — враги и сейчас зарятся на город, им советская власть здесь — как бельмо на глазу. Главная обязанность Губчека — знать каждый их шаг. Поскольку вы с Лобовым — старые знакомые, сработались, отдаю тебя, Тихон, в его полное распоряжение. Как будете использовать парня, товарищ Лобов?

— Новые показания дал поручик Перов. Я надеюсь — офицер согласится сотрудничать с нами. Человек он честный, просто запутался...

— Хотите выпустить его на свободу?

— Да, если разрешите. На случай провала мятежа Перхуров назвал ему несколько явок в городе. Недаром поручик так рискованно пытался получить пропуск. Тихона приставить к офицеру для связи. Кроме того, Тихон знает в лицо Поляровского, который на днях бежал из-под ареста. Возможно, ротмистр прячется где-то в городе...

— Рискованная операция.

— В случае успеха мы сразу выйдем на руководителей контрреволюционного подполья. Риск оправдан.

— Согласен, действуйте. Продолжай, парень, то самое дело, которое начал в Заволжье. Счастливо тебе, чекист! — напутствовал председатель Тихона.

Впереди были бессонные ночи, перестрелки, засады, ранения. Но это уже новая повесть — повесть о чекисте...

По заданию губчека

(Повесть)

Часть первая

«Арттрина»

Мужчина в клетчатой кепке и светлом английском костюме быстро пересек Спасскую улицу, проскользнул в узкую калитку в дощатом заборе. Разглядев в темноте покосившуюся поленницу дров, встал за ней, всматриваясь в освещенные окна одноэтажного флигеля.

Ничто не насторожило его. Выйдя из-за поленницы, он поднялся на крыльцо и постучал — три удара, через промежуток еще два. Дверь почти сразу же открылась и захлопнулась за поздним гостем.

Так в июле восемнадцатого года из Ярославля в уездный Рыбинск прибыл Борис Савинков — руководитель контрреволюционного «Союза защиты Родины и свободы».

И в губернском городе, и здесь мятеж должен был вспыхнуть в ночь на пятое июля, выступление начинала ударная группа офицеров-боевиков. В Ярославле в ночь на пятое собрались не все. В Рыбинске отряд майора Назарова собрался полностью. Но стоило офицерам приблизиться к артиллерийскому складу, как заговорили красноармейские пулеметы, в коротком бою группа Назарова была уничтожена.

Об этом Савинкову доложил полковник Ян Бреде — начальник Рыбинского отряда Северной Добровольческой армии. Они встретились на конспиративной квартире, принадлежавшей штабс-капитану Бусыгину. Из Ярославля в канун мятежа Савинков выехал полный самых радужных надежд, и вдруг эта ужасная новость.

Руководитель «Союза» долго не мог прийти в себя, взволнованно вышагивал по длинной, как пенал, комнате. Ночь за окном уже бледнела, по вымощенной булыжником Мостовой прогрохотала последняя телега ассенизационного обоза.

Закинув руки за спину, Савинков остановился возле сидевшего на койке Яна Бреде — скуластого латыша с короткой шеей и тяжелым раздвоенным подбородком.

— Вам известно, по какой причине погиб отряд Назарова? — спросил Савинков, пристальным, гипнотизирующим взглядом уставясь на полковника.

Измученный бессонной ночью, тот буркнул, не поднимая головы:

— Нелепая случайность. Иного объяснения не нахожу.

— А если измена?

— Ни один наш человек не арестован, никто не заметил за собой слежки, — бесстрастно выговорил Ян Бреде.

Эта бесстрастность разозлила Савинкова, он по-командирски повысил голос:

— Детские рассуждения, полковник! Возможно, чекисты только и ждут удобного случая, чтобы накрыть всех остальных. Что вы предприняли после гибели отряда Назарова?

— Я послал штабс-капитана Бусыгина к господину Перхурову договориться о более позднем сроке выступления. Но мятеж в Ярославле, к сожалению, уже начался.

— Мне даже не удалось прорваться в город, — сказал Бусыгин, офицер с худым волевым лицом. Он сидел на стуле между платяным шкафом и спинкой кровати, зажатый ими, как тисками, отчего казался еще более худым. — Едва ноги унес, — мрачно добавил штабс-капитан.

Савинков опять обратился к латышу, будто и не слышал Бусыгина:

— Выступление в Ярославле отложили на день. Если бы ваш связной проявил больше энергии и смелости, он предупредил бы Перхурова.

Бусыгин хотел возразить, но предостерегающий, исподлобья, взгляд Бреде остановил его.

Бывший командир латышского советского полка, в «Союзе защиты Родины и свободы» получивший за измену высокую должность начальника контрразведки, хорошо изучил вспыльчивый нрав Савинкова, не привыкшего, чтобы ему возражали. На его следующий вопрос, жив ли Назаров, ответил, что майор погиб у артиллерийского склада.

— Насколько точны ваши сведения?

— Мы узнали об этом от нашего человека в уездном военном комиссариате.

— Наверняка красные после боя взяли пленных, подобрали раненых. Что известно о них?

— Больше было убитых — красные стреляли в упор, с тридцати шагов. Среди раненых только один внушал опасения — заместитель Назарова есаул Емельяненко. Он знал адрес штаб-квартиры нашей организации. Но мы вовремя приняли необходимые меры...

— Яснее, полковник.

— В госпитале у нас тоже есть свой человек...

Савинков не дал ему договорить:

— Это пятое июля как заколдованное — отложили выступление в Ярославле, сорвалось здесь... Вы назначили новый день восстания?

— Сегодня вечером — заседание боевого штаба. Там решим окончательно. Вы будете присутствовать, Борис Викторович?

Осторожный Савинков поинтересовался у Бреде, где находится штаб-квартира.

— Место надежное. Еще в апреле, когда в городском Совете заправляли меньшевики и эсеры, капитан Дулов создал здесь «Артель трудящейся интеллигенции». Все труженики этой конторы — члены нашей организации, «Арттрина» — только прикрытие. Заседание штаба назначено на десять вечера.

Савинков спросил, как найти «Арттрину».

— Я провожу, — охотно вызвался Бусыгин.

— Незачем вдвоем мотаться по улицам! Не забывайте о конспирации.

— Это почти в самом центре — двухэтажное серое здание на углу Стоялой и Крестовой улиц, — объяснил Бусыгин.

— Как я узнаю, что заседание не сорвалось?

— Если что случится, в правом от крыльца окне будет открыта форточка. В котором часу вас ждать? — спросил пунктуальный латыш.

— Вам есть о чем поговорить и без меня, — неопределенно ответил Савинков...

Ян Бреде ушел. Хозяин квартиры предложил гостю отдохнуть до вечера, но тот отказался, нервничал, прислушивался к каждому звуку с улицы.

Через час после ухода латыша он тоже покинул квартиру, кривыми, тесными улочками направился к центру. Душный ветер подхватывал на перекрестках пыль, клочья сена, грязные обрывки бумаг.

На площади десятка два красноармейцев из комендантской роты занимались ружейными приемами. Солдаты были нескладные, видимо, недавно из запаса. Один из служивых, вытягивая шею, неуклюже выкидывал перед собой винтовку со штыком. Командир сердито выговаривал ему:

— Захаров! Ты же врага колешь, врага, а не навоз вилами. Бей со всей силы!

Савинков невольно усмехнулся. Ошарив взглядом соседние дома и заборы, мимо «Арттрины» прошел к Волге. Возле биржи труда сел на лавочку, правую руку засунул в карман пиджака, где лежал браунинг.

И знать бы не знал Савинков о существовании этого пыльного захолустного города, но обстоятельства складывались так, что без взятия Рыбинска с его артскладами мятеж в Ярославле был обречен.

С этой целью — обеспечить полный успех вооруженного выступления — и прибыл сюда сам руководитель «Союза защиты Родины и свободы»...

Заглянув Савинкову в лицо и ощерив желтые зубы, мимо прошел сутулый мужчина в чесучовом пиджаке, с пачкой книг, перевязанных бельевой веревкой. Чем-то он Савинкову не понравился. Дождавшись, когда подозрительный прохожий свернул за угол биржи, направился в другую сторону, к вокзалу, — там легче было затеряться в толпе.

Возвратиться на квартиру Бусыгина не рискнул и с досадой подумал, что при царе опасался только полиции, а теперь, при большевиках, боишься каждого встречного.

Базар при станции, словно море, сотрясали приливы и отливы. Замрет у грязного перрона состав из «телятников», набитых беженцами, мешочниками, солдатами, — и базар перехлестывает через край. Прощаясь с городом, закричит дышащий на ладан паровоз — и начнется отлив, схлынет гамливая, разношерстная толпа.

Базар — стихия, он подчиняется каким-то неведомым законам цен: за иголку к «зингеровской» машинке требуют живого поросенка, за щегольские офицерские сапоги дают несколько пачек сахарина, за кружку комковатой муки или крахмала — английский френч с огромными накладными карманами или генеральские штаны.

Из-под прилавка торгуют самогоном. Рядом, у забора, на рогоже валяются ржавые краны и замки, сломанные кофемолки. Тут же притулился верстачок, на нем пилочки, паяльная лампа, банки с кислотой. Здоровенный чернобровый мужик, похожий на цыгана, покрикивает:

— Кому примус починить? Кастрюлю запаять? Ключ сделать?

Если подойти к мужику осторожно, то найдется и новенький офицерский наган в липкой смазке, отсыплет и патронов...

Проголодавшись, в дальнем углу базара Савинков хотел купить ломтик сала. Нахальная торговка запросила с него столько, что он поперхнулся от удивления.

— Молодой, красивый! — закричала баба. — Денег жалко — снимай пенжак и будем квиты!

— Не базар, а грабиловка! — сказал кто-то за спиной Савинкова.

Он резко обернулся — перед ним стоял все тот же сутулый мужчина с пачкой книг.

«Нервы стали как тряпки, — подумал Савинков, разглядывая мужчину. — Зря психую, по всему видать — чиновник: брюки истрепанные, ботинки стоптанные. Надоело сидеть дома, вот и шляется по всему городу, ищет случайных собеседников».

Купив у сопливой девчонки пирожки с кониной и пристроившись у пустого прилавка, собрался перекусить. Пирожки были черствые и жарились, наверное, на столярном клее, что варят из лошадиных копыт.

— Приятного аппетита!

Савинков чуть было не подавился — опять эта чертова перечница!

Мужчина поставил книги на прилавок, сделав короткий поклон, представился:

— Тюкин Василий Петрович... В прошлом работник почты и телеграфа...

— Все мы в прошлом, — недовольно сказал Савинков.

Но мужчина в чесучовом пиджаке не отставал:

— Вижу — интеллигентный человек. По крайней необходимости вынужден распродавать свою библиотеку. Не купите ли Кропоткина, Бакунина? Сгустки человеческой мысли! Идеологи анархии!

— Извините, спешу, — буркнул Савинков и нырнул в толпу.

Потом, выйдя с базара, долго кружил по улицам, оглядываясь, не шагает ли следом мужчина с книгами, и, хотя он производил впечатление безобидного болтуна, для верности возле «Арттрины» Савинков появился, когда стемнело.

Форточка в правом окне была закрыта, плотные шторы не пропускали ни полоски света. Но Савинков, завернув во двор напротив, потратил еще четверть часа, чтобы убедиться — засады нет, на улице все спокойно. Редкие прохожие шли мимо «Арттрины» не задерживаясь, не оборачиваясь...

Ян Бреде провел Савинкова в комнату, заставленную обшарпанными, залитыми чернилами канцелярскими столами. В жидком свете электрической лампочки без абажура висело густое табачное облако.

За столом посреди комнаты, затянутым зеленым сукном в рыжих подпалинах, сидели «трудящиеся интеллигенты» и с азартом резались в карты.

Савинков недовольно произнес, потянув носом кислый воздух:

— На вашем месте, господа, я бы относился к делу серьезнее! Лучше бы изучали карту города.

Один из игравших, светловолосый, с широким загорелым лицом, ловко сложил карты в колоду и засунул ее в карман френча. Это был Дулов, председатель «Арттрины».

— Мы не для развлечения — для конспирации. Мало ли что, — торопливо объяснил он, разыгрывая смущение.

В быстрых и цепких глазах заядлого картежника промелькнула снисходительная усмешка, с которой обычно смотрят на гражданских начальников кадровые офицеры.

Из соседней комнаты вышел Бусыгин, еще трое «интеллигентов». Уселись за столы. Ожидая, что скажет Савинков, смотрели на него молча, напряженно.

Понимая, что перед ним люди, не склонные к пустопорожним разговорам о «Родине и свободе», руководитель «Союза» сразу приступил к делу:

— Успех восстания в губернском городе обеспечен. Ярославский отряд перережет дорогу на Москву и захватит мост через Волгу. Ваша задача — овладеть артиллерийскими складами и отрезать дорогу на Петроград. После этого союзники высадят десант в Архангельске и двинутся на соединение с нашими частями. Потом, совместными силами, берем Москву, уничтожаем большевистское правительство и объявляем созыв Учредительного собрания. Такова в нескольких словах наша стратегия. О тактике выступления в Рыбинске доложит полковник Бреде...

Латыш неторопливо поднялся с места и, медленно подбирая слова, заговорил:

— После неудачи отряда Назарова первоначальный план восстания сорвался, и мы вынуждены были разработать новый. Начало выступления — в три часа утра восьмого июля. Взятие артиллерийских складов — наша главная цель. Эту операцию будут осуществлять два отряда. Первый отряд — командир подполковник Зелинский — выступит из деревни Покровки на штурм артскладов. Второй отряд собирается на даче фабриканта Бойкова, берет Мыркинские казармы, в которых находятся караульные роты артскладов...

Савинков перебил латыша, спросил, кто возглавит этот отряд. Когда Ян Бреде назвал штабс-капитана Бусыгина, неожиданно для всех решил присоединиться к отряду.

— Стоит ли так рисковать, Борис Викторович? — с искренней озабоченностью сказал Бусыгин. — Не лучше ли вам осуществлять общее руководство восстанием? Случайная пуля — и мы лишимся руководителя.

— Без риска нет победы! — с пафосом заявил Савинков, словно ждал этих слов, и бледное лицо его на мгновение побагровело.

Ян Бреде монотонно продолжил:

— Отряд капитана Дулова собирается здесь, он берет чека и Совдеп. Отряд под моим началом захватывает Красные казармы и вокзал, утром туда прибывает отряд полковника Зыкова. Действуя совместно, мы берем почту, банк, по списку арестовываем большевистских вожаков. На мой взгляд, самое удобное место для штаба — Коммерческое училище на Мологской улице. Здесь собирается отряд капитана Есина...

Из-за портьеры вышел давешний «работник почты и телеграфа». Вспомнив, как бегал от него по городу, Савинков нахмурился. Ян Бреде извиняющимся тоном сказал:

— Я приказал охранять вас!..

Не стал Савинков распекать офицеров за излишнее усердие, поинтересовался, чем удобно Коммерческое училище.

— Тем, что на окраине. А также своими подвалами, — многозначительно пояснил Ян Бреде.

Савинков вспомнил, с каким энтузиазмом встретили его предложение о размещении арестованных ярославские заговорщики, и с решимостью произнес:

— Особо опасных — на баржу. Нехлопотно и надежно...

Была бы воля Савинкова — такими баржами смерти он заставил бы всю Волгу, до самой Астрахани.

— И не забывайте, господа, об осторожности. — Савинков ткнул указательным пальцем в стол, словно поставил точку.

Но это предостережение не помогло...

Рыбинск

Как только не называли Рыбинск: город-купец, склад российского хлеба, столица бурлаков. В летнее время мокшаны, гусянки, паузки, коломенки, расшивы, суряки, тихвинки, унженки, шитики, прочие мелкие и крупные суда густо сбивались у причалов. По ним с берега на берег можно было перейти, пользуясь перекладной доской. А иногда, в особо хлебные годы, обходились и без нее, так тесно стояли суда с зерном.

При попутном ветре вверх по течению хлебные баржи шли под парусами. Но страдала хлебная коммерция от своеволия ветров. То ли дело бурлак: в тихую погоду бурлацкие артели по тридцать верст делали, на тыщу пудов — всего три бурлака, каждому за день — гривенник. Дотянули до Рыбинска — и расчет, а будут лишнюю копейку требовать — в зубы. Для купца, «накрахмаленного подлеца», от любого греха откупиться свечкой в церкви — пустячное дело.

Потом, когда труба с дымом посреди Волги перестала быть диковинкой, на полторы версты, чуть не до самой Стрелки, вдоль берега протянулись пристани пароходств «Русь», «Север», «Кавказ и Меркурий», «Самолет».

Город Рыбинск не столица.

Только пристань велика, —

орали пьяные крючники. Называли их еще зимосорами — крепко бедствовали они зимой, оставшись без работы. Обдирали их купцы и подрядчики как липу на лыко, из «дувана» — расчета — мало чего доставалось на руки. А что и попадало в карман — мигом спускалось в пивных, трактирах и кабаках, которыми были застроены целые кварталы Спасской и Ушаковской улиц. И шли пьяные крючники во главе со своими старостами — «батырями» — артель на артель, отводили душу в кровавых драках. Избитые, без денег, просыпались в тюрьме на окраине города, на голых нарах ночлежки «Батум», на Вшивой горке, возле общественной «царской кухни», которой «облагодетельствовали» их купцы.

Была в городе и промышленность — мельницы, лесопилки, маслобойка, кустарные мастерские с десятком рабочих и учеников — «рашпилей». Работали по двенадцать часов, получая через день по полтиннику, в субботу — по рублю. Такая жизнь засасывала хуже Хомутовского болота на окраине, вместе с крючниками шумели по воскресеньям в трактирах и кабаках. Когда в пятом году железнодорожники вышли на первомайскую демонстрацию, на Крестовой, купеческой улице, их разгоняли не только жандармы, но и натравленные лавочниками и купцами крючники, такие вот рабочие-кустари и «рашпили».

В Первую мировую войну сюда эвакуировали из Прибалтики заводы «Рено», «Феникс», «Рессора». Появились новые рабочие, которых на мякине было уже не провести, эти свое место в надвигающихся событиях понимали.

А хозяева города все еще думали, что Рыбинск прежний, замордованный и полупьяный. В феврале семнадцатого года полицмейстер Ораевский приказал не печатать в местной газете телеграмму о революции в Петрограде. Но революцию было уже не остановить самому рьяному полицмейстеру.

После Октября в городе расформировали Двенадцатую армию, артиллерийскими орудиями и снарядами, винтовками и патронами, воинским снаряжением и обмундированием забили все склады. Были в армии и большевики, но многие сразу же уехали устанавливать советскую власть дома, на родине. А вот офицеры оставались. В начале восемнадцатого года показалось им, что их час настал. Неумолимо сокращался хлебный паек, а слухи распространялись по городу удивительные, сведущие люди говорили, что благодетельный купец Калашников закупил сто тыщ пудов муки и хотел бесплатно раздать ее населению, но большевики запретили.

Всколыхнулись обыватели, шинкари, подрядчики и шпана. Науськанные монархистами, эсерами и меньшевиками, разоружили два красногвардейских отряда, начались грабежи, погромы.

Большевики поняли — дело идет к открытому мятежу. В конце января восемнадцатого года в Петроград ушла телеграмма:

«Во имя революции немедленно дать отряд матросов для ликвидации беспорядков, представляющих угрозу советской власти в Рыбинске».

В город направили сотню матросов-добровольцев под начальством Михаила Лагутина, революционера-большевика родом из Ярославской губернии, участника Кронштадтского восстания моряков. В специальный состав из четырех классных вагонов и двух товарных погрузили пять пулеметов, несколько ящиков ручных гранат и «цинков» с патронами, три десятка резервных винтовок. На платформу поставили легковой «паккард», на котором укрепили еще один «максим».

До самого Рыбинска поезд шел без задержек, на зеленый свет. На вокзале матросов ждали с оркестром, со знаменами, не обошлось и без митинга. Не любил Лагутин выступать, спросил секретаря укома Варкина, зачем он все это затеял.

— Так надо, товарищ Лагутин, потом объясню. Ты людям скажи, как там красный Петроград...

После митинга матросы, к которым присоединились красногвардейцы и группа солдат из местного гарнизона, с оркестром впереди, развернутым строем через весь город направились к хлебной бирже, где было решено разместить отряд. Городские обыватели, поеживаясь от холода, стояли вдоль улиц молча, хмуро и неприязненно смотрели на колонну, над которой поблескивали штыки.

В комнате на третьем этаже биржи собрались депутаты-большевики из местного Совета, командиры красногвардейских отрядов, большевики из полкового комитета.

Расставив караулы и разместив матросов, Лагутин начал совещание:

— Рассказывайте, товарищи, что у вас происходит? В декабре здесь уже были питерские матросы, навели порядок. Что опять случилось, почему такая паника?

— Из-за пустяка бы не вызывали, товарищ Лагутин, — сердито заговорил секретарь укома Варкин, низкорослый, быстрый в движениях. — Третий месяц как революцию сделали, а у нас все по-прежнему: в городе власть у думы, в уезде — у земской управы.

— А Совет? Куда Совет смотрит?

— В Совете засилье меньшевиков и эсеров, а они с думой и управой душа в душу живут, дважды проводили резолюции с осуждением большевиков за захват власти... Нет хлеба, сахара, такая спекуляция кругом, что рабочему человеку за кусок хлеба хоть последнюю рубаху снимай. И это еще не все. В городе стоит полк тяжелой артиллерии. Офицеры чего-то ждут, а солдаты кто пьянствует, кто население грабит да на базаре обмундирование со складов сбывает.

— Что же, среди солдат большевиков нет?

— Есть, как нет. Если бы не они, то сегодня на вокзале ваш бы отряд не с оркестром встречали, а пулеметами — офицеры подбивали солдат разоружить вас. Мы ведь этот парад по городу устроили, чтобы все видели — и у нас, большевиков, сила есть...

Выступления других участников совещания убедили Лагутина, что действовать надо немедленно и решительно. Поднявшись, оправил ремни и заговорил, загибая пальцы на руке:

— Предлагаю следующий план. Первое — расформировать артиллерийский полк и создать из него хотя бы один батальон бойцов, преданных советской власти. Второе — распустить Совет и провести выборы в новый, в Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Без депутатов-крестьян нам порядка в уезде не навести. Третье — разогнать к чертовой матери и буржуазную думу, и помещичью управу. Четвертое — временно всю власть в городе и уезде передать революционному комитету. И последнее — все склады у купцов, лавочников и фабрикантов обыскать, продовольствие реквизировать и передать населению. Окончательно установить советскую власть в городе можно только так!..

За дверью послышались крики, топот, кто-то угрожающе сыпал отборной бранью. Оттолкнув матросов-часовых, в комнату вошел высокий военный в офицерской шинели, с кавалерийской шашкой на боку. Был он заметно пьян, лицо злое, заносчивое. Оглядев собравшихся, требовательно спросил, покачиваясь на ногах:

— Кто тут у матросни за главного?

— А ты кто такой будешь? — Лагутин сел за стол, закурил.

Военный смерил его тяжелым, мутным взглядом, выдвинул на середину комнаты стул, неловко опустился на него и, закинув ногу на ногу, заявил:

— Комиссар полка тяжелой артиллерии Дулов! Член партии социал-революционеров с пятого года!

— С чем пожаловал, комиссар? По какому поводу гуляешь с утра? — спросил Лагутин.

— Ходят слухи, твоя матросня приехала в Рыбинск разоружить мой полк, свой большевистский порядок навести. Так вот знай — если сунетесь к казармам, разнесу биржу артиллерией, камня на камне не останется.

— Ты пьян, Дулов, — спокойно сказал Варкин. — Пойди проспись, потом разговаривать будем.

Эсер качнулся в его сторону, презрительно выдавил:

— Ты мной не командуй, большевичок! У меня свои командиры есть. Скажи спасибо, что до сих пор на свободе гуляешь.

Лагутин не выдержал, ткнул папиросу в пепельницу, вплотную подошел к Дулову:

— А ну, сволочь, сдай оружие!

Дулов выкатил глаза, судорожно схватился за эфес шашки:

— Да я тебя сейчас на куски...

Вытащить шашку из ножен он не успел — в комнату ворвались матросы, содрали с него ремни с шашкой, во внутреннем кармане нашли взведенный браунинг. В коридоре обезоружили солдат из охраны Дулова — эти даже не сопротивлялись.

Со скрученными за спиной руками Дулов матерился, стращал:

— Ну, матросня, доиграетесь. В полку узнают, что я арестован, — в порошок вас сотрут!

— Увести! — приказал Лагутин. — Посадить в подвал под замок, пусть протрезвится.

Дулова увели. Секретарь укома неуверенно обратился к Лагутину:

— Может, зря погорячились? Теперь в полку шум начнется, как бы и впрямь по городу шрапнелью не шарахнули.

— Да, эсеров у нас много, — согласился председатель полкового комитета, другой солдат молча кивнул.

— Может, извиниться перед этой сволочью, а с утра похмелить?! — не на шутку разозлился Лагутин. — Что сделано, то сделано. Я сейчас же еду в полк.

— Один? — настороженно спросил Варкин.

— Почему же один, «паккард» у нас семиместный.

Секретарь укома поднялся на ноги:

— Я с тобой, товарищ Лагутин.

— Ну нет, мало ли как дело обернется...

Машина с Лагутиным и шестью матросами подкатила к Скомороховой горе, возле которой разместился полк тяжелой артиллерии. Солдаты собрались на митинг, по адресу матросов в коротких бушлатах и бескозырках посыпались шуточки:

— Эк вырядились! Вашими бескозырками только блох ловить!

— Матрос, утри нос, а то закапает!

Об аресте Дулова солдаты еще не знали, кто-то из толпы спросил:

— А где наш комиссар? Он к вам на переговоры уехал.

Матросы у пулемета, укрепленного на «паккарде», замерли в напряжении — как ответит командир?

— Я его арестовал, — коротко сказал Лагутин.

Толпа качнулась, угрожающе зашумела:

— Да мы тебя за комиссара к стенке!

— Хватай их, ребята, пока не удрали!

— Выпущай комиссара!

Солдаты в серых шинелях обступили черную машину, к Лагутину потянулись руки. Он вынул из кармана гранату, взялся за чеку:

— А ну, три шага назад!

Толпу от машины словно отбросило. Не давая солдатам опомниться, Лагутин укоризненно проговорил:

— Что же вы в комиссары такого слабака выбрали? На переговоры пришел — едва на ногах держался. Неужели покрепче мужика не нашлось?

— Это за ним водится, любитель...

— Все равно выпущай...

— Дулова выпустим, как только проспится, — твердо произнес Лагутин, засовывая гранату в карман.

— Прав таких не имеешь! — скрипучим, неприятным голосом кричал солдат с небритым лицом.

— Ошибаешься, служивый, права у меня такие есть — нас послал сюда революционный Питер! А вы здесь настоящую контрреволюцию развели. Слышал, хотели вас офицеры натравить на матросов, разоружить. Было такое? — спросил Лагутин толпу.

— Ну, было. Мы и сейчас могем, — донесся все тот же скрипучий голос. — Нечего вам, пришлым, в наши дела соваться.

— А ты откуда будешь, солдат? — Лагутин глазами разыскал в толпе говорившего.

— Курские мы.

— Вот видишь, какая несуразица получается — ты курский, а я из соседнего уезда. А дело у нас с тобой, солдат, общее — мы за советскую власть вместе отвечаем. А вы что делаете? Пьянствуете, над мирным населением издеваетесь, ворованным обмундированием спекулируете. Разве для этого революцию делали? Подумайте о своих семьях — а если и над ними сейчас вот так же измываются солдаты, грабят, стращают оружием?

Толпа молчала — слова Лагутина задели солдат, возразить было нечего. И тут на крыльцо казармы неторопливо поднялся пожилой степенный мужик в наглухо застегнутой шинели, рассудительно начал так:

— Верно товарищ говорит — поизбаловались мы от безделья. И комиссар у нас пьяница и картежник, нечего из-за такого дерьма бучу подымать. Я так считаю: если Питер прислал матросов — значит, так надо. Но и вы нам, товарищи, помогите, — обернулся солдат к Лагутину. — Скажите властям, чтоб нас поскорей по домам распустили, а за верную службу Отечеству — обозных лошадей, сбрую, что на складах, поровну разделили, чтоб дома было чем хозяйство налаживать...

Так же неторопливо и степенно мужик спустился с крыльца. Из толпы — волной — одобрительные, возбужденные крики:

— Правильно!

— Делить!

— По-справедливому!

В защиту Дулова больше никто слова не сказал, как забыли о нем; но под конец оратор из бывших крестьян так повернул речь, что только пуще возбудил солдат.

Успокаивая толпу, Лагутин поднял руку, иронически спросил:

— А как же быть матросам, мужики? Ведь они тоже воевали. Так что же им — тащить в деревни броненосцы и крейсера, на которых служили? Ими землю пахать?

В толпе кто засмеялся, кто заворчал. Лагутин, дождавшись тишины, продолжил:

— Советская власть предложила Германии мир, но война еще не закончилась, накапливает силы внутренняя контрреволюция. И если у советской власти не будет мощной армии, то враги отнимут у вас не только лошадей, которых вы делить собираетесь, но и землю, полученную по декрету товарища Ленина. А кончится тем, что вы опять окажетесь в окопах и будете воевать с германцами «до победного конца». Короче... Кто не желает защищать советскую власть — от имени Революционного комитета приказываю сдать оружие и по домам. Но предупреждаю: кто попытается уехать с винтовкой — разоружим, награбленное — отберем...

Речь Лагутина переломила настроение солдат. У складов и конюшен встали часовые, из желающих остаться в полку в этот же день сформировали Первый Советский батальон.

В новом Совете прочное большинство заняли коммунисты, над хлебной биржей, где он теперь разместился, под звуки «Интернационала» и ружейный салют был поднят красный флаг.

Контрреволюция затаилась, но ненадолго. В местной газете было опубликовано постановление Совдепа: «...На почве недовольства временным уменьшением хлебного пайка, эксплуатируя чувство голода, разные темные силы организуют выступления народных масс против советской власти... Советом избрана специальная комиссия из семи человек по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией».

Так в Рыбинске была создана уездная Чрезвычайная комиссия, начальником особого отряда чека стал Михаил Лагутин.

Лагутин

Вечером седьмого июля возле здания Рыбинской Чрезвычайной комиссии нерешительно остановилась девушка — веснушчатая, круглолицая, на плечи накинут узорчатый платок, под ним белая кофта с пыжами. Подошла босиком, высокие черные башмаки держала в руке. Только у самого подъезда, оглядевшись по сторонам, обулась, повязала платок на голову и открыла тяжелую дверь.

— Мне к самому главному! — заявила она, войдя в комнату, где за столом, у телефона, сидел парень с наганом на поясе и ел что-то из котелка. Молодой, рыжеватый, с жидкими усиками под вздернутым носом, он с интересом осмотрел девушку и отложил ложку. «Должно быть, из деревни, — определил он. — Им, деревенским, всегда самого главного подавай».

— А может, я и есть самый главный?

Девушка рассердилась:

— Некогда мне лясы точить! Давай начальника!

Дежурный чека строго свел к переносице выгоревшие брови:

— Сначала объясни, по какому вопросу.

— Разговаривать только с главным буду, — упрямо, повторила девушка.

Дверь открылась, в комнату шагнул высокий плечистый военный в гимнастерке, перепоясанной широким ремнем, с деревянной колодкой маузера на боку, пересохшие губы крепко сжаты. Это был начальник особого отряда Лагутин.

— От Кустова ничего? — спросил он.

— Пока нет! — вскочил дежурный, подальше отодвинул котелок и ложку.

— Да ты сиди, сиди. — Лагутин подошел к бачку с водой, залпом выпил кружку, вторую и только после этого заметил девушку, смотревшую на него с надеждой.

— Михаил Иванович! Поговорите с этой вот... — кивнул на нее дежурный, все так же стоя навытяжку.

— А что случилось?

— А кто ее знает! Так глазами меня жгла — чуть спички в кармане не вспыхнули. Может, телок убежал, может, милок.

Девушка от негодования побледнела, а веснушки засияли по всему лицу, будто и не июль сейчас, а весна в самом разгаре.

— Ты откуда такая... золотистая? — невольно улыбнулся Лагутин, ободряюще взглянув на девушку.

— Из Покровки я! Мне очень секретное надо сказать!

— Говори.

— А ты — самый главный?

— Заладила одно — самого главного ей подавай, — желчно вставил дежурный.

Начальник особого отряда серьезно объяснил девушке:

— Самый главный в Ярославль уехал, офицеры там мятеж подняли против советской власти.

— Я потому и прибежала... — не договорив, девушка с опаской покосилась на дежурного. — Мне наедине надо.

— Плохи твои дела, Семенов, не доверяют тебе девушки. Так в холостяках и останешься, — шутливо произнес Лагутин, но взгляд, который он бросил на посетительницу, был острый и внимательный. — Ну, если очень секретное, пошли в кабинет, — сказал он, пропуская ее вперед.

В кабинете начальника особого отряда, где, кроме стола с телефоном, сейфа и карты губернии, ничего не было, девушка оглянулась, плотно ли закрыта дверь, и прошептала чуть слышно:

— У нас в Покровке банда. Хотят на артиллерийские склады напасть.

— Как ты узнала? — Лагутин сел за стол, показал девушке на стул возле сейфа.

— Они у нас в доме остановились. Дед послал меня в подпол за самогоном, а там щели, все слышно.

— Так это тебя к нам, значит, дед направил?

Девушка стянула с головы платок и ответила не сразу, разглядывая узоры на нем:

— Ждите, направит... Он спит и видит, когда большевиков спихнут.

Лагутин внимательно и настороженно посмотрел на девушку, спросил, живы ли у нее родители. Она вздохнула, ответила привычно:

— Отец на германском фронте убитый, а мать от тифу умерла...

— Как же ты против деда? Узнает — выгонит из дома.

— А и пусть! Дед и тетка меня вместо батрачки держат, наломалась я на них...

О том, что после неудачи пятого июля контрреволюция в Рыбинске попытается еще раз поднять мятеж, в уездной чека уже знали — в одну из пятерок подпольной организации удалось внедрить своего агента. Надо было ждать новых сведений. И вот это сообщение. Не провокация ли?

Получив известие о мятеже в Ярославле, Кустов, начальник уездной чека, с отрядом в полторы сотни человек отправился на выручку ярославцам. Теперь каждый боец был на счету, каждая винтовка и пулемет. Не задумала ли местная контрреволюция выманить из города еще один отряд чекистов, чтобы легче захватить Рыбинск?

Девушка была одета просто, но во все крепкое, незаношенное. Вот только руки у нее, заметил Лагутин, были натруженные — потрескавшаяся кожа, черствые бугорки мозолей. Так и представлялось, как эти руки зимой, в черной проруби, полощут белье.

Спросил, сколько бандитов в доме.

— В нашем — двенадцать. А еще у соседа прячутся. Сколько их там — не знаю и врать не буду.

Надо было немедленно принимать решение. Глаза у девчонки испуганные, искренние, а главное — эти натруженные руки. Одно сдерживало Лагутина — о выступлении в ближайшие часы ничего не сообщал агент чека. Но начальник особого отряда догадывался, что после поражения пятого июля мятежники будут действовать хитрей и осторожней. И вдвойне осторожней надо было быть чекистам.

Поэтому, оттягивая время, чтобы собраться с мыслями и принять единственно верное решение, Лагутин поинтересовался:

— Как звать-то тебя, золотистая?

— Варя... Варя Буркина.

Девушка, видимо, догадалась о сомнениях Лагутина и смущенно добавила:

— Ты, товарищ начальник, если мне не веришь — спроси про меня у Игната из нашей деревни. Он теперь у вас в чека служит.

— Ухажер, что ли? — вспомнил Лагутин серьезного высокого парня, недавно принятого в особый отряд.

Девушка покраснела до ушей, потупила голову и прямо не ответила:

— Теперь он другую найдет, городскую... Ты у него спроси, товарищ начальник. Он про меня плохого не скажет.

— Не могу я у него спросить, Варя.

— Что с ним?! — вскинула она светло-карие, словно из янтаря, глаза.

— Он сейчас те самые артиллерийские склады охраняет.

Девушка нервно смяла платок на коленях.

— Он там, может, уже под пулями...

Только теперь, увидев, как она взволнована, начальник особого отряда окончательно поверил девушке. Спросил, надевая фуражку:

— Тебя не хватятся, не начнут искать?

— Дед меня, как эти пришли, два дня в доме держал, а сегодня сам к подружке отправил семечки лузгать...

— Поможешь нам? Не испугаешься?

— Все сделаю, товарищ начальник. Только солдат побольше возьмите. У бандитов и пулемет с лентами есть, и винтовок много.

— Постараемся взять их не числом, а хитростью.

Лагутин уже собрался выходить из кабинета, когда раздался телефонный звонок. Вернулся к столу, рывком снял трубку. Варя видела, с каким тревожным вниманием он выслушал то, что ему сказали.

— Ясно. Будь осторожен. Мы будем вовремя, — кончил он разговор.

Не доезжая Покровки, оставили грузовик на лесной дороге, пошли пешком. Лагутин торопился, но почему такая спешка — никто в отряде не знал. Лишь Варя, ставшая случайным свидетелем телефонного разговора, догадывалась: в Рыбинске с часу на час что-то должно случиться.

В деревню вошли уже в сумерках, притаились у глухого забора, за которым стоял дом Буркиных. В окнах горел тусклый керосиновый свет. В соседней избе, где тоже были бандиты, окна темные, слепые.

— Вызовешь деда из дома, будто его сосед кличет, — сказал Лагутин девушке.

Быстро перекрестившись, Варя отворила калитку и медленно направилась к дому. Скрипнули ступени крыльца, хлопнула дверь. На конце деревни лениво, спросонья, тявкнула собака. Тучи плотно затянули небо и словно легли на горбатые деревенские крыши и придавили их своей тяжестью и чернотой. За день нагретая земля остывала, густая трава у забора пропитывалась холодной росой.

Прильнув к забору, Лагутин сжимал рукоять взведенного маузера. Рядом — Семенов, с дежурства напросившийся в отряд, другие чекисты. Всего — десять человек.

Опять хлопнула дверь, скрипнуло крыльцо, послышался недовольный тягучий голос:

— На кой ляд я Николаю потребовался? Сам прийти не мог?

Варя молча шла впереди деда, зябко кутаясь в платок. Старик шлепал опорками, обутыми на босу ногу, ворчал. Только закрыл за собой калитку — Лагутин приставил к его спине ствол маузера:

— Вечер добрый, Буркин. Еще гостей примешь? Хорошо заплатим, не просчитаешься.

Старик икнул от страха, осторожно повернулся. Разглядев в темноте человека с маузером, людей с винтовками, испуганно и жалобно протянул:

— Кто вы такие?

— Мы из чека, — сказал коротко Лагутин.

Буркин хотел перекреститься — и не смог поднять ослабевшей руки. Чуть слышно выдавил из себя:

— Что вам надобно? Пожалейте старика немощного, отпустите душу на покаяние.

— Вызови из дома главного. Вздумаешь предупредить — вдарим по твоей избе из пушки, вон она стоит, — кивнул Лагутин в темноту.

Прищурившись, Буркин покосился туда, ничего не разглядел, но поверил, согласился:

— Только не стреляйте, все сделаю... А что сказать?

— Скажи, в соседний дом зовут, прибыл связной из города.

Старик почесал грудь под расстегнутым воротом рубахи, повернулся к Варе:

— Кормил, поил тебя, а ты родного деда на смерть толкаешь. Креста на тебе нет, тварь неблагодарная, — растягивая слова, с угрозой произнес он.

— Иди, иди, деда, — насмешливо сказала девушка. — Стрельнут из пушки — всему хозяйству конец.

Шаркая опорками, Буркин побрел к дому. Чекисты настороженно следили за ним, Лагутин приказал Варе спрятаться за сруб колодца — дощатый забор от пулеметной очереди не защитит.

На крыльце Буркин затоптался, высморкался, рукавом вытер нос и скрылся за дверью. В окнах все так же тускло желтел неровный керосиновый свет, на занавесках редко двигались неясные тени.

На крыльцо вышел грузный мужчина в накинутой на плечи шинели, чиркнул спичкой, прикурил. Спустился с крыльца. В тишине было слышно, как неприятно поскрипывают тяжелые сапоги.

Бросились на него втроем и не сразу смогли скрутить руки, сунуть в рот кляп: бандит размахивал кулаками, пинал чекистов сапожищами. Повалили его на землю, набросили на голову шинель. Только после этого он присмирел, лишь иногда вздрагивал всем телом и глухо постанывал из-под шинели.

На крыльце появился Буркин — оставаться в доме с бандитами побоялся.

Отдышавшись, Лагутин пятерых чекистов послал в соседний дом, предупредил, чтобы действовали без шума. Потом сказал Буркину:

— А ты с нами пойдешь.

— Ради бога — в доме не стреляйте! — взмолился тот.

Лагутин молча подтолкнул его к крыльцу.

Следом за хозяином трое чекистов вошли в большую прокуренную комнату с иконами в углу. С низкого потолка свисала на железном крюке керосиновая лампа, под ней — неуклюжий квадратный стол, за которым шестеро мужчин играли в карты, притупляя перед боем нервное напряжение. Угрюмо и настороженно посмотрели на вошедших.

— Это к господину Зелинскому, — с угодливой торопливостью объяснил им Буркин. — Он приказал здесь обождать, сам у соседа с господами офицерами разговаривает.

— Много болтаешь, старик, — оборвал его бородатый офицер с жирной, в складках, шеей. Угадав старшего, спросил у Лагутина: — Из Рыбинска?

Тот кивнул, тщательно вытер ноги об рогожу у порога.

— Как там?

— Пока тихо.

— Есть новости из Ярославля?

Лагутин пожал плечами, устало опустился на табуретку у самых дверей. Его уверенное поведение успокоило бородатого. Он кинул карту на стол, объявил:

— Ставлю на мизер, прапорщик...

Игра продолжалась. Фитиль в лампе коптил, но офицеры в азарте не замечали этого.

Один чекист прошел в дальний угол, сел на лавку под образами. Другой, словно бы наблюдая игру, притулился за столом.

В банке целый ворох денег: безликие желтые керенки, затертые думские ассигнации, роскошно отпечатанные тысячные «катеньки», золотые десятки с профилем последнего царя.

Лагутин разглядел под лавкой сложенные винтовки и цинковые ящики с патронами. Из соседней комнаты доносился храп, тяжелое сонное дыхание.

Выждав время, Лагутин вынул из колодки маузер, шагнул к столу:

— Руки вверх! Дом окружен! Ни с места!

Чекисты выхватили револьверы, нацелили их на игроков. Рассыпав карты, бородатый схватился за кобуру. Лагутин наотмашь ударил его маузером по голове. Тот ткнулся в стол. Увидев, как на карты течет кровь, остальные подняли руки. За печью скороговоркой бормотал молитвы хозяин дома.

Обезоружили и повязали тех, что спали. В соседнем доме тоже обошлось без выстрелов, бандитов взяли сонными. Ходики на стене показывали одиннадцатый час. Время еще было, Лагутин решил допросить Зелинского, его ввели в избу. Увидев обезоруженных офицеров, он выругался.

Лагутин прикрутил фитиль в лампе, спросил, какое задание было поставлено перед отрядом.

— Вешать большевиков! — огрызнулся Зелинский, выкатив глаза и задыхаясь от злобы.

— А точней?

— Точней отвечать не буду. Не успеешь, комиссар, в Рыбинск вернуться, как на телеграфном столбе будёшь висеть.

— На «Арттрину» надеешься?

Разинув рот, словно брошенная на горячую сковороду рыбина, Зелинский еще раз выругался, дернул связанными руками.

Перед самым выездом в Покровку Лагутину позвонил агент чека, внедрившийся в контрреволюционную организацию, сообщил, что назначено новое выступление, сбор их пятерки — в «Арттрине». Однако Лагутин понимал: в городе, вероятно, будут действовать несколько отрядов заговорщиков.

Но допрос Зелинского больше ничего не дал, офицеры тоже ничего не сказали. Тогда в соседнюю комнату Лагутин иызвал Буркина. Того била дрожь, руки то теребили рубаху, то подтягивали штаны.

— Слышал, о чем говорили офицеры?

— Ничего я не знаю, гражданин начальник, ей-богу! — мелко закрестился хозяин. — Изба у меня большая, вот они ко мне и заявились. А я завсегда за советску власть.

— Эх, Буркин, Буркин. Придется и тебя арестовать.

Морщинистое лицо мужика перекосилось:

— За что?! — опустился он на лавку.

— Бандитов пригрел, вот за что.

— Господь с тобой, господин комиссар! На кого же я хозяйство оставлю? Никак нельзя меня арестовывать, господин товарищ, ведь всё хозяйство растащут.

— Да, своим-то горбом нажитое — и псу под хвост, — вроде бы сочувствуя, сказал Лагутин.

Буркин укоризненно покачал головой, прогнусавил, чуть не пустив слезу:

— Вот ведь сам понимаешь, а в тюрьму запрятать хочешь.

— Так ведь служба, — развел руками Лагутин.

Слушавшая этот разговор Варя посоветовала:

— А ты, деда, чем лазаря петь, вспомни, о чем Зелинский давеча говорил, когда к нему из Рыбинска этот бородатый вернулся. Вы меня еще на улицу выгнали.

— Кыш, Варька, ужо будет тебе! — не сдержал злобы Буркин.

— Варю пальцем тронешь — под землей найду! — пообещал Лагутин.

Хозяин сделал постное лицо:

— Да разве ж мы звери какие.

В окно ударил свет фонарей — к дому подъехал грузовик. Больше нельзя было терять ни минуты.

— Не хочешь, Буркин, говорить, собирайся!

Старик, как подхлестнутый, вскочил с лавки, поддернул штаны:

— Вспомнил, гражданин начальник! Бородатый Зелинскому передал, что штаб у них в Коммерческом училище будет, ругал шибко какого-то латыша, который станет вокзал брать. Не верю, сказал, выкрестам, все равно продадут. Больше я, ей-богу, ничего не слышал. Начали они говорить, что в Рыбинск ихний самый главный приехал, Борис Викторович, но тут Зелинский меня прогнал.

В уездной чека уже знали: один из организаторов мятежа в Ярославле — бывший военный министр Временного правительства Савинков. «Неужели к нам пожаловал?» — подумал Лагутин.

Прежде чем сесть в кабину, начальник особого отряда подозвал Варю:

— Крепко ты нам помогла. Увижу Игната — обязательно расскажу, какая ты храбрая. Узнает — на городских и смотреть не будет.

— Только бы жив остался, — смутилась девушка.

Рассекая фарами темноту, «форд» с чекистами спешил к Рыбинску, где вот-вот должен был вспыхнуть мятеж.

Но этот мятеж, еще не начавшись, был уже обречен...

Разгром

Как же получилось, что рыбинская организация «Союза защиты Родины и свободы» в четыреста человек была разгромлена в считанные часы?

Грузовик с чекистами подъехал к зданию биржи, заскрежетал тормозами. Лагутин выскочил из кабины, махнул водителю, чтобы ехал дальше, сам вбежал на третий этаж, где заседал Военный штаб города.

Коротко сообщив об аресте офицеров в Покровке, сказал членам штаба:

— В общих чертах план заговорщиков нам известен. Начало выступления — в три часа утра.

Словно по команде, все посмотрели на массивные напольные часы в углу комнаты — в темном деревянном футляре, с потускневшим, размером с поднос, медным циферблатом.

Была половина двенадцатого, а тяжелый маятник за стеклянной дверцей неумолимо отстукивал секунды, минуты.

Лагутин тоже взглянул на часы, продолжил:

— Не трудно догадаться, что главная цель мятежников — артиллерийские и пороховые склады.

— Пусть только сунутся! — резко проговорил председатель полкового комитета, коренастый, в новенькой гимнастерке под ремнем. — Досыта свинцом накормим, один раз уже угостили.

— Склады мы отстоим, — согласился Лагутин. — Но мятежники наверняка попробуют захватить центр города...

Близоруко прищурясь, секретарь укома Варкин сквозь толстые стекла очков строго посмотрел на Лагутина:

— Этого нельзя допустить. Что предлагает чека?

— Блокировать известные нам места сборища заговорщиков — «Арттрину», Коммерческое училище и вокзал...

Военный штаб тут же распределил силы. «Арттрину» взяли на себя чекисты. Латышские стрелки должны были отстоять Красные казармы и — вместе с железнодорожниками — вокзал. Красногвардейцы заводов «Феникс» и «Рено» перекрывали улицы в центр города — Мологскую, Мышкинскую и Крестовую.

К Коммерческому училищу штаб решил послать красногвардейцев из молодежной организации имени Третьего Интернационала. Их командиру, высокому чернявому парню в рабочей тужурке, Лагутин наказал:

— Дам тебе, Иван, чекиста в помощь. Разведайте сначала, что делается возле училища, где офицерье собирается, чтобы всем отрядом на пулеметы не напороться.

— Тут мамаша одного нашего красногвардейца прибегала, товарищ Лагутин. Уговаривала к тетке в деревню уехать...

— Вроде бы не время по гостям разъезжать.

— Вчера она стирала белье на даче фабриканта Бойкова, слышала: сын хозяина, бывший подпоручик, говорил отцу, что сегодня, в воскресенье, как только откроется переправа, к ним на дачу будут прибывать гости из-за Волги.

— Ну-ну, — заинтересовался Лагутин.

— Хозяйский сынок страшно злой был, грозился всех городских большевиков на одну баржу загнать — и на дно. Вот мамаша и взбулгачилась...

Было ясно, каких гостей ждали на даче Бойковых: за Волгой, в деревнях и селах, скрывалось немало офицеров, ждавших своего часа.

На дачу послали взвод латышских стрелков, но заговорщиков там уже не было — осторожный Савинков перевел отряд в другое место, ближе к Мыркинским казармам.

На разведку к Коммерческому училищу вместе с Иваном отправился молодой чекист Семенов. Скинув гимнастерку, он остался в тельняшке, разыгрывал из себя пьяного матроса — всю дорогу ругался, падал, бранил боцмана, который каждый день заставляет его чистить гальюн. Иван, как мог, подыгрывал чекисту, изображал подвыпившего мастерового — сцена для Рыбинска обычная, прохожие не обращали на них внимания.

Выделывая ногами кренделя, дошли до Коммерческого училища, свернули на Васильевскую, потом на Мышкинскую. Видели, как несколько мужчин скрылись за дверью училища.

Возле сада у старообрядческой церкви сели на скамейку. Мимо, четко вдавливая в пыль сапоги, прошагали трое. Несмотря на душный вечер — в брезентовых плащах. Руки в карманах, глаза злые, настороженные.

Семенов по-пьяному закуражился:

— Все, Ванька, дальше не пойду, хоть на куски режь... Оставь меня, дрыхнуть буду.

Красногвардеец заплетающимся языком принялся его уговаривать:

— Без тебя я не пойду. Что Катьке скажем, а?

Когда эти трое тоже скрылись в Коммерческом училище, Семенов шепнул:

— Как на вечеринку, гады, собираются. Надо срочно сообщить в чека. Прыгай в сад, напрямик пойдем.

Они быстро перемахнули через металлическую ограду, затаились, услышав шаги на улице. К училищу прошли сразу пятеро, двое несли продолговатый ящик, — видимо, разобранный пулемет.

Вдруг из-за дерева донесся осторожный голос:

— Как там, господа, спокойно?

Оглянувшись, увидели за деревьями людей с винтовками.

— Все идет по плану, ждите сигнала, — первым нашелся Семенов, потом — на ухо красногвардейцу: — Вот влипли! И здесь офицерье... Надо уходить, пока не раскусили. Сигай назад.

— А ты?

— Я следом. Если что — задержу.

— Давай вместе.

— Делай, что говорю! — рассердился Семенов.

Красногвардеец метнулся к ограде, вскочил на кирпичный цоколь, обеими руками ухватился за металлическую перекладину.

Сзади кто-то удивленно вскрикнул:

— Господа! Это чужие!

— Поймать! — властно приказал другой.

Из-за деревьев выбежали двое, бросились к ограде.

— Прыгай! — вскочив на ноги, приказал чекист Ивану.

Пригнувшись, перекинул одного нападавшего через себя. Тот взвыл, ударившись головой о кирпичный цоколь. Второй остановился, выхватил револьвер.

— Прапорщик! Не стрелять! Услышат! — раздался у него за спиной испуганный голос.

Это предупреждение спасло Семенова — он перемахнул ограду следом за красногвардейцем.

На улице в эту минуту никого не было, кинулись к церкви Спаса. На углу церковной ограды застыли, услышав чьи-то голоса. Сквозь ветви акации увидели, как из церкви вышли двое: отец Никодим и дородный мужчина в низко надвинутом на глаза картузе, безуспешно старавшийся свести на шепот хриплый бас:

— Вам, батюшка, лучше домой. Мы на колокольню пулемет втащим, стрельба будет.

— У комиссаров, сын мой, пулеметы тоже есть. И пушки. Начнут стрелять по Божьему храму — иконы в алтаре повредят. Вы уж как-нибудь поосторожней, явите милость.

— Постараемся, батюшка. Мы с этой красной сволочью живо управимся, только начать.

— Чем только кончится? Темна вода во облацех, — вздохнув, глубокомысленно сказал священник. — Ну, да благослови вас Господь.

— А ключики от церкви, батюшка, мне отдайте.

Звякнула связка ключей.

— Пожалуйста, сын мой. Был бы помоложе — сам бы по христопродавцам из пулемета, внес бы свою лепту.

— Ничего, батюшка. Мы с ними за все ваши обиды расквитаемся сполна. Слушайте колокол, как зазвоним — конец советской власти.

— Дай-то бог, дай-то бог! — перекрестился священник, засеменил через улицу, полами рясы подметая пыль с булыжной мостовой.

Мужчина в картузе, оглядевшись по сторонам, закрыл за собой дверь, лязгнул ключ в скважине.

В темно-синем небе вяло помаргивали звезды, в окнах гасли последние огни. Затихли шуршащие шаги священника.

Посмотрев вслед ему, Семенов сплюнул, сказал вполголоса:

— Вот так отец Никодим! Вот так смиренный пастырь!

В уездчека готовились к отпору мятежникам: чистили ветошью винтовки и револьверы, распихивали по карманам патроны, заливали воду в кожуха «максимов». Лагутин по телефону связывался со штабами красногвардейских отрядов.

Выслушав разведчиков, похвалил их:

— Молодцы! Теперь картина более-менее ясная. Поднимай, Иван, свой отряд. Сначала снимите пулемет с колокольни — в тылу его оставлять нельзя. Попробуйте проникнуть в церковь хитростью: постучитесь, скажите, отец Никодим послал. Поскольку он с ними заодно, может, и пройдет номер. Потом без шума берите этих, в саду, и окружайте училище. На штурм очертя голову не бросаться, ждите подкреплений. Ясно?

— Ясно! — нетерпеливо поднялся парень.

— Смотри у меня! — погрозил Лагутин пальцем, сказал Семенову: — С ним пойдешь. Если что не так сделаете — с обоих спрошу.

Чекистский отряд незаметно обложил «Арттрину» со всех сторон. Лагутин и еще семеро чекистов с пулеметом затаились во дворе дома напротив. За час, подсчитали, в артель вошло больше двадцати человек. Вот-вот заговорщики должны были появиться на улице. Этого момента и ждал Лагутин.

И тут, словно дробь по железу, рассыпались выстрелы на окраине города — это к Мыркинским казармам подошел отряд Савинкова и Бусыгина, о котором в уездной чека не знали.

Дверь «Арттрины» распахнулась настежь. На улицу, с винтовками наперевес, начали выбегать «трудящиеся интеллигенты», защелкали затворами.

— Огонь! — скомандовал Лагутин.

Подкошенные пулеметной очередью, несколько заговорщиков упали. Трое, пригнувшись, бросились вдоль улицы. Остальные, растерявшись в первое мгновение, кинулись назад, в «Арттрину», из темных окон захлопали ответные выстрелы.

— Не высовываться! — закричал Лагутин. — Лежать!

Чекисты недоумевали: надо атаковать, пока мятежники не пришли в себя, а командир почему-то медлит.

Однако тут же убедились — предостережение прозвучало вовремя: со второго этажа по чекистам ударил пулемет «льюис», пули зацокали по булыжнику, зашлепали в штукатурку стен, со свистом пробивали дощатый забор.

Одно было неясно — чего ждет Лагутин?

А он ждал, когда пулемет заглохнет, верил, что агент чека, находящийся сейчас в «Арттрине», сделает все возможное, чтобы оборвать пулеметный огонь.

И «льюис» замолк, сделав всего несколько очередей. В наступившей следом за этим тишине чекисты слышали, как из окна, из которого торчало тупое дуло пулемета, что-то звонко ударилось о булыжную мостовую, а в самой «Арттрине» один за другим раздалось семь револьверных выстрелов.

Лагутин первым выскочил на улицу, за ним остальные чекисты. Через дверь, через выбитые окна стремительно ворвались в артель. Мятежники растерялись, сбились в угол комнаты. Кто-то из них закричал в темноте:

— Не стреляйте!.. Сдаемся!.. — и первым бросил винтовку на пол, вскинул руки над головой.

Лагутин по лестнице бросился на второй этаж. У окна, из которого высовывался «льюис», стоял заведующий «Арттриной» капитан Дулов, с дикими, налитыми кровью глазами, в руке зажат револьвер. На полу лежал убитый им агент чека, выбросивший замок от пулемета в окно. Разъяренный Дулов выпустил в чекиста весь барабан.

Лагутин поднял маузер, прицелился офицеру в голову... и, пересилив себя, сказал подоспевшим чекистам:

— Взять! Революционным судом будем судить мерзавца.

Отправив «трудящихся интеллигентов» в уездчека, Лагутин повел отряд на помощь молодым красногвардейцам. За квартал до Коммерческого училища отряд Ивана попал под прицельный пулеметный огонь из окон. Еще немного — и разгоряченные боем ребята бросились бы под самые очереди. Лагутин с трудом остановил их.

Пока шла перестрелка, послал чекиста к Красным казармам, где размещались латышские стрелки. Они подкатили к церкви Воздвиженья трехдюймовое орудие, выстрелили по училищу шрапнелью, среди мятежников началась паника.

Чекисты и красногвардейцы ворвались в училище, рассыпались по этажам. Но мятежников уже не было — бежали через окна, глядевшие на пустырь, через черный ход.

Посланных наперерез красногвардейцев во главе с Семеновым офицеры забросали гранатами. Когда Лагутин подбежал к молодому чекисту, тот еще был жив, тельняшку заливала кровь, спекшиеся губы прошептали через силу:

— Не ругайте Ивана, товарищ командир. Я виноват, с меня спрашивайте...

В пять часов утра Лагутин на грузовике приехал на вокзал. К этому времени латышские стрелки уже разбили отряд предателя Яна Бреде, но сам он успел скрыться.

Позвонили со станции Волга, командир красных стрелков передал трубку Лагутину. Голос дежурного по станции звучал взволнованно:

— Пришел эшелон с беженцами, уполномоченный требует немедленной отправки в Рыбинск.

— Ну и отправляйте, — сердито сказал Лагутин. — Мятеж в городе подавлен.

— С кем я разговариваю? — спросил дежурный.

Начальник особого отряда назвал себя.

— Не похож этот уполномоченный на беженца, товарищ Лагутин. Машинист паровоза тоже считает — дело нечистое...

Слова дежурного насторожили Лагутина:

— Любым способом хоть на час задержите состав!

— Они меня к стенке поставят! И машиниста впридачу!

— Отцепите паровоз и отправьте его сюда будто бы для ремонта.

— Попробуем, — неуверенно произнес дежурный, повесил трубку.

Паровоз прибыл через полчаса, Лагутин переговорил с машинистом, седоусым стариком с темным, будто закопченным, лицом.

— После Бологого чуть ли не на каждой станции эти «беженцы» подсаживались, — торопливо рассказывал машинист. — Очень много их в Харине село. Одного я узнал — сынок тамошнего купца Щеглова, из офицеров будет. А за главного у них — полковник Зыков. Своими ушами слышал на остановке, как его Щеглов назвал...

Рассказ машиниста окончательно убедил Лагутина, что вместе с беженцами к Рыбинску на помощь мятежникам движется отряд офицеров. Договорившись с машинистом, отправил паровоз обратно.

В городе все еще раздавались редкие пулеметные и винтовочные выстрелы. У Скомороховой горы вслед убегающим заговорщикам снова ударила шрапнелью трехдюймовка.

К вокзалу стянули чекистов, латышских стрелков. Освободили от посторонних зал ожидания.

Ровно в шесть часов утра к первому пути подошел состав. Высунувшись из окна паровоза, машинист махнул фуражкой — все в порядке, «беженцы» в вагонах.

Только эшелон остановился — из дверей вокзала, из багажной камеры, из привокзального сквера выбежали вооруженные участники засады, быстро задвинули двери вагонов, заперли их на задвижки.

У последнего вагона раздались револьверные выстрелы, крики. Лагутин бросился туда, видел, как человек в галифе и черном пиджаке нараспашку, оттолкнув красноармейцев, понесся, перепрыгивая через рельсы, наперерез проходящему мимо станции поезду, успел проскочить перед самым паровозом.

Лагутин, присев, безуспешно пытался из маузера попасть ему в ноги. Пули звенькали о металл, взвизгивали под вагонами и отскакивали в сторону.

Когда товарняк промчался, взвихрив угольную пыль и мусор, мужчины уже не было — на полном ходу поезда он сумел вскочить на подножку вагона.

От подбежавшего машиниста Лагутин узнал — это был полковник Зыков, выдававший себя за уполномоченного.

Пассажиров из вагонов пропускали через строй, с проверкой документов. Выявили около сотни офицеров, со всей округи прибывших на помощь рыбинским заговорщикам.

Под лавками, на верхних полках вагонов валялись револьверы, патроны к ним, разорванные в клочки документы, выстриженные из визитных карточек треугольники с буквами О и К — пароль для связи савинковского «Союза защиты Родины и свободы».

К полудню мятеж в Рыбинске подавили полностью. Из города удалось вырваться немногим. Почти без потерь скрылся только один отряд — тот, в котором был Савинков...

Савинков

Караульное помещение Мыркинских казарм отряд Бусыгина взял с налету — почти вся караульная рота охраняла артсклад. Когда следом за другими Савинков ворвался в караулку, ему пришлось переступить труп пожилого красноармейца с неестественно длинной, окровавленной шеей, которую кто-то из офицеров-фронтовиков насквозь пробил штыком.

Вооружившись пятью пулеметами, мятежники сунулись к артиллерийскому складу и сразу поняли: здесь их уже ждут, на неожиданность рассчитывать нечего — красные встретили офицеров прицельным огнем из окопов.

А самое страшное было в том, что в назначенное время к артскладу почему-то не подошел отряд Зелинского.

Посоветовавшись с Савинковым, Бусыгин повел отряд к центру города, на соединение с другими отрядами. Пошли по Крестовой улице и тут же наткнулись на пулеметный заслон. Возле Коммерческого училища щелкали винтовочные выстрелы, ухнула шрапнелью трехдюймовка. По звукам боя Бусыгин определил:

— Обложили Есина. Надо немедленно уходить, иначе не вырвемся, Борис Викторович!..

Савинков понимал это и сам. Казалось, против них встал весь город: из каждого окна целится винтовка, из каждой щели в заборе — револьвер, из каждой подворотни вот-вот зальется свинцовой очередью пулемет.

Разведчики подтвердили: все улицы, ведущие в центр, перекрыты красными. Руководитель «Союза» сделал отчаянную попытку пробиться к вокзалу, где от красных латышей отстреливался отряд Яна Бреде.

Только потеряв под огнем пулеметов четырех своих офицеров, Савинков принял решение бежать. Пустырями и огородами, окружными улицами и проходными дворами Бусыгин вывел отряд на дорогу к Ярославлю.

Теперь вся надежда у Савинкова, была на Перхурова.

Валили телеграфные столбы, жгли за собой мосты, в деревнях пытались набрать «добровольцев» из крестьян. Но мужики смотрели неприветливо, угрюмо, ссылались на сенокос; яйца, хлеб, самогонку выносили, чтобы поскорее избавиться от непрошеных гостей.

Дальше двигаться правым берегом стало опасно. Ночью, на двух рыбацких баркасах, переправились через Волгу.

Рано утром, верстах в семи от Ярославля, вышли к заброшенной усадьбе — двухэтажному деревянному дому с башенкой над крутой крышей, с обомшелыми углами и сорванными ставнями. Офицеры валились с ног от усталости. Савинков послал Бусыгина проверить, нет ли кого в усадьбе. Тот вынул офицерский наган-самовзвод, зашагал к дому, оставляя в росной траве темную, ровную полосу следа.

Савинков и офицеры напряженно следили за ним из кустов, поглядывали на выбитые окна усадьбы, вслушивались в тишину леса за спиной.

У крыльца с выбитыми балясинами Бусыгин замер, постоял с минуту, потом осторожно поднялся по ступеням, приложил ухо к двери. Надавив на нее плечом, исчез в темном проеме.

Тянулись минуты, тянулась тишина. И вдруг из дома раздался шум, офицеры замерли.

Штабс-капитан появился на крыльце, носовым платком зажимая правую, с револьвером, руку. Левой махнул над головой, офицеры толпой пошли к усадьбе.

— Собака? — спросил Савинков штабс-капитана.

— Какая, к черту, собака! — раздраженно ответил Бусыгин.

Следом за ним Савинков и офицеры вошли в комнату, служившую раньше гостиной, увидели на полу мальчишку-оборвыша с грязным, голодным лицом. Худеньким телом он вжался в угол и смотрел оттуда испуганным зверьком, под глазом наливался синяк.

Савинков брезгливо скривил губы:

— Вы ударили его?

— Нет, я с ним христосовался. Сволочь, настоящий волчонок — разбудил его, а он в руку зубами!

Савинков съязвил:

— Поздравляю вас, штабс-капитан, вы достойно защитили офицерскую честь.

— А что же мне — на дуэль его вызывать?! — огрызнулся Бусыгин.

— Ночевать будем здесь, прикажите устраиваться. А я поговорю с мальчишкой.

Преодолев отвращение, Савинков шагнул к беспризорнику. Тот поджал босые ноги в струпьях, еще плотнее вжался в угол, растопыренной пятерней защищая лицо с черными, будто провалившимися глазами.

— Не бойся, я бить не буду, — на корточках присел перед ним Савинков.

— А ты тоже офицер? — хрипло, словно его душили, спросил мальчишка.

— Какой же я офицер, если без формы? Ты на него не сердись, это он с испугу ударил.

— А стволом мне в харю тоже с испугу тыкал? — задрожал голос беспризорника.

— Ты откуда, из Ярославля?

Дружеский тон человека в штатском успокоил мальчишку, он молча кивнул.

— Ну и как там, тяжело?

— Красные офицеров со всех сторон обложили, шамать нечего. Вот я и сбег.

— Как же ты сбег, если красные кругом? Или пропустили?

— У берега канава глубокая. Я ползком, не заметили.

— Интересно. А нас этой канавой сможешь провести?

Мальчишка шмыгнул разбитым, облупленным носом:

— А зачем вам в город?

— Да вот надо. Ну, проведешь или боишься?

— А что ты мне дашь?

— Хлеба, денег.

— Давай, только побольше.

— Потом дам, когда в городе будем.

— Хитрый ты, дядька. — Мальчишка изучающе посмотрел на Савинкова не по-детски сообразительными глазами. — Говоришь — не офицер, а сам офицерами командуешь.

— Так мы договорились?

— Ладно, чего там. Мне бы только пошамать.

Савинков поднялся на ноги, пообещал накормить.

За это время Бусыгин установил дежурство, распределил пулеметы — три «максима» затащили на мансарду окнами на Волгу, еще один станковый пулемет целился в лес со второго этажа, ручной «льюис» торчал из окна первого.

Савинков приказал Бусыгину накормить мальчишку и не спускать с него глаз. Штабс-капитан удивился:

— Зачем он вам, Борис Викторович? Выгнать его в шею.

— Чтобы он побежал к красным и донес, кто скрывается в усадьбе? За мальчишку отвечаете головой, он мне нужен.

Двух офицеров послали на разведку. Вернувшись, они подтвердили сказанное беспризорником — город окружен красными частями, возле железнодорожного моста не стихает бой. О союзниках ничего не слышно.

Несмотря на тесноту, Савинков один занял целый кабинет — надо было сосредоточиться, принять какое-то решение. Ходил по грязной, с оборванными обоями комнате из угла в угол, останавливался у окна с выбитыми стеклами. Ширь Волги не успокаивала, скорее наоборот — заставляла настороженно вглядываться, не появится ли пароход с красноармейцами.

Савинков понимал: теперь, после неудачи в Рыбинске, на союзников надеяться нечего. А без союзников и без рыбинской артиллерии долго не удержаться и Ярославлю.

Руководитель «Союза» вызвал Бусыгина и все это выложил ему. Штабс-капитан выслушал спокойно, только губы скривил. Он уже ждал такого разговора, поэтому сказал тоже напрямую:

— Что дело проиграно, я догадался еще в Рыбинске. Зря мы пришли сюда, Борис Викторович. Надо было скрыться в лесах.

— Я не думал, что ярославский отряд так быстро окажется в окружении. — Савинков опять остановился у окна, сгорбился, закинув руки за спину.

Бусыгин пристально посмотрел ему в затылок:

— Уж не хотите ли вы разорвать кольцо окружения?

— Мы обязаны исполнить свой долг! — резко повернулся Савинков, напустив строгость на лицо, нездоровое, отекшее, с темными мешками под глазами.

— У нас слишком мало людей для такой операции.

— А если ударить одновременно с Перхуровым?

— Для этого сначала надо связаться с ним.

Савинков коротко передал разговор с беспризорником, добавил:

— Проникнуть в город и связаться с Перхуровым я поручаю вам, штабс-капитан. Мальчишка дорогу знает.

— Спасибо за доверие, — сделав кислую мину, сквозь зубы процедил Бусыгин. — Может, мне и удастся проникнуть в город, но вырваться... На германском фронте я был в окружении, знаю, что это такое.

Савинков пытливо посмотрел на штабс-капитана и только теперь решился раскрыть все карты, доверительно произнес, подсев к нему на кушетку:

— Надо любой ценой спасти полковника Перхурова. Мы эвакуировали из Москвы в Казань несколько офицерских отрядов. Попытаемся выиграть дело там. У Перхурова авторитет, огромный военный опыт. Я доберусь до Казани в одиночку, вам поручаю полковника. Для спасения его можете использовать любые средства.

— Лучшее прикрытие — ложный прорыв, — рассуждал Бусыгин, смирившись с тем, что ему придется пробираться в осажденный город.

— Это решите с Перхуровым. Завтра ночью вместе уходим из отряда. За командира оставьте поручика Струнина.

Бусыгин сморщился:

— Простите, Борис Викторович, но выбор очень неудачный — Струнин храбр, но глуп, не сможет принять мало-мальски самостоятельного решения!

— Тем лучше для нас с вами, его дело — выполнить наше приказание. О Казани ему ни слова — по своей солдафонской тупости он может неправильно истолковать это. Скажете, что мы на пару будем прорываться в Ярославль.

Когда Бусыгин выходил из кабинета, его лицо было хмуро и непроницаемо. Савинков подозрительно поглядел штабс-капитану в спину, но тут же успокоил себя — Ян Бреде, редко хваливший русских офицеров, отзывался о Бусыгине как о смелом и исполнительном офицере.

И руководитель «Союза» начал готовиться к бегству. Перво-наперво он уничтожил документы, по которым прибыл в Рыбинск, — разорвал бумаги на мелкие клочки, сжег их на подоконнике. Потом отпорол подкладку пиджака, вынул документы, припасенные на крайний случай.

Мысленно похвалил себя, что предусмотрел и этот, крайний случай. Новые документы засунул в боковой карман пиджака. Пистолет, подумав, решил оставить при себе.

...Утром, гремя сапогами, в кабинет вбежал Бусыгин, упавшим голосом выпалил с порога:

— Мальчишка, волчонок этот, пропал!

Савинков вскочил с кушетки:

— Что?!

— Я не виноват, — торопливо оправдывался Бусыгин. — Запер его на чердаке, а он через слуховое окно... В это окошко ворона не пролетит, а он, худущий, пролез.

— Вы опять били его?

— Только раз, для острастки.

Сполна выдав Бусыгину, Савинков сказал:

— В город будете прорываться один, сами виноваты!

Ночью они покинули усадьбу и направились к Ярославлю. Небо над ним кровавилось от пожаров, ветер доносил запах гари.

Версты через две расстались на опушке соснового леса. Савинков пожал Бусыгину руку, на мгновение обнял его и, подняв воротник брезентового плаща, по разбитой проселочной дороге, не таясь, быстро зашагал в сторону от горящего города. В кармане пиджака у него лежали документы на имя ответственного работника Наркомпроса.

В заштатном уездном городке, за десятки верст от Ярославля, где, казалось, о мятеже и слыхом не слыхивали, Савинкова арестовал красногвардейский патруль. Пришлось объяснять на допросе, кто такой, как оказался в этих местах, куда следует и откуда.

Доверчивые жили здесь люди, поверили. Вышел Савинков из тюрьмы и прямо из нее направился к председателю местного Совета. Представился:

— Работаю в Наркомпросе. Послан в вашу губернию для организации колонии пролетарских детей. Вот мандат...

Председатель Совета, круглолицый, с маленькими темными глазами и черным чубом, падающим на плоский лоб, приосанился:

— По какому вопросу ко мне?

— Видите ли... Меня только что выпустили из тюрьмы.

— Из тюрьмы?! — тряхнул чубом председатель. — Недоразумение?

Савинков предостерегающе поднял руки.

— Не беспокойтесь. Я пришел не жаловаться, а наоборот — выразить свое восхищение тем образцовым порядком, который вы навели в городе. Только появилось неизвестное лицо — его сразу же задержали. Буду в Москве и Петрограде — обязательно расскажу о вас. Если бы все руководящие работники на местах проявляли такую бдительность, то с контрреволюцией давно было бы покончено.

— Я выполняю свой революционный долг! — заворочался на стуле не привыкший к похвалам председатель.

— Примите мое пролетарское спасибо, — приложил руку к груди Савинков. — Право, не хотелось бы пустяками отрывать вас от более важных дел.

— Организация детских колоний — важное государственное дело! — твердо заявил председатель. — Слушаю вас.

— Меня задержали здесь потому, что я представил петроградские документы. Боюсь, как бы это недоразумение не повторялось и в дальнейшем.

— Да, это было бы досадно, — поддакнул председатель.

— Если бы у меня был и местный документ, это значительно облегчило бы мое продвижение.

— О чем речь?! Сделаем!

Савинков на секунду замешкался:

— Ну, если вы так добры, то помогите мне достать и подводу.

— Я мог бы вам под расписку выдать и деньги, — совсем уж расщедрился председатель.

— Нет, нет! Деньги у меня есть! — решил более не искушать судьбу Савинков, внутренне смеясь: председатель городского Совета всерьез поверил, что о его мудрой деятельности будет известно в Москве и Петрограде.

В тот же день, снабженный харчами и местным мандатом, на телеге, в которую был впряжен унылый мерин, руководитель «Союза защиты Родины и свободы» продолжил свой путь к Казани.

Встреча

Монотонно шлепая по воде широкими плицами, оставляя в ней тусклый, маслянистый след, вниз по Волге, к Ярославлю, шел пароход «Товарищ крестьянин».

На берегах — ни огонька, деревни притаились, попрятались за косогоры от чужого недоброго глаза, от греха подальше.

Трудно было неграмотному крестьянину разобраться в том, что делалось в стране, даже в собственном уезде. По деревням метались перхуровские агитаторы, поносили советскую власть, силком вербовали «добровольцев» в какую-то Добровольческую армию.

В богатых селах Заволжья крикливым, нахрапистым эсерам удалось заручиться поддержкой зажиточных крестьян. И размежевались деревни, встали поперек них невидимые баррикады. По одну сторону — кто поверил эсеровским посулам, по другую те, кто понял — мужицкая правда за большевиками. А сбоку, как всегда, — выжидающие, чем все это кончится, чья возьмет.

Таких было больше. И прятались деревни за косогоры, словно бы отступая от Волги, по которой шел пароход «Товарищ крестьянин».

В тесной капитанской каюте с одним иллюминатором за принайтованным столом сидели двое — командир отряда Лагутин и Варкин, назначенный к нему комиссаром.

Лагутин склонился над разостланной на столе картой-десятиверсткой:

— Хорошую устроили офицерам баню, из Рыбинска только один отряд ушел, который Мыркинские казармы брал. Пленные говорили, в нем сам Савинков. Потом их видели в Ермакове, в Панфилове. А дальше след затерялся. И вдруг новость — вроде бы этот же отряд под самым Ярославлем объявился, но на левом берегу. Вот здесь, — показал он точку на карте.

Комиссар вопросительно посмотрел на командира воспаленными от бессонницы глазами:

— Хотят пробиться в Заволжье?

— Кто их знает, Николай Николаевич. Может, решили помочь Перхурову вырваться из окружения, ударить нашим в тыл.

— Да, в Ярославле им делать уже нечего, — согласился Варкин. — Сколько их?

— Не больше полусотни, пять пулеметов, гранаты есть,

— Откуда эти сведения?

— С нарочным военком Громов мне записку прислал. К нему на станцию Всполье мальчишка-беспризорник пришел. Он ночевал в усадьбе на берегу Волги, где остановился отряд. Какой-то гражданский попросил его тайно провести в город. Парнишка согласился, а ночью через слуховое окно, по крыше, убежал. Гражданского этого звали Борисом Викторовичем.

— Савинков?!

— Выходит — он, все совпадает. Дело предстоит опасное — берег голый, а усадьба вплотную к лесу прижалась. Предлагаю остановить пароход вот у этой пристани, — опять ткнул пальцем в карту Лагутин. — Пешком подойти к усадьбе со стороны леса. Согласен, комиссар?

— Командуй, Михаил Иванович. У тебя в таких делах опыту больше... Пойду посмотрю, как ребята устроились.

— Глаза у тебя, вижу, слипаются. Отдохни, Николай Николаевич, отряд я сам проверю. Мне сейчас все равно не заснуть.

Привычно оправив гимнастерку под ремнями, Лагутин вышел из каюты. Комиссар снял кобуру с наганом, открыв иллюминатор, с удовольствием глотнул свежего речного воздуха. Положив под голову шинель командира, вытянулся на узком и жестком рундуке.

Пригибаясь, Лагутин по отвесной металлической лестнице с отполированными медными перилами спустился в кормовой отсек. На низком подволоке, в зарешеченном плафоне, слабо, словно бы из последних сил, светилась электрическая лампочка. На деревянных лавках вдоль покатых бортов, прямо на полу, под плитами которого ровно постукивала машина, вповалку спали красноармейцы.

Лагутин пересчитал их, одного не хватало. Поднялся на палубу, на корме никого не было. Прошел на бак и увидел красноармейца, в шинели, в серой бараньей папахе, низко надвинутой на лоб.

Это был Игнат, о котором говорила Варя Буркина, рассказавшая об офицерском отряде в Покровке. Облокотившись на леерную стойку и зажав в руках винтовку, он смотрел на темную, мерцающую ширь реки.

За плеском воды и мерным гулом двигателя не сразу услышал шаги командира. Лагутин уже хотел повернуть назад, не мешать парню — мало ли о чем нужно было ему подумать в одиночестве, — но красноармеец уже заметил его, выпрямился.

— Почему не спишь, Игнат? — встал рядом Лагутин.

— Да вот на Волгу загляделся...

— Приятное занятие, но перед боем выспаться надо как следует.

— А что же вы?

— У меня свои заботы.

Они замолчали. Лагутин, отвернувшись от встречного ветра, закурил папиросу, тоже облокотился о леерную стойку.

— А правда, товарищ командир, что Ленин из Симбирска?

— Точно, волжанин.

Парень задумался о чем-то, глубоко вздохнул и тихо вымолвил:

— Прожить бы еще лет тридцать...

— А ты что, завтра помереть собираешься? — насмешливо спросил Лагутин.

— Не-е, я не о смерти, товарищ командир. — Игнат еще глубже напялил папаху на глаза, объяснил: — Посмотреть бы, какие города здесь встанут, какие пароходы будут по Волге ходить.

— А смерти, значит, не боишься? — заглянул Лагутин в худое лицо с острым подбородком и тонкими, резко очерченными губами.

— Да как сказать... Я на фронте навидался ее, целый год друг на дружку любовались.

— Где воевал-то?

— На Юго-Западном. Был такой — лейб-гвардии, егерский полк. А до этого в земской овчарне батрачил. И вдруг от овец — да в гвардию, из лаптей — да в сапоги. Ох, и дурак был! За веру, царя и отечество сам под пули лез, все мечтал Георгиевский крест заработать, домой героем явиться. Спасибо большевикам, они мне правду о войне как на ладонь положили.

— Отец-то из каких у тебя?

— Сначала на железной дороге сцепщиком работал, покалечило его там. Потом на помещика в деревне спину гнул...

Парень замолчал, глядя, как форштевень режет черную воду, резко отбрасывая в сторону светлое крыло шипящей волны. Подняв голову, спросил командира:

— А правду ребята говорят, что вы в Кронштадтском восстании участвовали, с каторги бежали?

— Было, Игнат. И с каторги бежал, и из острога.

— Интересная у вас жизнь. À мне и вспомнить нечего: деревня, окопы, опять деревня.

Лагутин возразил ему:

— Ну, не скажи. Биография у тебя, Игнат, самая что ни на есть героическая — уже три революции пережил. Когда-нибудь такую биографию дети в школе станут изучать.

— Очень им будет интересно, как я овец пас, — горько усмехнулся красноармеец.

— Потомкам нашим все будет интересно: и как мы работали, и как на фронтах братались, и как мятежников вышибали. Может, лет через тридцать будет ходить по Волге огромный белый пароход с твоим именем.

Игнат рассмеялся:

— Куда мне в герои, товарищ командир...

Лагутин вгляделся в берег, поправил ремни на гимнастерке:

— Вроде бы к пристани подходим. Жаль, не успели договорить. Но ничего, после потолкуем.

Разбудив комиссара и красноармейцев, Лагутин поднялся в рубку, предупредил, чтобы пароход причаливал без огней.

Борт легонько стукнулся в пристань, на деревянные кнехты завели швартовы, скинули трап.

Следом за командиром и комиссаром красноармейцы спустились на гулкий дощатый причал. Тропинкой, затылок в затылок, поднялись на пригорок и сразу же углубились в лес, вплотную подступивший к береговому откосу.

Через полчаса свернули с тропинки в направлении к усадьбе, вошли в сухой сосновый бор. Усыпанная хвойными иголками, земля пружинила под ногами, скрадывала шаги. Лишь иногда кто-нибудь чертыхался, зацепившись за ветку, и снова только шум ветра в высоких кронах и тяжелое дыхание красноармейцев.

Лес кончился неожиданно, над головами распахнулось небо, перепоясанное широким Млечным Путем. Впереди смутно вырисовывалась усадьба с светлой башенкой над крышей.

Лагутин остановил отряд. Всмотрелись в темноту, не блеснет ли в окнах огонь.

Позади, в соснах, нудно гудел ветер, впереди таилась, молчала заброшенная усадьба. За ней угадывалась холодная ширь Волги.

Лагутин вынул из колодки маузер. Бойцы, рассыпавшись в цепь, сняли винтовки с плеч, ждали приказа. Посоветовавшись с комиссаром, командир отряда решил рискнуть — атаковать усадьбу, попытаться застать офицеров врасплох.

Он первым молча побежал к усадьбе. Слышал, как за ним, подковой охватывая дом, бегут красноармейцы.

До крыльца оставалось метров двадцать, когда сверху послышался звон разбитого стекла, крик и из окна мансарды ударил пулемет. Пули просвистели над головой Лагутина, фонтанчиками взметнули песок впереди — и резкая боль обожгла ногу. Споткнувшись, командир рухнул на землю. Он видел, как кто-то обогнал комиссара, показалось — это был Игнат. Попытался встать, но левая нога, как чужая, подломилась, и он уткнулся в траву, чувствуя, как сапог наливается горячей кровью.

После боя Варкин зашел в капитанскую каюту, где лежал раненый Лагутин. Его уже перевязали, накрыли шинелью. Кость ноги была не задета, но крови Лагутин потерял много, мучила жажда. Молоденький матрос в тельняшке поил его чаем из котелка. Увидев комиссара, оставил их вдвоем.

Николай Николаевич снял кепку, рукавом вытер вспотевший лоб, сел рядом с командиром.

— Офицеров было в два раза больше, а не выдержали, сдались. Только один сбежал, поручик Струнин, — сказал он сдавленным, возбужденным голосом, запрокинув котелок, сделал из него несколько жадных глотков.

Лагутин спросил про Савинкова.

— Пленные говорят, вчера ночью ушел вместе с командиром отряда Бусыгиным. Будут прорываться к Перхурову, чтобы одновременно ударить. Так что прав ты был, Михаил Иванович.

— Сам Савинков связным пошел? Что-то не верится.

— У вас убитые, раненые есть?

— Раненых пятеро, а один убит. Жаль парня, совсем молодой, только бы жить.

— Как звать? — приподнялся Лагутин.

— Деревенский он, из Покровки.

— Игнат! — уронил голову Лагутин. — Не успел...

Комиссар наклонился над ним:

— Что не успел, Михаил Иванович?

— Обещал с ним после боя поговорить, — откинул шинель Лагутин. — Расстраивался парень, что мало в жизни видел, мало сделал для революции.

Пароход «Товарищ крестьянин» повернул назад. Лагутина доставили в госпиталь, арестованных сдали в уездную тюрьму.

Возле деревни Покровки с воинскими почестями похоронили красноармейца Игната. Хлестнул по облачному небу винтовочный залп, эхом оттолкнулся от леса и замер в полях...

Даже не оправившись от ранения, Лагутин опять повел свой отряд к Ярославлю. Возле моста через Волгу, перед самым рассветом, навстречу им попался пароход без топовых огней. Просигналили ему, но оттуда не ответили.

Встреча насторожила Лагутина. Хотел было преследовать пароход, но тут же рассудил: если бы это были белогвардейцы, то под мостом бы их не пропустили. И «Товарищ крестьянин» продолжил путь к Ярославлю.

На путях возле моста дымил бронепоезд «Смерть буржуям», с двух открытых платформ поочередно били по городу морские трехдюймовки, возле них — артиллеристы в тельняшках.

Лагутин велел причалить к берегу, нашел командира бронепоезда, матроса-балтийца с узкими острыми глазами, в порванном бушлате. Попросил подбросить до станции Всполье.

Через несколько минут Лагутин разговаривал с военкомом Громовым, охрипшим от крика, оглохшим от артиллерийской стрельбы. Рассказал, как выбили офицеров из усадьбы, спросил, где мальчишка, сообщивший о белогвардейском отряде.

— Похоже, в этом отряде Савинков был. Пленные говорили — в Ярославль ушел, а я не верю. Может, что-нибудь мальчишка знает.

— Я с ним толком и поговорить не успел: накормили его красноармейцы, штаны дали, гимнастерку, а он сбежал.

— Жаль, шустрый, видать, мальчишка.

— Сам расстроился, ведь пропадет в такой заварухе, — просипел Громов, вспомнив о сыне, родившемся в самом начале мятежа. Мать спасли, а ребенок погиб в огне, когда белогвардейцы пытались взять Всполье.

Лагутин рассказал о встреченном ими пароходе. Военком чертыхнулся от досады, схватил его за локоть:

— Остановить его надо было, товарищ дорогой! К нам на одиннадцатой версте двое беляков перебежали. Говорят, Перхуров удрал из города на пароходе «Пчелка». Он это был, больше некому.

— Попробуем догнать, — поднялся Лагутин.

— Давай, командир. Обидно будет, если такая сволочь из-под самого носа уйдет. А тем, кто его под мостом проморгал, я покажу кузькину мать.

«Товарищ крестьянин» опять зашлепал плицами вверх по течению. Возле Волжского монастыря увидели пароход, но на нем, кроме рулевого и мотористов, никого не было, отряд Перхурова скрылся в лесах.

Лагутину ничего не оставалось, как, сняв «Пчелку» с мели, опять вернуться в город — там ждали подкреплений.

Так близко сошлись и тут же разошлись пути бывшего «главноначальствующего» Перхурова и будущего председателя губчека Лагутина...

Перхуров

Как только красноармейцы под руководством военкома Громова отбили мост через Волгу, Перхуров понял: теперь на помощь союзников надеяться нечего, без моста они к Ярославлю не сунутся, а значит, мятеж обречен.

«Главноначальствующий» был человеком жестоким и непреклонным. Уже дважды его представляли к генеральскому званию — сначала при государе императоре, потом при Временном правительстве. В обоих случаях продвижению по службе помешали революции — сначала Февральская, потом Октябрьская. И ненависть к большевикам целиком завладела несостоявшимся генералом.

Мятеж провалился, и сейчас «главноначальствующий» думал только о том, как сохранить жизнь для дальнейшей борьбы, когда на тебя смотрят сотни глаз, когда с твоим именем связана сама идея мятежа. Сложить оружие он не мог — этого ему бы не простили ни свои, русские контрреволюционеры, ни союзники.

Из гимназии Корсунской штаб Северной Добровольческой армии перебрался в здание Городского банка. Кассовое помещение на втором этаже напоминало крытый базар. Сюда офицеры стащили из складов и магазинов бочки с селедкой и черной икрой, ящики с колбасой и табаком, мешки с сахаром и картошкой. Здесь же ворохами валялась гражданская одежда, куски мануфактуры, груды мужской и женской обуви.

В одной из подвальных комнат поставили бочку со спиртом. Для поднятия духа офицеры штаба спускались сюда сначала поодиночке, потом целыми компаниями, некоторые вылезали из подвала «на бровях».

Перхуров занял кабинет управляющего банком, но тут артиллерийский снаряд угодил в стену на уровне второго этажа, и если бы не был на излете, то протаранил бы все главные отделы штаба. И Перхуров из кабинета управляющего перебрался в его квартиру на нижнем этаже.

То, что в подвалах штаба хранятся миллионы, не давало покоя ни рядовым мятежникам, ни самому «главноначальствующему». Уже несколько раз Перхуров пытался получить от управляющего ключи от сейфов — то под предлогом эвакуации банка в более надежное место, то под видом заботы о безопасности банковских работников, то якобы для проведения ревизии членами городской думы.

Но управляющий, сухонький старичок в золотых очках на кончике бледного носа, оказался крепким орешком. На все эти попытки отвечал одинаково, что «вручит» ключи от сейфов только представителям «законного российского правительства».

Старик явно хитрил, оттягивал время до возвращения красных. От одного вида управляющего рука у полковника тянулась к кобуре. «Не создавать же ради этого облезлого козла правительство? — думал он. — Дело волокитное, не успеешь портфели распределить, как красные войдут в город. А силой действовать опасно — все поймут, что восстание обречено и законного российского правительства не видать, как своих ушей. Хитро придумал, старый черт! Но ничего, не отдал деньги все сразу — отдашь по частям».

И Перхуров написал приказ выдать два с половиной миллиона рублей на «внутренние нужды» — выплату денежного пособия офицерам Северной Добровольческой армии. А чтобы управляющий опять не вздумал водить за нос и перечить, за деньгами послал начальника контрразведки, которого побаивались даже члены штаба.

В большом кожаном бауле Сурепов принес эти деньги в кабинет «главноначальствующего». Тяжело отдуваясь, сел в кресло, поставил баул в ногах, грязным фуляровым платком вытер пот со лба.

Перхурову такое бесцеремонное поведение начальника контрразведки не понравилось:

— Порядков не знаете?! Деньги под расписку надо сдать начальнику интендантской службы. Какого дьявола вы таскаетесь с ними?

Вытянувшись к Перхурову всем своим коротким и грузным телом, Сурепов сказал вполголоса:

— А стоит ли, Александр Петрович, швырять деньги на пьянку господам офицерам? Этим миллионам, — начальник контрразведки сапогом постучал по баулу, — можно найти более достойное применение.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Перхуров.

— Наши людские и огневые ресурсы истощаются — у красных растут день ото дня. Союзников после потерн моста сюда никаким калачом не заманишь. Так что победа будет явно не за нами, мы — в мышеловке.

Перхуров вскочил с места, обеими руками уперся в стол:

— За такие речи по законам военного времени я могу вас расстрелять!

— Можете, но зачем, Александр Петрович? — Глазом не моргнул Сурепов, откинулся на спинку кресла.

Трудно предположить, чем бы закончился этот разговор, если бы в эту минуту начальник контрразведки не сказал фразу, которая как нельзя лучше отражала мысли самого «главноначальствующего»:

— Сейчас надо думать о том, как продолжить борьбу с большевиками после падения города. На эти деньги, — Сурепов опять постучал сапогом по баулу, — можно поднять еще один мятеж, более успешный.

Перхуров медленно, словно бы через силу, опустился в кресло и вымолвил тихо, уже без угрозы в голосе:

— Говорите яснее, полковник.

Сурепов уловил перемену в поведении «главноначальствующего» и выложил без обиняков:

— Надо уходить из города, Александр Петрович.

— Каким образом?

— Есть один путь — Волгой. Пароход я уже приглядел.

Перхуров пробарабанил тяжелыми пальцами по краешку стола, уставился Сурепову в глаза:

— Одним пароходом всех участников восстания не вывезешь. Или вы намерены снарядить целую флотилию? — добавил он с иронией.

Начальник контрразведки выдержал пронизывающий взгляд Перхурова и сказал рассудительно, не торопясь:

— С собой нужно взять человек пятьдесят, не больше. Лишние люди — только обуза.

— А как эту операцию объяснить оставшимся? — Рука на столе сжалась в кулак, на загорелой коже выступили синие вены.

— Как попытку прорвать кольцо окружения ударом с тыла, — не сразу выдавил из себя Сурепов.

Перхуров задумался, прошелся по кабинету, остановился у карты Ярославля с пригородами. Начальник контрразведки едва заметно усмехнулся у него за спиной — он уже догадывался, что сейчас скажет «главноначальствующий».

— Мы не можем оставить на произвол судьбы защитников города. Надо любой ценой хотя бы в одном месте с тыла прорвать линию фронта и вывести наших людей из-под огня красной артиллерии.

— С этой задачей может справиться только очень опытный офицер. Например, вы, Александр Петрович, — убежденно произнес Сурепов и, понизив голос: — Я готов сопровождать вас в качестве заместителя.

Они прекрасно поняли друг друга, но продолжали играть роль благородных спасителей.

— Вопрос о командире отряда и его заместителе будет решать Военный совет, — твердо заявил Перхуров. — Разработкой этой операции займусь я сам.

— А как быть с деньгами?

— Пусть пока будут у меня, — решил «главноначальствующий».

Сурепов уже взялся за дверную ручку, когда Перхуров предупредил его:

— Этот разговор, полковник, должен остаться между нами.

— Разумеется, Александр Петрович, — искренне заверил его начальник контрразведки.

Прошел день, другой. Перхуров медлил, откладывал задуманное совещание Военного совета. Может, все еще надеялся на чудо.

И тут в городе появился штабс-капитан Бусыгин, доложил о событиях в Рыбинске, об отряде в усадьбе, а самое главное — о последнем наказе Савинкова: если положение безвыходное, то немедленно уходить в Казань.

Перхуров понял: решительный час настал, штабс-капнтана послала к нему сама судьба. И он тут же приказал созвать членов Военного совета.

Собрались не все — одни были на позициях, другие уже погибли под обстрелом, третьи пропали неизвестно куда. Меньшевик Савинов потел от волнения, нервно облизывал мокрые губы. Эсер Лаптев поглядывал на всех с презрением, но левая щека его, выдавая взвинченное состояние, то и дело подергивалась. Актриса Барановская, с темным меховым боа на плечах, была бледной как смерть, в больших черных глазах ее застыли страх и растерянность.

Офицеры до открытия совещания переговаривались между собой вполголоса, словно на похоронах, от некоторых устойчиво пахло спиртом.

Кратко доложив обстановку, Перхуров так закончил свое выступление:

— По среднему расчету боеприпасов хватит не более как на неделю. Значит, в этот срок нужно принять и привести в исполнение определенное боевое решение. Кто может предложить таковое? — резко спросил он и обвел членов Военного совета требовательным взглядом.

Собравшиеся поежились, как на сквозняке. Отчаянность их положения видели все, но «главноначальствующий» впервые сказал об этом без оговорок. Тревожно ждали, кто ответит Перхурову.

Наконец слово взял генерал Маслов, грузный, лысоватый, выражение лица важное и значительное. Долго, нудно и с пафосом говорил о несчастной России, об узурпаторах большевиках, о священном знамени свободы, поднятом в Ярославле.

Когда он полез в историю и вспомнил князя Пожарского, Перхуров не выдержал и перебил его:

— Господин генерал, о князе Пожарском и нижегородском ополчении поговорим как-нибудь в другой раз. Сейчас большевики на пороге! Ближе к делу. Что вы предлагаете?

— В нашем положении лучше всего перейти исключительно к инженерной обороне, — обидевшись, что прервали его красноречие, многозначительно заявил Маслов.

— Мудрено сказано, — ухмыльнулся Сурепов. — Растолкуйте, генерал, что это такое?

— Устроить ряд опорных пунктов, оплестись проволокой и держаться, — снисходительно, как специалист дилетанту, объяснил Маслов, шевеля толстыми, короткими пальцами.

— Держаться?.. И до каких пор? — все так же язвительно поинтересовался начальник контрразведки.

— Пока не подойдут союзники.

«Господи, и такой болван дослужился до генерала!» — со злостью подумал Перхуров, но возразил Маслову довольно-таки вежливо:

— Без патронов, господин генерал, нам не поможет никакая проволока.

— Как же тогда быть? — оторопело посмотрел Маслов на полковника Иванцова, с которым был в приятельских отношениях — на Военных советах они всегда поддерживали один другого, предварительно договорившись с глазу на глаз.

Сегодня Иванцов ничего не сказал, только пенсне поправил. Сидел он на стуле неловко, вполоборота, опустив голову и обхватив себя руками, словно его знобило.

— Если нет других предложений, позвольте мне высказать свое, — поднялся Перхуров, со скрежетом, от которого Иванцова передернуло, отодвинул от стола кресло. — Только что я имел беседу со штабс-капитаном Бусыгиным — командиром партизанского отряда, действующего в тылу красных. Ценой огромных усилий ему удалось проникнуть в город и сообщить следующее...

Перхуров подошел к карте на стене. Краем глаза заметил, как мелькнувшая надежда оживила сумрачные лица членов Военного совета: вскинул понурую голову Иванцов, выпятил квадратную челюсть генерал Маслов, вытянули шеи Лаптев и Савинов, напудренные щеки Барановской прожгло неровным чахоточным румянцем.

— Отряд Бусыгина действует на левом берегу Волги, — карандашом обвел Перхуров кружок на карте. — Численность отряда — около полусотни человек. Вооружение — пять пулеметов, винтовки, гранаты. Командование отряда предлагает одновременно ударить по расположению красных с тыла и фронта в районе железнодорожного моста, отбить его и тем самым облегчить наше положение, положение Заволжского боевого участка.

— Где этот герой, этот штабс-капитан? — взволнованно спросила Барановская.

Члены Военного совета вопросительно уставились на Перхурова.

— Штабс-капитан отсыпается, господа. Только на вторую ночь, рискуя жизнью, смог перейти фронт, на лодке перебраться в центр, — объяснил он. — Все необходимые сведения я от него получил...

Боясь, что под перекрестными вопросами членов Военного совета Бусыгин может сказать лишнее, «главноначальствующий» сам на время выпроводил его из кабинета.

Начальник контрразведки поспешил ему на помощь, категорично заявил:

— План хорош, но в нем есть одно слабое место.

— А именно? — подыграл ему Перхуров.

— Я имею в виду малочисленность отряда Бусыгина и недостаточное вооружение. В районе Заволжья красные обладают значительными силами, на железной дороге — бронепоезд.

— Да, это так, — согласился Перхуров. — Поэтому я предлагаю пополнить отряд Бусыгина.

— Каким образом? — удивившись, встрепенулся Маслов. — Мы же в кольце!

Лаптев и Савинов, поверив в чудо, не спускали с «главноначальствующего» нетерпеливых и жадных глаз.

— Желающему взять на себя руководство этой операцией я предоставлю право по своему усмотрению выбрать способ прорыва. Для выполнения задачи, чтобы не ослабить остающийся фронт, могу выделить не более двухсот человек. Кто согласен возглавить отряд? — спросил Перхуров членов Военного совета.

С удовлетворением заметил — большинство офицеров поспешно опустили глаза в пол, и только штатские Савинов и Лаптев, которым это назначение не грозило, по-прежнему смотрели на него с надеждой.

— А как вы сами представляете себе этот прорыв? — спросил Иванцов недоверчиво и угрюмо.

Эту недоверчивость Перхуров заметил и на других лицах, поэтому сказал громко и решительно:

— Самый короткий путь — пароходом вверх по Волге!

— Фарватер пристрелян артиллерией! Мост у красных! Вашему пароходу не дадут с места стронуться! — возбужденно запыхтел Маслов.

Именно этих слов и дожидался Перхуров:

— Если в моем штабе нет смелых офицеров, я готов взять руководство операцией на себя!

— А кто примет обязанности главноначальствующего? — поправил пенсне Иванцов.

— Генерал Маслов! — не задумываясь, ответил Перхуров. — Он пользуется огромным уважением у населения города, имеет за плечами богатый военный опыт.

Маслов сурово сдвинул брови и заносчиво заявил, словно вопрос о его назначении на высокую должность «главноначальствующего» уже решен:

— Я слагаю с себя всякую ответственность за судьбу города, если с фронта будет снято не только двести человек, но даже сто.

В эту минуту генерал представил себя новым князем Пожарским, которому суждено спасти Россию.

Все шло точно по плану Перхурова — двести человек ему были ни к чему. Но он потратил еще несколько минут, чтобы настоять на большем отряде. Сговорились с Масловым на полусотне вооруженных винтовками офицеров, трех пулеметах, сотне запасных трехлинеек с патронами и трехдневном запасе питания.

Однако стоило Перхурову заикнуться, что заместителем он берет Сурепова, как вновь испеченный «главноначальствующий» резко возразил:

— Начальник контрразведки должен выполнять свои обязанности здесь, в городе!

Перхуров пытался было переубедить его:

— Мне нужен толковый заместитель, мало ли что может случиться со мной при прорыве.

Но Маслов твердо стоял на своем:

— Предлагаю в качестве заместителя взять полковника Иванцова — это опытный и смелый офицер!

Иванцов, видимо, хотел возразить, но осекся, поймав на себе многозначительный, предостерегающий взгляд генерала.

Сурепов промолчал, вжал голову в плечи. Перхурову ничего не оставалось, как согласиться с этим предложением. Заканчивая совещание Военного совета, сказал:

— Итак, в ночь на семнадцатое июля наши офицерские отряды, вооруженные винтовками и пулеметами с разрывными пулями «дум-дум», завязывают бой в районе Романовской заставы. Мой отряд на пароходе минует мост. При удаче, в которой я не сомневаюсь, мы с отрядом Бусыгина действуем совместно и осуществляем прорыв Заволжского фронта, отбиваем мост через Волгу...

После совещания в кабинете задержался Сурепов. Брезгливо выпятив нижнюю губу и дождавшись, когда за дверью смолкли возбужденные голоса членов Военного совета, хмуро произнес:

— Полковник Иванцов в качестве заместителя, конечно, не подарок.

— Я ничего не мог поделать, — раздраженно сказал Перхуров. — Вы же сами видели, как обернулось дело.

— Помните — он близкий приятель генерала Маслова, два сапога пара: один скажет — другой поддакнет, даже если это будет глупость несусветная. Кажется, они и женаты на родственницах.

— Какое это имеет значение? — насторожился Перхуров.

Начальник контрразведки желчно пояснил:

— Иванцов из родственных и приятельских чувств попытается вернуться в город любой ценой, потому его Маслов и выдвинул. Вряд ли это входит в ваши планы.

— Я намерен сделать все возможное, чтобы прорвать блокаду города, — заявил «главноначальствующий». — Поэтому попрошу ваши намеки оставить при себе!

Тяжело поднявшись и подойдя к карте, Сурепов неожиданно попросил:

— Будьте добры, Александр Петрович, поточнее покажите, где остановился отряд Бусыгина. Возникло одно подозрение.

Перхуров с раздражением, небрежно показал точку на карте, где стояла усадьба на берегу Волги.

— Вы не ошибаетесь?

— Это место отметил сам Бусыгин, — недовольно произнес Перхуров. Поведение Сурепова, его вопросы выводили «главноначальствующего» из себя.

— Значит, все правильно, — платком вытер шею Сурепов, в него же высморкался и снова сел в кресло.

Перхуров брезгливо поморщился:

— Что правильно?

Начальник контрразведки ответил ему спокойно и даже лениво, вытянув ноги в грязных сапогах:

— Я получил сведения, что в ночь на десятое июля в этом месте красные наголову разбили какой-то офицерский отряд. Теперь ясно как божий день — это был отряд Бусыгина.

— Почему же вы не сказали об этом на Военном совете?! — В сердцах «главноначальствующий» бросил на стол карандаш.

— В мои обязанности не входит создавать панику. Достаточно, что об этом знаете вы, Александр Петрович.

— Но ведь операцию прорыва надо отменять!

— Зачем? — поднял брови Сурепов. — Пусть наши офицеры попытаются пробиться у Романовской заставы своими силами. А вдруг получится.

— Будут очень большие жертвы, — неуверенно выдавил Перхуров, усаживаясь за стол.

— Не вам объяснять, что без жертв нет войны. Кроме того, благодаря этой операции вам легче удается проскочить под мостом.

— А дальше куда?

У Сурепова, казалось, на каждый вопрос был продуманный ответ:

— Я бы посоветовал остановиться возле Волжского монастыря, где находится наш штаб тыла. Очень удобное место для развертывания партизанского движения — легко спрятаться в лесах. Возле монастыря отряд поручика Перова, с вами пятьдесят человек, среди монахов и крестьян наберете добровольцев. Это уже сила. Оружие и деньги на первое время у вас есть, а дальше видно будет.

Перхуров исподлобья глянул на Сурепова, процедил:

— А как же вы?

— Обо мне не беспокойтесь, уйду из города вовремя. Оставшиеся дни использую для подготовки агентуры, она нам еще пригодится. Кое-какие шаги в этом направлении я уже предпринял: распустил по домам часть офицеров контрразведки, снабдил их надежными документами, которые докажут непричастность к мятежу. Начальник интендантской службы после нашего ухода возглавит здесь всю агентуру, мужества и хитрости ему не занимать, когда-то негласно служил в жандармском управлении.

— Не слишком ли рискованно? — усомнился Перхуров. — Фёдор Михайлович — весьма заметная фигура.

— Завтра же он будет посажен в кутузку, якобы за несогласие сотрудничать с нами. Освободят его большевики, так что за дальнейшую судьбу Федора Михайловича я не беспокоюсь. Есть несколько надежных конспиративных квартир. Всякое может произойти, Александр Петрович, запомните на всякий случай три адреса...

Когда Перхуров заучил явки и пароль, начальник контрразведки спросил натянутым голосом:

— Штабс-капитан Бусыгин, как я понял, вырвался из Рыбинска. Он ничего не говорил о Савинкове, где он сейчас?

— Это ему неизвестно.

Начальник контрразведки недоверчиво поджал губы, но больше расспрашивать не стал.

Выпроводив его из кабинета, «главноначальствующий» облегченно перевел дух. Вызвав из соседней комнаты Бусыгина, рассказал ему о разгроме отряда. Штабс-капитан выслушал это известие невозмутимо:

— Моя главная задача — доставить вас в Казань.

Перхурову все больше нравился этот энергичный и находчивый офицер...

Измена

Пока офицеры на передовой тянули жребий, кому бежать из города вместе с Перхуровым, уже отобранный им отряд стаскивал на «Пчелку» оружие и патроны, с соседних пароходов сняли все спасательные пояса, забрали в госпитале львиную долю перевязочных средств и медикаментов.

Не обидели себя и продовольствием — целиком взяли неприкосновенный запас караульной роты. Даже поднявшись на пароход, Перхуров не выпускал из руки саквояж с миллионами. Как с ними поступить дальше, он еще не знал, в голову приходило всякое.

О разгроме отряда Бусыгина «главноначальствующий» сообщил Иванцову перед самым отплытием, сказал о своем решении причалить возле Волжского монастыря, доказывал, что изменение первоначального плана вынужденное, вызвано крайней необходимостью.

Разговор вышел злой, неприятный. Вряд ли Иванцов поверил Перхурову, но в городе не остался.

Развернувшись возле баржи смерти, «Пчелка» направилась вверх по Волге. Было раннее утро, над рекой повис плотный туман, крепко пахнущий дымом. Стоя на капитанском мостике, Перхуров перекрестился и мысленно проклял этот город.

Заметив на железнодорожном мосту силуэт часового с винтовкой, упал на палубу, осторожно приподнял голову. Часовой почему-то не стрелял, лишь с правого берега кто-то упорно выпускал патрон за патроном, задерживаясь только при перемене обойм. Пули попадали в спасательные круги на бортах, цокали об металлическую палубу.

Долго помнил потом Перхуров, какое облегчение охватило его, когда тысячетонный горбатый мост на огромных каменных быках остался позади.

А в это время, отвлекая красных, у Романовской заставы безуспешно бросались в атаку зa атакой офицеры-боевики...

Перхуров уже хотел спуститься в кубрик, как вдруг увидел: из тумана навстречу им, чуть левее, с непотушенными топовыми огнями идет пароход.

Сомнений быть не могло — к городу спешил еще один отряд красных. И Перхуров не ошибся, прочитал на кожухе ходового колеса название — «Товарищ крестьянин». Оттуда засигналили, закричали. Перхуров шепотом приказал рулевому взять правее и прибавить ход.

Полковник не мог предвидеть, что с командиром этого отряда через четыре года они встретятся лицом к лицу в этом же самом городе, из которого он бежит. Встретятся на суде, на котором полковнику вынесут смертный приговор...

Сразу же за Волжским монастырем «главноначальствующий» приказал причаливать к берегу.

— Здесь пристани нет, сядем на мель! — заупрямился рулевой, носастый парень в засученных штанах и драном тельнике.

— Выполняй! — схватился Перхуров за кобуру.

Рулевой стиснул зубы, закрутил штурвал.

Днище заскрежетало по дну, пароход остановился. Скинули на берег длинный трап, быстро выгрузились.

На лугах возле монастыря крестьяне косили траву, офицеров встретили настороженно, молча. Иванцов предложил им вступить в Северную Добровольческую армию. Один из мужиков, побойчее и похитрее, заявил, что прежде надо собрать волостной сход. Иванцов и убеждал их, и стращал, но крестьяне, как могли, отговаривались, юлили.

Перхуров, послушав эту перебранку, сказал ему:

— Время терять нельзя, надо как можно скорее выручать Заволжский участок. Попытаемся сделать это своими силами, а вас я попрошу задержаться здесь и организовать отряд из мужиков.

Иванцов посмотрел на угрюмые лица крестьян:

— Нет уж, лучше я с вами... Потом сюда вернемся.

Настаивать Перхуров не стал, боясь, как бы офицер не понял, что он хочет избавиться от него. Обратился к Бусыгину:

— Часть оружия временно надо спрятать. Найдите подходящего человека.

Бусыгин кивнул на низкорослого рыжего мужика в сторонке:

— Церковный староста Сафонов. Свой, я с ним перекинулся парой слов.

— Возьмите еще людей.

— Лишние люди — лишние свидетели. Прихвачу только прапорщика Хрыкова, справимся.

В монастыре остановились передохнуть. Монахи шедро угостили офицеров запасами из келарни — окороками, вяленой рыбой, медом. Расщедрился и староста — вынес из подвала две четвертные бутыли самогона.

Вышла на крыльцо дочка старосты. Посмотрела, как жадно жуют и пьют «защитники», и скрылась в доме, только коса мелькнула. Посыпались шуточки, сальные анекдоты. Ожили офицеры, вырвавшись из обреченного города, повеселели.

Пока Бусыгин укрывал оружие, «главноначальствующий» в доме наместника монастыря беседовал с поручиком Перовым, командиром отряда, охранявшего подступы к тыловому штабу. Иванцова отослал еще раз поговорить с крестьянами. Но те стояли на своем:

— Некогда нам из винтовок пулять, косить надобно.

— Кабы волостной сход собрать.

— Коровы без сена при любой власти сдохнут, хоть при советской, хоть при вашей, барин...

Иванцов понял, что его водят за нос, пообещал сжечь деревню дотла. Но только разозлил мужиков, вернулся в монастырь не солоно хлебавши. Когда подошел к дому наместника, Перхуров уже строил отряд. Мысленно офицер отметил, что с саквояжем он не расстался и здесь.

Появившийся из кедровой рощи Бусыгин отозвал Перхурова в сторону, зашептал, обжигая ухо горячим дыханием:

— Ненадежен этот староста, трусоват. Если красные прижмут, проболтается о тайнике.

— Вы застрелили его?!

— Зачем же своих-то? — скривился штабс-капитан. Рассказав, где и как он спрятал оружие, добавил желчно: — Все равно теперь мужики не выступят, зря Иванцов глотку драл. А эти винтовочки могут потом пригодиться.

— Благоразумно, — согласился Перхуров. — С вами был прапорщик Хрыков, где он?

— У него неподалеку, на хуторе, тетка живет. Пусть там отсидится. Если кому из наших потребуется оружие — покажет.

Иванцов подозрительно поглядывал на них, пытаясь догадаться, о чем они шепчутся, что в саквояже у Перхурова.

Заметив эти косые взгляды, «главноначальствующий» поспешил вывести отряд из монастыря. От паролей и оружия он избавился, теперь пришла очередь избавиться от отряда.

Только закатилось солнце, наплыл кудлатый туман, тонкости этой никто не знал. Когда совсем стемнело, поняли, что заблудились.

Перхуров остановил отряд на привал. Костров не разводили, поели всухомятку и, наломав лапнику, улеглись на него, укрывшись шинелями.

Утром туман долго не рассеивался, густел в низинах, цеплялся за кусты. Не выспавшийся Иванцов подсел к Перхурову, привалившемуся спиной к кривой осине, нервно спросил:

— Не лучше ли, Александр Петрович, вернуться к монастырю? Такими малыми силами мы ничего не сделаем.

— Вряд ли мужики присоединятся к нам, — на этот раз чистосердечно признался Перхуров.

— Тогда надо возвращаться в город.

Едва сдерживая раздражение, Перхуров сказал:

— Я же объяснял на Военном совете: надо немедленно спасать Заволжский боевой участок, иначе мы останемся без Заволжья. Кроме того, пароход сел на мель и сам сняться не сможет.

Иванцов протер стекла пенсне, понизил голос почти до шепота:

— Вы так это говорите, словно рады данному обстоятельству.

— Не городите чепуху! — оскорбленно вскинулся Перхуров. — Я думаю об одном — о спасении защитников города!

Вернулись разведчики и доложили, что отряд сильно уклонился на север, до железной дороги еще верст десять.

Перхуров поднял офицеров, пересчитал их и удивился — за ночь никто не убежал. Видимо, не знали, куда бежать.

Пошла чащоба, за ноги цеплялись сухие сучья, дорога давалась все труднее. А тут еще из распоротой молнией тучи хлынул проливной дождь. Не заметили, как угодили в болотину, долго не могли выбраться, опять сбились с пути.

Когда дождь кончился, Перхуров послал сразу три группы разведчиков. Через два часа ни одна из них не вернулась. Обругав пропавших, полковник заявил, что пойдет сам, вдвоем с Бусыгиным. Недобро хмыкнув, Иванцов подумал: «Странное дело: на разведку — и с саквояжем!»

Не оглядываясь, Перхуров и Бусыгин углубились в осинник. Артиллерия на левом берегу молчала, залпы глухо доносились только с правого, словно раскаты далекого грома.

Наткнулись на избушку пасечника, одним углом осевшую в землю, постучали в щелястую дверь. Вышел маленький, седой как лунь старик в длинной исподней рубахе. Испуганно смотрел на них, переминался босыми ногами.

Попросили у него напиться. Не приглашая в дом, пасечник вынес ведро с водой и берестяной ковшик.

Утерев платком усы и бороду, Перхуров как бы между прочим поинтересовался, далеко ли до железной дороги.

— Рядышком, версты не будет, — высоким бабьим голосом сказал старик. — Прямо к станции выйдете, — махнул он рукой.

— А кто там — белые или красные? — уточнил Бусыгин.

— Нетути белых, в шею выгнали, — простодушно ответил старик.

И точно — когда они, где перебежками, где ползком, приблизились к железнодорожному полотну, то увидели на нем воинский эшелон. На одном из вагонов аршинными кривыми буквами было выведено: «Бей белую контру!»

В открытых дверях стояли, сидели, свесив ноги в обмотках, солдаты в новеньких зеленых гимнастерках. Это были красноармейцы архангельского военкома Геккера, которые вышвырнут из Заволжья офицерские отряды.

Не сговариваясь, Перхуров и Бусыгин повернули на восток, бросили отряд на произвол судьбы.

Так полковник Перхуров совершил еще одну измену, не последнюю в своей жизни...

Казань

Возле Костромы полковник послал штабс-капитана, одетого в полувоенную форму, в город.

Бусыгин вернулся с губернской газетой, из нее узнали то, о чем уже догадывались, — мятеж в Ярославле подавлен.

На газету большими кусками нарезали три фунта дешевой колбасы, располовинили каравай хлеба. Ели и не могли насытиться,

Потом Перхуров переоделся в приобретенное Бусыгиным гражданское платье — узенькие чиновничьи штаны, серый заношенный пиджак. В этом наряде и с саквояжем полковник стал похож на бежавшего с деньгами кассира.

За Костромой угнали двухвесельный ялик. Плыли по ночам, прижимаясь к берегу, днями отсыпались в прибрежных кустах. Уже не переставая лили дожди, с течением спорил встречный ветер, оба веслами до крови стерли ладони.

За Васильсурском встретили рыбаков, от них узнали: дальше плыть нельзя — впереди стоят сторожевые пароходы и всех заворачивают, некоторых даже арестовывают.

У тех же рыбаков обменяли лодку на еду и котелок, пошли пешком. Двигались левым берегом, в нескольких верстах от Волги. Однажды увидели в лесу рабочих, занятых укладкой бревен, затаились в кустах. Из разговоров услышали — Казань кем-то взята, вроде бы чехами.

Рабочие по виду — из бывших офицеров, но подойти к ним Перхуров побоялся. Начал остерегаться даже верного Бусыгина — на ночь клал саквояж под голову, спал с наганом в руке.

Перед самой Казанью их окружили чешские солдаты, загомонили непонятно, угрожающе размахивая короткоствольными винтовками.

— Свои! — воскликнул Перхуров и перекрестился.

Но, когда солдаты попытались из его рук вырвать саквояж, он стал отбиваться со свирепостью. Вмешался офицер, немного понимавший по-русски. С трудом «главноначальствующему» удалось объяснить, кто он, вместе с Бусыгиным их отправили в штаб.

Отоспавшись, весь следующий день Перхуров бегал по магазинам и барахолкам, пытаясь подыскать что-нибудь похожее на форменную одежду. С рук удалось купить почти новый офицерский френч с аккуратно заштопанной дыркой. Ее полковник разглядел только у себя в номере и мысленно обматерил татарина-перекупщика. Перхуров догадался: хозяин френча сам рассчитался с жизнью — штопка находилась точно напротив сердца.

Вечером бывший «главноначальствующий» встретился с бывшим руководителем разгромленного «Союза защиты Родины и свободы» в номере гостиницы «Болгар».

Вид у Савинкова был угрюмо-сосредоточенный, в глазах нездоровый блеск, голос охрипший и раздраженный. По случаю встречи он выставил бутылку коньяку и часто прикладывался к ней.

— Если бы не изменил большевикам командующий Восточным фронтом Муравьев — не видать бы нам Казани. Город взяли полковник Каппель и чешский поручик Швец! А формально власть у самарской Учредилки — Комитета членов Учредительного собрания, — рассказывал Савинков. — Короче говоря, полная неразбериха. Не успел появиться здесь, как ко мне приставили шпика. И не поймешь, на кого он работает, — на чехов, на Каппеля или на Учредилку.

Перхуров спросил, насколько надежна оборона города.

— Долго нам здесь не удержаться.

— Неужели дела обстоят так плохо?

— Судите сами. Рядом, в Свияжске, штаб красных. Каппель пытался атаковать его, но безуспешно. Романовский мост через Волгу также не удалось взять. Вот так-то, полковник. Здесь находится основная часть золотого запаса России, свыше миллиарда рублей. Потихоньку начали отправлять его в Самару и Уфу... Рабочие бунтуют, крестьяне из Народной армии бегут, тюрьма «Плетени» набита битком, а толку никакого. Учредиловцы, как крысы в бочке, грызутся между собой за портфели, за деньги...

Слушая Савинкова, полковник все больше хмурился, теребил бороду.

— А чехи? Какую роль в наших событиях играют они?

— Чехи не могут разобраться, что же делается в России, на кого опереться. У них одна задача — прорваться к Владивостоку, а оттуда во Францию и по домам. Сейчас у меня все надежды на Колчака и союзников. Только эти две силы — одна с востока, другая с севера — способны по-настоящему бороться с большевиками. А при такой расстановке значение поволжских городов огромно. Как вы упустили Ярославль?! — не удержался от упрека Савинков, глотнул из рюмки коньяку.

— Я смог его взять, — устало бросил Перхуров. — А удержать город можно было только артиллерией, которая находилась в Рыбинске, где восстанием руководили вы лично, — едко закончил полковник.

Савинков недовольно поморщился, ругнув себя, что коснулся этой болезненной темы:

— Не будем заниматься взаимными упреками. Остались в Ярославле люди, преданные нашему делу? Можем мы рассчитывать на них в дальнейшем?

Перхуров рассказал о последнем разговоре с начальником контрразведки Суреповым, о тайнике с оружием, о явках, переданных поручику Перову.

Савинков, разминая ноги, прошелся по комнате. Одет он был в чешский, с иголочки, китель, французские, крепкие еще галифе и заношенные русские сапоги.

— Вы хорошо знаете этого поручика?

Перхуров оскорбился:

— Я бы не стал отдавать явки первому попавшемуся!

За мужество генерал Брусилов лично наградил его именным оружием.

— Перов знает, кого контрразведка назначила руководителем подполья?

— Нет. Об этом знают только три человека — я, Сурепов и его заместитель Поляровский.

Савинков опять сел за стол, пригубил рюмку:

— Будем надеяться, полковнику Сурепову также удастся уцелеть. Ярославль нам еще пригодится, это замок сразу на две двери — на Москву и Петроград. Мне стало известно, что даже после нашего поражения там сохранился костяк кадетского «Национального центра». Вне подозрения большевиков его руководитель. А эта организация связана с «Союзом возрождения России», состоящим из меньшевиков и эсеров, и так называемым «Правым центром». В настоящее время предпринимаются решительные шаги, чтобы объединить эти разрозненные силы в единую организацию. Не дожидаясь, когда это произойдет во всероссийском масштабе, мы уже сейчас можем сделать это в Ярославле. Но туда нужно послать очень энергичного и надежного человека.

— У меня есть на примете. Вы его хорошо знаете...

— Да, на этого человека можно положиться, — выслушав полковника, согласился Савинков. Решив вопрос о связном, сказал, не спуская с Перхурова испытующих глаз: — Между прочим, здесь появилась одна наша общая знакомая.

— Кто такая?

— Актриса Барановская, — с наигранным спокойствием ответил Савинков.

Перхуров привстал от неожиданности, вцепился руками в подлокотники кресла:

— Как она здесь очутилась?!

Словно бы испытывая терпение полковника, Савинков помедлил:

— Не знаю, как вам и ответить... Сюда ее послали чекисты, но она сразу призналась нам в этом и заявила, что на вербовку согласилась с единственной целью — опять оказаться среди своих. Чекисты каким-то образом разнюхали, что мы договорились встретиться здесь, в Казани, и решили с помощью Барановской следить за нами, — объяснил Савинков.

Но сомнения Перхурова не рассеялись:

— А может, и признаться в перевербовке ей было поручено большевиками?

— Барановская выдала нам чекистскую явку в Казани. Вряд ли такое задание ей могли поручить большевики. Я сам допрашивал хозяина явочной квартиры — правоверный коммунист, слова не сказал. Пришлось расстрелять.

Перхурова эти доводы не убедили:

— Доверять Барановской все равно больше нельзя! — убежденно произнес он. — Продала раз, продаст другой.

Савинков посмотрел на него с интересом, склонив голову набок:

— Предлагаете ликвидировать?

— Ничего я не предлагаю, решайте сами, — отвел глаза полковник. — В Ярославле она работала хорошо, грех обижаться, а что представляет из себя теперь — не знаю. — И он залпом выпил свою рюмку коньяку.

— Я могу устроить вам встречу, — с фальшивой невозмутимостью сказал Савинков.

— Нет уж, избавьте, — резко возразил Перхуров и вернулся к разговору о связном: — Мне думается, с засылкой его в Ярославль надо несколько повременить. Переждать, когда у большевиков горячка кончится, первое время они будут хватать и правых, и виноватых.

Савинков напустил на себя деловую озабоченность, отставил рюмку:

— Согласен с вами. Тем более что в Ярославль надо явиться не с пустыми руками. Восьмого сентября в Уфе состоится государственное совещание с целью образования единого правительства и единой армии. Я приглашен на него. Конечно, там будет сплошная говорильня в духе Керенского, никаких иллюзий я не питаю, но представится возможность встретиться с людьми из «Национального центра». В Ярославле им удалось спрятать от большевиков один весьма интересный для нас архив. Так что передавайте связному суреповские явки, я возьму его с собой в Уфу, там он получит пароль к руководителю ярославского «Центра».

Савинков рассказал, какой архив спрятан в Ярославле. От досады, что не знал об этом архиве раньше, полковник чуть зубами не заскрипел.

— Да, я слышал, вам удалось вывезти из Ярославля крупную сумму денег? — как бы между прочим поинтересовался Савинков.

— Слишком громко — крупная сумма, — проворчал Перхуров.

— Сколько?

— Два миллиона с небольшим.

— Я вот о чем подумал, Александр Петрович, не отдать ли эти деньги связному? В Ярославле они ему пригодятся.

— Все? — вырвалось у полковника.

Савинков промолчал, усмехнулся, наблюдая, как болезненно принял его предложение «главноначальствующий». А Перхуров с трудом сдерживал себя. Вспомнилось, как боялся за эти деньги, когда уходили из города на «Пчелке», как тащился ç ними по болоту, как не выпускал саквояж из рук до самой Казани, а потом отбивался от чехов. И теперь отдавай деньги связному? А вдруг он не доберется до Ярославля? И пропали миллионы, сохраненные с таким трудом?

Савинков угадал его сомнения и переживания:

— Эти деньги, Александр Петрович, пойдут на святое дело. А наш посланец — человек энергичный и нашему делу предан.

— Черт с ними, забирайте! Они у меня вот где, — ладонью резанул себя по шее полковник.

— Как быть с Барановской — ума не приложу, — перевел разговор Савинков, испугавшись, как бы Перхуров не передумал с деньгами.

— От нее сейчас мало проку.

— Жаль, красивая женщина.

«Ну, актер, — подумал Перхуров. — Давно решил покончить с ней, а советуется, чтобы у самого руки чистенькими остались». Но сказал о другом, барабаня костяшками пальцев по краю стола:

— Конечно, Комуч далеко не то правительство, во имя которого мы сражались, но все же, в силу обстоятельств, надо ему подчиниться.

— Для нас с вами все враги большевиков — наши друзья, — согласился Савинков. — Вы уже получили назначение?

— Да. Определен начальником боевой группы, действующей в районе озера Бакалы...

Таковы были обстоятельства, предшествующие многим событиям, в которых примет участие молодой чекист Тихон Вагин. Но прежде чем перейти к этим событиям — коротко о том, чем кончили Перхуров и Савинков. Их судьбы во многом до удивления схожи...

Расплата

«Приказываю самым срочным порядком закончить погрузку орудий, снарядов и угля и незамедлительно следовать в Нижний. Работа эта должна быть выполнена в самый кратчайший срок. Местный Совдеп и советские организации должны оказать полное содействие. Каждая минута промедления ложится тяжелой ответственностью и повлечет соответствующие меры по отношению к виновным. Телеграфируйте исполнение. Председатель Совнаркома Ленин».

Эту телеграмму в конце августа восемнадцатого года получил командир отряда миноносцев, следовавшего из Кронштадта, через Мариинскую водную систему и Рыбинск, к Нижнему Новгороду, чтобы вместе с Волжской военной флотилией не допустить продвижения белых из Казани вверх по Волге.

Копия телеграммы была вручена председателю Рыбинского Совдепа, и в тот же день, пополнив запасы угля и погрузив орудия и снаряды, отряд миноносцев продолжил путь к Нижнему.

Девятого сентября отряд кораблей Волжской флотилии подошел к Казани, на пристани бывшего пароходства «Самолет» высадился десант и, захватив у белочехов артиллерийские орудия, начал обстрел города. Среди «доблестных» защитников Казани началась паника. Перхурову чудом удалось вырваться из окружения, пробраться в Уфу.

Савинкова здесь уже не было. Бывший руководитель «Союза защиты Родины и свободы» понял: надо бежать. «Социалист» становится доверенным лицом монархиста Колчака и уезжает за границу выпрашивать у союзников вооружение, убеждать их не прекращать войны с Советами.

Ярым сторонником «верховного правителя» становится и Перхуров, за заслуги в борьбе с большевиками его производят в генерал-майоры.

С новым званием — новое назначение: Перхуров — начальник партизанских отрядов Третьей колчаковской армии. Впрочем, командовать ему пришлось только одним отрядом — под ударами Красной армии воинство Колчака бежит. Бежит и Перхуров.

В марте двадцатого года севернее Байкала поредевший отряд новоявленного генерал-майора окружили красные партизаны, предложили офицерам сдаться без боя. Перхуров колебался: ему, потомственному дворянину, выпускиику Генеральной академии, наконец, генерал-майору, — поднять руки перед мужичьем с охотничьими дробовиками?

Колебания кончились, как только красный парламентер, бородатый сибиряк с умными, насмешливыми глазами, показал ему газету с постановлением Советской власти об отмене смертной казни в связи с разгромом Юденича, Колчака и Деникина.

— Сдавайся, господин офицер, подобру-поздорову, пока советская власть милует. Да больше не греши, а то ведь и казнит, — посоветовал мужик.

Перхуров приказал отряду сдать оружие, но. совет парламентера пропустил мимо ушей...

В Иркутском лагере для военнопленных он узнает о нападении белопанской Польши, о воззвании советской власти к офицерам помочь в борьбе с польской шляхтой. Перед Перхуровым замаячила надежда сбежать за границу. Он пишет заявление с просьбой направить его на фронт, но энтузиазм бывшего генерал-майора настораживает, ему отказызают.

А в это время за тысячи верст от Иркутска, в Варшаве, на французские, английские, польские деньги Савинков собирает так называемую «Русскую народную армию».

Но война закончилась не так, как мечталось Савинкову, — Красная Армия чуть было не взяла Варшаву. Пришлось заняться работой хоть и хорошо оплачиваемой, но грязной — создавать на территории своей бывшей родины шпионскую сеть, полученные сведения сбывать польской разведке. Подсобным органом ее становится созданный Савинковым «Народный союз защиты Родины и свободы», банды которого пересекают польскую границу, убивают, вешают, травят ядом, сжигают живьем коммунистов и сочувствующих, грабят советские банки, спускают под откос поезда, угоняют скот, освобождают из тюрем уголовников.

Если бы бывшему начальнику штаба «Союз защиты Родины и свободы» Перхурову удалось вырваться из России, то он нашел бы в новой савинковской организации достойное применение своему опыту.

Но Перхуров не теряет надежды — его час еще придет.

В конце двадцатого года, скрыв свое участие в ярославском мятеже, он проходит фильтрационную комиссию и направляется в Екатеринбург, в распоряжение Приуральского военного округа.

Вспыхнул кронштадтский мятеж, который оживил все контрреволюционное подполье. В Екатеринбурге нашлись люди, которые знали о роли Перхурова в ярославском мятеже, предложили ему, с его опытом, возглавить восстание в губернии. Перхуров соглашается не раздумывая, налаживает связи с офицерскими группами, с бандами белозеленых, все подготавливает для бегства в Колчедан, со взятия которого должно начаться восстание. И тут чекисты Екатеринбурга, давно приглядывавшиеся к военспецу, арестовывают его вместе с сообщниками. Становится известным участие Перхурова в ярославском мятеже, под конвоем его отправляют в Москву, потом в Ярославль, куда выехали члены Верховного Военно-революционного трибунала.

Судебный процесс по делу Перхурова наметили проводить в здании бывшего Интимного театра, в котором до мятежа была штаб-квартира заговорщиков, здесь принявших решение о начале мятежа. Но желающих присутствовать на суде оказалось так много, что слушание дела Перхурова перенесли в Волковский театр, где разыгралась последняя сцена мятежа, когда немецкий лейтенант Балк пытался спасти от справедливого возмездия сдавшихся ему офицеров перхуровского штаба. Теперь здесь должна была решиться судьба самого «главноначальствующего».

Доверимся памяти и впечатлениям очевидцев...

Черная тюремная машина входит в толпу у театра, словно поршень в масло, из нее выводят Перхурова. Он снимает фуражку, набожно крестится на главки Казанского монастыря и на прямых, негнущихся ногах идет к подъезду. Некоторое время толпа молча смотрит на него. И, словно булыжники, на полковника обрушиваются крики:

— Иуда!

— Убить, как собаку!

— Чего зря по судам таскать?!

Толпа дрогнула, загудела, перегородила проход к подъезду. Конвоиры с винтовками сгрудились вокруг Перхурова, чтобы предотвратить самосуд. Начальник конвоя обращается к толпе:

— Граждане! Успокойтесь! Всему свое время!

Это спасло Перхурова.

На сцене театра — члены Ревтрибунала, обвинитель, защитник. На скамье подсудимых, под охраной, — Перхуров. На нем галифе, короткая офицерская куртка, отчего длинные руки полковника кажутся еще длиннее. Черные волосы мысом нависают над низким, упрямым лбом. Лицо смуглое, почти темное, с резко выдающимся носом. Небольшая черная борода и усы, неискренние, лихорадочно блестящие глаза. Таким в день начала суда предстал Перхуров перед очевидцами...

Зачитывается обвинительный акт. После пятиминутного перерыва опрашивается подсудимый. Перхуров отвечает четко и даже с бравадрй. Православный. Сорок шесть лет. Потомственный дворянин Тверской губернии. Учился в Московском кадетском корпусе, затем в Александровском военном училище. Выпускник Академии Генерального штаба. Германскую войну начал капитаном, закончил полковником. После Февральской революции ни в каких выборных органах не состоял, с политическими партиями связей не имел. Служил в артиллерийском дивизионе Двенадцатой армии. После Октябрьской революции некоторое время — руководитель военной школы...

Голос Перхурова тускнеет, о ярославском мятеже, бегстве в Казань, службе у Колчака, пленении и вторичном аресте рассказывает без энтузиазма, обвинителю приходится вытягивать из него каждое слово:

— Признаете ли вы, что боролись с советской властью?

— Я за Учредительное собрание, которое выберет ту власть, которую захочет большинство, — пытается Перхуров уйти от ответа, хотя вопрос предельно ясен.

— Каким путем вы думали провести свою политическую программу?

— Путем вооруженной борьбы, — мнется полковник.

— Борьбы с кем?

— С советской властью.

— Значит, вы признаете, что боролись с советской властью?

— Если бы Учредительное собрание избрало формою правления Советскую власть, мы бы с ним согласились. Но сначала выборы, свободные выборы в Учредительное собрание.

— Свергнув советскую власть в Ярославле, вы арестовали всех городских большевиков, — напоминает обвинитель.

— Для созыва Учредительного собрания необходимо временное отстранение большевиков.

Обвинитель уточняет:

— Временное отстранение — это физическое истребление коммунистов?

— За время мятежа я не подписал ни одного смертного приговора! — вскидывается полковник.

— Вашими офицерами были расстреляны большевика Закгейм, Зелинченко, Нахимсон.

— Это случилось при аресте, — невразумительно отвечает Перхуров. — Как погиб Нахимсон, я вообще не знаю, не слышал...

— За каждый артиллерийский выстрел вы обещали казнить десять коммунистов.

— Под огнем вашей артиллерии гибло мирное население, я хотел остановить это. Свою угрозу я не осуществил.

— А баржа смерти? Разве это не способ истребления?

Перхуров молчит.

— Почему вы не прекратили дальнейшего, уже бессмысленного сопротивления? Почему продолжали подвергать город страшному разрушению, а жителей обрекали на гибель?

— Я боялся, что красные учинят кровавую расправу над повстанцами.

— А сами бежали из города? Своим побегом вы совершили в отношении гарнизона бесчестный, постыдный, преступный акт.

— Мою вылазку охарактеризовал как прорыв Борис Савинков, а не сам я.

Председатель суда Ульрих пытается еще раз выяснить политические убеждения подсудимого. Перхуров неуверенно перечисляет: Учредительное собрание... Земля народу и свободный народ... Независимая армия на основе военной дисциплины...

— Царской, палочной дисциплины? — спрашивает обвинитель. — Сохранился приказ за вашей подписью о введении воинского устава. С небольшими изменениями он — копия царского.

— Я считал необходимым создать такую армию, которая была бы построена на дисциплине, выработанной веками. Чин и чинопочитание имеют большое воспитательное значение для солдат.

— За какое же правление вы теперь? — обращается к Перхурову председатель суда.

— До Февральской революции я считал себя убежденным монархистом.

— А теперь?

— Если бы на пост монарха нашелся новый Петр Великий...

— Разве генерал Алексеев не подходит на царский престол?

— Нет!

— Колчак?

— Нет!

— А Николай Николаевич Романов?

— Нет!

— Может, Савинков?

— Боже сохрани. Никогда! — брезгливо морщится Перхуров.

— И ваши монархические убеждения не поколебала даже распутинская грязь?

— Конечно, Григории Распутин вызывал некоторое неудовольствие, но это не касалось царского дома, — неуверенно произносит Перхуров. — Впрочем, покойный государь действительно был слабоват умом.

— Кроме монархистов, кто еще состоял в «Союзе защиты Родины и свободы»?

— Кадеты. Эсеры. Группа плехановцев, которых вы называете меньшевиками. Наконец, савинковцы. Эсеры много говорят и мало делают, мешают и правым и левым. Меньшевики тоже не лучше. На выборах в Учредительное собрание я голосовал за кадетов.

— Как ваш «Союз» относился к крестьянству?

— Имелась специальная агентура для выявления недовольства, на которое мы в будущем рассчитывали.

— Были основания?

— Да! Несколько резолюций крестьянских сходок! — оживляется Перхуров.

— Где именно? Сколько?

— Этого я не знаю, — сникает полковник.

— А рабочие были в вашей организации?

— Не помню...

«Не знаю», «не помню», — все чаще отвечает Перхуров, понимая, что честные ответы не в его пользу.

Суд переходит к событиям в Екатеринбурге. Не отрицая, что заговор существовал, Перхуров пытается доказать, что он отговаривал его участников от выступления, от «бессмысленного кровопролития». Обвинитель напомнил ему:

— Вас арестовали, когда вы собирались бежать в Колчедан. Чем вы объясните попытку к бегству?

— После кронштадтского мятежа в газетах часто упоминали Ярославль, мою фамилию. Одно время на стенах Екатеринбурга даже появились плакаты: «Кто разрушил Ярославль? — Полковник Перхуров». Меня часто спрашивали, не родственник ли я тому Перхурову. Все это очень нервировало, я испугался нового ареста. Кроме того, у меня было невыносимое материальное положение — за работу в штабе я получал всего девять фунтов муки на две подели.

— Поэтому вы и решили бежать именно в Колчедан, где намечался мятеж?

— Это совпадение...

По просьбе обвинителя оглашаются показания участников заговора в Екатеринбурге:

— «Полковник Перхуров с радостью согласился взять на себя руководство восстанием... Послал к местному архиерею за благословением и церковным золотом, обещая оградить монастыри от расхищения их большевиками. Но архиерей сказал, что он в это дело вмешиваться не будет...»

И в Ярославле Перхуров начал с того, что испросил благословение митрополита Агафангела. Прием испытанный, в этом — весь Перхуров: набожно перекреститься, прежде чем убить.

Последнее слово полковник зачитывает по бумаге, она предательски дрожит в руке:

— «...Единственная власть, которая может вывести Россию из тяжелого положения в более короткий срок, — советская. Людей, желающих работать на пользу родины под руководством советской власти, найдется больше, чем смотрящих на дело с узкой точки зрения какой бы то ни было партии. И только объединение советской властью в своих руках таких людей и правильное использование их сил и способностей может привести к скорейшему достижению желанной для всех цели — спокойного и благополучного существования России и всех живущих в ней...»

Желание вывернуться любой ценой, даже лестью в адрес своих врагов, — в каждом слове Перхурова. Обвинитель четко и точно комментирует речь подсудимого:

— ...Его «вылазка» ясно показала, что у него отсутствует даже кастовая военная честь и личная храбрость. Политической экономии он учился у мешочников и спекулянтов, называя эту публику «страдающим народом». Хитрость заменяет ему ум, а коварство — храбрость. Сколько еще таких Перхуровых «любят» родину так же, как он. Сколько еще в России таких иуд, которые в любой момент за тридцать сребреников рады продать родину...

Защита просит приобщить к делу воззвание к бывшим офицерам помочь в борьбе с польской шляхтой, за что обещалось полное прощение прежних преступлений, предлагает обратиться в Иркутский лагерь, действительно ли Перхуров изъявлял желание выступить на борьбу с белопанской Польшей.

Обвинитель возражает — неопровержимо доказано, что после войны с Польшей полковник участвовал в новом заговоре против советской власти.

Ревтрибунал принимает его возражения и удаляется на совещание. Зал театра набит битком, но тишина такая, что слышно, как за толстенными стенами его проскрежетал трамвай.

Появляется комендант судебной сессии:

— Встать! Суд идет!

Стук кресел, шум — и опять томительная, натянутая тишина.

Председатель суда Ульрих оглашает текст приговора:

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики... полковник Перхуров признается виновным по всем пунктам обвинения и приговаривается к высшей мере наказания — расстрелу...

Перхуров едва заметно вздрагивает, но держится по-военному прямо, на темном лице стынет кривая усмешка. Из зала несутся крики:

— Заслужил!

— Правильно!

Сочувствующих полковнику нет. А через три дня в губернской газете было напечатано короткое сообщение, которым закончилось дело Перхурова:

«Приговор, высшая мера наказания — расстрел, над полковником Перхуровым, организатором и руководителем Ярославского белогвардейского восстания, приведен в исполнение в 1 час ночи с 21 на 22 июля сего года».

В это же самое время в Москве шел судебный процесс над правыми эсерами. Так судьба монархиста Перхурова еще раз уродливо переплелась с фальшивыми «социалистами».

«Нам нужно хорошо знать, тщательно изучать наших непримиримых врагов, чтобы возможно реже попадаться впросак», — говорил на суде обвинитель Перхурова.

Как же сложилась дальнейшая судьба бывшего «социалиста» Савинкова?..

Из Польши он вынужден бежать во Францию — Советское правительство в ультимативной форме потребовало у поляков изгнания бандитов из «Народного союза защиты Родины и свободы». Савинков терпит одно поражение за другим, рушатся последние надежды. И тут его агенты привозят из Москвы известие, что там действует сильная контрреволюционная организация ЛД — либеральные демократы. Савинков посылает своего проверяющего — тот возвращается горячим сторонником установления связи с ЛД, уговаривает Савинкова возглавить ее.

В Париж к нему приезжает представитель организации Мухин, который рассказывает о разногласиях в ЛД между «активистами» и «накопнетамн», трезво смотрит на перспективы борьбы с Советами. Савинков решает сделать последнюю проверку — направляет в Россию своего ближайшего помощника полковника Павловского. Через некоторое время получает от него письмо — организация существует, Савинкову необходимо быть в Москве. Рассеиваются последние сомнения. В августе 1924 года Савинков переходит польскую границу, добирается до Минска — и здесь на «конспиративной» квартире его спокойно и буднично арестовывают чекисты.

Нетрудно представить состояние Савинкова, когда он узнал, как выманили его из-за границы. Оказалось, что ЛД — выдумка чекистов, Павловский писал свои письма из России под их диктовку, а Мухин, представитель «либеральных демократов», — старший оперативный сотрудник контрразведывательного отдела ОГПУ.

В тринадцати пунктах обвинительного заключения по делу Савинкова был прослежен путь предателя и антисоветчика — от комиссара Временного правительства до просителя в приемных «демократа» Черчилля и фашиста Муссолини.

На вопросы о подготовке мятежей в Ярославле и Рыбинске он отвечал неохотно. Не вдаваясь в подробности, которые были не в его пользу, так говорил о задуманном контрреволюцией:

— План был таков: занять Верхнюю Волгу для движения на Москву, а французский десант поддержит восставших. Но французы нас обманули, десант в Архангельске не был высажен. Восстание утратило смысл...

Обида на союзников, вовремя не поддержавших восстание, то и дело прорывалась в словах Савинкова:

— Чаша унижений была выпита до дна. Приходилось кланяться за каждую пару сапог, за каждый пулемет. Я буду счастлив, если когда-нибудь вам удастся предъявить нм счет. Пускай за все заплатят!

Председатель суда Ульрих — он же вел дело Перхурова — спросил Савинкова:

— Из каких соображений англичане и французы давали белогвардейским армиям сапоги, патроны, пулеметы?

Савинков старается ответить объективно:

— Русские подерутся между собой. Тем лучше. Чем меньше русских останется, тем слабее будет Россия и обойтись без нас будет не в состоянии. Вот тогда мы придем и разберемся.

В защиту собственной деятельности он приводит такие же нелепые и неуклюжие доводы, как Перхуров:

— Мы стояли на точке зрения, что наше дело — расчистить путь народу, но не навязывать ему своей власти. Мы стояли за то, чтобы власть была осуществлена, если хотите, своего рода диктатурой.

— Диктатурой кого? — уточняет председатель суда.

— Это не было указано, — хитрит Савинков.

Понимая, что подобные ответы звучат неубедительно, все свое красноречие он употребил на заключительное слово, пытаясь снять с себя часть вины и переложить ее на обстоятельства. Перхуров делал это по-солдафонски неуклюже, позер Савинков, поднаторевший в словесной эквилибристике, действовал тоньше и расчетливей:

— Граждане судьи! Я знаю ваш приговор заранее. Я жизнью не дорожу и смерти не боюсь. Я глубоко сознавал и глубоко сознаю огромную меру моей невольной вины перед русским народом, перед крестьянами и рабочими. Я сказал «невольной» вины, потому что вольной вины за мной нет. Я безоговорочно признаю советскую власть и каждому русскому человеку, который любит свою родину, я, прошедший всю эту кровавую и тяжкую борьбу с вами, я, отрицавший вас, как никто, говорю ему: если ты любишь свой народ, то преклонись перед рабочей и крестьянской властью и признай ее без оговорок...

Трудно сказать, насколько искренними были эти слова, но их тоже приняли во внимание, и приговор суда — расстрел — был заменен десятилетним заключением.

Через восемь месяцев после вынесения приговора Савинков написал Дзержинскому письмо:

«...Если вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть самую подчиненную. Может быть, и я пригожусь. Ведь когда-то и я был подпольщиком и боролся за революцию. Если же вы мне не верите, то скажите мне это, прошу Вас, прямо и ясно, чтобы я в точности знал свое положение».

Работник ОГПУ, которому Савинков передал письмо, пообещал:

— Я передам его по назначению... Только вряд ли это поможет.

— Думаете, бесполезно?

— Я удивляюсь, почему вас не расстреляли.

— За мое заточение вы будете отвечать перед историей! — злобно выговорил Савинков.

Чекист промолчал, усмехнулся. Высокомерие и позерство Савинкова сначала удивляло его, теперь стало просто надоедать. Позвонил, чтобы за ним пришел конвой и препроводил его в камеру.

В комнате было душно. Савинков остановился возле открытого окна, выходящего на мощенный булыжником внутренний двор тюрьмы. С пятого этажа двор был не виден — только крыши и теплое майское небо.

Савинков подумал: стоит вскочить на подоконник, шагнуть... Невольно отступил от окна, представив, что будет дальше. Услышал, как по лестнице, гремя подкованными сапогами, поднимается конвой, который уведет его в камеру с зарешеченным окном. И, не в силах справиться с собой, сделал то, что сначала представил мысленно...

От прыжка до смерти у Савинкова было три-четыре секунды. Что можно вспомнить за этот краткий срок? Может, только одна мысль и успела промелькнуть у него, что с самого начала своей борьбы с советской властью он летел вниз головой на камень, который ему не пробить.

«Правда в том, что не большевики, а русский народ выбросил нас за границу, что мы боролись не против большевиков, а против народа», — написал он за несколько дней до смерти своим бывшим сподвижникам, объявившим его предателем. Прозрение, если это было оно, пришло слишком поздно — наступило время расплаты...

Часть вторая

Губчека

Когда начальник иногороднего отдела спросил, каким личным оружием Тихон владеет лучше, тот ответил не задумываясь — наганом.

Полюбился он ему давно, еще в Заволжском красногвардейском отряде, которым командовал старый рабочий Иван Резов. С наганом ходил на маевки в Сосновом бору, после революции с ним разгонял милицию Временного правительства, отстреливался от монархистов.

После мятежа, когда работал в Коллегии по борьбе с контрреволюцией, с наганом шел на банду Толканова, арестовывал офицеров-перхуровцев в Росове, патрулировал по ночам улицы Заволжья.

Надеялся Тихон и в губчека получить это надежное, испытанное оружие. Однако Лобов, открыв сейф, положил на стол автоматический девятизарядный пистолет системы Маузер с гравировкой и перламутровой инкрустацией на рукояти.

— Узнаешь? — кивнул он на пистолет. — У начальника перхуровской контрразведки в Волжском монастыре взял. Еще тогда решил: будешь работать в чека — отдам тебе.

Тихон неуверенно взял пистолет. Плоский и гладкий, он удобно лежал в ладони, но покоробило, что принадлежал пистолет Сурепову.

— Может, мне лучше наган?

— Наган — оружие хорошее, но это посерьезней будет. Бери, пока я добрый, не пожалеешь.

Но Тихон по-прежнему смотрел на пистолет с сомнением.

— Сурепов из него наших людей стрелял, а вы его мне...

— Вон ты о чем, — протянул Лобов. — Служил контрреволюции — пусть теперь революции послужит. Последний раз спрашиваю — берешь или нет?

— Ладно. Может, за убитых Суреповым расквитаюсь.

— Вот это другой разговор, это по-мужски. Устройство знаешь?

— Сурепов рассказать не успел, — буркнул Тихон.

— Ну, тогда смотри...

Разобрав и собрав пистолет, Лобов показал, как его заряжают и разряжают, потом отпустил Тихона потренироваться наедине. А через час опять вызвал к себе и устроил настоящий экзамен:

— Сколько пружин в пистолете?

— Восемь: боевая, возвратная, двойная, спусковая, запорная...

— Хватит. Деталей сколько?

— Тридцать одна: ствол, кожух-затвор, магазин, рама, ударник, целик, отражатель...

Лобов перебил парня:

— Учиться бы тебе с такой памятью в Демидовском лицее.

— Сгорел лицей в мятеж. Да и не до учебы сейчас.

— Сгорел — новый построим. — Лобов вынул карманные часы фирмы «Лонжин», щелкнул крышкой: — Теперь разбери и собери, я время засеку.

Справился Тихон и с этой задачей. Достав из сейфа коробку с патронами, Лобов повел его в подвал — здесь чекисты устроили небольшой тир. От сырых, позеленевших стен тянуло холодом, выстрелы в узком и низком коридоре раздавались оглушительно, словно в металлической трубе.

Первый магазин выпустил Лобов — все пули попали в центр мишени.

— Ну, мне так не суметь, — завистливо сказал Тихон.

— Не научишься — тебя изрешетят. Враги у нас с тобой опытные, на живых мишенях обученные.

Лобов оставил коробку с патронами и ушел.

Первые пули почти все легли ниже мишени. Тихон зарядил еще магазин. Теперь пули ложились выше, но увеличился разброс. Из подвала поднялся, продрогнув до костей, когда фанерная мишень с черным кругом стала двоиться в глазах.

Вечером Лобов отвел его в Никольские казармы, где разместился чекистский отряд внутренней охраны ВОХР, устроил на ночлег. А утром их вызвал к себе Лагутин.

В кабинете председателя губчека голо, неуютно. На огромном письменном столе с зеленым сукном сиротливо стоит чернильница-непроливашка и блюдце с окурками, в углу квадратной комнаты — несокрушимый мюллеровский сейф, на нем фуражка со звездочкой.

За окном, выходящим во двор, дырявые крыши сараев, побитые шрапнелью кирпичные особняки, колокольня со сквозными проемами. На стене над столом от руки написанное объявление: «Рукопожатия отменяются», — в городе свирепствовал сыпной тиф. Однако «взаимное перенесение заразы», как писали в местной газете, продолжалось.

Вид у Лагутина озабоченный, широкоскулое лицо желтое от недосыпания. Когда, здороваясь, выходил из-за стола, сильно прихрамывал. Спросил начальника иногороднего отдела, не передумал ли он выпустить поручика Перова на свободу.

— Нет, не передумал, — твердо ответил Лобов. — А что случилось? — почувствовал он в вопросе какую-то недоговоренность.

— Казанские чекисты нашли протоколы показаний Барановской в штабе чехословацкой контрразведки. Она на нервом же допросе рассказала о задании, которое ей дали здесь.

— Я был против вербовки Барановской.

— Почему же сейчас настаиваешь на подобной операции?

— Перов — честный человек, просто запутался.

— Гражданская война — это классовая борьба, а поручик — представитель враждебного класса, это надо учитывать в первую очередь! За случай с Барановской я с себя ответственности не снимаю, хотя инициатива была и не моя, а московских товарищей. И не хочу повторять эту же ошибку с Перовым.

— Барановская арестована? — спросил Лобов.

— После освобождения Казани ее нашли на улице убитой, кто убил — до сих пор не выяснили. Возможно, случайная смерть, а может, и нет. В Казани актриса выдала контрразведке агента ВЧК. Точно так же мы подвергаем риску того, кто будет на связи с поручиком. — При этих словах Лагутин выразительно посмотрел на Тихона. — Короче, я хочу сам поговорить с ним...

Перов изменился: весь был какой-то квелый, сонный, взгляд потухший, тоскливый, руки за спиной.

Лагутин поморщился, внешний вид офицера ему не понравился.

— Мне передали, вы согласились сотрудничать с нами. Почему вы пошли на это?

Поручик поднял голову, усмехнулся:

— С кем имею честь разговаривать?

— С председателем губчека. Такой собеседник вас устраивает?

— Вполне! Я хочу жить — такой ответ вас удовлетворяет?

— Не совсем. Судя по вашему послужному списку, которым мы теперь располагаем, на фронте вы за жизнь не цеплялись, в атаки шли в первых рядах.

— Одно дело погибнуть от германца, иное — от русского мужика... Есть у меня и другие соображения, но они вряд ли убедят вас сейчас, когда я под арестом.

— Было бы интересно их выслушать все-таки.

Перов ответил резко, прямо глядя в лицо председателя губчека:

— Я не сторонник ваших идей, но понял, что бороться с большевиками — это идти против здравого смысла... Я не хочу быть врагом России, русского народа. Вот вкратце и все мои соображения...

Поручик оказался с гонором и чем-то начинал Лагутину нравиться. Попросил повторить, какое задание дал ему Перхуров.

— Он назвал мне три явки, где я мог бы обосноваться в случае поражения мятежа. Потом устроиться на работу в какое-нибудь учреждение и ждать связного. Других заданий мне не давали.

— А как бы связной узнал, в какой из трех квартир вы устроились?

Перов пожал плечами.

— Перечислите явки.

— Деревня Росово, дом Валова. Семеновский спуск, дом четыре, квартира восемь. И последняя — улица Духовская, сорок.

— Пароль везде один и тот же?

— Да. «Случайно не у вас остановился Синицын из Углича?» Отзыв: «Синицын у нас, проходите».

— И все-таки я вас не понимаю, поручик. Перхуров, видя, что дело проиграно, бежит из города, а вы опять лезете на рожон. Чтобы на такое решиться, надо быть, простите, круглым идиотом или же ярым, убежденным врагом советской власти. На первого вы не похожи.

— Я офицер. Мне дали приказ, я должен был его выполнить хотя бы ценой собственной жизни.

— Это не вяжется с заявлением, что вы согласны сотрудничать с нами ради спасения жизни.

— Время для размышлений было. Ваши сомнения тоже разделяю — выпустите, а я сбегу...

Лагутин приказал увести поручика. Когда за ним и конвоиром закрылась дверь, хмуро посмотрел на Лобова. Тот понял, что хочет сказать предгубчека:

— Я бы не поверил Перову ни на грош, если бы он стал уверять нас в преданности советской власти. Сейчас он ведет себя так, как на его месте повел бы себя ошибавшийся, но честный человек: хотите — доверяйте, не хотите — ваша воля.

— И все равно — нет у меня полной уверенности в искренности Перова. Смерти не боится, а уверяет, что о своей шкуре заботится — вот где неувязка. А ты, Тихон, как думаешь?

Вопрос застал парня врасплох:

— Я не знаю... В конце концов можно самим проверить явки и дождаться связного. Если других людей нет — я согласен. Здесь, в центре, меня мало кто знает.

— А если связной знает Перова в лицо? — рассердился Лагутин. — Хорони тогда тебя с воинскими почестями?.. Навели справки, кто проживает в этих квартирах? — опять обратился он к начальнику иногороднего отдела.

— Остались две явки: генерала Валова уже арестовали. В доме на Духовской проживает зубной врач Флексер, в квартире на Семеновском спуске — служащий губпродкома Гусицын. По нашим сведениям, оба в мятеже не участвовали. До Февральской революции Флексер крутился среди меньшевиков, после бывал на собраниях кадетов. Гусицын приезжий, ни к каким партиям не тяготел, типичный обыватель.

— Где лучше устроиться Перову?

— У Флексера удобней, у него больше возможностей для конспиративной работы: три комнаты, кабинет, постоянные посетители. Но надо спешить — связной Перхурова может появиться со дня на день. Если он уже не здесь.

— Не исключено, — согласился Лагутин. — А как думаете поступить с Гусицыным?

— Можно поселить к нему Вагина. Под наблюдением, будут обе квартиры сразу.

— Тогда Тихона надо пристраивать куда-то на работу, — сказал Лагутин. — В губтоп или губздравотдел, например.

— А зачем? Пусть, как есть, работает в губчека. Думаю, в должности оперативного сотрудника он больше заинтересует заговорщиков.

— Но это же самое и насторожит их!

— В любом случае Тихону и поручику не избежать проверки. Если мы устроим Вагина на другую работу, то связной перво-наперво попытается выяснить, не чекист ли он.

В городе осталось хорошо законспирированное подполье. Кто знает, куда пролезли заговорщики? Может, они у нас под боком сидят, даже в губчека? Поэтому считаю, ни к чему огород городить. Зачем подвергать Вагина лишней проверке? А тут все естественно: Перов завербовал Тихона, устраивает его на квартиру, дает деньги. Чем проще, тем надежней. Если связной поверит поручику, то поверит и Вагину...

Лагутин задумался. Прихрамывая, прошелся по кабинету, постоял возле окна и повернулся к чекистам:

— Не забывайте — в городе, возможно, скрывается ротмистр Поляровский. Я не уверен, что, встретившись с Вагиным, он не узнает его. Прежде чем приступить к операции с поручиком, попытаемся обезвредить ротмистра. Андрей Николаевич, задержись, дело к тебе будет...

Ферт

Оставшись с Лобовым вдвоем, предгубчека спросил, помнит ли он бандита Сашку Ферта, которого красногвардейцы взяли в «Богдановском уюте», еще до мятежа.

— Как не помнить, мы его тогда, черта здоровенного, едва связали. А что с ним, ведь он в Коровниках сидел?

— Перед самым мятежом его перевели для допросов в милицейский комиссариат, беляки оттуда освободили. Некоторое время о нем не было ни слуху ни духу, и вот недавно он опять объявился в городе. Узнали мы об этом от его бывшей подруги Софьи Шутиковой. По старой памяти заглянул к ней, и не один — с каким-то человеком. Фамилию его Шутикова не знает, но Ферт хвастался, что гость — жандармский ротмистр, который освободил его из комиссариата.

— Думаете, Поляровский?

— Ферт мог и приврать насчет ротмистра, однако проверить надо.

— Почему же Шутикова выдала Ферта? Другую завел?

— Да нет. Видимо, после мятежа осторожней стала, поумнела. Последняя работа «Ферта» — ограбление ризницы Федоровской церкви. Вместе с этим неизвестным он заходил к Шутиковой, оставил чемодан со всякой церковной утварью.

— Там ждет засада?

— За чемоданом может прийти не сам Ферт, а кто-нибудь из его банды: самое ценное — изумрудные панагии, серебряные потиры, золотые кресты — они припрятали в другом месте. А где скрывается ротмистр, вероятно, знает только Ферт. Поэтому засада может лишь повредить, иначе бы я позвонил в уголовный розыск — и дело с концом: ограбления по их ведомству.

— Как же тогда выйти на ротмистра?

Лагутин открыл сейф, вынул серую, захватанную руками папку.

— Сохранилось дело Ферта. Ознакомься с ним, прочитай показания Шутиковой, поговори с ней еще раз — она сейчас на Всполье телеграфисткой работает.

Лобов вспомнил, как арестовали Ферта в июне восемнадцатого года. Тогда в «Богдановском уюте» красногвардейцы взяли сразу несколько бандитов — они бражничали за столом вместе с хозяином притона. В кровати у стены, с головой закутавшись стеганым одеялом, кто-то лежал. Лобову хозяин объяснил: «Хворый батя, вот-вот богу душу отдаст. Вы бы его попусту не беспокоили, гражданин начальник».

Лобов и хотел так сделать, но тут увидел под кроватью щегольские кожаные сапоги — остроносые, с узкими голенищами, до блеска начищенные. Вряд ли, подумал, больной старик носит такие. Подмигнул красногвардейцам, рывком сдернул одеяло, а под ним — здоровенный детина с двумя наганами в руках. Из левого выстрелил, но промазал, а правый револьвер Лобов успел выбить. Прошло уже полгода, но он хорошо помнил лицо Ферта — красивое, наглое.

Перелистывая дело, Лобов отметил особую тягу бандита к ограблению почтовых вагонов. Действовал Ферт всегда одинаково. Перед самым отправлением поезда, одетый в железнодорожную форму, вызывал из вагона почтового служащего и вскакивал на подножку. Следом за ним в вагон врывались его подручные и запирались изнутри. Все проделывали без выстрелов, без лишнего шума, и состав уходил со станции. Собрав в узлы ценности, бандиты спрыгивали с поезда, где их уже поджидали, с награбленным быстро уходили на лошадях.

Таким приемом Ферт опустошал почтовые вагоны в Ярославской, Костромской, Нижегородской губерниях. В воровском мире нажил себе непререкаемый авторитет, в среде обывателей — шумную славу. В трактирах и на базарах про Сашку Ферта рассказывали такое — у обывателя от страха и восторга дух захватывало. Царская полиция не раз арестовывала его, но, подкупив охрану, он убегал и опять грабил квартиры, магазины, почтовые вагоны.

Ознакомившись с делом, Лобов отправился на станцию Всполье. Шутиковой не было еще и тридцати, внешность броская, яркая — раскосые темные глаза, припухшие губы, брови сходятся к переносице резко, под углом.

В сумрачной тесной комнате, где стоял телеграфный аппарат, она была одна, работала, почти не глядя на клавиши. Показав чекистское удостоверение, Лобов не удержался от похвалы:

— Ловко у вас получается.

— За чемоданом никто не приходил, я бы сообщила. Или вы мне не доверяете? — неприветливо произнесла Шутикова.

— Мы вам верим, Софья Алексеевна, — поспешно успокоил ее Лобов. — Просто председатель губчека поручил это дело мне.

Шутикова не скрыла разочарования:

— Значит, я больше не увижу Михаила Ивановича?

— У него, кроме Ферта, других забот хватает, — улыбнулся чекист, попросил описать человека, которого привел к ней Ферт.

Шутикова откинулась на спинку стула, глядя поверх головы Лобова, стала вспоминать:

— Высокий, подтянутый, нос тонкий и прямой. Глаза... — Шутикова задумалась. — В мятеж я видела пьяных офицеров — они ходили по квартирам и искали большевиков. У них были вот такие же бешеные глаза.

— Не заметили у него чего-то особого в поведении? — допытывался Лобов, все еще сомневаясь, о Поляровском ли идет речь.

— Много курит, перекатывает папиросу во рту, прикуривает одну от другой.

— Как Ферт называл его?

— Ни имени, ни фамилии не упоминал. Сначала Сашка зашел один, проверить, нет ли кого у меня. Вот тогда и сказал, что приведет жандармского ротмистра. Ферт прихвастнуть любит, но посмотрела я, как он возле офицера увивается, и поверила — на этот раз не врет. В тот вечер я впервые видела его заискивающим. Мне даже показалось — он боится этого человека. Попросил меня, если офицер зайдет когда-нибудь, пустить переночевать, а он, Сашка, в долгу не останется. Только, думаю, моя квартира не понравилась этому ротмистру.

— Почему вы так решили? — заинтересовался чекист.

— Он обошел ее, заглянул даже в кладовку. Спросил, есть лн черный выход, проворчал, что и окна на одну сторону. Нет, вряд ли он воспользуется моей квартирой.

Лобов спросил, как был одет ротмистр.

— В солдатской шинели, в сапогах. На голове фуражка, из-под нее грива волос — видимо, давно не стригся.

— Они сразу ушли?

— Сашка попросил закуски, выпили бутылку водки. Ферт пить мастак, но этот офицер и ему фору даст — опрокинул в себя стакан и даже не поморщился.

— Вы сказали товарищу Лагутину, что вряд ли за чемоданом придет сам Ферт.

— Сашка пришел бы, но офицер буркнул: «На это шестерки есть».

Задав еще несколько вопросов, Лобов простился, вышел из комнаты. Как только закрыл дверь, за ней опять пулеметом застучал телеграфный аппарат.

Этот дробный стук, казалось, бил в барабанные перепонки даже на улице.

В губчека Лобов еще раз перелистал дело Ферта. Вспомнились стук клавиш телеграфного аппарата под быстрыми пальцами Шутиковой; начальник перхуровской контрразведки Сурепов, сидящий сейчас в Коровниках; скрывающийся где-то в городе его заместитель, ротмистр Поляровский, который, вероятно, и был тем таинственным гостем в солдатской шинели. И пришло решение...

— Делать засаду на квартире — пустой номер: поймаем рядового бандита, а офицер уйдет, — через полчаса докладывал Лобов председателю губчека. — Предлагаю такой план. Когда явятся за чемоданом, потребовать, чтобы пришел сам Ферт. Ему Шутикова расскажет, что передавала телеграмму в Москву об отправке туда начальника перхуровской контрразведки. Уверен: если офицер и Поляровский — одно лицо, то он обязательно попытается освободить Сурепова. И при этом использует богатый опыт Сашки Ферта в ограблении почтовых вагонов.

— А захочет ли Ферт ввязываться? — усомнился Лагутин. — Ему-то, уголовнику, какая польза от Сурепова? В налете на вагон надо и Ферта заинтересовать.

— Каким образом?

— В той же телеграмме упомянуть, например, о драгоценностях, якобы конфискованных у участников мятежа и которые губчека отправляет в Москву в одном вагоне с Суреповым. На такую наживку Ферт может клюнуть.

— Значит, Михаил Иванович, вы одобряете мой план?

— Иного способа взять ротмистра я не вижу. Если это Поляровский, надо спешить, пока не прибыл связной от Перхурова. Ротмистр может нам всю игру испортить, если узнает Вагина.

— Вряд ли он его запомнил — на баржу контрразведка почти триста человек отправила, — сказал Лобов. — А когда их в монастыре брали, Поляровский был пьян в стельку.

— Не исключено, что и запомнил, значит, и это надо предвидеть, — строго заметил Лагутин. — Память у него жандармская, цепкая. Попытаемся твой план осуществить...

Начало этого плана удалось. Когда к Шутиковой пришел человек за чемоданом, она потребовала Ферта. Он явился на другой же день. Как рассказывала потом телеграфистка, о Сурепове и драгоценностях выслушал с интересом, сразу заспешил и больше к ней не заходил. Чекистам ничего не оставалось, как продолжить задуманную операцию.

На станцию Всполье подали специальный вагон, в него под сильной охраной загрузили ящики с «драгоценностями». За пять минут до отхода поезда к железнодорожному пути подъехала машина губчека, в ней — Сурепов.

Конвоиры — Лобов и оперативный сотрудник Зубков — ввели его в вагон, где затаились Тихон, еще трое чекистов.

До отправления оставалось две минуты, но подозрительных на перроне не заметили.

Зубков вышел из вагона, встал в дверях тамбура. Бандитов не было, операция срывалась.

И тут Лобов тронул Тихона за плечо. Широко перешагивая рельсы, справа к поезду подходил высокий железнодорожник в фуражке набекрень, из-под нее выбивался белокурый чуб.

Это был Ферт.

— А вот и помощники, — стволом маузера показал Лобов на перрон слева.

Оттуда к вагону быстро шагали трое мужиков в люстриновых картузах с лаковыми козырьками, руки в карманах поддевок.

Когда Ферт под вагонами перелез к двери, к ней приблизились и мужики.

— Деревня! Куда прешься? — заорал на них Ферт. — Суются прямо под колеса, охломоны!

— Мы с билетами, нам на Кострому надобно, — как бы испуганно зачастил один из мужиков.

— Какая, к черту, Кострома? Это специальный состав на Москву! — ретиво сыпал словами Ферт, войдя в роль. — Хоть ты им объясни, товарищ, — обратился он к Зубкову, вплотную подойдя к подножке вагона и одной рукой уцепившись за поручень.

Чекист не успел ответить — паровоз дал короткий гудок, поезд тронулся.

Вскочив на подножку, Ферт втолкнул Зубкова в вагон. Следом вскочили остальные бандиты — и застыли на месте: пятеро чекистов спокойно, как в мишени, целились им в головы. И в спины, между лопаток, упирались стволы — это из соседнего вагона ворвались еще трое чекистов.

Банда попала в ловушку.

— Бросай оружие! — приказал Лобов, шагнул к Ферту.

Тот ошалело поводил голубыми глазами, все еще не веря в случившееся!

Три нагана упали на пол вагона, бандиты вскинули руки. Красивое и наглое лицо Ферта исказилось. Выхватив из кармана финку, он замахнулся на Лобова. Тихон, почти не целясь, нажал курок пистолета, и Ферт, покачнувшись, выронил финку, упал в ноги бандитам. Они испуганно отпрянули от него.

Их усадили рядом с Суреповым. Всю эту сцену он наблюдал равнодушно, даже бровью не повел. Отодвинувшись, презрительно сплюнул на пол.

Лобов и Тихон вынесли убитого в тамбур. И здесь, когда никто из чекистов не слышал, начальник иногороднего отдела сказал сердито:

— Зря ты его, финку бы я вышиб. А уж если стрелять, так в ноги или руки. Попал бы, вон как точно всадил.

Обиделся Тихон — человеку, может, жизнь спасли, а он недоволен. Однако обида эта сменилась злостью на самого себя: когда спросили бандитов, на каком километре должен был остановиться поезд — они этого не знали.

— Его спрашивайте, — кивнул один из них на тамбур, где лежал Ферт. — Ротмистр с ним договаривался, а наше дело маленькое, подневольное.

— Фамилия! Как фамилия этого ротмистра?! — подскочил к нему Лобов.

Бандит переглянулся с двумя другими и, получив их молчаливое согласие, сказал:

— Поляровский. Ротмистр Поляровский. Он ждет нас с лошадьми, а где — не знаем.

Услышав фамилию ротмистра, Сурепов вздрогнул, словно очнулся от сна, изменился в лице.

А Тихон чуть не застонал от досады: если бы Ферт остался жив, чекисты сегодня же смогли бы взять Поляровского.

На допросах выяснили, что после ограбления поезда и освобождения Сурепова ротмистр хотел увести банду в леса за Волгу, там громить комбеды, убивать большевиков и сочувствующих.

Один из бандитов вспомнил: при нем Поляровский говорил Ферту о встрече с человеком, который обещал банде деньги и оружие, спрятанное где-то возле Волжского монастыря.

Кто был этот человек, чекисты не узнали, но известие насторожило — не связной ли Перхурова появился в городе?

И председатель губчека принял решение начать операцию с поручиком Перовым.

Явки

На этот раз Тихон встретился с поручиком в кабинете начальника иногороднего отдела.

На Перове были китель и галифе, на плечи накинута старая офицерская шинель.

— Мне побриться? — потрогал он бородку, в которой уже пробивалась седина.

— По правде говоря, вы сейчас больше похожи на переодетого монаха, — пытливо оглядел поручика Лобов.

— Побреюсь, — решил тот. — Без бороды мне будет легче опять почувствовать себя офицером, хотя и бывшим.

— На Власьевской открылась парикмахерская Шульмана. Вот ваш бумажник, денег на первое время хватит. Фотографию я положил за обкладку, — догадался Лобов, что ищет поручик. — Туда, где вы хранили треугольник из визитной карточки. Почему вы его не уничтожили?

— Просто забыл, — мельком взглянув на фотографию молодой женщины в белом платье, Перов опять спрятал ее за обкладку.

— Если вы хоть в мелочи ошибетесь теперь, ваши бывшие соратники рассчитаются с вами так быстро, что мы ничем не сможем вам помочь.

— Это я понимаю, мне бы оружие какое.

Лобов вынул из сейфа офицерский наган-самовзвод, вслух прочитал выгравированный на рукояти текст:

— «Поручику Перову от генерала Брусилова за храбрость. Апрель 1916 года, Юго-Западный фронт»... Вы участвовали в Брусиловском прорыве?

Перов кивнул, не сводя глаз с револьвера.

— Почему же такую памятную вещь оставили у Грибовых на чердаке?

— Я слышал, по подозрению в контрреволюционной деятельности генерал Брусилов был арестован ВЧК.

— Считаете, чекисты ошиблись?

— Генерал Брусилов — истинный патриот России, России Суворова, Кутузова, Нахимова! — напряг голос поручик. — Если большевики вырвут из русской истории эти славные страницы, то проиграют — без уважения к прошлому нельзя создать будущее. Брусиловский прорыв — одна из таких страниц, он привел к разгрому австро-венгерской армии.

— Однако русским солдатам не забыть, что именно Брусилов на посту главнокомандующего подписал приказ о введении смертной казни на фронте.

— Он сделал это по настоянию Керенского, — с неохотой произнес Перов.

— Гибель революционно настроенных солдат и на его совести. А что касается вашего участия в Брусиловском прорыве, то этим можете гордиться, большевики ценят мужество. Берите свой револьвер, и пусть он служит русскому народу, а не его врагам.

— Спасибо, — только и вымолвил Перов.

Протянув портупею и дождавшись, когда офицер перепоясался, Лобов сказал:

— Вместе с Вагиным сегодня же посетите Флексера и Гусицына. Поинтересуйтесь осторожно, нет ли у них возможности устроить вас на службу. Не получится — что-нибудь сами придумаем. Вместе с наганом мы нашли документы, по которым вы приехали в Ярославль. — Лобов выложил бумаги на стол. — Мы их тщательно проверили, они вполне надежные: до октября семнадцатого служба в действующей армии, с марта восемнадцатого — помощник начальника штаба третьего Московского полка, потом освобождение по болезни... Зря вы, Матвей Сергеевич, за учителя себя выдавали — эта роль вам не удалась.

— Сразу после мятежа с офицерскими бумагами мне бы не избежать самой жесткой проверки.

— Это верно, но сейчас обстановка другая. К вашим документам мы добавили только один — пропуск на въезд в город, выданный Заволжской Коллегией по борьбе с контрреволюцией. Он косвенно подтверждает, что участия в мятеже вы якобы не принимали. Будем считать, вам удалось обмануть бдительность Тихона Вагина, который руководил этой Коллегией.

— Как мне представить Вагина?

— Как завербованного вами сотрудника губчека.

— Смело, — покосился поручик на Тихона...

Еще два часа сидели они за столом, уточняя детали, договариваясь о связи. На прощание Лобов наказал:

— Главное — осторожность, без согласования со мной ничего не предпринимать. Ваша основная задача — дождаться связного.

Над дверью парикмахерской Шульмана на Власьевской висела местами проржавевшая вывеска с нарисованным на ней мужчиной с усиками и пробором в зализанной прическе.

Тихон остался дожидаться поручика на улице.

— Доверяете? А если я дворами? — без улыбки спросил Перов.

— Бегите, от себя все равно не убежишь, — вроде бы равнодушно проговорил чекист.

— В моей ситуации эта пошлая фраза звучит весьма точно, — усмехнулся офицер, вошел в парикмахерскую.

«А вдруг и впрямь сбежит?» — не выходило у Тихона из головы, пока дожидался поручика.

Но через полчаса, побритый, пахнущий крепким одеколоном, Перов опять появился на улице.

В квартиру зубного врача на Духовской улице они постучались, когда уже стемнело. За дверью долго возились с замками, чуть приоткрыли ее на длину звякнувшей цепочки, в темном дверном проеме блеснуло пенсне.

— Игорь Павлодич Флексер? — убедился поручик.

— Ваш покорный слуга.

Офицер медленно, по словам, выговорил пароль:

— Случайно не у вас остановился Синицын из Углича?

Дверь тут же захлопнулась, из квартиры — ни звука.

Перов недоуменно переглянулся с Тихоном, хотел было постучать еще раз, уже поднял руку, но тут дверь открылась снова.

— Синицын у нас, проходите, — шепотом произнес Флексер, скинул цепочку.

Прихожая была тускло освещена керосиновой лампой, на полу — мягкая дорожка.

Зубной врач неслышно отошел в темный угол, поблескивал оттуда стеклышками пенсне.

— Почему не сразу впустили? — строго спросил Перов. — Разве я неправильно назвал пароль?

Флексер суетливо одернул жилетку, поправил пенсне на шнурке, спрятал короткие руки за спину.

— Извините — растерялся, вы явились слишком неожиданно. Кроме того, вас двое.

— Это свой, — небрежно сказал о Тихоне поручик. — Можно раздеться?

— Да-да, конечно. — Флексер бросился к нему с поспешностью лакея, рассчитывающего получить крупные чаевые.

Тихон с удивлением заметил, как в квартире врача преобразился Перов: лицо властное, движения точные, уверенные, потрепанная шинель скинута на руки Флексера с шиком. И голос командирский, жестковатый.

Хозяин проводил их в комнату, водрузил лампу посреди стола, накрытого скатертью с кистями.

Первым сел поручик, придвинул к себе мраморную пепельницу, закурил. Тихон пристроился на гнутом венском стуле возле массивного шкафа из красного дерева, на котором тикали часы с черным циферблатом, позолоченными стрелками и двумя бронзовыми музами по бокам.

Флексеру на вид было за пятьдесят. На круглом, упитанном лице выделялся большой нос, а глаза за стеклышками пенсне маленькие, невыразительные. Рот кривился в извиняющейся, вымученной улыбке, а руки не находили себе покоя: теребили пуговицы жилета, без нужды переставляли фарфоровые статуэтки на полках, поправляли накрахмаленные манжеты.

Чувствовалось — трусил. Остановился в простенке между занавешенных бархатными шторами окон, зябко поеживаясь, сложил руки на груди.

Шторы прикрывали и дверь, ведущую в соседнюю комнату. Перов спросил, есть ли еще кто-нибудь в квартире.

— Один, как перст один, — качнулся вперед Флексер. — Перед самым мятежом отправил жену с дочерью к теще в Кострому. Пока не вернулись. Хочу сам ехать за ними.

— В Костроме спокойней, пусть лучше там отсидятся, — многозначительно посоветовал поручик. — По этому паролю у вас никто не появлялся?

— Я думал, обо мне вообще забыли. После мятежа стольких арестовали.

— Вам повезло.

— Кто знает, что день грядущий нам готовит? — печально вздохнул Флексер. — В наше время от дому до Коровников — один шаг, а от тюрьмы до кладбища — еще ближе.

— Ни с кем из наших связи не поддерживаете?

— Боже упаси! — вскинул короткие руки Флексер, словно защищаясь от удара. — В контрразведке мне запретили это категорически, только благодаря этому и уцелел.

— Если вы не против, я остановлюсь у вас, — сказал Перов так, будто только что надумал это.

Флексер беспокойно зашарил по жилету руками, затеребил пуговицы:

— Удобно ли вам будет? У меня постоянно посетители, квартира в самом центре, большевики по улице так и снуют.

— Не волнуйтесь, Игорь Павлович, документы у меня надежные. А к удобствам не привык, на фронте, случалось, в одном окопе с солдатами вшей кормил. Ну а если найдется отдельная комната — и совсем хорошо.

— Комната найдется: как врача, меня не уплотнили.

— Значит, договорились, — поднялся Перов. — Сейчас мы уйдем, вернусь поздно.

— К вашему приходу я подготовлю комнату, — угодливо проговорил зубной врач, но вид у него был пришибленный.

На улице поручик с усмешкой сказал:

— Наконец-то высплюсь по-человечески, у своих.

Тихон уловил иронию, но промолчал, только спустя некоторое время, когда они вышли на Дворянскую улицу, спросил, как ему показался Флексер.

— Нормальный интеллигентный человек! Это в вашем представлении все контрреволюционеры выглядят громилами с окровавленными руками. А среди них есть и внимательные мужья, и любящие отцы, и истинные патриоты.

— Насчет мужей и отцов не спорю, а вот о патриотах помолчите, — обрезал Тихон. — Ваши братья-офицеры против собственного народа вместе с интервентами воюют.

Поручик поднял воротник шинели, прибавил шаг.

В лицо бил тугой ветер с холодным дождем, в окнах уцелевших домов мерцал тоскливый свет. Мрачно темнели развалины, в облачное небо упиралась пожарная каланча.

На Семеновской площади их остановил красноармейский патруль. Проверив документы, пожилой солдат с перевязанным горлом посоветовал:

— Поодиночке не ходите, товарищи. На улицах сволочь всякая постреливает.

— Вооруженные, отстреляемся, — ответил ему Тихон, засовывая чекистское удостоверение в карман.

— Это как получится, парень. Вчера на набережной наш патруль уложили ножами, без выстрелов. Записочку оставили, что скоро таким макаром всех красных прикончат.

— Всех — руки коротки, — сердито буркнул другой солдат, сутулый и худой, с острыми, выпирающими скулами.

Патруль пошел в сторону Ильинской площади, Тихон и поручик свернули к Волге.

Дом номер четыре по Семеновскому спуску — двухэтажный особняк с островерхой крышей, сбоку — каменные ворота с аркой. Восьмая квартира — на втором этаже, туда вела неосвещенная деревянная лестница со скрипучими ступенями. В подъезде пахло мышами, кошками и рыбьим жиром.

На этот раз пароль сработал без задержки. Гусицын тут же пропустил их в квартиру, долго жал руки, чуть не прослезился, в умилении сморщив желтушное узколобое лицо.

— Наконец-то свои! Одна красная сволочь кругом, не с кем душу отвести. В квартире напротив — и то большевик!

Тщедушный, с длинными руками и маленькой головой на тонкой шее, Гусицын тоже совсем не был похож на злодея-заговорщика — серый, перепуганный обыватель. Увидишь такого в толпе — и ничем не заденет он внимание. Однако первая же сказанная им фраза убедила Тихона — это враг, и враг закоренелый, обывательская внешность только личина.

Хозяин представил долгожданным гостям супругу — высокую плоскую женщину с бледным лицом, с которого не сходила гримаса брезгливости. Узнав, что Перов — бывший офицер, она изобразила подобие улыбки и очень расстроилась, что у них будет проживать не сам господин поручик.

Гостей усадили за стол, угостили чаем.

— Как вы думаете — скоро? — нетерпеливо спросил Перова хозяин и, казалось, прилип к нему взглядом.

— Что — скоро? — не понял тот.

— Скоро придут союзники? Скоро будут вешать большевиков? — еще больше побледнев от волнения, пояснила хозяйка.

Поручик нахмурился, сделав вид, что такие вопросы не задают.

Гусицын торопливо заговорил, словно боясь, что его остановят:

— В июле я с самого начала понял: Перхуров — калиф на час. А многие мои хорошие знакомые сейчас сидят на Нетече, в бывшем особняке фабриканта Сакина. Знаете, молодой человек, что там теперь? — спросил хозяин Тихона.

— Как не знать, я в этом доме работаю.

— В губчека?! — чуть не выронила чашку хозяйка квартиры, Гусицын втянул шею в плечи, сделал судорожное глотательное движение.

— Не пугай людей! — прикрикнул поручик на Тихона и повернулся к Гусицыной: — Он действительно, сударыня, работает в губчека, но так надо для нашего общего дела.

— Замечательно! — восхитилась хозяйка. — Но ради бога, не говорите об этом соседям, — попросила она Тихона и для пущей убедительности добавила: — Умоляю вас, молодой человек.

— Вам же будет спокойней с таким квартирантом, — удивился Перов.

Рыжие ниточки бровей «мадам» Гусицыной пружинисто вскинулись под самые букли, голос задрожал от возмущения:

— А что скажут наши знакомые? Как мы будем смотреть им в глаза, когда большевиков спихнут?

— Вряд ли работу Вагина в губчека удастся скрыть от ваших соседей, — сказал поручик. — Говорите, что поселили по уплотнению.

Спросил Гусицына, не сможет ли он его устроить на службу, показал документы. Хозяин перелистал их, одну бумагу — пропуск Заволжской Коллегии — посмотрел на свет, довольно почмокал губами.

— Попытаюсь что-нибудь сделать, но твердо не обещаю, — вернул он документы.

— О результатах ваших хлопот сообщите Вагину. Мне пора, — поднялся поручик. — Время позднее, а на улицах, я слышал, еще постреливают, и комендантский час скоро.

Ночью, на провисшей кровати, в клетушке с низким потолком, Тихон до подробностей вспомнил все, о чем говорилось у Флексора и Гусицыных. Как «личный представитель Перхурова», поручик вел себя безукоризненно, однако некоторые мелочи в его поведении настораживали. Только сейчас по-настоящему стали понятны сомнения Лагутина. Как-то поручик поведет себя дальше? Не передоверялся ли ему Лобов? Правильно ли вел себя Тихон?

Утром на лестничной площадке он встретился с высоким плечистым военным, выходившим из квартиры напротив. «Хорошо хоть свой человек рядом», — подумал Тихон, заметив на фуражке красную звездочку. Пропустил мужчину вперед. Тот молча кивнул, мельком посмотрел на него темными глазами из-под густых, сросшихся бровей.

Тихон рассказал об этой встрече Лобову.

— Мы навели справки о соседях. Это Дробыш, начальник мобилизационного отдела штаба военного округа. Человек проверенный.

— Гусицын только с виду божья коровка. Если заваруха начнется, столовым ножом будет полосовать большевиков, а жена помогать ему, — объяснил свою тревогу Тихон.

— Ну, теперь до этого дело не дойдет — город начеку. Меня беспокоит бегство Подяровского. Возможно, он знает эти явки.

— Если бы знал, давно появился бы.

— А может, устроился в другом месте и со стороны приглядывается? Таких явок у контрразведки, наверное, несколько.

Через три дня Гусицын сказал Тихону, чтобы поручик зашел в штаб военного округа и обратился в контрольный отдел к военспецу Рузаеву. И добавил, что сделать это надо немедленно, пока в отъезде начальник отдела Ляхов.

Так Перов стал работать в артиллерийском управлении штаба, а в губчека узнали еще об одном агенте суреповской контрразведки Рузаеве, до этого не внушавшем никаких подозрений...

Будни

Тихон пришел в губчека с твердым убеждением, что чекистская работа — ежедневная вооруженная борьба с врагами революции: перестрелки, погони, засады, облавы.

Однако вскоре он убедился: схватка с контрреволюцией куда сложнее.

Как-то Лагутин пригласил его на заседание Коллегии губчека вести протокол, зачитал письма рабочих валено-сапожного завода и маслозавода с просьбой привлечь к работе бывших хозяев. Видел Тихон, с каким неудовольствием выслушали эти письма некоторые члены Коллегии, запомнил, как возмущался фронтовик-окопник Ефим Зубков, с прибинтованной к шине и подвешенной на черной косынке левой рукой.

— Это как же получается, товарищи? — гневно оглядывал Зубков членов Коллегии. — Мы этих заводчиков за саботаж посадили, а теперь их выпускай?

Лагутин пытался урезонить его:

— Рабочие ручаются, теперь они саботажа не позволят, не семнадцатый год. А бывшие хозяева-специалисты им нужны, чтобы быстрее наладить производство.

— А без хозяев никак? — не унимался Зубков. — Рабочий человек дурней этих буржуев?

— Не дурней, а грамоты не хватает, различать надо. На заводах машины стоят, пустить некому. И товарищ Ленин говорит, что без руководства специалистов переход к социализму невозможен. Несознательный ты еще, Зубков.

— Ты меня, Михаил Иванович, несознательностью не попрекай. Я с товарищем Лениным с четырнадцатого года заодно, как на фронте в партию вступил.

— Фронтовик, а простых вещей понять не можешь, что красноармеец без валенок зимой много не навоюет. А заводу Бай-Бородина задание их сто тысяч пар изготовить. И без масла населению туго приходится. Вот и получается, что без бывших спецов нам пока не обойтись. Махорочная фабрика стоит — курильщикам беда и чекистам забота.

— Сам курящий, без табака на стенку лезу, — признался Зубков. — Но при чем здесь губчека?

— При том. На толкучке За одну восьмушку табака фунт хлеба выкладывай. Что это по-твоему?

— Грабеж средь бела дня. Спекуляция.

— Вот именно — спекуляция. А это уже прямая наша забота. Пацаны на рынке обычную писчую бумагу за известную сумкинскую продают, тоже к спекуляции приобщаются. И никакими облавами тут не возьмешь, пока у нас самого необходимого не будет. А ради этого, может, придется не одного буржуя на свободу выпустить, — ладонью хлопнул по письмам предгубчека.

— А он, буржуй, опять за саботаж, опять за диверсию?! — горячился Зубков, от возмущения смотрел на Лагутина как на врага.

— Тогда расстреляем. Но сначала попытаемся из него, из буржуя, полезного человека сделать.

Большинством голосов чекисты приняли решение освободить Бай-Бородина и маслозаводчика Шнеерсона, оба предприятия через месяц начали работать для нужд фронта и города.

После этого Коллегия еще не раз рассматривала заявления завкомов с просьбой освободить некоторых спецов от заключения, от принудительных работ на лесозаготовках. Как правило, губчека шла навстречу рабочим.

На этом же заседании чекисты решили отчислить в помощь фронту двухдневный заработок. Зубков предложил обязать членов партии сдать для Красной армии теплые вещи и обувь.

Кто-то из чекистов пошутил:

— Все еще не веришь, Ефим, что Бай-Бородин красноармейцам валенцы поставит?

— Буржуям не верил и не верю! — упрямо сказал Зубков. — А для Красной армии, надо будет, последние сапоги отдам...

«Руководствуясь чисто коммунистической совестью, тщательно смотреть за всеми пожертвованиями, дабы не было со стороны кого-либо увиливания от сдачи теплых вещей, а если таковые товарищи будут замечены, немедленно докладывать об этом партийному собранию ячейки», — записал Тихон в постановлении.

Когда принес его на подпись Лагутину, тот проговорил нерешительно:

— Наверное, коряво мы тут высказались. — И добавил твердо: — Но ничего, зато искренне, от всего сердца.

И править документ не стал.

Утром чекисты несли из дома кто шинель, кто гимнастерку, кто сапоги. У Тихона всех-то вещей — только что на себе. В отцовском фанерном чемодане нашел связанные матерью шерстяные перчатки и носки, их и принес. А Зубков, словно и впрямь в пику Бай-Бородину, притащил в губчека пару почти новых валенок, сам ходил в разбитых солдатских сапогах, в которых вернулся с фронта.

На следующем заседании Коллегия рассматривала дела участников мятежа. Настроение у всех было суровое — многие в мятеж потеряли родных, близких. С непривычка обстановка в комнате показалась Тихону даже гнетущей.

Докладывал председатель губчека, голос словно бы надтреснутый от волнения:

— ...Синаулин Василий Алексеевич. Начальник отряда второго боевого участка на Стрелке. Расстреливал мирных жителей... Поваров Павел Николаевич. Комендант пристани Понизовкина. Разъезжая с пулеметом по деревням, принуждал крестьян выступать против советской власти... Гадлевский Андрей Константинович. Штабс-капитан. Руководил арестами коммунистов. Пойман с оружием в развалинах Демидовского лицея. Отстреливался до последнего патрона...

Лагутин помолчал, спросил, будут ли какие вопросы.

— Чего тут спрашивать?! — дернулся на стуле Зубков. — Они с нами до последнего патрона, ну и мы с ними... Этот гад Гадлевский последним патроном Сашу Миронова застрелил.

Чекисты потупили головы, вспомнив матроса, присланного в губчека питерскими большевиками.

За расстрел Гадлевского и других проголосовали единогласно.

— В этом списке еще один участник мятежа — Жохов Никон Ипатьевич. Крестьянин. Записался в Северную Добровольческую армию, — как-то неуверенно зачитал Лагутин следующее дело, словно бы сомневаясь, заниматься ли им сейчас, после разговора о Саше Миронове.

— В одном списке — одно и наказание: расстрелять, — коротко и зло произнес Зубков.

— Этот Жохов — крестьянин, — повторил Лагутин.

— Раз участвовал в мятеже, — значит, враг, а потому расстрелять, — бросил Зубков раздраженно и непримиримо.

Председатель губчека поправил ремни на гимнастерке, откашлялся в кулак и высказал то, что его тревожило в этом деле:

— Что-то тут не так: крестьянин — и против советской власти. Может, его вот такой Поваров с пулеметом и заставил в добровольцы пойти?

— Что ты предлагаешь, Михаил Иванович? — спросил Лобов.

— Пересмотреть дело Жохова. Если в мятеже активно не участвовал — меру наказания смягчить.

— А если участвовал? Если он наших людей убивал? Тогда как? — вытянулся вперед Зубков.

— Тогда я, Ефим, первым за расстрел проголосую, — ответил Лагутин с такой решимостью, что больше фронтовик ни о чем его не спрашивал, нахохлился на стуле.

Лобов предложил поручить эту проверку Тихону:

— Вагин сам из Заволжья, знает, как перхуровские вербовщики работали. Может, и не виноват человек...

На том и порешили.

Закончив с делами мятежников, Лагутин зачитал уголовные дела участников банды Ферта.

— Рагузов Иван Иванович. Раньше судился четыре раза за грабежи. По регистрации уголовного бюро — «домушник-громила»... Терентьев Артем Николаевич. Топором убил кассира ткацкой фабрики...

Разгоняя табачный дым, замелькали кулаки. Зазвенели возбужденные голоса:

— Этих не перевоспитаешь!

— Точно. Черного кобеля не отмоешь добела!..

— Расстрелять!

Так Коллегия решила судьбы налетчиков, долгое время терроризировавших город.

Потом Лагутин дал слово начальнику иногороднего отдела. По тому, как нервничал Лобов, все поняли — дело у него необычное. Так оно и оказалось.

— Участники мятежа и уголовники — это явные враги советской власти, с которыми мы бились и будем бороться с оружием в руках. Но у нас, товарищи, появились и другие враги, в наших собственных рядах. Они действуют исподтишка, прикрываются документами советских работников и даже званием коммуниста.

Чекисты перекинулись недоуменными взглядами. Лобов вынул из папки листок, зачитал:

— «За малейшее пристрастное отношение к тому или иному лицу, не говоря уже о попытке к взяточничеству, равно как и за малейшее колебание или нерешительные действия по отношению к врагам рабоче-крестьянской советской власти, сотрудники чека подвергаются суровой ответственности, до расстрела включительно...» Это из инструкции, которую мы с вами утвердили на Коллегии.

— Не тяни, Андрей. Неужели среди нас нашлась такая сволочь? — поторопил Зубков.

Голос Лобова звучал нервно, прерывисто:

— На прошлой неделе я выезжал в Ростов и арестовал в уездчека Рохмана Зиновия Яковлевича, заведующего отделом по борьбе со спекуляцией. Его послали в уезд, где он по собственному усмотрению налагал на крестьян контрибуции, двадцать шесть тысяч из них присвоил себе.

— Расстрелять мерзавца! — вскочил на ноги Зубков. — К революции, к святому делу, примазался, чтоб лапы погреть.

— Вместе с Рохманом действовал милиционер Ростовского уголовно-розыскного бюро Дубняк Лаврентий Григорьевич. Получил от него за участие тринадцать тысяч.

Возмущенные чекисты заговорили наперебой:

— Если эту заразу сейчас не выведем, они, как клопы, расплодятся. Расстрелять!

— Расстрелять, чтобы и другим неповадно было!

— Расстрелять!

Тихон записывал это решение так, словно водил не пером по бумаге, а штыком по камню.

Через несколько дней в губернской газете в разделе «Действия местных властей» появился новый список расстрелянных по постановлению Ревтрибунала.

С каждым днем списки эти становились все короче, печатались в газете все реже.

Город очищался от уголовников и недобитых перхуровцев, восстанавливалось городское хозяйство. Опять заскрежетали по улицам старенькие, побитые трамваи с поблекшими рекламными железными листами на крышах. По Большой Московской до самого вокзала снова светилась по вечерам редкая цепочка фонарей. В бывшей гимназии Корсунской на Богоявленской площади заработали почта, телефон и телеграф. В кинематографе «Аквил» крутили душещипательную мелодраму «И были разбиты все грезы». В «Кино-Apc», разместившемся в том самом здании на Борисоглебской улице, где до мятежа был Интимный театр Барановской и штаб-квартира заговорщиков, показывали фильм с загадочным названием «Неведомые руки».

Город ожил, начали забываться ужасы мятежа.

Однажды, когда Тихон зашел к предгубчека по делу Жохова, в кабинете появился посетитель в черном костюме, визитке, с галстуком бабочкой. Церемонно представился:

— Актер Теребицкий, назначен помощником режиссера городского театра. Имею к вам дело чрезвычайной важности.

Лагутин предложил ему сесть. Тихон поднялся, чтобы выйти из кабинета и зайти позднее, но актер остановил его:

— В моем деле ничего секретного нет.

— Вы сказали — дело чрезвычайной важности, — напомнил Лагутин.

— Именно чрезвычайной! — поднял актер указательный палец. — Я уже был в Военно-революционном комитете. Но там меня известили, что в связи с улучшением обстановки в городе они передают всю власть губисполкому. Я пошел туда. Там заявили, что подобные вопросы находятся в ведении городского исполкома. Оттуда меня послали в милицию, из милиции — к вам. Вы, товарищ председатель губчека, моя последняя надежда. Если не поможете, то мне придется обратиться к самому Господу Богу.

— Выкладывайте ваше дело, товарищ Теребицкий. У нас работы по горло.

— Я понимаю, понимаю, беру быка за рога... Как вы, наверное, знаете, городской театр недавно муниципализирован и отныне носит название «Советский театр имени Федора Григорьевича Волкова». К настоящему времени труппа театра практически укомплектована, не хватает только одной инженю и простака. Но эти проблемы наш коллектив как-нибудь решит.

— Да, здесь мы вам ничем не поможем, — улыбнулся Лагутин. — Наши сотрудники выступают несколько в ином амплуа. Короче, что вам нужно от губчека?

— Все, все, перехожу к главному, — вскинул руки Теребицкий. — У нас очень тяжелые материальные условия: мы платим за свет, за воду, за реквизит. И актеры, заметьте, тоже питаются не святым духом. На голодный желудок ни героя, ни злодея не сыграешь, разве лишь умирающего лебедя. Но это я так, к слову, — одернул себя говорливый посетитель. — И почти все эти многочисленные расходы театр должен гасить за счет сборов. Совет обещается помочь, но эта помощь, сами понимаете, будет более чем скромная. Поэтому для нас очень важно, чтобы с первых же спектаклей зрительный зал театра был полон, еще лучше — набит битком.

— Приглашаете нас на премьеру?

— Пригласим, товарищ Лагутин, но только в том случае, если вы нам поможете.

— Вероятно, вам следует обратиться в комиссариат финансов или в Наркомпрос к товарищу Луначарскому.

Теребицкий пригладил седые волнистые волосы и сказал торжественно:

— От имени старейшего, первого русского театра я обращаюсь к вам с просьбой о продлении срока движения по городу до двенадцати, ну, хотя бы до одиннадцати часов вечера.

— Сократить комендантский час? Зачем это вам?

— Чтобы наши зрители после спектакля успели разойтись по домам, чтобы не нервничали, созерцая шедевры мировой классики.

— Вот оно что, — протянул Лагутин. — А разве нельзя перенести начало спектакля?

— Наши актеры, товарищ председатель губчека, мечтают играть для рабочих, а смены у них поздно кончаются.

— Хорошо, я поставлю этот вопрос на следующем заседании Коллегии.

— Премного будем вам благодарны, — с пафосом произнес актер.

Тихон спросил его, какие спектакли готовятся к постановке.

— Вы любите театр, молодой человек? Похвально, очень похвально. Сейчас мы готовим к постановке «Зори» Верхарна и «Стеньку Разина» Каменского.

— А Островского не ставите?

— А что бы вам хотелось посмотреть?

— «Бедность не порок», например.

— Замечательная вещь. Вы видели эту пьесу раньше?

— Так и не привелось. Летом в Заволжье хотели поставить ее своими силами, а тут мятеж.

— Понятно, понятно. Я вам обещаю, товарищ чекист, что мы обязательно поставим эту пьесу. — Теребицкий опять повернулся к Лагутину: — Но с условием, что вы отодвинете комендантский час. И еще. Нельзя ли сделать так, чтобы в дни спектаклей на улицах города не было стрельбы? Стало значительно спокойней, но еще случается... Я говорил об этом с начальником милиции — он обещал.

Лагутин с трудом удержал улыбку:

— Ну если милиция обещала, то нам грешно не присоединиться к такому обещанию. Постараемся, товарищ Теребицкий.

— Я вас очень прошу, товарищ председатель губчека, — приложил руку к груди актер, потом опять поднял указательный палец: — Ведь мы с вами, разобраться, делаем одно общее дело — способствуем возрождению города!

С достоинством кивнув чекистам, он вышел.

— Ну, рассказывай, как у тебя с Жоховым. Может, ошибся я, задержав исполнение приговора? — спросил предгубчека Тихона.

— Нет, Михаил Иванович, не ошиблись — запутали его беляки, обманом в отряд записали.

— Как это — обманом?

— Сын у него на германском фронте пропал. Эсер Лаптев, который приезжал к ним в деревню с офицерским вербовщиком, пронюхал об этом да возьми и скажи Жохову, что видел его сына в Ярославле в охране у Перхурова и он наказал отцу тоже в Добровольческую армию вступить.

— Непонятно, зачем ради одного человека Лаптеву потребовалось все это сочинять?

— Я тоже сначала не сообразил, а оказывается, Жохов в деревне уважаемый человек, с фронта полным георгиевским кавалером вернулся, и душа отзывчивая. Вот Лаптев с офицерским вербовщиком и смекнули, что за ним другие крестьяне пойдут.

— А у него у самого голова на плечах была? Понимал, зачем винтовку берет?

— Он тогда об одном думал — как скорее в Ярославль попасть и сына увидеть.

— Вот дурачина! — в сердцах стукнул по столу Лагутин. — Он из середняков?

— Куда там, концы с концами едва сводит. Царь за все его мужество на фронте крестами откупился.

Лагутин тяжело задумался, потом сказал сиплым, пересохшим голосом:

— В камере два железнодорожника сидят — сняли с продмаршрута по пуду муки. У одного пятеро, мал мала меньше, и у второго жена инвалидка и трое ребятишек. Им Коллегия тоже в «штаб Духонина» направление дала, а я своей властью дело задерживаю. Буду на Коллегии отстаивать эту троицу. Ведь обидно — рабочие, крестьянин, для них советскую власть устанавливали...

И Лагутин настоял на своем: смертные приговоры железнодорожникам были отменены. Жохова и вовсе отпустили на свободу, объявив ему пролетарский выговор. — Тихон выяснил, что сын его на фронте вступил в большевистскую партию и погиб под Нарвой.

Пожары

К городу, будто вражеский фронт, подступала зима, все чернее становилась вода в Волге и Которосли, по ночам к берегу примерзал тонкий припай, жители напяливали на себя изношенные шинели и фуфайки, всякое рванье. Той одежды, которую сразу после мятежа выдали из интендантских складов, на всех не хватило.

Контрреволюция душила советскую власть голодом, разрухой, бандитским разбоем. Теперь делала ставку на будущие морозы, решила оставить город без топлива. В городе начались пожары...

И раньше с каланчи пожарного депо на Семеновской площади наблюдатели замечали огни у Леонтьевского кладбища, у Городского вала, за Которослью. Били в колокол, взлетали на мачту шары, указывающие, в каком районе пожар, из широких ворот выезжала пожарная команда. И всякий раз тревога оказывалась ложной: то горел сухой мусор на пустыре, то у развалин кожевенного завода полыхал костер из облитых бензином бревен.

Когда запылали железнодорожные мастерские возле Московского вокзала, пожарники выехали туда не сразу, подумали: опять ложная тревога, не стоит из-за пустяка лошадей гонять.

Почти одновременно вспыхнули дровяные склады на Стрелке. Стало ясно: это поджоги, к местам пожаров выехали чекисты Зубков и Лобов.

Вольно-пожарная дружина железнодорожников отстояла мастерские, возле которых были большие запасы угля, а склады на Стрелке сгорели почти полностью — пожарные телеги застряли в ямах, в которых брали песок на городские нужды, огонь тушили лишь брандспойты с казенного парохода. Может, и ямы копали не только из-за песка, но в расчете на этот пожар.

Загорелись штабеля леса в Коровниках, над ними поднялся столб дыма, под ветром опрокинулся, вытянул к Заволжью черный, клубящийся хвост.

Лагутин послал туда Тихона. Когда машина губчека, гремя рассохшимся кузовом, фыркая старым фиатовским мотором, выехала на дамбу, стало видно и пламя — оно жадными языками лизало низкое облачное небо, освещало купола церквей, острым углом вонзившуюся в небо шатровую колокольню.

— У лесопилки Глинского горит, — определил водитель Краюхин, с усиками, как у киногероя, в кожаной куртке и фуражке, в огромных кожаных крагах.

До самого склада машина не доехала, засела в грязи. Пытались стронуться назад — грязь всосала машину еще глубже, по самое шасси.

Обругав водителя, Тихон выпрыгнул из кабины, пошел пешком.

Телеги с бочками застревали, воду приходилось выливать и поворачивать назад. Матюкались потные извозчики, ржали лошади, скрипели и трещали телеги, у конторы склада непрерывно били в колокол.

Здесь пекло так, что рукавом приходилось заслонять лицо, искры прожигали одежду. Взмокшие рабочие бегали с баграми и ведрами, откатывали бочки с керосином.

Каким-то чудом сюда проехала карета скорой помощи, у конторы стонал обгоревший складской сторож.

Тихон схватил за плечо рабочего с красными лихорадочными глазами, с лицом в копоти и с царапиной во всю щеку. Показал чекистское удостоверение, спросил, как найти заведующего складом.

— Из чека? Вовремя, товарищ. Мы Шанина, заведующего, до выяснения под замок посадили, в конторе он. Может, и не виноват, а проверить надо...

Вид у Шанина был взволнованный и утомленный, взгляд с Тихона беспокойно перескакивал за окно, где бушевал огонь, руки в нетерпении ерошили ежик волос на голове.

Чекист попросил рассказать, как начался пожар, положил на стол стопку бумаги. Шанин возмутился, дряблое лицо задрожало:

— Тушить надо, а не рассказывать! Да и рассказывать нечего — произошло самовозгорание медного купороса.

— Самовозгорание? — удивился Тихон.

— Сразу видно, молодой человек, что вы ничего не смыслите в химии.

— А вы объясните.

Шанин начал сыпать мудреными химическими терминами, Тихон добросовестно записывал за ним.

Когда протокол был составлен, заведующий пожаловался на самоволие рабочих:

— Вместо того чтобы организовать тушение пожара, я должен сидеть здесь. Это безобразие! Лучше меня этого склада никто не знает, это не склад, а лабиринт из дров.

— Вам придется вместе со мной поехать в губчека, — заявил ему Тихон.

Шанин чуть ли не со слезами просил оставить его на складе, бил себя в грудь:

— Без меня рабочим с огнем не справиться, поймите вы это. Надо обязательно отстоять лесопилку, там дорогие машины, оборудование!

Доводы заведующего звучали убедительно, пламя за окном подступало к самой конторе. И Тихон решился:

— Со склада никуда не уходить, можете сегодня же потребоваться!

Краюхин за это время успел как-то развернуть машину, быстро доехали до губчека.

Лагутин сам вел допрос заведующих складами на Стрелке и в железнодорожных мастерских. Тихон положил перед ним протокол допроса Шанина. Предгубчека бегло просмотрел его, спросил, где Шанин,

— Остался на складе тушить пожар. Я предупредил, чтобы никуда не отлучался, если потребуется — вызовем.

Лагутин вскочил на ноги, пальцем показал на заведующих складами:

— Эти вот тоже хотели на самовозгорание свалить, а уже вещички приготовили, вовремя их Зубков и Лобов накрыли. Сейчас же марш в Коровники, одна нога здесь, другая там! Чтобы через час Шанин был в чека!

Когда Тихон примчался на склад, заведующего здесь уже не застал. Расспросил людей, но никто Шанина на пожаре не видел — он исчез сразу же, как только ушел чекист.

— Он живет в доме Градусова. Может, успеем перехватить? — сказал рабочий с расцарапанной щекой, смотрел на чекиста подозрительно.

По тому, какой беспорядок был в квартире заведующего — вещи раскиданы, ящики стола выдвинуты, опрокинут стул, — Тихон понял: сюда Шанин не вернется. В шкафу на кухне нашел начиненную ручную бомбу, наряды на бензин союза потребительских обществ и фальшивую печать этого союза.

От соседей узнал: брат Шанина участвовал в мятеже и по приговору губчека месяц назад расстрелян.

Когда садился в кабину грузовика, заметил, как губы Краюхина кривит ухмылка, вздрагивают тонкие ноздри.

— Что, улетела птичка? — не удержался водитель. — Не надо было, товарищ чекист, рот варежкой раскрывать, сейчас Лагутин задаст перцу.

— На дорогу лучше смотри, а то опять застрянешь, — процедил Тихон, и сам понимая, что наказания ему не миновать.

В этот же день он получил выговор по губчека. Оправдываться было нечем, из допросов арестованных выяснилось, что Шанин — один из организаторов поджогов, он подкупал других заведующих, расплачиваясь с ними драгоценностями, украденными из Федоровской церкви. Выходило, что он получил их от ротмистра Поляровского, все еще гуляющего на свободе.

Арестованные назвали адрес, где может скрываться Шанин, — Варваринская, шесть. Послали наряд чекистов, но Шанин сумел скрыться. Только через неделю его арестовали в Курбе. На допросах о связях с подпольем он ничего не сказал и по решению Ревтрибунала был расстрелян.

От оперативной работы Тихона освободили. Лагутин ввел его в комиссию, которой поручили ревизию на железной дороге. Тихон расстроился, решил, что теперь серьезное дело ему уже не доверят.

О необходимости ревизии говорили еще до мятежа: старые специалисты в складах и пакгаузах прятали оборудование, продовольствие, топливо. Многое потом попало в руки мятежников. В загнанных в тупики товарных вагонах комиссия губчека обнаружила тонны запасных деталей к заводским машинам, тысячи метров телеграфных проводов.

Разоблачив железнодорожных саботажников, принялись за речных. Здесь улов был еще больше — на баржах, стоящих в затоне, нашли тысячи пудов нефти, сотни пудов гвоздей, в которых после мятежа город нуждался особо.

Тихона послали на одну из самых неказистых барж. С полузатонувшей кормой и бортами с вырванными досками, она напомнила ему баржу смерти. Было жутковато, когда с фонарем в руке по скользкому трапу спустился в сырой и холодный трюм, заставленный деревянными, плотно сколоченными ящиками. Сверху капали студеные капли, под ногами хлюпала вода, в темных углах попискивали крысы.

Вскрыв один из ящиков, Тихон увидел тщательно упакованные, потрескавшиеся, с черными глазницами и выбитыми челюстями, черепа. Что за чертовщина? Вскрыл другой ящик — там оказались какие-то кости с бумажными номерками, в третьем ящике — то же самое.

Пошел в губчека. Лагутина увидел во дворе — он куда-то собирался уезжать, садился в кабину к Краюхину. Выслушав рассказ о костях, разложенных по ящикам, улыбнулся, объяснил:

— Не иначе как ящики из археологического музея. К нам уже обращались из Питера — оттуда музей во время германского наступления эвакуировали.

О находке на барже как-то узнал Зубков, наверное, от Краюхина. Однажды остановил Тихона в коридоре губчека, поинтересовался с самым серьезным видом:

— Слышал, ты жуткое преступление раскрыл?

— Какое преступление? — не сразу понял Тихон, о чем речь.

— Не скромничай. Редко у нас в губчека такие преступления раскрывают — целый ящик одних черепов! — расхохотался чекист на весь коридор. — Жди от Лагутина благодарности.

Сказал он это шутя, но шутка его оправдалась — за ревизию Тихону в числе других объявили благодарность. Старые спецы, прятавшие грузы, ссылались на забывчивость, на неразбериху в документах, однако комиссия доказала — это саботаж. Арестовали около сорока человек, а через несколько дней губернская газета сообщила: «Восемнадцать человек из виновных в укрытии особо ценных грузов уже нигде и никогда не будут мешать советской власти».

По вине саботажников стояли заводские машины, замерзали в нетопленых квартирах дети. Суровость приговора так подействовала, что «само собой» нашлось еще много «потерянного» на складах и баржах.

После того как Тихон поработал ревизором, Лагутин переменился к нему, стал добрее. Но окончательно поверил в парня после одного случая...

Беспризорные

В этот день Тихон возвращался в губчека с Московского вокзала — в город неожиданно прибыл патриарх «всея Руси», Лагутин послал чекиста обеспечить охрану бывшего ярославского митрополита. Всякое могло произойти — патриарх не раз благословлял интервентов и контрреволюцию, грозил верующим отлучением от церкви, а церковникам лишением сана за поддержку советской власти, с амвона объявил ей анафему.

Но здесь, в Ярославле, где верующие только что испытали на себе власть «благословенной» контрреволюции, патриарх вел себя осторожно: отслужив в Спасском монастыре литургию и всенощную, уехал в Ростов.

От свечного и лампадного духа, от заунывного, церковного пения и молитв верующих Тихона покачивало, кружилась голова, хотелось спать.

У лавки потребительского общества «Единение» на Стрелецкой извивалась длинная очередь. Всех товаров в лавке — спички, махорка да гарное масло, всех продуктов — серая капуста, пшеничные отруби и картофель, который продовольственные отряды привозили из Ростовского уезда. Сахара не видели в городе почти год, из сырого картофельного крахмала кое-где начали кустарно вырабатывать паточный сахар.

Из-за нехватки продуктов городские власти ввели классовый паек из четырех категорий: первую получали рабочие, вторую — служащие, третью — «люди свободных профессий» и четвертую — «лица, пользующиеся наемным трудом и капиталом» — так разъяснялось в местной газете.

Чекисты сидели на второй категории, голодные обмороки случались прямо в губчека.

Обыватели, причмокивая, вспоминали:

— А что до революции было? Разлюли малина. Зайдешь в магазин — глаза разбегаются: масло парижское, гольштинское, русское. В рыбный свернешь — бери, чего душе угодно: севрюга, судак, стерлядка, балычок осетровый, сельдь шотландская и астраханская, икра черная и красная! А при большевиках одна вобла осталась. Видать, от советской власти подальше вся хорошая рыба в Персию уплыла.

Другой — с одышкой и брюшком, которое не убавилось даже за шестнадцать дней мятежа, — тяжело вздыхал и брюзжал:

— Что масло, что рыба? Только желудок пощекотать. Какое мясо на Мытном продавали?! И баранина, и свинина, и говядинка на всякий вкус, от одних названий, как вспомнишь, слюнки текут: челышко, грудинка, филей. От рябчиков, фазанов, куропаток прилавки ломились. А большевики скоро дохлыми кошками будут кормить, помяните мое слово.

Женщины, старики, ослабев от недоедания, стояли в очереди молча. И вдруг Тихон услышал отчаянный крик — милиционер в шлеме с синей звездой вытаскивал из толпы мальчишку в лохмотьях, по всему было видно — беспризорника. Он упирался, падал, милиционер опять поднимал его.

Очередь перекосило, передернуло. Женщина в дырявом вязаном платке, потерпевшая, забегала вперед, замахивалась на беспризорника узелком и повторяла одно и то же:

— Ты чего делаешь, чего делаешь? Исчадье ты рваное!

Из толпы кричали:

— Да отбери ты у него хлеб, отбери!

Но хлеб, как догадался Тихон, «преступник» уже съел.

Женщина опять было замахнулась на беспризорника, но милиционер загородил его:

— Да отвяжись ты, видишь, он едва тлеет? — И объяснил подошедшему Тихону: — Хлеб, пайку, вырвал да в рот и засунул. Они его бить, а он уже проглотил...

— Куда ты его теперь? — спросил Тихон.

— В комиссариат, куда еще.

Мальчишка, пока они разговаривали, шипел, вырываясь:

— Пусти, гад. Живой не будешь...

Нездоровый румянец проступал на его грязных полосатых щеках, дышал он тяжело, с хрипом.

— В больницу его надо.

— Не примут! — вздохнул милиционер. — Там набито, ногой ступить негде.

— Давай я отведу! — неожиданно для самого себя вызвался Тихон.

— А ты кто такой будешь?

Тихон не без удовольствия показал новенькое удостоверение. Милиционер, прочитав его, объявил женщинам:

— Товарищ из губчека, а вы орете.

Женщины растерялись, только потерпевшая не смутилась:

— Ты, товарищ из чека, на нас не обижайся. Злобиться голод заставляет.

Женщина махнула рукой, пошла по улице.

Тихон взял беспризорника за руку. Мальчишка дернулся, но, почувствовав силу, покорно поплелся рядом.

Не долго раздумывая, Тихон повел его в губчека, прямо в кабинет Лагутина, объяснил все. Лагутин, посмотрев на беспризорника, ничего не сказал, тут же стал названивать по больницам. И правда — больницы были забиты, но место все-таки нашли.

По дороге Тихон спросил мальчишку, как его зовут.

— Пашка-хмырь, — буркнул тот.

— Значит, Павел? А фамилия?

— Я же сказал тебе — Пашка-хмырь.

— Нет такой фамилии — хмырь.

— У других нет, а у меня есть, — бубнил свое беспризорник.

Вовремя привел его Тихон в больницу — врач сказал, у мальчишки воспаление легких.

Дважды навестил он Пашку, а когда пришел в третий раз, мальчишки здесь уже не было, сбежал. Расстроился Тихон, при случае сказал об этом Лагутину. Тот с горечью произнес:

— Если бы не контра, всех бы чекистов бросил на беспризорников. Сколько их гибнет, со шпаной связывается. Надо что-то делать.

А через неделю он взял Тихона в Дом народа, где состоялось совещание по вопросу о беспризорниках.

До самого губернаторского особняка шли молча, спешили. В кабинете, где совещались, до того начадили махрой, что щекастые амурчики на потолке едва просматривались сквозь пласты сизого дыма.

Заметив Лагутина в дверях, секретарь губкома товарищ Павел укоризненно покачал головой, показал на часы. Сели на свободные стулья, прислушались к тому, что говорил с трибуны мужчина с длинными, как у псаломщика, волосами, в полинялой форме учителя гимназии:

— Шайки малолетних преступников заполонили станции, базары, улицы. Нашествие, как при Чингисхане! Крики «караул» звенят беспрерывным и тревожным набатом...

Выступающий налил из мутного графина воды в стакан, посмотрел ее на свет.

— Кипяченая, кипяченая, — успокоил его товарищ Павел.

— Потомки с нас спросят, — продолжал мужчина на трибуне, отхлебнув воды. — Что мы сделали с завоеваниями революции? Куда мы идем?

— Товарищ Глазухин, ближе к делу, — постучал карандашом по столу секретарь губкома. — Какие вы предлагаете меры?

— На улицах хозяйничают малолетние мародеры! — Глазухин тряхнул длинными волосами и, сделав значительную паузу, перешел на зловещий шепот: — Предлагаю выжечь скверну каленым железом! Вымести из города стальной метлой!

— Ты, Глазухин, или враг, или... глупый! — не сдержавшись, выкрикнул Лагутин.

Увидев в комнате предгубчека, тот как поперхнулся, кинулся к своему месту.

Присутствующие оживились, кто-то засмеялся. Товарищ Павел громыхнул кулаком по столу:

— Товарищ Лагутин! Если желаешь высказаться — выходи.

Председатель губчека поправил ремни на гимнастерке, решительно поднялся и вышел к столу президиума.

— Тут предлагают каленым железом выжечь красноармейских сирот, стальной метлой вымести из города мальчишек и девчонок, оставшихся без крова, без родительской заботы. Я воспользуюсь фразой выступавшего передо мной оратора — потомки с нас действительно спросят, если мы не поможем беспризорным. Надо срочно создавать детские колонии, запасать питание, одежду. Детей можно спасти только так. Чекисты берут заботу о беспризорных на себя, но без помощи губкома партии, рабочих нам не обойтись.

Тихон увидел, как к столу президиума пробирается между стульями старый рабочий Иван Резов. Похудел его бывший командир, голова в сплошной седине, ноги тяжело шаркают по паркету. Но заговорил Иван Алексеевич по-прежнему энергично и веско:

— Беда наша, товарищи, в том, что нас по каждому вопросу болтовня разбирает. Вот и сегодня ее было через край, а по существу дела только товарищ Лагутин выступил. Это хорошо, что беспризорниками чекисты займутся. Мы в Заволжье хотели своими силами детишкам помочь. У нас за станцией целое кладбище разбитых вагонов скопилось, так они, беспризорные, там свою блатную республику объявили. Пытались мы распределить ребят по рабочим семьям, да не вышло. Значит, надо детские колонии создавать. Из Волжского монастыря, слышал, последние монахи разбежались. Нельзя ли его приспособить? А мы, заволжские рабочие, каждый от пайка треть в пользу беспризорных отдадим, одежки, обувки кой-какой соберем.

После выступления Резова рабочие других заводов и фабрик тоже обещали помочь беспризорникам, кто чем сможет, договорились о первой детской колонии — лучшего места, чем Волжский монастырь, для нее было и не сыскать.

Переоборудовать монастырь поручили рабочим заволжских мастерских, большевичка Минодора вызвалась подключить ткачих. Спустя несколько дней в местной газете было опубликовано обязательное постановление губисполкома:

«Всем театрам, кинематографам, а также всем устроителям всякого рода зрелищ вменяется в обязанность сделать пятипроцентную надбавку к ценам билетов в пользу фонда беспризорных детей...»

Предгубчека и Тихон после совещания подошли к Резову. Лагутин горячо пожал руку старого большевика:

— Наслышан о вас от Тихона, а вот вижу впервые. Спасибо за поддержку.

— Ты нам, товарищ Лагутин, помоги с блатной республикой покончить. Такого чекиста дай, чтоб он с детьми умел разговаривать.

— Есть у меня такой на примете. — Лагутин подтолкнул Тихона. — Вы парня к нам направили, теперь я его вам рекомендую.

— Как он, справляется? А то ведь можем и назад в мастерские отозвать.

— Парень толковый. Видимо, учителя были хорошие.

— При чем здесь учителя — его сама революция учила...

Облава

Облаву на беспризорников решили проводить на рассвете, когда самых неугомонных сон сморит. Были сведения, что у многих из них есть ножи, со страху могли их в ход пустить.

Участники облавы собирались в Заволжских мастерских, в бывшей дежурной комнате Коллегии по борьбе с контрреволюцией. Некоторые рабочие, из новеньких, укоризненно поглядывали на Тихона: чекист, а в такой ответственный момент дремлет, положив голову на стол, на смятую фуражку.

А он валился с ног от усталости — вечером губчека прочесывала окраинные улицы города, были перестрелки, троих чекистов задели бандитские пули.

Лампочка на длинном шнуре тихонько, по-осиному зудела, вольфрамовая нить то раскалялась, то угасала без тока. Иван Резов и Степан Коркин раздобыли где-то шашки и играли на интерес.

Ровно в пять часов старый рабочий потряс Тихона за плечо. Тот поднял голову, сипло сказал:

— Пытался заснуть — и не получается.

— На нас не сердишься, что на такую беспокойную службу направили?

— Что ты, дядя Иван. Я теперь без этой службы жизни своей не представляю.

Надев фуражку, Тихон оправил ремень с кобурой и обратился к рабочим:

— Товарищи! Прошу не храбриться, вперед меня не высовываться — запросто можно на финку налететь. И не забывайте главное: идем не бандитов ловить, а детей спасать.

Иван Резов одобрительно кивнул.

Толкаясь в дверях, рабочие следом за чекистом вышли на волю, по шпалам направились к тупику. Устало и сонно дышал у семафора маневровый паровоз, где-то за станцией, на стрелках, коротко лязгнули буфера.

У сгоревшего пакгауза, где ржавые пути разбегались, Тихон разбил рабочих на две группы. С первой, в обход вагонного кладбища, пошел Иван Резов, чтобы отрезать беспризорникам путь, если вздумают бежать.

Переждав некоторое время, Тихон повел оставшихся с ним рабочих дальше. Ветер свистел в опрокинутых дырявых вагонах, тоскливо поскрипывал песок под сапогами, в темном холодном небе висела одинокая желтая звезда.

От усталости или оттого, что облавой, как на бандитов, шли на детей, оставшихся без родителей, Тихон почувствовал себя много прожившим человеком.

— Вот она — блатная республика, — показал Степан Коркин на темнеющий впереди спальный вагон.

Чекист пригляделся. Выбитые окна прикрыты фанерными и железными листами, дверь в тамбур висела на одной петле, вокруг вагона нечто вроде баррикады из пустых бочек, сломанных ящиков, бревен, измазанных мазутом шпал.

— Ждите меня здесь, — шепнул Тихон и полез на баррикаду, стараясь не шуметь.

Сделать это в темноте оказалось невозможным — одна из бочек с грохотом скатилась и ударилась в колесо вагона.

Там сразу проснулись, заорали истошно:

— Лягавые!

— Рви когти!

Беспризорники высыпали из вагона, в Тихона полетели бутылки, камни. С баррикады пришлось спрыгнуть.

Беспризорники бросились в другую сторону, но напоролись на группу Резова, завопили:

— Окружили, сволочи!

— Бей лягавых!

На рабочих обрушился целый град камней — от баррикады отступили за ближайший вагон.

— Тихон, пальни в небо из пистолета, враз присмиреют, — посоветовал Коркин.

— А может, из гаубицы по ним шарахнуть?! — огрызнулся Тихон, растирая синяк на виске. — Без пальбы обойдемся. Надо с ними в переговоры вступить.

— Знают они, что такое переговоры, — язвительно протянул механик.

Тихон и сам понимал: только высунься из вагона, как баррикада даст новый залп. А кричать отсюда бесполезно.

Тут его взгляд упал на ржавое ведро, в стенке зияла дыра размером в блюдце. Протянув фуражку механику, напялил ведро на голову.

— В самый раз мой размер. Как, похож на парламентера?

— На чучело огородное похож, — буркнул Степан, — не понравилось ему, что чекист так по-мальчишески, несерьезно ведет себя.

Появление человека с ведром на голове баррикада встретила хохотом. Этого только и надо было Тихону. Сняв ведро, отбросил его в сторону и сказал:

— Поговорим, ребята. Я из чека.

— Сыщик? — раздалось из-за баррикады. — А мы урки.

За баррикадой кто-то захихикал. Послышался звук затрещины, чей-то протест: «Ты что, верзила, малолеток тиранишь?!» Потом возня, мягкие удары.

Не дожидаясь, чем кончится потасовка, Тихон заговорил:

— Товарищ Ленин поручил устроить вас на государственное содержание, чтобы вы стали полезными гражданами нашей Советской республики. Вас будут учить, кормить, водить в баню...

Из-за бочек начали высовываться чумазые физиономии, настороженные, но уже любопытные.

— Ври враки! — сказал кто-то не совсем уверенно, просто по привычке противоречить и осторожничать. — Чай, у Ленина и без нас делов полон рот.

— А зачем легавые ввязались? — поддержал его другой. — От вас добра не жди — сразу в домзак. На арапа нас берешь, начальник.

В этом была своя логика, настроение за баррикадой опять стало склоняться к бою.

— Я здесь потому, что за это дело взялись чекисты, — повысил Тихон голос.

— Тогда наше дело труба, чекисты такие: чуть не так — восковой огарочек в руки и к стенке. Лягавые...

— Не-е, чекисты не легавые, это дядьки серьезные, — возразил кто-то.

— Слушай, фрайер! — закричали с баррикады. — А как ты докажешь, что чекист?

— Я могу удостоверение показать, — шагнул к баррикаде Тихон, засунул руки в карман.

— А ну, не подходи!

— Враз изрешетим, если пушку выймешь! — остановили его угрожающие крики.

— Это чекист, я его знаю, — вдруг услышал Тихон знакомый сдавленный голос. — Он меня у милиционера, у легавого, отбил.

— Пашка?! — обрадовался Тихон. — Ты почему, чертенок, из больницы убежал?

— Там в задницу иголкой колют, больно.

— Ну и дурной, и дружки у тебя такие же дурные. Зима начнется — все перемерзнете в этом вагоне дырявом. А советская власть в полное ваше распоряжение Волжский монастырь отдает. В тепле, за стенами сами себе хозяевами будете. Можете там опять свою республику объявлять.

— Омманешь! Карты и табак отнимете.

— Сдавшимся добровольно будет оказано послабление, — схитрил Тихон.

— Омманешь! — опять раздался из-за бочек сипатый голосишко. — Знаем мы вас, легавых.

— Заладил одно и то же, — сердито проговорил Пашка. — Чекисты не обманывают.

Сказано это было так веско, что крикун замолчал. Наступила самая ответственная минута: беспризорники зашушукались, начали совещаться.

Наконец на баррикаду влез Пашка и объявил серьезно:

— Мы согласные, наша блатная республика присоединяется к вашей Советской. Только чур — в задницы иголками не тыкать.

Теперь расхохотались рабочие за вагоном. И этот смех окончательно успокоил беспризорников. Они сами раскидали проход в баррикаде, сгрудились возле Тихона.

— Все тут? — оглядел Тихон чумазых граждан блатной республики, одетых в бабьи кофты, рваные пиджаки до колен, солдатские шинели до пят и в такое рванье, которому даже названия было не подыскать.

— Бени-шулера нет и еще троих пацанов: Воблы, Дылды и Чинарика, — сказал Пашка.

— А где они?

Мальчишка шмыгнул носом, не ответил.

— Они в штабе втолую ночь в калты лежутся, — пропищал кто-то из задних рядов.

На говорившего зашикали, кто-то, видимо, ударил мальчишку, он всхлипнул. Тихон, как ни вытягивал шею, не разглядел его.

— А может, не надо их, товарищ чекист? — обратился Пашка к Тихону.

— Что не надо?

— В Советскую республику брать, все равно сбегут. И нам попадет, что сдались. Они фартовые, с настоящими урками водятся.

— А ну, веди, Пашка, — решил Тихон. — Брать, так всех.

Мальчишка неохотно поплелся к высокому завалу из шпал, колесных осей, искореженного металла. За ним Тихон, Коркин, еще двое рабочих.

Возле деревянной теплушки с наглухо забитыми окнами Пашка остановился, показал на нее пальцем:

— Сами идите. Еще пальнут сдуру...

Тихон с подножки открыл дверь, вступил в тамбур, осторожно открыл вторую дверь. Дальний угол теплушки был отгорожен рваной дерюгой, сквозь дыры струился свет, доносились возбужденные голоса:

— Себе!

— Восемнадцать!

— Ставлю шпалер!

— Срежь!

Чекист подошел к дерюге, отогнул край. За перевернутой днищем кверху пузатой бочкой, на которой стояла «летучая мышь», сидели четверо пацанов. Были они постарше других, одеты потеплее, и только один — низенький и чернявый — сидел в матросском тельнике и дрожал то ли от возбуждения, то ли от холода.

«Чинарик», — догадался Тихон, пригляделся к другим игрокам. Узнал и Воблу, и Дылду — так точно были даны клички. У Бени-шулера на голове красовалась офицерская фуражка, хитрые и злые глаза из-под лакированного козырька следили за каждым движением дружков, подсматривали их карты.

В «банке» у бочки — ворох барахла: грязная казацкая папаха, заношенный до сального лоска японский мундир, окопная шинель, две финки с наборными ручками, новенький наган-самовзвод.

— Двадцать! — азартно выкрикнул Чинарик.

— Очко! — бросил карты на бочку Беня-шулер, потянулся к «банку».

Тихон сорвал дерюгу, схватил удачливого игрока за руку.

— Погоди-ка, я револьвер посмотрю; не мой ли?

Беспризорники от неожиданности онемели, раскрыли рты.

— Отпусти, легавый! — первым сообразил, что случилось, Беня-шулер.

Тихон взял револьвер, убедился — барабан пустой. Спросил:

— Где пушку нашли?

— А ты что за фигура? — хорохорился Беня-шулер.

Тихон объяснил, зачем он и рабочие пришли в блатную республику, рассказал о колонии в Волжском монастыре.

Беня-шулер решил за всех:

— Не, это нам не подходит, мотай отсюда.

— Вместе будем мотать, до самого монастыря. Шмотки твои? Забирай, — Тихон кинул папаху и японский мундир Чинарику.

Тот боязливо покосился на Беню-шулера, но спорить с чекистом не стал, оделся, накинул и шинель.

Револьвер Тихон сунул в карман, игроков вывели из теплушки. Беня-шулер погрозил Пашке кулаком:

— Лягавым продался, падла?! Под землей найду, наколю на перо.

Пашка ощетинился ежом, хотел что-то сказать и не успел, — мелькнув желтыми ботинками, Беня-шулер метнулся в сторону, скрылся в лабиринте разбитых вагонов.

Тихон бросился было за ним, но понял: искать его здесь бесполезно. Заметил — Пашка и игроки обрадовались бегству главаря. Спросил, чей револьвер.

— Беня-шулер на банк поставил, — ответил Чинарик. — Гад буду — крапленые карты подсунул, все банки срывал, зараза.

— Откуда у него револьвер?

— Дядька подарил, который у нас в теплушке три ночи ночевал.

— Что за дядька? — насторожился чекист.

— Беня-шулер для него по адресам ходил, узнавал, живут ли хозяева. Не иначе — домушник, — тоном знатока закончил Чинарик.

Больше о странном госте блатной республики он не знал, Вобла с Дылдой тоже ничего не добавили.

«Не связной ли от Перхурова? — подумалось Тихону. — Пора бы ему уже объявиться».

Построив беспризорников в колонну, рабочие повели их к Волжскому монастырю. После бегства Бени-шулера никто уже не порывался дать стрекача, возраст у граждан блатной республики был такой, что все новое, неизведанное было им интересно, потому и не разбегались. Разговоры вели «серьезные»:

— У Яшки Рыжего маруха была, графиней звали, все зубья золотые. Вот садится он с ней на извозчика...

— А кто это — Яшка Рыжий?

— Фартовый мужик! Вынимает из карманов пару шпалеров, вкатывается к буржую: «Граждане-господа-товарищи! Хоп-стоп, не вертухайтесь! Деньги на стол!»

— Кутенок твой Рыжий! Вот Сашка Ферт — это да! Его лягавые, двадцать человек, окружили, а он бомбами раз-раз! Золото мешками брал...

И плетется быль-небыль об удачливом налетчике — бред больной, испорченной фантазии.

Рядом с Тихоном, засунув руки в карманы грязного зипуна с оборванными рукавами, молча шел Пашка-хмырь. На одной ноге зашнурован проволокой ботинок, к другой веревкой привязана галоша, на голове суконный картуз без козырька.

— Бени-шулера не боишься? — спросил Тихон, чтобы завести разговор. — Вдруг найдет тебя?

— Финки я не боюсь. Чинарик болтал, ты у Бени наган умыкнул. Отдай его мне, начальник, а? — поднял мальчишка светлые, не по-детски серьезные глаза. — У тебя казенный есть, зачем тебе второй?

— А тебе зачем? Беню-шулера дырявить?

— Он — ботало пустое, только треплется. А этого дядьку, который у них в теплушке ночевал, я бы враз изрешетил.

Чекист удивился ненависти в голосе беспризорника:

— За что ты его так?

— Есть за что, — не стал тот объяснять.

Убедившись, что нагана ему не видать, словно воды в рот набрал, как ни старался Тихон разговорить его.

Кто-то в середине колонны тоненьким фальцетом с залихватской удалью запел:

Сковырнули меня с ходу

Прямо под откос...

Беспризорники дружно и озорно подхватили знакомые слова:

Обломал я руки-ноги,

Оцарапал нос!

А Тихону вспоминалось, как босиком шагал по этой же дороге в толпе богомольцев, выполняя задание губчека, прислушивался к разговорам о чудесах, которые творила икона Волжской Божьей Матери, поддакивал, благостно вздыхал, крестил лоб.

Вот и монастырь с толстыми каменными стенами, над темной кедровой рощей в сером небе кружили черные крикливые птицы.

Защемило сердце, когда увидел дом церковного старосты Сафонова, — с заколоченными крест-накрест окнами, крыльцо с оторванными перилами. Вспомнил, как сидел здесь с Машей и гасли в небе последние лучи солнца, как шел потом с девушкой по узкой тропке и волновался, когда случайно касался теплой девичьей руки.

Из губчека старосту выпустили. Видимо, сбежал из родных мест подальше, а может, в городе устроился, ждет, не придут ли опять господа к власти.

Возле дома наместника монастыря, где арестовали Сурепова и Поляровского, колонну встретила ткачиха Минодора, представила Тихону худощавого мужчину с пасмурным бледным лицом. Это был учитель Сачков, назначенный директором колонии.

Вместе осмотрели дом наместника. На втором этаже ткачихи соломой набивали полосатые матрасы, на нижнем заволжские рабочие сбивали длинные столы и лавки — здесь оборудовали столовую.

Столяр Дронов узнал Тихона, скрипучим голосом ехидно спросил:

— Слышал, в большие начальники выбился?

— Еще нет, в рядовых хожу, — отшутился Тихон.

— Дело твое молодое, еще выслужишься. Ты там подскажи новым властям, чтоб на каждый завод, на каждую фабрику по чекисту назначили.

— Это зачем же?

— А вместо бывших хозяев. Без них порядку, смотрю, стало меньше, всяк сам себе хозяин. Так можно ой до чего избаловать людей. Вот советская власть беспризорных берет на содержание, обувать, одевать и кормить обещается. А я б на месте советских начальников подумал, какое дело им в руки дать.

— Мы здесь школу откроем, ребятишкам учиться надо, — вступила в разговор Минодора.

— А я б в первую очередь мастерскую тут открыл, столярку например. Без труда учебой только новых барчуков плодить.

Ткачиха посмотрела на директора колонии:

— Хорошая мысль! А как вы считаете, Герман Васильевич?

— Надо подумать, — сухо ответил тот и отвернулся, как бы давая понять, что такие важные вопросы мимоходом не решают.

Вернувшись в губчека, Тихон доложил начальнику иногороднего отдела, как прошла облава, о госте блатной республики, о том, за что Беня-шулер получил наган. Это сообщение заинтересовало Лобова, он согласился — загадочный гость мог быть связным Перхурова.

Однако прошло еще несколько дней, а связной так и не появился.

И тут Тихона вызвал Лагутин, не приглашая сесть, рассказал, что ему позвонили из Екатерининского госпиталя — возле дороги на Волжский монастырь подобрали мальчишку без сознания, с ножевой раной. Сделали операцию, он пришел в себя и потребовал чекиста Вагина.

— Кто бы это мог быть? — опешил Тихон.

— А может, тот мальчишка, которого ты у милиционера взял?

— Пашка?! Да, наверное, он. Я побежал?

— Давай, Тихон...

Они угадали: в госпитале, где тяжело пахло карболкой и йодоформом, чекиста подвели к кровати, на которой лежал беспризорник Пашка. Грудь перебинтована, светлые глаза лихорадочно блестят, серые щеки впали.

Увидев Тихона, мальчишка через силу улыбнулся и сипло прошептал:.

— Хорошо, что вы пришли, товарищ чекист. Дело у меня до вас очень важное.

— А может, потом о деле? Выглядишь ты плохо, отлежаться тебе надо. — Тихон присел на краешек кровати, поправил одеяло.

— Нельзя потом, сейчас надо... Помните, вы блатную республику брали, Беня-шулер сорвался?

— Так это он тебя?

— Я его вчера возле монастыря увидел. У кедровой рощи, в телеге, его тот самый мужик ждал, который в теплушке ночевал. Бусыгин ему фамилия.

— А ты откуда знаешь?

— Как в Ярославле мятеж начался, я от голодухи деру дал. В каком-то большом доме у Волги заночевать хотел, а тут офицеры. За главного у них дядька в штатском, Борисом Викторовичем его звали. А этот Бусыгин вроде помощник при нем. Врезал он мне крепко, потом oт злости, что я его в руку укусил, еще добавил. А этот, в штатском, добреньким прикинулся, попросил их в город провести. Я согласился, а сам ночью сбежал, рассказал красному командиру на Всполье, где офицеры прячутся. А потом этого Бусыгина в теплушке увидел. Он меня не признал, а я его, подлюку, на всю жизнь запомнил.

— Зачем же он к монастырю подъезжал?

— К ним мужик вышел. Лица я не разглядел, уж темнеть стало, но вроде бы он у нас в колонии работает. Поехали по дороге к Заволжью, и я за ними. Смотрю, с дороги свернули в лес, я тоже. Слышал, Бусыгин говорил о каких-то винтовках. А потом, видать, уследил меня, за кустом подстерег — и финкой. Так я и не узнал, зачем они в лес подались, такая обида. Меня столяр Дррнов нашел, он у нас в колонии мастерской заправляет. Если бы не он — хана мне, кровью бы истек... Вы, товарищ чекист, Беню-шулера возьмите, я знаю, где его хаза в городе: Пошехонская, одиннадцать, квартира семь. Беня трусливый, сразу расколется. Если знает, обязательно скажет, что они в лесу искали.

— Спасибо, Пашка. Мы этого офицера, который тебя финкой, обязательно поймаем. Выздоравливай быстрее. Родные у тебя есть?

Мальчишка отвернулся к стене, заскоблил ногтем штукатурку:

— Нету, никого нету... Поезд на станции стоял, мамка стирать к водокачке ушла. А тут банда на лошадях. Батя полез в вагон за ружьем — он его с фронту принес — и не успел. Мамка прибежала — и ее. А я за колесо спрятался...

Выслушав Тихона после его возвращения из госпиталя, предгубчека вызвал начальника иногороднего отдела и приказал им немедленно выехать в Заволжье: нападение на беспризорника не походило на сведение счетов между блатными.

— Обратитесь там к милиционеру Рожкову, он проводит в лес, где нашли мальчишку. Может, тележный след остался. Арестованные из банды Ферта тоже поминали какое-то оружие, спрятанное возле Волжского монастыря. Не о нем ли этот Бусыгин говорил?

— Может, он и есть связной Перхурова? Самое бы время ему появиться, — вслух размышлял Лобов.

— Мы арестовали офицера-артиллериста, который выдавал отряду Перхурова оружие из арсенала. Он утверждает: на «Пчелку» погрузили сто винтовок и патроны к ним. Староста Сафонов указал тайник, но там нашли только половину этого. Возможно, остальные винтовки перхуровцы спрятали в другом месте. Не за ними ли поехал Бусыгин, не их ли он обещал Поляровскому?

— Михаил Иванович, а если этот офицер — связной, не спугнем ли мы его? — забеспокоился Тихон. — Вся операция с поручиком сорвется.

Лагутин, положив локти на стол, ладонью потер шею и ответил не сразу:

— Честно говоря, боюсь я за эту операцию, уж больно мудрено мы задумали. А главное, нельзя допустить, чтобы оружие попало в руки бандитов. Попытайтесь Бусыгина найти. Не получится — будем ждать связного в городе, как раньше решили.

Уходя из кабинета председателя губчека, ни Лобов, ни Тихон не догадывались, какие неожиданные испытания ждут их впереди.

Тайник

До Заволжья чекисты доехали на дрезине, в милицейском участке нашли Рожкова, долгорукого, с угрюмым рябым лицом. Он сразу же повел их к месту, где старик Дронов, возвращаясь лесом из монастыря, наткнулся на раненого беспризорника.

Тележный след между ольховыми кустами был еще заметен, вывел их на поляну, где высилась старая бревенчатая часовня. По следам подков определили: лошадь долго стояла здесь, у самого входа в часовню. Сорванная с петель дверь, обитая железными полосами, валялась у стены, в сухом бурьяне.

Зашли внутрь, вспугнули галок, с шумом вылетевших через дыру в покосившемся шатре. Сквозь щели наискосок пробивались пыльные солнечные лучи, грязные половицы скрипели под ногами тоскливо и неприятно, по спине пробегали мурашки. А тут еще Рожков показал пальцем на черную, рассохшуюся балку:

— Лет пять назад здесь монах удавился. Деревенские теперь сюда ни ногой.

Лобов внимательно осмотрел пол часовни. В самом темном углу, куда не достигали солнечные лучи, даже на коленки встал, подозвал Тихона и милиционера:

— Половицы вынимали, в щелях зарубины свежие.

— Топором, наверное, — почему то шепотом произнес Рожков.

Валявшейся в бурьяне ржавой железной полосой, когда-то крепившей дверь, поддели половицу. Из черного подвала дохнуло холодом, запахом гнили и сырой земли.

Зажгли спичку, но разглядеть ничего не успели.

Тихон пролез в щель, пригнулся. Когда глаза привыкли к темноте, увидел деревянные разбитые ящики, внутри нашарил стружку и промасленную ветошь.

Вытащил один ящик. Лобов внимательно осмотрел его, зачем-то даже ветошь понюхал.

Выбираясь из подвала, Тихон нащупал под ногами острый цилиндрик — это был патрон от трехлинейки. По количеству ящиков Лобов подсчитал: винтовок в тайнике хранилось около полусотни.

След тележных колес терялся на укатанной проселочной дороге, что вела из Заволжья в деревню Липки. И непонятно было, куда повернула телега.

Лобов долго ходил по глубокому и крутому кювету, где лошадь выбиралась на дорогу, нашел деревянную, пахнущую коломазью рогульку, показал ее милиционеру.

— Чека из оси, — догадался Рожков. — Деревянная. У нас в Заволжье всё кованые.

Лобов задумался, посмотрел на чеку в ладони:

— Так сделаем. Ты, товарищ Рожков, иди в Заволжье, по телефону свяжись с председателем губчека. Заодно поспрашивай по дороге, не видел ли кто похожей телеги. Я в Волжский монастырь наведаюсь, может, выясню, кто был в телеге третьим. А тебе, Тихон, такое задание. Пойдешь в Липки. Постарайся узнать, не видел ли кто эту телегу там. И чеку возьми, вдруг пригодится. Выдай себя за кого угодно, хоть за агента по снабжению. Завтра утром, часиков в девять, встретимся в Липках у лабаза.

Первым ушел Рожков, потом в сторону монастыря отправился Лобов. Только хотел и Тихон пойти пешком, как на дороге со стороны Заволжья показалась подвода, в телеге сонный старик в подшитых валенках. Тихон попросил подвезти, но старик буркнул:

— Кляча у меня ледащая, двоих не потянет.

— Я заплачу.

— Ну, другое дело...

На окраине Липок расплатился с возницей. Старик ударил по лошади кнутом, и телега, скрипя немазаными осями, покатила дальше. Чеки в осях, приметил Тихон, были кованые. Окликнул старика:

— Дед, ты откуда, местный?

— Из Заволжья мы, — отозвался тот.

На краю деревни горбился под тесовой крышей общественный лабаз, деревенская улица с колодцем-журавлем посередке была пуста. Теленок стоял у прясел и деловито жевал какую-то одежонку, вывешенную на просушку.

Тихон остановился возле избы под дранкой, с двумя окошками на улицу. За избой разглядел врытую в землю кузню, рядом — из жердей сбитый станок для ковки лошадей. В кузне, видимо, давно не работали: жестяная труба над дырявой крышей покосилась, проржавела.

На крыльцо дома вышел мужик в бязевой рубахе и полосатых штанах; лицо бритое, вытянутое, в руке сыромятная уздечка.

Тихон поздоровался. Мужик нехотя что-то неразборчиво проворчал в ответ, смотрел хмуро и подозрительно.

— Я агент по снабжению, насчет фуража. Может, в дом пригласите?

— Можно и в избу, таким гостям завсегда рады, — неожиданно улыбнулся хозяин, и в голосе у него была скрытая ехидца. Оглядев Тихона с ног до головы, тем же ехидным голосом уточнил: — Значит, фуражу надо?

Тихон насторожился: что-то уж больно быстро изменилось настроение хозяина.

Через темные сени, где пахло мукой и куриным пометом, прошел за мужиком в избу. Посреди комнаты — скобленный косарем стол, к русской печке пристроен голбец с ухватами, на шестке чугунки, пустые кринки. За печкой кровать на струганных деревянных столбиках, накрытая линялым лоскутным одеялом. В красном углу, под образами, висел на гвоздике артиллерийский бинокль.

Заметив удивленный взгляд Тихона, хозяин пояснил:

— С фронту принес. Другие, значит, с винтовкой вернулись, а я с биноклем. Присаживайтесь на лавку. Может, голодны? Так я угощу.

— Спасибо, спасибо. Я сыт, а вот устал порядком. Мотаешься по губернии из конца в конец.

— Оно, как говорится, волка ноги кормят.

Хозяин стоял у печки и смотрел на Тихона с усмешкой, но не зло, а скорее лукаво.

— За овес платим рыночной ценой. На деньги не хотите — договоримся на соль или ситец, — под этим насмешливым взглядом Тихон был вынужден заговорить о «деле».

Мужик весь подобрался, вздохнул:

— Тень на плетень наводите. Из чека вы!

— Постой, постой! — деланно удивился Тихон. — Ты чего, дядя, городишь?

— Эх, товарищ! — сказал мужик с укоризной. — Чего городить-то? Я тебя по край жизни буду помнить, ведь ты меня из-под расстрела спас. Так что не хитри ты со мной, товарищ Вагин, или как там тебя сейчас зовут.

— Жохов?! — обрадовался Тихон, только сейчас узнав мужика. — Никон Ипатьевич?

— Я самый.

— Полный георгиевский кавалер?

— И это точно.

— Ну, извини, Никон Ипатьевич, не признал. Ведь у тебя раньше бородища была.

— Сбрил я ее, товарищ дорогой. А то с ней уж больно вид замшелый, — обмяк, подобрел мужик.

Тихон рассудил, что с Жоховым хитрить не надо, а можно говорить начистоту.

— Домашние-то где твои?

— Сноха Наталья да младший сын Лексей в город за керосином уехали. Вернутся, как мне при них тебя величать?

— Так и зови — Вагиным. Возле монастыря мальчишку раненого нашли, может, слышал?

— Намедни сосед из Заволжья вернулся, рассказывал. Страшное дело. Убить человека стало, что таракана раздавить. Жив мальчонка-то?

— Живой, вовремя нашли. Думаешь, кто бы это мог?

— Думать одно, а на деле может совсем другое выйти, — уклончиво ответил Жохов. — Наши, деревенские, на такое не пойдут. В лесах, слышал, банда гуляет. Только зачем мальчонку убивать?..

Тихону ничего не оставалось, как рассказать о часовне, где было спрятано оружие, о колесном следе.

— В Заволжье тоже подводы есть, — буркнул Жохов.

Тихон достал из кармана выструганную ножом дубовую рогульку:

— У городских всё железные, кованые, а тут вон какая...

Внимательно разглядев чеку, хозяин словно бы с неохотой вернул ее Тихону. Помолчали.

— Ты извиняй меня, товарищ, мне по хозяйству надо, — произнес Жохов скороговоркой. — Коли не к спеху, обожди чуток, а рогульку дай-ка мне. Может, люди подскажут.

Хозяин ушел. Тихон не помнил, как прилег на лавку, повернулся к стене в тараканьих щелях и закрыл глаза. Сквозь сон слышал, как под голову ему Жохов подсунул овчинный полушубок.

Вечером хозяин собрал на стол ужин, ради гостя вынул из шкафчика зеленый штоф, заткнутый тряпочкой. Сноха и младший сын вернулись из города только ночью.

Жохов налил в стаканы себе и гостю настойки, но Тихон пить отказался.

— Тогда я один, душа требует, — извиняющимся голосом сказал хозяин. — Не обессудь, товарищ Вагин: по-русскому обычаю без нее ни крестины, ни похороны, ни радость, ни горе...

Когда отужинали, Никон Ипатьевич скрутил цигарку, закурил, потом забористо, по-окопному выругался:

— И как меня угораздило связаться с офицерами! А все этот Лаптев, эсер проклятущий. Словно сопливого пацана за нос провел... Натворил этот мятеж беды. Гвоздей нету, керосину нету, соли днем с огнем не сыщешь. Рабочий на таком пайке сидит, что еле ноги волочит...

Хозяин помолчал минуту и без всякой связи сказал:

— Старшего сына потерял, младший хромый — упал с мерина, повредил ногу, а она возьми и высохни. Метит Наталью в жены взять, а та вроде как не соглашается. Но, может, наладится все, дай-то бог...

— Насчет рогульки ты мне так ничего и не говоришь, — перебил Тихон хозяина. — Выяснил, Никон Ипатьевич, что-нибудь или нет?

— Когда рожь, тогда и мера. — Хозяин самодовольно усмехнулся, выложил чеку на стол. — Даром я, что ли, полдеревни с ней обошел?

Тихон резко наклонился к нему, дотронулся до плеча:

— Ну, и чья рогулька?

Жохов крякнул, будто опрокинул в себя еще стакан настойки:

— А не наших, не деревенских. У нас все на один манер делают, а эта особая, фигуристая.

— Так откуда же она?

— С хутора Гурылева — вот откуда! — горячо дохнул чекисту в лицо хозяин. — Первый богатей в округе. Еще при Столыпине отделился, батраков держал. Люди сказывают, в мятеж из Заволжья целый воз награбленного барахла привез.

Тихон убрал чеку в карман.

— Своди-ка меня, Никон Ипатьевич, на этот гурылевский хутор. Не туда ли след-то ведет!

Жохов пыхнул цигаркой:

— Нельзя тебе без подмоги, товарищ Вагин.

— Завтра в деревне еще двое наших будет, втроем справимся.

— Ну, тогда уж и меня берите.

Хутор

Утром они встретились у лабаза с Лобовым и милиционером. В деревнях по дороге на Заволжье похожей телеги никто не видел, Рожков вернулся ни с чем.

В Волжском монастыре начальник иногороднего отдела разговаривал с Дроновым. Тот заметил и телегу возле рощи, и мужика, которого Беня-шулер вызвал из монастыря. Это был повар колонии, столяр вспомнил, что где-то поблизости, на хуторе, у повара живет тетка.

Тихон переглянулся с Жоховым:

— Все сходится, Андрей Николаевич! Это хутор Гурилева!

Однако Лобов, выслушав его, все еще сомневался, спросил у Жохова, есть ли племянник у Гурылевой.

— Был и племяш, его еще мальчишкой в Питер увезли. Слышал потом от людей: школу прапорщиков кончил, в офицеры выбился. Хрыковы им фамилия.

Теперь уже и у Лобова не осталось сомнений — поваром колонии был Хрыков, значит, телегу надо искать на гурылевском хуторе.

Через час остановились в ольшанике возле хутора, всмотрелись, нет ли чего подозрительного.

Дом был широкий и приземистый, с покатой железной крышей, дощатым навесом над дверью и пятью окнами в кружевах резных наличников. Слева стоял сарай с распахнутыми настежь воротами, в нем две телеги. К стене сарая привалились сани с ржавыми полозьями, напротив — колодец с очепом.

На хуторе было спокойно; все строения, как нарочно, открыты со всех сторон, незаметно не подойдешь.

Из избы вышла высокая баба с лукошком, высыпала на землю зерно и скрылась в доме. Немного погодя появился хозяин хутора, зачерпнул из колодца воды и унес ведро во двор.

На крыльцо вышел парень в пиджаке, черной рубахе навыпуск, в сапогах гармошкой.

— Никон Ипатьевич, ну-ка глянь! — сказал Тихон.

— Чужой! А может, этот самый племяш, — сиповато произнес Жохов. — Я ведь его только пацаном видел.

Лобов раздумывал, как поступить, а Тихона так и подмывало броситься вперед, скрутить парня, пока тот ничего не подозревает.

— Чего канитель тянем? — ворчал Жохов.

Милиционер его поддержал:

— Нагрянуть под предлогом изъятия самогона — и дело с концом.

— А вдруг там бандиты отсиживаются? И сколько их? — спросил Лобов. — Нет, иначе сделаем. Ты, Тихон, вместе с Жоховым здесь останешься, если что — прикроешь.

Пригнувшись, Лобов и милиционер ушли жиденьким ольшаником в сторону хутора. Время тянулось медленно.

— Уснули они, что ли, в кустах? — ворчал Тихон.

Минут через десять на крыльце появился Рожков, замахал фуражкой.

— Чисто сработано, — одобрительно сказал Жохов.

Но Тихон засомневался:

— Уж больно все просто. Не пустой ли номер?

Когда вместе с Жоховым он вошел в избу, то увидел такую картину: хозяева хутора сидели на лавке, парень за столом, не торопясь, тыкал вилкой в квашеную капусту, хрустел нарочито, поглядывая на Лобова.

Тот держал в правой руке наган со взведенным курком, в левой браунинг. На столе бутылка, сковорода с жареной рыбой, миска с капустой, ломтики сала на блюдце.

— Ну, есть грех! И аппарат у меня есть, — торопливо говорил Гурылев. — Кто сейчас не гонит? А тут вскочили, «руки вверх» и по карманам шарить, как налетчики. Ну, заехал родственник по случаю.

— А вот это как у родственника оказалось? — Лобов подбросил на ладони плоский браунинг.

— Кто сейчас без оружия? — бойко ответил парень. — У меня и граната была, да истратил — вон рыба на сковороде.

— Дайте-ка ваши документы, — приказал Лобов.

Парень хмыкнул, полез в карман пиджака. По справке, выданной штабом второго Советского полка, «красноармеец Хрыков Семен Степанович уволен в бессрочный отпуск из-за тяжелого ранения».

Парень был красив, но левую щеку пересекал глубокий пулевой шрам. Видно, стреляли в упор, но пуля прошла по касательной.

— Где это вас так? — спросил Лобов, кивнув на шрам.

— Было дело под Полтавой. А точнее если — памятка от есаула одного, царство ему небесное!

— Сейчас чем занимаетесь? Где служите?

— На фронте кашеварить приходилось. Устроился поваром в детскую колонию. Тут близко, в монастыре.

Справка была липовая — это Лобов понял сразу. И Жохов говорил, племянник у хозяйки хутора в школе прапорщиков учился, в офицеры выбился. Потому сказал напрямик:

— Может, посерьезней есть документ?

Хрыков весь подобрался:

— Тетушка! Подай-ка шинель.

Гурылева грузно поднялась с лавки, подошла к дверям, сняла с гвоздя почти новую шинель.

Почувствовав опасность, Тихон подвинулся к парню, но все-таки оплошал: Хрыков оттолкнул хозяйку на Лобова, ударил в живот Тихона и бросился к дверям. За ним кинулся милиционер.

Тихон ослеп от боли, выхватил пистолет, но стрелять, конечно, не мог. В избе происходила свалка, что-то падало со звоном, раздавались тяжелые удары, хрип. Потом — задыхающийся голос:

— Тихон! Убери пистолет!

Это кричал Лобов, растирал кулаком разодранную чем-то острым щеку. Жохов, раздувая ноздри, держал за локти Гурылева. Хозяйка всхлипывала, прижавшись к стене. Лишь парень неподвижно лежал на полу, лицом вниз.

— Это я его рукояткой, — виновато произнес Рожков, глядя на убитого.

Лобов перевернул Хрыкова лицом вверх, покачал головой, но попрекать милиционера не стал: в правой руке убитого, крепкой, с узловатыми пальцами, был зажат кухонный нож.

Кивнув на покойника, начальник иногороднего отдела спросил Гурылева, зачем приходил парень.

Хозяин ответил, не сморгнув:

— Так ведь знамо зачем — навестить по-родственному. Это племяш Матренин. А теперь, выходит, покойник, — словно сразу поглупев, добавил с кислой ухмылкой.

— Значит, правду говорить не будешь? — промолчав, выразительно спросил Лобов.

— Я вам, гражданин дорогой, как на духу все. А уж зачем он бежать вздумал — убей бог не знаю. С фронта дерганый явился, контуженный. Видать, почудилось что. А ты, Матрена, не убивайся шибко: Богу хорошие люди тоже нужны.

— Оружие сам покажешь или нам искать?

Гурылев натянуто рассмеялся:

— У меня оружие? Шутишь ты, начальник, окромя ножей и вилок, ничего нету. Чай, деревенские собак навешали, — угрюмо глянул он на Жохова.

Лобов приказал начать обыск. В темных сенях, в сундуках, на чердаке, где сушились березовые веники, в яме под сенями нашли такую уйму наворованного в мятеж барахла, что лишь плевались с отвращением: кружевное женское белье, серебряные подстаканники, ложки, оклады с икон. Только карманных часов почти десяток. На одних, на крышке с внутренней стороны, была выгравирована надпись: «Фельдфебелю Гурылеву за верную службу престолу. Граф фон Мейер». Понял Лобов: на совести хозяина хутора не только мародерство в мятеж.

Хозяйка из-за ворованного барахла заголосила громче, чем из-за убитого племянника. А Тихону вспомнилось Заволжье после мятежа: улицы с темными проемами пожарищ, обгорелые деревья без листвы, разграбленный отцовский дом. Вот такие, как Гурылевы, и шли следом за озверевшими от крови офицерами по квартирам, стаскивали в телеги все ценное, поганили то, что не представляло для них интереса.

Спросил Гурылева, показав на собранное барахло:

— Куда тебе столько? На две жизни хватит.

— А я бы еще хутор купил.

— Ну, купил. А дальше?

— Потом еще.

— А потом?

Гурылев ухмыльнулся снисходительно, наивный, мол, человек:

— А вот ты бы ко мне пришел и узнал бы, что потом!

— Договаривай, договаривай.

— Тут хитрого нет. Я бы об тебя ноги стал вытирать, вроде бы ты не человек, а куль рогожный, — оскалил Гурылев редкие зубы.

Заглянули на сеновал, в амбаре переворошили сусеки с рожью и овсом. Винтовки и ящики с патронами нашли в сарае, в лакированной, обсиженной курами карете, видимо, притащенной Гурылевым из разгромленной помещичьей усадьбы. Пересчитали — ровно полсотни новеньких, смазанных трехлинеек со штыками.

Лобов веско сказал Гурылеву:

— За краденое барахло — посадят, а за оружие — расстрел! Ну, будешь выгораживать бандитов или расскажешь все без утайки?

Гурылев вздохнул:

— Кто же, гражданин начальник, жить не хочет. Вчера Матренин племяш с каким-то мужиком заявился, давай им подводу. Куда денешься? Хутор от деревни далеко, очень даже удобно красного петуха пустить. Запряг им Серого, а вечером они эти винтовки привезли, велели спрятать. Тот, второй, сразу в лес подался, сказал, за оружием ночью придут.

— Сегодня ночью?

— Сегодня.

— А почему они на твоей подводе дальше не поехали?

— Надо быть, в самую глухомань или в болотину забрались, куда не проехать.

Лобов вызвал Тихона на крыльцо, тяжело облокотился нa перила.

— Давай решать, как дальше поступим. В трехлинейке без штыка — четыре килограмма. А тут еще патроны. Выходит, человек пятнадцать придет. Не удержать нам хутор.

— Как же быть?

— Есть один выход.

— Какой? — Тихон настороженно заглянул в лицо Лобова.

— Жохов и милиционер на подводе везут оружие в Заволжье, оттуда звонят в губчека. Хозяев хутора с собой прихватят — им здесь делать нечего, отхозяйничали свое. А мы постараемся задержать бандитов. Нельзя их упускать, такого случая может больше и не быть. Как, согласен?

— Другого не придумаешь, — ответил Тихон.

Лобов ничего больше не сказал, только крепко стиснул его руку и сразу же вернулся в избу.

Засада

Бандитов ждали со стороны леса. Посматривали в окна, прислушивались к редким ночным звукам. На столе — две винтовки с полными магазинами, патроны россыпью.

Иногда Лобов закуривал, загоралась спичка, и Тихон видел его худые скулы, заострившийся нос, блеснувшие под козырьком фуражки глаза. И опять темнота, только подрагивает пористо-красный огонек папиросы и пахнет табачным дымком.

Осторожные шаги по кошенине услышали глубокой ночью, когда решили, что бандиты уже не придут. Возле изгороди, окружавшей хутор, шаги смолкли, донеслись тихие голоса.

Потом через изгородь перелезли сразу несколько человек, растянутой цепью пошли к дому, поскрипывая сапогами, похрустывая стерней.

Один из бандитов остановился возле окна, постучал пальцем в стекло, приглушенно окликнул!

— Гурылев, выходи с ключами!

Ему не ответили. Тогда бандит постучал сильнее, властно повысил голос:

— Хрыков! Кончай дрыхнуть, выходи!

— Пора! — сказал Лобов вполголоса и первым выстрелил в черный силуэт в окне.

Раздался стон, крик, топот сапог по мерзлой земле. Тихон тоже вскинул винтовку; покрепче прижал ложе к плечу и, не видя в темноте мушки, дернул податливый курок.

Бандиты залегли в кустах, защелкали ответные выстрелы. Зазвенели разбитые оконные стекла, лязгнула под пулей печная задвижка, вдребезги разлетелся горшок на посуднице.

Чекисты выпускали магазин за магазином, в избе кисло запахло порохом. У самого окна оглушительно взорвалась граната. Чекистов отшвырнуло к противоположной стене, обдало пороховой гарью, рухнула на стол подвешенная под потолком лампа, вспыхнул огонь.

Пытались сбить пламя сапогами, но огонь уже лизал половики, лавки, дрова у печи. Дым ел глаза, мешал следить за бандитами, а сами они, освещенные пламенем, были для них как на ладони, выстрелы стали прицельней.

Перебежали в сени, оттуда во двор. Через несколько минут пламя охватило всю избу, вспыхнула солома на крыше сарая. И Лобов сказал, сняв фуражку и взлохматив мокрые волосы:

— Здорово припекает. Крыша упадет — и конец.

— Может, попробуем вырваться? — дрогнул голос у Тихона.

— К дороге надо бежать, там канава. Если добежим, по ней попытаемся уйти.

Открыв ворота, выскочили из горящего сарая, успели в дыму и грохоте добежать до дороги, броситься в канаву. Над головами защелкали запоздалые выстрелы, скосили высохший куст чертополоха.

— Цел? — отдышавшись, прохрипел Лобов, не поднимая головы.

— Кажется, не задели, — облегченно выговорил Тихон, жадными глотками хватая холодный воздух.

— Рано радоваться — теперь они знают, что нас только двое, не отступятся...

Заметили: бандиты перебежками заходят слева и справа, пытаясь окружить их, отрезать от леса.

Неизвестно, далеко ли бы им удалось уйти, если бы на дороге не показался в этот предутренний час скачущий во весь опор конный отряд чекистов...

Хутор сгорел дотла, вместе с ним сгорело все награбленное Гурылевым барахло. Посреди черного пожарища торчала только закопченная печь, из потрескавшейся трубы уходил в синее утреннее небо последний дым.

Банда в погоне была уничтожена почти полностью, но Бусыгину удалось уйти. Со штабс-капитаном был какой-то парень из жулья. Вероятно, их и видели потом в лодке, переправлявшейся через Волгу за железнодорожным мостом.

Тихон напомнил слова беспризорника Пашки о «хазе» Бени-шулера на Пошехонской улице. Лагутин решил устроить там засаду.

На четвертый день в засаде сидели Лобов, Тихон и Зубков.

Место для наблюдения выбрали не совсем удачное — в подвале напротив «хазы». Здесь было холодно, сыро, но пуще всего донимал сквозняк.

Во дворе четверо мальчишек играли тряпичным мячом в лапту. Иногда он подкатывался к подвалу, и Лобов боялся, как бы мяч не влетел в разбитое окно, — ребята полезут в подвал и обнаружат чекистов.

В воротах появился высокий человек в парусиновых штанах и шинели без ремня. В одной руке он нес старенькую тульскую гармонику, другой держался за плечо белобрысого мальчика в рваном, с закатанными рукавами пиджаке.

Ребята сразу окружили слепого. Он надел ремень гармоники на плечо и неумело заиграл «На сопках Маньчжурии». Из нескольких окон выбросили пятачки. Мальчик торопливо подобрал их, ссыпал в карман гармонисту. Закончив вальс, слепой встряхнул седой головой и под гармонику запел простуженным голосом:

Мороз и ветер от реки,

А он, в изодранной шинели,

На деревяшке, без ноги,

Стоял, бедняга, на панели!..

Когда слепой и мальчишка ушли, ребята снова принялись за лапту. Из подъезда вышла рыжая толстая женщина с камышовой корзинкой и зашагала со двора на улицу.

На втором этаже кто-то поставил на подоконник граммофон, труба зашипела, потом сквозь шорохи прорвался голос певицы. Тихон хотел поближе сесть к окну, под сапогом треснула доска. Зубков, до этого лежавший на лавке, вскочил, щелкнул взведенным курком.

— Чумовой ты, Ефим, тебе нервы надо лечить, — проворчал Лобов.

— Никакие не нервы, а привычка. — Зубков спрятал револьвер в карман, опять улегся на лавку.

Тихон подумал, что мужик он, конечно, надежный, но на оружие полагается больше, чем на голову. С одной стороны хорошо, когда рядом меткий стрелок, смелый человек. Но Лагутин говорит, что в чека чаще надо воевать умом, чем оружием.

Сегодня Зубкову нездоровилось: в подвале он простудился, то и дело кашлял и чихал в платок.

— Помню, прошлый раз вот так же двое суток сидели в развалинах Демидовского лицея, ждали Гадлевского, — опять поднялся он с лавки.

— Ну и что? — спросил Тихон, чтобы поддержать разговор.

— Плохо! Курить хотелось, а нельзя. На третью ночь он заявился, два нагана при нем. Мне тогда руку царапнул, а Сашу Миронова убил...

Зубков опять уткнулся в платок, чихнул.

— Ступай к Лагутину, пусть замену пришлет, — посоветовал ему Лобов.

— Да, мужики, сегодня я не работник.

— Иди, иди, Ефим. В крайнем случае мы вдвоем справимся, — успокоил его Лобов.

Запахнувшись в шинель, Зубков вышел из подвала. Тихон с жалостью посмотрел ему вслед.

— Ты поспи, я подежурю, — сказал Лобов.

— Да я уже вздремнул. Приснилось, будто дома, у матери, щи уминаю. Помню, совсем маленьким был, отец как сядет обедать, так обязательно скажет: не женился бы на тебе, Анна, ни в жисть, если бы ты так здорово не умела щи варить. Отец шутил, а мать сердилась...

Раздался выстрел, секунды через три — другой. Мальчишки побежали со двора на пустырь за домами. Туда же бросились и чекисты — что-то случилось.

На пустыре было понастроено всяческих сарайчиков, дровяников, голубятен. Возле забора толпились взрослые, ребятишки. Чекисты растолкали их и увидели Зубкова: одной рукой он упирался в землю, словно силился подняться, в другой был зажат револьвер; под шинелью, на френче, расползалось темное пятно крови.

Метрах в десяти от Зубкова лежал еще один убитый. В нем Тихон опознал Беню-шулера, ноги в желтых стоптанных ботинках неудобно подвернуты, рядом офицерская фуражка.

Толстая женщина с камышовой корзинкой возбужденно рассказывала:

— Господи! Страхота-то какая! Иду из лавки, смотрю, впереди меня этот парень, — женщина показала на Беню-шулера, — с ним мужчина в кожаной куртке, представительный. А навстречу им солдатик. Остановился, в карман полез, а этот, в куртке, наган выхватил — и в него. Потом крикнул что-то — и в парнишку. Тот со страху руками заслонился, будто так от пули убережешься.

Убив Беню-шулера, Бусыгин оборвал последнюю нить, которая могла привести к нему. Облавы ничего не дали, штабс-капитан исчез из города...

Часть третья

Связной

Человека с паролем ждали со дня на день, но, когда поручик сказал Тихону, что связной появился, чекист на какие-то секунды даже растерялся. И обрадовался: значит, всю эту операцию они затеяли не зря. Попросил Перова рассказать подробности.

Они шли по Духовской улице в сторону Волги. Ветер пронизывал до костей, бил в лицо колючей снежной крупой, свистел в щелях заборов.

Было заметно — поручик появлению связного не рад: лицо хмурое, утомленное, слова будто цедит сквозь зубы:

— Около семи часов вечера звонок. Я пошел открывать дверь.

— Почему не Флексер? — сразу перебил его Тихон.

Перов нервозно передернул плечами:

— Доктор как почувствовал, что это связной: засуетился, в темноте никак не мог ключи найти. Вряд ли в таком состоянии он смог правильно ответить на пароль.

— Связной не удивился, увидев вместо Флексера вас?

— Насколько я понял — ни меня, ни доктора он в лицо не знал.

— Как он представился?

— Штабс-капитаном Струниным.

«Выходит, не Бусыгин. Значит, тот действовал самостоятельно», — подумал Тихон, спросил приметы связного.

— В кожаной тужурке, глаза светлые, худой. Когда сердится, резко надламывает брови.

— Не густо. С такими приметами каждого третьего хватай.

— А вы надеялись, к вам пришлют связного со шрамом во все лицо?! Связной и должен быть неприметен, эти азы чекист должен знать.

— О чем говорил Струнин? — оборвал поручика Тихон.

Перов втянул голову в поднятый ворот шинели, прибавил шаг.

— Все расспрашивал, откуда знаю вас, из какой вы семьи, как оказались в губчека. Очень был недоволен, что я устроил вас у Гусицына.

— Почему?

— Может, хотел там сам поселиться. О его появлении приказал не говорить вам. На ночь у Флексера не остался, обещал зайти на днях. Перед самым уходом спросил, какие из старых городских учреждений сохранились, что в них сейчас.

— Зачем они ему?

— Кто его знает. Может, диверсию задумал, — равнодушно произнес Перов и, поежившись, добавил: — Теперь будет нас с вами проверять — не продались ли мы красным.

— Пусть проверяет. В губчека интересуются вашим начальником Ливановым.

Перов, собираясь с мыслями, ответил не сразу:

— В штабе говорят, за отказ участвовать в мятеже Перхуров его чуть не расстрелял, под арест посадил. Но мне в это плохо верится,

— Объясните.

— То съязвит, то ухмыльнется, то в спину какому-нибудь комиссару так посмотрит, словно выстрелит в упор. Фактов у меня нет, одни подозрения.

— Ну а другие военспецы?

— Всякие встречаются: одни служат вам честно, другие из-за пайка. Разговаривал вчера с таким, откровенничал передо мной: «Вступил в организацию сочувствующих, скоро войду в партию, меня назначат комиссаром при штабе — и полуторное жалованье обеспечено». — Перов брезгливо скривил губы.

Утром донесение Тихона о появлении связного лежало на столе председателя губчека. Ознакомив с ним начальника иногороднего отдела, Лагутин сказал:

— Ливанов при его должности вред нам может причинить огромный. А мы как по рукам связаны, не можем начать официальное расследование: пришла директива за подписью Троцкого не вмешиваться в дела военных органов.

— Знаю я Ливанова, перешел к нам сразу после революции, — вслух рассуждал Лобов. — И перхуровцы его арестовали — тоже факт. Но ведь это можно было сделать умышленно, чтобы после мятежа в городе своего агента оставить. Может, обратиться в контрольный отдел штаба, к Ляхову? Пусть приглядится к нему,

— В контрольном отделе Рузаев работает, — напомнил Лагутин. — Как бы не пронюхал, что мы Ливановым интересуемся. Сейчас, Андрей, освободи Вагина от всякой оперативной работы. Струнину, если начнет проверять его, может показаться странным наше доверие парню.

Думал Тихон, что с появлением связного работы у него прибавится, а получилось иначе: словно чиновник, уходил на работу и возвращался домой точно по часам.

Гусицын заметил это, спросил, в чем дело.

— Неприятности у меня, не проявил, так сказать, революционной бдительности, — ухмыльнулся Тихон. — Теперь бумажки подшиваю да у телефона носом клюю.

Хозяин расстроился, мелкими шажками заходил по комнате:

— Жаль, очень жаль. До мятежа в чека секретарем Менкер работал, Перхурову он очень помог.

О времени, когда опять будут вешать большевиков, в квартире Гусицыных мечтали каждый день. Трудно было Тихону сдерживаться, а еще труднее — поддакивать хозяевам.

Особо неистовствовала «мадам» Гусицына: как только речь заходила о Советах, о большевиках, шипела ядовитой змеей, жилы на тощей шее вытягивались жгутами.

Доставалось и Тихону — за то, что он невольно служит большевикам. Хозяин пытался образумить супругу, но та не хотела и слышать его доводы. После работы Тихон словно в пыточную камеру шел. С Гусицыными привелось и новый, тысяча девятьсот девятнадцатый год встретить, первый тост — за свержение красных комиссаров. Надолго запомнился ему этот Новый год.

По вечерам Гусицын, напялив на острый нос маленькие очки в железной оправе, вслух читал супруге местную газету, напечатанную на рыхлой желтой бумаге.

Радовались победам в Сибири новоявленного «верховного правителя Российского государства» адмирала Колчака, бесились, читая о вскрытии в церквах «святых» мощей и разоблачении попов, переживали конец петлюровщины на Украине и взятие Красной армией Уфы, Харькова и Оренбурга, злорадствовали, когда узнали о гибели «германских большевиков» Карла Либкнехта и Розы Люксембург.

Особенно нравился им постоянный раздел газеты «Недостатки механизма» — о бюрократизме, волоките, неполадках в работе городского хозяйства. В такие минуты они оживлялись, будто на пару «монопольки» хватили.

В один из вечеров Гусицын прочитал постановление губисполкома о всеобщей мобилизации жителей на расчистку улиц от снега — зима выдалась вьюжная, сугробы наметало чуть не до второго этажа, из-за снежных заносов вставали поезда.

Хозяйка заявила, что скорее умрет, чем возьмет лопату в руки. Но утром пришли из домового комитета, и Гусицыны вместе с другими жителями откидывали снег на Семеновской площади возле пожарной каланчи.

Как-то на лестничной площадке Тихон опять столкнулся с военным из соседней квартиры. Тот доброжелательно улыбнулся ему, первым начал разговор:

— Живем рядом, а так и не познакомились. Я вас видел в губчека. Выходит, и делу одному служим. Военспец Дробыш, — протянул он руку. — Заглянули бы как-нибудь к старому холостяку. Чайку попьем, поговорим.

— С удовольствием, — согласился Тихон, обрадовавшись, что хоть один вечер не будет слышать скрипучий голос хозяйки, видеть постную, узколобую физиономию хозяина.

— А зачем откладывать? Сегодня же и приходите, — радушно предложил Дробыш.

Вечером после работы Тихон умылся, переоделся в чистую рубаху. Когда вышел в переднюю комнату, где за столом сидели Гусицыны, хозяйка, оглядев его, съехидничала:

— Уж не на свидание ли с совдеповской барышней принарядились, господин Вагин?

Тихон вынужден был рассказать о встрече с соседом, о его приглашении. Гусицыну как прорвало, не закончив пасьянс, бросила карты на стол, на худые плечи натянула пуховую шаль:

— Идите, идите! Он вам мозги на советский лад быстро перелицует. С ним в доме никто из порядочных людей не здоровается даже, а вы к этой красной сволочи в гости собрались.

— Успокойся, Капа. — Гусицын отложил газету в сторону, попытался урезонить жену: — Я слышал, Дробыш в штабе — большая фигура. Может, Тихону Игнатьевичу удастся что-нибудь интересное узнать.

— Ждите, проговорится этот боров, — не унималась хозяйка. — Крысиного яду ему в чай — вот и весь разговор. За паек большевикам продался...

Тихон выскочил из квартиры на лестничную площадку. Только придя в себя, дернул ручку звонка в квартиру напротив.

— А у меня и самовар в самый раз готов, — весело прогудел Дробыш, открыв ему дверь.

Он был в плотном сером халате с черными отворотами, подпоясанном витым поясом, на ногах теплые носки и меховые тапки, громко шаркающие при ходьбе. Вид мирный, даже обывательский, и только фуражка и шинель на вешалке рядом с «Эриксоном» говорили о том, что в квартире живет военный.

В квадратной комнате с окном во двор — стол под чистой клеенкой, металлическая койка, накрытая грубым солдатским одеялом, платяной шкаф и бамбуковая этажерка с книгами, на которую Тихон сразу же обратил внимание.

— Любите читать? — кивнул Дробыш на книги. — Можете пользоваться моей скромной библиотекой, как своей. Хоть и небольшая, но русские писатели почти все по томику да представлены.

Чувствовалось, военспец соскучился по собеседнику, больше говорил сам. Лицо широкое, мучнистое, крупный нос в красных прожилках, лоб высокий, выпуклый. Серые глаза под сросшимися седеющими бровями смотрели добродушно, но, когда Дробыш заговорил о тяжелом военном положении республики, взгляд его стал жестким и даже суровым.

О своей службе в штабе военного округа он только обмолвился:

— Одинокая у меня жизнь, знакомые по царской армии остались у Деникина да Колчака, новых товарищей не завел — к нам, военспецам, большинство относится настороженно. В доме тоже косо смотрят, в том числе и ваша хозяйка. И как вас угораздило в эту семейку попасть?

— Поселили по уплотнению, — вынужден был соврать Тихон.

— После мятежа таких еще немало осталось. С ними придется и новую жизнь строить, никуда от них не денешься.

Несмотря на разницу в возрасте, разговор завязался дружеский, непринужденный. Дробыш поинтересовался, как Тихон стал чекистом.

— Можно сказать, случайно.

— Случайно? — удивленно переспросил хозяин. — В такой организации случайно не оказываются.

— Работал слесарем на фабрике, тут собрание, оратор из губкома призывает самых достойных в отряд ВОХР выдвигать. А на фабрике всё больше бабы, мужиков мало. Вот меня, холостого, здорового, и выкрикнули.

— Уж больно просто у вас получается, — усомнился Дробыш. — И происхождением не интересовались?

— Я на этот счет чист: мать и отец у помещика в батраках были. В губчека оперативных сотрудников не хватало — из отряда меня и перевели, как грамотного и сознательного.

— Ну и как, довольны службой?

Тихон замялся:

— Да как сказать. Паек хуже, чем у рабочего, всякие мероприятия впридачу — то после работы беспризорниками занимайся, то на политучебе сиди. Думал, легче будет, а вышло наоборот.

— Что же не уйдете, если не по душе чекистская служба? — допытывался Дробыш.

Тихон смущенно признался:

— На фабрику неохота возвращаться, скажут, рабочего доверия не оправдал. Может, привыкну еще.

Дробыш усмехнулся, перевел разговор на другое.

Расстались они друзьями. На прощание военспец дал Тихону книгу «Преступление и наказание», посоветовал:

— Обязательно прочитайте. Я бы на месте товарища Дзержинского всех чекистов заставил прочитать Достоевского от корки до корки.

Об этом знакомстве на следующий день Тихон рассказал начальнику иногороднего отдела. Тот внимательно выслушал его и вышел из кабинета. Через четверть часа Тихона вызвал к себе председатель губчека, попросил повторить разговор с военспецом.

— Неужели и Дробышу не доверять? — удивился Тихон. — Вы же сами, Андрей Николаевич, говорили, что он человек проверенный.

Ему ответил Лагутин:

— Настораживает, что твое знакомство с Дробышем состоялось сразу, как только в городе объявился связной. Прежде чем встретиться с тобой, Струнин постарается проверить тебя.

— Раньше я возвращался к Гусицыным позднее, мы просто не могли познакомиться с Дробышем.

— Может быть, оно и так, — согласился Лагутин. — Однако в твоем положении надо быть очень бдительным: при ненависти Гусицыных к Дробышу твоя дружба с ним может насторожить их.

— Что же мне теперь — не ходить к нему?

— Если пригласит — иди, а сам в гости не напрашивайся. Сейчас главное — подготовиться к встрече со связным. Думаю, это будет настоящий допрос.

И Лагутин не ошибся.

Проверка

Через два дня, только Тихон вернулся с работы, хозяин квартиры возбужденно сообщил ему, что им вдвоем приказано немедленно явиться к Перову.

— Кем приказано? — нахмурился Тихон. — Мне может приказать только сам господин поручик.

— Значит, есть начальство и повыше Перова, а наше дело маленькое — подчиняться! — Гусицын от возмущения затряс головой.

Тихон с неудовольствием протянул:

— Устал чертовски. Самое время отдохнуть.

— Все, все отдохнем, когда срок придет. А сейчас работать надо, — торопил его хозяин, уже надевая фризовую чиновничью шинель, закручивая вокруг шеи концы башлыка.

В квартире Флексера возле поручика Перова сидел худой мужчина в расстегнутой кожаной тужурке. Сказал Тихону, не спуская с него холодных узких глаз, близко сведенных к переносице:

— Присаживайся, товарищ чекист. Разговор будет долгий.

Тихон бросил взгляд на поручика — на сером, усталом лице его застыла словно бы виноватая усмешка. «Неужели предал?» — промелькнула в голове пугающая мысль.

Гусицын сел на стул за спиной чекиста, с хрустом, в нервном нетерпении заламывал пальцы. Флексер встал в простенке, сложив короткие руки на груди. На Тихона посматривал то с сожалением, то со страхом.

— Сначала представлюсь вам, товарищ чекист, — желчно проговорил мужчина в кожанке. — Будем знакомы, штабс-капитан Бусыгин. — И он в упор посмотрел на Тихона. — Вам эта фамилия ничего не говорит?

Раненый беспризорник Пашка, убитый Зубков, полыхающий Гурылевский хутор — всё разом вспомнилось Тихону. Вцепиться бы штабс-капитану в горло и удушить его, как взбесившуюся собаку. Но надо сдержаться, надо вынести этот неприятный, пронизывающий взгляд. «Если не выдержу проверки, живым отсюда не выйти», — подумал он. Сказал, с трудом унимая ненависть:

— Со штабс-капитаном меня еще не знакомили.

— А я с чекистом за одним столом не сидел, — криво усмехнулся Бусыгин. — Выкладывай, как оказался в губчека!

Тихон неторопливо повторил историю, рассказанную Дробышу. Военспеца она убедила, а Бусыгин начал уточнять, спросил, на какой фабрике работал. Тихон назвал Норскую фабрику, которую из-за нехватки сырья закрыли, — называя ее, он почти не рисковал.

— А если мы проверим?

— Проверяйте.

— Откуда знаешь Перова?

— У них в усадьбе мой батька служил. А месяца два назад встретил господина поручика, рассказал, что в губчека работаю. Осточертела мне эта служба дальше некуда, но Матвей Сергеевич посоветовал не уходить, денег дал и на квартиру к Гусицыну устроил.

— Поручик объяснил, почему деньги дает?

— Я и сам не лаптем щи хлебаю, догадался. Меня советская власть не озолотила, чтобы на нее спину гнуть. Когда мужики усадьбу Перовых жгли, батька мой обгорел, господское добро защищая. Так что у меня с комиссарами свои счеты.

— Об отце верно? — повернулся Бусыгин к склонившемуся над столом поручику.

Тот кивнул. Было похоже, что идет проверка не только Тихона, но и Перова.

— Да, служил у матушки. Мужик трудолюбивый, хозяин. У нас в усадьбе конюхом был, потом земли приобрел.

— Я им батькиных десятин никогда не прощу, — угрюмо проговорил Тихон. — Я им животы этой землей набивать буду.

Бусыгин спросил, чем он занимается в губчека:

— Сейчас опять в стажеры перевели. А раньше и в облавах участвовал, и дело о пожаре в Коровниках самостоятельно вел. Да вот на этом деле и погорел: не арестовал заведующего, а он зачинщиком оказался.

— Что же ты его не арестовал?

— Они моего батьку не пожалели! Да и сунул мне тот мужик порядочно, Матвей Сергеевич в последнее время насчет деньжат скуповат стал. Надоело карманной чахоткой страдать, пришлось самому о себе позаботиться.

Бусыгин сощурил глаза и сказал не то с иронией, не то с одобрением:

— А ты парень хваткий, палец в рот не клади.

Тихон самодовольно повел плечами:

— Да уж свое не упущу.

— Почему же тебя не выгнали? Ведь в чека неподкупные нужны, а ты за барашка в бумажке большевистского врага отпустил.

— А кто про это знает? В таких делах свидетели не нужны...

Ответы Тихона, чувствовалось, постепенно переубеждали Бусыгина, рассеивали его недоверие.

И тут в разговор вклинился Гусицын, привстав со стула, ткнул в спину Тихона острым пальцем:

— Господин Вагин ведет себя очень неосторожно — опасные знакомства заводит...

Тихон с досадой махнул на него рукой:

— Сами-то больно хороши. Как соседи на вас в чека не заявят — ваша жена даже дворника спрашивает, скоро ли большевиков будут вешать.

Бусыгин, помолчав, обратился к поручику:

— Почему вы не объяснили Вагину, как ему следует вести себя? Случай подсунул нам возможность узнать планы чекистов, а теперь из-за его жадности и вашей преступной халатности он может в два счета вылететь оттуда!

— С чего это я вылечу? — обиженно выговорил Тихон, только теперь узнав, почему у поручика такой виноватый вид. Значит, не выдал Перов. — С какой стати? Это мы еще посмотрим.

— Молчать! — вскочил Бусыгин и заходил вокруг стола. — Распустились, разболтались! Запомните: с этого дня не пререкаться, дисциплина и еще раз дисциплина.

— А платить нам будут?

— Ты заткнешься или нет?! — свирепо посмотрел на Тихона штабс-капитан, потом на Гусицына. — Если ваша жена и дальше будет болтать лишнее, я приму самые крутые меры.

— Сегодня же с ней поговорю, — заерзал тот, будто под ним горячая сковорода.

Бусыгин вцепился жилистыми руками в спинку стула и энергично заговорил, наклонившись вперед:

— Сейчас наша задача — собрать всех, кто уцелел после мятежа, в единую сильную организацию. Пока нас мало, но через месяц-другой будет достаточно, чтобы покончить с большевистской властью в городе раз и навсегда. Вы, поручик, осторожно приглядывайтесь к офицерам в штабе, выискивайте тех, кто душой с нами. Ты, Вагин, — чтобы никаких взяток, доверие большевиков надо вернуть. С вами, господин Гусицын, я поговорю отдельно. Через вас, доктор, буду держать связь с группой.

— У меня возвращается жена, — слабо произнес Флексор.

— Черт, не вовремя! Придумайте что-нибудь, отговорите.

— Я в письме пытался, но не получилось.

— Ее можно привлечь к нашему делу?

Доктор испуганно затряс руками:

— Что вы, что вы! Если жена узнает, чем я занимаюсь, она и меня выдаст.

— Хороша парочка — волк да ярочка, — съязвил Бусыгин.

— Так уж получилось, — начал было объяснять Флексер и сразу же осекся.

— Скажете ей, что квартиранта вам поселили по уплотнению, через штаб военного округа, — решил Бусыгин. — Сейчас расходимся. Гусицын пойдет со мной, Вагин выйдет через полчаса.

Тихон заметил, поручик что-то хочет сообщить ему. Когда доктор вышел в прихожую проводить гостей, Перов шепнул, оглядываясь на дверь:

— Бусыгин — только связной. Во главе организации стоит человек, пользующийся полным доверием большевиков. Постарайтесь узнать, какое задание штабс-капитан даст Гусицыну, это очень важно...

Наблюдение за Гусицыным показало, что после встречи на квартире у зубного врача он стал проявлять повышенный интерес к бывшему губернаторскому особняку на Волжской набережной, где помещались губисполком и губком партии.

Разыскивая вымышленного «товарища Сухова», обошел комнаты первого этажа, пытался даже спуститься в подвальное помещение, но тут его остановили.

После этого подолгу ходил в парке за особняком, присматриваясь, кто пользуется черным ходом. Познакомился с истопником Юдашевым, квартира которого была неподалеку от губернаторского особняка.

Вечерами скуповатый Гусицын приходил к истопнику с самогонкой и закуской, допоздна просиживал у него. Об этом агент губчека узнал от жены Юдашева, которая хвасталась соседям, что муж свел знакомство с «порядочным человеком» и тот обещает взять его в свое учреждение посыльным.

Тихон и сам стал замечать — хозяин в последнее время возвращается домой навеселе. Однажды вечером услышал, как за дверью Гусицына распекала крепко выпившего мужа:

— С годами люди умнеть начинают, а ты, старый дурак, в пьянку ударился! Нашел время, идиот! Большевиков перевешают, а ты со своей пьянкой в рядовых чиновниках окажешься.

— Молчи, дура, — вяло отбивался от нее Гусицын. — Пью — значит, надо.

— Кому надо, рыло суконное?

Гусицын перешел на шепот, Тихон на цыпочках приблизился к двери в их комнату:

— Я тебе скажу, а ты соседям растреплешь? Нет, уж лучше помолчу, да в живых останусь. А пить, Капа, я брошу, дней через пять брошу, как задание выполню.

— Какое задание?

Но Гусицын, хоть и пьян был, не проболтался.

После этого хозяйка уже не пилила мужа, поверила: пьет он не просто так, а чтобы приблизить долгожданный день, когда большевиков вешать начнут.

Этот разговор Гусицыных Тихон передал начальнику иногороднего отдела, предположил:

— Может, штабс-капитан поручил моему хозяину устроить взрыв в губернаторском особняке? Для этого ему истопник Юдашев потребовался?

Но Лобов, выслушав его, усомнился, расхаживая по кабинету, рассудил:

— Такое задание дали бы человеку военному, а Гусицын даже в армии не служил, сугубо штатский.

— Что же они задумали?

— Говоришь, хозяин обещался бросить пить дней через пять? Значит, за этот срок он надеется задание выполнить, — размышлял Лобов, остановившись у окна и глядя на заснеженную улицу. — А если арестовать Юдашева, чтобы Гусицын за помощью к тебе обратился? Истопник на Мытном дворе мелочью спекулирует — спичками, сигаретами. Повод есть.

— А с какой стати Гусицын именно ко мне обратится?

— Ты обмолвишься, что неделю будешь дежурить в губисполкоме.

— Без согласия Бусыгина он на это не пойдет.

— Пусть согласует. После неудачи с Юдашевым ты для них будешь самой подходящей кандидатурой, тратить время на поиски нового человека им будет накладно.

— Ладно, попробую, — неуверенно сказал Тихон.

Лобов рассчитал правильно: после того как Юдашева арестовали в облаве на Мытном, а Тихон в разговоре за ужином обронил о своем дежурстве в губисполкоме, хозяин поздно вечером зашел к нему, тщательно прикрыл за собой дверь:

— Тихон Игнатьевич, вы хорошо знаете расположение комнат в губернаторском особняке?

— Не очень, я ведь только вчера дежурить начал. А что вас интересует?

— У меня к вам просьба: обследуйте подвал под бывшей кухней, — вытягивая к Тихону цыплячью шею, еще больше понизил голос хозяин.

— Теперь там все перестроено. Где эта кухня была?

Гусицын забрызгал в лицо слюной:

— Угловая задняя комната в левом крыле. Я туда заглядывал, теперь там столовая для губисполкомовских работников. Узнайте, как проникнуть в подвал и что там сейчас. После Февральской революции туда из актового зала бюст Николая второго стащили. Проверьте, там ли он.

Тихон иронически присвистнул:

— Хотите его дома поставить? А вдруг после большевиков не монархия будет, а что-нибудь другое? Какой-нибудь верховный правитель вроде Колчака?

— Сделайте, что вас просят! — рассердился Гусицын, в гармошку сморщил узкий лоб.

Тихон зевнул, кулаком взбил жидкую подушку:

— Не буду я такой чепухой заниматься, господин Гусицын. Есть дела и поважнее, чем списанных царей в подвалах разыскивать.

— Это приказ Бусыгина! — рассердился хозяин и покосился на дверь, не слышит ли жена.

— Ну, если Бусыгина — другой коленкор, — сразу пошел на попятную Тихон. — Завтра посмотрю.

И тут случилось непредвиденное, чуть было не сорвавшее всю операцию.

Картотека

Лобова вызвал к себе председатель губчека. В кабинете, спиной к дверям, сидел мужчина в офицерской шинели, затылок стриженый, голова опущена. На самом краю стола фуражка со звездочкой, вот-вот упадет.

Когда мужчина обернулся на стук двери, начальник иногороднего отдела застыл на месте:

— Матвей Сергеевич?! Как вы здесь очутились? Вам же нельзя здесь появляться!

Перов ссутулился еще круче, за него ответил Лагутин:

— Господина поручика привели в губчека с улицы как врага советской власти.

Лобов переводил недоуменный взгляд то на язвительного предгубчека, то на поникшего Перова.

— В хлебной очереди на Власьевской господин поручик обвинял советскую власть в голоде и разрухе. Рядом стояли железнодорожник со Всполья и работница с ткацкой фабрики. Послушали его, послушали — да за локотки и сюда... Короткая у вас память, Матвей Сергеевич. Сами же участвовали в мятеже, ваши друзья офицеры жгли, разрушали город, а теперь большевики виноваты? Вы говорили это искренне или решили таким способом выйти из операции и больше не сотрудничать с нами?

— Увидел голодного беспризорника — и сорвался, — вяло произнес Перов. — Не было бы революции, и беспризорных бы столько не появилось. Об этом я и сказал там, в очереди.

— Беспризорников пожалели?! — вскинулся Лагутин... — Вы спросите их, господин офицер, чьи они дети, — солдат, которых на мировую бойню посылали, рабочих, которых рабским трудом изводили. А мы, большевики, свой долг перед ними выполним: оденем, накормим, грамоте обучим.

Лагутин замолчал и, скрутив цигарку, жадно затянулся.

— Делайте со мной что хотите, — равнодушно сказал Перов.

— Сотрудничать с нами мы вас не принуждали, — жестко напомнил председатель губчека.

— Считайте — не справился. Можете вернуть снова в камеру.

— Не будем мы вас сажать, Перов. Нет на этот раз за вами преступления, за которое арестовывают, вы свободны.

— Куда же мне теперь?

— Возвращайтесь на службу.

— Вы сообщите туда? — поднял голову поручик.

— Обязательно, — ткнул Лагутин в блюдце недокуренную цигарку.

После ухода поручика он тут же позвонил в штаб военного округа, спросил Ляхова, как работает военспец Перов. Начальник контрольного отдела отозвался о нем как об энергичном, знающем работнике. Председатель губчека рассказал о случае на Власьевской.

Ляхов, видимо, растерялся от неожиданности:

— Что вы нам посоветуете, Михаил Иванович? Может, уволить его?

— Решайте сами. Я бы за такого работника не держался, ненадежный.

— Да, задали вы нам задачку, — протянул начальник контрольного отдела. — Мы посоветуемся.

Лагутин ничего больше не сказал ему, попрощавшись, положил трубку на рычажки.

— Выгонят поручика в шею после такого совета, — недовольно произнес Лобов. — Что тогда будет?

— Тогда вся надежда на Вагина.

— Он для Бусыгина человек новый, еще не достаточно проверенный. А поручика привлек к подпольной работе сам Перхуров. Только через Перова мы смогли бы узнать, кто руководитель местного подполья, «пользующийся полным доверием большевиков».

— Ну, может быть, еще не все потеряно, — неопределенно сказал Лагутин, открыл форточку. В накуренную комнату плеснуло свежим холодным воздухом.

Лобов почувствовал: что-то председатель губчека не договаривает. Рассказал о задании, которое получил Вагин от хозяина квартиры.

— Да, на диверсию тут не похоже, — согласился с ним Лагутин, потер виски. — Вероятно, там спрятаны какие-то документы, сегодня же с Вагиным обследуйте этот подвал.

— Мы понаблюдали за Ливановым, начальником артиллерийского управления, в котором работает Перов.

— Так-так. Что выяснили?

— Ни с кем подозрительным не встречается, работает хорошо, факт ареста его Перхуровым подтвердился. Может, все-таки подключить Ляхова? — спросил начальник иногороднего отдела.

Но Лагутин и на этот раз не согласился с ним...

На улице мела поземка, по укатанной обледенелой мостовой скользили редкие повозки, проехал грузовик с обугленными бревнами в кузове.

Под Знаменскими воротами стук сапог по утоптанной и мерзлой земле раздавался гулко и резко, на выщербленных кирпичах седела изморозь.

Возле Мытного двора баба в полушалке крест-накрест и фуфайке, подпоясанной для тепла ремнем, притопывала залатанными валенками возле ведра под деревянной крышкой, из которого вырывался густой пар.

Уловив запах съедобного, Тихон сглотнул слюну. Лобов заметил это, полез в карман, на рубль купил две картофельные лепешки, одну протянул Тихону. Съели их на ходу, вышли на набережную.

С Волги несло пронизывающим холодом, ветер швырял в освещенные окна губернаторского особняка снежную крупу, в деревянной будке возле дверей укрывался от ветра красноармеец в суконном шлеме с опущенными наушниками. Молча посмотрел на чекистов сквозь заиндевевшие ресницы.

В дежурной комнате разделись, придвинули стулья к буржуйке посреди комнаты, протянули к открытой дверце красные от мороза руки.

Согревшись, засветили «летучую мышь», по каменной лестнице спустились к подвалу. Сдвинув проржавевший засов, открыли и наглухо закрыли за собой обитую медью дверь. Над головами повисла стылая тяжесть кирпичных сводов; все звуки: шаги, перестрелка «ундервудов», голоса — исчезли.

Угол подвала был завален сломанными стульями, креслами, цветочными ящиками, досками. Раскидав их, чекисты увидели массивный бюст самодержца, приставленный лицом к стене.

Вдвоем сдвинули его с места, развернули. Позеленевший от сырости бронзовый царь глядел на них тупо и равнодушно. При свете «летучей мыши» тщательно осмотрели пол. Кирпичная кладка, где стоял бюст, была разбита, но кирпичи опять аккуратно приставлены один к одному.

Вынули их, руками разгребли смерзшийся песок. Под ним показалась крышка металлического ящика. Тихон двумя руками с трудом открыл ее.

Сверху содержимое ящика прикрывала толстая черная бумага, под ней лежали деловые папки с пронумерованными корешками. Лобов наугад вынул одну из них.

На серой обложке рядом с двуглавым орлом был четко пропечатан гриф Особого отдела Ярославского жандармского управления. В папке — плотные листы кантона, в верхнем правом углу фотография, слева от нее имя, отчество, фамилия, год рождения и адрес. Ниже каллиграфическим почерком, с завитушками, характеристика секретного агента жандармского управления, где, когда и при каких обстоятельствах он был завербован.

Мелькали клички Черный, Сенатор, Высокий, Волонтер, Ключ, Банковый, Кривой. Агентов было много, а фантазии у жандармов не хватало, и рядом с Кривым в картотеке значился агент Прямой.

Тихон невольно улыбнулся, когда прочитал характеристику этого «прямого» — трудно было представить более кривую и изломанную судьбу:

«Машук Михаил Васильевич. Состоял на службе при Одесской сыскной полиции, был командирован в Херсон для обнаружения грабителей, но сам организовал шайку. После отбытия наказания послан в распоряжение Ярославского жандармского управления. Никакого доверия не заслуживает, может быть использован только в крайних случаях».

Среди агентов учителя, чиновники, бывшие офицеры, выгнанные из армии за неблаговидные поступки и пригретые жандармским управлением. Большинство получало двадцать пять — тридцать рублей в месяц, но встречались и «заслуженные» агенты, Тихон прочитал характеристику одного из таких:

«Титов Григорий Степанович, кличка Шар. Обслуживал в Твери социал-революционную и социал-демократическую партии. Выдал собрание эсеров и вместе с другими был арестован, сидел в тверской тюрьме. После освобождения послан в Санкт-Петербург, сошелся с видными боевиками, раскрыл группу максималистов. Получал в месяц пятьдесят, сто, триста рублей, за усердную службу награждался от Департамента полиции рядом пособий. Направлен в Ярославль, так как в столице заподозрен товарищами».

Тихон подумал, что если такие, как Шар, с их богатым опытом, начнут работать на Бусыгина, то контрреволюция еще долго будет смердить в городе.

Уже хотел было захлопнуть папку, как вдруг увидел знакомое лицо — с фотографии на него смотрел молодой, улыбающийся Игорь Павлович Флексер:

«Кличка Странник. Арестован в Киеве, как социал-революционер. Дал согласие сотрудничать с Киевским жандармским управлением. Оказал ряд весьма ценных услуг по пресечению различных преступных организаций. В дальнейшем стал тайно посылать ответственным лицам вымогательные письма якобы по поручению анархической организации. Несмотря на принятые в виду заслуги, меры спасти его от судебной ответственности оказались недостаточными, был арестован и Киевским окружным судом осужден за преступление, предусмотренное первой частью K36G статьи Уложения о Наказаниях. Впоследствии всемилостивейше освобожден из заключения и переведен на жительство в Ярославль. Здесь весьма успешно начал работу в социал-демократической партии, получая в месяц по двести, триста рублей».

Начальник иногороднего отдела, прочитав жандармскую характеристику Флексера, не удивился:

— Мы это и раньше предполагали, да доказательств не было. В 1907 году он женился на Раисе Михайловне Строговой и переселился в ее дом на Духовской. Она долгое время помогала социал-демократам, прятала у себя нелегальных. Сразу после этой женитьбы начались аресты. Хорошо поработал Флексер на жандармов, а считался в Ярославле одним из самых убежденных меньшевиков.

— А может, жена заодно с ним?

— Я ее знаю — честная, отзывчивая женщина, революцию приняла сразу. Вряд ли она и сейчас догадывается, что двадцать лет с подлецом живет.

Тихон вспомнил слова зубного врача, что жена и его выдаст, если узнает, чем он занимается. Видимо, не врал Флексер штабс-капитану Бусыгину.

— А как эти папки здесь, в подвале губернаторского особняка, оказались? — спросил он Лобова.

— При неизвестных обстоятельствах картотека жандармских осведомителей пропала сразу после Февральской революции, буквально на другой день.

— И ее не искали?

— Еще до мятежа пытались найти. А она у нас под самым носом была. Если бы картотека попала в руки Бусыгина, все эти агенты заплясали бы под его дудку.

Они заложили пустой ящик кирпичами, опять придвинули к стене бронзовый бюст Николая второго. Личные дела жандармских осведомителей Лобов забрал в губчека.

Тихон спросил, что ему сказать Гусицыну.

— Скажи, сняли с дежурства, сможешь проникнуть в подвал только через неделю.

— А потом?

— А потом видно будет.

Когда они вышли из губернаторского особняка, противоположный берег Волги уже затянула темнота, ветер мел по замерзшей реке серый снег, обнажал черные ледяные залысины, ни единого огонька не светилось в Заволжье...

На следующий день в условленном месте Тихон встретился с Перовым. О случае на Власьевской он уже знал и первым делом спросил, беседовали ли с поручиком в штабе военного округа.

Поручик был зол и взволнован, заносчиво ответил Тихону:

— Беседовали, но не о том, о чем вы там, в губчека, думаете.

— Кончайте, Матвей Сергеевич, загадками говорить! — рассердился Тихон.

Они шли по темной Борисоглебской улице, под сапогами поскрипывал снег, ветер подгонял редких прохожих.

Перов говорил приглушенно, в поднятый ворот шинели:

— Меня вызвал начальник контрольного отдела Ляхов, стал пугать, что выгонит из штаба. Я ему в горячке лишнего наговорил. Ну, думаю, все: в губчека не арестовали — Ляхов арестует. А он вдруг усмехнулся — и передает мне пароль от штабс-капитана Бусыгина.

— От какого Бусыгина? — не сразу дошло до Тихона.

Перов желчно ответил:

— От того самого, с которым мы у доктора Флексера наши контрреволюционные планы обсуждали.

— Но этого не может быть! Ляхов — начальник контрольного отдела, который следит за работой военспецов!

— Это он для других — начальник отдела, а для меня и Бусыгина — соратник по контрреволюционному подполью.

— А как встретил вас Ливанов, начальник артиллерийского управления? — спустя несколько минут спросил Тихон.

— Кажется, Ляхов не доложил ему, что я попал в губчека.

— Значит, он не с ними?

Помолчав, Перов неуверенно произнес:

— Не знаю. Поручиться за него не могу, сами разбирайтесь.

— А вы не спрашивали о нем у Ляхова?

— Посоветовал держать с ним ухо востро.

— Как вы думаете, Матвей Сергеевич, Ляхов может быть руководителем подполья?

На этот вопрос Перов ответил решительно и категорично:

— Нет, это не он. Встреча с руководителем у меня, вероятно, еще впереди.

— Почему вы так считаете?

— Ляхов сказал, что после случая в очереди мне оставаться в городе опасно. Решено послать меня в Вологду со сведениями о расположении частей Северного фронта, перед командировкой проинструктируют, все сведения будут переданы устно. Вряд ли сам Ляхов располагает такими сведениями.

На углу Стрелецкой улицы они расстались, напоследок Тихон предупредил поручика:

— Как только вас вызовут, дайте знать. Если там будет руководитель подполья — арестуем его.

Но когда Тихон рассказал о сообщении Перова начальнику иногороднего отдела, тот охладил его пыл:

— Есть приказ Троцкого не вмешиваться чекистам в дела военных организаций, — хмурясь, проговорил он.

Тихон возмутился:

— Выходит, даже если выясним, кто руководитель этой шайки-лейки, мы все равно не сможем его арестовать?!

Лобов не ответил, с этим приказом ему самому многое было непонятно.

Каждый вечер Гусицын спрашивал квартиранта, скоро ли он будет дежурить в губисполкоме. Через неделю Тихон сказал, что бюст самодержца, целый и невредимый, стоит в подвале, добавил с иронией:

— Нанимайте еще трех-четырех грузчиков, и доставим вам бывшего царя-батюшку прямо в комнату. Тяжеленный только, как бы к соседям на первый этаж не провалился.

Едва сдерживая раздражение и с беспокойством заглядывая чекисту в лицо, Гусицын нервно перебил:

— Вы сможете провести меня в подвал?

— Рискованно. Я и сам-то с большим трудом проник.

Гусицын колебался, но другого выхода у него не было, как рассказать квартиранту о зарытом в подвале губернаторского особняка ящике.

Тихон поинтересовался содержимым тайника.

— Некоторые документы жандармского управления. Они помогут нам в дальнейшей работе.

— Сколько мне будет за работу? — Тихон сделал пальцами движение, словно бы ощупывая бумажные деньги.

Гусицына на стуле как подбросило:

— Чтобы завтра же ящик был здесь!

— Из-за какого-то ящика я рисковать не буду! — резко осадил его Тихон. — За это меня Бусыгин не похвалит.

Хозяин сразу сменил тон, заискивающе попросил квартиранта:

— Вы уж постарайтесь, Тихон Игнатьевич. Мне без этого ящика хоть в петлю лезь.

Видимо, за задержку с картотекой жандармских осведомителей Бусыгин устроил ему накачку: спешил штабс-капитан.

С завершением операции надо было спешить и чекистам.

И вот на очередной встрече Перов сказал, что с ним разговаривал сам руководитель подполья.

— Кто он? — напрягся Тихон.

— Бывший полковник Генерального штаба Федор Михайлович Дробыш, — четко проговорил поручик.

Тихона — как обухом по голове.

— Дробыш?! — воскликнул он изумленно.

— Он самый, начальник мобилизационного отдела штаба военного округа.

— Ну, дела! — не сразу пришел в себя Тихон.

— Между прочим, Дробыш живет напротив Гусицына.

Тихон невольно проговорился:

— Я знаю, бывал там.

Ему удалось обмануть Дробыша, но и самого его обвели вокруг пальца.

— Продолжайте, — оправившись от растерянности, сказал он поручику.

— В Вологде я должен обратиться к начальнику отдела Военконтроля Кириллову.

— И там, значит, предатели.

— Он поможет мне передать сведения в Архангельск англичанам. Они, вероятно, и решат мою дальнейшую судьбу. Хорошенькая перспектива для русского офицера — стать английским шпионом, — горько усмехнулся поручик.

В этот же день с фальшивыми сведениями о расположении частей Северного фронта Перов выехал в Вологду. Сведения, полученные им от Дробыша, фактически открыли бы интервентам дорогу на Москву...

Дзержинский

В кабинете председателя губчека холодно, накурено, в блюдце на столе гора окурков.

От порывов ветра стекла в окнах дребезжат, колышутся занавески, покачивается голая, без абажура, лампа на шнуре.

Лагутин кутается в шинель, покашливает от простуды. Только что он перечитал последнее донесение Вагина, отложил его в сторону.

Итак, подтвердилось то, о чем он уже догадывался, — руководитель подполья — начальник мобилизационного отдела штаба военного округа.

Подозрение это закралось в тот самый день, когда Тихон рассказал о своем знакомстве с Дробышем. Лагутин хорошо знал бывшего полковника — часто приходилось вместе бывать на совещаниях. И поразился: что это вдруг накатило на нелюдимого, желчного Дробыша?

Значит, эта встреча была ему нужна. Но зачем начальнику мобилизационного отдела знакомство с сотрудником губчека? Почему эта встреча совпала с появлением в городе связного Перхурова?

Эти вопросы укрепили подозрение Лагутина. А мысль, что в штабе военного округа окопался серьезный и опасный враг, возникла у него еще раньше, невидимые нити тянулись к бывшему полковнику Генерального штаба...

В который раз Лагутин перелистывал донесения оперативных сотрудников.

...Под Рыбинском взлетела на воздух база Волжской флотилии, в результате флотилия осталась без боеприпасов. Рыбинские чекисты предупреждали о возможной диверсии, но военспецы из артиллерийского управления никаких мер не приняли. От штаба военного округа на место взрыва выезжал Рузаев, после возвращения с базы доложил: взрыв произошел из-за неосторожности и неправильного хранения боеприпасов — дело было закрыто.

...Следующее донесение. Под Вологдой ярославский полк без боя попал в засаду, англичане окружили его и пленили. В штабе военного округа знали о захвате станции интервентами, но командира полка не известили.

...Последняя диверсия. На станции Всполье выведен из строя эшелон артиллерийских орудий, в поршневые устройства вместо масла кто-то залил азотную кислоту.

Эшелон без всякой нужды был задержан на станции по приказу из штаба военного округа. Один из железнодорожников в тот день видел возле артиллерийского состава сцепщика Агеева, хотя смена была не его. За сцепщиком установили наблюдение, проследили, как он встретился у Сретенской церкви с Гусицыным.

При тщательной проверке личности Гусицына выяснилось следующее. В Ярославль он приехал перед самым мятежом из Ростова, где служил в комиссии по борьбе с дезертирством. Один из его сослуживцев вспомнил, что однажды на улице Гусицына обозвали полицейской ищейкой.

Фотографию служащего губпродкома предъявили старым большевикам. Председатель рабочего кооператива ткацкой фабрики Зольников опознал в нем бывшего сотрудника сыскного отделения полиции Цибалкина — в 1905 году он арестовал Зольникова за организацию забастовки на фабрике.

В архиве Департамента полиции отыскалось личное дело Цибалкина-Гусицына, в нем прокурор окружного суда докладывал городскому полицмейстеру, что Цибалкин «немало потрудился в избранной им сфере деятельности и оказал существенную услугу охране спокойствия Империи».

Лагутин сложил донесения оперативных сотрудников в папку, подумав, крупными буквами написал на ней: «Дело о заговоре в штабе Ярославского военного округа». Потом вызвал начальника иногороднего отдела, познакомил его с последними донесениями и, подняв папку, сказал:

— Этих фактов достаточно для ареста предателей.

— За чем же дело стало? — спросил Лобов. — Сегодня же взять Дробыша и других.

— Не забывай о приказе Троцкого не вмешиваться в работу военных органов, — напоминал Лагутин, положил папку на стол, накрыв ее широкой ладонью.

— Арестовать компанию Дробыша без разрешения Троцкого. Окончательно уличить предателей на допросах.

— Не выполнить приказ председателя Реввоенсовета? Тут сразу под трибунал угодишь.

— Значит, дожидаться, когда вооруженное офицерье в открытую на улицы выйдет?! — Взглядом Лобов словно бы оттолкнул председателя губчека. — В июле восемнадцатого дождались...

— Я решил обратиться к Дзержинскому, позвонил в Москву. Но Феликса Эдмундовича на Лубянке нет, уехал на Восточный фронт.

— Вот невезение! — раздосадованно хлопнул себя по коленям Лобов.

Предгубчека неожиданно улыбнулся и протянул ему кисет с махоркой:

— Закуривай, Андрей.

Начальник иногороднего отдела вскинул хмурый, удивленный взгляд.

— Сегодня вечером Феликс Эдмундович проездом будет на станции Всполье. С ним связались по телеграфу, он согласился принять меня, — объяснил Лагутин.

— Что же ты молчал, Михаил Иванович? Все жилы вытянул! Кого возьмете с собой?

— Тихона Вагина. Он и поручик проделали основную работу по разоблачению военспецов.

— Правильно, заслужил парень, — довольно сказал Лобов, закуривая.

Лагутин договорился, чтобы за полчаса до прихода спецпоезда ему позвонили со Всполья. Читал и перечитывал дело Дробыша, стараясь предусмотреть вопросы председателя ВЧК.

Нервничал и Тихон, но волнение начальника непонятным образом успокоило его. Спросил, встречался ли он с Дзержинским раньше.

— Беседовал, когда председателем губчека назначили.

— Как он, строгий? — ближе подвинулся Тихон.

— На его месте добреньким быть нельзя, недаром его железным Феликсом зовут. Только какой он железный — обыкновенный усталый человек. Вот воля у Феликса Эдмундовича действительно железная. Когда левые эсеры в июле восемнадцатого года арестовали его, то ни у одного не поднялась рука застрелить. После левоэсеровского мятежа кое-кто потребовал, чтобы он сложил с себя обязанности председателя ВЧК, но через месяц Владимир Ильич опять его восстановил. Лучше человека на это место не найдешь.

Позвонили со Всполья. Вдвоем влезли в тесную кабину грузовика, прижав шофера к самой дверце. Наверху, в кузове, не усидишь и пяти минут — морозный ветер пронизывал до костей.

На Сенной площади застряли в сугробе. Вышли из кабины, уперлись руками в борт, не сразу вытолкнули машину. Опять взобравшись в кабину, дышали на скрюченные морозом пальцы, постукивали задубевшими сапогами.

На гари перед станцией горбились под снегом дощатые сараюхи, в которых ютились погорельцы, мерцали редкие тоскливые огоньки, из кривых жестяных труб тянулся дым.

Подумалось Тихону: еще не оправились от одного мятежа, а в городе уже назревает новый.

На станции подогнали грузовик к самым путям, решили подождать в кабине.

Из-за снежных заносов на дороге спецпоезд опаздывал. К деревянному, похожему на барак зданию вокзала состав из паровоза и трех пульмановских вагонов подошел в полночь. От паровоза отлетали белые клубы пара, во втором вагоне через наледь на стеклах пробивался тусклый свет.

Показав соскочившему с подножки часовому удостоверения, Лагутин и Тихон вошли в темный тамбур, через него — в освещенный двумя висячими лампами вагон с железной печкой, труба которой уходила в потолок.

За столом, заваленным картами и бумагами, сидел человек в накинутой на плечи шинели. Он поднял на них бледное лицо с бородкой клинышком и усами. Лицо казалось замкнутым, словно человек прислушивался к какой-то внутренней боли. Но когда Лагутин снял фуражку и шагнул к нему, Дзержинский улыбнулся. Левой рукой придерживая шинель, правой крепко встряхнул руку председателя губчека:

— Здравствуйте, товарищ Лагутин!

— Здравствуйте, Феликс Эдмундович! — ответил тот и чуть нахмурился, увидев, как плохо выглядит председатель ВЧК.

Дзержинский уловил в его глазах сочувствие, спросил прямо:

— Что, неважно выгляжу?

— Да нет... ничего.

— Хотели сказать, краше в гроб кладут?

Лагутин окончательно смутился:

— От вас, Феликс Эдмундович, даже мысли не утаишь.

— Ну а в вашем простреленном теле еще пуль не добавилось?

— Нервничает контра, плохо стрелять стала.

— А это кто с вами? — повернулся Дзержинский к Тихону, застывшему у дверей.

— По тому делу, о котором мне надо с вами поговорить, Тихон Вагин — один из главных исполнителей.

— Ясно. — Дзержинский, остро посмотрев Тихону в глаза, протянул руку с сухими и горячими пальцами. — Присаживайтесь за стол, товарищи. Наверное, замерзли? Давайте-ка я вас чаем напою.

Он снял с печки горячий чайник, достал с полки два стакана, наполнил их до краев и положил рядом по таблетке сахарина.

Лагутин протянул ему папку с делом о заговоре в штабе военного округа. Прочитав надпись на ней, Дзержинский вскинул на председателя губчека удивленные глаза.

Открылась дверь, из соседнего вагона вошел невысокий, черноволосый мужчина в шевиотовом кителе с накладными карманами. Мужественное лицо его было изъедено оспинами, под крупным носом — густые темные усы.

Кивнув чекистам, он молча сел рядом с Дзержинским, и торопливо раскурил трубку. Председатель ВЧК начал медленно перелистывать бумаги в папке, прочитанные страницы передавал человеку с трубкой.

Стаканы с чаем были давно опорожнены, Лагутин и Тихон, отогревшись, ждали, что скажет Дзержинский. Когда кончил читать мужчина в кителе, Феликс Эдмундович заговорил энергично и уверенно, называя только факты:

— В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое декабря Третья армия сдала Колчаку Пермь. Владимир Ильич послал нас в составе партийно-следственной комиссии ЦК разобраться в причинах этого позорного поражения. Что же мы выяснили? Армия засорена враждебными элементами, командиры не знают своих частей, политическая работа поставлена из рук вон плохо, военспецы привлекаются к руководству воинскими частями без всякого отбора. Все это наблюдается и в тех маршевых ротах, которые направил на Восточный фронт Ярославский военный округ. Вы сообщаете, что и на Северном фронте сформированные здесь полки без боя попадают в плен к англичанам. Налицо умышленное засорение командного состава врагами советской власти. И я не понимаю, товарищ Лагутин, почему вы с такими уликами на руках до сих пор не арестовали заговорщиков?

Председатель губчека рассказал о полученном от Троцкого приказе не вмешиваться в дела военных органов и сердито добавил:

— Если бы я арестовал военспецов самостоятельно, то завтра же, по приказу председателя Реввоенсовета, они были бы на свободе.

— Интересное заявление, — бесстрастно произнес человек с трубкой. — Откуда у вас эта странная уверенность?

Лагутин уже раскаивался, что так круто повернул разговор. Но теперь надо было отвечать на вопрос, темные глаза мужчины в кителе смотрели непреклонно и требовательно.

— До июля восемнадцатого года в ярославской чека были коммунисты, которые понимали: дело идет к мятежу. Говорили об этом местным руководителям, обращались к Троцкому, однако к ним не прислушались. Больше того, буквально за несколько дней до мятежа Троцкий прислал сюда бывшего царского полковника Карла Гоппера на должность командира Второго Советского полка. А он приехал к нам, как выяснилось позднее, еще с одним заданием — от Савинкова, в мятеж командовал у Перхурова Заволжским боевым участком. Также по распоряжению Троцкого в Ярославль прибыл военный инспектор Ольшанский, и он потом сотрудничал с Перхуровым. Это только два примера, я бы мог привести еще. Дробыша, между прочим, назначили начальником мобилизационного отдела тоже по личному распоряжению Троцкого.

— Вы хотите сказать, председатель Реввоенсовета умышленно поставляет вам контрреволюционеров? — настороженно спросил человек с трубкой.

— Этого я не утверждаю, — не смутившись, спокойно ответил предгубчека. — Товарищ Троцкий тоже может ошибаться — вот что я имел в виду.

Человек в кителе пристально, словно запоминая Лагутина, еще раз посмотрел ему в лицо и невозмутимо опять занялся своей трубкой.

— Ошибаться, Михаил Иванович, могут все, — сказал Дзержинский. — Но это не утешение. Не слишком ли вы передоверились поручику Перову? Ведь он мог просто оговорить Дробыша, а теперь скрылся?

Лагутин перевел взгляд на Тихона:

— С первых дней операции с поручиком на связи работал наш оперативный сотрудник Вагин.

Тихон поднялся из-за стола, но Феликс Эдмундович жестом усадил его на место:

— Сидите, сидите. В ногах правды нет.

— Поручик Перов работает на нас честно, я ему верю, он не изменит!

Дзержинский слегка усмехнулся:

— Верить всегда надо: в людей, в правоту своего дела, в свои силы. Но нельзя верить слепо.

С минуту он молчал, что-то напряженно обдумывая.

— А привлечение Перова я одобряю, может получиться очень интересная комбинация. Хотелось бы узнать о нем побольше и, как говорится, из первых уст.

Внимательно выслушав чекистов, сказал:

— Все это звучит убедительно, но, пока Дробыш сам не выйдет на Вагина, никаких арестов не производить. Остальные участники заговора могут и не знать, кто руководитель подполья. И если вы арестуете его только по показаниям поручику, которого нет в городе, ваш арест будет легко опротестовать. Кроме того, арест надо провести так, чтобы не бросить на Перова и тени подозрения. Он сейчас — ценнейший агент! Его надо беречь!

— Феликс Эдмундович! — встал Лагутин. — Дробыш будет арестован с поличным, как только откроется Вагину. Без него им не добраться до картотеки жандармских осведомителей. Но это может случиться в ближайшие дни. Прошу дать мне письменное разрешение на арест военспецов из штаба военного округа.

Дзержинский посмотрел на человека в кителе. Тот поднял глаза, пыхнул трубкой и неторопливо произнес:

— Я думаю, председатель губернской Чрезвычайной комиссии — человек достойный доверия...

Вынув из планшетки листок бумаги, Дзержинский написал на нем несколько строк и протянул человеку в кителе. Тот прочитал написанное, размашисто поставил свою подпись и молча вышел из вагона.

... Помахав листком бумаги, чтобы высохли чернила, Дзержинский отдал мандат Лагутину:

— Действуйте наверняка, чтобы одним ударом разбить все белое подполье.

Потом спросил, как в городе с хлебом, о событиях в деревне, о последних операциях губчека. Лагутин вскользь сказал о совещании в Доме народа, на котором говорилось о беспризорных детях, о колонии в Волжском монастыре. Дзержинский заинтересовался, начал выспрашивать подробности.

— Да, товарищи, положение в стране очень тяжелое, — сказал он. — Интервенция, тиф, голод, преступность. И в этом океане беды — миллионы беспризорных детей! Я уже бросил в Москве часть аппарата ВЧК на борьбу с детской беспризорностью. Надо спасать детей! Чекистов боятся, чекистов уважают. Они многое могут. Главное, сдвинуть дело с мертвой точки, а там нам вся страна поможет. Если бы не мешали, какую бы прекрасную жизнь построили мы с вами лет так через двадцать! Но враг еще не истреблен, зорко следите за ним. Я верю, на этот раз ярославцы не дадут контрреволюции раздуть в городе мятеж...

Дзержинский поднялся, поправил шинель на плечах и крепко пожал чекистам руки.

В полученном ими мандате быстрым, неровным почерком было написано:

«Поручается председателю Ярославской губернской Чрезвычайной комиссии тов. Лагутину в срочном порядке докончить расследование дела штаба Ярославского военного округа и немедленно приступить к ликвидации заговора. Комиссия Совета Обороны».

Арест

Когда Тихон сказал Гусицыну, что закопанный в подвале губернаторского особняка ящик в целости и сохранности, тот взмок от возбуждения. Спросил, почему квартирант не принес ящик.

— Да вы что, обалдели? — нагло ухмыльнулся Тихон. — Какого черта я вам такую тяжесть попру?

Гусицын от этого заявления потерял дар речи. Тихон засмеялся, достал из-за ремня несколько формуляров из картотеки и бросил их на стол:

— Три штуки бесплатно, остальные — по тыще за штуку. Хотите — в керенках, хотите — николаевскими, а лучше — золотом. Если у вас в карманах тоже ветер свистит, сведите с руководителем.

— Ну, знаете... Он известен только штабс-капитану Бусыгину. Принесите картотеку — и с вами рассчитаются сполна, у меня денег нет.

Тихон сделал хозяину дулю под нос:

— Сначала я должен поговорить с руководителем, нашли дурака за спасибо головой рисковать, — выполняя наказ председателя губчека, настаивал он на своем. — Я ему еще кое-что должен сообщить...

Гусицын был в замешательстве: такого оборота он не предвидел. Хотел что-то сказать, но слова будто застряли в горле, махнул рукой и молча вышел из комнаты.

Утром Тихон передал этот разговор начальнику иногороднего отдела.

— Дело идет к развязке, — решил Лобов. — С сегодняшнего дня устанавливается за домом постоянное наблюдение. Возможно, тебя ждет еще одна проверка. Неужели Гусицын не знает про Дробыша? — вслух подумал он.

— Видимо, так оно и есть.

— Не забывай, кем твой хозяин работал, в полиции дураков не держали.

Вечером Гусицын снова постучался к Тихону. Оглядываясь на дверь, за которой супруга раскладывала пасьянс, сказал, чтобы он немедленно зашел к Дробышу,

— Это еще зачем?

— Сейчас же идите, вас ждут, — не стал объяснять хозяин и выскользнул из комнаты.

Тихон опустился на кровать. Вот и наступил момент, которого ждали в губчека, — Дробыш решил ему открыться. Значит, Гусицын был связан с ним с самого начала, но скрывал это даже от собственной жены. Лобов был прав: в полиции дураков не держали.

Надо было прийти в себя, собраться с мыслями. Переодел рубашку, заходил из угла в угол. Это не успокоило.

Вынул из кармана маузер, разрядил его и медленно стал заряжать. Руки действовали механически, вспомнил, что до сих пор нет донесения поручика из Вологды. Если Дробыш начал подозревать Перова, то это подозрение ляжет и на Тихона, которого поручик «завербовал».

Наполненный магазин вдвинул в рукоятку пистолета. Подумал, что вызов к Дробышу может кончиться неожиданно. Оттянул затвор назад, отпустил его и загнал патрон в патронник. Сделал это так, на всякий случай...

Открыв дверь, Дробыш молча усмехнулся, пропустил его в квартиру. За столом сидели двое мужчин. Одного из них Тихон сразу узнал: это был начальник контрольного отдела штаба военного округа Ляхов, краснолицый, с редкими светлыми волосами и вздернутым широким носом.

Другого видел впервые: лицо угрястое и брезгливое, скользкий взгляд из-под набрякших век словно бы ощупал Тихона, рот кривой и тонкий.

Дробыш дружески похлопал парня по плечу, представил его гостям:

— Знакомьтесь, господа, — сотрудник губчека Вагин, которого привлек в наши ряды поручик Перов, сейчас находящийся в Вологде.

Тихон растерянно посмотрел на него, сказал почти без голоса, одними губами:

— Значит... Значит, вы меня проверяли?!

— По крайней мере, теперь я могу спокойно пожать твою руку, — важно заявил Дробыш, усадил его за стол.

— А ведь я боялся, что тогда вам лишнего наговорил, — признался Тихон.

— Ну зачем же я буду портить твою чекистскую карьеру? Мы весьма заинтересованы в ней.

Тихон принужденно улыбнулся:

— Спасибо, Федор Михайлович. Теперь я, может, до председателя губчека дослужусь...

Угрястый нервно заметил:

— Не успеете, господин Вагин. Советской власти осталось существовать считанные месяцы. Ваш опыт может пригодиться в жандармском управлении или сыскной полиции.

Дробыш заговорил торжественно, словно на докладе в Генеральном штабе:

— Сегодня я получил известие от поручика Перова. Через наших вологодских коллег ему удалось наладить связь с командованием английского экспедиционного корпуса. Теперь мы не допустим ошибки, сделанной Савинковым, — восстания в Рыбинске и Ярославле произойдут одновременно с наступлением союзников с севера и адмирала Колчака с востока. Сейчас нам срочно нужна картотека жандармских осведомителей, с ее помощью мы привлечем в организацию новых людей. Почему ты отказался передать картотеку Гусицыну? — требовательно спросил бывший полковник Тихона.

— Он знает, кто вы?

— Он знает ровно столько, сколько ему положено! Где картотека? — повторил руководитель подпольной организации.

— В картотеке мне попалось дело Флексера, у которого жил поручик Перов.

— Ну и что из этого? — поторопил его Дробыш.

— Оказывается, Флексер и в эсерах, и в анархистах, и в социал-демократах был, потом его жандармское управление завербовало.

— Это нам известно.

— В Киеве за вымогательство судили.

— Тоже не секрет.

— А вдруг его еще раз завербовали, теперь уже красные?

Дробыш снисходительно объяснил:

— Господин Флексер выдал охранке столько красных, что их кровью можно всю Власьевскую затопить. Этого ему большевики никогда не простят.

— Я испугался за Перова, этот зубодер много знает о нем.

— И только поэтому потребовал встречи со мной? — подозрительно прищурился бывший полковник.

— Господин поручик уехал, Бусыгин появился — и был таков. А я на своем месте могу большевикам крепко насолить, Перов это понимал. Только без денег ни шиша не сделаешь, — разыгрывал Тихон из себя недалекого, жадного парня.

Эта игра убедила Дробыша. Он выразительно переглянулся с угрястым и, пошевелив в воздухе короткими, словно обрубленными, пальцами, благосклонно сказал:

— Признаюсь, у нас были некоторые подозрения на твой счет. Будем считать это недоразумением. О деньгах поговорим после, деньги будут. Сейчас главное — картотека. И еще тебе задание...

Договорить, что задумали офицеры, зачем Тихона вызвали, он не успел — в эту секунду раздался осторожный стук в дверь. Дробыш замер, как перед броском.

— Вы никого не ждете? — шепотом спросил его Ляхов.

Тот не ответил, недоуменно поджал губы и вышел в прихожую. Звякнула цепочка, Дробыш приоткрыл дверь и неестественно громко проговорил:

— Вам кого?

В комнате было так тихо, что Тихон расслышал приглушенный ответ:

— Я от Василия Васильевича.

По тому, как облегченно откинулся на спинку стула угрястый, а Ляхов опять засунул в карман браунинг, понял: это пароль, явился «свой».

Дробыш закрыл дверь за гостем:

— Наконец-то! Я уж заждался, думал, вас накрыли.

— Вы были недалеко от истины, Федор Михайлович. Попал в облаву, уцелел чудом.

Почувствовав приближение беды, Тихон лихорадочно пытался вспомнить, где слышал этот высокий, натянутый голос.

— Кто у вас?

— Не беспокойтесь, тут все свои, — ответил Дробыш позднему гостю и ввел его в комнату.

Тихон через силу обернулся. Перед ним в солдатской длинной шинели и бараньей папахе стоял ротмистр Поляровский. По тому, как он впился в него глазами, чекист понял: ротмистр не забыл и допрос в гимназии Корсунской, и арест в Волжском монастыре. Это был провал. Спина похолодела, словно взгляд ротмистра прижал его к ледяной стене.

Бежать было некуда: впереди стояли Дробыш и Поляровский, у окна плечом к плечу сидели офицеры. Потом Тихон удивлялся, сколько мыслей промелькнуло в голове за эти секунды, пока Поляровский угрюмо смотрел на него.

Вспомнил, что с сегодняшнего дня за домом установлено постоянное наблюдение. Потом пожалел, что засунул пистолет во внутренний карман, — пока достанешь, Поляровский, правая рука которого была в кармане шинели, успеет выстрелить трижды. На улице выстрелы не услышат: рамы двойные, окно выходит во двор.

И тут ему помог Дробыш:

— Знакомьтесь, ротмистр, это наш новый Менкер.

Тихон поднялся на носи, рука ухватилась за спинку венского стула. Ротмистр этого движения не заметил, ехидно произнес, не спуская с чекиста выжженных ненавистью глаз:

— Поздравляю, Федор Михайлович, с хорошим знакомством — этот щенок выследил меня и Сурепова в монастыре...

От неожиданности Дробыш отшатнулся, а Тихон, размахнувшись, швырнул стул в окно. Грохнула электрическая лампочка над столом, зазвенело разбитое окно, и в комнату ударило темнотой и морозом.

Выхватив пистолет, Тихон выстрелил в ротмистра, бросился в освещенную прихожую. Раненный в левое плечо Поляровский, скорчившись от боли, выстрелил ему в спину.

Тихон упал на вешалку, обрушил ее на себя.

Он уже не видел, как в квартиру, сорвав крючок, вбежал Андрей Лобов. Вбежал в тот самый момент, когда ротмистр, прищурив глаз, опять целился в Тихона. Но выстрелить не успел — Лобов опередил его, выстрелил раньше, и Поляровский рухнул на пол.

В комнату ворвались еще трое чекистов, обезоружили хозяина и гостей. Угрястый оказался бывшим подполковником Смолиным, начальником оперативного отдела штаба военного округа.

Тихона положили на кровать, наскоро перевязали, позвонили в губчека. Через полчаса приехали врач и Лагутин. Увидев председателя губчека, Тихон с трудом выговорил:

— Я от Василия Васильевича...

Лагутин повернулся к врачу:

— Он бредит. Срочно в госпиталь.

Тихон попытался поднять голову, провел языком по горячим, пересохшим губам:

— Михаил Иванович, это пароль... Будете других брать — пригодится...

Передав пароль, он впал в беспамятство — звал сестру, мать, бормотал что-то несвязное. Чекисты отнесли его в кабину грузовика. В кузов, под конвоем, посадили офицеров и арестованного Гусицына.

Дробыша оставили в квартире, начали обыск.

Бывший полковник сидел за столом не шелохнувшись, положив руки на клеенку, только глазами поводил, исподлобья наблюдая за чекистами. Лагутин, расхаживая по комнате, присматривался к нему.

— Руки на колени! — приказал он.

Дробыш дернулся, неохотно уронил со стола словно бы свинцом налитые руки.

— Успокойтесь, — проворчал он. — Я не в том возрасте, чтобы размахивать кулаками. А за свои действия вы еще ответите перед трибуналом.

— Надеетесь выкрутиться? Не выйдет! — резко проговорил Лагутин.

Сняв со стола клеенку, он увидел сложенную вдвое губернскую газету за декабрь минувшего года. Под ней лежало несколько машинописных страниц, предгубчека перелистал их. Это были мобилизационный план Ярославского военного округа, программа курсов командирского состава, копии секретных приказов и писем Наркомвоендела.

Находку похищенных из штаба документов Дробыш объяснил спокойно, даже равнодушно:

— Надо было поработать, взял на дом.

Обыск продолжился.

В прихожей Лобов тщательно прощупал обшивку двери, заглянул за вешалку, за зеркало. Остановился у висящего на стене «Эриксона». Сняв массивный аппарат с крюка в стене и ничего не обнаружив, опять повесил его на место. Постучал согнутым пальцем по деревянному кожуху, посмотрел на Лагутина. Тот кивнул. Тогда Лобов вынул из кармана нож-складник, начал отвинчивать винты и складывать их в фуражку.

Возмущенный Дробыш заворочался, скрипнул стулом.

— Не волнуйтесь, Федор Михайлович, — «успокоил» его председатель губчека. — Товарищ Лобов — бывший артиллерист, с техникой дело имел, не испортит аппарат. Да он вам теперь и ни к чему: все важное сообщайте сразу мне.

— Не дождетесь, Лагутин, — угрюмо обронил Дробыш. — За мной вины нет, в вашего сотрудника я не стрелял.

Лагутин с интересом посмотрел на него — бывший начальник мобилизационного отдела все еще на что-то надеялся.

Лобов вынул из кожуха скрученную в трубку бумагу, протянул ее председателю губчека. Тот медленно, словно для того чтобы вывести полковника из себя, развернул листок, пробежал его глазами.

— Теперь ясно, Федор Михайлович, почему вы так волновались за свой телефон, — график движения воинских эшелонов через Ярославль по забывчивости под кожух не засунешь.

Эта находка окончательно уличала Дробыша, но он и сейчас вел себя так, словно все это его не касалось.

Лагутин приказал продолжать обыск — среди найденных документов не было списков подпольной организации. Чутье подсказывало ему, что они здесь, в квартире.

Перебрали книги на этажерке, простучали стены, половицы. Внимание одного из чекистов привлекло массивное пресс-папье на столе. Взял его в руки, отвинтил бронзовую круглую ручку, отложил ее и мраморную крышку в сторону, стал просматривать листки промокательной бумаги.

Между ними обнаружил плотный серый листок в клеточку. На нем, в столбик, были написаны чернилами имена и отчества, напротив — суммы в рублях и копейках: 2 руб. 43 коп., 3 руб. 87 коп., 1 руб. 51 коп...

Лагутин показал список арестованному, спросил:

— Ваши должники?

— Таким крохоборством не занимаюсь. Да и рука не моя, можете проверить.

— Рука, может, и не ваша. Зачем же вы этот список так далеко спрятали?

— Пресс-папье я купил на Мытном дворе, никогда не разбирал его, — буркнул Дробыш, а широкопалые, в рыжеватых волосах руки на столе дрогнули, казалось, вот-вот вцепятся в листок, разорвут его в клочья.

Лагутин внимательно перечитал список, пытаясь понять, что же в нем зашифровано. Показал его начальнику иногороднего отдела, тот пожал плечами. Сравнив бумаги, написанные Дробышем, со списком, убедился — почерк другой.

И тут предгубчека увидел знакомое имя и отчество — Игорь Павлович, напротив стояла сумма в пять рублей, двадцать две копейки.

Подумал: неужели Флексер? Но что обозначают эти цифры?

Посмотрел на Дробыша, будто бы окаменевшего на стуле, на Лобова, который по-хозяйски неторопливо водворял на место кожух «эриксона».

Мысль в голове промелькнула неожиданная и простая — Лагутин подошел к телефону, снял трубку, заказал номер 5—22 и спросил:

— Игорь Павлович Флексер?

— Я вас слушаю, — раздался в трубке бархатистый голос зубного врача.

Шифр был разгадан. Дробыш качнулся, закрыл глаза, лицо перекосило, как в кривом зеркале.

В эту же ночь Флексер и другие «должники» бывшего начальника мобилизационного отдела, члены подпольной организации, были арестованы.

Утром Лобов выкроил время и съездил к Тихону в госпиталь. Вернувшись, зашел в кабинет председателя губчека, сказал короткими, рублеными фразами:

— Пулю извлекли. Сердце не задела. Будет жить.

Торопливо закуривая папиросу, отчего зажег ее только от второй спички, добавил:

— Это была моя мысль — пристроить его к поручику для связи. А вон как получилось...

— Не вини себя, иначе бы мы группу Дробыша, может, вовсе не раскрыли.

— В списке в основном руководители пятерок, на свободе Бусыгин.

— Работы еще много, — согласился Лагутин. — Но Тихон задание губчека выполнил с честью. Сколько ему сейчас?

— Девятнадцатый год.

— Совсем молодой.

Лагутин вспомнил парнишку, погибшего в июле восемнадцатого года в бою на берегу Волги, последний, неоконченный разговор с ним. Нелегкий груз взвалила революция на молодых, и нет им впереди проторенной дороги. И еще многие, не дойдя до цели, останутся в памяти людей вечно молодыми...

«Защитники»

Сразу после ареста Дробыша был объявлен розыск военспеца Перова, потом через Ревтрибунал «изменника» заочно приговорили к расстрелу. Все это сделали, чтобы сохранить поручика как агента губчека.

И это удалось — предатели из Военконтроля срочно переправили Перова из Вологды в Архангельск, к интервентам.

В Ярославле после первых же допросов список арестованных пополнился, чекисты обнаружили склады боеприпасов с винтовками, пулеметы. Все это утаили саботажники из военных ведомств, они препятствовали выдаче оружия даже сотрудникам губчека.

Следы заговора вели в Рыбинск, туда выехал начальник иногороднего отдела Лобов.

И вдруг дело приняло неожиданный оборот. К Лагутину пришли член Ревтрибунала Малинин и помощник начальника уголовного розыска Польских.

— Ты что же себе позволяешь, Лагутин? — сердито начал Малинин, широкоплечий, с мясистыми ушами, в новой скрипучей кожанке. — На каком основании арестован начальник мобилизационного отдела военного округа?!

— За организацию контрреволюционного заговора, — коротко ответил председатель губчека, пытливо оглядывая возбужденных посетителей.

— Что за заговор? Почему Ревтрибунал не поставлен в известность? — возмутился Малинин.

Лагутин спокойно закурил, подвинул к себе блюдце с окурками, бросил в него спичку:

— Дело передадим в трибунал, как только закончим следствие. Таков порядок.

— Ты поддался на грубую провокацию, Лагутин. Ведешь огонь по своим!

— По врагам!

— Мы знаем Дробыша, его знает председатель Реввоенсовета товарищ Троцкий!

— Вы его плохо знаете.

— Есть приказ товарища Троцкого не вмешиваться штатским в дела военных органов! — все больше распалял себя Малинин.

— Я действовал тоже на основании приказа.

Лагутин достал нз стола мандат, подписанный Дзержинским, показал его Малинину и Польских. Они несколько раз перечитали короткий текст, переглянулись растерянно. О встрече председателя губчека с Дзержинским они не знали.

Польских раздраженно произнес:

— В этой бумаге ни слова не сказано о Дробыше.

— Он организатор заговора. Без его ареста, сами понимаете, мы не могли бы ликвидировать заговор.

— А где доказательства? — Малинин вытянулся вперед, шаркнул ладонью по лысине.

Председатель губчека рассказал о похищенных Дробышем штабных документах. Польских словно дожидался этих слов:

— Дробыш утверждает, что расписание движения военных эшелонов и какие-то списки с телефонами твои чекисты нашли в карманах убитого. Смолин и Ляхов подтвердили это. Мобилизационный план и прочие бумаги он просто по ошибке завернул в газету и забыл о них. Эти документы особой секретной важности не представляют.

— Как ты умудрился узнать это, если Дробыш сидит в тюремной камере?

— Вчера я дежурил в Коровниках. Помощник начальника уголовного розыска имеет право разговаривать с заключенными!

— Дробыш — заговорщик, контрреволюционер, а не уголовник. Ты занимаешься не своим делом, Польских!

— Это я поручил ему допросить Дробыша, — важно заявил Малинин. — Решения губчека должны утверждаться Ревтрибуналом.

Лагутин ткнул в блюдце окурок — разговор начал выводить его из себя: посетители вели себя нагло, вызывающе.

— Председатель Ревтрибунала поставлен в известность. Значит, Малинин, ты действуешь по своей инициативе?

— Сегодня мне лично звонил товарищ Троцкий. Поручил разобраться с этим делом. И я настаиваю, чтобы арестованного Дробыша немедленно освободили и направили в Реввоенсовет, в подчинении которого он находится!

— Этого не будет! — твердо сказал Лагутин. — Следствие пойдет здесь, в Ярославле, где совершено преступление.

— На что ты рассчитываешь, Лагутин? С кем вздумал тягаться? — вроде бы посочувствовал Малинин. — У тебя нет прямых улик, никто из арестованных не назвал Дробыша руководителем контрреволюционной организации. Да и вообще, существует ли она?

— По приказу Дробыша со сведениями о расположении частей Северного фронта к англичанам перебежал бывший военспец Перов...

Лагутин рассказал о внедрении в подпольную организацию Вагина, как ему удалось войти в доверие к Перову. О том, какую роль поручик сыграл в этой операции на самом деле, умолчал — об этом в губчека знали только он, Тихон и начальник иногороднего отдела.

Малинин оживился, требовательно спросил:

— Где этот оперативный сотрудник? Я сам хочу с ним поговорить.

— Он в госпитале. При аресте Дробыша был опасно ранен, пока врачи не пускают к нему, все еще без сознания, — объяснил Лагутин.

— Единственный свидетель и тот на ладан дышит, — усмехнулся Малинин, и по его виду Лагутин догадался, что о ранении чекиста он тоже знает, потому и потребовал встречи с ним.

— В вашего сотрудника стрелял Поляровский, — тут же проговорился Польских. — Дробыш никогда раньше не встречался с ротмистром, не знает, зачем он пришел к нему.

— Никогда не встречался, а фамилию и звание тебе сказал? Интересная картина получается, не так ли?

Польских замешкался, тогда Малинин поспешил ему на помощь.

— Мы узнали это по своим каналам, Лагутин. Не пытайся поймать нас на слове.

— Что за каналы? Как председатель губчека, я должен это знать.

Малинин с угрозой постучал мосластым кулаком по столу:

— Советую выполнить приказ товарища Троцкого и освободить Дробыша. Если он окажется виноват, его дело будет рассматривать Реввоенсовет, а не губернская чека. Будешь упрямиться — обратимся в губком партии и скажем, что ты фабрикуешь дело о заговоре в штабе военного округа с целью нажить себе политический капиталец. Мы не позволим тебе шельмовать честных, проверенных военспецов!

Лагутин поднялся на ноги, оправил гимнастерку под ремнем и произнес, едва сдерживая раздражение:

— Не знаю, сами вы заблуждаетесь или кто-то умышленно водит вас за нос, но мешать следствию не позволю. Жалуйтесь в губком — это ваше право. А наша чекистская обязанность — выявлять и обезвреживать тех, кто покушается на советскую власть! Кончен разговор!..

— Ты еще пожалеешь об этом! — затряс костлявым пальцем Польских.

— Жалеть будете вы, что защищали злостных контрреволюционеров!

— Я доложу товарищу Троцкому, что немотивированными арестами ты парализуешь деятельность штаба, играешь на руку врагам, наносишь вред обороне республики! — уже у дверей пригрозил Малинин, натягивая на лысую голову суконный картуз.

Сразу же из кабинета Лагутина «защитники» Дробыша направились в губком партии. Вечером председателя губчека вызвал к себе товарищ Павел. Отношения между ними всегда были теплые, доверительные, но на этот раз в голосе секретаря губкома Лагутин почувствовал тревогу.

Коротко рассказал, как была разоблачена группа Дробыша: о внедрении Вагина, о штабс-капитане Бусыгине, о складах оружия, найденных в городе после допросов арестованных. Все эти факты постепенно переубеждали товарища Павла.

— Малинин говорил, против Дробыша нет прямых улик. Так ли это? — спросил он.

— Списки заговорщиков мы нашли у него в квартире, а не в карманах убитого Поляровского. Какие еще нужны улики?

— Почему никто из арестованных не назвал Дробыша руководителем подпольной организации? Ты мне вот это объясни.

— Дробыш предвидел вероятность провала и наладил строжайшую конспирацию. Июльский мятеж многому научил не только нас, но и местных контрреволюционеров — они стали действовать изворотливей, хитрей. О том, что он руководитель, знали только трое заговорщиков — Ляхов, Смолин и Гусицын. Но они стоят за него горой, все валят на Поляровского.

— А этот раненый, парень, твой сотрудник? Он может сейчас дать показания против Дробыша?

— Состояние его очень тяжелое.

Товарищ Павел задумался, бросил на Лагутина быстрый, строгий взгляд и решительно произнес:

— Хорошо, я позвоню председателю Ревтрибунала, чтобы он утихомирил Малинина, дал тебе возможность закончить следствие. Думай сам, как изобличить Дробыша, чтобы у Троцкого и других не осталось сомнений в его предательстве.

Из губкома Лагутин вышел успокоенный, факты убедили партийного секретаря, что чекисты действовали правильно.

На другой день из Рыбинска вернулся начальник иногороднего отдела. Лагутин рассказал ему последние новости, добавил:

— Если Троцкий будет настаивать на освобождении Дробыша, придется подключать к следствию поручика Перова.

Лобов положил на стол несколько исписанных страниц:

— Не надо, Михаил Иванович. Дробыш сам себя разоблачил.

— Что это? — склонился над бумагами Лагутин.

— Инструкции рыбинским заговорщикам, написанные собственноручно полковником Дробышем. Нашел у руководителя рыбинского подполья капитана Есина.

— Знакомая фамилия.

— Есин — участник июльского мятежа в Рыбинске. Тогда удалось скрыться, потом по фальшивым документам устроился в уездную милицию.

— Вспомнил. Его отряд брал Коммерческое училище, где должен был разместиться их штаб.

— Там все было подготовлено к новому восстанию, — продолжил Лобов. — Даже день назначили — десятое мая. План, судя по этим инструкциям, был тот же, что и в июле восемнадцатого, — начать сразу в Ярославле и Рыбинске с одновременным наступлением интервентов с севера.

Прочитав инструкции, Лагутин сказал:

— Теперь Малинин и Польских мигом угомонятся. Готовился новый мятеж, а они заговорщиков выгораживают.

— Может, заодно с Дробышем?

— Вряд ли, действуют они грубо и непродуманно. Вероятней всего, они просто пешки в чьей-то игре. Того же Троцкого. В любом случае теперь можно передавать дело в Ревтрибунал. Против таких фактов возразить будет нечего.

Лобов в сомнении произнес:

— А может, оставить эти бумаги про запас?

Лагутин посмотрел на начальника иногороднего отдела недоуменно. Тот объяснил:

— Если за Малининым и Польских стоит председатель Реввоенсовета, то их сейчас, в запале, никакие доводы не остановят. И Лев Давыдович при его раздутом самомнении свою ошибку с Дробышем не захочет признать. Значит, главное сражение нам дадут впереди. Вот на тот случай и припасти инструкции Дробыша. А заодно посмотреть, как его защитники дальше будут действовать, как проявят себя.

Лагутин с сожалением сложил инструкции в отдельную папку — доводы начальника иногороднего отдела показались ему вескими.

— Убедил, Андрей Николаевич, — вздохнул он. — Обидно только: защищаем советскую власть, а перед тем же Троцким юлить приходится.

— Не пойму, что он за человек. Почему возле него столько всякой дряни?

— Время покажет.

— Оно, время, всему оценку даст, — согласился Лобов.

Они не договаривали, хорошо понимая друг друга.

Лобов спросил председателя губчека о Бусыгине.

— Арестованный адвокат Нагорный признался: штабс-капитан часто ночевал у его сестры в Хожаеве. Послали туда наряд чекистов, но Бусыгин так и не появился там. Нюх у него прямо собачий.

— Скрывается в городе?

— Кто знает. Между ним и Дробышем не было полного согласия. Полковник осторожничал, старался оттянуть мятеж до подхода интервентов. Штабс-капитан действовал наглей, говорил Нагорному, что в городе есть люди, хоть сейчас готовые к восстанию, что за Волгой собираются отряды из бывших офицеров и дезертиров. С одним из таких отрядов вы с Тихоном перестреливались на Гурылевском хуторе. Возможно, Бусыгин опять в лесах. Так или иначе, но кроме группы Дробыша он поддерживал связи еще с какой-то организацией...

Госпиталь

Как только Тихон немного окреп, к нему пропустили начальника иногороднего отдела.

От него узнал о списке, спрятанном в пресс-папье. Аресты обошлись без перестрелок — безотказно действовал переданный Тихоном пароль: «Я от Василия Васильевича».

Рассказал Лобов и об исчезновении штабс-капитана Бусыгина. Но Тихон чувствовал: чего-то он не договаривает. На расспросы начальник иногороднего отдела не сразу ответил:

— Троцкий пытается опротестовать арест Дробыша, требует вынести этот вопрос на Коллегию ВЧК.

— Зачем? Ведь тут все яснее ясного!

— Нам-то ясно, а ему кто-то иначе дело представил.

На другой день в город приехал представитель ВЧК. Он разговаривал с Лагутиным, с товарищем Павлом. Maлинин и Польских занервничали, в обход губчека хотели освободить Дробыша. Чекисты расценили это как преступление по должности, арестовали их. Кто-то сразу же донес об этом в Реввоенсовет. Из Петрограда примчался представитель Троцкого, требовал отдать Лагутина под трибунал. Ни с чем уехал в Москву — губком партии одобрил действия председателя губчека.

Лобов в госпиталь неделю не заходил, Тихон беспокоился, что происходит в губчека. И в это время его навестил неожиданный посетитель.

Озираясь по сторонам и кого-то разыскивая глазами, в палату вошел мальчишка в накинутом на плечи халате, свисающем почти до полу. Худенькое лицо показалось Тихону знакомым, пригляделся и окликнул:

— Пашка!

Тот обрадованно заулыбался, заспешил к нему.

— Ты как здесь очутился?

— Вас пришел проведать, товарищ Вагин, — по-взрослому энергично пожал Пашка его руку, сел на табуретку, положив на колени островерхую «богатырку» с красной звездой. Под халатом плотная гимнастерка, крепкие брюки, подпоясанные кожаным ремнем. — Едва признал вас, товарищ Вагин, — солидно откашлялся в кулачок мальчишка. — Ужас, как отощали.

— Крови много потерял. Сейчас уже оклемался, в прежний вид прихожу. А вот тебя, Пашка, и впрямь трудно узнать — вон как вырядился.

— Это меня дядя Миша, — смутился мальчишка.

— Какой дядя Миша?

Лицо Пашки стало серьезным и грустным:

— Помните, вы меня в госпиталь вели, так все спрашивали, какая у меня фамилия?

— А ты мне Пашкой-хмырем назвался?

— Ну. А вы мне сказали, нет такой фамилии — хмырь.

— Верно.

— От страха и голодухи всю память отшибло, не помнил я своей фамилии. А теперь меня дядя Миша Лагутин к себе взял. У него кроме меня еще двое мальчишек коммуной живут — сами квартиру убирают, обеды готовят. Мне понравилось, я и остался.

— Молодец! Товарищ Лагутин — мужик что надо.

Наклонившись, Пашка прошептал в самое ухо:

— Их с товарищем Лобовым зачем-то в Москву вызвали.

Тихон догадался: Троцкий настоял на своем — и на Коллегии ВЧК будут рассматривать действия ярославских чекистов. Стараясь скрыть волнение за товарищей, спросил:

— А как ты, Пашка, прорвался сюда? Ведь порядки здесь строгие.

— А я, товарищ Вагин, вашим братом назвался, вот и пропустили. Иначе бы ни-ни! А вы на меня не сердитесь, что я так сказал? — насторожился парнишка.

— Ну что ты, Пашка. Зови меня просто Тихон, а то заладил «товарищ Вагин», «товарищ Вагин».

Мальчишка отвернулся, всхлипнул.

— Ты чего? Обидел чем?

Пашка ладонью смахнул слезы со щек, сказал дрогнувшим голосом:

— Спасибо вам, товарищ Тихон. Если бы не вы, сгибнул бы я от голодухи.

Почти каждый день Тихона навещала в госпитале сестра. Говорила про нехватку хлопка, о последних приказах Центротекстиля, о нефти с Эмбинских промыслов, без которой фабрику хоть закрывай. И всякий раз Тихон надеялся услышать о Маше Сафоновой. В конце концов спросил сам, работает ли девушка на фабрике.

— Работает. А что? — сунулась с вопросом сестра.

— Скажи ей, что я... То есть не я... Алексей Кузьмин лежит здесь, в госпитале, в этой палате.

Нина посмотрела на него недоуменно:

— Какой еще Алексей Кузьмин? Кто это?

— Я тебя очень прошу.

— И больше ничего не говорить?

— Ничего. Ты сделаешь это? — пытался Тихон приподняться.

— Лежи, лежи, нельзя тебе двигаться, — испугалась Нина, увидев, как взволнован брат. — Скажу я ей, завтра же скажу.

Сестра ушла, а Тихон лежал и вспоминал Волжский монастырь, куда под именем Алексея Кузьмина был послан на разведку, Машу, которая спасла его от разоблачения.

А за окном синело апрельское небо, льнули к стеклу тополиные ветви с набухшими уже почками, в открытую форточку струился весенний воздух и незнакомым беспокойством наполнял сердце.

В эту ночь заснул только под утро. Глаза открыл, словно-от толчка, и сразу подумал: придет или нет. И целый день смотрел на дверь, замирая всякий раз, как только кто-нибудь появлялся на пороге.

Ждал до обеда, после обеда, но вместо Маши пришла сестра:

— Сказала я ей, сказала, не смотри на меня так.

— Она придет?

— Не знаю, Тиша. Одно я поняла — этого Алексея Кузьмина она хорошо знает, в лице изменилась и прочь от меня, будто испугалась чего. Кто ей этот Кузьмин, родственник?

Тихон отвел потускневший взгляд в сторону, отчужденно произнес:

— Больше ничего не говори ей. Зря я тебя попросил.

Сестра поняла, что сейчас брату не до нее, и молча вышла из палаты.

Тихон вспомнил слова, сказанные Машей там, в монастыре: «Разные дороги выпали нам в жизни». Зря понадеялся он, что совпадут их дороги, Маша оказалась права...

Услышал — кто-то осторожно сел на табуретку возле кровати. Подумал: Лобов. И Тихону впервые не захотелось разговаривать с ним. Решил было притвориться спящим, но стало стыдно, открыл глаза...

Положив на колени узелок, перед ним в поношенном черном жакете сидела Маша Сафонова. Глаза большие и печальные, словно девушка тяжело переболела, лицо осунувшееся, на голове темный, туго повязанный платок.

— Я уж думал, не придешь.

Маша молча скинула платок на плечи.

— А где косы?

— Работать мешали. Как это тебя? — кивнула Маша на перевязанную грудь.

— Монаха Федора помнишь? Его работа.

Девушка вспомнила свою безрадостную жизнь в монастыре, взволнованно затеребила кончики узелка.

Тихон ругнул себя, что потревожил прошлое, взял ее за руку:

— Спасибо тебе.

— За что? — вскинула она глаза.

— Если бы не ты, пуля бы меня еще там нашла, в монастыре. Тогда бы уж раной не отделался.

— Не за благодарностью я пришла. Да и не заслужила я ее.

Девушка хотела сразу подняться, но Тихон остановил ее, провел ладонью по горячему лбу:

— Подожди, не так я сказал. Понимаешь, нельзя нам с тобой терять друг друга. Знал тебя всего три дня, а потом каждый день вспоминал.

— Если бы вспоминал, нашел.

— Так уж получилось, извини. Вот за этой самой пулей гонялся, все некогда было.

— Я тоже вспоминала тебя, — призналась девушка. — Только зря все это. Тебя прошлое назад не тянет, а для меня оно как камень на шее. На фабрике работаю не хуже других, а все боюсь, как бы про отца не узнали. Матери я не стыжусь, она как святая была, его грязь к ней не пристала. А про меня, отцовскую дочь, всякий может сказать: яблоко от яблони недалеко падает. Как мать похоронила, все одна и одна...

— Вместе нам ничего не страшно! Нельзя нам порознь!

— Это тебе, — положила девушка узелок на тумбочку.

— Я боюсь потерять тебя навсегда. Когда мы встретимся?

— Не надо нам встречаться. Может, когда-нибудь я сама найдусь. Если еще буду нужна тебе, — прибавила девушка и, наспех простившись, вышла из палаты.

Так долго Тихон ждал этой встречи, а самого главного не сказал.

В узелке он нашел грецкие орехи, кулек ландрина и восьмушку табака, которую отдал соседу по койке — курить он так и не пристрастился.

Когда через несколько дней спросил сестру о Маше, та ответила обидчиво:

— Теперь я ее почти не вижу, почему-то в другой цех перевелась. Встретила однажды — так она в сторону свернула, словно прячется от меня.

Вернулись из Москвы председатель губчека и начальник иногороднего отдела. В этот же день Лобов зашел к Тихону в госпиталь, рассказал:

— Входим в кабинет Дзержинского, а здесь уже Коллегия в полном сборе и представитель Троцкого в пенсне. Первым говорил инспектор ВЧК, приезжавший к нам для проверки. Зачитал постановление губкома партии, в котором наши действия были одобрены. Тут берет слово представитель Троцкого и начинает шпарить: «Ярославская чека разрушила аппарат военного комиссариата, нанесла ущерб обороне страны. За такие дела надо Лагутина и его помощников судить трибуналом!»

— А что же Михаил Иванович?

— Факты выкладывал, будто один к одному патроны в магазин вгонял, представителю Троцкого и сказать нечего. Правильно сделали, что главные улики приберегли про запас, вот все обвинения против губчека и рассыпались.

— А Дзержинский? Что он сказал?

— Спросил представителя Троцкого: «А как бы вы в данном случае поступили на месте ярославских чекистов?» Тот присмирел, молчит, только пенсне протирает. Тогда Феликс Эдмундович встает и говорит: «В то время, когда советская власть бьется с бесчисленными врагами, предатели еще раз пытались вонзить нам в спину нож. Ярославские чекисты схватили изменников за шиворот. На этом мы и кончим сегодняшнее заседание. Вы, товарищи ярославцы, можете быть свободны, поезжайте к себе на Волгу и работайте по-прежнему. Пусть ваши чекистские мечи остреют от боя к бою...»

Лобов помолчал, словно бы заново переживая то памятное совещание в доме на Большой Лубянке:

— После Коллегии товарищ Дзержинский задержал Лагутина у себя в кабинете, а я на улицу курить вышел. Тут представитель Троцкого останавливается рядом со мной и говорит: «Видимо, меня неправильно информировали».

— Но в чем дело? Почему Троцкий так заступался за Дробыша? — спросил Тихон.

Лобов ответил уклончиво:

— Может, его тоже «неправильно информировали»...

В двадцатых числах апреля Троцкий без предупреждения приехал в Ярославль. Лобов и председатель губчека были на митинге в Волковском театре, видели, как черный легковой «паккард» остановился у театрального подъезда и председатель Реввоенсовета, в сопровождении охраны, не глядя по сторонам, скрылся в дверях.

Два часа говорил он с трибуны об издыхающей контрреволюции и борьбе с ней, красиво жестикулируя, сыпал громкими, зажигательными фразами и неожиданными сравнениями, но ясности, как же бороться с контрреволюцией, так и не внес.

Сразу после митинга Троцкий направился в штаб военного округа. В губчека ждали грозы, но она так и не грянула. Видимо, только здесь понял Троцкий окончательно, что защищать бывшего начальника мобилизационного отдела бесполезно.

Настоящая гроза — с ливнем, вымывшим грязные улицы и площади, с молниями, которые исполосовали небо над городом, — случилась через день. Весна словно заспешила — только за неделю до этого тронулся лед в Волге и Которосли.

А в самом конце апреля в местной губернской газете появилось короткое, набранное в несколько строк мелким шрифтом сообщение о расстреле предателей-военспецов из штаба военного округа.

Казалось бы, эта заметка подвела итог одной из самых сложных и важных в то время операций губчека. Но операция на этом не завершилась.

Задание

Из госпиталя Тихона выписали только после первомайского праздника. Вышел на Большую Московскую — и не мог надышаться свежим весенним воздухом. Лужи, трамвайные рельсы, мостовая после дождя блестели под солнцем. Которосль разлилась, и мутная вода вплотную подступила к дамбе. На мосту слепили глаза свежие сосновые доски настила. Плотники, посверкивая отточенными топорами, возводили леса возле поврежденной снарядами бывшей духовной консистории.

Вспомнилось, как по этому самому мосту, исклеванному пулями и закопченному пороховой гарью, вместе с Иваном Резовым и Степаном Коркиным возвращались из госпиталя после подавления мятежа, как из выбитых окон гимназии Корсунской ветер выкидывал обрывки бумаг и серый пепел.

Сейчас здесь работала почта, у подъезда толпились служащие с портфелями, у телег переговаривались озабоченные деревенские мужики, покрикивали на отощавших, с впалыми боками лошадей.

Нашел окно класса, где заволжские рабочие сидели перед тем, как их отправили на баржу смерти. Свернул на Большую Рождественскую. Протарахтел большой черный автомобиль, волоча за собой сизый хвост бензиновой гари. Навстречу прошагал отряд новобранцев с узелками под мышками, у двух замыкающих — связки березовых веников. Их обогнали молодые работницы в красных косынках. Один из новобранцев озорно запел:

Моя мила белье мыла,

А я любовался.

Моя мила утонула,

А я рассмеялся...

Лагутин возвращению Тихона обрадовался:

— Ждал я тебя, много людей на фронт ушло. Так дело дальше пойдет — в губчека вместо сотрудников одни столы да чернильницы останутся. А работы прорва, заговорщиков еще не всех разоблачили, какая-то сволочь пыталась водокачку взорвать.

В кабинет заглянул коренастый кудрявый парень в расстегнутом пиджаке и пыльных сапогах с напуском.

— Товарищ Лагутин! У меня срочное дело!

— Проходи.

Парень сказал вполголоса:

— Тут посторонние...

— Так мечтал увидеть героического чекиста Вагина — и сразу его в посторонние записал! Нехорошо, — улыбнулся предгубчека, представил Тихону нового сотрудника: — Сергей Охапкин, прислан к нам по рекомендации большевиков ткацкой фабрики. Когда на работу принимали, рассказал я ему, как ты Ферта брал, как с Андреем Лобовым на хуторе от банды отстреливался, а потом группу Дробыша разоблачал.

— А про пожар в Коровниках вы ему не говорили? — усмехнулся Тихон.

— Про пожар? А что там интересного было?

— А как мне заведующий складом про самовозгорание медного купороса байки заливал?

— Ну, это ты ему сам как-нибудь расскажешь, — рассмеялся Лагутин. — Ну, что там у тебя, Сергей?

— Мендель продает куски мануфактуры, пропавшие со склада на Пошехонской. А там орудовала банда Кулакова.

— Что предлагаешь?

— Арестовать Менделя и допросить, он нас на Кулакова и выведет.

Лагутин закурил, сделал несколько коротких затяжек и обратился к Тихону:

— А ты что посоветуешь? У нас есть подозрение, что банда Кулакова с Бусыгиным связана.

— Мендель скажет, что мануфактуру с рук купил, и опять ищи-свищи этого Кулакова.

Председатель губчека остался доволен его ответом:

— Вот тебе, Сергей, пример, как работают опытные чекисты: сначала подумают, а потом решение принимают. Иди и еще раз прикинь, как заставить Менделя вывести нас на Кулакова без осечки. Голыми руками спекулянта не возьмешь.

Когда Охапкин вышел из кабинета, предгубчека с теплотой в голосе сказал:

— Хороший парнишка, исполнительный, только суетливый еще. Но ничего, ты таким же был. Думаю, чекист из него тоже получится.

— Считаете, из меня получился?

— На похвалу напрашиваешься? За раскрытие группы Дробыша я представил тебя к награждению. Последние сведения поручик Перов прислал из Архангельска, им заинтересовалась английская разведка, предложила сотрудничать. Товарищ Дзержинский советует операцию с поручиком продолжить. А тебе, Тихон, есть новое задание. Только предупреждаю, речь пойдет не о саботажниках, не о бандитах, не о контрреволюционерах, хотя борьба с ними, к сожалению, с повестки еще не снята.

Тихон с нетерпением ждал, какое задание получит на этот раз. «В деревнях банды, неспокойно в самом городе — все еще действует организованное подполье. О чем же хочет говорить с ним Лагутин, если не об этом, о самом важном сейчас?» — ломал он голову.

— Город все еще не оправился после мятежа, люди живут в подвалах, на чердаках, в сараях. В придачу к жилищному кризису — продовольственный. И в первую очередь голод бьет по детям рабочих, по беспризорным. Сейчас вопрос стоит так: как спасти детей от голодной смерти? Это дело чрезвычайной важности, а мы с тобой работаем в Чрезвычайной комиссии... Недавно в Москве создали по указанию товарища Ленина «Совет защиты детей». Наш губисполком обратился туда за помощью, «Совзадет» предложил организовать колонию в Самарской губернии. Но поездка может сорваться, если не принять чрезвычайных мер. Твоя задача — обеспечить детей продовольствием, медикаментами, найти врачей, воспитателей, транспорт. Большой пароход нужен — по городу около тысячи нуждающихся детей наберется. Сделай все, чтобы они выехали из голодного города, чтобы выжили. Ну как, берешься? — в упор посмотрел на Тихона предгубчека.

— Дело-то для меня уж больно необычное, — растерялся тот.

— С детьми у тебя получится, мой Пашка каждый день тебя вспоминает. В самом начале июня пароход должен выйти из города, до Самары при нынешней обстановке почти месяц плыть. Не успеешь — спрошу с тебя и как с чекиста, и как с коммуниста.

— Справлюсь ли я один?

— Начальником колонии назначен директор детского дома Сачков, сегодня в два часа он ждет тебя в губоно. Всех детдомовских тоже отправляем на пароходе — возле самого Волжского монастыря банды кружат, пока их не разобьем, детям там оставаться опасно. Обращайся ко мне в любое время дня и ночи, к саботажникам будем применять самые крутые меры.

— Вы говорили, в городе выявлены не все участники заговора? — спросил Тихон.

— Да. Заговор оказался шире, чем мы думали. В нем была замешана не только группа Дробыша.

— Феликс Эдмундович советовал продолжить операцию с Перовым. Значит, в ней будут участвовать другие? Почему вы отстранили меня? — в голосе Тихона прозвучала обида.

— Не хотел я раньше времени говорить тебе. То, чем ты будешь заниматься, прямо связано с заданием Дзержинского. Тебя подключим к операции позднее.

Тихон воспрянул духом, энергично поднялся с места:

— Можно идти? До двух часов успею побывать на пристанях.

От железнодорожного моста до Стрелки Тихон обошел все пристани и причалы. Барж и буксиров было много, пароходов меньше, и ни один из них не годился для перевозки детей. Ни с чем явился в губоно на встречу с начальником колонии.

Сачков уже ждал его. Одет он был в черный, наглухо застегнутый костюм, лицо тонкое и бледное. Когда здоровались, Тихону показалось, что в близоруко прищуренных глазах мелькнула усмешка. Потому сразу заговорил с учителем резко и сухо:

— Был сейчас на пристанях. Нужного парохода нет. Думаю, надо искать в Рыбинске или Костроме.

— Не лучше ли сразу обратиться в Нижний Новгород?

— При чем здесь Новгород?! — вспылил Тихон, решив, что над ним подтрунивают.

Сачков невозмутимо объяснил:

— Там управление Волжского пароходства. Я уже обращался туда, но меня и слушать не захотели. Может, у вас получится?

Тихону опять почудилось в голосе Сачкова ехидство, но сдержал себя, спросил, как связаться с управлением.

— Быстрее всего по телефону. Позавчера связь была.

Когда Тихон изложил начальнику управления, какой нужен им пароход, тот закричал в трубку:

— Беляки лучшие пароходы в Персию угнали. На оставшихся красноармейцев доставляем на фронт. Нет у меня сейчас таких, чтоб с удобствами и на тыщу пассажиров!

— Пойми, товарищ, ведь для детей! Для детей! Есть у тебя сердце или нет?

— Сердце есть, свои дети тоже есть, а пароходов нету.

— Не клади трубку, еще вопрос к тебе, — заторопился Тихон.

Начальник управления смилостивился:

— Давай твой вопрос. Только парохода все равно нет.

— Губчека у вас в Нижнем есть? — переглянулся Тихон с сидящим рядом Сачковым.

— Имеется. А что?

— Если за неделю не найдешь пароход, я позвоню туда, и тобой займутся как саботажником. Слышимость хорошая? Все понял?

— Все, — сердито сказал начальник управления. — Кому звонить?

— Председателю Ярославской губчека Лагутину. — И Тихон повесил трубку, рукавом вытер пот со лба.

— Ловко! — хмыкнул Сачков.

— Не ловко, а по-деловому, — хмуро поправил его Тихон. — Врачей, воспитателей искали?

— Я думал, этим займемся после, как прояснится вопрос о транспорте.

— Пароход вам будет! — твердо заявил Тихон. — Сколько нужно врачей?

— Хотя бы одного, но опытного. И не меньше двух фельдшеров. Тут уже ко мне приходили студенты-медики из Казанского университета, предлагали свои услуги. Воспитателей тоже в общем-то можно найти: обратимся к учителям, к студентам Демидовского лицея.

— С фельдшерами познакомьте меня, посмотрю, что за люди. Воспитателями займитесь сами, потом покажете списки мне.

— Если не секрет — зачем? — поинтересовался Сачков.

— Мы не можем доверить детей врагам советской власти, врагам революции! — отчеканил Тихон.

— Потребуется около ста воспитателей. Пожалуй, я не найду вам столько большевиков, — уже с явной иронией проговорил учитель.

— Большевикам хватит работы и в городе, ищите сочувствующих. Врача я попытаюсь найти сам.

— Могу дать вам совет: обратитесь к доктору Вербилину, очень опытный врач. Только сразу предупреждаю — не большевик и вроде бы даже не сочувствующий.

Поиски

В этот же день Тихон навестил врача, проживающего на Дворянской улице в собственном доме с кирпичным фундаментом. Рассказал о «Совете зашиты детей», о пароходе, о колонии. Вербилин слушал внимательно, одобрительно покачивал крупной седой головой. В соседней комнате, за закрытой дверью, кто-то играл на рояле.

— Весьма, весьма своевременное мероприятие — на лето вывезти детей из города. При такой скученности, при таком жалком санитарном состоянии и постоянном недоедании может вспыхнуть тиф, холера. Только не пойму, какое отношение все это имеет ко мне?

— Мы предлагаем вам быть врачом колонии, — удивился Тихон непонятливости Вербилина.

— Ах, вот в чем дело! Мне нужно подумать, взвесить.

— Взвешивайте, минут пятнадцать свободного времени у меня есть, — взглянул Тихон на часы на стене.

Вербилин благодушно заулыбался, длинными пальцами погладил мясистый, тщательно выбритый подбородок:

— О молодость, молодость! В вашем возрасте я был таким же нетерпеливым и скорым на решения. Вы из губоно?

— Нет, из губчека.

Вербилин чуть не поперхнулся, с вежливой насмешкой поинтересовался:

— Разве борьба с гидрой контрреволюции уже завершена?

— Почему вы так решили?

— Чекисты занимаются делом, которое не имеет к ним абсолютно никакого отношения, — снисходительно объяснил Вербилин.

— Борьба с контрреволюцией продолжается, поэтому ответ прошу дать поскорее.

Вербилин в задумчивости опять погладил подбородок.

— Извините, мне нужно посоветоваться.

Поднявшись с кресла, ушел в соседнюю комнату, плотно прикрыв за собой дверь, — звуки рояля оборвались.

Появившись в комнате, врач поудобней уселся в кресло с обтянутыми кожей подлокотниками и, потирая руки, заявил:

— Я согласен с вашим предложением, но у меня будут некоторые условия, удовлетворение которых считаю обязательным. Во-первых, паек...

— Пайком обеспечим.

— На общих началах?

— А какие еще могут быть начала?

— Извините, — развел руками Вербилин. — Это мне не подходит.

— А что же вам подойдет?

— Двойной паек себе и жене, итого — четыре пайка.

Тихон кивнул на закрытую дверь, за которой опять послышались звуки рояля:

— Ваша жена тоже врач? Будет вам помогать?

— Ни в коем случае! — встрепенулся Вербилин. — У нее жесточайшая мигрень. Свежий речной воздух, абсолютный покой и хорошее питание, надеюсь, улучшат физическое и духовное состояние моей жены. События последних месяцев весьма подорвали ее здоровье. Требую двухместную каюту с удобствами нам, каюту под изолятор, еще одну под приемный покой. Четырех опытных фельдшеров. Да, чуть не забыл — обязательно санитарку, которая взяла бы на себя заботу обо мне и жене: постирать, погладить, убрать каюты.

— Значит, служанку?

— Санитарку, я же русским языком сказал, — недовольно скривился Вербилин.

Тихон поднялся на ноги, проговорил со злостью, которую было уже не сдержать:

— Как-нибудь обойдемся без вас, вашей жены и ее мигрени. В городе голод, разруха, а вы служанку требуете от советской власти да двойной паек. Рвач вы, а не врач!

— Как вы смеете?! Я буду жаловаться!

— Жалуйтесь на здоровье!

— Вы еще пожалеете об этом! — тоненько и противно закричал Вербилин.

Из соседней комнаты высунулась рыхлая женщина в цветастом халате. Уходя из квартиры, Тихон в сердцах хлопнул дверью, в прихожей что-то со звоном упало.

Сразу от Вербилина пошел в губздравотдел, попросил списки городских врачей. У многих были телефоны. Позвонил нескольким — все тут же испуганно отказались. Тихон догадался: Вербилин сдержал свою угрозу, успел их предупредить.

Совсем было отчаялся, как вдруг увидел в списке знакомую фамилию: Флексер Игорь Павлович, зубной врач, Флексер Раиса Михайловна, лечащий врач.

От Лобова он знал, что во время следствия по делу группы Дробыша жена Флексера вернулась из Костромы, заходила в губчека справиться о судьбе мужа. Ей рассказали о его работе в царской охранке, о приговоре Ревтрибунала.

«А что, если позвонить ей? — подумал Тихон. — Нет, лучше схожу...»

И вот он опять стучится в квартиру на Духовской улице. Раиса Михайловна, низенькая женщина с черными глазами на смуглом, осунувшемся лице, пригласила в комнату.

Здесь ничего не изменилось: на столе скатерть с кистями, на шкафу размеренно тикают часы в позолоченном футляре.

— Все, что я знала о муже, я уже сообщила, — сухо заговорила хозяйка.

Движения у нее были резкие, порывистые, голос с хрипотцой. Пока разговаривали, несколько раз закуривала одну и ту же папиросу и забывала о ней.

Тихон почти слово в слово повторил сказанное Вербилину, не скрыл и о бесполезных звонках.

— Так это вы тот страшный чекист, который грозил Вербилину маузером?

— Он и вам позвонил?

— Перед самым вашим приходом. А где маузер? Что-то его не вижу.

Тихон насупился, нервно задергал кисти скатерти:

— Сегодня я без оружия, врет Вербилин.

— Я так и поняла. Хотите чаю?

— Я к вам по делу.

— Вот за чаем и поговорим о вашем деле, — категорично заявила Раиса Михайловна и ушла на кухню.

Молча выпили по чашке, Тихон посмотрел мельком на часы.

Хозяйка перехватила его взгляд, сдвинула пустые кружки к чайнику и спросила:

— Вас не пугает, что жена контрреволюционера будет лечить пролетарских детей?

— Если бы я сомневался в вашей порядочности, то не пришел бы.

— И все-таки вы рискуете.

— Вы согласны или нет?

Хозяйка вздохнула, опять закурила папиросу:

— Тяжело мне сейчас оставаться в городе: кто за Советы — косится, кто против — с сочувствием лезет. Потому и соглашаюсь, хотя все трудности и неудобства представляю.

Тихон обрадовался, попытался успокоить ее:

— Насчет пайка не волнуйтесь. Двойной дать не можем, но я договорился в губздравотделе — они оформят командировку и помогут деньгами.

Раиса Михайловна раздраженно возразила, по-мужски энергично взмахнув рукой:

— Никаких командировочных от губздравотдела мне не нужно! Обеспечьте каюту, медикаменты и один паек.

— Вербилин требовал две каюты — под приемный покой и под изолятор.

— Это необязательно. Повесим одеяло, отгородим где-нибудь угол. Главное — медикаменты. Если их не найдете, тогда откажусь и никакие уговоры не помогут.

Тихон горячо поблагодарил женщину. Она слабо, с усилием, улыбнулась:

— И вам спасибо. За доверие. Постараюсь его оправдать. Говорят: муж и жена одна сатана. По-всякому бывает. Игорь Павлович много говорил о грядущей революции, о народе-мученике. Я поверила ему, а он, оказывается, женился на мне, чтобы выявлять подпольщиков и выдавать их охранке. Эту каинову печать мне теперь ничем не отмыть.

Не стал Тихон успокаивать Раису Михайловну, знал — бесполезно...

Как только в губздравотделе он заикнулся о медикаментах, заведующий сразу замахал на него руками:

— И не просите, ничего у нас нет. Медикаментами распоряжается губвоенкомат, все уходит в госпитали, в санитарные поезда, на фронт.

Весь следующий день Тихон обивал пороги в губвоенкомате, что находился в Борисоглебском переулке. Из одного отдела направляли в другой, ссылались на тяжелое положение на фронтах. Многие удивлялись самой затее — отправить детей на юг, где полыхала война.

Тихон хотел уже идти к Лагутину, но сначала решил обратиться к военкому Громову — была не была.

Тот понял его с полуслова — на военных складах Тихону выдали йод, порошки, пилюли от «живота», от кашля, от зубной боли. Нашли грелки, ножницы, машинку для стрижки волос, а главное приобретение — градусник. С ткацкой фабрики выдали вату и марлю.

На Волжской набережной, в бывшем доме купчихи Кузнецовой, разместился губпродком. Только здесь Тихон по-настоящему понял, что такое продовольственный кризис, о котором говорил Лагутин. Когда он положил перед заведующим губпродкома заявку на продовольствие для колонии, тот выругался от удивления:

— Ты соображаешь, братишка, где я все это найду в разрушенном городе?

— Для детей прошу.

Заведующий — из балтийских матросов, в мятеж командовал бронепоездом «Смерть буржуям» — потряс заявкой перед носом у Тихона:

— Если бы не для детей, я бы тебя за эту бумажку собственноручно в расход пустил, без трибунала, взял бы грех на душу. На складах — полный штиль, мыши с голоду сдохли, паек почти каждый день урезаем. А ты рыбьего жира просишь, масла сливочного.

Тихон поверил: этот изможденный, издерганный матрос обманывать не станет.

— Дай, что можешь, — сказал он.

Заведующий куда-то звонил, требовал, пугал трибуналом. В результате Тихон получил разнарядку на мешок ячневой муки, бочку селедки и двадцать килограммов карамели ландрина.

— Знаю, на такую ораву мало, братишка, но сейчас больше ничего нет, хоть проверяй. Перед отплытием хлеба дам. А насчет масла... Ладно, попробую, но твердо не обещаю. Сам видишь, какая ситуация в городе.

От председателя губчека Тихон узнал, что звонили из Нижнего Новгорода — пароход для детской колонии придет через две недели.

— Молодец, одно дело уже свернул, — похвалил его Лагутин. — Что кислый такой? Радоваться надо.

— Может, и пароход не потребуется. — И Тихон, перечислив, что получил в губпродкоме, мрачно добавил: — Этого не хватит даже до Саратова.

Лагутин задумался, потом решительно поднял телефонную трубку, заказал разговор с Москвой.

Спросил, как Тихон ладит с Сачковым.

— Не нравится он мне, попросту слова не скажет. Попросил его список воспитателей показать, а он словно не понимает зачем.

— Ты ему объяснил?

— Сказал, мы не можем доверять детей первому встречному-поперечному, а у самого и другая мысль была — вдруг кто-нибудь попытается на пароходе из города улизнуть?

— Правильно думаешь, случай удобный.

— А Сачков ехидничает: я вам сто большевиков-воспитателей при всем желании не найду. Чуть было на пароход настоящую контру не подсунул. — И Тихон, ничего не утаивая, рассказал о случае с Вербилиным.

Выслушав его, Лагутин нахмурился, строго предупредил:

— Если врач пожалуется — будем твое поведение разбирать на Коллегии.

— За что, Михаил Иванович?! — возмутился Тихон. — У нас дети голодают, а он себе служанку и двойной паек требует!

— Ты пришел к нему по заданию губчека, а вел себя как крючник с пристани.

— Я ему о голодных детях, а он мне о своих удобствах. Правильно я его рвачом обозвал. Попробовали бы вы сами сдержаться.

— И сдерживаюсь! Каждый день в этом вот кабинете сотни раз сдерживаюсь! Если чекисты нервы распустят, врагам от этого только легче станет. Вчера наорал, сегодня оскорбил, а завтра невиновного в горячке под расстрел подвел! Вот тут какая последовательность. Черт знает до чего можно докатиться, если своим лохматым чувствам волю дать. Контрреволюция заставила нас прибегнуть к террору, но никто не давал нам права пользоваться властью, чтобы бить направо и налево, не разбирая, кто враг, а кто просто обыватель. За полтора года советской власти его, обывателя, не переделаешь. Уверен, что среди тех, кого обзвонил Вербилин, есть и честные люди. А теперь по твоей выходке они будут судить о всей чека.

Зазвонил телефон, Лагутина соединили с Дзержинским. Рассказал ему о колонии, о пароходе, о неудаче со снабжением. Выслушав, что ему сказал потом председатель ВЧК, довольно заулыбался.

— Это выход, Феликс Эдмундович, так и сделаем. Да, я вас за сапоги не поблагодарил. Спасибо, выручили.

Закончив телефонный разговор, Лагутин приказал Тихону идти в губернский комитет по устройству пленных и беженцев — губпленбеж:

— По распоряжению Дзержинского дети-колонисты переводятся на положение беженцев, до самой Самары будут пользоваться бесплатными столовыми, получать сухой паек. В пайке двести граммов хлеба, сто пятьдесят пшена, селедка. Негусто, но по нашим временам и это подарок.

Тихон спросил, о каких сапогах говорил Лагутин.

— Помнишь, меня и Лобова по жалобе Троцкого на Коллегию ВЧК вызывали? Феликс Эдмундович слушает выступающего, а сам все на мои сапоги поглядывает. Вроде бы, думаю, чистые, перед самым подъездом в луже вымыл. Возвращаюсь в Ярославль — вдруг посылка, а в ней вот эти самые, новые сапоги и записка: так, мол, и так, Михаил Иванович, носите на здоровье, и подпись — Дзержинский. Вот, оказывается, почему он все на мои латаные-перелатанные сапоги посматривал — на глазок размер определял. И ведь точно угадал: как на меня сшиты...

Приют

На другой день, попросив у председателя губчека машину, Тихон вместе с Сачковым поехал в детский приют за Голушкиной рощей.

Приют был старый, открыли его еще до революции, и так получилось, что, собирая детей по всему городу, о нем вспомнили в последнюю очередь.

Размещался он в приземистом кирпичном доме, за глухим дощатым забором, окна узкие, словно бойницы, над ржавой крышей нависли ветви тополей, на верхушках которых чернели грачиные гнезда. Дом стоял на отшибе и выглядел тоскливо, заброшенно, в мутном, туманном воздухе неприятно-резко раздавалось наглое карканье охрипших ворон.

У крыльца их никто не встретил. Тихон поднялся по истертым каменным ступеням, плечом толкнул дверь. Следом за ним Сачков и водитель Краюхин вошли в длинный сумрачный коридор, протянувшийся через все здание, от окна до окна.

Поторкались в кабинет заведующего Бузняка, в соседние двери — они тоже были закрыты. И тишина как на кладбище, детский приют — и ни единого детского голоса.

Почувствовав неладное, Тихон недоуменно переглянулся с учителем. И у того вид был растерянный, настороженный, словно вот-вот что-то должно случиться. Один Краюхин держался спокойно, с любопытством озираясь по сторонам. И тут они услышали в конце коридора сдавленный кашель. Сачков вздрогнул, следом за Тихоном бросился по коридору.

Распахнув обшитую дерюгой дверь, они очутились в комнате со сводчатыми низкими потолками. Запах тления, пыли, мочи так и шибанул в нос, через грязное угловое окно, затянутое металлической решеткой, едва процеживался тусклый дневной свет.

На топчанах с клопиными гнездами в щелях, прямо на каменном полу, на немыслимом рванье сидели, лежали такие изможденные детишки, что и среди беспризорных, обитавших под мостами и в собачьих подвалах, не встречал Тихон подобных.

Ребятишки смотрели на него с ужасом, будто он был привидением.

— Что же это такое? — спросил Тихон учителя. — Это же морг, а не детский приют.

Дети зашушукались, словно трава под ветром.

Тощая девочка, даже грязь не смогла скрыть голодной синевы лица, сказала хриповато:

— Дяденька, мы не тифозные. Не надо нас, дяденька, в смертный барак отвозить. Мы с голодухи такие. Нам власти харчей не дают. Мы не трудовые...

Тихон подошел к топчану, где лежал головастенький, все личико в струпьях, мальчишка и сосал какую-то тряпицу. На лице одни глаза, а в них такой предсмертный укор, что лучше бы чекисту в сердце выстрелили. Какой-то оборвыш мочил ему лоб из консервной банки.

— Кирик его зовут, — сказала девочка. — Петька у него брат был, но того схоронили. Травы очень наелся. Кирик! Дядя пришел, он тебе хлебца даст.

— Не мешай, дура, помираю, — чуть слышно прошептал мальчишка.

У Тихона к горлу подкатил ком. Маленькая жизнь беспризорника промелькнула, как падучая звезда. И осталось ему жить в этой вони, может, день, может, два.

— Сейчас, сейчас, — бормотал чекист, отступая к дверям. — Сейчас все будет, все наладим. Краюхин! Жми в город! Врача сюда, хоть под наганом. Продуктов!

Но Краюхина рядом не было, запропастился куда-то. Сачков стоял белый как полотно.

Тихон открыл дверь в коридор, в комнате напротив услышал разъяренный бабий визг:

— Тебе что здесь надо?! Я тебя щас в щепки искрошу! Ты что своеволишь?

Заглянул в тесную клетушку, наверное, кухню, — грязную, с разваленной, продымленной плитой, над которой на веревке висели серые дырявые тряпки.

Загнанный в угол, Краюхнн отбивался кочергой от могучей патлатой бабы, размахивающей ржавым секачом. На полу валялись сумки, мешки, куски конины, рассыпанная из кульков крупа. Из опрокинутого жестяного бидончика булькало, выливаясь, подсолнечное масло.

Кухарка обернулась, пошла на Тихона засаленным животом:

— Паразиты! Я вам покажу ревизию! У меня брат в губисполкоме начальствует, сразу под суд подведет!

У Тихона вдруг потемнело в глазах и уши словно ватой заложило — пропал отвратительный голос, почему-то вспомнилось сытое лицо Вербилина.

— А ну к стенке, зараза! — не сказал, а просвистел он сжатым горлом, весь дрожа от ненависти. — К стенке!

Пистолет зацепился в кармане за подкладку. Сачков повис у Тихона на руке, что-то закричал перепуганной кухарке.

Очнулся Тихон на лавочке во дворе. Голова разламывалась от боли, во рту было погано. Сачков сидел рядом, совал ему кружку с водой.

Краюхин привез из города Лагутина, Лобова и докторшу Флексер. Чекисты на руках выносили детишек из приюта, рассаживали под стеной на траве. Раиса Михайловна командовала:

— Этого в лазарет! Девочку тоже!

Поседевшая голова ее тряслась от возмущения.

Лагутин подозвал Краюхина, приказал отвезти кухарку в губчека. У водителя под тонкими щегольскими усами нехорошо блеснули зубы.

Толстая кухарка, судя по всему, была дура набитая. Пережив недавний страх, очнулась, снова принялась орать, стращать всех тюрьмой.

Узкое лицо Краюхина побелело, он подтолкнул бабу в жирную спину и сказал мертвым голосом:

— Иди, иди!

Лобов внимательно посмотрел на него, шепнул председателю губчека:

— Нет, Михаил Иванович, я ее сам отконвоирую. Краюхин ее пристрелит, мол, при попытке к бегству. А тут дело серьезное, смотри, — сунул он какую-то записку.

Лагутин прочитал ее, вскинул потемневшие глаза:

— Где нашел?

— В мешке с крупой была. Вон, оказывается, кому эта гречка назначалась — Кулакову!

— Мы его по всему городу ищем, а он со всей своей бандой здесь прятался, в приюте. У детей, сволочи, последнее отнимали. — И Лагутин приказал обыскать дом.

В подвале чекисты обнаружили винтовки, револьверы, целый склад награбленного: одежду, драгоценности, куски мануфактуры, похищенные со склада на Пошехонской.

Кто-нибудь из банды мог появиться у Менделя, торговавшего ворованной мануфактурой. Жил лавочник в самом центре города, возле театра, подъезд выходил на Казанский бульвар. В таком месте наблюдение за домом вести было трудно: всё на виду. Вызвать Менделя и допросить — вдруг об этом узнают те, кто с ним связан? Арестовать тоже нельзя — сразу стало бы известно всему городу.

Решили сделать иначе — отправили Тихона и Сергея Охапкина на Мытный рынок. Возле лавки Менделя ничего подозрительного они не заметили. Вечером, когда он запер дверь и ставни лавки, пошли за ним. Солнце уже катилось по крышам, но жара не сникла, Тихон и Охапкин прели в непривычных и тесных чесучовых костюмах.

Перед самым домом Тихон обогнал лавочника и свернул в подъезд. Когда Яков Осипович остановился у двери своей квартиры, Тихон вышел из-за лестницы, сказал вполголоса:

— Я из губчека, вот удостоверение. Надо поговорить.

— О чем? — вздрогнул Мендель.

— В подъезде такие вопросы не обсуждают. Кто у вас в квартире?

— Только жена, — слабо вымолвил лавочник, подозрительно всматриваясь в раскрытое чекистское удостоверение, потом — в лицо подоспевшего Охапкина, решительный вид которого напугал его еще больше.

— Это наш сотрудник, — успокоил Менделя Тихон. — Открывайте дверь — и ни слова лишнего.

Лавочник не сразу попал ключом в замочную скважину. Из комнаты донесся густой женский голос:

— Удачный был день, Яков?

— Я не один, Инна, — напряженно выговорил Мендель. — Ко мне товарищи пришли.

В прихожую выкатилась коротконогая полная женщина, удивленно и придирчиво оглядела чекистов.

— Добрый вечер, Инна Борисовна, — широко улыбнулся ей Тихон. — Мы с вашим уважаемым супругом некоторым образом компаньоны, кое-что привезли ему из Москвы. Как мудро говорилось в доброе старое время: мы — вам, вы — нам.

— Вечно ты, Яков, пугаешь — у меня от одного слова «товарищ» по спине мурашки бегают. Проходите в столовую, я что-нибудь приготовлю перекусить, — засуетилась хозяйка.

— Ради бога, не беспокойтесь, — поспешил отказаться Тихон. — Мы только что из трактира. Цены бешеные, но прилично поесть можно... Нам необходимо уединиться с Яковом Осиповичем, сами понимаете: торговое дело сложное, деликатное.

— Понимаю, все прекрасно понимаю, господа. Яков, веди гостей в кабинет, я вам мешать не стану.

В кабинете, стены которого были увешаны фотографиями многочисленных родственников Менделей с такими же упитанными и хитрыми физиономиями, хозяин, усадив чекистов на диван, опустился в кресло.

— Слушаю вас, господа... Я хотел сказать — товарищи, — поправился он. — Чем моя скромная персона заинтересовала ваше строгое ведомство?

— Интерес у нас к вам законный, — заверил его Тихон. — Вы продаете отрезы мануфактуры, которые похищены со склада на Пошехонской. Установлено, что склад ограбила банда Кулакова.

— Никакого Кулакова я не знаю! — с головой вжался в кресло Мендель. — Мануфактуру купил с рук на Мытном.

— Советую говорить правду. Логово Кулакова в Полушкиной роще мы нашли, в подвале — куски той же мануфактуры.

Мендель съежился, по уверенному тону Тихона, видимо, заключил, что арестована вся банда. И больше запираться не стал, торопливо заговорил:

— Не хотел я с этим бандюгой связываться, меня заставили... Пришел один человек, Струнин, передал привет от моего бывшего компаньона Клейкина. Еще до мятежа я задолжал ему крупную сумму. Признаться, думал, его и в живых нет, а он объявился в Уфе. Струнин сказал, что долг мне простится, если я буду оказывать им мелкие услуги. Дела у меня шли из рук вон плохо, вернуть долг Клейкину было не под силу. И я согласился.

— В чем состояли ваши обязанности?

— По одному паролю я должен был передавать письма, которые мне приносили беспризорники, по другому — направлял людей к Бузняку, заведующему приютом в Полушкиной роще. Первым пришел Кулаков. Через неделю он вдруг заявился ко мне домой и предложил продать несколько кусков мануфактуры, выручку — пополам. Я и подумал: получу крупный куш, верну долг Клейкину — и порву со Струниным. Да и какой дурак от выгоды отказывается?

Тихон спросил приметы Струнина и убедился, что это был Бусыгин. Узнав, сколько причитается Кулакову за проданную мануфактуру — а сумма была немалая, — задумался. Вспомнил набитый награбленным подвал в приюте. Вряд ли Кулаков скроется из города, не получив свое, «заработанное». И Тихон решил:

— Эту ночь мы проведем у вас, Яков Осипович. Позвонит Кулаков — откроете дверь, все остальное мы берем на себя.

— А если он не придет?

— Значит, будем гостить у вас до тех пор, пока не явится. Но не думаю, что он надолго отложит свой визит, вы же сами сказали: какой дурак от выгоды отказывается?

И Тихон угадал — в эту же ночь Кулаков явился в квартиру Менделя, был арестован и доставлен в губчека. На допросе выяснилось, что Бузняка о поездке чекиста в приют предупредили по телефону, и банда сразу же бежала за Волгу. В городе остался один Кулаков, чтобы получить «должок» с Менделя.

Тихон предложил оставить лавочника на свободе — вдруг еще кто-нибудь воспользуется паролем, который он получил от Бусыгина? За многочисленные убийства, отличавшиеся особой жестокостью, Кулакова по решению Ревтрибунала расстреляли, а в местной газете было опубликовано ложное сообщение, что в ночь на такое-то число патруль задержал неизвестного — назывались приметы Кулакова — и при попытке к бегству тот был убит. Таким образом, для заговорщиков Мендель остался вне подозрений. В лавку к нему «помощником» устроили Охапкина.

«Кто предупредил Бузняка?» — не выходило у Тихона из головы. Спросил Сачкова, кому он говорил об их поездке.

Учитель ответил туманно, выходило, что об этом было известно чуть ли не всему губоно, где они встретились, прежде чем ехать в приют.

Тихон высказал свои подозрения Лагутину, но при проверке слова учителя подтвердились.

«Фултон»

Пароход из Нижнего, как и обещал управляющий, пришел ровно через две недели. Тихон и Сачков встречали его у пристани бывшего пароходства «Кавказ и Меркурий», напротив Семеновского спуска.

Вид у парохода был удручающий: две высоченные трубы, на распорках и под козырьком, чадили так неистово, словно задались целью перекрасить небо в черный цвет, синяя краска с бортов облезла и обнажила красный сурик, отчего корпус походил на тело какого-то чудовища с содранной кожей.

В носовой части корпуса тускло поблескивала бронзовая плита с названием парохода — ФУЛТОН.

— Не представляю, как здесь уместится тысяча человек, — вполголоса сказал Сачков.

Тихон промолчал, но подумал о том же самом.

По трапу на пристань спустился капитан «Фултона», низенький, старый, с темным насупленным лицом и седыми пушистыми баками. Оглядев пристань, вразвалку подошел к ним:

— Вы из губоно? Капитан Лаврентьев. Прибыл на основании приказа Управления речного пароходства в ваше распоряжение.

Они представились ему. Сачков с вежливой издевкой в голосе поинтересовался:

— Неужели в Нижнем не нашлось более подходящего парохода?

— А чем вас не устраивает этот?

— Извините, но он развалится по дороге, — нервно заметил учитель. — Его не на корабельном кладбище нашли?

— Вы почти угадали: это будет последний рейс «Фултона». А уж потом на кладбище, — спокойно пояснил капитан, раскуривая трубку.

— В Самару надо доставить тысячу детей, — сказал Тихон. — На сколько человек рассчитан ваш пароход?

— На пятьсот пассажиров. Но в германскую мы доставляли по Каме и Волге новобранцев, случалось, по тысяче за рейс. Постараемся разместить всех, только без удобств.

— Какие там удобства! Как бы не перевернуться! — вырвалось у Тихона.

— Ну, это моя забота, — обиженно произнес капитан. — Вы делайте свое дело, я — свое.

Убежденность в его голосе несколько успокоила Тихона. Втроем поднялись на пароход, осмотрели палубы, служебные помещения, каюты. Нужно было ломать переборки, делать нары, настилы, оборудовать еще одну столовую.

В этот же день Тихон в губоно встретился с фельдшерами. Оба не понравились ему — здоровенные парни с большими, захватистыми руками. О чем-то шептались, многозначительно переглядывались.

Тихон спросил без обиняков, как им удалось отвертеться от фронта.

— Студентов медицинского факультета на фронт не посылали, дали возможность доучиться, — расплылся один из них в доброжелательной улыбке.

— Ну и как, доучились?

— Не успели, революция началась.

— Значит, революция помешала? А как в Ярославле очутились?

— Вместе с красноармейским госпиталем от белочехов бежали. Еще вопросы будут? — зло спросил второй, стриженный и скуластый.

Тихон промолчал, разрешил Сачкову оформлять студентов.

Когда остались вдвоем, напомнил ему о списках воспитателей. Учитель протянул ему несколько аккуратно исписанных страниц, сказал:

— Нужен еще хозяйственник. Сейчас не у дел бывший комендант гимназии Корсунской. Человек опытный, энергичный.

— Я не против, оформляйте.

— С воспитателями тоже будете беседовать? — поинтересовался Сачков, и на тонких губах его Тихону опять почудилась ироническая усмешка.

— Посмотрим, — неопределенно ответил он, вечером отдал списки воспитателей Лагутину.

А через день председатель губчека вызвал его к себе и спросил, кто из тех, кто будет на «Фултоне», знает, что он чекист. Тихон неуверенно перечислил:

— Сачков. Врач Флексер. Капитан Лаврентьев. А в чем дело?

Лагутин взял со стола газету, протянул ее Тихону:

— Тридцатого мая опубликовано воззвание за подписью Ленина и Дзержинского. Читай.

Тихон пробежал глазами обведенный красным карандашом текст:

«Смерть шпионам! Наступление белогвардейцев на Петроград с очевидностью доказало, что во всей фронтовой полосе, в каждом крупном городе у белых есть широкая организация шпионажа, предательства, взрыва мостов, убийства коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций. Все должны быть на посту. Везде удвоить бдительность, обдумать и провести самым строгим образом ряд мер по выслеживанию шпионов и белых заговорщиков и по поимке их...»

Дождавшись, когда Тихон дочитал воззвание до конца, Лагутин заговорил, по привычке шагами вымеривая кабинет и дымя толстой, в палец, цигаркой:

— Долгое время не было известно, кто направляет вражескую работу. Благодаря Перову, другим нашим разведчикам теперь стало кое-что проясняться. В Москве и Петрограде действует хорошо законспирированная организация «Национальный центр». Она имеет связи с Деникиным на юге, Колчаком на востоке, Юденичем на северо-западе, интервентами на севере. Агенты этой организации, по сведениям Перова, работают даже во Всероссийском Главном штабе Красной армии, отделение существует и в Ярославле. Уже после ареста группы Дробыша поручик известил нас, что руководитель местного «Центра» остался на свободе.

— Значит, это не Дробыш?

— Выходит, так. У меня еще во время следствия возникло подозрение, что за спиной Дробыша кто-то стоит. Видимо, именно этот неизвестный использовал для давления на губчека Троцкого, мутил воду в штабе военного округа. Но это были только подозрения, их к делу не пришьешь. Теперь о существовании этого руководителя мы знаем точно. Феликс Эдмундович посоветовал привлечь поручика Перова, с его помощью попытаться выявить агентуру «Центра» у нас и в других городах.

— Каким образом?

— Мы связались с Перовым. Через английскую разведку он подсказал колчаковской разведке необходимость инспекционной поездки по всем поволжским городам, где есть отделения этой организации. По совету Перова решено начать с Ярославля. И этот личный представитель Колчака, как нам стало известно, уже здесь. Пока не удалось узнать, кто он, кто руководит местным отделением «Центра». Одно внаем точно: для поездки решено использовать «Фултон», это очень удобно — в каждом городе длительные остановки, на пароходе дети.

— Как вы узнали, что этот агент будет на «Фултоне»?

— Один товарищ помог. Ему, как «бывшему», предложили сотрудничать с «истинными патриотами России». Он для вида согласился, а потом обратился к нам и обо всем честно рассказал. Представитель Колчака назовет ему себя только во время плавания. Видимо, ему пока тоже не очень доверяют, хотят проверить. Не исключена и диверсия. «Фултон» еще стоит у причала, а по городу уже ползут слухи, что он обязательно перевернется, что большевики отправляют детей из города, чтобы избавиться от лишних ртов. Так что, Тихон, вот тебе новое задание губчека — будешь сопровождать детей до Самары.

— Кто этот человек, с которым я буду на «Фултоне»?

— Он просил пока. не называть его тебе: хочет дождаться, когда ему откроется представитель Колчака.

В этом он прав, малейшая фальшь в ваших отношениях — и вся операция насмарку. За вами уже сейчас, наверное, следят.

— Будет пароль?

— В разговоре с тобой этот человек скажет: «Наконец-то, товарищ Вагин, все сомнения позади».

— Пароль тоже он придумал?

— Как ты догадался?

— Он хорошо понял мое состояние — сомнений у меня вот столько, — ладонью резанул себя по шее Тихон. — Все эти воспитатели, учителя говорят одно, а думают другое, спереди мажут, а сзади кукиш кажут.

— Нельзя, Тихон, всех под одну гребенку стричь. Интеллигенция не вся против нас пошла, многие с нами. Уверен, вы сработаетесь с этим «бывшим», человек он честный и смелый. А дело вам предстоит опасное, не на увеселительную прогулку посылаю. Мало того что надо выявить отделения «Центра», надо еще любой ценой доставить детей до хлебных мест. Ты там за моим Пашкой пригляди. Двоих я дома оставляю, как-нибудь прокормимся. А ему после госпиталя свежий воздух нужен, питание хорошее. Опять-таки на пароходе свой врач.

— Пригляжу, Михаил Иванович. Пашка мне теперь вроде младшего брата. Кем я буду на «Фултоне»?

— Была задумка выдать тебя за агента губпленбежа. Однако о том, что ты чекист, слишком многие знают. Отправляйся, как есть, сотрудником губчека. В таком варианте свое преимущество: присутствие на пароходе чекиста свяжет руки врагу, заставит быстрее обратиться к твоему напарнику по этой операции. Но возможно, от тебя попытаются избавиться, будь осторожен.

Обговорив связь, Тихон зашел в кабинет начальника иногороднего отдела. Об отплытии Тихона на «Фултоне» он уже знал, сказал расстроенно:

— Надолго расстаемся. Жаль, не смогу тебя проводить — Бусыгин объявился! Начальник двадцатого разъезда умышленно задержал состав с оружием, подскочила банда. И тут же к разъезду эшелон с дезертирами подкатил. Одни разбежались, другие к штабс-капитану присоединились.

— Откуда известно, что это его банда?

— Из охраны эшелона красноармеец уцелел, он и сообщил. Вечером уходим. Всякое может случиться, — не договорил Лобов, но Тихон понял, что он хотел сказать:

— Это вы бросьте, Андрей Николаевич, мы еще поживем.

— Кто в судьбу заглянет?

Они простились. С тяжелым сердцем уходил Тихон из кабинета Лобова. Как предчувствовал, что это была их последняя встреча.

Отплытие

Слова Лагутина о возможной диверсии не выходили у Тихона из головы. Вернувшись на «Фултон», попросил капитана тщательно проверить все отсеки и трюмы. Лаврентьев выслушал его хмуро, сразу понял, зачем нужна такая проверка.

Уже третий день воспитатели и команда парохода перестраивали каюты. Руководил Шлыков, бывший комендант гимназии Корсунской. Направо и налево сыпал шуточками, заигрывал с молоденькими воспитательницами. А Тихону все вспоминались коридоры гимназии, аккуратно расставленные вдоль стен столы, класс окнами на Которосль, битком набитый арестованными.

Отгонял эти мрачные воспоминания, но недоверие и неприязнь к Шлыкову не отступали. Заметив, как тот ловко работает топором, спросил, где он этому научился.

— А я, дорогой товарищ, в армии сапером был. Весь опыт оттуда, с фронта. А вот ты рубанком слабо орудуешь. Смотри, как надо.

Обтесав доску и вернув рубанок, Шлыков поинтересовался:

— А ты кем, парень, работаешь?

— Был слесарем.

— А теперь?

— Теперь в губчека.

— Вон что, — неопределенно протянул Шлыков, опять взялся за топор, забалагурил, но на Тихона после этого разговора стал поглядывать с опаской.

В каюту спустился капитан и, стараясь сделать это незаметно, кивнул Тихону на трап. Вид у обычно невозмутимого Лаврентьева был встревоженный.

Следом за ним, переждав некоторое время, чекист поднялся на палубу. Левым шкафутом они прошли на корму, спустились в кормовой трюм. Пригнув голову, капитан повел его в самый дальний угол, где стеной громоздились ящики, лежали скрученные в бухты пеньковые канаты и металлические тросы. Под ногами грохотали металлические листы, пахло сыростью и мазутом.

Лаврентьев показал пальцем на один из ящиков, сказал приглушенно:

— Вот полюбуйся, какой нам подарочек подсунули.

Тихон снял с ящика фанерную крышку. Внутри лежали желтоватые, аккуратно сложенные бруски, похожие на мыло. Но мылом от них не пахло. Посмотрел на капитана, уже сам начиная догадываться, что находится в ящике.

— Динамит?

— Он самый. Подлец, который его сюда притащил, правильно рассчитал: если этот ящичек рванет, «Фултону» на дне лежать, самое уязвимое место выбрал. Детей, сволочи, и то не жалеют.

Тихон спросил, кто обнаружил ящик.

— Боцман Максимыч. У него тут порядок, все другие ящики под номерами, а этот без номера.

— Кроме вас, он никому не говорил?

— Максимыч — мужик сообразительный. Мы с ним уже двадцать лет одну лямку тянем, так что на его счет не беспокойся.

— Когда ящик мог появиться здесь?

— Два дня назад не было, это точно, Максимыч бы его заметил. Вчера грузились. Наверное, тогда и затащили, хлеб в таких же вот ящиках был.

Тихон в тот день на пароходе не появлялся, спросил, кто руководил погрузкой.

— Должен был Сачков, но он только у трапа стоял да поглядывал. А всем распоряжался Шлыков, с пирса на пароход, как угорелая кошка, носился.

— Выходит, Сачков видел, как этот ящик пронесли?

— Тогда уж и меня подозревай, тоже за погрузкой почти с самого начала наблюдал. Ты лучше ящик подыми — чтобы такую тяжесть занести, сила недюжинная нужна.

Подняв ящик, Тихон убедился: капитан прав, груз не каждому по плечу.

— За команду я уверен — все люди надежные. Вражина эта из тех, кто на пароход здесь попал. И силушкой, видать, не обижен.

Тихон мысленно прикинул: и Шлыков, и оба фельдшера запросто могли занести ящик сюда. Но сам же и засомневался:

— Динамит можно было и по частям таскать.

— Тоже верно, — согласился с ним капитан.

— Надо немедленно проверить все ящики.

— Здесь Максимыч уже смотрел, остальные трюмы тоже облазит. А ты, чекист, давай этого мерзавца ищи, который под детей динамит подложил. Пока он на пароходе, не будет нам покоя.

Договорившись, что капитан переложит динамит в другое место, а ящик заколотит, как было, Тихон побежал к Лагутину.

У здания губчека строился отряд Лобова. Мелькали винтовки, грохотали по булыжнику «максимы», перекликались возбужденные голоса. Тихон узнавал знакомые лица, и сердце опалило горячей радостью и гордостью, что он тоже чекист, что это его товарищи уходят сегодня в бой.

Лобов вынул из кармана знакомые часы фирмы «Лонжин», посмотрел время. В ту же минуту из губчека появились Лагутин и товарищ Павел. Они о чем-то разговаривали, но, увидев уже построившийся отряд, разом замолчали, предгубчека поправил ремни на гимнастерке.

Лобов отдал команду, и отряд замер, ощетинясь стволами трехлинеек. Вперед шагнул секретарь губкома и, рассекая воздух пятерней, словно рубил на куски, заговорил:

— Товарищи чекисты! Сейчас можно с полной определенностью заявить, что наступающее лето — повторение прошлогоднего, с той лишь разницей, что центр борьбы переместился за город. Наших товарищей в волостях зарывают живыми в землю, сжигают мосты, нападают на эшелоны с оружием, которым снабжается Шестая армия Северного фронта, преграждающая путь интервентам на Москву.

Тихон слушал секретаря губкома и вспоминал октябрь семнадцатого года, когда товарищ Павел вот так же энергично и просто выступал перед красногвардейцами, направлявшимися в Дом народа, где решался вопрос о передаче власти в городе Советам. И сейчас на товарище Павле была та же короткая путейская тужурка. Оглядывая строй, словно вылитый из чугуна, все так же дергал козырек фуражки Лобов.

Много воды утекло в Волге, многое изменилось в городе: победили в борьбе с меньшевиками и эсерами, вышвырнули перхуровцев, разоблачили десятки новых заговорщиков и предателей. Но враг не унимался, город окружали бело-зеленые банды. Об этом и говорил секретарь губкома.

— Главная опора бандитов — кулаки, мешочники, дезертиры. В руках кулаков хлеб, они из голода извлекают свою выгоду. Мешочники скупают в деревнях продовольствие, взвинчивают цены. Дезертиры пополняют кулацкие банды, уголовные преступления все больше приобретают характер террористических актов. Левые эсеры призывают вместо Советов создавать «крестьянские братства» без коммунистов. Во главе банд стоят бывшие крупные землевладельцы — граф Мейер, князья Голицын и Гагарин. Банды организуются как регулярные подразделения, в них вводится палочная дисциплина, круговая порука, главари проводят насильственную мобилизацию. Все эти факты говорят о том, что лето у нас, товарищи, будет жарким, борьба предстоит жестокая. Сегодня вы уходите в бой. Так пусть же наши враги на своей шкуре испытают силу нашего гнева, силу народной власти!

Товарищ Павел уступил место Лобову, над мощенной булыжником улицей опять раздались резкие команды, и отряд чекистов туго стянутыми шеренгами двинулся в сторону Власьевской улицы. Дробный стук тяжелых сапог отскакивал от булыжной мостовой и улетал в теплое синее небо.

Так Тихону и не удалось поговорить с Лобовым. Слышал, как товарищ Павел сказал Лагутину, крепко тряхнув его руку:

— Ну, прощай, Михаил Иванович. Может, больше не увидимся.

— Как не увидимся?

— Сегодня последний день в Ярославле — с отрядом ткачей уезжаю на Юго-Западный фронт белоказаков бить, губком партии удовлетворил мою просьбу.

Засунув руки в карманы тужурки, товарищ Павел зашагал следом за отрядом чекистов. Тихон подошел к Лагутину.

— Легок на помине! Я хотел тебя вызывать, новость есть.

— У меня тоже новость, — нахмурился Тихон.

В кабинете председателя губчека рассказал о находке в трюме.

— Вот мерзавцы! — вырвалось у Лагутина. — Видимо, потому и слухи о возможном крушении «Фултона» распространяли, чтобы потом все свалить на большевиков. Наверняка, взрыв они наметили на конец плавания, когда свои делишки обделают. Так что времени выявить колчаковского агента будет в достатке. Кто руководитель местного отделения «Центра», мы все-таки узнали. Фамилия тебе знакомая, Тихон.

— Кто такой?

— Начальник артиллерийского управления штаба военного округа Ливанов.

— Ливанов?! Значит, не зря его Перов подозревал?

— Подозревать-то подозревал, но Ливанов ему так и не открылся. Действовал хитро, умело отводил от себя подозрения. Мир тесен, в июле прошлого года я с ним чуть было нос к носу не встретился: он под фамилией Зыкова командовал офицерским отрядом, который с эшелоном беженцев продвигался на помощь рыбинским заговорщикам. Тогда Ливанову удалось бежать, пробрался в Ярославль, служил у Перхурова. А перед самым концом мятежа контрразведка якобы за несогласие сотрудничать засадила его в подвал, фальшивый протокол допроса полковника оставила в Коммерческом банке, в штабе. После мятежа агенты Сурепова постарались, чтобы эта папка попала в Особую следственную комиссию; которую Дзержинский прислал из Москвы. В этой же папке оказалось и дело Дробыша. С Дробышем контрразведка такую же операцию проделала. Оба вышли сухими из воды, чуть ли не в героях ходили.

— Ливанова арестовали?

— Ждем, когда уйдет «Фултон», колчаковский агент должен покинуть город спокойно. В полночь к левому борту подойдет лодка, в ней будет наш человек. Сделай так, чтобы никто не видел, как вы сгружаете динамит, на пароходе его оставлять нельзя. Задание твое усложняется, будь начеку. Удачи тебе! — Лагутин пожал руку Тихону.

Его взгляд сказал Тихону больше, чем слова. Он понял, как будет волноваться за него этот усталый, многое повидавший в своей жизни человек. И уже у дверей он твердо пообещал:

— Я не подведу. Даю слово.

Ночью к пароходу причалила лодка. В ней, за веслами, человек, одетый в брезентовый плащ с капюшоном. Лица Тихон так и не разглядел, но вроде бы это был новенький, Охапкин.

Вдвоем с капитаном спустили опасный груз за борт, и лодка сразу же отплыла от парохода, стих в темноте осторожный плеск весел.

Поручение, сначала представлявшееся Тихону делом легким и обычным, сейчас стало для него самым трудным, самым опасным заданием губчека. Кто знает, что предпримет враг после того, как ему не удастся взорвать «Фултон»? И кто этот враг? Кто обратится к Тихону с условленной фразой? А вдруг признание в губчека было только умелой игрой? Успокоил Лагутина, что на пароходе рядом с Тихоном будет свой человек, а сам заодно с теми, кто подложил динамит?

Рано утром, как только солнце оторвалось от городских крыш, проститься с братом на пирс прибежала Нина, протянула ему сложенный листок бумаги:

— Тебе письмо.

— От кого? — удивился Тихон.

— А вот угадай!

— От Маши?!

— Вчера отряд наших ткачей на фронт уходил, на фабрике митинг собрался. Гляжу, Маша тоже в отряде, в косынке с красным крестом, через плечо сумка с бинтами. Оказывается, она медицинские курсы кончила, у нас на фабрике организовали. Меня заметила, подбежала и эту записку попросила передать. Я ей и сказать ничего не успела.

Прочитав записку, Тихон схватил сестру за руки, закружил по пирсу.

— Ты что, шальной? — испуганно закричала Нина, а сама не могла скрыть радости за брата.

В девять часов утра начали посадку детей. Худые, вялые, с недетской серьезностью в запавших глазах, они молча выстраивались вдоль борта.

На берегу собралась толпа провожающих. Женщины вздыхали, плакали, мужчины курили. Одна работница, утирая слезы кончиком темного платка, сказала:

— Если умрут, то хоть не на глазах.

Другая скорбно добавила:

— А если вернутся, застанут ли нас в живых?

Рядом с ними, посверкивая очками, убежденно и злорадно бубнил какой-то бывший чиновник в заношенном сюртуке:

— Перевернутся, как пить дать, перевернутся. Вон ведь их сколько, мелюзги-то, а пароход совсем никудышный, развалюха. Помяните мое слово — будут в Саратове трупы вылавливать...

— Хватит сердце-то нам рвать! — зло выкрикнул рабочий в спецовке.

Человек испуганной мышью тут же юркнул в толпу.

Ткачиха Минодора, стянув с головы красную косынку, взволнованно сказала воспитателям:

— Берегите детей, кроме вас, о них некому будет заботиться, с вас мы спросим за их здоровье, за их жизни.

К Тихону пробрался возбужденный Пашка с узелком в руке. Лагутина срочно вызвали в губком партии, проводить его не смог.

Чекист положил руку мальчишке на плечо:

— Ты около меня держись, Михаил Иванович поручил присматривать за тобой. Мне тут кубрик выделили, вдвоем поместимся. Не возражаешь?

— Что вы, товарищ Тихон! Мне дядя Миша тоже говорил, чтобы я от вас никуда, — доверчиво ответил Пашка.

Перегруженный «Фултон» дал хриплый протяжный гудок и, вспенив колесными плицами воду, отошел от запруженной народом пристани. Военный оркестр, блеснув на солнце вскинутыми трубами, заиграл «Прощание славянки».

Провожающие замахали косынками, фуражками. Навзрыд заплакала какая-то женщина, ей откликнулся с парохода пронзительный детский голосишко и оборвался под ударом медных тарелок.

Возле Дома народа, на смотровой площадке, повисшей над зеленым откосом, еще толпа провожающих. В сторонке Тихон увидел Лагутина в расстегнутой шинели. И Пашка заметил его, вскинул тонкую руку, прижался к перилам.

Отдаляется назад железнодорожный мост в голубой дымке, стихают суровые звуки духового оркестра. Пароход прошел мимо Волжской башни, где в мятеж стояла баржа смерти. Позади оставался город, на улицах которого еще чернели пожарища, еще зияли красные кирпичные развалины, еще не потемнела в Демидовском сквере деревянная пирамида с металлической звездой — памятник жертвам мятежа. А впереди у города были новые испытания, новые жертвы...

Рядом с Тихоном остановился Сачков, чекист с неудовольствием покосился на него. Лицо учителя было бледным и грустным, светлые усталые глаза строго прищурены.

— Наконец-то, товарищ Вагин, все сомнения позади, — вполголоса произнес он и вернулся к детям.

Тихон с изумлением посмотрел ему вслед, вцепился в плечо Пашки. Не сразу понял: Сачков, которого он подозревал все эти дни, назвал пароль.

За Стрелкой «Фултон» сделал поворот по солнечному стрежню Волги, и город скрылся из глаз.

Наступало грозное лето девятнадцатого года — второе лето Гражданской войны...

Последний рейс «Фултона»

(Повесть)

Часть первая

...Большевики, видимо, на что-то надеются —

они спасают своих детей.

Из зарубежной газеты 1919 года

Донесение

Губернская чрезвычайная комиссия. Ночь на седьмое июля 1919 года.

Электрическая лампочка на длинном шнуре тускло освещает кабинет председателя губчека — вытянутый, узкий, с высоким потолком в аляповатой лепнине. В блюдце на массивном столе гора окурков. В открытое окно лениво плывет сизый табачный дым. Слышно, как у подъезда мерно расхаживает часовой, хлопают голенища тяжелых, задубелых сапог, под подошвами похрустывает битый кирпич.

Ночь душная, безветренная. За окном, в потемках, спит разрушенный мятежом город, лишь кое-где, в уцелевших зданиях, пробиваются, едва теплятся редкие, тоскливые огоньки.

Напряженное лицо Лагутина изрезано глубокими морщинами. На высоких залысинах испарина, глаза усталые, с покрасневшими, набухшими веками. Сухие, потрескавшиеся губы властно сжаты. Ворот гимнастерки расстегнут.

На краю стола — потертая портупея с раскрытой кобурой, из которой высовывается вороненая рукоять маузера. На зеленом сукне в рыжих подпалинах стеклянная чернильница и листки серой оберточной бумаги — донесение Дзержинскому.

Каждое слово, каждый факт взвешивал Лагутин, знал — забот у председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии с лихвой хватает. Когда был в кабинете на Лубянке, сам видел за створчатой ситцевой ширмой металлическую койку, покрытую грубым солдатским одеялом. Здесь, не больше четырех часов в сутки, и спал Дзержинский.

Огромной важности дело поручила ему партия. Только человек, способный на самоотречение, на самопожертвование, мог возглавить борьбу с контрреволюцией. Везде саботаж, бандитизм, разруха, голод. И везде чекистам на местах нужен совет, помощь Дзержинского.

Потому и старался Лагутин, чтобы донесение о «Фултоне» было кратким и ясным, как телеграфный текст.

Огромную ответственность взял на себя председатель губчека, отправив «Фултон» из города после того, как в трюме парохода обнаружили динамит. Был момент, когда Лагутин чуть не отдал приказ задержать пароход. Но вспомнил изможденные, заострившиеся лица голодных детей и опять пришел к твердому убеждению, что рейс «Фултона» — последняя возможность спасти их от гибели. Но риск был — на «Фултоне» затаился жестокий, беспощадный враг, готовый на самое чудовищное преступление.

Если бы это было возможно, Лагутин сам бы отправился с детьми. Сейчас, когда «Фултон» ушел из города, председателю губчека оставалось ждать сообщений и надеяться на Вагина. Лагутин не сомневался: если потребуется, ради спасения детей Тихон пожертвует собственной жизнью. Но страшно было представить, что случится, если ему не удастся обезвредить врага вовремя.

Председатель губчека закурил и, разминая затекшие ноги, прошелся по кабинету. Мысли опять вернулись к тому, как помочь Вагину выполнить порученное задание.

Самое простое — арестовать Ливанова. Но где гарантия, что бывший полковник царской армии назовет на допросе имя человека, который отправился на «Фултоне»?

Кроме того, от Ливанова тянется нить к штабс-капитану Бусыгину, на уничтожение банды которого только что отправился отряд чекистов, возглавляемый начальником иногороднего отдела губчека Андреем Лобовым. Не было у Лагутина уверенности, что удастся быстро разбить банду Бусыгина.

Нет, нельзя арестовывать Ливанова сейчас, преждевременно — все больше убеждался председатель губчека. В случае неудачи отряда Лобова штабс-капитан Бусыгин рано или поздно опять обратится к Ливанову через лавку Менделя, который обещал о всей поступающей к нему информации сообщать чекистам. И тогда, надеялся Лагутин, можно будет провести операцию, которая позволит одновременно ликвидировать и банду Бусыгина, и городское подполье во главе с бывшим полковником Ливановым. Надо только набраться терпения.

Часовой за окном кого-то окликнул, угрожающе лязгнул затвор винтовки. Послышался приглушенный разговор, хлопнула дверь, и опять тишина, только похрустывает под сапогами часового битый кирпич.

Лагутин вернулся за стол, с силой ткнул окурок в переполненное блюдце и закончил донесение:

«...Контрреволюция будет раздавлена! С коммунистическим приветом — председатель губчека Михаил Лагутин».

Утром донесение ушло в Москву, а через два часа в операции «Фултон» появилось новое тревожное обстоятельство, которое поставило ее на грань срыва...

Из лавки Менделя самого молодого сотрудника губчека Сергея Охапкина отозвали сразу же, как только на «Фултоне» обнаружили динамит, — надо было срочно выяснить, каким образом и откуда он оказался на пароходе.

Было ясно, что к динамиту имеет прямое отношение Ливанов — начальник артиллерийского управления штаба военного округа. Под видом инспектора Всероссийского Главного штаба Охапкин занялся ревизией артиллерийских складов, находящихся в прямом подчинении Ливанова.

В кабинет председателя губчека Сергей ворвался с такой стремительностью, словно за ним гнались. Лагутин уже не раз выговаривал ему за это, да без толку. Умудренный многолетним опытом нелегальной партийной работы, Лагутин понимал, что дело, которому они служат, требует от чекистов осторожности и вдумчивости, собранности и строжайшей дисциплины.

Сергею Охапкину эти качества давались с трудом.

— Прежде чем врываться в кабинет, отдышался бы в коридоре, — и на этот раз строго одернул его Лагутин.

— Михаил Иванович! Тут такая история — ни секунды мешкать нельзя! — одним духом выпалил Сергей, в светлых глазах колыхнулась тревога.

Эта тревога передалась Лагутину, резче обозначились морщины на хмуром лице.

— Садись, — указал он на стул у окна. — И давай по порядку, только факты.

Сергей пятерней взлохматил непокорные, будто соломенные, волосы, торопливо заговорил, стараясь унять волнение:

— Значит, так... Я проверил выдачу динамита за последнюю неделю, проследил поступление каждого килограмма. Динамит, что оказался на «Фултоне», выдан представителю Шестой армии Северного фронта Злотникову. Я связался со штабом армии и выяснил: такой у них не числится, динамит получен по липовым документам. Но это не все. Начальник склада вспомнил, что Злотников уложил динамит в два одинаковых ящика. Я показал ему ящик с «Фултона» — он опознал его. Значит, на «Фултоне» где-то спрятан еще один ящик с динамитом. Что будем делать, Михаил Иванович?

Надо было немедленно принимать какое-то решение, но какое?

Лагутин встал из-за стола, подошел к окну и некоторое время молча напряженно смотрел на ржавые, изрешеченные пулями крыши, над которыми дрожал нагретый воздух. Лето начиналось знойное, без дождей. Пахло пылью и дымом — в лесах под городом начались пожары, а может, лес умышленно поджигали бандиты, запугивая городского обывателя.

Лагутин опять сел за стол, спросил о приметах Злотникова.

— Кряжистый, широкоплечий, лет под сорок. Особых примет нет, — добавил Охапкин таким тоном, словно был виноват в этом. — Начальник склада одно твердит: представительный, с выправкой. Не иначе как из бывших офицеров. А их снова полно в городе, как тараканы из щелей повылазили.

— На чем увезли динамит?

— На подводе, но поиском ее я пока не занимался, сразу сюда.

— Когда Злотников был на складе?

— Пятого июля, за день до отхода «Фултона».

Не сдержавшись, Лагутин кулаком стукнул по столу, с чернильницы скатилась ручка.

— Четко действуют сволочи, как по графику.

— Предлагаю немедленно доставить начальника склада в Кострому и там, на «Фултоне», опознать Злотникова.

— Думаешь, он на пароходе? — сузил глаза Лагутин, словно прицелился.

— А где еще ему быть?

— Сомневаюсь, такой промах они вряд ли бы допустили. По всему чувствуется, в этой стае волки матерые собрались — в мятеж не попались, по делу военспецов из штаба военного округа тоже не проходили. А вот связаться с Костромой надо, предупредить Вагина о втором ящике динамита. И заодно узнать, все ли члены команды и воспитатели на борту, не исчез ли кто.

— Вы кого-то подозреваете? — Охапкин нервно облизал пересохшие губы.

Лагутин налил из графина желтой кипяченой воды, протянул стакан Сергею. Тот выпил его залпом, благодарно кивнул и опять вопросительно посмотрел на Лагутина.

Предгубчека поставил графин на сейф в углу кабинета, накрыл его пустым стаканом и раздраженно, словно бы злясь сам на себя, проговорил:

— Если признаться, я на «Фултоне» только одного Тихона Вагина не подозреваю. У меня другая мысль — может, подмена ящика с динамитом не осталась незамеченной и этот негодяй посчитал за лучшее смыться, пока не разоблачили? Уж лучше так, только бы ребята были в безопасности.

— Это верно, — с сочувствием согласился Сергей.

— А с другой стороны — через колчаковского агента можно выйти на предателей и заговорщиков по всей Волге. Скольких людей от смерти, от горя избавим, если проведем операцию так, как задумали, — жестко добавил Лагутин. — Найдем Злотникова — может, узнаем, кто получил динамит на «Фултоне». На всякий случай сообщу и Тихону его приметы, но вряд ли Злотников на пароходе...

Сразу после ухода Сергея Лагутин заказал телефонный разговор с председателем Костромской губчека.

Перед отплытием «Фултона» чекисты поволжских городов были предупреждены, что может потребоваться их помощь. И вот такой момент уже настал — в Костроме была запланирована первая остановка «Фултона».

Тревога

Вспомнилась Лагутину последняя встреча с Дзержинским...

После ареста заговорщиков в штабе военного округа председатель Реввоенсовета Троцкий потребовал отдать Лагутина под трибунал. Однако коллегия ВЧК одобрила действия Лагутина — улики против предателей были очевидны и неопровержимы.

После заседания коллегии Дзержинский задержал Лагутина у себя в кабинете. От недосыпания и усталости бледное лицо Дзержинского с острой бородкой казалось замкнутым и суровым.

Лагутин подумал, что речь опять зайдет о заговорщиках, но неожиданно Дзержинский улыбнулся, и лицо его словно бы осветилось изнутри:

— Я слышал, Михаил Иванович, ты беспризорных усыновил? Очень рад, что у тебя такое доброе и горячее сердце.

— Взял троих, беспризорных у нас в губернии ужас сколько. Надо что-то делать, Феликс Эдмундович, — горько, с болью вздохнул Лагутин.

Улыбка на лице Дзержинского погасла.

— Ты прав, положение с беспризорными становится прямо-таки катастрофическим. Наркомпросу и Совету защиты детей одним с этой бедой, видимо, не справиться. И знаешь, что я решил? Пусть ВЧК вплотную, официально займется детской беспризорностью. Сейчас такое время, что борьба с беспризорностью имеет самое прямое, самое непосредственное отношение к борьбе с контрреволюцией. Нищета, голод, отсутствие семейного тепла превращают детей в мучеников. Я встречал маленьких детей с глазами и лицами стариков. Грабители и воры сколачивают из них шайки налетчиков, «домушников», «босамыжников». Контрреволюционеры всех мастей, от монархистов до анархистов, прибирают их к своим рукам, сначала дают мелкие поручения, а потом толкают на бандитизм и убийства; как щенят, науськивают на советскую власть и большевиков. Беспризорщина растлевает духовно и физически. Вместо того чтобы сидеть за школьной партой, они пьют и курят в притонах, где их натаскивают «урки» и «паханы», стоят «на стреме», шарят по карманам, служат на побегушках у спекулянтов и саботажников. Нельзя допустить, чтобы это продолжалось дальше. Детей надо спасать! Революция в долгу перед ними. И мы, большевики, обязательно вернем им утраченное детство, как бы ни противились этому наши враги. Слушай, что они пишут по поводу декрета советской власти о бесплатном детском питании...

Дзержинский вынул из папки на столе листок бумаги с текстом, напечатанным на пишущей машинке, и бегло прочитал, интонацией выделяя отдельные слова:

— «Недавно был объявлен декрет о бесплатном питании детей до четырнадцатилетнего возраста. Это имеет целью еще больше развратить взрослое население. Всякой новой власти придется столкнуться с проведенным большевиками институтом «бесплатного кормления», и, при естественном отказе правительства осуществить эту меру, оно встретит недовольство среди широких масс населения».

Дзержинский взмахнул листком бумаги и сказал с ненавистью:

— Вот что представляют из себя наши враги, которые выдают себя за демократов. Мы делаем все, чтобы спасти детей от голода, а они, еще не дорвавшись до власти, уже планируют, как вернуть детей рабочих и крестьян в естественное состояние голода! Когда они пишут, что большевиков надо уничтожать поголовно и беспощадно, они имеют в виду и детей — чтобы некому было продолжить нашу борьбу...

Как всегда, Дзержинский говорил быстро и нервно, словно боясь не успеть высказаться. У него был небольшой акцент, но это не замечалось — завораживала логичность и страстность его речи:

— Когда смотришь на детей, не можешь не думать, что революция была совершена именно для них. А между тем сколько их искалечено нуждой, сколько уже погибло от тифа, голода, побоев. Бегут за тысячи верст к теплу, на юг, срываются и падают на рельсы, замерзают на крышах товарных составов. Преступно смотреть, как гибнут дети. И тут чекисты никак не могут остаться в стороне, наш аппарат — один из наиболее четко работающих сейчас. Его разветвления есть повсюду, с ним считаются и его побаиваются. Чрезвычайные комиссии обязаны помочь човетской власти спасти детей! — взволнованно и сердито говорил Дзержинский, словно бы с кем-то спорил. — И они уже это делают. Мне тут рассказывали, как на одной станции чекисты захватили шайку мародеров — готовили к отправке два вагона наворованного на складах добра. Продукты — мясо, хлеб, сахар, масло — едва поместились на двух десятках подвод. И все это чекисты доставили в детский дом, а мародеров расстреляли на месте. Так будет и впредь. Преступник не только тот, кто украл предназначенный детям мешок муки, но и тот, кто не схватил вора за руку. Виновных в этом будем наказывать тоже вплоть до расстрела. Это такие же враги, как бандиты и контрреволюционеры, схваченные на месте преступления!..

Немного помолчав, Дзержинский смущенно и доверительно признался Лагутину:

— Люблю детей. Кончится Гражданская война — буду просить Центральный Комитет поручить мне работу в комиссариате просвещения.

Именно тогда, в кабинете председателя ВЧК, в принципе был решен вопрос об отправке детей в хлебородные губернии. И вот дети уже в пути, но беспокойство за их жизнь не только не оставляло Лагутина, но все усиливалось.

«Фултон» отправился в свой необычный последний рейс шестого июля — ровно через год после начала белогвардейского мятежа. И в этом вроде бы случайном совпадении была своя внутренняя логика — если бы не мятеж, не потребовалось бы отправлять из разрушенного города голодных, обездоленных детей.

Прошел год, но белогвардейский мятеж все еще давал себя знать. Об этом свидетельствовали статьи в губернской газете: от губздравотдела — о распространении в городе и губернии эпидемических болезней; от продовольственного комитета — о распределении махорки и курительной бумаги, спичек и кофейного суррогата. Мука и сахар выдавались только на детей. От губернского ревтрибунала — о наказании участников мятежа и тех, кто их укрывал; от уголовного розыска — о продолжавшихся в городе убийствах и грабежах, в списках арестованных — превратившиеся в уголовников вчерашние мятежники.

Регулярно печатались отчеты о деятельности бюро жалоб. Предметами жалоб были чрезвычайный налог, реквизиции и конфискации, невыдача пайка семьям красноармейцев. В графе, на кого принесены жалобы, указывались волостные комитеты, военные власти, продовольственные органы, комиссии по обложению налогом. Но на первом месте неизменно стояла губернская чрезвычайная комиссия.

Лагутин сам жаловался в губком партии: чекисты еще не успеют добраться до места, как оттуда, словно по команде, потоком идут доносы на неправильные действия чекистов, на творимый ими произвол и жестокость, на незаконные обыски и аресты.

За этим чувствовалась опытная рука оставшихся на свободе белогвардейцев и провокаторов, а цель у них была одна — опорочить чекистов, парализовать их работу. И так было по всей стране, бельмом в глазу стала чека для контрреволюции.

Неумолимо сокращалась территория Советской республики. Тревожные сводки поступали с Северного, Западного и Южного фронтов: противник перешел в наступление... потеснил наши позиции... Красной армией оставлены такие-то населенные пункты...

За неделю до отплытия «Фултона» пал Царицын — низовье Волги оказалось в руках деникинцев.

Третьего июля — за три дня до отплытия «Фултона» — Деникин отдал приказ о наступлении на Москву и взятии ее не позднее осени.

Стремился к Волге и сухопутный адмирал Колчак, чтобы соединиться с Деникиным и начать совместное наступление на Москву. По ночам, наверное, уже мерещился ему торжественный перезвон московских колоколов.

В начале марта Колчак взял Уфу, Бугульму, Белебей. К апрелю колчаковцы были почти у самой Волги, но тут двинулась вперед Южная группа Восточного фронта под командованием Фрунзе.

По указанию председателя Реввоенсовета Троцкого наступление было приостановлено, что, по сути, спасло армию Колчака от полного разгрома. Потребовалось личное вмешательство Ленина, чтобы войска опять перешли в наступление, и теперь сводки с Восточного фронта вселяли в усталых людей надежду, что жизнь наладится, советская власть выстоит.

Здесь же, рядом со сводками с фронтов, была напечатана заметка «На Путятинском фронте»:

«Вероятно, читатель удивится, прочитав заглавие этой статьи. Причем если он из буржуев, то возрадуется и возликует: “Слава богу, еще один фронт прибавился, на котором наши защитники борются с ненавистными большевиками”.

Читатель из рабочих или крестьян, напротив, тяжело вздохнет и промолвит: “Да скоро ли наконец перестанут нас тревожить белые разбойники, долго ли будут мешать налаживать мирную жизнь, стараясь сморить голодом?”»

И в самом деле — где этот проклятый Путятинский фронт? — спрашивал автор статьи и рассказывал, как банда штабс-капитана Бусыгина напала на село Путятино, но в тот же день была выбита оттуда отрядом чекистов, который возглавлял начальник иногороднего отдела губчека Андрей Лобов.

Зато белогвардейские газеты захлебывались от ненависти и отчаяния, дворовыми шавками старались перекричать друг друга:

«Нам сообщают из Лондона, что в Петрограде и Москве произошло восстание беднейших классов русского населения. Большая часть Красной армии перешла на сторону восставших, поэтому Советское правительство распустило Красную армию и организовало новую гвардию из китайцев...»

«Вот чем утешаются господа белогвардейцы», — язвительно замечала губернская газета, перепечатавшая заметку из деникинской газеты.

В этом же номере — подборка из колчаковских газет, в которых предчувствие скорого краха уже невозможно было скрыть, оно сквозило буквально в каждой строке. И казенный пафос не помогал:

«Большевистские шайки восстали в нашем тылу, они должны быть истреблены. Мы должны стряхнуть с нашего государственного организма все, что нависло на нем мертвым грузом...»;

«Цель должна определять средства в борьбе с большевиками. Твердость — вот что непосредственно вытекает отсюда. Победим духом дух большевизма...»;

«Пылающий кратер большевистского вулкана не заткнешь ни одним из томов благополучно действующего до сей поры “Свода законов Российской империи”...»

«Что правда — то правда», — иронически заключала губернская газета подборку белогвардейских материалов под общим названием «В стане контрреволюции».

Несмотря на трудности, связанные с голодом и разрухой, город медленно, но оживал. В бывшем Интимном театре, где собирались заговорщики и приняли решение о начале мятежа, прошел концерт, посвященный современной поэзии. В помещении клуба ткацкой фабрики — женское собрание с повесткой дня: как устроить счастливую жизнь для детей? Второй вопрос — стоит ли женщинам вступать в партию большевиков?

В этой же газете — дискуссия: искусство — просвещение или развлечение? Вывод категоричный, как приговор, не подлежащий обжалованию:

«Почему-то и сейчас еще преподносится пролетариату как “искусство” всякая пошлятина из буржуазного обихода. Надо бороться с этим. Надо твердо установить, что есть искусство и что есть буржуазная накипь».

Опять, словно мусор в проруби, всплыл городской обыватель. Чуть оправился после мятежа и пустился в воспоминания, каким город был до революции. И получалось, что жизнь была райская: лавки и магазины ломились от товаров, в ресторанах и трактирах такие блюда подавали, что пальчики оближешь. Не жизнь, а сплошной праздник.

Одного не хотел вспоминать обыватель — что было два города: один сытый, обеспеченный, а другой голодный, рабочий, где из трех новорожденных двое умирало от голода и болезней. И был мятеж, оставивший сотни детей сиротами, исковеркавший их судьбы.

Долгожданный звонок «эриксона», резкий, как винтовочный выстрел, заставил Лагутина вздрогнуть. На вопрос о «Фултоне» председатель Костромской губчека сообщил, что пароход проследовал мимо пристани без остановки.

Пароль

Произошло то, чего никак не ожидал Тихон. Пароль — «Наконец-то, товарищ Вагин, все сомнения позади», — назвал Сачков.

Тихон уже не раз пытался угадать, кто обратится к нему с паролем, но Сачкова никак не предполагал в этой роли. Наоборот, Тихон нисколько не удивился бы, если б оказалось, что Сачков и есть тот самый враг, которого надо разоблачить.

В том, что именно к Сачкову обратились «истинные патриоты России» с просьбой помочь их человеку на «Фултоне», ничего неожиданного, по мнению Тихона, не было, — желчный, замкнутый, начальник колонии, как никто другой, был похож на человека, которому советская власть встала поперек горла. Не укладывалось в сознании Тихона — что Сачков по собственной воле явился в губчека и сообщил о полученном задании.

Однако пароль назван, и надо действовать совместно с этим человеком, хотя Тихон никак не мог перебороть неприязни к нему.

Лагутин говорил, что с паролем обратятся сразу, как только станет известен колчаковский агент. Но почему тот так быстро раскрылся Сачкову? Что потребовалось ему от учителя?

Впрочем, все это неважно. Главное — враг известен, а значит, уже не так опасен. В душе Тихон испытывал даже некоторое разочарование — без всяких усилий с его стороны, в самом начале плавания враг сам себя разоблачил. Теперь оставалось только внимательно следить за ним, а это, считал Тихон, не так уж и трудно, когда за плечами есть кое-какой опыт.

Через час после того, как Сачков назвал пароль, чекист и учитель сидели напротив друг друга в капитанской каюте, за принайтованным к железному полу узким столиком. Увеличенные толстым стеклом иллюминатора, на стенах тесной каюты, окрашенных в серый мышиный цвет, вспыхивали и дрожали, отраженные волной, солнечные блики.

Слышалось, как шлепают по воде колесные плицы, а в глубине парохода монотонно и натужно работает двигатель, мелкой дрожью сотрясая старый, изношенный корпус «Фултона».

С бледного, замкнутого лица учителя и сейчас, когда они остались вдвоем, не сходила ироническая усмешка. Заговорил отчужденным тоном:

— Лагутин предупредил меня, что я могу обратиться к вам, когда мне откроется тот человек...

Тихон сразу насторожился — по словам Лагутина, сам Сачков просил не называть свое имя Тихону, а теперь учитель так повернул, будто это была инициатива Лагутина. И враг, пробравшийся на «Фултон», для Сачкова не враг, не предатель, а просто «тот человек». Не было ли признание в губчека ловкой, умелой игрой Сачкова? Не заодно ли он с теми, кто подложил динамит? Неужели Лагутин ошибся и не разглядел провокатора?

— Я понимаю, что нарушаю наказ Лагутина, но другого выхода у меня нет. — Сачков протянул Тихону сложенный вчетверо листок бумаги. — Только что подкинули в кубрик.

Тихон развернул и прочитал:

«Сделайте все возможное, чтобы “Фултон” не останавливался в Костроме. Выясните, кто на самом деле Вагин — чекист или агент губпленбежа. Если чекист — почему оказался на пароходе? Что ему поручено? Постарайтесь, чтобы все на “Фултоне” знали, кто Вагин в действительности».

Внизу стояла короткая подпись: «Черный».

Тихон подумал, что кличка очень подходит к этому человеку, который, заставив Сечкова работать на себя, так ловко остался в тени.

Еще раз внимательно перечитал текст записки, стараясь запомнить почерк Черного — крупный, размашистый, с длинными и широкими петлями.

Враг оказался хитрее и изощреннее, чем представлялось Тихону, — он не открылся Сачкову и, видимо, без крайней нужды не откроется.

— Как быть с Костромой? — вывел Тихона из задумчивости голос Сачкова.

— Чтобы Черный поверил вам, надо выполнить его просьбу. Сейчас мы соберем нечто вроде штаба, — и вы сообщите, что по сведениям, полученным вами в губоно, в Костроме есть случаи холеры, поэтому останавливаться там опасно. Если докторша Флексер будет спорить, доказывайте свое, идите на прямое столкновение. Можете заявить, что иначе снимаете с себя всю ответственность. Не исключено, что среди приглашенных будет Черный.

— Ну а что мне говорить о вас? Кто вы на самом деле — чекист или агент губпленбежа?

Судя по записке, Черный сомневается, что Тихон чекист. А если сыграть на этом сомнении, попытаться успокоить Черного? Посоветоваться бы с Лагутиным, но теперь все решения надо было принимать самостоятельно.

— Рассказывайте, что мне поручили обеспечить своевременное отплытие «Фултона» и подбор персонала, но вышла какая-то неприятная история с доктором Вербилиным и после этого меня из губчека не то выгнали, не то временно отстранили и назначили агентом губпленбежа... А теперь я задам вам несколько вопросов. Почему вы решили сотрудничать с нами?

— Боюсь, вам этого не понять, — опустил голову Сачков. — Кровь за советскую власть я не проливал, а словам вы вряд ли поверите. Но то, что обещал Лагутину, я сделаю. Остальное, извините, вас не касается.

— Как сказать, — проронил Тихон, но подумал, что в одном Сачков, пожалуй, прав — ничего они друг другу не докажут. Да и Лагутин не поручал ему выяснять убеждения учителя.

А может, с этого и надо было начинать? Не ошибся ли предгубчека в Сачкове?

— Вы просили Лагутина не называть мне ваше имя. Сейчас вы пытались представить дело иначе, будто это было указание Лагутина.

Сачков заметно смешался.

— Видимо, я просто забыл, — ушел он от ответа.

— Странная забывчивость, — язвительно произнес Тихон. — Кто именно просил вас помочь Черному?

— Обо всем этом я подробно рассказал Лагутину. Не вижу необходимости повторяться.

— Я не знаю этого по вашей вине, — напомнил Тихон.

Сачков заговорил неохотно, словно делая чекисту одолжение, стараясь не встречаться с глазами Тихона:

— Я учился на юридическом факультете Демидовского лицея. Отец всю жизнь проработал земским учителем, состояния не нажил, поэтому деньги на образование я зарабатывал сам, частными уроками. Так познакомился с князем Лычовым — учил его сыновей французскому языку. Человек он был богатый, бывший генерал-адъютант, очень гордился своей родословной — вел ее от Рюриковичей. На мой взгляд, это было более чем сомнительно, однако я благоразумно помалкивал — платил мне князь щедро и в целом относился ко мне хорошо. В то время я снимал квартиру вместе со своим сокурсником Игорем Менкером — тем самым, которого позднее назначили секретарем губчека, а когда город взяли перхуровцы, он перешел на их сторону.

— Менкер изменил советской власти раньше, еще до мятежа. Ваш сокурсник был одним из тех, кто готовил мятеж, а потом стал одним из самых активных его участников, — холодно вставил Тихон.

— Я об этом совершенно ничего не знал, политика меня не интересовала, — с равнодушием сказал учитель. — После революции устроился работать в губоно. Жили мы по-прежнему на одной квартире с Менкером, но встречались редко. Между нами и раньше не было близких отношений, а когда он стал работать в чека, то я и подавно старался держаться от него на расстоянии — мало ли как твоя откровенность обернется. Перед самым мятежом по командировке губоно я уехал в Москву. Вернулся после подавления мятежа и только тогда узнал, что Менкер служил у Перхурова, был арестован в городском театре вместе с другими участниками мятежа, а потом по распоряжению Особой следственной комиссии расстрелян на Вспольинском поле.

— А вами никто не заинтересовался?

— Представьте себе — нет. Возможно, это объяснялось тем, что квартира, где мы жили с Менкером, во время мятежа сгорела и я вынужден был перебраться на другую. А месяц назад я случайно встретился на Казанском бульваре с князем Лычовым, он затащил меня к себе. Сыновья его сразу после революции уехали в Париж, — уроки французского им явно пригодились, — а старик почему-то остался, но от ненависти к большевикам стал вроде как невменяемый. Он знал, что я жил на одной квартире с Менкером, поэтому считал меня своим и начал изливать душу, что спит и видит, как большевиков на Власьевской на фонарях вешают.

— А что же вы?

— Помалкивал и пил настоящий, не морковный чай, которым угощал меня князь, — спокойно ответил Сачков. — Что толку спорить с выжившим из ума стариком? К тому же мне было его немного жаль — по всей вероятности, сыновья его обобрали и бросили. На прощание он чуть ли не со слезами умолял заглядывать к нему. Но тут начались хлопоты с «Фултоном», я замотался. Однако князь сам нашел меня в губоно, опять пригласил в гости. О том, что я назначен начальником колонии, и о «Фултоне» он откуда-то уже знал. Интересовался, как идет подготовка к рейсу, снова на чем свет стоит ругал большевиков: не могут прокормить детей, отправляют за тридевять земель, чтобы от лишних ртов избавиться. Создавалось впечатление, что князь осведомлен о рейсе «Фултона» больше, чем я. Меня взяло любопытство, откуда у старика такие сведения, и я поддакнул ему насчет большевиков-изуверов и Учредительного собрания, которое они незаконно разогнали. Князь — отъявленный монархист, до этого об Учредительном собрании с ним лучше было не говорить, сразу кипятился, а тут и спорить со мной не стал. Я понял, старику что-то надо от меня, и не ошибся. Когда мы с ним встретились в третий раз, он сразу перешел к делу: от имени «истинных патриотов России» попросил помочь их человеку на «Фултоне». В чем помочь, кто этот человек, Лычов не сказал, а может, и сам не знал. Я испугался за детей — те, кто поручил князю переговорить со мной, могли пойти на любое преступление. Сказал Лычову, что согласен помочь их человеку, а на другой день обо всем сообщил Лагутину. В отличие от вас, — натянуто улыбнулся Сачков, — он мне сразу поверил и даже поблагодарил за бдительность.

— Вы сами никого не подозреваете?

— Я вообще не думал, что тот человек рискнет появиться на «Фултоне», когда здесь чекист. По какой-то причине нет воспитателей Грамзина и Федорова. Я надеялся, он один из них. Как видите, ошибся. А подозревать можно любого... Есть у вас еще вопросы? — поднялся Сачков, давая понять, что больше ему сказать нечего.

— Не забудьте о Костроме, — сухо произнес Тихон.

Он и сейчас, после трудного разговора с учителем, — разговора, который, наверное, больше был похож на допрос, — не верил ему.

Совет

Тихон поднялся на палубу.

После тесного сумрачного кубрика залитые солнцем небо и река ослепили его, и чем-то нереальным, противоестественным показалось все то, о чем они говорили с учителем: притаившийся на пароходе Черный, расстрелянный предатель Менкер, помешавшийся на ненависти к большевикам князь Лычов.

Кругом были дети — слабые, одетые кое-как, но в глазах, не по-детски усталых и измученных, уже пробивалось любопытство, интерес к окружающему.

Изменились и взрослые. Понимали, что дело им предстоит нелегкое, но сейчас, когда голодный, разрушенный город остался позади, оживились, почувствовали себя увереннее, освободились от груза тяжких, жестоких воспоминаний.

Возле историка Чернавина — низкорослого, подвижного, со сморщенным ехидным лицом — столпилось несколько молодых воспитателей. Здесь же был и Сачков. Заметив Тихона, он чуть иронично улыбнулся. Заинтересовавшись, Тихон подошел поближе к Чернавину.

Одетый в мешковатый парусиновый костюм, историк рассказывал, размахивая не по росту длинными руками:

— Наш город, господа-товарищи, знаменателен не только тем, что ровно год назад здесь произошло вооруженное выступление против советской власти, хотя и этот факт, я уверен, займет в истории полагающееся ему место. Если перелистать биографию города страницу за страницей, то почти на каждой из них или мятеж, или восстание. И все-таки я вынужден заметить, что древняя история лично мне кажется более милосердной. Взять хотя бы Ярослава Мудрого. Девятьсот лет назад пришел он завоевать этот край, населенный язычниками. Чтобы испытать силу и мужество Ярослава, они выпустили на него медведицу. Князь оказался не промах и секирой зарубил зверя. Язычники были люди дикие, темные, но и у них хватило ума сразу признать власть Ярослава. А в наше с вами печальное время уж если схлестнутся, к примеру, синие с желтыми, так те и другие до тех пор не успокоятся, пока кровью всю страну не зальют и миллионы детишек сиротами не оставят. И все с идейной подкладкой: одни, к примеру, за веру, царя и отечество, другие — за братство, свободу и равенство. Вот и спрашивается, господа-товарищи, кто умнее — дикие язычники, которые только медведицей пожертвовали, или мы с вами?..

Следом за Сачковым Тихон отошел от толпы.

Смутное впечатление осталось у него от рассуждений Чернавина. Ясно, кого он подразумевал под синими и желтыми, но с кем сам историк? Что он хотел внушить молодым воспитателям? Почему так необычно, с ехидцей, обращался к ним — «господа-товарищи»?

И наконец, случайная ли это схожесть — Чернавин и Черный?..

В салоне на корме собрались завхоз Шлыков, старшие воспитатели Никитин и Зеленина, докторша Флексер и оба фельдшера — улыбающийся, круглолицый Киссель, которого ребята сразу же перекрестили в Кисель, и его приятель Дробов — скуластый и неразговорчивый.

От команды «Фултона», кроме капитана Лаврентьева, был боцман Максимыч. С его красного, будто обваренного лица не сходило выражение заботы и беспокойства.

Всего, вместе с Сачковым и Тихоном, собралось десять человек. Советом десяти сразу же назвал их собрание неунывающий, всем довольный Киссель. А Тихон думал о Черном — неужели он здесь, среди этих обычных, нормальных людей, вроде бы искренне обеспокоенных предстоящим рейсом?

Первым взял слово капитан Лаврентьев.

Положил пустую курительную трубку на старые газеты, которые зачем-то принес с собой, оглядел собравшихся из-под насупленных бровей и заговорил прокуренным, надтреснутым голосом, будто с плеча рубил:

— «Фултон» перегружен дальше некуда. Достаточно допустить небольшой перевес на борт — и пароход перевернется. Но это еще не все. Случись пожар — последствия тоже могут быть самые печальные.

— Зачем вы пугаете нас? — удивился Никитин, статный, красивый брюнет, похожий на актера, играющего благородных героев. — Если ваша команда четко знает свои обязанности, ничего подобного не произойдет.

Его поддержала воспитательница Зеленина:

— Правильно, пожары — это не по нашей части, о них говорите со своими матросами. Заодно объясните им, что на пароходе дети, а не солдаты, пусть поосторожней будут в выражениях. И не надо, пожалуйста, рассказывать ребятам всякие ужасы про войну, они и так натерпелись.

— Насчет выражений я поговорю с командой, — пообещал капитан. — Ну а от жизни, от всего, что сейчас происходит, вы ребятишек и здесь, на пароходе, не изолируете, это уж точно. Что касается обязанностей, то команда их знает. Пожарный водопровод на пароходе сильный, пожарных рожков много, пока шли из Нижнего, провели несколько учебных тревог. Беда может случиться из-за паники, тогда матросы просто не смогут выполнить свой долг. Вспыхнем, как коробок спичек.

— Господи! Чему здесь гореть — кругом одно железо? Утюг на воде, да и только. — Сквозь толстые стекла очков докторша Флексер обвела всех растерянным, недоверчивым взглядом.

Было видно, большинство разделяет сомнение докторши, но молча. Ждали, как ответит капитан.

— Я знал, что мое предостережение покажется вам пустяком. Поэтому прихватил с собой несколько номеров газеты «Судоходец», которая выходила у нас в Нижнем. Вот послушайте, — и капитан, раздраженно сунув курительную трубку в карман кителя, нашел нужную страницу:

— «На пассажирском пароходе “Гражданин”, еще совсем новом судне, стоявшем в Казани всего с одним работающим котлом, произошел выброс из форсунки горящего мазута на елань. Кочегара в котельном отделении не оказалось, масленщик был на палубе, а помощник механика вышел на дебаркадер. Огонь охватил котельное отделение. Быстрые действия команды, умело пустившей пожарный насос и развернувшей шланги, спасли положение — пожар был потушен, однако почти на две недели пароход вышел из линии».

— Кочегар пьянствовал, масленщик загорал на палубе, помощник механика прогуливался с симпатичными пассажирками по дебаркадеру. Странно, как этот «Гражданин» вообще на воде держался, — насмешливо сказал Никитин.

Смешливый Киссель фыркнул. Капитан хмуро посмотрел на него, потом на Никитина и опять уткнулся в газету:

— «Плывущий по течению и охваченный огнем пароход “Царицын” зажигает один саратовский дебаркадер за другим, стоящие около них суда. Летят головни, черный дым стелется над берегом. Загораются береговые склады, огненная стихия охватывает реку и берег. Множество человеческих жертв. Причины пожара не установлены. Пароход сгорел дотла».

— Вот тебе и утюг! — восхищенно проговорил Киссель и тут же споткнулся, поймав на себе укоризненный взгляд докторши Флексер.

Остальные молча смотрели на Лаврентьева.

— Таких примеров можно привести много, зачитаю еще один отрывок. — Капитан развернул третью газету: — «Страшно подумать, что представляют из себя некоторые пассажирские пароходы. Наверху пассажиры — женщины и дети. Внизу груз — смола, белая нефть, пенька, лен, рогожи, стружка. Прямо-таки какой-то костер, который вот-вот вспыхнет — и от громадного плавучего дома останется один корпус».

Лаврентьев аккуратно сложил газеты и добавил по-стариковски ворчливо:

— К счастью, у нас на борту нет такого опасного груза, как смола и нефть. Но хрен редьки не слаще — после перестройки внутренних помещений очень много дерева. Прибавьте к этому свыше тысячи набитых соломой матрасов, заполненные ящиками трюмы, грузовой отсек с дровами для кочегарки и жаркую, солнечную погоду — пока она вроде бы и не думает меняться. Все это создает серьезную пожарную обстановку.

— Где же выход? — зябко поежилась докторша Флексер, хотя в салоне, прохваченном лучами солнца, было душно, как в котельной.

Лаврентьев сказал, как отрезал:

— В первую очередь — в дисциплине.

— Вы хотите не выпускать детей на палубу? Перевести их на казарменное положение? — возмущенно спросила капитана Зеленина, одернув на острых коленях длинное темное платье.

— Я хочу в целости и сохранности доставить детей до места назначения, — начал злиться Лаврентьев.

— Что вы конкретно предлагаете? — спокойно обратился к нему Никитин.

— Создать из мальчишек две команды — палубную и машинную. В каждой из них по две смены — утренняя и вечерняя. В каждой смене по двадцать — двадцать пять мальчишек.

— А вы не боитесь, что нас обвинят в эксплуатации детского труда? — спросила капитана Зеленина.

— Какая же это эксплуатация, если несколько часов мальчишки будут при деле? — удивился Лаврентьев, большим фуляровым платком вытер взмокший лоб.

Тихон не вмешивался в разговор, приглядывался к собравшимся. Было интересно, как к предложению капитана, которое сразу понравилось Тихону, отнесется Сачков, чью сторону займет в споре. Но тот молчал, и по его бледному, строгому лицу было непонятно, о чем думает начальник колонии.

К капитану обеспокоенно обратилась докторша Флексер:

— Я не совсем поняла, что будут делать мальчишки? Дети крайне ослаблены, у многих дистрофия. Все это нельзя не учитывать.

— Вряд ли наши доводы подействуют на товарища Лаврентьева, — холодно вставила Зеленина.

— Ну, зачем же так? — с укором сказал Никитин. — Рейс только начался, а мы уже ссоримся. Это никуда не годится. Капитан тоже несет ответственность за детей, поэтому мы просто обязаны добиться взаимопонимания.

— Надо отобрать самых крепких ребят, — опять заговорил капитан. — Члены палубной команды будут помогать вахтенному матросу следить, чтобы ребята не скапливались на одном борту, швабрить палубу, наполнять питьевые бачки водой, драить медяшки. Машинная команда поможет разливать масло по масленкам, перебирать подшипники и кулиссы, проверять зазоры и прокладки, пилить и таскать дрова в кочегарку. Работы хватит. «Фултон» ходит по Волге уже седьмой десяток, все механизмы так износились, что требуют постоянного внимания и ухода. Я уверен, ребятам понравится, вот увидите. Они уже сейчас от машинных иллюминаторов не отходят. Пассажир есть пассажир — у него никакой ответственности. А если мальчишки почувствуют, что их помощь по-настоящему нужна нам, тогда и порядок будет.

Последнее, решающее слово принадлежало Сачкову — начальнику колонии:

— Считаю, что предложение капитана Лаврентьева надо принять, — бесстрастно, почти равнодушно произнес он. — У меня только две поправки: первая — вводить ребят в работу постепенно, не сразу, и вторая — вместо двух смен сделать три, чтобы не переутомлять мальчишек.

Тихон оглядел членов Совета. Казалось, все согласны с Сачковым, даже Зеленина промолчала.

— Теперь надо подумать, как занять остальных детей, — продолжил Сачков, не услышав возражений. — Да, детей нельзя перегружать ни долгими беседами, ни работой, для этого они слишком слабы. Но и без дела их тоже нельзя оставлять. Поэтому в придачу к палубной и машинной командам я предлагаю создать еще три комиссии — хозяйственную, санитарную и культурную. Первую пусть возглавит завхоз товарищ Шлыков, вторую — Раиса Михайловна Флексер, третью, которая займется организацией досуга ребят, — товарищ Никитин. Свои предложения по работе этих комиссий должны высказать их руководители.

— С ходу ничего не решишь, надо подумать, — осторожно заметил Никитин, словно почувствовал в предложении Сачкова какой-то подвох.

— В хозяйственном деле помощники всегда нужны, — откликнулся Шлыков.

— А мне в основном потребуются помощницы, — задумалась докторша. — В каютах и столовых должна быть идеальная чистота, только так мы сможем уберечься от инфекционных заболеваний.

— Значит, вопрос о комиссиях решен. Теперь надо установить четкий режим дня. Вам слово, Раиса Михайловна, — сказал Сачков докторше.

— Учитывая ослабленное состояние ребят, предлагаю следующий распорядок. Побудка — в восемь часов. Затем умывание и уборка помещений. Завтрак в девять, обед с двух до трех, ужин с семи до восьми. Отбой — в десять часов вечера. Но главное, чем мы будем кормить детей?

Сачков повернулся к Тихону:

— Продовольственным вопросом у нас занимается агент губпленбежа товарищ Вагин.

(Это был ответ Черному — кто такой Вагин, — конечно, если Черный находился в салоне.)

— Завтрак — порция пшенной каши, — начал перечислять Тихон. — Обед — суп с крупой и кусочком селедки или воблы. Ужин — опять каша. К завтраку, обеду и ужину — по куску хлеба и цикорный чай с ландринкой. Общее количество хлеба на день — двести граммов.

— Не слишком ли скромное меню? — недовольно протянул Никитин.

— Будем надеяться, что регулярность питания, солнце и свежий воздух сделают свое дело и жизнеспособность детей понемногу восстановится, — заученно сказала докторша Флексер, будто заранее приготовила эту фразу.

Никитин в сомнении покачал головой, почему-то переглянулся с Дробовым.

— Есть договоренность, что во всех городах, где будет останавливаться «Фултон», детей будут кормить в пленбежевских столовых, — добавил Тихон, настороженно перехватив этот взгляд.

— А каков, по вашим расчетам, паек на взрослого? — спросил его завхоз Шлыков.

— Паек один для всех — и для взрослых, и для детей. Правда, взрослым хлеба чуть больше, но зато они не будут пользоваться пленбежевскими столовыми — беженцами по распоряжению Дзержинского оформлены только дети.

— Как бы с такого пайка вообще ноги не протянуть, — буркнул молчавший до этого фельдшер Дробов.

Киссель рассмеялся, но у других членов Совета настроение было не такое веселое.

Неизвестно, как бы повернулся разговор о пайках дальше, если бы докторша Флексер не сказала убежденно:

— А я считаю, все правильно — детям надо расти, — и сразу перевела разговор, обратившись к капитану: — Сколько часов будем стоять в Костроме? Мне не удалось достать некоторых лекарств. Может, там получится.

Лаврентьев не успел ответить докторше, как поднялся Сачков и сказал, одернув черный китель:

— Останавливаться в Костроме не будем. Перед самым отплытием «Фултона» мне сообщили, что там появились случаи холеры.

Лаврентьев удивленно посмотрел на Сачкова, но промолчал.

— Я об этом ничего не слышала, — растерялась докторша. — В первую очередь губздравотдел должен был поставить в известность меня, а не вас. За здоровье детей я отвечаю.

— О холере в Костроме я узнал в губоно.

— Странно. А как же быть с лекарствами?

— Следующая остановка в Кинешме. Попытаемся достать там. Или в Нижнем Новгороде. Будем молить судьбу, чтобы за это время никто не заболел.

— Я предпочитаю лечить болезни, а не надеяться на авось, — все больше выходила из себя докторша, не сводила с учителя напряженного, недоверчивого взгляда.

Но Сачков словно не замечал его:

— А я предпочитаю не рисковать, когда речь идет о холере. Не мне объяснять вам, что это такое...

Сачков выполнил первое поручение Черного — в Костроме было решено не останавливаться. Костромским чекистам, с которыми связался Лагутин, так и не удалось сообщить Вагину о втором ящике динамита.

Венька

Спустившись в кормовой трюм, боцман Максимыч услышал за ящиками с хлебом подозрительный шорох. Не поленился, полез в темный угол и увидел двух мальчишек.

Выволок их на палубу, объяснил оказавшимся рядом Сачкову и Никитину:

— Умудрились на «Фултон» пробраться, а мы не углядели. Пока прятались, две буханки хлеба слопали. Что будем делать с этими зайцами?

— Придется в Костроме сдать местным властям, чтобы домой вернули, — вздохнул Никитин. — Другого выхода нет.

— Я же сказал — остановки в Костроме не будет! — с досадой проговорил Сачков, разглядывая мальчишек.

А Тихону стало жалко ребят. Было ясно, что на «Фултон» они проникли не ради приключений — худые, босоногие, оба острижены наголо, штаны и рубахи в заплатах.

Спросил мальчишку постарше, как они оказались на «Фултоне».

— Прошлой ночью у трапа никого не было — мы и прошмыгнули, — не поднимая головы, ответил тот.

— Ну, я задам вахтенному! — проворчал боцман, словно бы оправдываясь. — Совсем распустились.

— Родители есть? — продолжил Тихон расспрос.

Мальчишки молча кивнули.

— Ведь волноваться будут, если вас назад не отправим.

— Не-е, — протянул младший мальчишка. — Мы им сказали, что тоже на «Фултон» записаны. Голодно дома, вот мы с Венькой и решили...

— А тебя как звать?

— Игнашка. Терентьевы мы. Батька у нас сторожем в банке работает, а мамка прачкой. А братуху Андрея перхуровцы застрелили, он в ихнюю армию не захотел записываться. Мы, дяденька, самые что ни есть красные, не гоните нас. В мятеж нас с Венькой тоже чуть не убили...

— Хватит, разболтался, — дернув за рукав, осадил Игнашку старший брат.

Тихон вполголоса сказал Сачкову:

— Надо оставить ребят.

— А если все не так и родители спохватятся? Представляете, что будет? — опять вступил в разговор Никитин.

Игнашка суетливо перекрестился:

— Ей-богу, не вру, товарищ красный комиссар!

— А ты почему молчишь? — обратился Сачков к старшему.

— Игнашка правду сказал — искать нас не будут, — хмуря выгоревшие на солнце белесые брови, ответил тот. — Только мы не нищие, чтобы милостыню просить. Выгоните — ну и черт с вами. Мы тогда с Игнашкой работать пойдем. А домой нам никак нельзя возвращаться.

— Да уж, только вам и работать, — буркнул Сачков.

Тихон решил проверить ребят:

— В городе несколько банков. Отец ваш в котором работает?

— В Государственном, на Варваринской улице, — недовольно произнес старший мальчишка.

— А еще какие банки в городе?

— Волжско-Камский, Коммерческий, Коммунальный, — без запинки перечислил Венька. — Только теперь все буржуйские деньги народными стали.

— Молодец, в политике разбираешься. Ну а фамилию управляющего знаешь?

— Конечно знаю — Цехонский. Он в мятеж от Перхурова деньги прятал, а наш батька ему помогал — керенки военными облигациями закладывал, которые теперь даром не нужны.

— Ладно, ставьте этих зайцев на довольствие, — сказал начальник колонии Тихону. — В какой отряд их определим?

— Давайте ко мне, — неожиданно вызвался Никитин. — У меня одни смирные собрались, так что справлюсь.

Старший мальчишка посмотрел на Никитина с какой-то непонятной подозрительностью, будто чего-то испугался. Тихон тоже не мог понять, почему Никитин так круто изменил свое отношение к мальчишкам — сначала настойчиво советовал высадить их в Костроме, а теперь вдруг в свой отряд берет.

И еще одно показалось Тихону странным — когда Никитин назвал Кострому, в светлых глазах Веньки мелькнула надежда и сразу погасла, как только Сачков заявил, что остановки там не будет. В чем дело?

Тихон решил поговорить с Венькой наедине, позвал к себе в каюту, чтобы внести их с братом в списки и поставить на довольствие.

Здесь мальчишка стал еще настороженней, — сцепив под стулом босые ноги, пугливо озирался по сторонам.

— А может, все-таки высадить вас в Костроме? — заглянул ему в лицо Тихон. — Вас первым же пароходом вернули бы домой.

— Как хотите, — с показным равнодушием сказал Венька.

— А ты сам-то как хочешь?

Прямо мальчишка не ответил, по-взрослому солидно и рассудительно проговорил:

— Игнашка совсем ослабел от голодухи. Доктор Вознесенский сказал — дистрофия у него.

— А кто вас с братом убить хотел?

— Смуркин, сволочь, — неохотно ответил Венька.

— Кто такой?

— У нас в банке контролером работал. Потом, как большевики власть взяли, исчез куда-то. А в мятеж опять объявился — при штабе комендантом был. Мы с Венькой помогали ему из Бухаринской пекарни хлеб для офицеров возить, а он за это разрешал в офицерском буфете корки собирать. А что корки на всю семью, разве ими наешься? Я и подговорил Игнашку на ходу спрыгнуть с машины, а сам ему буханку скинул. Смуркин заметил, стащил меня с грузовика и давай бить. Хорошо, ему Игнашка не попался. А я ничего, живучий, не смотри, что худой.

— А потом что было со Смуркиным? Его арестовали?

— Не знаю, — замкнулся мальчишка.

Как ни старался, больше Тихон не добился от него ни слова. Это не на шутку встревожило чекиста — чего боится мальчишка?

И Тихон не ошибся в своих подозрениях — если бы не нужда, Венька тут же бы сбежал с «Фултона»....

Семья Терентьевых жила в одноэтажном флигеле во дворе банка, а за стеной прачечная, потому в комнате, где они ютились, всегда пахло сыростью и мылом.

Отец ночным сторожем работал, а днем и за дворника выходил. Рядом с рослым отцом Венькина мать девчонкой-подростком выглядела: маленькая, худенькая, с утра до позднего вечера над корытом гнулась.

До семнадцатого года управляющим банком был барон Мегден. Сухой, как вобла, на всех русских свысока смотрел. Когда война с Германией началась, банковские служащие даже обрадовались — наконец-то проклятого Мегдена из управляющих вытурят. Да не тут-то было, видать, у барона в Питере защитники нашлись. И неудивительно, если сама российская императрица — немка, ворон ворону глаз не выклюет.

На заднем дворе банка у барона псарня была, почти три десятка охотничьих собак держал. Выйдет на крыльцо да как затрубит в рог, а слуга дверь псарни откроет, и собаки через весь двор, будто бешеные, несутся. Сколько раз Веньку и других ребятишек с ног сбивали, а барону весело.

Перед семнадцатым годом, на Рождество, вдруг вздумалось барону устроить для детей банковских служащих елку. Даже Веньку — сына сторожа — и то пригласили. Отец вырядил его в новые смазные сапоги, для старшего брата Андрея купленные. Но уловил барон запах березового дегтя и приказал слуге вывести Веньку из зала у всех детей на виду.

Обида душила мальчишку, от стыда хоть сквозь землю провались. Неделю после этого случая дома отсиживался.

Был у барона сынок — Венькин одногодок. Тоже над детьми бедняков куражился, во дворе себя полным хозяином чувствовал. Чуть что не по нему — сразу с кулаками набрасывался.

Однажды Игнашка в него ненароком мячиком угодил, так барчук мальчишку в кровь избил. Не выдержал Венька — так ему за Игнашку всыпал, что тот с криком и слезами побежал отцу жаловаться.

Венька сразу понял — быть беде.

И точно. Вызвал барон Венькиного отца и приказал вместе со всем семейством с казенной квартиры съехать. Упал отец в ноги Мегдену, упрашивал не гнать, а сына, поднявшего руку на барчука, обещал наказать примерно.

Видать, понравилось Мегдену, как унижался перед ним Венькин отец, смилостивился, но тут же условие поставил — при всех во дворе банка выпороть сына.

Согласился отец, а куда денешься? Бил Веньку и зубами скрипел от унижения, а барон Мегден на крыльце в плетеном кресле сидел и внимательно следил, в полную ли силу отец сына бьет. Вот и приходилось отцу стараться, чтобы барону угодить. А младший Мегден вслух удары считал и от удовольствия ногой притопывал.

Хоть и больно, и стыдно, Венька на отца не в обиде был — понимал, что другого выхода нет. Останется отец без работы и квартиры — всей семье худо будет. Терпел да еще мать успокаивал, которая рядом стояла и от каждого удара вздрагивала, словно по ней самой били.

Вроде и незаслуженно наказали Веньку, а на пользу — будто сразу повзрослел он, не только барона Мегдена, но всех хозяев возненавидел, которые бедных за людей не считают.

После революции хоть и голодно было по-прежнему, но многое изменилось. А главное — почувствовал Венька свое человеческое достоинство. Теперь, если дрались с мальчишками, не брали в учет, кто отец — простой сторож или управляющий.

Не раз вспоминал Венька хозяйского сынка — сейчас бы он с ним за все расквитался: и за Игнашку, и за отцовское унижение, и за порку посреди банковского двора.

Но барон Мегден исчез из города со всем своим семейством сразу после Февральской революции. Вместо него управляющим стал поляк Цехонский, приехавший к ним из Варшавы, когда ее немцы взяли. Тоже барин, но с Мегденом не сравнить — подчиненным грубого слова не скажет и даже к мальчишкам, будто к барчукам, на «вы» обращался.

Большевики, как пришли к власти, Цехонского на прежнем месте оставили. Этого Венька никак не мог понять, на нового управляющего с подозрением смотрел — пусть и не дерется, как Мегден, но все равно от старого режима остался, и его бы в шею.

А потом был мятеж.

Сначала в центре города будто гром ударил — это перхуровцы, для поднятия духа и без всякой другой надобности, по гостинице Кокуева из пушки саданули.

Потом сухие винтовочные выстрелы по всему городу рассыпались, возле железнодорожного моста через Волгу зачастил пулемет, но вскоре замолчал, будто подавился.

Прибежал из банка отец, торопливо сообщил, что власть в городе взял «главноначальствующий» полковник Перхуров. Наказал матери не выпускать детей из дома и опять ушел.

Венька изнывал от любопытства, что происходит на улице.

К полудню винтовочные выстрелы смолкли, в Казанском соборе забили в колокола. Венька подумал, что все, с мятежом покончено и «главноначальствующего» Перхурова красные в Коровники отвели.

Но вернулся растерянный отец и рассказал последние новости: по городу разъезжают на грузовиках офицеры и гимназисты, ловят большевиков и хвастаются, будто из Архангельска вот-вот начнут прибывать войска союзников, а в Москве советская власть тоже свергнута и Ленин убит.

Банковские служащие встретили мятеж осторожно, с опаской, только старовер-конюх вдруг заявил себя монархистом и ушел в гимназию Корсунской в добровольцы записываться.

Управляющий банком Цехонский вел себя так, словно и вовсе ничего не случилось, и непонятно было, что у него на уме.

Но на другой день по квартирам начали ходить перхуровские офицеры-вербовщики и силой забирать в добровольцы тех, кто им на глаза попадался и мог держать винтовку в руках.

Дошла очередь и до банковских служащих. Тогда Цехонский нацепил ордена, которые ему за долгую и безупречную службу еще при царе выдали, и отправился к Перхурову. После этого служащих банка, в том числе и Венькиного отца, вербовщики больше не трогали, видимо, подействовал на Перхурова сановитый, важный вид управляющего.

Но мобилизация грозила Андрею — старшему брату Веньки.

Решили спрятать Андрея в подвале банка, на зиму забитом дровами, — место надежное, летом туда без крайней нужды никто не спускался.

Но тут случилось непредвиденное — из гимназии Корсунской, по которой красные артиллеристы начали бить прямой наводкой, выкатывая пушки на Московскую улицу, Перхуров перевел штаб в здание Государственного банка. И к деньгам поближе, и от красной артиллерии подальше.

Теперь во дворе банка постоянно толпились белогвардейские офицеры, пытающиеся изобразить из себя опытных вояк чиновники и гимназисты.

Проверять сырой подвал с дровами перхуровцы не стали, зато в другой половине, отгороженной от дровяного склада стеной, контрразведка устроила камеру для заключенных.

Офицерам-вербовщикам отец объяснил, что перед самым мятежом старший сын уехал к тетке в соседний город, там и задержался. Цехонский и другие служащие банка знали, что это не так, но помалкивали. Если бы перхуровцы нашли Андрея, всей семье не поздоровилось бы.

Корзину с едой носил в подвал Венька — на него офицеры меньше внимания обращали. Но если бы кто-нибудь догадался заглянуть в корзину, с которой он спускался в подвал будто бы за щепками для плиты, тогда беды не миновать — сразу бы догадались, что в подвале кто-то прячется.

Со страхом в глазах рассказывал Андрей Веньке, что по ночам слышит за стеной крики и стоны арестованных, там же их и расстреливали, а трупы увозили куда-то. Может, скидывали в Волгу — многие жители видели, как раздувшиеся трупы плыли по течению в сторону Коровников.

И так было каждую ночь, почти две недели.

Когда Венька видел Андрея в последний раз, тот рассказал ему, что по ночам во двор выходит коренастый человек, выкуривает папиросу и скрывается в подвале, откуда опять доносятся стоны и крики арестованных.

Андрею через подвальное окошко удалось разглядеть и запомнить этого человека. С ненавистью говорил он Веньке, что обязательно найдет палача, где бы тот ни спрятался, в какую бы шкуру ни вырядился.

После этого разговора Веньке до отчаяния стало страшно за брата.

Перед самым освобождением города красными Венька видел, как высокий офицер контрразведки, уже переодевшийся в штатское, сжигал во дворе банка какие-то документы. Потом из банка к нему подошел еще один человек — коренастый, в парусиновом дождевика. Кивнув на подвал, он что-то сказал высокому, пожал ему руку и, подняв воротник дождевика, быстро вышел со двора на Варваринскую.

Лица его Венька не успел разглядеть, но запомнилась подпрыгивающая походка — будто коренастый спотыкался на каждом шагу.

Когда из штаба разбежались последние офицеры, отец и Венька спустились в подвал, где прятался Андрей. Окликнули его, но он не отозвался. Прошли в глубь подвала — и увидели возле узкого окошка неподвижно лежащего у стены Андрея.

Венька вспомнил коренастого человека в парусиновом дождевике, как он кивнул офицеру контрразведки на подвал с дровами. Не о нем ли говорил Андрей? Не он ли пытал арестованных в подвале, а потом выследил и убил брата?

Тщетно всматривался Венька в белогвардейцев, арестованных красными в городском театре, — человека в парусиновом дождевике среди них не было. Искал его на Вспольинском поле, куда жителям города приказали явиться для регистрации. Все поле было усеяно клочками изорванных документов, от которых избавлялись участники мятежа. Но их опознавали, выталкивали из толпы, и красноармейцы уводили арестованных в дом Вахромеева на набережной, где размещалась Особая следственная комиссия.

Венька приходил и сюда, часами стоял у подъезда, но коренастого человека в дождевике среди арестованных так и не нашел.

Мать после гибели Андрея слегла, целыми днями молча смотрела в потолок, а по желтым, впалым щекам ее текли слезы.

Уже год минул, а Венька прмнил все так, будто мятеж только вчера был подавлен. Боялся он этих воспоминаний. Почему-то получалось, что от воспоминаний о мятеже, о гибели Андрея память опять подводила его к событию, которое случилось здесь, на «Фултоне», и которое Венька хотел, но не мог забыть. Никому не верил мальчишка, потому с лица его не сходила настороженность, причину которой искал и не мог найти «агент губпленбежа» Тихон Вагин.

Это неведение все больше и больше тревожило чекиста.

Подозрения

Когда на левом берегу Волги показалось предместье Костромы и над монастырскими стенами замаячили церковные купола, возле историка Чернавина опять собрались молодые воспитатели, свободные от вахты члены команды.

— Перед вами, господа-товарищи, знаменитый Ипатьевский монастырь, куда в 1613 году явилось посольство Земского собора, чтобы пригласить на русский престол боярина Михаила Романова. История полна парадоксов. Спустя триста лет последнего царя из дома Романовых — Николая Второго — расстреляют в доме купца Ипатьева в Екатеринбурге. Как говорится, круг замкнулся. Кстати, в Костроме стоит памятник крестьянину Ивану Сусанину. Любопытно, как с этим памятником поступят новые власти? С одной стороны, вроде бы представитель трудящегося крестьянства, а с другой — явный монархист, за царя-батюшку живот положил, — ехидно рассуждал Чернавин.

Было заметно, что рассказы историка пользуются успехом, его поведение все больше беспокоило Тихона.

Но подозрения вызывал не только Чернавин. Все чаще Тихон склонялся к мысли, что колчаковский агент вполне мог передоверить свое задание кому-то другому. Внимательно и недоверчиво приглядывался ко всем, кто окружал его на «Фултоне»: воспитателям, фельдшерам, завхозу Шлыкову — и даже докторше Флексер.

Вспомнилось, как в подвале губернаторского особняка чекисты нашли картотеку жандармских осведомителей, а в ней характеристику на секретного агента по кличке Странник. Им оказался Игорь Павлович Флексер — муж Раисы Михайловны.

Начальник иногороднего отдела губчека Андрей Лобов рассказал тогда Тихону, что до революции Раиса Михайловна долгое время помогала социал-демократам, прятала в своем доме на Духовской улице нелегальных, потом вышла замуж за доктора Флексера — и почти сразу в городе начались аресты.

Лобов связывал это с провокаторской деятельностью Странника, а когда Тихон высказал предположение, что докторша могла действовать заодно с мужем, решительно не согласился с ним и отозвался о ней по-доброму.

Начальник иногороднего отдела редко ошибался в людях, а встреча с докторшей, когда Тихон предложил ей отправиться на «Фултоне» в качестве детского врача, убедила его в правоте Лобова. До сих пор помнились слова Раисы Михайловны, произнесенные искренне и с болью: «Эту каинову печать мне теперь ничем не отмыть».

И такая мука была в черных глазах Раисы Михайловны, что Тихон поверил ей. Но сейчас, на «Фултоне», опять одолевали сомнения — как эта умная, энергичная женщина, столько лет прожив с предателем, могла не знать его подлинного лица?

Именно на квартире супругов Флексер состоялась встреча Тихона со штабс-капитаном Бусыгиным, а тот был связан с полковником Ливановым, к которому явился колчаковский агент. Если докторша — враг, она вполне могла быть тем самым человеком, которому представитель Колчака перепоручил инспекцию поволжской агентуры.

Так думал Тихон, и вместе с тем он не мог не учитывать, что докторша попала на «Фултон» только благодаря его настойчивости, а вся ее работа по подготовке этого рейса характеризовала ее как нельзя лучше. Наконец, ей было просто не под силу доставить на «Фултон» ящик с динамитом.

Впрочем, на пароходе у Черного мог быть сообщник, который и затащил динамит, — опять мучили Тихона подозрения.

Однажды, когда он в одиночестве стоял на палубе, к нему подошел фельдшер Дробов. Обычно сдержанный и молчаливый, тут он неожиданно разговорился:

— Вы не находите, товарищ Вагин, что наш рейс может плохо кончиться?

— Что вы имеете в виду? — Тихон решил, что каким-то образом фельдшеру стало известно о динамите.

— «Фултон» движется вниз по Волге в районы, которые вот-вот могут оказаться в руках Деникина. Я помню, как в прошлом году белочехи захватили Казань. Мы с Кисселем едва вырвались из города — буквально в последний момент.

— Насколько я знаю, вы с Кисселем не большевики. Белочехи вас бы не тронули, зря бежали.

— Я же говорил, мы в красноармейском госпитале работали, на пароходе раненых эвакуировали, — раздраженно напомнил Дробов. — Каппелевцы в Казани не только большевиков вешали, а всех сочувствующих советской власти...

Только сейчас Тихон обратил внимание, как четко изъясняется Дробов. И ни одного лишнего движения. Так и представилось, что вместо кургузого серого пиджака и вздутых на коленях брюк на фельдшере безукоризненно сидит перехваченный ремнями офицерский мундир.

Тихон с усилием отвел глаза в сторону, сказал как можно равнодушней:

— Если Деникин подойдет к Сызрани, возле которой должна разместиться колония, «Фултон» повернет назад.

— В любом поволжском городе может вспыхнуть мятеж вроде прошлогоднего. А если с «Фултоном» что случится, всю вину на вас, большевиков, свалят, которые затеяли этот рейс. Вы, как бывший чекист, не можете этого не понимать, — с досадой проговорил фельдшер.

— Откуда вы знаете, что я работал в чека?

— Завхоз Шлыков сказал. А разве не так?

— Я действительно работал в чека, но теперь агент губпленбежа. Обеспечиваю детей продовольствием, остальное меня не касается.

— Значит, я не по адресу обратился, — зло сказал Дробов и тут же оставил Тихона одного.

«Зачем подходил фельдшер?» — спрашивал себя Тихон. Поверил ли, что он теперь не чекист, а только агент губпленбежа?

Вспомнил слова Лагутина, сказанные им за день до отплытия, о том, что «Фултон» еще стоит у причала, а по городу уже ползут слухи, что он обязательно перевернется, что большевики отправляют детей из города, чтобы избавиться от лишних ртов.

Эти слова прямо перекликались с тем, что говорил Дробов. Кто он — друг или враг? Что представляет из себя завхоз Шлыков, который сказал Дробову, что Тихон был чекистом?

Вспомнил разговор с завхозом в ту ночь, когда боцман Максимыч нашел в трюме «Фултона» динамит, опять представилась гимназия Корсунской, комендантом которой был Шлыков и где перхуровцы держали арестованных большевиков, прежде чем отправить их на баржу смерти.

Так и не успел Тихон выяснить, где Шлыков был во время мятежа. Зачем потребовалось завхозу говорить Дробову, что Тихон работал в чека? Кто первым начал этот разговор — Шлыков или Дробов?

Как-то Лаврентьев обмолвился, что на «Фултоне» эвакуировали из Казани красноармейский госпиталь. Значит, оба фельдшера — Дробов и Киссель — были в Казани в те самые дни, когда там находился «Фултон».

Тихон решил поговорить с Лаврентьевым, поднялся на ходовой мостик. Кроме капитана и рулевого здесь были повар Скамейкин и воспитатель Кленов.

«Фултон» пришел за детьми без повара — тот сбежал еще в Нижнем Новгороде, как только узнал, какой хлопотный рейс предстоит пароходу.

Найти нового повара оказалось не так-то легко. От желающих не было отбоя, многие мечтали устроиться на сытное место, но Сачков и Тихон всех браковали — люди приходили неопытные или нечистые на руку. Время шло, а повара на «Фултоне» все не было. Буквально за день до отплытия завхоз Шлыков привел Скамейкина — бывшего повара ресторана Бутлера на Казанском бульваре. Сухопарый, невысокого роста, он держался с достоинством, понравился и Тихону, и Сачкову, но, когда ему сообщили, каким запасом продовольствия располагает колония, Скамейкин поднялся с места и презрительно спросил:

— И это все, что советская власть может предложить голодным детям?

— Кое-что обещали дать в городах, где будет останавливаться «Фултон», — ответил ему Тихон.

Скамейкин только улыбнулся:

— Нет, ваше предложение мне не подходит. Я повар, а не фокусник, из обещаний супа не сваришь.

Тихон чуть не сорвался, но повара принялся уговаривать Сачков. Скамейкин знал себе цену — согласился не сразу и тут же потребовал отдельную каюту. Договорились о каюте на двоих, так соседом Скамейкина оказался воспитатель Кленов, которому Сачков поручил всю канцелярскую работу. Видимо, они пришлись друг другу по душе, их часто можно было видеть вместе.

От Сачкова Тихон знал, что в мятеж у Кленова погибла семья. О пережитом горе воспитатель ни с кем не говорил и, как заметил Тихон, старался обходить молчанием все, что касалось мятежа. Было ему около сорока, но выглядел он старше своих лет — сутулился, длинные волосы уже тронуты сединой.

Любуясь Волгой, впадающей на горизонте в голубое небо, Кленов с грустью сказал Лаврентьеву:

— Не перестаю вам завидовать, капитан. Замечательная у вас служба.

— Вы так думаете? — неохотно отозвался Лаврентьев.

— А разве не так? — неподдельно удивился Кленов. — В деревнях насмерть дерутся за землю, в городах чахнут от голода, а у вас тишина и покой.

— Хорош покой, когда с обоих берегов артиллерия бьет, а у нас полные трюмы снарядов, — с обидой проговорил капитан. — Мы ведь не только пассажиров возили — и раненых под огнем эвакуировали, и десант высаживали. Скольких поубивало, искалечило. Вот тебе и покой...

— Но это сейчас, а раньше, до революции? — перебил его Кленов.

— А что раньше? Райской жизни и тогда не было. Матрос за навигацию рублей тридцать получал, из них половина на штрафы шла — за непослушание, пропажу груза, курение на палубе. И терпели, потому как, если протестовать будешь, мигом на берегу без гроша в кармане окажешься. Рабочему на заводе и то лучше, чем матросу. Там гудок услышал — и домой. А матрос только двенадцать часов вахты отстоял — погрузка. Не успел в сыром трюме на нары прилечь — разгрузка, а за ней аврал. И так весь рейс. Потому у водников и жизнь короткая была: пятнадцать лет проплавал — и на берег списывают. Судовладельцу больные да увечные не нужны.

— Вы говорите о матросах. Но капитанская служба — совсем другое! Вы полный хозяин на пароходе, все в ваших руках.

— Судовладелец — вот кто был настоящий хозяин. Вернешься из рейса, а он тебе выговаривает: почему долго шли, почему не тот груз взяли, не там остановились. Придешь после такого разговора в контору, а тебе вместо денег бумажку с вычетами подают. Хочется после этого плюнуть на все и уйти в бакенщики.

Чувствовалось, разговор с воспитателем взволновал капитана, однако Кленов не отставал:

— Но ведь не ушли? Значит, что-то удерживало, — понимающе улыбнулся он и, как бы ища поддержки, взглянул на стоящего рядом Тихона.

— Жить надо было — вот и служили. В капитаны я вышел из лоцманов, каких мне это трудов стоило — лучше не вспоминать. Управляющий нашим пароходством барон Бухгольц сам был из немцев, поэтому капитанами предпочитал назначать иностранцев или русских дворян, пришедших из военного флота. Были и среди них дельные капитаны, но больше попадалось таких, которые Волги не знали, целиком полагались на лоцманов. Зато выправкой и офицерским лоском на пассажиров впечатление производили. Им и платили больше, а над нами, которые из лоцманов вышли, тот же Бухгольц издевался как хотел. Однажды такую шутку устроил — заставил капитанов трех однотипных пассажирских пароходов тянуть билеты, кому какой оклад назначить. Командиру «Матвея» выпало семьсот рублей за навигацию, мне пятьсот, а командиру «Марии» всего триста. Пытался он жаловаться — куда там! А я лишь год с таким окладом проплавал, потом он и мне триста положил. Это только с виду служба у нас почетная была. Но уж если стал капитаном, надо это звание с честью носить. Я думал, отслужил свое, а тут предложили ребят до хлебных мест доставить. Посмотришь на них — самой бы страшной смертью казнил тех, кто этот мятеж затеял...

Не дослушав капитана, Кленов, вжав голову в плечи, торопливо ушел с ходового мостика.

Лаврентьев удивленно посмотрел ему вслед.

— Что это с ним?

— В мятеж у него жена и обе дочки погибли, — объяснил капитану Скамейкин. — Не надо было вам о мятеже вспоминать, — неприязненно добавил он и тоже покинул мостик.

— Вон как. Не знал. — Лаврентьев полез в карман за трубкой, о чем-то тяжело задумался.

Тихон не сразу обратился к нему:

— Вы как-то говорили, что эвакуировали раненых из Казани. Кроме «Фултона» другие пароходы в этом участвовали?

— Что это вдруг тебя заинтересовало? — буркнул Лаврентьев, видимо, все еще переживая свой промах с Кленовым.

Тихон уклонился от прямого ответа:

— Просто из любопытства не спросил бы.

— Понятно, — покосился на него Лаврентьев и заговорил, попыхивая трубкой: — Мы тогда из Нижнего доставили в Казань подкрепление. Белочехи уже обстреливали город артиллерией. Нам дали приказ принять на борт раненых красноармейцев, поскольку на санитарный пароход все не поместились. Чехи ударили неожиданно, убитых и покалеченных было много.

— Не помните название этого парохода?

— Как не помнить, он у соседнего дебаркадера стоял. Я пошел туда насчет погрузки посоветоваться. Разговариваем с капитаном, вдруг слышим — ездовые на пристани на коней кричат. А те испугались и никак по трапу на пароход не идут. Их кнутами, а они ни с места, от страха глаза ошалелые, кровью налились. Капитан приказал снять раненых с повозки, ездовые давай опять кнутами наяривать. Кони взбесились — да как рванут по трапу на пароход галопом, мигом палубу перескочили, деревянное ограждение сломали и на полном ходу вместе с повозкой в воду бухнулись. А повозка тяжелая, сразу утянула коней под воду, только круги по реке. Не догадайся капитан людей снять, быть бы беде. Я, как на «Фултон» вернулся, сам стал за погрузкой наблюдать, а потом коней на палубе к пиллерсам привязали, чтобы они под обстрелом, от страха, тоже за борт не кинулись.

— Вы так и не сказали, как назывался санитарный пароход.

— «Анна», мы потом ее у Нижнего нагнали. Приходим, а тут сообщают, что из-под Казани в спешке красноармейский лазарет не вывезли. Нас в Нижнем оставили, а «Анна» пошла туда вторым рейсом. Слышал потом, ее беляки захватили и всех перестреляли.

— Кроме «Фултона» и «Анны» другие пароходы принимали раненых?

— Нет, это я точно знаю. Все остальные пароходы, как обстрел начался, ушли из Казани. Одни по приказу, другие панике поддались.

— А на «Фултоне» сейчас никого нет, кто на «Анне» был?

Лаврентьев ответил с заминкой, неуверенно:

— Я тогда у них, кроме капитана да санитаров, никого и не видел...

Встревожил Тихона разговор с капитаном Лаврентьевым. Во время эвакуации из Казани Дробова и Кисселя на «Фултоне» не было. Значит, они находились на санитарном пароходе «Анна». Но «Анна» попала в руки белых. Как удалось Дробову и Кисселю вырваться из Казани?

В тот же день вечером, после ужина, когда колонисты уже улеглись спать, у Тихона состоялся еще один разговор, тоже оставивший смутное впечатление.

Воспитатель Никитин и раньше, еще до отплытия «Фултона», часто беседовал с ним, но все по пустякам. На этот раз Никитин улучил момент, когда возле Тихона никого не было:

— Давно хотел с вами о Веньке Терентьеве поговорить. Вы не находите, что он себя странно ведет? Приглядывается ко всем взрослым, будто в чем-то подозревает.

Не сказал Тихон, что и сам давно уже заметил это.

— Мальчишка пережил белогвардейский мятеж, натерпелся страху. Вот и все объяснение.

— Думаю, мятеж здесь ни при чем, — возразил Никитин. — Тут что-то другое кроется. Я заметил, они с братом хлеб прячут. Не сбежать ли хотят? Пытался со старшим Терентьевым поговорить начистоту, так он и вовсе затаился. Может, вы с ним потолкуете? Вам все-таки сподручней.

— С какой стати? — Тихон недоуменно посмотрел на Никитина.

Тот многозначительно улыбнулся и без всяких переходов вдруг сказал:

— А ведь у нас с вами, товарищ Вагин, есть общие знакомые. Как говорится, мир тесен.

— Теперь у нас общих знакомых целый пароход, — вяло ответил Тихон, а сам насторожился — видимо, именно сейчас Никитин заведет тот самый разговор, к которому давно стремился.

— Я имею в виду Андрея Лобова.

— Да, он был моим командиром в красногвардейском отряде. А вы откуда его знаете?

— Познакомился при весьма неприятных обстоятельствах, когда он уже был начальником иногороднего отдела губчека.

— Проходили по какому-то делу? — вроде без интереса спросил Тихон.

— Да как сказать, по делу или не по делу. Кто-то анонимку написал, будто я в мятеже участвовал и меня даже в офицерской форме видели, хотя я никакого отношения к военной службе не имею, а во время мятежа у брата в Данилове гостил. Вот Лобов по этому поводу и разговаривал со мной в губчека.

— Ну, и чем все закончилось? Разобрались?

— Разобрались, да не сразу. Приехал из Данилова брат и все подтвердил. Возможно, вы о нем слышали — он начальник Даниловской уездчека. — Никитин с любопытством заглянул Тихону в лицо.

— Нет, не приходилось.

— В общем-то и неудивительно — он в губчека редко появляется, только когда вызовут. Ведь вы там работали? — как бы мимоходом спросил Никитин, но при этом опять внимательно посмотрел на Тихона.

— Теперь не работаю, — ответил Тихон, всем своим видом показывая Никитину, что этот разговор его тяготит.

— А что случилось? Сами ушли или обстоятельства заставили? — не отставал воспитатель, словно бы ничего не замечая.

— Долго рассказывать, и, признаться, желания нет, — нахмурился Тихон. — Простите, мне надо к капитану, — торопливо сказал он и направился к трапу.

Шел и спиной чувствовал на себе взгляд Никитина.

И опять мучили Тихона назойливые вопросы. К чему Никитин рассказал об анонимке, в которой его обвинили в участии в мятеже? Зачем сообщил, что его брат работает в чека? Может, хотел упрочить свое положение на «Фултоне», отвести от себя всякие подозрения?

Насторожил Тихона и разговор о Веньке Терентьеве. Почему Никитин так заинтересовался мальчишкой? Не боится ли он, что Венька может о чем-то рассказать ему, Тихону?..

Не знал Тихон, что в то самое время, когда он разговаривал с Никитиным, за сотни верст от них встретились люди, которых упоминал воспитатель, и то, что они обсуждали, незримо было связано с событиями, происходящими на «Фултоне».

Предатели

В кабинете председателя уездной чрезвычайной комиссии Никитина сидели двое — сам председатель Даниловской чека и начальник иногороднего отдела губернской чрезвычайной комиссии Андрей Лобов. Керосиновая лампа слабо освещала темные от загара лица.

На столе перед ними помятая, порвавшаяся на сгибах карта губернии. Вся она исчеркана красным и черным карандашом. Заглянув в нее, непосвященный человек решил бы, что пользоваться картой уже нельзя.

Однако сидевшим за столом чекистам эти вроде бы неразборчивые и небрежные пометки говорили о многом: черный карандаш — о сосредоточении бело-зеленых банд и проведенных ими диверсиях, красный — о продвижении чекистских и чоновских отрядов.

Казалось, многочисленные черные линии перечеркнут, уничтожат скупые красные.

— Смотри, какая складывается картина, — говорил Никитину начальник иногороднего отдела, водя по карте тупым концом карандаша. — Четвертого июля банда штабс-капитана Бусыгина остановила и разграбила на Вахромеевском разъезде воинский эшелон с двумя орудиями, снарядами и винтовками. Потом Бусыгин захватил станцию Путятино и взорвал железнодорожный мост. Одновременно банда Пашкова сжигает мост на участке Данилов — Любим, а братья Озеровы объявились под Пречистым. Путятино мы освободили, но Бусыгин со своей бандой кружит где-то рядом. Вывод можно сделать один — все три банды действуют согласованно, и цель их состоит в том, чтобы захватить Данилов. Руководители банд — люди военные, опытные. Они не могут не понимать, что этот план обречен на провал, если у них не будет достаточно артиллерии, — это раз; и если их наступление не поддержат изнутри, то есть в самом Данилове, — это два. Сейчас охрана дороги усилена чекистами и чоновцами, на линии действует бронепоезд с отрядом красноармейцев из Шестой армии Северного фронта. Двух орудий Бусыгину мало, чтобы взять Данилов. Значит, он не успокоится, пока не захватит еще один эшелон. Думаю, что после того, как штабс-капитан едва ноги унес из Путятина, он вряд ли решится сунуться к железной дороге напрямую. Обязательно на какую-нибудь хитрость пойдет, а вернее всего использует своих людей здесь, в Данилове. Лагутин говорил мне, у тебя есть кто-то на подозрении.

Большеголовый, стриженный наголо Никитин глянул на Лобова, на карту на столе и заговорил сиплым, басовитым голосом:

— Когда вы арестовали в штабе военного округа предателей-военспецов, мы тут тоже раскрыли организацию бывших офицеров. Я еще тогда понял, что офицеры как-то с бандитами связаны. А недавно мы получили одно интересное послание. — Никитин выдвинул ящик стола и протянул Лобову плотно исписанный листок бумаги.

Письмо было написано неуверенной рукой, с многочисленными ошибками, и таким стилем, что, читая его, Лобов несколько раз невольно улыбнулся, хотя содержание письма было тревожным и в искренности пишущего Лобов нисколько не сомневался:

«Дорогие товарищи чекисты!

Прочтите эти строки, этот крик нашей наболевшей души. Мы, сочувствующие советской власти крестьяне Зарайцевской волости, не можем дальше молчать. Нет сил на это да и не имеем права молчать, что делается у нас.

Председатель нашего волостного исполкома Гордеичев и его секретарь Варнавин — явная контра, к советской власти никакого отношения не имеют, а установили у нас в волости свою, кулацкую власть, от которой мы очень страдаем. Семьям красноармейцев пособия не выдают, а придет беднота за хлебным пайком, так говорят, что документов мало, чтобы выдать. А семьям дезертиров и кулаков хлеб дают и никаких документов с них не просят.

У попа Василия Троицкого в церкви гробы стоят, а в тех гробах зерно, которое он от продотрядчиков прячет, а бандитам отдает. Поп — ярый монархист, он же буржуазия, но такой тонкий дипломат, что перещеголяет Бисмарка. С председателем волисполкома они гостятся между собой, как родные братья, а поп сошелся с некоей Рыбниковой из буржуазного семейства, которая имеет какие-то связи в Данилове, поп то и дело возит туда подарки, а секретарь волисполкома на все это сквозь пальцы смотрит, потому что тоже контра и в Питере свой магазин имел и говорил намедни, что лучше было бы вместо теперешней власти опять урядников посадить. Вот эта шайка и распускает всевозможные антисоветские слухи, а хлеб из ссыпного пункта раздала бандитам, а также собирала для них у кулаков хлеб, яйца и масло.

Товарищи чекисты! Помогите нам вывести эту контру. Мы можем головой ответить за написанное, все это чистая правда. Мы, пролетарии, деревенская беднота, теперь прозрели, теперь мы знаем, что такое советская власть, и умрем за нее, да сгибнут попы и буржуи».

Дочитав письмо, Лобов покачал головой:

— Знакомая личность — Василий Троицкий.

— Когда это ты с ним успел познакомиться? — удивился Никитин.

— Вчера вечером, как из Путятина бандитов выбивали. Послал я разведчиков выяснить, где у бандитов пулеметы. Вроде бы все предусмотрел, а только бросились в атаку, вдруг нам в спины пулемет ударил, нескольких ребят положил. Оказалось, с колокольни бьют. Двое наших поднялись туда — у пулемета поп в рясе. Мигом окинули его с колокольни. Потом один боец, из местных, опознал в попе Василия Троицкого.

— Эх, жаль, живым не взяли! — расстроился Никитин, хлопнул по столу ладонью.

— С попом все ясно. Ты мне объясни, как Гордеичев и Варнавин в волисполкоме очутились? Куда ты, чекист, смотрел — такие дела под носом творятся? — Лобов ткнул пальцем в письмо.

— Не так-то все просто. В прошлом году Бусыгин инсценировал арест Гордеичева и Варнавина — увел их с собой в лес. Вскоре они вернулись, якобы удалось бежать. А я думаю, они там, в лесу, получили от Бусыгина точные инструкции, как дальше действовать.

— Что же ты их не возьмешь? Через Гордеичева и Варнавина можно на банду выйти.

— Арестовать — дело нехитрое, да я все боялся Троицкого спугнуть, с которым они близкое знакомство водили. Заинтересовало меня, к кому поп так часто в Данилов ездил. Проследил за ним — и глазам своим не поверил.

— Ну, не тяни! Кто это оказался?

Никитин долгим, тяжелым взглядом посмотрел на Лобова:

— Начальник уездной милиции Венкин.

— Та-ак. — Лобов не в силах был скрыть изумления. — А может, они умышленно стараются бросить тень на Венкина?

— Тогда бы Троицкий не стал пробираться к нему на квартиру ночью, переодевшись.

— А Рыбникова? — Лобов опять ткнул пальцем в письмо. — Какую роль играет она?

— Рыбникова — родная сестра начальника нашей железнодорожной станции Ермилова. Мужа ее за участие в прошлогоднем мятеже расстреляли. Вместе с Ермиловым несколько раз ездила в Зарайцево, к Троицкому. Думаю, встречались там с Бусыгиным, договаривались, как действовать совместно. И Венкин, уверен, из той же шайки-лейки.

— Но где доказательства? У тебя же только предположения!

Никитин показал рукой куда-то за окно:

— Если бы твои ребята Троицкого с колокольни не скинули, а арестовали, как положено, тогда бы и доказательства были. Месяц назад бандиты подкараулили нашего военного комиссара и зверски убили. О том, что комиссар поедет той дорогой, кроме меня, один Венкин знал. Нутром чувствую — Венкин связан с бандитами, Троицкий к нему не случайно шастал. И к Ермилову я давно присматриваюсь — на Вахромеевском разъезде эшелон с оружием бандиты наверняка с его помощью остановили. Надо арестовать Ермилова и Венкина, пока не поздно. — Бусыгин обязательно постарается перехватить еще один эшелон с оружием.

В том, что говорил Никитин, была своя логика, но не было у Лобова полной уверенности, что Венкин связан с бандитами. Здесь, в Данилове, мешочники, спекулянты и саботажники его как огня боятся. И вдруг рядом с ним — Троицкий, как писали в своем неграмотном, но искреннем письме крестьяне села Зарайцева, «ярый монархист, он же буржуазия».

Что могло быть общего между этими людьми?

И все-таки они почему-то встречались. И встречались тайком, ночью. Если это не провокация, то что же? Как проверить Венкина, чтобы необоснованным подозрением не обидеть человека, преданного советской власти? А если он окажется не тем, за кого выдает себя, как использовать его и выйти на Бусыгина?

Задача, которая сначала казалась Лобову невыполнимой, постепенно прояснялась, будущая операция приобретала конкретные очертания.

План был такой. Послать к Венкину человека, который сообщит ему, что Василий Троицкий ранен и просит передать, чтобы Венкин приехал к Гордеичеву, где его ждут. Если начальник уездной милиции не предатель, он сразу арестует мнимого связного. На этом операция прекратится, а чекистам предстоит неприятный разговор с Венкиным. Если же Венкин действительно связан с бандитами, он согласится на встречу. Тогда связной отправляется к Гордеичеву и передает, что начальнику милиции нужно немедленно встретиться с Бусыгиным, чтобы сообщить сведения, касающиеся эшелона с оружием. Явится ли Бусыгин сам или пошлет на встречу с Венкиным кого-нибудь другого — нельзя было загадывать, зная, как осторожен и опытен штабс-капитан, но сообщение об эшелоне не может его не заинтересовать, — так считал Лобов.

Этот план он изложил Никитину. Тот горячо поддержал его, спросил, кто пойдет связным.

— Я и пойду, — решил Лобов.

— Да ты что?! А вдруг Венкин тебя опознает? — отпрянул от стола Никитин, под стеклом керосиновой лампы тревожно качнулся язычок пламени. — Ведь он решения трибунала дожидаться не станет — тебя в расход, а сам в лес, к Бусыгину.

— Мы с ним ни разу не встречались, да и не хотелось бы подвергать опасности кого-то другого. Кроме того, мне надо самому посмотреть, как Венкин встретит связного от попа, — даже если он предатель, он может отказаться от встречи с Бусыгиным. Не исключено, что у них для связи есть какой-то пароль, который мы не знаем. Если же Венкин окажется честным человеком, мне потом будет легче объяснить, чем была вызвана эта проверка. Как видишь, я для этого дела — самая подходящая кандидатура, — улыбнулся Лобов.

Он понимал, что предложенный им план держится на одних предположениях: если Венкин предатель, он явится к Гордеичеву; если Гордеичев связан с бандой, он найдет Бусыгина; если Бусыгин знает Венкина как своего агента, он согласится на встречу. Все было под сомнением, но чекистов неумолимо подгоняло время — банду штабс-капитана Бусыгина надо было уничтожить как можно быстрее, ее действия на железной дороге представляли реальную угрозу связи Северного фронта с Москвой.

Поздно вечером, одетый в шинель с поднятым воротником, Лобов осторожно постучался в дом Венкина. Хозяин — высокий и плечистый — вышел на крыльцо с керосиновой лампой в левой руке, правая — в кармане кителя.

Что ж — у начальника милиции врагов хватало, многие были не прочь рассчитаться с ним. Насторожило другое — то, что Венкин не удивился позднему гостю.

— Кто такой? Зачем явился? — приглушенно спросил он, пытаясь лампой высветить лицо Лобова.

Начальник иногороднего отдела отступил в темноту, сердито сказал, глубже надвинув на глаза поношенную офицерскую фуражку:

— Пригаси лампу, соседи увидят.

Венкин тут же прикрутил фитиль.

Это уже было подозрительно — начальник уездной милиции не стал бы бояться соседей, если бы ему нечего было скрывать от них.

— Меня Троицкий прислал, — добавил Лобов и заметил, как лампа в руке Венкина качнулась.

Был момент, когда Лобов решил, что вот сейчас начальник милиции арестует его прямо здесь, на крыльце, что подозрения Никитина беспочвенны.

Но произошло другое.

— Почему он сам не пришел? — понизил голос Венкин.

Теперь у Лобова уже не было сомнений, что начальник уездной милиции — предатель. Никитин оказался прав.

— Его вчера ранили, когда красные к Путятину подошли, — ответил он, стараясь ничем не выдать своей ненависти к изменнику.

— Черт! Зачем он туда сунулся?

— Кто знал, что чекисты так быстро доберутся из города.

— Ну, что ему надо?

— Чтобы завтра в девять вечера ты был в Зарайцеве, у Гордеичева. Штабс-капитан Бусыгин будет тебя ждать.

Венкин сосредоточенно задумался.

— Что-то я тебя не видел в отряде, — вдруг с подозрением спросил он, опять пытаясь разглядеть лицо Лобова.

— Я раньше в отряде Пашкова был, теперь Бусыгин меня к себе взял. Ну, что ему передать? — поторопил Лобов Венкина.

— Ладно, завтра приеду. Мне теперь один конец...

— Пиши тогда записку.

— Это еще зачем?

— Бусыгин велел. Боится в ловушку попасть, а твой почерк он знает. Пиши так: «По интересующему вас вопросу буду в Зарайцеве в девять вечера». И подпись. От себя ничего не добавляй, лишнее.

— А если тебя поймают и записка у чекистов окажется? — наклонился к Лобову Венкин.

— Не бойся, уничтожить ее я успею. А живым в руки чекистов мне никак нельзя попадаться — они меня еще с июля прошлого года ищут, — усмехнулся начальник иногороднего отдела.

И Венкин поверил ему, успокоился:

— Заходи в дом, напишу записку.

— Я здесь подожду. Давай быстрее, мне еще топать и топать, — Лобов присел на ступеньку крыльца.

Венкин ушел.

Лобов перевел дух, рукавом шинели вытер взмокший лоб. Только сейчас он почувствовал, каких огромных усилий стоил ему этот короткий разговор. Потому и в дом отказался войти — боялся сорваться, не справиться со своей ролью до конца.

Что толкнуло Венкина к предательству? Почему так беспрекословно он выполняет приказы Бусыгина? На убежденного врага советской власти Венкин не был похож, тут что-то другое...

Утром следующего дня Лобов появился в Зарайцеве. Посреди села тянулась в белесое небо шатровая церковь с покосившимся крестом. Напротив, через пруд, находился волисполком — большая и неуклюжая изба с узкими окнами без наличников, похожая на амбар.

Лобов поднялся на скрипучее, покосившееся крыльцо волисполкома, навстречу выбежала растрепанная, заплаканная женщина в изношенной кофте с драными локтями.

— Ироды окаянные! — голосила она, размазывая по лицу слезы. — Гришка второй год за советскую власть воюет, а они меня в кулачки записали! Самовар и последних курей отняли! Хлеба не дают, детишки от голода чахнут. Господи, куда ж мне теперь?..

Лобов посторонился, сочувственно посмотрел вслед женщине и, дернув козырек фуражки, с озабоченным и решительным видом вошел в избу, прохладную и сумрачную.

Председатель волисполкома Гордеичев — клещеногий мужик с рябым, хитрым лицом — был не один, за соседним столом сидел чернявый подвижный парень с наглыми, темными глазами. По описанию Никитина начальник иногороднего отдела догадался, что это Варнавин — секретарь волисполкома.

Поздоровавшись, Лобов положил перед Гордеичевым записку Венкина. Тот несколько раз перечитал ее и спросил, скривив в ухмылке губастый рот:

— Ты ничего не перепутал, товарищ? От кого эта записка? Кому? Тут ведь волисполком, учреждение, а не кабак при дороге.

Лобов через стол перегнулся к нему, со злостью проговорил, уставясь в водянистые глаза Гордеичева:

— Не валяй дурака! Записка Бусыгину от Венкина, неужели непонятно, дубина!

Гордеичев кинул скользкий взгляд на Варнавина.

— А ты кто такой будешь? — поднялся секретарь волисполкома из-за стола, накинул на плечи висевший на спинке стула пиджак.

— Венкин меня знает, а ваше дело маленькое — записку доставить и дурацких вопросов не задавать.

Лобов видел, что ему все еще не верят, и добавил:

— Троицкий ранен, потому и пришлось идти мне.

— Как ранен? Когда? — всполошился Гордеичев.

Казалось, известие о ранении Троицкого ничуть не задело Варнавина.

Устало опустившись на стул, Лобов рассказал, как чекистский отряд отбил станцию Путятино, о пулемете на колокольне, как тащил раненого Троицкого к Венкину.

— Вот сволочь! — внимательно выслушав его, воскликнул Гордеичев. — Сколько раз ему говорили — не лезь на рожон, охотники по большевичкам стрелять и без тебя найдутся. Хорошо хоть чекистам в лапы не угодил, тогда бы и нам крышка.

Варнавин опять промолчал.

— У Венкина срочное сообщение для Бусыгина, так что поторапливайтесь, — поднялся Лобов. — На словах передайте, Венкин требует личной встречи со штабс-капитаном, а не с какой-нибудь мелкой шушерой.

Гордеичев передал записку Варнавину. Тот прочитал ее, все так же недоверчиво посмотрел на Лобова, но ничего не сказал и засунул записку в нагрудный карман пиджака.

— Вы сейчас куда? — уже вежливо, даже с подобострастием спросил Лобова Гордеичев, видимо, приняв его за бывшего офицера.

— Я возвращаюсь в Данилов. Надо предупредить Венкина, что все в порядке. — Небрежно кивнув, начальник иногороднего отдела вышел из волисполкома.

Вроде бы все складывалось удачно, однако не давал покоя подозрительный взгляд Варнавина. Судя по тому, что записка осталась у него, он и пойдет в лес к Бусыгину. Если Варнавин не поверил Лобову, то обязательно сообщит о своих подозрениях штабс-капитану и встреча не состоится. А может, и сам не вернется. И сейчас, пока не выяснилось, как отнесется к записке Венкина Бусыгин, этому нельзя помешать.

К вечеру волисполком незаметно окружили чекисты. Как и предполагал начальник иногороднего отдела, в лес ушел Варнавин. Гордеичев только ненадолго сходил к себе домой и опять вернулся в волисполком. В корзине, небрежно прикрытой ситцевой тряпицей, принес бутыль самогонки, каравай хлеба и банки с какой-то закуской.

Видимо, такие встречи в волисполкоме происходили нередко, и Гордеичев ничего не боялся, чувствовал себя в селе полновластным хозяином.

Выходило, что Лобову поверили, иначе бы председатель волисполкома не готовился к встрече гостей.

Венкин явился в село в точно назначенный час, однако Варнавин вернулся из леса один — Бусыгин на встречу не решился, может, что-то заподозрил.

Начальнику иногороднего отдела ничего не оставалось, как немедленно, пока предатели не поняли, что попали в ловушку, арестовать их.

Сделали это вовремя — троица уже готовилась к бегству из села: когда чекисты ворвались в волисполком, на полу горела кипа каких-то бумаг, подожженных Гордеичевым, а Венкин и Варнавин стоя торопливо уничтожали содержимое корзины.

Допрос арестованных почти ничего не дал Лобову, чтобы выйти на банду Бусыгина, — Варнавин молчал, а Гордеичев и Венкин знали мало. Выяснилось только, как начальник уездной милиции стал предателем, — в один из приездов в Зарайцево он был схвачен бандитами и из страха за свою жизнь согласился работать на них. Ему же Бусыгин поручил расправиться с военным комиссаром Данилова, которого штабс-капитан безуспешно пытался склонить к измене...

Отвернувшись друг от друга, они стояли на старой вырубке, возле березовой разваленной поленницы. В стороне, у грузовика, — чекисты с винтовками наперевес.

Небо наливалось утренним светом, вяло мигали звезды, пискнула в кустах какая-то птица.

— «На основании военного положения, введенного на территории Даниловского уезда, приговаривается к расстрелу как сообщник бело-зеленых бандитов и предатель Гордеичев Иван Пименович, сорок пять лет...» — зачитал Никитин текст приговора.

Птица опять пискнула жалобно и просительно. Гордеичев вздохнул и не тронулся с места.

— Иди, иди! — прикладом винтовки подтолкнул его чекист в долгополой шинели.

Гордеичев широко перекрестился и неуверенно подошел к поленнице. По команде Никитина винтовки ударили одновременно, словно расколов утро. Звук залпа вспугнул птицу в кустах, она с шумом вспорхнула над вырубкой.

— Варнавин! — назвал следующего председатель уездной чека. — Семен Николаевич... Тридцать два года... Выходи!

В пиджаке, наброшенном на плечи, Варнавин небрежно подошел к поленнице, равнодушно посмотрел на мертвого Гордеичева, потом на небо над головой. И так застыл, пока винтовочный залп не уложил его рядом с Гордеичевым.

— Венкин Георгий Михайлович... Сорок лет... Выходи!

У грузовика началась возня, потом раздался хрип и вой, полный животного ужаса. Кто-то из чекистов закричал вслед убегающему по вырубке Венкину:

— Стой!

Петляя как заяц, Венкин бежал к черным кустам. Из-за грузовика появился Лобов с револьвером в руке. Хлестко стеганул выстрел, и Венкин рухнул на землю.

Спустя некоторое время послышался еще один выстрел, глухой и протяжный, — это вернулось эхо.

— Паршивец! — сказал Лобов с презрением, засовывая револьвер в кобуру. — По-человечески даже умереть не мог...

Позднее были арестованы Рыбникова и ее брат — начальник железнодорожной станции Ермилов. От него чекисты узнали, что бандиты действительно планировали захватить в Данилове эшелон с артиллерией. На этот раз план Бусыгина сорвался, но было ясно, что штабс-капитан от задуманного не отступится.

И последующие события, уже в губернском городе, подтвердили это.

План

Получив от Лагутина задание найти человека, который доставил динамит на «Фултон», и выяснить, все ли воспитатели отправились в рейс, Сергей Охапкин решил начать с воспитателей — он был уверен, что выполнить эту часть задания не составит труда.

Посещение губоно обнадежило его — здесь ему сразу сообщили, что шестого июля из назначенных в рейс воспитателей по каким-то причинам не явились двое — Грамзин и Федоров.

С Грамзиным дело объяснилось просто — в ночь перед отплытием он с приступом аппендицита угодил в больницу.

Убедившись в достоверности этих сведений, Охапкин отправился на квартиру Федорова, надеясь, что и с ним вопрос решится легко.

Федоров жил недалеко от центра, на Борисоглебской улице, в полуподвальной квартире. Вход в нее вел со двора, застроенного сараями, поэтому даже с точным адресом в руках, полученным в губоно, Сергей не сразу нашел нужную квартиру.

Дверь открыла пожилая седая женщина, на вопрос о Федорове обстоятельно рассказала Охапкину, что квартиранта дома нет и долго не будет — отправился на пароходе с детьми в хлебные губернии.

Сергей был вынужден показать удостоверение сотрудника губчека. Близоруко прищурясь, женщина посмотрела на него с тревогой.

— С Виктором Ивановичем что-то случилось?

— В назначенное время он не явился на «Фултон».

— Господи! Где же он?

— Скажите, шестого июля в каком часу он ушел из дому?

— Почему шестого? Он ушел пятого вечером. Мы с ним еще чаю попили на прощание. Больше Виктора Ивановича я не видела.

— «Фултон» отправился в рейс шестого июля. Почему Федоров ушел пятого?

— Он сказал, на пароходе перестраивают каюты и надо помочь, — все больше беспокоилась женщина.

В губоно Сергей уже узнал, что Федоров вместе с другими воспитателями принимал участие в переоборудовании парохода, но в ночь на шестое июля никакие работы там не велись, перед отплытием всех отпустили по домам.

— Он не сказал, кто именно просил его помочь?

— Нет, не говорил, я бы запомнила.

— Есть у него в городе друзья, к которым он мог бы зайти и по какой-то причине остаться там?

— Виктор Иванович — человек очень замкнутый, приятелей у него и раньше было немного, а после мятежа и вовсе не осталось — кто уехал из города, кто погиб.

— Ну, просто знакомые.

Женщина задумалась.

— Подождите-ка... Перед самым уходом он обмолвился, что вроде бы встретил на пароходе одного знакомого. Я поинтересовалась — кого же, но Виктор Иванович сказал, что полной уверенности у него нет, так что и говорить об этом не стоит.

— Во время мятежа Федоров был в городе?

— А как же! Натерпелись мы с ним страху: офицеры большевиков ищут, кругом пожары, обстрел, лавки закрыты. А потом и воды не стало, какие-то грязные баки по городу возили и выдавали по ведру. Офицеры под конец совсем озверели — пьяные ходили по квартирам, отнимали деньги, ценности, документы. Сначала нас бог миловал — видите, в каком подвале живем, не сразу найдешь. Но дня за три до освобождения города офицеры и к нам заявились. Виктору Ивановичу промолчать бы, а он их стыдить стал, что они звание русского офицера позорят. А чего с ними разговаривать, когда они больше, чем от вина, от крови пьяные. Как звери набросились на него, избили и с собой увели. Я уж думала, больше не свижусь с ним. Может, и расстреляли бы, окаянные, да не успели — в город красные вошли и спасли Виктора Ивановича. Когда вернулся, я его едва признала, живого места не было, все лицо в синяках, от слабости едва на ногах держался. Рассказывал, что сидел в подвале банка на Варваринской и там его какой-то белый офицер каждый день избивал. Пока сознание не потеряешь — не успокоится, вот какой изувер попался... Что же с Виктором Ивановичем сталось? Где он? Жив ли?..

Охапкин постарался успокоить взволнованную женщину, но про себя решил, что с Федоровым что-то случилось, иначе бы объявился. Взял у хозяйки его фотографию, в тот же день поднял сводки происшествий.

Бандитизм в городе не прекращался, сводки были пространными, однако среди убитых в ночь на шестое июля, по сведениям угрозыска и губчека, Федорова не было.

А на другой день возле Коровников к берегу прибило труп, квартирная хозяйка опознала в нем Федорова. Врач сделал заключение, что тело находилось в воде около трех суток, погиб Федоров в результате сильного удара в затылок.

Обо всем этом Охапкин доложил Лагутину, сказал, что вряд ли Федоров причастен к появлению на «Фултоне» динамита.

Председатель губчека согласился с ним:

— Вероятно, на пароходе оказался человек, с которым Федоров встречался во время мятежа. Может, тот самый офицер, который его избивал в подвале Государственного банка. Убили его, видимо, уже на «Фултоне». Но как им удалось заманить Федорова? — размышлял Лагутин. — Как ни ряди, а выяснить это можно только там, на пароходе.

Они помолчали.

— Ищи подводу, на которой вывезли динамит со склада. О Федорове сообщим Тихону позднее, может, что прояснится, — неуверенно сказал Лагутин.

Однако все усилия Охапкина разыскать подводу оказались безуспешными. Пропал, как в воду канул, и человек, предъявивший документы на имя Злотникова, по которым был получен динамит.

И тут, когда следствие вроде бы зашло в тупик, поздно вечером в губчека явился лавочник Мендель — отвислые щеки студенисто подергивались, нижняя челюсть безвольно отвисла, голос дрожал и прерывался от страха:

— Товарищ Лагутин! Чтобы выполнить свой долг перед советской властью, я рискую жизнью! — боязливо оглядываясь на плотно закрытую дверь, заявил лавочник. — Вы должны это учесть. Я требую, чтобы о моем сотрудничестве с вами вы немедленно сообщили товарищу Дзержинскому.

— Это еще зачем? — спросил Лагутин.

Вытянувшись к нему через стол, Мендель возбужденно прошептал, обдав Лагутина крепким чесночным запахом:

— Если вы сообщите в Москву, я буду спокоен за судьбу своих детей. Пусть хоть они будут вознаграждены за перенесенные мною муки.

Лагутин пристально, с некоторым удивлением посмотрел на лавочника:

— Я так понимаю, что теперь в прочности советской власти вы не сомневаетесь, если настаиваете, чтобы мы сообщили о вас Дзержинскому?

— Вот именно — не сомневаюсь, — угодливо кивнул Мендель.

— Любопытно, как вы пришли к такому выводу?

Мендель покрутил лобастой, вдавленной в плечи головой:

— Все очень просто, товарищ Лагутин, — моя профессия научила меня заглядывать вперед. Ваша победа неизбежна, а значит, скоро у меня не будет ни товаров, ни лавочки, ни вообще...

— Печально, не так ли? — вроде сочувственно спросил Лагутин, в прищуре глаз пряча усмешку.

— Куда уж хуже, — механически поддакнул Мендель и сразу спохватился: — Вы меня неправильно поняли, товарищ председатель губчека. Лавочку, конечно, жаль, но советскую власть я всей душой принимаю. — Для выразительности Мендель приложил к груди пухлую руку.

— Ближе к делу, — сухо сказал Лагутин.

Больше Мендель не стал изливать душу — понял: занятие опасное, можно и впросак попасть.

Еще раз пугливо оглянулся на дверь и достал из кармана светлого чесучового пиджака листок бумаги, протянул Лагутину.

— Сегодня получил вот это — и сразу к вам... Из стороннего наблюдателя происходящих событий я стал активным противником врагов советской власти...

Уже не слушая Менделя, председатель губчека пробежал глазами текст записки:

«Передайте в Москву, что, по нашим сведениям, “Фултон” проследовал мимо Костромы без остановки. Черный вне подозрений и успешно приступил к выполнению порученного задания.

Полковник Иванцов находится в нашем отряде. Связь с отрядами графа Мейера и князя Долгорукова налажена, приступаем к совместным действиям.

Для выполнения задуманной операции срочно нужны пулеметы, артиллерия. Все это можно получить только с Вашей помощью. Оставаться в городе Вам опасно, Вы нужны здесь. Так считает и полковник Иванцов. Организуйте захват артиллерийского эшелона и уходите в лес. О деталях операции сообщите через лавку. Благослови Вас Бог.

С неизменным уважением — штабс-капитан Бусыгин».

Итак, колчаковский полковник Иванцов, о котором Лагутину сообщили из ВЧК, остался в лесах под городом, а на «Фултоне» отправился человек под кличкой Черный.

Чекисты искали агента, проникшего на «Фултон», среди тех, кто появился в городе недавно, а он мог уже давно жить здесь и пользоваться полным доверием, недаром Бусыгин пишет, что Черный вне подозрений. Если так, то раскрыть его нелегко.

«Для выполнения задуманной операции срочно нужны пулеметы, артиллерия», — перечитал Лагутин фразу из письма Бусыгина.

Отряд штабс-капитана действует в Даниловском уезде. Через Данилов проходит железная дорога, связывающая Северный фронт с Москвой. Уже неоднократно банда Бусыгина пыталась прервать движение поездов между Москвой и Вологдой: разбирали железнодорожный путь, жгли и подрывали мосты.

Видимо, на этот раз Бусыгин решил взять Данилов, для того и потребовалась ему артиллерия. Но, судя по всему, это только первый этап широко задуманной операции. Колчаковский представитель полковник Иванцов налаживает связь с бандами Мейера и Долгорукова. Не иначе как планируется совместное наступление.

Перехваченная записка давала бесценные сведения о планах заговорщиков.

— Опишите человека, который принес записку, — попросил Лагутин притихшего Менделя.

Лавочник закрыл глаза, несколько секунд помолчал — и почти дословно назвал приметы Злотникова, который получил динамит, оказавшийся потом на «Фултоне»: широкоплечий, коренастый, лет сорока, в новенькой кожаной тужурке нараспашку.

— Такой, знаете, обычный, незапоминающийся, — добавил Мендель.

Лагутин вспомнил, что то же самое сказал о Злотникове начальник артиллерийского склада, и подумал, что отсутствие особых примет — тоже примета. Вероятно, у Менделя был именно Злотников. Спросил лавочника, что говорил связной.

— В лавке никого не было, видимо, он дожидался такой минуты. Назвал пароль, по которому я должен передать записку. — Мендель опять закрыл глаза, прогундосил скороговоркой, словно молитву: — «Меня просили узнать, не интересуетесь ли вы москательными товарами». Ответ: «Покорно благодарю, и своего хватает».

— Наверное, теперь вы должны подать какой-то знак, чтобы пришли за запиской?

— Совершенно верно. Я должен поставить на подоконник горшок с геранью. Но пока я этого не сделал, сразу к вам.

Еще раз внимательно перечитав записку, Лагутин вернул ее лавочнику:

— Ну что ж, можете ставить вашу герань — и ждите связного. Больше от вас ничего не требуется. За вами сегодня не следили?

Мендель сокрушенно признался Лагутину, пальцем постучав по виску:

— Это не выходит у меня из головы. Вроде бы я предпринял все предосторожности: в лавке оставил жену, ушел через черный ход, к вам добрался так, как учил ваш молодой сотрудник, — дворами.

— Вы действовали благоразумно.

— Товарищ Лагутин! Я рискую жизнью! Вы просто обязаны сообщить обо мне в ВЧК! — чуть ли не со слезой в голосе взмолился Мендель.

— В таком случае, я должен сообщить и то, как вы торговали награбленным, — жестко сказал Лагутин.

— Но ведь я же осознал! — жалостливо воскликнул лавочник.

— Можете идти, — заканчивая разговор, поднялся Лагутин. — А насчет Дзержинского, если уж вы так настаиваете, я, пожалуй, выполню вашу просьбу.

— Нет-нет, я не настаиваю! — вскочил Мендель со стула, выпятил вперед руки, словно защищаясь от удара. — Пусть все останется между нами. Товарищ Дзержинский может неправильно истолковать некоторые моменты.

— Я тоже так думаю, — усмехнулся Лагутин.

Записку Бусыгина из лавки Менделя забрали уже на следующий день. За ней явился оборванный беспризорник с плутоватыми глазами и окурком в зубах. Лавочник чуть было не вытолкал его в шею, и только после того, как мальчишка дважды повторил пароль, до Менделя дошло, что это связной.

Чекистам удалось проследить, как на Духовской улице беспризорник ловко опустил записку в карман шинели высокого, представительного военного. Как и догадывался Лагутин, адресатом оказался начальник артиллерийского управления штаба военного округа Ливанов.

Теперь предстояло еще внимательней следить за каждым шагом бывшего полковника.

Получив записку, Ливанов тут же позвонил в Москву, во Всероссийский штаб Красной армии, некоему Труфилову, ведавшему артиллерийскими поставками.

Результат этого разговора не замедлил сказаться — из Москвы пришла телеграмма: отправить в район действия Шестой армии Северного фронта очередной эшелон с артиллерийским вооружением. Сопровождать его предписывалось начальнику артиллерийского управления Ливанову.

В тот же день вечером, как пришла телеграмма, председатель губчека ознакомился с ответным письмом Ливанова:

«Пятнадцатого июля в пять часов утра со станции Всполье выйдет эшелон с оружием для Шестой армии Северного фронта. Я сопровождаю его. Нападение на эшелон вызовет отчаянное сопротивление охраны, парализовать ее действия я не смогу. В случае диверсии на железной дороге из города немедленно будет выслано подкрепление, и мы не сможем завладеть оружием в полной мере, тем более артиллерийскими орудиями. Поэтому для успешного проведения операции я предлагаю следующий план.

Отряд наших людей численностью пятнадцать—двадцать человек, желательно фронтовиков, ночью пробирается на станцию Всполье и проникает в товарный вагон, который будет стоять в тупике. Перед самым отходом эшелона я сообщаю начальнику охраны о приказе из штаба прицепить этот вагон, якобы с обмундированием, к составу. На ходу поезда нужно ликвидировать охрану и занять ее место у артиллерийских орудий и на вагонных площадках. На разъезде сорок второй километр мы останавливаем эшелон. Здесь должен быть сосредоточен весь ваш отряд, с подводами, чтобы как можно быстрее произвести разгрузку эшелона. Это очень важно. Если эшелон задержится на длительное время, будет поднята тревога. Поэтому после разгрузки эшелона необходимо отправить его дальше и миновать Данилов, откуда будет сообщено, что состав с оружием проследовал благополучно. Таким образом, мы сможем уйти на значительное расстояние при полном сохранении людей и оружия, которого хватит не на одну сотню бойцов, а главное — будем обеспечены артиллерией.

В ночь на пятнадцатое июля жду отряд, одетый в красноармейскую форму, на станции Всполье. Надеюсь, что отрядом будете командовать лично Вы, господин Бусыгин. Ваш фронтовой опыт и мужество обеспечат успех операции».

С планом Ливанова председатель губчека ознакомил начальника секретно-оперативного отдела Варкина и начальника иногороднего отдела. Усталое лицо Лобова оживилось — наконец-то появилась реальная надежда разгромить банду Бусыгина.

— Помните, Михаил Иванович, как мы взяли Сашку Ферта, пытавшегося освободить начальника перхуровской контрразведки Сурепова? Его манера грабить почтовые поезда очень похожа на план Ливанова, — сказал Лобов. — Выпускники Академии Генерального штаба начали брать на вооружение опыт бандитов.

— Нет, Андрей, чувствуется, что план составлен штабистом — все до мелочей предусмотрено. Если бы мы это письмо не перехватили, не видать бы Северному фронту целого эшелона оружия. Судя по всему, белозеленые хотят начать наступление, для того и артиллерия потребовалась. Но подвела господина Ливанова штабная привычка воевать на бумаге. Пусть действуют так, как задумали, не будем им мешать.

— А дальше? — спросил Варкин.

— А дальше я вот что предлагаю...

За письмом Ливанова в лавку Менделя опять явился широкоплечий мужчина в новенькой кожаной тужурке. Ему позволили беспрепятственно уйти из города.

Теперь оставалось ждать, когда в ловушку, расставленную Ливановым, попадут сами заговорщики.

Снова и снова мысли Лагутина возвращались к «Фултону». Что происходит там? Удастся ли Тихону Вагину разоблачить Черного до того, как тот успеет совершить преступление?

Страх

Все больше беспокоило, настораживало Тихона поведение Веньки Терентьева. Несколько раз пытался вызвать его на откровенность, расспрашивал о семье, о мятеже, но тот всякий раз замыкался, поглядывая на него волчонком.

Наблюдая за мальчишкой, окончательно убедился — Венька никому на «Фултоне» не верит.

Не знал Тихон, что его расспросы только возбуждают в мальчишке страх, а память опять возвращает к событию, которое Венька хотел и не мог забыть...

После мятежа, спасаясь от голода и болезней, жители бежали из города целыми семьями. На углу Даниловской и Срубной улиц, где выдавали пропуска на выезд, с утра толпились огромные очереди. А где толпа, там и слухи, один другого страшнее. То вдруг разнесется весть, будто все дороги пулеметными заслонами перегорожены и из города больше ни одного человека не выпустят, то еще новость — бело-зеленые взяли город в кольцо и вот-вот начнут по нему из пушек палить.

Слухам верили и не верили, а паника все росла, будоражила город.

Здесь же, в толпе, отъезжающие спекулировали продовольственными карточками. Венькин отец достал из-за божницы последние десять рублей, с рук купил карточки у мужика-беженца, а потом каялся — выбросил деньги псу под хвост. Проведали в продовольственном комитете о спекуляции карточками и в лавках стали еще и документы требовать, а спекулянтов, если попадались, тут же в трибунал тащили.

Хотел отец переехать с семьей в соседний уездный город, где Венькина тетка жила. Но мать после смерти Андрея так в себя и не пришла, болезнь к кровати намертво ее приковала.

Со страхом ожидал город приближения зимы, не все надеялись до весны дотянуть.

По семьям городских бедняков распределяли реквизированную у буржуев теплую одежду. Веньке досталось пальто с бархатным воротником, да такое солидное, что мальчишку в нем трудно было узнать — привыкли видеть в обносках, которые ему от старшего брата переходили.

С этим пальто у Веньки целая история вышла.

Чтобы хоть как-то прокормиться, отец послал его к тетке, которая на картофелетерочном работала. Сидел Венька в переполненном вагоне и всю дорогу мучился. Баба-мешочница сошла на первой станции, а под лавкой горбушка хлеба осталась — видимо, упала, когда баба мешок на плечо закидывала.

Голодный Венька не мог глаз оторвать от горбушки, но под лавку так и не полез — стыдно было унижаться как нищему.

Обратно от тетки Венька возвращался с полным ведром крахмала и бидончиком патоки, с виду на мед похожей. А тут заградительный отряд. Ну, и арестовали Веньку, одетого в буржуйское пальто, вместе с ведром и бидончиком. Только потом, когда Венька расплакался, разглядели, что под солидным пальто у «буржуя» штаны и рубашка все в заплатах.

Из того крахмала Терентьевы целую неделю блины пекли, с патокой кипяток пили.

А вот отцу, который наменял на старую одежду в Ростовском уезде мешок картошки, опять не повезло — тоже нарвался на заградительный отряд и, как ни доказывал, что он не спекулянт, что детям есть нечего, все равно без картошки остался.

А как с пустом возвращаться, когда в доме хоть шаром покати?

В той же деревне, где картошки наменял, отец за пиджак полмешка луку выпросил. Лесными дорогами, чтобы опять на заградительный отряд не нарваться, в город пробрался. Дело было ранней весной, без пиджака отец продрог, долго потом от кашля надрывался.

Как-то у Знаменских ворот Венька протолкался через толпу и увидел на ржавом листе кровельного железа несколько колобушек из ржаной муки. Мальчишка уже и вкус их забыл, ничего не соображая, схватил колобушку — и в рот. Да чуть зубы не поломал, сморщился от боли — колобушки из глины оказались, какой-то умелец вылепил и положил в центре города, чтобы над голодными людьми поиздеваться.

Венька не первым был, кто к этим колобушкам бросился. Кругом смех, а мальчишка от обиды и голода чуть не заревел.

Надеялись, лето придет — полегче будет. Но голод летом будто еще злее стал — в деревнях у кулаков все есть, а в городе та же барда и картофельные очистки.

Управляющий Цехонский после смерти Андрея их семью как бы под свое покровительство взял: приглашал для матери доктора, доставал талоны на обеды, которыми кормили в бывшем особняке Лопатина на Семеновской улице, — до мятежа здесь штаб Красной Гвардии размещался.

Но нужда от семьи все равно не отступала.

О том, что губоно набирает ребят в детскую колонию и отправляет их вниз по Волге, Венька услышал от Цехонского. Сам сходил в губоно на Вознесенской, пробился к какому-то начальнику, рассказал, как их семье трудно живется.

Начальник выслушал его вроде бы с сочувствием; поблескивая стеклышками пенсне, все головой кивал, а потом вдруг заявил, что социальное положение Венькиного отца весьма неопределенное — сторож при банке. А что касается лично Веньки, то его и вовсе нельзя устроить в детскую колонию, поскольку пароход не резиновый и ребят старше двенадцати лет решено не брать.

Конечно, можно бы обратиться за помощью к Цехонскому — за то, что он от перхуровцев государственные деньги спас, большевики его просьбу уважили бы. Но Венька после неприятного разговора в губоно на весь свет обиделся — вот уж никогда не думал, что у его отца социальное положение неопределенное. Куда определенней, если руки в мозолях и дома есть нечего?

Венька решил действовать иначе — вместе с Игнашкой проникнуть на пароход тайком, а отцу сказать, будто их, как сильно нуждающихся, тоже в списки включили.

Отец проверять не стал — и без того заботы одолели и нужда допекла. Венька уже самостоятельный, сам в губоно сходил и обо всем договорился, так что не пропадут. И мать порадовалась за мальчишек, что их бесплатно кормить будут.

А Веньке было грустно до слез. Целыми днями не отходил от матери, как чувствовал, чго больше они не увидятся.

Перед отъездом колонии в губоно постоянно толкались родители, воспитатели. От них Венька узнавал, как идет подготовка к рейсу, здесь же услышал о прибытии «Фултона».

Теперь мальчишки целыми днями крутились на пристани возле «Фултона», видели, как перестраивали каюты, загружали на пароход топливо и продовольствие. Знали в лицо начальника колонии Сачкова, завхоза Шлыкова, агента губпленбежа Вагина.

Об отплытии «Фултона» шестого июля Венька услышал от вахтенного матроса, с которым успел познакомиться.

Из дома ребята ушли пятого июля вечером — якобы помочь воспитателям в уборке кают. Напоследок Венька уговорил отца не провожать их утром — не маленькие, да и у него работы много. Отец спорить не стал, и правда: долгие проводы — лишние слезы.

Уже в сумерках ребята пробрались на пристань, залегли в канаве напротив «Фултона». На вахте у трапа стоял тот самый матрос — Венькин знакомый. Мальчишка обрадовался — матрос был шебутной, нетерпеливый, наверняка хоть ненадолго отойдет от трапа, не устоит на месте.

Так и случилось. Только матрос ушел с палубы, мальчишки — бегом на «Фултон». Люк в кормовой трюм Венька еще раньше заметил. Там и спрятались, в темноте пробравшись в самый угол, где лежали сложенные в бухты пеньковые канаты.

Свернувшись калачиком, Игнашка скоро заснул, а Веньке не спалось. Вспомнил, что, пока прятались в канаве, Игнашка выпил всю воду из бутылки, которую они из дома прихватили. Решил наполнить ее заново — неизвестно, сколько времени им придется просидеть в трюме.

Но лучше бы в ту ночь не выбираться Веньке из трюма, не видеть то, что случилось на палубе...

Поднявшись по отвесному трапу, Венька тихонько приоткрыл тяжелую крышку металлического люка, прислушался. Было тихо, только поскрипывали на кнехтах швартовые концы, удерживающие «Фултон» у пристани, на берегу раскачивался фонарь на столбе, где-то за Волгой перелаивались собаки.

Ничто не насторожило мальчишку. Казалось, все на пароходе спят, даже вахтенный.

Венька осторожно выбрался на палубу, направился к правому шкафуту, где белел бачок с водой.

Оставалось сделать несколько шагов, как вдруг услышал мужские голоса, замер на месте. Один голос был вкрадчивый и приглушенный, другой звучал резко, отрывисто.

Венька уже хотел повернуть назад, но второй голос показался ему знакомым. На цыпочках подошел еще ближе, чуть выглянул из-за надстройки.

На шкафуте, у самого борта, стоял учитель Федоров, у которого Венька учился до мятежа в трудовой школе на набережной. Перед ним, спиной к мальчишке, вырисовывалась фигура коренастого мужчины в темном костюме.

Последний раз Венька видел Федорова год назад, когда красноармейцы обнаружили в подвале банка несколько оставшихся в живых заключенных. Среди них был и Федоров. Еще тогда Венька хотел поговорить с ним и узнать, кто допрашивал их. Но у Федорова был такой истерзанный, страшный вид, что мальчишка даже подумал: не жилец учитель на этом свете.

Значит, все-таки выжил Федоров. Может, знает он, кто убил брата Андрея?

Ребята в школе любили Федорова — никогда не накричит, самым непонятливым по нескольку раз объяснял одно и то же. Но сейчас в голосе учителя была ненависть, Венька разобрал только последние слова:

— Больше, негодяй, нам с тобой не о чем говорить! В другом месте встретимся...

Федоров круто повернулся, намереваясь уйти. И тут Венька с ужасом увидел, как коренастый взмахнул рукой и обрушил на голову учителя что-то длинное, холодно блеснувшее в жидком свете фонаря.

Учитель без звука грудью упал на бортовое ограждение. Все так же не поворачиваясь к Веньке лицом, убийца перекинул тело Федорова за борт.

Раздался глухой всплеск, потом еще один, короткий, — это коренастый выбросил в воду обрубок металлической трубы. Не оглядываясь, прошел по шкафуту вперед и скрылся в темноте.

Ни кричать, ни бежать прочь с парохода Венька не мог — ужас словно парализовал его. Минуту он стоял не шелохнувшись, не в силах стронуться с места. Вахтенного по-прежнему не было у трапа, и никто, кроме Веньки, не знал, что случилось на «Фултоне».

В трюм мальчишка спустился, так и не набрав воды. Всю ночь его била нервная дрожь, а перед глазами опять и опять мелькал в темноте обрубок металлической трубы, слышался глухой всплеск сброшенного в воду мертвого тела.

Несколько раз Венька ловил себя на том, что почему-то ему вспоминается человек в парусиновом дождевике. Но не верилось, что убийца Андрея мог оказаться здесь, на «Фултоне».

Твердо решил сбежать с парохода, как только рассветет. Возвращаться домой ночью было страшно — так бы и мерещился за каждым углом коренастый. Но утром на палубе затопали ноги, раздались голоса, запыхтела паровая машина, и мальчишки остались в трюме, пока их не увидел здесь боцман.

О случившемся ночью Венька не рассказал брату — глупый, еще проговорится кому-нибудь, тогда убийца Федорова и с ними разделается.

Венька даже обрадовался, когда их хотели высадить в Костроме, но из-за Игнашки решил остаться, была не была. В конце концов убийца даже не догадывается, что Венька знает, как погиб Федоров. Если, конечно, держать язык за зубами.

Испугало Веньку, как настойчиво расспрашивал его агент губпленбежа Вагин. На убийцу он вроде бы не похож, но, кто знает, может, это его сообщник? Показался подозрительным и Никитин, так охотно вызвавшийся взять их в свой отряд. Мальчишке то казалось, что убийцы вовсе нет на «Фултоне», то он чудился ему почти в каждом воспитателе и матросе.

Команда

Несмотря на необычность рейса и царившую кругом разруху, капитан Лаврентьев строго соблюдал правила судоходства — четко сменялись вахты, вовремя раздавались отвальные и приветственные гудки.

Пароходы общества «Самолет», которому до революции принадлежал «Фултон», ходили от Рыбинска до Астрахани и даже делали рейсы по неспокойному Каспийскому морю. Все дебаркадеры общества — выкрашены в один розовый цвет, по гудкам пароходов жители поволжских городов проверяли часы и безошибочно узнавали, какой пароход подошел к берегу: «Фельдмаршал Суворов», «Двенадцатый год», «Баян», «Курьер», «Царевна Мария». У каждого парохода особый гудок, со своей интонацией — капризной, повелительной, задумчивой.

Гудок «Фултона» соответствовал возрасту парохода — был он по-старчески хриплый и усталый, звучал печально, словно пароход прощался с городами, где после этого рейса ему уже не бывать.

Раздался первый отвальный гудок — один длинный и один короткий. До отхода осталось полчаса. Через пятнадцать минут — один длинный и два коротких. Наконец — один длинный и три коротких, капитан Лаврентьев скомандовал с ходового мостика:

— Отдать носовые!

— Есть отдать носовые! — донеслось снизу.

«Фултон» качнулся и, подхваченный течением, начал отваливать от дебаркадера.

Капитан опять поднес к губам медный, до блеска начищенный рупор:

— Отдать кормовые!

— Есть отдать кормовые! — откликнулись ему.

Матросы выбрали бухнувший в воду кормовой швартовый — последнюю связь с берегом.

— Вперед до полного! — приказал Лаврентьев в машинное отделение, закрыл переговорную трубу деревянной пробкой.

Сделав оборот, «Фултон» вышел на стрежень Волги. Позади осталась Кинешма.

Ветра нет, и дым из трубы почти вертикально врезается в синее небо. В брызгах из-под гребных колес засияли радуги, в надраенных медяшках заиграли солнечные лучи.

Желая сделать Лаврентьеву приятное, Тихон сказал капитану:

— Даже не верится, что это последний рейс «Фултона», — везде чистота, порядок.

Лаврентьев не поддался похвале, проворчал:

— Да-а, после революции по всей стране такой развал, что даже страшно становится, куда Россия идет. А мы службу по старинке несем, как положено. Правда, и у нас не обошлось без глупостей. Как-то матросы на сходе постановили: чтобы облегчить работу, закрасить все медяшки краской. Старпомом у меня был тогда Павел Павлович Шалаев. Дворянин, из бывших офицеров, но команда к нему с уважением относилась — свое дело знал и дворянством не кичился, а вроде как, наоборот, тяготился им. Пытались мы с Шалаевым переубедить матросов — куда там, так и закрасили. Весь пароход потускнел. Раньше поручни и переговорные трубы на солнце горели, а тут стало тошно смотреть. И не только нам с Шалаевым — самим матросам тошно. Короче говоря, снова собрали сход и отменили дурацкое постановление, целую неделю битым кирпичом все медяшки заново драили, пока они опять не засияли.

— Значит, старпом Козырнов у вас недавно? — заинтересовался Тихон.

— Взял его в Нижнем, когда за ребятами отправились. Мне его в пароходстве порекомендовали, до этого он в Добровольческом флоте служил. Мужик толковый, не обижаюсь.

— А где же Шалаев?

— В прошлом году погиб, когда у вас в городе мятеж начался. Хороший был человек, порядочный.

— «Фултон» был у нас во время мятежа? — удивился Тихон. — Впервые слышу, расскажите.

— А чего рассказывать? — неожиданно разозлился капитан. — Человек погиб, а мы успели смотаться, потому и уцелели. Вот и весь сказ...

Не желая продолжать разговор, Лаврентьев ушел в ходовую рубку, будто испугался новых вопросов чекиста.

Тихон недоуменно посмотрел ему вслед и впервые подумал, что Черный вполне мог оказаться членом команды. Хоть и мала вероятность, но и ее нельзя отбрасывать, слишком дорогой ценой пришлось бы заплатить за ошибку.

Выходит, старпом Козырнов появился на «Фултоне» сразу же, как только стало известно, какой рейс предстоит пароходу. Странно вел себя и сам Лаврентьев — почему-то не пожелал рассказать, как погиб Шалаев.

В чем же дело?

Тихон решил приглядеться к Козырнову, выяснить, при каких обстоятельствах погиб бывший старпом.

По вечерам на кормовой палубе собирались свободные от вахты матросы, воспитатели, колонисты из тех, кто постарше и полюбопытней. С интересом слушали бесконечные речные истории, в которых правда сочеталась с вымыслом, веселое с грустным и трагическим. Неистощимы были на такие разговоры кочегар Тюрин и боцман Максимыч.

Тихон вырос на Волге, но так получилось, что знал о жизни речников мало. Беседы на юте восполняли этот пробел — старым речникам было что вспомнить.

Низкорослый, с длинными мускулистыми руками и черный, будто головешка, Тюрин чаще рассказывал, как тяжко служилось до революции матросам и кочегарам. Боцман Максимыч больше любил вспоминать, как в старое время «дурили» на Волге богатые пароходчики и купцы.

Рассказывали Тюрин и Максимыч о многом, но о гибели Шалаева речь как-то не заходила, а спросить прямо Тихон не решался — мало ли почему не хотел говорить об этом капитан.

Но в один из вечеров имя Шалаева наконец было произнесено.

Разговор начал боцман Максимыч, и опять о том же:

— Кто деньги и власть имел, тот и дурил, как хотелось. Водяной барин, к примеру, сядет, — так мы чиновников судовой инспекции называли, — загуляет с купцами, прикажет остановиться где ему вздумается и на целый день закатывает на берегу попойку, а пассажиры ждут. Бывало, какой-нибудь нетерпеливый пассажир возмущаться начнет — высадят на берег и добирайся дальше, как хочешь. Слышал, одного такого и вовсе на острове высадили, целых два дня там голосил, пока его бакенщики не сняли. Помню, к нам в Казани сел наш управляющий — барон Бухгольц, а с ним фабриканты Дунаев и Вахромеев. Все трое навеселе, вызвали нашего капитана и приказывают доставить их в Нижний ровно за двадцать три часа. Лаврентьев им про расписание, а барон уперся как бык: двадцать три часа — и ни минуты больше. Тогда Лаврентьев заявил: «Выполню ваш приказ, если возьмете на себя всю ответственность». Барон от возмущения, что ему условия ставят, глаза выпучил, рычит: «Все жалобы направляйте в мою канцелярию, я займусь ими лично!» Делать нечего, с господами спорить — все равно что против ветра плевать. Капитан приказал отчаливать. А тут еще, как на грех, сразу за нами от пристани отвалил пароход «Велизарий» из пароходства «Кавказ и Меркурий», с которым мы конкурировали. Ну, и началась гонка — до сих пор вспомнить страшно. Кочегары из сил выбиваются, а барон вошел в азарт, знай кричит капитану: «Наддай! Еще наддай!» Возле Шеланговского переката навстречу попалось несколько плотов, оттуда запросили уменьшить ход. Лаврентьев взялся было за ручки машинного телеграфа, но Бухгольц заорал на него благим матом — и капитану пришлось отступить, обороты не сбавил, но отклонился от плотов к берегу. А «Велизарий» по прямой пошел, начал нас догонять, так барон нашего капитана едва с мостика не прогнал. Смотрим, плоты, как щепки, от берега к берегу швыряет, трое плотовщиков уже в воде барахтаются, а барону хоть бы что, лишь бы «Велизарий» не обогнал. Тут пассажиры начали биться об заклад, кто кого перегонит. Я сам не удержался, поставил красненькую на «Велизария» — уж больно крепко он наседал, из трубы вместе с дымом искры и пламя вылетали, значит, с добавителем пошел. Ну, и мы прибавочку сделали, машину до двухсот оборотов довели. Корпус дрожит, как в лихорадке, того гляди, на куски развалится, неба от дыма не видать, на перекатах рулевые вдвоем со штурвалом едва справляются. В запасе всего десяток оборотов остался, на самом пределе идем, а «Велизарий» все ближе, уже видно, как капитан на мостике то и дело к переговорной трубе наклоняется, в машинное отделение команды отдает. Вдруг слышим страшный взрыв — на «Велизарии» котлы взорвались! Ходовой мостик взлетел на воздух вместе с капитаном, над пароходом пламя столбом, во все стороны обломки полетели, пассажиры в воду прыгают. Лаврентьев скомандовал застопорить ход, но Бухгольц оттолкнул его от телеграфа и приказал в машинное отделение держать «полный». Сошел с ходового мостика, когда горящий «Велизарий» из глаз скрылся. Зато до Нижнего дошли ровно за двадцать три часа, тютелька в тютельку. Так моя десятка, которую я на «Велизария» поставил, и аукнулась. А Вахромеев глазом не моргнул, тут же на палубе выложил Дунаеву проигранную тыщу. Что ему тыща, когда миллионами ворочал. Рисковый мужик. Пока от Астрахани плыли, чего только не выкомаривал. В Нижнем целиком цыганский хор откупил...

Боцман восхищенно рассказывал, как гулял Вархомеев, а Тихону вспомнились листовки «К гражданам России», напечатанные этим «рисковым мужиком» и во время мятежа расклеенные по всему городу:

«Православные! Бейте комиссаров, уничтожайте совдепы! Долой советскую власть! Сколько бы ни стоило это — заплачу за все! Отдам все свои средства, лишь бы искоренить большевиков!»

— А помнишь, Максимыч, как племянник Бухгольца пытался «Фултон» захватить? — продолжал разговор кочегар Тюрин.

— Такое вспоминать — только душу бередить, — сразу нахмурился боцман.

Но остальных эта история заинтересовала.

— В прошлом году зима застала нас в Куксовском затоне, — начал Тюрин. — Кое-как до весны дотянули — вдруг рядом банда объявилась и все возле затона кружит. На берегу из бревен и бочек мы тогда завал соорудили, охрану выставили. Хотели бандиты «Фултон» с налета взять, но мы были настороже. Тогда под видом нищего они конторщика Кишкина подослали, который до революции в нашем пароходстве работал. Кто-то его опознал; когда обыскали, за подкладкой зипуна нашли письмо: так, мол, и так, за тобой — долг, расписки у меня, делай, как тебе прикажут, иначе несдобровать. Оказалось, письмо писал Зарычев — племянник Бухгольца. А вот кому письмо — Кишкин не сказал. Ночью ему удалось бежать, — может, кто помог. Утром банда опять нагрянула, но из уезда подоспел отряд красноармейцев, и Зарычев убрался восвояси. А вскоре и навигация началась, с первой подвижкой льда мы ушли в Нижний.

— Узнали, кому писал Зарычев? Какими расписками пугал? — спросил завхоз Шлыков.

— До сих пор неизвестно, темная история, — махнул рукой Тюрин. — Тут другое выяснилось — Зарычев служил вместе с нашим старпомом Шалаевым, в июле прошлого года на «Фултоне» к вам в город добирался. Может, старпому и писал, не зная, что тот погиб.

— А как погиб Шалаев? — поспешно задал вопрос Тихон.

Ответить кочегар не успел — боцман бросил на него сердитый, предостерегающий взгляд и сказал, поднявшись:

— Чего о покойниках говорить? А вообще-то Шалаев был мужик что надо, свойский. И погиб, чтобы «Фултон» спасти. Так что ты, Тюрин, лишнее не болтай. Ну, пора на боковую, поздно уже.

Так Тихон и не узнал в этот вечер, как погиб Шалаев. Было ясно, что боцман тоже не хочет вспоминать об этом и Тюрина заставил замолчать.

Тогда Тихон решил поговорить с кочегаром наедине, но словоохотливый Тюрин на этот раз повел себя сдержанно:

— Я ничего не видел, в кочегарке был. Спроси штурвального Васютина — все у него на глазах случилось.

Тихон обратился к Васютину — длинному рыжеватому парню с облупившимся от загара носом.

— А чего рассказывать? — хмыкнул тот. — Стрельнули с берега — он и упал. Глупая смерть. Одно хорошо — долго не мучился, только несколько слов и успел сказать капитану.

— Они были друзьями?

— Ха, друзьями! — осклабился Васютин. — Да капитан Шалаева терпеть не мог.

— За что? — удивился Тихон, вспомнив, как тепло отзывался о бывшем старпоме Лаврентьев. Если верить Васютину, то капитан обманывал Тихона.

— А ты об этом у Лаврентьева сам спроси, — ехидно посоветовал Васютин. — Заодно поинтересуйся, что ему Шалаев перед смертью сказал. Жаль, я не расслышал.

— А как относился к Шалаеву боцман?

— Ну, наш Максимыч со всеми умеет ладить...

Так ничего и не выяснил Тихон.

Иногда по вечерам на юте появлялся старпом Козырнов. Коренастый, с тусклым, сонным лицом, он мало походил на других речников, больше на служащего из конторы. Однако Тихон заметил, что команда «Фултона» слушается его беспрекословно, хотя Козырнов никогда не повышал голоса, ко всем относился подчеркнуто вежливо. Разговоры при нем обрывали, видимо, его побаивались, но вот почему — этого Тихон не мог объяснить.

Когда миновали Городец, Сачков получил от Черного вторую записку.

«Под любым предлогом устройте длительную остановку в Нижнем — на день, на два. Кто такой Вагин — по-прежнему неясно. Постарайтесь, чтобы в Нижнем он задержался на “Фултоне”».

Пока чекист читал и перечитывал записку, Сачков равнодушно смотрел в открытый иллюминатор.

— Что будем делать на этот раз? — первым нарушил молчание учитель. — Черный не поверил, что вы агент губпленбежа. Собственно, на это нельзя было и рассчитывать — я не единственный на «Фултоне», кто знает вас как чекиста.

Тихон опять уловил в голосе Сачкова иронию.

— Ничего не будем делать. Пусть все идет своим ходом, — сказал он, не глядя на Сачкова, чтобы не видеть на его лице снисходительной усмешки.

Оставаясь в тени, Черный по-прежнему был хозяином положения. Это выводило Тихона из себя.

Перед отплытием «Фултона» Лагутин обещал сделать все возможное, чтобы помочь Тихону разоблачить колчаковского агента. Но до сих пор никаких сведений из губчека нет. Что происходит в городе? Арестован ли полковник Ливанов, который наверняка знает, кто такой Черный?..

Часть вторая

Ливанов

Бывший выпускник Академии Генерального штаба полковник Ливанов, с осени восемнадцатого года — начальник артиллерийского управления штаба военного округа, считал себя везучим человеком. Уже не раз после революции казалось ему, что пришел смертный час, но буквально в последнее мгновение, на самом краю пропасти, судьба спасала его.

Полковником Ливанов стал рано, в тридцать два года, и в этом большую услугу ему оказала война с Германией. Для многих она обернулась смертью, ранениями, потерей близких и крушением честолюбивых планов. Ливанову она дала все: высокое звание, почетное положение в свете и даже богатую жену — вдову убитого на полях Галиции генерала.

И все это Ливанов получил, ни разу не побывав на фронте, — всю войну он просидел в уютном кабинете Генерального штаба, за письменным столом, заваленным оперативными картами.

А тут революция, превратившая его полковничьи погоны, которыми он так гордился, в никчемные и даже опасные безделушки, — при виде сытых, холеных золотопогонников у солдат-фронтовиков руки так и тянулись к винтовке.

Кто знает, как бы сложилась судьба Ливанова дальше, если бы во время Октябрьской революции он оказался не в Москве, а где-нибудь на юге, откуда на молодую Советскую республику двинулись отряды офицеров-добровольцев. Многие из них, даже полковники, шли на окопы и цепи красных в качестве рядовых и гибли тысячами.

Возможно, такая судьба ожидала и Ливанова, но новой власти потребовались военспецы, и он опять оказался на тыловой работе — в Кусковском военном училище под Москвой.

Бывшие офицеры, не смирившиеся с потерей почета и достатка, бежали к Краснову, Деникину и Колчаку, а Ливанов, наслушавшись немало историй, как красные расстреливали таких беглецов прямо возле вагонов, остался. Остался и терпеливо ждал своего часа.

И этот час настал, когда полковник Перхуров, с которым они когда-то учились в Академии, предложил ему возглавить артиллерийский отдел штаба «Союза защиты родины и свободы».

Дело было поставлено солидно: деньги — из английских и французских банков, руководитель организации — бывший социалист и член Временного правительства Савинков, начальник штаба — непоколебимый монархист Перхуров, основной состав — офицерский, железная дисциплина и строжайшая конспирация.

Ливанов согласился с предложением Перхурова не колеблясь, однако и здесь природная осторожность не изменила ему. Когда день и место выступления были определены, он не помчался сломя голову, а, используя старые связи, добился, чтобы его официально командировали в этот губернский город. Оказавшись здесь, действовал под вымышленной фамилией Зыков.

Поездом, в котором под видом беженцев собралось несколько десятков офицеров-артиллеристов, Ливанов выехал в уездный город, где после расформирования Двенадцатой армии хранилось огромное количество артиллерийских орудий и снарядов. Отряду Ливанова предстояло овладеть всей этой артиллерией, но красные разгадали их хитрость, и эшелон с «беженцами» встретили на станции чекисты и красноармейцы.

До сих пор помнил полковник язвительный голос, четко услышанный им в щелястом вагоне-товарняке:

— Господа офицеры! Выходи по одному. Оружие бросай на землю. В случае неповиновения превратим вагон в решето...

На всю жизнь запомнил Ливанов, какими глазами со всех сторон уставились на него — руководителя отряда — оказавшиеся в западне офицеры, еще минуту назад предвкушавшие, как взятая ими артиллерия начнет колошматить большевиков.

С одним из офицеров, контуженным на германской, началась истерика — он бросился на грязный пол вагона и бился головой до тех пор, пока не потерял сознание.

Так получилось, что именно он, Ливанов, был виноват в случившемся. Может, кто-то из вспыльчивых офицеров прямо здесь же, в вагоне, устроил бы полковнику самосуд. Другой человек на месте Ливанова, может, сам бы пустил себе пулю в лоб.

Полковник поступил иначе — он первым выкинул свой револьвер и выпрыгнул из вагона. Однако, увидев, с какой жестокой решимостью смотрят на него красные, пожалел, что не застрелился сам: он понял — эти не помилуют.

И тут страх за собственную жизнь помог штабному полковнику сделать то, что не удалось бы и фронтовику, более решительному и находчивому. Растолкав красноармейцев, которых обманул растерянный вид Ливанова, он бросился наперерез проходящему мимо поезду, пробежал перед самым паровозом, обдавшим его горячим, спрессованным воздухом, и каким-то чудом вскочил на подножку вагона.

Слышал, как под вагоном звенькали и со свистом отскакивали в сторону пули, предназначенные для него, и не мог удержать слез радости, грязными руками размазывая их по лицу.

Было ясно, что если мятеж не удался в уездном городе, то ничего путного не выйдет и в губернском центре — план заговора предусматривал одновременный захват этих городов.

Ливанов прекрасно понимал это, но представление об офицерской чести еще не выветрилось из его души — с большим трудом он пробирается в осажденный губернский центр, является к другу и однокашнику Перхурову.

Тот был немало удивлен и растроган верностью Ливанова их общему делу — сам Перхуров в это время уже начинал подумывать о бегстве из обреченного города.

В благодарность за проявленное мужество руководитель мятежа назначает полковника-артиллериста на более безопасную должность — комендантом переправы через Волгу. Неподалеку, растянутая на тросах, стояла баржа смерти, с которой доносились крики и стоны голодных, израненных заключенных. По ночам это действовало на нервы, и тогда полковник Ливанов сам подходил к укрепленному на дебаркадере пулемету и делал в сторону баржи несколько очередей. Иногда крики стихали, порой долетали новые стоны.

Вскоре Заволжье оказалось у красных, и комендант переправы Зыков — под этой фамилией знали полковника в городе — оказался не у дел. Казалось бы, самое время — взять винтовку в руки и отправиться на передовую, наконец-то услышать, как свистят пули над собственной головой.

Но судьба и на этот раз милует Ливанова.

С награбленными миллионами в саквояже Перхуров бежит из города, якобы с целью собрать подкрепление. В последний момент, уже перед самым отплытием парохода, он вспоминает однокашника и поручает начальнику контрразведки Сурепову каким-то образом спасти его.

Конечно, можно бы взять Ливанова с собой, но Перхуров боялся, что тот неправильно истолкует его бегство и потребует возвращения в окруженный красными город.

На этот счет Перхуров глубоко ошибался — теперь Ливанов думал об одном, как вырваться из этого ада, и проклинал себя, что так неразумно сунулся в него.

Выполняя приказ Перхурова, начальник контрразведки Сурепов предложил Ливанову арестовать его, будто бы за несогласие сотрудничать с мятежниками.

Конечно, лучше бы бежать из города вместе с Перхуровым, но что делать, если не взяли? Нельзя упускать и этот шанс, иначе будет поздно. Кроме того, осторожный Ливанов понимал, что проскочить под мостом через Волгу, занятым красными, — явный риск.

Самые опасные дни, когда город сотрясали артиллерийские взрывы и целые кварталы пожирал огонь, Ливанов просидел в глубоком подвале здания на Семеновской улице, где раньше размещался штаб Красной Гвардии.

Вместе с Ливановым сидели настоящие заключенные, ослабевшие от голода и издевательств. Им полковник демонстрировал стойкое мужество и ненависть к перхуровцам.

С этой непростой ролью он справился отлично: ухаживал за больными и ранеными, проклинал мятежников, поддерживал ослабевших духом. А главное — старался войти в доверие к тем заключенным, кто после освобождения города мог замолвить за него веское, авторитетное слово.

Когда в городе стали создавать штаб военного округа, Ливанова, как проверенного сторонника советской власти и опытного военспеца, назначили на высокую и ответственную должность начальника артиллерийского управления.

А по ночам Ливанову опять и опять чудились стоны и крики с баржи смерти, во сне он припадал к пулемету и в бессильной ненависти скрипел зубами — пулеметная лента была пуста, без единого патрона.

Ливанов просыпался в холодном поту и с тяжелой, свинцовой головой шел в штаб, чтобы верой и правдой служить тем самым большевикам, которых даже во сне, не только наяву, мечтал вешать и расстреливать.

Так не могло продолжаться долго, переполнявшей Ливанова ненависти нужен был какой-то выход, иначе он мог сорваться и выдать себя.

По делам службы, которую полковник исполнял с отвращением, но усердно, его послали в Москву, в Главный штаб Красной армии. И здесь, в артиллерийском управлении штаба, он встретил еще одного старого знакомого — Труфилова, ведавшего артиллерийскими поставками.

Вместе они начинали службу, когда-то между ними были доверительные отношения, но сейчас оба чувствовали себя неловко: в качестве военспецов, сотрудничающих с большевиками, они встретились впервые, и оба не знали, как к этой службе относится другой — или это вынужденная маскировка, или в корне изменились убеждения.

Однако на следующий день, когда Ливанов опять появился в штабе, Труфилова было не узнать — прежней скованности как не бывало, а оставшись с Ливановым наедине, он передал ему привет от генерала Невицкого.

Ливанов понял, что Труфилов не терял времени зря и успел навести о нем справки — именно Невицкий организовал ему командировку в город на Волге накануне мятежа и сам состоял в «Союзе защиты родины и свободы».

В этот же день вечером они встретились на квартире Невицкого. Здесь Ливанов узнал о широкой сети колчаковской агентуры в Москве, которую возглавлял бывший генерал.

Получив предложение сотрудничать, Ливанов не раздумывая принял его и нетерпеливо ждал, какую роль в будущих событиях отведут ему. Лишь иногда у полковника мелькала тревожная мысль, что все происходящее здесь он уже пережил, когда вступал в «Союз защиты родины и свободы». Как бы история не повторилась заново.

Ливанов успокаивал себя тем, что на этот раз все будет иначе, не может быть, чтобы большевики остались в России навечно, — по его мнению, это противоречило всем историческим законам и просто здравому смыслу.

Втайне Ливанов надеялся, что генерал Невицкий, работающий в Главном штабе Красной армии, найдет возможным перевести его в Москву и здесь должным образом использовать его опыт.

Однако Невицкий сразу же разочаровал полковника:

— Мы с вами, Алексей Павлович, оба состояли в «Союзе защиты родины и свободы», выступление которого в июле прошлого года закончилось так неудачно. Но мы должны учитывать не только ошибки, допущенные господином Савинковым, но и то положительное, что было в плане восстания. В частности, выступление на Волге весьма удачно было приурочено к левоэсеровскому мятежу в Москве — силы большевиков были раздроблены, и только благодаря этому полковнику Перхурову удалось продержаться целых шестнадцать дней...

(Ливанов хотел напомнить генералу, что Перхуров убежал из города раньше, чем его взяли красные, но деликатно промолчал.)

— Значение вашего города и сейчас, в новой военной и политической обстановке, остается не малым, — с пафосом продолжил Невицкий. — Поэтому так важны те сведения, которые вы будете передавать в нашу контрразведку из штаба военного округа. Это будет большой вклад в дело освобождения несчастной России.

Ливанову ничего не оставалось, как дать свое согласие, — в конце концов безразлично, где бороться с большевиками, лишь бы скорее покончить с ними.

Было решено, что связь с Ливановым генерал Невицкий будет поддерживать через Труфилова, ведавшего в штабе Красной армии артиллерийскими поставками, — его встречи и контакты с начальником артиллерийского управления военного округа не должны были вызвать подозрений.

В городе все о полковнике знал только один человек — Черный, но ему Ливанов верил, пожалуй, больше, чем самому себе: поражения и неудачи только озлобляли Черного и заставляли действовать еще энергичней и изворотливей.

Арест военспецов из штаба округа потряс Ливанова. Он уже подумывал бежать в Архангельск к англичанам, но предпринятые им меры безопасности полностью оправдали себя — полковнику по-прежнему верили в штабе.

На время Ливанов притих и молил Бога, чтобы о нем забыли в Москве.

Но о нем вспомнили — с паролем от Невицкого в город явился полковник Иванцов из колчаковской контрразведки. Ливанов познакомился с ним во время мятежа — Иванцов командовал офицерским отрядом, занимавшим позиции на Стрелке. Потом вместе с Перхуровым и штабс-капитаном Бусыгиным он вырвался из города на пароходе «Пчелка», судьба занесла его в Омск, где Иванцов принял участие в колчаковском перевороте.

На этот раз Иванцов прибыл к ним в город для инспекции и финансирования поволжской агентуры колчаковской контрразведки. Воспользоваться «Фултоном» предложил Черный, который сам вызвался отправиться в этот рейс. А Иванцов, передав ему деньги и инструкции, перебрался в отряд Бусыгина, чтобы объединить действующие под городом бело-зеленые отряды.

Таким образом, в городе не осталось никого, кто бы знал подлинное лицо Ливанова. В штабе после ареста военспецов он стал работать не просто добросовестно, а на износ, чем еще больше укрепил свое положение.

Связь с Бусыгиным полковник поддерживал через лавку Менделя, но сам в ней не появлялся — пользовался беспризорниками, которые за полбуханки хлеба готовы были на все.

Ливанов считал, что допустил только одну ошибку — помог Черному достать динамит. Если чекисты пойдут по этому следу, то непременно выйдут на него — Ливанова.

Перед самым отходом «Фултона» Черный пытался успокоить полковника:

— Не отказывайте мне в удовольствии посмотреть, как все это сопливое дерьмо пойдет на дно вместе со своими воспитателями. У меня с большевиками давние счеты. Да и вам этот взрыв окажет услугу — большевиков и чекистов возмущенные жители голыми руками будут душить.

Ливанов был не из слабонервных, но озлобленность Черного передернула даже его. Однако возражать не стал — Черный был прав в том, что крушение «Фултона» придется как нельзя кстати.

Чтобы весть о гибели «Фултона» упала на благодатную почву, ее нужно было подготовить заблаговременно. С этой целью Иванцов обратился к бывшему царскому генерал-адъютанту Лычову, сын которого тоже служил в колчаковской контрразведке.

Ненависть к советской власти переполняла старого князя, он поклялся богом сделать все возможное и невозможное, чтобы о взрыве «Фултона» и гибели детей узнал весь город, обещал привлечь к этому «святому делу» всех своих знакомых.

Теперь взрыв «Фултона» уже не казался Ливанову преступлением — в борьбе с большевиками все средства хороши.

Ловушка

Весь день перед бегством из города Ливанов провел на станции Всполье — руководил погрузкой оружия. В потайном кармане кителя лежали копии последних секретных приказов по штабу военного округа, расписание движения воинских эшелонов в сторону Северного фронта и подробнейший план города, на котором были помечены военные склады с оружием и продовольствием, красноармейские казармы и места дислокации чоновцев.

Все эти материалы, тщательно и с риском собранные Ливановым, должны были обеспечить успешное взятие города бело-зелеными отрядами. Эта мечта целиком завладела помыслами полковника, помогала ему устоять в трудные минуты.

Казалось, еще никогда время не шло так медленно, как в этот, последний день пребывания Ливанова в городе. Хотелось как можно скорее оказаться среди своих, сорвать с фуражки опостылевшую красную звезду и опять почувствовать себя дворянином, полковником Генерального штаба.

Чтобы отвлечься, не выдать переполнявшего его нетерпения, Ливанов вызвался сам участвовать в погрузке — вместе с красноармейцами затаскивал на платформы артиллерийские орудия, носил ящики со снарядами, пломбировал вагоны.

К вечеру на станцию прислали взвод охраны — он должен был сопровождать эшелон до места назначения. Командир взвода — высокий, хмурый солдат с серыми, цепкими глазами — сказал Ливанову:

— Мне сообщили, вы тоже отправляетесь с эшелоном. Будем действовать совместно. Когда закончите погрузку?

— К полуночи. Осталось загрузить последний вагон. Как будет организована охрана?

— За охрану не беспокойтесь, мои ребята не впервой сопровождают такие эшелоны.

— И все-таки я хотел бы знать... — начал было полковник Ливанов.

Командир взвода дернул фуражку за козырек и недовольно заявил:

— Вы занимайтесь погрузкой, я — охраной. Если потребуется, посоветуюсь с вами.

Кровь ударила Ливанову в лицо — всякое быдло поучает его, полковника Генерального штаба! Докатилась матушка-Россия. Выхватить бы из кармана браунинг и разрядить до последнего патрона в эту наглую мужицкую морду. Но надо сдержаться, немного осталось, буквально считанные часы.

«Сам расстреляю мерзавца», — решил Ливанов, и эта мысль несколько успокоила его, заставила действовать еще осмотрительней.

Небрежно козырнув, командир взвода отправился расставлять часовых. Ливанов с ненавистью посмотрел в его прямую, негнущуюся спину.

Погрузка закончилась раньше, чем предполагал Ливанов. Осторожно, с оглядкой, пытался определить количество охраны, запомнить, как расставлены часовые. С удовлетворением отметил, что на бравых вояк они мало похожи — молодые и хлипкие, видимо, недавно взяли винтовки в руки, а те, что постарше, такие вялые, словно неделю не спали. Подтягивались и старались принять бодрый вид только при приближении командира взвода, а на полковника и внимания не обращали.

Что-то беспокоило Ливанова в этом неразговорчивом, хмуром человеке, а что именно — полковник и сам не мог понять.

В комнате дежурного по станции, пытаясь унять волнение, выпил два стакана горячего кипятку с сахарином.

Все чаще поглядывал на часы, но тут же успокаивал себя — появляться на станции раньше намеченного срока Бусыгину опасно. Время еще было, но как медленно оно тянулось!

Гремя сапогами, в комнату вошел военный в шинели, перепоясанной портупеей, с маузером на боку. Мельком взглянув на него, Ливанов уткнулся в разложенные на столе документы.

— Товарищ Ливанов! — услышал он резкий, уверенный голос. — Срочный пакет из штаба военного округа.

От сердца отлегло — явился всего-навсего посыльный. И тут же неприятно подумалось: «А что, если в штабе решили не отправлять меня с эшелоном?»

Не глядя на посыльного, Ливанов вскрыл конверт и прочитал:

«Мои люди возле станции. Приказывайте, что делать дальше».

Полковник вскинул голову — и узнал в стоящем напротив него военном штабс-капитана Бусыгина.

— Почему только сейчас сообщили? — пытаясь скрыть радость, как можно строже спросил он, потряс письмом и сразу же засунул его в карман кителя.

— Я не в курсе, товарищ Ливанов. Мое дело — доставить пакет, — четко ответил Бусыгин.

Насколько знал Ливанов, штабс-капитан не служил у большевиков ни дня, но красного связного изображал безупречно, не придерешься.

— Ладно, не оправдывайтесь. Идемте со мной, — недовольно проговорил Ливанов, а дежурному по станции сказал: — Если меня спросит начальник охраны — буду через полчаса...

Перешагивая рельсы, поблескивающие в свете фонаря, они направились к темному тупику. Оглянувшись, Ливанов крепко пожал руку Бусыгину:

— Очень рад, штабс-капитан, что вы откликнулись на мою просьбу и лично возглавили отряд. Сколько у вас человек?

— Двадцать, как и договаривались. А сколько в охране? Как они распределены?

— Тут такой командир охраны — я чуть не пристрелил, подлеца. Примерно человек тридцать, но в основном необстрелянные, службы как следует не знают. Главное — действовать быстро и решительно. Впрочем, не мне вас учить, штабс-капитан. Целиком полагаюсь на ваш опыт.

— Люди у меня отчаянные. Вы только разместите нас, а там эта красная сволочь и пикнуть не успеет...

Бесшумно, как тени, люди Бусыгина проскользнули в товарный вагон, загнанный в тупик за разрушенным в мятеж пакгаузом. Выломали и снова наживили доски в торцовой стене, чтобы выбраться из вагона на ходу поезда.

Опечатав дверь вагона, Ливанов вернулся на станцию, распорядился прицепить вагон к составу.

Когда все было сделано, появился начальник охраны, требовательно спросил Ливанова, сердце которого сжалось в недобром предчувствии:

— Мне поручено обеспечить охрану пяти вагонов и семи платформ с орудиями. Откуда взялся еще вагон?

— Вагон с обмундированием, — по приказу из штаба.

Если не хватает людей, можете не охранять. Не велика ценность — кальсоны да лапти для красноармейцев.

— Кальсоны — вещь нужная. За них сейчас на базаре не одну буханку хлеба сдерут. Пожалуй, поставлю на площадке часового. — Начальник охраны вышел из комнаты дежурного.

Утром, перед самым отходом поезда, Ливанов прогулялся вдоль состава. Часовые дремали на площадках вагонов и у артиллерийских орудий, зачехленных брезентом. Еще несколько бойцов было в вагоне, прицепленном сразу за паровозом.

На площадке последнего вагона, в котором затаился отряд Бусыгина, стоял низкорослый, тщедушный солдат с винтовкой в руке, простуженно кашлял и поеживался от холода.

«Этот будет убит первым», — подумал Ливанов, и на какое-то мгновение ему даже стало жаль солдата, чем-то похожего на конюха из отцовской усадьбы.

Боец заметил, что его разглядывают, несмело окликнул полковника:

— Товарищ! Нет ли закурить? Весь табачок кончился, а терпеть невмоготу — кашель изводит, едрена вошь.

Ливанов протянул солдату открытый портсигар и дружелюбно спросил:

— Что же не запасся? Дорога-то длинная, служивый.

— Вчера была осьмушка, да на хлеб променял. Слышь, товарищ, это правду наш командир гуторил, что тут, — солдатик ткнул в вагон прикладом винтовки, — красноармейцам кальсоны везут?

— Верно, — напрягся Ливанов.

— Вот бы получить пару кальсонов за верную службу, — размечтался боец, затянувшись папиросой. — Весь износился, едрена вошь, заплата на заплате.

— Ну и дурак ты, братец, — облегченно улыбнулся Ливанов. — Надо о службе думать, а ты о кальсонах. Командир услышит — вместо кальсон даст хороший нагоняй, а то и на гауптвахту посадит.

— Это точно, он у нас строгий, даром что на фронте контуженный, — согласился солдат. — Как зачнет про мировую революцию шпарить — аж затрясется весь, того гляди, кондрашка хватит.

— А ты сам-то на фронте был?

— Не-е, куда там. У нас тут, считай, одни бракованные собрались, к фронту непригодные. Обучили, как из винтовки палить, да строем погоняли неделю на Вспольинском поле и сюда, в охранный взвод.

— Ну, и как служится?

— Собачья служба. Я бы лучше на фронт, там, говорят, посытнее. Опять-таки табачок дают и обмундирование новенькое. А тут ни черта не получишь, — сердито сплюнул под ноги солдат. — Только лекциями и пичкают, едрена вошь. Нет чтобы паек добавить.

— Ладно, разболтался я с тобой, — повернулся Ливанов к служебному вагону.

Солдат крикнул ему вслед:

— Спасибо, мил человек, за табачок!..

Разговор с ним окончательно успокоил Ливанова — с такой охраной боевикам Бусыгина будет легко справиться, только бы ничего не случилось до отхода эшелона.

В служебном вагоне Ливанов лег на нижнюю полку, с головой укрылся шинелью. Прислушивался к тому, что делалось в вагоне. Свободные от дежурства красноармейцы вели обычные разговоры о войне, о пайках, о сыпном тифе и как от него уберечься. В хвосте вагона какой-то солдат неумело и тоскливо пиликал на гармошке с прохудившимися мехами, пытаясь подобрать «На сопках Маньчжурии».

Ровно в пять часов утра паровоз дал короткий, дребезжащий гудок, и эшелон тяжело, со скрежетом под вагонами отошел от станции.

Мысленно Ливанов перекрестился — он свое дело сделал, остальная часть операции по захвату эшелона ложилась на плечи Бусыгина и его людей.

Через четверть часа эшелон вдруг остановился. Ливанов нащупал под шинелью браунинг, но минут через пять, лязгнув буферами, поезд продолжил путь дальше.

Не знал бывший полковник Генерального штаба, что его хитроумный план известен чекистам. На пятнадцатом километре эшелон остановился не случайно — здесь от него отсоединили вагон с отрядом Бусыгина, а вместо него прицепили другой — с чекистами, вооруженными пулеметами.

Командовал этим отрядом тот самый солдат, которого Ливанов угостил папиросой, — начальник оперативного отдела губчека Варкин.

Миновало еще около часа. Теперь Ливанов напряженно прислушивался к каждому звуку, пытаясь сквозь монотонный стук колес уловить выстрелы и крики. Но ничего не услышал и подумал, что не зря настаивал, чтобы отрядом по захвату эшелона командовал именно Бусыгин, — штабс-капитан умел делать свое дело без шума.

По подсчетам Ливанова, эшелон вот-вот должен был подойти к разъезду на сорок втором километре, и полковник с нетерпением ждал, когда в вагон ворвутся люди Бусыгина.

Кто-то осторожно похлопал его по плечу. Ливанов рывком откинул шинель — и увидел усатого, высокого солдата с винтовкой. Светлые глаза его были насмешливо прищурены, но к Ливанову он обратился подчеркнуто вежливо и уважительно:

— Господин полковник. Нужно выйти на площадку вагона.

— Зачем? — Рука Ливанова опять потянулась к браунингу в кармане.

— Полковник Иванцов боится провокации и просит вас показаться ему, прежде чем он выведет людей из леса.

— А где Бусыгин?

— Штабс-капитан на паровозе.

Ливанов хотел спросить, как это Бусыгин очутился на паровозе — ведь для этого надо было пройти через служебный вагон, — но усатый опередил его:

— Поскорее, господин полковник, сейчас остановимся. Сами предупреждали, разгрузку эшелона надо провести как можно быстрее.

Ливанова опять кольнуло подозрение:

— Откуда вам известен план операции?

— Ротмистр Маров! — вытянулся усатый. — Командую взводом разведки, так что с планом захвата эшелона ознакомлен по службе.

Стук колес под вагонами стал реже, эшелон замедлил ход и замер, слышалось только, как пыхтит, словно отдуваясь, паровоз.

Значит, Бусыгин действительно захватил эшелон. И без единого выстрела!

Только сейчас Ливанов заметил, что в вагоне никого нет, на столике у окна сиротливо лежала старенькая гармонь.

Накинув на плечи шинель, Ливанов впереди усатого вышел на площадку вагона.

— У вас есть носовой платок? — все так же вежливо, с почтением в голосе спросил его Маров. — Помашите над головой, полковник Иванцов разглядит вас в бинокль.

— Зачем эти глупые предосторожности, если все уже сделано? — с досадой сказал Ливанов, но все-таки несколько раз взмахнул платком.

Утро выдалось солнечное, безветренное. До приторности сладко пахло скошенной травой.

Метрах в трехстах от железнодорожного полотна тянулся лес, царапали синее небо острые верхушки темных елей. От разъезда к нему вилась пыльная дорога и пропадала в кустах ольхи. На молоденькой березе у высокого откоса безмятежно, взахлеб, чирикала какая-то птица.

Ничто не выдавало присутствия в лесу людей. И тут Ливанов увидел, как над кустами взвилась желтая пыль и на дороге появилось сразу несколько подвод. На них сидели люди с винтовками; те, кому не хватило места, шли толпой.

Ливанову показалось, что на одной из подвод он увидел Иванцова — на солнце вроде бы блеснули полковничьи, шитые золотом погоны.

Волнение и радость перехватили горло Ливанову — разработанная им операция по захвату эшелона закончилась успешно. Иванцов должен по достоинству оценить эту необычную операцию, которая стоит выигранного сражения, — теперь можно со всей мощью, артиллерией, ударить по большевикам, и участь города будет решена. То, что не удалось Перхурову, сделает он, полковник Ливанов.

— Где командир охраны? — спросил полковник ротмистра Марова. — Прежде чем отправить его на тот свет, я хочу поговорить с этой возомнившей о себе сволочью.

— Здесь я, здесь, — раздался за спиной спокойный голос Андрея Лобова. — Мы еще успеем наговориться, господин Ливанов. А сейчас надо как следует встретить полковника Иванцова. Только спокойно, не оборачивайтесь. — И бывший начальник артиллерийского отдела почувствовал, как в спину ему уперлось дуло маузера, а из кармана быстро выхватили его собственный браунинг.

Даже если бы полковник решил сопротивляться, на это у него не хватило бы сил — Лобов и чекист, выдававший себя за ротмистра Марова, вовремя поддержали Ливанова, иначе бы он рухнул с площадки вагона вниз, под откос.

Неподвижными, будто мертвыми, глазами он видел, как люди из леса без опаски приближались к эшелону.

Но вот молчание поезда насторожило их. Встала сначала одна, потом другая подвода — и тут из последнего вагона, где должен был находиться отряд Бусыгина, дружно ударили пулеметы.

Возле моментально расчехленных орудий на платформах засуетились неизвестно откуда взявшиеся артиллеристы.

Крики раненых, испуганное ржанье лошадей, треск столкнувшихся подвод, проклятия и редкие ответные выстрелы перекрыл вой шрапнели — протяжный, надрывающий душу.

Это был конец.

Ливановым овладело полное безразличие. Сейчас полковника не интересовала ни судьба тех, кого с его помощью чекисты так ловко заманили в ловушку, ни то, каким образом чекистам удалось обвести его вокруг пальца.

Это был конец не только задуманной им операции, но и конец его судьбы. А это для Ливанова было главным. Вся «идейная» борьба полковника с советской властью была борьбой только за свое благополучие.

Признание

Следующую остановку «Фултон» сделал в уютном и сонном Юрьевце, до церковных главок утопающем в зелени. Городок выглядел так, словно и знать не знал о том, что творится сейчас в России.

Но и здесь суровое время жестко напомнило о себе ранеными солдатами на пристани, самодельным плакатом на афишной тумбе: «Тащи в чека местного Колчака».

Только причалили к единственному сохранившемуся дебаркадеру, с низовья Волги подошел еще один пароход — «Решительный». Столпившиеся на его палубе красноармейцы с удивлением разглядывали запруженный детьми «Фултон».

И отсюда не удалось Тихону связаться с Лагутиным. Расстроенный, возвращался на «Фултон», когда на берегу его задержал командир красноармейского отряда «Решительного» — низкорослый, быстрый в движениях, узкое лицо изъедено оспинами. Требовательно спросил, куда отправляют детей. Тихон рассказал о разрушенном городе, о колонии под Сызранью.

— А если Деникин к Сызрани выйдет? — хмуро спросил командир.

— Повернем назад. Но в городе ребятам все равно не выжить.

— Слышал, у вас в губернии бело-зеленых полно.

— Из-за близости банд эвакуировали детский дом в Волжском монастыре.

— Ясно. Значит, не зря наш отряд к вам на подмогу направили. — Командир горестно посмотрел на «Фултон». — Как же вы их прокормите? Как вообще смогли этот рейс организовать?

— Помог Дзержинский — отдал приказ оформить детей как беженцев. Теперь до самой Сызрани будут получать взрослый паек.

— Лагутина знаешь? — понизил голос командир.

— Михаила Ивановича? Как не знать — он к этому рейсу прямое отношение имеет.

— Каким образом? — удивился военный.

— А вот так, пришлось и нашим чекистам вмешаться.

— Временно мы в его распоряжение поступаем, а потом дальше — Колчака добивать, — уже иначе, с доверием, сказал командир отряда, вынул кожаный кисет с махоркой.

— Слушай, командир! — обрадовался Тихон. — Мне надо кое-что сообщить Лагутину, а связи нет. Я письмо напишу, а ты передай. Договорились?

Командир недоверчиво посмотрел на Тихона:

— Что-то я тебя не пойму, парень: занимаешься детьми, а сообщения шлешь председателю губчека. Может, объяснишь?

— У нас в городе сейчас такая обстановка, что одно с другим крепко связано, — не стал вдаваться в подробности Тихон.

— Темнишь ты, парень, но черт с тобой, пиши. Письмо передам сразу, как только придем. И читать не буду, — сердито добавил командир и, отвернувшись, начал скручивать цигарку.

Здесь же, на берегу, Тихон написал Лагутину о полученных Сачковым записках, о своих подозрениях, о том, почему «Фултон» не останавливался в Костроме и как Сачкову удалось выполнить первое поручение Черного.

Возвращаясь из города, мимо них прошел старпом «Фултона» Козырнов. Посмотрел на Тихона, на командира отряда, замедлил шаг, словно хотел остановиться, но тут же поспешно поднялся по трапу на «Фултон».

Вчетверо сложив листок, Тихон протянул его командиру. Тот засунул листок в карман выгоревшего кителя, застегнул пуговицу. Заметив внимательный взгляд Тихона, сказал:

— Не волнуйся, парень. Все сделаю, как обещал. А чтобы тебе спокойней было, знай — я в партии четыре года, понимаю, что к чему. Хорошо, что вы нам встретились, — теперь мои красноармейцы в бой будут сами рваться, чтобы скорей покончить с бандюгами. Это — лучшая агитация, и оратора не надо...

«Решительный» отошел от пристани раньше «Фултона». Перед этим бойцы выгребли из карманов и котомок все, что можно было дать детям: недозрелые яблоки, ломти хлеба и куски сахара в табачной крошке.

Ребята долго махали вслед «Решительному» тонкими, слабенькими ручонками. И крепче сжимали натруженные солдатские руки длинные трехлинейки...

Письмо Тихона пришло в губчека, когда Лагутин готовился к первому допросу Ливанова. Из этого письма стало ясно, что Черный без крайней нужды не откроется Сачкову. Черного мог назвать полковник Ливанов. Но захочет ли он говорить?

Допрос предстоял трудный.

Оказавшись в западне — в тесном товарном вагоне, окруженном чекистами, — штабс-капитан Бусыгин вскинул офицерский наган и, зажмурившись, выстрелил себе в висок. Оставшись без командира, офицеры-боевики без сопротивления сдались чекистам. Каждый понимал, что, вздумай они сопротивляться, общим гробом станет для них этот грязный вагон, где устойчиво пахло навозом.

Личный представитель Колчака полковник Иванцов сбежал в самом начале боя у разъезда на сорок втором километре. Среди убитых нашли Злотникова, получившего динамит, который оказался потом на «Фултоне». Он же, Злотников, приходил в лавку к Менделю.

Многие из попавших в плен офицеров согласны были рассказать все, что им было известно, но, как убедился Лагутин, о готовившейся на «Фултоне» диверсии никто из них не знал. И получалось, что, несмотря на полный разгром банды, интересующие его сведения Лагутин мог получить только от одного человека — полковника Ливанова.

Вышагивая по камере, мысленно готовился к первому допросу и Ливанов. Умный человек, он понимал, что если чекисты узнали план захвата эшелона, то им известно и многое другое. Значит, рассуждал он, спасти от смерти его может только чистосердечное признание, а в представлении бывшего полковника Генерального штаба это все-таки было предательством.

Что же делать? Как одновременно сохранить жизнь и достоинство, уважение к себе?

После долгих раздумий Ливанов решил признаться только в том, что хоть в какой-то степени могло быть известно чекистам: о Труфилове, связь с которым явно под их контролем, о Бусыгине и Иванцове — эти наверняка погибли или арестованы, причем первое, подумал Ливанов, предпочтительней — в таком случае о других связях можно бы умолчать. В том числе и о Черном, выполнявшем на «Фултоне» задание колчаковской контрразведки.

Однако Лагутин начал допрос не так, как предполагал Ливанов. Вместо того чтобы расспрашивать об участии в прошлогоднем мятеже, вдруг спросил полковника, есть ли у него дети.

По лицу Ливанова пробежал нервный тик:

— Какое это имеет значение?

— Пытаясь спасти детей от голода, мы отправили в хлебные губернии пароход «Фултон», а вы и ваши сообщники погрузили на него динамит, чтобы погубить детей. Как вы — русский офицер, бывший полковник Генерального штаба, — пришли к этому преступлению?

У Ливанова не хватило сил отпираться:

— Ловко работаете, когда только научиться успели.

Но не пытайтесь меня разжалобить. Если нашли динамит, значит, взрыва не будет.

— Вы оформили Злотникову документы на два ящика, а на «Фултоне» пока нашли только один. Может, второй предназначался для другой цели?

— Нет, Злотников увез на «Фултон» оба ящика. Ищите как следует — вот все, что могу вам посоветовать.

— И вас не мучает совесть? Я не случайно спросил, есть ли у вас дети. Представьте, что они находятся сейчас на «Фултоне».

— Что вы хотите от меня? — вскинулся Ливанов.

— Чтобы вы назвали имя вашего агента на «Фултоне».

Пока мы не обезвредим его, детям будет постоянно угрожать опасность.

Оттягивая время, чтобы заново решить, что утаить, а в чем признаться, Ливанов пустился в рассуждения:

— Спасать свою жизнь за счет чужой — предательство... Вы не задумывались, Лагутин, что ваша теория классовой борьбы слишком упрощенно представляет историю — тут негодяи богачи, а там хорошие бедные? Не слишком ли примитивное разделение, тем более когда речь идет о русском народе, у которого на первом месте всегда была душа, а не кусок хлеба?

— Назовите имя вашего человека на «Фултоне», — повторил Лагутин.

Полковник глухо сказал, немигающим взглядом уставясь в пол:

— Черт с вами, игра проиграна... Это Черный.

— Нас интересует фамилия, а не кличка.

— Фамилию я не знаю.

— Я этому не верю.

— Воля ваша. Мне безразлично, верите ли вы мне или нет.

— Ладно. Что вы знаете о нем, кроме клички? — спросил Лагутин, не спуская с полковника глаз.

Ливанов заговорил медленно, через силу, словно с трудом избавляясь от мрачного наваждения:

— Во время мятежа он служил у начальника контрразведки Сурепова, в подвале банка на Варваринской допрашивал арестованных, а потом сам же их пристреливал. Из подвала почти не вылезал, так что в лицо его не многие знали, а фамилия, наверное, только Сурепову известна. Вот вы удивляетесь, откуда в нем такая жестокость, а Черного тоже можно понять — под огнем красной артиллерии погибла вся его семья. Сразу после этого он и пришел к Перхурову, чтобы отомстить вам. Теперь он ни перед чем не остановится, ему дети на «Фултоне» — живое напоминание о собственных, которые погибли.

— Вы оправдываете его?

— Я просто хочу сказать, что в вашей классовой теории не все учтено, и, может быть, не учтено самое главное. Судя по всему, Черный из интеллигентов, до революции в роскоши не купался, а оказался с нами, — как вы пишете, ставленниками помещиков и буржуазии. А сколько крестьян с нами? Спрашивается — почему? По-вашему — мужик должен бездумно за рабочим идти, а у него свое представление о счастье. Вот он и мечется, свою правду отстоять не может и с чужой никак не согласится. Так что, Лагутин, зря вы о скором пришествии всеобщей справедливости мечтаете. Пророков и до вас было много, а всех рано или поздно развенчивали, потому что нельзя беспокойную человеческую душу хоть классовой, хоть какой другой теории навсегда подчинить...

Лагутин не перебивал полковника — понял: тому надо выговориться, облегчить ту самую душу, о которой он постоянно твердил. Сколько таких и похожих «откровений» председатель губчека выслушал в этом кабинете!

Дождавшись, когда Ливанов выговорился, Лагутин вернулся к допросу:

— Я еще раз спрашиваю фамилию Черного.

Полковник воскликнул, срывая голос:

— Клянусь, я не знаю ее!

— Где вы с ним познакомились?

— В контрразведке у Сурепова. Он поручил Черному избить меня, прежде чем отправить в подвал, где сидели арестованные большевики.

— Интересное поручение. Ну, и как Черный справился с ним?

Ливанов чуть заметно поежился:

— Чего-чего, а бить он умеет. Правда, бил лишь по лицу и вполсилы, чтобы только синяки остались, но нетрудно было представить, как он бьет по-настоящему. Такой кулаком и убить может, хотя с виду обыкновенный, заурядный человек.

— Опишите его.

— Среднего роста. Черноволосый. Лицо несколько вытянутое. Глаза серые. Когда злится, уставится на тебя, словно гипнотизирует. Но вывести его из себя трудно, с улыбкой убьет и не поморщится. Вот, пожалуй, и все. Всегда подтянут, одет аккуратно, подумаешь — учитель или конторщик.

— Как вы встретились с ним после мятежа?

— Он сам нашел меня, когда я уже служил в штабе. Мне требовался помощник, и я привлек его к работе.

— И вы ничего не знали о нем?

— Ничего! — раздраженно выпалил Ливанов. — Черный никому не доверял, даже мне.

— Как же вы с ним поддерживали связь?

— Очень просто — ровно в двенадцать он звонил мне в штаб. Если была нужда, мы встречались на бульваре и все обговаривали.

— Каким образом Черному удалось устроиться на «Фултон»? Кто ему помог?

— Об этом он мне не докладывал. Иногда у меня создавалось впечатление, что в городе у него есть свои люди, о которых он мне не говорит. Возможно, они были оставлены контрразведкой Сурепова.

— Черный действует на «Фултоне» в одиночку? — задал Лагутин вопрос, давно вертевшийся у него на языке.

До сих пор Ливанов не назвал Сачкова, за помощью к которому обратились «истинные патриоты России». Скрывал или ничего не знал о нем?

— Перед самым отплытием «Фултона» Черный намекнул, что на пароходе есть у него верный человек, но кто — не сказал...

В кабинете зависла тишина.

«Кто же сообщник Черного?» — спрашивал себя председатель губчека. Сачков? Но учитель показался ему человеком, искренне желающим разоблачить пробравшегося на «Фултон» врага. Или речь идет о другом, настоящем сообщнике Черного, которого еще предстоит разоблачить?

— Мы перехватили записку Черного начальнику детской колонии Сачкову. Видимо, он и есть тот самый верный человек?

— Начальник колонии — сообщник Черного? — переспросил Ливанов с сомнением. — Впрочем, все возможно. Черный — крепкий орешек, вы еще с ним повозитесь, — злорадно добавил полковник.

— Почему он боялся остановки в Костроме?

— И об этом знаете?.. Тут все просто — получив от Иванцова явки, он решил съездить туда еще до отправления «Фултона» и чуть не угодил в руки чекистов. Потому и боялся остановки в Костроме, — боялся, что его опознают.

Пока Ливанов не сообщил ничего такого, что бы позволило разоблачить Черного.

— Кроме Костромы, где еще нужно побывать Черному? — спросил Лагутин, как бы продолжая разговор о динамите.

— В Нижнем Новгороде, Казани, Симбирске...

Спохватившись, что сказал лишнее, Ливанов изменился в лице:

— Больше не услышите от меня ни слова. Одно дело — жизнь детей, другое — наша с вами борьба. Здесь мы общего языка никогда не найдем. Я вам — смертельный враг. Вы у меня все отняли...

— Бросьте ломаться, Ливанов, — взмахом руки остановил полковника Лагутин. — Недавно было подтверждено право губернских чрезвычайных комиссий на непосредственную распразу, вплоть до расстрела, в местностях, объявленных на военном положении. Вы были арестованы в Даниловском уезде, где это положение действует. Так что вопрос о вашем расстреле почти решен.

Ливанов вскинул на председателя губчека неживые, белесые глаза:

— За чем же дело стало?

— У вас, Ливанов, остался только один, да и то очень небольшой, шанс сохранить жизнь — дать чистосердечные признания. Возможно, это учтут в губкоме партии — есть постановление без его санкции высшую меру наказания в исполнение не приводить.

Одутловатое лицо Ливанова исказила презрительная гримаса:

— Помяните мое слово, Лагутин: если вы удержитесь у власти, вас погубит бюрократия.

— Лучше подумайте о своей судьбе. Многое нам и самим известно, например, о полковнике Иванцове...

Лагутин приказал конвойным увести Ливанова. Заложив руки за спину, бывший начальник артиллерийского управления штаба военного округа понуро вышел из кабинета.

Провокация

Эту ночь председатель губчека провел за рабочим столом — снова и снова просматривал протокол допроса Ливанова, по крохам пытался восстановить портрет Черного.

Задание, порученное Тихону Вагину, осложнилось еще больше — у Черного оказался сообщник, а кто — неизвестно. Неужели Сачков?

Уже после отплытия «Фултона» Лагутин встретился на одном из совещаний с заведующим губернским отделом народного образования. До революции Биркин был сослан на каторгу в Сибирь, оттуда через Владивосток перебрался в Америку, в Россию вернулся сразу после Февральской. В город после мятежа Биркин был направлен самим Луначарским, личным знакомством с которым он очень гордился.

— Я слышал, рейс «Фултона» проходит успешно? — поинтересовался он у председателя губчека.

— Вы хорошо знаете Сачкова? — вместо ответа спросил Лагутин.

Биркин замялся — вопрос председателя губчека застал его врасплох.

— Да как сказать. Вроде бы думающий, грамотный учитель. Но к советской власти, на мой взгляд, свое окончательное отношение еще не определил, до сих пор приглядывается.

— Почему вы так считаете?

— В мае прошлого года мы вместе с ним были в Москве на учительском съезде. Многие говорили о том, что нельзя ограничиваться только ликвидацией неграмотности, надо вести и политическую работу. А Сачков заявил мне, что работники просвещения в первую очередь должны дать народу образование, а уж он сам пусть выбирает, с какой партией ему по пути.

— Знакомая позиция — на этой балалайке особенно меньшевики любят играть. Можно ли доверять Сачкову? — напрямую задал вопрос Лагутин.

Биркин снял пенсне, протер стекла носовым платком и только потом ответил, опять водрузив пенсне на нос:

— Доверять или не доверять — это вы сами решайте. Вот вам еще одна деталь. На этом же съезде в перерыве между заседаниями делегатам стали выдавать бутерброды — черный хлеб с кусочком селедки. Сразу же за ними установилась очередь человек в десять—пятнадцать, и в ней вместе со всеми стояла Надежда Константиновна Крупская. Это прямо-таки поразило Сачкова, он мне так и заявил: если жена главы правительства стоит в очереди, как рядовой делегат, значит, в России действительно пришло к власти народное, демократическое правительство.

— Вы бы ему еще сказали, сам Владимир Ильич в парикмахерской очередь занимает и начинает сердиться, если его пытаются пропустить вперед.

— А зы знаете, что добавил Сачков? — хитро прищурил заведующий губоно близорукие глаза. — Будет обидно, если в будущем такие примеры демократизма останутся только в воспоминаниях наших потомков. — От смеха стеклышки пенсне на носу Биркина запрыгали, как велосипедные колеса на ухабистой дороге.

Этот разговор не случайно вспомнился Лагутину сейчас, над протоколом допроса Ливанова, — имя Черного все еще оставалось неизвестным, хотя начальник колонии и обещал помочь чекистам. «Что представляет собой Сачков?» — в который раз спрашивал себя Лагутин. Не зря ли он доверился учителю? Не было ли это опрометчиво с его стороны?

От мучительных вопросов раскалывалась голова. Уже светало, когда Лагутин прилег на диване в кабинете, а ровно в семь утра опять был за рабочим столом.

И тут дело приняло новый, неожиданный оборот.

В коридоре послышались торопливые шаги, дверь настежь распахнулась, и в кабинет влетел Сергей Охалкин. Положил на стол перед Лагутиным несколько листков серой, плотной бумаги, прихлопнул их ладонью и возбужденно сказал:

— Вот полюбуйтесь, Михаил Иванович, что про нас напридумали.

Председатель губчека отодвинул папку с допросами и склонился над серыми листками. Края бумаги были небрежно оборваны, на обратной стороне еще не застыл желтый пахучий клей.

На всех листках, как убедился Лагутин, был один и тот же текст, написанный красивым каллиграфическим почерком, которым обычно отличались губернские чиновники. Стиль возвышенный, напыщенный, в духе царских манифестов:

«Граждане многострадального города!

Неизмеримы муки и лишения, на которые обрекла вас так называемая советская власть, не данная нам Богом, а навязанная дьяволом. И вот большевики-кровопийцы совместно со своими верными опричниками-чекистами затеяли новое гнусное злодейство: они отправили беззащитных детей вниз по Волге, чтобы в поганой Персии продать их в рабство неверным мусульманам, жестокость и беспощадность которых можно сравнить только с большевистским террором.

Истинные русские патриоты пытались предотвратить это неслыханное преступление, но чекисты, эти кровавые большевистские псы, подло расправились с ними.

И вот злодейство свершилось! Возле Пучежа старый, перегруженный пароход “Фултон”, годный только на слом, перевернулся, и дети погибли все до единого, не успев помолиться Богу о спасении души своей.

Так пусть же гнев Божий и ваша праведная, святая ненависть падут на головы большевиков и чекистов. Их злодейство не должно остаться безнаказанным, к этому взывает Господь Бог и загубленные души невинно убиенных младенцев».

Внизу стояла подпись: «Истинные патриоты России».

Лагутин вспомнил, что от имени «истинных патриотов» обратился к Сачкову за помощью и бывший царский генерал-адъютант Лычов. Было ясно — совпадение не случайное.

Пока Лагутин читал листовку, незастывший клей прилип к пальцам. Брезгливо сбросив ее на стол, председатель губчека вытер руки, спросил, где обнаружены листовки.

Сергей взлохматил волосы на голове, скороговоркой перечислил:

— На Мытном рынке, на городском театре, на Власьевской церкви. Одна возле самой губчека висела. Расклеены везде, где народ собирается. Наверняка, и еще где-то есть, я только те содрал, которые по дороге попались. Рядом люди толпятся, чекистов почем зря честят. Ловко, мерзавцы, сочинили, даже Персию приплели. Что будем делать, Михаил Иванович?

Лагутин позвонил на телефонную станцию, попросил связаться с Городцом, где по графику движения должен был находиться «Фултон». Нервно постукивая пальцами по закраине стола, выслушал, что ему ответили. В сердцах бросил телефонную трубку на рычажки.

— Все еще нет связи. Последнее донесение от Тихона получил из Юрьевца. Позавчера пытался вызвать Пучеж, сообщить Вагину о втором ящике динамита, и тоже не получилось...

В кабинет заглянула секретарша, нерешительно остановилась у порога, прикрыв за собой тяжелую высокую дверь:

— Михаил Иванович! К вам делегация ткачих, требуют срочно принять. Женщины плачут, ругаются. Пропустить?

— Что же мне теперь, бегать от них? — рассердился Лагутин. — Семь бед — один ответ. Запускай всех. Чувствую, таких посетителей много будет, никуда не денешься.

— Тут из Москвы телеграмма пришла, — вроде бы некстати добавила секретарша, подошла к столу.

— Потом с телеграммой, — отмахнулся Лагутин. — Сначала надо с ткачихами поговорить.

— Телеграмма подписана Вагиным.

— Как Вагиным?! Почему из Москвы? — Лагутин вырвал из рук секретарши телеграфный бланк с косо наклеенным текстом. Прочитав его, радостно сказал:

— Молодец Тихон — из Городца догадался послать телеграмму через Москву. А теперь давай делегацию, — предгубчека оправил гимнастерку под ремнем и решительно поднялся из-за стола.

Женщины ввалились в кабинет толпой. Заговорили все разом, с ненавистью глядя на Лагутина. Из общего шума выбивались отдельные злые возгласы:

— Ироды! Наших детей в Персию!..

— Где Митька мой, говори!..

— Как котят, детишек утопили, чтобы со стрижеными девицами жрать и пить в три горла!..

Шум не стихал, а все набирал силу. Разъяренные женщины все ближе подступали к столу, за которым молча и неподвижно стоял Лагутин.

Худая черноволосая женщина, растопырив пальцы, тянула к его лицу костлявую темную руку, кричала исступленно:

— Где мой Митька?! Я тебя за Митьку собственными руками удушу, убивец!..

Лагутин попятился к стене, полез в карман. Женщины словно подавились криком, в наступившей тишине кто-то из них сказал со страхом:

— За наганом полез, щас стрелять будет...

Предгубчека достал из кармана медный портсигар, вынул из него папиросу, но закуривать не стал, сипло проговорил, воспользовавшись тишиной:

— Успокойтесь, бабы. Стрелять не буду. У меня нервы крепкие, всякого повидал, вот только таких глупых впервые вижу.

Женщины опять загалдели:

— Это почему же мы глупые?..

— Эк, умный выискался!..

Лагутин ткнул пальцем в листовки на столе, раздраженно сказал, обведя разъяренные лица женщин жестким, тяжелым взглядом:

— Негодяи, которые эту пакость сочинили, именно на вашу дурь и рассчитывали. Разуйте глаза! Неужели не понимаете, кому нужно, чтобы вы на большевиков и чекистов набрасывались? Вашим вчерашним хозяевам, которые спят и видят власть себе вернуть и на рабочего человека опять хомут надеть. Они, негодяи, все рассчитали. Под городом бандиты телеграфные столбы повалили — наверняка, по указке тех, кто эти листовки сочинил, чтобы их не сразу на вранье поймали...

Женщины не перебивали Лагутина — видимо, этих веских слов они и ждали от него. Но в усталых глазах все еще сквозило недоверие, темнела неостывшая злоба.

— А может, они лучше тебя знают, что пароход утонул? — сердито сказала одна из женщин. — А ты нас тут успокаиваешь и срамишь ни за что ни про что.

— Только что пришла телеграмма — дети на «Фултоне» чувствуют себя хорошо, их кормят в пленбежезских столовых, а в Городце даже сладкого белого хлеба выдали — с ним можно чай и без ландрина пить.

Лагутин и сам не мог понять, почему вдруг вспомнил сладкий хлеб, о котором говорилось в телеграмме Вагина. Но на женщин эта мелочь подействовала успокаивающе.

— Дети поправляются, а нашим врагам этот рейс — как нож в сердце, — продолжил Лагутин. — Вот они и сочинили пакость, знали, что у вас сейчас все думы о ребятах — как они там, что с ними?

— Уж точно, — вздохнула, обмякнув, черноволосая женщина, только что грозившая удушить Лагутина своими руками. — Ночи не сплю, все сердце изболелось, как там Митька. Себя проклинаю, что отпустила. А с другой стороны, как ни ряди, на моей пайке ему от голода не оправиться.

— А муж-то где? — спросил Лагутин с сердитым, не показным участием.

— Убили, как вместе с товарищем Павлом мост через Волгу у беляков отбивал. Ты не думай, что я супротив большевиков, — в мятеж у Которосли раненых перевязывала, нашим ткачам под огнем патроны таскала.

— Эх, бабы, бабы, — укоризненно сказал Лагутин, только теперь закурив зажатую в руке папиросу. — Сколько вы тут чепухи нагородили — вспомнить страшно. Не послали бы мы детишек на смерть, ведь чекисты — вчерашние солдаты и рабочие, наши ребята тоже на «Фултоне» плывут. У меня у самого, как телеграмма пришла, будто камень с плеч. Так что успокойтесь и другим передайте — живы-здоровы дети, ничего с ними не случилось.

— А ты отдай нам телеграмму, начальник. Мы ее на фабрике повесим, чтобы все видели, — сказали из толпы.

Лагутину ничего не оставалось, как отдать телеграмму. Ее передавали из рук в руки, и измученные лица женщин светлели, таяло в глазах недоверие, враждебность.

Но тут одна из женщин сказала отчужденно:

— Бумага все стерпит. Может, телеграмму сочинили, когда ребят уже и в живых не было?

Женщины опять пытливо и тревожно уставились на председателя губчека.

— Да вы что, бабы? — растерялся он. — Зачем же мы вас будем обманывать? Вот линию восстановят, я сам свяжусь с «Фултоном».

— Э, нет, начальник, так не пойдет, — решительно сказала все та же черноволосая худая женщина. — Может, тебе, мужику, и привычно ждать, а нам, бабам, невмоготу, — все мысли о том, как там на «Фултоне». Того гляди — в станок угодишь.

— Что же вы хотите от меня? — Лагутин ладонью разогнал папиросный дым.

— А ты пошли на «Фултон» человека. Пусть он своими глазами убедится, что все в порядке. Да такого пошли, чтобы мы ему поверили.

— Правильно, Дарья! — дружно поддержала толпа черноволосую женщину.

Охапкин, до этого молча сидевший в углу кабинета, вскочил на ноги, торопливо проговорил:

— Михаил Иванович! Я хоть сейчас готов, только пошлите.

Лагутин чуть не выругался — людей в губчека и так не хватало. Но посмотрел на женщин и понял — другого выхода нет, как ни ищи.

— Ну, что, бабы, доверяете парню? — спросил он женщин. — Потом опять явитесь в губчека: не того послал, другого отправляй?

Женщины в упор, требовательно несколько секунд разглядывали молодого чекиста. Парень от смущения покраснел, не знал, куда руки деть.

— По глазам вроде бы честный, — неуверенно, с сомнением сказала чернявая. — А в душу кто заглянет?

— Это верно: чужая душа — потемки, — поддакнули ей.

— Господи! Так это же Настасьи Охапкиной сынок, с нашей фабрики! — обрадованно воскликнула другая женщина.

— Я и сам у вас работал, забыли, что ли? — хмурясь, проговорил Сергей, неожиданно пробившимся баском.

— Точно, у нас в чесальном работал, — признала парня третья. — А теперь, значит, в чекисты подался? Солидный стал, не признаешь сразу. Я, бабоньки, так считаю — лучшего делегата нам не найти. Свой парнишка, фабричный.

— Договорились, посылай его, начальник, — за всех сказала Лагутину чернявая. — А если чего лишнего наплели, так извини — это нас с толку сбили. Найди, кто эти бумажки писал, мы с ним сами поговорим. На всю жизнь охоту отобьем чернила изводить...

Женщины уже выходили из кабинета, когда одна из них — видимо, недавно из деревни, — показала пальцем на стол и нерешительно спросила Лагутина:

— Там, в бумажках, про Персию написано, будто вы ребятишек туда отправили... Так этому тоже не верить, али как?

Женщины приостановились в дверях. Долго сдерживался Лагутин, но сейчас не вытерпел, громыхнул по столу кулаком:

— Битый час с ними толкую, что к чему, а они опять за свое! Какая к черту Персия?! Вы что, белены объелись?!

Вспышка гнева председателя губчека подействовала на женщин сильнее, чем все остальные доводы. Исчезла скованность, какая-то недоговоренность, женщины облегченно заулыбались.

Одна из них, самая молодая и бойкая, пошутила:

— Смотрите, бабоньки, какой мужик горячий: чуть не по нему, сразу кулаком об стол. Вот, наверное, жена, бедная, мучается...

Толкаясь и оживленно перебрасываясь шутками, женщины вышли из кабинета. Лагутин устало опустился на стул, ворчливо сказал Охапкину:

— Сунулся со своим языком. Сколько раз говорил — и толку никакого.

Парень попытался изобразить из себя виноватого, но тут же поднял голову и спокойно произнес:

— А вы меня, Михаил Иванович, все равно бы на «Фултон» послали. Ткачихи к вам первыми пришли. Придут и другие — эти листовки, видимо, у всех проходных висят. Так что ехать все равно надо, иначе город не успокоить. И Вагину надо помочь, трудно ему там одному...

Лагутин удивленно посмотрел на парня, подумал про себя: как быстро взрослеют ребята на чекистской работе — еще вчера голубей по крышам гонял, а сегодня на равных участвует в борьбе с изощренным врагом.

Женщин Лагутин успокоил, но себя успокоить было труднее. Что происходит на «Фултоне»? Почему листовки появились именно сейчас? Где спрятан второй ящик динамита?

Обстоятельства складывались так, что ехать Охапкину надо было немедленно — разоблачить провокацию и передать Вагину все, что стало известно о Черном. Конечно, этого мало, надо бы провести дополнительное расследование, но времени не было.

И тут чекистам повезло.

Перед самым отъездом Охапкина его вызвал Лагутин, протянул помятый листок бумаги, на котором карандашом были сделаны два рисунка, — на одном человек в штатском, а на другом тот же самый человек, но в офицерской форме, на голове фуражка с кокардой.

— Только что принесла квартирная хозяйка Федорова, — объяснил Лагутин. — Делала уборку в комнате учителя и в мусоре нашла этот листок. По ее словам, Федоров сделал рисунки в тот самый вечер, когда ушел на «Фултон».

— Думаете, Черный?

— Все может быть. Разберетесь там, на «Фултоне», но будьте осторожны. А сейчас иди в губоно — я договорился, они примут тебя на работу. Если с «Фултона» придет запрос, кто ты такой, в губоно подтвердят, что ты их новый сотрудник. Тебе придется остаться на пароходе, пока не арестуете Черного. Мы не все учли, когда отправляли одного Тихона, — надеялись, Черный сразу откроется Сачкову, а он оказался хитрее. Сам знаешь, как в губчека не хватает сотрудников, но делать нечего — мы не можем рисковать жизнью детей. Не имеем права...

Фотография

В тот же день Сергей Охапкин поездом выехал в Нижний Новгород. Парень оказался прав — ткачихи были первыми, но не последними посетительницами, которых пришлось принять Лагутину после появления листовок.

Тяжело давались ему эти разговоры.

Терпеливо объяснял он женщинам, какой провокации поддались они, и редко кто уходил из кабинета председателя губчека с недоверием, со злобой в сердце.

Но городской обыватель не успокаивался — по городу расползались слухи один страшнее другого:

— Мне свояк рассказывал, из Пучежа приехал: когда «Фултон» перевернулся, котлы взорвались, аж вода в реке закипела. А детишек потом в Городце вылавливали. Так по реке, словно рыба глушеная, и плывут, сердешные.

— А воспитатели по лесам разбежались, боятся в город вернуться.

— А чего им бояться? Большевики с ними заодно: одни — задумали детишек погубить, другие — исполнили.

— Я слышал, большевики им в награду целый вагон продовольствия выслали в Нижний, а с ним сопровождающий из чека.

— Боже праведный! Неужели большевикам и чекистам и за это злодейство по заслугам не воздастся?! Что хотят, то и творят, кровопийцы!

— Близок, близок судный день. Слышали, под городом целая армия собирается? У них и пулеметы, и пушки есть. В прошлом году не вышло, так теперь наши слезы большевикам отольются. За все, душегубы, ответят. И за детишек, невинно убиенных...

Так рейс «Фултона» прочно соединился с событиями в городе, в губернии, во всей стране — измученной голодом и разрухой, истерзанной Гражданской войной, предательством и заговорами.

Лагугина вызвал ответственный работник горисполкома, потребовал дать объяснение, что произошло на «Фултоне» на самом деле.

— Рейс проходит нормально. Слухи об аварии распространяют враги советской власти, — коротко ответил председатель губчека.

Но этот ответ не удовлетворил ответственного работника:

— Город от слухов, словно встревоженный улей, гудит. Контрреволюционеры всех мастей, того гляди, опять на улицы выйдут. Что делают чекисты, чтобы пресечь провокацию?

Лагутин рассказал о задании, порученном Сергею Охапкину, о телеграмме Тихона Вагина из Городца.

Ответственный работник несколько успокоился. Заложив большие пальцы рук за ремень, перепоясывающий черную косоворотку навыпуск, походил по кабинету, остановился напротив Лагутина:

— Пока твой сотрудник доберется до Нижнего, здесь может всякое случиться. Давай вместе напишем в губернскую газету: так, мол, и так, слухи об аварии «Фултона» — провокация, рассчитанная на то, чтобы толкнуть город на новый мятеж.

— Без сообщения Охапкина делать это преждевременно — опять весь город заклеят листовками, дескать, большевики обманывают людей, лишь бы отвести от себя подозрения.

— Но ведь была телеграмма из Городца!

— Надо дождаться телеграммы Охапкина, заверенной нижегородским исполкомом.

— Ну, смотри, Лагутин, — с угрозой сказал работник горисполкома. — Большую ответственность берешь на себя.

Председатель губчека посмотрел на него в упор:

— Я эту ответственность на себя еще раньше взял — когда «Фултон» из города уходил. А точнее — с того дня, как в партию большевиков вступил.

— А ты с какого года в партии?

— С девятьсот пятого.

— Иди, Лагутин, — недовольно вздохнул ответственный работник, вступивший в партию в конце семнадцатого года, когда казалось, что до коммунизма рукой подать. Но не так тяжело было взять власть, как ее удержать.

Несмотря на совет Лагутина подождать с публикацией опровержения о гибели «Фултона», сразу после ухода председателя губчека ответственный работник отправил в губернскую газету следующую заметку:

«В последнее время в городе усердно распространяется слух, что отправленный в сторону Симбирска пароход с детьми по пути своего следования потонул.

Заявляя, что слух этот не верен, городской исполнительный комитет предлагает всем лицам и учреждениям, ведающим охраной внутреннего порядка, задерживать и предавать суду лиц, распространяющих подобные провокационные слухи».

На следующий день заметка была опубликована на первой странице губернской газеты. И случилось то, чего боялся Лагутин, — в городе появились новые листовки — «копии» телеграммы начальника детской колонии Сачкова о том, что «Фултон» перевернулся.

Эти листовки опять всполошили город. В губчека приняли решение арестовать князя Лычова — по всему было ясно, что князь причастен к этим листовкам.

В трехэтажный дом на углу Казанского бульвара и Волжской набережной поехал сам Лагутин. Дверь открыла служанка князя — сгорбленная старушка с испуганным лицом. Без слов проводила чекистов в кабинет хозяина, словно бы уже давно ждала их прихода.

Князь сидел за огромным письменным столом, заваленным теми самыми листовками, которые распространялись по городу, и заканчивал очередную, — когда Лагутин заглянул ему через плечо, он тщательно выводил под листовкой подпись: «Истинные патриоты России». При этом старый князь так заработался, что не слышал ни звонка колокольчика, ни шагов чекистов.

Лагутин осторожно дотронулся до плеча князя. Тот поднял голову, удивленно посмотрел на чекистов, и сухие старческие губы его скривились в презрительной усмешке.

— Пришли арестовывать? — почти равнодушно спросил он.

— Давно пора, князь, — в лад ему спокойно ответил Лагутин.

— И куда меня — в губчека на Нетечу или сразу в Коровницкую тюрьму?

— Сначала в губчека, на допрос, а потом в Коровники.

— Ведите сразу в тюрьму, все равно ничего не скажу. Сам писал, сам по городу расклеивал, самому и отвечать.

— При вашей-то старости по всему городу колесили? Что-то не верится, наверняка без помощников не обошлись.

— Если они и были, то их имена вместе со мной умрут. А мне немного осталось.

— Вот именно. В вашем преклонном возрасте надо беречься, а вы себя таким вредным занятием изводите, — кивнул Лагутин на листовки на столе.

Показное равнодушие изменило старому князю, лицо перекосила злоба:

— Если бы не ненависть к вам, большевикам, я бы уже давно к праотцам отправился. В тюрьме и умру, пусть моя смерть на вашу проклятую совдеповскую власть несмываемым позором ляжет.

Лагутин приказал чекистам приступить к обыску.

— А чего меня обыскивать? — опять возмутился князь Лычов. — Все листовки здесь, на столе, а драгоценности чекисты еще до мятежа изъяли и себе присвоили. Хамы всегда своих господ обворовывали.

Князь не обманывал — ничего ценного в квартире не обнаружили, но в секретере, в ящике, на самом дне, нашли короткое письмо, очень заинтересовавшее Лагутина:

«Дорогой отец!

Посылаю это письмо с господином Иванцовым. Прими его, как родного, нас связывает с ним не только служба, но и совместно пролитая кровь в борьбе за Отечество. Он же расскажет тебе о героической гибели брата Вениамина. Я поклялся дорого заплатить за смерть брата. Ты, отец, тоже можешь внести свой посильный вклад — помоги господину Иванцову во всем, что он попросит. Вероятно, очень скоро я смогу заехать к тебе. Надеюсь найти тебя живым и здоровым — ближайшие события потребуют усилий от каждого из нас.

Твой любящий сын Виктор».

По сведениям, полученным Лагутиным из ВЧК, полковник Иванцов приехал к ним в город из ставки «Верховного правителя», где служил в контрразведке. Получилось, что там же служил оставшийся в живых младший сын князя Лычова, обещавший в письме приехать к отцу. А Сачков говорил, что сыновья князя сбежали от революции в Париж. Не знал учитель или умышленно скрывал, что они у Колчака?

В этом же ящике секретера лежал сафьяновый альбом с семейными фотографиями. По надписям на оборотной стороне Лагутин нашел несколько портретов Виктора Лычова — сначала в гимназической форме, потом в форме юнкера и наконец в мундире офицера царской армии.

В конце альбома сиротливо лежала маленькая фотография красивой девушки-курсистки с перекинутой на грудь косой. Лагутин долго вглядывался в ее чистое, задумчивое лицо, пытаясь вспомнить, где его видел.

— Ваша дочь? — поинтересовался он у старого князя.

— Не было у меня никакой дочери! — чуть ли не заорал Лычов.

Лагутин заметил, как осуждающе посмотрела на князя старуха служанка.

Что-то тут было не так, и Лагутин, кроме портрета Виктора Лычова, взял с собой маленькую фотографию девушки-курсистки. Когда уходил из квартиры, опять обратил внимание на старуху служанку — она словно бы хотела что-то сказать ему, но так и не решилась.

За три дня в засаду, оставленную на квартире князя Лычова, попало несколько человек, и все — из бывших хозяев города. Среди них оказались аптекарь с Власьевской Борштейн, владелец гостиницы «Бристоль» и ночного ресторана на Казанском бульваре Бутлер, сосед Лычова по особняку князь Карнаухов, хозяин ювелирного магазина Гольдберг и православный купец Мамаев. Разных национальностей, разных сословий и убеждений эти «истинные патриоты России» были едины в своей ненависти к новой, советской власти, которая лишила их былого богатства и благополучия.

В квартирах арестованных чекисты обнаружили свыше трехсот винтовок, два десятка пулеметов, сотни гранат в нераспакованных ящиках.

В ходе следствия выяснилось, что все это оружие заговорщики получили через Ливанова.

Арестованных отправили в Коровницкую тюрьму, но слухи о гибели «Фултона» не утихали — на свободе осталось немало тех, кому эти слухи были выгодны, кто всячески подогревал их.

Портрет Виктора Лычова и его письмо отцу Лагутин отправил Дзержинскому — они могли пригодиться в дальнейшей операции по разоблачению колчаковской агентуры.

Фотографию девушки-курсистки председатель губчека оставил у себя. Где он мог видеть эту девушку раньше? Почему старый князь с такой ненавистью в голосе сказал, что у него нет дочери? Почему в богатом сафьяновом альбоме эта фотография хранилась так небрежно? Что хотела сказать Лагутину старуха служанка?

И тут неожиданно она сама пришла в губчека, не сразу справилась с волнением:

— Видела я, как ты разглядывал фотографию Дашеньки, а намедни мне сказали, что ты, председатель, в пятом году в Кронштадтском восстании моряков участвовал.

— Ну, было такое, а в чем дело?

Старуха судорожно всхлипнула, смахнула с морщинистой щеки слезу:

— Так ведь Дашеньку тогда, милый, и казнили за то, что она супротив царя звала. Может, раньше встречался с ней, вот лицо-то ее тебе и приглянулось.

Лагутин вынул из стола фотографию — и вспомнил, как в пятом году эта красивая курсистка с русой косой выступала перед матросами на валу за воротами крепости. Уже позднее, в сибирской ссылке, он узнал, что девушку и еще четырех пропагандистов, работавших тогда среди моряков Кронштадта, царские палачи расстреляли по приговору военно-полевого суда на площадке шестой батареи.

Вот почему фотография девушки беспокоила его все эти дни!

Но как она оказалась у князя Лычова?

— Так ведь она ему родная дочка, первенькая, — ответила Лагутину старая женщина, уже не скрывая слез. — Когда ее к смерти приговорили, еще мать была жива, царство ей небесное. Пыталась она уговорить князя, чтобы дочку спас, а он ни в какую. В нашем роду, сказал, не было бунтовщиков и не будет, отрекаюсь от нее. Так и не вступился за Дашеньку, а вскоре и мать от горя померла. Я до сих пор тайком от князя по Дашеньке панихиду заказываю — добрая душа была, отзывчивая, вся в матушку. А сыновья так те в отца пошли. Но теперь что со старика взять — у него все в прошлом. Я ведь чего пришла к тебе, председатель. Была тут у него в тюрьме, передачу носила. Совсем сник старик, и гонору прежнего ничуть не осталось. Выпустил бы ты его на волю за Дашеньку. Теперь супротив советской власти он слова не скажет, тюрьма из него дурь вышибла...

Лагутин рассказал о девушке-революционерке в губкоме партии. Просьбу его поддержали — и князя Лычова выпустили из тюрьмы.

Напоследок председатель губчека еще раз спросил князя, заглянув в заросшее щетиной лицо:

— Кроме сыновей-белогвардейцев у вас есть дети?

— Нет!

— А это кто? — Лагутин положил фотографию перед Лычовым.

— Не знаю, кто такая, и знать не хочу! — непримиримо заявил князь.

— Такой дочерью надо гордиться, а ты ее проклял, старик. Иди домой и помни, что только за нее тебя и освободили.

Князь Лычов вышел из кабинета, так и не взяв фотографию казненной дочери-революционерки.

Мысли Лагутина опять вернулись к «Фултону». Если такие, как Лычов, ненавидят своих детей, то что же им чужие? Где предел их ненависти? Успеет ли Тихон разоблачить Черного? Не получится ли, что врагом ему будет казаться каждый человек на «Фултоне»? А когда подозреваешь всех, настоящему врагу легче затеряться. Понимает ли это Тихон?

На его месте сейчас любому пришлось бы туго. Революция бросила таких, как Тихон, в самое пекло борьбы, не дожидаясь, когда они возмужают и у них появится свой житейский опыт. Многое уже пришлось пережить парню, но то, что происходило на «Фултоне», могло стать для него самым главным, самым трудным испытанием.

Документы

«Фултон» уже приближался к Нижнему Новгороду, а Тихону так и не удалось выяснить, кто скрывается под кличкой Черный. Единственное, что было у него, — две записки Черного. Но как получить образцы почерков более сотни взрослых людей?

Этот вопрос Тихон задал как-то Сачкову. Ответ начальника колонии поразил чекиста:

— У Кленова, которому я поручил канцелярскую работу, хранится папка с перепиской об организации колонии. Там же заявления с просьбой о приеме на работу и характеристики колонистов.

— Почему вы не сказали об этом раньше? — возмутился Тихон.

Сачков даже бровью не повел:

— Для сличения почерков необходимы специальные знания, а вы, вероятно, такими не обладаете. К тому же Черный, несомненно, постарался изменить почерк.

Тихон приказал Сачкову немедленно принести папку с перепиской. Через несколько минут она лежала перед чекистом. Учитель молча вышел из каюты.

Документы, аккуратно подшитые в папку по мере их поступления, давали четкую картину всего, что предшествовало отплытию «Фултона». Пересилив желание поскорее просмотреть заявления воспитателей, Тихон внимательно прочитал эти документы.

Первым лежало постановление об учреждении Совета защиты детей — Совзадета, — подписанное Лениным в феврале девятнадцатого года:

«Принимая во внимание тяжелые условия жизни в стране и лежащую на революционной власти обязанность оберечь в опасное, переходное время подрастающее поколение, Совет Народных Комиссаров настоящим декретом утверждает особый Совет защиты детей.

...Считая дело снабжения детей пищей, одеждой, помещением, топливом, медицинской помощью, а равно эвакуацию детей в хлебородные губернии одной из важнейших государственных задач, Совет Народных Комиссаров поручает Совету защиты детей следить за точным выполнением той части плана, которая касается питания и снабжения детей...»

В постановлении было несколько пунктов и параграфов, но кто-то, видимо Сачков, красным карандашом подчеркнул именно эти строки.

Дальше шли телеграммы Совета защиты детей в адрес губернского отдела народного образования, а из Мологи, Пошехонья, Углича, Мышкина лаконичные телеграммы одного и того же содержания в адрес губоно:

«Дети в дальнюю колонию готовы. Снабдить обувью и одеждой нет возможности».

Тут же были подшиты многочисленные заявления Сачкова в городские организации с просьбой помочь колонистам продовольствием и одеждой. Внимание Тихона задержало письмо, полученное из медико-санитарного отдела, напечатанное на машинке с неровными, прыгающими буквами:

«На ваше заявление относительно врачей для дальней колонии сообщаем, что, за отсутствием свободных врачей, не имеем возможности удовлетворить вашу просьбу. Относительно фельдшерского состава сообщаем, что таковых также не имеется».

Тихон вспомнил свою стычку с доктором Вербилиным, потребовавшим за работу на «Фултоне» двойной паек, как безуспешно пытался найти врача, пока не обратился к докторше Флексер.

Вспомнил первый разговор с Кисселем и Дробовым, которых порекомендовал Сачков. Оба чем-то не понравились Тихону, но их пришлось взять, хотя Тихон и сейчас не мог избавиться от подозрения к бывшим студентам.

Переписка Сачкова по «Фултону» вроде бы свидетельствовала в пользу учителя — он сделал все возможное, чтобы рейс прошел успешно. Но несколько подшитых в папку документов заставили Тихона задуматься.

Так, здесь находилось подписанное Сачковым заявление в особую комиссию при губвоенкомате с просьбой освободить от призыва на воинскую службу тех, кто устроился на «Фултон». В списке значилось около десятка человек, в том числе Шлыков, по поводу которого из губвоенкомата пришло отдельное письмо:

«Сообщаем, что Шлыков, как бывший офицер, призван на военную службу и только получил отсрочку для явки. Время отсрочки истекло, и при всем желании пойти вам навстречу губвоенкомат считает, что переживаемый нашей Советской Республикой момент требует немедленной явки в Красную армию всех мобилизованных офицеров...

Также просим сообщить данные о Ефимове Николае Сергеевиче и Корсунском Александре Павловиче».

Тихон вспомнил разговор со Шлыковым, когда на «Фултоне» перестраивали каюты. На вопрос, где он так ловко научился работать топором, завхоз ответил, что в армии был сапером. Оказывается, Шлыков — бывший офицер, но об этом он тогда умолчал.

Из документов было неясно, как Шлыкову удалось остаться на «Фултоне». В ответе Сачкова в губвоенкомат речь шла только о Ефимове и Корсунском:

«Ефимов родился в 1894 году. Бывший подпоручик первого стрелкового полка. По должности — выборный командир роты. Служил до перемобилизации армии в 1917 году.

Корсунского среди воспитателей и технического персонала детской колонии нет и не значилось».

Ефимов числился на «Фултоне» воспитателем. Невзрачный, необщительный, с тихим голосом, он никак не был похож на бывшего офицера. Или старается казаться таким?

Опять-таки — почему губвоенкомат разыскивает среди сотрудников детской колонии какого-то Корсунского? Не плывет ли он на «Фултоне» под другой фамилией?

Но еще больше Тихона удивила последняя телеграмма управляющего делами Совета защиты детей Цедербаума, полученная в день отплытия «Фултона»:

«Ввиду тяжелого политического положения прекратить эвакуацию детей из потребляющих губерний в хлебородные губернии Советской России. Приостановить дальнейшие организационные работы по устройству колоний. Совзадет предписывает всем организациям, подготавливающим эвакуацию детей, принять экстренные меры к прекращению этих работ, оставив на местах лишь минимальное количество работников для составления отчета в истраченных на оборудование средствах».

Тихон даже растерялся — «Фултон» отправился в плавание, несмотря на четкое указание Совета защиты детей прекратить эвакуацию. Почему Сачков ничего не сказал ему об этой телеграмме?

Может, это не случайно и рейс «Фултона» заранее обречен? Не потому ли Сачков скрыл телеграмму Совзадета, что рейс позарез нужен Черному, проникшему на «Фултон»?

Дальше шли заявления воспитателей и технических служащих с просьбой принять их на работу в детскую колонию. Некоторые из заявлений Тихон прочитал с особым вниманием, но ничего подозрительного не обнаружил — они были очень лаконичны, и говорилось в них только о последнем месте работы: школа, гимназия, духовное училище.

Даже Ефимов, который, как выяснилось, был офицером, написал в своем заявлении, что в семнадцатом году работал инструктором летней колонии для детей Москвы.

Никитин указывал, что до работы в губоно три года учительствовал в Даниловском уезде.

Несколько раз в заявлениях упоминалась гимназия Корсунской — до поступления в педагогический институт здесь училась Зеленина, Шлыков был комендантом гимназии, Чернавин преподавал историю. А у Тихона не выходило из головы, что именно в здании этой самой гимназии в июле восемнадцатого года разместился штаб перхуровцев.

Заявления Дробова и Кисселя совпадали вплоть до запятых. Местом последней работы оба назвали красноармейский госпиталь в Казани. Если они эвакуировались из Казани на санитарном пароходе «Анна», захваченном потом белыми, значит, были в плену. Но об этом оба молчали, даже словоохотливый Киссель ни разу не проговорился.

Последними в папке были подшиты характеристики и опросные листы колонистов. Напротив вопроса: «Имеет ли ребенок необходимое белье?» — почти везде стоял один ответ: «Носильного и постельного белья и обуви не имеется».

«Общее впечатление от ребенка» — «Ребенок совершенно больной, малокровный, крайне нуждается в усиленном питании и лечении».

С болью прочитал Тихон характеристики, написанные Сачковым на ребят из бывшей блатной республики в Заволжье, которую Тихон «присоединил» к Советской республике.

Здесь были его старые знакомые — Дылда, Вобла, Чинарик. Сачков писал о них коротко и, как показалось Тихону, без всякого сочувствия.

Самой пространной была характеристика на Дылду:

«Валера Друянов. Круглый сирота. После смерти родителей жил у дядьки, работал в овощной лавке, был уличен в воровстве огурцов и лишился места. Работал от биржи труда, когда работы не стало, дядька перестал его кормить, выгнал из дома. Воровал, нищенствовал, несколько раз оказывался в приютах для малолетних нарушителей, но всякий раз убегал.

Заявил, что совершать кражи его заставлял голод, делать ничего не умеет, но хотел бы служить в хлебопекарне — “там хлеба много”.

Постановили отправить Друянова в детскую колонию и оказать на него воспитательное воздействие, желательно приучить к ремеслу. Постановление принял неохотно, опять просился в хлебопекарню».

Тихон вспомнил долговязую фигуру Дылды, худое веснушчатое лицо. Дылда был игроком, и этот азарт буквально пожирал его душу. Он играл во все: в карты и в ножички, в расшибалку и в очко на пальцах, в орла и решку, в отмерялы и догонялы. Играл на деньги, на крышки с картинками от папиросных коробок, на фантики, на пуговицы — на все, что попадалось под руку.

Он и на «Фултоне» затеял игру — на хлеб, на ландрин, который детям выдавали к чаю. Поскольку карты рисовал сам Дылда, успех неизменно ему и выпадал. Бывали случаи, когда маленькие колонисты на целый день без хлеба оставались, а у Дылды за пазухой от хлебных кусков рубашка отвисала. Пришлось воспитателям следить, чтобы все положенное съедали за столом. Тогда Дылда начал такую азартную игру на щелчки, что неудачники на палубу с синюшными лбами выходили.

Еще один знакомый Тихона — Вобла:

«Коля Куренков. Во время белогвардейского мятежа был контужен, отец погиб. Мать нищенствует по деревням. Вызванная на комиссию, рассказала, что сын рос слабым и странным — до семи лет не ходил гулять на улицу, разговаривал с кошкой. Воровать начал от голода во время мятежа, а раньше никогда не воровал — разве лишь сахар у матери, когда он был...»

Следующая характеристика — на Чинарика:

«Миша Чулков. Отца задавил поезд, мать умерла от чахотки. Воровал, собирал милостыню, попадал в детские приюты и убегал, “потому что там голодно”. Мечтает жить в деревне — “добрые люди не оставили бы меня, прокормили”...»

Трудно было найти на «Фултоне» более несхожих мальчишек, чем Вобла и Чинарик. Вечно унылый, в казачьем картузе и гусарских штанах, из которых торчали его тощие ноги, Вобла мог часами смотреть на берег, не шевелясь, ничего не замечая кругом.

Одетый в длинную, почти до колен, солдатскую гимнастерку и пестрые от заплат шаровары, Чинарик не мог и минуты на месте устоять, носился по «Фултону» как угорелый. Но стоило кому-нибудь из мальчишек задеть Воблу, как Чинарик оказывался возле приятеля и лез за него заступаться.

Долго не мог понять Тихон, почему Чинарик относится к Вобле с такой заботой, пока Пашка не рассказал ему о мечте Чинарика найти мать Воблы, которая по деревням нищенствует, и зажить втроем, будто и у Чинарика мать объявилась, а Вобла ему — родной брат.

Попалась Тихону характеристика и на Пашку, при первой встрече назвавшегося ему Пашкой-хмырем:

«Беспризорник Павел. Фамилию забыл или скрывает. Родители погибли при налете на поезд бело-зеленой банды. Во время белогвардейского мятежа на даче у Волги встретил офицерский отряд, пробиравшийся на помощь Перхурову. Обещал провести офицеров через линию фронта, но ночью сбежал, предупредил об офицерском отряде военкома Громова. Опять беспризорничал, за кражу задержан у лавки потребительского общества “Единение”. Был помещен в больницу с воспалением легких, но опять сбежал. Сведения непроверенные, со слов самого беспризорника».

Разозлила Тихона последняя фраза из опросного листа — все правильно рассказал Сачкову Пашка, ничего не придумал, не добавил. Больше того, в офицерском отряде, который ему встретился на даче, находился сам Савинков, а командовал отрядом штабс-капитан Бусыгин — позднее вместе с Перхуровым он вырвался из города на пароходе «Пчелка». Так судьба беспризорника Пашки переплелась с мятежом, с темными судьбами таких, как Савинков, Перхуров и Бусыгин, банда которого зверствовала в лесах под городом.

Тихон бегло просмотрел еще несколько характеристик:

«Витя Сакевич. Кличка — Спичка. Обвинялся в мошенничестве — вместо махорки продавал на толкучке опилки, за что его неоднократно избивали. Три дня ничего не ел, решил что-нибудь украсть из лавки. Схватил замок и ножницы, но был замечен и пойман агентом уголовного розыска...»

«Брат и сестра Коненковы — Александр и Пульхерия. Мать и отец погибли во время июльских событий, родственников не имеется. Из фабричного корпуса украли миткаль, чтобы потом в деревне променять его на хлеб и сказать, будто “насбирали”...»

Доведенные голодом до отчаяния, дети воровали селедку и ландрин из лавок, муку из хлебопекарни, подделывали продовольственные купоны и за кусок хлеба торговали на Мытном рынке «необандероленными табачными изделиями».

В одной из характеристик приводилась выписка из протокола заседания губернской комиссии по рассмотрению дел малолетних правонарушителей:

«Слушали дело беспризорной Чигаревой Феоктисты, обвиняемой в краже хлеба на вокзале.

Постановили: рассмотрев дело и приняв во внимание, что обвиняемая Чигарева Феоктиста имеет возраст шесть лет, дело прекратить...»

Тихон представил девчушку в рваной кацавейке, как тянется к куску хлеба худенькая ручонка, а на сером лице болезненно светятся голодные глаза, — и с силой захлопнул папку.

Ненависть будто горячими клещами сдавила сердце Тихона. Он разоблачит Черного во что бы то ни стало, любой ценой, пусть даже придется прекратить операцию по выявлению поволжской агентуры. Главное — спасти от смерти детей, отвести от них опасность.

Но для этого надо как можно быстрее выявить Черного. Пока у Тихона были одни подозрения. И список подозреваемых не сокращался, а все увеличивался.

Когда через час Сачков пришел за папкой, Тихон сухо предложил ему сесть и заметил, как сразу напрягся учитель. Подумал, что если Сачков только разыгрывает из себя человека, готового помочь чекистам, то он сам мог изъять из папки документ, который бы позволил выйти на Черного.

— Почему Шлыков остался на «Фултоне», если губвоенкомат настаивал на его мобилизации? — без предисловий спросил Тихон, вглядываясь в лицо учителя.

Однако этот вопрос нисколько не смутил Сачкова:

— Он не прошел медицинскую комиссию — сказалась фронтовая контузия.

— Почему здесь нет соответствующего документа?

— Справка об освобождении от воинской повинности находится у самого Шлыкова. Мне он ее показывал. Если сомневаетесь — можете проверить.

— Губвоенкомат почему-то интересовался у вас неким Корсунским. Кто это?

— Понятия не имею. Возможно, хотел устроиться к нам, но я не помню такого.

— Не родственник ли бывшей директрисы женской гимназии — Корсунской? Кстати, что вы можете о ней сказать?

— Либеральная деятельница, весьма энергичная сторонница женской эмансипации. Встречаться с ней мне не приходилось. Слышал, в последнее время от всяких дел отошла — пасла козочек в саду и читала французские романы.

— Ефимов в своем заявлении пишет, что в семнадцатом году был инструктором детской колонии. Вы проверяли, это действительно так?

— В губоно есть справка, свидетельствующая об этом. Там же я получил некоторые данные и на других воспитателей, правда, не на всех — у многих после мятежа пропали документы. Учителей в городе не хватает, поэтому я все равно был вынужден взять этих людей.

— На «Фултон» не явились воспитатели Грамзин и Федоров. Вы знали их раньше?

— С Грамзиным познакомился перед самым отплытием, а с Федоровым встречался еще до революции. Потом увидел в губоно, когда начал подбирать воспитателей. Он сразу согласился работать в детской колонии, но к отплытию почему-то не пришел. Наверное, просто испугался. Другого объяснения не нахожу.

— Что его могло испугать?

— Трудности, что же еще. Я заметил, настроение у него резко изменилось после того, как он впервые побывал на «Фултоне».

— Кроме вас с кем он еще был знаком?

— Вроде бы его хорошо знал Шлыков. Видел однажды, как он разговаривал с Кленовым. Впрочем, вы можете сами узнать у них.

— Я почему-то не нашел заявления Кленова, — вспомнил Тихон.

— Кленов направлен на «Фултон» заведующим губоно Биркиным буквально за два дня до отплытия. Так что заявление, если оно было, находится в губоно.

— А лично вы были знакомы с Кленовым раньше?

— Нет, не удосужился.

— Как же вы могли поручить работу с детьми совершенно незнакомому человеку? — Спокойствие Сачкова начало раздражать Тихона.

— Ну, во-первых, Биркин — мое непосредственное начальство, и я просто обязан выполнять его распоряжения. Во-вторых, семья Кленовых довольно хорошо известна в городе — его отец был членом Государственной думы и погиб на фронте, а мать за революционную деятельность еще в пятом году сослали в Сибирь. Сам Кленов, насколько я знаю, к партии большевиков не принадлежит, но революции весьма сочувствует. Так сказать, семейные традиции.

Тихон нашел в папке последнюю телеграмму управляющего делами Совета защиты детей Цедербаума, показал ее Сачкову:

— Объясните, почему, несмотря на эту телеграмму, «Фултон» все равно отправился в рейс?

Сачков нисколько не смешался, обстоятельно ответил:

— После телеграммы Цедербаума я позвонил Луначарскому и спросил, почему Совзадет отменил решение об отправке детей в хлебородные губернии. Анатолий Васильевич сказал, что это вызвано общей обстановкой на Южном фронте — дети могут оказаться в районах, занятых Деникиным. Тогда я напомнил, что после белогвардейского мятежа наш город находится в особых условиях, и если дети не отправятся на «Фултоне», то они погибнут от голода. Луначарский просил перезвонить через день. В Москве состоялось специальное заседание Совзадета, которое приняло решение сделать для нас исключение, о чем Луначарский и сообщил по телефону.

— Надо было рассказать мне об этом разговоре. Мы с вами несем одинаковую ответственность за безопасность детей, за рейс «Фултона».

— Если что случится, всю ответственность буду нести я — начальник колонии. Вы — сотрудник губчека — находитесь здесь неофициально, и, как я понял, ваша главная задача состоит не в охране детей, а в том, чтобы выявить Черного, — произнес Сачков так, будто в чем-то осуждал чекиста.

Тихон едва сдержался, чтобы не нагрубить ему:

— Моя главная задача — благополучно доставить детей до места назначения. Поэтому мне должно быть известно все, что касается этого рейса.

— Вы считаете, я напрасно настоял на отправке «Фултона»? — поднялся Сачков с места.

— Нет, вы поступили правильно, иначе нам детей от голода не спасти, — вынужден был признать Тихон.

— Тогда не понимаю, в чем вы меня обвиняете, — оскорбленно сказал Сачков, забрал папку с документами и вышел из каюты.

Тихон верил и не верил ему. О телефонном разговоре с Луначарским можно было узнать через губчека — в этом учитель не станет его обманывать. Но не обманывает ли он его в другом, более важном?

И опять ругал себя Тихон, что был несдержан с Сачковым, не смог скрыть своего недоверия к нему. Но как оставаться невозмутимым, если ценой ошибки будет гибель детей?

И приходила мысль — по плечу ли ему это задание губчека, которое сначала показалось таким легким?

Авария

До революции в Нижнем Новгороде размещались конторы и правления большинства волжских пароходств, однако сейчас редко раздавались гудки, а регулярных рейсов и в помине не было. Случалось, пароход подчаливал к пристани, матросы ломали на дрова, что попадало под руку, вплоть до пристанских сооружений, устраивали митинг, куда плыть дальше, и пароход без гудков уходил вниз или вверх по Волге. И прыгали за борт пассажиры, которым надо было в другую сторону. С парохода раздавался смех, матерщина, вдогонку ему неслись проклятия, а порой и предсмертные крики.

Наблюдая такие сцены, капитан Лаврентьев темнел лицом:

— К стенке бы этих паршивцев, от капитана до последнего матроса. Только нас, речников, позорят...

«Фултон» был приписан к Нижнему Новгороду, родом отсюда была почти вся его команда. Здесь Лаврентьев хотел дать отдых матросам, загрузиться топливом, а колония должна была получить продукты: хлеб, рыбу, растительное масло.

Длительной остановки в Нижнем требовал от Сачкова в своей записке и Черный.

Тихон ломал голову, как выявить Черного, уже отчаялся найти какой-то выход, но тут в события вмешался случай.

Только «Фултон» причалил к нижегородской пристани, как на пароход явился представитель краевого исполкома и заявил, что в городе участились случаи сыпного тифа, поэтому стоянка сокращена до двух часов и все необходимое будет погружено за это короткое время.

Настроение у команды упало, да и колонистам невесело было смотреть с палубы на большой и красивый город, оказавшийся для них закрытым.

Историк Чернавин иронически успокаивал собравшихся около него молодых воспитателей:

— Не расстраивайтесь, господа-товарищи, по пустякам — отсюда Нижний глядится даже лучше, чем он есть на самом деле. Императрица Екатерина вторая — женщина с умом и острая на язык — так отзывалась о нем: «Сей город ситуацией прекрасен, но строением мерзок — либо все на боку, либо близко того». Впрочем, до революции город славился Нижегородской ярмаркой, Сормовским заводом Бенардаки, банками и оптовыми фирмами, где ежедневно заключались миллионные сделки. Местные купцы и промышленники не зря хвастались, что Питер — голова, Москва — сердце, а Нижний — карман России. Ну а сейчас, после всех испытанных Россией передряг, в этом кармане, наверное, и гроша не осталось, опять все на боку или близко того...

Как всегда, Чернавин говорил недомолвками, но слушали его с интересом. Одни посмеивались, другие иногда пытались возражать, но нетрудно было заметить, что слушателей у историка становится все больше.

Когда ровно через два часа «Фултон» отошел от нижегородской пристани, Тихон поднялся в ходовую рубку. Благополучно, без происшествий пройден еще один перегон. Это не могло не радовать его.

Однако стоявший возле штурвального Васютина капитан встретил его хмуро, только на мгновение оторвал от реки настороженно насупленный взгляд.

— Что случилось?

— С чего взял? — Лаврентьев полез в карман за трубкой.

— Вид у вас уж больной ненастный. Я и подумал...

Лаврентьев резко оборвал его:

— Опасное тут место. Давным-давно выложили дамбы, да низкие. Чуть недоглядел — и напорешься.

Тихон понял, что сейчас Лаврентьев не расположен к разговору, хотел уйти из рубки. Малым ходом «Фултон» огибал угол полузатопленной дамбы и выходил на залитый солнцем стрежень.

Казалось, ничего не предвещало беды, как вдруг нос «Фултона» стал круто заворачивать вправо, а корму потянуло к дамбе.

— Руль через конь на левый борт! — закричал капитан штурвальному.

Васютин лихорадочно вцепился в рулевое колесо, но его заклинило, и пароход неумолимо приближался к позеленевшим каменным глыбам дамбы.

Где-то внизу, под рубкой, словно бы выстрелили из пушки.

Капитан подскочил к рупору в машинное отделение, одновременно дернул ручку телеграфа:

— Полный вперед!

Корма уже царапала дамбу, но тут «Фултон», всем корпусом задрожав от напряжения, увеличил ход и отошел от опасного места. Еще бы немного — и правое «сияние», стенка кожуха, закрывающего гребное колесо, ткнулось бы в дамбу. Капитан принял единственно правильное решение, которое спасло пароход.

Двигатель застопорили, «Фултон» течением прижало к берегу, носом пароход мягко ткнулся в песчаную косу.

Тихон рукавом вытер холодный пот со лба. Капитан торопливо раскурил погасшую трубку. Как бы сомневаясь, Васютин подергал рулевое колесо, но оно не стронулось с места. Растерянно посмотрел на Лаврентьева. Тот без слов понял его:

— Слышал удар?

— Ну, — протянул Васютин.

— Цепь штуртроса лопнула, это факт. А вот почему штурвал заклинило, сам не пойму.

Капитан быстро вышел из рубки, за ним — Тихон.

На палубе к Лаврентьеву подбежал испуганный, взъерошенный боцман Максимыч:

— Механик говорит — штуртрос полетел! Самим не отремонтировать, надо на Сормовский завод обращаться. Вот беда...

— Где Остапчук?

— Ходовую часть рулевой машины осматривает.

Капитан, боцман и Тихон спустились в трюм. Увидев их, механик Остапчук поднялся с корточек. Тщательно вытирая широкопалые руки ветошью, невозмутимо произнес:

— Не знаю, в чем дело. Потом разберусь, а сейчас надо на завод идти, не то поздно будет.

— Погоди, может, не только цепь потребуется, — остановил его капитан, приказал боцману: — А ну-ка, Максимыч, вскрой золотниковые крышки.

— Золотниковые крышки? — повторил боцман, словно сказанное капитаном не сразу дошло до него. — Ну да, конечно, как я сам не додумался.

— А чего их смотреть, — недовольно пробасил Остапчук. — Я их только вчера проверял, все в порядке.

— Вскрывай, вскрывай, Максимыч, — поторопил боцмана Лаврентьев.

— Валяйте, коли делать нечего, — обиженно проворчал механик, кинул ветошь под ноги.

Под первой и второй золотниковыми крышками ничего не обнаружили.

— Я же говорил — при чем здесь они? Только время зря теряем, — прогудел Остапчук.

Боцман нерешительно посмотрел на капитана.

— Вскрывай последнюю, — упрямо проговорил Лаврентьев.

Под третьей золотниковой крышкой лежала ржавая полудюймовая гайка. Максимыч протянул ее капитану. Лаврентьев долго и внимательно разглядывал гайку, сунул в карман кителя и молча стал подниматься по трапу наверх.

— Вот бисова душа! — охнул Остапчук. — Откуда взялась?

— Это тебя надо спросить, механик, — резко сказал Тихон, следом за капитаном поднялся на палубу.

Лаврентьев остановился возле леерного ограждения, задымил трубкой. Невдалеке от песчаной косы, к которой прижало «Фултон», виднелась окраина Нижнего Новгорода, напротив, возле леса, горбились крыши деревеньки, целился в небо колодезный журавль.

— Как вы это объясните, капитан? — осторожно спросил Лаврентьева Тихон.

Капитан даже не повернулся к нему.

— Выходит, не сбежал мерзавец, что затащил на «Фултон», динамит. Плохо работаешь, чекист. Случись что с ребятишками — не будет нам прощения.

— А может, Остапчук сам виноват?

— Ты не гляди, что он с виду увалень, — машину как свои пять пальцев знает.

Тихон хотел сказать, что Остапчук мог оставить гайку не случайно, а умышленно, но промолчал. Было ясно, что аварию сделал тот, кто хорошо знаком с устройством рулевой машины. Больше того, этот человек знал, когда лучше организовать диверсию, — выбрал один из самых опасных участков Волги, где авария могла закончиться катастрофой.

Тихон сопоставлял эти факты и все больше убеждался, что вряд ли такой человек найдется среди воспитателей. Вероятней всего, он из команды «Фултона». Но почему авария произошла именно сегодня?

И сразу же напрашивался ответ — «Фултон» стоял в Нижнем Новгороде всего два часа, пока шла погрузка, и Черный не успел встретиться с местным агентом колчаковской контрразведки. Значит, он постарается сделать это сейчас, для того и устроил аварию.

Но как узнать, кто Черный? Как проследить, с кем он встретится? Для этого нужно обратиться в Нижегородскую чека. Остапчук уже собирается на Сормовский завод, а если это и есть Черный?..

Тихон спросил капитана, нельзя ли отремонтировать штуртрос собственными силами.

— Если Остапчук сказал, значит, нельзя!

— Он говорил, что и под золотниковой крышкой ничего нет, — вскользь заметил Тихон.

— Думаешь, если гайка там оказалась, значит, мерзавец из команды «Фултона»? — неприязненно произнес капитан.

— Этот вывод сам напрашивается.

— То-то и оно, что уж больно легко напрашивается, — сгорбился капитан.

— На берег без моего разрешения никого не отпускать. В этой истории надо разобраться сейчас же, потом будет поздно.

— А штуртрос соплями будем склеивать?! — Лаврентьев глядел на Тихона почти с ненавистью. — Не там ищешь, чекист. Может, теперь и меня подозреваешь?

— Нет, вас не подозреваю.

— И на том спасибо, а то поджилки затряслись, — съязвил Лаврентьев.

К капитану подошел боцман Максимыч, отозвал в сторону, что-то зашептал на ухо. Вернувшись, Лаврентьев сказал Тихону вполголоса:

— Зайди ко мне в каюту, дело есть. А я пока кое-какие распоряжения отдам...

Тихон догадался — предстоящий разговор как-то связан с только что случившейся аварией. С нетерпением поджидал капитана в его каюте, раскаленной полуденным солнцем.

Но когда капитан появился и сел, отдуваясь, напротив Тихона, начал он о другом:

— Зря ты, чекист, Остапчука подозреваешь. Ему комиссар Волжской флотилии лично благодарность объявил — он на флагмане «Ваня-коммунист» весь мотор до винтика своими руками перебрал. И «Фултон» давно бы на слом пошел, если бы не Остапчук. Ну как, отпускаешь механика на завод? — без перехода спросил Лаврентьев.

— Вы только для того меня и пригласили? — разозлился Тихон. — Об этом можно бы и на палубе сказать.

— Так как насчет Остапчука? — не отставал капитан.

Тихон вынужден был отступить:

— Пусть идет.

— Молодой ты еще, Вагин, опыту у тебя маловато, — уже иначе, по-доброму заговорил Лаврентьев. — Ведь я в первый момент, когда эту гайку увидел, тоже грешным делом на своих подумал, но вовремя спохватился... Короче, выслушай-ка боцмана Максимыча. Только сначала надо еще один вопрос решить — люди возмущаются, что на берег их не отпускаем. Что будем делать?

— Кто возмущается? — сразу заинтересовался Тихон — среди этих людей мог быть Черный, который и устроил аварию, чтобы оказаться на берегу.

— Докторша Флексер настаивает детям купание устроить. Завхоз Шлыков просит отпустить его в Нижний.

— Зачем?

— Ему там кое-какую посуду обещали.

— Кто обещал?

— Работник исполкома, который на «Фултоне» был. Но доставить, видимо, не успел. Этот разговор при мне состоялся.

— Так, дальше.

Капитан вздохнул удрученно, почесал затылок:

— У меня, считай, вся команда просится. Людей понять можно — столько дней родных не видели, домой даже забежать не успели. Я бы и сам не прочь свою старуху навестить, бельишко поменять.

— Больше никто не отпрашивался?

— Сачков подходил. Говорит, если долго будем стоять, он успел бы телефонировать в Чебоксары насчет продуктов. С собой хотел Кленова взять.

— Почему он со мной не посоветовался? — не мог скрыть удивления Тихон. — Продуктами, как-никак, я занимаюсь, а Кленов тут и вовсе ни при чем.

— Это уж вы сами разбирайтесь... Да, чуть не забыл — еще Никитин возмущался, что казарменный режим ввели, людей на берег не отпускают. Человек с виду сдержанный, а сейчас просто не узнать.

— А он куда собрался?

— С фельдшером Дробовым в деревню за молоком. И правда, мужики совсем отощали на детских пайках.

— Выходит, Дробов тоже отпрашивался?

— Нет, он прямо заявил, что если не будет разрешения, то и так уйдет. Парень напористый, никакими запретами не остановишь.

Тихон не знал, как и поступить.

— Максимыча выслушай, — посоветовал Лаврентьев. — А потом я кое-что расскажу. Может, дело и прояснится.

Тихон пытливо взглянул на капитана — говорил он недомолвками.

— Так сделаем, — решил Тихон. — Берег песчаный, место удобное, пусть дети купаются, а воспитатели и фельдшера помогают докторше наблюдать за ребятами, чтобы далеко не заплывали.

— Правильно, — согласился Лаврентьев.

— Прикажите, чтобы от берега никто не уходил, в том числе и члены вашей команды, — добавил Тихон. — Так будет вернее.

— Опять ты за свое, — с досадой произнес капитан, но возражать не стал, вышел из каюты.

Тихон еще не догадывался, о чем расскажет боцман Максимыч, что хотел сообщить Лаврентьев, но подумал, что подозреваемых стало меньше, — в их число Тихон включил тех, кто собрался на берег. И среди них был Сачков. Зачем он решил взять с собой Кленова? Или тот сам напросился?

В этом же списке были Дробов и Никитин, которые пытались выяснить, является ли Тихон чекистом. Это еще больше усилило подозрение к ним.

Наконец, здесь был Шлыков — бывший комендант гимназии Корсунской, попавший на «Фултон» по рекомендации Сачкова.

Кто же из них Черный?

Выстрел

Следом за капитаном в каюту вошел боцман Максимыч, неуверенно присел на край рундука и без обиняков заявил Тихону:

— Я виноват, что чуть не погиб «Фултон». А все хвастовство мое проклятое. Вот и доболтался, старый пень...

— Давайте по порядку, — с невольным сочувствием посмотрел Тихон на расстроенного боцмана.

Тот сокрушенно вздохнул:

— Вчера вечером сидели с воспитателями на юте, я им всякие байки рассказывал, как пароходы за считанные минуты тонули на глазах. Ну, и вспомнил, как чуть сам не потонул. Я тогда на «Царьграде» плавал. Возле Казани на ходовых испытаниях после ремонта вдруг заклинило штурвал, а навстречу — «Царевич Алексей», чудом разминуться успели. А когда стали разбираться в чем дело, под золотниковой крышкой нашли гайку. И тоже под третьей коробкой. Как она туда попала, так и не выяснили. Поговаривали, что это наши конкуренты из пароходства «По Волге» постарались. Драчка тогда между пароходствами шла страшная...

— Ты ближе к делу, Максимыч, — прервал боцмана капитан.

— Я с дуру возьми и расскажи ту историю. А сегодня вон как она обернулась. Черт меня дернул! Ведь даже объяснил, где эти золотниковые коробки находятся. Казните старого дурака, виноват.

— Кто присутствовал при вашем рассказе?

— Оба фельдшера, воспитатели Никитин и Кленов, потом Шлыков с Сачковым подошли. Да, еще Ефимов появился. Из наших кочегар Тюрин и старпом Козырнов были. Ну, и несколько мальчишек, что постарше. Но имени я их не знаю, но показать могу. Может, они набедокурили?

У Максимыча был такой жалкий вид, что у Тихона не повернулся язык отругать его, хотя и следовало — если бы не находчивость капитана, рейс «Фултона» закончился бы раньше срока.

— Когда ты болты откручивал, как они подались? — спросил Лаврентьев.

— Первый болт я мигом вывернул, второй тоже, — вспоминал Максимыч. — А потом... Потом заминка вышла — пришлось по ключу молотком стукнуть. Выходит, мальчишки отпадают — им так сильно не закрутить.

— Кто знает. Может, Остапчук болты подкрутил после того, как гайку положили, — высказал предположение капитан. — Есть у него такая привычка, во всех карманах гаечные ключи.

— А сами вы никого не подозреваете? — опять обратился к боцману Тихон. — Может, кто подробности выспрашивал про тот случай?

— Кочегар Тюрин удивился, почему авария на «Царьграде» сразу не произошла, как от пристани отчалили.

— А и правда — почему?

— Тут ничего хитрого нет — и на «Царьграде», и на «Фултоне» гайка так лежала, что стопорила штурвал только при самом крутом повороте, «через конь», как у нас говорят, — объяснил боцман Тихону.

— А Шлыков как себя вел?

— Что Шлыков? — не понял капитана Максимыч.

— Неужели молчком сидел? На него такое не похоже — трепач, каких поискать.

— Его больше тянет с молоденькими воспитательницами поболтать, а наши речные истории его не интересуют. Вот Тюрин — другое дело.

— Ничего удивительного, — проворчал Лаврентьев. — Тюрин — старый водник, он о Волге, о пароходах готов хоть до утра слушать.

Больше Максимыч ничего не добавил, и капитан отпустил его, напоследок предупредив:

— Об этом разговоре — никому ни слова. Дело такое, что ошибиться — пара пустяков. Может, и впрямь эту гайку ребята положили, а Остапчук болты на крышке потом затянул.

— Все понял, капитан, буду молчать как рыба, — заверил Максимыч и осторожно прикрыл за собой дверь.

Дождавшись, когда смолкли его шаги, Тихон посмотрел на капитана:

— Вы всерьез считаете, что гайку положили ребята?

— Ребята здесь ни при чем, — раздраженно сказал Лаврентьев, в чугунную пепельницу на столе выбил пепел из трубки.

— Зачем же вы про Остапчука говорили? — никак не мог понять капитана Тихон.

Лаврентьев опять набил трубку табаком, раскурил ее и сделал несколько глубоких затяжек.

— Максимыч — мужик по всем статьям проверенный, но любит языком поболтать. Боюсь, как бы он не вспугнул того, кто аварию устроил.

— Вы кого-то подозреваете?

Лаврентьев не спешил с ответом.

— Есть у меня один человек на подозрении. Хотел тебе о нем сразу сказать, как динамит нашли, но все осторожничал, чтобы невиновного не оговорить. Но теперь дело так повернулось, что больше ждать нельзя, иначе беды не миновать.

Капитан поставил локти на стол, начал свой рассказ, изредка потягивая трубку. И вот что услышал Тихон...

В последних числах июня прошлого года «Фултон» отправился из Нижнего Новгорода вверх по Волге. На пароходе пассажиром плыл Зарычев, с которым старпом Шалаев когда-то служил на крейсере «Азов». Встретились они, как старые друзья, обнялись, потом о чем-то долго говорили в каюте Шалаева. И после этого старпома как подменили — что-то между ними произошло.

О том, что Зарычев — племянник бывшего управляющего Бухгольца, на «Фултоне» никто не знал, может, один только Шалаев.

А тут с Лаврентьевым оказия случилась — подвернул ногу и вынужден был в каюте отлеживаться. Капитанские обязанности взял на себя Шалаев.

Утром пятого июля «Фултон» пришел в город, где через день должен был вспыхнуть белогвардейский мятеж. Здесь Зарычев спустился на берег, перед этим опять о чем-то говорил с Шалаевым, но тот быстро выпроводил его из своей каюты, весь день был сам не свой. А вечером заглянул к капитану и вдруг предлагает:

— До сих пор нет одного груза. Может, без него отчалим?

Лаврентьев удивился — старпом всегда отличался аккуратностью, к своим обязанностям относился добросовестно, а тут без груза хочет уйти. Сказал, надо подождать до утра. Старпом кивнул, а из каюты не выходит. Тогда капитан сам спросил, что его беспокоит.

— Не нравится мне обстановка в городе, — ответил Шалаев. — Много приезжих, и все больше офицеров.

— Ну, это не наша забота, — успокоил его капитан. — Наше дело — разгрузиться, погрузиться и своевременно отплыть.

Доверительных отношений у капитана со старпомом не было — все казалось Лаврентьеву, что Шалаев на его место метит. Может, поэтому ничего больше не сказал старпом и ушел.

А утром капитан услышал стрельбу в городе. Дотянулся до иллюминатора и увидел, как по берегу к «Фултону» бегут какие-то люди с винтовками, а впереди Зарычев в офицерской форме. Сразу над пароходом гудок завыл, по приказу Шалаева матросы принялись чалки рубить, на всю мощность машина заработала. Тогда с берега стали стрелять на бегу, а один присел на колено и прицелился. Запомнилось капитану Лаврентьеву, как он целился, — обычно один глаз прищуривают, а этот обоими смотрел. С трудом капитан доковылял до ходового мостика, а у рубки лежит старпом Шалаев. Хотел что-то сказать, но не успел, умер на руках Лаврентьева...

Взволнованный рассказом, капитан заново набил потухшую трубку табаком.

— Видимо, Зарычев предложил ему в мятеже участвовать, но старпом отказался. А выдать бывшего сослуживца офицерская честь не позволила. Так он спас «Фултон», а сам погиб. С честью погиб, — с вызовом произнес Лаврентьев, словно Тихон спорил с ним.

Но Тихон молчал, терпеливо ожидая, когда капитан скажет то главное, ради чего он поведал эту историю.

— Стрелявшего в Шалаева человека я видел считанные секунды и хорошо запомнить не мог, что-то смутное осталось: черноволосый, широкоскулый, ростом вроде бы невысокий. Но, кроме него, я никогда не встречал людей, которые могут прицеливаться, не прищуриваясь. Редкая примета. И вот на «Фултоне», второй раз в жизни, я встретил такого человека.

— На «Фултоне» нет ни одной винтовки, — недоверчиво заметил Тихон. — Как вы могли узнать об этой примете?

— Когда переоборудовали каюты, много было столярной работы. Как помнишь, участвовали в этом деле и воспитатели, и фельдшера, и моя команда. Тот, которого я подозреваю, тоже принимал участие. Я видел, как он обтесывал рейку, а потом вскинул ее, словно винтовку, и посмотрел, прямая ли получилась. Это все равно что прицелиться. Так вот, он тоже не прищурился — как филин, обоими глазами смотрел.

— И все? — разочарованно сказал Тихон.

— А ты считаешь, этого мало?

— Могло произойти совпадение, и тот человек к убийству вашего старпома никакого отношения не имеет.

— Конечно, и совпадение могло произойти, — холодно согласился капитан. — Я ведь потому и молчал столько времени, что приглядывался к нему. Несколько раз видел, как он смотрит на детей... — Лаврентьев передернул плечами. — Нет, не тот он, за кого выдает себя. Это уж точно.

— Кто он? — коротко спросил Тихон.

Лаврентьев немного помолчал — и назвал фамилию, услышав которую Тихон подумал, что капитан, возможно, и прав, хотя на первый взгляд это и могло показаться неправдоподобным.

А если Лаврентьев все-таки ошибся?

И тут на «Фултоне» появился человек, внезапное прибытие которого оказалось как нельзя кстати, — это был Сергей Охапкин. Тихон слова не успел сказать, как тот засыпал его вопросами: где случилось крушение, почему сразу не сообщили, все ли живы?

— Ты в своем уме, Охапкин? Как ты здесь очутился? Какое крушение?

Сергей недоверчиво посмотрел на него, на капитана, суетливо достал из кармана пиджака листок серой бумаги, протянул его Тихону. Это была листовка, подписанная «истинными патриотами России».

Успокоившись, Сергей присел на рундук, стянул с головы мятый зеленый картуз:

— Приезжаю сегодня в Нижний, захожу в губчека и вдруг узнаю, что «Фултон» действительно попал в аварию — об этом сейчас весь город шумит...

— Вы тут без меня разбирайтесь, — поднялся капитан и вышел из каюты.

Чекисты остались наедине.

Длинная дорога вымотала Сергея — лицо осунулось и потемнело, голубые глаза будто поблекли, и даже голос изменился, осип.

Тихон подробно рассказал о событиях на «Фултоне». Потом Сергей сообщил, что произошло в городе: о полученной через лавку Менделя записке, об аресте начальника артиллерийского управления Ливанова и приметах Черного. Вроде бы они подходили к тому, кого назвал Лаврентьев, но оставались и сомнения.

Они моментально рассеялись, когда Тихон увидел рисунки, сделанные учителем Федоровым, — на них был изображен Черный: широкое скуластое лицо, резкие изломы бровей, глаза навыкате.

Тихон с облегчением подумал, что Сергей появился на «Фултоне» вовремя.

Но когда Охапкин доложил о втором ящике динамита, стало ясно, что детям по-прежнему угрожает опасность.

Нужно было немедленно найти этот ящик, найти во что бы то ни стало, и проследить, с кем Черный встретится в Нижнем Новгороде.

Кроме стоявшего на вахте штурвального Васютина и капитана Лаврентьева, никто не видел Охапкина — купание для детей устроили за крутым изгибом реки, откуда пароход не просматривался. Там, среди воспитателей, фельдшеров и членов команды, был и Черный.

Тихон поднялся вместе с Сергеем на ходовой мостик, откуда было хорошо видно песчаную косу, где купались дети. Показал Черного Сергею. Тот долго не отрывал от глаз капитанский бинокль, наконец сказал, удивленно покрутив головой:

— С виду нормальный человек, улыбается, детишек за вихры треплет, а как представишь, что он задумал, кровь стынет...

Договорились, что «Фултон» не отправится в рейс, пока не отыщется второй ящик с динамитом, и Сергей сошел на берег. Вроде бы все складывалось удачно, но тут события приняли новый поворот, который смешал все планы чекистов.

Бегство

Когда после купания дети вернулись на «Фултон», воспитатели обнаружили, что нет пятерых мальчишек, — видимо, сбежали в город.

Поднялся переполох, в кормовом салоне сразу же собрался Совет десяти. Пригласили и Кленова, из группы которого пропали мальчишки.

Встал Сачков и нудно заговорил, словно на школьном уроке:

— Мы приложили все силы, чтобы дети на «Фултоне» чувствовали себя хорошо, однако среди них нашлись неблагодарные. Правда, все пятеро сбежавших — беспризорники...

— Вы хотите сказать, это обстоятельство снимает с нас вину? — растерянно спросила докторша Флексер.

Сачков ответил невозмутимо, казалось, ничто не могло вывести его из равновесия:

— Я хочу только отметить, что беспризорники требовали особого подхода и внимания. В первую очередь это касается вас, товарищ Кленов. Что вы можете сказать о ребятах?

Под требовательным взглядом Сачкова Кленов поднялся, развел руками:

— Дети как дети. Правда, часто о чем-то шушукались. Моя вина, что говорить.

— Вины с вас никто не снимает, — назидательно произнес начальник колонии.

— Я думаю, сейчас не время разбираться, почему ребята сбежали и кто виноват, — раздраженно сказал Никитин, как бы опережая дальнейшие рассуждения Сачкова. — Надо решить, что будем делать дальше.

Зеленина посмотрела на Никитина, будто впервые увидела:

— Уж не считаете ли вы, что мы продолжим плавание без мальчишек?

— Поиски беглецов могут затянуться не на один день, а нам надо думать и о тех, кто остался на «Фултоне».

Мы слишком доверились беспризорникам, а их с самого начала надо было держать в строгости. Представим, мы вернем их на пароход. Но кто из вас может поручиться, что они не сбегут на следующей остановке? Может, прикажете посадить их под замок? Я предлагаю сообщить о случившемся местным властям и продолжить рейс.

— Какие будут еще предложения? — бесстрастно спросил Сачков членов Совета.

Остановил взгляд на Кисселе, но тот что-то шепнул Дробову и только плечами пожал.

Кленов сидел в углу салона, не поднимая головы.

У капитана Лаврентьева было такое выражение лица, словно побег мальчишек он предвидел с самого начала рейса. Докторша Флексер, наоборот, смотрела на всех недоуменно, зябко кутаясь в темную шаль с кистями.

— Предложение Никитина нельзя рассматривать всерьез! — отчаянно заявила докторша. — Мы не можем бросить ребят на произвол судьбы.

— А я считаю, Никитин прав, — неизвестно, найдем ли мы беглецов, а страдать будут оставшиеся дети, — хмуро проговорил фельдшер Дробов. — Найдем, а они опять сбегут.

Киссель скосил на него глаза, промолчал.

— Конечно, жаль ребятишек, пропадут ни за что, — тяжело вздохнул завхоз Шлыков. — Как бы и среди других мальчишек буза не началась — дурной пример заразителен.

— Это точно, дури у них с лихвой, — поддакнул боцман Максимыч, что-то хотел еще сказать, но только рукой махнул.

— Хватит ли у нас продовольствия, если начнем поиски и выбьемся из графика движения? — посмотрел на Тихона Сачков.

Тихон поднялся из-за стола, но на вопрос начальника колонии не ответил:

— У нас в городе какие-то негодяи расклеивают листовки. — И он прочитал провокационное обращение к жителям города «истинных патриотов России», в котором говорилось о крушении «Фултона» и гибели детей.

Это сообщение было настолько неожиданным, что ошеломило всех, даже Сачкову отказало обычное спокойствие.

— Крепко закручено! — усмехнулся Никитин.

— А как эта листовка попала к вам? — обратился к Тихону Дробов.

— И правда непонятно, — поддержал его Шлыков.

Поднял голову Кленов, и в глазах его мелькнул интерес.

— К нам прибыл из губоно новый сотрудник — Сергей Охапкин. Сейчас он ушел в город...

Возможно, Тихону задали бы вопросы, ответить на которые было бы нелегко, но его выручила докторша Флексер:

— Кто же сочинил эту ложь? — кивнула она на листовку.

— Те, кто надеются опять поднять в городе мятеж. Как бы не появились новые листовки, ежели они узнают о бегстве ребят. Да и вообще, всем нам будет грош цена, если потеряем мальчишек, — взволнованно закончил Тихон.

— Я целиком согласен с товарищем Вагиным, — с непривычной для него поспешностью сказал Сачков. — Но больше двух дней задерживаться нельзя. Желательно, чтобы члены вашей команды тоже приняли участие в поисках ребят, — обратился начальник колонии к Лаврентьеву.

— Был бы толк, хоть все пойдем, только вахтенных оставим, — неуверенно проговорил Лаврентьев. — Надо в чека и милицию сообщить, пусть тоже помогут...

Удивляло Тихона, как держится Черный — ни малейшей фальши. Была бы воля Тихона, арестовал бы его немедленно, прямо в этом салоне, но задание Лагутина остается в силе — и детей сохранить, и колчаковскую агентуру выявить.

Кроме того, неизвестен еще и сообщник Черного, о котором говорил полковник Ливанов. Вряд ли это Сачков. Не мог начальник колонии предложить чекистам свои услуги, если бы Черному были известны какие-то сведения, позволяющие ему шантажировать Сачкова.

И в то же время возникала мысль, что Сачков мог работать и на чекистов, и на Черного. Или только на Черного, используя свое предложение сотрудничать с чекистами как надежное прикрытие.

Неожиданное бегство беспризорных еще больше осложнило обстановку на «Фултоне».

Поздно вечером участники поисков вернулись на пароход ни с чем — город был забит беженцами, мешочниками и беспризорниками. Найти среди них пятерых мальчишек с «Фултона» было все равно что отыскать иголку в стоге сена.

Между тем механик Остапчук закончил ремонт. Тихон не знал, что делать, поиски мальчишек могли затянуться на несколько дней.

Предупреждавший об этом Никитин не скрывал своей досады.

Зеленина вернулась из города с головной болью. Докторша Флексер уложила ее в каюте, дала каких-то порошков.

Кленов осунулся, выглядел виноватым. Ему вроде бы сочувствовали, но молча проклинали — если бы не его постоянная рассеянность, беспризорникам из его группы не удалось бы сбежать.

Шлыков в одиночку расхаживал по шкафуту и посматривал на берег, будто дожидаясь, что беглецы одумаются и вернутся сами.

И только Сачков вел себя так, словно ничего не случилось. Спокойно заявил Тихону:

— Утром возобновим поиски, а послезавтра отправляемся.

И сразу отошел от чекиста, как всегда сдержанный и невозмутимый. Да и что мог сказать Тихон, когда у самого не было уже уверенности, что беглецы отыщутся через день, через два, через неделю?

К Тихону обратился беспризорник Пашка — вид решительный, голосишко срывается от волнения:

— Товарищ Вагин! Пошлите меня, — подтянул он сползающие штаны. — Вам их ни в жисть не найти, они от вас прячутся, это как пить дать. А я найду, гад буду — найду. Только разрешите...

Тихон с удивлением посмотрел на парнишку, не сразу сообразил, о чем он просит, почему у него такой отчаянный вид.

— Куда тебя послать?

— За пацанами, которые сбежали. Они и мне предлагали деру дать, да я отказался.

— Почему же ты мне раньше не сказал? — не на шутку возмутился Тихон.

— Это не по закону — на своих доносить, — потупился Пашка. — Да я и не думал, что они всерьез сбегут, думал — треплются. Вы меня пошлите. Я их хоть под землей найду, честное слово...

Сначала предложение Пашки показалось Тихону пустым делом — столько людей искали беглецов и не нашли, а Пашка — найдет. Но потом подумал, что в одном мальчишка, пожалуй, прав — Пашки беспризорникам бояться нечего, от него они не будут скрываться.

Спросил у него, почему сбежали мальчишки.

Пашка ответил не сразу — видимо, мучили сомнения, по закону или не по закону он поступает, рассказывая об этом:

— Дылда их подговорил. Он сам из Нижнего, ну, и наплел, что тут от жратвы лавки ломятся и беспризорным лафа, можно опять свою блатную республику установить. Пацаны уши и развесили. Да и скучно на пароходе, каждый день одно и то же. Обещали на вахты поставить, но докторша только самым большим разрешила, а нам с девчонками знай книжки читают.

— А ты, значит, книжки не любишь?

— Почему не люблю? Когда батька был жив, он мне книжку про негров читал, так я ее до сих пор помню — «Хижина дяди Тома» называется. Сразу видно, что правда, я даже плакал, только вы никому не говорите. А тут воспитатели все сказочки читают, ерунду всякую, в которой правды нисколечко нету.

Пашка верно заметил — по настоянию Зелениной ребятам читали книги, которые не могли их расстроить, напомнить о том страшном, что они пережили. И докторша Флексер, когда стали создавать мальчишеские вахты, отобрала только самых крепких ребят, на одну смену. Больше других ослабевшие от голода беспризорники в их число не попали, и вот чем это обернулось.

Оттягивая время, прежде чем принять какое-то решение, Тихон спросил Пашку:

— А ты почему не сбежал, если скучно?

Мальчишка понизил голос, доверительно признался Тихону:

— Мне механик Остапчук разрешил в машинное отделение спускаться. Рассказывает, как машина устроена, я ему помогаю масленки заправлять. Ведь для каждой детали свое масло — где ойльдаг, где олеонафт, — с удовольствием произнес Пашка мудреные названия. — Интересно. Когда вырасту, обязательно механиком буду на пароходе. Так что не бойтесь, товарищ Вагин, я с «Фултона» никуда не сбегу.

— Ну, хорошо, представим, ты найдешь мальчишек. А как заставить вернуться на «Фултон»? Что ты им скажешь?

— Что-нибудь придумаю, механик говорит — я смышленый. Мне главное — найти, а там видно будет.

Конечно, попытка была рискованная — как бы и с Пашкой чего не случилось. А с другой стороны взглянуть, так она могла увенчаться успехом — Пашка и впрямь смышленый, в этом Тихон уже не раз убеждался.

— Давай так договоримся. Как только узнаешь, где ребята прячутся, бежишь в местную чека. Я буду тебя ждать там.

— Не-е, в чека я не пойду, — сразу поскучнел Пашка. — Если пацанов силком возьмете, они опять сбегут. Я их сам как-нибудь приведу, чекистам тут делать нечего.

«А ведь мальчишка опять прав», — подумал Тихон. Если он побежит в чека, это будет как предательство. У беспризорных свои, неписаные законы. Любую вину готовы на себя взять, лишь бы корешей не выдать, а если выдашь — рассчитаются. И это надо учитывать. Вот и ломай голову, как быть.

И все-таки Тихон решился — другого выхода не было.

Вечером он сходил в нижегородскую чека, на «Фултон» возвращался поздно ночью. Небо заволокли пласты сизых туч, было темно, хоть глаз выколи, стиснутая черными кустами дорога едва угадывалась.

Где-то за версту от города уловил за спиной шаги. Оглянулся, но никого не увидел. Только пошел дальше — опять услышал, как за ним идут. Вынул из кармана пистолет и взвел затвор. Как-то догадавшись, что вот-вот раздастся выстрел, бросился в тень кустов, упал в мокрую траву. Рядом просвистела пуля, за ней другая. Не целясь, Тихон сделал ответный выстрел. Переждав некоторое время, вышел на дорогу. Больше его не преследовали.

Бандиты действовали бы иначе, — подумал Тихон. Встретили бы где-нибудь в засаде. Видимо, Черный кому-то поручил в Нижнем убрать подозрительного агента губпленбежа. Если так, то на этом он не остановится.

На какое-то мгновение Тихону стало не по себе — невелика честь погибнуть, не выполнив порученного задания...

Рано утром, когда на «Фултоне» еще все спали, а над рекой клубился, выползал на низкий берег туман, Тихон проводил Пашку до дороги в город.

На прощание строго-настрого наказал:

— Твоя задача — найти ребят. Если сегодня не найдешь — вечером возвращайся на «Фултон». Не вздумай заночевать — волноваться буду. Ну а встретишь ребят — скажи, что тоже сбежал, и приглядывайся, что дальше будет. Сам сразу ничего не предпринимай. Понял?

— Понял, товарищ Вагин. Вы не волнуйтесь за меня. Все будет в порядке...

Тихон долго смотрел вслед Пашке, пока тот не скрылся за крутым глинистым косогором. Тревога не отпускала чекиста, хотя он и постарался обезопасить мальчишку.

Базар

День еще только начинался, а уже припекало.

На дороге Пашку догнала подвода. В телеге сидела толстая девка и худая баба в смазных сапогах. Пашка без спросу прыгнул на воз. Баба рассердилась и хотела огреть его кнутом, но мальчишка за свою маленькую жизнь бывал в таких переплетах, что научился понимать людей с первого взгляда.

Он сразу определил, что баба глупая, трусливая и жадная. Девчонка была точной ее копией, но толстая, с белесыми, заплывшими ленью глазами.

— Прошу пардон, мадам! — бойко проговорил Пашка и галантно, как ему казалось, приподнял воображаемую шляпу.

— Мадам?! — осклабилась баба. — А што? И вполне. Ну, сиди, коли залез.

Девка схватилась за щеку, задрыгала ногами:

— Мамочка! Силов моих нету, хоть помирай!

Баба сплюнула на дорогу:

— Вот наказание мое! Говорила тебе — полоскай зуб святой водой, икону приложи. Крапивой бы тебя по заднице, окаянная.

— Ой, мамочка! Ой, родная! Щас утоплюсь, — надсадно скулила девка.

Пашка рассмеялся — топиться было негде, разве что в густой дорожной пыли.

Понемногу девка успокоилась и опять сделалась сонной и тупой. А баба, как репей, пристала к Пашке с вопросами чей да откуда?

— Стихни, женщина! — важно сказал он. — Ты что, не узнаешь меня? Я наследник российского престола!

Баба собралась расхохотаться на потешного мальца, но посмотрела на лобастую физиономию мальчишки и спохватилась: «А кто его знает! Может, наследник, а может, бандит-живорез. Времечко такое, что все перепуталось».

Хлестнула кнутом караковую гладкую лошадь, но та по-прежнему брела не торопясь, лениво помахивая хвостом, отгоняла появившихся паутов.

Хорошо было ехать, но скучно. Девка дремала, баба тоже осоловело клевала большим носом. В мешке озабоченно похрюкивал поросенок, видимо, на продажу везли.

До города было уже рукой подать — показались облезлые купола церквей, макушка водокачки на станции.

Пашка подумал, что ребята могут не поверить ему, будто он тоже с парохода сбежал. Вживаясь в образ удалого беспризорника, заорал что есть силы:

Граждане, послушайте меня!

Гоп со смыком — это буду я!

Ремеслом я выбрал кражу,

Из тюряги не вылажу,

И она скучает про меня!..

Испуганная его криком, баба так хватила лошадь кнутом, что та, откормленная овсом и не раз выручавшая хозяина на лесных дорогах, рванула с места бешеным наметом.

Пашка кубарем свалился с телеги и очутился в пыли, чудом не угодив под заднее колесо. Протерев глаза и выплюнув песок, кулаком погрозил вслед телеге:

— Самогонка проклятая! Кулацкое отродье!

Отъехав на безопасное расстояние, баба придержала лошадь и, потрясая кнутом, принялась ругаться:

— Нечистая твоя душа! Бандит проклятый! От горшка два вершка, а туда же — наследник! Вот как скажу в чека, кто ты такой! Мигом арестуют!

Пашка крепко струхнул — только сейчас ему и не хватало встречи с чекистами. Но вида не подал:

— Стихни, женщина! Ты чего шумишь? Ты на кого шумишь? Ты на балтийского революционного матроса шумишь. У меня два нагана в кармане.

— Две вши у тебя на аркане! Бандюга ты молодая, а у меня племянник в исполкоме.

— Плевал я на твоего племянника и на его родную тетю, — кричал в ответ мальчишка.

Обхватив обеими руками мешок, в котором барахтался поросенок, девка хлопала белесыми глазами, спросонья не понимая, что случилось.

Баба в сердцах ударила по лошади кнутом, и телега скрылась за кустами.

Делать нечего, дальше пришлось идти своим ходом. Но Пашка не унывал — шлепать босыми ногами по мягкой дороге было даже приятно. И блатного удалось из себя изобразить. Засунув руки в карманы просторных штанов, Пашка опять запел во всю глотку:

По широкой одесской дороге

Молодой я, налетчик, шагал.

Воруженный наганом и финкой,

Я такую речугу держал...

Так он и вошел в город, вспоминая слышанные когда-то блатные песни и все, что вроде бы невозвратно осталось в прошлой, беспризорной жизни и вот вдруг опять потребовалось для выполнения ответственного задания — вернуть бежавших колонистов на «Фултон».

Как он это сделает, Пашка представлял смутно, но дал себе твердое «рабоче-крестьянское» слово, что без ребят на пароход не вернется. Лучше под забором погибнет, чем не выполнит обещанное Вагину.

Пашка по себе знал, что всех беспризорных, как магнитом, тянет на базар, и сразу нацелился туда. Направление к нему легко определил — день был воскресный, и в сторону базара шли женщины с кошелками, громыхали по булыжнику нагруженные мешками подводы.

Если бы не вывалился из телеги, добрался бы до базара как кум королю, — вздохнул Пашка и подумал, что может встретить там тощую бабу с сонной девкой и как бы эта встреча ему боком не вышла. Но решил рискнуть — была не была — и начал поиски с базара.

Ему сразу «подфартило» — не успел дойти до толчка, где торговали семечками, как увидел рыжую голову Спички — так прозвали мальчишку за огненные волосы, от которых хоть прикуривай.

Пашка хотел последить, что он делает на базаре, но Спичка уже заметил его. Спрятаться было негде, и Пашка стал внимательно смотреть в небо. Там, как назло, было пусто, даже стрижи куда-то запропастились.

Неизвестно, знал ли Спичка про гору и Магомета, но поступил по пословице — не дождавшись, когда Пашка подойдет, спрыгнул с заплеванного подсолнуховой шелухой ящика и вразвалку направился к нему.

— Здорово, Хмырь! — вспомнил он кличку Пашки по блатной республике. — Ты откеда взялся? Чего высматриваешь?

Наступил решающий момент — если Спичка не поверит, то другие ребята и подавно, а в результате вся операция сорвется.

— А ты что, стукач? Чего выспрашиваешь? — перешел в наступление Пашка, понимающий, что это лучший вид обороны. И тут же, без перехода, спросил: — У тебя пошамать ничего нету? Пузо подвело, хоть вой.

Спичка был человек отзывчивый и не жадный — тут же извлек из кармана теплый пирожок с кониной:

— Подавись ты моим трудовым капиталом! Только што у лотошника слямзил. Шамай...

Пашка мигом съел пирожок, вытер руки о штаны и только потом объяснил Спичке:

— Я тоже деру дал. Вы как сбежали, вобще воли не стало. Да и надоело слушать: на палубу не сморкайся, руки в карманы не суй, курить не моги. Пусть девчонок натаскивают, а моя душа свободы просит.

Спичке такая решительность очень пришлась по нраву — он достал из-за пазухи еще пирожок и по-братски, пополам разделил его с Пашкой.

— Правильно сделал — нечего нас воспитывать, шпану. Наша судьба — сырая могила.

Доев пирожок, они обнялись и пронзительно, с надрывом запели:

И никто не узнает,

И никто не придеть.

Только ранней весною

Там сирень расцвететь!..

Песня была тоскливая, жалостливая, у Пашки даже в горле запершило.

Какая-то сердобольная старушка остановилась, скорбно качая головой, начала их крестить. Ребята бросили петь, вытаращились на бабку.

— Хмырь, дай мне перо! Щас я гражданку грабить буду, — зловеще сказал Спичка, подражая какому-то бандиту.

Бабка кинулась от них, на ходу причитая визгливо:

— Пресвятая Мать-Богородица! Что же это ноне делается? Белым днем людей режут!

Когда перепуганная бабка скрылась в толпе, Пашка поинтересовался будто бы мимоходом:

— А остальные где? Ты что, откололся от них, один промышляешь?

— Не-е, мы опять блатную республику установили. Дылду президентом избрали.

— Выбрали дурака в президенты, — презрительно сплюнул Пашка. — А где он?

— На вокзале шурует. А мы тут с Чинариком свинью пасем.

Пашка оглянулся по сторонам:

— Какую свинью?

— Тут рядом. — И Спичка штопором вклинился в толпу продающих и покупающих.

Пашка едва поспел за ним.

Они протолкались туда, где торговали прямо с возов. И тут Пашка увидел знакомую тощую бабу с сонной девкой, от греха подальше спрятался за Спичку. Рядом с их телегой стоял Чинарик и грыз зеленое яблоко, такую, видать, кислятину, что у Пашки на расстоянии челюсти сводило.

Глядя на Чинарика, тощая баба на возу тоже жмурилась, жалобно кривила рот и сплевывала обильную слюну. Словно бы не беспризорный жевал ядовитую зелень, а она сама. Ее толстая дочка смотрела на Чинарика, открыв от любопытства рот, даже про больной зуб забыла.

— Уйди с глаз долой, — не выдержала баба, почувствовав во рту страшную оскомину. — Ведь железное устройство надобно иметь заместо кишок, а он жрет, аж захлебывается от удовольствия. Уйди, саранча чумазая.

Спичка подтолкнул Пашку локтем, и они на карачках стали пробираться к телеге.

— Эх тетя, тетя, — укоризненно сказал Чинарик, незаметно подмигнув Спичке. — Темная ты еще, ничего не понимаешь. В одном яблоке пользы больше, чем в целой свинье...

Чинарик старательно и медленно, словно смакуя, доел яблоко, бросил огрызок под лошадиные копыта и неторопливо, с достоинством удалился.

Страдал он не зря: только успел раствориться в толпе, как баба спохватилась — из телеги, даже не пикнув, исчез поросенок вместе с мешком.

Баба на весь базар заревела утробным голосом:

— Ограбили!.. Разбой!.. Ловите!..

А поросенок был уже далеко — уютно покоился в канаве, на краю которой, весело болтая грязными босыми ногами, отдыхали ловкие похитители.

Угрызений совести Пашка не чувствовал — так и надо жадной бабе, не будет с телеги спихивать и обзывать по-всякому. А главное, благодаря этому поросенку Пашку приняли в блатную республику без рекомендаций и испытательного срока. Даже Дылда, всегда к нему враждебно относившийся, ничего не сказал, только авансом подзатыльник влепил, чтобы к президенту почтение имел.

Хотел Пашка сдачи сдать, но удержался — ради выполнения такого ответственного задания можно и стерпеть.

— Нынче пошамаем! — длинно шмыгнул носом Чинарик, словно наслаждаясь вкусным духом жареного поросенка.

— Какая это еда на всю республику? — скривился Спичка. — Если бы целая свинья, а то поросенок. Достанется по куску раз только и чавкнуть. Вот бы Чугунок поделился с нами своим элексиром! Про жратву тогда и думать не надо.

— А что? — охотно откликнулся Чугунок. — Глотнул из пузырька — и топай на базар прозрачный, как хрусталь!

Ребята стали хихикать, толкаться локтями, представляя, как чумазый Чугунок, которого и в детской колонии, и на «Фултоне» умываться силком водили, вдруг станет прозрачный, как хрусталь.

— И вот иду я, прозрачный, по базару! — размечтался Чугунок, не замечая насмешек. — Вижу сметану, хвать — и сожрал целый горшок. Рядом пышки на сале — тащу весь противень. Хватаю кус сала, огурцов с помидорами. Нажрался до отвала и иду на вокзал, лезу под лавку дрыхнуть. Патрули ходят, храп слышат, во все зенки глядят, а я знай себе сплю. Продрал глаза — и опять на базар.

— Пустяшный ты фрайер, Чугунок! — брезгливо сказал Спичка, душа которого жаждала, кроме сытости, еще чего-то. — Ну, какой интерес? Жри да спи, опять нажрался — сиди в лопухах под забором.

— Кончай митинговать, пацаны! — скомандовал Дылда. — Бери поросенка, потащили.

Ребята подхватили мешок и припустили рысцой в сторону вокзала. Нырнув под дощатую платформу, вылезли возле багажного сарая, через дыру в заборе выбрались на пустырь, где разместилась блатная республика.

Что ожидало тут Пашку, как повернутся события?

Игра

Место было мрачное, неприглядное.

Когда-то здешние воротилы — нижегородские купцы — начали строить тут церковь, но грянула германская война, и стало не до церквей. Остались на пустыре сопревшие бревна, груды размокшего кирпича, залитые тухлой водой ямы да полуразвалившийся сарай с дырявой крышей.

Рядом, в десяти шагах, шумела станция, галдел базар, а здесь тишина, как на кладбище. «Воспитателям с “Фултона”, — подумал Пашка, — пришлось бы искать сбежавших ребят до морковкиного заговенья».

«Как вернуть мальчишек на пароход?» — ломал голову Пашка.

Всего день, как ребята сбежали с «Фултона», а их будто подменили: напропалую хвастались друг перед дружкой своими похождениями, в руках Дылды откуда-то появилась не самодельная, а фабричная колода засаленных карт — не иначе как умыкнул у зазевавшегося торгаша на базаре.

Пока Спичка и Вобла искали дрова для костра, чтобы поджарить поросенка, покорно ожидавшего в углу сарая своего смертного часа, Дылда затеял с остальными игру. Растасовав карты, положил на кон вынутый из-за пазухи кусок мыла.

Ребята так и ахнули. Белье на «Фултоне» стирали в щелоке, который матросы в кочегарке из золы варили, а мыла на всю колонию было три куска.

А тут Дылда, как фокусник, вынул целый — не вонючий и не обмыленный — кусок, да такой большой, каких Пашка раньше и не видывал. Спросил Дылду, где он взял мыло.

— Да его там целый ящик, только нам не дают, скупердяи, — хмыкнул Дылда, передразнил: — Не кради, не кури, со взрослыми здоровайся. Сами воруют, а другим не дают, фрайера...

Договорить, где взял мыло, Дылда не успел. Рядом упала длинная тень, ребята вскинули головы и оторопели — перед ними, откуда только взялся, стоял парень в солдатской рубахе распояской, в сползающих с живота галифе и босой. Зеленый мятый картуз чудом держался на затылке, в зубах дымилась самокрутка.

Пашка вспомнил, что видел парня на базаре, когда разговаривал со Спичкой, и еще тогда он чем-то не понравился ему — ничего не покупал, не маклачил, а все присматривался, будто искал кого.

— Ну и ну! — парень взял кусок мыла и подбросил его в руке, словно взвешивая.

— Отдай, фрайер! — закричал Дылда, угрожающе сунул руку в карман.

Подняв его за шкирку, парень ловко вытащил из кармана президента блатной республики нож, прихваченный из столовой на «Фултоне», небрежно бросил в яму с водой.

Дылда принялся устрашающе вращать глазами и шипеть:

— Зарежу, все равно зарежу, гад! Век свободы не видать...

Парень отпустил воротник, с шиком сплюнув, сказал миролюбиво:

— Дурак! Я же не лягавый, не сыщик. Я тоже романтик блатной жизни!

— Чего тогда хватаешься? — уверился Дылда, что перед ним свой. — Отдай мыло, не купил.

Парень передвинул картуз с затылка на лоб, опять подкинул кусок в руке:

— По нашим героическим временам — неоценимая вещь. Может, сыграем? — кивнул он на рассыпанные карты.

— А чего ставишь? — сразу загорелся Дылда.

Парень на мгновение задумался — и вынул из кармана револьвер. Никогда не отличавшийся смелостью Дылда уже хотел «рвать когти».

— Чего испужался? Он незаряженный, — успокоил его парень. — В буру, штос, очко?

— Очко! — решился Дылда, как завороженный глядя на вороненый револьвер.

Усевшись на землю, парень по-турецки подвернул ноги и начал тасовать карты.

Очко — игра примитивная, только на удачу и надейся, а она, как известно, штука капризная.

На этот раз Дылде не повезло — кусок мыла перекочевал в карман удачливого соперника. Дылду охватил отчаянный азарт:

— Давай еще! На кон себя ставлю. Проиграю — хоть режь, хоть шестеркой буду!

— На кой я тебя резать буду? — ухмыльнулся парень. — И слуга мне на кой черт?

— Дылда у нас президентом, — важно вставил Чинарик. — Он в нашей блатной республике самый главный, что прикажет, то и делаем.

— Ну, давай на должность! Давай на кресло! — голос Дылды дрожал от возбуждения.

Глаза парня озорно блеснули. Он перекрестил пупок и сдал Дылде карту. Свою выбросил на траву мастью вверх. Карта пришла угрожающая — валет.

Пашка обрадовался — пусть лучше президентом Дылда останется. По всем замашкам парень был — отъявленный урка, такой мигом из беспризорников шайку сколотит.

— Давай! — сказал Дылда, раздувая ноздри.

Вторую карту он прикрыл первой и стал осторожно тянуть ее за уголок. Все замерли. Чугунок от напряжения пустил слюну. Скривив рот, Дылда все тянул и тянул карту. Пашка переживал за него так, будто на кон поставлена его собственная жизнь, а не президентское кресло.

Открыв карту, Дылда облегченно вздохнул, торжествуя, показал две десятки.

— Бери себе!

История карточной игры знавала миллионные ставки, поместья с тысячами крепостных, пароходы, золотые прииски, последний нательный крестик — родительское благословение.

Президентское кресло на карточный банк было поставлено впервые.

Парень взял карту — вышла дама. Потом лег валет, опять дама, за ней семерка, парты словно смеялись над парнем, ребята повеселели — мыло и наган останутся в блатной республике.

— Девятнадцать! — уныло сказал парень, понимая, что только чудо может его спасти.

Но он был человеком риска, а удача всегда идет такому навстречу. Отчаянно выбросил еще одну карту — это был кудрявый пиковый валет,

— Очко!

Дылда чуть не заплакал с досады, рябое лицо его сморщилось, словно у старика.

А парень сразу посерьезнел, поднялся на ноги, поправил картуз на голове:

— Потому как я теперь президент, слушаться меня беспрекословно. Ясно?

— Чего уж там, — обреченно ответил Чинарик. — Мы законы знаем, не маленькие.

— Ну а коли знаете, ешьте землю!

Дылда недовольно засопел носом:

— Это зачем? Издеваешься, да?

— Эх ты! А еще президентом был. Все должно быть как положено, по закону. Не расписки же мне с вас брать, что вы мою власть признаете и за мной теперь в огонь и в воду. Клятва на земле — самая страшная клятва. Кто ее нарушит — сам в землю ляжет.

Ребята переглянулись. Есть землю никому не хотелось, но если так по закону положено — другое дело. Видать, президент им попался не то что Дылда — все блатные законы знает.

Чинарик поковырял щепкой у кострища, и все подданные блатной республики съели по щепотке пахнущей гнилью сырой земли, неприятно похрустывающей на зубах.

Парень зорко следил, не отлынивает ли кто. По ребята не хитрили, хотя и противно было до тошноты.

Когда экс-президент блатной республики последним через силу проглотил щепотку земли, парень оглядел своих подданных веселым, озорным взглядом:

— А теперь вот что, гаврики, беглецы несчастные. Слушай мой первый и последний приказ: стройся по одному и марш следом за мной на «Фултон». Из-за них там все с ног сбились, а они тут в картишки балуются да поросят воруют.

Ребята от изумления онемели, а Дылда даже икнул.

Неизвестно, как бы дело дальше повернулось, если бы в эту самую минуту из сарая с истошным и облегченным визгом не вырвался реквизированный поросенок.

Каким-то непонятным образом ему удалось выбраться из завязанного мешка, и, мелькнув розовым задом, он скрылся в проломе забора.

Никто и опомниться не успел, а парень, закинув голову, от души расхохотался и сказал, вытирая слезы:

— Одно к одному, соколики. Теперь вы без ужина остались, а без продовольствия блатной республике никак нельзя. Так что следуйте за мной, я вам на «Фултоне» по две порции в счет сэкономленного обещаю.

— Братва! Это лягавый! Сматывайся! — вскочил Дылда на ноги, намереваясь первым дать стрекача.

Но парень ловко ухватил его за шиворот:

— А кто клятву давал слушаться, что ни прикажу? Забыл? Самовольно законы отменяешь?

— Не бери на пушку, лягавый! — дергался Дылда. — Не на тех напал. У нас тут свои законы!

Ребята заволновались, зароптали. Получалось, что парень всех их вокруг пальца обвел, а они и уши развесили. Какую-то дурацкую клятву давали, — словно последние дураки, землю ели, от которой во рту до сих пор погано.

— Кончай бузу, пацаны! — сказал Пашка, увидев в лице незнакомого парня неожиданного союзника. — Сдохнем тут с голоду, а воровать начнем — уголовка накроет. А на «Фултоне» и кашей кормят, и ландрин дают. Знай себе плывешь, города разные видишь. А что здесь? Целый день по базару шныришь, а в пузе пусто, жди, когда подфартит. Вон поросенка взяли, да и тот сбежал.

— Правильно! Какая к чертям республика — без продовольствия? — первым поддержал Пашку Чинарик. — Чего сорвались, дураки?

— Это все Дылда, — показал на него пальцем Спичка. — Захотелось президентом стать, покомандовать, а как приперло, так в карты нас проиграл, будто негров каких.

— Я же ради вас старался, мыло хотел вернуть, — оправдывался Дылда.

— А поросенка жаль, — расстроенно вздохнул Чугунок. — Мы бы его щас на «Фултон» притащили, нам бы из него супец сварганили.

— А ты и вправду лягавый? — подозрительно спросил парня Вобла.

Тот сдвинул зеленый картуз на затылок, сказал озабоченно и серьезно:

— Из города меня прислали. Там недобитая контра по заборам листовки развешивает, будто «Фултон» перевернулся, а воспитатели, которые спаслись, разбежались кто куда. Опять хотят как в прошлом году сковырнуть советскую власть, а вы своим бегством только помогаете им людей баламутить. Тоже мне — республику объявили, а сами с буржуями заодно.

— Мы?! С буржуями?! Да мы завсегда за советскую власть! — наперебой загалдели ребята.

— Даешь «Фултон»! — радостно закричал Пашка.

— Даешь! — подхватили остальные...

Жители Нижнего Новгорода, немало повидавшие всего после революции, с удивлением глядели, как по городу строем шли беспризорники и дружно, озорно горланили на всю улицу:

Сковырнули меня с ходу

Прямо под откос.

Обломал я руки-ноги,

Оцарапал нос...

А впереди этой странной процессии шел высокий босоногий парень в нелепом зеленом картузе на голове и улыбался во все лицо.

Покушение

Беглецы вернулись на «Фултон», а среди воспитателей появился новый сотрудник губоно Сергей Охапкин, с помощью Пашки отыскавший блатную республику. До этого справился Сергей и с другим поручением — проследил за Черным и передал его под наблюдение нижегородских чекистов.

В город ушла телеграмма, что все дети на «Фултоне» живы-здоровы, чувствуют себя хорошо, пароход благополучно продолжает свой рейс. Копии этой телеграммы расклеили в тех самых местах города, где несколько дней назад появились листовки «истинных патриотов России» о том, что «Фултон» перевернулся.

Так была пресечена эта опасная провокация.

После Нижнего телеграммы стали поступать из всех городов, где останавливался «Фултон». Их тут же печатали в губернской газете, жадно читали и перечитывали матери и отцы тех, кто плыл на стареньком пароходе, с тревогой и надеждой ждали в губкоме партии и в губчека.

Немногие в городе знали, что стояло за этими сухими, короткими телеграммами, какой опасности подвергались дети во время плавания.

«Мыло», выигранное Сергеем Охапкиным у Дылды, оказалось куском динамита. Мальчишка тайком показал каюту, где под спальным рундуком он нашел ящик с «мылом». Это была каюта Черного, куда Дылда ухитрился проникнуть перед самым бегством с «Фултона».

После проигрыша президентского кресла Дылда по какой-то непонятной для взрослых причине привязался к Сергею, ходил за ним тенью и дал слово, что будет помалкивать, как оказалось у него «мыло».

Чекисты поверили мальчишке — теперь, когда блатная республика приказала долго жить, признаваться в воровстве было не в его пользу.

Беспризорник взял из каюты только один кусок, и Тихон надеялся, что Черный не обнаружил пропажу. Видимо, так оно и было — ничего настораживающего в его поведении чекисты не заметили. После успешной встречи в Нижнем с агентом колчаковской разведки Черный уверился в своей безопасности, и Тихон заменил содержимое ящика, надеясь, что Черный не станет без нужды проверять, на месте ли динамит.

Судя по всему, и эту замену Черный не обнаружил.

Не насторожило его и появление на «Фултоне» нового сотрудника губоно Сергея Охапкина.

Что Сергей именно тот, за кого выдает себя, не сомневались и остальные воспитатели. Утверждению Охапкина в качестве сотрудника губоно немало способствовало отношение к нему колонистов — веселый, неугомонный на выдумки, сам недавно простившийся с детством, он пришелся ребятам по душе.

Историю, как он выиграл президентское кресло, рассказывали и пересказывали, в том числе и сам Дылда, лишившийся президентского звания. Ребят эта история приводила в восторг, да и воспитатели в глубине души одобряли Сергея, не представляя себе, как можно было иначе вернуть ребят.

Поступком Сергея возмущалась только Зеленина:

— Выставлять себя уголовником, играть с детьми в карты! Не понимаю, как губнаробраз мог принять Охапкина на работу, — говорила она на Совете. — Есть ли у вас педагогическое образование?

— Какое там образование, — добродушно улыбнулся Сергей. — Я на ткацкой фабрике работал. В губоно стало людей не хватать — меня и взяли.

— Как же вы будете воспитывать детей, если совершенно не подготовлены к педагогической работе?

— Галина Васильевна! А вы не забыли, что именно благодаря Охапкину беглецы вернулись на «Фултон»? — спросил Зеленину Никитин.

— В первую очередь надо помнить, каким неблаговидным способом он это сделал!

— А я считаю, сейчас у нас есть более важная задача, чем судить Охапкина, — не согласился с нею Никитин. — Настало самое время выяснить, почему ребята сбежали. А победителей, как говорится, не судят.

— Интересно, что скажет сам Охапкин, — обратился к нему начальник колонии.

— Я понимаю, что играть с ребятами в карты — последнее дело. Но как бы вы поступили на моем месте? — без улыбки посмотрел Сергей на Зеленину.

— Товарищи! Да он над нами просто издевается! — взвилась та.

— Боже упаси меня издеваться над вами, и в мыслях не было. Но вы зря думаете, что я с ребятами только в карты играл. Мы с ними и по душам поговорили, всерьез. Скучно стало на пароходе — потому и сбежали. Надо их настоящим делом занять, иначе опять сбегут.

— Правильно! — поддержал Сергея капитан Лаврентьев. — А то меня чуть не эксплуататором объявили. Беспризорные такого в жизни повидали — не каждому взрослому довелось. С ними надо как с равными, а дело по силам всем найдется...

Когда этот вопрос был решен, Зеленина опять потребовала отстранить Сергея Охапкина от воспитательной работы. Спорить с ней уже никому не хотелось, однако за Сергея вступился начальник колонии:

— Вернув беглецов на «Фултон», Охапкин доказал свои педагогические способности, а потому предлагаю ввести его в наш Совет...

Кроме Зелениной, все поддержали предложение Сачкова.

В какой уже раз, несмотря на неприязнь к нему, Тихон не мог не признать, что начальник колонии действует продуманно и твердо.

Следующую остановку «Фултон» сделал в Васильсурске — кончилось топливо. На поиски отправился боцман Максимыч с матросами.

С любопытством рассматривая сонный, захолустный городок, завхоз Шлыков сказал Сачкову:

— Пойду-ка тоже проверю, нельзя ли тут чем поживиться. Нутром чувствую — с пустыми руками не вернусь.

— Не опоздаете?

— Не бойтесь, товарищ Сачков, я мигом, только разведаю...

Вернулся Шлыков часа через полтора. Следом за ним понуро шагала тощая лошаденка, ее вел старик в посконных штанах и рваной фуфайке. На скрипучей телеге под дерюгой горбился какой-то груз.

Когда телега остановилась возле трапа, Шлыков широким жестом откинул дерюгу — и скопившиеся у борта колонисты увидели целую груду вяленой воблы.

Ребята закричали от восторга. Докторша Флексер подозрительно спросила завхоза, где он достал столько рыбы.

— Тут неподалеку, на складе. Ее там навалом, а ничейная, — объяснил Шлыков, вид у него при этом был хитрый и довольный.

— Вот-вот, — поддакнул ему старик. — Крысы едят, ребятишки волокут, а за кем она числится, нихто не знает. А мне приказано — сторожи, Матвеич.

— Так я же тебе объяснял, старик, — мы за ней и приехали, — заговорщически подмигнул докторше Шлыков. — Ну как, Раиса Михайловна, годится к употреблению?

Докторша придирчиво оглядела несколько рыбин и сказала, вытирая платком руки:

— Годится, товарищ Шлыков. Только получше надо проварить.

— А ты, старик, сомневался — примут ли? Теперь твоя рыба на доброе дело пойдет — суп из нее ребятишкам будем варить. — Веселый Шлыков похлопал старика по спине.

— Вы мне только, граждане, расписочку оставьте — хто взял и для чего, — заволновался старик. — А то мало ли какая камисия нагрянет.

— О чем речь, Матвеич. Мы тебе такую справку сочиним, что начальство еще благодарность объявит, — возбужденно балагурил Шлыков.

— Мне бы лучше не благодарность, а сапоги выдали, — вздохнул старик, переступая ногами в лаптях.

Когда он получил обещанную справку с печатью и уехал, Тихон укоризненно спросил Шлыкова:

— Совесть не мучает, что обманули старика?

Шлыков смерил Тихона тяжелым взглядом:

— Меня, товарищ Вагин, другое мучает — мало взяли этой рыбы. Еще бы воз — тогда бы нам до самой Сызрани хватило.

— А если старика накажут?

— За доброе дело и пострадать не грех. Вам, если вы агент губпленбежа, не об этом надо думать, — сказал, как отрезал, Шлыков, отошел в сторону.

Не понравился Тихону этот разговор — что-то недоговаривал завхоз...

За время плавания «Фултона» чего только не кидали в топки — и торф, и уголь, и березовые дрова, и сушняк, выброшенный рекой на берег.

На этот раз боцман Максимыч доставил на пароход санные полозья и дубовую клепку для бочек. Такого топлива у них еще не бывало, теперь уже возмутился Шлыков:

— Неужели ничего другого не нашлось? Люди труд вложили, а вы его в топку.

— Конечно, жаль, что говорить. Но ведь больше ничего нет! Если потребуется — начнем переборки жечь, только бы ребят до места доставить, — с горечью отозвался Лаврентьев.

И нечем было возразить капитану.

Истерзанная Гражданской войной, которой, казалось, не было конца, страна лежала в разрухе, в запустении. На стапелях гнили огромные остовы заложенных барж, похожие на скелеты чудовищ, в городах черными глазницами разбитых окон смотрели на Волгу фабричные и заводские корпуса, над ними торчали бездымные трубы. По ночам ни единого электрического огонька не светилось на темных берегах.

Люди жили трудно, в будущее заглядывали с тревогой, но судьба маленьких колонистов, вырвавшихся из разрушенного города, не оставляла их равнодушными. Нигде с колонистов не требовали денег, даже ломовики и лодочники, сами едва сводившие концы с концами, перевозили продовольствие для «Фултона», как военный груз, — бесплатно.

Как-то на ночь «Фултон» остановился у безвестной пристани. Поглядеть на необычный пароход, все палубы и шкафуты которого были усеяны детьми, собрались любопытные местные мальчишки. Посыпались насмешки — вид у колонистов был неказистый: одеты кто во что горазд, на рубашках и платьицах заплаты, ботинки каши просят, а кто так и вовсе босиком.

Начались вопросы — кто такие да откуда, и насмешки смолкли. Ребята пошушукались, подбежали к девушке в белом платье, показывая на «Фултон», о чем-то наперебой стали ей говорить. Потом вся ватага направилась к утопающему в зелени селу с церковью на крутом пригорке.

Не прошло и часа, как ребята притащили на пароход три огромные корзины сушеных яблок.

Когда Тихон спустился на берег, девушка сказала ему просто:

— Примите от наших мальчишек подарок. С хлебом у нас тоже плохо, а яблоки девать некуда. Пусть ваши ребята полакомятся.

— А вы сами кто будете? — спросил Тихон, с удовольствием разглядывая симпатичное, загорелое лицо девушки.

— Я здесь учительницей работаю. Старого учителя беляки застрелили, вот меня и послали из Нижнего.

— А звать как?

— Ребята Марией Васильевной зовут, а так — Маша...

После отбоя Тихон вышел на палубу. Ребята уже угомонились, река едва заметно покачивала «Фултон», и мягкие волны с плеском накатывались на покатый песчаный берег.

Тихону опять представилась девушка в белом платье — и вспомнилась Маша Сафонова, с которой познакомился в Волжском монастыре. Под видом богомольца он проник туда, чтобы разоблачить иеромонаха Варлаама — начальника перхуровской контрразведки Сурепова.

Кто знает, как бы закончилась эта операция, если бы его не выручила Маша. А потом Тихону пришлось ее отца — церковного старосту — арестовывать.

«Так вот какая твоя вера...» — только и сказала ему девушка.

Тихон решил, что больше они не встретятся — разные дороги выпали им в жизни. Но однажды увидел девушку возле проходной ткацкой фабрики и узнал от сестры, что Маша после ареста отца похоронила мать и на фабрику устроилась.

Подумалось тогда Тихону — может, одной стали они теперь веры, совпали их дороги?

В последний раз он встретился с Машей в госпитале, куда попал после ареста предателей-военспецов. Только грустная у них встреча получилась. «Тебя прошлое назад не тянет, а для меня оно как камень на шее, — сказала тогда девушка. — Не надо нам встречаться. Может, когда-нибудь я сама найдусь. Если еще буду нужна тебе», — печально добавила она.

А в день отплытия «Фултона» проститься с Тихоном на припал пришла сестра, протянула записку от Маши и объяснила:

— Вчера отряд наших ткачей на фронт уходил, на фабрике митинг собрался. Гляжу, Маша тоже в отряде — на голове косынка с красным крестом, а через плечо сумка с бинтами. Оказывается, она медицинские курсы кончила, у нас на фабрике организовали. Меня заметила, подбежала и эту записку попросила передать. Я ей ничего и сказать не успела.

Прочитав записку, Тихон закружил сестру по причалу.

— Ты что, шальной? — испуганно закричала она, а сама не могла скрыть радости за брата — боялась, что революция забрала его сердце целиком. А разве можно новую, светлую жизнь без любви строить?

В своем письме Маша писала, что отряд ткачей направляют на Юго-Восточный фронт.

Штаб этого фронта находился в Симбирске — там «Фултону» предстояла остановка. Наивно было надеяться на встречу, но Тихон ждал этого города с нетерпением, несколько раз перечитывал строчку из Машиного письма: «Теперь я другая и надеюсь, мы еще встретимся с тобой...»

Подошел историк Чернавин, насмешливо спросил, заглянув Тихону в лицо:

— Не спится, молодой человек? Проблемы мировой резолюции покоя не дают или сугубо личные дела?

— И о мировой революции не грех помечтать — сразу бы войне конец, — досадуя, что не удалось побыть одному, ответил Тихон.

— Так-то оно так, но о ней почему-то не Ленин, а зсе больше товарищ Троцкий говорит. Впрочем, не будем об этом. Сейчас вам, наверное, не до политики.

— Почему это? — Тихон уловил в голосе Чернавина какую-то недосказанность.

— Назад! — вдруг закричал историк, оттолкнув Тихона от борта в глубь шкафута.

Тихон успел увидеть, как с верхней палубы упала чугунная чушка, переломила деревянные перила и бухнулась в воду.

— А ведь я вам, товарищ Вагин, жизнь спас, — с расстановкой, как бы преодолевая испуг, проговорил Чернавин.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал Тихон. — В трюме этих чушек много. Но как она на верхней палубе оказалась?

Тут они услышали над головой торопливые шаги.

— Вы уверены, что она упала без посторонней помощи? — многозначительно спросил Чернавин и пристально посмотрел на Тихона, явно ожидая, как тот поступит.

Но Тихон не тронулся с места — разоблачать Черного было еще рано...

Перелом

Появление на «Фултоне» Сергея Охапкина помогло не только раскрыть Черного, но и значительно облегчило наблюдение за ним — одному Тихону справиться с заданием было бы гораздо труднее.

Чекисты как бы разделили обязанности — Сергей следил за Черным на берегу и передавал его под наблюдение местных чекистов, а Тихон — на «Фултоне», чтобы в нужный момент пресечь диверсию.

В Казани для старших колонистов устроили экскурсию по городу. Экскурсовода не надо было искать — им стал историк Чернавин. Вместе со всеми пошел и Тихон.

Город производил странное, двойственное впечатление — рядом с шатровой русской церковью соседствовала татарская мечеть, возле глинобитных восточных строений с окнами во двор — роскошные европейские особняки, напротив чайханы шумел русский трактир. Все переплелось, перепуталось в этом необычном городе.

Чернавин увлеченно рассказывал о взятии Казани Грозным, как двести лет спустя этот же город штурмом брали войска Пугачева, в которых бок о бок с русскими сражались татары и башкиры, а Тихон думал об одном — удастся ли казанским чекистам проследить, с кем встретится Черный?

Но и на этот раз наблюдение за Черным прошло удачно...

Корзины сушеных яблок, подаренных в безвестном селе, колонисты уничтожили моментально. Три ландринки, которые выдавали им к цикорному чаю, — вот и все, чем могли побаловать детей на «Фултоне». Конечно, этого было мало, но никто не ожидал, к каким неожиданным последствиям это может привести.

Когда «Фултон» отошел от Казанской пристани, чем-то расстроенный начальник колонии пригласил Тихона в трюмное помещение, где на ночь размещался отряд Ефимова.

На дощатом настиле в два ряда стояли кровати — обычные деревянные козлы с натянутой на них парусиной, сверху — соломенный тюфяк, одеяло из бумазеи и набитая соломой подушка.

Сбившись в кружок, в дальнем конце трюма сидело несколько мальчишек в рубашках, но без штанов. Перед ними — воспитатель Ефимов.

— Паршивцы! Дармоеды! — ругал он мальчишек. — Что вы со мной делаете?! Как в таком виде я вас теперь на палубу выведу?

Непривычно было слышать Тихону, как кричит Ефимов, — думал, он и голоса не может повысить. Но еще больше удивился, когда увидел лицо воспитателя — злое и жестокое, словно перед ним сидели не испуганные дети, а кровные враги, которых нельзя ни простить, ни понять.

Услышав шаги, Ефимов обернулся, сказал Сачкову, при этом настороженно поглядывая на Тихона:

— Полюбуйтесь на этих бестолковышей. Старик-татарин продавал на пристани сладких петушков на палочке, так они обменяли на них штаны и в таком вот виде явились на пароход.

— Что за ерунда? Какие петушки? — не мог взять в толк Тихон.

Ефимов не успел ему ответить, как бойкий мальчишка в рваной соломенной шляпе показал красного сахарного петушка на неровно обструганной палочке.

— Татарин каждому по штуке дал, — и мальчишка опять засунул обсосанного петушка в рот, будто испугался, что взрослые отнимут его.

— Почему же вы штаны отдали, а не рубашки? — удивился Тихон. — Все бы лучше.

Тот же мальчишка в рваной шляпе ответил:

— Да-а, мы ему рубашки давали, а он не берет — у него их уже целая куча наменена.

— А вы куда смотрели? — обратился Тихон к Ефимову.

— Я и глазом не успел моргнуть, как они без штанов остались, а старика-татарина и след простыл.

— Таких безответственных детей, видимо, нельзя отпускать на берег, — раздраженно проговорил Сачков. — Вы тоже хороши.

Ефимов даже не оправдывался:

— А может, что-нибудь найдется для них?

— Запасной одежды для мальчиков нет. Есть только несколько платьев для девочек.

— Взять подлиннее, пусть в платьях ходят, — посоветовал Тихон.

Ребята в углу заволновались, мальчишка в шляпе решительно сказал за всех:

— Не-е, девчачьи платья мы не наденем. Чтоб над нами все смеялись, да?

— Ну и ходите голыми! — опять вспылил Ефимов.

— Неужели ничего нельзя придумать? — улыбнулся Тихон. — Может, сшить им набедренные повязки, как у индейцев?

— Следующая остановка будет в Симбирске. Попытаемся что-нибудь там достать... — Понизив голос, чтобы не слышали ребята, начальник колонии сказал Ефимову: — Если еще хоть раз обзовете колонистов паршивцами или дармоедами, я вас немедленно высажу на берег. Поняли?

— Извините, погорячился, — вроде бы искренне ответил тот.

Мальчишки отказались надеть платья и теперь выходили на палубу в набедренных повязках, которые воспитательницы сшили им из полотенец. Весь «Фултон» смеялся над «индейцами», даже случай с побегом забылся.

Ефимову начальник колонии объявил выговор, крепко досталось на Совете и другим воспитателям. Но именно после этого маленького происшествия в настроении колонистов произошел долгожданный перелом, — начали забываться перенесенные ужасы, все чаще на палубах слышался детский смех...

К Симбирску «Фултон» подошел утром. Обычно, когда пароход приближался к большому городу, возле историка Чернавина собиралась толпа послушать его.

Сегодня историк почему-то был молчалив и вскоре остался один. Тихон заметил это, поинтересовался у Чернавина, в чем дело, не заболел ли учитель.

— Скажите, вы большевик?

Тихон не сразу кивнул, удивившись неожиданному вопросу.

— Я слышал, вы и в чека работали, — спокойно добавил историк. — Впрочем, это меня не касается. Я давно заметил, что хотя вы и слушаете мои экскурсы в историю, но относитесь к ним весьма скептически. Не так ли? — По лицу Чернавина скользнула улыбка.

— Чтобы спорить с вами, не хватает знаний, но и согласиться во многом не могу, — признался Тихон.

— Я и сам с собой, молодой человек, не всегда согласен, — усмехнулся Чернавин. — Однако ничего удивительного в этом нет — старая историческая наука после революции никуда не годится, а новую еще не написали... Так вот, в прошлом году мне уже привелось побывать в Симбирске, и один мой знакомый, тоже учитель истории, сводил меня на окраину города, на Стрелецкую улицу. Показал обычный деревянный дом в два этажа на краю пыльной площади с мрачным зданием тюрьмы. Не догадываетесь, кто жил в этом доме? Да, Ленин. Вообще-то, большевики пока еще мало знают о своем вожде.

— А вы не могли бы сводить на эту улицу наших ребят? — загорелся Тихон. — Да и остальным будет интересно посмотреть — когда еще такая возможность представится?

— Увольте, молодой человек. В данном случае из меня — старорежимного интеллигента — получится очень плохой экскурсовод, — сухо сказал Чернавин и отошел от Тихона.

Между тем «Фултон» приблизился к Симбирской пристани, а здесь — столпотворение.

— Граждане! Посадки не будет! — с ходового мостика кричал в медный, начищенный до блеска рупор капитан Лаврентьев.

Однако толпа пассажиров будто не слышала его. Не успели матросы завести швартовы на кнехты, как людской поток ринулся на «Фултон». В пролетах, на носу и на корме парохода матросы и подоспевшие к ним на помощь воспитатели с трудом сдерживали разъяренных женщин с детьми, злобных небритых мужиков в солдатских шинелях. Они кричали, ругались, размахивали над головами узлами и корзинами.

Стараясь не упустить в толчее и сумятице Черного, Тихон подбежал к капитану Лаврентьеву:

— Надо немедленно отходить от причала!

— А как быть с теми, кто уже на пароходе? — охрипшим от крика голосом спросил капитан. — Прикажешь их за борт выкидывать?

— Наймем лодочников и переправим на берег. Другого выхода нет, сами видите, что творится...

«Фултон» отвалил от дебаркадера и встал на якорь. Пробившихся на пароход пассажиров силой, с помощью стрелков пристанской охраны, возвращали на берег. В эти же лодки садились с «Фултона» те, кто отпросился в город.

Среди них был и Черный.

И так получилось, что он отправился на берег без сопровождающего. Только на следующей лодке Сергею Охапкину удалось добраться до берега, связаться с симбирскими чекистами и передать Черного под их наблюдение.

Потом и Тихон отправился на берег — в штаб Реввоенсовета Юго-Восточного фронта за разрешением на дальнейшее продвижение «Фултона».

Разрешение получил быстро — о необычном рейсе «Фултона» здесь уже знали. Но сотрудник штаба, подписавший пропуск, тут же как бы мимоходом добавил:

— Можете завтра отправляться, но с условием — к пароходу будет прицеплена баржа с лаптями.

— С какими лаптями? — переспросил Тихон.

— С обычными, из лыка. В районе Батраков жители города роют окопы на случай прорыва фронта. Им и нужны лапти, без обуви много не накопаешь.

Тихон заявил категорически:

— Никаких барж мы прицеплять не будем! Выдумали тоже. У нас на пароходе дети, их как можно скорее надо доставить до Сызрани. А с этой баржой мы еще день потеряем. Вы это понимаете или нет?

Сотрудник штаба — судя по всему из бывших офицеров — снисходительно улыбнулся:

— По правде говоря, понять цель вашего рейса весьма трудно — мы здесь окопы роем, а вы суетесь в самое пекло. Я бы на вашем месте повернул назад.

— «Фултон» продолжит рейс, ребят ждут в Сызрани!

— В таком случае мы вам баржу обязательно прицепим. Иначе я вас просто не выпущу из Симбирска, — равнодушно проговорил сотрудник штаба, забирая назад разрешение.

Тихон посмотрел на сытое, самоуверенное лицо — и вспомнил доктора Вербилина, как сорвался с ним и чем это обернулось. Не стал ни ругаться, ни спорить, а тут же направился в Особый отдел штаба.

Оказалось, что начальник Особого отдела тоже был предупрежден о прибытии «Фултона» местными чекистами и уже искал Тихона. Протянул шершавую ладонь, подробно расспросил, как проходило плавание.

— На пристани в Сенгилее у вас будет проверка документов. Тебе приказано арестовать там вашего подопечного и препроводить в Москву.

— А не лучше ли взять его здесь, в Симбирске? — еще не остыв от разговора с сотрудником штаба, раздраженно проговорил Тихон.

— Боимся, что его арест вспугнет тех, кому не следовало бы об этом знать. По поводу второго сотрудника поступило указание оставить его с колонией. Сызранский уезд, где будут размещены дети, считай, уже прифронтовая зона. Видимо, потому и приняли такое решение.

Тихон рассказал, что привело его в Особый отдел, возмущенно добавил:

— Как такие попадают в штаб? Неужели сами не видите — это же замаскированный белогвардеец? Как бы у вас не повторилось то же, что и у нас в городе...

— Не пугай — пуганые, — оборвал Тихона начальник Особого отдела. — Помнишь, наверное, Троцкий приказал чекистам не вмешиваться в дела военных органов? Дзержинский настоял — в армии создали Особые отделы, подчиненные ВЧК. А до этого Троцкий нам в штаб таких военспецов наприсылал, что только диву даешься. Но ничего, наведем порядок. А насчет баржи с лаптями не беспокойся, это решение отменим. У тебя все?

Тихон не сразу спросил особиста:

— Перед самым отплытием «Фултона» к вам отправился отряд наших ткачей. Не знаете, где он сейчас?

— Как не знать, сам их вчера на фронт провожал. Опоздал ты, парень, совсем немного опоздал. Кто у тебя там?

— Девушка одна, — неожиданно признался Тихон почти незнакомому человеку. — Значит, не судьба.

Начальник Особого отдела посмотрел на него с сочувствием, сказал приглушенно:

— Не горюй, парень, еще не все потеряно. Может, и встретитесь, хотя время сейчас такое, что загадывать нельзя...

Весь день Тихон ходил по различным симбирским учреждениям — выбивал для колонии продовольствие, с большим трудом получил несколько комплектов солдатского обмундирования для мальчишек из отряда Ефимова. А когда вернулся на «Фултон», узнал от Сергея Охапкина, что Черный уже на пароходе.

Операция подходила к концу.

Сообщник

Перед Сенгилеем Тихон пригласил в капитанскую каюту Сачкова, Лаврентьева, Охапкина и боцмана Максимыча. Сообщил о предстоящей проверке документов и добавил:

— Надо сделать так, чтобы в это время детей на палубе не было.

— К чему такие предосторожности? — удивился боцман, тыльной стороной ладони смахнул пот со лба. — Нас и раньше проверяли...

Тихон посмотрел на него строго и сосредоточенно:

— Это будет не совсем обычная проверка. На «Фултон» пробрался враг, которого необходимо арестовать.

— Вон как! — растерянно протянул боцман. — Тогда понятно, ребятам лучше подальше быть.

— А как оставить на палубе только взрослых? — спросил Лаврентьев. — Сказать о проверке документов?

— Ни в коем случае. Кроме нас с вами, о проверке никто не должен знать, — предупредил Тихон.

— Можно объявить учебную пожарную тревогу, — неуверенно сказал боцман. — Правда, рейс уже кончается.

— Это ничего, так и сделаем, — сразу принял Тихон предложение Максимыча. — Еще раз предупреждаю — о проверке документов никому ни слова.

Когда Сачков, капитан и боцман вышли из каюты, Сергей сказал Тихону:

— А может, не дожидаться проверки? Арестовать его своими силами. Неужели не справимся?

— Если бы не дети, я бы его один арестовал. А вдруг он сопротивляться станет, стрельбу подымет? Ловкости ему не занимать, да и ребятам незачем смотреть, как его вязать будут. А тут все сделают без лишнего шума, командир взвода — чекист.

Здесь же, в капитанской каюте, Тихон передал Сергею все бумаги по губпленбежу, посоветовал, что надо достать в Самаре и Сызрани, как лучше наладить снабжение продовольствием там, где будет размещена колония.

— Обстановка такая, что чекист всегда может потребоваться, — начал было Тихон, но договорить не успел — «Фултон» сотрясли три коротких и резких гудка, обозначающих: «человек за бортом».

Переглянувшись, Тихон и Сергей бросились на палубу. Слышали, как на ходовом мостике капитан приказывал застопорить машину, лихорадочно зазвенькал машинный телеграф. За кормой, там, куда смотрели собравшиеся на палубе дети и воспитатели, к правому, ближнему берегу торопливо плыл человек.

Это был Черный.

Под такой кличкой его знали чекисты. Для остальных на «Фултоне» это был воспитатель Кленов.

Неожиданный поступок скромного, незаметного человека, вдруг бросившегося с палубы в воду, вызвал изумление, замешательство. Кто-то кинул спасательный круг. Но Черный все дальше уплывал от «Фултона» к берегу.

А тут еще неожиданность: показывая на Кленова пальцем и захлебываясь словами, возбужденно закричал Венька Терентьев:

— Это он! Я узнал его! Он учителя Федорова убил!..

Не знал Венька, что человек, прыгнувший за борт, убил не только учителя Федорова, что на его совести десятки замученных и расстрелянных в мятеж людей, в том числе и старший брат Веньки, которого Черный выследил и убил в подвале банка на Варваринской улице.

Сбежавшиеся на палубу воспитатели недоверчиво слушали Веньку, с удивлением смотрели вслед Кленову. Его внезапное бегство вроде бы подтверждало слова мальчишки, но то, что на пароходе рядом с ними столько дней находился враг, ни у кого не укладывалось в сознании.

А Тихону отчетливо представилось, что бы произошло, если бы Кленов узнал, кто на «Фултоне» может его разоблачить. Тогда бы и Веньку Терентьева ожидала судьба учителя Федорова...

Пока «Фултон» замедлял ход и по приказу капитана матросы спускали шлюпку, Кленов выбрался на берег и скрылся в лесу, вплотную подступившем к самому берегу.

Было ясно — его уже не догнать.

А тут еще надсадно завыла пожарная сирена — дым повалил из трюма, где перед отплытием «Фултона» боцман Максимыч обнаружил ящик с динамитом.

Тихон первым кинулся туда по отвесному трапу, чуть не задохнулся от дыма.

Убегая, Черный бросил на ящик, в котором раньше хранился динамит с взрывателем, подожженную промасленную ветошь. Динамита здесь уже не было, но пожар в трюме, битком набитом ящиками, пеньковыми тросами и тюками с ватой, мог если не уничтожить, то надолго вывести «Фултон» из строя.

Сорванным с плеч пиджаком Тихон пытался сбить пламя, но оно распространялось все дальше в глубь трюма, туда, где горой высились холщовые тюки.

Обжигая руки, Тихон начал скидывать загоревшиеся ящики на площадку под трапом. Дым разъедал глаза, перехватывал горло, запалились рукава рубашки.

Когда в трюм спустился боцман Максимыч, прежде чем направить струю воды из брандспойта на пламя, он с ног до головы окатил Тихона. Подоспевшие матросы баграми растаскивали ящики, забрасывали их песком.

Вскоре пламя удалось сбить.

На палубу Тихона вытащил Сергей Охапкин, прибежала докторша Флексер с саквояжем, чем-то пахучим начала смазывать ожоги на руках и на теле. Тихон молча морщился от боли.

Только справились с одной бедой, к докторше Флексер подскочил старпом Козырнов:

— Скорее в девятую каюту! Повар Скамейкин весь в крови!..

Скамейкин лежал на полу, лицо залито кровью, а в руке зажат конец бикфордова шнура — он тянулся под спальный рундук, где Кленов хранил второй ящик с динамитом.

Докторша выгнала посторонних, только через час разрешила Тихону поговорить с поваром.

Когда Тихон признался ему, что он чекист, и вынул удостоверение сотрудника губчека, Скамейкин сердито сказал, уставясь в низкий потолок каюты:

— Раньше бы мне знать об этом. Все твердили, что выгнали тебя из чека, я и поверил... Кленов мне сразу показался не тем, за кого себя выдает, — ночью, во сне, ругался по-страшному, все кому-то грозил, а днем совсем другой человек, грубого слова не услышишь. Но я виду не подавал, приглядывался. А сегодня выхожу из камбуза, вижу — он в каюту бежит. Я за ним. Дверь приоткрыл — а он из ящика бикфордов шнур вытягивает. Бросился на Кленова, а дальше ничего не помню. В себя пришел — в каюте никого, рядом бикфордов шнур шипит. Ну, я его и пережал, чтобы огонь до взрывчатки не добрался.

Не стал Тихон говорить повару, что динамита в ящике уже не было.

— Вы не заметили, кто к нему подходил, прежде чем он побежал к себе в каюту?

— Я и сам удивился, чем это он так напугал Кленова...

И Скамейкин назвал человека, с которым разговаривал Черный перед бегством с «Фултона».

— Огромное вам спасибо, Иван Захарович, за детей, за все, — поблагодарил он повара.

— Эх, раньше бы мне знать, что ты чекист! — с досадой повторил Скамейкин.

Венька Терентьев в одиночестве стоял на кормовой палубе, острые лопатки натягивали изношенную рубашку.

Тихон подошел к нему, положил руку на худенькое плечо.

— Почему ты раньше не опознал этого негодяя? Или боялся сказать?

— На палубе темно было, не разглядел я его, — уклончиво ответил Венька. — За что он убил Федорова?

— Учитель мог выдать его — Кленов допрашивал Федорова в перхуровской контрразведке... Что с тобой? — испугался Тихон, увидев, как разом изменилось, перекосилось болью лицо мальчишки.

— Это он, он, гад, убил брата Андрея... Я же видел его там, в банке, потом по всему городу искал. А он тут, рядом, был — и ушел...

Тихон прижимал вздрагивающего мальчишку к себе и думал о том, что если бы Венька узнал Черного раньше, то еще неизвестно, чем бы все кончилось...

В капитанской каюте сидели трое — Тихон, Лаврентьев и Сергей Охапкин. Настроение было подавленное — арест Черного провалился, да и «Фултон» пострадал.

— Ты мне объясни, как этот негодяй догадался, что его разоблачили и хотят арестовать? — со злостью обратился капитан к Тихону.

— Ответ может быть только один — его предупредили.

— Кто предупредил? Или ты опять меня подозреваешь? Говори прямо!

Тихон ничего не сказал, молча посмотрел на Сергея. Тот кивнул, вышел из каюты. Слова будто застряли у капитана в горле, он закашлялся и отвернулся от Тихона, напряженно поглядывая на дверь.

Минут через пять в капитанскую каюту вошел боцман Максимыч — красное, потное лицо покрыто копотью, в руке зажат клочок грязной ветоши.

— Зачем вызывал капитан? Если насчет ремонта, так не беспокойся — сегодня же все сделаем. Вовремя потушили, не много сгорело, — торопливо произнес боцман, настороженно посматривая то на Тихона, то на Лаврентьева.

Повернул голову назад — и увидел Сергея Охапкина, который, закрыв дверь, встал у него за спиной.

— Вы что, товарищи? Зачем вызывали? — предательски дрогнул голос у боцмана, а кровь словно бы отхлынула от перемазанного копотью лица.

— А ведь ты, чекист, прав — это он предупредил негодяя, — медленно и убежденно проговорил Лаврентьев. — Ну, рассказывай, как ты до такой жизни докатился?

Тихон ожидал, что боцман будет изворачиваться, юлить, но тот, услышав слова капитана, неожиданно застонал, как от боли, выронил ветошь, обхватил голову руками и бессильно сел на металлический стул, подставленный Сергеем Охапкиным.

— Не хотел я, капитан! Ей-богу, не хотел. Заставил он меня, — закачался боцман на стуле, и стул тоскливо поскрипывал под его обмякшим телом. — Помнишь, в прошлом году на «Фултон» сослуживец Шалаева сел — Зарычев? Вот он мне и показал расписки, которые я Бухгольцу давал.

— Что за расписки?

Боцман съежился, как от удара:

— Делал я барону кое-какие услуги. Он за это хорошо платил, но всякий раз требовал, чтобы я точно расписывал на бумажке, сколько получаю, когда и за что. Эти расписки меня и погубили.

— Интересно, что это были за услуги? — язвительно спросил капитан.

Боцман глубоко и прерывисто вздохнул:

— Помогал я Бухгольцу от конкурентов избавляться. Он мне от щедрот своих и платил.

— Как ты ему помогал? — не понял Лаврентьев.

— Рассказывать, так уж все — конченый я человек... Помнишь, капитан, пожар на «Цесаревиче»? Он тогда в Нижний из Астрахани пришел, мы рядом ошвартовались. А за кормой у него — плавучая электростанция: на пароход электричество подавала. Ночью на ней вспыхнул пожар, перекинулся на «Цесаревича». Вахтенные пытались сбить огонь, но все равно пароход крепко пострадал, на целую навигацию из строя вышел. Комиссия потом разбиралась и решила — на станции замыкание произошло. Только никакого замыкания не было — этот пожар по указке Бухгольца я устроил.

— Ты?! — воскликнул капитан.

Грязной рукой боцман провел по лицу, продолжил:

— И на «Царицыне», и на «Гражданине» пожары — моя работа. Вот за это и платил Бухгольц. А все безденежье, хотел в Нижнем на старости лет домик построить. После революции барон за границу сбежал, и я решил, что расписки мои без следа сгинули. А Бухгольц, оказывается, их своему племяннику Зарычеву передал.

— Что от вас потребовал Зарычев? — спросил Тихон.

— Чтобы слушался беспрекословно, иначе об этих расписках все речники узнают и мне по Волге не плавать, клеймо на всю жизнь останется. Но больше почему-то не обращался, может, не успел. А когда мы пришли за ребятами, мне эти расписки уже Кленов показал, да еще припугнул, что гибель Шалаева тоже на моей совести. Не смерти я боялся, а позора. Прости, капитан, если можешь.

— Простить?! — с отвращением переспросил Лаврентьев. — В смерти Шалаева я тебя не виню, но как ты — потомственный речник — мог пароходы жечь?! Черт с ними — с конкурентами Бухгольца! Но ведь там, на пароходах, люди были! Тебя за такую подлость последний спившийся крючник не простил бы. Да я бы на твоем месте колосник на шею — и за борт. Как ты с такой тяжестью на душе столько лет жил? И ведь на тебе не только старые грехи — этот негодяй с твоей помощью чуть было детей не погубил. Нет и не может быть тебе прощения.

— Да разве бы я ему позволил взорвать «Фултон»! — с отчаянием воскликнул боцман. — Когда динамит нашел, я сразу понял, что Кленов задумал, и к тебе, капитан, побежал.

— О втором ящике динамита вы знали? — обратился к боцману Тихон.

— А разве был второй? Где?

— В каюте у Кленова.

— Не знал, ей-богу, не знал.

Тихон хотел задать следующий вопрос, но капитан опередил его:

— Гайка под золотниковой крышкой — тоже твоя работа?

— Кленов приказал, ему нужна была остановка в Нижнем. Потребовал, чтобы обязательно авария была и о ней по всей Волге узнали.

Старческий, надтреснутый голос капитана сорвался от ненависти:

— Иуда ты — вот кто!

Тяжело ссутулившись, Лаврентьев вышел из каюты. Тихон сочувственно посмотрел ему вслед — предательство боцмана подкосило старого капитана.

Когда за ним захлопнулась дверь, Тихон опять повернулся к боцману и увидел в его глазах такую тоску, что самому нехорошо стало, будто в разверстую могилу заглянул.

— Как же вы рискнули предупредить Кленова? Ведь своим бегством он вас с головой выдал.

— Я от страху, что с его арестом о моих расписках узнают, ничего не соображал... А может, и лучше, что так получилось. За все надо расплачиваться, — добавил боцман, будто приговор себе произнес.

Тихон положил на стол записки, полученные Сачковым от Черного:

— Кто написал это за Кленова?

Вытянув багровую шею, боцман заглянул в бумажки, покрутил головой:

— Мне так не написать. Два класса церковно-приходской кончил, как курица лапой вожу. Может, он сам?

— Почерк не его, я проверял.

— Клянусь, не знаю. Он мне о себе ничего не говорил, только приказывал...

«Кто же написал эти записки?» — не выходило у Тихона из головы.

В Сенгилее, где пароход причалил к пристани, Тихон признался Сачкову:

— Я долго не верил вам. Наверное, вы это заметили.

Сачков скупо улыбнулся:

— Да я на вас не в обиде. И не горюйте, товарищ Вагин, что не удалось арестовать Кленова. Главное — дети теперь в безопасности...

Голос начальника колонии едва заметно дрогнул. Только сейчас Тихон понял, как Сачков нервничал все эти дни, пока на «Фултоне» находился враг, каких усилий стоило ему внешнее, показное спокойствие.

Лаврентьев не выходил из своей каюты. Тихон хотел проститься с ним, однако старпом Козырнов вежливо, но решительно остановил его — капитан плохо себя чувствует и просил никого не пускать к себе.

Собравшиеся на палубах и шкафутах «Фултона» колонисты, воспитатели и члены команды молча смотрели, как молодые солдаты с винтовками наперевес вывели по шаткому трапу на пристань Сенгилея их боцмана, как он по-воровски быстро в последний раз взглянул на пароход.

К Тихону подбежал Пашка, протянул руку, но не удержался и, чтобы скрыть слезы, лицом ткнулся ему в грудь.

Возле Сергея Охапкина стояли братья Терентьевы, и не было больше страха в Венькиных не по-детски серьезных глазах.

Глядя на знакомые лица маленьких колонистов, Тихон и сам почувствовал, как взволнован. Прижавшись к перилам дебаркадера, он долго смотрел вслед пароходу, и ему казалось, что от него уходит не «Фултон», а сама юность.

Многое еще будет в его судьбе, но «Фултон» займет в ней особое место — никогда Тихон не испытывал такого огромного напряжения и ответственности за каждый свой шаг, не продумывал столько версий и предположений, не испытывал таких мучительных сомнений, потому что ценой его ошибки могла бы стать жизнь доверенных ему детей.

Операция закончилась не так, как планировали чекисты. Хотя поволжская агентура колчаковской разведки была выявлена, в самый последний момент сбежал Черный, а значит, задание ВЧК выполнено не полностью.

Что представляет собой Кленов? Кто стоит за ним? Как удалось ему скрыть свое участие в мятеже, когда особая следственная комиссия тщательно проверяла буквально каждого, кто находился тогда в городе? Каким образом удалось Черному проникнуть на «Фултон»?

Чем больше задавал себе Тихон вопросов, тем больше возникало новых.

Детям и сейчас грозила опасность — совершая свой последний рейс, старый «Фултон» неумолимо приближался к фронту.

Что ждет детей там, возле самого пламени Гражданской войны?

Заговор

К лету девятнадцатого года, когда «Фултон» отправился в свой необычный последний рейс, в губернии образовалось три района сосредоточения бело-зеленых бандитов — на севере, северо-западе и северо-востоке. Всего в этой «армии» было около двадцати тысяч человек — огромная военная сила, которая в любой момент могла двинуться на город, чтобы свергнуть советскую власть.

Для уничтожения бело-зеленой армии был создан военно-революционный штаб, членом которого стал предгубчека Лагутин, все коммунисты города и губернии считались мобилизованными, воинские подразделения были переведены на казарменное положение. И все время, пока продолжался рейс «Фултона», в губернии шла самая настоящая война с белобандитами. Сообщения, которые получал председатель губчека, звучали как сводки с фронта:

«На уезд движутся бело-зеленые отряды под командованием полковника Семеновского полка князя Гагарина и князя Голицына. В соседнем уезде действует банда офицера Виноградова. Нужна помощь», — телеграфировал Лагутину начальник секретно-оперативного отдела Варкин.

Посланный на помощь ему чекистский отряд, усиленный ротой пехоты и двумя взводами моряков и кавалеристов, совершил длительный рейд, и в губчека пришло от Варкина следующее сообщение:

«Банда Гагарина разбита наголову. Гагарин застрелен при попытке к бегству. Банда Голицына окружена и полностью взята в плен. Наши трофеи — десять пулеметов, два орудия и другое вооружение. Банда Виноградова потеряла в бою двести человек убитыми. Оставшиеся в живых бежали в Тверскую губернию. Наши отряды преследуют их. В результате успешных действий крупных банд в уезде не осталось».

Так был ликвидирован первый район сосредоточения белобандитов.

Еще более крупный размах кулацкий мятеж принял в самом северном уезде губернии. Здесь во главе банд, насчитывающих около десяти тысяч человек, стояли князья Долгоруков и Мейер.

Положение было настолько серьезным, что для защиты уездного города пришлось провести мобилизацию всех коммунистов, комсомольцев и служащих советских учреждений. Но и этот, сводный отряд, потерпев большие потери, не смог сдержать наступления мятежников.

В губчека пришла телеграмма председателя уездного исполкома:

«Бандиты обнаглели, движутся на город с пулеметами. Просим срочно выслать взвод артиллерии с прикрытием в сто человек».

Сотрудников не хватало, и Лагутин сам отправился с чекистским отрядом. Возле села Давыдовка произошел бой с бандой Долгорукова, длившийся всю ночь. Семь раз бросались бандиты в атаку на чекистов и под пулеметным огнем откатывались назад, оставляя на скошенном поле скорченные трупы убитых.

Утром бандиты начали отступать, пытаясь соединиться с бандой Мейера. Но навстречу им уже двигался отряд красноармейцев, выделенный из состава Шестой армии Северного фронта. Возле села Пречистое бандиты попали в окружение, и после боя Лагутин сообщил в губком партии:

«Белобандиты потеряли убитыми и ранеными пятьсот человек. Остальные разбежались. Захвачено две тысячи винтовок, пять станковых и восемь ручных пулеметов «Льюис», двести гранат, большое количество патронов. Князь Долгоруков сумел скрыться. Граф Мейер пойман у деревни Полтино и расстрелян на основании закона о военном положении, как ярый враг советской власти».

«Губком партии и губисполком одобряют ваши действия», — коротко ответили Лагутину.

Так было покончено с бело-зеленым движением на севере губернии.

Но оставался третий, самый опасный в губернии очаг контрреволюции, находившийся в тылу Шестой армии Северного фронта.

После разгрома банды Бусыгина отряд начальника иногороднего отдела Андрея Лобова приступил к ликвидации банд Пашкова и братьев Озеровых. Чекистский отряд усилили местными коммунистами, командование Шестой армии выделило аэроплан, который вел разведку и разбрасывал над лесами листовки:

«Остановись и прочти, бандит!

Мы знаем, что большинство из вас рвут волосы на голове и проклинают тот день, когда вступили в банду, и рады бы выйти, да не позволяет порука.

Чтобы избежать тяжелой расплаты, спешите исправить свою ошибку. Официально заявляем всем бандитам, скрывающимся и по сие время в лесах, что с церковного празднования “Преображение господне” по “Успение святой богородицы” объявляется добровольная явка бандитов и их сообщников в уездные чрезвычайные комиссии.

Всем добровольно явившимся объявляется помилование и лишь условное осуждение, как гарантия за их дальнейшую честную жизнь и мирный труд на благо Советской республики».

Текст листовки сочинил Андрей Лобов. Время явки не случайно указал по церковным праздникам — у бандитов в лесу календарей не было.

Эти бесхитростные листовки сделали свое дело — часть бандитов явилась с повинной. Многих разагитировали чекисты — шли без оружия в лес, со словами — против обрезов. Гибли, но следом за ними отправлялись другие и приводили за собой толпы одумавшихся, прозревших.

Но те, кто оставались с главарями, продолжали зверствовать — уничтожали сельских активистов, грабили и сжигали крестьянские избы, нападали на мелкие отряды чекистов и красноармейцев. Раненым выкалывали глаза, шашками отрубали руки, прикладами винтовок пробивали головы.

Когда трупы привозили в город, их трудно было опознать, родные и близкие с ужасом вглядывались в изувеченные, обезображенные лица.

Главари банд объединили вокруг себя кулаков и уголовников, недобитых офицеров-лерхуровцев и часть молодых крестьян, подлежащих призыву в Красную армию. В бандах были свои фельдфебели и унтер-офицеры, действовала круговая порука и палочная дисциплина, имелись роты разведчиков, пулеметные команды и даже нестроевая команда, — все как в настоящей царской армии, по которой тосковали бывшие николаевские офицеры, здесь, в глухих лесах, превратившиеся в заурядных бандитов.

Решающий бой с бандами Пашкова и братьев Озеровых, длившийся трое суток, разгорелся под деревней Михалёво. Под угрожающие окрики своих командиров несколько раз бросались бандиты на позиции чекистов и красноармейцев. Выкатив орудия на открытую позицию, артиллеристы подпускали озверевших бандитов на близкое расстояние, шрапнелью расстреливали их в упор, и в предсмертных муках грызли они землю, политую их же кровью.

Двести человек потеряли бандиты убитыми, однако главарям — Пашкову и братьям Озеровым — удалось бежать. Скрылся и полковник Иванцов, пытавшийся объединить бело-зеленые отряды...

В тот день чекистский отряд остановился в селе Привалове. Уже поздно вечером, в потемках, к Лобову пришел старик-крестьянин из соседней деревни. Прежде чем начать разговор, долго присматривался к чекисту.

— С важным я к тебе делом, а вот как начать — не знаю, — признался он.

— А ты, дед, с самого важного и начни, — посоветовал Лобов.

— Ты мне вот что объясни — как дальше крестьянину жить? Кос, серпов, соли нет, и взять негде. Сидим без керосина и спичек: как в старину, пустили в ход трут и огниво. А вы говорите — дайте городу хлеба. А за что вам давать?

— Правда, мало дает город деревне, — вынужден был согласиться Лобов. — А почему? Думали об этом крестьяне?

— Ну-ну, объясни. Куда нам, дуракам, думать, за нас городские думают, — криво усмехнулся старик.

— Дело простое — разрушены заводы и фабрики, на фронт ушли миллионы рабочих, которые трудились для той же деревни. Вот и получается, что виной всему — война.

— А как же с ней, окаянной, быть? Куда от нее денешься?

— После революции мы предложили буржуям мир, а они втянули нас в новую, Гражданскую войну.

— Получается, войне и конца не будет?

— Выход у нас один — победить. А для этого деревня должна больше сеять, больше отдавать городу, посылать своих сыновей в Красную армию.

— Вот-вот. Сына в Красную армию отдай, а тебя спалят вместе с избой. В городах-то советская власть сильна, она заступится за семью, а у нас все больше лесная власть, бандитская. Вот бедный крестьянин и вертится, как карась на сковороде, то один бок припекает, то другой...

Старик тяжело оперся на палку и без всякого перехода сказал то, ради чего пришел:

— Беда у меня, начальник, — старший сын Савелий в банду угодил.

— Как это — угодил? Чего его — силком туда затащили?

— А я тебе о чем толкую?! — рассердился старик. — В деревню банда заявилась, всех на сход согнали, и этот черт одноглазый Пашков так сказал: «Кто в Красную армию пойдет, у того избу спалим. Записывайся в нашу, зеленую армию, не то худо будет». Ну, Савелия и забрали, — с болью проговорил старик.

Лобов спросил жестко, без жалости:

— Ты зачем, дед, явился ко мне? Чтобы я твоего сына из банды вызволил?

— Прошлой ночью он домой заходил. Если вы ему жизнь обещаете, покается перед советской властью.

— Что же он раньше не пришел, когда мы месяц добровольной явки объявили?

— Иванцов их так запугал, что они друг дружки боятся.

— Иванцов? — заинтересовался Лобов. — Ты же говорил — твой сын у Пашкова.

— Когда вы их у Михалёва расколошматили, кто в живых остался, в разные стороны подались. Вот Савелий с Иванцовым и оказался. Совсем, говорит, от крови свихнулся.

Лобов вспомнил о «Фултоне», об агенте, который отправился на пароходе вместо Иванцова. Не знал начальник иногороднего отдела, что Тихону Вагину уже известно, кто скрывался под кличкой Черный.

— Нам надо поговорить с Савелием, — сказал Лобов старику.

— Завтра он обещал наведаться, так что приходи. Только один, иначе Савелий из леса не выйдет...

Встреча состоялась.

Савелий — длинный нескладный парень — сообщил, что Иванцов прячется на Моругинском хуторе, утром опять уйдет в лес.

От деревни до хутора было ближе, чем до села, где остановился чекистский отряд. Лобов решил не терять время, не посылать за подкреплением, а самому арестовать Иванцова, пока тот не скрылся с хутора.

Но Иванцов был настороже — каждый день менял место ночлега, спал урывками, не выпуская револьвера из руки.

Когда в избу на Моругинском хуторе ворвался Лобов, пуля из этого револьвера попала ему в самое сердце. Но не удалось Иванцову уйти от судьбы, он был уже приговорен, — Савелий выпустил в него из обреза весь магазин, до последнего патрона...

Так закончил свой извилистый жизненный путь «личный представитель Верховного правителя» полковник Иванцов.

Следом за ним разведывательный отдел колчаковского штаба послал в Москву капитана Лычова — сына престарелого князя-провокатора. Но у чекистов была фотография капитана, полученная от Лагутина, и сразу по прибытии в Москву Лычов был арестован.

При обыске у капитана обнаружили около миллиона керенок и револьвер, которым он не успел воспользоваться, а может, поостерегся.

Наличие такой большой суммы денег и револьвера надо было как-то объяснить, и Лычов выдумывает купца Кохмана — будто бы он попросил его вручить деньги своему московскому компаньону по торговым делам. Ну а револьвер в нынешней России, где бандитов — что вшей на тифозном, просто необходим — мало ли что произойдет в дороге? — объяснил Лычов на Лубянке.

Однако история с купцом-миллионером не убедила чекистов. После долгого запирательства Лычов и сам понял, что запутался, вынужден был признаться, кто он на самом деле, с какой целью разведывательный отдел штаба Верховного правителя прислал его в Москву.

Однако всей правды Лычов не выложил:

— Мне поручили доставить эти деньги в Москву и сдать их человеку, который должен был встретить меня на Николаевском вокзале, — заявил он.

— Значит, этот человек знает вас в лицо? — спросил капитана сотрудник ВЧК.

— Видимо, так, — нетвердо ответил Лычов.

— Не догадываетесь, кто это может быть?

— Был назван пароль — номер воинской части, в которой я служил до революции. Возможно, тот человек — мой однополчанин...

Больше Лычов ничего не сказал, однако спустя несколько дней через охранника попытался передать записку, адресованную бывшему члену Государственной думы Щепкину, проживающему в Неопалимом переулке.

В записке Лычов просил достать на случай побега надежные документы, спрашивал, кто арестован.

Когда эту записку предъявили Лычову, капитан колчаковской разведки вынужден был дать более откровенные показания и сообщил, что деньги были предназначены Щепкину — руководителю контрреволюционной организации в Москве.

— Судя по записке, вам известен здесь не только Щепкин? — спросили капитана.

— Хотелось бы надеяться, что мое признание будет должным образом учтено, когда вы станете решать мою судьбу, — начал было Лычов.

Чекист, который вел допрос, выложил на стол перед капитаном его письмо отцу:

— Зря торгуетесь, князь. Мы уже давно вас поджидали, а благодаря вашему неосторожному письму вышли на полковника Иванцова.

Лычов был сломлен, выложил все, что знал, в частности, о том, что у Щепкина должна состояться его встреча с деникинским курьером.

Это сообщение заинтересовало чекистов.

Еще в начале девятнадцатого года к ним обратилась учительница одной из московских школ. Она рассказала, что директор их школы часто встречает у себя на квартире офицеров, прибывших с Южного фронта. За квартирой установили наблюдение, и слова учительницы подтвердились.

Летом в ВЧК пришла еще одна посетительница — пожилая работница Наркомпроса. По делам службы она была в военной школе в Кунцеве и там случайно услышала разговор курсантов о том, что в Москве со дня на день должно произойти восстание и курсанты школы тоже примут в нем участие.

Чтобы побольше узнать об этом училище и его курсантах, в Кунцево послали надежного и опытного человека — коменданта Московского Кремля, бывшего матроса с крейсера «Диана».

С мандатом инспектора Наркомпроса он обошел всю школу, разыскал места хранения оружия, послушал, о чем говорят курсанты. Впечатление осталось такое, будто в офицерское собрание попал, а не в школу будущих красных командиров. Караульная служба поставлена плохо, если в Москве мятеж начнется, заговорщики эту школу без единого выстрела возьмут, хотя оружия там много и в хорошем состоянии.

Сообщение коменданта Кремля еще больше насторожило чекистов.

Не надо было быть большим стратегом, чтобы понять: вооруженное выступление в Москве поможет Деникину взять столицу. Значит, готовится новый мятеж, как это было летом прошлого года, когда в Москве началось левоэсеровское выступление, на Волге — белогвардейский мятеж, а интервенты планировали наступление с Севера.

Судя по всему, план контрреволюции остался прежним — совместно ударить по Советской республике снаружи и изнутри. Руководители военной школы в Кунцеве — люди в таких делах опытные, однако к отпору мятежникам не готовятся, а оружие держат в боевом состоянии.

Вывод можно было сделать один — курсанты и начальство военной школы заодно с заговорщиками.

Наблюдение за Труфиловым и генералом Невицким, с которыми был связан полковник Ливанов, вывело чекистов еще на одну военную школу — в Кускове, где до мятежа на Волге работал полковник.

Наконец, общую картину заговора дополнили сведения о поволжской агентуре, полученные за время рейса «Фултона».

Так по крохам, по деталям вырисовывался план широкого контрреволюционного заговора. Чекисты ждали только удобного момента...

Черный

В доме на углу Трубного и Неопалимого переулков, в кабинете владельца этого дома Николая Николаевича Щепкина, сидел поздний гость. Это был Черный, день назад прибывший в Москву из Екатеринодара, где он получил задание доставить в ставку генерала Деникина сведения о составе, дислокации и вооружении Красной армии.

Под ударами красных войск адмирал Колчак отступал все дальше на восток, и теперь все надежды внутренней контрреволюции были связаны с Деникиным. Потому с таким радушием и гостеприимством встречал Черного, ставшего деникинским курьером, бывший член Государственной думы господин Щепкин — или дядя Кока, как значился он в секретной переписке.

— Я восхищен вашим мужеством, уважаемый Георгий Васильевич! — говорил хозяин, подливая гостю шустовского коньяку. — Благодаря вам наша поволжская агентура получила денежную помощь и точные инструкции, как действовать в сложившейся ситуации. То и другое, несомненно, активизируют ее работу. Эта операция — пример героизма и находчивости. Как же вам удалось обмануть ЧК?

Кленов пригубил коньяку и снисходительно улыбнулся:

— Самое интересное, Николай Николаевич, состояло в том, что один из чекистов находился на пароходе. Риск действительно был. В прямом и переносном смысле я чувствовал себя как на пороховой бочке: малейшая ошибка — и провал операции. Когда я узнал, что в Сенгилее будет проверка документов, у меня не выдержали нервы.

— Как же вы проникли на пароход? Наверняка, большевики проверяли каждую кандидатуру.

Кленов ушел от прямого ответа:

— Пожалуй, одним из самых опасных моментов был тот, когда на «Фултоне» появился некий Федоров. Во время мятежа я допрашивал его, но не успел расстрелять. Пришлось устранить уже на пароходе, иначе бы он сообщил обо мне в чека...

Черный задумался, на какое-то время словно забыл о Щепкине.

До сих пор ему не давала покоя мысль, правильно ли он сделал, сбежав с «Фултона»?

Боцман сообщил ему, что в Сенгилее будет проверка документов, во время которой кого-то арестуют. Кого именно — боцман не знал.

Тогда Кленов решил, что чекисты каким-то образом вышли на него. Но, если так, значит, за ним давно следили. Нет, этого не может быть, — успокаивал себя Черный, но никому не говорил о своих сомнениях, гнал их прочь. Только заикнись об этом в деникинской ставке — моментально оказался бы в подвале контрразведки.

— Жаль, не удалось взорвать пароход, — в сердцах сказал он Щепкину. — Огонь потушили быстрее, чем он добрался до динамита. Тогда бы все Поволжье вздрогнуло.

— Ничего, Георгий Васильевич. Скоро мы устроим большевикам такую баню, что вся страна вздрогнет, — заверил Щепкин гостя.

Отодвинув от себя недопитую рюмку, Черный перешел к деловому разговору:

— В ставке генерала Деникина интересуются точным сроком восстания в Москве.

Щепкин ответил осторожно:

— Недельки через две...

Черный недовольно скривил брови, хотел что-то сказать, но Щепкин опередил его:

— Все необходимые документы и письма для вас подготовлены. Самое важное запомните. Мы имеем широкую сеть агентов в военных учреждениях, вплоть до Всероссийского Главного штаба. В настоящее время подготовка вооруженного восстания в Москве в целом завершена. В нем примут участие бывшие офицеры, курсанты подмосковных военных школ. Кроме того, мы рассчитываем на воинские части, куда нам удалось внедрить своих людей. Оружие накапливается в военных школах и на тайных складах. Выступление начинают курсанты военных школ в Вишняках, Волоколамске, Кунцеве и Кускове. Большевики бросают туда все свои силы, а мы поднимаем восстание в самом городе. Каждый отряд захватывает свой сектор по Садовому кольцу, на улицах устраиваются баррикады, а затем начинается общее наступление к центру. После взятия Кремля Ленин подлежит расстрелу, остальные члены большевистского правительства берутся под арест.

— А почему бы не расстрелять всех сразу? — вскинулся Кленов. — И хлопот меньше, и спокойней.

— Нам могут потребоваться заложники.

— Вот-вот, Перхуров тоже о заложниках думал, посреди Волги на барже держал. А надо бы всех расстрелять — и дело с концом. Тогда бы не драпали раньше времени, на заложников надеясь.

Щепкин заметил, как от ненависти искривилось лицо Черного, и терпеливо объяснил:

— Наша главная задача — захватить Москву хотя бы на несколько часов, завладеть радио и телеграфом и оповестить фронты о падении Совдепов. Заготовлены соответствующие воззвания и приказы. Восстание должен немедленно поддержать генерал Деникин и начать наступление, которое решит судьбу России.

Мысли Черного опять вернулись к городу на Волге, он спросил Щепкина, есть ли сзязь с полковником Ливановым.

— В последнее время никаких сведений от него не поступало.

— Советую срочно послать туда надежного человека. Не теряйте драгоценного времени. Не случайно господин Савинков выбрал именно этот город местом выступления «Союза защиты родины и свободы»: там — замок сразу на две двери: на Москву и на Петроград. Значение поволжских городов вообще огромно. В этом я еще раз убедился, находясь на «Фултоне». Волга — это бикфордов шнур. Если его удастся поджечь, взорвем большевистскую Россию, расколем ее пополам.

— Зачем объяснять мне эти азбучные истины? — недовольно заворочался в кресле Щепкин.

— Не обижайтесь, Николай Николаевич. Я лучше вас знаю обстановку там. Бело-зеленые отряды — огромная сила, которую надо только организовать и объединить. Эту нелегкую задачу взял на себя полковник Иванцов. Наступление бело-зеленых надо приурочить к восстанию здесь, в Москве. Это раздробит силы большевиков.

— Мы уже думали об этом. Ждем только капитана Лычова из разведывательного отдела штаба Верховного правителя. Он родом из этого города и хорошо знает полковника Иванцова — это облегчит дело. Я хотел, чтобы вы встретились с капитаном и рассказали обо всем, что может представлять для него интерес. Но он почему-то задерживается. Возможно...

Договорить Щепкин не успел — в прихожей раздался короткий, нерешительный звонок колокольчика. Служанку хозяин отпустил, домашние уже спали.

— У вас надежные документы? — спросил он Кленова вполголоса. — Чекисты в последнее время зверствуют, чуть ли не каждую ночь облавы.

— У меня с документами полный порядок. Другое дело, если чекисты за вами давно следят. — Черный залпом выпил недопитую рюмку.

— Я принял строжайшие меры конспирации — дома никаких улик не храню, — больше успокаивая себя, чем гостя, сказал Щепкин, подошел к двери.

— Николай Николаевич! Вы еще не спите? — донесся из-за двери прокуренный бас и кашель, похожий на треск пересохшей доски.

— Степан? Чего тебя принесло так поздно? — рассердился Щепкин, узнав голос дворника.

— К вам гостья пришла.

— Что еще за гостья?

— А я почем знаю? Одно твердит — мне господина Щепкина по очень срочному делу надобно. Вы уж ее примите, не в дворницкой же мне ее до утра держать.

Щепкин посмотрел на неподвижно застывшего за столом Кленова, повернул ключ в замке, неторопливо снял цепочку.

Дверь распахнулась — и в прихожую вместо дворника и гостьи вошли вооруженные револьверами люди. С первого взгляда на них, одетых кто в кожанку, кто в шинель, Щепкин со страхом понял — это чекисты.

Но смог все-таки взять себя в руки, укоризненно сказал вошедшему вслед за ними дворнику:

— Что же ты меня, Степан, обманываешь, какую-то гостью выдумал? Я тебе на водку столько денег передавал, что, если бы поумнее был, давно б собственную лавку имел. Грех тебе меня обманывать, побойся бога.

— А я разве обманывал? — хмыкнул дворник. — чека — та же гостья, ей вас тоже по важному делу надобно, иначе бы так поздно не заявилась. А что касательно собственной лавки, так я думаю, что скоро Советская власть всю частную собственность под корень изведет, и ваш дом в придачу. Так что вы бойтесь, а мое дело сторона.

— Мне товарищей чекистов бояться нечего. Я бы им дверь и без твоего обмана открыл, поскольку перед советской властью совесть у меня чиста. Слушаю вас, товарищи, — обратился Щепкин к чекисту в фуражке и солдатской шинели, угадав в нем старшего. — Чем моя скромная персона заинтересовала вашу серьезную организацию?

Когда ему предъявили ордер на обыск, он удивленно развел руками:

— Пожалуйста, товарищи чекисты, обыскивайте, но это явное недоразумение. Уверяю вас.

Чекист в рабочей тужурке и низко надвинутой на глаза фуражке быстро прошел в комнату, где сидел Черный, встал у него за спиной. Старший чекист потребовал у Кленова документы, внимательно просмотрел их:

— Клушин Владимир Григорьевич. Инструктор Самарского губернского отдела народного образования. С какой целью пожаловали в Москву?

Ни один мускул не дрогнул на лице Черного:

— Начинается учебный год, а у нас ни учебников, ни бумаги, ни карандашей. Вот и послали. Можете проверить, товарищи. Я весь день на Остоженке был, в Комиссариате народного просвещения.

— А как здесь очутились?

— С Николаем Николаевичем мы давние знакомые, сто лет не виделись. Выпили коньячку, вспомнили молодость.

— Понятно, — сказал чекист, возвращая документы. — Если с хозяином дома вас связывают только воспоминания, отпустим, как только закончим обыск. А пока прошу остаться.

Чекисты приступили к обыску квартиры, но тот, который стоял за спиной Кленова, в нем не участвовал. Черного все больше тянуло обернуться и разглядеть лицо чекиста, и вместе с тем он почему-то боялся встретиться с глазами этого человека, его молчание все больше нервировало Черного.

Обыск шел уже час, но никаких документов, обличающих Щепкина в контрреволюционной деятельности, чекисты не обнаружили. Хозяин дома посматривал на них оскорбленно, держался все увереннее.

Воспрянул духом и Черный — видимо, Щепкин не зря хвастался строжайшей конспирацией, и хорошо, что он не успел передать документы, предназначенные для штаба Деникина.

И тут Черный увидел, как лицо Щепкина вытянулось и побледнело, стало неживым, словно маска, пальцы рук судорожно вцепились в подлокотники кресла, — в квартиру вошел еще один чекист, он прижимал к себе небольшую жестяную коробку. Рукавом кожанки смахнул с нее пыль и поставил на стол.

— В дровах нашел, — объяснил он чекисту в солдатской шинели. — Ловко спрятали, черти, чуть ли не всю поленницу пришлось разобрать.

Старший чекист откинул крышку, достал из коробки узкие полоски бумаги, исписанные мелким, но разборчивым почерком, вслух зачитал:

— «Прошу срочно протелеграфировать это донесение начальнику разведывательного отделения. На случай восстания в Москве нам необходима ваша помощь. Сообщите, как и через кого наладить связь». Подпись — «Дядя Кока».

Чекист иронически взглянул на съежившегося в кресле Щепкина, зачитал отрывок из другого, ответного письма:

«Дорогой дядя Кока! Пришло ваше письмо, замечательно интересное и с чрезвычайно важными сведениями, которые уже использованы. Наше командование, ознакомившись с сообщенными вами данными, оценивает их очень благоприятно...»

Пока чекист читал эту переписку, Кленов делал вид, что происходящее здесь не имеет к нему никакого отношения.

Воспользовавшись паузой, пока чекист доставал из коробки следующую записку, возмущенно обратился к Щепкину:

— Николай Николаевич! Что все это значит? Вон, оказывается, чем вы занимаетесь. Если бы я только знал, ноги бы моей у вас не было!..

Не обращая внимания на Кленова, чекист в шинели достал из коробки небольшой сверток, крест-накрест перевязанный суровыми нитками. Небрежно разорвал их и развернул узкую полоску бумаги:

— «Начальнику разведотделения! С господином Шварцем посылаем вам свежие сведения о дислокации и вооружении Красной армии...»

Чекист в шинели посмотрел на Черного:

— Вероятно, гражданин Клушин, вы и есть тот самый господин Шварц, который должен был доставить эти сведения по адресу — в разведывательное отделение деникинского штаба?

Черный дернулся в кресле:

— Какой Шварц?! Я оказался здесь совершенно случайно и к делишкам господина Щепкина не имею никакого касательства!

— Если мне не изменяет память, «шварц» в переводе с немецкого — черный. Не так ли?

— Черный! Зеленый! Синий!.. А при чем здесь я? — возмущался Кленов.

Чекист в шинели сложил донесения в коробку, с силой захлопнул ее и сказал желчно:

— При том, что, несмотря на всю вашу ловкость, нам удалось выяснить ваше подлинное лицо еще на «Фултоне». За вами установили наблюдение, и таким образом была выявлена агентура колчаковской разведки в Поволжье.

Черный вскочил на ноги.

— Сядьте на место, господин Кленов, — услышал он за спиной очень знакомый голос.

Почувствовал, как на плечо ему легла тяжелая рука, через силу обернулся — и увидел перед собой Тихона Вагина.

— Вот мы и встретились, — насмешливо добавил тот.

Это был провал, полный провал. Как ни запирайся, теперь уже ничто не поможет. Свяжут руки, втолкнут в машину, потом тюрьма — и расстрел, от которого не уйти, даже если он даст самые чистосердечные признания. Или же в тюрьме свои прикончат — слишком многое знал Черный.

В дверях — двое чекистов, перед ним — чекист в солдатской шинели, за спиной — Вагин. Бежать некуда, и даже револьвера нет в кармане — понадеялся на документы саратовского учителя Клушина, действительно командированного в Наркомпрос.

Черный задохнулся от ненависти и бессилия, сказал Тихону:

— Жаль, я тебя там, на «Фултоне», не прикончил...

Стволом револьвера Тихон подтолкнул его к дверям. Щепкин не мог скрыть злорадной усмешки — видимо, не хотелось отправляться на Лубянку одному, на пару было сподручней.

Все сведения о новом широком заговоре контрреволюции и о намеченных арестах Дзержинский предварительно сообщил Ленину. Решение Ленина было лаконичным и точным — обратить на эту операцию особое внимание, действовать быстро, энергично и захватить заговорщиков как можно шире.

Всего в ночь на двадцать девятое августа и в ближайшие дни чекисты арестовали в Москве около семисот заговорщиков, в основном кадровых офицеров.

А после в здании ВЧК на Лубянке перед чекистами, участвовавшими в арестах, выступил Дзержинский. Был здесь и Тихон Вагин, после возвращения с «Фултона» временно направленный в распоряжение ВЧК.

Впервые Тихон увидел Дзержинского зимой, на станции Всполье, когда Лагутин сообщил Дзержинскому о заговоре военспецов из штаба военного округа. Тихон не мог не заметить, как за это время изменился Дзержинский, — лицо еще больше осунулось и заострилось, в глазах — затаенная боль.

О планах заговорщиков, о том, какой опасности подвергалась молодая Советская республика, председатель ВЧК говорил взволнованно и страстно, не заглядывая в бумаги, потому что все, о чем он говорил, было известно ему доподлинно. Факты, имена, даты называл так, словно вбивал гвозди:

— Посмотрите, кто пытался предать и продать рабочих! Тут и кадетские домовладельцы, и «благородные» педагоги со шпионским клеймом на лбу, офицеры и генералы, инженеры и бывшие князья, бароны и захудалые правые меньшевики — все смешалось в отвратительную кучу разбойников, шпионов, предателей, продажных слуг английского банка...

Несколько раз Дзержинский прикладывал к губам платок, едва сдерживая кашель. В эти секунды в кабинете зависала тишина. Но Дзержинский опять поднимал голову, лицо его горело:

— Всероссийская Чрезвычайная Комиссия разгромила врагов рабочих и крестьян еще раз. В то время как Советская республика на всех фронтах билась с врагами, предатели народа, наемники иностранного капитала готовились напасть на нас сзади, застать врасплох. Притаившись, как кровожадные пауки, они расставляли свои сети повсюду, начиная с Красной армии и кончая университетом и школой. Сейчас, когда орды Деникина пытаются прорваться к центру Советской России, шпионы Антанты готовили восстание в Москве. Как в свое время на Петроградском фронте они сдали Красную Горку и чуть было не сдали Кронштадт и Питер, так теперь они пытались открыть ворота на Москву. Они очень торопились, эти негодяи. Даже подготовили «органы власти» на случай своего успеха. Их, продавшаяся англичанам, организация должна была вынырнуть на поверхность, как только Деникин приблизится к Москве. Но изменники и шпионы просчитались. Их схватила за шиворот рука революционного пролетариата и сбросила в пропасть, откуда нет возврата!..

Тихон слушал Дзержинского, а перед глазами вставали разрушенные артиллерией улицы родного города, черные пожарища и голодные дети. Все это могло повториться в Москве, к этому стремилась новая контрреволюционная организация, объединившая всех врагов советской власти, начиная от махровых монархистов и кончая эсерами и меньшевиками.

Даже готовые ко всему чекисты были немало удивлены, когда наблюдение за Черным в Москве вывело их на квартиру Левицкого-Цедербаума — брата известного меньшевистского лидера Мартова.

Кого только не было в этой огромной своре контрреволюции, намеревавшейся залить Россию кровью!..

Возвращение

Издерганный на стыках, почти на сутки выбившийся из расписания, поезд пришел на вокзал рано утром. Трамваи по Большой Московской не ходили, и, закинув за спину опустевший «сидор», Тихон направился в губчека пешком.

Вспомнил, как несколько месяцев назад этой же улицей возвращался из госпиталя, как Лагутин поручил ему организацию рейса «Фултона» и каким до обидного легким показалось ему это задание.

Солнце еще только осветило макушку церкви Богоявления, а Лагутин был уже у себя в кабинете.

Увидев Тихона, улыбнулся, встал из-за стола:

— Поздравляю с успешным завершением операции. Молодец!

Тихон смутился: уж не смеется ли над ним председатель губчека?

— Чего уж меня поздравлять, Михаил Иванович? Не смог я арестовать Черного на «Фултоне», упустил.

— Вы сделали главное — сберегли детей!..

Лагутин усадил Тихона за стол, долго расспрашивал, как проходило плавание, чем детей кормили, что вспоминалось им вдали от разрушенного города.

Потом разговор опять зашел о Черном.

— Ты был рядом, приглядывался к нему. Что думаешь о нем? — спросил Лагутин с какой-то особой, настороженной интонацией.

Тихон рассказал все, что энал о Черном, как удалось его разоблачить, а под конец признался:

— Сначала я его вовсе не подозревал, свою роль он играл безупречно. Считайте, проницательности не хватило. Одно могу сказать: Черный — враг особый, не всякому пришло бы в голову взорвать пароход с детьми...

Лагутин внимательно слушал Тихона, хмурился, и непонятно было, то ли он согласен с ним в оценке Черного, то ли нет. Прихрамывая, прошелся по кабинету. Не бережет себя Лагутин, на износ работает, — с сочувствием посмотрел Тихон на его темное, измученное бессонницей лицо.

Председатель губчека вернулся за стол и заговорил медленно, как бы прислушиваясь к собственным словам:

— Сразу после твоего сообщения о бегстве Кленова мне было приказано собрать все сведения о нем. Его отец был известным здесь либералом, от партии кадетов избирался в Государственную думу, а в семнадцатом году поехал на фронт призывать к верности Временному правительству — и солдаты подняли его на штыки. А по матери он Шварц. Активная эсерка, за участие в террористическом акте была сослана в Сибирь. Полковник Ливанов говорил на допросе, что в мятеж, под огнем красной артиллерии, у Черного погибли дети. Все это ложь, детей у него не было, и к Перхурову он пришел не ради мести, а потому, что состоял в «Союзе защиты родины и свободы» с самого его основания. Когда мятеж был подавлен, ему каким-то образом удалось вырваться отсюда, приехал к матери в Томилино. И тут начинается еще одна страница его темной биографии. При обыске у стрелявшей в Ленина Каплан обнаружили железнодорожный билет из Москвы в Томилино. Оказывается, мать Черного была хорошо знакома с Каплан — они познакомились в Акатуе, в ссылке. А сразу после ареста Каплан она исчезла из Томилина вместе с Черным, который вскоре опять у нас в городе объявился. Вот и напрашивается вопрос — не к ним ли в Томилино хотела возвратиться Каплан, выполнив свое подлое задание? Каплан стреляла в Ленина тридцатого августа, а третьего сентября ей уже вынесли приговор и тут же привели его в исполнение. До сих пор не могу понять, зачем такая спешка нужна была? Нет, такую падаль жалеть нельзя, ее трижды расстрелять мало, но следствие надо было провести как положено, чтобы точно выяснить, кто направлял руку Каплан. Да, слов нет, поторопились. Но ничего. История — наука хитрая, рано или поздно все прояснится...

Немало пройдет времени, прежде чем подтвердятся слова Лагутина, далеко протянется черный след от покушения на заводе Михельсона...

Тихон спросил об Андрее Лобове — и только сейчас узнал о его гибели. Потрясла Тихона смерть бывшего командира, многое было связано с ним: и служба до мятежа в красногвардейском отряде, и работа в Заволжской коллегии по борьбе с контрреволюцией, и первые шаги в губчека. Тяжело переживал Тихон эту смерть.

А спустя несколько дней в губчека пришла анонимка, с текстом которой Лагутин ознакомил Тихона:

«Товарищи чекисты!

Хотя я рискую своей жизнью, я пишу вам это письмо, чтобы вы обратили внимание, что делается в детской колонии, где начальником Сачков — личность подозрительная, лучший друг предателя Менкера, которого в прошлом году расстреляли за участие в белогвардейском мятеже. А в подручных у него — докторша Флексер, мужа которой тоже расстреляли как врага советской власти и заговорщика, и завхоз Шлыков — бывший комендант гимназии Корсунской, где во время белогвардейского мятежа был штаб перхуровцев. Они живут здесь в свое удовольствие, а дети голодают, едят хлеб с отрубями и червяками, ходят раздетые, спят в грязном белье, у многих чесотка. Колонисты, которые раньше не имели никакого понятия о вшах, имеют теперь по сто штук. И все происходит по вине этой троицы — мнение не личное, а общее. Вместо того чтобы улучшить положение колонистов, все ругаются, разбирают, кто больше работает, воспитатели или хозяйственники, кто кого оскорбил и так далее. А колонистов в это время вши едят.

Товарищи из губчека! Разгоните эту банду саботажников или дармоедов — называйте их как угодно, от названия нам легче не будет, вши и чесотка останутся все те же. Колонист. Когда потребуется, имя свое скажу».

— Ясно, что писал кто-то из взрослых — откуда у колониста могут быть такие сведения о Сачкове, докторше и Шлыкове? — положил Лагутин письмо на стол. — Наверняка, он даже член Совета — вон как детально расписывает...

Посмотрев на анонимку, Тихон не поверил своим глазам. Привстав со стула, взял ее в руки:

— Михаил Иванович! Записки Кленова написаны этим же почерком!..

Председатель губчека полез в сейф за подшитыми к делу записками Черного начальнику колонии и убедился — почерк тот же самый: те же широкие петли и завитки, та же рыхлая желтая бумага, и даже карандаш вроде бы тот же самый.

— Что же получается? — рванул Лагутин ворот гимнастерки. — Значит, еще один сообщник у Черного? И он остался в колонии?

— Выходит, так, — упавшим голосом сказал Тихон...

Беда не приходит одна — старая, проверенная истина.

Буквально на следующий день в городе стало известно о прорыве Южного фронта конницей Мамонтова. Кровавый рейд совершал казачий корпус — озверевшие белогвардейцы вырезали целые селения, не было пощады ни старым, ни малым.

В местной газете опубликовали длинный список жертв Мамонтова только в одном уездном городишке Козлове. Напротив каждой фамилии стояло короткое и страшное пояснение: повешен, изрублен шашками, закопан живым в землю, насмерть забит нагайками.

Были в этом страшном списке и дети, которых казаки на глазах матерей бросали в огонь, подкидывали на штыки.

В этой же газете сообщалось о гибели в схватке с мамонтовцами товарища Павла — вожака городских рабочих:

«Будучи окружен казачьим отрядом и не имея никакой надежды на прорыв, товарищ Павел застрелил несколько казаков и, чтобы не сдаться живым в руки, последней пулей покончил с собой».

Не знал Тихон, что в этом же бою, пытаясь спасти своего комиссара, погибла Маша Сафонова — первая любовь Тихона, так и не суждено было им встретиться.

Сразу после известия о прорыве конницы Мамонтова в городском театре состоялось собрание большевиков. Дали слово председателю губчека Лагутину, и он сказал откровенно, без утайки:

— Конница Мамонтова стремительно приближается к Сысранскому уезду, где находится колония наших детей. Товарищи! Вы читали о зверствах, которые творят мамонтовцы. Так вот, наши дети в опасности!..

Тут же стихийно началась запись добровольцев — на сцене столпились ткачи, железнодорожники, литейщики. Некоторые партийные ячейки записывались в полном составе.

О прорыве фронта и угрозе детской колонии узнал весь город. Губвоенкомат оказался в осаде добровольцев — все требовали срочно отправить их на Мамонтовский фронт.

Хотел и Тихон отпроситься у Лагутина, но только вошел в кабинет, как председатель губчека, даже не выслушав, остановил его:

— Знаю, знаю, что хочешь сказать. А кто здесь будет работать? Барышни из гимназии? Или закрыть губчека на замок? У нас тут свои мамонтовцы только этого и ждут...

Ни с чем ушел Тихон, одно понял: если бы можно было, Лагутин и сам уехал бы с добровольцами первым же эшелоном.

Отбирали самых закаленных, самых проверенных. Всего на фронт отправилось шесть конных отрядов и сотня добровольцев для партизанской борьбы в тылу у белых.

Город с беспокойством ждал сообщений из колонии. Телеграммы, которые приходили от Сергея Охапкина, становились все тревожней:

«Из Сызрани не пришел поезд. Фронт все ближе. Продукты достаем с большим трудом. Кулаки ждут Мамонтова...»;

«Положение серьезное. Мамонтов в пятнадцати верстах от колонии. Получили приказ волисполкома готовиться к эвакуации. Ждем проводника...»;

«Во время подготовки к эвакуации сбежала воспитательница Зеленина. В случае ее появления в городе требуем арестовать как дезертира...».

Не нравилась Тихону Зеленина — слишком настойчиво пыталась выглядеть праведницей — но то, что сообщал Охапкин, никак не укладывалось у Тихона в голове — не думал, что Зеленина способна на такое.

Наконец в губчека пришла телеграмма, которая успокоила город:

«Конница Мамонтова отброшена нашими частями. Колония опять перешла на мирное положение. Настроение бодрое. Продуктами обеспечены. Подробности письмом».

Письмо Сергея Охапкина пришло с оказией — пароходом в город доставили с мамонтовского фронта раненых добровольцев:

«Представляю, товарищи, как волновались в городе за детей. Но теперь все встало на свои места. Мы гордимся, что в разгроме Мамонтова приняли участие наши земляки, которые с оружием в руках оттолкнули эту контрреволюционную гадину.

Крестьяне здесь живут зажиточно, но замкнуто. По нарядам из Сызрани их обязали доставлять колонии некоторые продукты, что вызвало у крестьян недовольство, хотя землю в пользование они получили от новой, советской власти. Наши мальчишки постоянно дрались с деревенскими, ночью по садам лазали. Но вскоре отношение крестьян к колонии изменилось, а началось с того, что воспитательницы стали обучать рукоделию деревенских девушек, а мальчишки и девчонки — помогать семьям демобилизованных на фронт красноармейцев.

Но тут прорвал фронт Мамонтов, и крестьяне опять насторожились, продукты стали давать неохотно, а водовоз отказался возить воду — будто бы бочка рассохлась и лошадь стала чего-то прихрамывать.

Связались с председателем волисполкома, а он — как обухом по голове: «Положение опасное, Мамонтов вот-вот будет у нас, а подкулачников здесь хоть пруд пруди».

Спрашиваем, что делать? Отвечает: «Удирать, пока не поздно. Мы вам дадим проводника, выведет в безопасное место».

Три дня колония была готова сняться в любой час, ждали только проводника. В это время исчезла воспитательница Зеленина. Сразу после бегства Кленова я заметил, что с ней неладное происходит — от работы отлынивает, людей сторонится. Мне рассказали, что она написала в губчека анонимку, видимо, вы ее уже получили. Содержания не знаю, но уверен, грязи вылила достаточно: настроение у нее было озлобленное. Интересно другое: Зеленина — левша, но анонимку писала правой рукой, которой тоже владеет. Вот я и подумал — не ее ли рукою написаны записки Сачкову? Не заставил ли ее Черный работать на себя?

С Сачковым у нас отношения хорошие, работать он умеет, а главное — ребят любит, хотя и старается виду не подавать — уж такой характер.

Докторша Флексер и фельдшера замучили всех гигиеной. Может, поэтому инфекционных болезней у нас не было, только простуда, когда мальчишки в речке перекупаются.

Историк Чернавин читает мужикам лекции о международном положении и про обстановку на фронтах. Сначала я боялся, что его заносить станет, но теперь убедился — большевистской линии он придерживается точно.

Завхоз Шлыков учит деревенских сапожному ремеслу, но и тут не без корысти — тащит в колонию все, что выпросит у мужиков: гвозди, доски, бревна, всякое старье. И все по делу использует — руки у него золотые.

Скамейкин ворчит, но работает добросовестно. У нас шутят, что он из топорища сварил бы кашу, если бы смог выпросить его у Шлыкова, который над каждым ржавым гвоздем дрожит.

Никитин ставит с ребятами спектакль «Кулак и работник». Никто из колонистов не хотел кулака играть. Пришлось жребий тянуть — выпал Пашке, так он чуть не расплакался. Узнал, что я вам письмо пишу, и передает горячий рабоче-крестьянский привет.

Из Сызрани получаем хлеб, сахар, пшено. Молоко и яйца за наличный расчет дают крестьяне. Да, как только Мамонтова отогнали, бочка у водовоза сразу замокла и лошадь перестала хромать...»

О многом передумал Тихон, пока председатель губчека вслух читал письмо Сергея. Вспомнилось, как изводил подозрениями Сачкова и проглядел Черного, как не доверял Шлыкову и ошибся с боцманом.

— Видимо, Сергей прав — записки под диктовку Черного писала Зеленина, — сказал Лагутин. — Анонимку тем же почерком со зла накатала, лишь бы досадить. Никакой она не враг, просто запуталась.

— А что говорит на допросах Черный?

— Вчера я звонил на Лубянку. Черный покончил с собой в тюремной камере.

— Как это могло случиться?

— А вот так, не углядели, — обрезал Лагутин...

Глубокой осенью девятнадцатого года двумя санитарными поездами детская колония вернулась в город. Вместе со всеми пришел на станцию Всполье и Тихон Вагин, видел, как крепко обнимали детей матери, словно бы все еще сомневаясь, что они живы и здоровы. И плакали от радости.

Но с радостью соседствовало горе. Возле понуро опустившего чубатую голову отца стояли Венька и Игнашка Терентьевы. Отец прижимал сыновей к себе и говорил через силу, с тоской:

— Не дождалась мамка, не дождалась. Вот бы ей радости было...

Игнашка плакал навзрыд, и вздрагивали под застиранной рубашкой его худенькие плечи. С трудом сдерживая слезы, Венька будто успокаивал отца:

— А я, папка, целую корзину пшена привез. Мы его у мужиков в деревне заработали. Коней пасли, огороды копали. Мужики нас и корзины плести научили.

— Не дождалась мамка, не дождалась, — горестно повторял отец.

Не сразу признал Тихон беспризорника Пашку — вытянулся мальчишка, окреп, оживленно вспоминал, как весело жилось им в бывшей помещичьей усадьбе, жалел, что не пришлось возвращаться назад «Фултоном».

Не стал Тихон расстраивать мальчишку. Совсем недавно узнал он о печальной судьбе парохода. В начале августа Красная армия пыталась взять Царицын, но наступление сорвалось — немало предателей и шпионов засело в штабе Южного фронта, они и сообщили Деникину точный срок выступления. Заканчивая свой последний рейс, «Фултон» должен был доставить из Сызрани к Царицыну артиллерийские снаряды, которыми забили его трюмы. Но не дошел «Фултон» до места — взорвался и затонул посреди Волги.

Тихон был уверен, что и здесь не обошлось без предательства. А значит, еще много работы предстоит чекистам — в борьбе с первым в мире государством рабочих и крестьян враги ни перед чем не остановятся.

О возвращении детей-колонистов было напечатано в губернской газете. Почти одновременно здесь же появилось официальное сообщение Всероссийской чрезвычайной комиссии о разгроме контрреволюционной организации, которая ставила своей целью свержение советской власти, существовала на средства английских, американских и французских империалистов и деятельностью которой руководили западные разведчики.

Большую роль в разгроме заговорщиков, коротко говорилось в конце сообщения, сыграла помощь трудящихся Москвы, Петрограда — а дальше назывался губернский город на Волге, откуда шестого июля отошел пароход «Фултон».

Мало кто знал, что сообщения о встрече на станции Всполье детей-колонистов и о раскрытии в Москве контрреволюционного заговора, вроде бы такие разные по содержанию, связаны между собой невидимыми нитями и почему рядом с Москвой и Петроградом в сообщении ВЧК назван губернский город на Волге.

Возвращением детей-колонистов завершилась необычная чекистская операция. Она была только маленьким эпизодом Гражданской войны, которая шла тогда в губернии, в Поволжье и по всей России.

А впереди были новые заговоры, мятежи и предательства. Однако всякий раз, когда враги советской власти поднимали голову, их сбрасывали в пропасть, откуда нет возврата.

Content

Борис Михайлович Сударушкин
Последний рейс «Фултона»
Повести

Юность чекиста (Повесть)

Часть первая. Заговор

Красногвардейцы

Генерал

Дома

Зимой

Ограбление

Менкер

«Актеры»

Театр

Осечка

Мятеж

Часть вторая. Баржа

Всполье

Заволжье

Расстрел

Отпор

Сурепов

Испытание

Побег

Стрелка

Крах

Занавес

Часть третья. Коллеги

Возвращение

Лобов

«Учитель»

Допрос

Фотография

Банда

Монастырь

«Иеромонах»

След

Письмо

Особняк

Чекисты

По заданию губчека (Повесть)

Часть первая

«Арттрина»

Рыбинск

Лагутин

Разгром

Савинков

Встреча

Перхуров

Измена

Казань

Расплата

Часть вторая

Губчека

Ферт

Явки

Будни

Пожары

Беспризорные

Облава

Тайник

Хутор

Засада

Часть третья

Связной

Проверка

Картотека

Дзержинский

Арест

«Защитники»

Госпиталь

Задание

Поиски

Приют

«Фултон»

Отплытие

Последний рейс «Фултона»  (Повесть)

Часть первая

Донесение

Тревога

Пароль

Совет

Венька

Подозрения

Предатели

План

Страх

Команда

Часть вторая

Ливанов

Ловушка

Признание

Провокация

Фотография

Документы

Авария

Выстрел

Бегство

Базар

Игра

Покушение

Перелом

Сообщник

Заговор

Черный

Возвращение